Джеймс Брендон

Зигги Стардаст и я

Моим космическим шелкопрядам – Чарли, Сильви и Оливеру Блю и всем неприкаянным картографам во всем мире, эта книга – для вас

James Brandon

ZIGGY, STARDUST AND ME

Дизайн обложки Dave Kopka.

Copyright © 2019 by James Brandon, LLC. All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form. This edition published by arrangement with G.P. Putnam's Sons, an imprint of Penguin Young Readers Group, a division of Penguin Random House LLC.

© Мельник Э.И., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Часть первая

Все разбито

Воображение – это всё. Это предварительный показ предстоящих событий в жизни.

Альберт Эйнштейн

1

19 мая 1973 года, суббота

Все началось здесь: в день, когда разрушился мой мир, мы сидели в спальне Старлы и смотрели Soul Train[1]. Внешне это было самое обычное субботнее утро… в смысле, все казалось нормальным. Но не тут-то было. В этой игре я задаю правила…

После традиционного завтрака с блинчиками мы заняли излюбленные места: Старла сидит, скрестив ноги, на рубиново-красном ковре с толстым ворсом, наклеивая серебристые стразы на джинсы – готовится к какому-то конкурсу дизайнеров. Я покачиваюсь поплавком на ее водяном матрасе, пролистывая новый номер журнала «Interview», который ей не терпелось мне подарить.

Мы молчим, погрузившись каждый в свой мир, дожидаясь, когда по телику начнется «церковь»… По крайней мере, наша версия ее: Soul Train. Так повелось с прошлого года, когда Старла затащила меня на первый в моей жизни концерт Зигги Стардаста[2] – и это было просто вау: он напрочь вынес мне мозг. Может, даже буквально. На нем было обтягивающее леопардовое трико и ботинки на гигантской платформе, он возвышался над нами этакой башней. Лицо покрывали белая пудра и грим с блестками, а волосы горели цветом новенькой пожарной машины, и – трам-бам-тарарам – я родился заново.

В какой-то момент он приложил козырьком ладонь ко лбу, просканировал взглядом аудиторию и запел «Starman» – «Звездного человека», – глядя прямо на меня. Клянусь, его голос разбил душу вдребезги, и в тот момент во мне отплясывал сам Святой Дух. После Старла говорила: «Иисус творит чудеса самыми таинственными способами! Он являет Себя во всем, стоит только присмотреться. Может быть, Зигги – твой мессия» – и вытирала слезы с моих глаз.

С тех пор она решила, что музыка – моя религия. Поэтому каждую субботу мы зависаем в ее спальне и смотрим Soul Train. (Наконец-то нашлась церковь, которую я готов поддержать.) До начала осталось десять минут. Обратный отсчет…

Телевизор приткнулся в углу на столике с колесиками: вовсю хрустит рекламой детских хлопьев к завтраку.

Окно распахнуто, порыв липкого ветра, созданный трехминутным ливнем, влетает в комнату: типичная сент-луисская весна. Ветер сморщивает лица, которыми облеплены стены в комнате, заставляет их петь, смеяться, болтать, обсуждая политическую бурю. Вырезанные портреты братьев Джексонов, Иисуса, Коко Шанель, «Power to the People»[3] и все ее героини со времен Рождества Христова – от Жанны д’Арк до Джоан Баэз[4], от Анджелы Дэвис[5] до Твигги[6]. Ах да, и вставленные в рамки портретики ее тайной любви, Донни Осмонда[7]. Да, серьезно!

Роберта Флэк[8] льет тягучий мед из колонок проигрывателя, Старла поет: «Killing Me Softly…»[9] Она и у себя в церкви поет в хоре, но голосок… ну, э-э-э… не то чтобы ангельский. Радость моя. Старла. Лучшая подруга на все времена. Люди думают, что мы сладкая парочка – пусть. Так безопаснее…

И да, Старла – ее настоящее имя. Ну, типа настоящее. При рождении ее нарекли Ди-Ди Люсиндой Джексон. Но моя милая подруга рассказывала, что однажды ночью в возрасте пяти лет увидела сон, где явился Иисус и сказал: «Ты, девочка, со звезд и пришла сюда, чтобы исцелить мир». Тогда она заставила маму и папу поменять ей имя на Старлу. Я считаю, оно космически совершенно, как она сама, и очень подходит, потому что лицо ее покрыто целой галактикой веснушек. Клянусь, без нее я бы давным-давно самоуничтожился, распылившись на миллион микро-Джонатанов.

«Силовые поля бывают самых разных форм», – вот что ответила мне доктор Эвелин пару лет назад, когда я рассказал, что Старла – вроде как мое силовое поле.

– «With His Song… о-о… о-о… о-о-о…» – тянет она.

О-о-о-о-о! Благослови ее, Отче, не ведает она, что творит. Однако Старла милашка: волосы приглажены и убраны под оранжевую косынку, кончик языка выглядывает из уголка рта, подкрашенного мандариновой помадой. Похожа на закат.

Снова утыкаюсь в журнал «Interview». Листаю страницу за страницей: чьи-то странные, неразборчивые беседы, репродукция новой картины Энди Уорхола – портрета Мао Цзэдуна, экстравагантные фото полуобнаженных женщин, раскрашенных неоновыми пальчиковыми красками, а потом…

Ой…

Три слова бьют меня в лицо:

«ГЕЙ – ЗНАЧИТ ХОРОШИЙ!»[10]

И несколько длинноволосых мускулистых мужчин, танцующих вместе.

О!

На самом деле.

По какой параллельной вселенной колесят эти длинноволосые торчки? Явно не по этой. Не по Миссури. Не по нашему сломанному городишке Крев-Кёр. Нет, тут бы эти парни отправились прямиком в тюрьму. Или в дурку. А то и похуже… Поверьте, я знаю…

Но, бог мой, они танцуют. И целуются! И улыбаются с такой силой, что эта улыбка торпедой вылетает сквозь страницу, вышибая из меня дух…

Я тону в этой картинке.

Ухают басы. «Привет-привет, Джонни Коллинз, рад, что ты наконец вышел поиграть, поиграть, поиграть». Его усы щекочут мою щеку. «Прости, что так долго, радость моя, – говорю я. – Так много вечеринок, так мало времени, смекаешь?» Его руки окружают меня. Пот стекает по его груди, склеивая нас вместе. Мы целуемся со всей страстью, словно не можем насытиться, словно нам всегда мало…

– Эй! Ты слышишь меня?

Это Старла.

Рывком захлопываю журнал, с грохотом возвращаюсь в наш мир.

– Что?

– Ты опять отключился.

– Нет!

– А я говорю: отключился. Ты норм? – Ее глаза прищуриваются, сканируя меня. Та самая безумная зелень, напоминающая два кусочка уранового стекла под черным светом[11].

– Все в порядке.

– Ты слышал, что я говорила?

– Ничего. В смысле, не слышал. А что?

Все время так. Отключки. Тетя Луна как-то сказала: «Воображение – это безопасное пространство, спасательная капсула, уносящая в другое измерение, где можно свободно существовать». А еще, что такого неудержимого воображения, как у меня, никогда не встречала. Вообще, она окончательно поехавшая хиппи, так что не знаю… Однако в чем-то это правда, и действительно работает, потому что меня то и дело уносит в собственное воображение. Туда, где безопаснее всего. Что угодно, лишь бы смыться из этой реальности.

– Садись поближе, – говорит Старла, снова занявшись клеевым пистолетом. – Хочу поболтать.

– Секунду…

Шевельнуться не получается. Ага. Стояк просто сверхъестественный. Проклятье. А еще жжется и даже, кажется, шипит. Как оборванный электропровод. (Вечные побочные эффекты от процедур доктора Эвелин. Скоро расскажу подробнее.) Но все сразу точно никуда не годится.

Старла ничего не замечает, увлеченная стразами. Сворачиваю журнал в трубочку и сую в задний карман. Потом спрячу в чулане: эти парни окажутся погребены под стопкой номеров National Geographic на веки вечные. Там им самое место: подальше от чужих глаз, где никто не найдет.

Я осторожно выпрямляюсь, ужом сползаю с кровати, хватаю карандаш, какой-то первый попавшийся листок и начинаю рисовать, чтобы отвлечься. Знала ли Старла, что там такая статья? Не потому ли хотела поскорее подарить журнал мне? Нет. Она знает, как я отношусь к этой болезни.

– Почему тебе так нравится рисовать мои веснушки? – спрашивает она.

– Что?.. А-а… Потому что они восхитительные.

– Терпеть их не могу. Чувствую себя прокаженной. О-о-о-о-о… – продолжает напевать Старла.

– Смеешься? Это твоя самая классная черта. Ты похожа на ходячее ночное небо.

– Ты неисправим, – фыркает она, приклеивая очередной страз, часть теперь уже очевидного пацифика[12] на левом заднем кармане.

Нахожу местечко на ее щеке и открываю новое созвездие.

– Гляди-ка, только что нашел крошечную Большую Медведицу!

– Ах, Джонни-Джонни-Джонни…

– Ох, Старла-Старла-Старла…

– И что же я буду без тебя делать!

– А?.. – перестаю рисовать.

Она не отвечает. Только оставляет в покое джинсы и ставит иглу проигрывателя в начало записи. Роберта Флэк снова каплет медом.

– Старла!

Она молча поворачивается к телевизору, начался Soul Train.

– В каком смысле «без тебя»? – спрашиваю я, хватая ее за ладошку, всю липкую от клея.

– Я просто… не знаю… Я буду скучать по тебе, вот и все.

– Так я ж никуда не еду, – недоумеваю я.

– Ты – нет, – отвечает Старла, поворачиваясь ко мне. – Еду я.

Все портреты на стенах одновременно ахают.

– Что? Куда?

– На лето. В округ Колумбия. Маме предложили работу преподавателя, и папа хочет, ну, чтобы я побольше узнала о движении и все такое. Я все собиралась тебе сказать, но…

– Так, значит… – Я не знаю, что ответить, поэтому повторяю: – Так, значит…

– Я понимаю…

– Правда?

– Правда.

– Ага…

Нет. Быть этого не может. Я не проводил без Старлы ни одного лета с тех пор, как случилось ЭТО. Меня повело: мир кружится вокруг нас, точно торнадо, а мы, склеившись ладонями, сидим в его центре. Закрываю глаза.

– Ты как, нормально? – спрашивает она, вытирая мне слезы. Вот как, а я и не почувствовал, что плачу!

– Конечно, – отвечаю я, натягивая на лицо фальшивейшую из всех возможных улыбку. – Рад за тебя. Просто буду… скучать по тебе… понимаешь…

Она приподнимает мой подбородок.

– Слушай, в порядке бреда, я тут переговорила с родителями: мама сказала, что ты можешь поехать с нами, если хочешь… Правда, здорово?

– О… да…

– Мы уезжаем на следующий день после окончания уроков. А так не придется расставаться, к концу лета тебя будет так тошнить от меня, что ты до смерти захочешь домой.

Мы смеемся. Типа того.

– В любом случае тебе будет на пользу выбраться из этого мещанского городишки, Джонни… увидеть что-то новое… познакомиться с новыми людьми… ну, понимаешь…

– Мгм…

Она продолжает говорить, но я не слышу. Мой мозг парализован. Старла права. Я никогда не покидал пределы Крев-Кёр, но всегда мечтал об этом: уехать автостопом в Калифорнию, чтобы стать звездой рок-н-ролла. Но не могу. Не сейчас. Не смогу, пока не вылечусь окончательно. Как я это сделаю без нее?

– …и сможем жить в палатках в парке на Национальной аллее со всеми протестующими против войны во Вьетнаме. Может, даже сможем сделать что-то с этой дурацкой никчемной войной, понимаешь? Давай, поехали, я не хочу делать это одна! Нам будет весело! Пожалуйста, соглашайся!

Она улыбается – натянутой улыбкой. Потому что знает.

– Отец ни за что не разрешит. Мне всего шестнадцать, и…

– Да тебе через пару недель будет семнадцать! Папа сказал, что поговорит с ним, если ты…

– И у меня еще процедуры…

– Ой… верно… – шепчет она.

– Ты знаешь, я не должен пропускать.

Старла передергивает плечами.

– Я вылечусь, слышишь? Как ты и сказала, это всего на пару месяцев. В любом случае ты должна поехать, чтобы наконец наорать на Никсона, как тебе всегда хотелось. За нас обоих. – Теперь я вытираю ее слезы. – Не волнуйся, ладно?

Я говорю это скорее себе, чем ей. Остался еще один курс процедур, но я ни за что не пережил бы предыдущие, если бы Старлы не было рядом… Я ничего не пережил бы, не будь ее рядом…

– Ага, ладно, – отвечает она.

Сидим в молчании. Кажется, будто мир треснул, осыпаясь вокруг меня, и только потом я понимаю, что запись кончилась, а игла скребет пластинку вхолостую.

– Ну же, – улыбаюсь я. – Идем в церковь.

Выключаю проигрыватель и увеличиваю громкость телевизора.

Мы смотрим Soul Train.

Бобби Уомак[13] поет фанк-версию «Fly me to the Moon»[14].

Все это время мы держимся за руки.

Даже не знаю, кто из нас больше боится разжать пальцы.

Тем же вечером лежу в постели. Не спится. Полная луна рябит сквозь крону тополя за окном, отбрасывая зайчики на стены комнаты, как маленький диско-шар.

Будильник на тумбочке показывает 03:13.

Тело дрожит. Словно погружается в ванну, наполненную льдом, но все нервы в огне. Радиоактивном. Снова этот сон. Доктор Эвелин насвистывает «Life on Mars?» Боуи[15]. Улыбается. Накрашенная точь-в-точь как он, с аквамариновыми тенями и толстыми розовыми пластами грима на щеках. Я сижу, прижатый к спинке деревянного стула. Она пристегивает меня ремнями. Оплетает запястья кожаными наручниками. Затягивает. Туго. Потом бедра. Электрические провода, подключенные к машинке на столе передо мной, извиваясь, тянутся от каждого браслета.

Она улыбается, продолжая насвистывать.

Уши накрывают мягкие наушники, заглушая мир. Я вижу, как движутся ее губы, но ничего не слышу. Она уходит, забирая с собой свет. Я плыву в пространстве. Один. В ожидании. Наконец, жужжа, включается диапроектор. Ослепляет. Мелькают картинки, до тех пор, пока…

Электрический заряд плывет по проводам, опаляя бедра, запястья, сердце. Проектор все гонит и гонит картинки по кругу, запекая мои мысли до полного забвения…

И тогда я просыпаюсь.

Вот только не до конца.

Доктор Эвелин говорит: «Любая болезнь питается секретами» – и я больше не должен их хранить, чтобы помочь себе справиться со своей, так что… ДОН-ДОН-ДОННН… Секрет первый: я болен, это мои процедуры, и так меня лечат.

Мне кажется, все это помогает. Правда так думаю. Лучше бы помогало. Иначе я стану таким, как мой дядя, и буду жить в одной из этих клетушек с мягкими стенами, в дурдоме, забытый навсегда…

Я хватаю со стола «Aladdin Sane», новый альбом Зигги, тот белый, с огненно-красной молнией, горящей на его лице. «Мону Лизу» рока. Культовый.

– Ты здесь? – спрашиваю шепотом.

Он закатывает глаза, улыбается. «Привет, мой маленький Звездный человечек. Посмотри на себя, мой красавчик-мальчик, мой суперрок-н-ролл-аллигатор».

– Мне страшно, – говорю я. – Я не справлюсь, Зиг, я не смогу сделать это в одиночку…

«Ну-ну, перестань… Все у тебя будет в порядке. Просто ты должен верить в того себя, кто ты есть на самом деле – здесь, среди звезд. Я же верю, малыш».

Киваю, смахивая слезы, текущие из глаз.

«Ну же, – говорит он. – Давай потанцуем…»

И впервые за долгое время я молюсь.

2

21 мая 1973 года, понедельник

Утро понедельника, я жду Старлу возле ее дома. Странно… Обычно она меня ждет. Занавески задернуты, на подъездной нет их «Линкольна». Ого. Мы же всегда ездим в школу вместе, на велосипедах. Я что-то пропустил? Стоп… неужели она имела в виду, что уезжает на следующий день?

Нет. Старла позвонила бы и попрощалась, и… нет, говорю! Соберись, Коллинз, ты просто устал. Слишком мало спал ночью. Слишком мало спал уже бог знает сколько ночей. Дыши.

Вдох.

Выдох.

Ахххх.

Ладно. Обожаю, как пахнет в Крев-Кёр после утреннего дождя: ржавая земля, которую обмахнули свежевыстиранным бельем, развешанным на веревке. Закатать бы этот запах в банку да открывать липким летним днем, когда становится тошно от запаха пота. (А такое адское пекло в этой части Сент-Луиса далеко не редкость.) Некоторые считают, что мы живем в сельской местности. Полагаю, так и есть. Сюда потихоньку просачиваются бытовые удобства, а с ними и цивилизация, но Крев-Кёр на самом-то деле располагается точно посередине лоскутного одеяла фермерских земель, да еще и с озером под боком. Это означает, что мы все лето живем под пуховой периной духоты. Судя по нынешним ощущениям, ждет нас жестокий зной. Бабушка называла такие ночи и дни паточными…

Да где же Старла, в конце концов? Это уже не просто странно.

Подожду еще немножко.

На часах 07:43. Так что… не знаю. Жду столько, сколько могу, затем закидываю рюкзак на плечо, запрыгиваю на Стингреймобиль и кручу педали. Это, между прочим, не просто какой-то там велик, а мой бархатно-черный, с леденцово-красной отделкой фантастический шедевр. И я настолько глубоко ухожу в перекрестные мысли о таинственном исчезновении Старлы, о снах с Боуи и кошмарах с участием доктора Эвелин, о ежевечерних отцовских эскападах (потом расскажу подробнее), что на углу поворачиваю влево, а не вправо, и… БУМ:

Скотти Дэнфорт и отряд Говнюков-Обезьян.

Нет!

«Управляй негативом». Так говорит доктор Эвелин. Я воспринял это буквально. Спланировал собственный маршрут в школу, по школе и из школы домой так, чтобы подобных столкновений никогда больше не было. Знаете, раньше получалось, иначе они происходили бы каждый день. Позвольте представиться, я – Гейлилей, очень приятно. Вся эта байда со Скотти и его полудурками началась пару лет назад, прямо после того, как случилось ЭТО. (О, мы когда-то были друзьями, но в тот день все изменилось.) И одно я знаю наверняка: станешь мишенью раз – останешься ею навсегда.

– Эй! Привет, Джонни! Ну надо же, радость какая!

Он сдувает нечесаные черные волосы с глаз, но ни одна прядка не трогается с места.

Я не отвечаю – парализованная добыча, к тому же все еще пораженная их присутствием здесь. Готов поклясться, они только что телепортировались с планеты Обезьян. Наверняка у Скотти есть эта странная способность, черти бы ее взяли. А почему бы и нет, его же изваяли из остатков микеланджеловской мраморной глыбы, так что он вполне может обладать и сверхчеловеческой быстротой передвижения.

– О-о-о-оу, эта девчоночка сегодня такая красотулька, верно, парни? – Он берет в локтевой захват мою шею и ерошит волосы. Это полный абзац, поскольку я утром убил четырнадцать минут, пытаясь идеально уложить челку, чтобы та прикрывала шрам на лбу.

Полагаю, Обезьяны с ним согласны, но слышу только: «Хо-о-о-о! – и – Ух! Ух! Ух!»

Он швыряет мой рюкзак на землю. Черт! Надеюсь, ничего не разбилось.

– Мы скучали, малыш Джонни. Где ты прятался?

Его дыхание: смесь табачного перегара и фруктовой жвачки.

– Что такое? Разучился говорить? Потерял прошлой ночью голосок в киске Старлы?

Скотти расплющивает мое лицо о свою футболку со знаменитым языком The Rolling Stones, который выглядит так, будто вот-вот слизнет меня целиком.

Обезьяны впадают в неистовство. Я обмякаю. Читал в National Geographic, что, когда животное притворяется мертвым, хищник обычно теряет к нему интерес и уходит.

Обычно.

Вместо этого:

– Ну и что у тебя есть для меня сегодня, малыш Джонни?

Шарит пальцами в кармане моих джинсов и – АЩЩЩ – прищемляет мне яйца так, что все краски стекают с мира прямо в ноги. Не завопить. Не завопить. Не показать им страх.

– Это что такое? – спрашивает он, разворачивая добычу.

Мои глаза бешено скачут. Сосредоточься, Коллинз. Дыши. Итак, вот, я ее вижу: скомканную долларовую бумажку. Папа забыл оставить мне утром денег на обед, так что пришлось самому стащить доллар из комка банкнот, лежавших на его тумбочке среди изысканной отцовской амуниции: свернутых газет, пустой бутылки из-под пива… или двух, или двадцати семи, я сбился со счета… бокала из-под виски с парой сигаретных бычков, плавающих в грязной жиже. В общем, все как обычно.

То, чего я не заметил в темноте, теперь вижу при свете: номер телефона, нацарапанный поперек лица Джорджа Вашингтона с именем Хизер, выведенным жирным курсивом. И сердечко. «Позвони мне».

О нет!

Это значит, вчера вечером папа познакомился с какой-то цыпочкой, а значит, данный конкретный доллар – все равно что Золотой Билет на Фабрику Сладких Девушек, и, если не вернуть его, отец меня уроет.

– Скотти, мне нужен этот…

– Я Скотт, ты, долбаный фрик! Мы не в начальной школе… Это что? Чей-то телефончик?

– Отдай. Пожалуйста.

Дьявольщина, ненавижу свой голос. Как у тупого птенца.

– О-о-о… бедненький маленький Джонни сказал «поза-а-алуйста»…

Обезьяны одобрительно порыкивают.

– Кто такая Хизер? – Он расправляет купюру, выставляя ее на общее обозрение.

– У-у-у-у!

– Приятель, бьюсь об заклад, Старла будет рада узнать о Хизер. Верно, парни?

– Ладно тебе, хорош играться, Скотт.

Я пытаюсь выхватить доллар, но он поднимает руку выше. Да. Это не сон. Все происходит на самом деле. И теперь я застрял посреди толпы вонючих Обезьян. Если они не прикончат меня сами, то наверняка добьет их смрад.

Думай, Коллинз, соображай. Я меньше и вертлявее, смогу проскользнуть между ними одним броском. Нет. Они сгрудились, как одна большая волосатая стена.

Доктор Эвелин научила меня разным хитростям на случай, если придется столкнуться с тупоголовыми варварами.

Правило номер один – сделай комплимент врагу.

– Слушай, Скотт, это всего лишь доллар, чувак. У тебя их полно. Ты – самый богатый парень в этом городе.

Кстати, правда. Он – единственный из моих знакомых, у кого есть электронные часы.

– Ага, знаю, – кивает он. – Но я хочу этот.

Не сработало.

Ладно. Правило номер два – закрой глаза. Представь, как из твоих ладоней бьют молнии. Сожги всех дотла. Это я сам придумал. Подсмотрел в «Звездном пути».

– Киску Хизер я, пожалуй, оставлю себе, – говорит он. Скатывает купюру в шарик, начинает играть им в сокс с Обезьянами.

Я: мечусь, пытаясь схватить его, – туда-сюда, туда-сюда. Каждый раз ладонь едва касается шарика. А потом я спотыкаюсь. И со всей дури врезаюсь в Скотти. И мы теряем равновесие. И падаем на тротуар с таким громким БДЫЩ, что земля перестает вращаться вокруг своей оси.

Обезьяны ошалело умолкают.

Я: распростерт на нем.

Скотти: сопит и пыхтит, вот-вот размажет меня по земле.

У меня одна секунда, чтобы:

1) разглядеть толстую вену, надувшуюся у него на лбу;

2) увидеть, как ореховые глаза вспыхивают белизной Хиросимы, и

3) втянуть в себя еще порцию фруктового дыхания,

прежде чем хватаю рюкзак, вскакиваю на Стингреймобиль и несусь прочь, оставляя всемогущий папин доллар смятым в кулаке Скотти.

3

Сердце отчаянно давит на грудную клетку, ноги – на педали Стингреймобиля, и он, ускоряясь, несет меня по улице. А может, наоборот. Ранец колотит по спине, вышибая остатки дыхания.

Хватаю воздух на вдохе.

Кашляю на выдохе.

Хрустально-ясная мысль: мне нужен «питер-пол-и-мэри»[16]. Куда я его сунул? Вылетаю за угол. До футбольного поля пара кварталов.

– А НУ, ВЕРНИСЬ, ГОМИК…

– ЭЙ, ДЖОННИ! МЫ ЗА ТОБОЙ…

Мои легкие буквально горят огнем.

– НЕ ДЕЛАЙ ВИД, ЧТО НЕ СЛЫШИШЬ! ТЫ НЕ СМОЖЕШЬ УБЕГАТЬ ВЕЧНО, КОЛЛИНЗ!

До раздевалки стадиона полквартала.

Пятнадцать метров… десять… пять…

– НУ ВСЕ, ПОПАЛСЯ!

Распахиваю дверь, зашвыриваю внутрь Стингреймобиль и трах-бах-тарарах – ЗАХЛОПЫВАЮ наглухо, за миг перед тем, как увидеть ухмылку Скотти, сверкающую на солнце.

Заперто. Он барабанит кулаками по двери. Обезьяны присоединяются, пытаясь сообразить, что это за новая металлическая квадратная штука оказалась у них перед носом. Оседаю мешком на пол.

– ТЫ НЕ СМОЖЕШЬ СИДЕТЬ ТАМ ВЕЧНО, МАМЕНЬКИН СЫНОК!

– МЫ ПОЙМАЛИ ТЕБЯ! ВЫХОДИ, ВЫХОДИ, ПОИГРАЕМ!

Лезу в рюкзак, перерывая содержимое: учебники, пенал с улыбающейся рожицей, магнитофон, который всегда ношу с собой, – не разбился, ффух! – и наконец нахожу «питер-пол-и-мэри», он же мой ингалятор, завалившийся на самое дно. Пуф-пуф-пуф – жадно хватаю несколько доз стероидного эликсира из пыльцы фейри… ахххххх – и оседаю.

Звенит звонок.

– Блин, опаздываем, – досадует Скотти.

– Все равно попадешься, малыш Джонни! – вопит кто-то из Обезьян.

Гул кулаков, молотящих по обезьяньим грудям, медленно стихает.

Ушли.

Вдыхаю еще две дозы. Вернулся. Немного расстроенный, зато живой. Прислоняюсь головой к двери и закрываю глаза. Проклятье. Первый период матча пройдет без меня. Ладно, пусть это биология, и снова будем препарировать лягушек, а я уже напрепарировался на семь жизней вперед, но все же…

Еще вдох: смесь запахов сосны и дезинфектанта. Аххх.

Добро пожаловать в мой второй «дом, милый дом» – стадионную раздевалку.

Секрет: именно здесь я обедаю.

О нет, не волнуйтесь. Я свой срок в столовой отсидел как миленький. Три года за решеткой. Кое-как переживая все новые сцены из «Повелителя мух» каждый день, с 12:06 до 12:46, вплоть до того дня, когда вождь Скотти встал в центре столовского острова и выставил мой гимнастический суспензорий на всеобщее обозрение, поливал его кетчупом и орал: «Давайте поздравим Джонатана Коллинза, который сегодня стал женщиной!» – а потом запустил с оттяжкой через все небеса, так что, конечно же, тот приземлился точнехонько в горку картофельного пюре на моем подносе. Я воспринял это как сигнал «покинуть сцену через левый выход», чтобы больше никогда не появляться.

Пару раз пытался обедать со Старлой, но, поскольку она сидела за столом, где было полно девчонок, казалось, что я вторгаюсь в их Женвселенную. Пробовал подсаживаться за другие столы, к гениям-шахматистам и драмазоидам из школьного театра, но они слишком разговорчивы, а торчки-хиппи – слишком… даже не знаю. А потом однажды нашел это местечко. И с тех пор обретаюсь здесь. И счастлив, как никогда.

Но ни разу не приходил сюда так рано. Даже свет играет иначе. Словно в кино, когда герой видит сон…

Ладно. Есть час. Надо бы просмотреть задание по английской литературе, поскольку вчера вечером у меня на это времени не было. Вытаскиваю из рюкзака «Чайку по имени Джонатан Ливингстон», а заодно магнитофон и микрофон, чтобы начать записывать. «Запоминание помогает включать память». Так говорит доктор Эвелин, которая просила меня записывать во время лечения как можно больше моментов, чтобы ум не терял остроты. Кроме того, именно так Энди Уорхол начал создавать журнал «Interview», так что я всегда представляю себя знаменитостью, которая беседует с ним.

Щелк.

– «Чайка по имени Джонатан Ливингстон», – говорю я в микрофон. – Книга о смысле всего.

Листаю страницы и читаю вслух один из любимых пассажей:

– «Если хочешь, мы можем начать работать над временем… пока ты не научишься летать в прошлое и будущее… и тогда ты будешь подготовлен к тому, чтобы взлететь ввысь и познать смысл доброты и любви».

– О да, я согласен, Энди, – говорю туалетным кабинкам. – Думаю, он пишет о том, что добрым можно быть только сейчас. А потом уже поздно, ты потерял шанс… Ты прав, Энди, это трудно сделать, когда за тобой гонятся Обезьяны, но в том-то и заключается испытание, полагаю. Доктор Эвелин говорит: «Испытания учат душу расти» – так что, думаю, именно это она и имеет в виду… Ах да, еще одно: любовь вневременна. Единственный способ воистину найти любовь – это отправиться в жестяном космическом корабле в другое измерение и жить там. С другими звездными людьми. И с Зигги. Ага, совершенно верно…

– Может, он пытается сказать что-то другое, – доносится из кабинки чей-то голос.

– А-а-а, ш-ш-штоб тебя!

– Прости, чувак, не хотел пугать.

Полусмешок, полупривет, поехал ты кукушечкой, Коллинз.

Кое-как поднимаюсь, елозя спиной по двери.

– Извини, я… – Вот прекрасно! Я тут, как придурок, говорю в дурацкий микрофон, а какой-то парень все это время справляет большую нужду. – Я не знал, что тут еще кто-то есть. Иисусе…

– Ага. Я так и понял.

Его ступни опускаются на пол – он что же, зависал над толчком в воздухе? – и, боже, его «чаки»[17] убиты в хлам.

– Я, пожалуй, пойду, – говорю ему.

– Может, он пытается сказать что-то другое, – повторяет незнакомец.

– Кто?

– Автор.

– А… Может быть, да…

– Нужно поверить, чтобы увидеть, верно?

– А?..

– Ты веришь в путешествия во времени, приятель? В параллельные вселенные? Во все такое?

– О да, конечно. Как в «Звездном пути»?..

– Чего?

– Тот момент, когда они телепортируются сквозь ионный шторм и возвращаются к параллельным версиям самих себя, которые на самом деле плохие, и Спок… – ИИСУСЕ, ЗАЧЕМ ТЫ ГОВОРИШЬ С НИМ, ЗАТКНИСЬ, КОЛЛИНЗ! – У него эта… козлиная бородка…

– Что?

– Ничего.

– Я вот о чем: что реально и что на самом деле реально, чувак? Понимаешь?

Так, я не понял, что происходит? Этот парень, похоже, еще шизанутее меня. Я что, участвую в каком-то шоу со скрытой камерой? Здесь они стоят? Это был бы супероблом, учитывая, что мы В ТУАЛЕТЕ. Пытаюсь просветить лазерным лучом дверь кабинки, чтобы разглядеть собеседника. Не получается.

– Не уверен, – отвечаю.

– В чем?

– Что понимаю, о чем ты. Мне пора…

Потихоньку сдвигаю задвижку на двери вправо…

– Слушай, мне нравится то, что ты говорил… в свой магнитофон… это правда красиво…

Ох…

– Да. В смысле, представь, что можешь просто… ну, ты понимаешь, открыть дверь перед собой и – БАБАХ, ты уже в параллельной вселенной, – продолжает он. – И ощущаешь себя совершенно другим человеком. Ну круто же, верно?

– Э-э… ага…

– Было бы здорово – изменить жизнь в долю секунды. – Он щелкает пальцами. – И стать совершенно другим человеком.

Ну да, это на самом деле было бы восхитительно, черт его дери.

– Кем бы ты стал? – спрашивает незнакомец.

Я не двигаюсь с места. Сам не знаю почему.

– Вот я, наверное, директором, – продолжает собеседник, не дождавшись ответа.

– Директором? Нашей школы? Зачем?

– Чтобы самому создавать все правила. Чтобы люди наконец стали обращать внимание и слушать меня.

– Ха! Мелко мыслишь! Почему тогда не президентом? Или не властелином вселенной, если уж на то пошло?

Cмеется.

– Да, приятель, мне нравится твоя логика. А ты?

Смотрю на кабинку, дожидаясь появления какого-нибудь ведущего шоу. Ничего не происходит.

– Эй, ты здесь? – окликает он.

– Ой, я не знаю. Наверное, каким-то другим вариантом самого себя.

– А что именно было бы другим?

– Все.

– Ого!

Молчание. Единственный звук – вода из крана: кап-кап-кап.

– Это ты глубоко копнул, приятель, – подал он голос наконец.

Нет, ну странно же, верно? Разговаривать с совершенно незнакомым человеком, который сидит в туалетной кабинке. Вообще разговаривать с незнакомцем. Но я прям не знаю… Когда между нами эта баррикада, как-то безопаснее. Словно я на исповеди. Так и тянет об этом сказать, но прозвучит глупо. Так и тянет уйти, но по какой-то причине мои «чаки» приклеились к месту.

– Ты еще там? – спрашивает он.

– А… Да. Э-э… Мы раньше встречались?

– Нет.

– Ты здесь учишься?

– Типа того.

– Типа того?

– Первый день.

– Но… осталось же всего три недели до каникул.

– Я в курсе.

– И ты сегодня первый день?

– Похоже на то.

– В каком классе?

– В предпоследнем.

– Ох ты ж! И я… Ты недавно переехал? – продолжаю сыпать вопросами.

– Вроде того…

– Страшно?

– Чего?

– Тебе страшно?

Видите ли, когда голос затихает или человек начинает отвечать односложно, это почти всегда указывает на то, что он: а) боится, б) скрывается, в) и то и другое. У меня было достаточно сеансов с доктором Эвелин, чтобы усвоить эти штучки.

Собеседник смеется.

– Страшно? Мне? Не-а, приятель.

Вранье.

Опускаю взгляд. Черное растертое пятно на белизне моих «чаков». Не-ет! Слюнявлю палец и начинаю оттирать.

– Ладно, тогда слушай, – говорю я. – Хочешь совет? Держи язык за зубами – и будешь в шоколаде. Поверь на слово.

– Я вообще-то не из тех, кто помалкивает, приятель.

– Как знаешь.

Убирайся, убирайся, чертово пятно. Ненавижу грязные вещи.

– В общем, оставляю тебя заниматься тем… чем ты там занимаешься.

Встаю, хотя на кеде еще заметно крохотное пятнышко.

– Ты что, подумал, что я…

– Удачи в школе… В смысле, если что-нибудь понадобится, я могу… в смысле…

– Спасибо, приятель. Я тут… просто сижу, – говорит он. – Ну, понимаешь… жду…

Угу, знаем.

– Ладно, хорошо… прячусь… – сдается он.

Я улыбаюсь.

– Хорошее место нашел.

Смотрю на кабинку. Ступни пляшут на месте так быстро, словно он пытается пробить лаз в подземный мир. О, мне знакомо это чувство.

– В общем, думаю, еще увидимся в школе?..

– Непременно.

Я со скрипом открываю дверь.

– Эй, приятель!

– Чего?

– Рад был познакомиться.

– А… Ага.

Мы смеемся. В смысле, это он смеется как нормальный парень. Я глупо хихикаю. Ладно, сейчас моя реплика. Еще увидимся, приятель. Захлопываю дверь и осторожно выглядываю за угол.

Все чисто. Никаких Обезьян. Никакой скрытой камеры или странной параллельной вселенной.

Ну, кажется.

4

Не-а. Ни в какую параллельную вселенную я не провалился. Два часа прошло, и мы возвращаемся после рекламной паузы, возобновляя обычное адское расписание.

Третий период. Урок здоровья. По сути дела – предпоследний шаг к порогу врат Аида. Потому что последний – физра. А поскольку эти уроки фактически составляют костяк учебного дня, просто чудо, когда удается дожить до его конца и сбежать домой невредимым.

Хорошая новость: с самого начала урока класс погружен в полную темноту. Намного легче исчезнуть в тени и быть забытым Обезьяньим войском.

Плохая новость: сегодняшний специальный гость – офицер Эндрюс из полицейского департамента Крев-Кёр, демонстрирующий эксклюзивные кадры какой-то архаической ленты годков этак пятидесятых. Мы словно смотрим старое семейное документальное кино.

«Джимми не догадывался, что Ральф болен. Болезнью, которая не так бросается в глаза, как оспа, но при этом не менее опасна и заразна. Болезнью рассудка…»

Усатый мужик в темных очках ухмыляется и рябит на экране.

«Видите ли, Ральф был гомосексуалистом. Человеком, который требует интимных отношений с представителями собственного пола. И Ральфа вскоре арестуют».

Обезьяны бурчат, хихикают и шепотом делятся друг с другом стратегическими планами развлечений для грядущего школьного бала. Я сижу в середине – слюнявый хорек, с которым принимаются играть каждый раз, как вспомнят о его существовании. Тренер Питерсон прохлаждается в уголке, читая «Крестного отца», как всегда ничего не замечая.

«Общественные туалеты – частое место сборищ гомосексуалистов». Двое парней пропадают с экрана. «Остерегайтесь тех, кто скрывается в тени…»

ШМЯК. Кто-то из Обезьян вколачивает мне в затылок слизкий комок харкотины. Он сползает по моей шее. Довольное уханье. Я ни единым мускулом не шевелю, не поворачиваюсь. Лучше игнорировать. Пара соседей по парте, с которыми я иногда играю в «виселицу», поворачиваются ко мне спиной, тихо хмыкая.

Я знаю почему.

«Никто не знает, в какой момент рядом окажется гомосексуалист. Он может создавать впечатление нормального, а потом, когда станет ясно, что он психически болен, будет поздно. МАЛЬЧИКИ, БЕРЕГИТЕСЬ!»

Кинолента в проекторе за нашими спинами заканчивается и рябит: хлоп-хлоп-хлоп. Экран вспыхивает яркой белизной, ослепляя. Офицер Эндрюс вышагивает вперед, затмевая его спиной. Очень может быть, именно он послужил прообразом Невероятного Халка.

– Ребята, это не игрушки, – гулко бухает он. – Эти парни опасны. Педофилы. Патологически нездоровые. Больные. Они сделают что угодно, только бы получить желаемое. А когда захотят вас, вы ничего не сможете сделать.

Тишину в классе можно потрогать пальцем.

– Вопросы?

До меня доходит: он похож на мистера Картофельную голову[18]. Только какой-то малец забыл приклеить рот. Все, что я вижу на его месте, – густые усы.

Никто не двигается. Вот разве что один из Обезьян, как я понимаю, тот самый, что харкнул мне в затылок, поднимает руку.

– Да?

– А за это могут арестовать? – спрашивает он.

– Еще как, парень, – кивает офицер. – Когда поймают, посадят в тюрьму.

– Как дядю Джонатана?

Обезьяны колотят кулаками по груди и ревут так громко, что даже тренер Питерсон отрывается от книжки. Я сползаю еще ниже, внимательно изучая завитки бумаги, застрявшие в пружинке блокнота.

– Эй-эй, – говорит офицер Эндрюс. – Успокойтесь… ну-ка, успокойтесь!

Я знаю, что он смотрит на меня. Знаю, потому что именно он десять лет назад арестовал моего Дядю-Которого-Нельзя-Называть – Коллинза. А поскольку городок маленький, эта история остается вечным шрамом на имени нашей семьи. Отец до сих пор бесится.

Вот все, что я знаю: тетя Мария и дядя Бланк были на пикнике на берегу озера Крев-Кёр. Мой дядя зашел в общественный туалет и, стоя у писсуара, прикоснулся к плечу этого самого Халка-Эндрюса. А что было дальше, вы знаете: ЧИК-ЗВЯК – и его увозят в кутузку. Тетя Мария решила, что мужа похитили, поскольку он так и не вернулся, поэтому обратилась в полицию, чтобы сообщить о пропаже, где ей сказали причину задержания. Она испытала такое унижение, что две недели спустя вскрыла себе вены двумя бритвенными лезвиями, и от этих несчастий у Дяди-Которого-Нельзя-Называть поехала кукуха. И все из-за одного-единственного прикосновения.

– А ну, рассадили задницы по местам, – командует он. – Пусть это будет уроком всем, парни. Держите глаза открытыми, сообщайте о любой подозрительной деятельности и берегитесь.

Больше ничего не слышу; даже не смотрю на него. Одно неверное движение – и окажусь в одной камере со своим Забытым Дядей, поэтому смотрю в пол и притворяюсь мертвым до конца урока.

Наконец офицер Эндрюс включает другой фильм, на сей раз о том, как правильно надевать презервативы. «Натяни его, прежде чем натянуть ее!» Это приводит Обезьян в гормональное неистовство, но, по крайней мере, их внимание отвлекается от меня…

И тогда я вижу это: убитый в хлам «конверс» метнулся по полу и тут же обратно. А там, где он был, осталась сложенная записка. И сверху нацарапано:

«Моему спутнику по туалетным путешествиям во времени».

Ох ты ж! Новый парень сидит позади меня? И когда только он пробрался в класс? Должно быть, я снова отключился. В любом случае здесь слишком темно, чтобы что-то разглядеть, но ЧТО ЭТО ЗА КЛОЧОК БУМАГИ?! Я торопливо придавливаю его ногой и жду. Хочется обернуться, но не смею двинуться. Лучше оставаться неподвижным, забытым…

Несколько минут спустя звенит звонок. Потолочные светильники жужжжжжат и мигают. Сползаю еще ниже. Пока Обезьяны толпой вываливаются из класса, медленно поднимаю бумажку и разворачиваю:

«ЗАБУДЬ О НИХ. КУДА ЛЕТИМ ДАЛЬШЕ?»

Когда оборачиваюсь, чтобы поблагодарить, его уже нет.

5

После обеда. Пятый период. Английская литература с мистером Дуликом. Углубленная. Я делюсь информацией не чтобы похвастаться, а потому что это: а) мой единственный углубленный предмет и б) любимый урок.

Не важно. Я совершенно уверен, что породил цунами во Вьетнаме бурчанием пустого желудка. И почему такое случается тогда, когда в классе особенно тихо? Девчонки хихикают. Я показательно оглядываюсь, якобы интересуясь, какой придурок устроил подобный шум.

Маленькая предыстория: прямо перед обедом, когда я крался по коридорам к персональному туалетному закутку, мистер Дулик заметил, что у меня в руках нет подноса с едой, и спросил почему. Я рассказал о Скотти. Не из желания заложить одноклассника, а потому что мне все равно нужно было вернуть доллар: если не спастись самому, то хотя бы спасти все человечество от папашиного гнева. Поэтому, когда прозвенел последний звонок к началу урока, мистер Дулик присел на край стола, подергал полиэстеровую рубашку в цветочек и, сложив руки на груди, просто сказал:

– Верни назад, что взял, Скотти.

Ну круто просто.

Теперь ждем, что будет.

Тот ворчит, запускает пальцы в волосы, отбрасывает их назад.

– Давай, приятель, жизнь слишком коротка для такого дерьма.

Мистер Дулик – самый близкий нам по возрасту из учителей средней школы, к тому же единственный, который позволяет сквернословить в классе. С одним правилом: брань должна подчеркивать некое страстное убеждение.

Скотти пыхтит на весь класс, выворачивая карманы красно-белого «леттермана»[19]. Появление каждого нового предмета напоминает обратный отсчет секунд в новогоднюю ночь:

Пять – презерватив.

Четыре – упаковка фруктовой жвачки.

Три – помятая пачка сигарет.

Два – книжица спичек из таверны «Блюзовая нотка».

Один – моя скатанная в шарик долларовая банкнота!

Я едва не плачу. Клянусь, хор ангелов начинает петь с облачков, которыми Дулик расписал потолок. Скотти с размаху хлопает долларом о мою ладонь, шепчет сквозь сжатые зубы:

– Пидор! – и снова поворачивается лицом к доске.

Плевать. Я успеваю заметить нарисованное поверх Вашингтона сердечко перед тем, как сунуть бумажку в карман.

БУРРРРРРРРРРРК. Черт побери! Желудочный звук настолько громок, что я проверяю, не треснул ли пополам мой стол, прежде чем снова оглядеться. Будь здесь Старла, она бы одарила меня успокаивающей улыбкой, чтобы я не думал лишнего. Но ее по-прежнему нет. Может, заболела? Похищена инопланетянами? Загадка.

Мы пялимся на мистера Дулика, тот пялится в потолок. Лицо отечное, на щеках лоснятся густые бакенбарды, в глазах – обычно ярко-голубых – полно красных загогулинок. Секрет: он курит траву. Много.

Аарон Уортингтон, мой сосед по парте, которого иногда называют Аароном Нищебродом, ибо его папаша проиграл в карты все семейные деньги, из-за чего теперь они живут у озера, пихает меня локтем, прикладывает пальцы ко рту и глубоко вдыхает, делая вид, что затягивается и давится косячком, потом смеется.

Рядом с ним хихикает Джейн-Энн Холстид по кличке Огненный Лобок, то ли а) потому что у нее волосы сумасшедше-рыжего цвета, то ли б) потому что однажды ее поймали за сексом под стадионными трибунами, и после этого она несколько недель ходила, почесываясь.

Я игнорирую обоих и смотрю на мистера Дулика. Он заправляет каштановые кудри за уши и устремляет взор в окно. Деревья снаружи раскачиваются, щекоча небо мелкими розовыми цветочками, время от времени планирующими с ветвей. Последние знаки весны.

Класс застыл.

Все смотрят на него, потом друг на друга, потом снова на него.

Мистер Дулик трет глаза. Он что, плачет?

«Чтобы летать с быстротой мысли или, говоря иначе, летать куда хочешь, нужно прежде всего понять, что ты уже прилетел», – пишет он на доске оранжевым мелом.

– Пять лет! – восклицает он. Джейн-Энн подскакивает на стуле. – И все, друзья мои. Пять гребаных лет!

Мы сидим, не моргая, замершие во времени и пространстве, дивясь, выжидая…

– Эта планета. Матушка-земля, друзья мои, понимаете? Мы! Все мы гибнем. Наши ресурсы попросту заканчиваются, – огибает стол. – Загрязнение окружающей среды, человечество – все это уже слишком. И ресурсов не хватит, чтобы помочь. Тысяча девятьсот семьдесят восьмой – наш последний год на Земле…

Джейн-Энн начинает подвывать. Пара других нытиков подхватывают ее всхлипы. Остальной класс сидит неподвижно и молча. Я не моргаю. Иначе, боюсь, что-то пропущу.

Мистер Дулик хватается за голову, сжимает ее изо всех сил, потом поднимает вверх руки с растопыренными пальцами и…

– ПУФФ! Ничего нет. Совсем ничего. Атомная бомба, друзья мои, не оставит ничего. Все это время к нам подкрадывался гребаный… – Он сокрушенно качает головой и снова смотрит в окно.

Всхлипы в классе становятся громче. Он не слышит, застряв где-то в другом месте, в своем разуме. И только Лейси Таррингтон, сидящая в первом ряду, тянет вверх руку. Учитель не видит и не вызывает ее, поэтому она откашливается, чтобы сказать за всех:

– Мистер Дулик, сэр… вы меня пугаете.

Тот вздрагивает и приходит в себя.

– О простите, я не хотел… о боже!

Руки торопливо рыщут в густых кудрявых волосах. Два огромных пятна пота под мышками – точно тест Роршаха: мне видятся крылья летучей мыши.

– Слушайте, я все время перечитываю эту книгу, – говорит он. – Наш мир становится перенаселенным. Мы достигли предела. Мы не успеваем. Но послушайте… – Дулик убегает обратно за стол. – Вот, – говорит он, указывая на цитату. – Вот как мы сможем выжить. Вот как вы можете все изменить. Сейчас. Изменить все это. Вот!

Он снова улыбается, глядя нам в глаза. Глаза, все еще контуженные произошедшим только что. Дулик славится собственными шекспировскими инсценировками, но это было чересчур даже для него.

– Вы, ребята, – говорит он. – Вы все такие прекрасные! Вы и сами это знаете, верно? Вы – будущее. Вы – те, кто сможет все изменить. Вы.

Я не верю. Когда он сканирует взглядом каждое лицо, медленно приближаясь к моему, резко наклоняю голову, мысленно насвистывая «Девушку из Ипанемы».

Потом: классная дверь со скрипом открывается, и гигантская игла скрежещет, царапая винил планеты. Потому что, когда мистер Дулик прислоняется к доске, я вижу, как в класс входят убитые в хлам «чаки».

– Привет-привет-привет, – говорит учитель. – Ты все-таки это сделал!

Время останавливается.

Он стоит в дверях, в ярко-голубых джинсах и белой майке: и то и другое сидит слишком плотно. Его длинные черные волосы и янтарная кожа сияют на солнце, струящемся сквозь отдернутые шторы.

О… боже.

Он протягивает розовый листок бумаги, упираясь взглядом в мистера Дулика.

Тот изучает записку, потом заключает новенького в объятия.

– Добро пожаловать, приятель, добро пожаловать. Я так рад, что ты наконец здесь! Нам повезло, что ты будешь с нами, Уэбстер.

Новенький глухо мямлит что-то в грудь Дулику, свесив руки по бокам.

Дулик отстраняется.

– Что ты говоришь, приятель?

– Уэб. И все. Так меня зовут.

– А меня – Одинокий Рейнджер, – басит Скотти. Придурок.

Разумеется, все смеются. Почти все.

– Ну, хватит, – говорит Дулик. – Уэбстер, почему бы тебе…

– Уэб, – перебивает он, не сдаваясь. Крутой парень.

– Уэб. Извини. Почему бы тебе не присесть? Попробуем ввести тебя в курс дела.

Он шаркает в конец класса, и, когда проходит мимо меня, я одариваю его полуулыбкой, мол, привет, это потрясно, что мы познакомились в туалете, но, кажется, новенький не замечает и плюхается на стул через пару рядов от пустующего места Старлы.

Мистер Дулик хлопает в ладоши.

– Ну что ж, начнем, пожалуй. «Чайка по имени Джонатан Ливингстон».

Я слушаю вполуха, водя пальцами по перышкам чайки на обложке, и тем временем как-бы-невзначай-чисто-случайно потихоньку поворачиваю голову, чтобы получше его рассмотреть.

У него нет ни учебников, ни сумки, ни карандашей – ничего. Он просто сидит, упершись взглядом в столешницу. Потерпевший кораблекрушение на собственном Острове Одинокой Парты. Вид какой-то печальный, даже потерянный. А к тому же еще и странный: он мерцает. Как передатчик или…

Тут его взгляд внезапно резко вспархивает, с лету врезаясь в мой. Я тут же отворачиваюсь.

Желудок снова подает голос, но я не обращаю внимания. Кисти рук начинает покалывать: еще один из продолжительных побочных эффектов от лечения доктора Эвелин. Игнорирую ощущения.

Соседка новенького, Саманта Джордан, Верховная Королева Всего и Вся, убрала учебники и плетеную сумку как можно дальше от него. Если бы здесь была Старла, она сунула бы все ее вещички на место. Если бы у меня хватило духу, я подошел бы и сделал то же самое.

Но не делаю.

Вместо этого просто смотрю. Вскоре мои глаза стекленеют, и…

Я лечу над Островом Одинокой Парты, паря в фальшивых нарисованных облаках.

Новичок сильно опережает меня. Он занимается этим давно, видно, мастер полета: мертвые петли, сальто и горки на оглушительной скорости. Он оглядывается, чтобы проверить, в порядке ли я. «Гляди-ка! – кричит он. – Слыхал я, что ты – рок-звезда, приятель, но не знал, что ты и летать умеешь! Отлично получается!» – «О да-да-да-да, – кричу в ответ. – Я родом со звезд, так что для меня это как два пальца об асфальт! Давай за мной, я покажу, где я…»

– Земля вызывает мистера Коллинза. Прием!

Мы снова в классе…

– Джонатан!

Дулик выкрикивает мое имя. Новичок смотри на меня в упор, легкая ухмылка кривит губы. Я резко оборачиваюсь, стираю пот со лба.

– Эй, друг, ты собираешься отвечать или просто ждешь, пока прозвенит звонок?

– Простите, что?

– Джонатан… Джонатан Ливингстон?..

– Вы обо мне или о книге?

Смешки по всему классу. Щеки вспыхивают. Я превращаюсь в чайку и, полоумно хлопая крыльями, мечусь по комнате, тыкая клювом в глаза, точно каждый здесь – гребаная Типпи Хедрен из того страшного фильма «Птицы», а потом вырываюсь в окно и исчезаю в облаках навсегда.

– Об обоих, – говорит Дулик. – Я прошу вас, Джонатан Коллинз, поговорить со мной о параграфе из «Чайки по имени Джонатан Ливингстон». Ну, знаете, из той книги, которую мы читаем последние пару недель.

Я не шевелюсь. Снова смешки. УРРРРРРК. Проклятье. Оглядываюсь. Аарон ухмыляется и тычет в меня пальцем.

– Ита-а-ак… – Дулик сидит на краешке своего стола, с книгой в руке, открытой на какой-то странице, не знаю какой, сияет улыбкой. Ладно, он хороший парень.

– Поступим следующим образом, – говорит он. – Будь добр выйти сюда и прочесть вслух. Как раз освежим память.

Злобный ты негодяй.

Я сумел прожить весь учебный год, ни разу не выйдя к доске, и теперь, когда осталось всего три недели, мой худший кошмар становится явью.

– Ау-у-у-у… затерянные в космосе… – Аарон стучит костяшками по столу и хмыкает. Между зубами у него застрял кусочек шпината, но я об этом не скажу. Засранец. Тоже мне, друг. В смысле, я догадываюсь, что не такие уж мы друзья, но раньше хотя бы ни разу не нарушалось неписаное правило «защищай соседа по парте».

Встаю, скрипя ножками стула по линолеуму. Мой разум вопит – БЕГИ, а ноги подтаскивают тело ближе к Дулику, в результате получается какое-то странное подергивание, которое, кажется, я не в состоянии контролировать. Каким-то образом удается добраться до доски, не лягнув никого в лицо. Меня явно перемкнуло.

Мистер Дулик вручает книгу – моя так и осталась на парте – и шепчет:

– Ты справишься, приятель.

Откашливаюсь. В воображении мой голос – это Уинстон Черчилль, выступающий перед тысячной толпой. На деле же выходит писк, как у Голди Хоун в «Хохмах Роуэна и Мартина»:

– «Полететь можно на любое расстояние и в любое время, стоит только захотеть… Я побывал всюду и везде, куда проникала моя мысль… Чайки, которые пренебрегают совершенствованием ради путешествий, постепенно уходят в никуда. А тот, кто откладывает путешествия ради совершенствования, прилетает куда угодно в один миг…»

Мистер Дулик снова плачет. Только я не уверен, что остальные одноклассники это замечают. Я же, поскольку стою близко, чувствую жар, которым пышет его лицо. Секрет: дыхание действительно отдает травкой.

– Мне продолжать?

Как только он открывает рот, я готов метнуться обратно на место. Но звучит вопрос:

– Как думаешь, что это значит, приятель?

– О… Э-э… Не знаю.

Да я даже не помню, что читал минуту назад. Был слишком сосредоточен, стараясь не облевать Лейси Таррингтон. Или не просверлить дыру в полу урчанием желудка.

– Наверняка знаешь. Подумай, – настаивает тот. – Прочти еще раз, если нужно.

– Думаю… не знаю… Наверное, когда устанавливаешь для чего-то предел, оказываешься в ловушке. Но если мыслишь масштабнее, ты свободен.

Отрываю взгляд от книги. Мистер Дулик не двигается, поэтому я уверен, что ляпнул какую-то бессмыслицу. Смешки в классе служат подтверждением.

– В смысле, не знаю… Возможно, я неправ. Так?

– Нет, приятель. Ты очень даже прав, – говорит он, и после этих слов я поднимаю взгляд. – Очень хорошо, Джонатан. Ты, парень с именем, как у чайки, чертовски далеко взлетишь.

– Можно мне сесть?

– Да, можно.

Не глядя ни на кого, старательно переступая через канареечно-желтые «пумы» Скотти, которые он выставил в проход, возвращаюсь к парте и тихонько сижу до конца урока, не шевелясь.

Прямо перед звонком мистер Дулик решает, что недостаточно пытал любимых учеников в течение учебного года, и опускает всем нам на шеи лезвие гильотины.

– Итак, – говорит он. – Вот что будет происходить в последние две недели. Объединитесь в пару с кем-нибудь из тех, с кем ни разу раньше не работали. Беседуйте об остальной части книги так, как сегодня. Хорошенько вдумайтесь в смысл – в каждое слово, в символы, метафоры. А потом вместе сделаете пятиминутный доклад о том, что она для вас значит.

О нет! Звонкое эхо ахов и охов «да ладно!» и «о боже!» наполняет класс, мой мозг мгновенно начинает шкворчать. И вот почему:

1) Доклад. Проясним один момент: это не обычный-трехстраничный-доклад-по-книге-прочесть-вслух-и-дело-с-концом. Нет, доклады у мистера Дулика означают одно и только одно: театральное представление бродвейского калибра. Если твой не заслуживает премии «Тони» от начала и до конца, можешь пойти и утопиться в Миссури. А оценка составляет пятьдесят процентов итоговой. Иными словами – Очень Важное Дело.

2) Партнерство. В смысле, когда играем в вышибалы на физре, меня не то что последним берут в команду. Вообще забывают, что я там тоже есть.

3) Разговор. С кем угодно, за исключением Старлы, в незапамятные времена в тридесятом королевстве я пробовал. Ничего не получилось.

– Ну-ну! Тихо! Вам это на пользу! – говорит Дулик. – Мы должны учиться работать вместе, друзья, если хотим получить хоть один шанс спасти планету. А теперь поторопитесь: разбейтесь на пары, пока не прозвенел звонок.

Ладно, я очень сомневаюсь, что неминуемое уничтожение планеты может быть предотвращено трехминутной чечеткой в стиле Боба Фосса[20] под какую-то историю о чайке, но наши судьбы подписаны, скреплены печатью и доставлены адресатам.

Все торопятся подобрать партнеров.

В смысле – все, кроме меня и мерцающего одинокого парня на Острове Одинокой Парты.

Прекрасно!

6

Еду на Стингреймобиле домой. Позволяю ветру уносить прочь мысли. Пытаюсь, во всяком случае. Запястья и бедра горят. Дурацкие клятые побочные эффекты. Как я буду с ним работать? Я и в одиночку-то стою перед классом, едва удерживаясь, чтобы не выброситься из окна, но с НИМ? О боже! Однако он, похоже, ничего такой: передал мне записку на уроке здоровья, ради святого Зигги! Мы можем быть друзьями. Да. Так поступают нормальные люди. Но эта улыбка: чуть кривоватая, и от нее на щеках появляются две ямочки. А его волосы… Как они блестят на плечах, точно Черное море. И его глаза, как сверкают – ПЫХ! По ноге молнией проносится разряд. Оу-у! Нет. Прекрати. Будь умнее, Коллинз. Твоя цель близка, и нет – я поговорю с Зигги, когда доберусь до дома. Он знает, что делать…

Боже! Гоню вперед, отслеживая звуки, несомые ветром, чтобы отвлечься. Во что бы то ни стало. «Управляй негативом». Значит, так. Я слышал, что у каждого города есть собственный саундтрек белого шума. В Нью-Йорке – автомобильные клаксоны. В Лос-Анджелесе – веера пальмовых листьев, раздающие пощечины небу. В Сент-Луисе – стрекот цикад. Они только-только начинают появляться, песня этих насекомых обычно способна убаюкать мысли, погрузив их в глубокий сон. Обычно. Вот уже начинает…

Но, обогнув угол, я резко встряхиваюсь: золотистый «Кадиллак» блестит на подъездной дорожке. О нет! Почему папа дома? Обычно к этому времени он уже в «Блюзовой нотке». Проклятье, псу под хвост мои планы: прокрасться в его комнату, бросить дурацкий доллар на тумбочку, сбежать.

Теперь же, пока Стингреймобиль трясется по подъездной дорожке, сердце трепыхается в глотке. Я оставляю и то и другое на веранде и тихонько приоткрываю кухонную дверь. Вот только ее не смазывали с 1927 года, поэтому она скрипит на весь дом.

Выглядываю из-за угла. Папа еще спит на диване. Но это я так думаю. По телевизору показывают повтор одной из серий «Предоставьте это Биверу»[21]. Отлично. Можно прокрасться мимо, метнуться вверх по лестнице, положить Доллар Мечты на тумбочку – и концы в воду. В голове начинает звучать тема из «Бэтмена».

Добираюсь до второй ступеньки, когда:

– Привет.

Его голос. Замираю.

– Привет, пап, – медленно разворачиваюсь. – А ты почему дома?

– Где он?

Отец не двигается, даже глаз не открывает. Не уверен, что он на самом деле говорит со мной. Может, это мой мозг рождает незримые слова, вылетающие из его рта. Такое уже бывало.

– Где – что? – говорю шепотом, на случай, если так и есть.

– Не играй со мной в эти игры! – Нет, это все же он. – У меня нет времени на это дерьмо. Где он?

– Прости. Мне нужны были деньги на обед, и…

На пластиковом столике рядом с диваном: пустой бокал от виски, две пустые бутылки от пива и пепельница с символикой журнала «Плейбой», в которой столько сигаретных бычков, что одна из титек изображенной на ней девицы едва видна. Три порции спиртного. Ну, это еще ничего.

– Где он? – Его глаза разом распахиваются. Лезу в карман и стараюсь как можно лучше расправить бумажку, прежде чем вернуть.

– Что с ним случилось?

– Извини. Я не виноват…

– Я до сих пор дома, потому что ты украл мои деньги.

Ну, технически это – неправда. Когда бабушка умерла, она оставила все деньги мне. Я просто не смогу прикасаться к ним еще пять лет, но тогда, как я понимаю, настанет конец света. Чистая математика. До этого момента папа может пользоваться средствами на свое усмотрение, создавая для нас обоих комфортную жизнь. А поскольку два года назад его уволили, он не особенно усердно ищет работу. «Проклятая вьетнамская война! В этом городе больше нет никакой чертовой работы в строительстве», – говорит он. Изо дня в день. Опять неправда. Но сейчас не время упоминать об этой несущественной детали.

Вместо этого говорю:

– Я понимаю. Извини.

– Она ждала моего звонка. Ты это понимаешь? А я не позвонил. Пришлось сидеть здесь. Весь день. Ждать, пока ты притащишь домой свою воровскую задницу.

– Да, сэр.

– Если она, помоги мне боже, не возьмет трубку…

Папа вскакивает с дивана. Я отшатываюсь. Он никогда не бил меня, но все же… береженого бог бережет. Проходит мимо, задевая меня плечом, спотыкаясь на двух ступеньках, которые ведут в кухню, к стоящему там телефону.

– Гребаный ковер, – бормочет он, приваливаясь к стене. Снимает трубку. Каждая цифра тик-тик-тикает, точно крохотный молоточек, пока набирается номер.

Пожалуйста, возьми трубку, пожалуйста, возьми трубку, пожалуйста, возьми трубку. Я вижу три вещи:

1) Иисуса на деревянном кресте, обсыпанного золотой пылью, висящего над телевизором. Он был мамин. Да, был. Когда я родился и она вытолкнула меня из темноты, я всосал в себя весь свет в этом мире, и ее не стало. Тетя Луна говорит, что это был божественный промысел, но ведь она считает, что и Сент-Луис – астрологический центр вселенной, так что даже не знаю… И, хотя мы с отцом больше не ходим в церковь, со стены его все равно не снимаем.

2) Рядом висит вышивка в рамке: «Дом там, где серце» – выведено кривыми оранжевыми буквами. Она бабушкина. В смысле, папа вышил для нее, когда был маленьким, потому что бабушка говорила эти слова каждый день, как другие «доброе утро». (Вышивка была для нее дороже «самого рая», потому что маленький папа трудился несколько месяцев и неправильно написал слово «сердце».) Мы не трогаем ее, хотя оба считаем фразу дурацкой банальностью. Не в обиду сказано, бабуля.

3) Папа Бивера в телевизоре обнимает плачущего Бивера. Звук выключен, и я не слышу, что они говорят, но могу представить нечто вроде: «Тише, тише, милый сынок. Что бы ты ни натворил, я все равно буду любить тебя больше, чем свою бутылку виски». Или еще что-то в том же духе.

– Привет. Хизер?.. Привет-привет, это Роберт… из «Блюзовой нотки», вчера вечером… Тот, кто угощал тебя текилой, помнишь?.. Мы целовались в туалете, и… Да, привет, это я.

Боже! У девицы голос как у победительницы конкурса «Лучшая шлюха» на сент-луисской окружной ярмарке. Что ж, по крайней мере, она дома.

Папа прикрывает рукой трубку.

– Сделай мне выпить, сынок?

Ныряю под барную стойку и беру чистый бокал: два кубика льда из крохотной морозилки, до половины «Джек Дэниелс», плеснуть содовой, выжать дольку лайма. Взгляд в зеркальную стену за спиной. Прикрываю волосами шрам на лбу, бегу обратно с выпивкой.

Он уже примостился на корточках у стены, вертит в руках телефонный шнур, как тринадцатилетняя девчонка. Когда-то папа был красив, как кинозвезда, – я видел старые фотографии – загорелый, мускулистый, с волосами песочного цвета и улыбкой, которая разбивала девичьи сердечки. Теперь – подтаявшая и оплывшая версия прежнего: восковая кукла Роберта Редфорда, выброшенная на обочину.

– Мгм-м-м… Да, детка, – воркует он. – Встретимся сегодня вечером.

Похабень.

Когда он машет мне, гоня прочь, я пулей лечу в комнату. Снова пронесло. БЭТМЕ-Е-ЕН! Приглушенный, какой-то девчоночий треп доносится сквозь сигаретный дым, плывущий вверх по лестнице. Что-то вроде «не могу дождаться… я не я буду… С меня кока, с тебя травка».

Ромео и Джульетта изнывают от зависти.

Во всяком случае, он счастлив. Остальное не важно. Закрываю дверь, беру со стола «Aladdin Sane»[22] и залезаю в чулан.

Секрет: в шкафу позади одежды, развешанной по цветам, скрывается дверца, ведущая в крохотное помещение. Никто не знает о моем тайнике. Даже Старла. Думаю, в нашем мире каждый нуждается в каком-то секретном месте, где можно рассчитывать, что мечты будут храниться в безопасности…

Понятия не имею, почему этот закуток вообще существует, но поскольку дом был построен в двадцатых годах, он всегда представлялся мне укрытием какого-нибудь гангстера по имени Бабс Макги или маленького мальчика, прятавшегося от военных преступников. А теперь это мое собственное убежище от Адольфа-папы и прочих радиоактивных частиц внешнего мира.

Знаете, отец не всегда был таким. В смысле, он никогда не был одним из супер-счастливых-хиппарей, что поют на склоне холма в рекламе кока-колы, однако не был и городским пьяницей. Нет, я сам что-то сломал в нем после рокового дня на озере в 1969 году, когда случилось ЭТО – и все изменилось. Вот и еще одна из причин, по которым я до сих пор так усердно стараюсь все исправить. Я виноват в том, кем он стал… и не знаю, придет ли когда-нибудь кто-нибудь из нас в норму…

Когда включаю свет, мамин портрет поворачивается ко мне, улыбаясь.

«Привет, жучок».

– Привет, мам.

«Сегодня был хороший день?»

– Сегодня был странный день.

«Что случилось?»

– Потом. Сейчас мне нужно исчезнуть.

«Конечно, горошинка».

Она садится поудобнее, взбивая волосы, глядя в ручное зеркальце.

Я включаю проигрыватель, надеваю мягкие наушники и топлю свою жизнь в величайшем альбоме всех времен: «The Rise and Fall of Ziggy Stardust and the Spiders from Mars»[23]. Я слушаю его каждый день с тех пор, как в прошлом году состоялся концерт. Вся эта чертова штука просто гениальна, но начало торкает каждый раз: медленный, ровный барабан, ч-чшш-ч, ч-чшш-ч, сттррраммммм гитары, а потом – его голос…

О боже… Его голос…

На концерте, когда случилось это сттррраммммм, на сцене поблекли красные огни, и я наконец увидел аудиторию во всей красе: мини-пришельцев-Зигги, наводнивших оркестровую яму. Вопящих. Поблескивающих. Плачущих. Один из них, с такими же, как у Боуи, огненно-оранжевыми волосами, столкнулся со мной. Парень дунул блестками мне в лицо, сказал, что я «так сверкаю, что можно загадать желание», и поцеловал в щеку. Зигги запел. Мое сердце остановилось. А остальное, как говорится, история…

Сжимаю «Aladdin Sane» в руках и не успеваю спросить, как:

Глаза Зигги поднимаются, искрятся. «Не волнуйся, Звездный Человечек, я здесь. П-п-перемены грядут, малыш. Ты должен развернуться и встретить странное лицом к лицу. Это единственный способ выжить».

– Я не готов.

«Мы никогда не готовы. Помни: друзья – твои главные силовые поля, мой космический захватчик-суперзвезда».

– Ты прав… – отвечаю я. – Это единственный способ…

«Хочешь потанцевать?»

– А давай!

И мы молимся.

Сотни глаз Зигги, вырезанных мною из журналов, покрывают стены чулана. Они моргают и подпевают нам. Сую руку в рюкзак, разворачиваю скомканную записку – ту, которую новичок подбросил мне на уроке здоровья, – и прикрепляю рядом с маминым портретом… Чтобы она хранила нас.

– Да, – шепчу. – Куда летим дальше, Уэб?

7

БУМС! ВЖЖЖУХХ! Несколько часов спустя отцовский «Кадиллак» уносится прочь. Сбрасываю наушники и выползаю из чулана. Солнце исчезло, оставив лишь жженый отблеск. Выглядываю из-за штор: окно Старлы мигает, точно стробоскоп. Она жива! Наверное, новости смотрит. Лечу вниз.

Четырнадцать минут до начала «Часа комедии с Сонни и Шер» – времени хватает только на то, чтобы закинуть в духовку один из папиных замороженных ужинов с жареной курицей и позвонить ей. Неидеально, но так надо. Пока жду ответа, достаю крекеры и арахисовое масло.

– Привет, любимка! Как жизнь молодая? – «Killing me softly» во всю мочь шарашит в трубке. А как иначе-то.

– Чем занимаешься?

Она уменьшает громкость.

– Тружусь над своим «ливайсом»[24].

– Круто. Ты наверняка выиграешь конкурс.

– Посмотрим… Ты в порядке? У тебя странный голос.

Намазываю крекер, пихаю в рот.

– Ты где сегодня была?

– В центре. На женском марше. Опять забыл? У тебя точно все в порядке, Джонни?

– Все отлично. Ах да, ты же говорила! (Все равно не помню.) И как прошло?

– Офигенски! Толпы женщин-феминисток собрались вокруг Арки[25], выкрикивая лозунги за равные права. Это было прекрасно. Некоторые даже несли проволочные вешалки, крича «больше никогда!».

– Почему?

– Процесс Роу против Уэйда[26]. Я имею в виду, решение наконец-то принято в январе, но представляешь, скольким женщинам пришлось умереть дома до того, как аборты стали легальными?

– Нет, я…

– О! Там одну женщину несли в деревянном гробу, она изображала мертвую… Просто фантастика!

– Ого.

– А некоторые щеголяли в одних лифчиках. Тебе бы понравилось!

Хмыкаю:

– Ага…

– Я чувствовала себя такой живой, Джонни, когда была частью всего этого! Сейчас такое прекрасное время, чтобы быть женщиной. Быть свободной от гнета мужчины. Мир просто безумно хорош, знаешь ли…

– Ну да, ну да…

Никогда не знал, как реагировать, поэтому намазываю и сую в рот еще один крекер и говорю:

– Знаешь, я ужасно расстроился, что тебя не было сегодня на английском.

– Да? А что случилось?

– Мы должны были выбрать партнеров для доклада.

– Ох ты ж блин!

– Вот и я о том же.

– Кто тебе достался? Аарон?

– Не-а. Новенький.

– Новенький?

– Да, сегодня был первый день. Индеец…

– Серьезно?

– Ага… – Провожу пальцами по обоям с золотыми блестками, выписывая узор, странно напоминающий его кривоватую улыбку.

– Круто! Он был в Раненом Колене?

– Да нет, он вроде нормально ходит, он…

– Джонатан!

– Что?

– Я говорю о Вундед-Ни, городке в Южной Дакоте. О том месте в резервации, где сто с лишним лет назад были убиты сотни американских индейцев. Это одна из причин, по которым они его сейчас захватили.

– А… Тогда не знаю.

– Раненое Колено – величайший захват нашей эпохи. Я чуть не поехала туда вместе с папой, чтобы помогать им… Ты что, не помнишь, как я рассказывала?!

– Нет. А что такое?

– Повнимательнее надо быть, Джонни. Это важно. – Она выключает Роберту. Боже, видимо, дело действительно серьезное. – Вот в чем суть: движение американских индейцев отвоевало это место и заняло его в феврале на 71 день. Они забаррикадировались, чтобы привлечь внимание к тому, что им несколько поколений приходится терпеть несправедливость. Потом явились прихлебалы Никсона и попытались их оттуда выкурить, окружив периметр, чтобы никто не мог проникнуть внутрь. Каждую ночь велись перестрелки и бои. Несколько коренных американцев погибли. Это была трагедия. Вся страна смотрела… Ты что, никогда новости не включаешь?!

– Ну, я… Вообще-то нет. А зачем им это понадобилось?

– Ай!

– Что случилось?

– Дурацкая иголка – пытаюсь вышить свое имя на бедре… в общем, вроде того, что пытаемся делать мы – ну, понимаешь, бороться за право быть самими собой. Но они довели это до высшей точки. После захвата коренные американцы по всей стране начали съезжаться туда в знак солидарности – и это было прекрасно. Вот почему папа едва не увез нас в Вундед-Ни, но мама решила, что это слишком опасно.

– Ну да, понятно, в смысле, если там была пальба и бои…

– А можно ли их винить, малыш? Им тошно, потому что их игнорируют, у них украли все, чем они владели, в том числе и саму землю, ты вообще в курсе? Поэтому они сплотились, чтобы потребовать назад право голоса и зе́мли и бороться за то, что было им обещано примерно сотни лет назад: освобождение от правления белых. Короче, власть народу и все такое прочее.

– Ого!

– Ага! Невероятно вдохновляет.

– И что, победили?

– Смотря что подразумевать под победой. Что-то выторговали, но если проследить историю, их заткнут снова. Однако они привлекли больше внимания к себе, как к народу, и в моих глазах это огромная победа.

– Может, Уэб и был там. Он сказал, что только переехал. Не знаю, откуда…

– Надо его спросить. Это было бы здорово…

– Ага…

– Кто еще не пришел в школу?

– Так даже и не вспомню.

– Может, я смогу к вам присоединиться, ребята? Ну, превратим это дело в тройничок…

– Старла!!!

– Он симпатичный?

– Нет… в смысле, не знаю… В общем, это хорошая идея. – Одновременно с этими словами достаю ужин из духовки, хоть он еще и не разогрелся. – В смысле, НЕ тройничок, а работать втроем. Так будет проще. Давай завтра попросим Дулика? Слушай, мне надо…

– Идти. Я знаю. «Сонни и Шер». Продолжение следует. – Она смачно чмокает, посылая мне воздушный поцелуй, и я ставлю на столик поднос как раз в тот момент, когда на экране мелькает Шер с песней «Долгая и извилистая дорога».

Несколько часов спустя, щурясь, открываю глаза. Остатки телеужина в фольге красуются на столе. Голос Шер до сих пор звенит в голове… А, нет, это телефон. Который час, интересно?

Ползу в кухню, снимаю трубку.

– Алло?

– Джонатан? Ты в порядке, сынок?

– Кто это?

– Честер. Из таверны «Блюзовая нотка». У тебя все хорошо?

– А… Точно… Привет. Да, все в порядке. А что?

– Сейчас два часа ночи. Ты придешь? Или мне кому-нибудь другому позвонить?

– Нет-нет, прости, скоро буду.

Кладу трубку, натягиваю «чаки» и иду пешком за тридцать семь кварталов от дома, чтобы забрать папу.

8

22 мая 1973 года, вторник

На следующее утро:

– Скорей, малыш, опаздываем! – вопит Старла, сидя на золотистом «Швинн-Стингрэй» у калитки своего дома. (Вообще-то это мужской велик, но моя подруга при любой возможности бросает вызов любым гендерным стереотипам.) Она напоминает рекламное фото из каталога «Сирс», позируя в джинсах клеш и топике-безрукавке, который соорудила из футболки с принтом «Джози и кошечки»[27].

Начинаю крутить педали быстрее. Ее розовые флуоресцентные губы: два маяка, ведущие меня в утреннем тумане.

– Снова не спал допоздна? – спрашивает она.

– Ну, в общем, да.

Пару раз затягиваюсь «питер-пол-и-мэри», мысленно отыскивая на ее лице очередное созвездие из веснушек.

– Вот ведь говнюк, – цедит она, глядя в сторону моего дома.

– Да ладно. Поехали.

Едем в молчании, как всегда. Единственный звук: новые, только что сплетенные бусы в волосах Старлы перестукиваются на утреннем ветерке.

Через несколько минут заворачиваем за угол. В отдалении маячит футбольный стадион.

– Слушай, а ты на бал собираешься? – спрашивает она, чуть наклонив назад голову.

– Нет. А что?

– Да он скоро. Просто поинтересовалась. Вчера вечером после нашего разговора мне звонила Линдси.

– Да ну?

– Ага, она ищет девчонок для компании. Я и подумала, может, мне понравится. Кстати, похоже, она будет моей партнершей в докладе по английскому…

– Да как так-то? Серьезно?

– Не переживай, у тебя все будет норм. Я уверена, что… Погоди-ка, это что – он?

Он и есть. Сидит в тени дуба у парковки, курит сигарету. Один.

– О, милый, да он не просто симпатяжка. Он красавчик! Давай скорей, я хочу с ним познакомиться.

– Нет, лучше просто…

– Вперед!

О боже! Паркуем велики, подруга тащит меня вперед.

– Привет, я Старла!

– Привет, – отвечает он, не поднимая глаз от земли. Одежда та же, что и вчера, но волосы разобраны на две косицы.

– Привет, Уэб.

Он поднимает голову и расплывается в той самой улыбке с ямочками.

– О, привет, приятель!

– Я… э-э… клевая у тебя бандана, – мямлю я. – Просто крутяк.

– Спасибо.

Стоп-кадр: смотрю на Старлу, Старла – на Уэба, а Уэб… на муравейник.

– В общем… наверное… – начинаю я.

– Ты – коренной американец, верно? – в лоб спрашивает Старла.

Он кивает и щурится.

– Оглала-лакота, да.

– Точно… Ты был в Вундед-Ни?

Уэб снова кивает и спрашивает:

– Ты об этом знаешь?

– Шутишь?! Мы каждый день смотрели вас по телику. Мой старик едва не увез нас туда, чтобы помогать. То, что происходит с твоим народом, – это пародия на справедливость, брат.

Они смотрят друг на друга в упор. Долго.

Он поднимается, отряхивает пыль с джинсов. Еще раз затягивается сигаретой.

– Ты мулатка или как? – спрашивает Уэб.

– Ага. Папа черный. Мама белая.

– Круто.

Ее ресницы, густо покрытые тушью, хлоп-хлоп-хлопают, смыкаясь и размыкаясь, точно венерина мухоловка. Почему она так смотрит? Может, она ему нравится. Мое тело поджимается. Что я, черт возьми, такое чувствую?! Никогда раньше подобного не было.

– Ты оттуда родом? – спрашиваю я. – Из Раненого Колена?

Он поворачивается. Честное слово, его глаза – как два крохотных Млечных Пути, уносящие в другое измерение, и…

– Почти, – отвечает он.

– А… Круто, – говорю я.

– Случалось там бывать? – спрашивает он.

– Нет…

– Там красиво… Просторные, открытые равнины. Пологие холмы и горные хребты. Закаты просто райские, чувак.

– Правда? Люблю смотреть на закаты…

– Я тоже…

– Ну что ж, вот-вот прозвенит звонок, – говорит Старла, – так что увидимся на тренировке, мальчики. До встречи в школе, малыш Джонни. – Она подмигивает, сжимает мой локоть на прощание и идет прочь.

Ох.

Ух.

Пытаюсь шагнуть к лестнице вслед за ней. Не тут-то было. Похоже, в последнее время мои ноги решили жить отдельно от тела. Вот сейчас – приклеились к месту. Уэб пинает камешки. Тушит бычок. Надо что-нибудь сказать. Что говорят люди друг другу, чтобы подружиться? Не может быть, чтобы это было так трудно. Ох, вот погодка-то сегодня, верно? Лето будет жаркое. Нет. Ладони потеют, даже дрожат. Боже! О, карманы! Сую руки в карманы.

– Ты разговариваешь только тогда, когда рядом туалетная кабинка? – наконец спрашивает он и смеется.

– Ой. Ха-ха! Извини. Да… В смысле – НЕТ!..

Боже мой, Коллинз, ты совершенно не умеешь заводить друзей. То есть абсолютно.

– Ты мне снился этой ночью, – говорит он.

– Я… что?

– То самое. С ума сойти, верно? Я думал о том, что ты вчера говорил на уроке. Насчет цитаты из книги.

– А-а… (Что же я такое говорил?!) Она, понимаешь… крутая, в смысле. Про чайку. Ты прав… Ой, чуть не забыл!.. – Лезу в рюкзак и пихаю книгу ему под нос, он отшатывается.

– Ты чего?

– Прости. Я нечаянно… у тебя нет своего экземпляра, и я подумал, что можешь взять мой. Поскольку мы будем партнерами и все такое… для доклада, в смысле…

– Здорово, чувак. Спасибо…

– Пожалуйста… не за что…

Он листает страницы, улыбается. Косицы свисают на плечи. Его золотая кожа… по-прежнему поблескивает. Полные губы – такие красные, будто… Он смотрит на меня.

На этот раз не отвожу взгляда.

Он закрывает книгу.

– Это на самом деле прекрасно, правда…

– Да… действительно…

Запястья жжет.

Звенит первый звонок, заставляя нас обоих вздрогнуть.

– В общем… – говорю я.

– Наверное, увидимся на уроках, – говорит он.

– Ага, до встречи…

Вбегаю внутрь. Ноги движутся, а мозг явно не хочет, и, о боже, приходится тащить его за собой силком. Его глаза – не два Млечных Пути, они – две черные дыры-воронки, и определенно превращают мой мозг в спагетти.

О боже, о боже, о боже, это не к добру. Не к добру все это.

9

– Каково ваше определение любви?

Вот ведь! Даже если сама Земля не прикончит нас через пять лет, мистер Дулик успеет сделать это раньше. Он произносит вслух каждое слово, выводя его на доске, – еще одну цитату из «Чайки по имени Джонатан Ливингстон»:

«Не одиночество его мучило, а то, что чайки не захотели поверить в радость полета, не захотели открыть глаза и увидеть!»

– Боже, какая великолепная поэзия в этих словах! – говорит он, всецело поглощенный меловыми завитками.

Только больше не плачь, пожалуйста.

Он хлопает в ладоши, призывая всех к вниманию. Скотти, который задремал, опустив голову на руку, подскакивает.

– Любовь, – говорит мистер Дулик. – Что она для вас?

Сюзанна Левин высоко поднимает руку.

– Да, мисс Левин?

– Мой брат, – говорит она. – Когда я навещаю его.

Мистер Дулик идет по проходу, приложив руку к сердцу. Останавливается перед ней. Глаза учителя моргают, увеличенные стеклами очков.

– О, конечно, да, – говорит он. – Да. Твой брат, Сюзанна. Да. Уже в одном этом примере несколько разных типов любви, сестра. Расскажи нам подробнее, – возводит очи, по-прежнему прижимая одну ладонь к сердцу, а теперь еще взяв мисс Левин за руку. Непонятно, он уже плачет или еще нет. С этого ракурса трудно разглядеть сквозь густые кустистые бакенбарды.

– Ну… он… любил нашу страну, – говорит она. – Как солдат. Любил служить… – И теребит серебряные солдатские жетоны, висящие на шее.

– Да, да, верно, сестра, так… и… что еще? – Его взгляд в один миг облетает класс. Клянусь, это похоже на службу в баптистской церкви.

– И… и… когда мы навещаем его… его могилу… я люблю его… я скучаю… по нему.

Ну, вот и началось. Плывем по реке слез. Старла, которая не поддерживает войну во Вьетнаме, поглаживает ее по спине. Да и никто из нас не поддерживает. Сюзанна – одна из множества причин. В прошлом году она была сплошь хиппи, улыбки и солнечный свет. Потом ее брата убили где-то во Вьетнаме, и улыбка обратилась в черноту. Иногда она начинает плакать вовсе без причины и, как поговаривают, бродит по ночам во сне по дому, ища погибшего брата.

Мистер Дулик закрывает глаза, делает глубокий вдох.

Я бросаю быстрый взгляд на Уэба, который сидит, сложив руки на коленях. Он неподвижно смотрит прямо перед собой. То ли молится, то ли прикидывает, как захватить мир. Так сразу и не скажешь.

– Кто-нибудь еще хочет сказать? – спрашивает мистер Дулик, скользя по классу.

Вскидывает руку Скотти.

– Да, мистер Дэнфорт?

– «Плейбой».

Кретин. Готов поклясться, он вообще разговаривает словами не длиннее двух слогов. Обезьяны довольно ухают, девчонки верещат, но мистер Дулик и ухом не ведет.

– Ах да, совершенно иной тип любви. Расскажите поподробнее, друг мой.

Он присаживается на край своего стола и складывает руки на груди. Полиэстеровая рубашка натягивается, чуть расходится посередине, так что видны клочки волос на груди, выглядывающие в просвет.

– Э-э… наверно… и так понятно… ну что вы, в самом деле!..

– Вы сами подняли данную тему. И ответ хороший, кстати. Почему для вас это означает любовь?

– Я имею в виду… ну… женщины же, чувак. – Скотти руками рисует перед грудью два здоровенных полушария. – Тут много чего можно любить!

И дает пять Обезьяну, сидящему рядом. Ближайшие из девчонок хихикают.

– Ладно, мистер Дэнфорт, я интерпретирую ваше высказывание: половая любовь. Важный аспект человеческого развития. Стимуляция – это хорошо, но половая любовь – она глубже, чувственнее… контактнее…

Еще две секунды – и я вылечу за дверь не хуже Флэша. Терпеть не могу эту хрень.

– Что именно в половой любви делает ее более глубокой? – спрашивает тем временем Дулик.

Скотти, кажется, растерялся. Типа как папа Обезьян отобрал у него игрушку, и он теперь не знает, что делать. Огненный Лобок поднимает руку.

– Да?

– Это когда парень смотрит прямо тебе в глаза, наклоняется, чтобы поцеловать, его рука скользит под лифчик, и ты понимаешь, что в этот момент ты для него – единственная на свете?

Иисусе! Она задает вопрос на голубом глазу, но – черт возьми! Даже Скотти оборачивается, чтобы проверить, действительно ли эта цыпа говорит серьезно.

– Да, мисс Холстид, – кивает Дулик, ничуть не смущаясь. – Истинная половая любовь не ведает границ. Она беспредельна, она выше звезд. Дальше самого рая. Когда время исчезает, и все становится неважным… – Он запрокидывает голову и смотрит в потолок.

И плачет.

Ну вот, снова-здорово. Мы смотрим на него во все глаза, недоумевая и выжидая, и вдруг:

– Придумал! – восклицает он так, что дергаются все. – Объединитесь каждый со своим партнером и поговорите об этой цитате. – Дулик забегает за стол, с размаху шлепает ладонью по доске. – Какой один вид любви больше любого другого из тех, о которых мы говорили сегодня? – Вскидывает руки к потолку и говорит нараспев, точно проповедник: – Я хочу, чтобы в эти выходные вы побывали со своим партнером в том единственном месте, которое заставляет вас ощущать эту любовь, а потом использовали опыт в докладе!

О нет!

– О да, это будет хорошо, ребята, очень-очень хорошо.

– Не надо, Дулик, в эти выходные школьный бал! – в ответ поет хором весь класс в почти идеальной гармонии.

– Тем лучше. Значит, будет множество возможностей сделать это вне школы. И даже не думайте, что сможете увильнуть – вы расскажете об этом в понедельник!

– Не-ет! – И на сей раз я едва не присоединяюсь к общему хору.

– Тик-так, тик-так, прекрасные мои, осталось всего несколько минут до конца урока!

Стулья скрипят по полу, все вертятся на местах, ворчат. Старла вовсю болтает с Линдси: обе любят Иисуса, так что сразу ясно, о чем разговор.

Уэб и не думает шевелиться, поэтому плюхаюсь на место Саманты. Стул еще теплый от ее тела, внутри возникает противно-липкое ощущение. Теплые стулья. Словно на чужие микробы садишься. Ну да ладно…

– Привет, – говорю.

– Привет.

Он листает книжку про чайку. На лбу блестят бисеринки пота. Когда вот так вот, вблизи, становится заметно, что вид у него усталый. Слишком усталый для человека его возраста. Слишком усталый, как и я…

– Ты пользуешься мылом «Айриш Спринг»? – спрашиваю я.

– Да, а что?

– Эм-м…

Господи! У меня был целый день, чтобы подумать о том, что сказать при следующей встрече, и вот этого в вариантах не было.

– В смысле, я хотел поблагодарить тебя за ту записку на вчерашнем уроке здоровья. Это было потрясно.

Ура!

Он едва заметно улыбается.

– Рад, что тебе понравилось.

– Ага…

– Козлы они, – говорит Уэб, продолжая листать книгу.

– Я знаю.

– Все они.

– Ага…

– Гребаные копы.

– Что?

– Белые копы. Все они тупые громилы.

О… Что-то сейчас изменилось. Не знаю что. Его щеки пылают красным, сравнявшись цветом с банданой. «Чаки» пляшут адскую джигу по полу. Я не знаю, как реагировать, поэтому выпаливаю первое, что приходит в голову:

– Управляй негативом!

Я совершенно точно не собирался говорить это вслух.

– Чего?

– В смысле… (Господи! Мне хочется залепить себе пощечину. Вместо этого опускаю глаза и ерзаю кедами по линолеуму, надеясь, что сумею прокопать дыру и провалиться в нее.) Моя, э-э, врач однажды дала такой совет, так что я… стараюсь смотреть на это с позиции картографа или штурмана… в общем, не обращай внимания.

О боже. Не могу поверить, что сказал все это!

– Что ты имеешь в виду?

Его «чаки» перестают плясать, и… я продолжаю говорить! Сам не знаю почему. Словно кто-то дергает меня за ниточки. Собственный рот мне не повинуется.

– Если в жизни появляется какой-то негатив, я смотрю на него как на шанс – ну, понимаешь, обнаружить новое направление или найти другое чувство, о котором можно подумать, так что не позволяю негативу взять надо мной верх… это что-то типа игры… Да глупости все, не бери в голову. Никогда раньше никому этого не говорил, хе-хе…

Что-то слишком медленно мои кеды копают.

– Супер, – говорит он.

– А? – недоуменно поднимаю взгляд.

– Приемчик супер, говорю. Я въехал.

– А… Ладно. Круто…

Господи, эти глаза! Яростные, но нежные. Как его голос. Они превращают мой разум в яичницу-болтунью, а это никуда не годится, учитывая обстоятельства. Смотрю в пол, барабаню пальцами по столу.

– В общем, ладно… наверное, нам следовало бы поговорить о любви или как там?

Он вновь начинает елозить «чаками».

– В смысле, задание, конечно, чумовое, но Дулик сказал, что мы…

– Я плохо умею это делать, приятель, – перебивает он.

– Что?

– Говорить с другими людьми.

– А, ну, это нормально. Я…

– Или о любви.

– …тоже.

О…

– Можем начать с чего-нибудь легкого, – предлагаю. – Вот, например, какая у тебя любимая пластинка?

– «The Dark Side of the Moon»[28].

– Класс! Pink Floyd круто фишку сечет. А ты их «Meddle»[29] когда-нибудь слышал?

– Нет.

– Некоторым он не нравится. А мне – да.

– Это твой любимый альбом?

– О нет. Мой любимый – любой из альбомов Зигги Стардаста.

– Круто, чувак, Зигги – это фантастика.

– Ты слушаешь его?

– «This is ground control to Major Tom…»[30] – вполголоса напевает он.

– «You’ve really made the graaade …» – шепчу в ответ я. Мы тихонько смеемся. – Да, я определенно чувствую себя какой-то космической аномалией, которая совершила посадку здесь, на Земле, и…

Обрываю себя. Проклятье. И это сказал вслух!

– Я тебя понимаю, чувак, – говорит он.

– Правда?

– Более чем… – Он опирается на локоть. Рисуя восьмерки пальцем на обложке книги. – Но мой отец говаривал: «То, что делает тебя не таким, как все, – это твои суперспособности» – так что… ладно…

– Угум…

Хотел бы я в это верить…

– Ага. И я тоже никому прежде этого не говорил, так что мы квиты.

Две ямочки появляются на его щеках, но он по-прежнему не отводит взгляда от книги.

– Ладно, квиты так квиты, – говорю я.

– В общем, слушай. – Он вдруг выпрямляется. – На самом деле у меня нет этого «места любви», чтобы показать его тебе – ни для доклада, ни вообще. Здесь, я имею в виду.

– Ага, у меня тоже.

– И куда же пойти?

– Ой, э-э… не знаю. Здесь вообще мало куда можно пойти. Уж точно не ко мне домой.

– Да и ко мне нельзя, – говорит он.

– О… – такого ответа я не ждал. И тут же стало любопытно почему.

– Хочешь, просто встретимся на озере? – спрашивает он.

– Нет!

– Ладно… – Он снова листает книгу.

– Я имею в виду… (Проклятье!) Не знаю… дай подумать. (Но как раз думать-то я и не могу. То есть вообще.) В смысле… (о боже-боже-боже!) Наверное, это единственное место…

– В субботу?

– А, наверно, да… Ой! Только не утром, я буду со Старлой. Попозже, днем?

– Договорились, – кивает он.

– Договорились, – киваю я.

В груди колотит кузнечный молот. Странно, что он не слышит грохота. Хотя, может, и слышит. Его пляшущая нога точно попадает в ритм. И я доподлинно знаю, что он своими глазами накладывает на меня заклятье: все плывет, я потею, дергаюсь и…

– Ой-ёй! – Кисти рук прошивает иголками. Нет. Черт!

– Что случилось?

– Ничего.

Дурацкое лечение. Я же знал. Я не должен этого делать. Я не должен думать о нем так. Вот и как теперь с этим быть? Я с размаху роняю руки на колени. Тру их друг о друга. Смотрю на часы над классной доской. Кажется, они сломались: застряли тик-тик-клик на одной и той же секунде, снова и снова.

– Знаешь, ты странный, чувак.

– Ага. Наверное, за это мой старик и платит леди-доктору, хе-хе.

– Я понял, – кивает он. – Не такой, как другие.

– Какие другие?

– Другие белые парни, – говорит он, махнув рукой на Скотти и Обезьян, сидящих впереди и сейчас сгрудившихся, точно пещерные люди, вокруг хихикающих девчонок. А я почти забыл, что в классе есть еще кто-то, кроме нас.

– Нет. Не такой, – соглашаюсь я. – Совершенно точно.

– Не такой, как все, да? Может, это и есть твоя суперспособность…

– Ну… может быть…

Не смотри на него. Не попадайся в эти гипнотические глаза. Сосредоточься на сломанных часах над доской, чтобы больше не чувствовать иголок…

– У тебя такие светлые волосы, чувак. Почти белые.

– Хммм?.. А, ну да…

– И шрам крутой, – продолжает он.

– Чего?

– Шрам. На лбу. Клевый такой. Как ты его заработал? – Он протягивает руку, чтобы отвести в сторону мои волосы.

– Не надо! – Я торопливо приглаживаю челку, чтобы прикрыть лоб.

– Извини, приятель.

– Все нормально. Я просто… – перевожу дух. – Так вот, в общем, насчет любви…

– Угу…

Звенит звонок.

Слава Зигги!

После школы, когда мы на велосипедах едем домой, Старла говорит, что они с Линдси в воскресенье идут в церковь.

– Мне нравится Уэб, – добавляет она.

– Ага…

– А вы, ребята, что будете делать?

– Ну, наверное, просто встретимся на озере. – Я стараюсь сказать это так же небрежно, как, типа: «Чувак, ты о «Кардиналах»[31] что думаешь?» Не срабатывает.

– Что? На озеро?! Тебе же там не нравится, Джонни.

– Нет, нравится.

– Уверен? Ты не был там с тех пор, как…

– Да, уверен! – стреляю ей в глаза лазерами.

– Ладно, ладно… Мне просто казалось, что ты не хотел больше туда возвращаться.

– Ну… Теперь хочу.

– Что ж… Думаю, тем лучше, – говорит Старла, когда подъезжаем к ее дому. – Слушай, у тебя ведь сеанс завтра, да?

– Угу.

– Может, тебе поговорить с ней об этом, она…

– Поговорю.

Пытаюсь уехать, но подруга останавливает меня, ухватившись за мой руль.

– Она старается тебе помочь, Джонни.

– Да знаю я, знаю.

– Хорошо. – Она целует меня в щеку, прежде чем завернуть «Швинн» на подъездную дорожку. – Увидимся завтра?

– Конечно.

Ладно, плевать на пятилетнее апокалиптическое пророчество Дулика и на неминуемый отъезд Старлы. Она права. Этот гребаный Доклад-От-Которого-Зависит-Твоя-Жизнь определенно прикончит меня раньше.

10

23 мая 1973 года, среда

Следующий день, среда, встреча с доктором Эвелин, и я – хладный труп на ее длинном кожаном диване. Не смею шевелиться, потому что он скрипит, точно миллион цикад, вопящих мне прямо в барабанные перепонки. Поэтому лежу как бревно, повязанный по рукам и ногам без всяких ремней-ограничителей. И полеживаю так уже почти четыре года.

Дымок пачули вьется от зажженной палочки на книжной полке. Вижу два новых предмета:

1) Снежный шар с крохотной пластиковой аркой и теплоходиками, стоящий на полке.

2) Кашпо из макраме, висящее на окне передо мной, пустое.

– А горшок с растением где? – спрашиваю я.

Доктор Эвелин сидит позади меня, быстро-быстро скрипит ручкой в блокноте, точно спятивший спирограф[32].

– Ах да, – говорит она. – Надо купить. Одна клиентка сплела мне это ко дню рождения. Правда, красивое?

Ее голос: гипнотический маятник.

– А когда у вас день рождения?

– Был на прошлой неделе. Юбилей – сороковник, – говорит она и смеется.

– Ух ты! Переломный год. Должно случиться что-то значительное.

– Правда?

– Да. Готовьтесь.

Ее браслеты звякают, соприкасаясь.

– Ладно, буду крепиться, – говорит она. – Ты тоже, кстати говоря.

– Я тоже – что?

– У тебя тоже скоро день рождения. Знаменательный год.

– О… Да. Наверное, так.

– Наверное, так? Это же «большие семнадцать»! На мой взгляд, более чем переломный момент, – говорит она. – Через пару недель, верно?

– Ага.

– Какие планы?

– Да есть пара идей в рукаве…

Вранье. Планы, серьезно?! Вечеринка на одного в чулане? Обычно я ужинаю со Старлой и ее родителями, но к этому времени она уедет. Боже! От одной мысли как нож в живот воткнули.

– Красивое кашпо, – говорю я, меняя тему.

– Спасибо. Какой цветок мне туда посадить?

– А какие вам нравятся?

– О, таких много!

Сетка макраме покачивается. Я вскакиваю с кожаного дивана, протискиваю голову сквозь пряжу и накручиваю-накручиваю-накручиваю на шею, точно петлю. Прощай навек, жестокий, жестокий мир! Все было супер, но мне пора возвращаться к звездам…

– Может, какую-нибудь лиану, – говорю я. – Они растут как бешеные, и за ними легко ухаживать. У нас есть одна в гостиной. Иногда смотришь, и кажется, будто попал в «Книгу джунглей».

– Правда? Хорошая идея. «Книга джунглей» – классная вещь.

– Ага. Я уж точно похож на Маугли, заброшенного в людскую деревню…

О нет! Я бы затолкал эти слова назад, но слишком поздно.

Скрип-скрип – Ага! Я знала, что он сумасшедший! – скрип… Проклятье. Обычно часть «вопросы и ответы» в этом гребаном игровом шоу удается спустить на тормозах.

Секрет: я играю в эти игры давно, поэтому знаю все правила. В ответ на каждый вопрос добавлять нужное количество «все прекррррасно!», приправив парой капель «да, у меня пока есть эта проблема, увы!». Переборщишь с прекррррасно – и она на раз просечет.

Обычно я так и делаю. Но сегодня все вверх тормашками. Утром едва сумел сосредоточиться, чтобы завязать чертовы шнурки, а на английской литре, когда сел с Уэбом, мозги были настолько всмятку, что единственное, о чем я мог болтать, – это о Pink Floyd и о том, что Роджер Уотерс[33] был Сократом в мире музыки. Боже! Уэб смеялся не переставая и теперь наверняка считает меня кем-то вроде персонажа из «Луни Тьюнз». Да и ладно. Сосредоточься, Коллинз. Не впускай ее. Смотрю в окно. По стеклу змеятся дождевые ручейки.

– Ты уверен, что чувствуешь себя нормально, Джонатан? Ты сегодня чуть бледнее обычного.

– Просто устал.

– И давно это у тебя?

О да!

– Нет, на самом деле не очень. (Каким бы таким запутанным лабиринтом вывести ее на привычную карусель?) Только последние пару дней. Нервы, наверное. Нам нужно читать доклад перед всем классом. А вы знаете, как я ненавижу такие вещи…

Крючок, наживка, леска…

– А-а, понятно.

Скрип-скрип-скрип по бумаге.

– Я думаю, тебе полезно. Нет? Помогает пробиться через страхи.

– Ага, – отвечаю я.

– Мы должны смотреть им в лицо, если хотим смело встретить свою судьбу.

Беззвучно повторяю эти слова вместе с ней. Клянусь, я слышал их 10 728 раз с тех пор, как впервые вошел в этот кабинет.

– Да, – говорю вслух.

– Доклад надо делать в одиночку?

– Нет, вместе с Уэбом, и…

– Уэбом?

Проклятье, опять прокололся.

– Ага. Это новенький в школе. Не особенно любит разговаривать.

И следовало бы сейчас взять с него пример.

– Хороший парень?

– А? Да. Хороший. Наверное. Не знаю. Грустный немного, мне кажется. Мы в эти выходные встречаемся на…

ЗАТКНИСЬ, КОЛЛИНЗ! Нервы скручиваются жгутом под скрип-скрип-скрип-скрип-скрип доктора Эвелин.

– Где? – уточняет она.

Думай, думай, думай.

– На роллердроме!

Черт, вот почему бы не подумать об этом раньше? Отличное место, на самом-то деле. Мы могли бы поиграть в «Понг»[34] и покататься на скейтах. Или сходить в «Кеймарт»[35]. Он как Швейцария: там ничего плохого никогда не случается.

– На роллердроме?

– Да. С друзьями. Хотим помочь ему освоиться на новом месте и всякое такое.

– Понятно, – говорит она после того, как, готов спорить, продрала до дыр страницу. – Это очень мило с твоей стороны. И полезно, как мне кажется, выйти из зоны комфорта.

– Ага. – Я сглатываю. – Встретиться со страхом, чтобы встретиться с судьбой!

Она смеется, но продолжает писать.

– Так вот что это значит, да? – говорю я, пытаясь снова сменить тему. – Те вещи, что пугают тебя больше всего – это вещи, которые помогают стать тем, кем тебе предназначено быть.

Ну или как-то так.

Она перестает писать.

– Это ты хорошо сказал, Джонатан!

Капли дождя все быстрее ползут по стеклу. Внешний мир словно укрыт серой простыней, как тот фильм на уроке здоровья. И тоже часто рябит.

– Твой отец о нем знает? – спрашивает она.

– Что? Нет. С чего бы?

– Просто поинтересовалась. Он всегда хотел, чтобы у тебя появились новые друзья.

– Да. Наверное, я ему скажу.

Вранье. Еще чего! Пора выбрать другую дорожку. И поскорее.

– Вы тоже думаете, что Земля умирает?

– Что?

– Мистер Дулик сказал, что где-то читал об этом. Типа того, что нам осталось всего пять лет. Вы об этом слышали?

По моим щекам стекает пот. Это я думаю, что пот. Точно сказать не могу, поскольку не решаюсь двигаться.

– Нет, – отвечает она. – А ты думаешь, она умирает? Думаешь, нам осталось всего пять лет?

– Не знаю. Однако не удивился бы. Ведь как раз тогда я был бы свободен.

– Что ты имеешь в виду?

– Пять лет. Через пять лет мне будет двадцать один. И я наконец смогу уехать в Калифорнию.

– Да, все верно, когда…

– Когда получу деньги, которые оставила мне бабушка.

– И ты сможешь…

– Увидеть пляжи и пальмы, плавать в океане, заниматься музыкой на Лорел-Каньоне с Мамой Касс[36] и Джони Митчелл[37], стать звездой рок-н-ролла и, наконец, быть кем-то.

– Да. Но почему бы тебе…

– Готов спорить, там все сверкает, точно дискотека. – Я закрываю глаза, не желая больше смотреть на бесцветный внешний мир. – Город – как снежный шар. Из вашей коллекции. Только с блестками.

– Значит, ты так это себе представляешь?

– Да. Ну вот, я и думаю, если все-таки наступит конец света, то…

– …то как тебе обрести эту свободу сейчас? – она договаривает мысль, которую я даже не осознавал.

Тишина.

Никакого царапанья по бумаге. Никакого писка.

– Не знаю, – говорю я, открывая глаза. – Не уверен, что это возможно.

– Я думаю, возможно, – возражает она. – И мне кажется, ты тоже близок к тому, чтобы это понять.

– Правда? Почему это?

– Потому что ты достиг большого прогресса.

По тому, как светлеет тон ее голоса, я догадываюсь, что она улыбается.

– О… Конечно, – говорю я. – Верно.

Звенят браслеты. Она встает. Проходит мимо, и облачко жасмина и жимолости плывет вместе с ней. Я торопливо отираю лицо и улыбаюсь. Она садится на другой конец дивана, приподнимая мои ноги, так что ступни запутываются в складках ее длинного платья с цветочным рисунком.

Доктор Эвелин – психоделическая версия Женщины-Кошки: огромные очки с голубыми стеклами затеняют глаза, волосы убраны в конский хвост, растягивающий ее рот в улыбку; кожа не просто поцелована солнцем, а, можно сказать, вся в засосах, точно кусок светила оторвался и шмякнулся ей на щеки.

– У тебя больше не проявлялись эти чувства, верно?

– О… нет. Определенно нет! Я вылечился.

– А как с памятью? – спрашивает она. – Ты используешь приемы, которым я тебя научила?

– Да. Я пользуюсь кассетным магнитофоном.

– Превосходно. И как, помогает?

– Наверное, да. Конечно, помогает, ведь я и не знал бы этого, если б не помнил!

Она смеется. На этот раз я вижу щербинку, широкую, как перевал Камберленд, между ее передними зубами.

– Нет, я правда думаю, что помогает. Честно, – настаиваю я.

– Хорошо… потому что следующие пару недель мы с тобой не увидимся, знаешь ли.

– А, точно. Вы едете на какую-то психиатрическую конференцию?

– Да, на Гавайи. Так что, когда встретимся в следующий раз, проведем последние процедуры. Я просто хочу убедиться, что… они тебе еще нужны.

Она смотрит в упор, и спирограф бешено вращается в ее глазах.

Не впускай, не впускай.

– Они… мне нужны. Почему они вдруг могут оказаться не нужны?

– Потому что… я тут думала… может, есть и другие способы… помочь, я имею в виду.

– Другие способы? Но ведь это наши последние сеансы. Зачем прекращать сейчас?

– Не знаю. Просто… хочу убедиться, что ты готов, Джонатан. Они так тяжело тебе даются, и…

– Я определенно готов! Кроме того, папа ни за что не позволил бы мне остановиться сейчас, и…

– Но ты правда все еще этого хочешь?

– Да. Правда.

Изучает меня. Пристально. Открывает было рот, чтобы что-то сказать, потом останавливается. Спустя пару долгих минут говорит:

– Ладно, я тоже думаю, что ты готов.

Я не могу прочесть это по ее лицу, зато слышу в голосе: она врет.

Фух.

Больше ничего не говорю.

Боюсь.

Боюсь, что она поймет, что я тоже вру.

11

После сеанса еду домой длинной дорогой. Стингреймобиль потихоньку продвигается вперед, хотя я уверен, что он вот-вот отрастит крылья и вознесет меня в небеса: такой сегодня безумный ветрище. Дождевые капли кап-кап-кап-капают, барабаня по моему пластиковому дождевику. Мысли закручиваются циклоном: Почему доктор Эвелин мне лгала? Что она имела в виду под «другими способами»? Способы лечить меня? Какими бы они ни были, хорошими быть не могут, это точно. Она раскусила меня? Проклятье, не надо было упоминать Уэба. И почему только я согласился встретиться с ним на ОЗЕРЕ? Точно! Когда увидимся завтра, предложу роллердром! Да. Наверное, он тоже суперски катается на скейте. Просто летает по катку, как архангел Гавриил, и так же сияет. Как позвонить в ближайший дурдом?

Когда заворачиваю к дому, кажется, ветер завывает: «Поворачивай обратно, Джонатан! Спасайся…» А, нет. Это «Led Zeppelin». И не кажется, а на самом деле – папа горланит на весь Крев-Кёр. Иисусе!

Оглядываюсь, проверяя, не высунули ли головы из-за занавесок все старые сморчки-соседи, прижав к ушам телефонные трубки, вызывая копов. Пока нет. Но, черт возьми, кажется, программа на вечер будет как раз такая.

Папа Зеппелин наделал прорех в москитной двери. Затаскиваю Стингреймобиль на веранду, вхожу и вижу:

1) Весь наш оранжевый плюшевый диван в нитях рождественских гирлянд.

2) Папа в труселях-семейниках развешивает их, приплясывая на барной стойке. Ох…

Музыка бух-бух-бухает, сотрясая зеркало, отец умц-умц-умцает в такт своему отражению в зеркале. Нет! В комнате воняет скунсом, что может значить только одно из двух, и я наверняка знаю, что никакого живого скунса, бродящего по дому, у нас нет.

– ПРИВЕТ, ПАП!

Он отшатывается к зеркалу.

– Ты напугал меня до чертиков, парень!

– Извини!

– «Staaairwaaaay…» Слышь, помоги мне… «to heaaaveeeen…» повесить гирлянды.

Сигарета пляшет вверх-вниз, зажатая в его губах, каждое слово соскакивает с нее, как с трамплина.

Ладно, настроение ничего так. Я не против. Сбрасываю ранец на диван, приглушаю музыку, пока она не порвала мне барабанные перепонки, и ныряю под стойку помогать. Обвешанный гирляндами, он похож на пляшущую диораму Солнечной системы.

– Как прошел сеанс, сынок?

– Хорошо.

– Сколько тебе еще лечиться?

– Еще один блок процедур.

– И ты излечишься навсегда.

– Да, навсегда…

– Горжусь тобой, приятель. Я знал, что ты сможешь. Ты – DY-NO-WHOAOA-OA… – Он виляет задницей и спотыкается о часть бутылок, прежде чем я успеваю сгрести остальные в охапку. – Проклятье, сынок! Это хорошо, что ты… – И начинает кашлять. Я выхватываю сигарету, не дав ей упасть на ковер, и гашу о титьки девицы в плейбоевской пепельнице.

БЭТМЕЕЕЕЕН.

Тем временем кашель переходит то ли в пингвинью отрыжку, то ли во что-то похуже…

– Ты нормально себя чувствуешь, пап? – похлопываю его по спине.

– Да… да… Принеси мне пивка, ладно?

Приношу. Он присасывается к бутылке и оседает на солнечно-желтое кресло-реклайнер: тяжело дышит, стирая пот со лба.

– Ты уверен, что все в порядке?

– Доделай за меня. – Он машет рукой на гирлянды, делает еще пару глотков. – Черт побери, сынок. Ты иногда так похож на маму. Эти глаза… твои белые волосы…

Ну, все, началось!

– Слушай. Я когда-нибудь рассказывал, как мы с мамой катались на крутящейся штуке – как ее, «вальс», что ли… на карнавале во время последнего курса?

Да, всего-навсего 1726 раз. Но кто считает? Мне на самом деле нравится эта история. Я люблю представлять, какими они были до того, как я появился на свет.

– И, приятель, ты бы это видел, ее волосы так перепутались с моими, что мы просто склеились друг с другом, понимаешь, как…

– Сахарная вата?

– Да-да-да, и… им пришлось… – Он начинает смеяться, и смех мгновенно переходит в новый тайфун кашля.

– Остричь вам волосы, и вы стали похожи на двух игрушечных пупсов? – договариваю я.

– Приятель… – Он бьет себя кулаком в грудь. – Кха…

– С тобой точно все хорошо?

– Да… – Его глаза стекленеют, глядя сквозь меня на барную стойку. – Она была – нечто… – Теперь он там, потерялся в их веселье, кружится на этой самой карусели. – Приятель, я скучаю по ней.

– Да… – Что ж, наверное, все мы иногда застреваем на карусели собственных мыслей. – Так по какому поводу иллюминации? День поминовения? – спрашиваю, подбирая с дивана очередную гирлянду.

– А? О… Хизер. Она сегодня придет. Подумал, надо как-то оживить… ОХ, ОБОЖАЮ ЭТУ ПЕСНЮ!

И он снова вскакивает, прибавляя громкость на тысячу децибел. На сей раз вместо танцпола кофейный столик, с которого с каждым движением во все стороны разлетаются журналы.

– КОГДА?! – ору я.

– «Drank all my…» Что?!.. «wiiiinne…» Скоро… Не знаю…

– Может, стоит одеться?!

– Что?!

– ОДЕЖДА! – показательно оттягиваю ворот футболки.

– Да зачем? – Он подмигивает и кружится, а мне хочется блевануть.

Поднимаю гирлянду.

– Эту куда повесить?

– Потанцуй со мной… – Он хлопает в ладоши и притягивает меня к себе.

– Ну нет, я лучше…

– Брось это и потанцуй со мной, сынок.

– Нет, нет, я…

– Давай же, приятель. Расслабься, черт возьми! – Он хватает гирлянду, накидывает ее на плечи. – Ты всегда такой, блин, серьезный. Потанцуй! Тебе полезно.

Он размахивает руками. Кажется, изображает танцующего утенка, но я не уверен. Его редкие светлые волосы торчат во все стороны, волосатое тело извивается, нижняя челюсть отвисла. Весь обмотанный гирляндой, он выглядит так, словно его казнят электрическим током.

– Почему ты не танцуешь? – Он подбрасывает мои руки в воздух. – Вот так, сынок. Это помогает прочистить мозги. Освободись, приятель. Выкини весь мусор, что накопился здесь…

ШЛЕП. Он хлопает меня ладонью по лбу, закрывает глаза и отправляется в воображаемую далекую-далекую галактику.

Ну что ж, мне нравится, когда он счастлив, и я выучил пару движений, пока смотрел Soul Train, поэтому двигаю коленками, раскачиваюсь туда-сюда, закрываю глаза, и…

Вместе мы идем в линии Soul Train…

«Чита меня звать. Угу. Я новый котяра в этом городе. Щас покажу вам пару крутейших танцевальных па, которые превратят вашу школьную дискотеку в звездный вариант ролевой игры. Догоняете?»

«Эгегей, пупсик! – верещит Шарлин. – Ты самый классный мужик, какого я видела. Где это ты разучил такие движения, малыш?»

Превращаюсь в одержимого на танцполе, вокруг меня формируется круг, хлопая, вопя, позванивая…

Дин-дон,

дин-дон,

ДИН-ДОН.

О нет! Копы. Игла проигрывателя пропускает дорожку. Отец идет открывать. Я пулей лечу к стереосистеме, убираю громкость на минимум и взлетаю по лестнице, прямо перед тем, как он распахивает дверь.

Это не копы. Нет, это… да я сам не знаю, что это. Вижу пару мокрых крыс, стоящих на задних лапках, одетых как парень и девка. Она в красно-золотой форменной одежде «Ди-Кью»[38], худее меня, с миской мокрых сосулек, с которых капает вода, свисающих с маленькой головенки, и размазанным боевым раскрасом на сморщенном личике.

Ее приятель жмется за ней в покрытой пятнами футболке и линялой сетчатой кепке с эмблемой «Кардиналов» – более плотная мальчиковая версия девицы, со стремной перекошенной ухмылкой, как у Джокера. Похоже, он то ли под кайфом, то ли еще что.

– Привет-привет-привет, Хизер, – частит папа. – Добро пожаловать, детка!

– Роберт-Боберт, да ты ж в нижнем белье!

Ох, если это не самое смешное, что она видывала в жизни, то я не хотел бы оказаться рядом, когда она это самое смешное увидит. Господи, ну и смех! У меня еще кровь из ушей не идет?

– А это кто? – спрашивает отец, пожимая лапу ее спутнику.

– Мой брат Хэл. Помнишь? Ничего, что я взяла его с собой?

– О, конечно! Да-да-да! Привет, чувак. Извини, мне надо было хотя бы штаны надеть. – Папа смеется.

– Приятно познакомиться.

Хэл входит. Точняк, он под кайфом. Видит меня и машет рукой. Машу в ответ и удираю.

Веселитесь, детишки! Не делайте ничего такого, чего не сделал бы я.

Захлопываю дверь, роюсь в рюкзаке, хватаю первую библиотечную книгу, какая попадается под руку – «Космическую связь» Карла Сагана[39], – и заползаю в чулан. Включаю свет. Здороваюсь с мамой и друзьями. Плотно надвинув наушники, включаю Зигги, заворачиваюсь в одну из бабушкиных вязаных афганских шалей и исчезаю… насколько это возможно.

Потому что все это время я пытаюсь управлять тем мысленным штормом, который рвет меня на куски: ложь доктора Эвелин, отъезд Старлы и Уэб… ну, все связанное с Уэбом.

12

26 мая 1973 года, суббота

Наконец-то суббота, и я на пляже озера Крев-Кёр, теперь уже полностью уверенный, что попал в какую-то странную параллельную вселенную, и жду, что вот-вот из воды вынырнет единорог или тритон с крылышками.

Никогда не думал, что вновь увижу это место.

Нервы настолько раздражены, что я брожу, как какое-нибудь создание из «Ночи живых мертвецов». Да и чувствую себя так же.

Последние два дня Уэба в школе не было. Может, заболел. Или вернулся домой. Или официально решил, что да, я действительно дурковатый мультяшный персонаж и надо держаться от меня как можно дальше. Все же… я не знаю, как связаться с ним, поэтому прихожу ждать. На случай, если он все же объявится.

Вижу:

1) Пару лодок, дрейфующих по воде, силуэты мужчин с тоненькими дугами удочек.

2) В отдалении утес с небольшим водопадом.

3) Деревню трейлеров на другой стороне озера; земля усыпана разбросанными игрушками и мусором.

4) Позади меня – ряд лачуг на сваях, собранных из папье-маше, которые, уверен, разлетятся в клочья, стоит мне разок чихнуть. Вид у них обреченный. Думаю, не только вид.

Я прислоняю Стингреймобиль к большому валуну, выступающему из песка, закидываю рюкзак на плечо и сажусь рядом. Озеро продувает меня насквозь смесью свежего воздуха и рыбной вони. Закрываю глаза, чувствую, как солнце воспламеняет нервы, позволяю каждому лучу вызывать детонацию новой мысли. Мне не следовало быть здесь. ТЫДЫЩ. Я пока не могу себе доверять. ДРАБАДАМ. Я все еще болен. ХРРРЯСЬ. Я знаю: я проведу следующие три месяца в чулане, и отец будет просовывать мне под дверь поднос с хлебом и водой каждый день, пока не вернется Старла. БУМС. Боже!

Даже церковь сегодня утром вышла какая-то странная. Старла все время молчала, работая над последними штрихами бального наряда. («Это не платье, – говорила она. – Я больше не буду склоняться перед требованиями патриархальности».) (Угу, именно поэтому она сегодня идет на танцы с Линдси и ее подружками.)

Нет, правда, что я буду делать, когда она уедет…

Солнце на миг загораживает какая-то тень, открываю в прищуре глаза.

– Боже, Уэб, ты похож на одного из гребаных звездных людей Сагана! – выпаливаю я. ВСЛУХ. СНОВА. Да что со мной происходит? Раньше было как: мысль, подумать, мысль, промолчать. А теперь: мысль – ТРАХТИБИДОХ с языка.

Однако он действительно похож. В той книжке, которую я читаю, Карл Саган говорит, что все мы – звездные люди и когда-нибудь будем колонизировать черные дыры. Мне думается, эта идея наверняка родилась у Сагана после знакомства с Уэбом. Он стоит надо мной, голову окружает идеальный нимб, он без рубашки, мерцает, точно из каждой поры его тела вылупляются светлячки, волосы прилипли к коже. Что еще? Вот кто знал, что может быть не шесть кубиков пресса, а двадцать четыре! Иисусе…

Все это время, между прочим, острые лезвия колют мне вены. Гребаные побочные эффекты Эвелин. Я знал, что не следовало снова приходить сюда.

Он стоит. Молча, не двигаясь. Потом НАКОНЕЦ-ТО начинает говорить:

– Что ты делаешь?

– А?

– Вот сейчас. Ты что-то бормотал и издавал звуки, как в комиксе «Бэтмен».

Стоп. Я как раз это и делал.

– Ой, э-э…

Даже придумать не могу, как выпутаться. Никто никогда не видел, как я это делаю.

– Это круто. Я тоже часто зависаю в своих мыслях, – говорит он.

– Правда?

– Мой папа как-то раз показал фокус. Вроде того, с картографом, о котором ты рассказывал. Хочешь послушать?

– Конечно.

– Значит, каждая твоя мысль – как невидимая нить. Берешь одну вот так… – Он делает вид, будто вытаскивает длинную нить изо лба. – Потом пускаешь по ветру и наблюдаешь, как она улетает прочь. Продолжаешь так делать, пока разум не очистится. Работает безотказно.

Уэб смеется, поддергивает джинсы, плюхается на песок рядом со мной.

Он пахнет как мальчишка, который весь день играл на улице.

Не шевелюсь. Кажется, окаменел, хотя точно сказать не могу.

Я как раз думаю, что неплохо бы стать одной из его мысленитей, и пусть меня сдует куда подальше, когда он говорит:

– Здесь-то получше будет, верно?

– В смысле?

– Ну, чем когда сидишь в классе. Или на толчке в туалете.

Смеюсь:

– Ага. Это уж наверняка.

Упорно смотрю вперед, но знаю, что Уэб смотрит на меня: мои запястья и бедра охвачены пламенем. Ничего не получится. Мы никогда не сможем быть друзьями.

– А где ты был? Тебя не было в школе, и…

– Неважно себя чувствовал.

– О… Что ж, я рад, что ты здоров…

– Ага. Я начал сомневаться, что ты придешь, – говорит он.

– А я гадал, не приснился ли мне наш разговор.

– Со мной такое постоянно.

– Правда?

– Да, приятель. Но в этом и состоит половина прелести жизни, верно? В попытках разобраться, что реально, а что нет. Ты чего, мерзнешь, что ли?

– А?

– Твои руки. Ты все время трешь их друг о друга.

– Правда? (Проклятье. Опять попался.) Нет, это просто…

– Давай сюда. Я тебя согрею. – Его пальцы оплетают мои. Меня сотрясает разряд тока.

– АЙ! – Вот теперь точно настоящий высоковольтный провод. Выдираю ладони из его рук, сую их между колен.

– Прости, чувак. Ты в порядке? Мне показалось, ты замерз. Я не хотел…

– Все в порядке. Просто… бывает иногда. Не обращай внимания.

– О…

– Так это твое место или как? – спрашиваю я, стараясь ухватиться за любую мысленить, какая первой попадется.

– Мое место?

– Для задания.

– Нет. Не совсем.

Я хмыкаю:

– Тогда зачем мы здесь?

– Не знаю. Наверное, первое, что пришло в голову.

– А… Тогда ладно.

Он опускает голову, ступни зарываются в песок. Явно врет, но я не припираю его к стенке – главным образом потому, что не хочу, чтобы припирали меня. Поэтому отворачиваюсь к воде и – вау! Солнце, ставшее пылающим шаром на краю озера, расписывает облака шелковыми трафаретами на манер Уорхола.

– Вау… – говорю вслух.

– Что?

– Да вот…

Смотрю, не моргая. Потому что это картина, в которой я хочу жить вечно. Завороженно катаюсь по световым волнам собственного сознания, застреваю в их зыби, и тут…

– Эй, ты меня слышишь?

– А?

Он уже стоит, его протянутая рука в паре сантиметров от моей.

– Давай, пошли.

– Куда?

– Да просто пошли, е-мое! – И он каким-то образом высвобождает мои ладони из коленного захвата и поднимает меня одним махом. На этот раз прикосновение не прошивает электрическим разрядом. Его рука просто сливается с моей. И мы бежим по пляжу, пока не останавливаемся у основания утеса.

– Смотри, она снова плачет, – говорит он.

Но не успеваю спросить, кто, как Уэб бросается на скалу, и его руки перебирают вверх-вверх-вверх, словно присасываясь к поверхности.

– Какого черта ты творишь?!

– Давай, чувак! Здесь, наверху, вид лучше.

– Наверху? Ты чокнутый?

Паника звенит в моем голосе, желудок подкатывает к горлу.

Он смотрит вниз. Он уже в двух метрах надо мной, распластанный по скале, и в глазах полыхает лесной пожар.

– Ага! – слышу в ответ. – Как и ты. Давай же.

И – чпок-чпок-чпок – продолжает карабкаться.

– Подожди. Остановись. Что, если не долезем, если упадем, если умрем, если…

– Что, если на землю спустятся инопланетяне и заберут нас в свой корабль! – кричит он в ответ.

Что? Нет! Это, возможно, логичный ответ в других ситуациях, но не в этой.

– Серьезно, ОСТАНОВИСЬ.

– Серьезно, ДОВЕРЬСЯ МНЕ.

Он снова смотрит вниз. На меня.

Кажется, я опять окаменел. Да нет, не кажется – так и есть. Не могу шевельнуться.

Его глаза погружаются в мои.

– Доверься мне.

Ладно, следующей серии событий нет иного объяснения, кроме как предположить, что инопланетяне действительно спустились на землю и облучили меня, потому что… гладкая скала под ладонью, «чаки» со стальными набойками впиваются в трещины, рюкзак бьет по спине, я взбираюсь. Серьезно, взбираюсь! Несмотря на то что мозг предпочел остаться внизу.

– Ага, чувак, вот так, хорошо. Продолжай в том же духе. Ты сможешь…

Он продолжает говорить, но я не слышу. Потому что – как, во имя святого Зигги, я оказался на стене гребаного утеса на гребаном озере Крев-Кёр?! Не знаю. Продолжаю ползти вперед. Глаза лазерными прицелами сосредоточены на его босых пятках, ладони скользкие от пота и слизких водорослей, так что не понятно, где заканчивается кожа и начинается камень. Не понятно даже, где в эту секунду я сам.

А вот и ни фига – понятно!

Я – часть Фантастической Четверки. Я – Существо! Камень прорывается сквозь кожу, легкие распирает от дополнительных глотков воздуха так, что я давлюсь свободой. Взбираясь, я чувствую себя еще более неуязвимым, более неудержимым, Боевым Скалолазом…

Ноги оскальзываются.

– Чш-ш-шерт! – шиплю как раз в тот момент, когда Уэб забрасывает свое тело наверх. Обдираю кожу о камень. Руки вцепляются в щели ногтями. Ноги барахтаются.

– ПОМОГИ!

Он выглядывает сверху, глаза расширяются так, что поглощают меня целиком.

– Держись, чувак, я тебя поймал! – Он выбрасывает руку и берет мою в захват. – Ты уже близко. Не смотри вниз, смотри только мне в глаза!

И я смотрю. И ДЕРГ-ШЛЕП – он перебрасывает меня через край.

Уэб: отлетает назад.

Я: ползу вперед, впиваясь ногтями в мох и землю. Переворачиваюсь на спину.

И разражаюсь слезами.

– Ой, эй, чувак, ты как? – Уэб подползает.

– Я не… хотел… прости, я не плачу… я никогда не плачу, прости, прости, прости, прости… – твержу сквозь рыдания. Не могу остановиться. Что со мной происходит?

– Все норм, приятель, поплачь, не держи в себе. Я понимаю. Я все понимаю…

Его слова звучат как колыбельная, из-за чего я почему-то плачу еще безудержнее. Он не пытается сесть ближе. Я благодарен: Уэб интуитивно понимает, что меня сейчас не надо трогать.

Переворачиваюсь на живот, зарываюсь лицом в землю.

Карл Саган говорит, что черные дыры могут быть «проходами в иновремя». Нырнув в такую, мы вынырнем в другом «когда». Поэтому хватаю черный карандаш и яростно калякаю черную дыру в разуме, чтобы исчезнуть в другой эпохе времени.

13

Возможно, я действительно исчез. С уверенностью сказать не могу. Лежу на животе еще тысячу девятьсот семьдесят три года, пока не заканчиваются слезы.

И вот в чем штука: в последний раз я по-настоящему плакал, когда случилось ЭТО. Четыре года назад. Доктор Эвелин всегда предупреждала, что этот момент наступит: «Ты не сможешь держать все в себе вечно. В итоге плотина прорвется».

Не знаю, почему именно СЕЙЧАС мозг решил, что ей пора прорваться, но что сделано, то сделано. Единственная причина, по которой перестаю плакать и снова переворачиваюсь на спину – я вдохнул столько земли, что свирепая пыльная буря проносится по легким как торнадо.

Лезу в рюкзак, достаю «питер-пол-и-мэри» – пуф-пуф… пуф-пуф… еще парочку для ровного счета… вытираю лицо и сажусь.

Уэб сидит со скрещенными ногами, уставившись в закат, который превратился в вангоговский водоворот оранжевого, розового, красного и желтого.

Не знаю, что сказать. Не понимаю, что чувствовать. Мегашторм стыда и облегчения, который не перестает трепать меня. В любую секунду могу расплакаться снова.

– Я… извини…

– Не надо, – говорит он.

– В смысле?

– Не надо больше извиняться, чувак.

– О, я просто не…

– Нет. Ты просто да. Ты почувствовал Это.

– Что?

– Великое Таинство. Так случается, когда перестаешь бояться собственных страхов. Скорлупа треснула, приятель. И это прекрасно.

О… Что ж, у меня есть еще миллион страхов там, откуда пришел этот, думаю я. И клянусь, Уэб переключил какой-то рубильник в моем мозгу, чтобы услышать мои мысли, потому что в следующую секунду он уже смеется.

– Ты чего? – спрашиваю.

– Твое лицо. Все в земляных полосках.

– Ой! Да что ж такое… – начинаю тереть щеки.

– Не надо, – говорит он, беря меня за руки. – Клево смотрится, даже круто…

– О… я…

Уэб смотрит пристально, разглядывая мое лицо так же, как я прослеживаю глазами веснушки Старлы.

– Ого… – шепчет.

– Что такое?

– Твои глаза, я раньше не замечал, они…

– А-а. Да, – говорю, отнимая руки. Опускаю их на колени. – Разноцветные, я знаю. Считается, что это наследственное, но больше ни у кого в семье такого не было, и это странно, потому что у мамы и папы голубые, так что я никак не мог понять, откуда взялся карий, и ненавидел его, потому что, конечно же, для Обезьян это еще один повод потешаться надо мной.

– Вау, – говорит он.

Серьезно, просто вау – и все.

– У Дэвида Боуи тоже такие.

– Фантастика.

– Ага.

Его взгляд сливается с моим и… я не замечаю жалящего ощущения, проносящегося по венам… НЕ замечаю, сказал…

– Ты прав. – Мой голос дрожит. – Вид отсюда куда лучше.

– Ага… правда? – Он отводит взгляд, и я возвращаюсь в собственное тело.

О да, это нечто. Вид, в смысле. Словно сидишь посреди игрушки-калейдоскопа.

– Разбитое сердце, – говорит он.

– Что?

– Озеро. Оно имеет форму разбитого сердца.

– Правда? – Поднимаюсь на колени, чтобы увидеть.

– Ага. Одна девушка-индианка бросилась с этого утеса из-за какого-то белого – конечно же! – разбившего ей сердце.

– На самом деле?

– И от этого через озеро прошла трещина.

– Где? – Я смотрю, но не вижу.

– Вон там. – Слежу за его пальцем, но все равно не вижу.

– Да где же?

Уэб берет меня за руку, указывает ею на едва заметную трещинку посередине, более темного голубого цвета, которая изгибается до края бесконечности.

– Вон там, – шепчет мне на ухо.

– О… я… вижу… ничего себе.

– Говорят, этот водопад появляется только тогда, когда она плачет, ее дух снова и снова прыгает с утеса в нескончаемой муке.

От его голоса у меня покалывает кожу.

– Серьезно?

– Серьезно.

– Откуда ты знаешь?

– Мы, американские индейцы, любим ваши легенды! – И он, хохоча, падает спиной на траву.

– Идеальное совпадение, – говорю я, зачарованный рябью на воде.

– Что?

– То, что мы живем у озера в форме разбитого сердца.

– Да? Почему?

– Потому что здесь все такое – сломанное. Разбитое сердце в сломанном городишке на сломанной земле с тысячами сломанных людей…

– Правда…

– Боуи говорит, что сегодня сломано все. То, что мы считали истиной, перестало быть ею, и будущее не так отчетливо, как когда-то. Если нам нужны истины, можем придумать их для себя сами…

– Глубокая мысль, чувак.

Наблюдаем, как небо становится фиолетово-розовым.

После долгого молчания он говорит:

– Тебе не следует это прятать, знаешь ли.

– Что?

Уэб смотрит на меня, его волосы, подхваченные ветром, обметают небо, становятся ночью.

– Все то, что ты говорил…

– Когда?

– Только что. И в туалете в то утро, когда мы познакомились. И в классе, когда говорил об этой книге. Мне нравится твой взгляд на вещи, чувак. Тебе не следует прятать это от всех…

– Мой взгляд на вещи… что именно?

– Не знаю. Ты милый, мне кажется… Сострадательный…

– Э-э…

Ничего себе. Разве парни говорят друг другу такие вещи? И что это значит – «милый»? Типа «ты нюня и простофиля» или «ты самый потрясный ангел, какого я встречал в жизни»? Вот бы понять!

– Ну, так что там насчет любви? – спрашивает он.

– Что?

– Наше задание.

– А, верно. Я ее не люблю.

– Не любишь?

– Не-а.

– Почему?

Вдалеке похожие на бумажных куколок рыбаки вытаскивают лодки на берег, а еще дальше на пляже какие-то люди собирают в кучу куски плавника.

– Ты знаешь Карла Сагана?

– Того, которого ты все время поминаешь? – Он смеется. – Да, знаю такого.

– Хорошо. Я читаю его новую книгу, и он пишет, что планета Венера – как большая сернистая звезда. Температуры кипения, реки вулканической лавы, ядовитые газы, все такое. По сути, Венера – это ад. И, по сути, именно такой мне представляется любовь. Любовь – это ад.

Словно по сигналу, куча дров вдалеке начинает сыпать искрами.

– Ого, – удивляется он. – Серьезно?

– Да.

– Это совершенно не так, чувак.

– Так! Так все и есть. Поверь. Твоя очередь.

– Моя очередь?

– Да. Откуда ты приехал?

– Ах, теперь мы в эту игру играем?

– Угу…

– Из Южной Дакоты. Резервация Пайн-Ридж. Я из народа оглала-лакота. Там мой настоящий дом. Бывал в тех местах?

Я мотаю головой:

– Нет, но Старла мне кое-что рассказывала… А что значит слово «лакота»?

Он снова сверкает этой кривоватой улыбкой с ямочками.

– Ты чего?

– Никто прежде меня об этом не спрашивал.

– О… – Я пожимаю плечами. – Расскажешь?

– Оно означает «друзья и союзники».

– Круто.

Значение точь-в-точь как надо…

– Есть семь ветвей народа лакота – типа как подплемена одного племени – и я из оглала.

– А это слово что значит?

– Хочешь узнать побольше?

Киваю. Сумерки расплескиваются об него, отчего кожа сияет. Настоящий звездный парень, как у Карла Сагана, клянусь.

– Ну… это значит «сами себя разгоняющие», и… Ну, ты же знаешь все эти старые картинки в учебниках истории, где индейцы в головных уборах из перьев скачут на конях и сражаются с кавалерией, или охотятся на буйволов на равнинах, или что там еще, да? Так обычно изображают народ лакота в былые времена… Только, приятель, не проси меня демонстрировать всякие там боевые кличи, индейские магические фокусы и тому подобное…

– Понял.

– Мы – сильный народ, – продолжает он, сидя лицом к последним искрам заката. – И стали еще сильнее после того, как прожили долгие годы под гнетом белых, мы ценим семью превыше всего… – Уэб внезапно умолкает.

Я жду продолжения, но он молчит.

– Значит, ты теперь живешь здесь… с семьей?

– Пока – да. Но не со всей семьей. Родственников у меня – ого-го. Сейчас только с дедушкой и дядей. Один человек позволил нам пожить в его доме, пока мы здесь…

Его лицо занавешено волосами, так что с уверенностью сказать нельзя, но мне кажется… он плачет?

– Но… тогда… Почему ты живешь здесь?

– Извини, Боуи-бой, – разворачивается ко мне, вытирая щеки. – Твоя очередь. Как ты обзавелся этим шрамом?

– Что?! Нет! – говорю я, начесывая волосы на лоб, чтобы прикрыть его. – Для этой истории слишком рано.

– Слишком рано?

– Ты не мог бы начать с чего попроще, типа моего любимого цвета или как там?

– А какой смысл, чувак? Жизнь слишком коротка, чтобы заморачиваться такими мелочами.

– Да ладно! Я вот люблю белый цвет…

– Нет, я не об этом спрашивал!

– …потому что он как чистый лист, и…

– Это все круто, но что там с этим крутецким шрамом? Ты с ним похож на Флэша Гордона или…

– Зигги Стардаста.

– Да, приятель, на Зигги. – Уэб тянет ко мне руку.

– Пожалуйста, не надо, – прошу я. – Я этого не люблю.

– Что, болит?

– Нет. Я просто ненавижу его, и…

– Да ладно! Тогда расскажи, в чем дело. Не может быть, чтобы все было так плохо.

– Правда, забудь об этом.

– Твоя очередь, приятель…

– Бог ты мой, ЛАДНО! Я пытался сделать себе молнию, как у Зигги, папиной бритвой, но было так больно, что не закончил начатое, и теперь он выглядит как гребаный вопросительный знак, словно я гребаный Загадочник[40] или кто-то в том же духе. Все, конец истории, я выиграл!

Небо переплавляется в темно-фиолетовую акварель. Опускаю взгляд. Вокруг костра на берегу пляшут тени.

– Ничего себе, – говорит он тихонько.

– Не могу поверить, что я только что… Никто не знает, как я это сделал. Даже Старла.

Чувствую, что глаза снова наливаются слезами, торопливо смахиваю их. Боже! Да что в нем такого, в этом парне? Я словно разговариваю с зеркалом. Или с Зигги. Или со своим воображением… Но нет, он на самом деле здесь…

– Я никому не расскажу, – кивает он. – Обещаю.

И, проклятье, шрам словно понимает, что мы говорим о нем: начинает прорезаться сквозь кожу, прожигая мозг.

– Спасибо, – отвечаю я, стараясь не тереть, не давать шраму того удовлетворения, которого он хочет.

– Как странно, – задумчиво произносит Уэб.

– Что?

– Быть здесь с тобой. Не знаю. Мне на самом деле не с кем поговорить. Наверное, нет никого, кто на самом деле стал бы меня слушать… я никогда прежде об этом не думал.

Поднимаю взгляд.

– Мне тоже.

– Это типа как приятно.

– Ага… типа да…

Искра взрывает запястья, обжигает бедра. Подскакиваю на месте. Черт.

– Ты чего? – спрашивает он.

– Просто… надо бы возвращаться, – говорю я, поднимаясь на ноги. – Пока совсем не стемнело. Когда я упаду на эти камни внизу и разобьюсь насмерть, хотелось бы как минимум это видеть.

– Ладно, а то я как раз боялся следующего вопроса!

Мы смотрим друг на друга, хохочем.

Он вскакивает, устремляясь в противоположную сторону от края.

– Эй, ты куда? – окликаю я.

– Тут есть тропинка, по которой мы спустимся.

– В смысле, тропинка, по которой мы могли забраться наверх?

– Да, приятель, конечно, – хмыкает Уэб. – Но разве это было бы так здорово? Идем!

Он серьезно сейчас? Впрочем, раздумывать времени нет.

– Кстати, Загадочник – мой любимый герой! – кричит он, исчезая во тьме.

– Правда?

Круто.

Я бегу, стараясь нагнать его, и тоже исчезаю.

14

Тропинка заканчивается идеально ухоженной тропой, которая вьется, точно юркий, верткий ручеек по склону холма. На самом деле.

И он все равно держит меня за руку и ведет. Волосы шурх-шурх-шурх, блеск на его спине слабеет, пропадая в тенях. Его запах: пота с перчинкой и солнечного света. Его рука плотно притерта к моей. Я в безопасности. Особенно потому, что знаю: моей жизни больше не угрожает «спуск по скале к собственной смерти».

Считаные минуты – и мы внизу.

– Серьезно. Она все это время существовала, – говорю я, когда добираемся до опушки.

Уэб смеется.

– Ты еще когда-нибудь меня за это поблагодаришь.

– Сомневаюсь.

– Да ладно! – отмахивается он. – Я отведу тебя к велику.

К этому времени проглядывает начало ночи – точно темно-фиолетовое одеяло, на которое Старла понаклеила стразов. И гулкие звуки сквозь ветер: Вулфман Джек[41] и Rolling Stones?

– Что за черт! – Уэб останавливается. Я неловко тыкаюсь в него. Горящие палки, которые мы видели раньше, превратились в пылающий костер – фон, испещренный танцами-выпивкой-наркотой. Обезьяны с подружками, сияющими во всей дискотечной красе. А за их спинами – припаркованный, с распахнутыми настежь дверцами и ревущими колонками вишнево-красный «Транс-Ам» Скотти. О нет!

– Давай обойдем. – Я хватаю его за руку. Он и не думает двигаться.

– Нечего им делать на этой стороне, – отзывается Уэб.

– Что?

Но отвечать нет времени. Обезьяний царь рычит. Скотти.

– Серьезно, – прошу я. – Пойдем.

– Ни в коем случае, приятель, – отвечает он, устремляясь к ним.

– Что? НЕТ! – выскакиваю и загораживаю дорогу. – Куда ты? Просто оставь их.

– Да что они мне сделают, чувак? – отвечает Уэб, не сводя глаз с животных в смокингах.

– Поверь мне. Ты не хочешь это выяснять.

– Я их не боюсь.

– Отлично. Зато боюсь я. Уэб, посмотри на меня. УЭБ! – Он поворачивает голову. – Оно того не стоит. Пойдем.

– Ты не должен этого делать. – Его глаза мерцают. – Ты не должен позволять им так с собой обращаться.

– Да какая хрен разница?! Когда-нибудь они огребут все, что заслужили. Так всегда бывает. Так говорит доктор Эвелин, и я…

– Вот, честное слово, докторица твоя ни шиша не смыслит. Без обид, ладно? Но белые никогда не получают того, что заслужили. Вот вообще! Уйди с дороги.

Уэб проталкивается мимо, мститель, зацикленный на миссии-не-знаю-какой.

– О, ла-дид-ди-да! Поглядите-ка, кто пришел! – Ага, Скотти, и ага, он пьян. – А где ваши платьица, девочки?

– Что за хрень ты несешь, чувак? – кричит в ответ Уэб.

О нет!

– Ого! У этого парня есть рот. Может, нужно взять мыло и вымыть из него эту индейскую грязь?

Обезьяны ржут, издавая идиотские боевые кличи. Оригинально. Девчонки нервно взвизгивают, пытаясь вернуть их в свои объятия.

– Давай, скажи это мне в лицо, ты, урод белый! Я допинаю твою задницу до луны и обратно.

ИИСУСЕ, ЧТО ОН ТВОРИТ, ЭТОТ ПАРЕНЬ!

Хватаю Уэба за руку.

– Да что с тобой такое? Пойдем.

– Лучше бы ты прислушался к своей подружке, маленький краснокожий. – Скотти засасывает из бутылки остатки пива, швыряет ее в костер, бьет себя в грудь и рыгает. – Или, может, подойдешь поближе и скажешь это в лицо МНЕ? – Он приглаживает волосы ото лба к затылку, потом снимает нежно-голубой смокинг, комкает его и бросает на землю.

– ПРЕКРАТИТЕ! Оба! – вопит Саманта, подплывая в чем-то бледно-голубом и шифоновом. Похоже, к этому моменту она уже перебрала с выпивкой. – Перестань, Скотт, никаких драк, ты помнишь? Нам еще на бал идти… это наш особый вечер… – Она мнет пальчиками его грудь, точно дикая кошка в охоте.

Тот продолжает рычать.

– Хочешь отведать моего кулака, индейская принцесска? А? А?!

Обезьяны ухают. Спутницы хватают их лапами за лица, чтобы вернуть обратно – к крючкам своих лифчиков или чему там еще.

Глаза Уэба пылают пламенем. Все застывают. А потом происходит немыслимое: он начинает смеяться. Этаким смехом выпущенного на свободу маньяка. Пара девчонок зарываются лицами в подмышки Обезьян, у них сдают нервы.

– Ты. Тупой. Трусливый. Болван, – роняет слова Уэб. – Если бы ты попытался хотя бы приблизиться ко мне, то даже не понял бы, что тебя ударило.

Мое сердце колотится о ребра так сильно, что, готов поклясться, от него по озеру идут сейсмические волны. Кто это? Я не знаю этого человека. Это не тот парень, с которым я только что делился одним из самых сокровенных, темных секретов. Этот человек – какая-то темная его версия. И он пугает меня до усрачки.

Очевидно, как и всех остальных: пасти у Обезьян раззявлены, они онемели от его ярости. И в конечном счете именно Скотти выводит всех из транса.

– Кхак… мля… меня назвал?

Он настолько поражен, его так трясет, что он забывает слова.

– Ты меня слышал, белый.

– Уэб. Остановись!

Больше я ничего не могу придумать.

– Ты… как… ты смеешь! – Скотти аж вибрирует. Его черные волосы буквально дымятся. Лицо сравнялось цветом с костром. Глаза – вихрящаяся масса… страха? Может ли такое быть? Я никогда прежде не видел подобного выражения. Это завораживает. – Иди сюда, киска! Пустите меня к нему!

Он отталкивает одного из Ошалелых Обезьян, но тут его сцапывает за руку Злая Ведьма Среднего Запада.

– НЕ СЕГОДНЯ! – Саманта отдергивает его назад. (Я-то знаю, что она не настолько сильна.) – Сегодня НЕ будет НИКАКИХ драк! – И она икает.

Потом смотрит на остальных девчонок, одаривая их телепатическим всезнающим кивком, который, кажется, без проблем понимает каждая. Те принимаются оттаскивать своих Обезьян прочь из круга, обратно к озеру, обратно к пиву, обратно к крючкам на лифчиках.

Остаются только Скотти и Саманта.

– Повезло тебе, что она здесь, – говорит Скотти. – А то я бы…

– Ты бы – что? – спрашивает Одержимый Уэб, не отступая.

– Прекратите! Просто забирай его и УХОДИ, – командует мне Саманта. Ха, я ему теперь сторож, что ли? – УХОДИТЕ! – повторяет она, снова икая.

Я беру его за локоть:

– Пойдем.

Он расслабляется – самую малость. По крайней мере, достаточно, чтобы я смог сдвинуть его с места.

Когда проходим мимо, Саманта начинает бормотать: «Ох, попадешься ты мне, красавчик. И этот твой приятель-задохлик». А может, говорит: «Увидимся в школе». Я не уверен. Я вообще ни в чем сейчас не уверен.

Когда выходим из круга света, отбрасываемого костром, я поворачиваюсь к Уэбу.

– Послушай. Посмотри на меня. – Он повинуется, все еще тяжело дыша. – Просто… управляй негативом, помнишь?

Глупость ужасная, но больше ничего в голову не лезет. Он смотрит мне в глаза, и…

Срабатывает. Кажется. Уэб здесь, со мной. Снова остались только мы, как на утесе. Может, я просто фантазирую, но… я это чувствую. Будто мы связаны мыслями. Словно это слияние сознаний. Кивает. Тоже это чувствует?..

Скотти разбивает волшебство.

– Думаете, на этом все кончено, девочки? Что ж… помните, однажды везенье отвернется от вас! – И, уходя, начинает подпевать «роллингам», Обезьяны взрыкивают, девчонки танцуют, в их мире снова все хорошо. Пока.

Я продолжаю тащить Уэба подальше, в безопасность.

– Ты в порядке?

Он уперся взглядом в землю, возможно рисуя собственную черную дыру, чтобы исчезнуть.

– Извини. Я не хотел… мне надо идти.

– А, ладно, мне тоже…

И уходит, растворяясь в тенях.

Я не жду, пока он вернется и бросится на Обезьян, или даст мне пять на прощание, или сделает еще что-то, как это водится у парней. Я вскакиваю на Стингреймобиль и гоню во все лопатки прочь от адского костра и всей его злобы.

Позволяю ветру взметать мои мысленити к звездам, вытаскивая их из забитой под завязку головы одну за другой. И вот они: Что это, черт возьми, было? Не могу поверить, что несколько минут назад рассказал секрет своего шрама! Скотти действительно испугался Уэба? Плакал ли Уэб? С ним все в порядке? Где он живет? Следует ли попытаться разыскать его? Да КТО он такой, этот парень?!

Когда заворачиваю на свою улицу, все мысли уже разлетелись. Нет ни одной. Ффух. А вытягивать нити из головы действительно полезно. Круто!

И это очень хорошо, потому что, когда приближаюсь к подъездной дорожке, по сознанию проносится совершенно новый набор мыслей, когда я вижу:

1) Неоново-фиолетово-черный свет, горящий в окне гостиной.

2) Силуэты отца и Хизер, покачивающиеся в фиолетовом окне.

3) Силуэты на самом деле не просто покачиваются. Иисусе!

Открываю дверь кухни. Скрипучий голос Джими Хендрикса[42]. Густое облако вонючей травы соткало слепящий туман, в котором легко пробраться вверх по лестнице. Мухой пролетаю мимо. Стоп-кадр: отец и Хизер, совершенно голые, раскрашивающие друг друга люминесцентными красками, из-за чего становятся похожи на истекающих кровью инопланетян. Не знаю и знать не хочу. Плевать.

С грохотом захлопываю дверь. Падаю на кровать. Хватаю черный маркер и прячусь под одеялом. Рисую черную дыру и навсегда исчезаю из этого времени в иновремя. Туда, где тело не раздирает эта обжигающая боль.

Где мы в безопасности.

И вместо того чтобы вести спасательную космическую капсулу в своем воображении в другую галактику, выбираю новое место.

То, где мы с Уэбом лежим под звездами, продолжая разговаривать о сломанном всем.

15

1 июня 1973 года, пятница

Прошла неделя. Отец живет в своей альтернативной реальности «Предоставьте это Биверу на озере Крев-Кёр» с Хизер. Догадываюсь, что она обитает в той самой деревне трейлеров. Похоже на то. Во всяком случае, он не показывался неделю, вплоть до вчерашнего вечера, а для меня это означает полноценный сон по ночам. И то хорошо! Неделя итоговых экзаменов. Сдал все на отлично. Но этот чертов Доклад-От-Которого-Зависит-Твоя-Жизнь все еще угрожающе нависает во мраке. Старла так сверхъестественно одержима своим, что мы едва словом перемолвились. В сущности, она проводит каждую свободную секунду с Линдси, планируя «самое неземное шоу, какое ты только видел, малыш»!

Итак, это я к чему: нынче вечер пятницы, Уэб придет ко мне работать над докладом.

О боже. От одной этой мысли желудок крутит сальто.

Лежу в постели и жду, потерявшись взглядом в люминесцентном плакате с первыми отпечатками шагов Нила Армстронга на поверхности Луны. Его фиолетовые и розовые тона дополнительно подцвечены начинающимися сумерками, раскрашивающими небо снаружи, просачивающимися в открытое окно. Сегодня луны нет. Вот и хорошо. В воздухе чувствуется запах ржавчины. Надвигается гроза.

Тикает будильник на тумбочке.

19:11. Тик-так. 19:12. Тик-так. 19:13.

Он опаздывает. Мы не так много разговаривали на этой неделе – экзамены и все такое – из-за чего я начинаю сомневаться, что обмен тайнами на утесе был на самом деле.

19:15. Тик-так. 19:16.

Может, заблудился? Не знаю. Понятия не имею, где он живет, поэтому нарисовал карту, как идти от школы до моего дома.

Тик-так. 19:18.

Мне никогда прежде не приходилось объяснять, как добраться до моего дома. Я никогда раньше никого к себе не приглашал. О чем я думал?! Глупая-глупая-глупая идея. Где маркер? Скорее нарисовать черную дыру на ковре, исчезнуть в другой эпохе…

Тик-так.. 19:20. Не сработало.

Pink Floyd плещет волнами сквозь перекрытия, доносясь из колонок проигрывателя в гостиной. Альбом «The Dark Side of the Moon». Благовония пачули ароматизируют воздух. Единственный сорт, который я смог найти за барной стойкой. Туда же сунул пепельницу с титьками – и прочие отцовские причиндалы с девицами – и включил так и оставшиеся развешанными рождественские гирлянды.

Тик-так. 19:23.

Подумаешь, большое дело, Коллинз. Вы просто друзья. И только. Доктор Эвелин говорит: «Хорошие друзья – это хорошие силовые поля» – вот что он такое. Да. Может, следовало позвонить Старле, позвать ее в гости, и…

Дверной звонок.

Он здесь.

– Привет.

– Привет.

Смотрим друг на друга сквозь москитную дверь.

Уэб в обычной одежде: белая майка в рубчик, ярко-голубые джинсы и побитые жизнью «чаки», но сверху наброшена сияющая черная ветровка, как волшебный плащ. На ней белый значок: силуэт американского индейца, переходящий в значок мира, и буквы AIM, отпечатанные красной краской. Уэб, высыпающий в рот пакетик вишневых леденцов, и губы цвета красного моря. Уэб, кусочек солнца, пойманный в клетку. Уэб…

– Привет, приятель, впустишь?

– О. Верно. Прости. Да. Прости… – Тру запястья друг о друга.

Он проходит мимо, пахнет подгорелым тостом с медом.

– Ого, так это твой дом?

Входит в гостиную так, словно это музей изобразительного искусства.

– Да, пожалуй, что мой.

Я все еще стою у двери. Наверное, ошеломленный тем, что он на самом деле здесь. Оглядываю соседские дома. Никаких старых перечниц, подглядывающих сквозь шторы, никакого света в окнах Старлы… да в общем-то нигде никакого света. Мне вдруг приходит в голову, что он вобрал в себя все огни, когда проходил мимо. Он – гребаная звезда Вифлеемская в моей гостиной. Ослепительная.

– Так, значит, ты богатенький мальчик? – говорит он, шаркая босыми ступнями по ковру. («Чаки» сбросил в ту же секунду, как только вошел.)

– Да нет… Не знаю… – Подбираю их и ставлю у двери. – Да и вообще это ерунда.

Он смеется.

– И это говорит белый парень, у которого денег куры не клюют!

– О… я не то хотел…

– Да мы привычные. Белые отбирают у нас все…

– Ой, извини, в смысле…

– Да все норм, чувак. Чему быть, того не миновать… – Он приподнимает бутылку «Джека Дэниелса» на стойке, перебирает пальцами гирлянду. – Пусть у нас мало денег, зато мы богаче духом, чем любой знакомый мне белый… без обид.

Раскат грома прорезает тучи, за ним рассыпается дробь дождя. Я вздрагиваю, хватаясь за грудь. Иисусе! Расслабься, Коллинз.

– А это кто? – Уэб поворачивается к картине, висящей над камином. Пара люминесцентных клякс, оставшихся после эротического пиршества отца с Хизер, осела пятнами на ее платье. Гребаные инопланетные любовнички.

– Это бабушка.

Картина была завершена за считаные дни до ее смерти, семь лет назад. Она сидит, поднеся к губам красную розу, глядя в зеркало трюмо, в любимом платье – серо-голубом, с рисунком из желтых пионов. Светлые с сединой волосы, того же цвета, что и у меня, идеально зачесаны, завиты и сбрызнуты лаком.

– Красивая, – говорит он.

– Да. Красивая.

Она поворачивает голову и подмигивает.

– На тебя похожа, – говорит он, бросая взгляд через плечо. Его глаза вспыхивают, а потом: ямочка-ямочка-улыбка.

– Хочешь чего-нибудь выпить? Кола, лимонад, пиво? – спрашиваю я, метнувшись в кухню.

– Хорошо бы воды, – говорит он, покачиваясь под музыку. – Pink Floyd, чува-ак. Отлично. Такая хорошая песня. «MONE-E-E-Y…»

Бегу обратно. Он продолжает петь, но теперь опустившись на колени, просматривая пластинки. Присаживаюсь рядом на лестницу.

– Суперская коллекция.

– Музыка – моя церковь!

Упс, сказал это вслух. Забыв, что не могу контролировать мысли, сами собой слетающие с языка, когда он рядом.

– Правда?

Я мямлю что-то невразумительное – должно было быть «ага, точняк», а вместо этого получилось «шубадуба» – и сую стакан с водой ему в руки, закрываю глаза и начинаю покачиваться в такт музыке, как и он.

– Фантастика! Никогда так об этом не думал, но да, я тебя понимаю… ОЙ, НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! (От неожиданности распахиваю глаза.) Это же мой атомный рай, чувак! – Он держит в руках «Tapestry» Кэрол Кинг[43].

– Серьезно?

– О да… «a tumb-a-lin’ down…» – напевает, по-цыгански поводя плечами. Откидывает назад волосы и сворачивает язык в трубочку.

Я смеюсь и говорю:

– Ты знаешь, что похож на Шер, да?

– Угу. ОХРЕНЕТЬ! – теперь он вытаскивает альбом Сонни и Шер. Проклятье. Мне казалось, я его спрятал. – Раз я – Шер, значит, ты – мой Сонни?

– Ой. Уф…

– Просто шутка, чувак. Эти ребята тоже ничего. Чуть слишком фолковые на мой вкус, но, ты знаешь… О, БЫТЬ НЕ МОЖЕТ!..

И он снова потерян для общества. Смотреть на Уэба – сплошное удовольствие. Это не просто парнишка, строящий глазки из окошка. Он – гребаная шоколадная фабрика, плавающая в реке из какао, прыгающая по мармеладным цветочкам и облизывающая грибочки из взбитых сливок…

– Слышь, у меня косячок есть, – говорит он, возвращая меня в реальность.

– Да? Ладно…

Секрет: я никогда не пробовал траву.

– Но это не обязательно, если не хочешь.

– Нет-нет, все ништяк… чувак.

Боже, серьезно, когда я пытаюсь придать себе солидности, получается какой-то сверчок Джимини[44].

– Тогда ладно… огонька не найдется? – Он показывает косячок.

– Ах да, извини, сейчас, – ныряю под барную стойку.

– Эй, ты уверен, что хочешь? На самом деле можем и обойтись.

– Да-да-да…

– Когда-нибудь пробовал?

– Что? О, э-э, да, ага, раз сто. – Господи, у нас в доме примерно восемнадцать тысяч зажигалок, а я не могу найти ни одной! – Вот, держи, – говорю, запыхавшись, как бешеный щенок.

– Ух ты!.. (Зигги, спаси и помилуй, это оказалась серебряная папина, в форме пениса, а язычок пламени выскакивает из дырки! Да, я серьезно!) Ну что ж, тогда ладно… – бормочет он.

– Вотжежпердимонокль, – это само срывается с языка.

– Что ты говоришь?

– Ничего. Не обращай внимания. Я…

Он раскуривает косяк.

– Не смеши меня. – Его голос звучит напряженно. Он вдыхает так глубоко, что всасывает в себя весь кислород из комнаты. Боже, это что, больно? У него взрываются легкие? – Я смешал с табаком. Так лучше.

Наверное, поэтому и пахнет в тысячу раз приятнее, чем обычная скунсова струя. Но серьезно, как это он до сих пор вдыхает? Ему плохо? Он умирает? Внезапно накатывает сожаление, что я пропустил мимо ушей лекцию об искусственном дыхании на уроке здоровья. Просто не мог отвести взгляд от рта куклы-пособия и отделаться от виде́ния Древней Столицы Микробов…

– Держи. – Он протягивает мне косяк.

Ладно, да, хорошо, моя очередь.

Не решаюсь протянуть руку.

Уэб улыбается.

– Втягивай так нежно, как будто всасываешь через соломинку последние капли вкусного молочного коктейля.

Он говорит это на самом деле! Ладно, хорошо, да, я могу это сделать. Затягиваюсь. О святые угодники, о нет, о…

– Хорошо, чувак, а теперь сделай еще одну быструю, глубокую затяжку, только не кашляй.

Делаю. И ЧЕРТДЬЯВОЛБЛИН эта затяжка опаляет мои легкие. О ЧЕМ ТЫ НА ХРЕН ДУМАЛ КОЛЛИНЗ?! Дурак, дурак, дурак. Не кашлять, не кашлять, не кашлять. Почему нет? Кашлять хорошо. Кашлять хорошо, когда РАСКАЛЕННЫЕ УГОЛЬЯ СЫПЛЮТСЯ ТЕБЕ В ГЛОТКУ, и…

– Теперь можешь выдохнуть, – говорит Уэб.

Выдыхаю. Вместе с ураганным кашлем, который уносит нас в Страну Оз, мне кажется, в легких пожар, и ПОМОГИТЕ…

– Погодистойдайяпомогутебе. – Он пытается похлопать меня по спине, но я бегаю по комнате, ища ведро, нет, лучше океан, чтобы залить пламя.

– ДЖОНАТАН! ОСТАНОВИСЬ! ДЕРЖИ!

Он протягивает мне стакан с водой. Я жадно глотаю, кашляю, плююсь фонтаном воды… прямо ему в лицо.

– Ой… ни фига себе, – говорит он.

Этот образ – Уэб, смаргивающий воду с глаз и отфыркивающийся от волос, прилипших к щекам, – смешит меня настолько, что уносит в другое измерение, и я ухожу…

Ухожу…

Ушел.

Пятнышки звездного света по обе стороны от меня взрываются в гиперскорости, и мы плывем, плывем, плывем сквозь червоточину Карла Сагана. Чтобы отважно отправиться туда, где не бывал ни один человек!

Красные-оранжевые-желтые-зеленые-синие-фиолетовые, красные-оранжевые-желтые-зеленые-синие-фиолетовые световые волны расплескиваются о мое безвольно трепыхающееся тело. Сине-зеленая звездная планета теперь лишь крохотное пятнышко, которое я вижу со всех 360 градусов. Такой быстрый полет. В океане ничто. В черном море всего. У меня нет скафандра. Нет шлема. Нет дыхания. Ничего. Задыхаюсь, жадно хватаю…

– ЭЙ! – Уэб с размаху хлопает меня по спине. – Эй, чувак, смотри на меня!

Хватает меня за лицо. Такое ощущение, что моя голова сейчас то ли отвалится, то ли уплывет, как большой красный воздушный шар. Его глаза: две вращающиеся галактики. Его кожа: мерцающая пыль. Загадываю желание и дую на него, чтобы проверить, унесет ли его ветром.

– ЭЙ! – Он отвешивает мне пощечину.

– За что?

– Смотри мне в глаза.

– СМОТРЮ!

– Нет. Оставайся со мной. Ты странно дышишь. Как себя чувствуешь?

Погодите-ка. Странно дышу? О дерьмо, действительно! Дыхание сперло: оно скрежещет по легким, рвется сталью наружу.

– Что мне делать?! – кричит Уэб.

– «Питер-пол-и-мэри», – сипло выдавливаю я.

– Что? О чем ты говоришь? О пластинке? ДЖОНАТАН! Не уходи! Смотри мне в глаза. Я здесь. Я о тебе позабочусь.

– За стойкой, – сиплю я. – Ингалятор.

Он бросается туда и возвращается обратно – за две секунды, клянусь.

– Вот, – говорит.

– Иисусе…

Пуф-пуф-пуф-пуф: мой супергеройский эликсир возвращает легкие к жизни, и – аххххх, я падаю спиной на ковер.

Пару минут молчим.

– Чувак, – говорит наконец он, – ты напугал меня до усрачки. Теперь как, норм?

– Ага. Спасибо…

– «Питер, Пол и Мэри»? Что за фигня, чувак?

Пожимаю плечами в ответ.

– Ингалятор – это так скучно! Типа: «Здравствуйте-э! Я – ва-аш ингалятор. Я помогаю ва-ам дышать», – я говорю это почему-то с британским акцентом. Понятия не имею почему.

Он смеется.

– Клево!

– А еще я назвал его в честь бабушкиной любимой фолк-группы. После ее смерти я заболел астмой. Так она по-прежнему живет во мне.

Уэб обрывает смех.

– Это прекрасно, приятель, – говорит серьезно.

Наши взгляды встречаются.

– Наверное, теперь мне нужно сесть, – отвечаю.

Он помогает мне принять сидячее положение, и… ого! – я совершенно определенно, вне всяких сомнений, на всю тысячу процентов пьян как сапожник. По крайней мере, догадываюсь, что это так. Мы снова в гостиной, но все вокруг продолжает двигаться на гиперцветовой гиперскорости.

– Вв-ауууу, – тяну я.

– Ага, точно.

– Бли-ин, это такая классная песня!

– О да, чувак! «Brain Damage» – круть неимоверная. Pink Floyd все четко сечет.

– Ага, суперчетко. О! у меня идея. – Я вытаскиваю на середину комнаты два желтых кресла-мешка, затолканные в угол. Мы плюхаемся на них, умащиваемся поудобнее и смотрим в потолок. – Так-то лучше, да?

– Да, чувак. Намного.

Покачиваемся в такт музыке, наши руки выполняют движения синхронного плавания к звездам. «I’ll see you on the DARK SIDE OF THE MOON…» – одновременно горланим небесам, удивляя друг друга – и разражаемся хохотом.

– Приятно видеть тебя таким, – говорит он.

– Каким?

– Не знаю. В школе ты такой… тихий.

– Ой! Ты, можно подумать, не такой себе – «здравствуйте-э, меня-а зовут Уэ-эб, и я живу на Острове Одинокой Парты, где никто-о не может поговорить со мной, и я са-ам не желаю ни с кем разговаривать».

Серьезно, откуда эта штука с британским акцентом?

– Ты странный.

– Не такой, как все, имеешь в виду?

– Да, чувак… не такой, как все.

– Это лучшее, что во мне есть, – ляпаю вдруг ни с того ни с сего. Кто этот парень? Мне нравится этот парень. Такое ощущение, будто я наполняюсь пузырьками газа. Словно только что высосал три бутылки Поднимающей Настроение Газировки.

– Именно, Джонатан. Именно…

Мои руки по-прежнему парят в воздухе.

– Но не такой странный, как ты, – отвечаю.

– Ты считаешь меня странным?

– Ну, не то чтобы странным… Таинственным.

– Таинственным, да ну, серьезно?

– Ага.

– А тебе нравится таинственное?

Я только улыбаюсь.

– И вообще. Я – совсем другой, – говорит Уэб.

– Почему это?

– Потому, чувак, что я не вписываюсь.

– И что ж, думаешь, я вписываюсь?

– Ну, да. Прежде всего, ты белый…

– Угу. А как насчет Старлы и, не знаю, всех остальных чернокожих ребят в школе? Цвет кожи ничего не значит.

– Он значит все. – Это слово вылетает из его рта; я роняю руки. – Ты не можешь знать, каково это… – шепчет он.

– Извини… я не хотел…

Пластинка заканчивается. Игла со щелчком возвращается в стартовое положение. Проигрыватель выключается. Мы лежим в молчании.

– И, если ты посоветуешь мне управлять негативом, я защекочу тебя до смерти.

И я тут же советую. Просто чтобы проверить серьезность его намерений.

Оказывается, он серьезно.

– УЭБ! Прекрати! О боже мой! Перестань!!!

– Я тебя предупреждал! – Он садится верхом на мой живот. Сквозь меня проносится искра.

– О-О! ПРЕКРАТИ! Серьезно, перестань! Я дышать не могу.

– Ой! Правда? – Парень со звезд смотрит на меня. Вокруг него мигают рождественские гирлянды. Черные волосы струятся, точно штормовое море.

– В смысле, нет. Не так, как тогда. В смысле… надо музыку поставить. – Я вскакиваю, торопливо перебираю пластинки, точно кто-то нажал перемотку на моем встроенном плеере. Пытаюсь найти идеально подходящую к этому моменту песню. – Уф. Да где же она?

– Кто?

– Роберта.

– Кто такая Роберта?

– Роберта Флэк. – Он только пожимает плечами. – Ты что, не знаешь Роберту Долбаную Флэк?! – Мотает головой. – Да она же Верховная Богиня Соула всей Вселенной, Мать Всего Сущего! Ее голос течет медом и облепляет тебя поцелуями, и ты просто валяешься в ее липкой сладости до конца жизни, навеки приклеенный к ее сердцебиению, потому что, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, эта девушка увезет тебя на ракете к твоим мечтам и никогда не вернет обратно.

Он смотрит на меня во все глаза.

– Ничего себе!

– Да. «Ничего себе» – это как раз в точку, – говорю я, снова роясь в альбомах.

– Значит, как я понимаю, она тебе нравится?

– Что?..

Да где же ее альбом? Слышу, как Уэб смеется за моей спиной, я тоже начинаю посмеиваться, и вскоре к нам дружно присоединяются альбомные обложки. Диана Росс вполне могла бы подойти к этому моменту, да и Кэрол Кинг неплоха. Ой, ой, Арета Франклин? Нет, но да, но нет…

О! «The look of love» Дасти Спрингфилд. Годится. Ставлю пластинку и снова плюхаюсь на солнечное кресло-мешок. О да, отлично подходит. Закрываю глаза. Я знаю, Уэб смотрит на меня, потому что чувствую его дыхание, пахнущее вишневыми леденцами.

– Наша дружба не зависит от таких вещей, как пространство и время, – наконец говорит он.

– Что?

– Цитата, которую мистер Дулик дал из книжки про чайку. Для доклада, помнишь?

– А. Точно. Совсем забыл.

– Если дружба зависит от таких вещей, как пространство и время, – повторяет он, – значит, мы сами разрушим наше братство в тот миг, когда сумеем преодолеть пространство и время! Но стоит преодолеть пространство, и единственное, что остается, – это Здесь. Стоит преодолеть время, и единственное, что остается, – это Сейчас.

Я смотрю на него.

– Это та цитата, что он нам дал? Ты уже знаешь ее наизусть?

– Глубокая мысль, чувак. Прекрасная.

Он убирает волосы за уши, и лицо растягивает широкая улыбка. Уэб похож на мультяшного персонажа. Я начинаю хихикать.

– Что такое? – спрашивает он.

– Не знаю. Наверное, следовало бы поработать над докладом…

– Ага… наверное.

– Трудно сосредоточиться… – говорю.

– Да уж…

– Твои глаза такие… не знаю… они что-то странное со мной делают…

– Правда? Твои тоже делают со мной что-то странное, Джонатан.

– Я понимаю. Обезьяны постоянно над ними потешаются…

– Я не это имел в виду.

– Боже! Я только что вспомнил… – Я сажусь.

– Что?

– Обезьяны. И Скотти. Он болеет. Мы не видели его с того вечера на озере, и… О боже, мы же будем выступать в один день с ними, они подумают, что мы с тобой геи или еще что, и… – обрываю себя. Проклятье. Это я тоже сказал вслух. Изучаю его лицо, дожидаясь реакции: нервного тика, гримасы, чего угодно.

Ничего. Он просто смотрит в ответ.

– Почему? – наконец спрашивает.

– Потому что… не знаю…

Снова улыбка с ямочками.

– Кому какое дело, что они там думают?

Закрываю глаза. Дасти Спрингфилд мурлычет звуковым фоном, и я только сейчас замечаю, как горят мои запястья и бедра. Аж вопят. О боже!

– У меня… ощущение, будто я лечу на космическом корабле к Луне… – шепчу, вытаскивая из головы первую попавшуюся мысленить. Потому что так и есть.

– У меня тоже. «There’s a starman waiting in the…»

– Срань господня, ДА-А! – подскакиваю я.

– Что такое? Что стряслось?

– Конечно же! Вот оно!

– Что? Что оно?

– Идем. Я хочу кое-что тебе показать, – лезу под стойку, хватаю два черных фонаря и веду его за собой вверх по лестнице. – Нет, стоп! Возьми их, – указываю на кресла-мешки.

Он слушается и водружает оба мешка на голову. Я хихикаю.

– Что? – спрашивает он.

– Ты похож на рожок с мороженым, – бормочу себе под нос.

– Что?

– Ничего. Пошли!

Рожок с мороженым идет вслед за мной в спальню.

16

– О черт, дождь! – подскакиваю к столу. Проклятье, оставил окно открытым. Подоконник весь мокрый. Занавески обвисли, точно домашняя лапша. Кассеты с записями на столе… сухие. Ффух!

Белый отсвет уличных фонарей дрожит и струится в комнату, точно импровизированный лунный свет. (Нарочно электрический не включаю.) Тянусь, чтобы закрыть окно, он останавливает меня.

– Погоди!

– Что?

– Зачем ты его закрываешь?

– Затем что дождь идет!

– И что? Неужели ты никогда не выбегаешь на улицу в грозу?

– Э-э, нет.

– Ну, чувак, ничего ты не понимаешь! А я всегда так делаю. Помогает вычистить весь мусор из головы. Тебе надо прочувствовать дождь, чува-ак, – говорит он, точно обдолбанный хиппи, посмеиваясь.

– Просто не хочу, чтобы мои записи намокли.

– Так убери их.

Убираю.

– Иди сюда. – Он запрыгивает на стол, хлопает по местечку рядом. – А теперь отклонись и высунись наружу – не бойся, я держу. – И он держит, его руки обвиваются вокруг моей талии. Я игнорирую электрический ток, пронзающий меня, потому что…

Ого!

Ветер вихрем кружит тополь, вибрирующую массу листьев, точно это тамбурин Земли. Мы так близко к дереву, что мое тело дрожит вместе с ним. Боже-боже-боже, это И ВПРАВДУ здорово. Холодный дождь полосатит небо, скачет по крыше, поливает, как из лейки, мои руки, лоб и мысли. Закрываю глаза.

– Трахбахтибидох ТАДАХ! – само вырывается из моего рта. Неудержимо. Да и плевать.

– Ага. Приятель, именно так. Понял? Ты это чувствуешь, да?

– О-о-боже-боже-боже-боже-боже-боже-боже.

– Да-да-да!

Он смеется. Я оргазмирую. Стоп, на самом деле? Распахиваю глаза и бросаю взгляд вниз. Никакой палатки над пахом. Ффух.

– Жаль, луны нет, – говорит он.

– Луна. Точно! Потому-то я тебя сюда и привел, – соскакиваю со стола.

– Что ты делаешь?

– Стой. Жди здесь… А, нет, иди сюда, садись на пол вместе со мной.

– Э-э…

Я беру фонари черного света и начинаю нащупывать на стене розетку. Есть! Включаю.

– Ладно, ты готов? Тогда поехали!

Он по-лягушачьи спрыгивает на пол ко мне.

– На что смотрим, а?

– Хочешь отправиться на Луну вместе со мной?

– Ага.

Он снова улыбается. Ямочки. Я чувствую их даже в темноте.

– Смотри вперед. Готов?

– Угу.

Включаю фонари.

Вау!

Это намного лучше, чем мне представлялось.

Постер, висящий на стене, мигом оживает. И одним карлсагановским махом мы телепортируемся на поверхность лунного уранового стекла. Уэб смеется – кажется. Я его не слышу. Космос поглощает любые звуки. Мы поднимаем лунную бурю босыми ногами. Пыль нежная, щекочет пальцы и почему-то пахнет кокосовым лосьоном для загара. Мы останавливаемся у отпечатка подошвы Нила, идеального неоново-оранжевого овала с идеально пропечатанными бороздками.

Ни одной нарушенной.

– Да чтоб мне! – говорит он.

– Точно.

– «А.Л.», – читает он надпись в нижней части постера. – Кто это?

– Моя тетя Луна…

И так вот просто – просто произнеся ее имя – я переношусь назад в одно туманное утро в нашей гостиной… И звуки высадки на Луну начинают доноситься из телевизора.

Биип… биип… ву-ушшшшшш…

Биип… биип… ву-ушшшшшш…

В левой части экрана появляется лунный посадочный модуль. Мы вскрикиваем. По такому случаю я соорудил скафандр из двух черных мешков для мусора, гофрированных воздуховодов от сушилки – для рук и ног – и круглого аквариума, облепленного алюминиевой фольгой.

Тетя Луна нарядилась в любимое флуоресцентное зеленое платье в пол, покрыла лицо и руки светящимся зеленым гримом и соорудила головной убор из ершиков для курительной трубки и ватных шариков, которые раскрасила зеленым фломастером, и теперь они прыгали и качались у нее на голове во все стороны. Источник вдохновения – фильм «Мой любимый марсианин».

Отец слепил из пластилина заостренные ушки и нарядился Споком. Но стояла такая жара, что они все время таяли и оплывали, и в итоге папа стал похож на Дамбо.

Что вызывало у нас неудержимый хохот.

Мы поглощаем бисквитные печеньки «Мунпайз», лунную пиццу, лунные молочные коктейли с «Орео», прилипнув к экрану, как и весь остальной мир.

Биип… биип… ву-ушшшшшш…

Лунный модуль спускается… ниже… ниже… облачко лунной пыли… Тетя Луна-Марсианка оплетает нас с папой своими щупальцами-руками, смяв мой скафандр о свой. Папа Спок сияет улыбкой с другой стороны. Мы – один большой сгусток инопланетной любви.

Потом «Игл» совершает посадку.

Наши вопли взмывают к небесам, и я уверен, что вижу, как Нил Армстронг оглядывается, не понимая, откуда они доносятся. Потом подпрыгивает, подлетает, шаг за шагом, парящий, безвоздушный, СВОБОДНЫЙ.

Биип… биип… ву-ушшшшшш…

Биип…биип… Он на Луне!

Мы снова вопим. Силюсь разглядеть хоть что-то. Мое дыхание туманит стекло. Тетя Луна – сияющий вихрь зелени, ее лицо в белых полосках от слез, смывающих краску. Папа Спок улыбается так широко, что улыбка заполняет комнату.

«Один маленький шаг для человека… один гигантский прыжок для человечества…»

Тетя Луна отрывает меня от пола, поднимая в воздух. Я плачу, сам не зная почему. Она поворачивает к себе аквариум и припечатывает его смачным зеленым липким поцелуем. Мы кружимсякружимсякружимся в пластиковом гофрированном торнадо. Единственное, что я вижу, – это радиоактивную любовь, что сияет из ее глаз. И улыбку папы Спока, проносящуюся мимо, словно мы достигли скорости искривления.

– На Луну, Джонатан, на Луну! Мы только что прибыли на Луну! – она повторяла это снова и снова, и я видел, как тетя вращалась, Нил Армстронг прыгал, папа продолжал улыбаться сквозь один сплошной липкий зеленый поцелуй, и это был первый и единственный раз, когда я понял смысл любви…

– Ого, правда? – спрашивает Уэб.

Рывком в реальность. Боже! Даже не сознавал, что говорю это вслух.

– О. Да…

– Что с ней случилось? – спрашивает он.

– Не знаю. Она исчезла на следующее утро… Прислала мне этот плакат из Вудстока через пару недель. С тех пор не объявлялась.

– Проклятье, как жаль, приятель!

– Ага.

Мы плывем, дрейфуя в космосе.

– Ты когда-нибудь терял близкого человека? – тихо спрашиваю я.

Он долго молчит, потом:

– Да.

– Кого?

Он не отвечает.

– Уэб?

Молчание.

По-прежнему.

Ничего.

Потом:

– Джонатан?

– Да?

Он медленно накрывает пальцами мою руку.

У меня останавливается дыхание.

– Ты не против? – спрашивает он.

Нет. Мне нельзя. Я не должен…

– Не против, – шепчу.

Разряд. Его пальцы щекочут мои. Осторожно. Нежно. Наши ладони соединяются. Мое сердце вибрирует. Позвоночник пронзает разряд. Он сжимает крепче. Я не двигаюсь. Не дышу. Не понимаю.

Потом нежно, осторожно соединяю наши руки вместе.

Мир затихает.

По моей щеке скользит слеза.

И еще одна.

Не хочу отпускать…

Но это больно. Мне нельзя.

– Наверное… как раз сейчас неплохо бы поставить какую-нибудь музыку, – дрожащим голосом говорю я.

– М-м, ладно, – отвечает он.

– Сейчас вернусь.

Исчезаю в чулане. Сердце пылает. Все во мне горит. Стираю слезы. Глаза Зигги сверкают, окружая меня со всех сторон.

Мама поворачивает голову, улыбается и говорит: «Все в порядке, жучок».

Да. Со мной все в порядке.

Прихватываю альбом и проигрыватель, на всякий случай еще раз вытираю глаза. Когда выхожу обратно в комнату, Уэб сидит в кресле-мешке, держа в руках мой магнитофон.

– Привет, – говорит он.

– Привет.

Тащу проигрыватель через комнату.

– А откуда ты только что вышел?

– Из чулана. Там есть такая маленькая комнатка… – И застываю на месте. О. Боже. Мой…

– Круто. Покажешь?

– Нет! В смысле… извини… О ней никто не знает… в смысле… когда-нибудь… может быть…

– Все хорошо, приятель. Твою тайну от меня никто не узнает…

Мы смотрим друг на друга и улыбаемся.

– Слушай, это круто, – говорит он. – Ты им пользуешься? – Уэб щелкает кнопками магнитофона, крутит в пальцах микрофон.

– Постоянно.

Сейчас к месту придется только один альбом: достаю его из конверта и ставлю на опорный диск проигрывателя. Поднимаю звукосниматель, завожу его над пластинкой: статический белый шум, ровное чш-чш-чш барабанов, стрррррумм гитары… аххх! Зигги. Никогда не подведет.

– Превосходная песня, – говорит он. – Проклятье, ты был прав насчет его голоса. Он словно с другой планеты.

– Это история самого Зигги, – говорю я, барабаня по воздуху пальцами.

– Правда?

– Угу. Он пришел со звезд, чтобы спасти всех потерянных в этом мире, а потом они забрали у него так много, что разорили его душу, и Зигги стал частицами звездной пыли, вечно парящими в небе.

– Потрясно.

– Ага. Он определенно мой мессия…

Проклятье! Опять…

– Точняк, приятель. Хочешь, сейчас что-нибудь запишем?

– В смысле?

– На твой магнитофон.

– Правда?

– Ага, это будет здорово.

– Ну… наверное. Если хочешь. Возьми там на столе кассету.

Соскальзываю на пол, сажусь рядом с ним. Мы ложимся на животы, опираясь на локти, лицом друг к другу. Одновременно нажимаю кнопки воспроизведения и записи:

– Проба. Раз, два, три. Всем привет. Это Джонатан Коллинз, я веду для вас прямой репортаж с Луны. Я здесь с… представьтесь, пожалуйста, сэр!

– Уэб.

– Говорите в микрофон, пожалуйста.

– А-а… УЭБ!

– Эй, не так близко!

– Извини… Уэб Астронавт.

– Уже лучше. Ладно. Итак, мистер Астронавт, что привело вас сегодня на Луну?

– Я пришел сюда, чтобы кое-что найти.

– Хорошо, и что же вы…

– И убраться подальше от всех людей на Земле.

– Почему вам захотелось это сделать, мистер Астронавт?.. Ты чего смеешься?

– Да так, странно это.

– Ты сам хотел записаться!

– Ладно, ладно.

– Итак, мистер Астронавт. Почему вы захотели убраться подальше от всех людей?

– Потому, приятель, что там, внизу, все ГРЕБАНЫЕ…

– Уэб, не выражайся! И не так близко к микрофону, это искажает звук.

– Извини. Но это правда.

– Почему вы так говорите, мистер Астронавт?

– Потому что люди – они такие. Они все неправильно поняли. Они думают, что творят добро войнами, невежеством, дискриминацией и всем прочим. Но на самом деле убивают этим Землю.

– Да.

– Вот почему я здесь. На Луне. Здесь безопасно и тихо, мистер Коллинз.

– Действительно.

– Никто нас не побеспокоит, никто не навредит. Есть только мы.

– Только мы…

– На Луне…

– На Луне… вместе… где нет ничего сломанного…

– И мы летим к звездам, как твой Зигги…

– И преодолеваем время и пространство, чтобы добраться сюда, как делает Pink Floyd в «The Dark Side of the Moon»…

– И все, что нам остается, – это Сейчас.

– Эй, это же цитата для нашего доклада! – восклицаю я.

– Ага! Мы можем сделать его на Луне!

– С музыкой!

– Ага!

– Клянусь, мне кажется, мы только что сообразили, как выполнить задание, мистер Астронавт!

– Хорошо. Теперь, когда дело сделано, а мы все еще на Луне, вы должны ответить мне на один глубокий и личный вопрос о вашем детстве, мистер Коллинз.

– Э-э, погодите-ка, я думал, что это я репортер…

– Фруктовый лед с каким вкусом вы больше всего любите?

– ХА!

– Не так близко к микрофону…

– Точно… Это легкий вопрос. «Бомб-Поп». А вы?

– О, безусловно, это «Пушап-Поп». Весь такой апельсиновый.

– Вкусный…

– Ага…

Мы какое-то время молчим, по-прежнему лежа лицом друг к другу.

– Мне нравится быть с вами на Луне, мистер Астронавт, – шепчу я.

– Мы можем прилетать сюда, когда захотим, Джонатан.

– Мы можем остаться здесь навсегда.

– Я бы с большим удовольствием, – тихо говорит он.

– Ты бы остался?

– Да… остался бы…

– …я тоже…

Он берет меня за руку, водит пальцем по линиям ладони. Жалящее ощущение, но я его игнорирую.

– И, может быть, когда-нибудь настанет день, когда нам не придется проделывать такой путь, чтобы оказаться в безопасности, понимаешь? Может, однажды мы сможем остаться… здесь, внизу… понимаешь?

– Может… однажды…

– Да…

– Да…

– Итак… Уэб Астронавт… вы нашли то, что искали?

– Да, Джонатан. Думаю, нашел.

Это было записано несколько часов назад. И вот я снова здесь. Один. Лежу на кровати, уставившись на светящийся лунный плакат, который больше не светится, вертя в пальцах его значок. (Он слетел, когда Уэб прыгал вниз по лестнице, собираясь уходить.) Думаю приколоть его в чулане рядом с запиской Уэба. Чтобы он был в безопасности. На какое-то время.

Перематываю снова и снова проигрываю запись, слушая его голос, слушая свой голос, слушая нас… вместе… в воображаемом мире, который реальнее, чем все, что я когда-либо чувствовал раньше…

Как может чувство быть таким плохим, если мне от него так хорошо?

Не знаю…

Закрываю глаза, по-прежнему ощущая мягкость его ладони, переплетенной с моей.

17

2 июня 1973 года, суббота

На следующее утро церковь отменяется.

Старла «слишком занята докладом и всякими делами, связанными с концом учебного года и всем остальным. Пожалуйста, не надо меня ненавидеть, ладно?». «Да как бы я смог?» — сказал я.

В любом случае вчерашний вечер занимает все мои мысли, поэтому сажусь на Стингреймобиль – второе после церкви удовольствие в Крев-Кёр субботним утром – и позволяю ветру выдувать из меня мысленити. Проношусь по кварталам, петляю между мальчишками, играющими в бейсбол на улице. Запах свежескошенной травы дразнит ноздри. Исчезаю в лучах солнца, и никто меня не видит.

Жму, жму, жму на педали, пытаясь управлять бесконечными мыслями о том, как мы с Уэбом были на Луне. Да, это было на самом деле. Да, это случилось. И да, это ужасно нехорошо. Тебе следовало бы быть умнее, Коллинз. Мы можем только дружить. Друзья держатся за руки. Это нормально. Посмотри на Старлу. Ты все время держишь ее за руки, и это нормально… но… то, как он держал тебя за руку, было совсем по-другому. Осторожно. Даже бережно. Я не… нет. Тебе нельзя. Ты не должен…

Стингреймобиль останавливается. Я снова на озере.

Смех несется над водой. Делаю козырек из собственных ладоней. Папа в трейлерной деревне. Пухлый маленький мальчик пищит у его ног, подпрыгивая на месте. Папа целует его в макушку, потом сажает на плечи и бегает кругами, уворачиваясь от развешанной на веревке стираной одежды, галопируя, как конь. Хизер смотрит на это и смеется.

Еду по пляжу, останавливаясь у плачущего утеса, прищуриваюсь, пытаясь разглядеть опушку. Его там нет.

Возвращаюсь на берег, запихиваю в рюкзак смятые банки, бутылки и прочий мусор. Вспоминаю, как Старла брала меня с собой в центр города на первый протестный День Земли пару лет назад и мы вопили под Аркой: «Если ты – не часть решения, ты – частица загрязнения!» Боже, я буду по ней скучать…

Езжу по берегу туда-сюда.

Песок, камешки и мысленити взметаются в воздух вокруг меня, кусая ноги, жаля бедра.

Туда-сюда.

Я жду, что он вот-вот появится ниоткуда, как в прошлый раз, и мы сможем поговорить об индейских принцессах, о звездных людях Карла Сагана, о раскрытых тайнах…

И тут это происходит. Я его вижу. Едва не окликаю по имени, но успеваю одернуть себя и быстро прячусь за камень. Он сбегает по лестнице от одной из лачуг на сваях, тех самых, что маячили у меня за спиной, когда мы впервые встретились на пляже.

– Сейчас вернусь! – кричит он то ли кому-то конкретному, то ли никому. Волосы бьются и трепещут за спиной, точно море вороновых перьев, и он летит, летит, летит к дубовой роще, исчезая в густых тенях под пологом крон. И вот его нет.

О!

Так вот где он живет.

Мне следовало уйти. Мне нужно уйти. Пока он не вернулся, пока не увидел меня.

Вскакиваю на Стингреймобиль и пытаюсь вращать педали, но проезжаю всего пару метров. Мой железный конь не желает двигаться с места. Я в ловушке. Сердце пытается избавиться от соединительных клапанов.

Опускаю взгляд. Ну конечно. ТО САМОЕ место. Как я мог не узнать его в прошлый раз, когда мы были здесь? Где в день школьного бала пылал адский костер, теперь превратившийся в высохшее пятно почерневшего пепла, раскиданных серых палок и осколков битого стекла. Единственное доказательство того, что я это не придумал.

То самое место.

Где случилось ЭТО.

Четыре года назад. Ненавистное лето шестьдесят девятого. Лето моего первого поцелуя. Точно здесь. Момент, которому полагалось навеки затеряться во времени, момент, который мне полагалось забыть. Точно здесь.

На Луне лишь месяц как отпечатался след Нила Армстронга. Мы смотрели в небо и говорили об этом, шептались друг с другом, наши руки пересекались за нашими спинами, наши пальцы были в карманах друг у друга. И мы повернулись, наклонились, губы столкнулись, впервые высекая в каждом нерве моего тела искры жизни. А потом…

Мои глаза распахиваются.

Шорох среди деревьев позади лачуги.

– Кто здесь? – кричу я. Никто не отзывается. – Уэб? – Снова шорох, потом какая-то фигура исчезает в сумраке леса.

Опускаю голову.

В моих шортах дыбится палатка. О нет! Уэб наблюдал за мной? Он видел? О боже! Три тысячи двести семьдесят девятая причина, по которой я ненавижу шорты: они слишком тесные, слишком маленькие и НИЧЕГО не скрывают. Поправляю дружка, убираю его на время. Навсегда.

Снова сажусь на Стингреймобиль. Вроде как. Извиваюсь на сиденье, пока не удается нормально сесть и поехать прочь, засовывая воспоминания обратно в черную дыру. Поверь мне, так будет лучше. Для меня, для него, для вселенной…

Руки горят так, что едва удерживают руль.

Глаза наливаются влагой так, что едва видят.

Ноги – два электрических провода под таким напряжением, что едва крутят педали.

Проезжаю по подъездной дорожке, на дрожащих ногах вваливаюсь внутрь.

Стаскиваю альбом Зигги со стола, прячусь под одеялом.

– Ты здесь? – спрашиваю. От слез картинка настолько размыта, что кажется бледнеющим миражом. – Зиг? Ты здесь? Ты мне нужен. Мне нужно поговорить с тобой.

Но по какой-то причине он не отзывается.

18

6 июня 1973 года, среда

В данный момент не могу ни на чем сосредоточиться.

Идут последние два часа учебного года, и наконец настало время Доклада-От-Которого-Зависит-Твоя-Жизнь.

Мы сидим в классе Дулика… э-э, прошу прощения, НА БРОДВЕЙСКОЙ СЦЕНЕ. Белая простыня-занавес ниспадает с потолка перед нами, в ее верхней части краской из баллончика выведена надпись: «ЛЮБОВЬ СВОБОДНА».

После того вечера в моей комнате мы виделись только в школе и репетировали доклад дважды. И, если не считать моментов, когда ему приходилось напоминать, что Обезьяны не изобьют нас до кровавой юшки за нашу идею, мы едва разговаривали.

Из-за этого я начал всерьез сомневаться, что случившееся тем вечером на самом деле было. Хорошо еще, что есть запись, потому что в ней-то сомнений нет: она была настоящей.

Уэб снова сидит на Острове Одинокой Парты, упершись взглядом в пол, перебирая ногами так быстро, что, готов поклясться, он пытается докопаться до Ханоя. Да, сочувствую, брат.

Я снова и снова мысленно повторяю те строки, которые задал Дулик из книжки про чайку, одновременно отрывочно воспринимая другие доклады:

1. Огненный Лобок и Аарон Нищеброд укрыли «сцену» пластиком, раздали сидящим в первом ряду дождевики и сыграли волнующую сокращенную финальную сцену из «Ромео и Джульетты». Типично. Скучно. (И не без самоиронии: ее родители отказались позволить им встречаться, потому что он беден и живет на озере.) Поэтому они перетрактовали постановку как финальную сцену из «Крестного отца», поубивав всех членов враждующих семей, расплескав вокруг красную краску, и все такое. А в конце выкрикнули: «Вашей ненависти не убить нашу любовь!» Лейси расплакалась, потому что не надела выданный дождевик и теперь похожа на «гигантскую использованную прокладку» (это слова других девчонок, не мои).

– Четверка! – выкрикнул Дулик из дальнего конца класса. – Интересная, хоть и мрачная версия силы взаимной любви.

2. Старла и Линдси оделись как две монашки и воспроизвели сцену распятия Христа, по-настоящему рыдая у Его ног. И я имею в виду – настоящими слезами. Не знаю, как она это сделала, как заставила себя так рыдать, но боже-о-боже, все ей подвывали. Даже Скотти. Потом, когда Иисус сошел с креста в Воскресении – на самом деле его изображала ростовая картонная фигура Донни Осмонда, замотанная в простыню, – они сбросили черные одеяния, явив под ними сверкающие золотистые мини-платьица, и принялись бегать по классу, заставляя всех хлопать в такт, словно мы были членами их госпел-хора. Этакий «Иисус Христос – суперзвезда».

– Пять баллов, – всхлипнул Дулик. – Музыка – это пища любви! Продолжайте в том же духе!

3. Скотти, который обычно не воспринимает всерьез ничего, кроме разговоров о сексе и избиения таких «задохликов», как я, удивил сильнее всех. Он вышел, одетый КАК НАСТОЯЩАЯ ЖЕНЩИНА. Я имею в виду – с большими титьками, сделанными из воздушных шаров (наполненных водой, как я полагаю), в блондинистом парике а-ля Мэрилин, в обтягивающем белом мини-платье, которое не оставляло воображению НИЧЕГО, и густо размалеванный косметикой – к чему, очевидно, приложила руку Саманта. Спев несколько искаженную версию «С днем рождения, мистер Президент», он убежал за простыню-занавес.

Затем вышел Обезьян Кори, одетый под президента Никсона, в резиновой маске и всем прочем, замахал руками в размазанных символах мира и стал выкрикивать: «Я этого не делал! Я этого не делал!» Потом ушек к Скотти за простыню, и они стали делать вид, будто ОБЖИМАЮТСЯ, а под конец подняли плакатик со словами: «Любовь способна рядиться в ложь».

Да, смеялись все. И да, Дулик поставил им «четверку за то, что одновременно не побоялись рискнуть и дали социальный комментарий»!

Потом:

– Джонатан и Уэб! Прошу вас, парни!

Несмотря на то что я сижу рядом с Дуликом, он орет во все горло, и стоит мне услышать свое имя, как я, точно собака Павлова, едва не наваливаю в штаны. Но сдерживаюсь и как можно спокойнее говорю:

– Мне нужно пять минут, пожалуйста. Можно отлучиться в туалет?

Он говорит:

– Разумеется, приятель, отлучайся на сколько угодно.

Уэб искоса мечет в меня взгляд, и я успокаиваю его коротким кивком, показывая, чтобы он подготовил класс и занял место.

Влетаю в туалет и стою, уставившись в зеркало. Тяжелым взглядом. Дэвид Боуи однажды сказал, как стал рок-звездой: «Если собрать столько мужества, сколько необходимо, можно полностью создать себя заново. Можно стать своим собственным героем».

Так что взываю к всемогущим силам всех когда-либо созданных супергероев и прошу их помочь мне стать кем-то другим – всего на пять минут существования.

И пять минут спустя именно это и происходит.

Заглядываю сквозь окошечко в двери класса… нет, СЦЕНЫ.

Все шторы задернуты. Старла сидит в заднем ряду с проигрывателем наготове. Есть. Два черных фонаря подключены. Есть. Уэб полусидит на столе Дулика, упершись взглядом в линолеум, каждые пару секунд пиная его босой ногой. Есть. Его лицо и тело покрыты полосами люминесцентной краски, едва заметной при обычном дневном освещении – но я вижу, что она есть, – и он без майки. Девчонки шепчутся-краснеют-хихикают, готовые то ли убить его, то ли наброситься – так и не скажешь.

Все остальные: ожившие страницы National Geografic из моего чулана. Животные, болтающие лапами на своих насестах, кричащие, смеющиеся, возбужденные. И я: космический захватчик, глядящий в чашку Петри с ярлыком: «Подвид – подросток гормональный».

Глубокий вдох. Закрыть глаза. Открыть дверь. В конце класса прыгает на дорожку игла, и все умолкают. Открываю глаза и вижу буквальное воплощение выражения «отвалилась челюсть».

На Уэбе тонкая черная маска. Его идея, потому что он хотел быть как можно более анонимным и спрятать душу от класса. Он смотрит на меня. И улыбается.

– Только мы, помнишь? На Луну, – шепчет.

Я выключаю весь свет, поднимаю руки, расправляя длинный белый шелк кимоно Старлы, и скольжу через комнату. Под ним на мне только малюсенькие гимнастические шорты и сапоги на шнуровке до самого колена, и больше ничего.

Я столько раз рассматривал фотографию, что запомнил ее наизусть. Поэтому, когда взялся накладывать грим, казалось, будто я занимаюсь этим всю жизнь: ярчайшая белая пудра на лицо, море поблескивающих румян полосой через каждую щеку и огромная золотая блестящая полная луна во лбу.

Я – Зигги Стардаст.

Занимаю свое место позади стола.

Уэб – свое, перед ним.

– Выглядишь изумительно, – шепчет он.

– Как и ты.

Слегка киваю Старле, игнорируя рычание Обезьян на переднем ряду, и – Зигги-спаси-и-помилуй – начинаем.

Белый шум. Игла попадает на запись: «Time» группы Pink Floyd из альбома «The Dark Side of the Moon».

Низкий гул поднимается из колонок проигрывателя.

Тик-так, тик-так, тик-так, дин-дон, дин-дон, ку-ку, ку-ку: тысячи часов в крещендо набирают мощь до громкого БРРРЫННННЬ, БРРРЫННННЬ, БРРРЫННННЬ!

Включаю черный свет. ТА-ДАМ! Люминесцентная раскраска на Уэбе оживает. Два неоново-красных штриха тянутся вниз от его глаз, точно потоки слез. На его груди: флуоресцентная голубая Земля пульсирует вместе с его дыханием.

Коллективное «ах» зрителей.

НАМНОГО лучше, чем я представлял.

Кл-клок, кл-клок, кл-клок, кл-клок – барабан сердцебиения пульсирует сквозь обороты пластинки.

СТРРРРРААММММММ бас-гитары.

– Я – ВРЕМЯ! – кричит он, чуть перебрав с силой голоса. Поднимает руку и смещает ее вниз, дюйм за дюймом, точно секундную стрелку часов. – Я – Человек! Единственный, у кого есть здесь власть. Я создаю твои мысли. Я даю тебе силу. – Он хлопает в ладоши над головой и замирает.

Кл-клок, кл-клок, кл-клок, кл-клок, еще одно СТРРРРРААММММММ.

Я медленно встаю, вырастая позади него.

– Я – пространство, – говорю я. Слова вылетают из моего рта писком, как у жалкой песчанки. Закрываю глаза, вспоминаю, кем я стал, начинаю снова: – Я – ПРОСТРАНСТВО! – ору во весь голос. Да, да, о да, я такой. Залезаю на стол и поднимаю руки. – Я – хаос! Я – твой истинный голос. Я иной. Я здесь, чтобы заставить тебя чувствовать…

– …себя гомиком, – договаривает Скотти. Обезьяны одобрительно ворчат.

СТРРРРРААММММММ. Та-да-ДААММММММ!

Уэб вздрагивает, и примерно секунду я уверен, что он вот-вот сорвется с места и начнет лупить их в живот. Вместо этого он поворачивается лицом ко мне.

– Пространство, – говорит Уэб, подрагивая. – Ты не можешь быть со мной. Ты не можешь быть здесь. Выжить может только один из нас. И этим кем-то буду только я. Ты должен уйти – сейчас же!

– Время, – говорю я, глядя на него сверху вниз. – Я не уйду. Мне некуда идти. Без меня ты даже не будешь существовать.

Уэб запрыгивает на стол.

– Нет! – вопит он. Пара девчонок вскакивает с мест. – Тебе не дозволено быть здесь!

Та-да-ДАМММММММ.

– У меня нет выбора! – ору я в ответ.

ШМЯК: он притворно бьет меня по лицу, и я сваливаюсь со стола, приземляясь на пол на все четыре конечности в позе, достойной Человека-Паука. Слышу, как стулья скрипят по линолеуму, зрители вскакивают, чтобы лучше видеть происходящее.

Да-да-ДАМММММММ кл-клок, кл-клок, кл-клок, набирает мощь музыка.

Он поднимает руки.

– Уходи! Сейчас же! Тебе не пережить это время!

Вскакиваю на ноги.

– Я не уйду! Если ты не примешь меня, то однажды умрешь ты! – Двумя взмахами рук размазываю изображение голубой Земли на его груди так, что оно становится похожим на разбрызганное стертое сердце…

Меня пронзает разряд. На миг вываливаюсь из своей придуманной шкуры в настоящую. НЕТ! Не сейчас, не сейчас, не сейчас. Закрываю глаза и делаю вдох, прежде чем снова открыть их, глядя в его глаза. Фазеры, включенные в режим «оглушить»[45].

– Я НЕ УЙДУ! – кричу, опять влезая в шкуру Зигги. – Ты должен принять меня, чтобы мы оба выжили! Принять меня таким, КАКОВ Я ЕСТЬ!

Снова запрыгиваю на стол и распахиваю кимоно одним стремительным движением, взметнув его над нашими головами, после чего оно изящно планирует на пол. Моя грудь покрыта той же золотой сверкающей звездной пылью, что и лоб.

Аудитория снова ахает.

– Я не знаю, как это сделать, – говорит он.

Я хватаю его за сжатые кулаки.

– Мы должны увидеть друг в друге тех, кто мы есть на самом деле! Вне рамок этой формы! Это единственный способ.

Кл-клок, кл-клок, кл-клок постепенно стихает.

Класс заполняет тишина.

Потом:

– Ты прав, – говорит он, голос его чуть громче шепота. – Преодолеем пространство, и все, что у нас останется, – это Здесь.

– Преодолеем время, и все, что у нас останется, – это Сейчас, – вторю ему я.

– А Здесь и Сейчас – это место, где живет Любовь, – говорим мы хором.

Мы смотрим друг другу в глаза, словно остались единственными людьми в классе, единственными людьми во вселенной.

Потом он произносит, тихо-тихо:

– Я тебя вижу.

– Я тебя вижу…

И пару секунд стоим неподвижно. Я ничего не слышу, не вижу никого другого.

Только Уэб и я, дышим…

Наши руки переплетаются. Мы медленно втягиваемся в этакое инь-янское объятие, стоя на столе в классе мистера Дулика, полном сломанных людей, в сломанном маленьком Крев-Кёр, который находится посреди сломанной страны, дрейфующей на сломанной планете, которая вращается посреди Солнечной системы, существующей в Галактике посреди базиллиона[46] других систем вне пространства и времени…

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

Его грудь скользит по моей, его пот растапливает нескончаемые иголочки, последствия моих процедур, точно так же, как тем вечером их растворяли дождевые капли. Его сердце тоже бьется так сильно и быстро, что я не могу понять, какое из них на самом деле мое.

Вновь соскальзываю в собственную шкуру. Отстраняюсь от него и складываю руки на груди. На какой-то миг я уверен, что на самом деле остановил время: у всех застывшие лица.

Потом:

– Педики! – Скотти разбивает тишину своим мерзким ублюдочным-подвид-подростковым голосом.

Пара Обезьян ухмыляется.

Я чувствую, как рядом со мной напрягается Уэб. Иисусе, только не сейчас! Динамитная шашка подожжена, шнур искрит. Я хватаю его за руку как раз в тот момент, когда в дальнем конце класса вскакивает Дулик, бешено аплодируя. И бежит к нам по проходу. Старла смотрит на меня с нечитаемым выражением – то ли лучик любви, то ли не-пойми-что-такое – как тогда, когда говорила, что уезжает на все лето.

– Это было… я просто не знаю… – выдыхает Дулик. – Не могу найти слов… Это было…

– По-гейски? – подсказывает Скотти. Обезьяны довольно порыкивают. Фитиль Уэба догорает до взрывчатки. У меня сводит желудок.

– Это было просто… запредельно, друзья! Феерически. Невиданно. О**ительно запредельно!

А вот это заставляет замолчать даже Обезьян. Дулик НИКОГДА не использует матерных слов, хоть и позволяет их в классе. Его лицо мокро от слез.

Секрет: от него не пахнет… в смысле, от него НЕ ПАХНЕТ травой!

– Отлично с двумя плюсами, друзья! (Мы заработали по дополнительному гребаному плюсу?) Вот так, – говорит он, поворачиваясь лицом к классу, обнимая нас за плечи. – Вот так вот Земля сможет прожить дольше чем следующие пять лет. Вот так!

От Дулика пышет жаром, словно он только что проглотил солнце, и улыбается нам с такой же энергией.

– Спасибо, – говорит он, сгребая нас в неловкое медвежье объятие на троих. – Спасибо.

Скотти звучно чмокает, изображая поцелуи, и вполголоса имитирует боевой клич, и мое лицо настолько близко к лицу Уэба, что я не только вижу, но и чувствую: тысячи петард взрываются в его теле.

О нет!

Времени праздновать победу с дополнительным плюсом нет.

В ту же минуту, как только звенит звонок, Уэб пулей вылетает из класса и исчезает. Я бегу в туалет, чтобы соскрести с лица грим, и торопливо переодеваюсь.

В этом учебном году остается только один урок – последний шаг к вратам ада – физра.

Скр-скрип, скр-скрип, скр-скрип: пятьдесят теннисных туфель прыгают и скользят по натертым воском половицам. «Вышибалы». Ну прекрасно! Вонища, как в подмышках сатаны. Серьезно, Обезьяны когда-нибудь моются? Им вообще можно принимать ванну? Или они попросту вылизываются? Я могу задать эти и еще тысячу других вопросов в специальном выпуске National Geografic, который сейчас снимаю у себя в голове: «Прикончи Коллинза, или Хромая Лама в углу».

Тренер Питерсон бросает меня в самую гущу какого-то дикого рычащего воинства в ту же минуту, стоит мне войти в зал. Понятия не имею, что делать, знаю только одно правило: не дай выбить себя мячом. Должен сказать, это единственная спортивная игра, в которой я за эти годы добился значительного мастерства. Однако сегодня, как ни странно, мне почти не приходится уворачиваться. Меня словно нарочно избегают.

А еще страннее то, что Уэб так и не появляется до самого конца урока. Умный ход. Жаль, я сам не подумал об этом: сбежать из школы и наслаждаться кайфом от получения победоносного дополнительного плюса. Но, честно, мог бы и обо мне подумать. Я порадовался бы, услышав хоть: «Ну, пока, хорошего тебе лета…»

Может, он сейчас разводит безумный костер в бойлерной и вот-вот пробьет этот натертый воском пол, разбрасывая во все стороны древесные щепки, убивая всех, кто попадется на глаза (кроме меня!) с помощью огнедышащего ручного дракона, которого мы назвали Зигги Флойдом. Я вскочу к нему на спину, обхвачу руками талию Уэба, вместе полетим в закат, и…

Тренер Питерсон дует в свисток и вопит:

– КОЛЛИНЗ! Живо в душ!

Поднимаю взгляд, Одинокий Лама, совершенно один. Проклятье. Опять отключился…

Когда со скрипом открывается металлическая дверь раздевалки, в ней тихо до жути. Та самая тишина, когда идешь по дому с привидениями и ждешь, что на тебя вот-вот что-то набросится. Ряды шкафчиков – пустые. Душевые – пустые. Туалетные кабинки – пустые. Я что же, отключился на целую вечность?

Петляю по лабиринту раздевалки, прикрывая нос сложенной лодочкой ладонью, потому что вонь стоит такая, будто Обезьяны измазали своими фекалиями все шкафчики. Плюс обезьяний пот. Отвратительная комбинация. Даже хлорка с сосновой отдушкой рядом не стояла.

На какой-то миг из груди вырывается вздох облегчения и приходит осознание: «Вот и все. Я дожил. Предпоследний школьный год завершен. Доклад сделан. Наконец-то я один! Хвала Зигги, наконец-то я один!»

А потом заворачиваю за угол, и мои мысли стремительно распадаются – вместе с клетками тела. Скотти и отряд Говнюков-Обезьян сгрудились в кучу бугрящейся мышцами вони, с улыбками, растянувшими морды, превратившими их в одного большого, скалящего зубы демона.

– Думал, так легко отделаешься, Коллинз? – лениво цедит Скотти. – Я ж говорил у костра, что это еще не все.

Моя первая мысль: …

Моя вторая мысль: бежать.

Разворачиваюсь и с размаху врезаюсь в Невероятного Реднека[47], гигантскую массу обезьянистости, по сравнению с которой и Кинг-Конг покажется хиляком. Клянусь, от него даже несет гнилыми бананами. Зубы такие же желтые и пятнистые. Он пихает меня обратно.

– Ху-ху-ху! Ха-ха-ха! – Обезьянам вернули игрушку. Думай, Коллинз. Соображай. Каков единственный супергеройский дар твоей субтильности? Я быстр, увертлив и способен проскользнуть в самую крохотную щелку в мгновение ока.

Падаю на четвереньки и пытаюсь проскользнуть между ног какого-то Обезьяна. Его мускулистые лодыжки смыкаются на моих ребрах медвежьим капканом. Я издаю звук, напоминающий сипение, которое издают сжатые мехи аккордеона. Обезьяны в восторге.

– Ху-ху-ху! А-ха-ха-ха!

– Где твоя подружка? – рявкает Скотти.

БЛЯМС. Комок слюны одного Обезьяна попадает мне в глаз. Точно кислота, прожигающая череп. На пару секунд я слепну и пытаюсь стереть жгучую гадость, а когда открываю рот, чтобы завопить…

БЛЯМС. Еще один плевок расплескивается по языку, стекает в горло. Давлюсь. Вкус как у плесневелого табака, который жевали весь день, и он прожигает дыры в моем пищеводе, клянусь.

– Черт подери, да он как вертлявая белка! – восклицает четырехсотфунтовый балаганный шут. Рывком ставит меня на ноги. От этого Обезьяны ревут еще громче.

Мой разум парализован. Не могу вспомнить ни единого супергеройского приема или плана побега, поэтому притворяюсь мертвым, замораживая все нервы в теле, стараясь не показать ни тени трепета, стоя среди них.

– Где твоя гребаная подружка?! – вопит Скотти, приближаясь ко мне.

– Оставь его в покое! – пищу я.

– Я тебя не расслышал, ГОМИК!

Он в считаных сантиметрах от моего лица.

Пытаюсь телепатически заговорить с ним, зная, что это ни в коем случае не должно быть услышано другими: «Мы когда-то были друзьями, помнишь? Тусовались вместе каждый день. Мы ездили на великах в воображаемые миры. Помнишь?»

Клянусь, он меня слышит. Искра печали мелькает в его глазах, всклоченная челка встопорщивается, когда он выдыхает:

– Что ты сказал, гомик?!

– Оставь его в покое, – шепчу я. – Делай со мной, что хочешь. Только пусть его это не коснется.

Улыбка растягивает его щеки.

– Ну-ну, ребята, правда же, это так мило?! Маенький Джонатанчик говолит, что мы можем сделать с ним все, что захотим.

– ХУУ-ХУУ-ХУУ! А-ХА-ХА!

– Что скажете, парни? Как думаете, что следует сделать? – Его глаза шарят по моему лицу, словно он медленно выжигает собственные инициалы электрошокером для скота.

Он так близко, что его мышцы трутся о мои ребра. Его тело: бугрящаяся масса зрелого пота.

– Я сыт тобой и этим твоим Тонто[48] по горло, – говорит Скотти так, чтобы слышал только я. Хлопает меня ладонью по щеке. – О чем ты только думал, когда с ним тусил, а?! Неужто не догадывался, чем дело кончится?

Я заталкиваю слезы обратно, как можно глубже.

– Отвечай мне!

– Нет.

– Нет – что?

– Нет. Не догадывался.

Он смеется и отступает к остальным Обезьянам, а мир теряет последние краски, когда он переводит взгляд с моего лица ниже.

Я следую его примеру и вижу то же, что и он: безошибочную, неопровержимую Эрекцию Баскервиллей.

Нет.

Тысяча мысленитей разлетается из моей головы, и ни одна не имеет смысла.

– Срань господня, да он на самом деле гомик! – вопит один из Обезьян.

– НЕТ, НЕ ГОМИК! – Эти слова вырываются из меня с такой силой, что Скотти отшатывается и заваливается на спину. Я разворачиваюсь, чтобы бежать, и тут:

– ОСТАВЬТЕ ЕГО В ПОКОЕ!

Все замирают.

Поднимаю взгляд и вижу его: Уэб. C моего места внезапно кажется, что в нем, стоящем на скамейке, все шесть метров роста.

– Какого хрена… – начинает Скотти.

– Оставьте. Его. В покое, – повторяет он.

– Уэб, просто уйди, – говорю я.

– Слушай свою подружку, вождь Девчачий Дух, – ухмыляется Скотти, поднимаясь на ноги.

– Я не хочу делать вам больно. Просто отпустите его. – Тело вибрирует, кулаки сжаты. Готов поклясться, он держит в руках шаровые молнии.

– Ты серьезно, чувак? – спрашивает Скотти.

– Ты меня слышал.

– Гляньте, какой тут у нас индейский гомик. Защищает подружку.

Обезьяны ревут и порыкивают.

– Отпусти его, ты, белый кусок дерьма!

– Взять эту гейскую скво! – командует Скотти.

Обезьяны бросаются на Уэба. Тот машет руками. Кулаки устремляются вперед. БАБАХ. Сокрушительный удар в челюсть Скотти.

Он падает, хватается за щеку, из уголка губ струйкой бежит кровь. Предводитель Обезьян кричит.

Остальные подскакивают. Уэб прыгает еще выше. Его руки летают из стороны в сторону, разя стрелами любого осмеливающегося подобраться ближе. Те падают и, пошатываясь, встают снова, ошеломленные, но полные еще более неистовой решимости убивать.

Один Обезьян хватает Уэба за волосы. Тот выпучивает глаза и вопит с такой свирепостью, что мне приходится зажать ладонями уши. Одновременно Обезьян спотыкается и – БУМ! – получает пинок по яйцам.

Скотти с трудом поднимается, но не успевает сделать и пары шагов, как ТЫЩ-ДЫЩ-БЭМС! Уэб боксирует левой-правой-левой, сшибая его на пол.

Гора стонов.

Уэб: тяжело дышит, нос и губы окровавлены.

Я: перебираюсь через кучу Обезьян, чтобы схватить его за руку.

– Давай, пошли отсюда.

Он не двигается.

– Эй… ЭЙ!.. Посмотри на меня! – Уэб встряхивает головой, будто видит все впервые. – Обопрись на меня. Пойдем!

Мы покидаем поле боя зигзагами через раздевалку.

Когда я распахиваю двери, нас ослепляет солнце. Жизнь почему-то продолжается, словно ничего не случилось. Мы сливаемся в одно тело и становимся Флэшем, мчимся с головоломной скоростью по полям. Так быстро, что трава под ногами почти не пригибается. Я не останавливаюсь, пока мы не оказываемся в безопасности, а школа скрывается из виду.

И как только это случается, я внезапно оказываюсь в криптонитовом поле: обессилевший, слабый, тускнеющий. Словно сразу десять Невероятных Реднеков топчутся по моим легким. Падаю на землю, хватаясь за грудь. Кристально ясная мысль: мне нужен «питер-пол-и-мэри». Внутри бушует лесной пожар. Пытаюсь сфокусироваться. Он в рюкзаке, а рюкзак в шкафчике. До дома не доберусь.

– Где? – спрашивает Уэб.

– В рю…кза…ке…

Миг – и его уже нет.

Все немеет – ноги, руки, лицо. Все превращается в пожелтелый, горящий туман. Каждый вдох сжимает легкие все сильнее, и я…

ухожу,

ухожу…

– ЭЙ! – Это Уэб. – ЭЙ! СМОТРИ НА МЕНЯ!

Смотрю. Его глаза по-прежнему пульсируют огнем. Левый – полузакрытый, заплывший, в фиолетовом ореоле.

Он приподнимает меня, придерживает голову, сует в руки «питер-пол-и-мэри».

– Держи.

Иисусе! Как он сумел так быстро вернуться? Я что, отрубился?

Пара тысяч пуф-пуфов.

Позволяю себе плыть в его глазах, позволяю его голосу вернуть меня обратно. Хочу стереть кровь с его губ, но руки как свинцом налитые.

Небо, облака, поля постепенно возвращаются в фокус.

Короткие, быстрые вдохи все еще кинжалами втыкаются в легкие.

Но это – дыхание.

Я дышу.

– Хорошо, – бормочет он. – Хорошо… хорошо… хорошо… с тобой все хорошо.

Не знаю, кому он это говорит, мне или себе.

– С тобой все хорошо, верно? – спрашивает.

Киваю.

– Ладно… хорошо… хорошо… – Он вскакивает, я замираю. – Здесь никого нет. Ничего. Ты в безопасности. Сомневаюсь, что они впредь будут до тебя докапываться, верно?

Я могу только кивать, в груди еще горит.

Он сплевывает кровь, скопившуюся во рту.

– Мне пора. Ладно? С тобой точно все хорошо?

Снова киваю. Он срывается с места, исчезая в полях.

Сижу, затерянный в море волнующейся травы.

Ложусь на спину.

Облака меняют формы, увозя меня прочь на каравелле, плывущей по ветру. Далеко-далеко. Описываю руками полукружия, рисуя ангела на траве.

Реки слез стекают и образуют маленькие озерца на этих расплющенных крыльях.

19

8 июня 1973 года, пятница

Мозги плавятся.

Лежу на кровати Старлы, пытаясь расшифровать «Относительность» Эйнштейна – следующую в очереди своих библиотечных книг. С тем же успехом мог бы пытаться понять древние инопланетянские иероглифы. Или девушек. Или парней, если уж на то пошло. Господи!

Старла собирает вещи. Ну, вроде как. Скорее бестолково мечется по комнате, закидывая в чемодан «вот эту блузочку, вон ту юбочку и еще это платьице» и тряся шмотьем. Я нервничаю ничуть не меньше. Это наш последний совместный день на ближайшие три месяца…

О да, и те десять тысяч мысленитей, которые ураганом вырвались из меня в раздевалке два дня назад: «Как Уэб понял, что меня надо искать? Он ранен? Он в безопасности? Ощутил ли он тот момент во время доклада? Тот момент, когда посмотрел в мои глаза, и все во вселенной перестали существовать, а мы, возможно, на самом деле улетели на Луну? И, о да, тот момент, когда ОБЕЗЬЯНЫ УВИДЕЛИ МЕНЯ С ПАЛАТКОЙ В ШОРТАХ И ЕДВА НЕ УБИЛИ» – и так далее, и тому подобное. С тех самых пор я пытаюсь запихать все эти мысленити в червоточину. Без толку. Они по-прежнему спутаны в адский клубок у меня в голове.

С самого дня Битвы с Обезьянами прячусь у себя в комнате, выходя только в глухую ночь, чтобы забрать папу из «Блюзовой нотки». Солнечный свет рискну увидеть лишь тогда, когда буду уверен, что на улицах безопасно. И сегодня это случилось. Обезьяны отправились то ли на какой-то съезд в джунглях, то ли еще куда. В бейсбольный лагерь, как мне думается. Во всяком случае, так сказала Старла. Не уверен, да и наплевать, – главное, здесь их нет. Даже Скотти, который ни шиша не смыслит в бейсболе и, наверное, машет битой во все стороны, как пещерный человек, вопя «уга-буга». Засранец.

Ну да ладно. Два месяца жизни, свободной от Обезьян. Пока все не вернется на круги своя. «Настоящее – это величайший подарок». Еще одна из раздражающих цитат доктора Эвелин. Но она права, как я догадываюсь, и эта установка работает, как я догадываюсь, ибо сейчас, вот в эту самую минуту, у меня впервые с того дня в раздевалке нет такого ощущения в животе, будто я вот-вот рожу мачете. Ну или что-то вроде того. А еще не могу перестать думать о заключительном этапе лечения, который начнется через пару дней…

А может, просто дело в том, что я наконец вместе со Старлой. Не знаю. Из-за бешеной кутерьмы сборов и благовоний, горящих в каждом углу, – потому что она обязана как-то защитить себя от злоумышленников во время своих странствий – меня так мучают головокружение и тошнота, что приходится захлопнуть книгу, взять из шкафа игру «Лайт-Брайт»[49] и начать звучно втыкать крохотные колышки в доску, чтобы как-то отвлечься.

– Прямо не знаю, мама не хочет, чтобы я брала с собой много вещей, но ведь я не ношу лишь бы что! В смысле, я знаю, что мы пойдем только на пару маршей, но честное слово, разве не полагается делать заявление своим внешним видом каждый раз, когда выходишь на улицу? Какую, эту или красную?

Она показывает две хлопчатобумажные мини-юбки с добавленными ею самой украшениями из бусин и стразов. Почти идентичные. Понятия не имею.

– Обе, – решаю я. Ответ, к которому не подкопаешься.

Кер-плинч, кер-плинч, втыкаются колышки.

– Во-от, видишь? Ты сечешь. Ты абсолютно все сечешь! Ага, точно. Обе. Они совершенно разные. У каждой своя ценность, вид, ощущение, и… Да, детка, да, обе. Решено! Обе – и точка.

Господи помилуй! Она запихивает их в дорожную сумку, которая так и подпрыгивает на водяном матраце.

– А теперь аксессуары!

Старла снова срывается с места, роясь в пустом шкафу.

Кер-плинч, кер-плинч, кер-плинч.

– О, и конечно, я просто обязана взять швейную машинку, потому что джинсы выиграют этот ливайсовский конкурс, беби, только верь в это! Но у меня еще столько работы! – Она бегает из одного угла комнаты в другой, хватает швейные принадлежности и – «ой!» – наступает на пару пластиковых колышков, прежде чем вернуться к шкафу. – «Killing me softlyyy…»

– Эй, ты проигрыватель брать собираешься? – спрашиваю я.

– М-м? Что говоришь? Этот или этот? – Передо мной два пояса из макраме.

– Оба.

– Правильно. Оба. Кстати, что ты спрашивал?

– Проигрыватель. Ты его берешь?

Кер-плинч, кер-плинч.

– Нет. А что?

– Я бы с удовольствием позаимствовал эту пластинку на то время, пока тебя нет. – Она, слушая меня, садится на матрац, обвешанная тысячей поясов. – И еще альбом «First Take»[50]. Ну, понимаешь, чтобы ты всегда была рядом со мной.

– О Джонни, конечно, бери!

Сегодня она нарисовала черные линии под глазами, чтобы «быть похожей на Клеопатру», ее волосы украшает ярко-розовый ободок. В сочетании с ярко-розовым платьем он делает Старлу похожей на картину в стиле поп-арт. Или на сахарную вату на палочке.

Снова смотрю на светящиеся колышки.

– А еще, веришь, Уэб никогда не слышал Роберту Флэк! В смысле, ну кто же не знает Роберту Флэк? Глупыш…

Кер-плинч, кер-плинч. Скребу ногтями запястья и шарю в коробке. Там маловато зеленых колышков для того, что я хочу сделать, поэтому беру парочку красных, фиолетовых, и…

Когда снова поднимаю глаза, она сидит на ковре передо мной, скрестив ноги по-турецки.

– Закончила собираться?

Откладываю «Лайт-Брайт» в сторону и с наслаждением распрямляю спину. Наши колени соприкасаются. Она берет меня за руки и переплетает пальцы.

– Мне очень нравится Уэб, – говорит она.

– О. Мне тоже…

– Я рада, что вы общаетесь.

– Да… он… понимаешь… хороший парень…

– И особенно меня радует то, что он выручил тебя на днях. Не представляю, что бы я делала… – По ее лицу внезапно начинает извиваться пара черных ручейков.

– Старла!

– Прости, что меня там не было…

– Все нормально…

– Эти последние недели были такие…

– Ты не обязана…

– Я была настолько поглощена школой и отъездом и была так счастлива, видя, что ты работаешь с Уэбом, знаешь… В смысле, он кажется действительно милым. И этот доклад, который вы делали, был просто… запредельным, понимаешь? Так прекрасно…

– О… спасибо…

Она тоже видела тот момент между нами? Мне не удалось сделать его незаметным так, как я думал? А кто-нибудь другой видел? Может, поэтому у Скотти сорвало крышу? Может, это было на самом деле. Мне следовало бы рассказать ей все сейчас же. До отъезда. Может, она поймет, что мне делать, как исправить ту неразбериху, в которую я ввязался.

– Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, Джонни. Ты кажешься другим… счастливее, я имею в виду… – Она стирает слезу с моей щеки. Надо же, опять не заметил. – Ведь так?

Так ли? Это и есть оно, счастье? Пожимаю плечами.

– И знаешь… ты всегда можешь мне все рассказать. Вообще все… Ты знаешь это, правда?

Я так и знал! Она способна телепатически слышать меня! Да, Старла? Что ж, вот тебе правда: Уэб – самая что ни на есть голубая мечта, трах-бах-тибидох, прямое попадание в мое сердце. И когда он держал меня за руку, я думал, что рассыплюсь звездной пылью прямо здесь и сейчас. А когда он смотрит в мои глаза, я чувствую… защищенность. Как такое возможно? Как может подобное неправильное чувство ощущаться настолько правильным, Старла? А? Помоги мне, пожалуйста.

Вместо этого Роберта Флэк поет где-то на заднем плане, заполняя паузу вместо моего ответа.

– В любом случае, – говорит Старла, – поскольку меня здесь не будет, я хочу, чтобы ты был поосторожнее. Ладно? Больно много у нас ушлепков.

– Я знаю.

– Пообещай, что не станешь прятаться в комнате все лето и будешь тусить с друзьями.

– Ха! Ладно.

– Пообещай, что будешь проводить больше времени с Уэбом.

Ого. Она меня и вправду услышала. Ты слышала меня, да, Старла? Да. Мы просто друзья – и это, пожалуй, самое прекрасное, что случилось со мной с тех пор, как ты вошла в мою жизнь, – и когда тебя не будет, он сможет тебя заменить… не то чтобы тебя вообще-то можно было заменить, детка! Но ты понимаешь, о чем я. Да, это решение, правда? Это единственный способ… Просто. Быть. Друзьями.

Киваю.

– Хорошо, – говорит она, хлопая по моим ладоням. – Слушай, я знаю, это нелегко…

– Что?

– Все это. Жизнь. Понимаешь? – Она придвигается ближе, так что я улавливаю запах ирисок в ее дыхании. – Сейчас творится сущее безумие, Джонни. В наши дни каждый за что-нибудь дерется. Никто не чувствует себя в безопасности. Типа больше нет никаких правил, понимаешь? Все мы предоставлены самим себе. Но… с Божьей помощью ты справишься. Слышишь меня?

– О… Слышу.

– Пусть Его любовь будет единственным, что имеет значение, и ты…

– Старла, я…

– Я лишь пытаюсь помочь!

– Я знаю.

Беру ее лицо в ладони, ощущая кожей слезы. Мне хочется впитать в себя эти веснушки, чтобы со мной всегда была ее частица.

– У меня кое-что есть для тебя, – говорит она. – Закрой глаза.

– Что? Да не надо…

– Закрой, говорю!

Закрываю.

Чувствую, как в руки приземляется какая-то холодная увесистая штука. Мои глаза распахиваются. Крест, который Старла вылепила, когда миссис Оливер водила нас в художественный музей Сент-Луиса. Она дала каждому по комку красной глины, чтобы мы «вылепили из него абстрактное определение надежды». Старла, разумеется, придала своему форму креста и даже вырезала на нем скособоченную маленькую фигурку. Я свой комок выбросил.

– Я не могу его взять, это же твой любимый!

– Я хочу, чтобы он был у тебя. Бери его в руки, когда будешь чувствовать себя потерянным или напуганным, и Он будет рядом. Я буду рядом. Просто считай его Зигги на Кресте, – говорит она.

– Зигги на Кресте?!

– Да.

Мы смеемся. Типа того.

– Ладно, значит, Зигги на Кресте… Спасибо, – достаю из рюкзака конверт. – А это тебе…

– Что это?

– Открытки. Уже с готовыми марками и адресом. Чтобы ты могла взять частицу меня с собой и время от времени присылать мне кусочки своего приключения.

– О, непременно, детка! – Она обнимает меня. – Ты будешь со мной везде, где буду я…

– А теперь ты должна мне кое-что пообещать, – говорю я, отстраняясь.

– Что угодно.

– Забудь обо мне.

– Что? Я никогда не смогла бы…

– Со мной все будет в порядке, Старла. И я буду в порядке только в том случае, если буду знать, что ты просто фантастически проводишь время там, в этом большом потрясающем диком мире, отрываясь за нас обоих. Договорились?

Она вытирает глаза, размазывая дорожки слез по лицу.

– Обещаю.

– Хорошо.

– Ты идеальный, Джонатан Коллинз. Как раз такой, какой ты есть. Ты меня слышишь? – Она обнимает меня еще крепче.

Хотел бы я тебе поверить, Старла…

Она шепчет:

– Продолжение следует.

И по какой-то причине у меня мелькает мысль: «Это последний раз, когда мы с тобой обнимаем друг друга».

20

9 июня 1973 года, суббота

Распахиваю глаза. Субботнее солнце шпарит сквозь занавески. На будильнике 13:08. Ничего себе! Никогда столько не дрых… я проспал церковь!

Выскакиваю из кровати, потом понимаю: погоди-ка! На лето церковь отменяется. Выглядываю из-за занавесок, вижу подъездную дорожку Старлы, пустую.

Она уехала.

Натягиваю одежду, выбранную вчера вечером, и, пока не проснулся папа, оставляю ему записку, приклеенную к холодильнику:

«НА ВЕСЬ ДЕНЬ В БИБЛИОТЕКЕ. ДОМА БУДУ ПОЗЖЕ».

Потом сажусь на Стингреймобиль и снова еду на озеро.

Да к черту все! Я смогу справиться с этим, потому что мы просто друзья. Ничего больше.

Обещание Старле – сдержано.

Облачная перина прячет солнце, но послеполуденный воздух уже густ и влажен. Верный признак липнущего к коже сент-луисского лета. Оно уже настало. Перед грузовичком мороженщика мистера Фарли, припаркованного у самой воды, вьется очередь из детей, а родители ждут их в машинах с кондиционированным воздухом. Денек из тех, когда наружу и носа не высунешь.

Однако я здесь.

Догадываюсь, не надо было надевать черную футболку, ту, что с треугольником и бьющей из него радужной призмой – с обложки альбома «The Dark Side of the Moon». Но пришлось. К тому же в спешке я забыл побрызгаться дезодорантом. Вплоть до недавнего времени это не было проблемой. Теперь же я пахну горящей свалкой. Проклятье!

Как бы невзначай поворачиваю к его дому. Она подвешена высоко в воздухе, эта лачуга на деревянных ходулях. На лестнице почти не осталось краски: мелкие чешуйки то и дело отлетают, планируя по ветру на песок.

Уэб думает, что я не знаю, где он живет, так что, надеюсь, увидит меня и снова выбежит из дома…

Ничего не происходит.

И я сижу, глядя на грузовичок с мороженым.

И жду.

Часы проносятся мимо: очередь из детей быстро движется, облака скользят точно парашютики одуванчика, и ярко-оранжевое солнце тускнеет за трейлерами.

По-прежнему ничего… Стоп. Может, он уехал. Может, когда он сказал, что ему пора, он имел в виду, что пора не уйти, а именно уехать. Типа обратно в резервацию. Я даже не подумал о…

Динь-дилинь, динь-дилинь, динь-дилинь…

Мистер Фарли звонит в колокол грузовичка, знаменуя окончание неофициального первого летнего дня.

У меня есть два варианта:

1) Развернуться, сесть на Стингреймобиль, поехать домой, посмотреть повторы «Бэтмена» и «Звездного пути» – и все будет шито-крыто.

2) Купить два мороженых, как и планировалось, подняться по лестнице и проверить, дома ли он.

А что, разве вообще есть какой-то выбор?

21

Подхожу к его дому.

Ладно, подумаешь, большое дело! Я просто пришел, чтобы вручить ему нежданное угощение, «Пушап-Поп», подарок, понимаете ли, за спасение моей жизни, и все потому, что мы друзья. А потом скажу что-нибудь вроде: «Слушай, может, как-нибудь потусуемся этим летом» – а он скажет: «Круто, чувак» – и тогда я запрыгну на Стингреймобиль и поеду домой…

Добираюсь до нижней ступени и смотрю вверх. Внезапно у меня кружится голова. Внезапно кажется, что лестница подо мной раскачивается, кренится, вырастает до четырнадцати тысяч ступеней вместо тех четырнадцати, которые я сосчитал тысячу раз. Внезапно хочется бежать.

Я не поддаюсь.

Первый скрип-шаг. Может, это не такая уж хорошая идея. Шел бы ты домой, Коллинз. Второй, третий, четвертый шаг-скрип.

Погоди-ка минутку: ты не продумал все как следует. Тебе не полагается знать, где он живет, помнишь? И вообще, наверное, его и дома-то нет. И еще, между прочим, он, возможно, даже не хочет тебя больше видеть. Уроки закончились, доклад сдан, он избил пятерых Обезьян, ЧЕГО ЕЩЕ ТЫ ХОЧЕШЬ?

Восьмой, девятый, десятый шаг-скрип. ПОЧЕМУ ТЫ ПРОДОЛЖАЕШЬ ЛЕЗТЬ ВВЕРХ?

Одна моя часть – разумная – орет благим матом, ноги превращаются в холодец под другой частью – физической, а тем временем маленькие сливочно-оранжевые капельки все капают и капают на мое бедро, точно в знаменитой китайской пытке водой. ИИСУСЕ!

Тринадцатый, четырнадцатый…

Кажется, я сейчас умру. Я где-то читал, что сразу после смерти у человека опорожняются кишечник и мочевой пузырь. Клянусь святым Зигги, если я посмотрю вниз и увижу такие дела, то брошу это клятое мороженое и сбегу.

Смотрю вниз. А, нет, ничего. Только оранжевая лужица, натекшая от мороженого, которое – по сути – уже перестало быть мороженым и делает весь этот благодарственный дар примерно таким же ценным, как лужица дерьма и мочи.

Вот тупизм! Тупизм-тупизм-тупизм. Все, ухожу. В любом случае уже темнеет, а мне нужно вернуться домой до того, как…

Дверь распахивается.

Волна жара окатывает меня, словно я только что распахнул двери солнца. Не могу даже сглотнуть.

И передо мной стоит не Уэб. Нет. Это его старшая версия. Отец, может быть? Дедушка? Длинные волосы цвета перца с солью спутаны, как мокрая швабра, и на нем нет ничего, кроме обтерханных джинсовых шортов. Может, он растает от жара? Вполне могу себе представить.

Плотно зажмуриваю глаза. Снова открываю. Нет, видение никуда не делось.

Моргаю. И снова моргаю, и еще раз моргаю.

– Отличная игра, – говорит старик. Ого. Никогда не слышал ничего похожего на этот голос: напоминает Зеленого Великана, только более глубокий, точно удары моего собственного сердца. – Я мог бы круглые сутки играть в нее.

Снова моргаю.

– Я предположил бы, что выигрываю, поскольку ты все время моргаешь, – говорит он, – но, может, твои правила игры в гляделки отличаются от моих? – И смеется.

На секунду расслабляюсь.

– Простите. Простите, пожалуйста, – опускаю взгляд. – А Уэб здесь живет?

– Джонатан? – из темноты выныривает Уэб. На нем тоже ничего, кроме свободных трусов-боксеров.

Сглатываю целое озеро слюны.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он. Отчасти удивление, отчасти обвинение.

– Извини. Я не хотел… я просто проходил мимо, чтобы отдать тебе вот это. – Сую ему мороженое, как последний придурок. Оно уже превратилось в оранжевый бесформенный сгусток липкой дряни на палочке и в бумажной обертке. – И сказать спасибо.

– О… – задумчиво произносит Уэб.

Дурацкая-дурацкая-дурацкая затея.

– Мне пора. Еще раз извини. Как-нибудь увидимся.

Это мне хочется так сказать. На деле выходит «шабадебопс». Святой Зигги, да что со мной не так?! Разворачиваюсь – чтобы то ли сверзиться с лестницы, то ли проломиться сквозь дряхлые перила.

– Как я понимаю, ты, должно быть, тот самый белый, – говорит старик.

Тот самый белый? Обо мне разговаривали?

– Ага, – кивает Уэб. – Иногда он «говорит языками»[51]. Джонатан, это мой дедушка, Деннис Стоящий Медведь.

– Экий же ты проблемный, – добавляет дед.

– Я знаю, знаю, – бормочу я. – Мне следовало бы…

– Он сейчас выйдет. – И старик захлопывает дверь.

– О… ладно, – говорю дверным доскам.

Слышу приглушенный разговор на языке, которого не понимаю. Может, они ссорятся. Может, Уэб больше не хочет меня видеть. Может, у него проблемы из-за того, что он избил пятерых школьников до паралича, и теперь сядет в тюрьму, и все знают, что это моя вина. Я – долбаная ходячая проблема.

Ладно, сейчас явно не время для всего этого. Я сделал то, что хотел, сказал свое спасибо, я ухожу. Вниз по лестнице, обратно домой, в комнату, в чулан, к своим пластинкам, к своей…

– Привет!

Мгновенно разворачиваюсь. Ярко-голубые джинсы. Белая майка в рубчик, обтягивающая грудь и кубики пресса, сияющие черные волосы и мерцающие глаза – словно небо решило заночевать в них.

– Привет, – говорю я, снова суя ему растаявшее мороженое. Господи!

– Спасибо. Классная футболка.

– Спасибо… – О, круто, он заметил. – У тебя все нормально? В смысле, после того, что было?

– Да, приятель.

– Круто, – провожу пальцами по шероховатому дереву перил, чешуйки краски пристают к коже. – С глазом вроде получше…

Так и есть. За эти три дня он вылинял из фиолетового ужаса в желтую звездную туманность. Конечно, это выглядит космически круто.

– Они еще приставали?

– Нет. Уехали.

– Уехали?

– Ага, на лето. А у тебя были проблемы?

– И да, и нет, – неопределенно отвечает он. – Идем.

Уэб делает стремительный шаг и обдает меня ароматом фанел-кейка[52].

– Слушай, а как ты узнал, что я здесь живу? – Он теребит обертку мороженого.

– Э-э… – Опускаю взгляд, медленно разворачивая то, что осталось от «Бомб-Поп», которое, как до меня только что доходит, разрисовало мои руки красными, белыми и голубыми полосами. Ну, отлично… В любом случае соврать не могу. Не сейчас. – Я приезжал сюда. На прошлой неделе. Видел тебя.

Он с хлюпаньем всасывает растаявшее мороженое, как порцию текилы.

– Я знаю, – говорит он. – Я тебя тоже. – После чего смеется и срывается с места.

Он действительно видел меня – И МОЮ ПАЛАТКУ. Я так и знал. О-боже-боже-боже. Я не… Я просто… ни в коем… Какого хрена… Мой мозг кипит.

– Почему ты… ничего не сказал?..

– Идем! – кричит он вместо ответа. – Пошли на наше место!

22

Достигнув вершины плачущего утеса, пару раз втягиваю в легкие «питер-пол-и-мэри» и подбираюсь к Уэбу.

То ли у него в глазах встроенный прибор ночного видения, то ли еще что, но он явно расположился там лет семь тому назад и столько же ждет меня. Растянувшись на мшистом пятачке, заложив руки за голову, он блуждает взглядом где-то в небе. Луна, уже набравшая три четверти, освещает «наше место» идеальным белым сиянием.

Плюхаюсь рядом, смотрю туда же, куда и он, и – ТАДАМ.

Ничего себе!

Над нами кто-то включил «Лайт-Брайт», клянусь. Я весь вибрирую. Больше того. Я и есть этот «Лайт-Брайт». И все пластиковые колышки во мне вспыхивают жизнью.

Не могу сдержаться. Начинаю хихикать.

– Ничего себе! – повторяю вслух.

– Вот именно, приятель, – говорит он, поворачиваясь ко мне. – Ничего себе.

Мы лежим бок о бок. Единственный звук, который я слышу, – наше синхронизированное дыхание.

– Не жалеешь, что мы не можем подняться туда? – спрашиваю через некоторое время. – И оттуда смотреть на все это и смеяться?

– Мы можем – мысленно.

– Как на Луну, – говорю я.

– Как на Луну…

Подкладываю ладони под голову, улыбаюсь.

– Знаешь, Карл Саган говорит, что все мы сделаны из звездной материи. Из нее вообще все сделано. Когда звезды умирают, они падают в нашу атмосферу и превращаются во всякие химические сложные вещества, которые становятся разными вещами. Иногда людьми.

– Круто.

– Ага. Надеюсь, когда-нибудь все мы перестанем видеть друг в друге только эти дурацкие ярлыки, а будем вместо них видеть то, что мы есть на самом деле. Звездных людей.

– Ага, – отзывается он. – Когда-нибудь…

– Да…

Смотрим. Плывем. Завороженные.

– Твоя очередь, – подаю голос.

– Моя очередь – что? – уточняет он.

– Твоя очередь. Когда мы были здесь в прошлый раз, подошла моя очередь задать вопрос. Теперь твоя очередь отвечать.

– А, так это игра с продолжением, которая типа как будет длиться всю жизнь?

– Может быть.

– Тогда ладно. Жги.

Поудобнее пристраиваюсь щекой к земле, глядя на него.

– Почему в тебе столько гнева?

– О-о…

– В смысле – я серьезно. Иногда мне кажется, что твоя кожа вот-вот позеленеет, а мышцы разорвут одежду, и ты начнешь откусывать людям головы, как мармеладным мишкам.

Он смеется:

– Да. Это проблема.

– Ну, так почему?

Его лицо ничего не скрывает. Видно, как лязгают шестеренки, как вращается мотор сознания. Уэб сейчас либо даст мне по морде, либо…

– Ты правда хочешь знать?

– Ага.

– Это довольно долгая история…

– Не страшно.

Его грудь раздувается, как воздушный шар, словно он делает глубокий вдох за нас обоих.

– Когда-то, давным-давно…

– Погоди. Ты серьезно?

– Что?

– Насчет «когда-то, давным-давно»?

– Да, приятель. А что, вышли какие-то новые правила насчет того, как надо рассказывать истории?

Мы смеемся.

– Ладно, тогда продолжай, – говорю я.

– Когда-то, давным-давно, – медленно начинает он заново, – жил на свете маленький мальчик. И он очень любил своего отца. – Глаза застывают, растворяются в ночи. – После того как умерла мать мальчика, отец учил сына всему, что знал сам. Они мечтали проехать через всю страну и съесть по куску пирога в каждом кафе-дайнере[53], которое попадется по дороге. Стать первыми американскими индейцами в космосе. Вместе отец и сын были неуязвимы. Они были непобедимы.

В его глазах взрываются звезды. Звуки голоса плывут прочь.

– А потом однажды вечером, когда они едут в машине посреди непроглядно-черного ничто, в небе появляются две красно-белые мигалки. По радио поет Кэрол Кинг. Белый коп светит фонарем в окошко. Отца маленького мальчика выволакивают из машины, – эти слова Уэб почти выкрикивает, молотя ветер словами. – Хруст. Удары. Вопли. «Заткни пасть, индеец, убирайся на свою землю». – «Но это и есть моя земля!» – «Не смей огрызаться!»

С его лица градом льет пот.

– Еще крики. Хруст. Удары. Маленький мальчик переползает на заднее сиденье, сжимается в комок, плачет. Копы уезжают. Огромная туча пыли заволакивает мир вокруг отца и сына. Маленький мальчик открывает заднюю дверцу. Смотрит на землю. Его отец лежит в реках крови. Его глаза остекленели. Супергерой маленького мальчика мертв.

Оказывается, это был не пот.

Мне хочется дотронуться до него, но не смею шевельнуться.

– С того дня мальчик поклялся отомстить за смерть отца. Заставить белого человека расплатиться. И однажды… – Он оттирает лицо майкой и смотрит на меня. Его тело излучает жар, как от взрыва сверхновой, бьющий мне в лицо. Я не шевелюсь. Не моргаю. Честно, даже не представляю, как себя вести. – …я одержу победу, – договаривает и хмыкает.

Мир снова возвращается к жизни: цвиркают сверчки, мягкий курчавый мох льнет к щекам, за спинами струится по камням водопад.

– Она плачет, – шепчу я.

– Да…

Что-то происходит. В моем сердце рождается трепет, в животе начинается щекотка. И не успеваю я понять, в чем дело, как он придвигается…

и целует меня.

О!..

Его нежные губы накрывают мои.

Ого…

Он закрывает глаза. Я тоже опускаю веки и медленно размыкаю губы. У него такой вкус… от него такое ощущение… Наши языки начинают сплетаться, и…

Статический разряд раскидывает нас в стороны. Я отталкиваю его, рывком сажусь.

– Нет! Что ты делаешь?!

Уэб садится одновременно со мной.

– Извини, приятель. Мне казалось, ты хочешь…

– Нет, нет, нет, нет, нет… – Я потираю губы. Они горят. – Ты не должен был… О боже, о нет… мне надо идти… – Пытаюсь подняться на ноги. Тело не желает двигаться. Оно приклеилось к месту. В груди трепещет крыльями тысяча мотыльков, пытаясь улететь. Я начинаю колотить в грудину кулаком, чтобы расплющить их насмерть. – Я просто… почему ты?.. Не знаю, я…

Из глаза брызгает слеза. Смахиваю ее.

– Мне казалось, тебе нравятся парни. В смысле, мне показалось… что тебе нравлюсь я.

– Ты мне нравишься… я имею в виду… НЕТ, Уэб! Мы не можем… вот здесь… Мы не должны… ты знаешь, какие будут неприятности?.. Это болезнь… нас могут посадить в тюрьму. Я не должен… МЫ не можем… мне не могут нравиться парни. Это неправильно. Мне НЕЛЬЗЯ любить… НЕТ…

Слезы льются градом. Зажмуриваюсь так крепко, что мышцы лица начинают ныть. И загадываю желание. Изо всех сил желаю, чтобы мы были там, среди звезд, которые, смеясь, глядят на нас.

Когда открываю глаза, мы по-прежнему здесь.

Мы втроем.

Я и индейская принцесса: безостановочно льем слезы.

И Уэб: его лицо подергивается, но его глаза – о боже! – его глаза до сих пор сияют, как у прекрасного звездного человека…

И все, что я могу сделать, это…

Все, что я могу сделать, это…

Все, что я могу сделать, – это ухватить его за длинные черные волосы и притянуть к себе так близко, что я становлюсь им.

Наши губы врезаются друг в друга. Как два сшибающихся метеора, которые всю жизнь ждали этого столкновения.

И он пахнет так сладко – мальчишеским потом и пенными ручьями.

Его мягкие длинные волосы, точно нежные перышки, ласкают мои щеки.

И когда я думаю: «Вот как это должно ощущаться», эта мысль тает у него во рту, и он шепчет мне в ответ «да».

Разряды молний бьют в мои нервы, точно безумный электрический шторм. Я отшатываюсь, но остаюсь связанным с ним. Замкнутым на него. Возможно, это единственный раз. Единственный раз, когда я могу снова это почувствовать.

И я хочу, чтобы он длился вечно…

Квохчущий смех обрушивает нас обратно на Землю.

– И чем это вы, мать вашу, занимаетесь, парни? – вопит какая-то девица.

Я паникую и отталкиваю Уэба.

– Слезь с меня, ты, гомик! – вырывается из меня. – Ты… ты, педик! Убирайся от меня! – Я кричу это так громко, что мой крик поднимает новую волну на озере.

Девица, удивленно:

– Джонатан?!

Уэб:

– Джонатан?

Я:

– Просто УХОДИ!

Не могу на него смотреть. Я готов спрыгнуть с утеса, как та индейская принцесса, когда слышу:

– Эй, елки-метелки! Иисусе, как же здесь скользко!

Папа? Он лезет на утес. НЕТ!

– Что вы… – Это уже Хизер. – Вы что, с этим парнем…

– Эта мелкая скво к тебе пристает? – Огненный демон в красной кепке ужом извивается рядом. Ее брат Хэл.

– Что? – говорю я, дыша со свистом. – Нет. Я просто. Он просто…

– Я иду, детка! Кто не спрятался, я не виноват!

Папа. Уже ближе.

Я толкаю Уэба.

– УХОДИ!

Он смотрит на меня, ошеломленный, сломленный. Его взгляд разрывает мне сердце пополам.

– Не будь, – шепчет он. – Не будь таким, как они…

– Просто УЙДИ! Пожалуйста.

Он, пошатываясь, встает, бежит, исчезает среди деревьев.

Резким жестом вытираю глаза, пытаюсь восстановить дыхание, сердцебиение. Деревья валятся с корнем, скалы рассыпаются, звезды умирают, луна падает, падает, падает вместе с индейской принцессой.

– Вот-вот! Беги туда, где тебе место! – кричит вслед Хэл.

– Пожалуйста, не говорите папе, что я был здесь, – говорю им. – Пожалуйста!

Хизер морщит нос. Хэл ухмыляется.

– ПОЖАЛУЙСТА!

– Не могу ничего обещать, – отвечает она.

– Иисусе, да этот водопад – какое-то безумие! – кричит снизу папа. – Как вам удалось взобраться так быстро?

Он уже у вершины.

Бегу. Оскальзываюсь и скатываюсь по другой стороне горы. Путаюсь ногами в песке. Запрыгиваю на Стингреймобиль.

Мир сливается вокруг меня в акварельное пятно отвращения и стыда. «Лайт-Брайт» в небе выдернули из розетки. Тучи застят луну. Да и была ли она? Были ли звезды? Наверное, нет. Наверное, я их вообразил. Как и все остальное.

Бросаю Стингреймобиль на веранде. Бегу на второй этаж. С грохотом захлопываю дверь. Завывая, молюсь Зигги на Кресте. Молочу кулаками стены, даю себе пощечины, хочу избить себя до кровавого месива.

Ненавижу, что я есть.

Ненавижу, что я сделал.

Все то, что произошло на озере.

На том же самом месте. Где когда-то случилось ЭТО.

Когда Скотти подарил мне первый поцелуй.

23

10 июня 1973 года, воскресенье

Ни разу не пошевелился.

Не поел.

Не перестал плакать.

Растаял и растекся лужицей в ничто.

И даже этим быть недостоин.

Держу в руках Зигги на Кресте. Сжимая крепко-крепко. Молясь, чтобы стать кем-то другим. Не выходит.

Надеваю наушники, включаю проигрыватель на максимальную громкость, пытаюсь взорвать мысли ядерным зарядом. Не выходит.

Глаза Зигги в чулане не искрятся.

Мама не улыбается.

Даже собственный голос слышать нестерпимо.

Я болен.

Я сломан.

Не могу дождаться завтрашнего дня.

Я все исправлю. Раз и навсегда.

Другого пути нет.

Крест в моей руке ломается пополам.

24

11 июня 1973 года, понедельник

Все неудобно. Приходится сесть на этот дурацкий восточный ковер, который с тем же успехом мог бы быть занозистой доской. Потому что, если я еще раз услышу скрип кожаного дивана, сам позвоню медсестре Рэтчед[54]. Я и без этого на грани.

В кабинете доктора Эвелин так жарко, что краска сползает со стен. Плачет. Эта комната оплакивает меня. Потому что больше слез не осталось. Футболка так колет кожу, будто вшиты шипы. Я пытаюсь содрать ее с себя, вышвырнуть в окно. Пытаюсь содрать с себя шкуру, влезть в новую. Ничего не помогает. Ничего.

Кроме одного – моих процедур. Это единственная причина, по которой я вышел из комнаты, единственная причина, по которой я здесь. Если и они теперь не помогут, то не поможет ничего.

Скорчившись на полу, опустив голову между колен, я тру кисти рук друг о друга, как сухие деревяшки, словно собираюсь развести костер и сжечь себя дотла.

По крайней мере, есть надежда.

Вскакиваю, когда она входит.

– Как у нас сегодня дела, Джонатан? – Ее настроение сплошь солнечный свет и леденцы, и я разрываю его в клочья одним убийственным взглядом. – Что случилось?

Она бросает на стол голубые очки, и глаза расширяются, наполненные той свойственной каждой матери на планете заботой, от которой волосы встают дыбом. Я ее не заслуживаю, этой заботы. Не сейчас.

Начинаю расхаживать взад-вперед позади кожаного дивана. Не могу заставить себя смотреть на нее.

– Это снова случилось, – говорю голосом, как у термита, господи боже мой.

– Что?

– Вы знаете, что, – огрызаюсь я, продолжая расхаживать.

– Мне нужно, чтобы ты мне сам сказал.

– Нет.

– Джонатан! Мне нужно, чтобы ты рассказал мне, если мы сегодня хотим чего-то добиться. Сядь и…

– НЕТ!

Может, если я буду ходить достаточно быстро и топать достаточно сильно, половицы сотрутся в пыль и разломаются на куски, а я провалюсь к центру… Нет! Не сейчас. Больше не играй в эти дурацкие игры с воображением. Ты здесь. Ты должен разобраться. Это единственный способ… Дерьмо! Кажется, она что-то говорит. Так и есть.

– …а может, и нет. Есть и другие способы, так что, может, это не…

– Что? – останавливаюсь, глядя на нее. Ее волосы убраны в хвост, натягивают кожу лица, отчего кажется, будто она встревожена сильнее, чем, наверное, есть на самом деле. Она в длинном платье, которое, я совершенно уверен, сделано из полиэстеровых брюк моей бабушки, раскроенных на куски и сшитых вместе заново. – Что вы сказали?

– Я сказала, что мы могли бы обсудить другие способы, другие варианты…

– НЕТ! Абсолютное нет, на тысячу процентов. Это должно быть именно так. Обязательно. Я должен это исправить. Я должен избавиться от этого навсегда. Пожалуйста.

Мы смотрим друг на друга в упор. Я не смею ни моргнуть, ни дернуться, ни шевельнуться. Я не могу позволить ей увидеть страх, иначе она не допустит меня к лечению.

Кожа вокруг ее глаз собирается морщинками. Доктор вытирает их рукавом. Она что, плачет?

– Сядь, – говорит она.

Повинуюсь.

– Закрой глаза, сделай несколько вдохов, пожалуйста.

Делаю.

– А теперь… Скажи мне еще раз. Что случилось?

Когда я открываю глаза, она сидит за столом, сложив руки перед собой, сосредоточенная. Ее взгляд и голос снова стали взглядом и голосом доктора-аналитика, а не сверхзаботливой мамочки. Слава Зигги…

Сам не верю, что готов озвучить… Но это должно быть сказано, чтобы случилось то, что должно случиться.

– Я поцеловал его.

Она кивает и спокойно спрашивает:

– Поцеловал кого?

– Уэба.

Снова кивок.

– И какие чувства это у тебя вызывает?

Какие чувства это вызывает у меня? Будто я в тот момент жил посреди фейерверков Четвертого июля. Будто я взорвался таким количеством радости, что она помешала бы начаться войне во Вьетнаме, потому что моя радость стала бы причиной мира во всем мире.

– Это неправильно, и я болен, – вот что я говорю. Потому что любой другой ответ – и меня отсюда увезут, прямо сейчас.

Она смотрит на меня.

– Ты веришь, что это правда?

– Да.

– Я давно знаю тебя, Джонатан. Ты – один из умнейших людей, которых я знаю. И за прошедшие четыре года ты добился замечательного прогресса. – Она подхватывается с места, выходит из-за стола и садится на пол передо мной.

Я по-прежнему не моргаю. Не уверен даже, что дышу. Может, я уже умер, и этот кабинет – чистилище. Боже, это моя самая осмысленная мысль за последнее время!

Она берет меня за руки.

– Я знаю, ты планировал сегодня пройти последнюю процедуру. И я думала, правильно – из-за всего, что ты рассказывал, но…

– Но? Но – что? И почему вы говорите в прошедшем времени?

– Но я не знаю, Джонатан. Я не уверена, что сейчас подходящий момент.

– Нет, подходящий! Должен быть подходящим. Это единственный путь. Я обидел его. Уэба. Вы бы видели его лицо, когда… ГОСПОДИ! Как же я устал, мать вашу! – простите – устал причинять людям боль из-за этого, из-за этой… болезни. Я поступил с ним так же, как Скотти поступил со мной, и…

– Как?

– Прямо после того, как один из его приятелей-Обезьян застал нас целующимися, Скотти сшиб меня на землю, стал обзывать, превратил мою жизнь в сущий ад. Потом об этом узнал папа, и он был готов сдать меня в тюрьму или сумасшедший дом, или… не знаю, что… но вместо этого нашел вас, и вы меня лечили. Потому что я болен, доктор Эвелин! Мне нужно, чтобы вы меня снова вылечили. Пожалуйста! Я больше не хочу быть этим человеком. Я не хочу… Вы расскажете папе?

Ее глаза широко раскрыты. Слезы текут по лицу, но я не отвожу взгляда. Потому что не сдамся.

– Только если ты хочешь, чтобы я ему сказала.

– Нет! Я совершенно определенно не хочу. Он передумает, и тогда – кто знает, что… Нет! Это была ошибка, доктор Эвелин. Ошибка, которую снова можно исправить. Я знаю, что можно. Пожалуйста.

Она смотрит. И смотрит. И смотрит. Потом качает головой и отворачивается к окну.

– Могут быть другие способы… не знаю… Я тут искала информацию…

– Нет! Никакого другого способа нет! ДОКТОР ЭВЕЛИН! – Она вздрагивает, поворачивается обратно. – Пожалуйста…

На сей раз я это вижу. Одинокую слезу, катящуюся из ее глаза. Прослеживаю ее медленное движение по щеке.

– Мне нужно, чтобы ты был на сто процентов уверен, что это то, чего ты хочешь, – говорит она.

– Ни в чем в жизни не был так уверен! – И, для разнообразия, это правда.

Никто из нас не двигается.

Потом она смахивает со щеки слезу и говорит:

– Идем.

25

Мы шагаем по коридору. Надо миновать всего пару дверей, но у меня внезапно возникает ощущение, что за это время она надевает черный плащ с капюшоном и тащит за собой косу, чье сверкающее лезвие царра-а-аппппает линолеум.

Хватаю себя за запястья.

Молчим.

Она открывает дверь, включает флуоресцентные лампы. Светильники придают свежему слою желтой, как моча, краски стен дополнительный лоск. Пахнет спреем-дезинфектором и спиртом для протирки: экстраостро, экстрачисто. Почти что слишком. Я совершенно уверен: это та самая комната, в которой Розмари только что родила своего ребенка[55].

Зеркальная стена за деревянным столом и стулом отражает кого-то, кого мне никак не удается узнать. Увидев себя, вздрагиваю: бледнее обычного, запавшие глаза с красными белками, обведенными чернотой. Боже… Что ж, хотя бы дезодорантом не забыл побрызгаться.

– Ладно, – говорит доктор Эвелин, стягивая на зеркало экран и подключая проектор слайдов. – Ты все помнишь?

– Думаю, да.

Сажусь в кресло, заново знакомясь с обстановкой:

1. Огромный ящик, похожий на увеличенный проигрыватель, ощетинившийся рукоятками, числами и научными терминами, которых я не понимаю.

2. Четыре электрических провода с кожаными манжетами на пряжках, соединенные с ящиком; каждый аккуратно свернут, точно миниатюрные четки.

3. Наушники с дополнительной мягкой прокладкой, такой толстой и пухлой, что рядом могла бы взорваться атомная бомба, а я бы и не узнал.

4. Красная тревожная «кнопка облегчения», тоже соединенная с ящиком. Нажми на нее – слайд на проекторе сменится, и боль прекратится.

– Ты помнишь, что нельзя крутить никакие рукоятки, верно? – возится с проводами. – Мы выставили их точно на тот уровень, на котором они должны быть.

Киваю. Она останавливается и смотрит на меня. Пахнет сухими цветами.

– Джонатан, ты уверен, что хочешь этого? Можем…

– Уверен, – обрываю я.

– Ладно…

Застегивает ремни на обоих запястьях.

– Не слишком туго?

Мотаю головой. Доктор протягивает остальные два мне – закрепляю их на бедрах.

– Теперь наклонись вперед, прижмись лицом к искателю, – говорит она, пристраивая видоискатель максимально плотно на голове. Он соединен с ящиком и очень похож на красный ручной диаскоп, который однажды подарила мне на Рождество бабушка. Только без мультяшных слайдов.

– Вот, – вручает пульт с кнопкой. Я придвигаюсь спиной к спинке кресла. – Это твоя клавиша, помнишь? Можешь нажать ее в любой момент. Вообще в любой. Если почувствуешь, что невмоготу, пойдем дальше. Все очень просто. Не дави на себя слишком, ладно? Это нужно тебе, а не мне.

Сердце вибрирует, готовясь к атаке.

– И последнее. Помни, лучше держать рот закрытым. Сохранение молчания позволит мыслям оставаться сфокусированными и стабильными для обеспечения наиболее полного воздействия. Если понадоблюсь, я буду здесь, в соседней комнате.

Она улыбается, но улыбкой врача, который только что сказал пациенту, что у того рак, – и надевает мне на голову наушники.

Бесконечное Безмолвие Космоса.

Вууш, вууш, вууш.

Наклоняюсь вперед, вжимаюсь лбом в искатель, на шаг ближе к черной дыре. Флуоресцентные светильники гаснут. Темнота. Пульс бьется в ушах.

Вууш, вууш, вууш.

Закрываю глаза. И молюсь сломанному Зигги на Кресте. Молитва в четыре слова:

«Пожалуйста. Излечи. Меня. Навсегда».

Тишину пронзает отдаленный гул. Включается проектор слайдов, заполняя экран передо мной слепящим белым светом. Я щурюсь и постепенно приспосабливаюсь.

Ладно, ладно, ладно, ты сможешь это сделать, Джонатан Коллинз. Ты сможешь вылечиться навсегда.

Чш-клик. Карусель проектора включается, открывая в видоискателе первый слайд.

Фотография красивой загорелой блондинки в бикини в горошек заполняет экран. Она лежит на спине перед расписным задником, изображающим тропический пляж, глядя на меня, словно говоря: «Ах ты проказник, нехороший мальчик!» Завязки на бикини развязаны, поэтому стоит ей сесть – и она останется без лифчика.

Мне жаль ее. Глаза печальные, одинокие и отчаявшиеся. Наверное, позируя для снимка, она заработала пару долларов. Может, хотела стать знаменитой актрисой или еще кем. Интересно, знала ли она, для какой цели позирует? Интересно, знала ли, что позирует для такого, как я, глядящего на нее, сплошь опутанного ремнями, точно какой-нибудь чокнутый наэлектризованный извращенец? Интересно, стала бы позировать, если бы знала…

Чш-клик. Карусель поворачивается.

Блондинку в бикини сменяет этакий Мэр Города Мэнсвиля в плотно сидящих плавках. Его идеально вылепленные мускулы – словно волны, плещущиеся о скалы, на которых он позирует, особенно мощно бугрясь между ног. Волосы, стриженные перьями, и усы того же блондинистого цвета, как и кустики на грудных мышцах. Я сглатываю. Он похож на Скотти, только старше, и…

Разряд проносится по бедрам, сотрясает пенис. Блинский БЛИН! Еще один разряд пронизывает запястья, устремляется вверх по рукам, электризует каждый нерв на своем пути, разносит клетки в клочки.

Я кричу.

Держи рот закрытым, держи рот закрытым, держи рот закрытым. Сосредоточься, чтобы вылечиться от этого раз и навсегда.

Ноги дергаются в конвульсиях.

Руки спазмируют и горят.

Пальцы пляшут над красной кнопкой.

Не нажимай, Джонатан. Рано. Нужно продолжать. Нужно забыть. Нужно изжарить эту часть себя, разодрать на базиллион кусков, чтобы она никогда не смогла снова собраться в одно целое.

Нервы натягиваются внутри.

Милый ЗиггиНаКресте, как же это больно! Ты заслужил. Прими это. Не сдавайся. Это твой последний шанс. Последняя надежда.

Изображение мелькает передо мной, то фокусируясь, то расплываясь, трясясь в пароксизме спазмов вместе со мной. То и дело идет рябью, точно несинхронизированный телеканал.

Продолжай, продолжай, продолжай.

Нажимаю кнопку.

Чш-клик.

На экране появляется другая девушка. На этой прозрачная розовая комбинация, отделанная перьями; она причесывается, глядя в зеркало. Видно, как «там, внизу» проглядывает маленький островок волос.

Ее образ теряет четкость. Должно быть, по щекам текут слезы. Я их не чувствую. Не чувствую лица. Все немеет. Я рвусь вперед, полный решимости исправить это раз и навсегда.

Карусель кружится и кружится.

Снова и снова мелькают картинки: парень – меня бьет током; девушка – током не бьет. В том-то и заключается хитрость: именно так я понимаю, что это работает. Облегчение, ощущаемое при виде девушки, – это облегчение, которое полагается чувствовать в реальном мире. Так я пойму, что нормален, что излечился.

Каждый слайд, со щелчком продвигающийся вперед, возвращает меня в то «Я», которым мне полагается быть.

Все кружится

и

кружится

и

кружится.

Пока от меня не остается ничего, кроме неподвижности космоса.

Лампы включаются, обжигая воздух.

Доктор Эвелин снимает наушники.

На ее губах полуулыбка, она стирает с моего лица пот, слезы и стыд влажной тряпкой.

– Как ты, Джонатан? – спрашивает она.

Пытаюсь открыть рот и заговорить, но оттуда не вылетает ни звука. Только киваю. Ощущение в глазах дикое, словно они выпучиваются из головы. Я будто вижу вещи насквозь: частички пыли неистово скачут во все стороны. Краски пульсируют. Все тело в огне. Я феникс, возрождающийся из пепла. Несмотря на то, что чувствую себя кем угодно, кроме феникса.

– Ты выдержал, – говорит она, отстегивая браслеты с запястий и бедер. – Прошел всю карусель слайдов. – И больше не улыбается.

Снова киваю. Это больно. Больно двигаться.

Она протягивает стакан с водой. Мозг уверен, что я его взял. Я вижу его в своих руках. Но это не так. Тот падает, обливая меня. Проклятье, выглядит, будто я описался. Впрочем, может, это и случилось, а я и не знаю.

– Это ничего, ничего, – торопливо говорит доктор Эвелин. У нее несколько затравленный взгляд, изучающий меня, как образец под микроскопом. – Давай помогу.

Наливает еще стакан, подносит к моему рту. Я делаю глоток, но бо́льшая часть выливается мне на грудь. Боже!

Отворачиваюсь, и меня рвет в стоящее рядом пластиковое ведерко. Рвота? Во мне не осталось ничего, чем может вырвать. Только то мизерное количество воды, наверное. Она снова вытирает мне лицо.

– Это ничего. Лишь часть процесса, помнишь? Ты в норме.

Приподнимает мое запястье, проверяет пульс. Наверное, он сейчас примерно как у кролика, зажатого челюстями койота.

– Давай-ка пойдем в кабинет и немножко полежим, да?

Помогает мне подняться. Мозг думает, что я стою. Я вижу себя стоящим. Так почему я оказался на полу? Не чувствую ног. Вместо них – вялые куски слизи.

– Все нормально, я держу, – говорит она.

Я – поникший одуванчик, ползущий по коридору в ее руках. Растерявший все семена. Безвольный.

Доктор Эвелин укладывает меня на диван. Я даже скрипа не слышу.

Понятия не имею, сколько времени прошло, но, когда открываю глаза, доктор смотрит на меня, а солнечный свет переместился в другую часть комнаты.

– Ты как?

– Нормально, – говорю. – Лучше.

Мозг снова формирует мысли и слова. Улыбаюсь и сажусь. Потираю голову, лицо, руки, ноги, убеждаясь, что все эти части тела у меня по-прежнему есть.

Она садится на пол рядом.

– Итак, ты это сделал. Последняя процедура.

– Заключительная.

Шрам прожигает мозг, но я не позволяю ей это увидеть. Дурацкий шрам! Вот зачем я пару лет назад рассадил лоб бритвой: чтобы подарить себе молнию Зигги… Поскольку мне до конца дней предстоит носить клеймо ударенного электрошоком фрика, я думал, что смогу стать Зигги и помочь всем заблудшим детям этого мира.

Ага, как бы не так.

– Мы выждем какое-то время, чтобы дать закрепиться результату, прежде чем проведем оценку…

– Я определенно думаю, что все получилось, – перебиваю я. – Я вылечился.

Она кивает и начинает произносить какую-то психологическую абракадабру, которая мне непонятна, так что закрываю глаза, чтобы затеряться в пространстве, которое кажется наиболее безопасным: в далекой-далекой галактике, очень далеко отсюда…

Но все равно вижу его лицо.

По-прежнему.

Даже после этого.

Улыбающееся лицо Уэба, который щекочет меня на Луне. Его одинокое лицо, такое потерянное, на Острове Одинокой Парты. Его разочарованное лицо, залитое слезами. Перед тем как он убежал.

И впервые после того дня на озере, когда случилось ЭТО, я думаю:

«Может, меня вообще невозможно вылечить?»

Часть вторая

Сшиватели времени

Я видела, как пауки твои напряли нитей, Чтоб спеленать сей день. И те паучьи сети были слов полны, Ронявших смысл по ветру.

Джеймс Уэлч

26

25 июня 1973 года, понедельник

– Ты веришь в эту чушь? Парень говорит, что Никсон знал все с самого начала, что сам был в деле!

Понедельник, вечер. Папа в ярости, потому что уотергейтский скандал постоянно ставят в программу вместо «Всей семьи». Как по мне, так и славно. Ненавижу этот дурацкий сериал. Мы смотрим новости вместе с остальным миром, потому что:

1) их транслируют на любом канале, сколько ни переключай, и потому что

2) он хочет помочь мне «отвлечься от моего богом проклятого безумного сознания», потому что

3) прошло две недели после последнего электрошокового космического приключения!

Знаете, что я осознал во время последнего раунда процедур? Вот так Уолли Уэст стал Флэшем, Брюс Уэйн – Бэтменом, а Дэвид Боуи – Зигги Стардастом: им вначале пришлось трансформироваться, чтобы стимулировать суперспособности.

Да.

Ну да ладно. Сегодня в конце последнего контрольного сеанса с доктором Эвелин я выдал самое достойное Дулика представление в жизни:

ДОКТОР ЭВЕЛИН

Как ты себя чувствуешь?

Я (улыбаясь)

Чувствую себя прекрасно. Живым. Снова проснувшимся. Сверхэнергичным.

ДОКТОР ЭВЕЛИН

Ощущаешь какие-нибудь побочные эффекты? Колющие ощущения? Потерю памяти?

Я

Иногда. Но ведь это хорошо, верно? Значит, работает?

ДОКТОР ЭВЕЛИН

М-м-м… полагаю… Хочешь о чем-нибудь спросить?

Я (по-прежнему улыбаясь)

Только один вопрос.

ДОКТОР ЭВЕЛИН

Валяй.

Я

Вы всегда были такой красивой?

ДОКТОР ЭВЕЛИН (смеется)

Что-о?

Я

Мне кажется, лечение подарило мне какое-то новое сверхкрасочное зрение.

ДОКТОР ЭВЕЛИН (продолжая смеяться)

Ты выглядишь более счастливым, Джонатан.

Я

Я и стал счастливее. Словно мне нужно было упасть, чтобы подняться.

ДОКТОР ЭВЕЛИН (крючок, леска и поклевка)

Логично.

Я

О, наверное, у меня есть еще один вопрос.

ДОКТОР ЭВЕЛИН

Мгм?

Я

Вы скажете папе, что я поцеловал Уэба?

ДОКТОР ЭВЕЛИН (больше не смеясь)

Нет, если ты не захочешь, чтобы я сказала.

Я

Я не хочу. Это была ошибка. Ошибка, которую я навсегда исправил.

ДОКТОР ЭВЕЛИН (тот спирограф в ее глазах снова начинает вращаться)

Ну, есть у меня кое-какие идеи для вас обоих… чтобы помочь подпитывать ощущение. Но когда позвоню твоему отцу, чтобы рассказать о своей оценке, я не скажу о произошедшем. Мои уста запечатаны. (Протягивает мне кексик.)

Я

В честь чего?

ДОКТОР ЭВЕЛИН

В честь твоего дня рождения, который был на прошлой неделе. Я не хотела отвлекать тебя от лечения… папа сказал, будет лучше, если я подожду.

Я

Ах, да… спасибо… спасибо вам.

ДОКТОР ЭВЕЛИН

Он будет… очень гордиться тобой, Джонатан, и проделанной работой. Я в этом уверена.

Я (все-еще-все-еще-все-еще-все-еще улыбаясь)

О, я в этом совершенно уверен. Совершенно.

(Выхожу из чистилища, все еще улыбаясь от уха до уха. Улыбаясь так усердно, что щеки болят. Улыбаясь – мимо администратора, Дебби. Улыбаясь – пока не закрываются двери лифта. Улыбаясь, пока не вижу себя отраженным в стальном листе. Улыбаясь, пока плачущий водопад не прорывается десятью тысячами слез…)

Церковные колокола звоном возвращают меня обратно в гостиную. А, нет, это кубики льда звякают в папином бокале. И он орет, то ли на меня, то ли на телевизор. Невозможно понять, куда именно направлен его взор, когда он уже принял одну… две… три порции спиртного. Все-таки на телевизор.

Лицо этого парня действительно рябит – или это все те же дурацкие побочные эффекты? Нет, рябит. Папа раздраженно р-р-рычит, поднимает спинку кресла, бьет телевизор кулаком по боку.

– Уже никому доверять нельзя! Даже клятому президенту. А все это новомодное террористическое дерьмо, когда люди захватывают самолеты? К чему, черт подери, катится мир? Сделай мне еще порцию, будь другом, сынок.

Беру бокал, подхожу к стойке, наливаю, как обычно. Парень в телевизоре бодро бубнит:

«Я говорил президенту о том факте, что у нас нет денег, чтобы заплатить людям для удовлетворения их требования. Он спросил, в какую сумму это обойдется. Я сказал, что, возможно, в миллион долларов или больше. Он ответил, что это не проблема».

– И я голосовал за этого жулика, дьявольщина! – кричит отец не пойми кому. Дожидаюсь, пока он перестанет брыкаться в кресле, потом отдаю бокал. Папа похож на морского слона. И пахнет так же. Словно недавно выбросился на берег из вонючего озера и пару дней пекся на пляже. В последнее время он решил жить исключительно в своих боксерах с картинками из «Денниса-мучителя»[56] – как я полагаю, это подарок сынишки Хизер на День отца. Ну и ладно. Я вручил ему лучший подарок, который может пожелать любой отец – сияющего, новехонького, с иголочки, полностью исцелившегося сына!

Снова сворачиваюсь на диване.

С его губы свисает сигарета.

– Когда я во второй раз голосовал за этого парня, я говорил, что он никак не смог бы выиграть без лжи и мошенничества. – Папа щелкает зажигалкой-пенисом, но из нее вылетают лишь искры. Прячу лицо под бабушкиной шалью, чтобы он не видел, как я смеюсь. Когда выглядываю, бабуля хохочет так задорно, что весь портрет трясется. Она подмигивает. – Неужели никто в этом мире не может ничего добиться без вранья и мошенничества, БУДЬ ОНО ВСЕ ПРОКЛЯТО?!

– Дай я попробую.

Перебираюсь на другой край дивана, беру из его рук сигарету и зажигалку и начинаю щелкать сам. Теперь, когда папа видит со стороны то, что видел я, он разражается хохотом, который быстро превращается в надсадный кашель.

– Ты в порядке, пап?

Кивает и отмахивается.

Еще пара щелчков пенисом, и я протягиваю ему зажженную сигарету. Бабушка встревоженно смотрит вниз.

– Где ты научился это делать? – спрашивает он, еще пару раз стукнув себя в грудь.

– Что?

– Прикуривать сигареты?

– Ой, не знаю. Наверное, на тебя насмотрелся. – Снова поворачиваюсь к телевизору.

– Слушай, прошу тебя, не надо.

– Что не надо?

– Не начинай курить это дерьмо, – говорит папа. – Слышишь? Это вредно для легких и… всего остального… Ты вылечился, сынок. Я тобой горжусь. Нет смысла все портить, снова заболев. – Он неуверенно машет рукой в мою сторону. – Просто не будь засранцем.

– Ладно.

Смотрим телевизор.

«Для начала я сказал президенту, что в аппарате растет раковая опухоль, и если ее не удалить, сам президент будет убит…»

И тут случается это. Его образ снова появляется, мигая и пробиваясь сквозь лицо парня, дающего свидетельские показания. Уэб. Разорванный и сломанный. Лицо, которое я прежде видел только в зеркале. А теперь его демонстрируют мне – и все из-за меня.

И он по-прежнему улыбается. Мерцая, как звездные люди.

Разумеется, я думал обо всех возможных способах снова отправиться туда. Прокрасться, спрятаться и дождаться. Извиниться или дать ему плюнуть мне в лицо.

Но не могу.

Я не могу гадать, чем он сейчас занят.

И вот сейчас.

И сейчас.

Не могу пробовать его губы со вкусом вишневых леденцов, чувствуя, как его сердце грохочет у меня во рту.

Не могу.

И не могу выключить свет, который он включил внутри меня, как бы ни пытался. А я пытался. Так старательно.

Но не могу.

Я знаю, что мне не положено ощущать подобные чувства, и ненавижу себя за это, но… не могу перестать о нем думать…

Судорога пронзает бедра. Я морщусь, но стараюсь не дернуться. Нужно научиться жить с этим, потому что…

Секрет: теперь я знаю, что меня невозможно вылечить.

Снова звякают кубики льда. Папа смотрит на меня.

– Что? – спрашиваю.

– Налей мне еще.

Он моргает. И грохочет льдом в пустом бокале.

27

28 июня 1973 года, четверг

Пару дней спустя приходит первая открытка от Старлы! Одна из подаренных мной, та, что с Аркой на закате. На лицевой стороне я написал:

НАЙДИ СВОЙ ПУТЬ ДОМОЙ.

Бегу наверх, в чулан.

К оборотной стороне степлером прикреплена фотография. Она стоит перед прямоугольным бассейном, который, кажется, сияет до бесконечности, крохотная заостренная колонна маячит на заднем плане. Ее рука вытянута, пальцы сложены в знак мира, а волосы курчавятся кучевым облаком.

Внизу нацарапано:

Где некогда стоял М. Л. К.[57], теперь стою я.

Борюсь с властью. Борюсь за тебя.

Целую, Старла

ДЖОННИ – ЛАПОЧКА!!!

Великий Боже Всемогущий, мы наконец приехали! J Первая остановка – памятник Вашингтону. (Фото прилагается!) Самые большие протесты проходят прямо здесь! И все по одной причине: РА-ВЕН-СТВО! Клянусь, здесь чувствуется дух истории. Так много людей отдали жизни за что-то большее, чем они сами, понимаешь? Это пробирает до костей. Но теперь ЗДЕСЬ ЕСТЬ Я. Ты со мной – куда бы я ни шла. Надеюсь, ты весело проводишь время с Уэбом. ТЫ ОБЕЩАЛ! Помни: если почувствуешь себя потерянным, держись за тот крест! Он (конечно, я имею в виду Зигги! J) сможет исправить все, что сломано!!!

Продолжение следует,

крепко целую, Старла

Я разглядываю фотографию несколько часов, впитывая каждый оттенок цвета, каждую строчку, каждую веснушку и впечатывая их в мозг. Ее нет всего пару недель, но ощущение, будто прошла пара лет. И без возможности поговорить или почувствовать своими ладонями ее ладони она уже кажется духом моей собственной истории.

Вытираю лицо рукавом и беру обломки креста. Я не прикасался к нему с тех пор, как он хрустнул под моими пальцами в тот вечер, когда звезды упали с неба и Уэб убежал. Может, она права. Может, если починить крест, Он починит меня.

Несусь со всех ног вниз, чтобы добыть суперклей из ящика со всякой всячиной. В голове гудит тема из «Бэтмена». Добравшись до последней ступеньки, слышу, что папа разговаривает по телефону.

– …Да, доктор… Эвелин, прошу прощения, мэм… да, я делаю все, что вы велели… Да, я просто хочу помочь ему, тоже…

О, это «тот самый разговор»: печать одобрения, ученик-отличник, лавина-с-горных-вершин-ибо-даже-горы-радуются-об-исцелившемся-сыне-твоем. Или она раскусила мое достойное «Оскара» представление тогда, в понедельник.

Сползаю по стене, садясь так, чтобы он меня не видел.

– О да, мэм, думаю, ему намного лучше… Да, он кажется очень счастливым…

Ладно, пока все в порядке.

– Да… понимаю… Да, это хорошая новость… О да, верно, когда-то он любил готовить. Так давно этого не делал… Да, я заставлю его снова, не волнуйтесь… Надо как-нибудь зазвать вас в гости… – Смеется. – Да, он отличный парень, действительно…

Ладно, что-то это уже не к добру. Кажется, что Род Серлинг[58] распахнет пинком нашу входную дверь и представит новую серию «Сумеречной зоны».

– Ну, думаю, да… Хизер? О, она так хорошо влияет, безусловно! Добрая, общительная, трудолюбивая, всегда спрашивает о нем, конечно… А что?

Эй, Род, ты опоздал с выходом.

– А, работа… Я об этом не думал… Возможно, она сможет помочь ему устроиться в «Ди-Кью» – это неплохая идея… Ну, большое спасибо, доктор… В смысле, Эвелин. Я бесконечно… Что такое? А, еще идеи! Ого, да у вас их полным-полно, а разве… понимаю… Мне казалось, вы сказали, что он уже… Понимаю…

О боже! Что-то изменилось. Я чувствую пульс этой перемены сквозь стены: Брюс Баннер удерживает Халка. Он уже нервно расхаживает, пробивая дыры в полу, изо всех сил стараясь не позеленеть и не разорвать на себе одежду.

– Полагаю, если вы думаете… Я не знаю, где мы могли бы… О… Полагаю, озеро было бы для нас достаточно простым вариантом, но…

Он только что произнес слово «озеро»?! Он только что произнес слово «озеро»! Нет!

– Верно, да, хорошо, если вы так считаете… Спасибо, и вам, мэм. Да, мне тоже было приятно поговорить.

Отец пробивает телефоном три стены. Тот врезается в мою голову и вышибает сознание. Практически. Ладно, хорошо, я все еще пытаюсь собрать этот пазл с одной стороны, но уже ясно: плохи мои дела.

Папа грохочет кастрюлями, сковородками и ящиками, выкрикивает целую энциклопедию матерных слов. Когда он, громко топая, проносится мимо, я слетаю вниз по лестнице, словно только что выглянул из комнаты.

– Эй, пап, что происходит?

Он одет в любимые белые хлопковые шорты, которые заканчиваются намного выше колена, и любимую футболку с надписью: «Если видишь, что машина раскачивается, не надо подходить и стучать в стекло», которая обтягивает пузо и вся в пятнах пота. А ведь едва перевалило за полдень.

– Ну, смотрите-ка, кто пожаловал, еще и обеденное время не наступило!

Нет-нет, это не я говорю. Это он. Да, на самом деле.

Смеюсь в ответ:

– Ага.

– Это была твоя докторша.

– Да ну?

– Ну да! – передразнивает он, устремляясь к бару. – Похоже, она думает, что тебе еще предстоит поработать!

Блин! Коридор шипит и расплывается перед глазами; тело становится радиоактивным: мгновенный рефлекс собаки Павлова. Она меня раскусила.

– Серьезно?

Отец яростно скребет редеющие волосы, точно его скальп занялся огнем, и смотрит на меня. И, клянусь, если бы взглядом можно было убить… нет, если бы взглядом можно было прожевать мое сердце и выплюнуть его в сортир, а потом смыть в канализацию, чтобы оно догнивало в сточной канаве…

– Ты знаешь, как я отношусь к этому дерьму, Джонатан.

– Знаю.

– Хочешь кончить так же, как твой никчемный дядя?!

– Нет! Я…

– Хочешь вывалять нашу семью в грязи, так?!

– Нет.

– Иисусе Христе, – вздыхает он. Качает головой. Поворачивается к двери, собираясь уйти. – Сейчас я не могу думать об этом. Я в «Блюзовую нотку». Заберешь меня.

И уходит.

Не могу сойти с места. Кулаки сжаты так сильно, что кожа кровоточит.

Прожигаю взглядом дверь… И швыряю две половинки креста о стену с такой силой, что их больше никто не сможет починить.

28

Подскакиваю с воплем.

Я тону?

Нет, просто весь в поту. Пота, конечно, целый океан, но все же…

Единственный источник света в комнате – очередной кто-то, дающий очередные показания в телевизоре.

Часы на каминной полке показывают 21:37.

Ладно, не могу смотреть это уотергейтское дерьмо. Пялиться в потолок и разговаривать с самим собой в дурацкий магнитофон тошно. Мама спит. Бабушка скучает. Старлы нет. Иду в «Блюзовую нотку». Знаю, еще слишком рано, но я давно не тусовался. Скотти не играет там в бильярд, поскольку все еще в Лагере Пещерного Человека. Приятно будет снова повидаться с Честером и… ага, может быть, там будет Альма, сможем поиграть в дартс и обменяться новостями… и мне просто позарез нужно убраться из этого проклятого дома.

К слову, говорят, свежий воздух для мозгов полезен. Кем бы ни были эти, которые «говорят». Хочу в их компанию. Хочу быть «ими», которые решают такие вещи, потому что, честно говоря, мне надоело играть по чужим правилам.

Выхожу на улицу, и будто кто-то набрасывает мне на голову уродливое клетчатое платье доктора Эвелин. Духотища. Не уверен, что это вообще можно называть воздухом. Пару раз затягиваюсь «питер-пол-и-мэри», прохожу пару кварталов, а моя пинкфлойдовская футболка мгновенно прилипает, так что невозможно понять, где заканчивается она и начинается кожа.

Добро пожаловать в бабушкины «паточные ночи».

Пугающе тихо. Неподвижно. Словно идешь по натюрморту. На лужайках валяются велосипеды. Никакого ветерка, способного захлопнуть полуоткрытые москитные двери. Кажется, я единственный остался в живых. А меня устраивает. Мне хватает и компании собственных мысленитей: Что доктор Эвелин сказала папе? Что я все это время притворялся? Что мне нужна еще тысяча сеансов? Или что меня необходимо отправить в дурдом, или в тюрьму, или во Вьетнам, хоть война и окончена?.. Стоп. Может, она сказала, что я поцеловал Уэба? Нет. Тогда реакция была бы не в пример хуже. Как ядерный взрыв. Но, проклятье, мне вообще не следовало рассказывать о той ночи на утесе… на нашем месте… может, она знает, что я неизлечим… А что с озером? Почему вечно все крутится вокруг этого дурацкого, гребаного озера? Что-то в нем есть. Что-то в озере…

Слабый шелест одних деревьев постепенно замирает. В тихом крещендо вступают другие. Вылупляются очередные цикады.

На фоне неба поблескивают светлячки. В детстве я их ловил. Бегал по двору вместе с бабушкой, чувствуя, как они трепещут под ладонями, сияя, точно маленькие сердечки инопланетян, и запихивал их в банку с крышкой, в которой насверлил дырочек.

Когда-то я это обожал. Тогда все было намного проще. Интересно, через десять лет я буду так же говорить о сегодняшнем дне?..

Поворачиваю за угол, в отдалении маячит неоновая вывеска. Главная улица, США. Все закрыто на ночь. Даже луна. Прячется где-то за облаками. Прекрасно.

«Блюзовая Нотка» мигает мерцающим желтым флуоресцентным светом. Прям не в бровь, а в глаз. Особенно учитывая, что я вот-вот войду в двери отцовской церкви.

29

Кэрол Кинг мурлычет из джукбокса[59]. «Will You Love Me Tomorrow». Ага, именно так. Это второй в рейтинге любимых альбомов Уэба – могло ли быть иначе. Зигги, спаси и помилуй! И НИКУДА ВЕДЬ НЕ ДЕНЕШЬСЯ.

Отец сидит на угловом барном табурете, сгорбившись, и дымится. С губ свисает сигарета. Он машет Честеру, которого, кажется, больше интересует что-то на ковре, чем папины разглагольствования. Оба переводят взгляд на телевизор, где продолжается «Уотергейт».

Какие-то парни играют в бильярд с Альмой, байкершей, моей подругой, которая, как и папа, практически живет в этом баре. Не вижу отсюда, кто с ней. Лампа, висящая над бильярдным столом, – единственный источник света в задней части бара.

– Привет, Честер, – здороваюсь с хозяином.

– Привет-привет, паренек, – ворчит он. Не потому, что злой, а потому, что ему сто одиннадцать лет. Хотите – верьте, хотите – нет. – Как поживаешь?

– Нормально.

– Что-то ты рановато, – говорит папа из угла.

– Мне было скучно. Ты не торопись.

– Бже… о бже… Чеслер… Как он пхож на маму… понмаешь?

Тот игнорирует.

– Как твои дела, паренек? Папка говорит, что со здоровьем не фонтан.

Честер – гибрид Крестного Отца и Кларенса[60], того самого ангела, который все еще пытается добыть крылья, – всегда одет в идеально отглаженную белую рубашку на пуговицах и черные брюки. Иногда приходится очень пристально вглядываться, чтобы рассмотреть на карте пересеченной местности, составленной из морщин, разбежавшихся по его лицу, хотя бы намек на улыбку, но все равно: Честер – одна сплошная клейкая масса доброты. Если ты ему симпатичен.

– Ага, все в порядке. Сделай мне двойной, – говорю я, хлопая по стойке ладонью.

– Сию минуту. – И начинает смешивать «Ширли Темпл»[61].

Машу рукой Альме, которая уже вешает мишень для дартса: будем играть. Хорошо. Она тоже неразговорчивая.

– Итак, сколько я тебе должен, друг мой? – окликает голос с другого конца стойки. Когда поворачиваюсь посмотреть, кому он принадлежит, сердце растекается по столешнице и оказывается прямо перед парнем, который играл в бильярд.

Первая мысль: Уэб.

Вторая мысль: нет, не Уэб. Опять шутки воображения. Но, боже, этот парень действительно похож на него, так что я не сильно обознался. И все же. Те же длинные черные волосы, та же белая футболка, но определенно старше и плотнее. И смотрит на меня. Улыбаясь.

– Еще сделать? – спрашивает его Честер.

– Спасибо. Два – моя норма. На сегодня закругляюсь, – отвечает двойник Уэба.

– Как скажешь, – говорит Честер.

Я улыбаюсь в ответ. Кажется. Надеюсь, мое лицо изобразило именно улыбку, и кто-то подобрал мою челюсть с пола.

– Клевая футболка, – говорит он.

Пытаюсь сказать «спасибо, «The Dark Side of the Moon» – один из моих любимых альбомов». А вместо этого не говорю ничего. Не могу. Рот заклинило. Боже.

– У меня такая же есть. Потрясный альбом, – добавил незнакомец.

СКАЖИ ЧТО-НИБУДЬ. Не-а. Вместо этого киваю, как бешеный бурундук. Он смеется. Честер возвращается с чеком.

– Еще раз спасибо, – произносит незнакомец, выкладывая на стойку пару баксов.

– На здоровье. Тебе здесь всегда рады, друг.

Парень снова смотрит на меня, кивает, дважды стучит по стойке костяшками и выходит в заднюю дверь.

Мне нужно сесть. Кажется, начались навязчивые видения. Это определенно нехорошо. Вот вообще ни разу.

Честер пускает ко мне по стойке «Ширли Темпл».

– Ты уверен, что у тебя все нормально, парень? Ты будто привидение увидал.

Не успеваю я ответить или спросить, кто это был, как гремит папин голос:

– ПРКЛЯТЫЙ ЖУЛИК! Я ж голсвал за него, Чеслер, думал, што он наш члавек! Покончил с этой клятой вьетнамской войной пару месяцев назад, ты знаешь, и… Чеслер! А ты за него голсвал?

Тот качает головой. Папа сидит оплывшей кучей на месте остаток вечера, пока я молча играю в дартс с Альмой. (Выигрываю со счетом 9:4.) Иногда умение говорить слишком переоценивают.

Когда Честер собирается закрываться, он взмахом руки подзывает меня, чтобы отодрать от стойки пустившего корни папу. Бог ты мой. Давненько я его таким пьяным не видел. Несомненно, дело во мне. В том, что сказала днем доктор Эвелин. Пытаюсь закинуть его руку себе на плечо, но она такая тяжелая, что чуть не сшибает меня с ног. Альма подскакивает, чтобы помочь. Они вдвоем с Честером вытаскивают его к машине через заднюю дверь и сгружают на пассажирское сиденье.

– У тебя адское терпение, малыш, – говорит Честер, когда я опускаю стекло пассажирской дверцы.

Он стоит под фонарем-электромухобойкой, единственным источником света на парковке. Каждые пару секунд тишину пронзает шипение.

– Знаешь, я мог бы… В смысле, если ты… – Честер почесывает затылок полотенцем. – Слушай, я вот чего говорю: у меня есть брат. Он здесь, в городе, копом служит. Из хороших. Которым действительно можно доверять…

Смотрим друг на друга.

– Он может помочь тебе, вот и все, что я говорю. Ты не обязан справляться с этим в одиночку, малыш. Он может помочь папе найти…

– Не волнуйся, Честер. Я понял.

– Ага, – опускает взгляд. – Просто, знаешь, если передумаешь… если тебе вообще что-нибудь понадобится…

– Спасибо.

– Ладно. – Он складывает руки на груди. Полотенце свисает спереди, точно белый флаг капитуляции. – Значит, до завтра?

– Ага, до завтра.

Моя жизнь.

30

Три правила доставки папы домой:

1) никаких разговоров,

2) никакой музыки,

3) ехать медленно.

Обычно он всю дорогу спит, и я – одинокий астронавт, ориентирующийся в космических полях, открываю новые звезды, защищаю Землю от инопланетных атак, ну вы понимаете. Что угодно, только бы сбежать отсюда.

Однако сегодня не выходит: он рыгает и зарывается в велюр кресла, как сердитый бородавочник. Приходится натянуть футболку на нос, чтобы прикрыться от кишечной вони, смешанной с перегаром, потому что на улице нет ни малейшего гребаного ветерка: воздух пахнет ржавчиной и тягуч, как ириска, – явный предвестник грозы.

Тихонько мычу без слов «Moonage Daydream»[62], барабаню пальцами по рулю и пытаюсь дышать, но…

– Ты счастлив? – говорит Оно. Скорее похоже на пьяный бред загадочного инопланетянина, но с годами я научился переводить на человеческий язык.

Бросаю взгляд искоса. Он свернулся в позе зародыша у дверцы, глядя в окно, не двигаясь. Я уверен, что мне показалось. Или что отец разговаривает с каким-то призраком из собственной истории. Продолжаю напевать и вести машину.

– ЭЙ! ТЫ СЧАСТЛИВ?

Нет, это все же он. Покачивается и фыркает примерно в моем направлении.

– Э-э…

– Патамушта, знаешь ли, Исусе Христе, сын-нок… – Папа смеется. Смехом безумного клоуна-убийцы, оказавшегося со мной в одной машине. – Я уж и не зн-наю, што делать. Не знаю, к-как… – И начинает плакать. Не плакать, рыдать. Боже, он еще пьянее, чем я думал.

– Я счастлив, – говорю торопливо. – Я счастлив.

– Хр-рошо, – кивает он. – Хррошо-хррошо-хррошо-хррошо… Патамушта, панимаешь, при условии, что ТЫ счастлив… При условии, что ТЫ счастлив… – Снова смех клоуна-убийцы.

Да что происходит? О чем он?

– А ты? – спрашиваю я. Хуже вопроса не придумаешь, но мой мозг сейчас больше ни на что не способен.

– Ща-астлив, – повторяет он. – Ща-а… сли-и-ив… Щаслив-щаслив-ща-ща-щасли-и-и-ив… – И хватается за волосы так, словно вот-вот выдерет последние оставшиеся пряди. – Я пытался остановить их. Я говорил: «Нет, неужели нельзя что-нибудь сделать? Мы должны спасти их обоих… мы должны…»

Размахивает руками, заблудившись в черноте. Нет, пожалуйста, только не снова! Не сейчас. Опять телепортировался в ту больничную палату, в тот день, когда я родился.

– И я думал, долго и упорно. Долго и упорно, слышишь? И никто… НИКТО не должен принимать такие решения. Никогда, – смотрит в окно. С каждым словом мой желудок завязывается узлом все туже. – Но я его принял. Мне пришлось. И я выбрал тебя. Потому что ты – мой сын. Потому что этого хотела она. Она никогда не простила бы меня, если бы очнулась и поняла…

Папа высовывает голову в окно. Я дергаюсь, машина виляет вправо, протягиваю к нему руку. Он отталкивает ее, молотит кулаком воздух между нами.

– Нет, НЕТ-НЕТ! Слушай меня, ты!

Стискиваю руль и продолжаю вести машину.

– Я молился, и молился, и молился, слышишь меня? Я был там, прямо там, когда это случилось. Я никогда не забуду… всю эту кровь. Я все время вытирал ей лоб полотенцем. Не знал, что еще сделать. И тут ты, вопишь и лягаешься. Она видит тебя и улыбается, тебя уносят, а потом… ее больше нет. А я сижу один и думаю: «Я только что убил лучшего друга». Я убил… лучшего друга… Я убил … – Смотрит в окно, снова плача.

Мои руки сжимают руль так крепко, что, кажется, вот-вот оторвут его от приборной доски. Гром потрошит тучи. Прорывается ливень. Дворники мечутся по ветровому стеклу, но толку от них…

– Не знаю… – говорит он. – Я просто не… знаю… – И его снова нет. Вырубился.

Заруливаю на подъездную дорожку и вбегаю в дом, захлопывая за собой дверь спальни. Распахиваю окно, высовываюсь далеко, насколько могу, – трещат разряды молний, гром ревет взлетающей ракетой, дождь лупит по деревьям… о-боже-о-боже, это ТАК ХОРОШО! В секунду промокаю насквозь.

Закрываю глаза, представляя нас с Уэбом на подоконнике, как мы вопим в небо, держа друг друга, и ветер кнутом обвивается вокруг нас. «Ты должен прочувствовать дождь, приятель!» – кричит он. Мы смеемся. «Да-да-да!»

А потом все прекращается. Вот так раз – и нет. Пуфф. Слепящий ливень превращается в мелкую морось, потом в тишину.

Оглядываюсь. Все плачет. Кроме меня.

Папа спит, свернувшись на переднем сиденье. Хочется крикнуть из окна: «Я знаю, что ты предпочел меня маме! В первую очередь поэтому я так старался все исправить. Я не хочу, чтобы твой выбор был напрасным!»

Вместо этого закрываю окно.

Гроза миновала.

Однако мое сердце до сих пор чувствует гром.

31

29 июня 1973 года, пятница

На следующее утро выглядываю из-за занавесок. Все усиленно искрится после ночного дождя. За исключением папы, который по-прежнему спит в машине. Беру со стола альбом «Aladdin Sane» и залегаю обратно в постель.

– Эй, Зиг, ты здесь?

Никакого движения.

– Зиг? Ты здесь? Мы давненько не виделись, но…

Зигги поднимает глаза, улыбается. «Привет, малыш Звездный Человечек, ты всегда хорош в моем сердце – такой, какой есть».

– Угу… Где пропадал?

«Здесь. Там. Везде помаленьку. Думал, я тебе больше не нужен…»

– Ты нужен мне, как никогда!

«Ты не одинок, Джонатан. Я всегда танцую в твоем сердце. Ты ведь это знаешь, верно?»

– Догадываюсь.

«Ой, брось, красавчик, давай потанцуем».

И весь остаток утра мы молимся. Я по-прежнему не плачу. Не могу. Может, процедуры осушили все слезы.

Через пару часов спускаюсь. Кофеварка закончила капать в кувшин. Наливаю чашку и сажусь за кухонный стол. Папа все еще спит на пассажирском сиденье. (Я укрыл его одной из бабушкиных шалей, но он едва шевельнулся.)

Ну и ладно. Пытаюсь читать дальше «Относительность» Эйнштейна. С мыслью, что, может быть, электрошок стимулировал какие-то новые мозговые клетки, выжег новые синапсы, которые сделают меня гением. Не тут-то было. У меня уходит десять минут, чтобы прочесть одно предложение, клянусь. Но я рвусь вперед, полный решимости понять. Что угодно, только бы убраться отсюда.

Застреваю на предложении о во́роне, летящем со скоростью абракадабра, когда…

Москитная дверь со скрипом открывается: вваливается зомби из «Ночи живых мертвецов». Футболка перекинута через плечо, большой волосатый живот имеет точно такой же бледный оттенок.

– Кофе? – спрашиваю я.

Он кивает, вытирает лицо. Словно пытается стереть свою жизнь.

Поднимаю глаза. Бабушка на портрете стоит, руки в боки. О боже, да она в ярости! Терпеть не может, когда он пьет. Когда папа поставил в гостиной барную стойку, она обозвала ее дьявольским гадюшником.

Отец откашливается, мямлит что-то.

– Что? – переспрашиваю нетерпеливо, под стать нетерпеливо топочущим бабушкиным каблукам.

Снова откашливается, заглядывает в свою кружку.

– Я постоянно скучаю по ней, ты знаешь. Единственная женщина, которую я любил. – Берет кружку так, словно снова держит ее за руки. – Она понимала, что что-то изменилось. Все время говорила… – Смотрит на меня. – Ты был не таким, как все. Особенным. Тебе суждено было менять человеческие жизни.

О. Этого я не ожидал.

Сидим в молчании.

– Она говорила, что любит тебя больше всего на свете. Говорила, что всегда будет любить, что бы ни случилось. Просила меня пообещать, что я буду делать то же самое. – Снова опускает взгляд на кружку – ее руки. – Я не представляю, что еще сделать, сынок. Твоя докторша сказала… Я сделал все, что мог, чтобы помочь…

Я рывком выхожу из транса, в который он меня каким-то образом ввел. Я так и знал! Доктор Эвелин. Вот почему он теряет разум: из-за их вчерашнего разговора. Бабушка наклоняется вперед, чтобы все расслышать.

– Что ты имеешь в виду?

Он качает головой, но ничего не говорит. Это может означать тысячу разных вещей. Мне внезапно кажется, что мы попали в ключевой момент одной из серий «Бэтмена»: «Отец Джонатана отправит его в тюрьму? Скажет, что он не настоящий его отец? Что случится с Джонатаном Коллинзом? Смотрите на следующей неделе. В то же Бэт-время. В том же Бэт-…»

– Мы едем на озеро.

– Что?

– На неделю.

– Что?! (О нет. Нет-нет. Ни в коем случае. Ой-ей!) – бросаюсь с места в карьер: – Мне не нужно никуда ехать. Ты – ты поезжай! Тебе как раз следует. Подышать свежим воздухом, сменить обстановку, ты ведь уже две недели торчишь тут со мной, тебе нужно побыть наедине с Хизер, а со мной все хорошо, все будет хорошо, я могу о себе позаботиться, я могу…

Голова идет кругом. Не могу перевести дух. Слов не хватает, чтобы заполнить пространство.

Он встает из-за стола.

– У меня нет выбора. Как и у тебя. Распоряжение врача! Как я понял, нам нужно «время вдвоем, чтобы укрепить узы между отцом и сыном».

– Зачем?

– Ты не вылечился.

Каждое слово пронзает колом мое сердце.

– Да чем это поможет-то?!

– А мне откуда знать, черт подери? Она провела какие-то там хитрые исследования. Полагаю, теперь я во всем виноват… – Папа начинает наливать себе еще кофе.

– Что? Это не…

– Сказала что-то, типа, у тебя нет мамы, а я слишком отдалился от тебя, и – БЭМС, ты стал такой, какой есть. – Ставит кувшин от кофеварки обратно на стол. – Поэтому мы должны поехать куда-то там, чтобы ты глубже погрузился в свою мужскую энергию – она так и сказала, мужскую энергию… и еще какая-то там хиппи-диппи-нью-эйджевская чушь, в которой я не разбираюсь…

– Что?.. Но я не… Почему именно на озеро?

– Это единственное место, которое пришло мне в голову!

– Я не хочу ехать.

Мне нельзя. Не поеду.

Он смеется.

– Думаешь, я хочу? Это не обсуждается. Я не собираюсь вешать на себя вину за твои дела. Только не после всего произошедшего. И я уже переговорил с Хизер.

– Что? Ты переговорил? Когда? И что она сказала?

Я сознаю, что мой тон становится все более и более истеричным. Я слышу. Но с каждым новым предложением, которое он произносит, меня словно побивают камнями до смерти.

– Она не знает, зачем мы едем. Просто думает, что ты хочешь пообщаться с ней. Понял? Едем на озеро. И точка. Мы хорошо проведем время. Если этого не сделать и эта клятая хитрость с «узами» не сработает… – Он снова качает головой. – Ну, я даже не знаю, что тогда. Просто собери вещи. Выезжаем через пару часов.

– Что? Сегодня? Сейчас?!

– А у тебя были грандиозные планы? Да, сейчас! Ты должен вылезти из своих чокнутых мыслей, а не запираться в этой чокнутой комнате. Иди наверх и собери вещи!

Ему невдомек, что моя чокнутая комната – единственное место в этом мире, где я чувствую себя в своем уме.

Это имела в виду доктор Эвелин под словами «помочь мне»?

Та еще помощь.

Я бы лучше еще тысячу раз прошел процедуры.

32

Пару часов спустя сумки собраны, и я жду, сидя в чулане. Сплошь дерганый комок нервов. Может, чуть перебрал с «питер-пол-и-мэри» после разговора с папой. Включаю магнитофон, чтобы записать этот момент, на тот случай, если он будет для меня последним:

«Добрый день. Это Джонатан Коллинз, прямая трансляция из моего чулана. Сегодня 29 июня 1973 года, пятница. Доктор Эвелин говорит, что я не вылечился, – что ни для кого не является новостью, – и я приговорен к смертной казни посредством озера Крев-Кёр. Если не вернусь, пожалуйста, отдайте все мои альбомы Старле».

Выключаю запись. Потом включаю снова.

«Ах да, и, пожалуйста, скажите Уэбу, что я прошу прощения».

Щелк.

Боже. Следовало сбежать со Старлой, пока была возможность!

В чулане тихо. Словно все так же потрясены, как и я. Глаза Зигги не моргают и не поют. Страницы National Geografic не шелохнутся. Даже мамин портрет безмолвствует. Это единственное сохранившееся изображение: последний курс колледжа, 20×25 сантиметров. Спас ее от массовой бойни 1966 года. (Через пару дней после смерти бабушки папа так напился, что решил сжечь все, что осталось от мамы. Без объяснений. Он просто кричал: «Больше никогда, больше никогда, больше никогда…» – и сжигал все вещи в камине. Я выхватил фотокарточку, когда он отвернулся.)

– Послушай, мне нужна помощь, – говорю я, держа фотографию в руке. – Я знаю, что это всего на неделю, но мне нужно, чтобы ты защищала и прятала меня. От всех, особенно от Уэба. Если он вообще там. Он мог уехать, наверняка; надеюсь, что уехал… Нет, не надеюсь. Если бы я смог еще хоть раз увидеть его, я бы… Нет!.. Р-рррр, я не знаю! Мне нужно просто пройти через это, НУЖНО, понимаешь? Заставить папу и доктора Эвелин думать, что я излечился навсегда, чтобы меня оставили в покое. Прошу тебя!

«С тобой все будет в порядке, жучок!» – подмигивает мама и улыбается.

– Вот еще! Как ты можешь быть так уверена?

«Мать всегда знает такие вещи…»

Ее голос – нечто среднее между мелодичным ангелом и воркующей голубкой. И выглядит она так, что могла бы составить конкуренцию Мэрилин Монро.

«Значит, на озеро, верно? Чтобы с пользой провести время с папой?»

– Можно и так сказать, если хочешь.

«Он не всегда был таким, ты знаешь. Я ни за что не влюбилась бы в него, если бы это было так».

– А почему ты в него влюбилась?

«Ты что, шутишь?» Наклоняется и шепчет, словно ее могут подслушать другие: «Он был красивее Дина, Брандо и Клиффа, вместе взятых. Все его обожали. А я была той счастливицей, что его заполучила». Она подмигивает и отстраняется.

– Что с ним случилось?

«Жизнь. Как это всегда бывает».

– Ты имеешь в виду – я?

«Ты – да, и тысяча других вещей, милый. Он начал ломаться задолго до того, как ты попал в кадр».

– Почему?

«Не знаю, золотко. Наверное, некоторые просто не хотят играть в эту игру». Она берет пудреницу, начинает подкрашивать губы, каждое движение – осторожное и точное.

– В какую игру?

«Тебе это известно лучше, чем любому другому. Жизнь порой бывает трудна». Она смотрит на меня из-за зеркальца, поджимает губы. «Я считаю ее одной большой игрой. Делаешь ставки, идешь на риск, иногда откатываешься назад на пару шагов, иногда продвигаешься намного дальше остальных. Но ты всегда должен решать, будешь ли играть. Каждый момент – это решение, играть или нет. И если выбираешь игру, в итоге выигрываешь».

Она растирает помаду губами – пом-пом-пом – целует зеркало, закрывает пудреницу, улыбается. Моя мама.

– Ты действительно в это веришь?

«Знаешь, что на днях сказал Ал? «Вселенная всегда желает тебе наивысшего блага. Поймешь ли ты это – зависит от тебя». Эх, надо было это записать».

– Кто такой Ал?

«Альберт… Ох, извини. Эйнштейн. Он такой чудак, он…»

– Погоди! Ты беседуешь с Альбертом Эйнштейном?!

«О, милый, мы с ним по субботам режемся в покер. Этот мужчина – гений, честное слово, и так здорово играет на скрипке. Но позволь тебе сказать…»

Она снова наклоняется, шепчет: «В покер он не умеет играть совершенно».

Мы смеемся.

– Я взял в библиотеке его книгу! – говорю. – Ни черта не понимаю, что написано!

«О, угнаться за его мыслью непросто, но он будет в восторге. Я ему скажу». Мама взбивает рукой волосы, поправляет свитер, выпрямляется.

– Как бы мне хотелось, чтобы ты на самом деле была сейчас здесь. А не в моем дурацком воображении…

«О, мне тоже, жучок».

– Прости меня.

«За что?»

– За все.

«О, золотко, не трать время на пустяки! А теперь скажи, что это за разговоры о том, что ты хочешь спрятаться от Уэба? Мне очень нравится это имя, кстати говоря».

– Ты знаешь, почему я не могу с ним встречаться.

«Но он такой чудесный. От чего там прятаться?»

– Не знаю… от всего…

«Давай, скажи мне. Мы же обещали друг другу. Никаких секретов».

– Я не могу сообщить им, что я… В смысле, не могу позволить им понять… Я знаю, что неизлечим, потому что не могу перестать думать о нем… в этом смысле… и я не хочу переставать думать о нем, понимаешь? И боюсь, если увижу его, то… Я могу преодолеть боль, все эти разряды тока и прочее… в смысле, это больно, но… Боже, я думал, что наконец убедил доктора Эвелин…

– ДЖОНАТАН, ПОЕЗД ОТПРАВЛЯЕТСЯ! ЧУХ-ЧУХ! ПОЕХАЛИ!

Поворачиваюсь к двери.

– Это папа. Я должен идти.

«Просто играй в игру, горошек, и с тобой все будет в порядке. Увидимся, когда вернешься!»

Я целую ее в щеку и снова вешаю на стену.

– ДЖОНАТАН, ГДЕ ТЕБЯ ЧЕРТИ НОСЯТ?!

– Иду!

Хватаю пару альбомов и три силовых поля для дополнительной защиты:

1) Альбом «Aladdin Sane».

2) Полароидный снимок, где мы со Старлой на великах.

3) Обломки Зигги на Кресте. Просто на всякий случай. Полный арсенал.

Оставляю маму здесь.

Чтобы она хранила мои мечты в безопасности, пока меня не будет.

33

– Иисусе! Ты что, работаешь на ЦРУ? – кричит он из машины, вытирая лицо футболкой. – Зачем тебе понадобилось волочь с собой все это лишнее дерьмо?

«Затем, что если я не возьму с собой магнитофон, альбомы, проигрыватель и микрофон, то утоплюсь в озере раньше, чем ты успеешь проговорить «трах-тибидох», и буду преследовать тебя призраком до конца твоей одинокой никчемушной, несчастной жизни. Вот почему».

Это то, что я хотел сказать. Вместо этого отвечаю:

– Надо.

Все. У меня есть стратегия: болтай как можно меньше, делай как можно меньше – и будешь спасен. Итак, на старт.

Для протокола: несмотря на то что нервы в теле поджарились через один, чувство обоняния работает по-прежнему, и отдушка папиного «брюта» вышибает из меня сознание в ту же секунду, как я открываю дверцу. Наверное, он пытался заполировать запах травки, которую только что курил.

– Поторопись, сынок. Жарко.

Он нацепляет золотые очки-авиаторы. Я закидываю две сумки на заднее сиденье и с силой захлопываю пассажирскую дверцу…

И мы взлетаем! Серьезно. Моя голова бьется затылком о подголовник. Клянусь, он считает себя Ивелом-мать-его-Книвелом[63]. Сжимаю руками желудок, чтобы не облевать сиденья.

Подпевая фальцетом песне «Dream On»[64], папа между фразами выдает краткую программу предстоящей недели:

Папа:

– «Maybe tomorrow…» Хизер разрешила нам жить в трейлере ее брата. Он будет жить у нее. А она переедет с сынишкой к подруге Бернадетт… «…the good Lord’ll take you away…»

Я:

– Ладно.

Папа, рыская по дороге из стороны в сторону и прикуривая сигарету:

– Погоди, еще увидишь Гарри… «Dream on, dream on, shabbalabbadingdongdoo…» Он тебе понравится. Это ее сын. Ему, кажется, три года…

Я, хватаюсь за руль, пытаясь решить, стоит ли свернуть в поле и положить всему этому шикарный пламенный конец:

– ЖДУ НЕ ДОЖДУСЬ!

Когда сворачиваем на гравийную подъездную дорожку деревни трейлеров, я нарочно стараюсь не смотреть через озеро на дом Уэба, но, ЗИГГИ-СПАСИ-И-ПОМИЛУЙ, на старания не смотреть туда уходят все суперспособности.

Получается.

Получается.

Хизер стоит между двумя трейлерами в рабочей униформе с ведром косметики на лице, держа на руках круглого безволосого триббла[65]… извиняюсь, это, должно быть, и есть Гарри. Она машет рукой и что-то шепчет ему на ухо. Вероятно: «Мы заберем все их деньги и выберемся из этой адской дыры. Улыбайся!» Потому что в следующую секунду тот улыбается и начинает яростно трепыхаться в ее руках.

Папа сигналит и машет в ответ.

Я сжимаю в кармане остатки креста Зигги и молюсь, чтобы выйти из этой передряги живым.

34

Кажется, я на самом деле вдыхаю воду, а не воздух. Застоявшуюся воду в сточной канаве. Неудивительно, что здесь строят гнезда крысы. Где «питер-пол-и-мэри»? Пуф-пуф.

Гарри выворачивается из рук Хизер с визгом, то ли «ой-ой-ой всю дологу домой», то ли «хотесь поиглать в ковбоев с Гайи-и-и?» Мчится к папе, который начинает гоняться за ним вокруг трейлеров. Через считаные секунды отец сгибается пополам и кашляет, пытаясь перевести дух. Гарри прыгает, и скачет, и паф-паф-пафкает в него из воображаемого ружья, потом бежит по дорожке, чтобы «постлелять» в каких-то парней, играющих в подкову.

– Как поживаешь?

Это Хизер. Вздрагиваю. Она подкралась ко мне, а я и не заметил. Есть у крыс такая особенность: они прыткие.

– Отлично, – отвечаю и забираю рюкзак и багаж с заднего сиденья.

– Давненько тебя не было видно. С того самого вечера на…

– Какой трейлер наш?

Она худая, как жердь, с огромной шапкой завитых перьев-волос, венчающей голову, с мелкими чертами лица, в настоящий момент подчеркнутыми штрихами голубых теней и ярко-розовых румян. Словно какой-то детсадовец по ошибке принял ее личико за голову Барби-манекена.

Хизер изображает улыбку, сморщивает нос. «Я держу тебя за яйца», – говорит она. А может: «Вот этот». Указывает на трейлер слева и ведет меня к нему. Я совершенно точно не бросаю за ее спиной взгляд через озеро, ХОТЬ И ЗАМЕЧАЮ ТАМ ДВИЖЕНИЕ.

Получается, получается, получа…

Из-за трейлера выныривает папа, пугая нас обоих, подхватывает Хизер в объятия, и та хихикает:

– Не сейчас, не сейчас, мне надо на работу!

– А мы ненадолго, – уверяет он, закидывая ее на плечо.

– Чувствуй себя как дома, Джонатан! – кричит она, а потом ее засасывает в себя соседний трейлер.

Искренне благодарю за жаркое гостеприимство! Будет подан континентальный завтрак или?.. Нет-нет, я ничего. Ладно, двадцать минут прошло, осталось всего-навсего 8 620. Подсчет я произвел до того, как выехали из дома. Не доживу. Захожу внутрь.

Из хорошего:

1) Трейлер сам по себе весьма достойный: «Эйрстрим» цвета «серебристый металлик», точь-в-точь на таком я всегда мечтал уехать в Калифорнию. Когда-нибудь.

2) …

3) …

Ладно, теперь из плохого: все остальное. Вот лишь несколько пунктов для примера:

1) Воздух на этой стороне озера отдает протухшими рыбьими кишками, и я жалею, что не прихватил из гаража папин противогаз.

2) Все в трейлере покрыто тонким слоем… не знаю чего: то ли грязи, то ли пыли, а скорее трухи-сажи-заберите-меня-отсюда.

3) Вместо обоев стены украшают постеры с «Корветами» и девушками с рекламы пива, а потолок облеплен центральными разворотами «Плейбоя» и их СВЯТЫМИБОГОМАТЕРЯМИ. И как, спрашивается, я должен спать здесь по ночам, когда все эти твари будут пялиться на меня?

Идем дальше.

Вначале главное: поставить проигрыватель. Я водружаю его на складной столик в «области столовой» и выставляю все три силовых поля на идеальном десятисантиметровом расстоянии друг от друга, потом смотрю через озеро в сторону дома Уэба…

Движение. Кажется. ДА, там определенно что-то движется.

О боже.

Не могу удержаться. У двери на гвоздике висит бинокль. Хватаю его и вглядываюсь. Вижу очередь из… двадцати семи детишек, переминающихся с ноги на ногу, ждущих, пока мистер Фарли наделит их мороженым. Перенос вправо. Ничего. Все кажется пустым, заколоченным. Никаких огней или вспышек, подающих сигнал, что пора спасать его, никакого Уэба, держащего в руках табличку со словами: «Вернись ко мне, Джонатан!» Ничего. Несомненно, почудилось. Ладно, хватит, Коллинз, ты превращаешься в чокнутого сталкера из семейки Мэнсонов.

Да. Повесь бинокль на место, наглухо задерни занавески и СОБЕРИСЬ УЖЕ! Ставлю альбом Зигги сразу на трек «Suffragette City»[66]. Идеально, чтобы отвлечься и заглушить шумных соседей.

Следующий этап: не распаковываться, пока не приберусь. Беру полотенце, самое чистое, какое удается найти, и начинаю все протирать. Вваливается, запыхавшись, отец.

– Выключи это дерьмо, – велит он. – Мы едем за продуктами для барбекю. Чего хочешь?

Пошатываясь, подходит к одной из кроватей, валится на нее и растирает свой мужской пот по всей постели. Метит территорию, как я понимаю. Понял, моя слева.

– Гранолу, – говорю. Единственное, что приходит в голову. Мозгу до сих пор трудно переводить мысли в слова.

– Гранолу?

– Ага. Говорят, полезная.

Он вытирает лицо.

– Что еще?

– Не знаю, может…

Рябой демон в кепке «Кардиналов» возникает в дверях… А нет. Это Хэл. Я и забыл о нем. Интересно, он уже рассказал папе, что видел меня тем вечером?

– Хэла ты помнишь, – говорит папа. – Брата Хизер…

Подаю ему руку.

– Приятно познакомиться.

Спокойствие, хладнокровие, все получается, Коллинз. Он не протягивает свою для рукопожатия. Вместо этого ухмыляется. Шрам на левой щеке тянется до самого уха.

– Так вы, ребята, уже знакомы, – говорит папа.

– Правда?

– У нас дома, пару недель назад, помнишь?

– Точно! Мы знакомы! Да-да-да, прости, вот я осел, забыл…

Ой! Соберись, Коллинз.

– Все в порядке, приятель, – с ленцой тянет он. – Я тоже постоянно все забываю. – И подмигивает.

По-прежнему стою с протянутой рукой как дурак. Наконец он ее пожимает. Фу! Ладонь холодная и невероятно слизкая. Я пытаюсь забрать у него пальцы, но они словно застряли. Хоть мы больше и не пожимаем друг другу руки.

– Удобно устроился? – спрашивает он.

– А?

– Удобно тебе здесь, говорю? Место нормалек?

– А… Да. Отлично. Спасибо.

– Вот и ладненько. Ладненько…

Кажется, он в этот момент медленно высасывает из меня душу, так сразу и не поймешь. Наконец удается высвободить руку и попытаться незаметно отереть ладонь о шорты.

– Скоро вернемся, – говорит папа.

– Увидимся, – говорит Хэл, ухмыляясь. Господи, как он меня бесит! Этот парень определенно слишком долго жил на озере. Смотрю, как они отъезжают. Хэл оглядывается.

Осталось еще 8 577 минут.

35

Когда солнце давным-давно заволокло лоскутным одеялом звезд, и дымка с озера поднялась как ползучий туман, и свежевылупившиеся цикады присоединились к вечерней симфонии, мы сидим вокруг костра с Хэлом и теми тремя персонажами, которые вдохновили создателей триллера «Избавление». Ик. Иисусе.

Я буду называть их Билли-Бобом, Свинотой Джо и Пятизубым Терри – по более чем очевидным причинам, как мне кажется. А главное, потому, что не помню имен. Но еще и потому, что они – как раз те типы, которых в любом случае стараешься как можно скорее забыть.

«От таких только неприятностей жди, – говаривала бабушка. – Держись подальше от озерников. Они откусят белкам головы, а их тушками забьют тебя до бесчувствия».

Я подвергал сомнению бабушкин авторитет в этом вопросе, зная ее склонность к драматическому преувеличению. Нет, бесспорно, вполне возможно, что легенда была основана как раз на этих трех хиллбилли[67].

После бесчисленных раундов пива, косячков и перерыкиваний, которые длились, казалось, несколько часов, сидим в молчании. Единственные звуки – тихий хруст пластикового ведерка, которое гоняют туда-сюда волны, и шипение кусочков шашлыка на импровизированной решетке, капающих соком на горящие угли.

– Так за каким хреном вы сюда приперлись? – внезапно спрашивает Билли-Боб. Я вздрагиваю и, кажется, даже пускаю струйку в шорты. Он явный вожак. Длиннобородый, в комбинезоне с нагрудником, ростом, вполне возможно, метра два с половиной, и правый глаз у него дергается каждые пару минут. Если не считать этого тика, он неподвижен, руки постоянно сложены на коленях.

Отец забрасывает руку мне на плечо. Пиво из трехтысячной за сегодня бутылки выплескивается, щедро орошая меня. Я его не вытираю, просто не двигаюсь.

– Мы приехали, чтобы провести время вместе, как отец с сыном. Мальчик растет. Становится мужчиной.

– Ты тут поосторожнее с рыбалкой, парень, – говорит Пятизубый Терри. – Смотри, не закидывай удочку в стоячие пруды.

Взрыв хохота. И начинается:

– А коль решишь порыбачить, не забудь натянуть рыбацкую куртку… – Свинота Джо.

– Ага, но вначале вынуть крючки и наживку, – вставляет Пятизубый Терри.

– …ну, разве что рыбке нравится без куртки, – продолжает Джо.

– А если нравится, так мне потом тоже скажи! – Терри.

И это происходит на самом деле. Кому нужен Джонни Карсон[68]? Папа запрокидывается в пароксизме смехокашля вместе с остальными. Всеми, кроме Хэла, который просто сидит напротив меня и улыбается, точно какой-то скользкий змей из Высосутвоюдушувилля.

Я неотрывно смотрю на огонь и подергиваю плечами вверх-вниз, чтобы казалось, что я смеюсь вместе с ними.

– Не жарко тебе, парень? – спрашивает меня Билли-Боб, после того как веселье стихает.

– Спасибо, нет, все в порядке.

Я уже упоминал, что все остальные у костра сидят без рубашек? Да, это так. Наверное, какой-то особый обычай истинно мужчинского племени.

– Он такой костлявый, что в следующий раз будем насаживать шашлык на него вместо шампура, – говорит Терри. И это говорит человек, который выглядит, будто сделан из двух связанных вместе прутиков! Все равно он пугает меня до усрачки. Аж внутренности сжимаются.

– Да, надо тебе мяска нарастить на эти кости, парень, – кивает Билли. – Он прав. Ты тощее девки, чтоб мне провалиться. Вот, держи, – откупоривает очередную бутылку пива и протягивает мне.

– Нет, спасибо, – говорю я, и в этот момент папа шепчет на ухо: «Возьми пиво». Беру. Чувствую себя картиной на выставке. Они смотрят на меня – как я понимаю, дожидаясь, пока пригублю напиток. Что это – часть инициации? Или жертвоприношение? Отстой! На вкус – как моча.

– М-м-м, – одобрительно мычу я, отирая рот: подсмотрел, как это делала Альма в баре.

Смеются.

– Вы, парни, можете взять на время мою лодку, – говорит Свинота Джо, выковыривая кусочки мяса из зубов устрашающе огромным ножом. – Я в ней души не чаю, но в последнее время не пользуюсь.

– Ага, потому что не успеешь в нее забраться, как пойдешь ко дну, – подначивает Билли-Боб. Терри заливается хохотом, так что пиво летит веером брызг у него изо рта, гася часть горящих поленьев.

Джо, пошатываясь, поднимается, грозит ему ножом.

– Смешно тебе, смешно, да?! Да ты, мозгляк хренов, я ж тебя надвое с закрытыми глазами перерублю!

– Ладно, ладно… расслабься… – утихомиривает его Билли-Боб. – Кидай свою задницу обратно, Джо. У нас же гости. – Меняет позу, не вставая с пластикового садового кресла, глядя на нас. – От этой жары у тебя совсем мозги потекли…

– Уф, угу. Мы с удовольствием, – вставляет папа. – Позаимствуем у тебя лодку, я имею в виду.

Джо садится и снова принимается ковырять в зубах. Шеи у него нет, похож на разгневанного ваньку-встаньку.

– В любое время, – буркает он.

– Мы с удовольствием, верно, сынок?

– Ага.

– Сколько тебе годков, парень? – спрашивает Билли-Боб.

– Семнадцать, – пищу я тоненько, как москит.

– Че?

Откашливаюсь и повторяю басом, подражая «настоящим мужчинам»:

– Семнадцать.

А теперь будто бегемот рыгает. Отхлебываю еще глоток мочи.

– Ты же не из всяких этих хиппи, а, парень? – спрашивает Терри.

– Нет, сэр.

– «Нет, сэр»! Воспитанный, это точно, – кивает Билли-Боб. – Хороший паренек.

– Да, я хорошо его воспитал, – соглашается папа.

– Держись подальше от этих хиппи. От всей этой их любви, мира и прочего дерьма. Мерзкие гомики – вот кто они все.

Я усиленно пялюсь на огонь; папина рука на моих плечах каменеет.

– Сопливые пидарасы, вот и весь сказ! – вдруг взрывается Джо. – Они понятия не имеют, каково это – жить, когда у тебя ничего нет. Делают вид, будто это хорошо. Пусть попробуют ловить себе ужин в озере, тогда и поговорим! – орет, обращаясь к костру, будто огонь внезапно превратился в главного хиппи всего белого света. – Чертово правительство пытается вышибить нас отсюда, но мы никуда не уйдем, пока нас не загребут в каталажку, верно, Терри?

– Угу. Это наша земля…

– И это лучшее место на земле!..

– Вот верно, да! Власть реднекам! – Терри швыряет бутылку в костер.

– И кончайте протестовать против войны, о которой ничего не знаете! – снова рявкает Джо. – Те мужики, что оттуда возвращаются, – герои. А вы только и знаете, что орать на них, тыкать им в лицо цветочками да заниматься всей этой херней.

Полосует воздух ножом, словно готов идти резать всех хиппи в этом мире. Он что, психопат?

– Ну-ну-ну, будет, – урезонивает его Билли-Боб. – Что я вам говорил, парни? Успокойтесь. Вот эти джентльмены – наши гости. Мы должны оказать им сердечный прием, как-то так. Мы ж не знаем их политических взглядов, и вообще… – Он поворачивается к нам и улыбается. Сердечности в его улыбке нет. Скорее, он в любую секунду может перерезать нам глотки.

– Что? Нет-нет, приятель, – говорит папа. Его голос меняется, почти дрожит. – Мы за вас, приятель. Мы все понимаем. Верно, сынок?

Я киваю.

– Просто, видишь ли, – продолжает Билли-Боб, – у тебя есть этот твой большой-пребольшой дом. И тот большой и красивый золотистый «Ка-дил-лак». И я себе думаю: «Эге, у этого парня деньжата водятся. Ха! Да у него их куры не клюют. Может, он думает, что не такой, как мы. Может, считает себя лучше нас».

– Ага.

– Мгм.

– Вот уж верно!

Согласный дуэт остальных двоих. Возможно, у них уже наготове вилы; точно не знаю. Потому что не смотрю.

Папа пытается рассмеяться, но звук получается такой, словно он сношает белку.

– О, нет, приятель! Лучше вас? Ничего подобного! Мы так не думаем, верно, сынок?

Я мотаю головой.

Повисает молчание. Мое сердце бьется все быстрей. Я знаю, что за нами наблюдают. Понимаю, что в любой момент нас могут обмакнуть в цикориевый соус и подвесить на вертеле над огнем. Вот она, та сцена, которая была вырезана из «Избавления». Закрываю глаза, пытаюсь мысленно нарисовать карту окрестностей, чтобы понять, как и куда унести свою задницу за две секунды. Чистых путей отхода не намечается, поэтому решаю, что проще утопиться.

И только Хэл наконец нарушает молчание:

– Ну-ну, гляньте-ка, грязные краснокожие вернулись!

Рывком поднимаю голову. Все, как по команде, развернулись на креслах и смотрят в одну сторону. Кроме меня. Я сижу, не шевелясь. Боясь того, что могу сделать. Типа – прыгнуть в озеро и плыть к нему, как безумец, пусть и не умею плавать.

– Почему та семейка позволяет им жить у себя? – спрашивает Пятизубый Терри.

– Да выпнуть их вон с нашей земли, и весь сказ! – Свинота Джо.

– Я думал, ты уже избавился от этих помойных мешков, Хэл! – снова Терри.

– О, Хэл действительно выбил дерьмо из одного из них, – говорит Билли-Боб, утихомиривая приятелей.

– Точняк! – Хэл поедает меня взглядом. – Тут один индеец подбивал клинья к дочурке Джо. Вы бы видели его после того, как я надрал ему зад! Он уж и не дышал, когда я закончил. Весь в кровище. У слова «краснокожий» появилось новое значение.

Они смеются.

– Мог бы и получше постараться, – ворчит Свинота Джо, по-прежнему свирепо глядя на другой берег озера. – Они ошиваются здесь уже больше месяца. Это на целый месяц больше, чем нужно. Когда ты избавишься от них навсегда?

– О, не переживай так, – цедит Билли-Боб. – Мы планируем нечто особенное, чтобы решить эту проблему раз и навсегда. Будут знать свое место. Верно, Хэл? У-у-у, парень, это они, считай, еще ничего в жизни не видели!

Они снова хохочут.

О чем они, черт возьми, говорят? Уэбу что-то угрожает? Мне что-то угрожает? Что, если эти психопаты-хиллбилли считают меня одним из них? Что, если я становлюсь одним из них, просто сидя здесь? Это имел в виду Уэб тогда, на утесе, когда сказал: «Не будь таким, как они?» Пытаюсь сжечь все мысли в пламени костра, но они, шипя, возвращаются к жизни и снова выскакивают из шрама на лбу. И множатся.

А как эти люди говорят о Уэбе и его семье? Словно индейцы – ничто. Нет, не так. Словно они – грязь. Грязь, которую можно топтать просто потому, что они это могут. Не знаю… От этих мыслей что-то пузырится во мне. Вскипает.

Я настолько глубоко ухожу в себя, что не слышу, как умирают последние угольки. Не слышу, как уходят хиллбилли. Как папа заползает в трейлер. Не двигаюсь до тех пор, пока последний язычок пламени не становится светящимся угольком в песке… Тогда поднимаю голову и осознаю, что остался один. И почему-то все еще жив.

Крадучись захожу в трейлер, чтобы взять бинокль, потом снова выбегаю наружу и всматриваюсь.

О. Боже. Он действительно там. Мое сердце: прыг-прыг-прыгающий по воде через озеро камешек. Уэб сидит со скрещенными ногами на балконе… в одном белье!

Я сглатываю. Ощущаю щекотку в животе и между ног, и – ТЫ-ДЫЩ! Ай! Дыши, дыши, дыши – он без рубашки и сверкает, все мышцы переливаются рябью, точно вода. Словно он и есть вода.

И я хочу утонуть в нем.

Шш-КРАК. АЙ! Я будто снова пристегнут к электрическим проводам. Но, во всяком случае, если бы в моих руках была паническая кнопка, я не стал бы ее нажимать. Ни в коем случае. Я даже не хочу, чтобы этот слайд сменялся другим.

Он смотрит на звезды. Хотел бы я сейчас быть там. Тогда он смотрел бы на меня. Боже-боже-боже-боже.

У меня получается, получается… АЙ!

У меня определенно, абсолютно, без тени сомнения, на одну тысячу процентов не получается.

36

30 июня 1973 года, суббота

Утром я принимаю официальное решение, что утопление – НЕ ТОТ способ кончины, которого я для себя хочу.

После того как Свинота Джо дал папе алюминиевую лодку, две удочки, ящик для снастей – и, по всей видимости, ящик пива и бог-знает-что-еще, – мы описываем круги посреди озера, папа горланит тему из «Острова Гиллигана»[69], исполняя какой-то странный импровизированный стриптиз. О нет…

Полюбуйтесь – укрепление отцовско-сыновьих уз, день второй.

Я сто раз пытался всмотреться в дом Уэба – то ли помахать и дать ему знать, что я здесь, то ли увидеть, как он покажет мне кукиш, то ли не знаю что, – но нас крутит так быстро, что непонятно, как мы до сих пор не перевернулись. Не иначе как чудом.

– «Three-houurrrr touuuuurrr…» – Папа срывает с себя рыбацкую шляпу и что-то изображает «джазовыми ручками»[70]. Все страньше и страньше. – Эй, да расслабься же ты, сынок, Иисусе Христе… – Пытается задрать мои руки к небу, но они приклеены к моей груди суперклеем, так что все попытки оказываются тщетными. – Во-от ты прям как твоя мама. Она тоже ненавидела воду… Эй, а я тебе рассказывал, как мы с ней провели день на озере Озаркс и объелись хот-догами, а потом сели в лодку ее папочки, и ее ТАК ТОШНИЛО…

Да, вот так она и получила прозвище Энни Франкфуртер. Не лучший момент ты выбрал, папа. Меня вот-вот вывернет наизнанку.

– О ХОСС-ПА-ДИ, как это было забавно… немножко неприлично, но забавно. Эх… о-хо-хо…

Ну, хоть он в хорошем настроении. Для протокола: если мы таки перевернемся, буду использовать папу как плавсредство. «Управляй негативом».

После того, как он разворачивает лодку и из трейлеров нас больше не видно, отец бросает мне весло и откупоривает бутылку пива.

– Видел, как я это делал?

– Ага.

– Хорошо. Билли прав, у тебя ручонки, как у девчонки. Нужно нарастить их. В смысле, мышцы. Я готов тебе помочь, сынок. Итак, внимание!

– Угу.

– Урок первый, – объявляет он незримой аудитории. – Внешность – это все. Ты должен выглядеть как мужчина, чтобы люди считали тебя мужчиной и перестали до тебя докапываться.

Бульк-бульк – пиво, буэ – отрыжка.

– Урок второй…

ПЛЮХ. Он небрежно кидает пустую бутылку в озеро. Я подтаскиваю ее веслом и бросаю на дно лодки.

– Когда люди думают, что ты мужчина, ты начинаешь мыслить как мужчина… где мои чертовы сигареты?.. а когда начинаешь мыслить как мужчина, весь мир в твоих руках. Дошло? – Возится с зажигалкой, прикуривает мятую сигарету, найденную в ящике для снастей, отплевывается от табачных соринок. – Дошло?

– Дошло.

О чем он? Понятия не имею. Только бы перестал болтать, и только бы число «уроков» не дошло до тридцати, иначе я сам прыгну в воду. Кроме того, гребля – занятие для уток: прошло всего пять минут, а предплечья уже пылают огнем, кажется, я умираю.

– О! О, я знаю, что делать! – Долгая сиплая затяжка, и он тычет в мою сторону сигаретой. – Твоя девчонка уехала на все лето. Нужно найти другую, пока мы здесь. Не могу поверить, что мне раньше это в голову не пришло! Считай, ты ни разу не пробовал настоящего «вишневого пирога», пока тебя не угостила одна из здешних.

Да, он действительно это сказал. Да, он в это верит. Как повторяет Старла, «иногда я прямо диву даюсь, что ты – сын своего папаши». Ага, я тоже, детка.

– Точно, так и сделаем. Я попрошу Хизер. Да-да, это самый верный путь. Мы вылечим тебя навсегда, парень, даже если это будет последнее дело в моей жизни! Ты увидишь. Ты все сам увидишь…

О.

Да, уже вижу.

Удовлетворившись ролью наставника, он ложится на спину и блаженно досасывает остатки пива. Я помалкиваю. Тем меньше вероятность, что он вспомнит этот разговор: на жаре алкоголь делает свое дело втрое быстрее, и через считаные минуты папа отрубается.

Наконец-то.

Солнце давит на небо многотонной тушей.

Я обмахиваю потную грудь футболкой, закрываю глаза и перестаю грести. Нас качает на волнах. Вода плюхает по алюминиевым бортам, слабый ветерок ерошит мне волосы. Такое ощущение, что сейчас на планете нас осталось только двое, дрейфующих посреди ничто.

«Как здорово», – сказал бы я.

«Да, здорово», – подтвердил бы папа.

«Быть здесь с тобой», – сказал бы я.

«Мы – Динамический Дуэт»[71], – сказал бы он.

«Ага».

«Ага».

«Столько всего предстоит исследовать».

«Столько приключений ждут нас».

«Вместе», – сказали бы мы хором.

«Ты хороший сын. Такой, как ты есть».

«Спасибо, пап. Я люблю тебя».

«Я тоже тебя люблю, приятель».

Его сонное всхрапобульканье выдирает меня из мира грез.

Смотрю на него, отирая лицо.

– Мне жаль, что ты выбрал меня, – говорю, – а не маму.

Дрейфую дальше один.

Сниму футболку, и пусть солнце жжет меня, пусть сожжет дотла.

Закрываю глаза и плыву.

37

– Проклятье, парень, ты красный, как вареный лобстер! Натягивай обратно футболку. – Папа стегает меня дурацкой рыбацкой шляпой.

О, и верно! Сажусь и осторожно ввинчиваюсь в футболку. Теперь она будто сшита из кусков наждачки, царапающей воспаленную кожу.

– Который час? – спрашиваю, все еще пытаясь отыскать в теле сбежавший мозг. Солнце каким-то непонятным образом перелетело на другую сторону неба и теперь целует краешек земли.

– А мне откуда знать? Я не римский философ.

Окей, понятия не имею, к чему он, да и не важно. Папа свою футболку уже натянул. Должно быть, вначале обмакнул ее в озеро, потому что она липнет к его коже, как пластиковая обертка. На самом деле, не такая уж плохая мысль. Ну и пусть в воде полно токсичных отходов, – главное, она ослабит жжение и ощущение, будто меня ПРЯМО СЕЙЧАС ПОДЖАРИВАЮТ НА КОСТРЕ ТРОЕ ХИЛЛБИЛЛИ.

Господи…

Однако не успеваю я снова содрать с себя футболку, как он бросает мне весло.

– Пошевеливайся, греби обратно. Хизер сегодня угощает нас в «Ди-Кью». Не хочу опаздывать.

Еще бы ты хотел! Как я понимаю, рыбалка отменяется. Вот и славно. Он открывает очередную бутылку пива, и мы плывем назад в тишине, изредка прерываемой сладкой мелодией кашля-бульканья-отрыжки…

Как раз когда приближаемся к берегу, я вижу это: едва заметную струйку дыма, что поднимается в небо позади дома Уэба! Закрыть глаза, досчитать до пяти, снова открыть. По-прежнему видна. Значит, это правда: я действительно видел его вчера вечером и могу…

– Эй, возьми глаза в руки, парень! – Папа выхватывает у меня весло, отталкивается от скалы, в которую мы бы через миг врезались.

– Извини!

– Будь внимательнее, черт побери!

– Извини!

– Иисусе!..

– Извини!

До жестяных трейлеров рукой подать. Сфокусируйся. У тебя получилось, Коллинз, получилось, получилось…

Как только касаемся земли, я выскакиваю из лодки и готов упасть на колени, целуя каждый камешек на берегу. Но нет. Это погубило бы мой план.

– Иди переоденься, – говорит отец, когда подходим к трейлеру. – Скоро едем.

Я набираю в легкие воздух, издаю вздох, достойный доклада на уроке Дулика:

– Что-то мне нехорошо. Я лучше останусь и посплю. Перегрелся.

Пожалуйста, пусть у меня получится.

Он молчит.

Как и я.

Потом:

– Тебе же хуже.

Я готов сгрести его в охапку и сплясать с ним идиотскую джигу из «Острова Гиллигана». Но нет. Это значило бы выдать себя с потрохами. Однако мое сердце мечется, как стадо зебр, бегущих от львицы. Сворачиваюсь клубком на кровати, поджимая колени к груди, чтобы он не заметил.

Проходит еще час, прежде чем он наконец уходит. Дожидаюсь, пока машина отъедет, и осторожно выглядываю из окна трейлера. Потом выжидаю еще одиннадцать минут – просто на тот случай, если произойдет нападение пришельцев и он вернется. Не возвращается.

Ладно, времени в обрез. Сверхчеловеческая скорость: активировать.

Влезаю в пинкфлойдовскую футболку и черные шорты, натягиваю гольфы, чтобы прикрыть солнечные ожоги, закидываю рюкзак на плечо… ОХ, ДА ТВОИ Ж СВЯТЫЕ ФАЕРБОЛЫ, БЭТМЕН! Беру со стола пластинки и выглядываю наружу.

Ничего. И никого. Вперед.

Это он, мой шанс.

Возможно, единственный шанс его увидеть.

38

Цикады начинают церемониальную перебранку сквозь свист ветра. Поначалу тихо, перекликаясь друг с другом, затем постепенно наращивая мощь, пока сам воздух во мне не начинает дрожать.

С каждым шагом, приближающим меня к нему, я все отчетливее чувствую себя Холденом Колфилдом[72]. Проклятым жуликом. Словно пересекаю незримую границу предательства перед тем местом, где мне не место…

Стоп. А что я, собственно, собираюсь сделать? Извиниться? За что? За то, что повел себя как главный засранец всех времен? Он не станет меня слушать. А я не стану его винить. Это безумие. Глупость. Болезнь. Да, точно, то самое слово. Болезнь. Мне следовало бы вернуться.

Смотрю на его дом. Мозг укоризненно шепчет: «О чем ты только думаешь, Коллинз?» А сердце подначивает: «ВПЕРЕД, ЧУВАК, ВПЕРЕД».

И я иду вперед.

Цикады затыкаются, а вместе с ними и ветер. Мертвая тишина. Точно они знают.

Тишина и чернота. Луны сегодня нет. Идеально.

Заворачиваю за угол. Ропот, бормотание, приглушенный взрыв смеха, точно отдаленный гром: его дедушка. Мягкое оранжевое сияние трогает чернильную тьму за их домом. Зигги помилуй, у меня руки трясутся. Сую их в карманы.

Окна заколочены досками еще с того раза, а теперь заколотили и переднюю дверь. Свет мигает внутри, с озера не увидишь. Две ступени окончательно рассохлись и развалились. Промасленные обертки и разбитые бутылки устилают пляж перед домом. Гребаные ублюдки, засирающие мир.

Иду на цыпочках, точно лунатик, останавливаясь каждый раз, как достигаю одной из деревянных опор, на которых держится дом. Считаю до трех, двигаюсь дальше. Специально оделся во все черное, чтобы сливаться с пейзажем. А вместо этого похож на какого-то идиотского грабителя из кино. Ладно, это была решительно наихудшая идея, когда-либо порожденная человеческим мозгом. Что я здесь делаю вообще? Это уже серьезные такие сталкерские дела из серии «заберите меня в кутузку и приговорите к смертной казни».

Все равно осторожно выглядываю из-за кустов.

Три человека сидят вокруг костровой ямы, вырытой в песке. Лицо его дедушки светится, точно кусок ископаемого янтаря. Волосы сливаются цветом с ночью. Я понимаю, что они есть, лишь потому что их кончики трепещут и скачут по плечам, точно грачи. Он одет в джинсовые шорты и футболку с символикой группы REO Speedwagon, ту, что с голубыми ангельскими крылышками. Круто.

– Какое у него было лицо, – говорит он. Вскидывает руки в воздух, изображает это самое лицо с вытаращенными глазами и восклицает: – У-у-уг-га!

Все смеются.

Остальных двоих вижу только со спины. На них черные ветровки, как у Уэба. Но ни один из них не Уэб. Может, он в доме, но войти туда я не могу. Это глупо. Нужно убраться отсюда, пока никто меня не заметил, пока они не вызвали копов. Ну все, ухожу…

И с ходу врезаюсь прямо в его голую грудь.

– Привет.

– ИИСУСЕ! – С размаху шлепаю себя ладонями по губам.

Сверхновая взрывается в моем сердце. Можно ли сказать, что ты примерз к месту, когда все внутри словно тает, плавится, превращаясь в клейкую карамель? Это так, к слову.

– Ох и ни фига ж себе! – ахает он.

– Что?

– Твое лицо. Ты похож на банку от кока-колы!

– А… Точно. Да. Перегрелся сегодня на солнце… там, на озе… в общем, дурацкое солнце, хе-хе…

Запястья вспыхивают пламенем. Стискиваю их, пытаясь задавить жжение. Я знаю, что не должен об этом думать, но… бог ты мой! Его глаза. Как я мог забыть эти глубокие карие глаза? Точно две шоколадные конфеты, которые так и хочется облизать и медленно растопить во рту. И его кожа. Клянусь, она мерцает. Наверное, на вкус такая же сладкая, как и на вид, золотистый мед, да и только, и… ЧЕРТ. НЕТ. ПРЕКРАТИ. Ты здесь по одной и только одной причине: извиниться. Сформировать в голове слова, проговорить их и убраться отсюда, пока не стало слишком поздно.

– Ты опять ел вишневые леденцы? – спрашиваю.

– Ага, а что?

– О…

– Так, значит, следишь за мной, приятель?

– Что? Нет! Извини. В смысле, я просто пришел сказать, что прошу прощения. Вот… – Пихаю ему в грудь пластинки. – В смысле… (Боже мой, это труднее, чем я думал.) Я хотел отдать тебе их… типа, подарок-извинение… Мне кажется… Ну, не знаю, мне просто подумалось, что тебе они понравятся… может быть.

Он держит в руках альбомы, глядя на меня. Уэб на пару дюймов выше, и моя щека идеально примостилась бы на его груди… Нет.

– А еще… да, хорошо. – Решаюсь. – Я на самом деле хотел узнать, все ли у тебя в порядке и вообще, и похоже, что все нормально, и это просто прекрасно, и… Да, ладно, хорошо, признаю – может быть, я действительно следил за тобой. Чуть-чуть.

Помогите!

Не отвечает. Ладно, пора сваливать.

– В общем, Уэб… Я… Мне, правда, очень жаль. Ты заслуживаешь лучшего. Лучшего друга. Ты даже не обязан меня прощать. Я не стану тебя винить, если ты меня не простишь…

Вижу, как его адамово яблоко движется вверх-вниз, когда он сглатывает. Может, считать это признаком теплых чувств? Я тоже сглатываю. Он стоит неподвижно. Ну, может, и нет. Ладно, хорошо. Ты все сказал, Коллинз. Теперь уходи.

– Ну, увидимся как-нибудь…

– Это что, Кэрол Кинг? – Он просматривает альбомы. – Один из моих любимых альбомов…

– О… Да. Я помню, ты говорил, так что…

– И та самая пресловутая Роберта Флэк, да?

– Ага… В смысле… если не слышал ее – считай, не жил. Это…

– «Aladdin Sane»?.. – Вопросительно смотрит на меня.

– Что, у тебя он есть?

– Нет, приятель. Просто… разве это не твой любимый?

– Ну, в смысле… Он круче всех, это точно, и очень помогает мне, когда… в смысле, я подумал, что он мог бы помочь теперь и тебе… может… – Зигги поднимает на меня взгляд и подмигивает. – Я хочу, чтобы он был у тебя.

Cтоим, молчим.

Долго.

– Я ужасно разозлился на тебя в тот вечер, – говорит Уэб, наконец прижимая альбомы к груди.

– Я знаю…

– И до сих пор немного злюсь.

– И правильно…

– Но… не знаю.

Легкий изгиб губ начинает потихоньку приподнимать его правую щеку, когда…

– АЙ! – чувствую, как сзади меня хватает за плечо чья-то рука.

– Извиняюсь, приятель.

Я уже слышал этот голос. Резко оборачиваюсь. Это же Уэб-двойник!

– О, привет-привет-привет! – восклицает он. – Как поживаешь, друг мой? Проклятье, ты вообще себя видел? Ты ж горишь, как факел! – сверкает яркой улыбкой-полумесяцем, потом проделывает с моей ладонью какую-то загадочную штуку – типа условного рукопожатия – и сгребает меня в медвежьи объятия. Я болтаюсь в его руках тряпичной куклой.

– Вы что, успели познакомиться? – спрашивает Уэб.

– Успели ли мы? Еще как! Два дня назад, верно? – Отстраняет меня на расстояние вытянутых рук.

– Верно. Приятно снова встретиться, – говорю я.

– Ага, ага. Отличное там местечко. Прекрасный человек, этот Честер. Единственное на самом деле безопасное место в городе, куда мы можем пойти. – Он продолжает улыбаться. Так ярко, почти ослепительно. У него на шее костяное ожерелье-чокер, а глаза, кажется, поймали по угольку из костра каждый и вовсю полыхают.

– Это мой дядя Расселл, – представляет нас друг другу Уэб. – Дядя Расселл, это… Джонатан.

– О, так ты и есть Джонатан? Очень рад наконец с тобой познакомиться, друг мой. В смысле, официально. – Снова хватает меня за ладонь. На сей раз у меня хватает мозгов ответить на рукопожатие.

– И я рад. Обожаю медведя Смоки[73].

– Что? – переспрашивает он.

– Я про футболку.

– Точно, точно, – смеется, и смех его – как ревущий водопад, освежающий и расслабляющий. – «Только ты можешь предотвратить лесные пожары», – басит он, подражая голосу Смоки.

– Да…

– Пошли к нам?

Тащит меня за руку к костру; я впадаю в панику. «Фиглифопс!» – вылетает из моего рта невнятная белиберда. Боже.

– Что ты там говоришь?

Уэб хмыкает:

– Он иногда «говорит языками», как в Библии.

– А-а, я уж решил, что вы, ребятки, разговариваете на каком-то тайном наречии, которого я не знаю. А такие вещи надо знать, чтобы ничего не упустить. Идем, – продолжает тащить упирающегося меня к освещенному кругу.

О нет! Оглядываюсь, пытаясь понять, есть ли какое-то движение у трейлеров. Отсюда ничего не видно, но если они приедут, а меня не будет на месте…

– Рад, что ты решил вернуться, – шепчет Уэб на ухо.

Ладно, останусь. Ненадолго.

Стоит нам приблизиться, как дедушка прекращает разговор с женщиной, сидящей напротив него на обрубке дерева. Они молча смотрят на нас, застыв посреди оборванного смеха. Словно я застал их на середине анекдота и сделал моментальный снимок «полароидом».

– Э-э. Здрасте, – мямлю я, поднимаю руку, растопыривая пальцы, точно какой-нибудь идиотский вулканец[74]. Серьезно! И застываю на месте. Не могу опустить руку. Пожалуйста, кто-нибудь, скажите что-нибудь.

– Гляньте-ка, какую мышку кошка притащила! – говорит дядя Расселл. – Это Джонатан. Садись. – С ходу усаживает меня на бревно между собой и дедушкой Уэба.

Уэб садится на землю рядом с женщиной, не отводя глаз от конверта «Aladdin Sane».

– Это моя жена Санни, – представляет мне незнакомку дядя Расселл.

– Добрый вечер, – здороваюсь наконец по-человечески.

– Я много слышала о тебе, – отвечает она.

– Правда?

И вряд ли это было что-нибудь хорошее. Лицо у нее доброе и ласковое. Волосы заплетены в две свободные косы, одета в ветровку всех цветов радуги, сшитую таким образом, что кажется, будто с ее груди вот-вот взлетит птица. Женщина смеется. Торопливо перевожу взгляд на ее лицо. О боже. Она что, подумала, будто я пялюсь на ее груди? Ужас!

– Значит, вернулся-таки, ходячая проблема, – говорит дедушка, садясь поудобнее в садовом кресле.

– Ну… да… – Машинально сгребаю камешки под ногами холмиком.

– И видок у тебя соответствующий, – говорит он, хмыкая. – Этакий бесовский – словно только из пекла.

– Хе-хе… ну, я был на озе… сегодня такая жара стояла, и… ерунда, в общем…

– Он тебя дразнит, – поясняет Санни.

– Да, он шутник известный – на все племя лакота, – подхватывает дядя Расселл. – Вечно устраивает розыгрыши в тот момент, когда меньше всего ждешь. Так что не расслабляйся. – Он игриво пихает меня кулаком в плечо. Я потираю это место, улыбаюсь. И думаю, теперь у меня там навсегда останется синяк. Черт, больно-то как.

– Хотите шутку? – спрашивает дедушка.

– Валяй, – отвечает Санни.

– Тук-тук.

– О… э-э, кто там? – отзываюсь я.

– Доктор.

– Доктор – кто?

– Угадал, Доктор Кто!

Уэб качает головой.

– А, дошло! Отличная шутка, – говорю я.

– Пожалуйста, не поощряй его, – просит Санни.

– Тук-тук!

– Кто там? – спрашиваю снова.

– Сломанный карандаш.

– Какой сломанный карандаш?

– А не важно. Все равно без грифеля! – И хохочет так самозабвенно, что едва не падает с кресла.

– О боже, – бормочу я.

– Видишь? Что я говорил? – хмыкает дядя Расселл. – Дома, в резервации, народ разбегается, едва завидев его на улице. Захлопывает окна, запирает двери. – Он подмигивает.

– Ага, погоди, вот вернемся в Пайн-Ридж, – отвечает дедушка. – Уже месяц, как дома не были. У меня целый блокнот шуток накопился.

– Если вернемся… – бормочет Уэб. Все умолкают. Я вижу, как его улыбка медленно тает в огне. Санни гладит его по спине. Похоже, он плачет… Отсюда не особо разглядишь, но…

– Эй! – гремит голос деда, вколачивая ножки кресла в гравий. Я подскакиваю от неожиданности. Уэб поднимает голову. Действительно плачет. Что происходит? – Мы вернемся домой. Ты меня слышишь? Отсутствие новостей – лучшая новость. Не стоит блуждать в чокнутом лабиринте собственного разума – будь умнее. Как ты там говорил? «Управляй чем-то таким…»

– Негативом, – тихо говорит он. Наши взгляды встречаются.

– Точно. Ты говорил, это помогает. Так помогай себе! У всего происходящего есть причины, слышишь меня? Ты знаешь, я не считаю случившееся правильным, но что сделано, то сделано. Теперь мы вместе. Вот что важно: эти белые бандиты получат то, что им причитается, поверь. Просто иногда на это требуется время, слышишь?

Санни целует Уэба в макушку, ерошит волосы.

– Не надо винить себя, милый…

– Знаешь, что говорил мне в детстве твой папа? – подхватывает дядя Расселл. – Белые – это заблудшие маленькие мальчики, напуганные тем, чего не понимают. И если это непонятное пугает их до чертиков, они стараются от него избавиться …

– В том числе и от нас, – договаривает Санни.

– Вот уж верно, так верно, – говорит дедушка Уэба.

Все смотрят в разные стороны, молча. О чем они толкуют? Почему плачет Уэб? Почему он боится, что не вернется домой? Тем вечером на утесе он говорил что-то о белом полицейском… Надо бы что-то сказать. Но что? Будь здесь Старла, она знала бы, что делать. Да если бы она сидела здесь, голову бы потеряла от восторга! О чем там она рассказывала в тот день, когда я познакомился с Уэбом? О том, что чуть не поехала куда-то, чтобы помогать им. Должно быть, об этом они и…

– Вундед-Ни! – бездумно выпаливаю вслух. Черт!

Теперь все смотрят на меня.

– В смысле… разве не ради этого… вы были в Раненом Колене – тереблю пальцами волосы, почесываю затылок.

Дедушка Уэба улыбается.

– Да, именно ради этого движение и пришло в Колено. Значит, ты об этом слыхал?

– Ну… моя подруга Старла… рассказывала мне немного о… – Ерзаю на бревне. Уэб смотрит на меня, на лице та самая кривоватая улыбка с ямочками. – Но… Что случилось? Зачем вы туда ездили?

Дедушка Уэба внимательно изучает меня.

– Мы боролись за то, чтобы наш голос снова был услышан, – отвечает он.

– Да. А еще против всей коррупции, с которой имеем дело, – добавляет дядя Расселл. – И против расизма. И против скверных условий жизни. Список можно продолжить…

– Я просто хочу, чтобы они прекратили уничтожение, – вступает Санни и прижимает голову Уэба к груди. – Все эти стычки между людьми. Столько домов разрушено…

– Но когда мы увидели, как наш народ съезжается, чтобы поддержать движение, стекается со всего Черепашьего Острова…[75] – Тут дядя Расселл наклоняется ко мне: – Так мы называем Северную Америку, – и подмигивает.

– Такого никогда не было.

– Эти громилы не смогли пробиться сквозь стену Силы Краснокожих![76] – говорит дядя Расселл.

– Не смогли, сэр…

Уэб вытирает глаза, неотрывно созерцая пламя.

– Старла говорила, что там опасно, – отмечаю я, выпрямляя спину. – Что даже… есть погибшие…

– Мы потеряли несколько ребят, когда они начали стрелять. – Дядя Расселл качает головой. – Все знали, во что ввязывались, но, приятель… Пули свистели вокруг, точно мы попали во Вьетнам. Они блокировали нас снаружи. Даже не позволяли доставлять нам пищу и воду. Отрубили электричество. Пытались снова выгнать нас с нашей земли, – сжимает мою руку. – Но знаешь что, сынок? Мы стояли на своем. Семьдесят один день. Мы не сдались.

– Да, мы наконец заставили увидеть в нас тех, кто мы есть, сообщили миру обо всех обещаниях и договорах, которые белые нарушали все эти годы… – говорит дедушка Уэба, глядя в небо. – Вот что мы показали им, когда приехали все эти камеры и люди из новостей… Ох, это было нечто! Жаль, что ты этого не видел, Джонатан.

Все снова умолкают.

Потом дядя Расселл хмыкает.

– До сих пор представляю, как все эти белые увидели нас по телевизору во всей красе!

– О, наверняка принялись лупить по своим «ящикам», решив, что нарушилась цветовая схема! – подхватывает дедушка, колотя ладонями по креслу.

– Наверное, никогда после съемок «Одинокого рейнджера» в глаза не видели столько индейцев! – вторит Санни.

Они смеются.

Уэб встает, отряхивает джинсы.

– Идем, Джонатан.

– А… Ладно. Куда?

– Просто идем. – Направляется к дому.

Я встаю.

– Э-э… Спасибо… что пригласили, – говорю остальным. – Я рад, в смысле, что у вас все в порядке.

Боже, какую чушь я несу!

Дядя Расселл улыбается, похлопывает меня по спине.

– Рад был снова повидаться, паренек.

– Я тоже… в смысле, рад снова повидаться. Со всеми вами…

Слава богу, на прощанье вулканский знак не демонстрирую. Просто машу рукой. И как только выхожу из круга, слышу, как они начинают шептаться на языке, которого я не понимаю.

39

Уэб топает вверх по лестнице к заднему крыльцу.

– Ты как, в норме? – спрашиваю его.

– Да, а что?

– В смысле… ты просто… Что там случилось? Что он там говорил насчет невозможности вернуться домой, и…

– Это долгая история… Ну, ты заходишь или как? – Он придерживает москитную дверь.

– Внутрь? Ни в коем случае, Уэб, я не могу. Мне нужно вернуться на другую сторону озера до того, как…

– На другую сторону? На другую сторону?!

Проклятье. Я правда не хотел, чтобы Уэб знал. Я обещал себе, что ничего не скажу. Не хотелось бы, чтобы обо мне думали, будто я способен дышать в одной галактике с этими, но…

– Мы временно живем там. Мы с папой. У его подружки.

– О…

– Еще несколько дней.

– Правда?

– Ага.

– Угум…

Поворачиваемся к трейлерам. Я оставил свет включенным, так что теперь кажется, будто на нас глядят два глаза, дразнят. Пока никто не вернулся.

– Все они говнюки, – говорю.

– Ага.

Он стоит, не шевелясь. Может, пытается силой мысли создать ураган, который сдует трейлеры на тот свет. Или теперь по-настоящему злится на меня. Что так, что сяк – не могу его винить.

– В общем, мне следует уйти…

– Что? Нет! Перестань. – Уэб сбегает по лестнице и хватает меня за руку, таща вверх.

– Я не могу. Мне правда надо вернуться, пока отец не узнал…

– У меня есть средство от ожогов.

– Да?

– Это займет всего пару минут.

– Ну… в смысле… – Разум говорит: «Уходи. Сейчас же. Пока не стало слишком поздно». А сердце напевает: «Поздно! Уже поздно». – Ладно. Спасибо. Но потом мне надо уйти.

Его дедушка и все остальные прекращают разговор, когда мы поднимаемся по лестнице. Похоже, кто-то даже прикрутил ручку громкости цикад, сверчков и птиц, и вообще всей вселенной.

– Ты уверен, что можно?.. – спрашиваю.

– Да, а что такое?

– Они все на нас смотрят.

– А! Да им просто любопытно…

– Любопытно? Насчет чего?

– А то ты не понимаешь!

Входим в дом. Ого! Тепловая Волна[77], Бэтмен! По всему телу тут же выступает пот. Голова начинает кружиться. Сажусь за деревянный стол в центре комнаты. Уэб исчезает, роется в каких-то ящиках.

Вижу еще три комнатки, всего в паре метров друг от друга, и каждая занавешена линялым гобеленом из крашеных ниток. В углу рядом с камином притулился крохотный холодильничек. Около него – деревянный ларь, набитый консервами и долгоиграющей едой, вроде рисовых колечек и сухих концентратов для напитков.

Подо мной – яркий коврик в форме звезды: желтые, красные, черные и голубые оттенки. Сотканный настолько идеально, что он пульсирует, точно сердцебиение, когда на него смотришь. Закрываю глаза. Дышу.

– Симпатичный у тебя дом, – говорю.

– Это не мой.

– Ой. Верно. А чей?

– Друга нашей семьи.

– Слушай, здесь, наверное, градусов шестьдесят, не меньше, – говорю я. – Почему ты не откроешь окна?

– Не могу. – Исчезает в другой комнатке.

– Почему?

Тишина. Уэб выдвигает и с грохотом задвигает ящики, шум поднял такой, будто пристраивает к дому новое крыло.

У стены – небольшой книжный стеллаж со старыми книгами, подпертый кирпичами, и проигрыватель. В миске курится какая-то трава. Может, пачули? Тетя Луна постоянно ее жгла. Те благовония пахли лесной подстилкой, но тут запах более мятный.

Уэб вбегает в комнату, тяжело дыша и потея, неся с собой ножницы и какое-то шипастое растение.

– Ты нормально себя чувствуешь?

– Ага. Просто торопился.

– О…

Верно. Потому что. Мне. Нужно. Возвращаться.

– Так почему не можешь открыть окно? – повторяю вопрос.

– Прячусь.

– От чего?

– Не от чего. От кого.

– Тогда от кого?

– От этих ублюдков с другой стороны озера, приятель.

– Серьезно?

– Ага. Снимай футболку.

– ЧТО?

– Чтобы я мог намазать тебя вот этим. – Он ставит растение на стол и срезает несколько листьев. На срезах выступает прозрачный клейкий сок.

– Что это?

– Алоэ. Оно поможет. Поверь.

– Ты узнал об этом от деда?

– Ага. И еще от древних греков, римлян, египтян, китайцев и…

– Ладно, я понял.

– Ну?..

– Ладно.

Если не считать доклада, который не считается, потому что в классе было темно, а я был покрыт золотыми блестками, я никогда никому не позволял увидеть себя без рубашки. В смысле, я и себе-то не позволяю себя видеть без рубашки. Закрываю глаза, медленно стягиваю футболку через голову.

– Ой-ей! – восклицает он.

– Знаю. Я похож на лист красного картона.

– Хуже. Даже смотреть больно.

– Ага…

Он наносит сок алоэ на мой лоб. Холодное, слизистое жжение от его пальцев начинает пульсировать в шраме.

– Ай!

– Извини, приятель. Сначала может быть больно, но потом точно станет легче, обещаю, – произносит шепотом. Господи. Сижу, не открывая глаз.

От его пальцев начинают разбегаться разряды. Может, побочный эффект лечения. А может дело в его пальцах. Потому что, ох, елки, то, как он касается моей кожи…

Его руки…

Господи всемогущий, его руки.

Я и забыл, какие они нежные. Как листочки сушильной бумаги. Они массируют мою грудь.

– Как ощущения, нормально? – спрашивает Уэб мне в щеку. Его дыхание щекочет шею.

Я не в силах ответить.

Продолжает массировать. Разряд проходит через его ладони, словно мое сердце встряхивают электроды дефибриллятора. Переживи-передыши, переживи-передыши, переживи-передыши это…

Его ладони спускаются к ногам. Зигги! Помилуй! Нет! Словно электрические браслеты обвиваются вокруг бедер. Обжигая. Дыши, дыши, дыши… я не должен… этого делать… больно… распахиваю глаза.

Он в считаных сантиметрах от меня, его руки прилипли к моим ногам…

Я вдыхаю.

Он выдыхает.

Потом подается ближе.

Я сейчас такой каменный, что с моего конца можно запускать ракеты, а я и не почувствую. Зато знаю, что он чувствует. Он прижат к нему. И горит так, что из моего глаза катится слеза, которую я не успеваю остановить.

Уэб смахивает ее.

– Ты в порядке?

Киваю.

Тонем в глазах друг друга, как в тот момент во время доклада, единственные два человека во вселенной… разлучившись с ним на эти две недели, я почти забыл, как это было. Почти…

– Я рад, что ты вернулся, – шепчет он.

– Я… тоже…

– Не следовало тебе тем вечером говорить такие вещи, – укоряет Уэб. – Ты меня очень обидел.

– Я знаю, я…

– Я не представлял, что такое возможно. Что ты можешь меня обидеть. Что кто-то это вообще может сделать. Не так…

– Извини. Я испугался. А когда я пугаюсь, внутри меня рождается безумие. Это не оправдание, но…

– Ты не должен позволять им так с тобой обращаться.

– Что?

– Если бы ты не скрывался, может, у тебя внутри не было бы такого безумия…

– Хотел бы я, чтобы все было так просто…

– Да… я понимаю… я тоже… – Стирает с моей щеки еще одну слезу, опускается на колени и пятки. Его волосы разобраны на прямой пробор и струями стекают по груди. – Как странно, я…

– Что?

Опускает взгляд.

– Не знаю, приятель… Быть здесь… с тобой… Я обычно настолько погружен в свои мысли, но, когда мы вместе… – Теребит обмахрившуюся дырочку в джинсах. – Мои мысли словно уплывают прочь, и вещи… снова обретают смысл – даже теперь. Трудно объяснить…

Я приподнимаю его подбородок. Стоит моим пальцам коснуться его кожи, меня пронизывает разряд. Сбивается дыхание, но я даже не морщусь.

– Мне этого не хватало, – шепчет он.

– Мне… тоже, Уэб…

– Я хотел бы… чтобы мы просто… не знаю…

– Я знаю… я тоже…

Его губы так близко, что я ощущаю запах вишневых леденцов – и хочу почувствовать их в собственном рту, ощутить его дыхание в своем, однако…

Нельзя.

– Я должен вернуться, – говорю, обращаясь к тканому коврику-сердцебиению. Так легче.

– О…

– В смысле, я хочу остаться, но мне небезопасно быть здесь… – Осторожно натягиваю футболку и делаю шаг к двери. Чувствую, как слезы переполняют глаза, но больше ни одной не позволю сбежать.

– Эй… Боуи-бой. – Он поднимается с пола, обнимая себя за плечи так, как мне хотелось бы, чтобы обнимал меня. – Может, придешь завтра…

Не шевелюсь.

– Мы можем прятаться от этих говнюков вместе… – продолжает он.

– Я… не могу, Уэб.

– Да… – Заправляет прядь волос за ухо, возит ступней по деревянному полу. – Помнишь ту запись, которую мы сделали у тебя в комнате?

– Конечно.

– Мы всегда можем отправиться туда, знаешь? На Луну. Там хотя бы безопасно…

– Ага… ага, безопасно…

– Значит, там и увидимся?

– Да… ладно… там и увидимся…

На лице снова улыбка с ямочками.

– Я просто… подожду на балконе. Чтобы убедиться, что ты нормально добрался на другую сторону…

Киваю и выхожу за дверь до того, как слезы начинают катиться по щекам.

Значит, как говорит Эйнштейн: «Вселенная всегда желает тебе наивысшего блага»? Будь это правдой, мы жили бы не здесь. Не в это сломанное время, не в этом сломанном городе, не на этой сломанной планете с кусочками сломанного креста Зигги. Нет. Мы бороздили бы на каравелле звездные просторы. Вместе.

Добравшись наконец до трейлеров, я оборачиваюсь, чтобы помахать рукой.

Но его уже нет.

40

1 июля 1973 года, воскресенье

Следующим утром я горю. Отрываю голову от подушки. О-о-о! Эти солнечные ожоги сжигают меня заживо. Должно быть, у меня температура… или еще что. Что произошло вчера вечером? Что такое было в этой слизи алоэ? Каждый нерв в теле – пламенный язык солнца, и мир какой-то волнистый, словно я смотрю кино и вижу эпизод, где герой видит сон. Несомненно, это мгновенная карма за то, что я встречался с ним вечером, как сказала бы тетя Луна.

Мне. Все. Равно.

– Эй! Сыно-ок. Ты как, нормально? Выглядишь так себе, – говорит папа, встряхивая меня. Получается как-то очень медленно и тягуче. Словно кто-то нажал на магнитофоне кнопку воспроизведения ровно до половины.

– Кажется, у меня температура, – пытаюсь сказать, но слова тают на языке.

– Отдохни пока, – говорит он. – Принесу тебе холодное полотенце.

Падаю на подушку, закрываю глаза и уплываю далеко-далеко, обратно в свои сны…

Я снова стою посреди озера. Один.

– Уэб? Где ты? Помоги мне! Я застрял!

Зигги на Кресте поднимается из вод. По обе стороны от него струится водопад. Он отцепляет от креста руки и танцует под музыку. «Давай, Звездный Парень, помнишь, что́ там, посреди пространства и времени? Ты должен позволить себе уйти. Должен вернуться к нему». Потом делает вдох и взрывается миллионом красных мерцающих звездочек…

Приглушенный голос из далекой галактики зовет меня по имени: «Джонатан!»

Пытаюсь ответить.

– Джонатан!

Кто-то трясет меня.

– Джонатан!

Вскидываюсь. Это папа.

– Я что, сплю?

– Нет.

– Который час?

– Пять или около того. Ты проспал целый день. Ты в порядке, сынок?

– Кажется, да…

Прислоняюсь головой к стене трейлера, шлепаю ладонь себе на лоб. Потею, дрожу. И какой-то дикий зверь все еще скребется, пытаясь вырваться из моих легких, но я вернулся. Кажется. И температура спала. Кажется. Пару пуфов «питер-пол-и-мэри», вытираю лицо футболкой. Зря – она мокра насквозь.

Папа откупоривает себе бутылку пива, а мне протягивает стакан с водой.

– Выглядишь как сама преисподняя. На, попей.

Дверь открыта, и внутрь врываются зыбучие пески раскаленного воздуха. Хэл и Хизер стоят рядом, держась за руки, замышляя мою трагическую кончину.

– Мы идем на барбекю, тут недалеко, через пару трейлеров, – говорит папа. – Один чувак только что вернулся из Вьетнама. Ты с нами? – Он обливается пивом, стряхивает его тыльной стороной ладони. – Ты меня слышишь?

– Ага, – киваю. – Я лучше останусь. Мне нужно отдохнуть.

– Ты помнишь, зачем мы сюда приехали, правда?

– Ага…

– Угу. Отлично. Этот день я тебе еще дам, но завтра… Завтра будешь делать то, что я скажу. Понял?

И захлопывает за собой дверь трейлера.

Выползаю из постели, спотыкаясь, бреду к кухонной раковине и сую голову под кран, чтобы вода омыла меня, подобно ливню.

Ладно, я вернулся.

Типа того.

Роюсь в рюкзаке, ищу книгу, о которой говорил Зигги во сне, – «Чайка Джонатан Ливингстон». И читаю цитату вслух. Уэбу.

«Преодолеем пространство, и все, что у нас остается – это Здесь. Преодолеем время, и все, что у нас остается – это Сейчас. И неужели ты думаешь, что посреди Здесь и Сейчас мы не сможем повидаться разок-другой?»

Смотрю в бинокль.

– Да, – шепчу. – Думаю, вполне сможем. Разок-другой…

41

2 июля 1973 года, понедельник

На следующий день папа просыпается с той же лихорадкой, что была у меня. Или чем-то вроде того. В какой-то момент он проковылял в ванную пописать и велел мне «не дергаться». Потом снова уснул, уплыв в собственные горячечные сны.

Ну и ладненько.

Провожу утро в одиночестве, шепча магнитофону:

«Это Джонатан Коллинз, прямая трансляция с озера Крев-Кёр. Горячие новости: словно сорвало плотину – куда там Уотергейту! Постоянно поступают репортажи о том, что один-единственный шаг в сторону озера Разбитого Сердца опалит душу, уничтожит разум, и будешь бегать туда-сюда по водам, точно умирающий от голода безумец. О выживших не сообщается. Держитесь подальше. Как можно дальше».

Возможно, я всерьез теряю разум. Единственное, о чем могу думать, – как снова перенестись через озеро, но любой сценарий заканчивается тотальным уничтожением. Невозможность снова увидеть его хуже, чем когда ты пристегнут к Электрическому Щиту Позора. Клянусь, это разрывает меня на части изнутри…

Хватаюсь за грудь, комкая футболку…

Снимаю со стены бинокль и вглядываюсь сквозь него.

По-прежнему. Ничего.

Несколько часов спустя папа будит меня. Он с обычным реквизитом: бутылка в одной руке, сигарета в другой. Сидит, сгорбившись, тяжело дыша, редкие волосы прилипли ко лбу.

– Давай собирайся, идем на барбекю.

Вид у него бледный и серый. Точно он – картина по номерам, и кто-то забыл ее раскрасить.

– Еще одно барбекю? Разве ты не…

– Да, еще одно. Тот парень – клятый герой войны. Нам следует устраивать в честь него праздники каждый день!

– Ты уверен, что хорошо себя чувствуешь? Мы могли бы просто…

– Я в порядке. – Отец берет мокрое полотенце из раковины и отирает лицо. – Давай. Шевелись. Хизер уже там. Не хочу опаздывать.

Конечно, не хочешь. Проклятье, на сей раз выкрутиться не выйдет. Нужно нарастить еще пару тысяч новых силовых полей. Мои существенно уменьшились с тех пор, как я сюда попал.

Надеваю пинкфлойдовскую футболку для дополнительной защиты, но, очевидно, лихорадочные сны заодно превратили папу в модного колумниста, потому что он заставляет меня переодеваться. Снова и снова. Иисусе, да какая разница-то?! Ничто из того, что я выбираю, ему не нравится. После трех переодеваний…

1) любимой бирюзовой рубашки поло и белых теннисных шортов («Выглядишь слишком богато»),

2) футболки «Кардиналов» и красных хлопковых шортов в тон («Ты похож на мороженое»),

3) желтой майки с обрезанными под шорты джинсами («Смотришься как клятая девчонка»). ДА БЛИН!

…останавливаемся на футболке с картинкой с альбома группы Eagles, потому что на ней есть орел, и возвращаемся к белым теннисным шортам.

ГосподиПомилуйЗигги, а я и не знал, что мы собираемся на котильон-бал сливок трейлерного парка! Сам он идет без рубашки, в гнусных джинсовых шортах, которые носил последние три дня – собирается представлять меня как дебютантку какую-нибудь. Сует мне упаковку пива, чтобы я вручил ее как дар парню из Вьетнама, и мы отбываем. Я: сжимаю осколки Зигги на Кресте, аккуратно ссыпанные в карман шортов. Подготовка лишней не бывает.

Небо сегодня более яркого фиолетового оттенка, словно кто-то включил черный свет. От этого вода голубее, а трейлеры сияют ярче, костер впереди пылает как бешеный, и – ХЛЮП – одежда мгновенно прилипает ко мне, точно губка.

Взрыв «привет-привет-привет» и «что-это-что-это» дает пощечину воздуху. Дым, пахнущий древесиной гикори, клубится над костром, и празднующие реднеки уже вошли в полный режим вечеринки. Папу тут же облепляют его новые пивососущие рыгатели-приятели, Хизер прочно угнездилась на его коленях, и в результате я стою столбом как дурак. Что ж, хотя бы одет уместно.

Ставлю упаковку пива на картонный стол и петляю сквозь быстро растущую толпу разодетых в бикини крыс и чудовищ с голыми торсами. Кажется, все они перестают хихикать и рыгать, чтобы уставиться на меня, проходящего мимо. Сынишка Хизер гоняет по камням машинки, периодически врезаясь ими в мои кеды.

Не останавливайся. Не смотри в глаза. Управляй негативом. Просто иди.

Останавливаюсь на краю пляжа, оторвавшись минимум на метр от ближайших соседей, и смотрю, как в отдалении плачет водопад. Боже, да она просто рыдает! Да, сочувствую тебе, сестренка.

– Эй, ты!

Резко разворачиваюсь. Совсем забыл, что крысы пронырливы и быстры.

– Привет.

Она примерно моего возраста, может, младше, точно не скажу. Ни разу не видел ее в школе. На ней бикини ручной вязки, прикрывающее только соски, и джинсовые стринги вместо шортов. О боже.

– Чевойто ты тут делаешь, сладкий пирожок? – спрашивает, покачивая в двух пальчиках бутылку пива и затягиваясь тонкой сигареткой. Голос как у суриката.

– О, просто смотрел на… – водопад Плачущей Принцессы? Э-э. Нет. – Ничего, – мотаю головой. Волосы уложены, как у Джейн Фонды в фильме «Клют», а лицо разукрашено, как у Джейн Фонды в фильме «Барбарелла», и говорю: – Ты похожа на Джейн Фонду.

Она моргает.

– Чевось?..

– Ничего.

– Странный ты какой-то.

– Ага. Мне говорили.

– Ищешь кого-то?

– Что? А… Да… – Вытягиваю шею, шарю взглядом. Где же этот… кто-то?..

Она закидывает руки мне на шею.

– Ты симпатяжка, – сообщает незнакомка: изо рта несет гнилой капустой. – Не такой, как другие парни.

– Не-а. Точно не такой.

– Ты Джонатан?

– Д-да…

– Я тебя другим представляла. Значит, живешь в городе.

– О… Ну, не…

– А я прямо здесь. Вон в том трейлере.

– О. Круто.

Ладно. Это было то еще приключение, пора бежать. Но не удается. Ее руки сжимаются сильней. Хихикаю, оглядываюсь, ищу взглядом… хоть кого-нибудь…

– Есть в тебе что-то необычное, – заявляет мадам.

– Правда? Да нет, на самом деле нет.

– Есть-есть, точно, – скребет пальцами мою щеку. Один накладной ноготь отрывается. – Вот дерьмо! – досадует она и рыгает. – Ты когда-нибудь раньше целовался с девушкой?

– Что? Да, конечно. А что?

– Хочешь поцеловать меня?

– О… нет, но спасибо.

– Это почему еще нет?!

– Ну, видишь ли, у меня есть…

– Думаешь, ты слишком хорош для меня? Так, да?!

– Нет! Нет, вовсе нет. У меня… есть девушка, так что…

– И что же?

– Так что я не хочу ранить ее чувства.

– Тогда какого хрена твой папаша прислал меня сюда, а?!

Бинго. Ладно. Теперь дошло. Та девушка, которая вроде бы должна меня вылечить. Хоть бы зубы почистила.

– Не знаю, – пожимаю плечами. – Может, чтоб поговорить?

– Поговори-ить? О чем? – резко отстраняется. – О том, какое небо красивое? Какое неж-ж-жное на вид озеро? Как ты читаешь какой-нибудь заумный талмудище, о котором я слыхом не слышала?

– Нет. Извини. Я не имел в виду…

– Ты, богатенький мальчик со всей твоей придурью! Ты мне на фиг не нужен. Вот вообще ни разу не сдался… Да кем ты, блин, себя возомнил, а? А? А?!

БЫ-ДЫЩ. Ее голова взрывается миллионом мельчайших капель ярости и расплескивается по мне. Я пытаюсь успокоить ее, но она самозабвенно предается какофонии ругательств, сыплющихся изо рта во все стороны. Народец начал поворачивать головы, чтобы понять, что за сыр-бор. Здесь не на что смотреть, ребята. Просто продолжайте… заниматься тем, чем вы занимаетесь. Мое тело втянуто в ураган ее ярости. Теперь папа наверняка меня убьет.

– Эй, эй, Тэмми, что происходит?

Хэл проталкивается между громилами в комбинезонах. Ужом проскальзывает между нами, берет ее за плечи.

– Этот богатенький мальчик считает, что слишком хорош для меня!

– Да лан-но, хорош наговаривать! Это ж мой друган, – подмигивает он мне.

– Прости. Не хотел тебя расстраивать, – говорю девчонке.

Хэл качает головой и снова поворачивается к Тэмми, которая вытаскивает какую-то скомканную тряпку из-под своего бикини, чтобы трубно высморкаться.

– Я ведь красивая, черт побери! – орет она Хэлу.

– Конечно, красивая.

– Ты не лучше меня! – вопит она, бросая на меня свирепый взгляд через плечо.

– Ты права. Не лучше.

– Слушай, Тэмми, сходи-ка умойся, – говорит Хэл. – Возьми себе еще пивка, а когда вернешься, здесь будут скрипачи[78], и я непременно украду тебя на пару танцев. Как тебе расклад, а?

Она фыркает в свою тряпку, растирает черные полосы косметики по лицу и сует комок обратно в лифчик.

– Точняк?

– Да, точняк. Согласна?

Тэмми срывает с него кепку, водружает себе на голову и начинает кокетничать.

– Ты всегда только дразнишься, Хэл Лумис. Увидимся на танцах!

Клюет его в щеку поцелуем и, спотыкаясь, бредет прочь. Кажется, обо мне уже забыла.

– Извини, – говорю я Хэлу. – Спасибо. – И пытаюсь пройти мимо. Он заступает мне дорогу.

– Не за что. Она вечно на взводе, если ты понимаешь, о чем я.

Насвистывает и крутит пальцем у виска. Зубы у него пожелтелые и острые. Без кепки он похож на братца мистера Клина[79], который долго мыкался по тюрьмам и наконец сбежал из Алькатраса – заматерелый и с «бедовым взглядом», как говаривала бабушка.

– Ага.

– Пошли со мной? Я как раз собирался поджарить хот-дог.

– Ой, спасибо, я не могу, меня папа…

– Твой папа в трейлере с Хизер.

– О…

– Пошли, – ведет меня к костру, вокруг которого сгрудились уже знакомые «три хиллбилли» и горстка других персонажей из «Избавления». Я стараюсь не поднимать глаз, решив, что намного спокойнее сфокусироваться на том, что в данный момент вращается на вертеле.

– Так-так-так, кажись, это Робертов пацанчик, – говорит Билли-Боб. Он оказывается одним из тех громил в комбинезонах. Его лицо красно, как молния на щите высоковольтного напряжения, истекает потом; длинная борода торчит клоками, точно жареные кукурузные рыльца. – Повздорил немного с малюткой Тэмми?

– Э-э. Да…

Хэл тянет меня, усаживает на бревно рядом с собой, потом вручает прутик с наколотым на него хот-догом.

– Не переживай, парень, – советует, затягиваясь сигаретой, Пятизубый Терри. Его голова сверкает так же ярко, как кончик сигареты. – Не только тебе повезло. Здесь никто не избежал гнева Тэмми.

Раунд смешков, ворчаний и других неразборчивых звуков.

– Над чем вы потешаетесь?! – гулко бухает Свинота Джо и перестает строгать деревяшку своим необыкновенным здоровенным ножом. – Это ж о моей дочке болтаете, черти б ее драли…

– Ха, не только черти! Да она пыталась заарканить даже того индейского мальчишку с другой стороны озера, – бездумно ляпает Терри.

Джо внезапно бросается на него с ножом.

– А ну, повтори! Повтори еще раз, ты, поганый дебил! Я тебя порежу так, что пожалеешь, что эти гребаные индейцы не сняли с тебя скальп первыми! Ну, повтори!

Никто из сидящих в круге не двигается.

– Да ладно, парни, – примирительно цедит Билли-Боб, промокая лысину платком. – Тошнит уже от вашего дерьма. Мы здесь, чтобы оказать уважением нашему другу, не забыли? – И машет в сторону мужчины, сидящего напротив; тот, вероятно, ненамного старше меня. В его пальцах тлеет сигарета с уже трехдюймовым столбиком пепла. И, как и я, он не моргает и не сводит глаз с костра – все время с тех пор, как я сел на бревно. Наверное, застрял мыслями где-то во Вьетнаме, продолжая сражаться в собственной нескончаемой войне.

Как, наверное, и мы все.

– Он же знает, что не надо о них говорить, Билли! – заходится криком Свинота Джо. – Он знает мое отношение к этим краснокожим! – Его нож зависает в сантиметрах от шеи Терри. – Только упомяни еще раз имя моей дочери в один дух с ними – и я тебя пополам порежу! Помяни мое слово, ты, уродский трейлерный обмылок! Усек?

– Усек. Иисусе, приятель, да я ж пошутил просто…

– Гребаный хиллбилли! – Свинота Джо с размаху навешивает Терри кулаком по лицу. С такой силой, что я уверен – у того перелом. Поворачивается обратно к костру, сопя и фыркая так, что пламя, ей-богу, взлетает на пару метров выше.

Все молчат.

Поворачиваю свой хот-дог над костром.

Тишину нарушают только треск и шипение мяса.

– Пусть это будет уроком всем, парни, – говорит наконец Билли-Боб. – Держитесь подальше от этих краснокожих. Им здесь не место. Не знаю, что они вообще тут забыли, но у нас город для белых, и это наша земля, и они это знают. От них вечно одни неприятности. Вон, видите, что творится? – указывает на Джо, который все еще пышет гневом, потом переводит взгляд на меня. Я киваю. Он знает? Он меня видел?

– А ты, Джо, уйми свое шило в заду! – кричит приятелю Билли-Боб. – Ты что, забыл про наш план? Они получат то, что им причитается… Эй, Джо! Слышишь меня?! – Свинота Джо рывком оглядывается и пожимает плечами. – Ага, вот так-то лучше. Хех, парень, погоди, мы им вставим пау в самое вау[80] и очень скоро избавимся от этих гребаных индейцев. Верно я говорю, Хэл? – поворачивается к Хэлу, который, ухмыляясь, смотрит на меня. – И похоже, у нас теперь есть пара новых приятелей, которые сподмогнут нам, верно? Эй! Робертов сынишка! Верно я говорю?

Это он что, обо мне? Не-ет! Я не двигаюсь. Я не дышу. Я не знаю, что делать. Мне хочется заорать: «ВЫ ВСЕ – ПРОГНИВШИЕ БЕСПОЛЕЗНЫЕ КУСКИ CРЕДНЕКОВСКОГО МУСОРА» – так, чтобы от каждого слова у них глаза на лоб вылезли. Мне хочется завопить настолько громко, чтобы этот костер выпалил во все стороны фаерболами и превратил их в кучку пепла.

Но я этого не делаю.

Вместо этого свирепо смотрю в огонь и киваю.

– Пр-р-ривет, мальчики! – пронзительно скрежещет в общем молчании какой-то велоцираптор.

– Эй, эй, ба, да это же Бернадетт! – восклицает Билли-Боб. – Ты где от нас пряталась, девочка?

Та размахивает над головой двумя упаковками пива и издает в ответ странный свист.

– Ну, вы ж меня знаете, мальчики! Надо же вас немножечко помучить!

Наверное, это главная Мадам Трейлервиля. Напоминает страницу из книжки-раскраски, которую всю изрисовали, скомкали и швырнули в угол мусорного бака.

Плевать. Для меня она – желанный отвлекающий фактор. Отвлекающий от меня и от того, к чему шел разговор. Но что за хрень они там планируют? Нужно бежать. Я должен предупредить…

– Ну что, как тебе здесь нравится?

Вздрагиваю. Хэл. Прямо мне в ухо. Слишком близко. Нервно верчу в руках хот-дог и отодвигаюсь на пару сантиметров.

– Отлично.

– Наши только добра хотят, ты ж понимаешь.

Гоняю ногами камешки, воровато оглядываюсь по сторонам. Сейчас сбежать не выйдет, слишком много народу: вслед за мадам Бернадетт прискакала целая армия жаб.

– Просто они – настоящие защитники. Ну, понимаешь, защищают друзей, свою землю, свои… секреты… – Смеется, пихает меня плечом. – Они, наверно, у каждого из нас есть, а?

Не шевелюсь.

– Да у тебя подгорает прям, – шепчет он мне на ухо.

– Что?!

– Твой хот-дог. Загорелся.

– Вот блин! – сдуваю с сосиски маленький язычок пламени.

Хэл сокращает расстояние на те сантиметры, которые я отыграл, и снова шепчет:

– Эй, не волнуйся. Я твой секрет не выдам.

Сглатываю сухим горлом.

– Ты же знаешь, о чем я? Типа, живи и дай жить другим. Мне только не мешай. – Его рука пожимает мою. – В смысле, не кипишуй, приятель. У нас семидесятые на дворе, верно? Сексуальное раскрепощение и все такое, да?

Мир вокруг снимается с места; Мадам Бернадетт описывает пируэты в замедленном движении. У меня кружится голова. Позарез надо убраться отсюда. Думай, Коллинз. Управляй негативом и думай.

– Я серьезно, приятель, – продолжает Хэл, крепче сжимая обе мои кисти. – Тебе не стоит беспокоиться. Эй, посмотри на меня!

Я поворачиваюсь. Его медные глаза маслено поблескивают. На лице улыбочка, от которой шрам натягивается до самого уха.

– Доверяй мне, ладно? – Только киваю. – Просто будь поосторожнее. Тут на озере повсюду есть глаза.

– Мне бы другую сосиску взять, – говорю я. – Эта сгорела.

– Конечно. Вон там они, – машет в сторону фанерного стола. – Рад, что мы друг друга поняли. Беги, я пока местечко тебе погрею.

Вскакиваю, зигзагами бегу сквозь пляшущее месиво комбинезонов и бикини, ввинчиваюсь в толпу, исчезаю в тенях. Хэл встает с места. Делает пару шагов в мою сторону. Может, закатиться под трейлер и спрятаться? Но тут…

ШШШУХХХ! Подлетает Тэмми, оборачивает вокруг его шеи когтистые лапы и спасает ситуацию! Я и не думал, что буду так счастлив ее видеть. Хэл пытается высвободиться, но мне уже знакома эта хватка. Как гребаный медвежий капкан. Никуда он не уйдет.

Не задумываясь, пока никто не заметил, убегаю. Нужно предупредить Уэба и его семью.

42

На этот раз, пока я крадусь вверх по лестнице с задней стороны дома, никакой свет сквозь дверные щели не просачивается. Москитная дверь кухни открыта, но и только – ни движения, ни смеха, ни души. Если не считать далекого визга скрипок и смеха и гулкого бас-барабана моего сердца, никаких звуков…

Нет. Кто-то издает стон, и – ТРАХБАХБУМС! – что-то с грохотом валится на пол, похоже, битое стекло, книги и бог знает что еще. Распластываюсь по стене. Кто-то что-то тащит волоком по полу. Может, до них уже добрались? Может, кто-то пытается спрятать труп, и…

Вытянув шею, заглядываю внутрь. Это Уэб. От маленькой настольной лампы падает тень – его темное «я», которое тащит какую-то коробку. Что он делает? Может, голос подать? А то и впрямь преследование получается…

– Это поможет. Всегда помогает… – бормочет он. С ним еще кто-то? Кто? Я не вижу в доме ни другого человека, ни другого источника света.

Когда Уэб добирается до своей комнаты, я отпрыгиваю, чтобы не попасть в поле зрения, сползая по стене. Так, все. Это уже настоящий сталкинг. И все равно поднимаю голову и снова заглядываю в дом.

Он сидит на полу возле кровати. На нем пинкфлойдовская футболка – та самая! – и шорты-боксеры в клетку. Плачет?

Уэб откидывает крышку проигрывателя, того, что стоял под книжным стеллажом. Держит в руке один из моих альбомов, тыльной стороной руки вытирает глаза. Действительно, плачет.

– Да, всегда помогает, – говорит он непонятно кому. Смотрит на конверт пластинки. Я просовываюсь чуть дальше, чтобы увидеть, которой из них… и тут он резко поднимает голову.

Я ПОПАЛ.

– Кто там?

Потихоньку просовываю голову в дверной проем. Машу рукой.

– Джонатан?

– Прости. Да, это я.

– Ты вернулся. – Снова вытирает лицо. – И давно ты там стоишь?

– Недавно. Я только что пришел, я…

– Заходи.

– А где все?

Когда Уэб встает, свободная резинка его боксеров сползает ниже талии, демонстрируя идеально вылепленные группы мышц на животе. Я стараюсь на них не смотреть.

– Пошли в город, кое-что прикупить. У тебя все в порядке? – Он идет ко мне. Медленно.

– Ага. В смысле, нет. Послушай, я просто… пришел, чтобы… сказать…

Господи! Я репетировал эту речь во время забега с препятствиями вокруг озера, но теперь, когда снова стою перед ним, вся она превратилась в абракадабру. Закрываю глаза. Давай сбежим не оглядываясь и будем вместе скрываться на Луне до конца жизни и глядеть на звезды, там никто не сможет и пальцем нас тронуть, никто не сможет причинить нам боль, и… Открываю глаза. Он уже в считаных миллимерах от меня. Блестит от пота. Прочищаю вмиг охрипшее горло.

– Я пришел, потому что ты должен знать: те люди с другой стороны озера… я точно знаю, они планируют… что-то сделать… Не знаю, что… но думаю, собираются навредить вам всем… может… в общем, поэтому я и пришел… чтобы… сказать об этом…

За все это время Уэб ни разу не моргнул. Стоит так близко, что темноты меж нами больше нет, и пахнет по-прежнему, будто весь день играл в лесу: сладким мальчишечьим потом.

– Ты… меня слышал? – шепчу я.

– Ага, слышал, – шепчет в ответ.

– Ладно… ну… это… хорошо…

– Ты только из-за этого пришел?

– Ну… в смысле… нет… в смысле…

– Джонатан…

– Уэб… я…

И наши губы сталкиваются с такой силой, что все остальные слова исчезают у него во рту. А все остальное тело исчезает во всем его теле. И я кричу. По-настоящему. Словно доктор Эвелин вывернула регуляторы на максимум, а это, в сущности, за две секунды способно полностью выпотрошить нервные окончания.

Он отстраняется и шепчет:

– Что случилось?

Облачко его выдоха кажется перышком, мазнувшим меня по губам, я чувствую медовый вкус на языке, пытаюсь что-то сказать, но вместо этого снова притягиваю его к себе, чтобы больше никогда не пришлось разговаривать, потому что знаю: как только мы заговорим, все будет кончено. Мне все равно, что я весь пылаю. Еще один вскрик прыгает прямо из моего рта в его рот. О боже… как больно. Но… я … не хочу… чтобы это когда-нибудь кончилось… О-о-о! Силой заставляю себя отстраниться.

– Что такое? Что случилось? – тревожно спрашивает он.

– Извини. Мне не следовало… нам не следовало… мы не должны… – И с такой силой тру запястья друг о друга, что они начинают гореть еще сильнее. – Больно…

– Где больно? Что происходит? – Уэб все ближе к моим губам, а я все отпихиваю и отпихиваю его.

– Перестань… Что, если… вернутся твои родные? Мне нужно… вернуться, пока папа не узнал… я серьезно, ОСТАНОВИСЬ! – И он останавливается. И похож сейчас на человека, которому только что нахлестали по щекам, ошарашенный и ошеломленный. – Неужели тебе не страшно? Ты разве не слышал, что я говорил?!

– Да ничего мне, приятель, не страшно. Никуда я не побегу.

– Но эти гады придут сюда, чтобы… сделать что-то…

– И что с того? Пустые угрозы…

– Я совершенно точно не должен быть здесь, потому что, если нас поймают, я окажусь в тюрьме, или психбольнице, или… не знаю что. Боже! Да мне даже говорить об этом тошно! – Колочу себя кулаками по бедрам, пытаясь прекратить жжение. – Блин, как же больно!

Слезы внезапно начинают литься из моих глаз, как тогда, на утесе. Не могу их остановить.

– Джонатан, все нормально…

– Нет! Нет, не нормально! Может, я больше не хочу сбежать на Луну, Уэб! Может, я не хочу притворяться, ты понимаешь?! Может, я хочу остаться здесь, с тобой, потому что это самые реальные чувства, какие я когда-либо ощущал… но не могу… ты не должен оставаться здесь. Это небезопасно, и…

Он окутывает меня объятиями. Его сердце бьется напротив моего, точно бешеный барабанщик. Его дыхание обжигает шею. Оно опаляет, но я не хочу, чтобы он меня отпустил. И во мне столько гнева и растерянности, что я снова кричу в собственные ладони.

– Ну-ну-ну, Джонатан, посмотри на меня. ПОСМОТРИ на меня!

Смотрю.

– Именно этого они и хотят.

– Кто?

– Все. Заставить тебя чувствовать себя сумасшедшим. Не поддавайся.

– Ненавижу это! Это вот все. Я не хочу, чтобы тебе навредили, и…

– Никто мне не навредит.

– Но вам надо бы куда-нибудь спрятаться… Просто на какое-то время…

– Мы и так в бегах всю жизнь, Джонатан. И им это всегда сходит с рук. Всегда. – Он берет мои щеки в ладони, крепко, не вырваться. – Мы для них – не люди. Мы для них – гребаные животные, приятель. Усек? – Из его глаз катятся слезы. – В какой-то момент надо перестать прятаться и сказать: «Хватит. Это я. Я – такой». И драться за это изо всех своих сил. Понял?

Его руки дрожат, и я вместе с ними.

– Я так это все ненавижу. Так ненавижу…

– Я знаю. Я тоже… Иди сюда, – тянет меня за руку в спальню.

– Уэб, мне нужно уходить… – Вытираю лицо футболкой.

– Задержись на секунду… пора рассказать тебе…

– Рассказать что?

– Зайди же.

Приколоченные сикось-накось дощечки покрывают стены, как лоскутное одеяло. Кроме кровати и тумбочки, заваленной книгами, в комнате больше ничего нет. Такая аскетичная, что вполне могла быть моей.

Он наклоняется над проигрывателем. Я старательно не смотрю, как бóксеры постепенно сползают на поясницу. Уэб достает из бумажного конверта виниловую пластинку, ставит ее на проигрыватель – бережно, как сделал бы я, словно это экспонат из драгоценностей короны, – и включает. Кэрол Кинг играет на рояле, как ни в чем не бывало.

– Иди сюда. – Он закрывает глаза, начинает покачиваться под музыку.

– Что ты делаешь?

– Иди ко мне, приятель. Моя очередь, помнишь? В смысле, нашу игру? Я хочу рассказать тебе об этом вот так, – подзывает меня рукой, выделывая причудливые танцевальные движения. Смешной какой! Не могу удержаться и начинаю хихикать. – Почему ты не танцуешь, Боуи-бой?

Святой Зигги! Я тоже начинаю подкидывать колени как дурак.

– Нет, нет, не так! Вот как… – Притягивает меня к себе. Нас пронзает искра.

– Ай…

– Все хорошо?

– Ты… хочешь танцевать медленный танец? – спрашиваю я.

– Хочу.

– Под это?

– А почему нет?

– Может, потому, что это… странно?

– Правда?

– Не знаю…

Ой, да заткнись уже и положи голову ему на плечо. Кладу. И плавлюсь.

– Вот, – говорит он. – Так намного лучше.

Тыкаюсь носом ему в шею, умащая шрам его потом. Руки запеленывают меня, и я закрываю глаза, слушая голос Кэрол Кинг.

– Твоя песня, – шепчу я.

– Да, приятель. Та самая песня. Та, которая звучала, когда моего отца… – Он умолкает, останавливается, и я пытаюсь поднять голову, но он лишь крепче сжимает меня в объятиях. – Я не забывал лицо того копа. Ни на миг. Ни разу. А потом увидел его в баре в городе. Пьяного до потери пульса. Он выполз наружу, чтобы отлить. Я шел за ним, пока мы не оказались в темном закоулке. И сам не понимаю, что произошло. – Его дыхание сбивается. – Следующее, что помню, – это как мой кулак врезался в его челюсть, и он упал на землю. А я прыгнул на него и молотил его рожу, словно это была дубинка, которой он избивал отца, и не успел оглянуться, как она превратилась в кровавое месиво. И он валялся, точно мертвый. Потом зашевелился, потянулся ко мне. И я побежал. И бежал всю дорогу до дома. И когда рассказал дедушке, мы сели в машину дяди Расселла и уехали. Потому что оба понимали: как только меня найдут, я – покойник. Вот приехали сюда. Чтобы спрятать меня.

Поднимаю голову.

– Поэтому я прятался, когда мы познакомились, – продолжает он. – Поэтому я прятался, и я, мать его, устал. Когда я с тобой, я больше не хочу прятаться, Джонатан. Я хочу остаться здесь… но… в общем, поэтому мы не можем пока вернуться домой. Ждем известий, что случилось с тем копом, ищет он меня или… – Уэб снова привлекает меня к себе. – Плевать на этих тупых мерзавцев с озера, чувак! Теперь понял?

Я киваю ему в грудь.

– Хорошо, – говорит он. – Хорошо… Твоя очередь…

Но я не отвечаю.

Мы покачиваемся и исчезаем в объятиях друг друга, и из колонок начинает звучать песня «So Far Away», и на какой-то миг во времени два одиноких астронавта, парящих в пространстве, наконец находят друг друга.

43

3 июля 1973 года, вторник

– Два дня еще – все, что у нас осталось, – говорит папа, стряхивая цунами пота со лба. На его лицо частично вернулись краски, но оно до сих пор напоминает черно-белый фильм. Ох, эта лихорадка, должно быть, знатно его потрепала. Единственный яркий штрих в его образе – оранжевая рубашка из искусственного шелка с парой пуговиц, выпирающих на животе.

– Угу, – говорю я.

Мы бродим по бесконечным рядам фейерверков в красно-желтом шатре, напоминающем шапито, установленном за пределами озерного района. Вообще, там их пускать запрещено, но кто обращает внимание на законы!

– После этого можно ехать домой.

– Ага. Типа, миссия выполнена.

– Думаешь, мы справились?

– Я не знаю. А ты?

– Тоже не знаю. – Снимает очки, вытирает глаза. – Черт, ну и жарища сегодня. Тебе разве не жарко? – Я пожимаю плечами. Он кладет в корзинку картонный цилиндр – буквально размером с мою голову. – Ты ощущаешь какие-нибудь изменения в себе с тех пор, как мы приехали?

– О да, – отвечаю. Пожалуй, это главное преуменьшение семидесятых, но… ладно.

– Что ж, хорошо, сынок… хорошо. – Отец сверкает своей роберт-редфордовской улыбкой. Давненько я ее не видел. Может, в чем-то доктор Эвелин и права…

– Вот эти классные, – говорю. – Мои любимые.

Кидаю в корзинку три коробки черных – тех, которые поджигаешь, и они начинают ползать, превращаясь в змей из пены.

– Возьми еще, если нравятся, – говорит он. И я беру. Папа находит стол с бутылками-ракетами и сгребает все до единой. – Как я понял, идея с Тэмми была не такая уж хорошая …

– Эм-м, дай-ка подумать… Нет!

Он смеется – по-настоящему!

– Да, я уж наслышан, она та еще штучка, – начинает кашлять, бьет себя в грудь. – Не такая… как моя Хизер… черт, этот кашель…

– Точно не такая, – соглашаюсь я. – Ты нормально себя чувствуешь?

Он отмахивается и кидает в корзинку двадцать упаковок «черных котов». Задумывается ненадолго и добавляет еще горсть. Выбирает коробку бенгальских огней.

– В детстве… тебе они нравились…

– Ага. Я любил рисовать ими в воздухе.

– Как и мама…

Стоим в молчании. Он вертит в руках коробку. У него что, руки дрожат? Я не смотрю ему в глаза, все еще под впечатлением от улыбки, словно у нас настоящий день отцовско-сыновьих уз. Он бросает коробку в корзинку и берет еще пару. Идем дальше.

– Ты выглядишь счастливее, сынок.

Правда? Так вот как оно ощущается, счастье. Я не переставая думаю о том, как мы целовались, танцевали, как он смотрел на меня, когда говорил, что нужно бороться за это изо всех сил…

– Хорошо здесь, да? – спрашивает папа, возвращая меня в шатер.

– Ну… да…

– Слушай, я знаю, что не лучший отец на свете. Черт, я даже не самый приятный человек в общении! Но… Ну… понимаешь… черт, да не знаю я! – Голос дрожит. Что происходит?

Он бросает к остальной добыче несколько римских свечей и еще один цилиндр размером с Миссури, потом достает из кармана пачку «Кэмела».

– Э-э, пап, наверно, не стоит здесь курить.

– Это почему?

– Потому что мы буквально находимся в шатре, полном взрывчатки!

– А, верно… на, держи, – сует корзинку мне в руки. – Наполни ее доверху.

И уходит к самой дальней границе шатра, расхаживая там взад-вперед, то и дело запуская руки в волосы. Что-то явно не так.

Я сную по рядам, кидая в корзинку фейерверки: для себя – все, что кажется самым искристым, а для папы – что пострашнее. Набиваю еще две корзинки – снова блуждаю в своих спутанных мысленитях о танце с Уэбом, о том, действительно ли то были «пустые угрозы», и о том, как снова улизнуть, чтобы увидеться с ним… и даже не замечаю небольшую кучку людей, которые собрались вокруг отца, пока не раздается чей-то крик.

Роняю корзинку и бегу, проталкиваясь сквозь мешанину локтей и животов, – и обнаруживаю, что его снова сотрясает апокалиптический громовой кашель.

– Может, врача вызвать? – спрашивает кто-то.

– Это его сын, что ли? – подает голос какая-то женщина.

Я падаю на колени рядом, но он меня отталкивает.

– Все в порядке! – выкашливает папа. – Оставь… в покое!

Медленно встает, пошатываясь бредет к сетчатому ограждению, хватается за него, пытаясь удержать равновесие. Сетка прогибается, и он с размаху шлепается на землю, запутываясь в паутине оранжевого пластика и захлебываясь очередным приступом. Иисусе!

Вскрикивает та же женщина.

– Кто-нибудь, вызовите врача! – вопит мужчина, уже другой.

Женщина пускается было бежать к шатру, но отец исхитряется между барахтаньем в сетке и спазмами в груди крикнуть:

– СТОП!

Мы застываем. Смотрим, как он лежит на земле, точно разбитая колымага, постепенно восстанавливая дыхание. Тяжело дышит. Багровый цвет лица и глаз постепенно бледнеет, превращаясь в насыщенный розовый. Он тянет ко мне руку. С помощью пузатого добровольца я поднимаю его на ноги.

– Вы уверены, что все в порядке, мистер? – спрашивает мой помощник, крепко удерживая папу за вторую руку.

Тот кивает, рассеянно машет.

– Хорошо, все хорошо, – говорит он. Пару раз глубоко вдыхает, пару раз так же глубоко, надсадно кашляет. – Вот проклятье… Никак не мог… перевести дух… извините… ребята!

– Нужно вызвать врача или?..

– Нет, нет… все нормально, – сопротивляется папа, освобождая руку. – Приятель, мне просто нужно… бросать это дело, – хлопает по сигаретной пачке в кармане и натужно смеется. – Спасибо всем. Еще раз извините… Я в порядке, честно. Идем, сынок.

Мы проталкиваемся сквозь толпу.

– Пап, серьезно, как ты?

– Ничего-ничего. Как… черт возьми, как стыдно! Отведи меня… к машине.

Усаживаю его на пассажирское сиденье.

– Ты фейерверки взял? – сипит отец.

– Ой! Нет. Нам же ехать надо…

– Нет уж. Вот, держи, – шарит в кармане, протягивает скомканную двадцатку. – Иди, оплати. И скажи тому парню… пусть сдачу оставит себе… чтобы… починить ограждение.

Папа наклоняется вперед, упираясь одной рукой в приборную панель, другой держась за дверцу, снова пытается восстановить дыхание.

Я протягиваю ему «питер-пол-и-мэри».

– Попробуй, – говорю. – Может, поможет.

Он машет рукой.

Когда пару минут спустя я возвращаюсь с набитой доверху коробкой, отец сидит прямо, с закрытыми глазами. Грудь раздувается, точно воздушный шар с горячим воздухом.

– Вези в магазин, – командует он, когда сажусь в машину.

– Может, лучше поехать домой, показать тебя…

– Вези, сказал!

Повинуюсь.

По дороге отец оглашает список вещей, которые обещал Хизер купить для большого свиного жаркого в честь Четвертого июля. Проклятье! Я совсем забыл.

Начинаю продумывать способ пробраться на другую сторону озера…

Когда возвращаемся, никого нет.

– Мне нужно временно исчезнуть, – говорит папа, когда забираемся в трейлер. – А ты сидишь и не высовываешься, слышишь меня?

– Ладно.

Он выхлебывает почти целую бутылку сиропа от кашля, точно пиво, прямо из горла, и через считаные минуты отрубается.

Да, пап, сочувствую. Беру бутылку и делаю пару глотков, чтобы тоже забыться.

Иногда исчезнуть из собственного тела, из самого себя – единственный выход.

44

Ощущение – будто голова застряла в аквариуме. Вроде того, который я надевал, когда мы с тетей Луной праздновали высадку на Луну.

Который час? Без понятия. Четверть чего-то ночи, где-то так. Наверное, во сне я провалился в черную дыру: никаких сновидений, черным-черно внутри и снаружи и тихо, как в гробу. Не считая цикад. Сегодня они какие-то особенно голосистые.

Выглядываю из-за занавески. В трейлере Хизер ни огонька. Ржавый «Жук» так и стоит на подъездной дорожке, но папиного «Кадиллака» нет. Может, отправились ужинать в «Ди-Кью». Он спрашивал меня, пойду ли я с ними? Пытался разбудить? Не то чтобы я хотел, понятное дело, но если и да, я этого не помню.

Пару раз хлопаю себя по щекам, пытаясь поскорее вернуться в реальность…

– Что ж ты так сурово-то с собой…

– ЧЕРТ! – Всем телом шарахаюсь о стену трейлера.

Хэл. Сидит в темноте на углу папиной постели, точно Мрачный Жнец.

– Ффу, напугал. Что ты здесь делаешь? – спрашиваю и одновременно заворачиваюсь в простыню. В качестве самозащиты, наверное, не знаю. Все мышцы мгновенно напрягаются.

– Ну, прости, прости, – говорит он. Улыбается. Это я слышу, но не вижу. – Все уехали, и я подумал, может, мы с тобой шашлычок соорудим или еще что… Но ты спал, и я не хотел тебя беспокоить. Поэтому… Ждал.

Шрам дергает болью. Внутри идет стремительное перепрограммирование: тело парализовано, зато разум бежит олимпийский спринт. Потому что знает.

– О… Ну… Ты не мог бы подождать снаружи?

– Это мой дом, мать твою!

Мгновенная перемена. От сахарной сладости до серийного убийцы. Даже не представляю, как, черт возьми, можно управлять этим негативом.

Теперь смеется.

– Но ты прав. Ты же у меня в гостях. Мне просто казалось, что тебе не наплевать на то, что нас с тобой связывают общие секреты и все такое… – Он словно медленно проворачивает нож в моем животе, пришпиливая меня к трейлеру, точно дохлого навозного жука. – В смысле, ты вчера взял да исчез, а… ну… ты ж помнишь, что я говорил?.. Здесь, на озере, глаз везде полно … Ладно, я уйду. Если ты так хочешь.

– Было бы здорово, – отвечаю.

Однако он не двигается.

Как и я.

Потом расплетает руки, сложенные на груди, кладет ладони на папину постель, словно хочет опереться и встать. Но вместо этого говорит:

– Я тебя пугаю, Джонатан?

Не вижу его лица, которое прячут ночные тени в трейлере, но представляю отчетливо: рябой крысеныш с медными глазами, кружащий вокруг меня, и этот кривой шрам, вечно ухмыляющийся на левой щеке.

– Если да, то это не нарочно, – продолжает он. – Вовсе даже наоборот. Я надеялся, что мы могли бы стать друзьями.

Потихоньку передвигаюсь вдоль стены трейлера.

– Или могли бы быть хранителями секретов друг друга. Ведь каждому в жизни нужен хранитель секретов, верно?

В кровати под ним скрипит пружина. Я застываю.

– Слушай, нам здесь нелегко приходится. Ты понимаешь, что я имею в виду… Трудно найти других таких же, как мы… и когда я увидел тебя в ту ночь с этим индейцем…

Постепенно добираюсь до изножья своей кровати, распластавшись по изгибу стены.

– Знаешь, мне на самом деле не хочется делать тебе больно. Ты такой… как бы это сказать? Хрупкий… типа, как-то так… в общем, на самом деле все просто. Мы с тобой выручим друг друга: ты делаешь, что я говорю, а я никому не рассказываю. Как тебе расклад?

Еще одна пружина скрипит. Хэл явно двигается в мою сторону, готовый наброситься.

– Ты пьян. Я скажу папе, – говорю я, запинаясь от страха.

– О-о-о, т-т-ты скажешь п-п-папочке, д-да? Как мило! – Опять скрипит пружина, его руки поднимаются и исчезают в темноте. – Думаешь, он поверит своему сынку-гомику больше, чем мне? – Голос меняется, звучит на пару октав ниже: – «Эй, Роберт! Я просто хотел взять пивка из холодильника, чувак, а он накинулся на меня, как какой-нибудь педик сраный. Прям не знаю, что и сказать тебе, но придется вызвать копов».

Он в считаных сантиметрах от меня.

– Как считаешь, достаточно убедительно? – В темноте ощущаю облачко воздуха, вылетающего из его рта: скисшее пиво и тухлое мясо. Наконец его лицо проступает из тьмы, и…

ПОРА!

Бросаюсь к двери. Его руки мгновенно смыкаются на моей талии, отшвыривая обратно на постель. Головой с размаху врезаюсь в стальную стенку.

– Ты куда собрался? – Его голос звучит замедленно, точно проигрыватель, выставленный не на ту скорость. Коленями он фиксирует мои ноги.

– СЛЕЗЬ С МЕНЯ!

Хэл хлопает меня раскрытой ладонью по лицу, она воняет рыбьими кишками.

– Что ж, тебе же хуже.

Пытаюсь ударить его, но он перехватывает мою руку с такой силой, что кажется, она сломана. Я кричу.

– Я тебе что, сука, сказал? – Снова дает мне пощечину. С размаху. Зажимает рот ладонью. – Я знаю, ты этого хочешь. Вот и хорошо. Я видел, как ты на меня смотрел. Я не скажу…

Не могу шевельнуться. Не могу дышать. Пытаюсь сказать об этом. Пытаюсь сказать, что мне нужен «питер-пол-и-мэри», который лежит в кармане. И не могу. Не могу открыть рот. Кашляю, но от этого лишь судорога проходит по телу. Слезы просачиваются сквозь веки, хоть я и пытаюсь удержать их.

Все становится жестче: его колени на моих ногах, стальная хватка на руках, дыхание у моей шеи.

И я плыву.

Расслабься, думаю я. Поддайся, думаю я. Притворись мертвым, думаю я.

– Вот так-то. Видишь, не так уж плохо, да? Мы можем помочь друг другу…

Чуть ослабляет хватку.

Я не двигаюсь. Жду. Дышу. Выжидаю.

Он лезет рукой ко мне в шорты и… БА-БАМС – я с такой силой врезаю коленом ему по яйцам, что, клянусь, даже слышу звон. Он опрокидывается назад, издавая отчаянный визгливый вопль, теряющийся в стрекоте цикад.

Я лягаюсь и ворочаюсь в спутанных простынях, переваливаюсь через его тело, зажатое между кроватями. Он извивается на полу, превратившись в комок боли, издавая звуки, подобных которым я никогда не слышал. Хватаю рюкзак, распахиваю дверь трейлера и бегу.

Бегу так быстро, что не чую под собой земли.

Бегу к единственному отныне месту, где могу чувствовать себя в безопасности. Хоть и знаю, что это самое небезопасное из всех. К Уэбу. Мне плевать, поймают ли меня. Я не знаю, что еще делать.

За считаные минуты добираюсь до другой стороны озера, по дороге не меньше тысячи раз вдохнув «питер-пол-и-мэри». Главное – не останавливаться. Притормаживаю только тогда, когда достигаю нижней ступеньки лестницы.

Стараюсь отдышаться, вытереть лицо, пригладить волосы, заправить футболку в шорты, подтянуть гольфы. Дышать.

Приглушенный смех.

Тук-тук-тук по закрытой москитной двери.

Молчание.

Скрипит кресло, дверь приоткрывается. Его дедушка. Открывает дверь шире – и все шире становится его улыбка.

– Джонатан! Чем обязаны такой чести?

– Уэб дома? – говорю так, будто мы соседи, и я просто пришел спросить, выйдет ли он поиграть.

– Конечно! Входи.

Все сидят за столом. Уэб подхватывается с места, потому что понимает.

– Что случилось? Что произошло?

Я разражаюсь слезами.

Он подбегает, гладит меня по голове и шепчет:

– Тсссс, тсссс… теперь все в порядке, – а потом уводит меня к себе в комнату.

Садимся на его кровать, Уэб обнимает меня, и я уверен, что буду плакать в его объятиях до конца жизни.

45

Просыпаясь, я чувствую себя обернутым оболочкой силовых полей всех супергероев от начала людского рода. Неуязвимым. Неуничтожимым. Защищенным от гибели. Неприкосновенным для обид, боли или стыда на веки вечные.

Уэб.

Лежим на его кровати, склеившись друг с другом.

После бурных рыданий я свернулся калачиком на полу его комнаты с выданными подушкой и одеялом, а когда все пошли спать, Уэб затащил меня к себе. «А что, если войдет кто-то?» – спросил я. «Не войдет», – ответил он. Я слишком устал, чтобы спорить, и через считаные минуты мы уснули.

Его руки окутывают меня. Его губы прижаты к моей шее. Его волосы липнут к моей спине. Он – моя жизненная опора. Электрические импульсы, идущие от его тела, пронзают мои нервы, но в данный момент это единственное, что поддерживает во мне жизнь…

Нежный отсвет нарезанной полосками луны проникает сквозь заколоченные окна и дощатые стены. Все давно спят.

Я замедляю дыхание, чтобы дышать с ним в такт. Чтобы мы стали одним целым.

– Не спишь? – слышу вопрос. Я совершенно уверен, что это мой собственный голос, поэтому не отвечаю.

Он целует меня в шею, утыкается носом в загривок.

– Уэб? – еле слышно шепчу.

Приподнимает голову:

– Да?

– Ты проснулся?

– Я и не засыпал.

– Правда?

– Правда.

– О…

Каждое слово следует за предыдущим так, словно мы договариваем их друг за друга. Я будто слышу его мысли в собственном сознании, выговариваю его слова собственным ртом.

Он снова притирается лбом к моей шее.

– Ты разговаривал во сне, – говорит Уэб.

– Правда?

– Да.

Мои глаза закрыты, но кажется, мы смотрим друг на друга, как тогда, на вершине утеса.

– И что говорил?

Не отвечает.

Открываю глаза, смотрю на домотканое полотно, висящее вместо двери.

– Он причинил тебе боль? – спрашивает Уэб.

– Кто?

– Хэл.

Лицо вспышкой мелькает передо мной в темноте: искаженное, изуродованное, голодное. Он наверняка знает, где я. Интересно, уже рассказал папе? Может, уже идет сюда… Нет. Он выжидает. Иначе был бы уже здесь. Может, я достаточно сильно ему врезал. Закрываю глаза, дергаю головой, пытаясь освободить ее от мыслей.

– Нет, а почему ты…

– Ты все время повторял его имя, просил перестать…

– Он не навредил мне. Нет, правда. Не в этом смысле.

– Что он с тобой делал?

– Ничего. Просто… пытался запугать, вот и все.

– Почему?

– Потому что… он видел нас той ночью.

Уэб молчит. Я не могу рассказать ему о том, что едва не случилось. И не стану. Ни за что. Мне слишком стыдно. И к тому же его гнев вылетит торпедой, и любая концовка, которую я могу придумать к этому сценарию, хорошей не будет.

– Помоги мне бог, если он хотя бы пальцем до тебя дотронется…

Вот, ясно?

Поворачиваюсь на бок, чтобы видеть его: глаза сверкают огнем, точно хвосты кометы. Когда они так близко, все мои нервные окончания занимаются пламенем. Меня прошивает электрический разряд. Но я и глазом не моргну.

– Он меня не тронул. Слышишь? И можно, мы не будем сейчас о нем говорить? Пожалуйста!

Всматривается в меня. Пристальным, тяжелым взглядом. Потом целует местечко между моими бровями.

– О чем хочешь поговорить? – спрашивает, снова устраиваясь на подушке.

– Мне не следует лежать с тобой в постели. Что, если кто-то войдет? Что, если нас поймают?

– Не поймают. Их и ураганом не разбудишь. Кроме того, они уже знают про меня и не…

Я даже сажусь на постели.

– Знают?!

– Ага…

– Когда ты им сказал? Как они узнали?

– В прошлом году. Первый парень, с которым я целовался… кончилось это нехорошо. Я прибежал домой в таком гневе, что пробил кулаком пару дыр в стене.

– О…

– И тогда рассказал. Все. Наверное, они с самого начала все про меня знали. С их точки зрения, это хорошо…

– Хорошо?!

– Давай просто полежим и…

– Как это может быть хорошо, Уэб? Расскажи мне. Пожалуйста.

Он вздыхает, запускает пальцы в мои волосы.

– Не знаю, наверное, когда-то мой народ почитал людей вроде меня. Очень давно, целую вечность назад. Люди думали, что мы обладаем особыми целительскими способностями или чем-то в этом роде… вроде как в каждом из нас пляшут сразу два духа – мужской и женский…

– Серьезно?

– Они считают это особым даром.

– Даром?

– Ага… Иди сюда, ложись обратно. – Он обвивает руками мою талию; я приникаю к нему, игнорируя жжение.

Дар? В моем мире это всегда было проклятием. Проклятием, которое невозможно снять. Единственным моментом, когда я увидел слова «гей» и «хорошо» вместе, был снимок в журнале «Interview», который подарила Старла в тот день, когда сказала, что уезжает. Но я никогда не думал, что это на самом деле возможно. Не в нашем мире…

Может, это… в смысле, я знаю, что неизлечим, но может быть… это… хорошо…

Мы лежим и смотрим в потолок. Наши мысленити взлетают к небесам, всасываясь в пятно от воды на потолке, которое напоминает черную дыру. Может, это вход в иное время, в параллельную вселенную… Потому что быть с ним здесь, в его объятиях… это…

– Хочешь, расскажу историю? – шепчет он.

– А разве ты не устал?

– Ты шутишь, приятель? Уснуть здесь, с тобой, вот так? Нет шансов!

Я прижимаюсь к его груди. Лежим, соприкасаясь лбами, улыбаясь, и на какой-то миг я чувствую, что настолько счастлив, словно мы только что открыли новую планету.

– Тогда ладно. Расскажи.

– Это хорошая история. Думаю, тебе понравится.

Он стирает со лба испарину, и я, не думая, беру его руку и вытираю ее о свою щеку. Понятия не имею, почему я это делаю, но он, кажется, не обращает внимания.

– Жил да был на свете гневливый мальчик, и приснился ему сон, где он плавал в озере, имевшем форму разорванного сердца, глядя на звезды. И звезды начали падать с неба. – Уэб медленно проводит пальцами по моим щекам. – Оказавшись на земле, они превращались в белых пауков, которые принялись водить вокруг мальчика хороводы. – Его пальцы легонько щекочут шею, руки, грудь. – И, танцуя, плели паутину – пока мальчик не оказался с ног до головы в коконе, как в ловушке. Он звал на помощь, но никто не приходил. Пока… – С тихим «пуфф» Уэб резко растопыривает пальцы над моим лицом. – Пока с неба не упала еще одна звезда и не превратилась в другого мальчика, раскрашенного цветными полосами, который улыбнулся и сказал: «Я пришел». Потом вытащил опутанного коконом на берег и стал осторожно разматывать нить за нитью. – Делает вид, что вытягивает мысленити из моего лба и пускает их по ветру. – Когда он стал бросать эти нити в воду, те начали латать разорванное озеро, сшивая его стежок за стежком, пока последняя нить, освободившая мальчика, не была брошена в воду. Она восстановила разорванное сердце до конца. Навсегда.

Его ладонь опускается мне на грудь.

Не шевелимся.

– Это конец истории? – спрашиваю я.

– Нет. Только начало…

– Уэб?

– Да?

– Поцелуй меня.

Его губы падают в мои, и – БАДАМ – из нас вырывается вспышка яркого белого света, настолько яркого, что я слепну навсегда. И мы сплетаемся в одно целое…

Он ласкает мои щеки, покрывает быстрыми поцелуями ресницы, а когда добирается до лба, останавливается.

– Все хорошо, – шепчу я, подрагивая.

Целует мой шрам. Я дергаюсь, но он успокаивает жжение. Пожалуйста, давай никогда не возвращаться, думаю я. Это моя единственная мысль. Уэб улыбается, слизывает слезу, выкатившуюся из моего глаза, закрывает его поцелуем.

– Пожалуйста… сними… – шепчу ему на ухо.

Он сбрасывает простыню с постели, снимает майку. Слезы жгут щеки. Я провожу ладонью по его груди, глядя, как его глаза закрываются, губы раскрываются. Слышу тихий стон.

Задерживаю дыхание.

– Можно снять с тебя?.. – шепчет он.

– Да.

Осторожно стягивает с меня футболку, обращаясь с моим телом, как с самой дорогой и идеальной виниловой пластинкой. И тонет во мне…

Его пальцы рисуют звездную карту на моей груди, останавливаясь на талии.

Я киваю.

Его рука проскальзывает под мои бóксеры. Высоковольтный разряд прошивает меня. Вскрикиваю ему в ладонь.

– Тссс. Ты нормально? – шепчет он.

Снова киваю.

– Уверен?

– Да. Не останавливайся. Пожалуйста.

Потому что я хочу разделаться с этим раз и навсегда.

Он покрывает поцелуями мою талию. Я дрожу. Слезы льются из глаз, но теперь я хотя бы чувствую их. Не так, как во время лечения. Он стягивает шорты, прижимаясь ко мне каждой мышцей и нервом, пока мы не оказываемся сшиты в одно целое. Я не дергаюсь, не моргаю. Его лицо начинает рябить, точно на слайд-проекторе, но продолжаю держаться, сражаясь с высоковольтными проводами, хлещущими по нервам, пока…

…снова не начинаю чувствовать себя собой.

И чиню в себе то, что все это время было сломано…

Мне больше не нужно представлять, как я прячусь на Луне или переживаю космическое приключение среди звезд. Вот он, тот мир, в котором я хочу жить. Прямо здесь. С ним.

Потому что впервые в жизни здесь, в руках Уэба, я чувствую себя свободным.

46

4 июля 1973 года, среда

Тру глаза, моргаю, балансируя между сном и бодрствованием. Сердце – стабильный, тихий, пульсирующий покой. Вот, значит, как это ощущается…

Утреннее солнце заглядывает в щели между досками на окнах. В лучах плавают пылинки. Мы в безопасности. Пока.

Вот только никакого «мы» нет. Откидываю руку, обшариваю подушку, на которой нет Уэба. Где же он?

Закрываю глаза, напрягаю слух, чтобы услышать… хоть что-нибудь.

Из-за дома доносится приглушенный разговор. Не понимаю, кто это. Может, Уэб с семейством, может, Хэл с хиллбилли, может, офицер Эндрюс и национальная гвардия, прибывшие забрать меня.

Натягиваю свои шорты и его майку, которая мне велика, – поскольку своей нигде не вижу – и пытаюсь что-нибудь рассмотреть сквозь щель между досками на окне. Никакого движения ни на пляже, ни на другой стороне озера. Папин «Кадиллак» вернулся на место, хотя занавески в трейлерах задернуты. Все неподвижно. Даже вода.

Папа уже знает? Он вообще понимает, что меня нет?

Подхожу к дверному проему. Деревянные половицы скрипят под моими шагами. Ох, настоящая сцена из фильма ужасов. Высовываю голову из-за полотнища, заменяющего дверь.

– Доброе утро…

Никого нет.

Как странно быть одному в чужом доме. Словно ты – настоящий космический захватчик. Скрипя при каждом шаге, иду к москитной двери. Вставленная в рамку моментальная фотография на каминной полке блестит на свету. Раньше я ее не замечал. Уэб. Стоит между двумя пожилыми мужчинами, все трое – в белых майках и голубых джинсах. Белая деревянная церковь в отдалении, на склоне горы. Внизу подпись: «ДОМ». Уэб выглядит насупленным, даже разгневанным. Как тогда, когда мы впервые встретились. Призрак его собственной истории, сказала бы Старла.

Приглушенный смех нарушает мой транс. Бросаю взгляд во двор сквозь москитную дверь.

Уэб сидит неподвижно, уставившись в маленький костерок, в моей футболке! На нем она смотрится смешно, потому что короткие рукава едва прикрывают плечи, а низ заканчивается чуть выше талии. Вот глупыш! И все равно… К его родственникам присоединилась еще одна семейная пара, и все сидят кружком у костра, прихлебывая что-то из исходящих паром кружек.

Когда открываю дверь, все смотрят на меня. О боже. Машу рукой и спускаюсь по лестнице, будто только что завоевал премию «Мистер Инопланетянин». Да, я такой: вломился в их дом прошлой ночью, затопил его годовым запасом слез, потом скрылся в комнате младшенького, СПАЛ ГОЛЫМ С ИХ МЛАДШЕНЬКИМ! Они знают? Слышали? Уэб говорил, что их и ураганом не разбудишь, но не знаю, не знаю… Зигги, помилуй. Мне некуда бежать, иначе я бы точно сбежал.

Уэб похлопывает по бревну рядом. Костер потрескивает: больше никаких звуков не слышно.

– Доброе утро, – шепчет мне на ухо.

Мы смотрим друг другу в глаза, совершаем краткое плавание по мысленным поцелуям, и я поворачиваюсь к костру. Легкий утренний бриз означает только одно: будет жарко, как в преисподней, слишком жарко, чтобы дышать.

Кстати, об этом: кажется, никто не дышал и не двигался с тех пор, как я сел на бревно.

– Кофе? – спрашивает дедушка Уэба. У него на руке толстая кожаная перчатка, и он наливает напиток из кубинской кофеварки, кипящей над костром.

– Спасибо, – говорю я и делаю глоток.

– Джонатан, у тебя все нормально?

– Да. Я не хотел… извините за вчерашнее… Иногда Уэб – единственный, с кем я могу поговорить…

– Мы просто хотим, чтобы тебе ничего не грозило, – кивает он.

– Мне и не грозит. – Поворачиваюсь к Уэбу, который улыбается: зеркальное отражение фотографии на каминной полке. Надеюсь, во имя Зигги на Кресте, таким он останется навсегда.

– Ладно, тогда оставайтесь тут, парни, – добавляет дедушка, поднимаясь и собирая вещи. Остальные следуют его примеру.

– Что? Нет! На самом деле это мне надо идти. Я пойду…

– Нет. Ты остаешься здесь. – Он наполовину поднялся по лестнице и обернулся. – Ах да, если снова остаешься на ночь, то спишь в большой комнате. Все понял?

Уэб хмыкает. Мое лицо вспыхивает и, наверное, цветом сравнивается с костром.

– Да, сэр, – отвечаю я.

Все уходят.

Я толкаю Уэба в плечо.

– Ты же говорил, они спят так, что и ураганом не разбудишь! О господи!

– Он просто дразнится. Никто ничего не слышал.

– Почему они ушли?

Его взгляд снова превращает мой мозг в кисель, мгновенно переношусь в прошлую ночь, под полог из звезд… но когда присматриваюсь внимательнее, вижу: что-то изменилось – глаза ничего не скрывают.

– Что-то не так? – спрашиваю.

– У меня новости, – говорит Уэб, глядя под ноги и елозя ими по камням. – Помнишь того копа, которого я избил?

– Он, что…

– Нет. Живой… в смысле, я догадываюсь, что довольно сильно намял ему бока… но… В общем, мы узнали, что на прошлой неделе его арестовали. То ли за домашнее рукоприкладство, то ли еще за что. Короче, как я понимаю, он на какое-то время сел в тюрьму… Поэтому мне теперь снова безопасно, понимаешь…

– О. Ну это… хорошая же новость, верно?

Лишь пожимает плечами, качает головой, подбивает в костер камешек.

– Тогда почему ты такой?.. А… точно…

– Вот ведь забавно. – Он отклоняется назад, подставляя лицо солнцу. – С тех пор как попал сюда, я мог думать только об этом дне – когда наконец смогу поехать домой. А теперь, когда этот день настал… в смысле, я хочу вернуться, я скучаю – много по чему, но… ну ты понимаешь…

– Да…

Уэб потихоньку двигает босую ступню по песку и накрывает ею мою. Может, пламя костра сплавит их вместе, чтобы у нас не оставалось выбора, кроме как быть связанными до конца жизни. Может быть.

Долго сидим в молчании. Солнце начинает посверкивать сквозь кроны дубов за нашими спинами.

– Я рад, что ты можешь вернуться домой, – говорю я.

Он сжимает мою руку.

– Ты должен приехать. В любое время. Пожить у нас столько, сколько захочешь. Даже остаться навсегда.

– Навсегда, правда?

– О, приятель, тебе понравится! Мы не так уж богаты, но то, что есть, – это что-то. И у тебя не будет иного выбора, кроме как спать со мной в одной постели, потому у нас в доме и комнат-то нет… – Подмигивает.

– Да ну?

– Ну да… Слушай, может, мы могли бы открыть собственный бизнес и торговать мороженым…

– И продавать только «пушапы» и «бомбочки»…

– Заработаем кучу денег, сможем купить трейлер…

– И объехать всю страну в поисках лучших пирогов в каждом городе.

Уэб улыбается – снова на щеках ямочки.

– Это было бы замечательно…

– Да… Я бы с удовольствием…

Он берет мое лицо в ладони, смотрим друг другу в глаза, его руки так нежно прикасаются к… и я не дергаюсь. Меня не обжигает и не щемит нервы, не бьет разрядом… прикосновение просто… теплое. Даже безопасное… впервые в жизни…

Притягиваю его, вдыхаю аромат мыла и пота, до сих пор ощущаю на языке вкус с прошлой ночи, и закупориваю этот момент в банку, чтобы жить в нем вечно.

– Останься на весь день, – шепчет он на ухо.

– Уэб…

– Сегодня к нам придут друзья. Семья, которой принадлежит этот дом, всегда приглашает гостей на Четвертое июля. Можешь остаться на праздник и…

– Рано или поздно папа начнет меня искать. И неизвестно, кто еще. Лучше, если я найду их первым.

– Слушай, я просто имею в виду, что твой отец, возможно, проснется только к вечеру, верно? А потом начнет пить и забудет, что тебя нет, а потом все будут слишком заняты праздником, понимаешь? Так что можем провести вместе еще один день и ночь.

Я смеюсь. Потому что на самом-то деле его слова очень похожи на правду. Смотрю на солнце. В этом нет никакого смысла. Во всем. Но, может быть, в том-то и весь смысл. Может, то, что наименее осмысленно, как раз и стоит делать. Не знаю. Смотрю на него, смотрящего на меня. Но одно знаю точно: мои чувства не делают меня сумасшедшим. Это они все сумасшедшие, потому что пытаются остановить меня. Если мне в жизни больше никогда не видать радости, я не дам им отобрать и эту.

– Уэб Астронавт?

– Слушаю вас!

– Чем бы нам сегодня заняться?

От его улыбки трескается, раскрываясь, небо.

– Твоя очередь, – говорит он.

47

Мы проводим день вдвоем в его комнате, затерянные в собственной маленькой галактике.

Окна нельзя открывать, и воздух внутрь не просачивается, но поскольку «питер-пол-и-мэри» наготове, нам обоим нет до этого дела. Мы уже через минуту сбрасываем с себя майки из-за жары. Дедушка не против, при условии, что мы «не опускаем занавеску». Уэб протестовал, но это был «абсолютно необсуждаемый вопрос». А я стоял и думал: «Это и есть реальная жизнь?»

После того, как мы наслушались Кэрол Кинг и вдоволь натанцевались медленных танцев, Уэб находит в моем рюкзаке магнитофон, и у него появляется желание еще что-нибудь записать.

– Чтобы ты никогда не забыл этот день, – поясняет он.

– Я бы и не смог, – уверяю я.

Но запись все равно делаем.

– Привет. Меня зовут Уэб Астронавт, и я сегодня снова здесь с репортером Джонатаном Коллинзом. Нынче… какой сегодня день?

– Четвертое июля, дурачок!

– А, точно! Итак, скажите, мистер Коллинз, кем вы хотите стать, когда ВЫРАСТЕТЕ?

– Не так близко, помнишь? Звук искажается.

– Точно! Извини.

– Ну, когда-то я хотел уехать в Калифорнию и стать звездой рок-н-ролла…

– Еще б ты не хотел, Зигги…

– Но теперь… не знаю. Если купим трейлер, то могли бы…

– Путешествовать вместе, и я мог бы учить…

– Погоди-ка! Ты что, вправду хочешь быть учителем?

– Ну да. Я хочу преподавать настоящую историю этой страны. Нашу историю.

– Из вас получится отличный учитель, мистер Астронавт.

– И мы могли бы проехать всю страну…

– И растолстеть на всех этих пирогах, которые ели бы в каждом придорожном дайнере…

– Любоваться закатами…

– Пока нас не окутают звезды…

– И жить долго и счастливо.

– Да…

– Да…

Лежим на его кровати, безмолвно мечтая и держась за руки до самого конца дня…

Папа наконец хватился меня несколько часов спустя, когда солнце садилось за Трейлервиллем. Мы наблюдаем за ним сквозь заколоченные окна: он прилепляет к двери трейлера записку и уходит, держа пакет с продуктами и огромную коробку с фейерверками, к пятачку для барбекю.

– Наверное, думает, что ты ушел гулять, – замечает Уэб.

– Может, но… – Я целую его в шею. Он отвечает тем же, щекочет уши.

– Мы должны остановиться. Твой дедушка может…

– Они во дворе, – говорит Уэб, снова увлекая меня в медленный танец.

– Да, но не спят и могут войти в любую секунду…

Опять падаем на постель.

– Уэб!

Он смеется и обнимает мое лицо ладонями.

– Ты такой красивый, знаешь?

Все, меня нет. Закрываю глаза. Он целует мои щеки… нос… уши…

– Уэб?

– М-м-м?

– Ты раньше был с другими парнями?

Он поднимает голову.

– Пару раз, да. – Его лицо снова занавешивается волосами. – Но такого у меня никогда не было.

– Какого такого?

– Даже не знаю, приятель… – Он медленно обводит контур моих губ. Я целую его палец. – Хочешь знать, что всегда говорил мне отец?

– Что? – заправляю ему волосы за уши.

– «Есть единственная сверхсила, за которую стоит сражаться и которая способна уничтожить любого врага. Она же – величайшая слабость, так что пользоваться ею надо разумно».

– И что же это за сила?

Он качает головой, улыбаясь.

– Твоя очередь, – объявляет он, укладывая голову мне на живот. – Когда ты впервые понял, что ты гей?

– Ну-у…

– Все нормально, – шепчет он. – Можешь мне довериться…

Закрываю глаза.

– Наверное… когда я был маленьким… и мне подарили первого Кена… думаю, я тогда уже знал…

– Правда?

– Да. Никому об этом раньше не рассказывал…

– Я рад, что рассказал мне…

Лежим в молчании, глядя в потолок.

– Уэб…

– Мгм-м-м?

– Ты можешь рассказать мне, почему для тебя это – дар?..

Смотрит на меня – улыбка с ямочками, – потом пристраивает голову обратно. Его волосы вьются вокруг нас обоих, точно «Звездная ночь» Ван Гога.

– Это… как Зигги, насколько я понимаю. Этот парень приходит со звезд, верно? Он блестит, искрится, похож на андрогина-мессию, поющего песни истины. И всем плевать, как он выглядит, кого любит, во что одет. Важны только его особые звездные силы, понимаешь, особые слова. Наверное, это я…

Глажу его волосы.

– Это необязательно означает, что я гей, просто не такой, как все, понимаешь, особенный… конечно, не все так это видят. Есть и коренные американцы, которым подобное поперек горла, потому что с годами понимание было утрачено. Белые и его отобрали – пытались отнять наш дух, сделать нас христианами и все такое прочее, так что это стало считаться злом… Мы до сих пор не можем даже практиковать духовность в общественных местах, приятель.

– Правда?

Он пристраивается подбородком мне на грудь.

– Однако моя семья помнит истину. «Повремени, – говорят они. Когда-нибудь все люди будут расценивать твою суть как дар». Но не знаю, не знаю. В любом случае, мы-то живем только сейчас, верно?

Уэб подхватывается одним слитным движением, снова целует меня, и…

– Уэб! Все уже здесь! – кричит дедушка. Мы замираем, тяжело дыша. – У вас, ребята, пятнадцать минут, чтобы отлипнуть друг от друга и спуститься сюда!

Я таращу глаза.

Уэб смеется.

– От дедушки ничего не утаишь.

– О боже, боже… – Зарываюсь лицом в его волосы.

– Наверное, следует подготовиться.

– Наверное.

Он снова начинает беспорядочно целовать меня, и тут…

– ДВЕНАДЦАТЬ МИНУТ!

Да, дед дразнится, но все же…

Уэб, сдаваясь, роняет голову на мой живот.

– Ладно. Нужно подготовиться. Действительно.

– Хорошо, – говорю я. – Хорошо…

Он не двигается.

– И-и-и?..

– Еще один поцелуй.

Он стремительно поднимается, целует меня прежде, чем успеваю что-то сказать, потом соскакивает с кровати.

– Слушай, можно, я по-быстрому поставлю тебе одну песню?

– Да, конечно.

Она дожидалась идеального момента. Еще с того вечера в моей комнате, наверное… И он определенно настал. Я чувствую… Включаю проигрыватель, ставлю у кровати и выбираю Роберту Флэк. Альбом «First Take». Я почти что слышу ее медовый голос, текущий по комнате, вынимая пластинку из конверта.

Включаю проигрыватель: статика микрофона проклевывается из колонок, стоит опустить иглу на винил, и начинается та самая песня: «The First Time Ever I Saw Your Face».

Нежные переборы баса и гитары…

Тремоло ее рояля…

Уэб натягивает майку и снова плюхается на постель. Я сижу напротив. И она поет.

«The first time…» О боже, клянусь. Если Зигги – мой Иисус, то она определенно – мой Бог.

– Ничего себе, – выдыхает Уэб.

– Вот и я о том же.

«And the moon…»

Наблюдаю, как он слушает, смотрит на меня, протягивает руку, откидывает волосы со шрама.

Я не останавливаю.

Проводит по шраму пальцем, точно крохотным птичьим перышком.

Я шепчу:

– Мой Уэб…

Он шепчет:

– Мой Зигги…

И слушаем песню, заблудившись в глазах друг друга.

48

В ту же секунду, как выходим наружу, нас увлекает вихрь объятий, и поцелуев, и «привет-привет-привет», и «кто этот красавчик?», и «мы соскучились по тебе, приятель, готов вернуться домой?» – улыбка не сходит с лица Уэба, окруженного друзьями.

Наверное, такой и должна быть семья.

Когда добираемся до костра, его дедушка сграбастывает меня в охапку, сжимает, как аккордеон, и кажется, у меня схлопываются легкие.

– Иди возьми поесть! – говорит он, подталкивая меня к ярко-зеленому, как лайм, «Фольксвагену», припаркованному позади дома.

Я зигзагом двигаюсь между незнакомыми людьми, держась за грудь. Такое впечатление, будто легкие действительно расплющились, но потом до меня доходит, что утренний ветерок пригнал толстый слой тумана, превративший воздух в трясину.

Шарю в рюкзаке. О нет! «Питер-пол-и-мэри» остался в спальне Уэба. Бегу за ним, и тут кто-то окликает меня по имени.

– Джонатан? Джонатан Коллинз? Это правда ты, дружище?

Этот голос. Что-то знакомое…

– Мистер Дулик?!

Он стоит и лыбится до ушей, одетый в крашенную вручную футболку, вельветовые шорты из обрезанных брюк, а на груди болтается знак мира на длинной цепочке, путающейся в волосах на груди – словно только что сошел со сцены, отыграв мюзикл «Волосы».

И явно под кайфом.

– Так-так-так, – говорит он. – Это все же ты! – И обнимает меня, крепко, снова выбив воздух из легких. Густые бакенбарды щекочут мне щеку.

– А вы здесь откуда? – спрашиваю, чуть сгибаясь, пытаясь восстановить дыхание.

– Это дом моих родителей, приятель… ну, в смысле, был… они собираются его сносить. Это будет наше последнее Четвертое…

– Так это ваш дом? Но откуда вы знаете Уэба и…

– О! Дружи-ище! Я познакомился с Деннисом и Расселлом несколько недель назад в Сан-Франциско. – Он затягивает потуже бандану на голове, убирает с глаз кудрявые волосы. – Присоединился к ним, когда они «оккупировали» Алькатрас[81]. Там-то все для меня и началось. Лучшее время в жизни! С тех пор мы сдружились. А где Уэб?

– О, он где-то здесь…

– Здесь, сэр! – шутит Уэб, хватая меня за талию, целуя в шею. Я вздрагиваю, ожидая жжения.

Ничего не происходит.

– Ну-ну, гляньте-ка на этих двоих! Это ж просто фан-мать-твою-тастика! – вопит во все горло Дулик. Оба подскакиваем. – Это невероятно прекрасно, друзья! Как удивительно судьба обделывает свои дела, верно?

Пожалуйста, только не плачь. Он близок к этому, я вижу.

– Ага, – соглашаюсь.

Он гладит нас по плечам, щекам, головам… Точно, обдолбался до полного изумления. Уэб хихикает.

– Черр-товски прекрасно, приятель. Ну, потом попляшем, ребятки, – говорит Дулик. – Пойду, возьму жратвы. – И танцующей походкой удаляется.

– А ты… знал, что это его дом? – спрашиваю я.

Уэб пожимает плечами.

– Мне нельзя было ничего говорить…

– Чокнутый…

– Да. Чокнутый, чокнутый, чокнутый… – Он целует меня.

Дядя Расселл поднимает меня, отрывая земли.

– Эй, хватит вам лизаться! Идем, Джонатан. Тебе надо отведать доброй лакотской еды. Чтобы отрастить такое же славное пузо. – Он роняет меня обратно, хлопя себя по животу.

– Мне нужно…

– Эй-эй, выдай-ка этому парню тарелку, будь добра, милая! – кричит он Санни, которая стоит у «Фольксвагена» с другими женщинами, наряженными в похожие вязаные жакеты из ниток, спряденных, наверное, самим Архангелом Пряжи. Святые мерцающие звезды!

– Что тебе положить? – спрашивает она.

Багажник за ее спиной полон кулеров с табличками: «мороженое», «вода», «бургеры» и «жареные хлебцы и тако».

– Тако и кока-колу, пожалуйста.

Она улыбается и говорит:

– Мы так рады, что ты здесь!

Я отвечаю улыбкой и бегом мчусь сквозь толпу за «питер-пол-и-мэри», потому что, ох ты ж, чувствую это особенно остро: дыхание сперто в легких, пытается освободиться.

Первым делом: контрольный взгляд через озеро. Солнце уже скрылось, и вместо него между трейлерами пылает необыкновенно высокий костер, поднимается выше тумана – кажется, будто даже облака горят. Плохо. Ничего не видно. Надо идти. Надо вернуться прежде, чем…

– Ну, как там, все чисто? – Уэб сгребает меня в охапку. Роняю тако на землю. – Ой, упс, извини! Ничего, там еще есть.

Я отстраняюсь.

– Мне… надо идти.

– Сейчас?

– Я ничего разглядеть не могу. Слишком густой туман. Мне… это не нравится. И я не должен… дым и…

– Ты нормально себя чувствуешь?

– Я… Мне нужно идти. – Мне нужен «питер-пол-и-мэри». – Очень нужно…

– Ты здесь в безопасности, – говорит он.

И вдруг мое дыхание полностью и мгновенно заканчивается.

Его нет.

Я вижу это сначала по лицу Уэба. Его улыбка дезинтегрирует. В глазах сияет уже не звездный свет, а чистая ярость. Поворачиваюсь туда, куда смотрит он, и…

Мир исчезает. Все становится нечетким. Кроме сгустка ненависти с пятью мужчинами на острие: Билли-Бобом, Свинотой Джо, Пятизубым Терри, Хэлом. И моим отцом. Красным, как демон из пекла. Светящимся особенно ярко на фоне клубящегося дыма. Голодным.

– Пятьдесят баксов за твои косы! – вопит Билли-Боб.

Сгусток ненависти вопит и улюлюкает.

Все застыли.

Папа и Хэл тянут шеи, осматриваются. Я сгибаюсь пополам, хватаясь за грудь.

– Где тут индейские давалки? – орет Билли-Боб.

– Да пошел ты на хрен! – отвечает кто-то из толпы. Нет, о нет-нет-нет.

– Че ты там вякнула?

– Эй, хватит, братья, просто оставьте нас в покое, – пытается разрулить ситуацию Дулик.

– Мы не сделали вам ничего плохого! – кричит еще кто-то.

– Ничего-о?! Вы приперлись на нашу землю. Я сказал бы, что это очень даже чего! Верно, ребята?

Свинота Джо и Терри согласно рычат. Не могу разобрать, что у них в руках – может, оружие, может, топоры, мне не видно.

– Это НАША земля, ты! – подает голос дядя Расселл.

Вселенная затихает. Потом… Билли замедленно кивает Джо, и все мы смотрим, как он поднимает над головой коробку с фейерверками и швыряет ее в костер.

Планета взрывается. БУ-У-У-УМ. Бутылочные ракеты, огненные шары, хлопушки, гигантские пороховые заряды ВЗРЫВАЮТСЯ – БАМ-БАМ-БАМ и ПАФ-ПАФ-ПАФ и разлетаются сквозь дым, проносясь мимо моей головы, попадая в легкие, крутясь в огне, заворачиваясь вокруг безумным вихрем. Я застыл, застрял во времени, а мир умирает. Пытаюсь сделать вдох, хоть чуточку…

Падаю на землю. Грохот фейерверков сливается с криками о помощи. Я уже не разбираю, что из них что.

Уэб склоняется надо мной. Его лицо: потрясенное, закаменелое, свирепое.

– Держись! – кричит он.

ЧТО? НЕ МОГУ… Не могу дышать. Помогите. Как больно. В сознании мелькает альбом картинок: поездки на Стингреймобиле, молитвы Зигги, трепещущие мамины ресницы, веснушки Старлы, зеленые марсианские поцелуи тети Луны, Уэб…

– Посмотри на меня!

Пытаюсь сфокусироваться. Пытаюсь вдохнуть.

– Дыши вместе со мной! – кричит он. – Вдох-выдох. Вдох-выдох, и…

НЕТ!

Из теней выскакивает рожа Хэла, нависает над Уэбом сзади. Полное затмение. Крыса хватает его за волосы и рывком запрокидывает голову. Улыбка Уэба искажается, и пронзительный крик разрывает мне сердце. Он лягается, машет кулаками, хватает за руки Хэла, который стискивает его волосы. Миг – и его нет. Пропадает в тенях.

Надо мной воздвигается отец. Он пронзительно кричит, вызывая из преисподней демонов, но я не слышу слов.

Подхватывает меня на руки.

Иду по небу.

Мир болтается и пляшет, как йо-йо.

Больше ничего не помню.

Часть третья

Один

Не важно, кем или чем ты был… Я тоже хлебнул сполна, Я помогу тебе облегчить боль. Ты не одинок.

Зигги Стардаст

49

11 июля 1973 года, среда

Прошла неделя. Наверное.

Передо мной то и дело мелькает его лицо. Разбитое. Не то, которое я на самом деле хочу видеть. Оно появляется даже тогда, когда глаза закрыты. То есть в последнее время почти всегда.

Не знаю, жив ли он. Не могу спросить. Не могу выходить из дома. Не могу.

Я и сам едва выжил. Вторжение Атакующей Астмы едва не одержало победу. Я мало что помню. Вся прошлая неделя как во сне.

Шесть дней назад:

Мои глаза открываются. Я в постели. Все вокруг белое. Поначалу кажется, что я в своей спальне. А потом, что умер. А потом задаюсь вопросом, способны ли думать мертвецы.

Приподнимаю голову, но едва-едва, потому что ощущение, словно кто-то разбил ее о бетон. И роняю обратно.

Входит какая-то женщина во всем белом. Помада на ее лице кажется слишком красной. Странно.

– Ну, привет-привет, – говорит она и бодро подмигивает. Если бы мог поднять руку, врезал бы ей.

– Я умер? – приходится задать этот вопрос целых три, блин, раза, прежде чем прорезывается голос.

Она смеется и говорит:

– О нет, миленький! Ты очень даже жив. Однако здорово нас напугал.

Не понимаю, что смешного. Весьма логичный вопрос, учитывая все белое, и я не знаю… Во всяком случае, наверное, я надеялся на другой ответ.

– Жизненные показатели прекрасные. – Слышу тем временем. – Давление в норме, дыхание стабилизировалось, снимки чистые.

Сперва думаю, что она разговаривает со мной, но потом вижу, что за ней стоит кто-то еще, стоит и пишет на планшете. Мне кажется, это Уэб: длинные черные волосы. Пытаюсь вскочить, но не могу шевельнуться.

– Привет, Джонатан. Ты выздоровеешь, все будет хорошо.

Доктор Эвелин. На ней белый вязанный крючком свитер, и она напоминает кружевную салфетку.

Потом вижу папу, ссутулившегося в кресле в углу, тяжело дышащего. Комок серой бесформенной глины. Единственный во всем этом Сладком Королевстве, у кого на лице нет радости.

Три дня назад:

Глаза открываются. Хочу пить. Нет, не просто хочу. Изнемогаю от жажды. Наверное, заблудился в пустыне. На всю жизнь.

Я один в палате. А, нет, не один. Кто-то стоит. Когда подходит ближе, у меня останавливается сердце. Хэл. Его лицо: искалеченный шедевр Пикассо, покрытый неровными синяками и с повязкой на левом глазу. Тот уродливый шрам на щеке изгибается в улыбке.

Сердечный монитор заходится паникой.

– Вижу, я тебя по-прежнему волную, – шепчет он.

Пытаюсь закричать, но голоса как не было, так и нет. Разве здесь не должно быть какой-нибудь кнопки, которой вызывают медсестру, или…

– Эту штучку ищешь? – Оказывается, он держит ее в руках. – Не беспокойся, я ненадолго. Просто хотел поздороваться и сказать, что тебя на озере ужасно не хватало. И еще… – Наклоняется ближе, так что его язык цепляет мое ухо. – Видишь, что случается, когда ты меня подводишь? – Отстраняется. – Кажется, его последними словами были: «Не надо, пожалуйста, не надо!» Ц-ц-ц! Ай-яй-яй! Никуда не годное последнее слово!

Я бросаюсь вперед, но он отпрыгивает. «Это неправда, тебе это с рук не сойдет!» – хочется крикнуть. Но не могу. Сердечный монитор принимается неистово пищать. Вбегает медсестра, за ней другая.

Хэл вскидывает руки.

– Не знаю я, что случилось! Он попытался обнять меня, и…

– Все в порядке, мы уже поняли, – говорит сестра. – Возможно, вам стоит ненадолго выйти из палаты, сэр.

– Не-не-не, я ухожу. – Он останавливается у двери, подмигивает. Я бьюсь и рвусь; медсестры вдвоем прижимают меня к койке; игла входит в вену.

Вчера:

Бормотание переходит в тихий разговор. Открываю глаза и вижу у изножья кровати доктора Эвелин и папу. У нее на голове повязан платок, волосы убраны назад, лицо раскраснелось от солнца, а кожа напоминает кучку пепла в пепельнице. Он сутулится, тяжело, со свистом дышит. Никто не заметил, что я проснулся, поэтому закрываю глаза и подслушиваю.

ДОКТОР ЭВЕЛИН

Он не выдержит еще одного раунда процедур, мистер Коллинз! Его организму слишком досталось. Вы это понимаете?

ПАПА

Да, но что еще можно сделать? Я все испробовал.

ДОКТОР ЭВЕЛИН

Ему в первую очередь нужно побыть дома с вами. Заново адаптироваться и вернуться к нормальному распорядку. После этого сможем обсудить варианты.

ПАПА

Я просто хочу помочь. Хочу, чтобы он был счастлив.

(Пускает слезу. Не могу понять, взаправду или играет. Фальшью отдает.)

ДОКТОР ЭВЕЛИН

Понимаю. Как и я. (Наверное, сейчас она гладит его по спине.) Он сильный мальчик. Один из самых сильных, кого я знаю. Я была неправа, мистер Коллинз, когда…

ПАПА

Неправы?

(Неправа? Приоткрываю глаза. Так и знал, что он притворяется: глаза сухие, ни слезинки.)

ДОКТОР ЭВЕЛИН

Насчет моей оценки… извините, я не собиралась сейчас об этом говорить… Здоровье Джонатана в приоритете, но… есть другие… варианты, которые следует изучить, другие… виды лечения. Может быть. Я уже некоторое время собираю информацию на эту тему, и мне нужно еще поговорить с коллегами, но… Прошу прощения. Я не хочу недомолвок, вначале обсужу это с Джонатаном, когда он отсюда выйдет, хорошо? Выясним, чего он хочет, прежде чем двигаться дальше. Но он будет. Двигаться дальше. Ладно?

(Вот у нее по щекам текут настоящие слезы.)

Отец снова пытается заплакать. Лживый лицемерный притворщик.

Зажмуриваюсь, чтобы заставить звуки исчезнуть, чтобы заставить исчезнуть себя. Вернуться в сон. Что она имела в виду под словом «неправа»? Одно знаю наверняка: я больше никогда не соглашусь на эти процедуры, так что можете забыть об этом, доктор Зло-Эвелин. Я превращу собственное проклятое «я» в… нет, я убегу, чтобы найти Уэба. Да. Мы поедем на трейлере в закат, сквозь звезды, начнем вместе новую жизнь на Луне… да…

ДОКТОР ЭВЕЛИН

Он совершенно необыкновенный мальчик, мистер Коллинз.

На Луне… Да…

Этим утром: едем домой.

На переднем сиденье «Кадиллака» обнаруживается прореха в ткани, которой я прежде не замечал. Возле ремня безопасности. Интересно, откуда и когда она появилась. Может, когда отец был вусмерть пьян вечером, перед тем как мы отправились на озеро…

Он молчит. Я молчу. Мир молчит. Так даже лучше. Думаю: может, вообще никогда больше не разговаривать с людьми. Они пользуются словами, чтобы как можно сильнее ненавидеть друг друга. И я не желаю быть одним из них. Просто хочу разговаривать с самим собой – как, собственно, и делал все эти годы. Так безопаснее…

Чувствую себя выброшенной Старлой подушечкой для иголок: прорех во мне натыкано столько, что толку от меня уже никакого. Не просто усталость. То, что выходит за ее рамки. Интересно, есть ли для этого специальное слово. Заняться, что ли, изобретением?

Господи, как я скучаю по Старле! Прошел месяц после ее отъезда. Целый месяц. Остался еще один. Не доживу…

Сворачиваем к дому. Все выглядит прежним, но ощущается иным. Как там написала Старла в записке? «Словно я призрак собственной истории». Ага. Я будто вплываю обратно в прежнюю жизнь, которая стала мне мала… Прямо в точку.

Узнаю́, какой сегодня день, только благодаря телевизору: 11 июля 1973 года, среда, – дата видна в нижней части экрана. Опять «Уотергейт». Папа по-прежнему одержим им – а может, слишком ленив, чтобы переключить канал. Сидим и тупим в экран. Два исследователя, каждый из которых потерял того единственного человека, к которому более всего неравнодушен.

Время от времени разогреваю ему замороженный обед и приношу выпивку. Но он ничего не ест. Просто лежит, пялясь в телевизор. Даже спит там же. Больше не ходит в «Блюзовую нотку», не встречается с Хизер. Что-то определенно не так. Наверное, я сильно подвел его. Он бросает курить, и это нечто.

Иногда смотрю телевизор вместе с ним – все тот же Уотергейт, – когда становится тошно пялиться в потолок. Когда смотрю телик, становится странно. Возникает ощущение, что каждый выступающий – большой и толстый лжец, погрязший в одной большой и толстой лжи.

Наверное, не у меня одного.

50

12 июля 1973 года, четверг

На следующий день выхожу во двор, чтобы забрать почту и глотнуть свежего воздуха. И получить первый кусочек солнца. Неделю назад я им пресытился, а теперь мне его мало. Я стал бледнее, худее и пахну перцем и болезнью. Наверное, следовало побрызгаться дезодорантом. Может, принять душ.

Еще кое-что новенькое: похоже, в больнице мне вытягивали ноги. Я теперь бьюсь головой о потолок, когда спускаюсь с лестницы. Раньше такого не случалось. И голос словно выполнил команду «упор лежа принять». Наконец-то решил, что хватит, пора нагонять Обезьян, как я полагаю. Не то чтобы это было особенно важно. Так, ерунда.

Почтовый ящик забит. Удивительно, что почтальон не вызвал полицию или спасателей, решив, что мы умерли. Иисусе! Да здесь почта за все две недели! Запихиваю ее без разбору в рюкзак, который теперь повсюду ношу с собой, потому что он хранит его запах после последней ночи, которую мы провели вместе: жженого дерева, трав, мыла, вишни, мужского пота, улыбки от ямочки до ямочки, которой больше нет.

На землю планирует открытка от Старлы. Проштемпелевана 5 июля. Та, которую я купил в музыкальном магазине: фотография Зигги Стардаста на «молитве». Та, на которой я написал: «НЕ ТЕРЯЙ ВЕРЫ».

Да, все верно.

Ведущий в новостях сказал, что Дэвид Боуи списал Зигги Стардаста в утиль 3 июля: больше никогда не будет его играть; убил раз и навсегда. Люди, пребывая в состоянии шока и благоговения, плакали на улицах, бесцельно слонялись, точно слепые, словно взорвалась настоящая атомная бомба…

По мне, так ничего удивительного.

Еще одна полароидная фотография прикреплена к обороту открытки. На сей раз Старла стоит перед Белым домом, держа в одной руке самодельный плакат всех цветов радуги с надписью: «Я – ЖЕНЩИНА, А НЕ ПИШУЩАЯ МАШИНКА». Волосы на голове по-прежнему парят облачком. Другой рукой обнимает за талию какого-то парня: чернокожего, худого, красивого, идеального. Оба улыбаются. Ну, в смысле, он улыбается, а она целует его в щеку. Долго разглядываю фото. Хорошо сочетаются. Я это чувствую.

ДЖОННИ-МИЛЫЙ-МО-О-О-ОЙ!!! Жизнь здесь просто БЕЗУМНАЯ. В смысле, РЕАЛЬНО сумасшедшая. И попробуй только не поверить, что я – самая феерическая девчонка в этом городишке! Я встретила нового друга. Его зовут Эрик. Это он на фото. Мне ТАК много надо тебе рассказать. И… О Джонни, ты просто умрешь! Вчерашний фейерверк – на фоне Белого дома и всего остального – о, как я плакала, плакала, прямо вся обрыдалась. Я же знаю, как ты обожаешь фейерверки. Это было ТАК красиво!!! О-О-О-О-О-О-О, прикинь, я закончила работать с джинсами!!! Прилагаю фото их небольшой части, просто чтобы ты посмотрел J. Скоро попробую позвонить тебе. НАМ ОЧЕНЬ нужно поговорить. До новых встреч, малыш.

Продолжение следует.

Крепко целую, Старла

Подношу открытку к носу. Она до сих пор пахнет ею: еле слышной ванилью и благовониями. Второй фотографии нет. Наверное, забыла прикрепить.

Роюсь в рюкзаке и нигде не могу найти. Их просто нет. Кусочков подаренного ею креста. Наверное, он пропал навсегда.

А чего еще было ожидать.

51

13 июля 1973 года, пятница

Еще один день в постели.

Снова кричу в подушку.

Наверное, такая сейчас вся моя жизнь. Тоже мне жизнь. Кажется, теряю рассудок. Вот только что мне хотелось плакать, а через минуту хочется кричать. Так что делаю попеременно и то, и другое. В подушку. Иногда хочется бить кулаком в стену. Не от гнева, а чтобы хоть что-то почувствовать. Что угодно. Может, именно это и пытался делать Уэб…

Предположим, они победили. Те они, о которых говорил Уэб. Те они, которые хотят, чтобы я считал себя сумасшедшим, хотят, чтобы я навсегда остался сломанным. Отлично. Я сдаюсь. Выбрасываю белый флаг, потому что больше не могу.

Пронзительно ору в подушку.

Вот, видите – я теряю рассудок.

Остаюсь лежать в постели, глядя в потолок. Думая о нем. Это единственное, благодаря чему я не схожу с ума окончательно. Мой Уэб Астронавт, парящий где-то. Интересно, где. Хэл говорит, они убили его, но я не верю. Нет. Я его по-прежнему чувствую…

Желудок скручивает болью. Больно думать о том, что сделал с нами Хэл… о том, что может продолжать ухмыляться, отплясывать у костра, в то время как мы, оторванные друг от друга…

Закрываю глаза, чтобы снова увидеть лицо Уэба. Другое. То, которое хочу помнить всегда. Там. Глядящее на меня: глаза полны безумного отчаяния и тревоги… и, может быть, любви. Не знаю…

Надолго не получается. Потому что тогда лицо искажается, превращаясь в изуродованную кашу в тот момент, когда его утащили во тьму, и приходится снова смотреть в потолок. Чтобы забыть. Боже, как больно. Я кричу в подушку – так громко, так сильно, что, кажется, крик порвет голосовые связки.

Как бы хотелось коснуться его, почувствовать запах, увидеть его, ощутить вкус…

Еще один раз.

Мне нужно знать. Необходимо каким-то образом выяснить, как он. Где бы ни был…

52

Вползаю в чулан, сжимая в руке рюкзак.

Давненько я здесь не был. Воздух спертый, застоявшийся. Почти засушенный. Не знаю подходящих слов…

Включаю лампу.

У нас что, землетрясение было? Все выглядит каким-то другим. Измененным. Помнится, в Миссури проходит какая-то там линия разлома… Глаза Зигги моргают мне в ответ: гламурно-блестящие, улыбающиеся и подбадривающие, – но часть их теперь устилает пол, и мамин портрет покосился. Неужто от моих воплей? Номера National Geografic разбросаны вокруг, и…

Из-под них выглядывает журнал «Interview».

Тот самый.

Который я припрятал в тот день, когда Старла сказала, что уезжает; тот, который «до смерти хотела мне подарить»… Пролистываю его до той статьи. Здоровенные мышцы и зубастые улыбки смотрят со страницы. И этот заголовок снова вышибает из меня дух: «ГЕЙ – ЗНАЧИТ ХОРОШИЙ!»

Слеза выбегает из глаза прежде, чем я успеваю ее остановить. НЕТ! Захлопываю журнал. Кажется, в нем что-то есть. Трясу страницы; это что-то выпадает мне на колени: значок Уэба. Тот, с его куртки, оброненный, когда он был здесь. О боже…

Верчу в пальцах. Позволяю острой булавке пару раз уколоть большой палец. Хотел бы я быть этой булавкой. Тогда смог бы приколоть себя к его куртке и остаться рядом с его сердцем…

Как тогда, когда танцевали в комнате, когда он назвал меня своим Зигги, когда я впервые почувствовал себя собой. Собой. Настоящим собой. Почувствовал, какой на самом деле могла быть жизнь – не на Луне и не в какой-то параллельной вселенной. Нет. Она с самого начала была здесь. На этой сломанной маленькой планетке, в сломанном маленьком Миссури, в сломанном маленьком городке Крев-Кёр. Здесь.

Скручиваю ворот футболки с Зигги. Лицо горит, пылает. Как тогда, когда Уэб взял меня ладонями за щеки в ту ночь, говоря, что больше не будет прятаться, когда смотрел мне прямо в глаза, и плакал, и рассказывал…

Швыряю значок о стену и испускаю вопль.

«Что такое, золотко? Что случилось?» Мама. Она наклоняет ко мне голову, ее глаза-океаны не моргают.

– Они не победят! Я не позволю им победить! Я не!.. – Голос сквозь слякоть соплей и всхлипов гремит, как гром.

«Не позволишь победить кому, золотко?»

– ИМ. Всем. Им всем! Доктору Эвелин, папе, ХЭЛУ… не позволю… больше это делать, я не могу… так жить… – Ее лицо теряет четкость, река масляных красок. – Эти процедуры… ложь… скрытность… я не буду притворяться… Я не могу делать вид, что они помогают… потому что это не так. Они не помогают, мама. Никогда не помогали. И никогда не помогут…

«Тогда не притворяйся больше, горошек. Ты не обязан». – Она пытается дотянуться до меня из картины, пытается обнять меня…

Но не может. И никогда не сможет.

– В том-то все и дело… у меня нет выбора… доктор Эвелин сказала папе, что она неправа. Наверное, по-прежнему думает, что я сумасшедший со спутанным сознанием, долбанутый электричеством фрик… Но нет, она действительно неправа, потому что я не сумасшедший. Я не… я не дам больше пристегивать себя или загонять в какую-то дурацкую, крошечную каморку, чтобы убрать с глаз долой навсегда – БОЖЕ! Может, я все же сумасшедший…

«Я не считаю тебя сумасшедшим, милый, или…»

– Ты – картина! Ты – картина, которая двигается и говорит, что я не сумасшедший, и это сумасшествие!

Она смеется.

«О, кому это знать, как не тебе! Ведь ты меня просто воображаешь. Но ты понимаешь, что тебе это больше не нужно, потому что у тебя действительно есть выбор, милый. Помнишь ту игру?»

– Какую?..

«Каждый шаг, который ты делаешь, – это выбор. И при условии, что ты можешь выбрать, ты всегда выигрываешь».

– Какой еще выбор!.. Я здесь как в капкане… и Уэб… Хэл говорит, что его… Нет! Я не верю Хэлу и ненавижу его за то, что он сделал… Нет! Я думаю, Уэб по-прежнему жив… где-то…

«Значит, ты должен пойти и найти его, – говорит она. – Это единственное, за что стоит бороться…»

Делаю несколько судорожных вдохов.

«И ты должен сделать это сейчас».

Я представляю себе, как мы с Уэбом парим, сплетаясь в одно целое. Не где-то там. Здесь. Где я могу сделать выбор – лежать в постели, рвать голосовые связки, крича в подушку, пялиться в ничто, позволить им победить. Или здесь. Где я могу…

«Выбор за тобой, милый, – шепчет она. – И решать…»

– …мне, – договариваю я.

Смотрю на маму долгим взглядом.

«Иди к нему, – говорит она. – Время поджимает».

– Да как же я смогу?

«Я тебе помогу. Мы найдем способ. Но ты должен вернуться на озеро. Увидеть Уэба. И сделать так, чтобы Хэл больше никому не смог причинить боль. Ты поймешь, когда и что надо сделать. Доверься мне…»

– ДЖОНАТАН!

Папа. С первого этажа.

– Как же я?..

Но ее уже нет. Да нет, ее просто никогда здесь и не было.

Это был я.

Это был я… с самого начала.

53

– Что такое?

Папина голова выглядывает из спутанного клубка шерстяных шалей, реки пота струятся по его впалым щекам.

– Разогрей мне ужин, пожалуйста.

Кашляет.

Ставлю готовую еду в духовку и жду. Еще не привык к внезапно вытянувшимся ногам и рукам: теперь все предметы стали дальше. Даже духовка как-то уменьшилась в размерах. Иисусе. Смотрю на нее, приплясывая от нетерпения, и жду. Энергия бьет ключом. Мой разум словно поджаривают электрошоком. Я снова ожил. Придется придумать какой-то способ выбраться отсюда.

Из телевизора орет «Уотергейт». Папа то задремывает, то просыпается, по-прежнему кашляет. Приношу ужин.

– С кем ты там разговаривал? – спрашивает он.

– Что? Ни с кем.

– Я слышал. Ты разговаривал.

Проклятье, надо было дверь в спальню закрыть.

– Да нет же. Ни с кем я не разговаривал, – отпираюсь я.

Смотрит на меня.

– Зачем ты вечно таскаешь с собой этот рюкзак?

– Надо.

Он устраивает голову на бабушкиной любимой подушке с бабочками. Я поднимаю взгляд на портрет. Но бабушка не танцевала и не смеялась с самого нашего возвращения. Я знаю, что сам все это придумывал, и все же… Впрочем, я ее понимаю. В этом доме не осталось радости, чтобы ради нее оживать.

– Его поймали. Спорим, этот ублюдок отправится в тюрьму, – ворчит папа между приступами кашля. Опять «Уотергейт». Какой-то парень из новостей говорит, что, возможно, в кабинете была установлена записывающая система, так что все, что говорил Никсон, с самого начала записывалось. Ага!..

– Выйду на улицу, – говорю я.

– Это еще зачем?

– Во двор. Подышу свежим воздухом.

Воздух в комнате настолько густ от моих мысленитей, что даже удивительно, почему отец не отмахивается от них, мешающих видеть экран.

Бегу по коридору, распахиваю дверь кухни.

Нашу лужайку не косили этак с 1922 года. Она заросла сорняками и изогнувшимися стеблями одуванчиков, уже лишившихся семян, которые напоминают мир, где живет Доктор Сьюз[82]. Только без исполнения желаний. Старые качели приткнулись, ржавея, в углу. Одно пластиковое сиденье покачивается на ветру, другое, полуоборванное, свисает с цепи. Даже у качелей вид какой-то мертвый.

Падаю в траву, и она поглощает меня целиком, раздвигаю ладонями длинные листья и сминаю одуванчиковые стебли. Трава царапается и пахнет землей над плачущим водопадом, внезапно хочется повыдергивать ее всю, пока не останется ничего, кроме бесполезной земли, на которой больше ничего никогда не вырастет.

Смотрю на кольцо вокруг почти полной луны. Скоро будет дождь.

Мои мысленити: «Записи «Уотергейта» и тайная прослушка, вечный папин кашель, вечная мамина помощь, вечный полет Уэба, вечный электрошок доктора Эвелин, вечная улыбка Старлы, вечная ухмылка Хэла, моя вечная ложь, я… я… Уэб… я… Уэб… я… Уэб».

Так происходит до тех пор, пока мое сознание не проясняется совершенно, и я нахожу способ увидеться с Уэбом. И остановить Хэла. Мой магнитофон. Может, удастся пробраться к Хэлу и тайно записать его… Нет. Это слишком опасно. Да и получится ли? Он, наверное, убьет меня раньше, чем я нажму на кнопку записи… Вначале нужно найти Уэба, чтобы убедиться, что он в порядке, увидеть его снова, еще разок. Но как? Мама говорила, что поможет, но Иисусе, Коллинз, она ведь даже не настоящая! Все, соберись. Итак, когда папа уснет, тихонько выберусь из дома. Но он ведь теперь всегда спит на диване… Как-нибудь заманю его наверх. Да. Скажу, что ему нужно по-настоящему выспаться, в постели, а не так. Ладно. Тогда выберусь из дома и… а получится ли? Не знаю. Но это единственный способ.

Из дома доносится ТРРРРЕСК. Что это?

БУХХРЯСЬБУМ. Господи, папа что, упал с дивана?

ДЗЫНЬБУМШМЯК. Да что он творит?

Бегу в дом. Телевизор по-прежнему надрывается. Только папы перед ним уже нет.

Странно.

Поднимаю глаза на второй этаж: дверь папиной спальни открыта, моей – закрыта.

Еще более странно. Не помню, чтобы я ее закрывал.

Крадусь наверх, стараясь прислушиваться к любому движению, любому шуму. Тишина.

Со скрипом открываю свою дверь.

Папа: прислонился к моей кровати, пытается перевести дух. Он поднимает голову. Глаза у него красные, бешеные, вибрирующие.

Обвожу взглядом комнату. Дверца чулана открыта. Нет!

Сердце начинает частить. Вдохи. Стесненные, быстрые, огненные вдохи.

Портреты Зигги. Сорванные со стен. Глазами усыпан пол.

НЕТ-НЕТ-НЕТ!

Собираю разодранные клочки в кучи, запихиваю в рюкзак, пытаюсь…

Слезы льются, из носа тоже течет.

– Ты… ты… ты не должен был!.. Зачем ты?.. Это же мои… он мой… – бормочу как безумец, не ему – самому себе, клочкам бумаги, всему…

– Иисусе Христе, сын! – И тут он начинает смеяться… нет, завывать… нет, демонически реветь.

Вытираю лицо, поднимаю на него взгляд, тяжело дыша. Разъяренный, как бешеный пес. Все во мне полыхает.

– Прекрати… смеяться…

От этого его смех-вой-рев становится только громче.

– Я не… смеюсь, сын…

– ПРЕКРАТИ, ЧЕРТ ТЕБЯ ПОБЕРИ! – взрываюсь изнутри. Ничего не вижу. Временно ослеп.

– Ты… сошел с ума, – выплевывает он, перемежая слова то ли смехом, то ли кашлем, то ли демонскими воплями, не знаю. – В моем… доме… живет сумасшедший.

– Твой СЫН, ты имеешь в виду? Твой сумасшедший СЫН? Твой СЫН-фрик? Это ты имеешь в виду?! ДАВАЙ, СКАЖИ ЭТО ВСЛУХ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ! Ты не можешь даже сказать это… – Слезы и слова сыплются из меня с такой скоростью, что не удается загнать их обратно, пока…

Его смех, кашель, сиплое дыхание замолкают. Он медленно поднимает руку, показывая мамин портрет.

– Где. Ты. Это взял?

– Отдай!

Рука мгновенно уходит в сторону.

– ГОВОРИ!

– Я вытащил ее из той кучи, прежде чем ты приговорил ее к сожжению!

– Это не тебе было решать…

– Зачем тебе понадобилось ее убивать?! Если ты так любил ее, почему нужно было убить все, что с ней связано?!

– Мне нужно? МНЕ?!

– Да. ТЕБЕ!

– Ну все, с меня хватит. – И рвет портрет, медленно, по сантиметру, располовинивая ее лицо.

Мир совершает кульбит. Все мое тело вспыхивает.

– Как… ты мог!..

– Я пытаюсь помочь тебе, Джонатан.

Вдоль-поперек-вдоль-поперек-вдоль-поперек, а потом ПУФФ – кусочки мамы подмигивают-подмигивают-подмигивают мне, осыпаясь в тишине на пол.

Я не шевелюсь. Не могу дышать.

– Ненавижу тебя, – говорю.

– Что ты сейчас сказал?

– Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ.

– Да как ты смеешь…

– Я НЕ БОЛЕН.

Каждое слово – удар по его лицу.

– Джонатан…

– ЭТО ТЫ БОЛЬНОЙ.

Бросаюсь, сталкиваю его с кровати.

– Иисусе…

– ЭТО ЗА ТО, ЧТО ТЫ ЗАСТАВЛЯЛ МЕНЯ ДУМАТЬ, БУДТО Я ПСИХ!

Кричу и молочу его кулаками по груди, по лицу – не щадя. Мой кулак погружается в его тушу, как в тесто. Он сворачивается клубком, кашляет, весь сжимается.

– Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ! – единственное, что я могу говорить, единственное, о чем могу думать.

Он хватается за горло, силясь сделать вдох сквозь неистовый кашель, едва выдавливая мое имя по слогам.

– Джо… на…

Но больше я не слушаю.

Вихрем срываюсь вниз, вылетаю за кухонную дверь. Седлаю Стингреймобиль, кручу педали. В таком темпе, что через несколько секунд сводит и ноги, и легкие. Плевать. Налегаю еще сильнее.

Молния разрывает тучи, крошит небо. Грохочет гром. Дождь молотит по телу. Стингреймобиль словно сам заводит меня на пустую автобусную остановку, чтобы переждать.

Каждый звук впивается в позвоночник.

Из-за угла выворачивают фары. Это он едет за мной?

Снова прыгаю на Стингреймобиль и ГОНЮ изо всех сил. Ныряю в открытые поля, на тропинку, отходящую от шоссе, по пути, которым ездил столько раз. К нему.

Позади ничего не видно. Впереди тоже. Быстрее, еще быстрее.

Притормаживаю на краю опушки. Сквозь деревья вижу тень его дома, подмигивающую мне под дождем. Напрягаю зрение. Все вокруг исчезает; его дом приближается, становится все отчетливей. Искорка: крохотный уголек оранжевого света мигает сквозь доски на угловом окне.

Стингреймобиль парит, летит сквозь хлещущий дождь – и вот я у подножия лестницы, смотрю вверх.

Окна и дверь заколочены в три слоя, осколки стекла до сих пор блестят на земле. Слабое бормотание доносится сквозь стены. Поднимаюсь. Теперь еще больше страшась того, что могу увидеть по другую сторону двери.

54

Обрушиваюсь на дверь с кулаками. Отбрасываю мокрые волосы с глаз.

Дождевые потоки хлещут с алюминиевого козырька в белых пятнышках так, будто я стою под водопадом. Прекрасно.

Ножки кресла скребут по полу.

Иисусе. Там ведь может быть кто угодно. Я об этом не подумал. Это может быть и Хэл. И…

Дверь распахивается.

– Джонатан! – дедушка Уэба.

– Ой, я так рад… – бормочу.

Он постарел, на лице появились новые морщины от тревоги, но оно мерцает по-прежнему. На лбу крест-накрест – хирургические швы, под глазом – темно-фиолетовый полумесяц. Но он жив, и это главное.

– Входи же, входи скорей! Ты весь дрожишь.

– Я так рад… что с вами все в порядке.

Внутри пахнет жжеными травами и покоем. С потолка во всех углах льется вода, звеня о металлические миски, расставленные на полу.

– Твой голос, – говорит он. – Стал такой глубокий…

– Ага. Как у Тора.

– Становишься мужчиной. Ты уже в большей степени мужчина, чем они когда-нибудь будут, – добавляет дедушка, махнув рукой в сторону озера.

Снимаю футболку, пытаюсь стереть с лица дождь, слезы и боль.

– Я прошу прощения за все, хотя об этом даже говорить бессмысленно. Слова, понимаете, они такие…

– Мой Зигги!

Открываю рот, пытаюсь произнести имя Уэба. И не могу. Он стоит в дверях, с прежней улыбкой в ямочках. Почти прежней. Левая сторона лица – калейдоскоп синего, фиолетового, зеленого и желтого, как неоконченная акварель. И волосы обрезаны клочками, неровные, едва доходящие до плеч. Изорванные, как мои мертвые Зигги.

– О… нет! Уэб!..

– Ха, ты бы на этого белого урода посмотрел!

– Я буду в соседней комнате, – говорит дедушка, опуская за собой матерчатую занавеску.

– Прости, Уэб… мне так жаль… Я… – И, не думая ни секунды, целую его.

И целую.

И целую его.

По губам пробегает разряд. Слабый, почти незаметный.

– Эй, – говорит он. – Все нормально. Все будет нормально…

– Нет, не будет! Это моя вина. Мне не следовало…

– Иди сюда, – тянет меня в комнату.

– Я все исправлю, – бормочу я. – Ему это с рук не сойдет. Я обещаю, что…

– Эй, да нет же! Перестань. Посмотри на меня. – Уэб приподнимает мой подбородок. – Не ходи туда больше, слышишь? Мы сами о них позаботимся. Поверь. Они больше никогда нас не побеспокоят, слышишь? Не делай глупостей.

Наши лица зависают друг перед другом, точно отражения в зеркале. Только он – отражение того, что у меня внутри.

– Давай не будем разговаривать, – прошу я. – Мне просто хочется побыть здесь. С тобой.

Он кивает, но не улыбается.

Опускаю на пол рюкзак и ложусь на кровать рядом с ним.

– Джонатан?

– Да?

– Я возвращаюсь домой.

Приподнимаю голову.

– Сегодня?

– Уезжаем утром. Рано. Я все это время ждал, понимаешь, надеялся, что ты…

– О… Прости, я не мог прийти раньше. Я…

– Все нормально. Я понимаю…

Притираюсь к его груди, чтобы стать тем самым значком, прикрепиться навсегда.

– Как бы я хотел приехать к тебе!

– И я, – отвечает он. – Может, когда-нибудь…

– Да. Когда-нибудь. Может быть…

Целует меня в макушку.

– Ну, всегда ведь остается Луна… – шепчет.

– Да…

Мы крепко обнимаем друг друга. И я снова в безопасности. Мое силовое поле.

Я растворяюсь в воде, льющейся с потолка, в черной дыре, ведущей в иновремя.

Когда-нибудь, думаю я. Может быть…

Вдыхаю запах свежесрезанных эвкалиптовых листьев и луговых трав. Мое дыхание замедляется в такт его.

Закрываю глаза, уплываю…

Ресницы трепещут и распахиваются. Навстречу жаре, жженым травам, моей щеке, склеившейся с его.

Слышу тихое похрапывание дедушки в другой комнате. И ветерок, шепчущий в окне. Не знаю, сколько прошло времени. Возможно, не одно десятилетие. Ощущение, что не меньше. Словно мы приклеены друг к другу не одну жизнь. Грудь Уэба вздымается и опадает вместе с размеренными вдохами и выдохами. Тихий покой, который мы наконец делим на двоих.

Не хочу уходить из этого мига. Хочу закупорить его в банку или сфотографировать на «полароид» и сделать татуировку на лице, чтобы всегда видеть его…

Но надо идти.

Уэб не просыпается. Я не должен будить его, иначе он меня не отпустит, особенно если поймет, куда я собрался…

Поэтому нежно целую его губы и выскальзываю из его рук.

55

Осторожно спускаюсь по скрипучим ступенькам и седлаю Стингреймобиль. Дождь кончился. Тучи укатились прочь. Почти полная луна сияет, словно маяк, ведя меня вперед. С каждой прокруткой педалей желудок сжимается все сильнее. Боже мой, даже велосипед сопротивляется. Никогда не думал, что снова отправлюсь туда. Никогда.

Мир затих. Даже цикады. Земля затаила дыхание вместе со мной.

Может, я не до конца все продумал. Может, его не окажется дома. Может, он вышибет из меня дух прежде, чем я успею открыть рот. Или что похуже. Может… Да, я определенно не продумал все. И плевать. Я не отступлюсь. Теперь только одно имеет значение.

Трейлер светит глазами в темноте, словно отбрасывая меня назад. Тень проходит по занавескам, пронзая холодком позвоночник. Гремит музыка. Кажется, Led Zeppelin. А может, Steppenwolf, не знаю. Останавливаюсь перед последним поворотом. Нервы горят огнем, но на сей раз иначе, не превращая меня в дерганую развалину. Фокусируя. Никогда в жизни не был настолько свирепо сосредоточенным. Я готов.

Стингреймобиль въезжает в тень. Хэл поет. Если это можно так назвать. Как по мне, квакает жабой. Определенно, Steppenwolf. Поднимаю глаза. Луна сегодня яркая, как никогда, со странными радужными переливами, словно можно заглянуть сквозь нее и увидеть другую сторону. Закрываю глаза, делаю глубокий вдох, иду к трейлеру.

Теперь теней на занавесках две. Да, на это я не рассчитывал… визгливый смешок Хизер протыкает стенки трейлера. Ну вот. Лучше не придумаешь… Чую запашок травки. И благовоний – тех, с древесной ноткой, которые обычно зажигает папа. Занавеска у кровати чуть отдернута в сторону, и мне впервые удается заглянуть внутрь.

Хизер дергается под музыку – волосы всклочены, забраны в конский хвост, больше напоминающий крысиное гнездо. На ней розовые шортики и обрезанная футболка с Деннисом-мучителем. Хэл без рубашки валяется на кровати в красных спортивных трусах и вечной красной кепке, листая «Плейбой», затягиваясь косячком.

Ух ты, Уэб-то правду сказал! С той ночи миновало девять дней, но видок у него еще тот: левый глаз перебинтован, обведен всеми цветами побежалости до самого уха. Правый глаз – багровое месиво. Все лицо и грудь опухшие, изрисованные синяками, порезами и запекшейся кровью, точно неудавшаяся картина Поллока.

– Где у тебя сигареты? – кричит Хизер, роясь в ящиках. – Бернадетт просила захватить парочку.

– Глянь под раковиной, в мусорном ведре бычки.

Она показывает ему средний палец, потом поворачивается и смотрит прямо на меня.

– Снаружи кто-то есть!

Проклятье! Пригнись, не двигайся, не дыши.

– Кто здесь? – спрашивает Хэл, голос вибрирует сквозь оконный плексиглас.

Хизер спотыкается, пара тарелок разбиваются в раковине. Ее ладони с размаху шлепают по стеклу.

– Кто там, Хэл?

Трейлер покачивается. Дверь распахивается.

– Кто здесь?

О господи… Ладно. Вперед. Лезу рукой в рюкзак, нашаривая магнитофон, и нажимаю кнопки воспроизведения и записи.

56

– О, глянь-ка, кого принесло! Хизер, ты должна это видеть! – Хэл вразвалочку спускается по ступеням, придерживаясь за дверь.

– Да кто там, черт возьми?

– Просто выйди – и узнаешь.

Та выглядывает из трейлера, вытирая руки о шорты.

– Джонатан?! Какого хрена ты здесь забыл? У тебя что там, пистолет?

– Нет. Почему ты так решила?

– А зачем ты сунул руку в сумку?

– А… Просто, э-э, ингалятор ищу…

– Фрик долбаный! – пытается протиснуться мимо братца, который останавливает ее, хватая за майку.

– Мы уж думали, что больше тебя не увидим, Джонатан, – ухмыляется он.

– Ну… понятно.

– Слышь ты, фрик…

– Хизер, тихо…

– Нет уж! Пусти меня! – Она сбрасывает с себя его руки и рвется ко мне. – Ты и твоя индейская подружка…

– Оставь его в покое, Хизер…

– Ну уж нет, НЕТ, я его в покое не оставлю! – толкает меня к стене трейлера. Я бьюсь затылком, но не подаю вида. Не позволю ей догадаться, что мне страшно. – Мы ничего не сказали твоему папочке, потому что Хэл заставил меня поклясться, что мы этого не сделаем. Но теперь – все, все-о-о! Я позвоню ему…

– Хватит. – Хэл подходит, придерживаясь за стену трейлера.

– Нет! Не хватит! – Дыхание отдает мертвечиной, еле держусь, чтобы не блевануть ей в лицо. – Если твой папочка после этого не захочет меня видеть – да и черт с ним! Плевать я хотела. Все равно позвоню и заставлю его избавиться от тебя, псих больной, раз и навсегда…

– Ты к Бернадетт вроде шла? Вот и иди, – говорит Хэл, крепко беря ее за предплечье. – Я сам позабочусь о…

– А ты не толкай меня! Иду-иду. Ты, гребаный гомик… – бросает она мне напоследок, спотыкается о Стингреймобиль, шлепается на землю. – Дурацкий проклятый ВЕЛИК! – пинает его, поднимаясь с земли и отряхиваясь. – Крикни, если понадоблюсь, Хэл. Я буду недалеко.

– Ага, ага. Иди уже.

– Я ж сказала, иду! Проклятье. – И исчезает в ночных тенях, напевая песню Элиса Купера.

– Извини ее. – Он прислоняется к трейлеру. Вблизи кажется, будто на нем сшитая из отдельных кусков хеллоуинская маска Франкенштейна. Неперевязанный глаз бегает в глазнице, распухший и воспаленно-красный. – Ужасно рад повидаться с тобой не в больнице, Джонатан. Ты просто не смог передо мной устоять, верно?.. Заходи, пивка попьем. – Его рука хватает меня за локоть, дергает вперед.

Сердце грохочет.

– Значит, Хизер не знает о?.. Ты понимаешь, о чем я…

– А что она должна знать?

– Что… в смысле… что тебе нравятся парни…

– А кто сказал, что мне нравятся парни? – Сильнее сжимает мой локоть. Так сильно, что колени подгибаются от боли.

– Ой, я не…

– ТЫ, ГОМОСЕК ХРЕНОВ!

– Извини, я просто подумал…

Кривой шрам на щеке приподнимается.

– Да я шучу, шучу!

– А…

– В смысле, ну, ты понимаешь. Мне нравятся не только парни…

– О…

– Ага… входи, – затаскивает меня в трейлер; спотыкаясь, поднимаюсь по ступеням. Когда Хэл отворачивается, торопливо проверяю, нажата ли кнопка записи магнитофона, лежащего на дне рюкзака. Нажата. – Нет, она не знает. И не нужно. Ты какое пиво любишь?

– О… э-э… Все равно, какое есть… – Лишь вхожу внутрь, сознание мгновенно переносится в последний вечер, когда я был здесь. В этой постели. Когда он, лежа на мне, скалил зубы. Поскорее выдергиваю мысленить. – Значит… для тебя не важно… что я несовершеннолетний…

– Тебе сколько стукнуло?

– Семнадцать.

Он притискивает меня к стене, поднимает руку. Неужели собирается ударить? Вышибить из меня дух? Не показывать страха. Не показывать страха! Вместо этого, запустив пальцы в мои волосы, крысеныш убирает челку с глаз.

– Такой беленький… всегда любил блондинов. – Он сгребает пряди волос в кулак, оттягивая мою голову назад. – Я не расскажу, если ты не расскажешь…

– Отпусти, пожалуйста, больно…

– Я знаю, что ты хочешь этого, как тогда, тем вечером…

– Я не хотел…

– Нет, хотел…

– Нет, не хотел. Прекрати! – отпихиваю его. Отступает на пару шагов, но шрам на щеке от ухмылки задирается еще выше.

– А, так ты любишь пожестче, да? – подкрадывается ко мне.

– Я его видел, Хэл.

– Кого?

– Своего друга.

– Индейца?

– Да.

– Они все еще здесь? – Мгновенно распахивает дверь трейлера.

– НЕТ! Уже уехали. Пару дней назад.

Ложь. Но если бы он узнал правду…

– Хорошо. Давно пора, – говорит Хэл, все еще вглядываясь вдаль через озеро. – Ты уверен, что уехали?

– Да, э-э, слушай… ты очень сильно избил его.

– Я знаю, – говорит он, убирая голову из проема.

– А кто ж тогда избил тебя?

– Да какая хрен разница? – Проходит мимо, задев меня всем телом, откупоривает две бутылки пива. – Пей давай.

Пью. Вкус, как и в тот раз, будто у теплой мочи. Едва сдерживаю рвотный позыв.

– Расскажи, что случилось… я хочу знать…

– Зачем?

– Потому что… я…

– А, любишь кровавые подробности? Чуточку фрик, как и я?

– Просто расскажи, – прошу и отпиваю еще глоток.

– Ну, я схватил этого индейца за волосы, вот так… – Делает молниеносный выпад и так быстро запрокидывает мою голову, что кажется, он вывихнул мне шею. – Да кончай скулить, это не больно… Ты же за этим ко мне пришел, верно? Я знаю, тебе нравятся такие дерьмовые игры. – Пихает меня на кровать. – Швырнул его на землю, и он стал вопить. Нести какой-то индейский бред. И я врезал ему по челюсти – БАМ! – Хэл с силой ударяет кулаком в ладонь, я вздрагиваю. – Он давай снова вопить. Ну что, хочешь знать, что я сделал? – Наклоняется ко мне, почти к самому лицу. Изо рта несет тухлым тунцом. У меня сжимается желудок. – Я схватил его за эти девчачьи волосенки, приставил к горлу ножик Джо… помнишь, какой у Джо ножик? – И дальше шепчет мне на ухо: – «Не шевелись, мать твою», – сказал я. «Я сделаю из тебя настоящего мужчину». И давай срезать волосенки под ноль…

Он скользит холодной липкой ладонью по моему лицу вверх-вниз, слезы подступают, но стараюсь не дать им вырваться наружу. Смотрю прямо в глаза. Я не сдамся.

– И, ГОСПОДИ БОЖЕ ТЫ МОЙ! – восклицает он, вскакивая. – Ты бы видел его рожу, Джонатан! Такой жалкий… – Смеется. – Иисусе, как он был жалок! И тогда я плюнул ему в лицо. Как будто это была моя мишень, в самое яблочко, понимаешь? И тогда…

– Он вышиб из тебя дерьмо? – шепотом перебиваю я.

– Что ты сказал? – Он резко наклоняется, хватая меня рукой за щеки. – Что ты сейчас сказал, мальчишка?!

– Ничего. Я не… я имел в виду… разве ты не испугался?

– Чего?

– Они же ничего тебе не сделали…

– А им и не нужно НИЧЕГО делать, парень! Им вообще БЫТЬ здесь не следовало, ПОНЯЛ? – брызжет слюной. Его лицо становится таким же багровым, как налитой кровью глаз. – Да что ты там все время шаришь-то, а? А?!

Он заваливается на постель, пришпиливая меня спиной к стене. Рюкзак оказывается зажат между нами, магнитофон врезается мне прямо в мошонку. Резкая боль пронзает меня, но не подаю вида. Если сунется на миллиметр ближе – все поймет. Почувствует в рюкзаке магнитофон, и тогда всему конец.

– Я знаю, что вы дружки-приятели, – шепчет он. – Я видел той ночью… как вы целовались…

– Я… я не… я…

– «Не» там или «да», а вот что запомни, парень. Не смей тусоваться с этими индейцами, понял? Ты меня понял?!

– Они… расскажут копам…

Хэл картинно ахает, прикрывая ладонью рот.

– Копам?! О нет! Копам? О-о-о-о не-е-е-ет! Как мне страшно! – хохочет, отвешивает мне оплеуху, задевая висок. – Дурила ты! Копы не станут ничего делать. У них есть свои квоты по посадке краснокожих в каталажку. Я все время пытался тебе об этом рассказать, тупица. Держись подальше от индейцев, иначе загремишь вместе с ними. Я просто пытаюсь помочь… Мы храним секреты друг друга. Помнишь? – Придвигается, еще сильнее впечатывая магнитофон в мой пах. По щеке непроизвольно скатывается слеза. – О-о! Ты не бойся. Я буду тебя защищать. Буду вышибать дерьмо из этих индейцев, пока они не уберутся отсюда навсегда, как миленькие. Слышишь меня?

– Да… – хватаюсь за живот. – Кажется, мне плохо.

– Да не будь ты таким неженкой…

– Меня сейчас стошнит.

Он отстраняется.

– Ты серьезно, что ли?

– Да, похоже, пиво или съел что-то… Я не…

– Ну, иди тогда во двор. – Вскакивает, толкает меня к двери. – Мне здесь этого дерьма не надо.

– Я в кусты отойду. Мне слишком стыдно.

– Давай, я здесь подожду.

Бегу.

Так, хорошо, хорошо-хорошо… Меня уже не видно. Вскакиваю на Стингреймобиль и жму педали с такой силой, словно от этого зависит моя жизнь. Где он? Вот. Мой магнитофон. Все еще записывает. Привет. Тестовая запись. Мое имя – Джонатан Коллинз. Мне семнадцать лет. Сегодня… какое-то июля 1973 года. И у меня все хорошо. Ха, у меня не просто все хорошо! Я…

Я…

Я – ЭТО Я…

57

– О, какие люди! Привет, Джонатан! Сто лет тебя не видел, сынок!

– Привет, Честер.

Он перестает полировать бокал, одетый, как всегда, в наглаженную белую рубашку и черные брюки. Мурлычет Кэрол Кинг. Альма сидит все за тем же столом, уйдя мыслями в никуда, обвившись вокруг бутылки. У дальнего конца стойки милуется парочка, еще какой-то парень в армейской куртке играет сам с собой в бильярд, в темноте не видно кто, – но точно не дядя Расселл. И не папа. Ффух.

Такое ощущение, что здешняя жизнь словно встала на паузу, в то время как моя, трахбахтарарах, ВРЕЗАЛА СО ВСЕЙ ДУРИ ПО КЛАВИШЕ ПЕРЕМОТКИ.

– У тебя все нормально, сынок? – спрашивает Честер.

– Привет, малыш! – окликает Альма, бросаясь ко мне. – Что, черт возьми, с тобой стряслось?!

Наверное, вид у меня еще тот.

Так и есть. Ловлю собственное отражение в зеркале за стойкой. Боже мой, вот это да! Сам себя не узнаю. Помимо целого вороха листьев, прутиков и бог-знает-чего-еще в стоящих дыбом волосах и потеков грязи на лице… глаза. В них стало больше жизни. Они теперь ясные. Будто я расстегнул и сбросил защитный, продезинфицированный насквозь сияющий скафандр, а под ним обнаружился косматый дикий хаос меня настоящего. Наконец-то свободного.

– Все нормально. Правда, честное слово.

– Ты что, сбежал из дома? Старик тебя обидел? Где он? – спрашивает Честер, его лицо собирается морщинами, мгновенно превращаясь в образ Крестного Отца. Росточку в нем всего-то полтора метра с кепкой, но не хотел бы я попасться ему под горячую руку.

– Нет-нет, я не знаю, где он. Думал, к этому часу он уже будет здесь… Слушай, помнишь, ты говорил, что смог бы меня выручить? Если понадобится?

– Конечно. В любой момент. Что тебе нужно?

– Ты говорил, что твой брат – полицейский. Хороший коп.

– Лучший в Сент-Луисе.

– Хорошо. Ручка есть?

Протягивает мне ручку. Я вынимаю кассету из магнитофона.

– Какое сегодня число?

Мы оба поворачиваемся к рекламному календарю пива Bud, висящему за стойкой. Девица на нем замотана в американский флаг и держит в разведенных в стороны руках две бутылки.

Пишу на ярлыке кассеты:

«ПРИЗНАНИЕ ХЭЛА ЛУМИСА. 13 ИЮЛЯ 1973 ГОДА».

– Ты можешь сделать так, чтобы твой брат точно это получил?

– Хэл Лумис? Это тот никчемный сукин сын, что живет на озере?

– Да.

– Не водился бы ты с такими подонками, Джонатан.

– Пожалуйста, просто позаботься, чтобы он получил эту запись. И побудь с ним рядом, пока будет слушать. Ты поймешь, зачем, поверь. И тогда станет ясно, что надо делать. Так ты сможешь мне помочь.

Он поднимает голову, наши взгляды встречаются. Глаза у него голубые, но выражение нечитаемо: не понимаю, действительно он выполнит просьбу или думает, что я сумасшедший. Честер прижимает кассету к груди.

– Я буду защищать ее ценой жизни.

– Спасибо.

– Рад, что могу, наконец, тебе помочь.

– Да. Я тоже…

– Пойду-ка я прямо сейчас позвоню брату, – говорит он. – Чем бы он ни был занят… ну, поверь, сынок, мы об этом позаботимся.

– Когда папа придет, скажите ему, что заеду позже, – добавляю я, направляясь к двери, и сталкиваюсь с парнем, который играл в бильярд.

– Ой, прошу прощения, приятель… Скотти? Скотт, в смысле? Извини, я…

– Привет, Джонни… – Он неловко вертит в руках кий, сдувает с глаз челку.

– Я думал, ты в лагере…

– Был. Меня выперли.

– О… Ну, ладно… мне пора…

– Как я понял, бейсбольная бита предназначена не для того, чтобы бить окна или еще что… – хмыкает и опускает глаза, откашливается. Футболка с изображением группы Aerosmith сидит на нем слишком плотно.

– Ну, пока, что ли… – Начинаю обходить его, но он заступает дорогу, не выпуская кий из рук.

– Погоди… как лето проводишь? – спрашивает он.

– М-м. Э-э… Ну…

– Черт, да ты уже с меня ростом! Странно как, – говорит Скотт, продолжая перебирать руками по кию.

– Да.

– И голос другой. Да и выглядишь как-то не так. С ума спятить! Прям не знаю… – Смеется.

– А… Верно. – Машинально начинаю было начесывать волосы на лоб, но обрываю себя и смотрю на него в упор. – Я… я теперь не такой…

– Круто…

Что-то изменилось. Не могу даже объяснить. Словно в мраморе этой мышечной массы появилась пара трещин, щербин на безупречном фасаде. Из глаз пропало яростное желание вышибить дух из «задохлика». Нет, они тоже стали другими. Печальными. Может, такими и были всегда.

– Мне надо идти…

– Эй, послушай! Знаешь… все эти засранцы еще в лагере… – Он возит носком «пумы» по линолеуму. – Это глупо, я знаю, но я подумал… может, если захочешь вместе потусить…

– Ты не должен прятаться, – говорю я.

– Что?

Смотрю ему в глаза и вижу того одинокого мальчишку, каким был когда-то и я, парящего в безмолвном космосе.

– Я сказал, что я теперь не такой, Скотти. Я счастлив.

Он не шевелится. Потом лицо медленно расплывается в улыбке – словно кто-то тянет уголки рта в разные стороны. Мне знаком этот взгляд.

– На самом деле, – добавляю, – не думаю, что останусь здесь на все лето. Увидимся в школе.

– Ладно, хорошо…

Он возвращается к бильярдному столу, я прохожу мимо.

Не скажу наверняка, но кажется, я только что подрос еще на пару сантиметров.

О, как же мне нравится этот новый я!

58

На часах 22:37. Папин «Кадиллак» поблескивает на дорожке в лунном свете. Мой желудок дергается вместе со Стингреймобилем. Да ладно тебе, малыш, мы это сделали. Осталось только одно…

Подъезжая ближе, слышу, как звонит телефон.

И звонит. И звонит.

Жду в темноте, пока он ответит, чтобы метнуться вверх по лестнице… Нет. Больше никаких пряток. Ты должен встретиться с ним лицом к лицу. Другого времени нет.

Дррррыннннь… Дррррыннннь… Тишина.

Бросаю велосипед на веранде и просовываю голову в москитную дверь.

На диване никого. Телевизор все еще включен: новости «Уотергейта». Вхожу и выключаю.

– Пап?..

Нет ответа.

Дррррыннннь!!! ДА ЧТОБ ТЕБЯ.

Кричу в сторону второго этажа:

– Папа? – Ответа по-прежнему нет. – Пап, это я. Слушай! Я сожалею о том, что наговорил. Я разозлился и… – Пробираюсь в комнату, зыркая во все стороны. – Пап?.. – Там, где я оставил его корчиться и кашлять на полу, его больше нет. Конфетти мертвых Зигги по-прежнему устилает пол. – Папа, ну хватит, брось эти игры, я же сказал, что извиняюсь…

Ничего. На цыпочках прохожу по коридору, включаю свет в спальне. Заглядываю внутрь. Ни следа. Нигде никаких признаков жизни.

Телефон продолжает звонить.

Бегу вниз. Два стула в столовой лежат на полу, опрокинутые. Ох! А я и не заметил их, когда входил.

Беру трубку.

– Привет, Честер, папа у тебя?

– Не понимаю, как у такого отца мог родиться ты!

– Старла?!

– Джонни, миленький!

– О боже, Старла, не могу поверить…

– Господи, связь просто ужасная, я едва тебя слышу…

– Трещит сильно… Где ты?

– В Вашингтоне. Только не говори, что забыл…

– Нет, конечно… в смысле, я просто надеялся, что, может быть…

– Я пытаюсь дозвониться целую вечность, но телефон был занят весь вечер, и…

– Слушай, я так скучаю по тебе! Мне столько надо…

– …столько надо тебе рассказать!..

Это мы произносим одновременно.

Она смеется. Я сползаю на пол по стене.

– Ты первая, – говорю.

– Ой, даже не знаю, с чего начать! И не смогу долго разговаривать, а то папа меня убьет – связь по межгороду стоит уйму денег, все дела, ла-ла-ла… Но все равно, мне так нравится здесь, Джонни, я в полном восторге! И ты бы тоже был в восторге. Это чудесно. Столько людей, таких же, как мы, понимаешь? Не таких, как все. Революционеров… Слушай, а может, сможешь сюда приехать? Немного пожить с нами?

– Ой! Да. На самом деле это было бы замечательно…

– Потому что… не знаю. Маме предложили здесь работу, преподавать в университете, и… возможно, она согласится, так что…

– Ты имеешь в виду… постоянную?

– Может быть. Да. Я не знаю…

– Ого! Это как-то неожиданно… я … просто… так…

Все. Начинаю всхлипывать прямо в трубку.

– Джонатан? Что такое? Что случилось?

– Ничего… прости… ничего… просто слышу твой голос… Я так рад за тебя, и… – Прижимаю трубку обеими руками к уху, будто держу в объятиях ее, мою подругу. – Столько всего случилось! И есть кое-что, что мне нужно рассказать тебе, но я не знаю как, и это просто безумие, я знаю, но это Истина Зигги, и я просто…

– Тссс, не волнуйся… ты можешь рассказать мне что угодно, ты же знаешь… просто говори медленнее и громче, потому что такое ощущение, что ты тараторишь на гиперскорости.

Вытираю глаза, делаю вдох.

– Ладно… Ой, слушай, я получил все твои открытки и фотографию Эрика тоже!

– Точно…

– Я рад за тебя, Старла…

– Да. Я тоже рада, Джонатан…

– Хорошо… хорошо…

– Почему ты плачешь?

– Сам не знаю. Наверное, потому, что я тоже, понимаешь… счастлив, в смысле. Я познакомился с одним человеком, и…

– Правда? Это… замечательно! И кто она?

– Нет.

– Что?

– В смысле… это… не она…

Статические шорохи в трубке.

– Джонатан? Алло!

– Я сказал, что тот, кто вызывает у меня улыбку, – это не она. Это…

– Джонатан?..

– …он.

– Что?

– ЭТО ОН! ЭТО УЭБ!

Галактика замолкает.

Потом сквозь статические шумы пробивается другой голос: «Ди-Ди, слезь с телефона немедленно и бегом спать!» Ее отец.

– Одну секунду! – вопит она в ответ.

– Ты слышала, что я сказал? – спрашиваю.

– Да.

– О… Ладно…

Снова молчание. Она либо молится, либо придумывает, как закончить этот разговор.

– Не важно, забудь. Тебе пора…

– Джонни, как ты можешь вот так со мной распрощаться?! Я ждала, что ты мне признаешься с прошлого года, когда мы… О, я так офигительно счастлива за тебя, что хочется влезть в телефонную трубку и обнять тебя так крепко, чтоб ты лопнул… – Голос перемежается статическими шумами.

Тоже плачет.

– Я думал… если ты узнаешь…

– А как ты думаешь, за что я молилась все это время? – «ДИ-ДИ, СЕЙЧАС ЖЕ!» – Уф. Погоди… Па, еще одну секундочку, клянусь!.. Они по-прежнему отказываются называть меня Старлой… Джонатан?

– Тебе надо идти.

– Извини, у нас рано утром поезд в Нью-Йорк, и надо… Я не ожидала, что ты расскажешь мне это, и… Ты ведь хочешь не только это рассказать, правда?

– Просто… Нет. Все нормально, Старла. Правда.

– Послушай, я позвоню еще. Скоро. Обещаю!

– Ладно.

– Теперь я абсолютно уверена, что тебе нужно приехать… О Джонни, как бы я хотела быть рядом с тобой, чтобы можно было… даже не знаю, что… Господи, ну и лето выдалось, да?

– Ага, то еще лето…

– …я так счастлива!.. – Она громко сморкается и тут же начинает смеяться. – А ты везунчик, Уэб настоящий красавчик!

– Ой… да. – Глотаю слезы. Надеюсь, когда-нибудь еще увижу его…

– Я же говорила, молись Зигги на Кресте, и все будет пучком!

Смеемся. Вроде как.

– Итак… Продолжение следует?..

– Да. Следует…

Вешаю трубку. И в этот момент мелькает воспоминание: как Старла потащила меня в город на концерт Зигги в прошлом году, как мы встретили того парня с оранжевыми волосами, который дунул блестками нам в лица и сказал, что мы яркие звездочки и на нас можно загадывать желание. Мы так и сделали. Загадали. Старла говорила, что мы, наверное, загадали одно и то же. Может, и так… Я-то как раз это и загадал: рассказать ей, кто я на самом деле.

Телефон звонит снова.

Вытираю лицо футболкой.

– Не наговорились, да? Я как раз думал о том…

– Ой! Алло? – Совсем другой женский голос.

– Алло…

– Я просто не ожидала… мы пытаемся дозвониться весь вечер.

– Кто это?

– Извините! Простите. Это Джонатан Коллинз?

– Да.

– И ваш отец – Роберт Коллинз?

– Да. Кто это?

– Извините! Я тут новенькая. Только вчера вышла на работу, и… Извините! Меня зовут Стейси Адкинс. Я медсестра из сент-луисского медицинского центра «Милосердие». Ваш отец у нас. Его привезли сегодня вечером…

– Что?! Почему? Что случилось?

– Мне не положено… вы как-нибудь сможете добраться до больницы?

– Думаю, да.

– Это очень желательно. Ой, а вы достаточно взрослый, чтобы водить машину? Не знаю, может быть, мы сможем кого-нибудь за вами прислать…

– Нет, я вожу машину. Сейчас приеду.

59

Он лежит на койке, спит, подключенный к тикающим механизмам и щупальцам с пластиковыми трубками. Маленькая флуоресцентная лампочка, жужжащая над его головой, делает и без того пепельно-бледное лицо еще более призрачным.

– Джонатан? – Какой-то мужчина похлопывает меня по плечу. Я вздрагиваю.

– Извините, – говорит он. – Я доктор Теннант.

Его глаза горят энергичным зеленым светом даже посреди ночи.

– Что происходит? Что с ним?

– Мы пока точно не знаем. Сейчас он отдыхает, но нужно какое-то время подержать его здесь, чтобы провести исследования. У него было много жидкости в легких и сильные боли. Мы дали ему кодеин, временно сняв симптомы.

– А… понятно…

– Он попросил нас дозвониться вам, потому что сам не смог вас найти, и еще связаться с вашей… – перелистывает страницу на планшете, – доктором Эвелин Смит, верно? – Я киваю. – Она скоро будет. Она вам поможет. У вас есть смена одежды?

– Что?

– Я подумал, в рюкзаке…

– А… нет.

– Хотите, чтобы мы отвезли вас домой или?..

– Я останусь, – перебиваю его. – Останусь здесь с ним.

– Джонатан?

Оба поворачиваем головы и видим доктора Эвелин, торопливо идущую по коридору. Ее волосы в беспорядке, откинуты назад, их придерживают на макушке только голубые очки, а на лице то самое выражение сверхзаботливой мамочки.

– Джонатан! Я так рада тебя видеть. Рада, что у тебя все хорошо, – обнимает меня. – У тебя ведь все хорошо, да?

– Хорошо.

Доктор Теннант прижимает планшет к груди.

– Вы, должно быть…

– Простите. Я доктор Эвелин, – пожимает ему руку. – Вы не против, мне нужно минутку поговорить с Джонатаном? Я найду вас потом.

– Разумеется. – Он похлопывает меня по плечу. – Все будет в полном порядке. И мы как следует позаботимся о вашем отце. Договорились?

– Спасибо, – киваю я.

Доктор Эвелин крепко берет меня за руку, ведет по коридору. Мы находим свободный ряд оранжевых пластиковых кресел рядом с торговым автоматом и садимся.

Молчим. Я столько всего хочу сказать ей в эту минуту, но слова не идут с языка. Она отбрасывает челку с моего лица, пристально всматривается. Я никогда раньше не обращал внимания на цвет ее глаз: они, оказывается, яркие, как фиалки. А может, это темные круги, словно углем нарисованные под ними, заставляют их сиять. Улыбается, показывая широкую щербинку между передними зубами.

– Джонатан… – Она гладит мои руки. – Джонатан, я знаю, тебе не терпится вернуться к отцу, но я рада, что поймала тебя, прежде чем… Мне нужно столько рассказать. Господи, даже не знаю, с чего начать, я…

– Я не болен, – перебиваю я.

Она перестает гладить мои ладони.

– Меня не надо лечить. И никогда не надо было. И я больше никогда не буду проходить эти процедуры. – Слова вылетают из моего рта одновременно со слезами, катящимися из глаз.

– Я знаю, – отвечает она тихо. – И я прошу прощения… я была неправа…

Одергиваю руки.

– Что?

– Я была неправа. – Она поднимает взгляд к потолку, качает головой, словно разговаривает сама с собой. – Я просто делала то, чему меня учили, что преподавали в медицинской школе. Но понимала, что что-то не так… мне следовало доверять своей… – Вытаскивает салфетку из кармана плаща, сморкается, откашливается. Выпутывает очки из волос и надевает их. Возвращение маски Доктора-Аналитика.

– Ты ведь помнишь, я ездила на психиатрическую конференцию на Гавайи, верно? – Киваю. – Ну… На этот раз она проходила очень бурно. Люди из Фронта освобождения геев ворвались в зал, требуя предоставить им слово. В их числе был один из наших врачей, и… ну, то, что они говорили, Джонатан, как делились своей искренностью, страстью и болью… Это изменило меня. В последнее время проводится масса исследований, опровергающих все, что нам говорили в школе насчет… гомосексуальности… и насчет того, можно ли ее исцелить, и, ну… – Рвет в клочки салфетку и смотрит на меня уже не как Доктор-Аналитик – нет скорее как заблудившаяся пятилетняя девочка. – Я была неправа. И я приношу извинения. Эти процедуры… я терпеть не могла проводить их, но думала, что так лучше… что ты хотел, я имею в виду… меня же учили… Но они не помогают. Никогда. Потому что ты прав, Джонатан. Ты не болен. И никогда не был… – Промокает салфеткой щеки под очками, продолжая лить слезы. – И я прошу прощения, что я…

– Но… вы…

– Мне следовало сказать раньше, но я этого не сделала…

– Вы… заставили меня думать, что я…

– …и всегда буду жить, сожалея об этом…

Подскакиваю.

– Вы заставляли меня все это время думать, что я сумасшедший!

– Мне так жаль…

– Но я знал! Я знал, что вы неправы, и… – Мерю шагами коридор. Так быстро, что кажется, будто вот-вот взлечу и пробью потолочные плитки. – Вы и папа убеждали меня, что я больной и останусь таким до конца жизни, но я знал, что я просто не такой, и…

– Ты имеешь полное право злиться, Джонатан…

– Я не… Я не знаю, что должен чувствовать, но это не злость, нет… Я… я даже не знаю… Так странно слышать от других то, что всегда знал… особенно от вас, но… Это еще и… не знаю… короче, это не неожиданность, это… Словно все только что встало на свои места, и… Мне надо идти. Надо поговорить с папой. Мне нужно быть с ним сейчас. – И я, не прощаясь, иду прочь.

– Конечно. Мы можем потом поговорить…

Оборачиваюсь. Она сидит, сжавшись в комок, обнимая себя за плечи. О, мне знакомо это чувство!

– Нет, доктор Эвелин. Нам больше не о чем говорить.

И ухожу от нее, чтобы наконец сказать папе правду.

Писк аппаратуры, шипение, папино хриплое дыхание плывет по палате. Над его головой жужжит лампочка. Пахнет подсохшей рвотой и мочой, а поверх примешивается запах дезинфицирующего средства. Он спит, так что я устраиваюсь в кресле и смотрю, как отец лежит, такой спокойный и мирный, каким я ни разу не видел его за всю жизнь.

Может, он наконец обрел покой…

Как я.

60

15 июля 1973 года, воскресенье

Как и папа, последние два дня я то в сознании, то без.

Наверное, устал сильнее, чем думал.

Я вываливался из собственных снов без сновидений, когда он вскрикивал то ли от боли, то ли от кошмаров, а может, и того и другого вместе. Веки трепетали, губы кривились. Пепельно-серый и липкий, он напоминал привидение. Бегали медсестры, возились то с этой коробочкой, то с той трубкой, вычищали озера пота и нечистот. А потом он снова уплывал в Кодеинленд.

Нынче утром, когда я просыпаюсь, в палате тихо. Свет с улицы режет глаза. Такой острый и яркий, что не вижу ни облаков, ни деревьев, ни холмов, ни какого-либо подобия жизни: мир – один большой белый холст. Догадываюсь, что медсестры отдернули занавески…

– Привет, приятель.

– ИИСУСЕ!!!

– Извини, что напугал.

Он сидит, руки сложены на коленях. Улыбается – по-настоящему – словно сидел и ждал этого момента несколько часов. Его лицо чуть порозовело, но глаза обведены чернотой и запали.

– Привет, – говорю я. – Ты очнулся.

– Ага, не хотел будить тебя. Мне нравилось смотреть, как ты спишь. Ты выглядел таким умиротворенным.

– О…

Отлично, папу явно навестили три призрака[83]. Не уверен, что готов к этому.

– Приятель, у тебя голос стал такой… – продолжает он.

– Да.

– Ого!

– Я в курсе.

– Ох…

Не знаю, как себя вести. Не понимаю, что происходит. Он не смотрел на меня так со времен высадки на Луну. Поворачивается к окну и качает головой. Я не двигаюсь.

– Накидай мне в чашку льда, пожалуйста, сынок.

– Конечно. Хочешь воды? Я могу принести…

– Нет, только струганого льда.

– А…

Беру с раковины бумажный стаканчик, выбираю мелкий лед из пластикового кувшина. Подтаскиваю кресло и сажусь рядом.

– Во рту ужасно пересохло, – жалуется он, хрустя льдинками.

Сидим молча.

– Медсестры сказали, что ты здесь с того самого вечера, – говорит отец спустя какое-то время.

– Да.

– Спасибо.

Мямлю «данезачто» и шаркаю кедами по кафелю. Ого, первый раз обратил внимание: исцарапанные, убитые в хлам.

Снова молчание.

Глухой перестук льдинок в стаканчике.

Писк резиновых подошв по полу.

– Тебе очень больно? – спрашиваю, не поднимая взгляда.

– Нет, уже лучше. Этот чертов кашель пока никуда не делся, но лучше…

Киваю.

– Наверное, я с этой пневмонией проходил несколько недель. Прикинь? Потом у меня случилась та лихорадка и… проклятье, я чуть не помер. Думал, мне каюк, приятель.

Перестаю елозить ногами, но взгляд по-прежнему в пол.

– Странно как… Живешь и знаешь, что однажды это случится. Но никогда по-настоящему не думаешь об этом. А потом что-то случается – хрясь, и… не знаю, весь мир переворачивается. Вверх тормашками…

Поднимаю взгляд. Его глаза – не растерянные, не подернутые плотной дымкой гнева. Нет, они на самом деле искрятся. Я его вижу. Впервые снова вижу его: моего папу.

– Знаешь, ко мне в бреду приходила мама, – говорит он.

– Правда?

– О да. Ох и ругала же она меня! Всегда умела поставить на место, – смеется и отворачивается к окну, вытирая глаза. – Я скучаю по ней… боже, как я скучаю… В общем, мне еще должны сделать какие-то анализы, но я выкарабкаюсь, сынок. Когда мне станет лучше и я выйду отсюда, все будет иначе. Не буду ни пить, ни курить, найду работу… в общем, считай, я – другой человек.

Хех. Что-то я в этом не уверен… Он берет меня за руки. Я отшатываюсь, потому что… ну, это же он берет меня за руки, но папа только крепче сжимает мои пальцы.

– И ты, – добавляет он.

– Что?

– Извини, если я когда-нибудь… – Начинает плакать. По-настоящему. – Не знаю, как сказать. Наверное, какая-то часть меня умерла в тот день вместе с твоей матерью. Я больше никогда не позволял себе любить. Наверное, я никогда не позволял себе любить тебя.

Ничего себе откровения.

– Спасибо, – говорю.

– За что?

– За правду…

– Но ведь никогда не поздно начать, да?

– Да, наверное…

– Доктор Эвелин вчера приходила.

– Неужели? Я не слышал…

– Ты спал как убитый. Не хотел тебя тревожить.

– Что сказала?

– Что ты вылечился… ну, в смысле, исцелился.

– Она… рассказала, как я это сделал?

– А? Нет. В смысле – как? Она хочет поговорить с тобой об этом, но больше ничего.

– А, ну, тогда…

– Ты это сделал, приятель! Я очень горжусь тобой. Я знал, что ты избавишься от этой внутренней болячки. Как я от своей. И теперь, когда ты исцелился, мы, возможно, сможем по-настоящему общаться как отец и сын. Не на озере. И больше не думая обо всем этом дерьме, понимаешь?

– О… да… верно…

– Сможем снова быть семьей, – продолжает он. – Ты и я. И съездить посмотреть Арку, и игру «Кардиналов», а может, даже смотаться на машине в Брэнсон, и…

– Угу…

Папа не останавливается, но я не слышу. Что-то происходит: линолеум плавится, мое тело вздрагивает. В сущности, не уверен, но кажется, то хищное создание, которое я видел в зеркале в баре, молотит изнутри кулаками по моей реберной клетке, вопя и требуя, чтобы его выпустили. Я должен сказать правду. Нет. Мне необходимо сказать.

– Пап, нет…

– Что?

– В смысле… как бы сказать-то…

Я смотрю на него. Такого счастливого от моего исцеления, такого гордого, потому что я снова его сын. Не знаю… Словно, когда он впервые отправил меня к доктору Эвелин, во мне проросло это злое семя. И как бы усердно я ни старался его игнорировать, сорняк живет и разрастается. Может, я никогда не смогу извести его… а может, сумею лишь чуточку приструнить… или… может, он вообще перестанет расти, если я…

– Папа, – сжимаю его руку. – Я изменился, только не так, как ты думаешь…

– Что?

– Я не излечился, потому что изначально лечить было нечего…

– Иисусе Христе, Джонатан! – стряхивает мою руку. – Не начинай сначала, а? Только не сейчас, не после того, как я…

– Просто выслушай меня. Пожалуйста. – Я встаю.

– Ты был болен, сынок, а теперь здоров, слышишь…

– Нет! Прекрати! Пожалуйста, перестань это повторять. Перестань смотреть на меня как на психа, потому что я не псих, я не…

– Ты просто устал. Несешь какую-то бессмыслицу…

– НЕТ! В этом больше смысла, чем в любых моих прежних словах. Послушай меня! Меня не нужно лечить Электрическим Щитом Позора или прятать в заплесневелом чулане, не нужно, чтобы меня спасали Христос, или Зигги, или вообще кто угодно. Мне не нужно больше притворяться, что я – не тот, кто Я ЕСТЬ. Потому что… Потому что… – Останавливаюсь у изножья его койки, загнанно дыша. – Потому что… думаю, что, возможно, люблю его, папа. Его. Уэба. И такой уж Я ЕСТЬ. И мне жаль, что ты никогда не подпускал меня к себе и не позволял быть мной, потому что это ощущение – просто фантастика, а я чуть было не упустил его, и…

Градом льет пот – нет, слезы – нет, не знаю что, – мой защитный панцирь тает, переставая существовать.

– Ты тоже чуть не упустил это, папа. Меня. Настоящего меня. Но это необязательно должно быть так. Ты не должен это делать, если не хочешь. Может, как ты и сказал, мы теперь могли бы проводить это время вместе – то время, которого лишились… ты прав, никогда не бывает слишком поздно…

Он снова смотрит на меня, грудь вздымается, глаза горят. Кажется, вот-вот взорвется… Понятия не имею, чего ждать.

Потом: отец качает головой и отворачивается.

– Нет. Я никогда не пойму эту твою сторону.

И закрывает глаза. Снова уходит.

– О… но… я… – Стою, неспособный сдвинуться с места, не понимая, что делать.

Смотрю в окно. Утираю слезу. Вижу дубы. И горы. И облака. И пару птиц, пролетающих по ясному небу. И людей, суетящихся на парковке. Жизнь. Продолжается. Как обычно.

И мы. Два человека. Существующие в одной комнате, на одной планете, но живущие в двух очень разных мирах…

Не знаю.

Может, когда-нибудь он поймет.

А может, когда вернется домой, я снова буду забирать его из «Блюзовой нотки», сидеть смотреть «Семейное дело» и молча поедать готовые ужины, и папа будет по-прежнему верить в свою версию меня, а я – в свою.

Зато я, по крайней мере, знаю, какая из них – настоящая. И пока мне этого достаточно.

Поднимаю на него взгляд еще раз.

– Я люблю тебя, папа.

И выхожу за дверь.

61

Заворачивая на подъездную дорожку, вижу на переднем крыльце сверток. Завернутый в полинялую занавеску из комнаты Уэба! Распахиваю дверцу машины и бросаюсь к нему.

Сверху рукописная записка со словами:

Зигги. Открой сегодня поздно вечером. На улице. Не раньше. Поймешь почему. Уэб.

О боже…

Начинает звонить телефон в доме. Вбегаю внутрь.

– Уэб? – кричу в трубку.

– Это Честер, сынок. Ты как?

– О… Все отлично. А ты?

– Хорошо, малыш. Просто звоню, чтобы проведать вас. Не видел тебя и папу пару дней, вот и…

– Ага, он в больнице. Но уже выздоравливает. – Подношу сверток к лицу. Пахнем им: мылом и жжеными травами.

– Ох ты ж… Ну… хорошо… надеюсь, он… В общем, малыш, прослушали мы с братом пленку, и…

– А, да! Точно. Чуть не забыл…

– Хэл как-то навредил тебе?

– Нет… не слишком. Он пытался…

– Да, я так и думал. Этот больной ублюдок в тюрьме.

– Серьезно?

– И, думаю, пробудет там долго. То, что он сделал с тобой, – ты ведь еще ребенок, от одной мысли у меня все кипит… И все, что он наговорил о копах и коренных американцах… Ты бы видел моего брата. Я думал, он сорвет дверь этого клятого трейлера с петель и швырнет в озеро. Даже не представлял, что он может испытывать нечто подобное.

– Ничего себе…

– Ты совершил храбрый поступок, малыш. Только не следовало заниматься этим в одиночку. Жаль, ты раньше ко мне не пришел. Ты мог пострадать. Очень серьезно.

– Я должен был, – говорю. – Ради Уэба и себя.

– Да… ну, что ж… я просто хотел, чтоб ты знал…

– Спасибо, Честер. За все.

– Ну так… может, вскоре увидимся?

– Да… может… Увидимся, Честер…

– И еще, Джонатан…

– Что?

– Ты просто… ну… хороший ты парень, слышишь меня? Не позволяй никому больше говорить тебе что-либо иное… усек?

– Ладно…

– Хорошо. Ну… Увидимся.

Мы вешаем трубки. Остаток дня я провожу во дворе на качелях, раскачиваясь туда-сюда, снова и снова перечитывая записку…

И вот спустя шесть САМЫХ ДОЛГИХ ЧАСОВ В МОЕЙ ЖИЗНИ этот момент настает.

Я плавно ставлю пластинку на проигрыватель и выхожу на улицу. «The Dark Side of the Moon» шепчет в колонках. Как ветерок. Ложусь на спину и…

ТАДАМ!

Огромная прекрасная полная луна.

Ого…

Я наматываю на нее свои мысленити: вспоминаю нашу марсианскую высадку, будто она случилась вчера. Вспоминаю вечер в своей комнате с ним, словно это было сегодня. Вспоминаю то, что однажды сказал президент Кеннеди: «Мы решили лететь на Луну не потому, что это легко, а потому, что это трудно».

Думаю, я наконец понял. Это очень похоже на любовь, правда? Это трудная работа, но если не сдаваться и продолжать двигаться вперед, наградам несть числа…

Медленно развязываю бечевку на свертке.

Это полароидная фотография в рамке с его каминной полки: та, на которой он вывел слово «ДОМ».

Переворачиваю ее.

И улыбаюсь.

На обороте два слова:

«Твоя очередь».

Авторское примечание

15 декабря 1973 года Американская психиатрическая ассоциация (APA) изменила ход истории.

После долгой и упорной, казавшейся заведомо проигрышной битвы, которую вело Движение за освобождение геев, APA официально убрала гомосексуальность из «Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам». Проще говоря: впервые в истории человек, идентифицированный как квир[84], стал считаться «нормальным».

Я узнал об этом первопроходческом движении в то время, когда друг дал мне посмотреть одну из серий «Этой американской жизни» под названием «81 слово». Она прекрасно рассказывает об этой борьбе, усилиях и итоговом судьбоносном решении, которое некоторые считают рождением современного движения ЛГБТК2+. Так было посеяно семя истории Джонатана.

Это произошло в 2014 году, когда я приближался к концу десятилетнего международного тура, играя главную роль «Гея-Иисуса» в «Теле Христовом» Терренса Макнелли. Краткая предыстория: повествование пьесы выдержано в духовном, уважительном и душевном тоне, является пересказом истории Иисуса, где он – гей, живущий в техасском городке Корпус-Кристи в 1950-х годах. Хотя постановку сопровождали «противоречия», их с легкостью затмили любовь и поддержка зрителей: впервые люди ЛГБТК2+ смотрели историю, на которой выросли, поданную через их точку зрения.

Я, гей, воспитывавшийся в Сент-Луисе в католической семье, слышал от церкви, что мне в ней не место, поэтому никогда не ощущал глубокой связи с духовностью. Но пока мы путешествовали по миру, выступая, я видел отражение собственной истории в каждом человеке, которого мы встречали, и именно тогда начал понимать глубокую врожденную боль, которую ощущают люди ЛГБТК2+. Впервые в жизни я не чувствовал себя одиноким.

Во время поездки я знакомился с людьми из ЛГБТК2+ – всех профессий и конфессий, включая представителей сообщества Двух Духов (Two-Spirit). Мне стыдно признаться, что я, будучи открытым геем, так мало знал о них – и, если уж на то пошло, обо всех остальных буквах, которыми представлена наша квир-радуга. До меня дошло: хотя мы все говорим о своей инклюзивности, отдельные сообщества внутри квир-идентичности могут чувствовать себя крайне обособленными. Я захотел изменить эту ситуацию для себя.

Я присутствовал на первом пау-вау[85] Двух Духов американских индейцев, проживающих в районе залива (BAAITS) в 2015 году, и моя жизнь разительно изменилась. Я смеялся, плакал, был скромным свидетелем того, как коренные американцы и их союзники сходились и были вместе в гармонии, мире и любви. Я – не индеец и не могу быть участником сообщества, но, будучи приглашенным, ощутил, как оживает моя собственная духовная связь с бытием гея-мужчины, чуть ли не в первый раз в жизни.

Хотя это сложная и многослойная конструкция, здесь я ее упрощу: понятие «два духа» используется некоторыми представителями американских индейцев / коренных американцев как общий термин для разнообразия – как гендерного, так и сексуального. Его предложила в начале девяностых годов группа лидеров коренного сообщества в противовес колониальной терминологии, созданной в качестве дополнения, а не замены для индейских языков, в которых уже есть название для небинарных коренных жителей Америки.

Быть «двоедушником» – эксклюзивное право коренных народов, сохраняющих контакт со своими традициями, и, хотя они в общем отождествляются с ЛГБТК2+, это делают не все. До колонизации «двоедушники» играли в сообществах особую роль как целители, балансируя между мужской и женской сторонами. Христианство отняло эти роли у более чем 500 племен, и сегодня движение сосредоточено на стараниях вернуть себе голос, такой же авторитетный, как в доколониальном обществе.

В 2015 году гастроли пьесы завершились, и начался мой путь как писателя. Тогда и вспомнился исторический момент в 1973 году, решение APA убрать гомосексуальность из списка психических заболеваний. Я начал изучать мировые события того года и месяцев, предшествовавших этому декабрьскому дню, прочел об «оккупации Вундед-Ни», или Раненого Колена, – еще одного события, о котором ничего не знал и которое разительно изменило жизнь коренных народов Америки. Я всегда верил, что легче всего учиться, сострадательно выслушивая других и наблюдая за ними; стараться распутывать собственные истории и трудности с помощью людей и вещей, выходящих за рамки нашего опыта. Так эти две истории органично сплелись в моем сознании и превратились в книгу «Зигги Стардаст и я».

Этот роман – художественный вымысел, а не просто рассказ о том времени, и, хотя я старался по возможности блюсти историческую точность, в повествовании позволил себе несколько вольностей. В жизненном пути Джонатана сохранен очень реальный момент: мало того что его считали психически больным, так еще и лечебные процедуры были официально признанной формой «терапии отвращения». Казалось бы, за сорок лет мы могли бы вынести урок из истории. Но она повторяется. Снова.

Несмотря на то, что я пишу эти строки в 2019 году и с тех пор мы добились невероятного прогресса, сообщество ЛГБТК2+ по-прежнему борется за полное равенство, а «терапия отвращения» по-прежнему легальна в 34 штатах США, не говоря о многочисленных государствах в разных частях света. Сколько бы их ни оставалось, этого слишком много, и ситуация должна измениться.

История Джонатана – одна из тысяч. Ущерб, нанесенный человеку таким лечением, оставляет вечные, иногда неизлечимые шрамы. Если в настоящее время вы сами переживаете какую-то часть истории Джонатана или знаете человека, оказавшегося в сходном положении, в первую очередь обращайтесь за помощью. Отличное место для начала – Trevor Project. Вам нужно знать, что вы не одиноки. Для вас есть сообщество. Мы здесь!

История может повторяться, но она дала нам понять, что, когда сообщества способны выступить единым фронтом, перемены не только возможны, но и неминуемы. Со своей стороны я верю, что «двоедушники» – основа сообщества ЛГБТК2+: их врожденная способность уравновешивать мужское и женское начала, целительная посредническая роль может в конечном счете сплотить всех нас, как бы мы себя ни определяли – как квира или как союзника. Надеюсь, однажды вы побываете на BAAITS или другом региональном пау-вау «Двух Духов», чтобы ощутить это на собственном опыте.

В любом случае помните: выбор за вами. Вы можете принимать участие в переменах не только путем мобилизации и протеста, но и слушая и узнавая уникальные точки зрения других и просто будучи собой. Пожалуйста, не тратьте на бесполезные старания быть кем-то другим ни единого вздоха! На это просто нет времени.

Благодарности

Если бы я попытался поблагодарить каждого, кто сделал этот миг во времени возможным, пришлось бы писать еще один роман на 120 000 слов, а потом ломать голову, как его издать. Но вот имена нескольких выдающихся людей, которые заставили книгу стать реальностью, без которых эти слова так и дрейфовали бы в пространстве.

Спасибо моему Патронусу-агенту и Близнецу-двойняшке, Барбаре Поэлле: за то, что не махнула на меня рукой. За то, что всегда верила в меня, особенно когда я сам в себя не верил. За то, что каким-то образом знала меня лучше, чем я сам. За то, что танцевала со мной под рождественские песенки в июле, и смеялась со мной до колик в животе, и плакала до тех пор, пока мы не начинали снова смеяться. За то, что подбадривала и поддерживала (во всех моих невозможных формах) и любила меня с того дня, как много лун назад мы встретились. «Ты пахнешь мылом Lever 2000?» – спросила она. (И угадала.) Без твоего вечного терпения, напора и безусловной любви я бы, несомненно, продолжал хлопать крылышками, сидя все на том же месте на Честер-авеню.

Моему Божественному Редактору Стейси Барни – за то, что ты каким-то образом отыскала историю, которую я действительно хотел рассказать, в том фантастическом спутанном клубке, который я тебе отдал. Пусть я вдохнул в эту историю жизнь, зато ты обнаружила душу. Навеки благодарен за твой блестящий ум и гений, за вдумчивые и осторожные замечания, за мудрость и воодушевленную любовь к этим двум ребятам и особенно за то, что побуждала меня становиться лучше не только как писателя, но и как человека.

И невероятному коллективу Penguin – за то, что свели в единое целое все прекрасные составляющие: Дженнифер Клонски – за всегдашнюю защиту, Лиззи Гуделл – за то, что она выдающийся публицист, Кейтлин Таттероу – за доброту, которая помогала мне сохранять организованность и спокойствие, Роберту Фаррену – за внимательную редактуру, Дейву Копке – за чудеса типографского набора, Жаклин Хорнбергер и Синди Хоули – за их мастерство в вычитке текста, Кристи Радвилович – за дизайн дивной обложки, Томашу Мро – за поразительный рисунок, на который я по-прежнему порой смотрю с благоговением.

Моим друзьям из BAAITS: за то, что обеспечили священное и безопасное пространство для всех; за то, что помогли снова обрести радость в те времена, когда я был потерянным; и за все, что вы дали сообществу ЛГБТК2+ и миру в целом. Исполнять свое служение рядом с вами – честь и привилегия. Особенное спасибо Дереку Смиту и Роджеру Куну за их «двоедушную» чувствительность в вычитке и замечаниях, за ободрение и поддержку. Прибыль от продаж книги идет на проведение ежегодного пау-вау BAAITS, помогая выполнять миссию инклюзивной любви ко всем людям.

Моим первым читателям, Стефани Дис и Стиву Сысоеву, – благодарность и извинения (за то, что вам пришлось продираться сквозь джунгли слов, о боже!). Стефани – за то, что была вторым членом моей Святой Троицы, третьей камерой моего сердца, мирилась с моими бесконечными неврозами и помогала словам сняться со страницы (и моей души) и взмыть к новым высотам. (И за многие часы бесед, которые все это время помогали мне ощущать почву под ногами и не терять рассудка.) И Стиву, гению редактуры, который заодно является одним из моих ангелов-хранителей: замечания и поддержка помогали осмысливать мои блуждания и придавали уверенности, чтобы продолжать делать дело даже тогда, когда я был уверен, что не смогу. И помогают до сих пор.

Моим читателям: Элизабет Кава и Дженнифер Мэтьюз – за то, что обеспечивали поддержку в форме любящих замечаний и веры в меня и тем самым помогли пересечь финишную черту. Моему дорогому другу и учителю Саре Иглвумен – за то, что делилась словами, мудростью и наставлениями на каждом этапе пути. И особая благодарность Алекс Вилласанте за то, что была моей «крестной книгоматерью»!

Кэти Ренна – за вызывающую благоговение работу, которую ты выполняешь для сообщества ЛГБТК2+, за то, что посвящаешь жизнь созданию долговечных перемен, за то, что помогала рассказывать мою историю в последние десять лет.

Моему дяде, Грегу Веннеману, плодовитому рассказчику и писателю, за то, что рассказывал мне истории своего отрочества – о поездках на велосипеде и о развлечениях на улицах Сент-Луиса в семидесятых. (Обещаю никогда не рассказывать маме то, что ты рассказывал мне.)

И к слову: маме и отчиму – за то, что никогда не отказывались от меня (несмотря на то, что, клянусь, у вас была масса возможностей сделать это), и за то, что всегда верили в меня, в какую бы сторону я ни решал пойти, каким бы новым безумным предприятием ни загорался. Вы всегда говорили «да», и поэтому я тот, кто я есть сегодня.

Моему папе, который всегда и во веки веков будет моим величайшим учителем.

И, самое главное, моему Эрни: за то, что берешь меня с собой на Луну с того самого момента, когда я передал тебе поднос с печеньем и сказал: «Мне нужно знать тебя в своей жизни» – и теперь, девять лет спустя, все так же помогаешь управляться с моими комплексами, поощряешь полеты моего воображения и продолжаешь быть моим светом во тьме. Люблю тебя.

Наконец, я хотел бы поблагодарить тебя, читатель. Я безмерно благодарен за то, что ты решил взять в руки эту книгу, потому что без тебя у меня бы ничего не получилось. Я посвятил ее всем неприкаянным картографам на свете, тем людям, которым пришлось пробивать собственную дорогу в этом диком и замечательном мире, потому что им твердили, что здесь им не место. Если ты из них, ты – мой герой.

Комментарий от психолога

Гомосексуальные люди редко приходят к психологу с прямыми жалобами на гомофобию: они уже научились жить в ее присутствии – научились мечтать, любить, надеяться, к чему-то стремиться. Но все же гомофобия и ее последствия не исчезают полностью: они остаются фоном, создающим стресс – стресс меньшинства. В российской культуре очень мало историй, побуждающих быть самим собой, а не уподобляться эталонному представителю большинства – цисгендерному гетеросексуальному мужчине русской или другой европейской национальности. Женщине – еще хуже: ей приписывается вторичность и подчиненность по отношению к мужчине. Быть гомо- или бисексуальным – трудно: с такой ориентацией связываются негативные стереотипы и низкий социальный статус. Еще сложнее быть гомосексуальным и притом не европейской национальности – например, азиатской. Или коренной американской, как в романе, где один из героев говорит, что цвет кожи решает все.

Гомофобия порой поддерживается законодательно. В России это закон о «пропаганде нетрадиционных отношений» и поправка к Конституции о браке как союзе исключительно мужчины и женщины. Так создается запрет на позитивный образ негетеросексуальных людей в массовой культуре, что усиливает стресс меньшинства и запускает механизм негативного социального сравнения: ведь если вы отличаетесь от тех, чья жизнь показывается как единственно возможная и нормальная, то вы считаете себя хуже и ваша жизнь кажется менее ценной.

Важнейший компонент стресса меньшинства – физическое насилие: с ним чаще сталкиваются те, кого не защищает возраст, социальный статус и другие привилегии. От избиений, травли, пренебрежения страдают дети и подростки – и в семье, и в детских коллективах. Насилие травмирует тело и психику, а безнаказанность насилия вновь травмирует и пострадавших, и тех, кто себя с ними соотносит: людям – и детям, и взрослым – сложно верить в ценность жизни, в свое достоинство и другие базисные условия человеческого существования. И даже убийство может не быть признано преступлением ненависти и не получить законного возмездия, как это было с убийством геев на Курском вокзале в Москве.

Психические травмы порождают депрессию, тревожные, стрессовые расстройства, которые годами лишают людей возможности радоваться жизни, полноценно учиться, работать, общаться. Более того, насилие и неравенство внушают людям, как они должны жить: в страхе, унижении, подчинении кому-то, кто ничего для тебя не значит, но у кого больше мускулов, агрессии и статуса. Есть сотни способов проявлять себя как мужчина или женщина, но социально одобряемы лишь единичные, типично патриархальные (прежде всего, гетеросексуальная ориентация и нормативное гендерное самовыражение), а прочие подвергаются неодобрению или наказанию – в том числе в виде насилия. В романе связь гендерного проявления героя и буллинга показана на контрасте главных героев со Скотти и его Обезьянами, выражающими маскулинность через агрессию, бесчувственность, пренебрежение и «наказывающих» за несоответствие этой модели и попытки проявлять независимость.

Особенно жестокими такие наказания бывают в среде подростков, где за несоответствие гендерным предписаниям могут травить или отвергать. Но дети лишь осваивают модели и установки взрослого мира, они еще не приобрели критического взгляда и гибкости по отношению к другим людям. Поэтому ответственность за подростковое насилие, надолго оставляющее у переживших его шлейф уничижительного отношения к себе, лежит прежде всего на взрослых (родителях и педагогах), прямо или косвенно его поддерживающих: как поощрением, так и невмешательством или неадекватными реакциями.

Необходимость скрывать свою личную жизнь, симпатии, чувства – опыт, часто неведомый гетеросексуальным людям: им привычна жизнь в обществе, где все гетеросексусальны по умолчанию, а успешный поиск социального и романтического партнера, создание отношений – повод для гордости, а не страха и закрытости. Но негетеросексуальные люди – с детства в иной ситуации: ребенок замечает свои отличия в эмоциональном и эротическом интересе, в гендерных проявлениях, осознает угрозу проявлять эти отличия – и привыкает скрывать их, жить в постоянной тревоге, быть бдительным в повседневном общении без возможности расслабиться. Да, и у гетеросексуальных подростков бывают схожие ситуации, но все же без такого страха «разоблачения» в столь личных аспектах.

Все это порождает сверхбдительность к отвержению: в доброжелательных и нейтральных реакциях других людей усматривается негативное отношение, пренебрежение или враждебность. И там, где человек без опыта меньшинства не увидит проблемы, у человека с таким опытом может включиться ожидание худшего, неверие в хорошие отношения, в саму возможность принятия и одобрения. В нашей культуре подобным людям часто приписывают невротичность и истеричность, но это проблема самой культуры, в которую встроено неравное и несправедливое отношение к чем-то отличающимся людям.

Часто люди гомо- или бисексуальной ориентации обращаются к психологу или в группы поддержки с ощущением непринятия себя, низкой самооценки, чувством стыда. Тут может быть явное переживание своей неполноценности в связи с ориентацией – об этом говорят как о чем-то, что подтачивает, не дает ценить себя, быть уверенным в себе; или это может быть неосознаваемое негативное представление о себе, противоречащее попыткам чувствовать себя полноценным, гордиться собой, быть спокойным за свою жизнь. Люди с негетеросексуальной ориентацией, как и прочие, стремятся к высокой самооценке, достижениям и успеху, но это осложняется стыдом за себя. Достижения становятся способом заслужить любовь и уважение и так компенсировать негативное отношение к самому себе. Но достижения не меняют убеждений человека о себе – тут важнее опыт безусловного принятия, не зависящего от достижений. К тому, же даже успешным негетеросексуальным людям приходится скрывать то, что не вписывается в стандарты: они не защищены от увольнения, преследования и публичной травли в случае раскрытия ориентации; что уж говорить о людях с низким социальным статусом. При этом факты дискриминации сложно доказать, а потому трудно добиться справедливости.

Незащищенность не позволяет людям верить в свои умения и способности, даже вопреки историям их успешного применения. В романе хорошо показано, как сложно герою поверить в себя, в принятие со стороны других, в свое право возразить, постоять за себя. И желание улететь вместе с фантастическим во всех смыслах Зигги – это мечта, что скрашивает невыносимость жизни здесь. Желание сбежать от ощущения, что ты хуже других, от невозможности чувствовать радость может вести и к деструктивным способам «побега» – алкоголю, наркотикам, небезопасному сексуальному поведению, попыткам самоповреждения, суицида. Окружающие нередко обвиняют имеющих подобные проблемы в «распущенности» или «ненормальности». Но ведь это общество научило людей относиться к своей жизни пренебрежительно и не дало инструментов для принятия себя, признания своей ценности и заботы о себе.

Можно и дальше перечислять факторы, несущие ущерб гомо-, би-, пансексеуальным людям в гетеросексистской и гомофобной культуре. Но, фокусируясь на ущербе, мы упускаем истории сопротивления. Важно уделять внимание тому, как люди с опытом меньшинства развивают и укрепляют свою идентичность вопреки негативному отношению и социальной стигме, как выражают несогласие с приписанной ролью изгоя и жертвы. В романе эта история несогласия и выражения себя показана как путь главного героя от создания своего фантастического мира-убежища к использованию этого места как источника силы, смелости, принятия себя. Этим путем идут многие люди – находя возможность осознать свою сексуальность и эмоциональность как полноценные, важные и нужные, как то, на чем можно строить свою жизнь и выражать свои способы жить в обществе и культуре, чтобы это могло стать опорой и для других.

Данила Гуляев, психолог, консультант Фонда имени Андрея Ралькова, Центра «Ресурс ЛГБТКИА Москва», преподаватель нарративного содружества КРАЙ

Примечания

1

Американская музыкальная телепередача, выходившая в эфир с 1971 по 2006 год. В программе в основном выступали исполнители музыки в жанре ритм-н-блюз, соул и хип-хоп.

2

Вымышленный персонаж Дэвида Боуи, центральная фигура его глэм-рок-альбома The Rise and Fall of Ziggy Stardust and the Spiders From Mars. Это бисексуальный андрогинный человекоподобный марсианин, который пытается подарить человечеству послание надежды в течение пяти лет, которые он провел на Земле.

3

Песня Джона Леннона и политический лозунг шестидесятых.

4

Американская певица и автор песен в стилях фолк и кантри, левая политическая активистка.

5

Американская правозащитница, коммунистка, социолог, педагог и писательница.

6

Британская супермодель, актриса и певица

7

Американский певец и актер, кумир американских подростков 1970-х; начал карьеру как участник музыкальной группы The Osmonds.

8

Американская соул-певица, известная исполнением джазовых баллад «The First Time Ever I Saw Your Face», «Killing Me Softly With His Song» и «Feel Like Makin’ Love», за которые получила несколько наград «Грэмми».

9

Песня Фокса и Гимбела «Killing Me Softly with His Song».

10

Девиз, предложенный Фрэнком Камени в 1960-х по аналогии с девизом борющихся за свои права афроамериканцев: «Темнокожий – значит прекрасный».

11

Лампа черного света, или лампа ультрафиолетового света, излучает почти исключительно в наиболее длинноволновой («мягкой») части ультрафиолетового диапазона. Красители, флуоресцирующие в свете лампы, используются в индустрии развлечений для создания спецэффектов.

12

Международный символ мира, разоружения, антивоенного движения.

13

Афроамериканский певец, гитарист, автор песен в стилистике ритм-н-блюза.

14

Джазовая песня Барта Ховарда.

15

Дэвид Боуи – британский рок-певец и автор песен, а также продюсер, звукорежиссер, художник и актер.

16

Peter, Paul and Mary – американское фолк-трио, ставшее самой популярной фолк-группой 1960-х годов и оказавшее значительное влияние на развитие жанра.

17

Кеды Converse Chuck Taylor All Star.

18

Американская игрушка – пластиковая картофелина со множеством аксессуаров.

19

Университетская спортивная бейсбольная куртка из хлопковой ткани с кожаными рукавами; одно время была символом самодовольного качка и задиры.

20

Американский хореограф, танцор, режиссер театра и кино, сценарист, актер.

21

Американский семейный телесериал 1957–1963 гг.

22

Шестой студийный альбом Дэвида Боуи.

23

Пятый студийный и первый концептуальный альбом британского музыканта Дэвида Боуи.

24

Джинсы производства Levi Strauss & Co, или сокращенно Levi’s, произносится «ливайс».

25

Арка в Сент-Луисе, также известная под именем «Врата на Запад», – часть Джефферсоновского национального мемориала, визитная карточка города.

26

Роу против Уэйда – историческое решение Верховного суда США относительно законности абортов. Суд постановил, что женщина имеет право прервать беременность по собственному желанию до момента, пока плод не станет жизнеспособным.

27

Американский сериал 1970-х о женской рок-группе.

28

Восьмой студийный альбом британской рок-группы Pink Floyd.

29

Шестой студийный альбом британской рок-группы Pink Floyd.

30

«Space Oddity» – одна из самых знаменитых песен Дэвида Боуи.

31

Спортивный клуб «Сент-Луис Кардиналс».

32

Детская игрушка, состоит из пластмассовой пластины с вырезанными кругами разных диаметров и набора колес меньшего диаметра с отверстиями внутри. Края кругов и колес зубчатые, чтобы предотвратить проскальзывание.

33

Британский рок-музыкант, вокалист, бас-гитарист, композитор, поэт. Наиболее известен как один из основателей и лидеров группы Pink Floyd.

34

Одна из первых видеоигр для двух игроков, выпущена фирмой Atari в 1972 году.

35

Универсальный магазин Kmart.

36

Касс Эллиот, американская певица, композитор и актриса, вокалистка группы The Mamas & the Papas.

37

Канадская певица и автор песен.

38

Dairy Queen – американская сеть ресторанов фастфуда и мягкого мороженого.

39

Американский астроном, астрофизик и выдающийся популяризатор науки, пионер в области экзобиологии, дал толчок развитию проекта по поиску внеземного разума SETI.

40

Суперзлодей из комиксов о Бэтмене.

41

Знаменитый американский диджей.

42

Американский гитарист-виртуоз, певец и композитор.

43

Альбом 1971 года.

44

Персонаж из диснеевского мультфильма «Пиноккио».

45

Вымышленное оружие из вселенной «Звездного пути».

46

Очень большое число.

47

Ре́днеки (англ. rednecks, «красношеие») – жаргонное название белых фермеров, жителей сельской глубинки США.

48

Вымышленный персонаж-индеец, спутник Одинокого Рейнджера.

49

Детская настольная игра, светящаяся мозаика.

50

Дебютный альбом Роберты Флэк.

51

Глоссола́лия в христианстве – необычное явление «говорения на языках» (или «говорения языками»), возникшее в Первоапостольской церкви и получившее «второе рождение» и широкое распространение в различных христианских церквях и деноминациях с начала ХХ века. В церквях, одобряющих и практикующих глоссолалию, она считается результатом «крещения Святым Духом», признаком благодати. См. 1-е послание к Коринфянам, 13:1.

52

Английское и американское лакомство из жареного теста, приблизительно напоминает хворост.

53

Тип ресторана быстрого обслуживания. Некоторые используют это понятие только для закусочных, которые располагаются в отдельно стоящих зданиях традиционного стиля, другие – для обозначения любых закусочных, имеющих аналогичный ассортимент блюд и атмосферу, пусть даже они расположены в обычных зданиях. Характеризуются широким перечнем блюд американской кухни, непринужденной атмосферой и работой допоздна. Отличительной чертой является широкое использование нержавеющей стали для их оформления, что создает уникальную архитектуру.

54

Персонаж романа Кена Кизи «Над кукушкиным гнездом» (1962), по которому в 1975 г. был снят знаменитый фильм «Пролетая над гнездом кукушки».

55

«Ребенок Розмари» – психологический триллер Романа Полански (1968).

56

Серия комиксов, выходивших с 1951 г.

57

Мартин Лютер Кинг.

58

Американский сценарист, драматург, телевизионный продюсер и рассказчик. Стал известным благодаря телевизионным драмам 1950-х годов и научно-фантастическому сериалу «Сумеречная зона».

59

Музыкальный автомат.

60

Герой фильма Фрэнка Капры «Эта замечательная жизнь» 1946 года.

61

Безалкогольный коктейль, названный по имени американской актрисы, известной своими детскими киноролями.

62

Песня вначале вышла как сингл, затем вошла в альбом «The Rise and Fall of Ziggy Stardust and the Spiders from Mars».

63

Ивел Книвел – знаменитый американский исполнитель трюков на мотоцикле.

64

Песня Aerosmith с дебютного альбома 1973 года.

65

Трибблы – космическая форма жизни из сериала «Звездный путь».

66

Песня из альбома «The Rise and Fall of Ziggy Stardust and the Spiders from Mars».

67

Термин для обозначения определенной группы людей, проживающих в сельской местности горных районов США, чьими отличительными чертами считаются нищета и невежество.

68

Американский журналист, телеведущий и режиссер.

69

Американский телесериал-ситком 1964–1967 гг.

70

Активная жестикуляция вытянутыми от себя руками с растопыренными пальцами.

71

Из комиксов: симбиотические отношения двух людей с разными суперспособностями, дополняющими друг друга. Примеры – Бэтмен и Робин, Флэш и Супергерл.

72

Подросток, главный герой романа Джерома Д. Сэлинджера «Над пропастью во ржи» и других его произведений.

73

Персонаж комиксов и социальной рекламы, направленной на предотвращение лесных пожаров.

74

Инопланетная раса из «Звездного пути».

75

Название Северной Америки, используемое активистами североамериканских индейских народов.

76

Red Power – «власть краснокожим» или «сила краснокожих» – лозунг борющихся за свои права американских индейцев.

77

Heat Wave – суперзлодей из комиксов DC.

78

По мнению некоторых исследователей, именно в среде хиллбилли появился музыкальный стиль, впоследствии получивший название кантри, в котором партия скрипки обязательна.

79

Средство для чистки Mr. Clean и его «лицо» – бритый наголо мужчина.

80

Пау-вау (pow-wow, powwow, pow wow или pau wau) – собрание коренных американцев. Название произошло из языка наррагансетт, от слова powwaw, значащего «духовный лидер».

81

21 марта 1963 года была закрыта одна из самых известных тюрем в мире – Алькатрас. Спустя шесть лет его территорию захватили несколько десятков индейцев, удерживавших «осаду» на протяжении 19 месяцев. Они требовали превратить бывшую тюрьму в индейский культурный центр.

82

Американский детский писатель и мультипликатор.

83

Аллюзия на трех призраков Рождества из «Рождественской песни» Диккенса.

84

Квир – собирательный термин для обозначения человека, который относится к сексуальным и гендерным меньшинствам. Использовалось как оскорбление.

85

Собрание коренных американцев, означает «духовный лидер». Современный пау-вау – мероприятие, где жители США и коренное население собираются для танцев, пения, общения и обсуждения культуры коренных народов.

Content

Джеймс Брендон
Зигги Стардаст и я

Часть первая Все разбито

Часть вторая Сшиватели времени

Часть третья Один

Благодарности

Комментарий от психолога

Примечания