Михаил Козаков

Рисунки на песке

© М. М. Козаков (наследники), 2018

© Киноконцерн «Мосфильм», кадры из фильмов

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Все, что человек хочет, непременно сбудется. А если не сбудется, то и желания не было, а если сбудется не то — разочарование только кажущееся: сбылось именно то.

Александр Блок

Предисловие

В тот знаменательный вечер я встретилась с подругой в легендарном в те времена ресторане Союза театральных деятелей. Было многолюдно, масса знакомых. И конечно же, неповторимая атмосфера актерского места. Чужих практически не было, поскольку здесь могли быть только члены Союза и их гости. Неожиданно открылись двери и в сопровождении компании актеров вошел Михаил Козаков. Как потом выяснилось, они пришли отметить окончание съемок телевизионного спектакля «И свет во тьме светит…» по незаконченному роману Л. Н. Толстого. Я увидела Козакова и… до сих пор не могу объяснить, что со мной случилось в тот вечер. Отчего-то я попросила подругу подойти к нему и спросить, не мог бы он на минутку подойти к нашему столу. Подруга оторопела, это было абсолютно мне не свойственно, но, видимо, я была как-то особенно убедительна, и она покорно выполнила мою просьбу. Дальше все происходило как во сне. Михаил Михайлович подсел к нашему столу. Мы как-то сразу разговорились, словно добрые знакомые, он читал стихи, шутил.

Это был 1988 год, в стране начиналась новая эра, люди открыто обсуждали то, что еще недавно находилось под серьезным запретом, издавалась литература, которую можно было прочесть только в самиздате. Я спросила: «А как вы относитесь к Сталину?» В ответ Козаков достал из сумки довольно увесистую рукопись своей будущей книги и принялся зачитывать из нее страницы, посвященные вождю народов. Потом перешли на другие темы. Никаких комплиментов, обольщений, нам просто было очень интересно и не хотелось расставаться. Вот так я и вышла замуж. В тот самый вечер. Я включилась в его жизнь по умолчанию. Просто поразительно, что вот так, с полуоборота, не побывав даже невестой, я органично стала частью его активной, насыщенной жизни. Через неделю мы уже поехали в экспедицию в Таллин — начались съемки картины «Визит дамы». Сейчас, после долгих лет совместной жизни и после семи лет, как он покинул наш мир, я могу сказать, что без этого боевого крещения вряд ли бы поняла, как он устроен. Это не означает, что было легко, напротив, было сложно, иногда невыносимо сложно. Но тем не менее мне не в чем его упрекнуть — в первую очередь ему самому было сложно с самим собой. При такой, казалось бы, блестящей карьере, имея оглушительный успех на всю страну с двадцати лет, вырастая из амплуа жгучего красавца в серьезного артиста, мыслителя, режиссера, он беспрестанно терзался сомнениями, впадал в депрессии.

Наш медовый месяц, по окончании съемок в Таллине, мы провели в Пярну в доме выдающегося поэта Давида Самойлова. Не помню, сколько времени мы гостили, но помню свое поразительно яркое впечатление от ежедневных прогулок, бесед.

Михаил Михайлович не считал себя писателем, хотя его друзья-литераторы ценили его книги. Давид Самойлов всегда говорил: «Пиши, Миша, у тебя легкое перо!»

А все началось с дневников, которые он регулярно вел смолоду. В первую очередь это был способ оценки себя со стороны. Записанные наблюдения, воспоминания, отклики на разные события, связанные в основном с профессией или интеллектуальным впечатлением от прочитанных книг, статей, он зачитывал друзьям. Так постепенно эти заметки стали прекрасным материалом для собственных книг. Описывая биографию, Козаков передавал картину жизни страны. Друзья, коллеги, поклонники с интересом читали его книги. Привычка излагать истории, делиться размышлениями со сцены воспитала в нем особенное, ответственное отношение к слову, к построению фразы. Обычно после творческих вечеров зрители приходили за кулисы с его книгой, с просьбой подписать. Его часто благодарили за то, что своим публичным чтением стихов прививал любовь к поэзии, а писательской манерой изложения становился для читателей увлекательным собеседником.

В работе Михаил Михайлович не щадил никого, в том числе и себя. Возможно, без этого качества не было бы такого высокого результата в профессии, в творчестве. Однажды он мне сказал: «Актерская профессия ломает, уродует людей, мы должны сделать все, чтобы наши дети не стали актерами. Возможно, мой побег в режиссуру и литературу был интуитивным шагом во имя спасения».

Сейчас я понимаю, что была молода и неопытна и не вполне осознавала, как сложен его мир. Правда, у него были жены и до меня, его ровесницы или немного моложе, с абсолютно разными характерами, но и с ними жизнь не сложилась. Противоречие заключалось в том, что он совершенно не мог жить один, а от жены требовалось полное растворение в нем. Такую женщину он, видимо, так и не встретил.

Я знаю, что он очень любил всех своих детей и внуков, — возможно, это не выражалось привычным способом, он мог запросто перепутать, кто в каком классе учится, но сумел передать им что-то очень важное, глубинное. Многое из тех уроков, что я получила от Козакова, постигаю и по сей день, войдя в его возраст на момент нашего знакомства.

В нашем браке родились двое любимых детей, Миша и Зоя, названные в честь родителей Михаила Михайловича. Они помнят его и очень любят. Мне до сих пор сложно без слез слышать его голос в записях, долгое время я мысленно делилась с ним своими впечатлениями от увиденного или прочитанного, как это было у нас принято.

Я очень надеюсь, что, прочтя эту книгу, читателям захочется посмотреть фильмы с участием Козакова, послушать его поэтические программы, а размышления, которыми поделился Михаил Михайлович в книге, будут интересны и, возможно, станут поводом задуматься и о сегодняшнем мире.

Анна Козакова-Ямпольская

От автора

Кажется, А. М. Горький сказал, что каждый человек способен написать одну книгу — книгу о своей жизни. Теоретически посылка верна. Вот я, например, написал, и она перед тобой, читатель.

Начал я ее давно, еще в 70-х, очерками об ушедших Павле Луспекаеве, М. И. Ромме. Затем, лежа в больнице с радикулитом, от нечего делать стал, что называется, марать бумагу, вспоминая о детстве, юности, о начале моей актерской карьеры, о Н. П. Охлопкове, О. Н. Ефремове, об ушедших в прошлое, а то и в никуда людях. Лежал я тогда в больнице долго, около месяца, так что накатал довольно много. А дальше — пошло-поехало… Вел дневники, писал очерки, подобия эссе.

Постепенно кое-что из написанного стало издаваться. Сначала в книжке-малышке в серии «Библиотека „Огонька“». В самом конце 80-х в издательстве «Искусство» вышла моя книга «Фрагменты». Мне пришлось ее так назвать, потому что это были действительно только фрагменты мною написанного, которые издательство решилось опубликовать. Многое же — не решилось: материал был слишком свежим, даже злободневным, задевавшим многих… Полностью я издал его уже в Тель-Авиве в 1993 году небольшим тиражом под названием «Рисунки на песке». Там же, в израильской эмиграции, сложилась вторая часть книги «Третий звонок». В середине 90-х, когда я вернулся домой, «Рисунки» и «Звонок» в сокращенном виде вышли в России в издательстве «Вагриус» в серии «Мой XX век» под названием «Актерская книга». Книга, как говорят, вызвала интерес и была переиздана.

В 2004 году в издательстве «Независимая газета» вышел объемный том, как мне тогда казалось, итоговой книги «Третий звонок». Но в последние годы накопились еще заметки, дневниковые записи, пьеса, эссе о Шекспире.

И вновь подвожу итоги, на сей раз — пожалуй, самым полным двухтомником.

Хочу сказать слова благодарности прежде всего редакторам. А у меня их было несколько, так как книга, как я уже заметил, писалась, увеличивалась и издавалась постепенно.

Первый человек, которому низкий поклон, — Станислав Борисович Рассадин — первый читатель и редактор «Рисунков на песке».

Второй редактор — Наталья Борисовна Мордвинцева, работала над первым и вторым изданиями «Актерской книги» в издательстве «Вагриус».

Третий — Валерий Васильевич Стародубцев. Он помогал мне в издании книги, вышедшей небольшим тиражом — 1000 экземпляров в издательстве «Независимая газета».

И, наконец, четвертый редактор — Елена Николаевна Тришина. Ей принадлежит работа над этим двухтомником. Полагаю, нет надобности объяснять, как важен настоящий редактор и что это за профессия.

Размышляя над названием двухтомника, я пришел к выводу, что первый том уже традиционно будет называться «Рисунки на песке», второй же — «Третий звонок».

После третьего звонка для меня наступает момент истины: я выхожу на сцену, ведь прежде всего я актер. Какой? Не мне судить, да и не об этом книга. В ней есть об актерах, которых я всегда ставил много выше себя, великих актерах моего поколения: Евгении Евстигнееве, Павле Луспекаеве, Олеге Борисове, Олеге Ефремове, Олеге Дале, Андрее Миронове. Называю только любимейших из любимых, не поминая всуе великих актеров старшего поколения и оставляя на суд времени более молодых, среди которых тоже попадаются большие таланты.

Моя единственная книга — о Театре. Я пробовал себя в актерстве, режиссуре, эстраде, телетеатре, телефильмах, поэтических монофильмах. Все это для меня — ипостаси Театра, вся моя жизнь пропитана и отравлена Театром. И даже поэзия и поэты, о которых я размышляю, — тоже часть моего Театра.

А еще — я писал о людях, с которыми свела меня судьба в разные времена, в разных обстоятельствах и географических точках. Я, родившийся в первой трети XX века, в 1934 году, доживший до начала XXI века, одним глазком заглянувший в неясное мне будущее, надеюсь, что те, кто будет жить после нас, если захотят узнать о театре второй половины прошлого столетия, обратят внимание и на мое свидетельство о времени, в котором протекала моя путаная, полная противоречий, радостей, падений и поисков жизнь в театре. Молодым читателям моей книги многие имена драматургов, режиссеров, актеров, а также всякого рода важных начальников уже ни о чем не говорят, для них это — древняя история. Так что ж? Я же не писал бестселлер на тему: «Поговорим об искусстве — кто с кем живет».

Моя книга (хорошо или плохо) написана по другим законам, с иной сверх-сверхзадачей. Ее можно читать с конца или с начала, пропускать страницы, даже целые главы. А не придется по вкусу — передарить или просто выбросить за ненадобностью, чтобы не занимала места в доме. Я и сам так поступаю, и, признаюсь, нередко. Говорю об этом искренне и честно, без кокетства, как, надеюсь, и написаны эти увесистые тома.[1]

Глава первая

Писательская надстройка

На Московский вокзал «Красная стрела» прибывает ранним утром. За полвека регулярных приездов в Питер (съемки, гастроли, репетиции, концерты) мои движения доведены почти до автоматизма: по дуге пересекаю привокзальную площадь и оказываюсь у подъезда гостиницы «Октябрьская». Бросив вещи и умывшись в номере, выхожу на улицу Восстания. Еще несколько шагов — и я на Невском. Он еще не запружен народом, троллейбусы полупустые, и только у булочных начинают скапливаться первые покупатели — любители свежего хлеба. Стоит лишь взглянуть на перспективу Невского проспекта, чтобы откуда-то из глубины выплыли мандельштамовские строки:

Я вернулся в мой город, знакомый до слез,

До прожилок, до детских припухлых желез…

Это и мой город. Я иду по Невскому, с любопытством всматриваясь в фасады хорошо знакомых мне зданий, радуясь вечному присутствию медных клодтовских атлетов, сдерживающих коней над Фонтанкой, блещущему впереди кораблику на шпиле Адмиралтейства, титанам, согнувшимся под тяжестью земного шара на крыше большого углового здания зингеровской компании, известного в наше время как Дом книги, где одно время в издательстве «Искусство» работала моя мама. Я вернулся. Это мой город. Он начинается здесь, у Дома книги, при повороте на канал Грибоедова. Всего несколько шагов — и вот он, мой первый в жизни адрес: Набережная канала Грибоедова, дом 9.

Наша квартира 47 расположена в писательской надстройке. Писательской она называется потому, что в 1934 году, за несколько месяцев до моего рождения, старое петербургское здание, еще пушкинской поры, на бывшем Екатерининском канале было надстроено двумя этажами и там поселили писателей. В тот год состоялся Первый съезд писателей, и мой отец — Михаил Эммануилович Козаков, был его делегатом. К тому времени он уже напечатал первые части своего самого крупного романа «Девять точек» — о Февральской революции. Его работой интересовался Горький. Хвалил. Отец с ним был знаком и переписывался. Горький же вручил отцу членский билет писательского союза. Лучшей творческой порой отца были 20-е годы. В повестях тех лет «Абрам Нашатырь», «Попугаево счастье», «Человек, падающий ниц», «Повесть о карлике Максе» и других, которые теперь не переиздаются, он такой, каким был, — умный, бесконечно добрый, искренний человек и хороший писатель. Одно время он редактировал журнал «Литературный современник», много возился с писательской молодежью, замечательно знал историю, особенно русскую. Был влюблен в литературу, отличался редким бескорыстием, и его любили товарищи по перу. Так что квартиру в писательской надстройке мы получили по праву.

Теперь эта надстройка стала одной из малых литературных достопримечательностей Петербурга. Нашими соседями были писатели Иван Сергеевич Соколов-Микитов, Ольга Форш, Михаил Слонимский, Вениамин Каверин, Михаил Зощенко, Евгений Шварц, литературоведы Борис Томашевский и Борис Эйхенбаум. Постепенно стены дома стали обрастать мемориальными досками. Первые две (Вячеславу Шишкову и Виссариону Саянову) появились еще в конце 50-х и долго оставались в гордом одиночестве. Если исторические романы Шишкова («Угрюм-река», «Емельян Пугачев») иногда переиздают, то человека, способного вспомнить хоть одну строчку поэта Виссариона Саянова или хотя бы название одного его прозаического опуса, мне в жизни встретить не довелось. В историю советской литературы он вошел своим другим, более запомнившимся современникам выдающимся качеством, отмеченным в популярной эпиграмме неизвестного автора:

— Встретил я Саянова,

Трезвого, не пьяного. —

Трезвого, не пьяного?

Значит, не Саянова.

В последние годы мемориальных досок на доме прибавилось: отметили столетие Михаила Михайловича Зощенко (он теперь классик) и, как говорится, «увековечили» память поэта Всеволода Рождественского. Из каких соображений исходили в этом последнем случае, судить не берусь: поэт он, по строгим меркам XX столетия, никакой. И только совсем недавно на доме, где я родился и прожил первые 17 лет, появилась, наконец, мемориальная доска с именами Шварца, Каверина, Эйхенбаума и других, в том числе и моего дорогого отца. Ну да бог с ними, с этими наивными приметами внешнего почитания. Люди, о которых я говорю, сами себя увековечили. Своими книгами. Их сегодня издают и читают, по их трудам, переведенным на многие европейские языки, изучают нашу культуру и время, в которое они жили. Многих из них я знал. И были они для меня не писатели и литературоведы, а наши соседи: дядя Боря, дядя Женя, дядя Миша…

Что я знаю о предках?

Я мало знаю о прошлом отца, а он не утруждал меня рассказами, ссылаясь на то, что детство свое описал в романе «Девять точек». Он родился в 1897 году в местечке Лубны под Полтавой. Деда своего я уже в живых не застал, помню только сохранившийся старинный дагерротип: скуластое, еще больше, чем у отца, близорукое, раскосое лицо, намекающее на отсутствие чистоты расы. Мне он казался скорее татарином, чем евреем. Отец, смеясь, утверждал, что татар в нашем роду не было, а вот калмыки не исключены. Молодого героя папиного романа «Девять точек» звали Федор Калмыков. Этот Федя и был, по-видимому, папиным alter ego. Но что в его романе вымысел, а что правда, мне знать не дано. А вот папину маму — мою бабушку Матильду Мироновну — помню. Плохо, но помню. Она жила вместе с папиной сестрой Еленой Эммануиловной и ее мужем Виктором Ивановичем Пузыревым и моими двоюродными братьями Никитой и Сашуней на улице Восстания. Мы с папой их часто навещали. От тети Лены я услышал, что бабушка в молодости была хорошенькая, в нее сильно был влюблен и сватался студент с обычной для тех мест фамилией Рабинович. Он был славный парень, но родители Матильды ему отказали: уж очень он был беден. Потом этот Рабинович тоже стал писателем, фамилию свою поменял на Шолом-Алейхем, прославился и умер совсем не бедным человеком в Америке… Зато бабушка вышла замуж за дедушку Козакова, родила моего папу и тетю Лену, а они — нас: Никиту, Сашуню и меня.

В квартире тети Лены на улице Восстания на правах родственницы часто бывала «тетя Вера», как потом я догадался, первая папина жена. От нее я узнал, что в молодости папа был красивей меня, что еще гимназистом увлекся революцией, но вскоре, занимаясь подпольными делами, отморозил ноги и сильно заболел. Потом учился на юридическом в Киевском университете, стал писать, перебрался в Ленинград… Почему они расстались, не знаю. Но знаю, что папочка любил нас всех. Не только свою сестру и племянников, не только маму, меня и моих братьев, но продолжал любить и бывшую свою жену «тетю Веру», красивую в прошлом, большую, очень русскую женщину. Да и она нас всех любила.

Сколько себя помню, помню и маму моей мамы, бабушку Зою, Зою Дмитриевну Гацкевич, в девичестве Параскеву-Борисову. По маминым рассказам, знаю, что по линии бабушки род наш идет от обрусевших греков, живших в Одессе. Судя по всему, они были коммерсанты, получившие дворянство и приставку «Борисовы». В Одессе были мукомольни и булочные Параскевы. Бабушка вышла замуж за дедушку, Александра Гацкевича, обрусевшего серба. У них было двое детей. Мама — младшая и брат, то ли Володя, то ли Дмитрий. Почему-то мне кажется, что юнкер на коричневой фотографии все-таки Володя. Мама не слишком много рассказывала о своем детстве, но иногда показывала мне старинные фотографии и дагерротипы, часть из которых у меня сохранилась. У Гацкевичей были дома и дачи в районе Фонтанов. На одной фотографии — застолье на даче. Там вся родня, мамин любимый крестный, там и поражавший мое детское воображение священник с окладистой бородой и золотым крестом. Он, как и все, сидит за обеденным столом на веранде. Свой выезд, охота. На другой фотографии — дед-серб в белой фуражке и сюртуке целится из двустволки; нянюшки, мамушки, собаки и прочее. Бабушкиных фотографий той поры много: крупная, импозантная гречанка с обнаженными роскошными плечами, с бриллиантами в ушах и жемчугами на шее. Черты лица тоже крупные, гордые, характерные настолько, что на мне и даже на моих старших детях — Кате и Кирилле — печать от бабушки Зои, несмотря на все их еврейские, эстонские, белорусские и прочие примеси. Сильна бабушкина греческая кровь.

Дед, мамин отец, был лыс, как и я теперь. На фото он строг и угрюм. Колючее выражение глаз, в районе переносицы — туповатость и упрямство.

А вот про своего брата мама кое-что рассказывала. Володя (или Митя — убей, не помню) был до революции офицером. Он был в отца: с чуть сросшимися черными бровями, как у моего сына Кирки, то же упрямство и прямой точечный взгляд. Мама его не любила. Этот Володя или Митя был загульным, увлекался цыганами, кажется, даже женился на цыганке из ресторанного хора. Когда мама сердилась на меня, говорила: «Ты совсем как твой дядя!» Дядю расстреляли. Мама редко о нем вспоминала. Чаще она стала вспоминать неизвестного мне дядьку в период моих пьяных безумств от неразделенной любви в 68-м году и скоропалительной женитьбы на грузинке Медее. Что ж, может, она была права? Хотя кто знает, какие непростые отношения бывают у единокровных брата и сестры. Взять хотя бы моих единокровных Катьку и Кирилла, — разные. А кто из них бывает прав, когда они ссорятся, где истина? Даже я затрудняюсь ответить, хотя Кирилл мне в чем-то ближе. Может, нас с ним объединяет как раз мой дядя — Володя или Митя — и его упрямый взгляд. Ни я, ни Кирилл не знаем, как он улыбался своей цыганке, чтобы вполне обо всем судить.

Тогда, в тридцатые

Мой обожаемый папочка был лыс. Маленького роста. Скорее толст, чем строен. Далеко не спортивен. Близорук. К тому же тяжелая форма диабета к тридцати семи годам, аккурат к моему рождению. Сколько его помню, он сидел на инсулиновой игле. Я по сей день помню эти бесценные ампулы в коробочках со знаком Красного Креста, которые спасали отца. Кололся он сам. Зайду к нему в кабинет на канале Грибоедова, он сидит в одних черных сатиновых трусах, на носу очки, а в руках шприц. Все ляжки исколоты каждодневными инъекциями. Слава богу, что этот спасительный инсулин изобрели, и во время войны по ленд-лизу нас снабжали им англичане и американцы. Когда он кололся, я отворачивался от страха за него. Очевидно, поэтому я в детстве панически боялся уколов, и мой сынок, Мишка третий, тоже унаследовал этот панический страх перед иглой.

Жизнь у отца была нелегкая. Издавался он мало, а семья была большая: бабушка Зоя Дмитриевна, мать моей мамы Зои Александровны Гацкевич, в первом замужестве Никитиной; трое маминых сыновей: Володя, Боря и я (все от разных отцов); няня Катя и кухарка Стефа. А после войны еще прибавились и нянины сестры. Все мы жили под одной крышей на канале Грибоедова в писательской надстройке дома 9, в квартире 47.

Мама всегда работала: то в Институте ветеринарных врачей, то в Литфонде Ленинградского отделения Союза писателей, то в издательстве «Искусство», алиментов за братьев не получала. Сама оставляла мужей и, забрав детей, уходила к следующему, гордо отказываясь от материальной помощи.

Писатель Николай Николаевич Никитин, отец Вовки (брат был старше меня на десять лет), в прошлом принадлежал к «серапионовым братьям», но быстро одумался и к 30-м годам стал нормальным советским писателем. Писал, как сообщает «Советский энциклопедический словарь», романы, рассказы и пьесы «преимущественно о социалистическом строительстве» и в начале 50-х за толстый и скучный роман «Северная Аврора» о борьбе с интервентами на Севере удостоился Сталинской премии. Хотя жил он благополучно, матери в вопросе об алиментах перечить не стал. Отец среднего брата Борьки (он был старше меня на четыре года), москвич, директор Первой Образцовой типографии Наум Михайлович Рензин, бывал в нашей семье и меня любил, на руках носил, как гласит семейное предание. Он часто предлагал маме помощь, но она отказывалась. Очень гордая женщина была моя мать. И все мужья ее очень любили.

Однажды в 1936 году Наум Михайлович позвонил из Москвы и попросил мать срочно приехать. Мама тут же собралась. Встретились. Спросила, что стряслось. Он ответил неопределенно: так, мол, неприятности, и опять предложил ей деньги для Борьки. Мама взорвалась:

— И для этого ты меня из Ленинграда вызывал? Ты же знаешь, что мне ничего не нужно.

Он стал ее уговаривать, но мать стояла на своем и в тот же вечер вернулась в Ленинград. Он так и не сказал ей, что его исключили из партии и что он со дня на день ждет ареста. Наутро в нашей ленинградской квартире раздался звонок из Москвы: Наум Михайлович покончил с собой…

А через год маму вместе с бабушкой посадили. Бабушка к тому времени была уже почти слепая. Маму обвинили в том, что она агент Интеллидженс сервис. Следователям пришлось здорово попотеть, чтобы арестованная толком уяснила, что это за разведка и какой державы… Отца не тронули. Номера ордеров на арест были с одним пропуском. Пропущенная цифра стояла, должно быть, на ордере, предназначенном для него. Домашние аналитики предполагали, что это потому, что отец был любим Кировым, у того в личной библиотеке, говорят, попадались и отцовские книги. Может, это помогло? Но Кирова уже не было в живых, да и вообще логику здесь искать не стоит.

Мать год отсидела в одиночке. Выдержала благодаря внутренней дисциплине. Каждый день делала зарядку, до блеска драила камеру половой тряпкой. Из спички соорудила иглу и вышила крестиком носовой платок. Платок этот я потом видел, мать его хранила. Прошла она и пытку — тринадцать суток подряд без сна. Следователи менялись, а подследственная продолжала держать ответ. Спас ее один следователь. Приходя на допрос, говорил: «Зоя, вы спите, спите. Но если что, не обессудьте, матом крыть буду, тогда не пугайтесь».

Мать всегда поминала его добрым словом, объясняя, что он рисковал своей жизнью. Перед войной их выпустили, и у обеих осталось чувство недоумения: то ли оттого, что арестовали, то ли оттого, что выпустили…

У отца же и на воле дела шли худо. Он потерял нить. Хотя казалось, что он делает все, чтобы быть не хуже, чем другие: написал пьесу «Чекисты» о Дзержинском, участвовал в позорно знаменитом сером томе, прославлявшем строительство Беломорско-Балтийского канала, где и Олеша, и Каверин, и Федин, и даже Зощенко с Замятиным восхищались перевоспитанием вредителей и врагов народа в сознательных строителей социализма. Его пьеса «Когда я один», в которой герой-интеллигент приходил в отчаяние оттого, что люди все воюют между собой, грызутся, как звери, попала на глаза Главному Цензору, и он своим характерным четким почерком поставил на ней вердикт: «Пьеса вредная, пацифистская. И. Сталин». И началась папина черная полоса, которая тянулась до самой его смерти в пятьдесят четвертом году.

Война

Впрочем, обо всем этом я узнал значительно позже, уже после войны. А о самой войне нам сообщил черный раструб громкоговорителя в Парке культуры и отдыха имени Кирова на (опять же!) Кировских островах, где мы в тот солнечный, тысячи раз описанный воскресный предвоенный — уже военный! — день гуляли с моей няней Катей. Когда началась блокада, отец каким-то чудом вывез всю нашу огромную родню и домочадцев на Урал, в Пермь, который тогда назывался город Молотов.

В эвакуации семья наша разделилась. Все дети жили в детском писательском лагере в деревне Черная Грязь под Молотовом. И мои единоутробные, по матери — Вовка и Бобка, и двоюродные — Никитан-капитан и добрый, кудрявый и улыбчивый, похожий на Пушкина Сашуня. Мама работала в детском лагере, и я жил с ней в доме, отведенном для персонала, отчего и получил прозвище «домушник», а папа — в Молотове, в большой семиэтажной гостинице, куда поселили эвакуированных деятелей разных искусств, получивших «броню» — освобождение от армии. Вскоре уехал мой старший брат Вовка: он разыскал свою артиллерийскую спецшколу, в которой учился до войны, — мечтал стать военным, всерьез изучал военную науку. Я листал его книги «Японская разведка», «Немецкие танки во время империалистической войны» и другие, подобные этим, в тщетной надежде обнаружить интересные картинки. Когда в 43-м он начал воевать и прошел сражение Орловско-Курской дуги, мы стали получать от него треугольники с печатями военно-полевой почты. «Ты меня спрашиваешь, где я хочу учиться после войны, — писал он матери с фронта. — И знаешь, что я всегда мечтал о военной карьере. Но после всего, что я увидел, я больше не хочу быть военным. Я хочу стать историком. Только прошу: никому об этом пока не говори». На войне быстро взрослеют.

Из деревни Черной меня возили к отцу в Молотов. В его гостиничной семиэтажке кипела жизнь и было очень интересно. Помню драматурга Александра Штейна, «дядю Шуру», в морской форме, с нашивками на рукавах, помню Людмилу Яковлевну, ставшую его женой, «тетю Люсю», черноглазую дамочку, говорившую быстро-быстро, слегка грассируя, что придавало ей особый шарм. Помню ее дочку Татку Мандель (ее отцом был известный ленинградский театральный художник), мою подругу детства.

В их номере часто собиралась ленинградская колония. По случаю Нового года или фронтовых побед пировали чем бог послал или привез военный летчик Василий Очнев, огромный голубоглазый богатырь, ставший прототипом героя штейновской пьесы «Гостиница „Астория“». За столом: балерины, балеруны эвакуированного в Молотов Кировского театра — Мариинки, писатели, еще один Василий, герой-фронтовик Вася Кухарский, молодой парень, потерявший ногу на фронте (тот самый, кто станет потом заместителем министра культуры при Е. А. Фурцевой), тетя Ксана Златковская, ослепительно красивая характерная балерина, в которую я, восьмилетний пацан, был втайне влюблен и ужасно ревновал к ее мужу, писателю Селику Меттеру. Селик казался мне тогда длинноносым, старым и некрасивым. Пройдут годы, и я пойму, что он был интересным, а тогда и очень молодым мужчиной, умницей, впоследствии же стал хорошим писателем, оставаясь скромным человеком с удивительным чувством юмора.

В этой семиэтажке мы с Танькой Мандель-Путиевской, Таткой Штейн, впоследствии Таней Квашой, вертимся под ногами у взрослых, приставая к дяде Васе Очневу с вопросами «как дела на фронте» и «скоро ли конец войны». Дядя Вася, который смущается до детского румянца на щеках, говоря с писателями и особенно с балеринами, в одну из которых он безответно влюблен, с нами, детьми, разговорчив, ласков. Угощает шоколадом, привезенным из Москвы, где бывает, летая через линию фронта в блокадный Ленинград, доставляя туда продукты и медикаменты. Мы его очень любим и восхищаемся им. Он, как примета военного детства, навсегда останется в моей памяти: богатырь Вася Очнев, летчик Василий Очнев, погибший с экипажем во время войны.

В канун нового, 43-го года первый тост — за победу, за Сталина! Мы с Танькой допущены за взрослый стол. Ничего не помню из умных разговоров, длинных тостов, шуток, каких-то рассказов или воспоминаний из военной и довоенной жизни. Взрослые выпили, танцуют. Патефон играет модные тогда «Рио-Риту», танго «Дождь идет». Замечаю флирт, поцелуйчики и объятия этих «стариков». Они перекочевывают в другой номер, идут поздравлять соседей. Мы с Танькой одни остаемся за столом, на котором остатки еды и питья.

— Танька, давай напьемся? — искушаю я мою подругу.

— Ты что, Мишка, влетит.

— Ну черт с ним, попробуем вина. Ты когда-нибудь пробовала?

— Никогда.

— И я никогда.

И мы сливаем из рюмок (бутылки пусты) недопитые остатки, напиваемся и тут же засыпаем на диванах, где нас под утро находят взрослые и разносят по постелям…

В эвакуации отец стал водить меня по театрам. Никогда не забуду впечатления от комедии «Ночь ошибок» Оливера Голдсмита, увиденной в местном драмтеатре. Мне было девять лет. Переводчик пьесы Дактиль жил в той же семиэтажке, что и отец. Впечатление, видать, было столь глубоким, что впоследствии я дважды обращался к этой комедии в том же дактилевском переводе. Пересмотрел я здесь и весь репертуар Ленинградского театра оперы и балета имени Кирова, тоже эвакуированного в Молотов. Вообще любовь к балету, плавно перешедшая в любовь к балеринам, передалась мне по наследству. До войны мои родители были знатными балетоманами, принадлежали к «улановскому полку». Так тогда называли «фанов», поклонников таланта Г. С. Улановой. Был и «семеновский полк» — соответственно «фанов» Марины Тимофеевны Семеновой, также танцевавшей главные партии в Мариинке.

Впервые близко я увидел балерину еще до войны при обстоятельствах весьма курьезных. К нам в гости пришла звездная, тогда говорили — знаменитая супружеская чета — Галина Уланова и Юрий Завадский. Незаметная, ничем внешне не примечательная Галина Сергеевна почти не запомнилась, зато высокий, элегантный, выдающийся красавец Юрий Александрович произвел на меня, шестилетнего, ошеломительное впечатление. Когда они ушли, я сказал папе:

— Хочу иметь такую же прическу, как у этого дяди!

Что ж, детские мечты должны сбываться… Завадский был лыс. Моя сбылась, к сожалению, значительно раньше, чем следует, доставив мне к тридцати годам немало мучений и добавив изрядное количество комплексов, из-за которых я натворил немало глупостей…

Так вот, мой скромнейший папаша, отнюдь не слывший донжуаном, по слухам, имел в те годы интрижку с характерной балериной кировской труппы Сарой Падве, над чем моя красивая и пользовавшаяся почти до старости успехом у мужчин мама никогда не упускала случая подшутить.

Когда она полюбила моего отца? За что, в конце концов? Нет, не то чтобы он был недостоин ее любви. С моей, сыновней, точки зрения, мой папочка был достоин чего угодно, но… Ведь она, считаясь красавицей, была умницей, человеком образованным, духовным, сильным. Чем покорил ее мой тихий батя? Красотой, блеском имени, благосостоянием, писательским положением? Ничегошеньки этого у него не было! У мамы всегда было много поклонников. Даже после войны, когда маме было за сорок, а позади были и тюрьма, и война, и смерти ее сыновей, моих братьев. Все пережитое красоты и свежести ей не прибавило, тем не менее в нашем доме время от времени возникали весьма импозантные фигуры скорее маминых, чем папиных, друзей. Н. Д. Волков (известный театровед, автор первой монографии о Мейерхольде и инсценировки «Анны Карениной», поставленной во МХАТе), И. С. Зильберштейн (культуролог, собиратель произведений искусства и документов XIX века), писатели И. Олендер, С. Розен — все они приходили в наш дом без жен. Правда, и отец мой был с ними в самых добрых отношениях. Но мне всегда казалось, может быть, ошибочно, что приходили они к ней, к маме, к Зое Никитиной. Возможно, что все это мои фантазии, ибо мама всегда была «комильфо» и вела себя безукоризненно. Когда папа умер (маме в это время было уже за пятьдесят), к ней посватался овдовевший К. А. Федин, тоже бывший «серапион». Мама поделилась со мной, потом усмехнулась и Федину отказала. Не пошла замуж за секретаря Союза, не сделала меня пасынком «чучела орла». Что касается балета и балерин, я пошел много дальше скромняги отца: после войны около года отстоял у станка в балетной школе, к его неописуемому ужасу («Мой сын будет балеруном?!»), и не интрижку, а настоящий мучительный роман с далеко идущими замыслами завел с одной балериной из Большого театра. Папы уже не было в живых, и все страсти, безумства, ужасы и последствия этого бурного увлечения пали на плечи, вернее, на нервы моей мамочки, которой было в ту пору уже 65 лет. Поскольку к этой балерине мы больше не вернемся, замечу апропо: правы те, кто утверждает, что отвергнутая любовь (страсть?) благотворна, что это большая школа воспитания чувств. Когда спустя годы после двухлетних страстей я случайно встретил ее, уже знаменитую, увенчанную всеми наградами, какие только придумала очень изобретательная в этом вопросе советская власть, и она, видимо чувствуя какую-то неловкость, кротко спросила: «Ты, наверно, должен меня ненавидеть?» — я вполне искренне мог сказать: «Что ты, дорогая! Ты даже не представляешь, сколько стихов из-за тебя я выучил наизусть!» И по сей день, читая рассказ Финна из пушкинского «Руслана и Людмилы», я вижу ее колдуньей Наиной. А ведь обратился я к этой вещи двадцатилетнего поэта еще тогда, в 1967-м, когда кипела моя балетоманская страсть, унаследованная от отца Михаила Эммануиловича.

Зоя-бабушка

Еще до войны у нас в столовой, в доме на канале Грибоедова, висели два портрета, писанные маслом — мой прадед Дмитрий и прабабка. Теперь мне хочется назвать ее почему-то (понятно почему) Анной. Но вообще-то я не помню, как ее звали. Но как они выглядели, эти мои предки, примерно в 40-х годах теперь уже позапрошлого столетия, я и сейчас помню отчетливо, хотя портретов не видел с детства. Прадед Дмитрий Параскева, обладавший огромной физической силой и погибший при нападении разбойников на его экипаж, когда он мужественно оказал сопротивление, убив двоих из них, — горбоносый господин в черном фраке и пышном жабо. Прабабка — с прямым пробором, гладко причесанная и с небольшими буклями, в чем-то золотисто-желтом.

Когда мы вернулись из эвакуации в Ленинград в 44-м, прадедушка куда-то исчез. Мы бродили по нашей ленинградской квартире, напоминавшей разграбленную пещеру Аладдина, и выискивали довоенные вещи.

— Мама! Вот Вовочкины книги про японскую авиацию и немецкие танки!

— Миша! Смотри, мамины очки! — Это мама обращается к папе. И плачет.

У нас, а потом уже у меня, остались бабушкины очки с немыслимым количеством диоптрий в позолоченной оправе. Вот овальный портрет прабабки, писанный маслом.

— Подождите, а где другой портрет? Ведь мы же его вчера видели! Мишка! — Это уже вопрос ко мне, десятилетнему. — Ты видел вчера портрет прадеда?

— Кажется, видел.

— А куда же он подевался? Если ты его в самом деле видел, опиши, как он выглядел на портрете.

Я подробно описываю горбоносого господина.

— Не может же он так подробно описать портрет, который видел в шесть лет!

В общем, исчез прадедушка, сбежал, как шутили родители. Конечно, могли в блокаду и сжечь, но зачем, когда были другие деревянные вещи в избытке и ими можно было топить печку-буржуйку в папином кабинете. А через несколько лет, в период острого безденежья, мои родители продали и прабабку. Словом, прадед Дмитрий «сбежал», а вскоре и прабабка пропала для меня навсегда, дав нам крохотную прибыль. Узнал бы я их теперь, если бы вдруг где-нибудь увидел? Иногда кажется, узнал бы непременно, а иногда сомневаюсь. Вот сейчас зажмурил глаза — и четко-четко увидел прабабку, ее тонкие черты лица, поворот изящной головки справа налево, аккуратный носик, платье, перетянутое «в рюмочку» у талии; вижу и «сбежавшего» прадеда: поворот горбоносой курчавой черной головы слева направо, фрак, жабо. Прощайте, греческие предки! Что у меня от вас? Что-то все-таки, наверное, есть.

А вот от бабушки Зои если и немного, то уж хотя бы чисто внешнего предостаточно. Особенно теперь, с возрастом. Моя мама к старости была вылитой бабкой. Седые негустые волосы, кривоватый, с небольшой горбинкой, крупный нос — породистое старое лицо. Бабушку Зою Дмитриевну я помню даже физическим теплом ее вязаной кофты из верблюжьей шерсти. Жила она в отдельной комнате. В квартире был длинный коридор и по правую руку комнаты, как я теперь понимаю — клети, шесть комнат-клетушек, четыре из них смежные. В двух до войны обретался я с нянькой и братьями, еще две — столовая с портретами предков и мамина спальня, в свою очередь сообщавшаяся с папиным кабинетом — самой большой комнатой в нашей квартире, где стояли тахта, бюро красного дерева, книжные полки и у окна папин рабочий письменный стол, тоже красного дерева.

Когда мы вернулись из эвакуации, бабушки Зои Дмитриевны уже не было в живых. Она умерла в блокаду. Как? Подробностей не знал никто. Очевидно, как все, кто умер от холода и голода в эти страшные месяцы ленинградской блокады. Почему она не уехала с нами в эвакуацию? Отказалась. Сказала, что хочет умереть в своей постели. Ее кровать красного дерева на ножках в виде львиных лап стояла в той самой синей комнате-клетушке, потом Боречкиной, затем моей. До войны, уже почти слепой старухой, из нее она шла в ванную, выходила к столу, аккуратная, величественная, в кофте из верблюжьей шерсти, в очках с толстыми линзами, и низким голосом делала нам обычные замечания:

— Вова! Перестань читать за столом. Это неприлично. И перестань скатывать из хлеба свои вечные шарики.

Почему-то больше всего замечаний получал ее любимый старший внук Вовка. Боре замечаний почти не помню. Меня, как самого маленького, ласкала. Как она, слепая, видела, что Вовка читает и прячет «Войну и мир» под обеденным столом и катает свои шарики, не ведаю.

Первые дни войны… Первые, еще слабые, налеты. Первые сирены воздушной тревоги. Мы все спускаемся в бомбоубежище в подвал нашего дома. Бабушка Зоя, держась за перила, преодолевая четыре с половиной этажа вниз, а потом наверх после отбоя, говорит:

— Это в последний раз. Больше не двинусь никуда. Мне семьдесят с лишним лет.

Ей и вправду за семьдесят, и позади длинная жизнь с людьми-портретами, дедушкиным прямым взглядом, его охотой, выездами и семейными обедами, где присутствует священник в рясе с позолоченным крестом. Потом революция, Гражданская, голод, переезд в Питер, дружба с Сергеем Есениным, тюрьма. Никакие мамины уговоры не помогли. Бабушка настояла на своем. Мама, на руках у которой были дети, свои и чужие (она отвечала за эвакуацию писательских детей), вынуждена была смириться. Мне кажется, что мама всю последующую жизнь казнила себя за это, хотя никогда об этом не заговаривала.

Зоя-мама

Надо, чтоб душа окаменела.

Надо снова научиться жить.

Эти ахматовские строки всегда напоминают мне о моей маме. Сколько раз она каменила свою душу? Сколько раз ей приходилось начинать жить наново?

Как уже сказано, все мы — родные братья — были у мамы от разных отцов. Жили мы дружно, особенно я любил Вовку. Он меня частенько, как самого маленького, защищал от Бобки. Потом год, всего лишь год, я очень, очень любил Бобку, а он меня. Мы сидели в столовой, где кроме портретов и круглого стола красного дерева была черная тарелка репродуктора. До войны помню только радость, исходившую от нее: спасение челюскинцев, трансатлантический перелет Чкалова, «Пионерская зорька», песни из кинофильмов, сцены и арии из оперетт. Потом тональность резко изменилась: сообщения Совинформбюро об оставленных городах, о налетах штурмовиков, о наших потерях. Уже в 44-м из нее же, родимой, узнавали мы про наши победы на фронтах, про салюты, слушали приказы Верховного главнокомандующего, победные марши…

В тот день мы сидели в столовой и слушали тарелку. Что передавали? Не помню. Кажется, пел уже разрешенный Шаляпин, а может быть, звучало что-то иное. Горе вошло в наш дом со звонком в парадную дверь. Мама сама пошла открывать; я высунулся из столовой в коридор и увидел, как вошел Вовкин отец Николай Николаевич Никитин, который очень редко бывал у нас. Пробормотав что-то вроде: «Здравствуй, Коля!», мама схватила его за лацканы пальто и, вглядываясь в его голубые глаза за стеклами круглых очков, криком спросила:

— Вовка?!

— Успокойся, Зоя!

— Убит? Убит??

— Успокойся, Зоечка, ранен. Тяжело.

— Нет, он убит, убит!

Мама с рыданиями опустилась на пол. Ее сын, мой брат, старший лейтенант Владимир Никитин, награжденный боевыми наградами, прошедший войну от Курской дуги до Польши, погиб под Штеттином в местечке Пириц, выполняя боевое задание. Это случилось 10 марта 1945 года. Ему было двадцать лет. До конца войны оставалось два месяца.

Я очень любил старшего брата. Он играл со мной до войны в танки и пушки, умело сделанные им самим из старательных резинок, в бумажные, с искусством вырезанные и склеенные им из ватманской бумаги самолетики с японскими, немецкими и советскими опознавательными знаками… Наутро, когда мы с Борей умывались в ванной, я, забывшись, что-то напевал себе под нос. Борис строго посмотрел на меня: «Твой брат убит на фронте, а ты поешь?» Я очень, очень гордился своим военным братом. Он слал мне открытки из Бухареста и Софии, обещал привезти немецкие ордена. И вот я, моя руки, случайно что-то запел у крана, и средний брат строго сделал мне замечание, и это замечание живет во мне по сей день.

А еще через год не стало и Бобки. В феврале уже мирного 46-го в нашей квартире в Бореньку выстрелил из браунинга его одноклассник Гришка Калинский. У него, сына известного ученого, водились деньги, и он с рук купил два пистолета. В послевоенном городе это было несложно. И один даже подарил Борису. Выстрелил он в моего брата случайно, в присутствии их одноклассника Левы Ливенштейна. Боря был ранен в своей, когда-то бабушкиной, комнате с синими стенами. Рана оказалась смертельной.

Накануне этого дня, отправляясь со мной гулять, нянька забыла выключить электрический чайник, он стоял на полу в бывшей детской. Чайник выкипел, расплавился и прожег огромную дыру в полу детской. Чудом не возник большой пожар в нашей писательской надстройке. С тех пор выкипевший чайник всегда ассоциируется у меня с предстоящей большой бедой.

В эти дни проходили выборы в Верховный Совет, и все слушали по радио знаменитую речь учителя и вождя товарища Сталина. В день рокового выстрела няня Катя повела меня гулять, а потом проводила на день рождения к Инке Рахлиной, дочери директора книжной писательской лавки, что на Невском. Мы с нянькой пошли по улицам иллюминированного по случаю выборов города.

Ближе к вечеру нянька, уже обо всем знавшая, зашла за мной к Рахлиным. Она привела меня в гости абсолютно здорового, а через три часа я уже был отчаянно болен. Враз — высоченная температура. Меня привезли — дом уже был наполнен горем, но от меня скрыли. Брат в это время находился в больнице. Меня, больного, уложили в няниной клетушке, напоили отваром.

— Где Боря? Где Боря? — настойчиво спрашивал я.

— Он занят подсчетами бюллетеней, — отвечали мне (выборы проходили в нашей школе).

— Когда он придет, я хочу его видеть!

— Спи, Мишуня, он придет. Освободится — и утром ты его увидишь.

— Я хочу сейчас!

— Успокойся, он занят, спи.

Боречка мечтал быть врачом и уже разбирался в медицине. Когда Калинский выстрелил в него и пуля задела спинной мозг, у брата отнялись ноги. За день до смерти он сказал бедной маме, что таким он жить не хочет.

Меньше чем через сутки его не стало…

Следующего дня я не помню, но хорошо, очень хорошо помню утро через сутки. В нянину клетушку, где я лежал больной на металлической кровати с металлическими шарами, вошла мама. На ней был шелковистый черный ватник. Она села на постель, обняла меня и бесслезным, преувеличенно спокойным, ровным тоном — в таких случаях всегда подбиралась — сказала:

— Ну вот, Мишуня, нет нашего Бобочки.

Смерть Володи мать восприняла с криком всех матерей фронтовиков. Боречкину смерть мама восприняла каменно. Это было еще страшнее. Меня не взяли на похороны, сослались на мою болезнь. А через неделю мама на «Стреле» увезла меня в Москву. Так я попал в Москву в первый раз. Ненадолго.

Сороковые

Начиная с сорок четвертого года, после возвращения в Ленинград из эвакуации и до моего поступления в пятьдесят втором году в Школу-студию МХАТ, моя жизнь, как уже сказано, проходила на канале Грибоедова в писательской надстройке.

В доме была коридорная система, и близкие друзья ходили друг к другу на огонек иногда даже без предварительного телефонного звонка. Харч у всех был скудный, но с этим не церемонились, прихватывали свой. Насколько я помню, больше всего общались Эйхи, мои родители и почти ежедневно приходившие со своей Бородинки Мариенгоф с женой Анной Борисовной Никритиной, когда-то актрисой московского Камерного театра, в Ленинграде работавшей в БДТ. Борис Михайлович Эйхенбаум с семьей жил в квартире напротив, поэтому являлись друг к другу в пижамах, как тогда было принято. Лизка, внучка деда Эйха, и я постоянно крутились под ногами, а если я мешал взрослым разговаривать, дядя Толя Мариенгоф тоном, не терпящим возражений, говорил: «Мишка! Сыпь отсюда!» Это всегда меня обижало, но делать было нечего, и я «сыпал». А иной раз они забывались, и тогда моя мама говорила по-французски: «Диван лез анфан», что означало: «Здесь дети». Этот «диван» я возненавидел на всю жизнь.

Иногда заходил еще один человек, которого мы, дети, обожали: дядя Женя Шварц. Мы его считали всецело принадлежащим нам, так как думали, что он пишет только для детей, висли на нем и не пускали к взрослым, пока толстый веселый дядя Женя не расскажет что-нибудь смешное. А Шварц, который когда-то был актером, сопровождал остроумные рассказы чудесными показами людей, волшебников или животных. Иногда изображал даже предметы. Он предлагал нам игру в покупателя и кассиршу, а сам изображал и кассиршу, и кассу. Покупатель, например, говорил:

— Выбейте, пожалуйста, двадцать восемь рублей сорок три копейки.

— Вам в какой отдел?

— Где конфеты.

Наша «кассирша» повторяла: «Двадцать восемь рублей сорок три копейки» — и выбивала сумму на своем лице, поочередно мигая то левым, то правым глазом и шевеля носом. Потом крутила ручку кассы около уха, открывала рот и высовывала язык — чек, при этом так смешно тараща глаза, что мы умирали со смеху…

— Дядя Женя! Ну еще что-нибудь! — не унимались мы. Но тут на выручку приходила жена Бориса Михайловича, Рая Борисовна:

— Ребята, дайте Евгению Львовичу побеседовать со взрослыми, — и уводила Шварца в кабинет Эйхенбаума.

В 48-м году Е. Л. Шварц читал друзьям свою пьесу «Обыкновенное чудо», называлась она тогда «Медведь». Происходила читка в Комарове, бывших Келомякках, в Доме творчества писателей, где летом обыкновенно жили мои родители. Евгений Львович предложил отцу пригласить на читку меня: мне стукнуло уже 13 лет, и ему была интересна реакция подростка, потенциального зрителя будущего спектакля.

Шварц принес огромную кипу исписанной бумаги. У него в это время уже тряслись руки, и он писал крупным прыгающим почерком, отчего пьеса выглядела объемистой, как рукопись по крайней мере «Войны и мира». На титульный лист он приклеил медведя с коробки конфет «Мишка на Севере». Большой, полный, горбоносый — таким он мне запомнился на той читке (про него говорили: Шварц похож на римского патриция в период упадка империи). Читал он замечательно, как хороший актер. Старый Эйх, папа, дядя Толя и я дружно смеялись. А иногда смеялся один я, и тогда Шварц на меня весело поглядывал. Но чаще смеялись только взрослые, а я с удивлением поглядывал на них.

Пьеса всем очень понравилась. Когда Евгений Львович закончил читать, дядя Толя Мариенгоф сказал:

— Да, Женечка, пьеска что надо! Но теперь спрячь ее и никому не показывай. А ты, Мишка, никому не протрепись, что слушал.

Современному человеку это может показаться по меньшей мере странным. Признаюсь, что теперь и мне кажется преувеличенной такая реакция А. Б. Мариенгофа. Но он-то трусостью не страдал, просто шел тот самый 48-й год, и в писательских семьях уже недоставало очень многих…

У нас в длинном коридоре надстройки по ночам все чаще раздавался громкий топот сапог, к которому прислушивались родители, игравшие по маленькой в преферанс с Эйхами и Мариенгофами. Мне кажется, они старались держаться сообща из чувства самосохранения: казалось, что если они проводят вечера вместе, засиживаясь за преферансом или «ап-энд-дауном» — карточной игрой, которую так любил дядя Боря, или играют в слова, вычленяемые из одного длинного слова, то их не загребут. Вот, дескать, сидим мы тут все вместе, друзья-писатели, беседуем о литературе, мирно перекидываемся в картишки, и что же, вот так ни с того ни с сего вдруг увидим «верх шапки голубой и бледного от страха управдома»? Увидели все-таки, и не однажды.

В 1948 году писатель И. М. Меттер находился в нашей квартире, когда опять пришли за мамой и начался обыск. Что называется, попал! На этот раз, слава богу, маму арестовали по доносу за якобы финансовые нарушения в системе Литфонда, где она работала, и не успели пришить 58-й статьи. Это дало возможность друзьям-писателям, которые ее хорошо знали и любили, ходатайствовать о ее освобождении. На сей раз, отсидев полтора года, она избежала одиночки и не успела загреметь в лагерь, а сидела в большой камере, где наизусть читала товаркам «Евгения Онегина», стихи Лермонтова и Блока.

В 50-м, когда она вышла, и позже наш дом посещали какие-то женщины подозрительного вида, называвшие маму по тюремной привычке «Зойка» и тискавшие меня почем зря, к великому ужасу отца.

Когда мама вернулась после второй отсидки, у нас под новый, 1950 год решили устроить «пивной бал». Мне поручили хозяйство. Я накупил розового цвета пластмассовых подстаканников и граненых стаканов — все это стоило копейки. Гостей было много. Мы с моим школьным товарищем Юркой Ремпеном притащили в больших трехлитровых банках бочкового пива и за это были допущены на взрослое пиршество. Взрослые умели веселиться и под пиво с колбасой. В тот вечер «пивного бала» вспоминали другой, довоенный бал в Доме искусств — тоже без харча, но с масками и маскарадными костюмами, танцами и стихами. Говорили о Мандельштаме, Гумилеве, об Андрее Белом и поминали их пивом в граненых стаканах, вставленных в розовые подстаканники. Был и М. М. Зощенко, читал свои рассказы… В ту жуткую сталинскую эпоху, когда и жрать было почти нечего, и страх посадок висел топором в воздухе нашего бытия, Боже, как же я их всех любил и буду любить до последнего дня. Сдается мне теперь, что так никого и никогда я потом не сумел полюбить, никакой свой собственный, даже чудесный дом, ни своих замечательных и талантливых друзей, никого! Хотя любил и люблю многих… Но чем дальше, тем больше душа моя тоскует по тому каналогрибоедовскому дому, по папиному кабинету, по его сатиновым трусам и исколотым иглой ногам. По крутым колечкам дыма, которые он выпускал, закурив «Беломор», а я пытался просунуть в них палец. Теперь часто думаю: вернуть бы все вспять и мне — теперешнему — поговорить с ними, послушать, запомнить…

Зощенко

Ахматова, Зощенко — я часто слышал эти фамилии, произносимые с любовью и уважением. И вдруг…

Лето 1946 года. Мы живем в Комарове, я допущен играть со взрослыми в волейбол. Неожиданно все писатели срочно собираются в город, где будет какое-то важное заседание. Уезжает и Г. Д. Макагоненко, член моей волейбольной команды, его жена Ольга Берггольц, родители уезжают. Дом творчества пустеет. Наутро за завтраком вижу мрачные лица. Все о чем-то перешептываются и ходят группками, группками по аллеям Дома творчества. Доносятся отдельные слова и фамилии: «постановление», «Жданов», «журнал „Звезда“», «Ленинград», «Анна Андреевна», «Зощенко», «Хазин», «Ахматова», «Миша Зощенко», «Обезьянка»… Потом узнаю уже про все. Но не вполне пойму, сколь это страшно.

Через несколько дней после возвращения в город отец пригласил Зощенко к нам в гости, и они выпили на брудершафт. Отцу из-за диабета пить было нельзя, да он и не злоупотреблял, но в тот вечер все крепко выпили у нас в столовой, и я даже услышал историю моего появления на свет — узнал, что «придумали» меня в Коктебеле, когда у моих стариков начался роман…

— Миша, вы помните? Тьфу, Миша, ты помнишь Коктебель в тридцать третьем году? — Это отец обращается к Зощенко.

— А как же, Миша, помню, как ты с Зоей ходил гулять на Карадаг…

Мама вспоминает дурацкую песенку, которую тогда напевал папаша: «Зачем идти на Карадаг, пойдемте лучше все в бардак!»

— Зоя, ты что, про «диван» забыла?

— Зоя, а вы помните, в тридцать четвертом году на Первом съезде выступал Карл Радек, вы уже были на сносях, к вам подошел Валя Стенич и сказал: «Во время выступления в зале раздался крик новорожденного, мальчика назвали Карлушей…»

— Я вообще девочку хотела, сыновья у меня уже были. И вдруг мальчик! Мне Женя Шварц в больницу записку прислал: «Огонь, пылающий в твоей крови, лишь пламенных мужей производить способен!» Откуда это, кстати? Так вот, стали думать, как назвать этого молодого человека. Я предложила Мишей. А Миша-старший смеется: «У нас в бильярдной в клубе писателей маркер Михаил Михайлович». А я говорю: а Михаил Михайлович Зощенко?! Так, Миша, ты стал Мишкой. А ждали дочку Машку.

Еще выпили. Пришел Мариенгоф и сказал:

— А ну, Мишка, сыпь отсюда!

Потом мне часто доводилось видеть М. М. Зощенко и у нас, и у Эйхенбаумов. Невысокий, очень складный. Лицо шафранового цвета (результат отравления газами во время Первой мировой войны, которую Зощенко прошел боевым офицером и где был награжден Георгиевскими крестами). Черные с проседью, аккуратно причесанные волосы. Грустные глаза. Сидел, заложив ногу за ногу два раза — спиралью. Попыхивал сигаретой в мундштуке. Читал свои рассказы особенно, ничего не раскрашивая и не разыгрывая. Кругом хохотали, а он оставался невозмутимым. Зощенко очень нравился женщинам, хотя не прилагал к этому никаких усилий. Трудно ему приходилось в те годы, настолько трудно и одиноко, что, когда я бежал из школы домой по бульвару на улице Софьи Перовской, Михаил Михайлович часто окликал меня и предлагал посидеть с ним на лавочке. Не помню, что он говорил мне тогда, но с удивлением замечал, как некоторые соседи из нашей надстройки, едва завидев нас, переходят на другую сторону улицы.

В последние годы жизни к Зощенко вернулась его болезнь. Когда-то он с ней справился и даже написал об этом в своей «Повести о разуме». Умер Михаил Михайлович Зощенко от отвращения к жизни. Он не хотел, не мог принимать пищу. Поразительно точны посвященные ему ахматовские строки:

Словно дальнему голосу внемлю,

А вокруг ничего, никого.

В эту черную добрую землю

Вы положите тело его.

Ни гранит, ни плакучая ива

Прах легчайший не осенят,

Только ветры морские с залива,

Чтоб оплакать его, прилетят…

Табель о рангах в писательской среде соблюдается особенно тщательно. Где пройдет прощание с покойным, какой некролог, кем подписан — все это считается чрезвычайно существенным. Помню, особенно отвратительной казалась моему отцу подпись под некрологом: «Группа товарищей». Похоронили М. М. Зощенко, согласно его завещанию на Сестрорецком кладбище, неподалеку от залива, чем, как говорили, сильно облегчили надсмотрщикам наблюдение за процессом похоронного обряда.

Старый Эйх

Ближе всех в детстве я узнал нашего соседа (мы жили дверь в дверь) Бориса Михайловича Эйхенбаума, так как имел радость общаться с ним и в студенческом возрасте, и потом, когда уже был молодым актером. Он даже успел посмотреть меня в «Гамлете» и много говорил со мной об этой пьесе. Выдающийся литературовед, профессор, автор исследований о поэтике, о творчестве Лермонтова, Гоголя, Льва Толстого, Эйхенбаум был и недюжинным писателем. Недавно переизданные его повести 20-х годов и сегодня читаются с большим интересом.

Главной его страстью был Лермонтов. Борис Михайлович занимался им всю жизнь, и ему было приятно, что я родился в один день с поэтом, в ночь с 14-го на 15-е октября. В мой день рождения он неизменно дарил мне лермонтовские книги со своими вступительными статьями и комментариями. И обязательно надписывал. Он вообще любил шуточные надписи в стихах и называл себя «надписатель». В 1944 году он подарил мне двухтомник Лермонтова с такой надписью — «Маленькому соседу Михаилу Михайловичу Козакову по случаю 10-летия его рождения в один день с М. Ю. Лермонтовым. Ленинград, 14 окт. 1944 г.».

В 47-м уже на однотомнике Лермонтова я прочитал:

Нынче Мише Козакову

Подношу сию обнову,

Восемь «Мишиных» поэм

С моим примечанием.

Когда мне исполнилось семнадцать, вместо Лермонтова, изменив правилу, Эйх подарил мне академическое издание Дениса Давыдова со своей статьей и с непременной надписью:

Раз тебе семнадцать лет,

Значит, ты уже поэт,

Исходя из этих видов,

Вот тебе Денис Давыдов.

На фотографии, которая всегда стоит на моем письменном столе, Борис Михайлович очень красив: изящные черты лица, пенсне, седые английские усы, седые виски, лысину не видно — на голове элегантная шляпа. Снимок с автографом:

Не в брюках смысл и не в Приапе —

Все дело, милый, только в шляпе.

Б. Эйх

Его роль в моей жизни, в моем становлении переоценить невозможно. Он не только подталкивал и направлял мои мысли, затевая со мной интереснейшие беседы о прочитанном или увиденном, он формировал мой вкус, исподволь корректируя, а то и разрушая стереотипы, которыми забивали наши головы в школе. Что происходило в отечественной литературе тех лет, хорошо известно. «Алитет уходит в горы» Тихона Семушкина, «Бруски» Федора Панферова, «Далеко от Москвы» Василия Ажаева — далеко не худшие образцы того, что нам было рекомендовано к домашнему чтению. Из переводной — помню оглушительный успех «Саги о Форсайтах» Голсуорси. Выпущенные еще до войны Дос Пассос, Андре Жид, Пруст, «Дублинцы» Джойса изъяты из библиотек и переведены в спецхран. Предел дозволенного — «Американская трагедия» Т. Драйзера. Наши новые кумиры — французский коммунист Анри Барбюс и американский коммунист Говард Фаст. Они — с нами. Кто не с нами — тот против нас. Все под спудом, под каменной плитой, под запретом. От шекспировского «Гамлета» до Хемингуэя и Ремарка. О Фолкнере не слыхали даже интеллектуалы.

Старый Эйх научил меня любить и понимать стихи, подбирал мне книги для чтения из своей библиотеки. Всегда выспрашивал мое мнение о прочитанном. В 14 лет я прочел «Анну Каренину». Тогда же, по его совету, «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда в старом, еще дореволюционном издании (новых не было, да и быть не могло).

— Ну как? Интересно, правда? — спросил он, когда я зашел к нему возвратить книгу.

— Очень, дядя Боря, взахлеб прочитал. Только вот там в начале у него вступление, где он говорит, что искусство ничего не доказывает, а только показывает. Это же неверно…

И я понес все то, что нам вдалбливали в голову на уроках литературы. Вдруг дядя Боря, тихий, милый дядя Боря, стал на меня кричать. Я в первый и последний раз в жизни видел его кричащим. Потом, когда я рассказал об этом отцу, он сказал:

— Ты на него не обижайся, ты же знаешь, как он тебя любит. Это он не на тебя кричал…

Он был прав: наши молодые мозги были зомбированы. Мы рыдали над романом «Овод» и над «Хижиной дяди Тома». Даже любя Пушкина, воспринимали его исключительно как единомышленника декабристов, задолго предвосхитившего залп «Авроры» и приближавшего светлое будущее.

Как-то мы смотрели с ним в Театре Ленсовета инсценировку романа «Хождение по мукам» Алексея Толстого. Романа я тогда еще не читал, но спектакль мне понравился. На сцене размалеванные, крикливо одетые футуристы, красавец Бессонов, загримированный под А. А. Блока, разудалый батька Махно, поющий песни под гармошку. Рядом со мной Эйхенбаум ерзает в кресле. В антракте спрашиваю:

— Вам что, дядя Боря, не нравится?

Он отвел меня в сторону и сказал очень серьезно:

— Ты сейчас, Миша, может быть, не поймешь то, что я тебе скажу. Но запомни: это все ложь.

— Что, дядя Боря? Спектакль?

— И спектакль, и Махно, и Бессонов, и роман этот в основном ложь.

И надо же было так случиться, что я дважды (!) играл в «Хождении по мукам», в двух киноверсиях! И та и другая — дерьмо! И я там — дерьмо! И поделом, не внял советам старого Эйха.

Кстати, сам Борис Михайлович и о Блоке, и о Махно знал не понаслышке. Его старший брат был известным идеологом анархизма, писавшим под псевдонимом Волин. После революции он эмигрировал во Францию. Сын анархиста Волина, французский летчик Игорь Эйхенбаум сражался с немцами в эскадрилье «Нормандия — Неман». Я познакомился с ним в Москве в 1959 году, когда Игорь приехал консультировать съемки нашей первой копродукции советско-французского фильма о знаменитой эскадрилье.

Ближайшим другом Бориса Михайловича был Шкловский. «Шкловцы», как их называл старый Эйх, Виктор Борисович и Серафима Густавовна, бывали в его доме всякий раз, когда приезжали в Ленинград.

— Витенька с Симочкой приехали, — радостно сообщал Эйхенбаум отцу.

Когда Борис Михайлович за «компаративизм» и «формализм» был изгнан из университета, Виктор Борисович сразу приехал в Ленинград. «Витенька» отреагировал на «Боречкино» изгнание следующим образом: войдя в квартиру, энергично разделся и, поцеловавшись с хозяином, долго ходил по кабинету, взволнованный, взбудораженный, квадратный, широкоплечий; могучая шея, неповторимая форма бритой наголо головы, которая всегда напоминала мне плод в утробе матери. Ходил, ходил, пыхтел, а потом, не найдя слов, схватил кочергу, стоявшую у печки, заложил за шею, напрягся и свернул ее пополам. Этого ему показалось мало! Он взял ее за концы, крест-накрест, и растянул их в стороны! Получился странный предмет. Он вручил его Борису Михайловичу и, тяжело дыша, сказал:

— Это, Боречка, кочерга русского формализма.

И только после такой разрядки смог начать разговор со своим другом…

Старый Эйх очень переживал в те дни — и особенно болезненно — предательство своего любимца Ираклия Андроникова, который когда-то был его учеником, дневал и ночевал у него дома, где был принят как сын. Борис Михайлович, правда, всегда огорчался, когда Ираклий слишком много сил отдавал концертной деятельности. Он считал, что науку не следует делить с чем-нибудь иным. Но, огорчаясь, любил. И вот, когда шла травля компаративиста Эйхенбаума, Ираклий, его Ираклий, подписался под какой-то статьей или даже написал какую-то статью.

Судя по всему, этот разрыв переживал и Ираклий Луарсабович, который спустя какое-то время вновь появился в доме на канале Грибоедова. В тот раз он был в каком-то особенном ударе: рассказы, шутки, пародии на общих знакомых так и сыпались из него как из рога изобилия, и уж совсем он сразил нас, когда «сыграл» на губах симфонию за целый оркестр. Мы с Лизкой как зачарованные приклеились к дивану и только кричали: «Ну еще, дядя Ираклий, еще что-нибудь». Андроников был неутомим. Как потом объяснила мама, Ираклий воздействовал на деда через внучку и меня. Старик, видя наше восхищение, сам смягчился к нему…

А еще Борис Михайлович научил меня любить симфоническую музыку. В блокаду он присутствовал при первом исполнении Седьмой симфонии Д. Д. Шостаковича, которая транслировалась по радио из осажденного города на весь мир. Его сын Дима дружил с моим старшим братом Володей. Дима был талантливый пианист, ему пророчили блестящее будущее. Оба они не вернулись с войны. Потеря сыновей еще больше сблизила наши семьи. Теперь я понимаю, что в отношении ко мне у дяди Бори была не просто соседская доброжелательность. Он любил меня как сына, как любил своего погибшего Диму. По настоянию Бориса Михайловича родители покупали мне все шесть абонементов в филармонию. Сам Эйхенбаум слушал музыку с партитурой на коленях. Как только появились в продаже первые проигрыватели в пластмассовом футляре, он купил себе такой и начал коллекционировать долгоиграющие пластинки. Незадолго до его смерти я привез ему из Москвы диски с записями музыки Чайковского и Рахманинова. Борис Михайлович поблагодарил:

— Спасибо тебе, Миша. Но знаешь, ты их забери. Я уже Чайковского не слушаю.

— Почему, дядя Боря? Вам не нравится Чайковский?

— Не в том дело. Мне в мои годы уже трудно слушать такую музыку. Теперь я слушаю Баха, Моцарта, Гайдна…

В Большом зале филармонии я слышал Льва Оборина, Эмиля Гилельса, Генриха Нейгауза и многих других выдающихся исполнителей того времени. Оркестром руководил великий Евгений Мравинский, а обожаемый мною Курт Зандерлинг был вторым дирижером. В концертном сезоне 1945 года я впервые услышал и увидел Святослава Рихтера. Сколько ему было тогда? 28 лет. Всего 28! А слава его уже гремела, его первые серьезные успехи — еще перед самой войной, весной 41-го. И вот на сцене белоколонного нашего зала появилась длинная тонкая фигура молодого рыжеватого Рихтера. Я не помню, что именно он играл в тот вечер, я был мальчишкой-школьником, но хорошо помню ощущение какого-то подъема, охватившее меня в тот вечер. Эта необыкновенность случившегося в нашем филармоническом зале в далеком 45-м году, повторялась со мной всегда на протяжении полувека, когда мне приходилось слушать этого гениального пианиста…

Питер — город-сноб. Никогда мне не забыть тогдашнюю публику нашей филармонии. «Постоянный слушатель» — почетный титул. В фойе — ощущение праздника, весьма торжественно и церемонно. Мелькают седые головы, блестят пенсне. Дамы в вечерних туалетах. Не все, конечно, но в основном. Но уж точно не в спортивной одежде и не в каждодневном. В гардеробе меняют обувь, дамы надевают туфли на каблуках, мужчины оставляют галоши. Все при галстуках. В директорской ложе — первая красавица Петербурга (хотя именно тогда город именовался Ленинградом), но она, эта женщина в черном панбархатном платье с белоснежными руками и чуть обнаженной спиной — уж точно петербурженка. Кто она? Актриса, жена директора филармонии. Перед началом — на нее все взоры морских офицеров, тоже сидящих в партере. И мой, мальчишеский, влюбленный…

У многих на коленях партитуры произведений, которые будут сегодня исполнены. У других — нет. Почему? Эти знают наизусть, зачем им? И все это великолепие в послеблокадном, полумертвом, еще только начинающем оправляться после бомбежек городе. Еще не отменена карточная система и весь этот бомонд живет практически впроголодь… Но Питер есть Питер. Постоянный слушатель — чин. Музыка — молитва. Мравинский — бог. Зандерлинг — полубог.

Питер любит и гастролеров. Но далеко не всех. Киевлянина Натана Рахлина приняли. Он, конечно, чудак и очень рассеян, может встать за пульт в галошах или не до конца застегнуть фрачные брюки (было и такое), но обаятелен и очень талантлив. Итальянец Вилли Ферреро — уже спорно. Фокусничает. В Четвертой симфонии Чайковского причудливо фразирует, странный темп, хотя в таланте не откажешь. Из певцов Ленинград тех лет любит Бориса Гмырю. Но есть свои бесспорные кумиры. Пианисты Мария Юдина, Софроницкий. Он почти гениален, хотя неровен. Пьет. Иногда даже случаются отмены концертов. Но его любят и всё прощают за огромный талант.

Впрочем, и в филармонии, этом оплоте культуры тех лет, могло случиться невероятное. Совсем недавно, летом 1997 года, я рассказывал дочери Дмитрия Дмитриевича Шостаковича Галине Дмитриевне о том, как был свидетелем публичного обсуждения его оратории «Песнь о лесах». Она мне не поверила, настолько мой рассказ смахивает на скверный анекдот. Но это не анекдот.

После очередной травли, очередного партийного постановления, Д.Д. решил написать не «сумбур вместо музыки», а что-нибудь достойное прекрасного времени, в котором ему выпало счастье жить, в надежде получить передышку после череды погромов и разносов. Так появилась оратория «Песнь о лесах». Дирижировал Е. Мравинский.

Эту вещь Д. Д. Шостаковича относят к его так называемым «конъюнктурным» произведениям. Наверно, так оно и есть. Но сейчас, в совершенно другую эпоху, многим строгим судьям даже трудно себе представить, в каких обстоятельствах жил и творил этот гений XX века. Нам, не испытавшим и десятой доли того страха, которым сопровождалась большая часть жизни того поколения, грешно пенять за малодушие, за подписывание коллективных писем, за участие в кампаниях, и вправду позорных. Признавал их позорными и сам Дмитрий Дмитриевич, говоря впоследствии, что много раз ему приходилось врать в словах, но ни разу он не соврал в нотах. А я в таких случаях всегда вспоминаю историю, которую слышал еще в детстве. В начале 1935 года Д. Д. Шостаковичу дали квартиру. Получив ордер, он должен был на время отлучиться из города, а когда вернулся, обнаружил, что его квартира полностью меблирована дорогой старинной петербургской мебелью.

— Знаешь, Димочка, — сказала его мама, — оказывается, красная мебель теперь совсем не в моде и очень подешевела.

Дело оказалось вовсе не в переменчивости моды. После убийства С. М. Кирова (кстати, теперь уже доказано, что оно не имело никакой политической подоплеки: Николаев застрелил его «на почве ревности», как любовника своей жены) в Ленинграде прошла очередная чистка: из города высылали «социально чуждый элемент»: бывших дворян, офицеров царской армии, представителей старой интеллигенции. Вынужденные покидать свои дома, люди распродавали имущество за бесценок. Получив у матери адреса, Дмитрий Дмитриевич объехал всех продавцов и со всеми сполна расплатился…

Но вернемся к оратории. В одной из частей этого сочинения о лесах, которыми советская власть мечтала засадить какие-то заболоченные пространства и тем приблизить светлое будущее, хор мальчиков-пионеров пел:

Тополи, тополи,

скорей идите во поле.

Пионер — всем пример.

Была в этой программной оратории и лирическая часть «Прогулка в лесу». Ее, если не ошибаюсь, исполнял дуэт: певец и певица.

После концерта на филармоническую сцену выволокли длинный стол, покрыли его то ли малиновым, то ли зеленым сукном. Установили трибуну, рядом — маленький столик для стенографисток. За столом разместился президиум, в том числе и сам автор. И началось всенародное обсуждение впервые исполненной вещи Шостаковича.

После небольшого доклада, давшего направление предстоящей дискуссии, на трибуну стали подниматься и делиться своими впечатлениями слушатели. Были ли это подставные лица, «подсадки», или на самом деле купившие билет посетители филармонии, судить не берусь. Знаю только, что райкинские маски тех лет — это не фантазии великого трансформатора, а самая что ни на есть голая правда советской жизни. Надо отдать должное публике: она хохотала и даже аплодировала «репризам».

Разумеется, каждый выступавший начинал с преамбулы о русских лесах — этом зеленом золоте нашей Родины, — о прекрасном настоящем и еще более прекрасном будущем, которое не за горами, а как раз за лесами, которыми надлежит засадить то, что еще не засажено, о мудрых постановлениях партии и правительства, о том, что искусство в долгу перед народом и что отрадно, что Шостакович наконец внял, и т. д. и т. п., но вот вопрос — в достаточной ли степени он внял? Тут мнения выступавших разделились. Одна маска (как бы постоянный слушатель-интеллигент): «Я сужу о музыке, об ее уровне, исходя из следующего критерия: если после концерта при выходе из зала я по дороге домой напеваю то, что услышал на концерте, это настоящая музыка. Уважаемый товарищ Шостакович, я не уверен, что вашу музыку я сегодня буду петь. Скорее всего, нет». (Хохот зала.) Другая маска (военный, майор Советской армии): «Товарищи! Мне понравилась оратория „Песнь о лесах“. Товарищ Шостакович, учтя партийную критику, попытался создать народное произведение. Но, товарищ Шостакович, почему вы вторую часть вашего сочинения назвали „Прогулка вдвоем“? Это в вас, товарищ композитор, говорит еще не до конца изжитое чувство индивидуализма. Вы еще не доросли до народного гуляния в лесу…»

Бедный Шостакович, бедные мы, бедные маски… Хотя, повторяю, в зале царило нерегламентированное веселье, смех, вспыхивали иронические аплодисменты. Это внушало надежду. Мне кажется, что блистательный сатирический «Антиформалистический раек» родился у композитора из того обсуждения «Песни о лесах».

И все же что-то нас, меня, таких, как я, каким-то чудом спасало, чтобы не превратиться в полных кретинов в пионерских галстуках. И как нам ни забивали головы «лишними людьми», «лучом света в темном царстве» и «дубиной народной войны», живое начало русской литературы, красота стиха, случайно услышанного из уст А. А. Ахматовой, шутка Е. Л. Шварца, грустный живой рассказ М. М. Зощенко, походы с родителями на балеты «Ромео и Джульетта» с Галиной Улановой и «Баядерку» с Вахтангом Чабукиани, концерты в филармонии, разговоры с дядей Борей — все это спасало душу.

«Бомбы» театра и кино

Когда в 1952 году я поступал в Школу-студию МХАТ, на вступительных экзаменах нам было предложено написать сочинение на тему «Ваше самое сильное театральное впечатление». Я выбрал сразу два: первое, еще довоенное: «Синяя птица» (я с нянькой был на спектакле во время гастролей МХАТа в Ленинграде: мне было шесть лет), и спектакль нашей Александринки «Живой труп» Льва Толстого в постановке режиссера В. Кожича, с Николаем Константиновичем Симоновым в роли Феди Протасова. И сегодня, спустя столько лет, я отношу эти два спектакля к лучшим, какие мне довелось видеть в театре. А сколько всего спектаклей я перевидал на своем веку? Наверное, не одну тысячу.

В те годы мне довелось видеть в Ленинграде или в Москве, куда меня возил отец, ряд гремевших тогда спектаклей: «Маскарад» Ю. Завадского с Николаем Мордвиновым в роли Арбенина, «Пушкин» в Ермоловском театре, где поэт разговаривал стихами автора пьесы П. Глобы, но это тогда мало кого смущало — все, и я в том числе, восхищались игрой Всеволода Якута. Я видел М. И. Бабанову в знаменитом спектакле «Собака на сене». К нам в Питер в 48-м году на 50-летний юбилей МХАТа приезжала сама О. Л. Книппер-Чехова, на сцене филармонии она играла сцены из «Вишневого сада», Ершов с Еланской играли отрывок из «Воскресения», а Борис Ливанов показывал своего Ноздрева…

Мое тогдашнее сознание школьника девятого класса зафиксировало три потрясения от драматического искусства тех лет.

Безусловно, первая бомба — «Живой труп» с Николаем Симоновым. Конечно, это был романтический спектакль. Подробный, тяжеловесный, с обстоятельной сменой объемных «реалистических» декораций после каждой картины. И ряженый хор цыган, и Маша (Ольга Лебзак) в черном парике. И уже немолодая жена Феди — Н. Рашевская, и статный, благородный Каренин А. Дубенского. Хорошие работы Бруно Фрейндлиха, игравшего следователя, и актера (забыл фамилию), игравшего роль художника Петушкова.

Но что же так всколыхнуло театральный Ленинград тех лет? Почему многие, и я в их числе, многократно пересматривали этот выдающийся спектакль?

Уже одно, что этот грустный, чистый, красивый, добрый человек бежал из дома, пил водку, проводил время у цыган, рассуждал об изюминке, без которой его хорошая жена ему неинтересна как женщина (и это в эпоху, когда борьба за нерушимость моральных устоев, за сохранение советской семьи ценой партбилета шла не на жизнь, а на смерть). Герой Симонова, или, как бы сказали теперь, антигерой, возбуждал в нас пронзительную жалость, безмерную любовь и сопереживание, абсолютное приятие его персонажа. На бумаге не передать удивительных симоновских интонаций, но по сей день в моих ушах стоит: «Я плохой, плохой, а вы хорошие, замечательные люди…» или: «Ну, Маша, а теперь „Не вечернюю“…» И как он слушал эту самую «Не вечернюю»! Симонов сидел почти спиной к зрительному залу, и весь зал не отрываясь следил за ним, за белыми кистями его сцепленных вместе рук. Он и руками слушал эту «Не вечернюю». Сцена в номерах (попытка самоубийства) была незабываема. Он держал паузу перед выстрелом долго, подробно. С револьвером в одной руке, другой он искал место, куда выстрелить. Нащупывал своей большой кистью, пальцами правый, левый висок, примериваясь то так, то эдак, затем, так и не найдя, бессильно опускал руку: «А, не все ли равно?» — и очень спокойно задувал свечу, стоявшую на столе. Наступала тьма, полная звенящей тишины. И в этой темноте раздавался полный отчаяния крик: «Не могу!» И тогда вбегала Маша…

Н. К. Симонов играл Федю Протасова как бы в обычной для него романтической манере, но был в этой роли, не побоюсь этого слова, революционен, настолько неожиданно для тех лет прозвучала тема личной свободы, воли, протеста против общепринятой и повсеместной казенщины, регламентированности жизни общества и нашего (вот ужас-то!) в том числе. Даже непонятно, как этот спектакль мог появиться на сцене тогдашней Александринки.

Вторая бомба — французский фильм Рене Клемана «У стен Малапаги» (это было чуть позже) с Жаном Габеном. Ничего подобного ни я, молодой человек, ни мои родители, ни их пожилые друзья — Мариенгоф, Эйхенбаум, Шварц, другие, которых помню потрясенными увиденным на экране, — тогда не видели, не знали и, по-моему, даже не могли предполагать, что такое кино где-то существует.

А третья бомба — исполнение роли Хлестакова в самодеятельном спектакле «Ревизор» Ленинградского университета имени Жданова худеньким, обаятельным и на редкость живым студентом философского факультета Игорем Горбачевым, явившим своим исполнением контраст артистам-мастодонтам, повсеместно игравшим тогда молодые роли. Хлестакову Игоря Горбачева я подражал в школьной самодеятельности. Из молодых актеров он был моим кумиром. Из-за него в какой-то мере я пошел в артисты. Я бегал по киношкам, любил артистку Любовь Орлову, Павла Кадочникова, Сергея Гурзо в роли Сережи Тюленина. Но Протасов, Протасов, Федя Протасов — мое первое художественное потрясение в жизни.

Дядя Толя Мариенгоф писал для своей жены, артистки БДТ Анны Борисовны Никритиной, маленькие пьески. Она их играла в концертах с молодыми актерами БДТ Ниной Ольхиной и Игорем Горбачевым. Игорь попал в эту компанию так. Уже после своего успеха в роли Хлестакова он закончил театральный институт, потом недолго был актером БДТ. Снимался в кино, был очень популярен. Мариенгоф и Никритина, рано потерявшие сына Кирилла, относились к нему с родительской любовью. Он стал своим человеком в их доме.

У Мариенгофа был творческий вечер в клубе писателей, в котором должны были быть исполнены его маленькие пьесы «Кукушка», «Мама» и «Две жены». Этому вечеру Мариенгоф придавал большое значение. Дяде Толе, которого уже давно не печатали и которого публика стала понемногу забывать, успех вечера был важен даже не столько из-за себя, сколько из-за Анны Борисовны, которую Товстоногов, став главным режиссером БДТ, преждевременно перевел на пенсию. К тому же вечер был платный, продавали билеты, и процент от проданных билетов и был основной частью их семейного бюджета. Потому и роль очень популярного молодого актера Игоря Горбачева в этом вечере была особой. Он не только играл в пьесках, но и должен был произнести вступительное слово. Его имя в афише было залогом того, что все билеты будут раскуплены.

И вдруг накануне вечера Гося Горбачев позвонил из Риги и сообщил, что снимается и приехать не сможет. Этим он, конечно, ставил вечер под угрозу срыва.

— Анна Борисовна, но ведь вместо меня есть кому играть, — сказал он Никритиной по телефону. Действительно, его иногда заменял молодой актер. Но публика, покупавшая билеты, шла в первую очередь на киноактера Горбачева, и не знать этого он не мог.

Что делать со вступительным словом? Анатолий Борисович обратился к Эйхенбауму. Старый Эйх не мог отказать другу, хотя ему выступать на публике, пришедшей поглазеть на кинозвезду, было ни к чему.

Когда объявили, что вместо Игоря Горбачева вступительное слово будет произнесено профессором Б. М. Эйхенбаумом, по залу прошел гул разочарования, и хотя Борис Михайлович говорил хорошо — плохо говорить он просто не умел, — после его выступления, которое слушали, разумеется, вполуха, раздались жидкие аплодисменты. Старик спустился в зал, а через несколько минут раздался крик: «Эйхенбауму плохо!» Когда А. Б. Никритина сбежала со сцены, Эйх был мертв.

Все-таки удивительные это были люди! В них поразительно сочетался редкий по мощи интеллект с наивным, почти детским простодушием. Вот уж кто свято верил, что гений и злодейство — две вещи несовместные. Влюбляясь в талант, они влюблялись и в его носителя. Помню, как однажды Мариенгоф упрекнул Горбачева за какой-то неблаговидный поступок, который его очень удивил и огорчил. На это Игорь сказал:

— Анатолий Борисович, вы принимаете меня за другого человека. Я ведь совсем иной, не тот, кого вы себе нафантазировали.

Просто и обезоруживающе откровенно.

Однажды (это было уже много позже) я сидел с Ф. Г. Раневской на кухне ее квартиры в высотном доме на Котельнической набережной. Фаина Георгиевна угощала меня водочкой, сама не пила, но поняла по моему виду, что опохмелиться мне нужно, велела открыть холодильник и налить себе рюмашку. Перемывали косточки нашим коллегам-актерам. Я спросил ее, что она думает об одном из них.

Подумав, она ответила, слегка заикаясь:

— Он, б-безусловно, талантливый человек, но б-большой подонок!

Фаина Георгиевна заикалась то в большей, то в меньшей степени, в зависимости от того, как ей хотелось. Иногда не заикалась совсем.

— Разве так бывает, Фаина Георгиевна?

Старуха подняла килограммовые, как у Вия, веки, я увидел чуть насмешливый, устремленный на меня взгляд — и после паузы:

— Миша, когда я была в вашем возрасте, я тоже полагала, что это несовместимо, но потом я поняла, что талант — как прыщ, он может вскочить на любом лице.

Закончила афоризмом, не заикнувшись.

…Последний привет от старого Эйха я получил уже после его смерти. В 1959 году я снялся в роли Шарля в фильме «Евгения Гранде», где встретился в работе с замечательным артистом Малого театра Семеном Борисовичем Межинским, исполнявшим роль папаши Гранде. Он передал мне письмо Бориса Михайловича, которое он получил от него в ответ на публикацию своей статьи в «Литературной газете».

«Дорогой товарищ Межинский! Обращаюсь к Вам — и как литератор, много занимавшийся вопросами театра и драматургии, и как близкий, старый друг семьи Козаковых (с покойным М. Э. Козаковым я был связан многолетней дружбой).

Я прочитал Вашу прекрасную и очень важную статью в „Литературной газете“ — и порадовался высокой оценке, которую Вы даете игре Миши Козакова, юноши двадцати двух лет. Он рос на моих глазах — и я радуюсь его успеху, его быстрому росту как актера. Мне кажется, что из него может выработаться большой актер, но тем более важно позаботиться, чтобы его развитие не было надломлено или искажено.

Вы совершенно верно пишете, что роль Гамлета требует „огромного психофизического напряжения“. Вся литература о „Гамлете“ утверждает необычность этой роли именно в том смысле, что она требует страшной затраты сил — если, конечно, играть ее серьезно, „внутренне“, без кокетства. Мало того: постановка Охлопкова удваивает или утраивает эту затрату — количеством движений и звуков, сопровождающих игру. После „Гамлета“ актер (даже если он молодой) должен хоть день отдохнуть, подумать, почитать — вернуть „психофизическое“ равновесие. Вместо этого необходимого профессионального отдыха Миша должен был (по крайней мере в период ленинградских гастролей) играть иной раз: утром Гамлета, вечером — в „Гостинице „Астория“, на следующий день утром репетировать, а вечером — опять „Гамлет“. Я видел его 21 мая, когда он играл Гамлета вечером (шестой раз за один месяц), а на следующий день он опять играл эту роль.

Мне кажется, что это нельзя назвать иначе, как беспощадным обращением с актером, как будто рассчитанным на скорейшую его гибель. Не сочтете ли Вы возможным и даже нужным поднять, где надо, вопрос об этом — тем более что это не единственный случай жестокого, некультурного, я бы прибавил — антипатриотического обращения с молодыми талантами у нас? Миша Козаков на последних спектаклях „Гамлета“ был измучен — и должен был значительную долю своих сил тратить на преодоление этой измученности. Это гибельно и страшно!

Само собой разумеется, что я пишу Вам по собственной инициативе (в абсолютном секрете от Миши) и что о его измученности сужу не по его словам, а на основании собственных наблюдений. Думаю, что это мое письмо должно остаться ему неизвестным“.

И оно оставалось мне неизвестным, пока старый Эйх был жив. Не без колебаний я решился поместить его в этой книжке. И все же помещаю. Ведь оно не только обо мне. Оно и о нем».

Дядя Толя Мариенгоф

Кажется, еще до войны писателей награждали орденами. Помню эти ордена на лацканах пиджаков наших соседей по надстройке. У моего же папеньки ничего не блестело. Помню по сей день эту жгучую мою, именно мою, обиду. Спрашивал ли я отца или маму про эти чертовы бляхи? Что они мне отвечали? Не помню, но обиду до слез помню хорошо и никогда не забывал. Хуже нет, когда обижают любимого человека! Особенно если он не кажется тебе сильным и способным за себя постоять. А батя мне никогда не казался сильным. Добрым — да! Честным — да! Справедливым, каким угодно, но, будучи его сыном, я часто чувствовал его своим ребенком. Странно. Он боялся за меня, я — за него. Может быть, поэтому он никогда не настаивал, чтобы я читал его вещи. Иногда он говорил мне робко:

— Минька! Послушай пару страничек, вот я тут написал.

Я садился в кресло, и отец, надев очки, что-то мне читал с листа. Отрывочек из прозы, кусочек детского сценария «Про рыбку-улыбку и медведя-умку». Помню какую-то пьесу «Дарья», а может быть, это была не пьеса, а рассказ.

— Ну как, Минюша? Интересно тебе, не скучно было?

Не помню, что я ему отвечал, но все заканчивалось объятьями и поцелуями с моим любимым папкой.

Мне кажется, он был чрезвычайно неуверен в себе, в своем писательском даровании, а судьба делала все, чтобы эта его писательская неуверенность не исчезала. Однако надо было писать, кормить семью, колоться инсулином и садиться за письменный стол. Рядом со столом стояло удобное кресло, в котором обычно сидел папин друг и соавтор, длинноногий дядя Толя Мариенгоф. Там, в кабинете, начиная с 1944 года, они и трудились над разными пьесами, мечтая прославиться и обогатиться. Первая, которую они вместе сочинили, «Преступление на улице Марата», была лучшей. Речь в ней шла о криминальной атмосфере в послевоенном Ленинграде, что, разумеется, было на самом деле. Пьесу принял к постановке Ленинградский драматический театр, и она имела успех. Но счастье было недолгим. Пьеса попала под каток очередного постановления, была признана идеологически вредной, ее раздолбала партийная пресса, и спектакль с треском закрыли. И как ни старались незадачливые соавторы написать что-нибудь созвучное эпохе, это им никак не удавалось. К тому же за каждым из соавторов тянулся шлейф «преступлений» прошлых лет: папа еще с довоенных лет был припечатан резолюцией самого Сталина, а замечательный литератор Анатолий Мариенгоф, поэт-имажинист, «последний денди», как метко отозвался о нем Мейерхольд, был на положении изгоя. Ему не простили дружбы с запрещенным тогда Сергеем Есениным, его прекрасный «Роман без вранья» называли не иначе как «Враньем без романа». К тому же когда-то сам вождь мирового пролетариата товарищ Ленин, прочитав стихи молодого дяди Толи, изрек: «Больной мальчик». И все-таки они на что-то надеялись…

Ближе к 50-м от полного отчаяния они изваяли опус под названием «Остров великих надежд». Остров этот, разумеется, Советская Россия, а действие происходит во времена борьбы с Антантой. В пьесе они вывели Ленина, Сталина, а заодно и Кирова и в стиле Кукрыниксов высмеяли Идена и Клемансо. Пьесу поставил молодой главреж Театра имени Ленинского комсомола Георгий Товстоногов. Казалось бы? Но — дудки! И этот спектакль попал в постановление ЦК, и его закрыли с жуткими формулировками и статьей в «Правде». Лишь одна «пьеска», как говорил дядя Толя, проскочила благополучно и подкормила наши семьи — «Золотой обруч», что-то вроде комедии. Ею открылся Театр на Елоховке, впоследствии переехавший на Малую Бронную, в помещение разгромленного к тому времени Еврейского театра Соломона Михоэлса.

Мне кажется, что дядя Толя и папочка стали соавторами исключительно по дружбе, общности взглядов и положения. Что касается творческой стороны, я думаю, они были не нужны друг другу: писали они по-разному, и оба это понимали. Что, впрочем, не мешало им обожать друг друга, ежедневно видеться помимо работы и даже носить костюмы, сшитые из одного материала, у одного литфондовского портного. Были они как Пат и Паташон: Анатолий Борисович — длинный с продолговатым лицом и вытянутыми конечностями, а Михаил Эммануилович — маленький, толстенький, с брюшком и чаплинскими усиками на круглом лице.

Костюмы оказались одинаковыми не из эксцентрического умысла — просто по случаю купили один хороший отрез. Отца в этом костюме и похоронили. Дядя Толя приехал в Москву на похороны, надев свой лучший и единственный темный костюм, конечно, все тот же самый. На поминках он очень сокрушался:

— Нет, ей-богу, это только я так мог! Приехать на похороны в Мишкином костюме…

Уходили друзья друг за другом с небольшими интервалами. Когда в 1960 году я приехал с «Современником» в Ленинград, А. Б. Мариенгоф еще был жив, но прийти на «Голого короля» своего покойного товарища Женечки Шварца не мог. Анатолий Борисович уже не выходил из квартиры. Я привез по его просьбе к нему на Бородинку Олега Ефремова, Женю Евстигнеева, Галю Волчек и Булата Окуджаву. Анатолий Борисович полулежал на софе, Анна Борисовна поила нас коньячком, а мы рассказывали о спектакле и даже что-то проигрывали для Мариенгофа. Дядя Толя, по его словам, получил в тот вечер огромную радость от общения с молодежью. И всю ночь, к нашей общей радости, пел свои песни Булат…

Няня Катя

Был в моей жизни еще один человек, необычайно дорогой для меня, о котором не могу не написать: няня Катя, ставшая потом бабой Катей. Бабуля вынянчила не только меня, но и моих детей.

Возникла она в нашем доме на канале Грибоедова в 1934 году, через две недели после моего появления на свет. Пришла по газетному объявлению. Кто ей его прочел? Ведь она была безграмотной русской женщиной из деревни Богоявление, что расположена недалеко от станции Локня. В 1934 году она попала в Ленинград, и, судя по всему, кто-то прочел ей объявление: «Семья писателя Козакова ищет няню для новорожденного».

С тех пор как я помню отца, мать, бабушку Зою Дмитриевну, братьев Володю и Борю, помню и ее. Это и неудивительно — почти все время я проводил с няней Катей. Она прожила в нашем доме до 1952 года, пока мы не переехали в Москву. Во время войны она отправилась с нами в эвакуацию и была постоянно рядом со мной в деревне Черная Грязь под Молотовом, как тогда назывался старый уральский город Пермь. В 1944 году няня вместе со мной вернулась в Ленинград.

Была она девственницей. В деревне Черной к ней сватался прекрасный мужик Вавилыч, но «дите» закатило истерику, и она замуж не пошла.

— Успокойся, сынок, не брошу я тебя… Нешто я не понимаю, что папеньке с маменькой и так тяжело. Не до тебя им.

Вавилычу было отказано. Нет, не Вавилычу, себе самой было отказано в законном праве на счастье. Шла война, а затем наступило послевоенное мирное время почти всеобщего бабьего одиночества. Каждый самый захудалый мужик был на вес золота. Когда она отказала Вавилычу, я испытал нечто похожее на угрызение совести, однако своего добился и сохранил для себя, исключительно для себя, няню Катю.

Она жила с нами как полноправный член семьи, переживала с нами все тяготы, горечи и маленькие наши семейные радости, которых было несравнимо меньше, чем забот, выпавших на долю родителей. Она готовила, убирала, а еще занималась мною. Ее сестры тоже переехали в Ленинград. Она помогала им, руководила ими как старшая. Потом на ее голову свалился еще пьющий племянник Валька и племянник Юрка. Все они бывали у нас, а одна ее сестра, младшая, Таська, стала жить в нашей квартире и тоже превратилась в члена нашей семьи. Все наши беды няня Катя переживала как личное горе. В 1948 году, когда арестовали маму, Катя увезла меня на лето в деревню Богоявление к своим родственникам. Так случилось, что четыре года жизни я, городской мальчик из писательской семьи, прожил в русской деревне. Сначала во время войны в деревне Черная Грязь, а затем в глухой деревне Богоявление, куда однажды завалился из лесу медведь и разбил вдребезги самогонный аппарат няникатиной родни. Искал, видать, что поесть, вломился в коровник, коров там не обнаружил и по запаху добрался до нехитрого самогонного устройства и, выпив самогонки, все сломал к чертовой матери! Вот в такую глухомань и увезла меня баба Катя от ленинградских бед.

Была она женщиной темной, суровой, однако любила нашу семью, и меня в первую очередь, самозабвенно, жертвенно. Природно была умна, хотя слова коверкала немилосердно, и я вслед за ней говорил: «у нас на колидоре», «мурская уборная», «я сжарел». Иногда любила выпить. С ее легкой руки и я лет четырнадцати, морщась, выпивал полстакана мутного самогона или кружку браги. Была она верующей, но в церковь ходила очень редко. Исправно соблюдала все обряды ее матушка Дарья, которая дожила до такой глубокой старости, что не помнила, сколько ей лет. Бабушка Даруша была маленькой, худенькой, аккуратненькой. Истинно Божья старушка. Потом, когда мы уже переехали в Москву, бабушка Даруша стала жить с няней Катей в ее собственной комнате, которую мы ей выделили, обменивая нашу ленинградскую квартиру на Москву. Там бабушка Даруша и скончалась. А няня Катя превратилась в бабу Катю, когда появились у меня дочь Катерина и сын Кирилл, которых она вынянчила, живя уже в моей московской квартире, не теряя при этом своего угла в Питере. Успела она понянчить, хотя и недолго, третью мою дочь, грузинку Манану. А Кирюша и Катя летом отправлялись к ней в Ленинград и вместе с бабулей проводили лето в дачном поселке Ольгино, где она и сестры снимали две комнаты с верандой.

Мою дочь назвали в честь бабули Катей. А дочь моей дочери, моя внучка, стала именоваться Дарьей, как мать бабули. Тугой получается узел, не сразу развяжешь.

Няня Катя, живя с нами в писательской надстройке, знала всех «етих» Эйхов, Шварцев, Мариенгофов, Зощенков. А они относились к ней как к законному члену семьи Козаковых. Особенная дружба у нее была с Борисом Михайловичем Эйхенбаумом. Он вообще был дружественный, дружелюбный. Баба Катя его очень любила, как любила она и моего отца, Михаила Эммануиловича, и Анатолия Борисовича Мариенгофа. Но вот что удивительно: когда уже в 70-е годы в комнатке в Ленинграде мы вспоминали с моей старой-старой нянькой те времена и ушедших навсегда людей, она никак не хотела признать, что почти все они были евреями.

— Да ты что, бабуля, сдурела? А кто же они, по-твоему?

— Хто, хто… Русские.

— Это Эйх, дядя Боря русский?

— Да.

— И папенька наш Михаил Эммануилович русский?

— И папенька!

— Ну ты даешь!

Какие бы аргументы я ни приводил, старуха, упрямо поджав губы, твердила свое. Считать Шварца, Эйхенбаума, Мариенгофа, отца евреями — да Боже упаси!

— Сынок, ты помнишь, как Борис Михалыч ходил тебя глядеть, когда ты Гамлика играл? Он тебя хвалил.

— Ты ведь и сама меня смотрела в «Гамлете».

— Ну, что я понимаю, а Эйх умный был, все знал. Он твоего Гамлика хвалил.

— Нянь, не Гамлика, а Гамлета. Запомни ты, ради Христа, Гамлета!

— Ну, Хамлета так Хамлета, пускай Хамлета, какая разница, все равно…

И действительно, какая мне разница, Гамлика так Гамлика. И не все ли равно, любила ли она евреев вообще, если всю душу вложила в нашу семью в нескольких ее поколениях. Родная моя, спасибо тебе за все.

Сын-отец, отец-сын

К концу 40-х отец стал хромать и ходить с палкой. Его новая болезнь называлась внушительно и непонятно — облитерирующий эндартериит. Он лежал в московской клинике. Бросил курить. Далось ему это нелегко. Пить он не пил, ну разве что немного коньячка, рюмочку-другую. Сидел из-за диабета на диете. Сладенького, которое он так любил — ни-ни! Поднимался он по лестнице на наш четвертый этаж без лифта тяжело, с паузами между этажами.

— Как поживаете, Михаил Эммануилович?

Улыбаясь, отвечал:

— По-стариковски.

И это — в пятьдесят лет! Что ж, годы — вещь относительная. Мне иногда кажется, что Пушкину было вовсе не 37, а по крайней мере лет четыреста, Лермонтову — лет двести. А ведь они были молоды. Когда не стало отца, ему было не пятьдесят семь, а намного больше. Правда, причины этому совсем другие.

Мне часто кажется, что я плохо знал своего любимого отца. В его кабинете на полках стояли его романы, повести и рассказы, изданные еще в 20-е годы. Вместо Золя или Уилки Коллинза я вполне мог бы ими всерьез заинтересоваться. Я ведь был «начитанный» мальчик. Но нет. Не произошло. Я начинал, я пытался и… бросал. Мне очень стыдно, но я так до конца никогда не смог дочитать ни роман «Девять точек», ни, тем паче, его изуродованный вариант «Крушение империи». А ведь уродовал папочка свой любимый роман из-за меня.

Может быть, мы мало с ним говорили? Конечно, недостаточно, но когда было говорить? Он, отягощенный болезнями, попытками что-то заработать, переводил по подстрочнику с литовского роман какого-то Гудайтиса-Гузявичюса «Правда кузнеца Игнотаса», униженно мотался по разным редакциям и юридическим конторам, куда я его не раз сопровождал.

— Наследник авторских прав, — шутливо представлял он меня каким-то дядькам и теткам, с которыми мы сталкивались в издательских коридорах.

Каких, папочка, прав? Что было наследовать? Его драма была в том, что он сам это прекрасно сознавал. Я это чувствовал и ужасно переживал его постоянные неудачи. Семья была в долгах. Мама подшучивала над излюбленной отцовской фразой: «Подожди, я тебя еще как куколку одену», — и в свою очередь говорила: «Мы умрем, и никто не узнает нашего вкуса».

Впрочем, всему этому они не придавали особого значения и жили, как все их друзья, бедно, не жалуясь на судьбу.

Настоящей хозяйкой дома, конечно, была мама. И главной его опорой, держащей балкой. Ей, как никому из нас, перепало в жизни. Она работала не покладая рук. Где угодно, кем угодно, только чтобы прокормить семью. Она занимала в долг, оборачивалась, перезанимала, отдавала долги отца уже после его смерти. Правда, выход двухтомника «Крушение империи» дал нам эту возможность. У матери, по словам Е. Л. Шварца, была «энергия парового катка». Как она тянула папу! Нелегко ей пришлось. Папа (и в этом я его двойник) был в бытовом отношении абсолютным неумехой.

— Миша, — это мама отцу, — значит, опять я?

— Зоинька, ты у нас расторопная, — смущенно отвечал папенька.

Это стало в нашей семье поговоркой — «Зоинька у нас расторопная».

— Господи, как мне иногда надоедает быть расторопной, — сухо говорила мама, но дело за себя и за других делала.

Не знаю, как отец в отрочестве и юности, но его сын Минька был жутко влюбчив с раннего ленинградского детства. Я до сих пор помню всех девочек и даже взрослых молодых тетенек, в которых я все время влюблялся без памяти. Отец добродушно подсмеивался надо мной и заговорщицки мне подмигивал. Забавно, но уже с раннего детства я влюблялся с серьезными намерениями. Одну девочку с белыми школьными бантиками я рискнул пригласить к нам домой и представить родителям. Звали ее Лариса Кузьмина. Мы познакомились в пионерском лагере, я читал ей «Золотого петушка», и она притащила меня во Дворец пионеров, в кружок художественного слова к Б. Ф. Музалеву, где кроме нас занимались другие семиклассники: Сережа Юрский, Вера Карпова, Таня Доронина. К этому времени мои увлечения балетом, медициной, химией и прочим прошли, и я уже твердо решил стать актером.

С Ларисой у нас, кажется, уже дошло до поцелуев. Робких, неумелых, но все же. Сидели мы в столовой, пили чай, родители сохраняли серьез. Лариса краснела. Бантики ее больше белели, оттененные пунцовыми щечками… Но очень скоро увлечение Ларисой сменилось на какое-то другое, а то другое еще на какое-то третье. Папаша резюмировал в своем духе: «Сказал отец, что ты — подлец».

Но вот наступил период моей одноклассницы Греты, и папа ее сразу полюбил. Она потом приезжала в Москву на папины похороны, и вскоре мы с ней поженились. Но до того было долгое женихание, чему мой папаша был невольный свидетель. Гретка часто бывала у нас, и мы надолго запирались в моей комнате. Впрочем, все было вполне невинно.

Между разговорами, клятвами в вечной любви и поцелуями мы с Греткой решили немного подзаработать. У меня был фотоаппарат и все необходимое, чтобы проявлять, увеличивать, печатать и подрезать фотографии, вплоть до фигурного обрезания снимка, как тогда было принято. Где-то я раздобыл кадрики из «Тарзана» и других модных зарубежных картин так называемой «трофейной серии», и вместе с моей будущей женой мы резво взялись за дело. Как блины мы пекли фотографии Джонни Вайсмюллера — Тарзана, его подруги Джейн и их общей любимицы, обезьяны Читы. Успехом пользовались сестра чьего-то дворецкого Дина Дурбин, Петер Франчески Гааль, дитя Дуная (она же девушка моей мечты) Марика Рёкк. Всем этим мы бойко торговали в школе. Товар шел нарасхват, набежала изрядная сумма. Мы даже прибарахлились: Гретке — туфли, мне — ботинки. Но — недолго музыка играла. Однажды за этим занятием нас застал мой папочка.

— Дети! Миша, Греточка, на кой черт вам столько фотографий этого чудовищного Тарзана?

Мы были вынуждены расколоться. Что тут началось! Отец повысил голос! Такого я почти не упомню.

— Вы хотите сесть в тюрьму? Грета, ты же умная хорошая девочка. Ну, мой — дурак, но ты-то, ты-то… Я запрещаю. Вы поняли, я запрещаю вам этим заниматься! Миша, ты понял? Иначе я расскажу маме!

Это была убийственная угроза. И наш только начавший было процветать бизнес пришлось срочно свернуть.

Отец почти никогда на меня не кричал, тем более никогда меня не ударил. Только один раз, от волнения…

Я рано начал курить и выпивать. Это мне прощали. Но вот однажды, классе уже в девятом, мы с товарищами загуляли в ресторане «Восточный», и я пришел домой в первом часу ночи. Открыв дверь с лестничной площадки, я увидел, как по коридору перед нашей квартирой в пижаме вышагивает отец. Он взглянул на меня своими близорукими глазами и моментально все понял.

— Ты! Ты! Ты — негодяй! — И далее последовало что-то вроде пощечины. Это было так небольно, так необидно, так трогательно, что я начал его успокаивать.

Вот, собственно, и весь рассказ о папином рукоприкладстве.

Мама — другое дело. Она меня наказывала ледяным молчанием. Далее следовало письмо. Сильное, логичное, умное. От этих писем у меня со страха холодели руки и ноги. Я всегда чувствовал мамину силу. Силу и любовь.

Мне, слава богу, было и есть кого любить. И я любил и еще люблю людей. Не вообще людей, а конкретных. Иногда даже против своей воли, своего разума, все видя и понимая, но… люблю. Может быть, я был недостоин их любви ко мне? Слишком мало сумел для них сделать, не умел, как надо, выразить свою любовь? Вот взять того же отца. Ну почему я по сей день как следует не только не изучил его творчество, даже не все прочитал? Как это объяснить? Как сопоставить с моей любовью к нему? Когда папину вещь «Человек, падающий ниц» опубликовал журнал «Диалог» (впервые после 1928 года) и я, вместо отца, стал печатно и устно получать хвалебные отзывы от многих уважаемых мною людей, мне было жутко приятно, но все время хотелось спросить: «Что? В самом деле хорошо?» А сколько людей старшего поколения мне хвалили «Девять точек», говорили, что зачитывались этим романом в начале 30-х.

Вот хотя бы отец боготворимого мною Иосифа Бродского. Когда уже после отъезда Иосифа Александровича я попал в дом Бродских на улице Пестеля в Ленинграде и познакомился с его родителями, Александр Иванович спросил:

— Миша! А вы случайно не сын писателя Козакова? Я был знаком с вашим батюшкой и любил его «Девять точек».

Мы долго разговаривали, а потом милейший Александр Иванович (на которого Иосиф, если бы дожил до его лет, был бы очень похож) спросил меня с интонацией сына:

— Миша, а вы в самом деле считаете Иосифа хорошим поэтом?

— Александр Иванович, ваш сын — поэт выдающийся.

— Что, лучше Тихонова?

Вот и пойми.

Сын — отец, отец — сын…

Из Ленинграда — в Москву

В Ленинграде жизнь для отца и мамы стала невыносимой, и мое поступление в 1952 году в Школу-студию МХАТ лишь ускорило решение о переезде в Москву. Мы мучительно разменивали и в конце концов обменяли нашу надстройку, выделив две смежные комнатки няне Кате. До этого нам пришлось поскитаться по московским углам в ожидании разрешения на обмен, мы еще походили с хромающим отцом по разным бюро обмена, технической инвентаризации, еще постояли с плакатиками в специальных местах, где собирались такие же, как мы, жаждущие перебраться из одного города в другой: «Меняем четыре отдельные комнаты в коммунальной квартире в Ленинграде на двухкомнатную квартиру в Москве». Помню бесконечные телефонные переговоры, уговоры, объяснения. Бесконечные нервы, постоянная тревога: сорвется — не сорвется? Я — 18-летний, увлеченный занятиями в студии, богемной московской жизнью, ни черта драматического в нашей ситуации не ощущал, предаваясь радостям успешной молодости.

Не то чтобы я не понимал, что шел 52-й год, «дело врачей» набирало обороты, Лидия Тимашук стала спасительницей отечества, чем-то вроде национальной Жанны д’Арк, а всех евреев вот-вот должны были отправить куда подальше. Головой я кое-что смыслил, но сердце этому не верило. Да я и евреем себя не чувствовал. Мать — русская, я — русский, отец — русский советский писатель. Помню антисемитский фельетон в «Крокодиле» под названием «Пиня из Жмеринки». Автор — Василий Ардаматский. Помню омерзение после прочитанного. И все! У нас в Школе-студии евреи были, и не только среди студентов. Ректор Вениамин Захарович Радомысленский — он кто? Еврей. А преподаватель самого марксизма-ленинизма Авнер Яковлевич Зись? Да мало ли? Нет-нет, этого не может быть, потому что не может быть никогда! Не знаю, может быть, это мое врожденное легкомыслие вечного везунчика спасло меня тогда и продолжает спасать на протяжении всей моей длинной жизни?

А тут как раз и случилось 5 марта 1953 года. И осиротели мы, остались мы без отца нашего, благодетеля. А вскоре и товарища Берию расстреляли. И началось что-то похожее на оттепель. На самую раннюю оттепель, когда еще возможны и стужа, и заморозки, но снег кое-где все же подтаял и в проталинах почернел. Закапали весенние сосульки. А тут и дело с нашим обменом все-таки разрешилось. Но когда мы уже праздновали победу и наша многоступенчатая ракета вот-вот должна была взлететь, одна участница нашего многофигурного обмена, в котором было задействовано около двадцати звеньев, партийная дамочка по прозвищу Пушок, вдруг накануне подписания ордеров звонит нам и заявляет, что, обмерив причитающуюся ей комнату не по полу, а по потолку (как и положено!), она недосчиталась одного метра с хвостиком, а потому на обмен не согласна!

Отец схватился за сердце. Мама капала ему валокордин, совала под язык валидол. Положение было жутким всерьез. И вот тут-то мое юношеское легкомыслие и врожденный оптимизм наконец-то пригодились и, как потом уверяли родители, спасли отца от инфаркта.

Я сочинил дурацкие стишки на «обменную» тему и стал веселить ими родителей:

Наутро наш Пушок остыл

И разрешил всем обменяться.

И весь его партийный пыл

На метр семь стал испаряться…

Мораль ясна давным-давно:

Не верьте дамам и мужчинам.

В делах обмена все говно

По многочисленным причинам.

С тех пор прошло полвека. Стишки, разумеется, полная мура. Но я их не только помню, но храню как память и талисман.

Так мы обменялись и стали жить в уже своей первой московской квартире на Пятницкой. В трех малюсеньких клетушках. Папа с мамой в самой большой, десятиметровой, я в другой, восьмиметровой, третья была столовой — целых семь метров. И все они — наши!

Теперь мы с Мишкой третьим, Зойкой третьей и женой Аней живем на Ордынке, в ста метрах от нашей бывшей квартиры на Пятницкой. Каждое утро я выхожу на Пятницкую, чтобы поймать такси, прохожу мимо своих старых окон бельэтажа. Они теперь зарешечены. Весь дом отошел к какому-то банковскому учреждению. Я иду мимо и всегда смотрю на эти гипнотизирующие меня окна. Ведь там я жил со своими еще живыми папочкой и мамочкой, в этой крохотной квартире я был счастлив. Чуть иначе, чем в ленинградской писательской надстройке. Пожалуй, в чем-то даже больше. Потому что теперь я был уже почти артист, а не участник самодеятельного драмкружка 222-й средней школы, пусть и пользовавшегося успехом у соседней женской 217-й. Теперь я студент МХАТ!

В соседней комнате скрипит пером отец, готовя к изданию переработанный в «Крушение империи» роман «Девять точек», а мама ходит на работу в «Вопли» — так называлась среди посвященных редакция «Вопросов литературы». И Сталин помер. Чего же лучше?

Сколько же продлилось это счастье? Меньше года. Но зато как оно было безмятежно!

На полученный папочкой аванс мы купили настоящий телевизор. Не КВН с линзой, в которую надо выливать полведра воды, а «Темп-1», как в лучших домах. И по нему всей семьей почти каждый вечер что-то смотрели. Я, как и многие тогда, был в восторге от индийского фильма «Бродяга» с Раджем Капуром. Даже постригся а-ля Капур. И вдруг (о счастье!) по телевизору показывают этого самого «Бродягу». Отец позвонил Шкловским:

— Симочка, Виктор Борисович! Приходите, сегодня «Бродяга», а наш Мишка очень хвалит.

Сидим, смотрим «Бродягу». Я нервничаю — понравится ли моя рекомендация, особенно — как отнесется Виктор Борисович. Вижу, он в финале плачет… Зажгли свет, и Шкловский, утирая слезы, сказал:

— Какая гадость!

— Но, Виктор Борисович, вы же плакали, я видел!

— А я вообще сентиментальный.

Кладбище-Клен

В декабре 1954 года я, студент третьего курса Школы-студии МХАТ, репетировал французский водевиль «Два труса» Эжена Лабиша. Работа для меня была особенно важная, потому что перевод пьесы был сделан моими родителями. Мама знала французский, папа — драматург. Ставил спектакль мой педагог А. М. Комиссаров, играли — Олег Басилашвили, Юра Горохов, Рая Максимова и я. Забегая вперед, скажу, что эта работа имела большой успех, разумеется, в рамках студии. Я же благодаря именно этой роли в водевиле и кропотливой работе со мной А. М. Комиссарова научился играть роли «идиотов», что мне впоследствии очень пригодилось.

Как мои родители ждали этой премьеры! И неудивительно: вся наша тройка — папа, мама и я — соединились бы в одной совместной работе.

В эти же декабрьские дни в Колонном зале Дома союзов открывался Второй съезд советских писателей. Я уже упоминал, что отец был делегатом Первого съезда и что членский билет он получил из рук А. М. Горького. Конечно, он надеялся, что станет делегатом и Второго съезда, но его не избрали. Может быть, потому, что давно не печатался, хотя именно сейчас он подписал два договора с издательством «Советский писатель» — на «Крушение империи» и на новый роман. А может быть, просто потому, что с переездом в Москву перестал быть членом Ленинградского отделения и еще не совсем вписался в Московское. Как бы то ни было, но он не получил даже гостевого приглашения.

Отца это очень обидело. Он считал это несправедливым. Накануне он встречался с делегатами из Ленинграда, своими друзьями, и, видимо, высказал им свою обиду, но и те, озабоченные расселением в гостинице и всей предсъездовской суматохой, слушали его рассеянно. На открытие съезда он так и не попал. Он решил поехать в союз и там добиваться справедливости. Там ему пришлось ждать до глубокой ночи, он ходил по кабинетам, получал уклончивые заверения и в конце концов вернулся домой ни в чем неуверенный.

Правда, наутро сообщили, что он может приехать: ему выписали постоянный гостевой пропуск. Папа оделся и стал спускаться по лестнице, чтобы ехать в правление. И упал: инфаркт и диабетическая кома.

В студии идут прогоны водевиля. Я сижу дома и бегаю в угловую аптеку за кислородными подушками. Мама велит мне отправляться на прогоны и «быть на звонке». Так проходят два дня. Звонок в студию. Мама.

— Мишуня, выезжай. Папа кончается.

Хватаю такси. На Красной площади в 7 часов 15 минут я почему-то взглянул на часы. Именно в эту минуту моего отца не стало.

Дальнейшее помню смутно. Вот как его описал в своем дневнике дядя Женя Шварц:

«В маленькой квартире толпились, когда мы приехали, растерянные и словно виноватые друзья. Зоя плакала в спальне, окруженная писательскими женами. Она метнулась нам навстречу. Мы поцеловались. „Вы только берегите себя, берегите себя“, — повторяла она горячо. И тоже растерянно и как бы виновато. А он лежал на столе в комнате возле. Не хочу продолжать…

Из трусости оборвал я рассказ о Козакове. Буду продолжать, хоть и не хочется писать о смерти. Он лежал на столе в комнате возле, и впервые его побаивались, хоть он и улыбался едва заметно. Мы постояли возле, не зная, что говорить в смятении чувств.

На другой день в Доме журналистов состоялась гражданская панихида. Приехал Федин. Оставил свое председательское место на съезде Фадеев, стоял у гроба в почетном карауле, седой, краснолицый, строго глядя прямо перед собой. А съезд продолжался без живых и мертвых. Там, в перегретых залах Дома союзов, слонялись делегаты. Прожектора оскорбительно лупили прямо по глазам и меркли, будто насытившись. А здесь Федин, говоря надгробную речь, вдруг стал останавливаться после каждого слова. Молчал, побагровев, потупившись. Борясь со слезами. И Мишу ему было жалко. И вспомнилось, наверно, как хоронил недавно жену. Да и себя пожалел — трудно, стоя у гроба, не думать и о своем возрасте, и о своей судьбе…

А когда кончилась панихида, двинулся гроб к распахнутым на обе створки дверям, прямой, несгибающийся, почтительно поддерживаемый со всех сторон провожающими, — где же ты, легкий, покладистый Миша!

На Немецком кладбище, куда добирались мы долго-долго, сохранилась еще нерусская подтянутость… Свернули мы с главной аллеи налево, с трудом пробираясь по сугробам среди чугунных решеток к свежеразрытой земле, где ждали могильщики с лопатами и веревками. И здесь вдруг над открытой могилой заговорила Марина Чуковская. Так не шел ее уверенный, столько лет знакомый голос к венкам и крестам. И я испытал желание закрыться или убежать. Ужас неловкости охватил меня. И медленно растаял. Знакомый женский голос говорил о самом главном, забытом в смятении чувств. О доброкачественности душевной, порядочности и страданиях Миши Козакова. Потом постояли мы над прикрытой венками могилой, не зная точно, сколько времени положено это делать, переглядываясь. И наконец отправились по узкой дорожке, протоптанной в сугробах, между чугунными оградами к главной аллее…» Вот уже полвека я хожу к могиле отца на Введенском (Немецком) кладбище. Его (мое) кладбище самое дорогое для меня и, не побоюсь этого слова, любимое кладбище на земле. Оно самое красивое на свете. Оно — кладбище-Клен. Клен, пожалуй, единственное по-настоящему любимое мною дерево. Красивее осеннего желтого кленового листа для меня нет ничего на свете. Может быть, я в душе канадец? Или в прошлой жизни был какой-нибудь белкой? А в будущей?

Глава вторая

Студенческие годы

Школа-студия МХАТ

Первое сентября 1952 года. Я студент Школы-студии МХАТ! Я выдержал экзамены — 75 человек на одно место! Занятия еще не начались, но меня тянет в проезд Художественного театра. Школа-студия заперта. Пойду в кафе «Артистическое», что напротив, — вдруг увижу кого-нибудь из настоящих артистов! Захожу туда, где четыре года буду перехватывать блинчики с кофе между лекциями и вечерними занятиями по мастерству. В «Артистическом» вижу редких посетителей, обыкновенных смертных, скорее всего, командированных, жующих блинчики. Огорчаюсь недолго. Когда читаешь про знаменитые кафе начала прошлого века «Стойло Пегаса» или «Бродячую собаку», представляешь что-то необычное. А ведь вполне возможно, что и там было так же обыкновенно, как здесь, только люди тогда собирались куда интереснее, чем сейчас. Заказываю жареную колбасу с зеленым горошком. Поглядываю на командированных. Вот жуют и не знают, что юноша за соседним столиком — не им чета, а студент МХАТа. Почти артист! Хорошо бы еще значок с чайкой достать, тогда всем будет ясно, что я не просто так, не хухры-мухры, а мхатовец. От слова «мхатовец» что-то приятное разливается по телу.

Два дня назад я увидел мхатовский значок на пиджаке у Игоря Кашинцева, который вместе с Сашей Косолаповым пересдавал марксизм-ленинизм перед началом нового учебного года. А я тому же педагогу сдавал историю СССР. Мы познакомились. Они сразу потащили меня в пивной бар на улице Горького, 4. Потом этот бар стал молочным кафе, теперь на его месте сквер. А тогда! Спросите любого москвича, где лучше всего выпить пива и побаловаться раками. В «Четверке»! Там и водку в стограммовых стаканчиках давали, и соломку с солью. Именно в «Четверке» мы после «стипухи» обычно обмывали сессии. Стопари-стограммовки, пиво, раки, соломка с солью — что еще нужно для счастья студенту-мхатовцу? А значок уже блестит у меня на лацкане и щекочет самолюбие.

Студия МХАТ — предмет мечтаний многих абитуриентов, жаждущих стать актерами, — ютится в доме рядом со зданием самого театра. Тогда у большой двери было три вывески: Музей МХАТ, Школа-студия (вуз) при МХАТ СССР им. В. И. Немировича-Данченко и общественная столовая малопрезентабельного вида на первом этаже. На втором — учебные аудитории Школы-студии.

Общая атмосфера Школы-студии тех лет напоминала, наверное, атмосферу пажеского корпуса. Все было чинно, строго, с обязательным почтением не только к педагогам, но и к старшекурсникам, с непременным раскланиванием: «здрасьте, здрасьте, здрасьте» — и поклонами головой, которым нас обучала на уроках хорошего тона бывшая княгиня Волконская. Правила внутреннего распорядка соблюдались отменно: чуть что, сразу — пожалуйте на ковер в кабинет к директору Вениамину Захаровичу Радомысленскому, «папе Вене», «ВеЗе», как его именовали студенты.

В. З. Радомысленский, бывший учеником К. С. Станиславского в Оперной студии, где он то ли учился у него, то ли с ним сотрудничал (этот момент всегда был окружен легким туманом), безусловно, был вправе называть Школу-студию своим детищем. Организована она была во время войны по инициативе В. И. Немировича-Данченко, о чем папа Веня любил рассказывать на общих собраниях, желая подчеркнуть тем самым прозорливость Немировича, его уверенность в нашей победе, заботу о будущем Художественного театра, и как-то само собой получалось, что и забота о театре, и исход войны, и выбор ректора — все это явления одного порядка, и все осенены прозорливостью Немировича-Данченко.

В. З. Радомысленский, ВеЗе, папа Веня, «Веня — старая лиса», руководил мхатовским вузом в самые разные времена. За тридцать с лишним лет, что он возглавлял студию, сменилось не одно руководство не только театром, но и страной, а он — оставался. В театральном мире он был таким же долгожителем, каким в мире большой политики был А. И. Микоян, и, как и он, мог бы по ходившей шутке, назвать свои мемуары «Пятьдесят лет в струю». Спору нет, Вениамин Захарович был не только замечательным администратором, но и крупным стратегом. Когда на первом курсе я ввязался в спор с преподавателем русской литературы В. Крестовой и стал доказывать, что запрещенный в те годы Достоевский вовсе не «мракобес», а великий писатель, стоящий в одном ряду с Толстым и Чеховым, она вынуждена была подать на меня докладную. Шел 1952 год, я в присутствии курса противоречил официальной точке зрения, и Крестова решила себя обезопасить. Назревал крупный скандал. Но папа Веня блокировал его, приняв соломоново решение: устроить комсомольское собрание курса и не выносить сор из избы. Все обошлось. Я отделался легким испугом и выговором за поведение.

Вообще «петербургские» замашки мне еще долго мешали жить…

Март 53-го

Между тем моя первая студенческая зима прошла, и наступил март. Март 1953 года. С криком вбегает в комнату мама, будит нас с отцом.

— Что с тобой, Зоечка? — пугается отец.

Она с плачем:

— Сталин заболел… умирает…

Вернувшись после второй отсидки, чудом выпущенная, она все еще верит в Него. По радио еще передают бюллетени о его здоровье, хотя он уже мертв. Окончательно и бесповоротно. Но Левитан скорбным торжественным голосом: «Состояние критическое…»

Отменены занятия в Школе-студии, все прильнули к радиоточкам со страхом и тревогой. В московских церквах служат молебны. В Елоховской — тьма народу. Я тоже пошел на молебен и молюсь сам. Не верится, что он может умереть. Молюсь, а в памяти всплывают отголоски детских лет: как еще до войны я, избалованный родительской любовью, просил их купить мне гармошку, а мне почему-то отказали, и тогда я, пятилетний мерзавец, в праздник Первого мая встал на улице на колени перед его огромным портретом и попросил: «Дорогой дедушка Сталин! Пришли мне гармошку». Эту трогательно разыгранную сцену (мой первый режиссерский и актерский опус) увидели вышедшие на улицу в первомайский праздничный день писатели, соседи и товарищи родителей, и гармошку мальчику, разумеется, купили… Потом война. Мне шесть, семь, восемь, девять лет. «Артиллеристы, Сталин дал приказ!..» И мой брат Вовка идет защищать Родину…

И вот уже по радио гремит голос Левитана: «Ознаменовать сорока пятью артиллерийскими залпами в городах-героях…», и в конце — «генералиссимус Сталин».

Победа! И кадры кинохроники: Сталин стоит на трибуне мавзолея, а ему под ноги летят знамена, знамена, знамена со свастикой! И всюду всегда он: в газетах, на праздничных транспарантах, в песнях — «О Сталине мудром, родном и любимом, прекрасную песню слагает народ…» и в стихах — «Спасибо Вам, родной товарищ Сталин, за то, что Вы живете на земле…». И в кино: Сталин — Геловани, Сталин — Дикий, и в театре: Сталин — Лебедев, Сталин — Квачадзе, Сталин — Янцат, Сталин — Свердлин. И я сам во Дворце пионеров вместе с Сережей Юрским читаю стихи в литмонтаже, ему, родному, посвященные, а в композицию включили и его, Сталина-поэта, стихи:

И тот, кто пал, как прах, на землю,

Кто был когда-то угнетен,

Тот станет выше гор великих,

Надеждой яркой окрылен…

Ты читаешь, гордый четырнадцатилетний мальчик, счастливый тем, что тебе, тебе доверили, и зал Дворца пионеров — белый верх — черный низ, красные галстуки — хлопает, хлопает тебе, читавшему Его стихи!

А твоя мать в тюрьме, повторно. И сейчас, в 48-м, в Ленинграде, в твоем доме, в твоем коридоре по ночам стук дверей, топот сапог и плач: кого-то из писателей увели. Потом в школе шепот за спиной мальчика: «А знаете, Венцель — сын врага народа…» И дело врачей… Но ты ни на секунду не сомневаешься, ты знаешь: значит, так надо! Ты всосал это с молоком матери, тебе это внушили, ты веришь Ему. Он Надчеловек, Он Бог! Или почти Бог! Как Бог, в фильме «Падение Берлина» — в белоснежном кителе, сопровождаемый пением хора осчастливленных им народов, — он спускается с неба на стальной птице.

…Молюсь, и тут же в голову лезут дурацкие мысли: а ходил ли он в уборную?.. Тьфу, какая глупость, прости, Господи… Молебен…

Но Бог, слава Ему, не помог…

И вот уже вся Москва превратилась в Ходынку. Умер один, а за собой потащил в эти дни сотни. Горы трупов, задавленных в толпе, сложены штабелями во дворе клиники Склифосовского. А мы, студенты Школы-студии, находящейся в трехстах метрах от Дома союзов, где лежит он, просачиваемся в стройную молчаливую очередь тянущихся в Колонный зал по одному, через коридор голубых фуражек и зеленых френчей эмгэбистов.

Траурная музыка, красный бархат, белый мрамор колонн и черный цвет. Заплаканные лица, венки. Вижу Фадеева, Луконина, которые ведут по радио траурный репортаж из зала смерти. Входим в зал под звуки Шопена. Почетный караул: Маленков, Молотов, Каганович, Ворошилов. И там, на возвышении, в гробу — Сам. Первый раз в жизни вижу его не в хронике, не на портретах, не в кино и не в театре, а своими глазами, пусть уже неживого. Но вижу. Пытаюсь запомнить родные, мало изменившиеся черты, короткие руки с маленькими мизинцами, вытянутые по швам в обшлагах шитого золотом мундира генералиссимуса…

Заплаканный, бреду домой на улицу Горького, где мы снимаем комнату у балетмейстера П. А. Гусева, и застаю странную картину: за столом хозяин, его жена Варвара, мои родители сидят и… пьют коньячок. Кажется, даже немного навеселе. После моего трагического рассказа слегка подшучивают и предлагают помянуть покойничка рюмочкой.

Когда после похорон возобновились занятия, слышу реплику Саши Косолапова:

— Уверен, что я еще доживу, когда его из мавзолея за усы вытащат.

И с удивлением не обнаруживаю в себе возмущения. Только говорю:

— Тише ты, дурак, услышат.

И припоминаю, что также не сердился на своего школьного друга Юрку Ремпена, когда мы после уроков заваливались к нему домой и Юрка, сняв кепку, ловким движением бросал ее на голову бюста Сталина, стоявшего на столе его дяди, и приговаривал:

— Посмотри, какой он в моей кепке холесенький, и не видно, что лба у него нет совсем.

У Юрки, как и у Сашки, отец был репрессирован и расстрелян в 37-м году.

В дни похорон и траура все замерло, остановилось, театры не играли. Рядом с домом Большого театра, где мы жили, Театр Станиславского. На репертуарной доске у входа против мартовских чисел таблички: 6 марта — спектакля нет, 7 — спектакля нет, 8 — спектакля нет, 9 марта — «Жизнь начинается снова». Начало в 19.00.

На это обратила внимание моя мать, когда мы солнечным мартовским днем проходили мимо, и заговорщицки мне подмигнула…

Театральные впечатления

В школу-студию я пришел уже довольно опытным театралом. В послевоенном Ленинграде я видел почти все мало-мальски стоящее и в Москве, куда меня возил отец, ряд гремевших тогда спектаклей. О современных пьесах сказать почти нечего: в это время, как Мамай, по нашим сценам прошла теория бесконфликтности. За очень редкими, считанными исключениями советская драматургия была представлена либо производственными пьесами о борьбе хорошего с лучшим (тут работали испытанные мастера жанра А. Суров, А. Софронов, Н. Вирта и другие), либо опять-таки о борьбе за мир и чистоту идеалов: это была эпоха «холодной» войны, и тут с победоносностью эпидемии почти по всем сценам прошла антиамериканская фальшивка К. Симонова «Русский вопрос». Ничтожество современного репертуара театры пытались компенсировать классикой и изредка дозволявшимися к исполнению современными переводными пьесами.

Но и отечественная классика должна была знать свое место. Ей в основном отводилась роль обличителя царизма. Из зарубежной — особенно поощрялись комедии «плаща и шпаги»: после тягот войны советский зритель заслуживал полноценного отдыха. Никогда раньше, да и позже, мы так не любили испанцев Лопе де Вегу, Кальдерона и Тирсо де Молину. Главные московские шлягеры — романтические «Учитель танцев» с Владимиром Зельдиным и «Собака на сене» с Марией Бабановой. В Ленинграде, хоть и не де Вега, но тоже из испанской жизни — «Дон Сезар де Базан» с Владимиром Чесноковым в Драматическом (бывшем Блокадном, будущем им. Комиссаржевской), зато в других — «Девушка с кувшином», «Спрятанный кабальеро».

Разве что в Театре комедии другой дух, дух настоящего театрального праздника в режиссуре и декорациях Николая Павловича Акимова. Ленинградцы любили акимовский театр, выделяли его, за что сам Акимов вскоре и поплатился. Но ведь и в его репертуаре не было ни «Дракона», ни «Голого короля», хотя Е. Л. Шварц писал их именно для этого «своего» театра. Хитами тех лет в комедии были «Путешествие Перрюшона» Э. Лабиша, переделанная Л. Малюгиным из американского сценария «Дорога в Нью-Йорк», очередная комедия С. Михалкова и все тот же победоносный «Русский вопрос» Константина Симонова, который шел еще в двух-трех театрах…

За четыре года учебы мои вкусы и привязанности определились. Не стану перечислять всего виденного в студенческие годы. Важнее вычленить то самое-самое, что потрясло сознание и сформировало мои вкусы. А ведь было из чего выбирать! И работы тогдашних корифеев МХАТа, в Малом — И. Ильинский, Д. Зеркалова в «Стакане воды», С. Межинский — папаша Гранде, В. Владиславский в роли стряпчего Чугунова в «Волках и овцах» А. Островского, Борис Бабочкин — Клаверов в «Тенях» М. Салтыкова-Щедрина в спектакле А. Дикого в Театре Пушкина, совсем юный дебютант Евгений Леонов в роли Лариосика в «Днях Турбиных», поставленных М. М. Яншиным в Театре Станиславского, М. Астангов, Н. Гриценко, Р. Симонов в Вахтанговском. Один Рубен Симонов в «Филумене Мартурано» чего стоил! Как забыть его признание в любви Филумене — Цецилии Мансуровой в финале спектакля! Он стоял в профиль на авансцене, невысокий, с животиком, с большим горбатым носом, и во время реплики «Филумена, я люблю тебя!» слезы брызнули из глаз буквально градом, как у коверного в цирке… А характерные роли Николая Гриценко! Да мало ли!

По студенческому билету нас пускали во МХАТ посидеть на ступеньках, и там, на ступеньках, я пересмотрел весь тогдашний репертуар. Живи я в Москве с детства, я бы наверняка, как мои московские сверстники, бредил Борисом Добронравовым, Николаем Хмелевым, Иваном Москвиным, Михаилом Тархановым. Но когда я переехал в Москву и стал постоянным посетителем мхатовских спектаклей, их уже не было в живых. Лучшим спектаклем МХАТа той поры я считал «Плоды просвещения», поставленный М. Н. Кедровым. В нем было много хороших актерских работ, и лучшая среди них — В. О. Топоркова. Были прекрасные эпизоды в «Горячем сердце» — например, знаменитая сцена «под деревом» с М. М. Яншиным, А. Н. Грибовым и Ф. Н. Шевченко. В «Мертвых душах» Грибов замечательно играл Собакевича, А. П. Зуева — Коробочку, а Б. Н. Ливанов — Ноздрева, если бывал в ударе. В переводных пьесах блистали А. П. Кторов и О. Н. Андровская…

Но многое смотреть было просто невыносимо. Я не говорю о поделках вроде «Залпа Авроры», «Ангела-хранителя из Небраски» и прочих «Зеленых улиц», которые шли в театре, когда-то гордившемся своей интеллигентностью, справедливо считавшемся властителем дум, куда зрители ходили в гости к чеховским «Трем сестрам».

Но теперь и «Три сестры» навевали сон. Хотя прекрасно понимаю тех, кто был поражен живым предвоенным спектаклем В. И. Немировича-Данченко. Для него пьеса А. П. Чехова была современной. Хотя сам режиссер и декларировал во время репетиций, что основное настроение спектакля — тоска по лучшей жизни, которая большинству зрителей мерещилась в будущем, но самим режиссером эта лучшая жизнь была уже давно прожита. Для него тайный смысл спектакля был в тоске по давно ушедшему. Он поставил спектакль мужественный, трезвый, горький и пленительно поэтичный. Но в начале 50-х этот спектакль был уже мертв. А сами мхатовцы пребывали в таком непробудном довольстве и благополучии, настолько утратили живое, щемящее чувство грусти, подавленных порывов, каких бы то ни было желаний (кроме желания господствовать на театральных подмостках), они так были развращены званиями, орденами и подачками, что о чеховской тоске, о пульсирующем чувстве не могло быть и речи.

Как мог мой педагог, красавец Массальский, человек не слишком образованный (что быстро обнаружилось на его занятиях по мастерству), играть Тузенбаха?! Трем сестрам вместе было минимум лет полтораста! Я, тогда 18-летний, уж никак не был способен сопереживать младшей из них, моей сверстнице Ирине, когда ее играла Инна Гошева, годившаяся мне в матери. Алла Тарасова считалась выдающейся Машей. Не знаю, но мне всегда было неловко оттого, что эта гранд-дама полюбила Вершинина — М. Болдумана, тоже уже далеко не юношу. Но подполковнику Вершинину и не надо было быть молодым, а вот Маше по пьесе всего 25 лет. Не вызывала сомнений Ольга К. Еланской — она действительно была очень, очень старой девой. Хотелось сказать: учишь детей в школе и учи себе на здоровье, а замуж поздновато… Пожалуй, только Грибов играл Чебутыкина действительно превосходно.

Допускаю, что субъективен, но лучшие работы, по-моему, были сделаны актерами, которых во МХАТе недооценивали. Д. Н. Орлов — Перчихин и С. К. Блинников в «Мещанах» Горького, тот же Блинников — Бубнов в «На дне», И. М. Раевский — Коростылев. А в первую очередь Ю. Кольцов — Учитель в «Безымянной звезде» и В. Грибков во многих ролях, среди которых мистер Пиквик в «Пиквикском клубе», третий мужик в «Плодах просвещения», Смердяков в «Братьях Карамазовых», Дормидоша в «Последней любви» Островского.

Больше всех я любил Юрия Кольцова. Коренной мхатовец, он лишь недавно вернулся в родной театр: отсутствовал долго и не по собственной воле. Еще до войны молодого, чрезвычайно талантливого Юрия Эрнестовича упекли в лагеря, причем донес на него кто-то из своих же «художественников», ревнуя к его успехам в театре. Кольцов отбывал срок в Магадане, после стал играть в тамошнем драмтеатре. Когда в 1964 году я, выступая с концертами, попал в этот театр, его работники с гордостью рассказывали мне о ролях Юрия Эрнестовича, которые им довелось видеть. Еще в начале 50-х подруга моей матери, Татьяна Самойловна Волобринская, писала из Ростова-на-Дону, где, имея поражение в правах, жила после отсидки, что у них в театре появился выдающийся талант — некто Кольцов. Она восхищалась его работами на ростовской сцене, куда он перебрался из Магадана, все еще не имея права вернуться в Москву. Когда я наконец сам увидел Юрия Эрнестовича, то понял, как она была права, — а я-то, читая ее восторги, по снобистской столичной привычке грешным делом думал, что тетя Таня на старости лет стала «ростовской барышней».

Кольцов дожил до «позднего Реабилитанса» и вернулся в родной театр. Он уже был тяжело болен, но играл превосходно. В 1956 году он сыграл роль Учителя в «Безымянной звезде» румынского драматурга Михаила Себастьяну настолько прекрасно, что через двадцать два года, снимая фильм по этой пьесе, я во многом еще находился под впечатлением его работы. Во МХАТе ему довелось сыграть всего несколько ролей и всего два раза сняться в кино. Сохранилась еще пластинка, где он читает Чехова. За его искусством стоял огромный человеческий опыт, который Кольцов умел осмыслить; он играл роли глубоко лично и настолько правдиво, что рядом с ним прославленные артисты МХАТа казались манекенами. Будь у кого-нибудь из них возможность — как она была у того, довоенного, — может, сидеть бы Кольцову еще раз, чтобы неповадно было так играть…

Между прочим, мхатовская молодежь неоднократно задавала ему вопрос: «Кто вас посадил, Юрий Эрнестович?» — но Кольцов никогда не называл фамилии, всегда ограничиваясь фразой: «Он ходит среди вас…»

Мхатовские старики

В те годы педагогов в студии МХАТ было не меньше, чем студентов. Я попал на курс, которым руководил И. М. Раевский. Кроме него, занятия вели П. В. Массальский и Б. И. Вершилов. Позже пришли А. М. Комиссаров и В. П. Марков и вскоре О. Н. Ефремов. Еще позже ставил дипломный спектакль по пьесе А. Крона «Глубокая разведка» А. М. Карев.

Курс был небольшой, всего 17 человек. Из тех, кто потом стал известным, назову Евгения Евстигнеева (он был самым старшим из нас), Виктора Сергачева, Олега Басилашвили и его тогдашнюю жену Татьяну Доронину. Жили мы весело и интересно. Бывали у нас смешные капустники, в которых мы показывали педагогов и друг друга, встречали вместе Новый год. К нам приходили знаменитые люди: А. Н. Вертинский завораживал рассказами о своей полной приключений удивительной жизни, часто выступал Д. Н. Журавлев. Один раз для студентов играл сам Святослав Рихтер. Но особенно мне запомнилась встреча с Ю. Э. Кольцовым, читавшим Чехова.

В молодости я любил общаться со стариками и старушками. Меня к ним тянуло. Они могли рассказать много замечательного, про что не вычитаешь ни в каких книгах и что невозвратимо уходит вместе с ними. Жизнь человеческая и коротка и длинна одновременно. Мне теперь самому далеко за шестьдесят, а у меня двое маленьких детей. Стало быть, не так уж я и стар! Но когда я вдруг к месту упомяну в разговоре, что слышал Вертинского, был знаком с Зощенко, а со знаменитой старухой Малого театра Евдокией Дмитриевной Турчаниновой даже играл в фильме «Евгения Гранде», многие смотрят на меня с ужасом и недоверием. Олег Янковский в таких случаях говорит: «Столько не живут».

Живут. И время сплющивается. Мальчишкой я видел Немировича-Данченко. Известно, что мой старший современник Владимир Иванович Немирович-Данченко в молодости, на курорте в Баден-Бадене познакомился с княгиней Верой Федоровной Вяземской. Каждое утро мимо их скамейки в Люксембургском саду, где они любили беседовать, проходил красивый седой старик и церемонно кланялся княгине. Она отворачивалась и на поклон не отвечала. Немирович поинтересовался причиной. «Этот господин — Жорж Дантес», — пояснила княгиня, которая в молодости была подругой Пушкина.

Мы, студенты МХАТа, еще застали Ольгу Леонардовну Книппер-Чехову, которую привозили в студию вручать дипломы об окончании. Евдокия Дмитриевна Турчанинова — она была ко мне милостива — однажды сказала:

— Знаете, Миша, когда я была девочкой, я щипала корпию для оператора Пирогова…

Что такое корпия, я знал из «Войны и мира»: ее употребляли вместо ваты для раненых. Но какой оператор? Ведь когда Турчанинова была девочкой, кино еще не изобрели! Выяснилось, что оператор — это хирург Пирогов.

— А было это, Миша, во время русско-турецкой войны, — закончила Евдокия Дмитриевна. Я едва не упал в обморок.

Анастасия Платоновна Зуева любила смешить нас, молодых, рассказывая про мхатовских стариков разные байки. Мы мотали на ус. Но так нам уже было слабо — эпоха не та. И Русь не та, и мы не те… Можно ли себе представить, чтобы, скажем, Калягин с Табаковым разделись донага и легли под дверью Дорониной? А два мхатовца первого призыва, два истинно великих актера, родные братья Москвин и Тарханов, однажды именно так и сделали — предварительно позвонив в дверь, абсолютно нагие легли на коврик под квартирой Книппер, и когда она открыла дверь и увидела эту живописную картину, братья плакали и приговаривали: «Мы подкидыши, мы подкидыши!» А знаменитая мхатовская игра — «Путешествие из Петербурга в Москву»! Собирались мужской компанией, над столом вешалась старинная карта Николаевской железной дороги со всеми остановками (их было предостаточно), с указанием, где и на сколько останавливается поезд, где на станции ресторан, где буфет, — и начиналось «путешествие». Сначала «заряжались» перед «отъездом» из Петербурга, затем «на остановках» подбегали к столику, где был организован фуршет, и добирали, закусывая в отпущенное для остановки время, опаздывать на «поезд» было нельзя — «опоздавший» выбывал из игры, «ехали» дальше, болтали, обсуждали театральные и другие новости, потом снова гонг: приехали в «Бологое» — и пожалуйте в ресторацию, к водочке со стерлядью. Когда лишь немногие «прибывали в Москву», нужно было выполнить непростое задание: пройти на импровизированную эстраду и прочесть монолог Брута или Антония из «Цезаря» или исполнить какой-нибудь дивертисмент. И тогда победителя чествовали особо стойкие, оставшиеся «зрители».

Студентом помню скандал со стариками второго поколения: Павел Владимирович Массальский, мой педагог, бывший кавалергард Ершов и Борис Николаевич Ливанов сняли бассейн в «Сандунах». На бортики бассейна поставили стопари, а в воду накидали рыбку — шпроты. Задание состояло в следующем: поймав зубами шпротину, подплыть к бортику, опрокинуть стопарь и закусить рыбкой.

Да, были люди в наше время! Мы в «Современнике» еще иногда шутковали, памятуя наших учителей. Пожалуй, самый смешной случай был на спектакле «Баллада о невеселом кабачке» по пьесе Эдварда Олби. Я играл роль рассказчика. «От автора» — так именовался этот персонаж в программке. В действии как таковом я не участвовал, вся роль состояла из драматических монологов, обращенных к залу. А Олег Табаков, Лелик, играл горбуна-мальчишку и, видимо, здорово скучал, пока пережидал мои длинные монологи. И вот мой тогдашний друг решил рассмешить и меня, и партнеров. Во время спектакля он прохромал (его персонаж еще и прихрамывал) мимо меня и сказал так, чтобы слышали только я и мои партнеры: «Такому рассказчику — х… за щеку!» От неожиданности я застыл, а потом не смог удержаться от смеха. Мои партнеры фыркнули и отвернулись от зала. Хулиганство, конечно, но ведь и вправду смешно. После спектакля я умолял Табакова не смешить меня в этой трудной роли. Он дал мне честное слово, что больше такой шутки не повторит.

— Лелик, поклянись!

— Клянусь!

Конечно, на следующем спектакле я с тревогой ждал этого места. Произношу монолог, Лелик, как требует мизансцена, хромает мимо. Он не нарушил клятвы — не произнес ни слова, к тексту роли не относящегося. Нет, Лелик слово сдержал, рта не открыл, но, хитро оглядев всех и как бы демонстрируя, что он человек чести, всего лишь оттопырил языком щеку. Со всеми, кто был на сцене, случилась истерика.

Не искушенный в наших профессиональных делах пурист скажет: «И это на святых подмостках?!» Отвечу: как раз эти розыгрыши и шутки, идущие от традиционных мхатовских, дают иногда, пусть и ценой срывов отдельных мест спектакля, актерскую разрядку. Это своего рода актерское щегольство, своеобразная демонстрация мастерства. Когда я пишу «смеховая истерика», то сильно преувеличиваю — я же не ушел со сцены! Я обыграл, как и мои партнеры, ситуацию и продолжал свой драматический, трудный монолог.

А ведь случаются и просто оговорки — играют-то живые люди. Однажды Олег Ефремов, играя вместе с Женей Евстигнеевым, в очень эмоциональном месте в спектакле «Декабристы» вместо реплики «Вы ответите за всех!» почему-то выпалил:

— Вы ответите за свет!

— И за газ! — без секундной паузы согласился Женя.

Олегу ничего не оставалось, как уйти за кулисы…

А как любил шутить на сцене величайший из великих русских артистов Михаил Чехов! Когда его партнеры по МХАТу второму заклинали его не смешить их, Чехов не сдавался, он утверждал, что театр — это серьезное, великое дело, однако по сути своей все-таки игра.

Эти забавные традиции имеют давние корни. Никогда не следует забывать, что театр, а теперь и кино — это игра. Иногда игра ва-банк, страшная игра нервов со смертельным риском. Эта игра требует расслаблений, иначе какой-нибудь ретивый Отелло в зажиме может нанести Дездемоне физические увечья. Старый мхатовский актер Владимир Георгиевич Гайдаров, после возвращения из эмиграции живший с женой Ольгой Владимировной Гзовской (да-да, той самой, единственной зафиксированной влюбленностью К. С. Станиславского) в Ленинграде, рассказывал мне, как в 1937 году встретил на улице у «Европейской» гостиницы Н. П. Хмелева с перевязанной рукой.

— Что случилось, Коля?

— Представляешь, — рассказал Хмелев, — играем вчера «Анну Каренину». После объяснения с мужем Анна, взяв шандал, должна выйти из его кабинета. На гастролях впопыхах шандал не поставили. Тарасова сделала обычный жест — в руках ничего. Она повторила жест — тот же эффект. Вижу — дело плохо: она просто не может сдвинуться с места. Пришлось подойти, взять ее за руку и вывести со сцены. Она в зажиме так вцепилась мне в руку, так ее сжала, что рука опухла.

Расслабление — признак здоровья творчества. Вопрос вкуса, меры, места и времени, а главное, права на игру в карманный театр. Помню, Андрей Миронов здорово и к месту рассмешил меня, когда мы снимались в «Соломенной шляпке». Повернувшись к нему в кадре (он стоял спиной к камере) после команды: «Мотор!», я вдруг увидел, что он широко улыбнулся мне во весь рот, обнажив зубы, которые все-все! — вдруг стали золотыми. Этот гад во время съемки умудрился вставить в рот золотую фольгу. От неожиданности я прыснул — и кадр был сорван. Режиссер обиделся, а зря. Ну подумаешь, испортил десять метров пленки! Зато таким образом Андрей поддержал комедийную атмосферу на съемочной площадке. А съемка — дело физически утомительное, и, играя водевиль «Соломенная шляпка», можно невольно усохнуть от усталости. Следующий дубль мы сыграли очень легко, и он одним хорошим куском вошел в картину. К месту и вовремя рассмешил меня своим веселым хулиганством мой покойный друг Андрюша Миронов.

Иногда и на сцене, и в жизни актерские хулиганства есть некий протест против многозначительного серьеза пуристов и ханжей от искусства. Умением быть свободным славился один из основателей старого МХАТа, В. Грибунин. Я, разумеется, за порядок в театре, я ненавижу, когда играют в пьяном виде, сам себе за долгую актерскую жизнь этого почти никогда не позволял. Но актерская профессия требует такого нервного напряжения, что после спектакля или концерта нужно как-то расслабиться. Увы, кроме выпивки, человечество мало что для этого придумало.

Наверное, и во времена Грибунина были эти проблемы у артистов. Грибунин любил выпить. Немирович-Данченко, которым владела только одна, но пламенная страсть к женскому полу (об этом ходили легенды), боролся с пьянством старика Грибунина немилосердно. Как-то он сказал ему:

— Запомните, господин Грибунин, отныне вы можете пить только в лесу! Вы не смеете позорить звание артиста МХАТа. Слышите, только в лесу!

И вот однажды в Камергерском проезде внимание прохожих привлекла следующая живописная картина. По проезду двигался живой «бирнамский лес». Это были купленные Грибуниным мальчишки, которые несли ветки разных пород деревьев. Старик Грибунин шествовал между ними, ему услужливо наливали стопки, которые он тут же, «в лесу», и опрокидывал.

Он, как рассказывают, был удивительно органичным актером, настолько органичным, что вживе воплощал систему Станиславского. Когда он играл купцов в пьесах Островского, то любил прямо на сцене легонечко, еле внятно, пустить матюшком, столь непременным у его персонажей. В роли Курослепова к реплике выходившего с жуткого похмелья купца: «Небо валится!» — добавлял: «…твою мать, небо валится!» Зал грохотал от смеха, но мат слышали только партнеры. А три тогда еще молоденькие актрисы-интеллигентки, будущие народные артистки СССР, решили настучать на Грибунина, по счастью, Константину Сергеевичу. Настучи они Немировичу-Данченко, дело бы обернулось много хуже. К.С. вызвал артиста в кабинет для разговора. Грибунин, со свойственной ему верой в предлагаемые обстоятельства, объяснил Станиславскому, что этот мат — лишь второй план, что ничего подобного вслух он себе на святых подмостках позволить не мог, — но в подтексте, вторым планом, было. Станиславскому эти доводы показались убедительными, и он отпустил Грибунина с миром.

Выйдя из кабинета, старый артист обнаружил в предбаннике доносчиц, которые были уверены, что их коллективный донос даст нужные результаты. Каково же было их удивление, когда бодрый старик, проходя мимо своих доброжелательниц, бросил им мимоходом: «Ну что, п…дюшки, нажаловались?»

Мой педагог Борис Ильич Вершилов со смехом показывал мне, как вытянулись при этом лица будущих Героек Социалистического Труда…

И вот что любопытно — так же как ни Ю. Э. Кольцов, ни Д. Н. Орлов не считались во МХАТе своими, не ходили в первачах, корифеи о них говорили со снисходительным допуском, мол, «да, конечно, но…», так же и в Школе-студии относились к педагогу по мастерству Б. И. Вершилову. Может быть, потому, что он тоже был не вполне свой, чужак, — работал с М. А. Чеховым и Е. Б. Вахтанговым. Когда бывали занятия, на которых присутствовал курс целиком и сидела вся когорта наших мастеров — П. В. Массальский, И. М. Раевский, И. М. Тарханов, А. М. Комиссаров и Б. И. Вершилов, — мы, студенты, чувствовали этот снисходительный, слегка пренебрежительный оттенок, с которым они относились к Борису Ильичу, хотя именно он был замечательным педагогом в прямом смысле слова.

Внешне все обстояло весьма пристойно, но его отрывки они смотрели, словно делали одолжение, и вскоре к нему стали так же относиться и некоторые студенты нашего курса. Борис Ильич был строг, придирчив, больше думал о нас, чем о своем режиссерском реноме. Он не прикрывал нас режиссурой, как это делали другие, он учил проявлять собственную индивидуальность. Меня Вершилов долбал немилосердно, придирался, издевался над моей дикцией, пригрозил, что выгонит, если я за год не исправлю речь. Я обижался, злился, но над речью работал фанатично. После дипломного спектакля Борис Ильич поразил меня тем, что пришел за кулисы поздравить меня и подарил свой портрет с надписью:

«Милый Миша! Я всегда с радостью буду вспоминать Вашу упорную работу над собой, над совершенствованием своего таланта. Вашу пытливую, жадную мысль, стремящуюся проникнуть в тайну нашего искусства, и горячо желаю Вам большой дороги, вечной молодости, непрерывного движения вперед.

Ваш Б. Вершилов. 14.11.1956 г.».

А я-то считал, что он меня не любит, придирается и несправедлив ко мне! Он был единственным из моих учителей, который нашел время посмотреть моего Гамлета… Нет, вру! Другим был А. М. Комиссаров, Шурик Комиссаров, как его называли во МХАТе. Острохарактерный, комедийный актер, прославившийся ролью Керубино в «Женитьбе Фигаро», которую с ним подготовил сам К. С. Станиславский.

Комиссарову я обязан многим. Он привил мне вкус к острохарактерным ролям. Он даже считал, что только их я и должен играть. Александр Михайлович поставил водевиль «Два труса», где дал мне роль застенчивого до идиотизма жениха. Это назначение было неожиданным для меня самого и для моих родителей, которые перевели водевиль Лабиша. Комиссаров говорил:

— Миша! Вы должны сделать усики а-ля Адольф Менжу, быть серьезным в самых комедийных ситуациях, как Бастер Китон, на которого вы, кстати, внешне очень похожи, действовать по системе Станиславского, чему я вас научу, — и роль в кармане!

Милый Шурик! Он и вправду научил меня находить в себе комедийные, острохарактерные краски, и если я потом играл не без успеха, например, в фильмах «Соломенная шляпка» и «Здравствуйте, я ваша тетя!» роли идиотов, которые я, признаться, вообще очень люблю, то это заслуга А. М. Комиссарова.

Мы, студенты, старались походить на своих мастеров и, как могли, подражали им даже в одежде. Надевали галстуки, в тон к ним подбирали платок, выглядывающий из наружного кармана пиджака. Чайка на лацкане. До блеска начищенная обувь. Конечно, все было дешевенькое, но общий рисунок соответствовал виду наших респектабельных учителей. И вдруг появился молодой педагог Олег Ефремов. Высокий, тощий, длиннорукий и широкоплечий. Плечи казались особенно широкими, а руки особенно длинными, когда перед работой он снимал пиджак и оставался в клетчатой ковбойке.

После первого курса мы с Виктором Сергачевым попали в работу к В. П. Маркову и Ефремову. Мы были «трудные», отстающие студенты, вот нас и спихнули к вновь пришедшим. Репетировали отрывок из кроновской пьесы «Глубокая разведка», Витя — Мориса, я — Мехти-ага Рустамбейли. Олегу в это время было 26 лет, он уже был ведущим актером Центрального Детского театра и педагогом Школы-студии.

После окончания студии его не оставили во МХАТе, хотя он считался очень талантливым, приняли его однокурсника Алешу Покровского. Еще студентами они оба репетировали роли ремесленников в какой-то пьесе и показались Борису Ливанову похожими. Он их вечно путал, и чуть ли не это решило судьбу Ефремова. Олег был вынужден пойти в Центральный Детский. Я слышал версию, что он якобы бросил тогда фразу: «Я еще вернусь к вам главным режиссером». Даже если это легенда, фраза типично ефремовская. Во всяком случае, комплекс отверженного у него остался, и его предстояло изжить.

Что Бог ни делает, все к лучшему. Олег пришел в ЦДТ и сыграл роли, о которых сразу заговорила вся Москва. Главная роль в пьесе Виктора Розова «Ее друзья», слуга в «Мещанине во дворянстве» и особенно Иванушка-дурачок в «Коньке-горбунке» — замечательные работы, которые мы бегали смотреть. Это был «живой театр», как сказал бы Питер Брук. Ефремовская игра подкупала именно живостью, нескучностью. Его герои были понятны нам, молодежи, на сцене он был одним из нас, только талантливей, обаятельней, умней, озорней. Достаточно посмотреть на его фотографии в ролях тех лет, чтобы понять, чем он так подкупал зрительный зал. А когда Ефремов сыграл в спектакле «В добрый час!» у Анатолия Эфроса, это стало для нас, студентов, событием выдающимся. Трудно переоценить значение этого спектакля в жизни театральной Москвы тех лет, особенно если вспомнить, что он положил начало дальнейшему развитию Эфроса и Ефремова, двух людей, которые на многие годы определили направление советского театра. Уже тогда эфросовская режиссура, актерские работы были, без сомнения, новым словом, а Розов казался чуть ли не новым Чеховым. Именно так.

Мы беседовали с Игорем Квашой о театре, который замышлял Ефремов на основе курса, где учились Игорь и Галя Волчек.

— Нужен новый МХАТ, — сказал Игорь.

— Это так, — согласился я. — Но кто Чехов?

— Розов, — ответил Кваша.

Прощание с Анастасией Зуевой

В 1986 году я пришел в здание «женского» МХАТа на Тверском бульваре попрощаться со старейшей мхатовской актрисой Анастасией Платоновной Зуевой. Сам Константин Сергеевич Станиславский, ценивший ее живое дарование, предостерегал: «Ради бога, ни одного слова о моей системе Зуевой! Она начнет думать, как играть, — и все пропало. Если сороконожка задумается, с какой ноги ей пойти, она замрет навсегда».

Софья Станиславовна Пилявская сказала, что накануне было отпевание — гроб с телом ночь стоял в церкви.

— Там она была красавица! — сказала Зося в свойственном ей стиле. — Теперь не то.

— Что же, Софья Станиславовна, вы меня не предупредили, что было отпевание? Вы же меня знаете, я бы лучше туда пошел!

— Виновата, Миша, виновата…

Задаю себе вопрос: а почему я пошел на похороны Насти? Ведь не ходил же я на прощание со Станицыным, Массальским и другими… А ведь и Виктор Яковлевич, и Павел Владимирович как-никак были моими учителями! А Зуева — нет.

Первое: на юбилеи и похороны я могу ходить только с чистым сердцем, повинуясь внутренней потребности. Со Станицыным, Массальским меня что-то связывало, но многое и разделяло по сути. Как-то так сложилось с Настей, которую, в сущности, я мало знал, а может, именно поэтому, что чувствовал лучшее в ней. Есть какая-то метафизика в том, что прекрасное стихотворение Пастернака «Талант — единственная новость, которая всегда нова» — посвящено именно ей. Конечно, бывает, что «предмет» для поэта — лишь повод. К тому же лукавство, как, впрочем, и способность Бориса Леонидовича увлекаться, часто замечались Ахматовой и другими, близко его знавшими. Был же он искренне увлечен плохим (я не раз его видел!) спектаклем «Мария Стюарт» во МХАТе и игрой Аллы Тарасовой, создавшей образ толстой, скучной, какой-то хнычущей Марии, и превознес ее до небес в своих стихах. Перевод-то был его, Пастернака, и он прозвучал. В те годы это для него, для всех было событием. Может, поэтому и стихи замечательные?

Зуева пригласила Пастернака на свой очередной юбилей.

Прошу простить. Я сожалею.

Я не смогу. Я не приду.

Но мысленно на юбилее —

В оставленном седьмом ряду

Сижу, и радуюсь, и плачу…

Так возникло письмо-стихи Анастасии Зуевой. Но не только из-за стихов я пошел на похороны. Не пошел же я к Тарасовой — стихи не хуже.

Настя была живым человеком. Те редкие встречи у Яншина, за ресторанным столиком еще не сгоревшего ВТО на улице Горького, когда мы, по-молодому весело, с матюшком, выпивали с ней (а ей тогда было уже далеко за семьдесят); ее приходы на вечера в Дом актера, интерес к жизни других людей — вот объяснение. Ну и конечно, — прости, Господь, прости, Настя, — похороны старой графини. Я тогда второй раз подступался к попытке экранизировать «Пиковую даму». «Никто не плакал. Графиня была так стара, что слезы были бы притворством».

Анастасия Платоновна была старше графини Анны Федотовны. Официально — под девяносто, актер Костя Градополов шепнул мне, что лет шесть она «зажала». Забавно. Гроб стоял на возвышении. Я поднялся по высоким бархатным ступеням (нет, не «бледен, как сама покойница»), смотрел на ее мертвое лицо. Веки слиплись, рот был чуть приоткрыт. Лоб и волосы прекрасны. Я поцеловал ее сложенные на груди руки. Хорошо, что я пришел до панихидного шоу, когда в большом зале почти никого еще не было. Потом пришли те, кто принимал участие в суетных и несуетных увеселениях покойницы. И началось! Боже, что же это все такое! Бедная Настя, бедные мы! За что?

— Партия и правительство высоко оценили… — это Ануров, директор МХАТа, с длиннющими паузами. По тону скорбно, а сам не знает, что сказать. Потом замминистра культуры Зайцев лепетал:

— Партия и правительство… искусство… Станиславский и Немирович… Коробочка… русская актриса… партия и правительство… народная артистка СССР, лауреат Государственной премии…

От горкома профсоюза какая-то тетка в черной кофте с люрексом:

— Антонина Платоновна Зуева… прощаемся… провожаем… в дальний путь.

В зале ропот, кто-то шепнул: «Спасибо, что хоть не в светлый путь, как в картине Александрова». Я подумал: парадокс, но, может, и так.

Еще одна тетка из горкома:

— Актриса Зубова… — В зале ропот пуще. Она: — Простите, волнуюсь, горе такое!

Потом моя однокурсница Татьяна Васильевна Доронина долго проповедовала у гроба о заповедях Станиславского. Справедливости ради надо сказать, что кое-что в ее рассуждениях было точно. Она, кажется, действительно если и любила Зуеву, то за любовь к себе, о чем не преминула сказать (простим это Татьяне), но зуевскую любовь к сцене, некую нравственную, художническую позицию, отличавшую ее от многих мхатовских циников, безусловно, ценила. И все-таки справедливость многих доронинских рассуждений у гроба о нравственности скорее напоминала полемику с Ефремовым и кем-то еще, не то с Вертинской, не то с Мирошниченко. Фамилии называю наугад, точно определить направленность доронинской полемики не могу. Но что выступление на панихиде было еще использовано ею как повод для полемики — точно. Моя бывшая сокурсница была в черном бархатном платье. Белая блондинка с чувством сыграла речь, внутренне рассчитанную на аплодисменты. Партер был заполнен сидящими в мягких широких креслах, однако не захлопали, удержались.

Артист Николай Пеньков прочел строки письма не пришедшего Марка Исааковича Прудкина. Это, пожалуй, были единственные человеческие слова, к сожалению, исполненные другим артистом. Письмо короткое: «Настя, Настенька, нас мало, дружок, до свидания!» Прудкин как старая барская барыня в «Пиковой даме», которая искренне всплакнула у гроба старой графини. Как все люди, и по себе тоже. Когда объявили, что слово имеет представитель завода «Красный пролетарий», я ушел. Так для меня закончился последний спектакль Анастасии Платоновны Зуевой, в котором она, бедная, абсолютно не виновата…

«Гамлет» Охлопкова

Главным театральным событием моих студенческих лет стал «Гамлет». Вернее, два «Гамлета». Один, в постановке Н. П. Охлопкова в Театре Маяковского, вышел в 1955 году. Не прошло и года, как Москву взорвал другой, английский «Гамлет», в постановке Питера Брука. В этом временном промежутке, исчисляемом лишь несколькими месяцами, сменились эпохи. Не каждому выпадает беспокойное счастье жить в эпоху перемен. Китайцы особенно от этого предостерегают, но… «Времена не выбирают, в них живут и умирают». Люди моего поколения убереглись от революции, от Первой мировой, от Гражданской, от нэпа и «Великого перелома», от коллективизации с индустриализацией, даже от Великой Отечественной отделались всего лишь испугом… Но ведь что-то выпало и на нашу долю. Агония тоталитарного режима, «оттепель», волюнтаризм, сменившийся многолетним, как долгострой, застоем, перестройка и гласность, перетекшая в демократию нашего, все еще советского образца…

И все же нам очень и очень повезло. Искусство, что бы о нем ни говорили, отражает эпоху. Даже если оно сопротивляется этому или не подозревает об этом. Но, конечно, только в том случае, если это — искусство.

Спектакль Николая Павловича Охлопкова я видел на премьере, в помещении Музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко. Он произвел неизгладимое впечатление на меня, двадцатилетнего, и очень понравился сидевшему рядом со мной педагогу Школы-студии Виталию Яковлевичу Виленкину, в прошлом — секретарю В. И. Качалова и завлиту МХАТа, а в те годы — известному искусствоведу и историку театра. И не только нам. Спектакль вообще имел оглушительный успех.

Я шел и слушал размышления моего педагога, а в это время в голове у меня звучала фраза Фортинбраса: «Пусть Гамлета поднимут на помост, как воина, четыре капитана…», торжественная музыка, поднятое вверх, резко выброшенное десятком сильных рук тело принца, занавес, аплодисменты, Охлопков, овации. Потом — ночь, утро, — и то ли сон, то ли явь, мечты, и, конечно же, во сне, наяву, в мечтах я — Гамлет, я выброшен вверх с распростертыми руками, лежу, поддерживаемый воинами Фортинбраса, над сценой, в воздухе. Музыка… Потом почему-то я — сон ли, явь, — уже Гамлет где-то за границей…

Это — правда. Так было. Я грезил наяву, потом стесняясь своих грез. Слишком уж сказочными, несбыточными, невероятными они мне казались, когда утром я бежал в Школу-студию МХАТ на лекцию по политэкономии. До сих пор мне кажется странным этот вещий, во всей полноте сбывшийся сон…

К середине 50-х «Гамлет» оказался на многих отечественных подмостках. В Ленинграде, в бывшей Александринке, его поставил Г. М. Козинцев с Бруно Фрейндлихом в главной роли, в Москве, в Вахтанговском, готовил свою версию с Михаилом Астанговым Б. Е. Захава. «Гамлета» ставили в Перми, в республиках Средней Азии, во многих других городах и регионах. В 1958 году мне довелось увидеть постановку пьесы в самодеятельном коллективе какого-то воронежского института. Руководитель драмкружка, актер местного театра, поставил спектакль со студентами и сам сыграл главную роль. Спектакль был из рук вон плох, но что характерно — прекрасно принимался студентами, заполнившими зал и стоявшими вдоль стен за отсутствием мест.

В чем причина этого повального интереса, этой эпидемии, охватившей в середине 50-х многие театры страны?

Мне кажется, объяснить можно так: Сталину, который лично контролировал репертуарную политику театра и кино, «Гамлет» сильно не нравился. Вообще истории про захват власти и попытки отомстить за этот захват редко нравятся правителям, особенно тем, чью легитимность можно оспорить. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в злосчастный список «не рекомендованных к постановке» произведений попали все исторические хроники Шекспира, и уж конечно, первой среди запрещенных была трагедия о Ричарде Третьем. Под сукном вместе с нею и «Макбетом» оказался и «Гамлет». Забавно, что спустя два десятилетия после смерти Сталина, в 1975 году, когда отмечалось 150 лет восстания декабристов на Сенатской площади, пробить фильм о тех, кто «разбудил Герцена» и т. д., оказалось совсем непросто. Даже самый невинный вариант — о декабристских женах — прошел с большим скрипом. Движение диссидентов набирало силу, и, вопреки сложившейся в России традиции, чиновники от кино вовсе не умилялись тому, что жены государственных преступников предпочитают супружеский долг верности властям.

Но вернемся к «Гамлету». Через год с небольшим после смерти Сталина в разных переводах, на разных сценах страны прозвучит:

Улыбчивый тиран, подлец проклятый!

Мои таблички! Надо записать,

Что можно жить с улыбкой и с улыбкой

Быть подлецом; по крайней мере — в Дании.

Первым, кто осуществил постановку «Гамлета» на советской сцене после «Великого сдэха», был Николай Охлопков. («Великий сдэх» — с этими словами один из заключенных вбежал в лагерный барак, извещая о смерти Сталина. Эти слова стали понятием, подобным, скажем, «Великому перелому».) После спектакля идем с Виленкиным и обсуждаем увиденное. Виталий Яковлевич хвалит «формалиста» Охлопкова, удивляется замечательной игре Евгения Самойлова и вспоминает, что Самойлов когда-то «понравился самому Немировичу и тот даже хотел пригласить его во МХАТ. Значит, Владимир Иванович уже тогда в нем что-то увидел»… А МХАТ для Виталия Яковлевича превыше всего!

Я же увидел «Гамлета» на сцене впервые и был поражен. Мне кажется, что если бы сегодня, уже в начале нового века, современный зритель смог увидеть вновь этот романтический спектакль со знаменитыми рындинскими воротами, со спальней королевы, где возвышались колонны-светильники, если бы сегодня, именно сегодня, в пору нашего театрального минимализма, увидеть охлопковские «оперные» массовки, мизансцены, изумительные костюмы, вновь услышать звучание живого, сидящего в яме оркестра, пиццикато Чайковского, куски из «Манфреда» в финале, то сегодняшний зритель был бы поражен красотой зрелища, охлопковской мощью, широтой его режиссерского дыхания и темперамента. И клянусь, не важно, кто играл бы принца. Тайна была заключена в режиссуре Охлопкова. Я говорю именно о спектакле 1954 года.

Смысловым ключом к трагедии в экспликации Охлопкова, впоследствии опубликованной в журнале «Театр», стал образ Дании-тюрьмы. «Дания — тюрьма. Тогда весь мир — тюрьма. Да и притом превосходная, со множеством темниц и подземелий. И Дания — одна из них». Потом, когда мы увидели спектакль Питера Брука, хор восторгов по поводу охлопковского спектакля довольно быстро стал снижаться с форте до пиано, а то и до пианиссимо. Многие стали подсмеиваться над буквализмом выразительных средств, использованных режиссером и художником Вадимом Рындиным: «Дания — тюрьма» — ну, стало быть, решетки.

Что ж, всякому овощу свое время. Однако и яичко дорого к Христову дню. Полагаю, что не ошибусь, если скажу, что для начала 50-х спектакль Охлопкова стал событием, которое трудно было переоценить. Безусловно, это был романтический спектакль, и Евгений Самойлов, актер, замешанный на дрожжах Александринки и ложноклассической эстетики Ю. М. Юрьева (о котором Станиславский как-то вскользь обронил: «Дубина… красного дерева»), затем прикоснувшийся к школе Вс. Э. Мейерхольда, сумел органично вписаться в рамки и условия игры, заданные Охлопковым и Рындиным.

Гамлет Е. Самойлова был очень красив в длинном парике. Когда в первом акте он в черном трико, в черной шелковой с широкими рукавами рубашке, под тревожное пиццикато Чайковского выбегал на сцену, волоча за собой черный плащ, его большие голубые глаза уже были полны слез. Зал всегда встречал его аплодисментами. Он хорошо декламировал стихи, был темпераментен, пластичен почти по-балетному.

Для многих, кто знал Евгения Самойлова по кино, назначение его на роль Гамлета показалось странным. По меткому замечанию шекспироведа М. М. Морозова, Гамлет — единственный герой Шекспира, который мог бы написать его сонеты. А их написал человек, подверженный рефлексии, самоанализу, испытавший муки ревности, сомнений, неуверенности. К Самойлову же прилепилось прозвище «человек-улыбка». С конца 30-х и до середины 50-х его кинопопулярность была огромна. И любили его как раз за то, что в его героях не было ни тени сомнения, никаких полутонов, ни капли самоиронии. Зато когда был повод улыбнуться… О, эта знаменитая киноулыбка Самойлова! Сколько женских сердец потеряли из-за нее душевный покой! Но — странное дело! Чем дольше смотришь на этого улыбающегося кинокрасавца, тем больше начинаешь уставать: эта улыбка физически утомляет. Невольно думаешь: «Как это у него мышцы лица не болят?» Самойлов был идеальным героем кино сталинской эпохи: цельность, несгибаемость, убежденность и сплошная улыбчивость. Но при чем же тут Гамлет?

Впоследствии, когда я познакомился с Евгением Валериановичем, он оказался человеком милым, добрым, скромным и вовсе не лишенным юмора. Его не развратили ни успех, ни награды, ни деньги. Несмотря на толпы поклонниц, он остался образцовым семьянином, прекрасным отцом. Но все это мне суждено было узнать позднее…

Спектакль Охлопкова имел огромный резонанс. Билеты достать было практически невозможно. О нем говорили, писали, спорили. Поражались темпераменту режиссуры, удивлялись тому, что сумел сделать Охлопков с Самойловым…

Не надо забывать, что шел только 1954 год. Всего год назад умер Сталин, а при нем неукоснительно проводилось принудительное «омхачивание» любого театра. Шаг в сторону считался побегом. Любой поиск, не укладывавшийся в рамки догматически, по-школярски узко понятой системы Станиславского, немедленно подвергался обструкции и предавался анафеме. Метод же надо было понимать непременно по Кедрову, Горчакову, Сахновскому и прочим бесчисленным «евангелистам», каждый из которых полагал себя единственным правоверным последователем и учеником ни в чем не виноватого Константина Сергеевича, вся жизнь которого была гениально смелым экспериментом в искусстве, чуждым какой бы то ни было догмы. И вот Охлопков, еще совсем недавно носивший ярлык «формалиста», едва лишь появилась еле заметная глазу щель, отдушина, воспользовался этим глотком свободы, позволившим «не отступиться от лица», и поставил «Грозу» с молодой Евгенией Козыревой, а вслед за ней «Гамлета». Даже правоверных мхатовцев оба спектакля заставили задуматься над причиной столь шумного успеха. Мой педагог П. В. Массальский недоумевал:

— Вот поди ж ты… И не наша школа, и ставит не по Кедрову, а здорово… Видели, какой отклик в зале?

Да, чувство самодовольства, свойственное МХАТу и мхатовцам, было потревожено удачами Охлопкова, этими первыми ласточками надвигающейся «оттепели» в театральном искусстве.

«Гамлет» Питера Брука

Время в Москве середины 50-х стало бежать в темпе «год за три». Охранявший нас «железный занавес» был приподнят, подул сквознячок, и спертый воздух театральной Москвы стал обновляться долгожданным кислородом. Первыми пробили Москву французы. В 1954 году на сцене Малого театра состоялись гастроли «Комеди Франсез». Это была сенсация. На галерке третьего яруса я смотрел «Сида» и был счастлив, что проник туда с другими студентами, прорвавшими ряды билетеров Малого театра. Блистательный Андре Фальконе, игравший Родриго, декламировал стих Корнеля по всем правилам французской академии и казался мне прекрасным хотя бы уже потому, что читал монологи по-французски. Изнемогая от жары на верхотуре, затаив дыхание, мы с восхищением слушали красивую, совершенно непонятную нам французскую речь стопроцентного героя-любовника, гулявшего по вертикали голосовой партитуры от бархатных низов до звонких верхов, и даже не подозревали, что у себя на родине академическое искусство Дома Мольера уже давно вызывает раздражение Жана Вилара, который это искусство иначе как мертвечиной не называет. У Вилара уже готов свой «Сид» с Жераром Филипом в роли Родриго, который на долгие годы станет эмблемой нового французского искусства…

И все-таки «Сид» «Комеди Франсез» — это уже кое-что! Хотя бы внешне иное. Легкий, повторяю, сквознячок в затхлом помещении.

Следующей была нью-йоркская «Эвримэн-опера». Давали «Порги и Бесс». Когда открылся занавес и прозвучали первые аккорды «Колыбельной» Джорджа Гершвина, когда на оперной (!) сцене мы увидели живые страсти, живых людей, когда стало очевидным, что опера, при всех условностях жанра, может быть современной, чувственной, ошеломляюще интересной, — уже порыв нешуточного ветра, да что там, ураган ворвался в зал и буквально выдул оттуда некоторых зрителей.

— Это не наша музыка! — возмущенно сказала Алла Константиновна Тарасова, демонстративно покидая театр.

Да, музыка, конечно, была не наша. Подумать только: в сцене пикника Кроун соблазняет Бесс, и это было спето и сыграно так сексуально, так подлинно, что даже мы, молодежь, были ошеломлены откровенностью исполнения. И где? В опере! А хоры, а пластика спектакля, а музыка, пение, танцы, исполнители-негры, сюжет, наконец! Открытым ртом мы жадно глотали свежий воздух…

И вот осенью 1955 года во МХАТе объявлены гастроли английской драматической труппы, руководимой Питером Бруком. Привозят «Гамлета».

Опять «Гамлет». Не успел отгреметь охлопковский спектакль, еще не утихли споры о козинцевской постановке в Ленинграде, на сцене бывшей Александринки, с Бруно Фрейндлихом в заглавной роли, и все еще продолжает готовиться к роли Гамлета пятидесятилетний Михаил Астангов в Вахтанговском, а в Москве уже новая, английская версия.

За две недели гастролей будет дано четырнадцать спектаклей. Как это возможно?

— А Гамлет — один?

— Да, один — Пол Скофилд.

— Как же он выдержит?

— А знаете, этот Брук — двоюродный брат Плучека.

И слухи, слухи, слухи…

Мы, студенты, бежим смотреть, как англичане шествуют на репетицию. В Москве тогда иностранцев было немного, поэтому высаживающиеся из автобуса англичане, да еще артисты, нам в новинку. Смотрим, обсуждаем:

— А который из них Скофилд?

— Черт его знает!

Первый рассказ о Скофилде услышу от студентов постановочного факультета, проходивших практику во МХАТе и присутствовавших на репетиции:

— Молодой мужик, ходит в вельветовых брючках. Примеривается к сцене, бормочет себе что-то под нос.

Наконец — спектакль. Зал филиала набит битком. Толпы людей на улице. В зале — опять «вся Москва». Знаменитые режиссеры, актеры, критики. На сцене — спокойные декорации, мягкий свет. Сурово, строго все. Никакой музыки, никаких эффектов, костюмы из грубых тканей, черные, серые, коричневые. Трико не отливает шелком, ничего не алеет, не переливается атласом, не пурпурится бархатом. Странно. Непривычно. В зале тихо. Все насторожились.

Гамлет не выбегает, не появляется, ничем поначалу не выделяется. Просто — один из. А если приглядеться…

Юноша? Нет, молодой мужчина, лет тридцати — тридцати трех, без грима. Волосы свои (!), нормально пострижены. Высокий, стройный. Длинные ноги в грубом трико. На ногах не туфли-лодочки, как у Самойлова, а тоже грубые полусапожки с пряжками по бокам. Колет. Лицо замечательное: огромные умные глаза, которые смотрят в глубь себя, и две резкие морщины по обеим сторонам рта. Тоже свои. Рот им перпендикулярен. Пластичен ли он? Да, безусловно. Но не как Самойлов, не по-балетному. Жестов мало, они естественны, но не каждодневны. Это не романтика и не быт. Руки с длинными нервными пальцами, голос — низкий баритон, ровный, глубокий. Ни намека на самойловское тремоло.

Этот Гамлет подозрительно спокоен. Вот прошла первая сцена, ушел король, с ним Гертруда, удалился царедворец Полоний. Тоже странность: нормальный сухонький старичок в черном головном уборе с седенькой (своей!) бородкой. Гамлет остался один. Сейчас первый монолог.

У Охлопкова в этом месте — всхлип музыки, и в тон ей Самойлов: «О, если б эта плоть моя могла растаять, сгинуть, изойти росой!»

Здесь — почти так же ровно, как предыдущие реплики. Потом быстрей, быстрей, быстрей, как летящие мысли, как импульсивные чувства, дальше по тексту, и вдруг где-то внутри монолога — взрыв-восклицание, и опять дальше, нервно, быстро, и никакой точки в конце монолога, рассчитанной на прием. И вот уже на сцене — Горацио с Марцеллом и Бернардо. Тоже нормальные ребята, только одеты не так, как мы, в зале. Затем появляются Розенкранц с Гильденстерном — и они без всяких ужимок, и даже Призрак не будет фосфоресцировать (как у Охлопкова) и вещать загробным голосом, а появится так же буднично, как он ходил живой среди живых. Действие катится стремительно, и вот уже кончился первый акт, включивший в себя два, если не три, шекспировских. Только успеваю сообразить, что вроде оставлены сцены, выброшенные Охлопковым, а тем не менее все почему-то короче: и монологи, и сцены, и акты…

Антракт. В фойе, в курилке битком. Молчат. Выжидающе переглядываются, обмениваются неслышными репликами. Третий звонок. Все на местах. Сейчас «Быть или не быть».

У Охлопкова Гамлет долго ходит под музыку, мечется за решеткой. Потом — бросается к прутьям, сжимает их руками, и… «Быть (пауза) или (пауза) не быть? (пауза). Вот в чем вопрос» (пауза). А за продекламированным во второй раз: «Умереть, уснуть!» — достает кинжал. Сам Гамлет в это время за дверью решетки, и только его рука с кинжалом видна зрителю. Пауза. Кинжал выпадает из руки на пол, и зал оглашается воплем ужаса: «И видеть сны, быть может?!» И искаженное криком лицо через решетку. Дальше — обличение: «Кто снес бы плети и глумленье века, гнет сильного, насмешку гордеца…» и т. д., — с итогом: «Так трусами нас делает раздумье», а потом — нежнейшее самойловское тремоло: «Но тише… Офелия? В твоих молитвах, нимфа, все, чем я грешен, помяни!» И конечно, аплодисменты!

Вышел Скофилд, и не успели мы оглянуться, как уже прозвучало:

То be or not to be,

That is the question.

Но интонации уже иные, чем в первом акте, они горше, глубже, звучат магически привлекательно.

Сцена «мышеловки» игралась как детектив. Виден был каждый оттенок на лицах подследственных и ведущих следствие персонажей. Все целесообразно, все крайне напряженно. Музыка никому и ничему не помогает, ее просто нет. Взрыв произрастает изнутри. «Королю дурно! Он уходит!» Стремительно сыграна сцена с флейтой, что не помешало залу смеяться гамлетовским сарказмам и тут же затихать, чтобы не пропустить искрометного диалога с Полонием. Спальня, убийство Полония. Гамлет в гневе. Появляется Призрак, чтобы уберечь мать, направить гнев Гамлета не на нее, ибо сказано: «Не умышляй на мать свою…» Нет, не Призрак — отец, даже папа в халате, как и должно ему быть в своей, теперь поруганной, опочивальне. Только лицо его очень, очень бледное и на нем темные-темные, как впадины, глаза.

Потом будет сцена сумасшествия. Не слащаво красивая, с лирической песенкой под скрипочки «Однажды в Валентинов день…», а резкая, непристойная, в черном (до этого — в белом) платье, сидящая на полу, расставив ноги и тупо стучащая по нему в ритме своей гортанной, тоже резкой, песни. Страшно. Больно. Неузнаваемо изменилась Мэри Юр. До этого — сама благопристойность и английская сдержанность, прелестная юная леди, теперь — безумная Офелия, как и всякое сошедшее с ума человеческое создание, вызовет противоречивые чувства, но главное в результате — чувство сострадания…

Наконец, дуэль Лаэрта и Гамлета. Разумеется, никакого пиццикато. Не дуэль даже, а поединок. Нет! Спортивное соревнование, только рапира Лаэрта будет остра и смертоносна. В третьей схватке, парировав его атаку, Гамлет вдруг увидел острие Лаэртовой рапиры, протянул руку, желая проверить, а тот полоснул острием по протянутой ладони. Больно! Гамлет вскрикнул, прижал к телу порезанную руку. Потом молниеносно провел атаку и завладел рапирой Лаэрта. «Они забылись! Разнять их!» — закричал Клавдий. Придворные кинулись к Гамлету, желая его обезоружить, и вот тут Скофилд с диким криком, с воем завертелся на одном месте с вытянутой в руках рапирой, описывая ею круги вокруг себя. Придворные бросились врассыпную, и тогда он убил Лаэрта, не фехтуя, а как убивают, в один прием… И угаснул сам. Последнее, что мы запомнили: «Дальше — тишина». Не помню, поднимали ли Гамлета на помост четыре капитана, и если поднимали, то как они это делали. Помню: «Дальше — тишина…» Молчание.

И — взрыв аплодисментов. Овация зала. Англичане кланяются бессчетно. Цветы. Скофилд безукоризненно элегантным движением благодарит москвичей воздушным поцелуем. На поклоны выходит маленький полноватый Питер Брук. Действительно, что-то есть от Плучека. И поклоны, поклоны, поклоны…

Москва загудела. Мнения, восторги, споры, неприятие, похвалы, недоумения, восторги, споры. Билетов, конечно, не достать. Я пытаюсь попасть в филиал на прорыв, но не тут-то было. «Моя милиция меня бережет». Пришлось довольствоваться единственным, но сильнейшим впечатлением.

Потом мне не раз доведется видеть Скофилда: и в «Короле Лире», и в «Макбете», иметь радость встречаться, разговаривать, даже возить по Москве на своем захудалом «москвиче». Но это все потом, потом… А тогда были споры. Были, несмотря на, казалось бы, несомненный успех у москвичей, который весьма оценили и сами англичане. Ведь московские гастроли стали премьерными для спектакля Брука. Слух о российском триумфе докатился до туманного Альбиона и подготовил почву для не менее замечательного приема спектакля на родине.

А в Москве разгорелась нешуточная игра во мнения. Слишком уж непривычным казалось все: от оформления и манеры исполнения до деталей реквизита. Особенно после охлопковского «Гамлета», который еще год назад поражал новаторством. А каково было ленинградцам после козинцевского «Гамлета», где в финале на фоне Ники Самофракийской в натуральную величину (!) читался 66-й сонет Шекспира в дополнение к трагедии? Там, надо полагать, сработала давняя традиция императорской сцены: после пьесы давать дивертисмент. Так сказать, трагедия с балетом…

Судьба вторично столкнула меня с В. Я. Виленкиным на «Гамлете», теперь уже английском. Может показаться парадоксальным, что мхатовец Виленкин, принявший романтический спектакль Охлопкова, был обескуражен «Гамлетом» Брука.

— Как он произносит монолог о человеке, — недоумевал Виталий Яковлевич. — «Человек — краса Вселенной, венец всего живущего!» А он говорит бытово, как о чем-то незначащем, будто речь идет о пачке сигарет, что ли. Странно.

И это профессор Виленкин, знающий английский язык к тому же. Что же говорить о тех, кто воспитывался на лжеромантизме «Девушек с кувшином» и прочих «Кабальеро» с гитарами…

Помню свой спор со студентом-вахтанговцем Васей Лановым. Он (категорично):

— Нет, играть, как играет Скофилд, нельзя! Это не Шекспир! Где темперамент?! Где мощь шекспировской фразы?! Разве его можно сравнить с Самойловым?!

Потом мне рассказали, что Евгений Валерианович также не принял постановки Брука.

Но — дело было сделано. Вскоре появились статьи о спектакле Брука, статьи хорошие, квалифицированные. Помню замечательный разбор Ю. Юзовского в журнале «Театр». Еще долго после гастролей англичан шли разговоры, появлялись статьи в толстых журналах.

А интерес к охлопковскому спектаклю стал затухать. То есть нет, широкая публика ходила и по-прежнему прекрасно принимала спектакль, но знатоки, и даже те из них, кто, подобно Виталию Яковлевичу Виленкину, поначалу не приняли Скофилда, теперь единогласно склонялись в пользу новой эстетики, явленной нам спектаклем Питера Брука.

Уже позже, когда я бестактно напомнил Виталию Яковлевичу о его первоначальной реакции, он категорически ее отрицал и, кажется, даже обиделся на меня, считая, что я возвожу напраслину. Но это, как и все, что я здесь пишу, правда.

Да и стоило ли обижаться, если мы дожили до середины 50-х, когда все менялось не по дням, а по часам? Когда те, в кого мы еще вчера вечером верили как в самих себя, наутро летели в тартарары и мы сами стеснялись своего вчерашнего мнения, смеялись над собой и другими и плакали над тем, что еще вчера презирали и отвергали. Боже, сколько глупостей сидело в наших головах, причем насаждались они не только откровенно плохими людьми — если бы так!..

Глава третья

Ромм

На моей книжной полке — две фотографии Михаила Ильича Ромма. Одна сделана в последний день съемок фильма «Убийство на улице Данте» и подарена мне Михаилом Ильичом с надписью сорок пять лет назад. Вторая фотография сделана незадолго до того, как Ромма не стало. Я смотрю на эти портреты — крупные черты лица, чуть срезанный, убегающий назад лоб, тонкий, слегка крючковатый нос, щель рта, резко выдвинутый вперед подбородок, — смотрю на смеющиеся его глаза и думаю, что писать о Ромме очень трудно. Это гораздо труднее, чем было играть в его картине.

Судьба свела меня с Михаилом Ильичом в непростой для него период, когда он многое пересматривал в жизни и творчестве, когда, как он говорил, «снимать по-старому не хотел, а по-новому еще не знал как».

В 1955 году я учился на третьем курсе Школы-студии, а на четвертом училась Галя Волчек, дочь кинооператора Б. И. Волчека, много лет работавшего с Роммом. Они даже жили в одном доме на Полянке, кажется, даже на одной лестничной площадке. Как-то Галя подошла ко мне и сказала:

— Мишка! Ромм с отцом приступают к съемкам потрясающего сценария! Там есть роль сына — потрясающая роль! Роль матери — потрясающая роль! — будет играть Елена Александровна Кузьмина. Все происходит во Франции. Ромм, Франция, представляешь?

Я представил.

— В общем, попробую тебя «продать». У тебя есть приличные фотографии?

— Нет, и вообще я плохо на них получаюсь.

— Тогда вот что. Муж моей сокурсницы — фотограф. Попроси снять тебя несколько раз, с вариантами.

Через неделю я отдал Гале штук двадцать фотографий. Они вполне соответствовали моим представлениям о французской жизни и о французах. Позируя, я поднимал воротник специально одолженного по такому случаю макинтоша, в углу рта торчала сигарета. Галя отобрала штук пять попристойней, показала отцу, тот с трудом выбрал одну и, в свою очередь, показал Михаилу Ильичу. Так меня пытались «просватать».

В это время на «Мосфильме» подбирали актеров для фильма «Мексиканец». Меня тоже вызвали на пробы. Однажды в коридоре студии меня остановила женщина. Расспросив, кто я и откуда, сказала:

— Хочу тебя представить Михаилу Ильичу. — Она оказалась ассистентом Ромма.

— Как, прямо сейчас?

— Да, прямо сейчас.

Идем. Подошли к дверям с табличкой «„Шестая колонна“. Режиссер М. Ромм». (Это было рабочее название фильма «Убийство на улице Данте».) Вошли в «предбанник» роммовского кабинета.

— Посиди здесь. Я доложу Михаилу Ильичу.

Сижу. От волнения взмок. Вышел Михаил Ильич, за ним — Волчек. В руке Ромма — неизменная сигарета в мундштуке (тогда сигарет с фильтром еще не выпускали), глаза за стеклами очков смеются, и — неожиданно низким голосом:

— Давай знакомиться.

Я представился.

— А ты не сын покойного писателя Михаила Козакова?

Еще несколько общих фраз. Ромм и Волчек внимательно меня рассматривают. Переглядываются.

— Где я мог тебя видеть? — спросил Михаил Ильич.

— Он с моей Галкой в студии учится, — вставил Борис Израилевич, — я вам показывал его фотографию.

— Вот оно что! Вживе он посмышленей выглядит. Ладно, вот тебе сценарий, читай, после поговорим.

И ушли в кабинет. Я перевел дыхание, стал читать. Проглотил буквально за час. Вышел Ромм:

— Ну как?

— Потрясающе!

— Там три парня, — сказал Ромм. — Вот одного из троих ты и сыграешь.

— Я хочу одного, — обнаглев, заявил я. — Шарля!

Ромм рассмеялся.

— Ладно, попробуешься, а там видно будет. Иди в гримерную, надо для начала приличное фото сделать.

И, попыхивая сигаретой, ушел, оставив во мне чувство, похожее на влюбленность, которое не прошло и по сей день.

Начались пробы. Опускаю все подробности, кроме одной — кинопробу с женой Ромма, Еленой Александровной Кузьминой. Во время кинопроб Михаил Ильич был в хорошем настроении: на площадке находились замечательные актеры, которых он давно знал и любил. Михаил Федорович Астангов и Максим Максимович Штраух пробовались на роль отца, Анатолий Петрович Кторов и Ростислав Янович Плятт — на роль импресарио Грина. Но в день пробы Елены Александровны Кузьминой Ромм был взволнован, а потому сдержан и особенно сосредоточен.

Этот сценарий Е. И. Габрилович и М. И. Ромм написали сразу после их совместной работы над фильмом «Мечта», написали в расчете на Е. А. Кузьмину. Затем, по не зависящим от них причинам, он долго пролежал в столе, пока наконец в 1955 году появилась возможность запустить его в производство.

Вкратце напомню содержание. Знаменитая французская драматическая актриса Мадлен Тибо гастролирует по европейским столицам со своим двадцатилетним сыном Шарлем. Ее сопровождает старый друг и импресарио Грин, давно и безответно влюбленный в актрису. Отец Шарля, известный журналист Филипп, оставил семью много лет назад.

В 1940 году, накануне гитлеровской оккупации, Мадлен возвращается на родину. Война разлучает Мадлен с сыном, Шарль попадает под дурное влияние, становится коллаборационистом и совершает ряд преступлений, что приводит его в конце фильма к участию в убийстве матери… Мелодрама с оттенком политического детектива.

Елена Александровна пробовалась на свою роль. Казалось бы, чего волноваться? Пробоваться с нею мне было чрезвычайно легко. Мое уважение к ней как к актрисе, воспоминание о ролях в роммовских картинах «Тринадцать», «Мечта», «Человек № 217», «Секретная миссия», на которых выросло мое поколение, ее необычайная мягкость и женственность — все помогало мне. Именно после этой пробы Михаил Ильич сказал:

— Миша, я не сомневаюсь, что ты сыграешь первую половину роли, ту, где Шарль — милый, обаятельный мальчик. Но вот сможешь ли ты сыграть убийцу?

Все рассмеялись. Кинопробы проходили гладко, у всех было приподнятое настроение. Ромм обожал Елену Александровну и предвкушал радость предстоящей совместной работы.

И тут возникло неожиданное осложнение. Никак не удавались кинопробы Кузьминой. Ромм с Волчеком бились над решением ее портретных планов, искали оптику, ракурсы, много работали над гримом — все было напрасно. Ситуация накалилась и стала драматической.

Разрешилась она катастрофически: руководство студии пробы Елены Александровны не утвердило. Михаил Ильич с этим не согласился, но убедить никого не сумел, и в конце концов ему пришлось уступить. Кто бы ни был прав, судьба Елены Александровны определилась этим решением. Я никого не хочу обидеть: ни тогдашнее руководство студии, ни последующих «абитуриенток», пробовавшихся на роль, ни тем более Евгению Николаевну Козыреву, сыгравшую Мадлен, но, как говорится, из песни слов не выкинешь. Это событие очень сильно отразилось на творческом самочувствии Михаила Ильича, а стало быть, и на всей картине в целом…

Что же делать? Настроение в съемочной группе было тревожное. Поджимали сроки. Начались пробы других актрис. Искали кого помоложе, таково было указание начальства. Доведя омоложение роли до абсурда, утвердили Элину Быстрицкую. Мне был двадцать один год, Быстрицкая всего на несколько лет старше. Когда, сидя у ее ног, я обнимал ее, говоря: «Мама, родная, ну верь же мне, верь…», осветители прыскали в кулак. Только Михаилу Ильичу было не до смеха. Может быть, другой режиссер в подобной ситуации вообще отказался бы снимать картину, но интеллигентность и профессиональная этика не позволили Ромму саботировать уже запущенный в производство фильм. Несмотря ни на что, он продолжал работать, не позволяя себе дать повод окружающим его сотрудникам почувствовать его истинное отношение к происходящему. И только после съемок, во время наших прогулок по Риге, где снималась натура, он часами говорил о том, что его волновало. Почему он делился со мной? Может быть, потому, что я был новым человеком в его группе? Возможно. Но еще, мне думается, он помнил атмосферу нашей пробы с Еленой Александровной…

Первый съемочный день. Нас, участников съемки, приводят в один из мосфильмовских павильонов. Картина цветная, пленка малочувствительная, павильон залеплен светом. От того, что свет лупит в глаза, у меня текут слезы. Ромм говорит:

— Миша, перестань плакать раньше времени.

Подбегают гримеры, поправляют грим, ассистент оператора тычет в лицо экспонометром, хлопочут костюмеры, стряхивая пылинки с костюмов. Много посторонних, пришедших посмотреть на первый съемочный день Ромма.

Снимать начнем с предфинальной сцены. Трое незадачливых убийц — Валентин Гафт, Олег Голубицкий и я — сидим в тюремной камере. Входит артист А. П. Шатов (он играет «шефа»), отвешивает каждому из нас оплеуху и говорит:

— Когда три здоровых болвана не могут убить одну женщину, наутро их находят в морге.

Наконец перед носом щелкнула деревянная хлопушка, и помреж не менее деревянным голосом провещал: «Шестая колонна, кадр такой-то, дубль первый!» Спокойный голос Ромма:

— Мотор.

Лихорадочно мелькнуло: «Шатов подходит, после пощечины я отлетаю вправо назад, потом текст, как бы не забыть…»

Звонкая пощечина выводит меня из шокового состояния, вылетаю из кадра, затем обалдело возвращаюсь на отметку и не без злорадства слышу звук двух оплеух по лицам моих партнеров. Голос Михаила Ильича:

— Стоп. Хорошо. Еще раз.

После пятого дубля гример Елена Александровна Ломова говорит:

— Михаил Ильич, снимать дальше не имеет смысла — артисты стали пухнуть…

Ромм смеется и поздравляет нас с Валей Гафтом с первым в нашей жизни съемочным днем.

Натуру, как я уже сказал, снимали в Риге. Ромм с Волчеком поехали туда раньше, актеры — через несколько дней. Настроение у меня превосходное, чувствую себя настоящим киноартистом. Поэтому в купе здорово набрался на глазах у членов съемочной группы. Рано утром приезжаем в Ригу. Не успел разместиться в номере гостиницы — телефонный звонок:

— Миша, это Ромм. Сейчас же зайди ко мне.

Интонация не предвещает ничего хорошего. Заспанный, с припухшим лицом, вхожу в номер Ромма. Он сидит за пасьянсом, в халате, на пепельнице — мундштук с дымящейся сигаретой. Подбородок вперед, лицо хмурое. Быстрый взгляд поверх очков.

— Ну, вот так. Я снимал картину «Тринадцать» в песках, в труднейших условиях. Когда отсняли половину, я отстранил от роли и отправил в Москву известнейшего актера. Актер выпивал. И переснял материал… в песках. Актер был замечательный, не тебе чета… — Пауза. — Ты все понял?

— Все, Михаил Ильич.

— Ну и отлично. А теперь — мойся, брейся, и пойдем завтракать.

Пришли в кафе, заказали поесть: яичница, взбитые сливки.

— Что будешь пить?

— В каком смысле, Михаил Ильич?

— В прямом: сухое вино или коньяк?

Молчу.

— Принесите ему стакан сухого вина, — обратился Ромм к официанту. — И всю картину — только при мне, и то иногда.

…Рига, съемки натурных эпизодов. Ах, какое это было для меня славное время! Ни одной трудной игровой сцены, знай обнашивай красивые костюмы, сшитые легендарным московским портным Исааком Затиркой. А репетиции в номере Михаила Ильича! Именно там, в Риге, он прошел со мной всю роль. И потом, в Москве, репетировал уже только перед камерой. В павильоне Ромм полагался на мою актерскую неискушенность, первоощущение, не хотел меня натаскивать. Впоследствии, характеризуя меня для тарификации, он писал: «Михаил Козаков проявил в этой работе не только высокую одаренность и интуицию, но и отличные профессиональные качества. По существу, роль сделана Козаковым самостоятельно, при очень небольших режиссерских коррективах, не выходящих за пределы ничтожных оттенков…» Не скрою, лестно было читать такое о себе, пусть даже в характеристике для тарификации на двадцать рублей. Но, конечно же, рельсы, по которым я скользил, были старательно и терпеливо проложены Михаилом Ильичом…

Весь съемочный период я пребывал в отличном настроении. Эффектный сценарий, хорошая роль, замечательный режиссер — все три компонента, необходимые для актерского счастья. А партнеры какие! Комиссаров (мой студийный учитель), Плятт, Штраух…

Но совсем другое настроение было у Михаила Ильича. Роль Мадлен тревожила его. Он много работал с Элиной Быстрицкой, но дело не шло. Вероятно, актрисе еще просто не хватало жизненного опыта. Впоследствии она замечательно сыграла Аксинью в «Тихом Доне» у Сергея Аполлинариевича Герасимова и имела большой успех.

Сняли натуру, вернулись в Москву, обжили павильоны. Пошли игровые сцены, вернее, не пошли. Заболела Э. Быстрицкая, а у меня на веках обильно выскочили «ячмени». Съемки остановились. Мне позвонил тогдашний директор «Мосфильма» Иван Александрович Пырьев:

— Слушай, Козаков, когда ты сможешь сниматься? Каждый твой «ячмень» обходится «Мосфильму» в копеечку. Вот урожайный артист!

«Ячмени» мои вскоре прошли, а вот Быстрицкая на площадку не вернулась, ее заменила Евгения Николаевна Козырева. Ромм стал понемногу увлекаться картиной и наконец увлекся. До какой-то степени… Работал быстро, четко ставил задачи, «разводил» сцены. Он почти не повышал голоса. Никогда не «шаманил». Все, что он предлагал, было понятно и разумно. Ромма любили все. Он умел облегчить труд, сделать его приятным.

Бывало, возникали конфликты между звукооператором Станиславом Лещевым и Борисом Израилевичем Волчеком из-за того, где и как поставить «журавль» с микрофоном, чтобы тень от него не падала в кадр. Начинались долгие выяснения отношений. Ромм не вмешивался и, чтобы отвлечь актеров и сохранить их творческое самочувствие, отводил в сторону, усаживал вокруг себя и начинал рассказывать. Умение рассказывать было одним из самых выдающихся талантов Михаила Ильича. Именно тогда я услышал его знаменитые рассказы о Б. В. Щукине, Н. П. Охлопкове, о съемках «Пышки», о недоснятой им «Пиковой даме», о С. М. Эйзенштейне и еще тысячу разных сюжетов. Плятт, Козырева, Комиссаров, Штраух, не говоря уж обо мне, слушали, раскрыв рты. Потом приходил помреж и говорил:

— Михаил Ильич, можно снимать.

— Проблема микрофона решена? Ну и слава богу! Ну и слава Славе, ну и слава Боре.

И мы шли работать дальше. А рассказы эти всегда прибавляли кое-что к тому, что предстояло сделать в следующем кадре.

Снимаясь в кино, особенно впервые, всегда зависишь от того, как реагируют на твои действия в кадре члены съемочной группы. Волей-неволей после команды «Мотор!» они превращаются в зрителей. А после команды «Стоп!» актер, как после театральной премьеры, ходит, по выражению К. С. Станиславского, как нищий с протянутой рукой, собирая мнения… Я бы сказал, что в театре легче: там актер чувствует зал, его реакцию, тишину, смех или кашель, скрип стульев. По аплодисментам в конце спектакля можно определить, чего ждать от «игры во мнения». В павильоне иначе. Между командами «Мотор!» и «Стоп!» стоит звонкая тишина, никто не смеется вслух, не кашляет и не скрипнет стулом, иначе звукооператор, с его вечной заботой о чистоте записи, остановит съемку. Поэтому после отснятого кадра начинаешь незаметно шарить глазами, пытаясь по выражению лиц тех, кто присутствовал на съемке, понять, удалась ли сцена. Оттого так важно, когда главный зритель — режиссер — точен в оценках, когда ты ему веришь, а он верит в тебя. Замечательно, если он может точно сказать, что удалось, что лишнее, что надо сделать в следующем дубле. Вот таким режиссером, с которым я чувствовал себя как за каменной стеной, был Михаил Ильич.

Перед съемкой финальной сцены убийства Мадлен я переволновался — понимал, что именно эта сцена решит успех всей роли, а отчасти и фильма. Здесь у меня много текста, и говорить его надо в быстром темпе, мой герой на грани истерики. Накануне Ромм репетировал со мной у себя дома на Полянке. Я понял все задачи, уяснил окраску сцены, уточнил ее тональность. Но после злополучного «Мотор!» от излишнего волнения, находясь в состоянии экзальтации, до которого себя накрутил, я не смог довести сцену до конца. Останавливался, забывал текст, и так дубль за дублем. В глазах окружающих я читал сомнение и от этого приходил в еще большее отчаяние. «Что со мной? Что же это со мной?!» И чем больше я об этом думал, тем хуже играл. Если бы Ромм стал кричать (а это часто случается с режиссерами в подобных случаях) или сказал: «Миша, что с тобой, соберись, соберись, это очень важная сцена, ну-ка, давайте еще раз!» или что-нибудь в этом роде — тут бы мне и каюк.

— Боря! — обратился Михаил Ильич к оператору. — Что это у тебя со светом, ерунда какая-то! Проверь, пожалуйста…

Борис Израилевич, двадцать пять лет снимавший с Роммом и понимавший его с полуслова, ответил:

— Да, вы правы, Михаил Ильич, надо скорректировать. Всем, кроме осветителей, перерыв полчаса.

«Слава богу, хоть не по моей вине», — подумал я. Вышел из павильона в прохладный коридор, закурил. Подошел Ромм.

— Ты что психуешь? Все идет замечательно! Ты даже сам не знаешь, насколько все идет замечательно! Подумаешь, текст забыл. Зато какие интонации, как взволнован по-настоящему. Ты все правильно делаешь. Я это знаю, а они ни черта в искусстве не понимают, поверь. — Он уловил, что я «зажался», заметив реакцию съемочной группы.

Вернулись в павильон. Следующий же дубль я сыграл от начала до конца, ничего не спутав. Затем еще один дубль, который и вошел в картину. И голос Ромма:

— Спасибо, сцена снята!

Облегченный вздох окружающих, которые «ни черта в искусстве не понимают», замкнулся голосом Ромма:

— Но вы видели сегодня Козакова! Вот перетрусил, а? Да, не ожидал от него. Сколько пленки пришлось потратить. Борис Израилевич, давайте вычтем с него!

Все хохочут. Смеюсь и я, счастливый, что все обошлось…

Увидев этот центральный эпизод картины в просмотровом зале, Ромм, в общем, остался доволен. Особенно ему понравилась реакция киномеханика:

— Ну и подонок этот ваш… чернявый артист.

Ромм пришел в павильон, смеясь, повторил эту фразу и, повернувшись ко мне, на полном серьезе спросил:

— Миша, а вообще-то ты положительные роли можешь играть?

Проработавший с Роммом много лет вторым режиссером милейший Лев Аронович Инденбом заступился за меня:

— Михаил Ильич! Помните, вы на пробах с Еленой Александровной сомневались, что у него негативная сторона роли получится?

— Я шучу, — сказал Ромм, а потом грустно, словно вспомнив о чем-то, повторил: — Я шучу, шучу…

Вообще Михаилу Ильичу на «Убийстве…» хватило возни с «зажатыми» дебютантами. Валентин Гафт недавно уверял меня, что, когда к его лицу подносили экспонометр, он думал, что уже идет съемка, и начинал говорить текст роли. У меня от волнения язык присыхал к гортани, и больше всего я думал о том, чтобы договорить текст до конца. Бывалые осветители, заприметившие мою трусость, советовали мне во время съемок крупных планов подкладывать под пятки пятаки, безусловно способствующие качественной игре. Козырева собирала в павильоне гвозди. Чем больше соберет гвоздей, разбросанных по павильону, тем удачнее пройдет съемка. Ромм, узнав о наших суевериях, хохотал до слез. Да-да, до слез. Когда что-то его особенно смешило, у него текли настоящие слезы!

В эпизоде «Кабачок дядюшки Ипполита» есть сцена: на пороге кабачка, в дверях, появляется молодой человек, сотрудничающий с оккупантами, и сообщает, что к мадам Тибо едет сын: «Он едет на велосипеде, через минуту он будет здесь…», и еще несколько слов. Только и всего!

На эту крохотную роль был приглашен актер, недавно приехавший из Волгограда. Кажется, он уже обошел почти все московские театры, но никак не мог устроиться на работу, жил в каком-то общежитии, ходил всегда в одном и том же лыжном костюме… На съемке был очень зажат, поминутно оговаривался, один за другим «порол» дубли, останавливался, извинялся. Ромм его успокаивал, объявлял новый дубль, но история повторялась…

Вообще-то Михаил Ильич был сторонником малого количества дублей. Он говорил: «Снял два дубля — хорошо, и довольно. А то ведь третий будет хуже, четвертый — хуже третьего… так дойдет до шестого, седьмой будет приличный, восьмой — хороший, девятый — просто блеск. А потом посмотришь на экране — а он, девятый, все-таки хуже первого!» В тот злополучный день сняли дублей пятнадцать, не меньше, и — ни одного законченного.

Съемка не заладилась, нервное напряжение дебютанта передалось окружающим. Этот застопорившийся кадр снимали чуть ли не всю смену. Ассистенты забегали, засуетились, стали предлагать режиссеру заменить бездарного артиста… Ромм вдруг побагровел, стал злым, что с ним редко случалось, и шепотом сказал:

— Прекратите эту мышиную возню! Актер же это чувствует! И ему это мешает! Неужели вы не видите, насколько он талантлив?! Снимается в первый раз, волнуется. Козакову легче, у него большая роль: сегодня что-то не выйдет — завтра наверстает, а вот эпизод сыграть, снимаясь впервые, — это дьявольски трудно! А артист этот очень талантлив, неужели вы этого не видите?

Признаться, всех, и меня в том числе, эти слова тогда удивили. А Ромм опять оказался прав. Этот эпизод в «Убийстве на улице Данте» сыграл будущий князь Мышкин, Гамлет, Чайковский и, конечно же, физик Илья Куликов из «Девяти дней одного года», будущий великий актер Иннокентий Михайлович Смоктуновский…

Летом 1956 года картина «Убийство на улице Данте» вышла на экраны. Начиная с триумфальных просмотров в Доме кино, она пользовалась огромным зрительским успехом. Прокат торжествовал. Торжествовал и я — в одно прекрасное утро я проснулся знаменитым. Меня узнавали на улицах, просили автограф. Не стану скрывать, поначалу мне это очень понравилось…

Да, в те годы эта картина стала событием, о котором много писали, спорили. Правда, уже тогда были люди, которым она не понравилась. Помню публичное обсуждение фильма в Доме кино (тогда в зале гостиницы «Советская»). Создатели фильма сидели на сцене, а на трибуну поднимались ораторы. Мне запомнился кинокритик Николай Николаевич Кладо. Он картину ругал. Мне было обидно. И только спустя много лет, посмотрев ее по телевизору, я убедился, что он во многом был прав. И дело не в том, что нельзя снимать картины о загранице. Можно, и тому есть примеры. Суть, мне кажется, в том, чтобы не впасть в «иностранный» тон. Почему, например, лучше других в «Убийстве на улице Данте» смотрится артист Комиссаров? Да потому, что, играя старика француза, он оставался самим собой, русским артистом Комиссаровым, и от этого он и сегодня убедителен в роли крестьянина-бретонца. А то, что тогда казалось эффектным, сегодня раздражает.

Когда Ромму исполнилось семьдесят лет, на его юбилее в Доме кино очень остроумные частушки пели Зиновий Гердт, Эльдар Рязанов и Петр Тодоровский. Они вспоминали добрым словом картины Михаила Ильича, а одну слегка «лягнули». Там были слова о том, что «Ромм с Козаковым… убийство одно совершил». Я, сидя в зале, залился краской, а Ромм на сцене опять хохотал до слез.

Да, так случилось, и не по вине Михаила Ильича, что ему пришлось снимать этот фильм с опозданием почти на десятилетие. В середине 50-х по мировым экранам уже победно шествовал итальянский неореализм, да и в нашем кино совершались важные перемены. И Ромм замолчал. «Снимать по-старому не хотел, а по-новому не знал как…»

Мне повезло еще раз: в 1962 году он позвонил мне домой:

— Миша, можешь приехать?

Через полчаса я сидел в его кабинете на Полянке и слушал Михаила Ильича, который увлеченно рассказывал о перспективах атомной энергетики, о проблемах мировой экономики и политики… Это был все тот же и уже другой Ромм. Затем он перешел к сценарию, затем к моему эпизоду:

— Понимаешь, спорят несколько человек, а я хочу локализовать спор между тобой и Евстигнеевым.

И на моих глазах он из множества реплик разных персонажей слепил два эпизода: спор на свадьбе и спор в коридоре атомного центра.

Когда мы их сыграли, Ромм придумал для нас еще два эпизода, без слов. Так выстроились две небольшие, но интересные для нас с Женей Евстигнеевым роли в этой превосходной картине.

Но о том, каким был Михаил Ильич в работе над фильмом «Девять дней одного года», рассказывать не мне, а Алексею Баталову, Иннокентию Смоктуновскому, Татьяне Лавровой. Шесть месяцев съемочного периода они имели радость наблюдать Михаила Ильича в новом качестве. Елена Александровна Кузьмина не снималась и в этой картине, но героиню звали Лелей…

Скажу только, что, когда я не так давно все на том же телеэкране еще раз смотрел картину, она мне понравилась даже больше, чем на премьере. А эпизод после облучения Синцова, пронзительно сыгранный Николаем Плотниковым, — когда он, отбросив карандаш, подперев рукой энергичный подбородок, смотрит в даль, в вечность, — упорно ассоциируется у меня с образом Михаила Ильича Ромма…

Глава четвертая

У Охлопкова

Мой Гамлет

В июле 1956 года судьба свела меня с Николаем Павловичем Охлопковым. Я заканчивал Школу-студию МХАТ. Положение мое было на зависть удачно. Еще студентом второго курса я сыграл в дипломном спектакле четвертого курса «Ночь ошибок» Оливера Гольдсмита, который поставил В. Я. Станицын. Станицын полюбил меня и в следующем году дал мне маленький эпизод в своем спектакле «Лермонтов» уже на сцене МХАТа, что по тем временам было невиданно. Он даже хотел, чтобы я вошел в его постановку «Двенадцатой ночи» Шекспира, сыграв герцога Орсино, но ректор студии В. З. Радомысленский из педагогических соображений попросил повременить с этим до окончания моего обучения. Тем не менее после третьего курса я все же получил большую роль в спектакле МХАТа «В добрый час!» по пьесе В. Розова, сделанном И. М. Раевским специально для поездки на целинные земли.

Если добавить, что, будучи студентом четвертого курса, я снялся в фильме М. И. Ромма «Убийство на улице Данте» и к моменту показа дипломных спектаклей «Глубокая разведка» А. Крона и «Как важно быть серьезным» О. Уайльда, в которых я играл главные роли, то можно представить тогдашнее счастливое состояние, в котором я перманентно пребывал…

Дальнейшая моя судьба была, казалось, предрешена. Я заполнил толстеннейшую анкету (больше тех, что заполнялись перед выездом в капиталистические страны) и был принят во МХАТ, как вдруг раздался телефонный звонок моей сокурсницы Сони Зайковой:

— Миня! Это Софи. Слушай, ты не удивляйся тому, что я тебе скажу. Ты знаешь, что я принята к Охлопкову. Он теперь почему-то стал недоволен Самойловым и ищет молодого Гамлета. Кто-то ему сказал о тебе. Вот его телефон. Николай Павлович ждет твоего звонка. Позвони, не будь дураком. Я знаю, что ты принят во МХАТ, но все-таки позвони. А там разберешься. Понял? Запиши телефон… Целую…

Бывают ситуации, когда результат каких-то предварительных раздумий и предчувствий сказывается на решении, принимаемом мгновенно и, казалось бы, неожиданно, необдуманно. В случае успеха мы говорим: я сделал это чисто интуитивно, тогда как на самом деле в подкорке шел длительный процесс, который и заставил совершить тот или иной решительный и жизненно важный шаг.

Мне не хотелось идти во МХАТ, несмотря на предопределенность моей актерской судьбы в его стенах, — а может быть, именно в силу этой предопределенности; не хотелось, несмотря на то, что, поступая во МХАТ, я тем самым сразу связал бы свою судьбу с зарождающимся «Современником» и мог бы стать одним из основателей дела, заваривавшегося Олегом Ефремовым.

И напротив, мне хотелось пойти в чужой, малознакомый Театр имени Маяковского к «формалисту» Охлопкову, о котором я почти ничего не знал. А тут еще Гамлет замаячил, мой юношеский сон, моя смутная мечта, которая грозила теперь обернуться явью…

Решение было принято мгновенно. Буквально за сутки судьба моя была решена.

Итак, в десять вечера я позвонил Николаю Павловичу.

— Алло…

— Здравствуйте, Николай Павлович. Вас тревожит студент МХАТа Миша Козаков. Соня Зайкова сказала мне, чтобы я вам позвонил.

— А-а, здравствуйте. Очень правильно, что позвонили… Вы, кажется, приняты во МХАТ?

— Да.

— Вы уже оформились туда?

— Нет, я только заполнил анкету. Комиссии по распределению не было.

— Так. Тебя как зовут? Миша, кажется?

— Да.

— Ну вот что, Миша. У меня к тебе интересный разговор. Ты как вообще, у меня что-нибудь видел?

— Да, Николай Павлович, видел.

— Это хорошо, что видел… Да, так вот, Миша. Миша? Я правильно говорю?

— Да, Николай Павлович, правильно.

— Это хорошо, что правильно… Ты мог бы завтра мне что-нибудь почитать?

— Что, например, Николай Павлович?

— Какой-нибудь монолог… Ну хоть Чацкого можешь?

— Вообще-то, Николай Павлович, я этот монолог не читаю, но по средней школе еще помню.

— Ну вот и молодец. Прочтешь мне Чацкого и еще что-нибудь.

— Я, Николай Павлович, могу «Королеву Элинор», английскую балладу в переводе Маршака.

— В переводе Маршака — это хорошо. Ну вот Чацкого и эту королеву, как ее…

— Элинор, Николай Павлович.

— Да, Элинор… Ты как завтра, свободен часов в двенадцать?

— Да.

— Слушай, давай приезжай в Переделкино на дачу к Штейнам. Ты же у них бывал раньше?

— Да.

— Ну и отлично. Вот и встретимся. Хорошо?

— Хорошо, Николай Павлович.

— Ну и хорошо, что хорошо… Значит, в Переделкино в двенадцать у Штейнов. Запомнил?

— Запомнил, Николай Павлович.

— Ну, будь здоров, Миша. Миша?

— Да, Николай Павлович, Миша.

— Будь здоров, Миша Козаков.

— До свидания, Николай Павлович.

И ту-ту-ту… Он уже повесил трубку, а я все еще держал свою возле уха.

Мама смотрела на меня с осуждением.

— Зачем ты к нему поедешь? Ты же принят во МХАТ.

— Мама, я поеду. И все. Баста. На эту тему разговоры окончены.

— Ну, дело хозяйское.

Мама резко повернулась и ушла к себе.

В 12 дня я уже был в Переделкине.

В 1963 году из книги Александра Петровича Штейна «Повесть о том, как возникают сюжеты» я с удивлением узнал, что, оказывается, «мечтал о роли Лаэрта» во втором составе, что вообще рвался к Охлопкову, что не раз говорил об этом автору и именно Штейн оказал мне протекцию.

Итак, открылась калитка штейновской дачи и вошел «сам». Я впервые видел его «живого»: не из зала кино или театра, а вот так, на расстоянии десяти шагов. Высокий, красивый. Седая голова, курносый нос, толстые губы, обаятельная улыбка. Приближается. Светлая рубашка навыпуск, с короткими рукавами по тогдашней моде, узенькие, тоже по моде, светлые брюки, мягкие туфли. Комильфо. А. Б. Мариенгоф шутил: «Охлопков — это смесь кацапа с лордом». Александр Петрович и его жена Людмила Яковлевна, именуемые мной в детстве «тетя Люся» и «дядя Шура», представили меня Охлопкову и удалились, оставив нас на веранде одних. Для начала последовал малозначительный разговор о дипломных спектаклях. «Что играл?.. К сожалению, не видел…» Что-то о картине Ромма, где играет Козырева, о самом Ромме, о чем-то еще.

— Ну ладно, почитай мне.

Читаю «Королеву Элинор». Слушает внимательно. По лицу ничего нельзя понять. Светлые глаза смотрят то ли серьезно, то ли смеются — не разберешь. Закончил. Жду.

— Так, так. Перевод чей?

— Маршака.

— Ах да, Маршака. Хороший перевод. Ну, давай Чацкого.

Читаю довольно грамотно, темпераментно, обличаю старух зловещих, стариков, дряхлеющих над выдумками, вздором… Останавливает меня мягким, пластичным жестом.

— Слушай, начни еще раз. Только вот что: давай сыграй мне такой этюд. Там ведь как? Чацкий сначала слышит объяснение Софьи с Молчалиным. Из него он узнает правду обо всем. И вот представь себе, что он, слушая их разговор, пьет рюмку за рюмкой. Ты вообще-то как, сам пьешь?

— Случается, Николай Павлович.

— Случается или пьешь?

— Случается.

— Это хорошо, что случается… Так вот, он пьет и слушает, слушает и пьет. Вот представь себе. Главное, не торопись. Накопи и из этого состояния начни. И не торопись начинать. Так тихо, тихо… — уже шепчет Охлопков, выпятив толстые губы…

A y меня откуда-то слезы на глазах.

— Не образумлюсь, виноват… И слушаю, не понимаю… Как будто все еще мне объяснить хотят… Растерян мыслями… чего-то ожидаю, — и дальше меня повело в живое чувство.

Он остановил, довольный.

— Вот видишь, это уже иначе. Этюды — великая вещь. Про меня ведь чушь болтают. Я систему Станиславского хорошо знаю. Без Станиславского актеру нельзя… Ну ладно, садись, поговорим. Ты, значит, во МХАТ принят. А что бы ты сказал, если бы я тебе предложил работать у меня и репетировать со мной Гамлета? Только ты не торопись с ответом. Подумай. Я понимаю, МХАТ тебя учил и вообще академия, но ведь Гамлет… Ты мой спектакль видел?.. Ну вот… Ты подумай…

— Да что думать, Николай Павлович, я уже все обдумал, когда сюда ехал…

Быстрый его взгляд. Понял, что мне кое-что известно.

— Нет, ты подумай, подумай. А если решишься, то вот тебе записка к директору театра Карманову, ты ее оставь для него в театре, чтобы он на тебя подал заявку Радомысленскому…

Он это говорит, а записку уже пишет…

— Я одного боюсь: во МХАТе рассердятся и не распределят к вам. Все-таки такая честь. Взяли!!

— А ты не бойся. Что они тебе могут сделать? Скажи, хочу к Охлопкову. Он Гамлета посулил.

— Так они еще больше могут психануть.

— Пускай. А ты стой на своем. Ну и я кое-что значу: я ведь все-таки в замминистрах хожу… Ты не знал? Да, да, хожу…

За измену МХАТу мне пришлось выдержать немалые неприятности, но я стоял на своем и на комиссии по распределению, и в Министерстве культуры, где Николай Павлович ходил в заместителях министра. И пережить осуждение моих педагогов тоже пришлось: милейший В. Я. Станицын перестал со мной раскланиваться, а близкий друг нашей семьи, писатель Н. Д. Волков, годами связанный с МХАТом, даже написал мне письмо, которое кончалось резкими словами: «Искусству не нужны обезьяны в роли Гамлетов». Это письмо, помню, очень расстроило мою маму, считавшуюся с мнением Н. Д. Волкова.

После формальностей, связанных с зачислением в Театр Маяковского, Охлопков назначил мне свидание на своей переделкинской даче и вручил роль Гамлета. Он предложил мне снять комнату и поселиться на лето тут же, в Переделкине, чтобы видеться с ним и ежедневно репетировать. Что я и сделал. Всю первую репетицию мы прогуляли с ним по лесу, он рассказывал притчу о том, как один вор для того, чтобы открыть сейф, который не брала ни одна отмычка, сточил свой собственный палец до кости, придал ей нужную форму и открыл нервом — он так и сказал «нервом» — драгоценный сейф.

— Вот так и мы будем работать над ролью, — закончил Николай Павлович. — Сначала очень общее, грубое, ясное, потом все тоньше, — выпятил губы, — все тоньше и сложнее. Понял? Ну, иди отдыхай…

Недлинная репетиция в лесу закончилась. На следующий день я позвонил у калитки его дачи. На меня залаяли два огромных дога, калитку открыла Е. И. Зотова и сообщила, что Николай Павлович уехал по срочным делам в министерство, «приходите завтра». Завтра так завтра. Но назавтра последовало свое «завтра». За двадцать дней переделкинской жизни было в общей сложности пять репетиций, во время которых Охлопков в основном рассказывал мне о роли, но одна из них — единственная настоящая — состоялась в репетиционном зале театра в Москве, куда мне пришлось поехать из Переделкина. Николай Павлович репетировал со мной первый монолог.

И вдруг я увидел, что он зевает! Естественно, я отнес это к своей бездарности. И только позже узнал, что Николай Павлович не создан для застольных репетиций, да еще один на один с актером. Его талант ярко проявлялся в другом. Он был режиссером-постановщиком. Когда на сцене декорации, свет, оркестр, в зале люди, актеры, практиканты — он попадал в свою стихию. Тут ему приходили неожиданные решения, Охлопков взлетал на сцену, и все становились свидетелями его необычных показов. Тогда он и творил подлинно вдохновенно.

Но все это мне только предстояло узнать. А после той злосчастной репетиции, когда я увидел, к своему ужасу, зевающего мэтра, я, по его же предложению, уехал отдыхать на юг, в Гагры. Николай Павлович напутствовал меня:

— Отдыхай, но роль учи. Самойлов может запить, и тут тебе придется лететь на гастроли и срочно вводиться. А если этого не случится, встретимся осенью в Ленинграде на сборе труппы в Выборгском дворце. Ну, будь здоров, Миша Козаков. Думай о роли…

На том мы расстались. Я был растерян. Как это можно срочно ввестись на роль Гамлета? Кто будет вводить? Для чего и зачем? Ерунда какая-то…

Я не знал, что на Урале, где проходили гастроли театра, после XX съезда прошло собрание, осудившее культ личности Сталина, а заодно и Охлопкова. Два члена партии, Е. Козырева и Е. Самойлов, выступили на собрании с критикой руководства театром Н. П. Охлопковым, о чем он, естественно, узнал. Чаша терпения переполнилась: Гамлета и Катерину надо было наказать. Сонька Зайкова и я попали в случай.

По счастью, все это тогда было мне неизвестно.

Мне был 21 год, я был молод и до неприличия верил в свои силы. А еще я знал, про что я намерен играть Гамлета и даже как буду играть. В Гаграх я мучил всех рассказами об этом. А. Б. Мариенгоф, его жена, тетя Нюша Никритина, Ляля Котова, завлит Театра Станиславского, а потом «Современника», с которыми я отдыхал, стали первыми моими жертвами. Я проверял роль на них, читая монологи и проигрывая отдельные сцены. Этот вынужденный тогда прием вошел в привычку, а впоследствии, к ужасу моих близких, стал методом в моей дальнейшей работе в театре, кино и на эстраде.

«Иудин день»

Сезон 1956 года Театр Маяковского открывал гастролями в Ленинграде. Сбор труппы проходил в фойе Выборгского Дома культуры. Охлопков тщательно подготовился к встрече с коллективом, которого не видел с весны. Да и актеры, помню, волновались порядком, и немудрено — сколько событий произошло за это время. К чему они приведут? Что за ними последует?

Сбор труппы кто-то очень остроумно окрестил «Иудиным днем». Подзабытые за отпуск взаимные обиды всплывают в памяти, но актеры встречаются шумно, целуются. Слышны экзальтированные реплики:

— Танечка! Как ты загорела, посвежела! Прелесть!

— А ты что-то похудела, Женя! Снималась? Хорошая роль? Рада за тебя! Но отдыхать надо, Женя. В нашем возрасте пора уже думать о себе…

— Здорово, Борис Никитич!

— Здравствуй, Александр Александрович!

— Ну что, «сам» приехал, не знаешь?

— Приехал, это же не Пермь, а Питер.

— Интересно, чем порадует.

— Порадует, за ним не залежится. Я утром его со Штейном в «Астории» видел. К чему бы это?

— Боря, ты вечером играешь?

— Нет, сегодня Евгений Валерьянович ваяют. Так что, может, опосля сообразим?

— Именно, Боря, именно.

— Вы сегодня — могильщик?

— Ну, одно другому не помеха, Боря. Я в третьем акте. И вообще способствует.

Поцелуи, объятия, восклицания. «Иудин день», да и только! Я скромно примкнул к семье Жени Козыревой и ее тогдашнего мужа, актера Саши Бурцева, которого узнал еще во время съемок. Они знакомили меня со своими коллегами.

Я ловил на себе любопытные взгляды. Видать, уже разнесся слух о новеньком, приглашенном в театр на роль Гамлета…

Ровно в одиннадцать появились Николай Павлович, директор театра Н. Д. Карманов и драматург А. П. Штейн. Их, разумеется, встретили аплодисментами.

Когда я виделся с Николаем Павловичем летом, то, при всем уважении к нему, не вполне чувствовал расстояние, которое между нами создавала субординация, а в его отношении ко мне было что-то покровительственное, что внушало мне веру в благополучный исход той умопомрачительной авантюры, на которую я пошел. Здесь же, в Выборгском ДК, сидя в задних рядах фойе, я наблюдал, как Л. Н. Свердлин, А. А. Ханов, Е. В. Самойлов, Б. Н. Толмазов и другие народные артисты явно неспокойны пред его светлыми очами. Во вступительном слове Охлопков нашел место, чтобы упомянуть каждого, обратиться к кому-нибудь с шутливым замечанием или вопросом; остальные реагировали по обстоятельствам, в зависимости от шутки или ответа осчастливленного, примеченного Николаем Павловичем. Я ловил себя на том, что тоже хочу перехватить его взгляд, обратить на себя внимание. Все во мне кричало: «Вот он я! Ну глянь в мою сторону! Ну приласкай меня взглядом!» Напрасно. Мне стало стыдно за себя, и я, стараясь держать себя в руках, пытался вслушаться в то, что он говорит, и разобраться в ситуации.

А новостей было много. Николай Павлович говорил о том, что сезон будет ответственный и очень, очень интересный. Он говорил о прошедшем XX съезде партии как о событии выдающемся. Все замерли: помнили злополучное собрание в Перми, но Охлопков о нем, конечно, ни слова. Зачем? Знают кошки, чье мясо съели. Говорил, что это грандиозное событие налагает обязательства на театр в целом, на каждого в отдельности, обязывает трудиться ответственно, творчески, граждански смело. Что оно развязывает руки самому дерзкому эксперименту, чуждому театральной рутине и штампам устаревающего (подчеркнуто) актерского искусства! «Дело надо делать, господа, а не разговоры разговаривать!» (Намек?) В фойе затаились. Сейчас врежет. Но нет, пронесло, слава богу.

И он, Охлопков, многое продумал за это время и считает: все, что произошло, пойдет на благо процветания нашего театра, который не случайно назывался когда-то Театром Революции, а теперь так же не случайно носит имя поэта-реформатора Владимира Маяковского. И как бы предчувствуя, что XX съезд должен был произойти, театр, чем он вправе гордиться, еще два года назад поставил «Персональное дело» присутствующего здесь А. П. Штейна, пьесу смелую, острую. А как примеры в области поиска новых форм Охлопков называл «Грозу», «Гамлета» и привел фразу из идущего в театре «Клопа»: «Театр — не отображающее зеркало, а увеличивающее стекло!» Так что еще смелей, еще острей, как учит нас партия и ее первый секретарь Н. С. Хрущев, столь своевременно и принципиально, с подлинно партийных, ленинских позиций разоблачивший культ личности Сталина…

Слушают. Слушает и Лев Наумович Свердлин, всего несколько лет назад игравший на сцене Величайшего из Великих в постановке Охлопкова. Вспоминают ли он и другие участники спектакля знаменитую десятиминутную паузу, о которой писалось в газетах: Сталин — Свердлин «думал» наедине с самим собой, спокойно, медленно, но с огромным внутренним напряжением мерил кабинет шагами, минуты три набивал, раскуривал и дымил трубкой, присаживался, вставал, снова вышагивал, подходил к столу, что-то записывал и снова вышагивал по кабинету в мягких сапогах. А в зале стояла благоговейная тишина. Попробуй закашлять, сморкнись или скрипни стулом.

Потом мне рассказывали, как перед гастролями в Болгарию Свердлин всерьез ставил вопрос об охране, которая должна сопровождать его, исполнителя роли И. В. Сталина. А мало ли что? Все-таки хоть и Болгария, а заграница… Анекдот? Не думаю. Уж очень похоже на правду. (В середине 60-х, после убийства Кеннеди, МХАТ собирался в США и вез «Кремлевские куранты» с Б. А. Смирновым в роли В. И. Ленина. Борис Александрович, правда, не требовал охраны, но абсолютно всерьез внимал версии о возможном покушении на него. Актер Владлен Давыдов нарисовал ему живописную картину того, как в случае кончины такого рода (что, конечно, маловероятно, Боже упаси!) свинцовый гроб с телом Бориса Александровича будет доставлен в Москву и прах его после сожжения заключат в Кремлевскую стену с подобающими почестями, как и полагается исполнителю роли Ленина, погибшему от пули врагов. Наивный Смирнов со слезами на глазах выслушал изобилующий мельчайшими подробностями рассказ Владлена и, потупившись, сказал: «А все-таки, Владик, пожить-то еще хочется…»)

После тронной речи Николая Павловича (в театре Охлопкова за глаза называли, как и его порфироносного тезку, Николаем Палкиным) коряво говорил ничего не значивший при нем директор Н. Д. Карманов — о производственных насущных делах: сколько перевыполняли, сколько предстоит выполнить, о финансовом плане, о параллелях в Ленинграде, о дисциплине. Поздравил с началом сезона и представил новеньких — Соню Зайкову и меня. Встали. Сдержанные аплодисменты — дань вежливости. Затем опять взял слово Охлопков; он предложил небольшой перерыв, после которого расскажет о конкретных творческих планах:

— Как вы уже догадались, товарищи, Александр Петрович присутствует здесь не зря. А пока перекур, но ненадолго, дел много.

Актеры, заинтригованные предстоящими сообщениями, через пять минут были на местах.

Охлопков, в перерыве окруженный актерами и актрисами, имеющими право или смелость подойти к нему, шутит, острит — само обаяние.

— Ну, теперь о планах. Мы с завтрашнего дня приступаем к возобновлению погодинских «Аристократов». В театре есть и ветераны спектакля Реалистического театра — это Петя Аржанов — Костя-Капитан, Сережа Князев — Лимон и Сережа Прусаков — Берет. Они все помнят… Помните, ребятушки?

— Помним, Николай Павлович! Как будто это вчера было — радостно отвечают пятидесятилетние ребятушки, Петя и два Сережи.

— Ну вот и хорошо, что помните. Стало быть, Сережа (это Прусакову), ты будешь моим помощником по возобновлению. Ну а чего не вспомнишь, Петр Михайлович и Князев Сережа напомнят… Распределение ролей. Ну, ветераны играют свои роли. Петя Аржанов — Костю-Капитана… Ах, товарищи, какой Петя до войны имел успех у женщин в Косте-Капитане! Особенно у балерин почему-то. Балерины из Большого бегали на каждый твой спектакль. Помнишь, Петя?

Чуть оплывший П. М. Аржанов смущенно улыбается под обращенными к нему взглядами труппы. Неужели скромный, милый, играющий теперь второго могильщика в «Гамлете» Петр Михайлович имел успех у балерин?

— Ну двинемся дальше: Сонька — Татьяна Карпова и Женя Козырева. Таня, Женя! Это для вас не возобновление, а новая чудесная роль. Поздравляю! Чекисты: Большой начальник — Ханов, Второй начальник — Самойлов. А это, товарищи, очень, очень ответственные роли. Это те истинные чекисты с чистыми руками, которых вы должны сегодня сыграть. Эти люди занимаются перековкой блатных и вредителей в настоящих советских людей, нужных обществу. Как распределены другие роли, вам зачитает Морской.

Завтруппой — «Дядя Сережа Морской — по голове доской» зачитывает составы, и я, одиннадцатый претендент на роль датского принца, получаю одного из «цанни», безмолвных слуг сцены в погодинских «Аристократах». Действительно, «по голове доской».

— Этот спектакль-карнавал, — продолжает Николай Павлович, — мы должны выпустить сразу по приезде в Москву. Далее. В планах театра пьеса Погодина «Сонет Петрарки», молодежный спектакль «Спрятанный кабальеро». И конечно, классика — «Отелло» для Свердлина и «Король Лир» для Ханова. Думаю о Софокле, Еврипиде, Эсхиле… А сейчас Штейн прочтет труппе свою новую пьесу «Гостиница „Астория“». Видите, как символично: мы слушаем пьесу о Ленинграде в Ленинграде, городе-герое, перенесшем блокаду. Мне Александр Петрович ее уже читал, пьеса отличная, роли замечательные. А главное, что проблема очень, очень (выпятив губы) современная. Прошу внимания. Александр Петрович, пожалуйста!

«Гостиница „Астория“». Читка

Штейн приступает к читке:

— «Гостиница „Астория“»… в трех действиях. Действующие лица…

Актеры насторожились, и по списку персонажей, по имени, профессии и указанному возрасту — 45 лет, лет сорока, 18 лет, неопределенного возраста — пытаются прикинуть роли на себя. А читка идет своим чередом.

В пьесе затронута тема 37-го года. Главный герой — летчик Коновалов, воевавший в Испании, сидел как враг народа. За это время его жена вышла замуж за другого, кажется, бывшего приятеля Коновалова. И вот перед самой войной Коновалова выпускают, но боевого самолета поначалу не доверяют. Это его мучает, как и судьба сына, очкарика Илюши, который идет в ополчение и погибает.

Действие происходит в номере гостиницы «Астория» в осажденном Ленинграде. Стержень его — судьба Коновалова, главная проблема — проблема доверия. Коновалов партии верит. Поверит ли партия ему? Дадут боевой самолет или не дадут? Плюс ко всему личная его жизнь. Встреча с женой, которая отреклась от него и вышла замуж за интеллигента-профессора, который потом окажется дезертиром. Жена будет умолять Коновалова о прощении. Но партии Коновалов простит, жене — никогда. «Но пасаран». Когда я слушал пьесу в авторском чтении, всем, и мне в том числе, «Гостиница „Астория“» нравилась, я тоже прикидывал на себя роль очкарика Илюши 18-ти лет, но, увы, получил лишь маленький эпизод лейтенанта, вчерашнего студента, который перед финалом приходит арестовывать своего профессора, того, чьей женой была героиня, пока ее первый муж Коновалов отбывал срок в сталинском ГУЛАГе. Правда, слова «ГУЛАГ» в пьесе Штейна не было, да и фамилия Сталина не упоминалась.

Но не будем слишком строги к автору. По тем временам для залитованной пьесы, то есть разрешенной к постановке, само употребление понятия «враг народа» применительно к положительному герою Коновалову было событием. Советская драматургия держалась на одном «Крон-Штейне», по меткому выражению тех лет, и этот «Крон-Штейн» обладал надежным запасом прочности. «Два шага налево, два шага направо и немножечко назад», как пелось в одесской песенке. «Два шага налево» — это летчик Коновалов, участник интербригад, а впоследствии «враг народа». «Два шага направо» — все тот же профессор, интеллигент, выведенный Штейном подлецом и трусом. «И немножечко назад» — это общая позиция пьесы: «Так надо!» Был там один персонаж, тоже летчик, написанный драматургом как типичный выразитель сталинской догмы. На все вопросы, которые могли тревожить, у него один ответ: «Так надо!» Почему «так надо», зачем «так надо», наконец, кому «так надо»? Не валено, «так надо». Автор пьесы как бы иронизирует над этой позицией, но в конце и он устами самого Коновалова яростно ее провозглашает: «Так надо!»

В книге-повести «О том, как возникают сюжеты» А. П. Штейн признается, что «стремился написать пьесу о сентябре сорок первого года, и о тридцать седьмом годе, и об Испании, и о людях, которых считал мертвыми и которые вернулись из мертвых, пьесу об испытании человека на веру и на характер. Об идейной убежденности нашего поколения, если хотите. Написать о поколении, которое не верит ни в Бога, ни в черта — только в революцию».

И написал. Театр ее восторженно принял, Охлопков ее поставил, а я в ней играл. Но сначала с успехом сыграли возобновленный спектакль-карнавал из лагерной жизни блатных и жуликов, именуемых Погодиным «аристократами». Ханов и Самойлов воспели чекистов с ромбами в малиновых петлицах, в отгуталиненных сапогах мягкого хрома. Кости-Капитаны в двух составах со слезами на глазах произносили в финале речь о «скрипке души», на которой сыграли «рапсодию» своими чистыми руками граждане-начальники. Позади стремительные репетиции в четыре руки, когда Прусаков, Князев, Аржанов и сам Н. П. Охлопков вспомнили и восстановили пургу из конфетти, которую устраивали мы, слуги сцены, одетые в синие комбинезоны с карнавальными масками на лицах (слава богу, публике лиц не было видно!). Восстановлено было, к общей радости, и «море», через которое плывут Берет и Лимон, убегающие из зоны: темно-синее полотнище с прорезями для головы и рук; мы, цанни, взявшись за углы полотнища, играли в игру «море волнуется», и лежащие под ним на сценической площадке зэки высовывались на полтуловища в разные дырки, изображая плывущих и крича погодинский текст. В «воде» перековавшийся симпатяга Берет ножом приканчивал неисправимого Лимона, а не сделай он этого, что было бы автору и постановщику делать с неразрезанным Лимоном в сладком напитке элегического финала, когда песни бывших уголовников «Грязной тачкой рук не пачкай» и «Солнце всходит и заходит, а в тюрьме моей темно» сменялись звуками Костиной скрипки, и солнце новой жизни вставало для сознательных строителей Беломорско-Балтийского канала…

Ах, актеры, актеры… Чего только не приходится нам играть! Счастье тем из нас, кто искренне не ведает, что творит, горе тем, кто ведает правду, но играет. Вынужден играть. Как им не мучиться терзаниями совести, не напиваться в гадюшнике ресторана ВТО, желая забыться во хмелю и в пьяной исповеди тоже пьяному коллеге пытаться оправдаться: «А я тут при чем? Что я, режиссер, что ли? Он взял пьесу. Он поставил, а мне роль дал. Мы актеры, наше дело телячье. Нельзя же не играть вообще. Жить-то надо… И потом — ты заметил, какой у меня подтекст был в этой реплике? А перед финалом — какой я глаз выдал, когда мой партнер, этот мудак, монолог толкал?» Ах, актеры, актеры… И только немногим, кто находит в себе мужество отказаться от роли, чтобы засыпать спокойно, не зная угрызений совести, дано испытать горькую радость неучастия…

Охлопковские показы

В общем сезон в Москве начался успешно. Спектакль-карнавал «Аристократы» делал битковые сборы. Приближался период сценических репетиций, казалось бы, уж такой психологической, камерной пьесы Штейна, явно написанной под влиянием входившего в моду Хемингуэя. Но Охлопков рассудил иначе.

Однажды после репетиции «Гамлета» с Кашкиным я шел по пустому театру. Вечерняя репетиция с глазу на глаз с Алексеем Васильевичем закончилась поздно. Кашкин репетировал со мной педантично, усердно, дотошно. В театре к нему относились скептически, говорили о нем всегда с иронией. Он не был режиссером в серьезном смысле этого слова: не мог бы придумать трактовки спектакля или роли и, конечно, не мог бы поставить спектакль. Когда он «показывал» кусок роли Гамлета, это выглядело смешновато и очень старомодно. Любимое его слово при замечаниях было «крупно… крупность… крупней». Но при всем при том он проделал со мной огромную и нужную работу, не жалея на меня сил и времени, так что если, попав к нему в работу в сентябре, я сыграл Гамлета в конце ноября, то это произошло во многом благодаря стараниям милейшего Алексея Васильевича.

У Кашкина были две слабости: его собачка и Николай Павлович, которого Кашкин боялся и обожал, несмотря на охлопковское к нему снисходительно-пренебрежительное отношение. Не знаю, кто был старше, Охлопков или Кашкин, а может быть, они были ровесники, но Охлопков называл его Алешей и «тыкал» ему, тогда как Алексей Васильевич всегда обращался к Охлопкову крайне почтительно, называл Николай Палычем и, конечно, на «вы».

Впрочем, Охлопкова никто не называл в театре на «ты» и Колей. Сам он ласково или деловито говорил в работе Свердлину, Самойлову, Ханову: Лева, Женя, Саша. Людям, связанным с ним с молодости, с далеких иркутских времен, когда он еще ставил там массовые зрелища, — Н. А. Гурову, В. И. Гнедочкину — Коля, Вася. А те ему — Николай Павлович, «вы». И только В. А. Любимов, милый, толстый, обаятельный, наивный Любимов, его сверстник, позволял себе на сказанное Охлопковым из зала ему, находящемуся в это время на сцене: «Любимов! Володя! Здесь (выпятив губы) тише, тише, тише», — ответить без всякого злого умысла: «Будет сделано, Коля. Слушай, Коля, а как ты считаешь, мне в этом месте к ней лучше не подходить?»

Все участники и свидетели, присутствовавшие на сцене и в зале, кусали губы, чтобы не прыснуть, а некоторые с удивлением ждали, что будет. Охлопков после паузы как ни в чем не бывало:

— Нет, почему же, ты подойди к ней и тихо, тихо скажи…

— Ты думаешь, так будет лучше?

— Думаю. Я думаю, Владимир Александрович. Продолжайте и не останавливайте в следующий раз репетицию.

В ходе дальнейшего Охлопков уже называл Любимова только по имени-отчеству, что исключало наивное панибратство Владимира Александровича, пока дня через три история не повторялась.

Милый дядя Володя Любимов. Он был очень хороший, органичный, смешной, обаятельный актер и очень трогательный человек…

Так вот, в тот вечер после репетиции с Кашкиным я брел по пустому фойе театра, и мои размышления о предстоящем вскоре дебюте в «Гамлете» были прерваны шумом голосов. Большие двери охлопковского кабинета распахнулись, и оттуда вышел Николай Павлович. За ним еле поспевали художник Кулешов, зав. постановочной частью, художник по свету, режиссер В. Ф. Дудин и другие работники театра. Николай Павлович что-то договаривал на ходу, был возбужден и, сбежав по лестнице, ведущей из фойе бельэтажа, вошел в зрительный зал, сопровождаемый свитой. Любопытство заставило меня незаметно проскользнуть на бельэтаж: «Что им понадобилось делать ночью в театре, в пустом зале?» А Охлопков уже командовал:

— Пюпитры на сцену! Быстро, быстро!

Из оркестровой ямы были извлечены пюпитры для нот и для чего-то принесены на пустую темную сцену театральными рабочими, бог весть откуда оказавшимися так поздно в театре.

— Так, хорошо, хорошо! — потирал руки Охлопков. — Теперь ставьте их полукругом… Да не так, поверните их нотами в зал! Ага, вот теперь так! Коля, готовь к ним проводку, чтобы они горели!

— Николай Павлович, ну откуда я сейчас возьму проводку?..

— Не спорь! Что за манера спорить! Откуда-откуда, от верблюда! Это театр!

Понимаете — Те-атр! Магическая сила! Ну ладно, пускай не все горят, а штук пять.

Надо понять принцип.

Пока Коля с помощником налаживали проводку, Охлопков сам выскочил на сцену и установил пюпитры с нужными интервалами. Я понял, что готовится сюрприз для завтрашней репетиции камерной пьесы Штейна. Лампочки на пюпитрах наконец загорелись.

— Коля, Коля, милый, теперь иди в осветительную будку и по моей команде сначала свет в зал, на сцене темно, а потом постепенно убирай свет из зала и зажигай пюпитры… Илья Михайлович! (Это — заведующему музыкальной частью, композитору и дирижеру Мееровичу.) В это время пойдет музыка. Ты с оркестром до начала действия уже на сцене!

— На сцене, Николай Павлович?

— На сцене, на сцене!.. Ну, Коля, давай свет в зал! Теперь убирай, убирай… и уже пюпитры… Не резко, не резко! Сначала на полпроцента… Хорошо, хорошо, а свет из зала убирай, пюпитры ярче, до конца, а свет из зала ушел, ушел совсем! Так, так, хорошо… Замечательно! Это все будет замечательно!

Когда участники спектакля явились наутро для первой сценической репетиции пьесы Штейна, их ожидало много новостей. На сцене — круглый помост, похожий на лобное место. За помостом натянут рабочий задник. Вокруг помоста стулья и пюпитры для оркестра, а через зал от лобного места выложен настил прямо по спинкам кресел… «Дорога цветов — так это называется в японском театре», — объяснил Охлопков.

Перед этой же репетицией актеры, сидевшие в зале и удивленно смотревшие на эту сложную конструкцию, узнали от Николая Павловича, что вся та работа, которую с ними в репетиционном зале провел В. Ф. Дудин, была «очень важна, полезна, необходима, так как она явится психологической основой для следующего этапа сценического воплощения спектакля, который будет называться спектакль-концерт!».

— На лобном месте, которое станет гостиничным номером, будут установлены детали реквизита и мебель — торшер, диван и в центре рояль… Света Барусевич! Ты ведь на рояле играешь?

— Когда-то училась, Николай Павлович. Подзабыла…

— Нужно вспомнить. Обязательно. Когда твоя героиня сядет за рояль и начнет играть, тебя подхватит оркестр, и зазвучит фортепьянный концерт… А начало спектакля — на звуке метронома — тик-так, тик-так… Его надо записать на пленку и давать тихо, тихо, а потом форте. Метроном создаст ощущение тревоги и напряжения, в котором все живут. Звук его исходит как бы из радиотарелки, и оттуда же объявления о воздушной тревоге… Это — контрапункт спектакля… А на заднике — огромная карта Ленинграда! Большая старинная гравюра. На ней разольем огромные пятна крови, когда кто-то из героев погибнет. Убьют Илюшу — удар в оркестр и огромное кровавое пятно по участку карты.

— А для чего дорога цветов, Николай Павлович?

— Это гостиничный коридор…

— А оркестр не будет отвлекать зрителей? Они же на него будут смотреть. Это не помешает играть, Николай Павлович?

— Борис Никитич, здесь дамы, а то бы я сказал: помните, что плохому танцору мешает? Ну, а теперь по местам. Пресс-конференция закончена… Вы роли, надеюсь, знаете?

— Более или менее, Николай Павлович.

— Пора знать, премьера на носу! В декабре сдача…

— А успеем, Николай Павлович?

— Должны успеть. Ну хватит! Место! Место!

Еще вчера актеры Г. П. Кириллов, Б. Н. Толмазов, А. А. Ханов на репетиции Дудина небрежно перекидывались репликами текста, который держали в руках, глядя на него сквозь очки, бормотали его, подшучивали друг над другом, важничали. А сегодня после команды Охлопкова «По местам! Начали!» как ни в чем не бывало вышли на лобное место и стали репетировать на всю катушку, беспрекословно выполняя мизансцены, которые тут же импровизировал Охлопков.

А на импровизации Охлопков был мастер! Настал его час! Все этому способствовало, все компоненты были в порядке: необычная, им придуманная выгородка, свет, оркестр на сцене, музыка Листа из «Тассо». На репетицию вызваны все актеры, оба состава, в боевой готовности все цеха, пришедшие в голову фантазии беспрекословно реализуются. В зале по крайней мере половина труппы и много посторонних, пришедших посмотреть репетицию Охлопкова. Словом, почти как у Мейерхольда, публичная репетиция, только что билеты на нее, как было там, не продавались.

Охлопков сидит поначалу в зале за режиссерским столиком, перед ним стакан чая и микрофон, по которому он дает распоряжения и делает замечания актерам тихим-тихим хрипловатым голосом, с интонациями, только ему присущими, которые запоминаются почти всеми, кто его знал, на всю оставшуюся жизнь. Он поначалу берет на себя труд просмотреть сцену, как бы коряво она ни игралась растерянными артистами, а те болтаются по помосту, как «цветы в проруби», еще не зная ни мизансцен, ни режиссерских задач, но сами остановиться не смеют и прут по тексту до конца сцены. Потом длинная пауза. Тишина. И Охлопков тихо, почти шепотом, толстыми губами в микрофон:

— Григорий Палыч, Боря, все это хорошо, очень хорошо; Владимир Федорович молодец…

— Стараюсь, Николай Павлович, — скромно говорит сидящий рядом с Охлопковым Дудин, но не знает, что за этим последует.

— Хорошо-то хорошо, но не выразительно, — продолжает уже громче, но не в микрофон Охлопков.

Он медленно поднимается и так же медленно идет на сцену, продолжая что-то обдумывать. Все взгляды обращены к нему. Начинается то, из-за чего в зале и собрались любопытные: охлопковский показ. Он возникает не сразу. Сначала Охлопков что-то говорит игравшим, — из зала этого не слышно, но понятно по их лицам и жестам, что он успокаивает, чтобы собрать их внимание. Потом, еще помолчав, ходит по сцене, говорит спокойным голосом осветителям в ложах, чтобы поправили свет. Еще пауза, вводит себя «в круг», подманивает самочувствие — и обращается к Толмазову, играющему журналиста Трояна:

— Боря, Троян в этой сцене беспрерывно острит, иронизирует, потому что сам очень неспокоен. Он понимает, что немцы вот-вот могут занять город. Поэтому реплика: «Барышня, дайте город! Город занят? Уже? Спасибо. Вот, город уже занят…» — должна звучать так… Смотри, смотри…

И, сразу помолодев, быстро подходит к телефону, нервно снимает трубку, галантно, как умеет только Охлопков, бархатным голосом: «Барышня, будьте любезны: город. Город занят?» — бравируя, поворачивается к Кириллову и подмигивает. В трубку галантно: «Спасибо» (как по-французски «мерси»). И то ли Кириллову, то ли себе, то ли залу с ужимкой: «Видите, город уже занят». В зале смех… Потом Кириллову (его он почему-то называл на «вы»):

— Григорий Павлович, а вы сидите, так спокойно, спокойно, а потом резко, — и сам истерически: — Прекратите эту браваду!!!

В зале тишина, мертвая. Охлопков с улыбкой, как будто это ему раз плюнуть:

— Понятно? Ну и хорошо, что понятно… — Спускается в зал к своему столику. Практиканты ГИТИСа, театроведы что-то заносят в свои блокноты.

А иногда, не дождавшись и первых двух реплик, сразу с места, с криком:

— Здесь не так! Это все ерунда! — уже в два прыжка на сцене.

— Николай Павлович, но у автора именно так…

— У автора, у автора, предоставьте мне знать, как у автора! Илья Михайлович! Дайте здесь музыку. (Оркестрантам.) Товарищи, товарищи, соберитесь быстро! Илья Михайлович! Ну же!

— Одну секунду, Николай Павлович. Товарищи, от третьей цифры! И!

А Охлопков уже показывает Ханову и его экипажу, как они должны идти по дороге цветов. И идет сам, печатая шаг, седая голова гордо поднята, глаза горят. В зале, конечно, аплодисменты.

Играл за всех. Всегда. Не всегда по существу, но всегда эффектно. После его показов играть сразу было трудно, даже стыдно: выглядело жалким эпигонством, казалось воровством, но следовало подчиняться. Если авторский текст и ситуация сопротивлялись его решениям, подминал и текст, и ситуацию. Вставлял свои реплики, а то и стихи. Прекрасно прочел за Коновалова, выйдя на помост, из «Медного всадника»: «Красуйся, град Петров, и стой неколебимо, как Россия!» Стихов в пьесе Штейна, разумеется, не было и в помине.

Когда Илюша Барков и Светлана Барусевич, игравшая его невесту, шествовали по «дороге цветов», Охлопков играл за Баркова. Обняв зардевшуюся от смущения Барусевич, шел с ней от помоста по дороге через зал (последний уход перед гибелью) под музыку Листа, импровизируя стихами молодого Пушкина:

О жизни час! Лети, не жаль тебя,

Исчезни в тьме, пустое привиденье,

Мне дорого любви моей мученье —

Пускай умру, но пусть умру любя!

Танцевал странный танец за Линду — Карпову; накинув на голову серый платок, с криком: «Вася! Васенька!» — выбегал со слезами на глазах за жену Коновалова — Козыреву…

Когда дошла очередь до моей сцены, я ждал, что он научит, как произносить длинный, напыщенный монолог моего лейтенанта, обращенный к профессору перед тем, как его арестовать. Не показал. А строго из зала по микрофону сказал:

— Стой на одном месте, не двигаясь, не махай руками и быстро без пауз говори, а потом командуй и уводи.

И все. На сцену не вышел. Понимал, что из этого монолога ничего не выжмешь, навара не будет. Зато по многу раз показывал встречу бывших интербригадовцев Трояна и Коновалова. В номер гостиницы «Астория» по той же дороге цветов входит Ханов, и Троян видит друга, каким-то чудом выпущенного из тюрьмы. Во время этого замечательного показа Охлопков придумывал лучшее место спектакля:

— Боря, Боречка, не торопись с текстом. Саша, замри! Замрите оба. И шепотом, шепотом песню, которую пели в Испании.

Выскочил сам на сцену и показал, как ее надо петь, импровизируя слова «Бандьера росса… Бандьера росса…» И поднял вверх сжатый кулак:

— Салют, камарадо! И ты, Саша, тоже подними кулак и шепотом, как заговорщик, подхвати песню. А потом, Боря, бросайся ему на грудь… Да не так! Не так! Не сбегай по ступенькам обниматься, как институтка… а бросайся! Я же сказал, бросайся! Прыгай оттуда на грудь… Не можешь! Эх ты!

— Николай Павлович, Ханов не выдержит, упадет в зал с дороги…

— Выдержит. Видишь, какой он здоровый? Не выдержит… не выдержит… Я выдержу!

И, к ужасу жены, Е. И. Зотовой, сидевшей в зале, оказался опять на сцене уже вместо Ханова и, обращаясь к Толмазову:

— Ну же, прыгай, не бойся… Стой! Сначала песню… Подожди, давай сыграем встречу…

Играют, шепотом поют песню, подняв кулаки. Охлопков уже в образе и выдерживает повисшего на нем нелегкого Толмазова. Аплодисменты смотрящих. Зотова облегченно вздыхает. Эта сцена стала лучшей в спектакле и неизменно заканчивалась аплодисментами зала.

Премьера «Гостиницы „Астории“» 27 декабря того же 56-го года прошла с большим успехом. Правда, мнения знатоков были диаметрально противоположными: одни сравнивали Охлопкова с Мейерхольдом, другие плевались, третьи смеялись, а многие плакали на спектакле. Л. Н. Свердлин, с которым мы часто беседовали потом, встречаясь то в «Гамлете», где он играл Полония, то путешествуя по Барнаульской области в бригаде Театра Маяковского по обслуживанию целинных земель, рассказывал мне о показах Мейерхольда при полном зрительном зале, на которые даже продавали билеты. Лев Наумович говорил, что после Мастера было просто невозможно играть, да еще при зале, где сидели не только профессионалы. А что делать? Показ — это был метод Мейерхольда, который стал методом служившего у него когда-то Охлопкова. Уйдя от Мейерхольда, он никогда больше не играл в театре, боялся рампы, но много и успешно снимался в кино — еще в немых фильмах. У С. Эйзенштейна, у М. Ромма, у А. Столпера…

В кино он играл мягко, органично, обаятельно и, насколько позволял материал, правдиво. Однажды молодой Олег Ефремов, сидя с ним за рюмкой водки на даче у Штейна, сказал:

— Николай Павлович, мне кажется, что актер Охлопков, которого мы все знаем и любим по фильмам, не смог бы играть у Охлопкова-режиссера!

Охлопков почувствовал скрытый намек «неореалиста» Ефремова и, улыбнувшись, ответил:

— В таком случае Охлопков-режиссер уволил бы бездарного Охлопкова-актера, и тот был бы вынужден пойти к Олегу Ефремову…

Самый счастливый день

По правде говоря, мне тоже казалось, что Ефремов прав. Показать кусок — это одно, но сыграть целую роль, вписаться в охлопковский рисунок — куда трудней! Я это почувствовал на своей шкуре, когда начались наконец сценические репетиции «Гамлета»…

В Ленинграде, в шикарном номере «Астории», когда он «вручал» меня Кашкину, Охлопков сказал, что мы вольны менять мизансцены и внешний рисунок роли. Он инструктировал Кашкина, в каком направлении должно меня вести. Много говорил о правде, органике, о том, что он видит во мне мхатовца, который должен играть эту роль глубоко, современно, от себя, без лжеромантических интонаций, но одновременно взрывчато, темпераментно, резко, трагически и с юмором, обязательно с юмором и сарказмом.

Все им сказанное совпадало с тем, что и мне казалось нужным для роли, применительно к моему тогдашнему мироощущению. Ведь тогда на мое поколение обрушилась информация о недавнем прошлом. «Порвалась связь времен…», «век расшатался… и скверней всего, что я рожден восстановить его», «Такой король! Сравнить обоих братьев, Феб и Сатир». Ассоциации, параллели, Ленин — Сталин, «пионер, за дело Ленина — Сталина будь готов!» — «Всегда готов!»… «Улыбчивый злодей, злодей проклятый, мои таблички… надо записать, что можно жить с улыбкой и с улыбкой быть подлецом, по крайней мере в Дании». Репетировал я с партнерами второго состава, с В. Любимовым — Королем, С. Морским — Полонием, К. Лыловым — Лаэртом. Под наш с Зайковой ввод входили в спектакль еще один Король — К. Мукасян, Королева — З. Либерчук, жена И. М. Мееровича, ближайшего клеврета Охлопкова, и Горацио — Р. Афанасьев. По будням сцена была занята репетициями «Астории», и только по выходным Кашкин работал с нами, готовясь к предстоящему показу Николаю Павловичу. На сцену я выходил в уже сшитом для меня костюме: черный бархатный колет с пуфами (а-ля Скофилд), трико (как у Самойлова), туфли.

Получив разрешение Охлопкова менять мизансцены, я уговорил Кашкина читать монолог «Быть или не быть?», сидя на суфлерской будке. Слава богу, никаких игр за решеткой и выпадающего из рук кинжала.

В сцене с Офелией Охлопковым была разработана целая партитура игры с белым газовым шарфом. Гамлет брал из ее рук легкий, как пух, шарф, держал, баюкая на вытянутых руках, подбрасывал его, любовался им. Затем этот шарф-символ работал в сцене похорон Офелии. Гамлет доставал его из могилы и, подняв над головой, говорил знаменитое: «Я так ее любил, как сорок тысяч братьев любить не могут!» Мы с Кашкиным не решились отменить шарф совсем — это было уже вне нашей компетенции, — но играл я с ним в обоих случаях кратко и старался не акцентировать внимание на этой режиссерской находке.

Я решил в принципе, насколько это было возможно, не вписываться в декорации Рындина, а работать как бы в полемике с ними. Отыгрывать от противного пышное, помпезное оформление, которое давит на человека, раздражает его. Разумеется, играл я без парика. Искал, где это было возможно, резкие, хулиганские ходы. В сцене перед «Мышеловкой», перед приходом Короля с Гертрудой, я говорил с Горацио: «Они идут, мне надо быть безумным» и затем ложился на пол, задрав ноги, как это мог бы сделать шут Йорик. Король в присутствии придворных натыкался на непристойную позу и, отыграв «оценку», обращался с вопросом:

— Как поживает принц наш, Гамлет?

— Вашими молитвами: питаюсь воздухом, пичкаюсь обещаниями. Так не откармливают и каплунов.

— Эти слова не мои.

— Да и не мои больше, — говорил я, «раздувал» сказанное по ветру, опять же, как это мог сделать Йорик, болтал головой, чтобы зазвенели несуществующие бубенчики на шутовском колпаке.

Что-то нашлось за два с половиной месяца в процессе репетиций, которые мне выпали для работы над ролью, что-то рождалось потом за три сезона, когда я играл эту самую замечательную роль из всех существующих на свете. И теперь, спустя столько лет, мне еще снятся актерские сны: я играю Гамлета по ночам в сюрреалистической трансформации, которая каждый раз — иная…

Я думаю, я уверен, больше того, я знаю, что каждый актер, соприкасавшийся с этой ролью, будет ее проигрывать во сне и наяву до конца дней своих, даже если другие роли принесут ему большую славу. В этой роли квинтэссенция мыслей о сути человеческого Бытия. «И в гибели воробья есть особый промысел: если не теперь, то, значит, потом, если не потом, то, значит, теперь, если не теперь, то все равно когда-нибудь… Раз ни один человек не знает, с чем он расстается, — не все ли равно расстаться рано? Пусть будет!» А если так, стоит ли тосковать и впадать в греховное уныние по всевозможным поводам? «Природа любой тоски человека — тоска по физическому бессмертию», — сказал древний философ. Вот Гамлет и называет человека «квинтэссенцией праха», печально-иронически задумывается о великих мира сего: быть может, Александр Македонский после смерти станет затычкой в винной бочке, а Цезарю суждено стать замазкою в щели. Он тоскует о бессмертии, ненавидя жизнь, но Предвечный запрещает ему мысли о самоубийстве. А потом: «Какие сны приснятся в смертном сне, когда мы сбросим тленные оковы? Вот что смущает нас, вот причина того, что бедствия так долговечны…»

Не знаю, какие сны приснятся в смертном сне, но в моих земных. — мне суждено видеть сны о Гамлете. Долго ли? Бог ведает. «Если не теперь, то, значит, потом, если не потом, то, значит, теперь. Если не теперь, то все равно когда-нибудь…»

Однажды во время репетиций на сцене — в театре был выходной и сцена была в нашем распоряжении — раздался голос:

— Алексей Васильевич, ты знаешь что сделай: заставь его репетировать в валенках!

Мы с Зайковой остановились как вкопанные, обернулись и увидели в бельэтаже фигуру Охлопкова. Обернулся и Кашкин. Мы пробормотали приветствия, он не ответил и, обращаясь к Кашкину, продолжал:

— Для чего я его ввожу в спектакль? Мне еще один Самойлов в ухудшенном варианте не нужен… Устроили балет! Алеша, я серьезно говорю, надень на него валенки или солдатские сапоги, и пусть в них репетирует.

И ушел…

Он был прав. Я слишком много раз смотрел спектакль, чтобы выучить необходимые мизансцены, запомнить музыкальные акценты, после и до которых должен вступать со своими репликами. И невольно стал в чем-то копировать Евгения Валерьяновича. С другой стороны, мне не давал покоя образ, созданный Скофилдом. Предстояло самое трудное — стать самим собой.

В чужом костюме ходит Гамлет

И кое-что о чем-то мямлит.

Он хочет Моиси играть,

А не врагов отца карать.

Это замечательно сказано поэтом Арсением Тарковским. «Себя найти куда трудней, чем друга или сто рублей…»

Я упорно репетировал и в сапогах и без сапог. Каждый день, каждый вечер, каждую свободную минуту… И вот — показ Охлопкову, который, по заведенному порядку, превращается в репетицию при зрителях. В зале — актеры, работники театра. Декорации, свет, оркестр, грим, костюм, массовка, и все вместе — это впервые! Необходимо быстро соотнести себя со всем этим. Решается моя судьба — не меньше. Голос не окреп, срывается. Помню, что в зале есть и недоброжелатели. Собираюсь в кулак. Мозг мучительно отдает приказ телу, дрожащим поджилкам, непослушным рукам, речевому аппарату повиноваться. Воля, воля и еще раз воля должна прийти на помощь.

Охлопков прерывает сцены. Выходит показывать. Он тоже напряжен — как-никак несет за меня ответственность, — не актерствует (некогда!), конкретен в предложениях. Повторяю рисунок. Стараюсь это делать от себя, не обезьянничать. Он успевает оценить, подбадривает:

— Молодец! Молодец!

Это придает мне силы двигаться дальше. Скоро финал первого акта, монолог о Гекубе: «Вот я один, ну что за дрянь я, что за жалкий раб! Не стыдно ли, что этот вот актер в воображенье, в вымышленной страсти так поднял дух свой до своей мечты, что стал от напряжения весь бледен… Кто скажет мне: подлец…»

— Стоп! Стоп!

Охлопков на сцене. И час (!) работает со мной над одним монологом: по фразе, по слову, над каждым нюансом. Кусок: «Кто скажет мне: подлец, потянет за нос» — он заставляет меня играть словно зазывалу перед балаганом. Предлагает этюды. Сам проигрывает кусок по нескольку раз. Наливается кровью, сбегает в зрительный зал и обращается к сидящим в партере, персонально к каждому:

— Кто скажет мне: подлец? Ты? Ты? Ты?! Потянет за нос! Ну же! Смелей! Вот мой курносый нос! Посмеешь — тяни, имеешь право! Я трус, я тряпка, я ничто!

Мокрый, усталый, садится на место. Никто не хлопает. Понимают, что психанет. У меня хватает ума только обозначить, что я запомнил рисунок: впереди самое трудное — второй и третий акты! А времени уже час дня, я в мыле. После десяти минут продыха, во время которого успеваю смыть пот, сменить рубашку и перехватить глоток кофе, начинается второй акт. «Быть или не быть» и сцену с Офелией Охлопков оставил в покое. Я и сам чувствую, что играл по существу и без «балета», так сказать, в валенках играл. Советы Гамлета актерам — тут Охлопков показывать не стал, объяснил лишь:

— Давай их просто, конкретно, не вообще. Они нужны, чтобы актеры играли перед Королем правдиво: Король и Гертруда должны узнать в актерах себя. Это же «Мышеловка», «зрелище — петля, чтоб заарканить совесть короля…». Понял задачу? Дальше!

«Мышеловка» позади. Сценой с флейтой доволен. Кричит из зала:

— Не глупо! Дальше!

А дальше: «Теперь как раз тот колдовской час ночи, когда гроба зияют и заразой ад дышит в мир. Теперь я жаркой крови испить бы мог и совершить такое, что мир бы дрогнул… Тише, мать звала… Я буду с ней жесток, но я не изверг…» Потом сцена с матерью и конец второго акта.

Но до этого труднейший монолог над молящимся Королем. Его, сколько я видел, всегда играют проходно. Он между «флейтой» и сценой в спальне, между двумя опорными сценами, вот его обычно и промахивают, как на Таганке у Любимова, или выбрасывают вообще, как у Козинцева в фильме со Смоктуновским. А он важен, да еще как! Гамлет долго готовит «Мышеловку» с актерами, привлекает в соучастники Горацио, руководит спектаклем, направляет актеров во время действия: «Ну, начинай же, убийца, начинай. Брось ты свои проклятые ужимки и прыжки!» Гамлет торопит актера с текстом: «Взывает к мести каркающий ворон». Он так боится, чтобы Король чего-нибудь не понял, что почти объясняет Клавдию происходящее: «Он отправляет его в сад, чтоб завладеть державой!» Наконец он получает бесспорные доказательства истины: «Раз Королю не нравятся спектакли, то, значит, он не любит их, не так ли?!» И вот после этого Гамлет, оказавшись с Королем один на один, все-таки не убивает его! Почему?! Конечно, проще выкинуть эту сцену, чем ответить на вопрос, кардинальный для понимания трагедии, объясняя, что в двухчасовом фильме нельзя сохранить трагедию целиком. Да, нельзя. Но вот что выкидывать и что привносить — это дело другое.

В самом ли деле доводы Гамлета о том, что Король, убитый за молитвой, не попадет в ад, куда ему должно попасть за содеянное при жизни, следует понимать буквально? Или это отговорка? Еще не все обдумано? Гамлет еще не готов? Или он не может убить, зарезать подобное себе человеческое существо? «Не убий»? Любовью, прощеньем исцелится христианский мир… Или и то, и другое, и третье? А может быть, и пятое, и шестое? Что выбрать и как это сыграть, наконец?!

На той единственной генеральной репетиции Охлопков объяснил так:

— Он не может его убить, потому что не может увидеть пролитой им крови. Его физически затошнило при одной мысли об этом. Это конкретная физиологическая подоплека. Это подложи и сыграй. И все. И не думай пока о большем. Дальше! Спальня Королевы… А вот Полония он убивает в состоянии аффекта. Думая, что здесь, в спальне его матери, кровосмеситель — дядя. Он сейчас не человек, он животное! Понял?

Это из зала, остановив сцену, громко, отчетливо произнес Охлопков.

Сцену с матерью репетируем еще час. Пора заканчивать. Всем своим видом завпост, машинист сцены и стоящие за ним рабочие намекают, что пора менять декорации, вечером другой спектакль. Нетронутым остается третий акт. Завтра суббота, а послезавтра — воскресенье, 25 ноября. На утренник поставлен «Гамлет» — на случай, если Охлопков решится меня выпустить. Все это понимают. Понимаю это и я. Но в душе рад, что на сегодня все — голос сорван, последние реплики хрипел. Вторая рубашка мокрая. Волосы слиплись. Перед глазами круги. В голове шумит.

— На сегодня все, — говорит Охлопков.

— Николай Павлович, завтра ставить декорации «Гамлета»? — спрашивает завпост.

Охлопков завпосту:

— Коля, загляни ко мне в кабинет через час, я скажу.

Через час не поздно?

— Не поздно.

— Алексей Васильевич, Соня и Миша, пойдем ко мне. До свидания, товарищи. Спасибо.

В костюмах Офелии и Гамлета сидим в его красивом кабинете. На подставке макет: «Театр Будущего». Белый, похожий на римский Колизей и на греческий театр. Его мечта, которой не суждено сбыться. Теперь этот макет стоит под стеклянным колпаком в фойе театра. Ходит по кабинету. Смотрит в окно. Думает. Всерьез озабочен. Без показухи. Решается судьба… «Искусству не нужны обезьяны в роли Гамлета…» «Миша, зачем ты ему звонишь? Ты же принят во МХАТ…» «Миша, вы уже одиннадцатый…» Наконец, Охлопков:

— Значит, так, дело сложное, остается одна репетиция. Отложить. Но с понедельника я должен идти с «Асторией» на выпуск. Что делать, Алеша?

— Вам видней, Николай Павлович.

— Да, мне видней, мне видней…

Ко мне и Соне:

— Устали?

Киваем. Улыбнулся:

— Понятно… Это тебе не королева, как ее там…

— Элинор, — прохрипел я.

— Вот именно, Элинор… Ну ладно, давайте решим так: завтра репетируем сначала, но с пропусками, чтобы пройти третий акт. Двадцать пятого рискнем, пускай сыграют на утреннике. Отдыхайте до завтра.

— Спасибо, Николай Павлович.

— Не за что пока.

После репетиции 24-го в субботу вечером иду в церковь, что недалеко от театра, молюсь, ставлю свечу Богоматери.

Двадцать пятое ноября 1956 года, утро. В этот день мне было суждено первый раз сыграть роль Гамлета. В театре полно молодежи. Откуда узнали? Мать, близкие друзья на спектакле. Охлопкова нет. Перед началом приходит в грим-уборную А. В. Кашкин, подбадривает. Вижу, сам волнуется. Третий звонок. Начало. Первый выход. Пиццикато.

— «А как наш Гамлет, наш племянник милый?»

Тишина такая, что слышу пульсирующую в висках кровь.

— «Племянник пусть, но уж никак не милый…»

Что это? Явь ли? Сон? И я над сценой. Я выброшен десятком сильных рук, лежу на них крестообразно. Что это: сон ли? Явь?.. Самолет приземлился в Канаде. Шоссе. Ниагара. Стратфорд. Зал — две тысячи мест. Черная постоянная установка шекспировского театра художницы Тани Мосевич. В зале режиссер Тайрон Гатри, Кристофер Пламмер (канадский Гамлет), Майкл Лэндхем, постановщик «Гамлета», Дуглас Кэмпбелл — Клавдий. Сцена, на которой играли Пол Скофилд, Алек Гиннесс. Стою на ней в черном костюме. Я по-русски: «В последнее время, а почему — я и сам не знаю, я утратил всю свою веселость… на душе у меня так тяжело… Человек — краса Вселенной… Венец всего живущего. А что для меня эта квинтэссенция праха… Из людей меня не радует ни один…» Явь ли? Сон ли? «Какие сны приснятся в смертном сне…»

Банкет в «Гранд-отеле»

Праздники в жизни актера бывают редко. Оттого они запоминаются надолго. Как запоминаются на всю жизнь крупные провалы и черные дни депрессии, отчаянной неуверенности, когда кажется, что ничего толкового уже не сделаешь. Но в основном жизнь состоит из будней, мелких радостей и незначительных огорчений, которые, по счастью, быстро забываются. Когда готовится новый спектакль, кажется, что на нем свет клином сошелся. А потом, мысленно прокручивая кинопленку прошлого, ты видишь какие-то нерезкие кадры, а иногда и просто непроявленную пленку. «Аристократы» и «Гостиница „Астория“» — яркие эпизоды кинопленки прошлого Театра Маяковского.

Двадцать седьмого декабря А. П. Штейн давал банкет в зале ресторана «Гранд-отель». Теперь этого ресторана нет, как и нет снесенного здания в Охотном ряду. Этот праздник был итогом многих событий в жизни театра, Охлопкова и самого Штейна. Александру Петровичу исполнилось 50 лет. «Гостиница „Астория“», хотя и вызывала противоположные отзывы знатоков, пользовалась у публики настоящим успехом. Билеты достать на нее было невозможно, как и на «Аристократов» Погодина, как, впрочем, и на другие спектакли охлопковского театра. Такова уж театральная закономерность: когда театр становится модным, то и пьесы, на которых еще вчера народу было негусто, тоже делают аншлаги. Это всем хорошо известно.

Банкет в «Гранд-отеле» был организован Людмилой Яковлевной Штейн — «хозяйкой гостиницы», как ее окрестили актеры, — на славу! Белый зал ресторана, П-образно стоящие столы, на которых прельстительно сверкают (банкет при свечах!) батареи бутылок «Сталичной», коньяков и вин разных марок, на фоне белоснежной скатерти чернеют круглые пятна «рашен кэвиар», алеет семга, желтеет балычок. На маленькой приподнятой площадке разместился ресторанный оркестр. Приглашенных человек сто пятьдесят! Здесь не только работники театра, но и критики, писатели, друзья и родственники А. П. Штейна. Есть, конечно, и «нужные люди», не без этого.

За верхней перекладиной буквы «П» сидит знать. Посередине — праздничный, излучающий обаяние Николай Павлович в элегантном вечернем костюме: точно! — смесь кацапа с лордом. Лорд Чолдон. Рядом тихая, неприметная Е. И. Зотова. Глядя на нее, можно представить, что когда-то она была хорошенькой. Но сейчас кажется странным, что красавец Охлопков, пусть немолодой и седой, но который еще «о-хо-хо», в которого влюблены многие актрисы театра, и стоит ему только захотеть, отказа не будет, женат на этой маловыразительной, неодаренной женщине, за которую к тому же ставит спектакли. В театре все знают: если получишь роль у Зотовой, считай, что выпустился у «самого». Только до этого надо терпеливо выдержать томительный период репетиций, когда она будет приговаривать свое: «Поправдивей. Как в жизни. Чуть-чуть правдивей» — и что-то про действие, задачи и куски. Все знают, что только выйдем на сцену, придет «сам» и в две-три недели все поставит с головы на ноги, с ног на голову, и будет успех, а афиша будет подписана именем незлобной, незаметной Е. И. Зотовой. А пока надо терпеть скуку; главное — выучить текст роли, чтобы быть готовым к охлопковским импровизациям…

Рядом с Охлопковым сидит Штейн. Пятидесятилетний, удачливый, модный автор, которому хорошо жилось при Сталине, и при Хрущеве, и так же неплохо будет житься при Брежневе. Он своего рода театральный Микоян, который существовал при всех правительствах (единица устойчивости — «один Микоян»). Про Микояна шутили, что он во время проливных дождей проходил «между струйками», а Штейн — «между ливнями». Быть может, поэтому так и называлась написанная им спустя десятилетия пьеса. Но, в общем-то, он добрый малый, был военным корреспондентом, во время Ленинградской блокады жил в гостинице «Астория», потом побывал у нас в эвакуации в Молотове, где я его впервые увидел и запомнил.

Обо всем этом мы вспоминаем с моей давней подружкой Таней Квашой на шикарном банкете в «Гранд-отеле». На банкет она пришла с мужем Игорем, учившимся со мной в Школе-студии МХАТ….Вспомнили и недавнее прошлое, как Танька переживала за меня и выспрашивала у М. И. Ромма, знакомца семьи Штейнов, утвердит ли он меня в картине «Убийство на улице Данте». Утвердил. А теперь я играю в пьесе ее отчима «Гостиница „Астория“» и уже сыграл Гамлета в охлопковском театре. Я мрачнею. Лучше бы не напоминала. Сыграть-то сыграл. И вроде успех был, но…

Седьмого декабря 56-го года на второй, как всегда, по театральному закону, не лучший спектакль, пришел «сам» с четой Свердлиных. Ушел со спектакля, кажется, не досмотрев до конца. Ко мне не заглянул. Наутро Кашкин передал мне его недовольство и невнятные замечания. Или, может, они были невнятны в изложении Кашкина? А тут еще Евгений Валерьянович Самойлов устроил Охлопкову сцену ревности в кабинете. И «Гамлета» после 7 декабря мне играть не дают. И не знаю, дадут ли…

— Мишка, не грусти. Дадут. Самойлов загуляет, куда они денутся…

— Только на это и остается надеяться. Ну, ладно, давай выпьем за детство, за няню мою, бабу Катю, за все хорошее и грустное, за деревню Черную.

А оркестр уже играет танцы. Все тосты уже провозглашены. Пили за Штейна, за премьеру, за актеров, за работников театра из всех цехов, за дам и, конечно, за Охлопкова — не раз, за верного друга жизни Е. И. Зотову, за дальнейшее содружество театра с автором. Не зря пили — «Весенние скрипки» и «Океан» Штейна вскоре будут поставлены в Театре Маяковского. Были провозглашены здравицы и в честь друзей театра, и просто нужных людей. Пили персонально за Людмилу Яковлевну, осмелевшие от выпитого актеры уже открыто величали ее «хозяйкой гостиницы».

А потом, рванув еще рюмку-другую для храбрости, артист Воля Малашенко подговорил оркестр сыграть русскую плясовую «Николай, давай станцуем» и вызвал на пляс Николая Павловича. Все подхватывают: «Николай, давай станцуем!» Подвыпивший Охлопков входит в круг и танцует «барыню», а Волька делает вид, что играет на воображаемой дудке. Потом, после аплодисментов, Волька:

— Ну вот, товарищи, наконец и мне удалось заставить Охлопкова плясать под мою дудку!

Все смеются, смеется и Николай Павлович как ни в чем не бывало. Но вскоре шутник будет уволен из театра, без особой, правда, потери как для театра, так и для него самого — он пойдет работать в Министерство культуры, сделает там приличную карьеру, а потом Всеволод Малашенко станет заместителем главного редактора альманаха «Современная драматургия».

Банкет в «Гранд-отеле» оказался единственным, на который я был приглашен за четыре года работы в Театре Маяковского, если не считать банкета, который давал по случаю премьеры «Человека в отставке» Анатолий Софронов. В его пьесе я тоже имел несчастье играть одну из центральных ролей…

Александр Галич

Вторым после Охлопкова лицом в Театре Маяковского был В. Ф. Дудин, который, когда Николай Павлович заболел, стал исполнять обязанности главного режиссера. Неглупый, хитрый, осторожный Дудин ко мне относился хорошо. Учил жить. Говорил:

— У тебя все складывается отлично, лучше не бывает. Чего ты ерепенишься? Веди себя в театре тише воды ниже травы, и все будет о’кей. Роли тебе дают, тарификацию подбросили, вступи в партию — получишь звание… Софроновым он, видишь, недоволен! Высказываешься, трепешься при всех… А люди, знаешь, какие? Тебе завидуют. Гамлета играешь, статьи о тебе пишут, киноартист… Дурак ты!

— Владимир Федорович, вы что, сами не понимаете, что пьеса Софронова — это подлянка и вообще дерьмо? Ну как мне играть этого Медного? Художник-абстракционист — значит, подонок и пьяница… Ну как я в глаза людям буду смотреть?

— Нет, ты все-таки мудак! Ханов, Лукьянов, Пугачева играют, а он не может! Вот когда тебя в прессе будут хвалить, как в Гамлете не хвалили, тогда поймешь…

Сам Николай Павлович Софронова не ставил, мараться не хотел. Если говорить о гражданских его убеждениях, их можно выразить прибауткой: «И на елку влезть, и штаны не порвать» — то, к чему придут через несколько лет многие из следующего поколения режиссеров и писателей, называвшие себя детьми XX съезда.

Дудин был достаточно умен, чтобы не понимать в душе уровень софроновской пьесы, но жил по принципу, по которому жили очень многие. Когда Р. Н. Симонова спросили:

— Рубен Николаевич, ну как это можно? У вас замечательный спектакль «Филумена Мартурано» Эдуардо де Филиппо, и вы тут же ставите «Стряпуху» Софронова…

Он, с присущим ему юмором, ответил:

— А я руковожу театром элегантно!

«Элегантно» пытался существовать и Дудин. Правда, с талантом у него дело обстояло намного хуже, чем у Р. Н. Симонова, поэтому на их общем пути он достиг незначительного эффекта, но это не помешало ему быть народным артистом РСФСР и каким-то чудом ставить спектакли в Финляндии, что по тем временам было привилегией немногих режиссеров. Художественных идей у него просто не было. Поставил «Вишневый сад» Чехова, ниже всякой критики, но вполне традиционно, а потом «Человека в отставке», тоже скверно, однако уже а-ля Охлопков, — флюгеря по моде, продиктованной шефом. Там ходили по кругу на роликах стены-ширмы, что было ни к селу ни к городу в кондовой пьесе Софронова.

Скрытый ее пафос заключался в очень дорогой для сталинистов мысли: «Вот к чему привела оттепель! Пораспущались!!!» Пьеса была написана после венгерских событий. Разумеется, о Венгрии в ней не упоминалось, как не упоминался и «Новый мир» Твардовского, этот флагманский корабль, вслед за которым устремились некоторые другие корабли и кораблики нашей литературы и искусства, большинство которых оказались потом бумажными… Обобщением всего того, что ненавидел Софронов, был в пьесе персонаж, доставшийся на мою актерскую долю, художник-абстракционист, «левак», фрондер Виктор Медный, которого драматург для пущей убедительности сделал еще подонком, пьяницей и бездарностью. Ему противопоставлялся полковник в отставке, нестарый человек, отошедший от дел, — его играл Лукьянов. Ханов изображал партийного босса, который призывал «человека в отставке» к активной жизни. Рано ты, солдат старой гвардии, занялся разведением цветочков в собственном садике. Видишь, какая гнида живет в твоем собственном доме (Медный был братом жены полковника)! Пора дать им бой, не тушуйся — был съезд XX, но будет и XXI. Еще посмотрим, кто кого… И полковник в отставке начинал действовать!

Как всегда в софроновских пьесах, конфликт был сдобрен юмором, здоровым, незатейливым, исконно-посконным, сделанным «старым казачьим способом». На сцене этот юмор воспроизводила пара — К. М. Пугачева и П. М. Аржанов, — игравшая в лучших традициях оперетты. Да что говорить, все мы были хороши!

Зато на этом примере, когда я играл против своих убеждений, против самого себя, я убедился, как щедро за это платят нашему брату. Никогда, ни про одну свою роль я не читал такого количества хвалебных рецензий. Нам вручили дипломы и грамоты «Театральной весны», поощрительную денежную премию за исполнение роли, в «Огоньке» появилась заметка про меня, украшенная моим портретом… А банкет, который давал автор, был щедрым — ешь от пуза. Да не один банкет, а два! Первый в «Арагви», куда был приглашен и пришел Охлопков, второй — на гастролях в Киеве. Софронов, хлебосольный, радушный хозяин, провозглашал тосты, шутил, читал стихи, пел под гитару — миляга парень, свой в доску, душка, да и только!

Позже Дудин взялся еще за одну пьесу всемогущего редактора «Огонька», и я опять попал в список распределенных на роли. Но к этому времени уже был сыт по горло пребыванием в Театре Маяковского и принял решение перейти в «Современник»… Но до этого была еще одна работа Дудина с моим участием, о которой я хочу упомянуть лишь потому, что пьесу написал покойный Александр Аркадьевич Галич, с которым я тогда и познакомился. Она называлась «Походный марш». Честная, но усредненная пьеса раннего Галича, стоявшая в ряду таких его вещей, как «Вас вызывает Таймыр», «Пароход зовут „Орленок“» и сочиненный коллективно еще до войны во времена арбузовской студии «Город на заре».

Структура «Походного марша» была такова: действие заставок, пролога и эпилога, написанных Галичем в стихах, происходило в немецком концлагере. Война подходила к концу, и герои пьесы (их играли Толмазов и я) пытались заглянуть в будущее и представить себя в мирное послевоенное время — эта часть пьесы была написана уже прозой. Мы попадали, кажется, на стройку. Завязывался любовный треугольник: Толмазов, Карпова и я. Он как-то разрешался — более или менее благополучно, а потом опять стихи, и лагерь, и смерть…

В общем, повторяю, нормальный усредненный Галич, который мог бы вполне благополучно и безбедно существовать и дальше, пиши он подобные пьесы и сценарии. В 50-е любил Галич выпить, приударить за артистками, сесть за рояль и спеть, раскатывая букву «р», что-то из Хьюза в своем переводе: «Подари на прощанье мне билет на поезд куда-нибудь. А мне все равно, куда он пойдет, лишь бы отправился в путь, а мне все равно, куда он пойдет, лишь бы отправился в путь…»

Собственных песен он тогда не сочинял. То есть сочинял и пел с удовольствием, сидя за роялем в репетиционном зале после репетиций «Походного марша», но еще совсем не те песни, которые принесли ему славу и перевернули его дальнейшую судьбу, оборвавшуюся так глупо и страшно. И лежит он где-то на чужом кладбище, хотя не один ли черт, где лежать? Где жить — куда важнее…

Словом, жил бы себе да жил… Ан нет, написал Галич пьесу под названием «Матросская тишина», опять про 37-й год, да еще герои пьесы — евреи, да еще молодой герой, скрипач Давид, который учится в Московской консерватории, стесняется собственного отца Абрама Шварца, приехавшего к нему из местечка. Пьеса по тем временам производила сильное впечатление: хорошие роли, отлично закрученный сюжет — и вполне притом наша, советская. Но не манная каша, как «Походный марш» или «Орленок». Галич дал мне ее прочесть, полагая, что главные роли отца и сына могут сыграть Л. Н. Свердлин и я. Как говорят актеры, я загорелся. Дал пьесу Свердлину, тот — Охлопкову. Последовал категорический отказ. Я стал уговаривать Николая Павловича.

— Забудь и думать: еврейский вопрос.

— Но ведь все кончится как надо.

— Да, но эта пьеса в нашем театре не пойдет.

Охлопков, видимо, понимал, что пьеса Галича света не увидит даже в то относительно либеральное время.

Я уже часто бывал в «Современнике», даже сидел у них на репетициях в маленьком зале Школы-студии, где им была предоставлена возможность работать. Осенью 1957-го на обсуждении нового репертуара, с которым у них было негусто, я рассказал о «Матросской тишине». Чуть ли не в тот же вечер мы приехали к Галичу, и он прочел пьесу, которая тут же была принята в репертуар. Работал над ней Ефремов увлеченно, как и все участники. Главные роли репетировали Евстигнеев и Кваша.

Но прав оказался многоопытный Охлопков. Ефремовский спектакль был запрещен. Долго думали, под какую формулировку подвести и как запретить. Не скажешь же прямо: потому что про евреев. И про 37-й упоминать еще было можно, шла эпоха «позднего Реабилитанса». В остальном же пьеса как пьеса. И вот кому-то из чиновников пришла в голову прекрасная мысль закрыть спектакль чужими руками. Для этой цели пригласили из Ленинграда Георгия Александровича Товстоногова, «Гогу», — «либерала», пользовавшегося симпатией интеллектуалов и уважаемого начальством, уже поставившего с огромным официальным успехом в Александринке «Оптимистическую трагедию» (и получил Ленинскую премию и звание народного артиста СССР) и возвратившего к жизни БДТ. Поскольку все награды в нашей стране давались как бы авансом, то лучшей кандидатуры для этой деликатной хирургической операции нельзя было и придумать! Товстоногов приехал на знаменитую генеральную репетицию, описанную со всеми подробностями в книжке Галича, которая так и называется «Генеральная репетиция». Она проходила в доме культуры «Правды». В зале — чиновники из министерства, начальство из горкома и Г. А. Товстоногов. Из своих, кроме Галича и Ефремова, не были допущены даже не занятые в спектакле актеры «Современника», не говоря уже о родственниках и знакомых. Формулировку придумал, разумеется, Товстоногов: «Пьеса неплохая. Но молодые актеры „Современника“ еще художественно несостоятельны для решения такой сложной проблемы». Что и требовалось доказать! «Матросская тишина» была закрыта. Как тут спорить двадцатилетним ребятам, вчерашним студентам, с признанным мэтром, крупнейшим режиссером, пользовавшимся всеобщим уважением?..

Годы спустя я напомнил многолетнему завлиту БДТ Дине Шварц про историю с «Матросской тишиной», чем буквально ее взбесил:

— Этого не было! Этого не могло быть! Клевета!

Было и это, и многое другое, что хотелось бы забыть. Но ведь сказано: «И нет ничего тайного, что бы не стало явным». Я подумал об этом в октябре 1975 года, оказавшись в Париже, когда читал выпущенную там книгу Галича «Генеральная репетиция», приложением к которой была пьеса «Матросская тишина»…

Театральный портфель

Репертуар Театра Маяковского тех лет был составлен странно, на первый взгляд непонятно, но если проанализировать, приглядеться к его тогдашней режиссуре (Охлопков, Зотова, Дудин, Толмазов) — объяснимо и, в общем, закономерно. Проработав в театре три года, я уже хорошо понимал, что Зотова — это просто-напросто Охлопков, Кашкин — при Охлопкове, Дудин нужен для откровенно конъюнктурных постановок и заодно для контраста — служит выгодным фоном, ставя «а-ля Охлопков».

В основном перетасовывалась одна и та же колода авторов: Погодин, Леонов, Штейн, Арбузов, Штейн, Погодин, Арбузов… Арбузов, Штейн, Погодин… Охлопков не брался за представителей «новой волны», и это, в общем, понятно, как и отсутствие у него интереса к неореалисту Эдуардо де Филиппо или «молодым рассерженным» англичанам, например Джону Осборну, популярному в те годы. Неореализм — не его стихия, не его эстетика, углубленное отношение к индивидууму — вне интересов Охлопкова. Думал заняться Брехтом, читал труппе «Доброго человека из Сезуана». Читал «Визит старой дамы» Дюрренматта. Но у самого руки до Брехта так и не дошли. Брехтом в театре займется В. Ф. Дудин параллельно с драматургией Софронова, две пьесы которого, «Человек в отставке» и еще одна (названия не помню), в его постановке шли в эти годы на сцене театра.

Был еще спектакль «Дальняя дорога» по пьесе Арбузова. Когда я ушел из театра, Охлопков поставил «Океан» Штейна, «Иркутскую историю» того же Арбузова, за Елену Ивановну — «Весенние скрипки» все того же Штейна…

Когда в 40-е Охлопкова в очередной раз долбали за формализм, он, оправдываясь, заявил, что готов исправиться, встать на путь реализма, но вынужден признаться, что в дальнейших его работах, к сожалению, пока еще будут встречаться остаточные явления формальной школы — так сразу избавиться от этой тяжкой болезни трудно. Интересно, что и он говорил серьезно, и слушавшие его воспринимали это как само собой разумеющееся.

В 1956 году оказалось возможным вернуться к «остаточным явлениям», возобновив «Аристократов». Затем Охлопков с Зотовой поставил пьесу Николая Погодина «Сонет Петрарки», от которой у меня в памяти ничегошеньки не осталось, хотя я бывал на репетициях и видел спектакль. Поставлена была пьеса и другого советского классика, Леонида Леонова, — «Садовник и тень», чудовищная абракадабра, выписанная знаменитым леоновским языком, где каждая фраза — как восьмипудовая гиря.

От «классиков» Охлопков плавно перешел к драматургу А. Спешневу, состряпавшему пьесу по своему киносценарию «День остановить нельзя». Хоть на сей раз я играл французского летчика Жака Ру — так, кажется, меня звали — и был на всех репетициях, убей меня бог, если я и тут в состоянии пересказать содержание. Единственное, что вспоминаю отчетливо, это оформление и финал спектакля с поклонами, который очень долго репетировал Николай Павлович. По-моему, больше, чем весь спектакль.

Приглянулась ему эта пьеса своим эпическим размахом: она состояла из не связанных друг с другом эпизодов, происходивших в самых разных частях земного шара. Главная наша задача состояла в том, чтобы запомнить, какой эпизод каким сменяется. Эпизоды были пронумерованы, но мы, как ни старались, все время опаздывали на выход. И случилось так, что во время прогона я, в арестантской форме узника, возник уже в другую эпоху в советской семье, мирно беседующей в московской квартире: выходы на сцену шли в темноте, а я спутал номер эпизода. В зале, не сдержавшись, заржали. Охлопков устроил мне такой разнос, что я и сегодня чувствую холод в нижней части живота, лишь вспомню об этом. Правда, после того как в «Японию» или в «США» влез уже кто-то из русских в соответствующей одежде, Охлопков прикрепил к спектаклю еще трех помрежей, которые должны были стоять за кулисами и просеивать выходящих. Над сценой в натуральную величину висел металлический спутник. Антенны спутника, продолженные вниз до зеркала сцены, разбивали сценическое пространство на три участка — там размещались разные «страны». Иногда действие шло сразу на трех площадках. Эта полифония спектакля Охлопкова, пусть неудачного, была взята на вооружение следующим поколением режиссеров, например Ефремовым, и стала его любимым приемом, который он часто использовал. Уверен, что ни Ефремов, ни, скажем, Ю. П. Любимов того спектакля не видели, однако сути дела это не меняет — «велосипед», как говорится, был изобретен Охлопковым, хотя управлялся он как бы пьяным водителем, у которого с руля свисает авоська с бутылками. А рядом несется поток автомашин! Вот-вот произойдет катастрофа. Она и произошла.

На одном из премьерных спектаклей на галерке начался шум… Вообще во время этого маловразумительного зрелища публика скучала, скрипела стульями и спала. Но тут шум был действительно непристойный. Действие как раз шло в трех отсеках одновременно: я сидел во французской тюрьме в одном отсеке, в другом играли «штатники», в центральном действовали наши, Женя Козырева и Е. В. Самойлов. Мы слышали шум, но продолжали, как говорится, жить в образах. Самойлов пару раз делал выразительные паузы и неодобрительно поглядывал на галерку. Шум продолжался. Наконец Самойлов не выдержал, «вышел из образа», обернулся к залу и обратился к сидящим на ярусе своим хорошо поставленным голосом.

— Эй, вы там, сидящий наверху зритель, культурно выросший за годы советской власти! Может быть, вы наконец успокоитесь и дадите нам возможность играть?!

Мы обомлели. Обомлел и зал. И после паузы голос с галерки:

— Нам ничего не видно, товарищ Самойлов. Мы только спутник видим. Он нам действие заслоняет!

Зал захихикал, зашумел, загудел. На сцене шок. Слышу, Козырева шепчет Самойлову:

— Что дальше делать будем?

Самойлов ей:

— Не знаю.

— Играть будем дальше?

Самойлов молчит, зал гудит. Вдруг встает в третьем ряду пожилой дяденька еврейской внешности и громко говорит:

— Продолжайте играть, товарищи артисты! Мы именно за этим сюда пришли, как-никак деньги заплатили…

Тут уж Козырева сорвалась:

— Но мы ведь тоже люди!

Кое-как довели спектакль до конца. А в конце — придуманные Охлопковым в безупречном расчете на успех поклоны: мы должны спуститься по широкой лестнице, соединяющей сцену с залом (играли на помосте над оркестровой ямой, оттого с галерки и виден был один только спутник), и пригласить зрителей на вальс, которым венчался спектакль.

Помню, на репетиции актеры высказывали сомнения: а что, мол, делать, если они нам откажут? На это Охлопков сказал, что он первый спустится и пригласит и ему не откажут. На первом спектакле он действительно спустился в зал и пригласил одну из дам, а вслед за ним и мы, осмелев, приглашали: мужчины — женщин, а женщины — мужчин. Иным, правда, отказывали, и они несолоно хлебавши настырно возобновляли свои попытки, к великому смущению зрителей… Николай Павлович, как я уже говорил, обычно любивший выходить на приветствия в конце поставленных им спектаклей, на этот раз благоразумно ограничился первыми двумя представлениями и на том, когда произошел диспут с публикой, к счастью, вообще отсутствовал. А мы, воспользовавшись этим, с облегчением оставили свои неуместные попытки и в конце спектакля завальсировали друг с другом. Этот вариант поклонов и закрепили, к радости публики, которая всегда приходила в недоумение: почему, заплатив деньги и посмотрев идиотскую пьесу, она должна еще в нагрузку танцевать вальс с загримированными актерами?..

Кроме уже названных в театре иногда появлялись и другие режиссеры, но, как правило, ненадолго. Был Власов, поставивший «Клопа», но быстро исчез, как испарился. Был заводной парень, грек по национальности, Митя Вурос, постоянно споривший с Николаем Павловичем, — ушел. Один молодежный спектакль — «Спрятанный кабальеро» — поставил Ганшин, бывший актер таировского Камерного театра, в лучших, а вернее, худших традициях эстетики «плаща и шпаги»: с песнями и плясками, масками и полумасками. Охлопков разнес это представление, но спектакль разрешил для утренников и выездных.

Меня ввели за две недели на главную роль героя-любовника Дона Карлоса. Первый раз я сыграл на выездном спектакле в Орехово-Зуеве, Ганшин предупредил меня, что взял с собой «много бумаги и карандаш» и будет писать замечания. Актеры перемигнулись. Начался спектакль. Музыка. Появляемся мы с Сашей Бурцевым (он играл слугу «дона») под аплодисменты: картина «Убийство на улице Данте» еще сравнительно недавно прошла с шумным успехом.

Вдруг в зале чей-то голос что-то выкрикивает. В партере возмущенно зашикали. Играем дальше. Опять тот же голос. В зале шум. Я растерянно смотрю на партнера, Саша шепчет: «Не обращай внимания. Какой-то пьяный. Сейчас выведут». Оказалось, это Ганшин до начала успел смотаться в ближайшую забегаловку и, не утруждая себя записью впечатлений о моей игре, решил делать замечания по ходу спектакля, прямо из зала. От дирекции театра происшедшее, конечно, скрыли — Ганшин и без того был на грани увольнения. А когда-то он был знаменитым актером Театра Таирова и играл там главные роли!

Б. Н. Толмазов ставил спектакли в полемике с Н. П. Охлопковым. Собственно, полемики как таковой не было. Была неприязнь, притом взаимная, — Гамлета не дал сыграть! Диктатор! Культ личности! К тому же приблизил к себе Дудина, которого Толмазов терпеть не мог. Дудин отвечал ему тем же.

Толмазов на репетициях «Кресла номер 16» Д. Угрюмова и «Маленькой студентки» Н. Погодина много говорил об органике, правде, действии, задачах, биографии образа, беспрерывно апеллируя к Станиславскому, но в результате ставил второсортные спектакли, исполненные пионерского задора и казенного оптимизма. И в том и в другом спектакле было много песенок, «танчиков», дешевки, на которую охотно клевал невзыскательный зритель. Правда, справедливости ради надо сказать, что в «Кресле» были симпатичные актерские работы В. А. Любимова, Г. П. Кириллова, А. А. Бурцева.

Главную роль старой актрисы, ныне суфлера, играла Мария Ивановна Бабанова. Играла про себя, про свою судьбу, насколько скудный материал позволял играть. Во втором акте она пела романс-воспоминание о театре, о своем актерском прошлом, и у любивших Бабанову, знавших ее судьбу, навертывались слезы. Эту же роль во втором составе играла К. М. Половикова, актриса громкой славы в Театре Революции и такой же грустной судьбы в театре, руководимом Охлопковым.

Пьесу главного редактора журнала «Театр» Николая Федоровича Погодина играла молодежь. В роли двадцатилетней «маленькой студентки» притворялась Вера Марковна Орлова, хорошая комедийная актриса, претендовавшая на молодые роли, поскольку эпитет «вечно юная» прочно закрепился за Верочкой Орловой… Я играл Льва Порошина, «стилягу» в узеньких брючках, которые не мешали ему быть талантливым физиком и положительным героем, на чьи остроты зал отвечал хохотом и аплодисментами. Я был доволен, я был просто счастлив от похвал Николая Федоровича Погодина, в доме которого на банкете произнес тост, вызвавший общее восхищение и очень понравившийся хозяину: «Антон Павлович Чехов сказал, что, если на стене висит ружье, оно должно выстрелить. Ружье Николая Федоровича выстрелило. Так выпьем же за человека с ружьем!!» Боже, стыдно вспоминать. Но ведь я так думал тогда и говорил искренне.

Верил, что это так, и Погодин. Потом Николай Федорович поедет в Америку, и поездка эта поразит его настолько, что, вернувшись, он запьет, зная, что для него это равносильно самоубийству. Погодина буквально ошеломило, что его, классика советской драматургии, «не знает в Штатах ни одна собака!». Он так и сказал своему сыну Олегу.

Говорят, что перед смертью Николай Федорович, человек умный, страстный, много говорил о переоценке ценностей, о суете, о томлении духа. Пил, несмотря на категорические запреты врачей, и быстро умер.

«Отпустите меня с миром…»

Когда в 1959 году я пришел в «Современник», где у меня поначалу все складывалось неудачно, то от друзей, знакомых и просто зрителей постоянно слышал вопрос: не жалею ли, что ушел от Охлопкова? Я отвечал: «Жалею, жалею, что не ушел раньше».

Мне пришлось многому переучиваться, постигать новую манеру игры, в общем, переживать процесс вхождения в новый коллектив, что всегда непросто для актера, а ведь начни я с «азов» три года назад, я бы считался основателем. Эти самые основатели совсем недавно были моими сокурсниками, умевшими не больше, чем я, «думать», «воспринимать», «быть живыми», «процессуальными», «органичными» и т. д. Когда же я вернулся к однокашникам, мне не уставали твердить, что я безнадежно испорчен «охлопковщиной», что я не умею «по-живому воспринимать», «думать», — словом, я не был тем же основателем со всем, что под этим подразумевается. Деление на основателей и примкнувших еще долго преследовало меня в «Современнике». Понадобился не один год, чтобы товарищи увидели во мне своего и околосовременниковские критики уже не считали меня паршивой овцой, которая все стадо портит. Я болезненно это переживал и неблагодарно поминал Охлопкова, который в 57-м году не отпустил меня.

Уже после первого сезона, когда я сыграл Гамлета и в центральных газетах появились рецензии известных критиков Натальи Крымовой, Натэллы Лордкипанидзе, Майи Туровской с броскими названиями «Необыкновенный дебют», «Новый Гамлет», когда обо мне говорили, ходили на меня, когда я был отправлен на шекспировский фестиваль в Канаду, я имел наглость прийти к Охлопкову с просьбой отпустить меня в «Современник».

Он принял меня в кабинете, в том самом, где полгода назад решалась моя судьба. Вспоминая теперь это свидание, поражаюсь, как он меня не выгнал, не вышвырнул вон из кабинета, а затем и из театра. Он спокойно выслушал мои соображения. Сказав, что я ему благодарен до конца дней моих за все, что он для меня сделал, я объяснил: новое дело, которое начал Ефремов, — это дело моего поколения; принимают в нем участие мои товарищи по студии; я связан с ними единомыслием; я дал слово Ефремову, что, сыграв Гамлета, вернусь к нему; наконец, он мой педагог, учитель и… вообще.

— Николай Павлович, не сердитесь. Отпустите меня с миром и благословите, так сказать, на ратные подвиги.

Не знаю, что в это время думал про меня Охлопков, и никогда не узнаю, но он терпеливо разъяснил, что Гамлет — это роль, которую можно играть годами, совершенствоваться, расти в ней и тем не менее не дорасти до нее никогда. Но стремиться к этому надо. Что будут у меня и другие роли. Что Ефремов и его ребята люди способные, но вообще это еще самодеятельность, и неизвестно, что из этого получится в дальнейшем. Что мне еще надо учиться, а там у кого? Поэтому не стоит совершать столь безответственный поступок. «Подожди, перейти к ним ты всегда успеешь». На том и расстались.

Прошел еще один сезон 1957/58 года. Я репетировал у Дудина, у Толмазова. Праздниками были лишь спектакли «Гамлета», но и к этому я вскоре привык и, каюсь, воспринимал их как должное. Охлопкова я видел только на репетициях других пьес. Я часто заглядывал в зал, где репетировались «Садовник и тень» Леонова и арбузовская «Дальняя дорога». Он приходил всегда пунктуально, ровно в 11 часов. Все были уже на местах и ждали: каким он придет?

Николай Павлович не давал привыкнуть к себе. Иногда он входил в зал в бежевом пальто из верблюжьей шерсти, на голове — английский берет, снимал коричневые лайковые перчатки и, поздоровавшись со всеми, говорил: «Господа артисты! К началу!»

На другой день стремительно влетал на репетицию в мятом пиджаке, в ковбойке с расстегнутым воротом — так, чтобы была видна морская тельняшка. «Все по местам! Поехали!» И проводил репетиции уже в другом образе. Но и к этому я привык. Как привыкли Л. Н. Свердлин, А. А. Ханов к обещанным Лиру и Отелло, которых они никогда не сыграют.

В конце сезона 1958 года я подал заявление об уходе. По закону его должны были удовлетворить через две недели. Меня вызвал в кабинет замдиректора Д. С. Долгопольский, «умный еврей при губернаторе» — директоре театра Н. Д. Карманове.

— Вам что, Миша, надо? Чтобы прибавили зарплату? Говорите прямо. Прибавим.

Я стал что-то объяснять про эстетику Театра Маяковского и театра «Современник», лепетал про гражданственность и репертуар. Он смотрел на меня как на идиота. Не верил. Я устал убеждать, доказывать, вообще уперся:

— Заявление подано. Есть закон. Театр не подвожу: везде или я второй состав, или у меня второй состав.

Дмитрий Самойлович понял, что это всерьез. Так до конца и не разобравшись, что заставляет меня уйти от Охлопкова, от тарификации, от многого другого, что он считал ценным и нужным, сказал, что говорит со мной по просьбе Николая Павловича, но раз так, передаст ему мое заявление, а там уж как шеф решит.

— И решать нечего, закон есть закон, — твердил я.

Через две недели я был приглашен к директору Карманову. В присутствии парторга, председателя месткома и секретаря комсомольской организации я получил от директора втык за хулиганское поведение, выражавшееся в опозданиях на выходы, за злоупотребление спиртными напитками и прочие провинности. Представители треугольника и комсомольский вожак осудили меня за неблагодарность и зазнайство. В ответном слове я пытался восстановить истину, говоря, что опоздания даже не были зафиксированы в приказах, что «злоупотребляю» дома в свободное от работы время, что зазнайством не страдаю, ведь ухожу не во МХАТ или Малый, а в театр, который ведет трудную жизнь, существует на птичьих правах, даже не имеет своего помещения, ухожу, стало быть, по принципиальным соображениям. И вообще, раз я такой, как вы говорите, на кой черт я вам сдался, отпустите. И опять про закон.

— Мы вас вызывали, чтобы обсудить ваше поведение, — сказал Карманов.

Я снова про поведение: что не имею выговоров, что, напротив, имею благодарности в приказах за срочные вводы, — в одних «Аристократах» переиграл всех блатных и вредителей, когда те в запое были. Что имею даже медаль за освоение целинных и залежных земель, куда вместе с вами, Никита Давыдович, ездил и где на ваших, Никита Давыдович, глазах, дрожа от холода, трико натягивал, «Быть или не быть» колхозникам говорил, а ребенок в зале плакал и громко спрашивал:

— Мам, а мам! Чего этот валет ругается?!

И в который раз про закон говорю, но «треугольник» и комсомол на меня даже и не смотрят.

— Что касается закона, товарищ Козаков, на который вы все время ссылаетесь, то он гласит, что вы обязаны отработать у нас три года как молодой специалист. А вы только два отработали. Так что идите и подумайте о том, как вам жить дальше. У вас на это времени хватит. Целый год впереди. Не смею задерживать.

…Через год я опять подал заявление об уходе. Еще на гастролях в Риге весной 1959 года — на последних гастролях с «Гамлетом» (до этого — Ленинград, Одесса, Львов) — я летал в Москву, где репетировал в «Современнике» первую свою роль в спектакле «Взломщики тишины» Олега Скачкова, уверенный, что уж на сей раз меня никто не задержит в ненавистном мне теперь Театре Маяковского.

В последний сезон по отношению ко мне проводили, что называется, политику кнута и пряника. То держали в черном теле, то дали роль того самого Жака Ру, который сидел в тюрьме под спутником, то прибавили зарплату, то запрещали сниматься в кино. С Охлопковым я практически не сталкивался, если не считать очень коротких репетиций спешневской пьесы. И вдруг за две недели до конца гастролей в Риге и до конца сезона Д. С. Долгопольский сообщает мне, что Николай Павлович хочет меня видеть, что живет он на Рижском взморье и что в моем распоряжении машина, которая меня туда доставит и привезет обратно. Обалдеть!

Еду. По дороге обдумываю, как быть, если начнет уговаривать. А ведь не поддаться его обаянию куда трудней, чем базарить с Кармановым. Сколько раз я видел, как взбешенный актер или актриса шли к нему для решительного разговора, но стоило Охлопкову улыбнуться и сказать две-три ничего не значащие фразы — и от гнева и возмущения не оставалось следа. Глядишь, выходит из его кабинета улыбающийся человек, а потом сам удивляется: чему я радуюсь, ведь все осталось по-прежнему?!

Солнечный день на Рижском взморье — совсем такой же, как три года назад, когда я ждал Охлопкова на даче Штейнов в Переделкине. Николай Павлович в летней рубашке сидит на открытой веранде в шезлонге, седой, красивый. Усаживает, угощает фруктами и чаем как ни в чем не бывало. Как будто не дал год назад приказа Карманову удержать меня в театре правдами и неправдами. И не потому, что уж так ценил мое дарование или театр не мог без меня обойтись, а из престижных соображений: не хотел, не мог позволить, чтобы ему изменили. Сказал Карманову:

— Вы директор! Придумайте что-нибудь!..

И тот придумал. И хотя Ефремов ходил хлопотать за меня в министерство, доказывал, что закон о трехгодичной отработке создан для того, чтобы актеры из провинции не бежали в большие города, а тут-то случай другой, ничего не вышло.

— Козаков морально неустойчив, пьет, нарушает дисциплину, — все это, между прочим, Карманов излагал в присутствии большого начальства.

Ефремов на это — совсем как и я раньше:

— Так зачем он вам такой нужен? Тем более отпустите!

— Мы его перевоспитаем. Это наш долг. Три сезона должен отработать.

И я отработал. И вот сижу теперь у Охлопкова, чаи гоняю и жду, что он скажет. А он ничего особенного не говорит, поглядывает на меня и ждет: может, я что скажу? А я ничего особенного не говорю. Так что-то про погоду и про то, как хорошо здесь, в Юрмале.

— Да, так вот для чего я просил тебя приехать. Я лечу в Канаду на шекспировский фестиваль. Ты ведь там был?

— Да, был, Николай Павлович.

— Это хорошо, что был… Ну расскажи поподробней, что там да как?

Начинаю тараторить про канадский Стратфорд, про то, какие там играют прекрасные актеры. Это, говорю, не только театральный, но и музыкальный фестиваль, и джаз там, и студенческие представления, и кофе, и какава…

Делает вид, что слушает, что все это ему нужно знать. Наконец я выдохся. Помолчали.

— Ну что ж, спасибо за рассказ. Тебе, наверное, пора. Ты сегодня играешь?

— Играю, Николай Павлович.

— Что?

— Гамлета.

— Гамлета? Это хорошо, что Гамлета… Ну, пока.

— До свидания, Николай Павлович. Спасибо.

— Не за что…

Тот «Гамлет» был последним. Уже смотрел меня, как я когда-то Самойлова, худенький мальчик с белыми волосами и нервным лицом Эдик Марцевич. Запоминал мизансцены и музыкальные аккорды, чтобы знать, когда вступать с репликой. Он сыграет Гамлета, потом Сергея в «Иркутской истории». Я это увижу, уже актером «Современника», увижу на поклонах и Николая Павловича в зале Чайковского после «Медеи» Еврипида, которую он все-таки поставил. Опять будут овации, и, как когда-то, Охлопков будет выходить, выплывать, вышагивать, импровизируя поклоны, улыбающийся, с гордо поднятой седой головой. А на премьере «Иркутской истории» он на поклоны уже не выйдет. Он — в больнице. Я буду знать о нем по слухам: очень постарел, не узнает людей, если приходит в театр, путает актеров. Услышу ужасные слова — склероз, маразм.

«Живьем» я увидел его случайно, один и последний раз на улице, — в сопровождении Е. И. Зотовой он шел, с трудом перебирая ногами, от машины до директорского служебного входа. Машина остановилась у самого подъезда. Боже, как долог был этот путь…

Глава пятая

Дети пятьдесят шестого

«Современник» начинается

Мой концерт в московском НИИ вела милая скромная женщина, лет на семь-восемь старше меня. Собственно, не вела даже, а перед началом просто представляла меня публике. В обязанности ведущей именно это и входит: объявить актера, сказать два-три слова и «с удовольствием уступить ему концертную площадку». Затем заполнить репертуарный бланк, где обозначена сумма прописью, и терпеливо ждать, пока актер рассказывает и показывает ролики из фильмов со своим участием.

«Нет больших ролей, но есть маленькие ролики» — любимая шутка нашего брата, жившего в те годы за счет этих самых роликов и даже не подозревавшего, что когда-нибудь это все может кончиться: и концерты эти, и фильмы, и ролики в том числе… Потом ведущая сообщает, что концерт окончен и что на следующем вечере из цикла «Актеры театра и кино» публике посчастливится увидеть и услышать еще какого-нибудь из ее любимцев.

Когда идут ролики, артист может перекурить. Обдумывать, что говорить дальше, не нужно. Многократно повторяемая импровизация отскакивает от зубов.

В тот раз я рассказывал о фильме «Строится мост», который ставил Олег Ефремов и в котором снималась вся группа «Современника».

Во время перекура ведущая заговорила со мной… Вообще-то я не люблю этих разговоров. Надоедает молоть языком на сцене, хочется помолчать, а не отвечать на вопросы типа: «Михал Михалыч, а сейчас вы где-нибудь снимаетесь?» или: «Я видела у вас в „Современнике“ „Сирано“. Зачем Гурченко дали Роксану? Ну какая она Роксана? Вот я помню Цецилию Львовну Мансурову. Ах, что это был за спектакль!..» И приходится вяло поддерживать разговор «за искусство» уже бесплатно. Но на сей раз я слушал мою ведущую раскрыв рот.

— Вы знаете, еще до войны я училась с Олежкой Ефремовым в школе. Простите, что я его так называю, он теперь такой стал… А тогда ходил в брючках до колен и в гольфиках. До войны многих мальчиков так одевали. У нас учительница была очень милая. Мы в пятом классе учились. Однажды на уроке она стала спрашивать, кто кем хочет стать, когда вырастет. Ну, кто-то летчиком, кто-то инженером. Некоторые отвечали: «Не знаю», «Еще не знаю», другие, чтобы она не приставала, отшучивались — «милиционером», «дворником»… «Ну а ты, Олежка, кем будешь, когда вырастешь?» Он откинул крышку парты, стоит, худенький, как стручок, и серьезно так говорит: «У меня будет свой театр». И вы знаете, он это так сказал, что никто не рассмеялся. «Как это „свой театр“? Ты, Олежка, наверное, хочешь сказать, что будешь артистом?» — «Нет, у меня будет свой театр», — и сел. Вот сколько прошло лет с тех пор, а я забыть не могу и думаю, что же это такое? Как все это объяснить? Он ведь так и сказал: «У меня будет свой театр».

Какой ефремовский спектакль положил начало «Современнику»? Принято считать, что «Вечно живые», которыми открылась Студия Молодых Актеров, о чем и извещала сине-белая афиша, приглашавшая зрителей 14 апреля 1956 года в филиал МХАТа на улице Москвина. Формально так. Однако начало «Современнику» и его эстетике было положено в Центральном Детском театре, где в одном спектакле, по пьесе Виктора Розова «В добрый час!», в единой точке скрестились три судьбы: Эфрос — Розов — Ефремов… Олег Ефремов сыграл в этой пьесе у Анатолия Эфроса и почти одновременно сам ставил ее на дипломном курсе, где учились Галина Волчек и Игорь Кваша, двое из будущих основателей нового театра. Тогда-то в недрах Школы-студии из их первых успехов, разговоров, дружбы, выпивок наконец родилась идея своего «дела». Затем начались знаменитые ночные репетиции с привлечением артистов разных московских театров: МХАТа — М. Зимина, Л. Губанова, Л. Харитонова, Л. Толмачевой — из Театра Моссовета, ЦДТ был представлен Г. Печниковым, Елисеевой, ЦТСА — Николаем Пастуховым, здесь же были студенты — О. Табаков, В. Сергачев и другие. Репетиции шли в Школе-студии по ночам, так как это было единственное общее свободное время — днем все служили в разных театрах. Ко дню премьеры спектакля «Вечно живые», еще не в филиале МХАТа, а в большом зале Школы-студии, актеры были на грани физического и нервного истощения. Их шутя называли «еле живыми».

Помню первый спектакль. Слух по Москве прошел. Занавес открылся в полночь, но зал был полон. Кого только здесь не было: режиссеры, актеры, писатели, критики. И понятно: «За последние пятнадцать лет в Москве не возникло ни одного молодого студийного организма. Это преступно нерасчетливо», — писал драматург Алексей Арбузов. Многие с ним соглашались. И вот наконец…

Премьера «Вечно живых» описана неоднократно. Ждали «новое», а увидели «старое». Спектакль отличала приверженность мхатовской школе, но такая, какой понимали ее Ефремов и его актеры. Чем же тогда волновал спектакль? В «Вечно живых» студийцы нащупывали пульс и угадывали философию времени, переданную в точных бытовых интонациях. «Новое» в Студии Молодых Актеров (как поначалу назывался «Современник») состояло в чутком восприятии современного ритма жизни, проблем, которые она ставила, в том, что все, по счастью, были живыми людьми, и это определяло манеру игры и иное — по сравнению с МХАТом — качество сценической правды, которое я условно называю «неореализмом», не претендуя на искусствоведческие аналогии, скажем, с неореализмом итальянского кино. Хотя именно искусство итальянского неореализма было для нас особенно притягательным. Вторым важнейшим качеством была гражданская честность — вещь, по тем временам почти изгнанная со сценических подмостков. Поэтому для удобства рассуждений я предлагаю здесь и далее употреблять по отношению к «Современнику» понятие «неореализм», которое следует помножить на другое, на «десталинизацию», — и тогда мы можем получить формулу его успеха и заодно понять причины грядущего распада.

Ефремов очень хотел выработать и закрепить на бумаге основные положения эстетической программы театра и однажды предложил коллективу дискуссию на эту тему. Спорили до хрипоты в течение нескольких суток, но в конце концов зашли в тупик, который следовало бы назвать «тупиком имени метода Станиславского». И как ни жаждал Олег Николаевич своей программы, сформулированной и непременно записанной, мне, при поддержке других товарищей, удалось доказать, что писать таковую бессмысленно.

«Современник» возник в полемике с практикой современного нам МХАТа, но ничего принципиально нового записать в «Программу» мы не могли. Да это было и не нужно.

Полемический запал нового дела довольно быстро стал очевиден и далеко не всех привел в восторг. Посыпались обвинения в «шептальном реализме», в том, что мы «играем под себя», что «нет крупности» — ну и тому подобное. Вообще обвинений было много. Даже угроз.

Существовали мы на птичьих правах. Хотя поначалу все шло в общем успешно и тот же МХАТ нам помогал. Сошлюсь на статью Инны Соловьевой «Театр, который откроется завтра»: «Оправдается ли оптимистический заголовок и откроется ли впрямь новый театр? Да, по всей вероятности, откроется. Руководство Художественного театра пришло к решению не только благородному, но и умному. Оно приняло на себя обязанность опекуна студии; МХАТ предоставил ей жилплощадь — репетиционные помещения, сцену; МХАТ финансирует постановки и оплачивает труд молодых актеров, которые получили таким образом возможность уйти из театров, где они работали до этого, и сполна отдаться своему творческому предприятию. И в то же время МХАТ предоставляет студийцам художественную самостоятельность, оставляя за ними право самим комплектовать труппу, готовить спектакли и строить репертуар. МХАТ сам взялся уберечь начатое Олегом Ефремовым и его товарищами дело от растворения в повседневном потоке творческой практики Художественного театра. В то же время можно и не сомневаться, что творческие советы замечательных мастеров Художественного театра окажут немалую пользу молодым студийцам…»

Поначалу так оно и было. Вторую премьеру — по розовской пьесе «В поисках радости» — я еще видел на сцене филиала МХАТа. Но после третьей — это была пьеса «Никто» одного из столпов итальянского неореализма, Эдуардо де Филиппо, в постановке Анатолия Эфроса — в благородном семействе разыгрался скандал.

И «Вечно живые», и «В поисках радости» ни по форме, ни по содержанию раздражения у опекунов пока не вызывали; когда же на святых подмостках МХАТа появились «модерновые» декорации Левы Збарского и разнесся слух, что этот то ли Феликс, то ли Лев — художник-абстракционист, послышались голоса недовольства.

По афише Феликс, а в жизни Лев, Збарский заслужил кличку абстракциониста тем, как он расписывал задник сцены. Ему понадобились цветовые пятна. Для скорости дела, а может, и для эпатажа, к которому Феликс Лев Эрих Мария Збарский, как мы его называли, всегда был склонен, он обулся в старые ботинки, налил в тазы разных красок, расстелил задник по полу, а потом влезал в нужный таз и прыгал по заднику, оставляя следы краски, чем и привел в ужас декораторов мхатовских мастерских, привыкших тщательно прописывать каждый листик на фонах задника. Шел 1958 год, и к условному оформлению МХАТ далеко не был готов. Поползли слухи о «левачестве» подопечных. А тут еще пьеска сомнительная. Второй акт на том свете происходит. Финал вообще безысходный. Не устроило опекунов многое и в режиссуре, и в игре артистов. Не могли смириться с тем, например, что Олег Ефремов, игравший роль простолюдина Винченцо, позволял себе — это на сцене МХАТа! — сидеть в трусах и мять бумажку перед тем, как пойти в сортир…

Разыгрался скандал, в результате которого «Современник» отпочковался от альма-матер, и начались его годы странствий по площадкам столицы. Они продолжались четыре года, пока в 1961-м Театр-студия не получил здание в центре Москвы, на площади Маяковского. Для нас это стало волшебным праздником. После клуба «Правды», после ДК железнодорожников, после площадки Летнего сада им. Баумана, после других чужих залов — Театра-студии киноактера, Театра им. Пушкина, концертного зала гостиницы «Советская» — получить крышу над головой, свой дом, где можно репетировать, разместиться по грим-уборным, расположить все цеха, свой дом, где у каждого наконец будет собственное место… Правда, мы знали, что пристанище временное, оно было обречено на снос по плану реконструкции площади Маяковского, и на торжественном новоселье А. Ширвиндт, поздравляя нас, сострил: «Наконец-то „Современник“ получил свое здание… сносное!»

Нынешние двадцатилетние, назначая свидания у памятника Маяковскому, возможно, и не догадываются, что перед гостиницей «Пекин» находилось старое театральное здание, в котором играл молодой «Современник». А это были прекрасные годы нашего театра, может быть — лучшие. И когда сносили здание, верные зрители пришли прощаться с ним — огромная собралась толпа. Помню, когда осталось лишь полздания и обнажились коридоры и грим-уборные, из старого шкафа перед былым кабинетом Ефремова долго летели листы бумаги — может быть, протоколы наших ночных заседаний? Ведь наше единомыслие вырабатывалось в бесконечных спорах, и очень часто два-три окна в кабинете Ефремова продолжали светиться всю ночь.

Наш любимый «фюлер»

С какой радостью мы провели субботник для наведения косметики перед торжественным открытием! Кто только не пришел к нам в гости! В «Современнике» умели не только работать, но и веселиться сообща. Эта традиция возникла с первого дня его существования и шла от характера самого Олега. Еще когда он был педагогом и мы с Витей Сергачевым, «трудные студенты», с успехом сыграли отрывок, им поставленный, Олег повел нас, второкурсников, в ресторан «Нева» и устроил нам маленький праздник. В те годы актеры МХАТа и ЦДТ часто забегали в «Неву» после спектаклей — их называли «богатыри Невы». Вот там мы с Ефремовым и перешли на «ты».

После экзаменов, а затем после спектаклей мы собирались у кого-нибудь на дому, чаще всего у Гали Волчек, поскольку дом у нее был и ее мама, Вера Исааковна, всех угощала какой-нибудь закуской, выпивка покупалась в складчину. Олег был тогда одним из нас, товарищем для всех, со всеми на «ты». Кваша его даже называл: «Аля». Потом, когда мы стали старше, это «Аля» уже звучало не всегда к месту, как если бы Ефремов вдруг опять надел бриджи и гольфики, которые носил до войны.

Застолье было продолжением работы, а работа — продолжением застолья. Но это не означало, что на репетициях не было субординации. Ефремов всегда воспринимался нами учителем, руководителем, вождем. Табаков прозвал его «фюлером», иногда мы называли Олега «дуче», но ласково и любя, бесконечно уважая в нем актера, режиссера, человека. Все мы были его учениками, все обожали его и подражали ему в манере игры. Нас за это даже упрекали в прессе. «В первые годы „Современника“ нередко создавалось впечатление, будто по сцене ходят несколько Ефремовых», — справедливо писал критик В. Кардин. Правда, потом «по мере профессионального возмужания подобное копирование стало уступать место самостоятельности…». И это тоже верно. Хотя ефремовское во многих из нас сидит так прочно, что отрешиться от него окончательно вряд ли удастся.

Что бы мы ни говорили сейчас или ни написали в мемуарах потом, как бы многим из нас ни хотелось забыть влияние, которое имела на нас личность Олега, от этого не изменится суть. «Современник» — его детище, «современники» — его дети…

Он не давал нам покоя ни днем ни ночью. Мог позвонить за полночь перед премьерой Гале Волчек:

— Спишь, лапуля? Надо о роли думать, а не спать…

— Олег, ну вот, ей-богу! Мне ведь только сейчас удалось уснуть, и то после того, как снотворное приняла…

Мне — в застолье, на моем же дне рождения, в присутствии гостей — он выдавал такой анализ моей работы, что гости недоумевали: «За что он тебя так не любит?» Но я думаю, что именно тогда он и любил меня и всех нас. И мы это чувствовали, хотя обидно порой бывало до слез. В 1959 году, уже обремененный семьей, я купил двухкомнатную кооперативную квартиру на Аэропортовской и сидел по уши в долгах. Пришел на новоселье Олег и с ходу обвинил меня в буржуазности. Вообще этой «буржуазностью» он меня доставал часто. И «москвич» мой ему покоя не давал, и «пижонский» вид злил. Впоследствии, когда я по-прежнему жил приблизительно на том же уровне материального достатка и вдобавок ходил пешком, мне иногда бывало смешно видеть его, демократа, пролетающего мимо на черном «мерседесе».

За годы знакомства наши отношения с Олегом претерпевали изменения. Но даже если отрешиться от этого, то рассказать о нем — вещь необыкновенно трудная, скорее же всего, невозможная. Когда-то Галя Волчек сказала мне:

— Если у нормального человека бывает десять слоев, которые драматург должен написать, а мы — попытаться сыграть, то у Ефремова их сто!

К моменту моего ухода из МХАТа в 1971 году наши с Олегом вкусы, воззрения, взгляды стали несхожими, хотя расстались мы если не друзьями, то, уж во всяком случае, не врагами… А в начале пути все, что он говорил, было для меня бесспорным, как и для большинства моих товарищей. В области же театрального дела Ефремов имел абсолютный авторитет.

Наш театр называли театром единомышленников (впоследствии злые языки окрестят его «террариумом единомышленников», но до этого надо будет еще дожить), но единомыслие давалось подчас тяжко и вырабатывалось годами совместной жизни. Если Программу мы записать не сумели, то Устав выработали, и он был «начертан». До 1964 года «Современник» назывался Театром-студией и существовал по студийным правилам внутреннего распорядка. Скучно приводить документы, стенограммы ночных бдений и споров, этапы создания законодательства «Современника», да и не нужно это. Важно другое: Устав был написан искренне, он возник органично, как внутренняя потребность. Репертуар утверждался сообща — это было главное в Уставе. И труппа формировалась общими усилиями — это второй опорный пункт Устава.

«Всего-то?» — спросит не искушенный в театральных делах человек. Да, всего-то! Но в условиях, далеких от частной антрепризы, притом, что «Современник» был островком в общей системе театров страны, это совсем не так уж мало.

Во главе дела был Ефремов. При нем Совет. Труппа делилась на две части, постоянную и переменную. Актеры из постоянной могли перекочевать в переменную и наоборот: все решалось общим тайным голосованием. Ему предшествовало предварительное обсуждение, которое происходило по правилам «игры во мнения». По списку в алфавитном порядке каждый из нас выходил за дверь. Его обсуждали по 30–40 минут. Иногда час. Всесторонне. Какой актер? Что сыграл? Вырос, не вырос? Что и как играл на стороне — в кино, на телевидении? Дисциплина? Что за человек? Как относится к делу? К людям? Шли споры, сталкивались крайние суждения. Ефремов или председательствующий суммировали общее мнение. Наконец мученика, который час проторчал в коридоре, курил и обдумывал свои грехи, вызывали на ковер, и председатель начинал: «Был, дескать, на балу и слыхал про вас молву. Одни говорят, что вы… Другие утверждают… Третьи сомневаются…» Каждый все это выслушивал молча, переживал, пытаясь догадаться, кто эти «другие» и «третьи».

Потом обсужденный имел право на ответное слово, но лучше было не травить душу изнемогающим от усталости «единомышленникам». За дверь уходил следующий, и наконец наступала очередь Ефремова, уходил уже он. Вот с этим моментом, помню, всегда была связана некоторая неловкость. Начинались не слишком естественные шуточки: «Ну, держись, Олег Николаевич, сейчас мы тебе покажем…» Эта неестественность происходила оттого, что мы чувствовали себя детьми, вздумавшими обсуждать «тятеньку». Обсуждали торопливо — хвалить неудобно, ругать тоже, — я в эти минуты всегда тяготился несерьезностью происходящего, хотя разбор любого члена коллектива казался мне делом вполне нормальным.

Проходило голосование, разумеется тайное, в результате чего кто-то перекочевывал в переменный состав, а после обсуждения переменного кто-то попадал в постоянную часть труппы. По нашему Уставу проголосовать за отчисление актера из театра можно было только в том случае, если он был — еще или уже — в переменном составе.

Такое отчисление откровенно противоречило советскому трудовому законодательству. Любой отчисленный теоретически мог апеллировать в профсоюзные инстанции, и они бы его поддержали, коль скоро он не нарушал трудовой дисциплины и не подлежал увольнению по КЗОТу. Поэтому каждый, принимаемый в театр-студию «Современник», должен был ознакомиться с Уставом и дать подписку, что согласен с ним и никаких претензий, если, не дай бог, что случится с ним впоследствии, иметь не будет, а сам своей собственной рукой напишет заявление об уходе.

Вообще вся эта процедура была мучительной. Представьте, что вы работаете с человеком бок о бок два-три года. Он хороший человек… Да разве в этом дело? Пусть даже он лично вам несимпатичен и неважно играет роли — все равно после подсчета голосов на душе бывало паршиво. И тем не менее такая молодая жестокость была необходима молодому театру. В мучительных ночных бдениях вырабатывались общие критерии, проветривались мозги, все это предостерегало от самоуспокоенности, во всяком случае в первые годы, когда общее дело для каждого было так же важно, как и своя актерская судьба.

Мало-помалу «Современник» укреплял свои позиции среди московских театров, приходило признание, и закрытие делу уже не грозило. И вот тогда на первый план стали вылезать личные взаимоотношения, которые всегда в театральном коллективе складываются непросто. Это стало сказываться и на процедуре «игры во мнения», и на последующем голосовании. Олег прекрасно понимал, что объективность взгляда «единомышленников» друг на друга надо чем-то подкрепить, и разработал проект экономической заинтересованности.

Все мы, естественно, получали зарплату — согласно своей тарификации, строго определенной Министерством культуры. Одно время после голосования, когда определялся протагонист сезона и общее мнение товарищей обнаруживало положение каждого из нас, мы сами внутри коллектива эту зарплату перераспределяли. Был общественный кассир, ему сдавались деньги, и он производил перерасчеты с актерами. Скажем, артист Икс тарифицирован на 120 рублей, однако стал первачом, и собрание постоянной части труппы сочло нужным, чтобы он получал в следующем сезоне 150 рублей. Где взять недостающие тридцать? Но артисты Игрек и Зет, получающие по 145 рублей, согласно все той же тарификации, в прошедшем сезоне работали плохо, что установлено тайным голосованием. Им, стало быть, надлежало сдать по 15 рублей общественному кассиру, а тот в свою очередь вручал их артисту Икс.

Эта процедура была возможна только при условии полной веры в правильность решения коллектива, когда честность каждого не вызывала сомнений: словом, в период прекрасной молодости Театра-студии «Современник». Но, как известно, молодость — недостаток, который быстро проходит.

Ефремов предложил новый экономический проект, с которым обратился в управление культуры. Из него следовало, что «Современник» готов трудиться в несколько раз интенсивнее, чем сейчас, в два раза увеличить количество спектаклей, актеры дают подписку, что не будут сниматься в кино, халтурить на радио, в концертах, а все силы отдадут только театру, — но тогда уж и труд их должен быть соответственно вознагражден. Театр предлагает, чтобы ему увеличили финансовый план, но после того, как этот план будет выполнен, просит «перевыполненные» деньги оставлять именно в театре, дабы распределять их среди актеров по «марочной системе». Актеры становятся, так сказать, «сосьетерами», держателями акций, как было, между прочим, и в старом, нет, еще не МХАТе, а в Художественно-общедоступном театре у Станиславского и Немировича-Данченко. Количество марок будут определять опять-таки «игра во мнения» и тайное голосование. Таким образом, «держатель акций» окажется истинно озабочен мастерством актеров, играющих с ним рядом, появится принцип материальной заинтересованности, способствующий развитию дела и подкрепляющий Устав, который без этого держался на эфемерной основе.

Предложение Олега Николаевича, единогласно поддержанное труппой, начальство восприняло как потрясение основ социалистической системы. Прозвучала фраза: «Венгрию развели!» (ничего страшнее Венгрии после венгерских событий 1956 года для чиновников не существовало), и экономический проект был, разумеется, тут же похоронен. Но его еще долго поминали Ефремову, когда хотели постращать. На плечи Олега ложился весь груз взаимоотношений с вышестоящими инстанциями. Какой-то большой чиновник из Министерства культуры ответил коротко и ясно, когда Ефремов обратился к нему по одному из жизненно важных вопросов:

— Что ты мне заладил: «коллектив, коллектив»… Кто там у тебя в коллективе? Несерьезно все это! Для меня есть один человек! Запомни: Олег Попов! Ой, извини! Олег Ефремов!..

Что и говорить, он был буфером между бескомпромиссным молодым коллективом и руководством министерства, которое не воспринимало всерьез «пацанов» и «девчат» из «Современника». Начальник отдела кадров пенял Олегу:

— Вообще одних евреев набрал: Кваша, Евстигнеев. Одна русская, да и та баба — Волчек.

Нелегко приходилось Ефремову, но на то он и был «фюлер», чтобы тащить этот воз…

Репертуар

Спектакль «Вечно живые» заканчивался серией вопросов: «Зачем я живу? Зачем живем мы все? Как мы живем? Как мы будем жить?»

Эти вопросы — вроде бы вполне абстрактные — звучали в 1956 году более чем конкретно. Если наше поколение спасено от фашизма ценой немыслимых жертв, если почти в каждой семье кто-то погиб, то теперь, когда наступило другое время, когда на XX съезде партии сказано про «ленинские нормы» и «ленинские принципы», как надо жить вообще и в искусстве, в частности?

В следующей работе «Современника» — «В поисках радости» главный герой, десятиклассник Олег рубил отцовской саблей, сохранившейся в доме со времен Гражданской войны, импортные торшеры и серванты, приобретенные женой старшего брата мещанкой Леночкой. Одним символом он пытался уничтожить другой символ. Бунт против мещанства заканчивался стихами:

Нет мне туда дороги,

Пути в эти заросли нет! —

которые Олег (его играл Олег Табаков) читал под занавес. Такой декларативный финал был вполне в духе «Современника». Как мы будем жить? Нет, не так, как хотят современные мещане! Мы не будем копить и обставляться, мы будем бунтовать!

Собственно, если вдуматься, из-за чего весь сыр-бор? И что это мы тогда так прицепились к ненавистным мещанам? Прошло чуть больше десяти лет с окончания войны, страна с неимоверным трудом восстанавливалась из руин, и если кто-то хотел и имел возможность купить себе новую мебель, то почему надо было бросаться на нее с саблей в руках? На самом деле речь шла вовсе не о мебели. Речь шла о жизненной позиции, которую следовало выбрать. Осудив культ личности Сталина, XX съезд партии расколол общество, воодушевив одних и насмерть перепугав других. Скрытое сопротивление сталинистов ощущалось повсеместно. И сабля героя Гражданской войны в руках Олега Табакова была символом чистоты революционных идеалов, так испоганенных за годы сталинского террора. То есть по-своему, по-нашему, по-тогдашнему понятая десталинизация была подспудным смыслом спектакля, да и пьесы, — Виктор Сергеевич Розов не зря стал благодатнейшим материалом для поисков Эфроса и Ефремова. Напомню: «Да, но кто Чехов?» — «Розов», — ответил мне когда-то Игорь Кваша, выражая общее мнение основателей.

Уже в конце 70-х это утверждение стало казаться смехотворным, но тогда Розов действительно был центром, вокруг которого кипели страсти, за право постановок его пьес сражались театры и режиссеры, о спектаклях выходило множество статей. Достаточно привести статистическую выкладку, и станет понятно, что Кваша говорил абсолютно серьезно. Из 35 пьес, поставленных «Современником» с 1956 по 1970 год, пять было написано Розовым: «Вечно живые», «В поисках радости», «В день свадьбы», «С вечера до полудня», «Традиционный сбор» и одна — сделанная им инсценировка «Обыкновенной истории» по роману И. А. Гончарова. «Вечно живые» шли в трех версиях, дважды возобновленные. А после 70-го, когда Ефремов ушел во МХАТ, «Современник» поставил еще два розовских опуса.

Итак, почти одна шестая часть репертуара — Розов. Любимый (подчеркиваю — любимый) драматург театра Александр Володин, чье пятидесятилетие торжественно и весело, как мы тогда умели, отмечалось в «Современнике», был представлен лишь тремя пьесами: «Пять вечеров», «Старшая сестра» и «Назначение». Очень популярный тогда Василий Аксенов — одной: «Всегда в продаже». Увлекшись столичными авторами, «Современник» проглядел лучшего драматурга 60-х, иркутчанина Александра Вампилова. Его пьеса «Провинциальные анекдоты» будет поставлена молодым Валерием Фокиным с большим опозданием, в середине 70-х…

Жизнь показала, что все пьесы Розова, кроме разве «Вечно живых», — бабочки-однодневки. К ним никогда потом театры не возвращались. Но когда они появлялись из-под пера автора, за них брались, даже хватались лучшие режиссеры: Эфрос, Товстоногов, Ефремов, оспаривая друг у друга «право первой ночи». Часто пьесы Розова шли одновременно в разных московских театрах. «Вечно живые» — у ермоловцев и в «Современнике», «В поисках радости» — у нас в режиссуре Ефремова и в ЦДТ, в постановке Эфроса. И тот и другой ставили «В день свадьбы», Олег — у нас, а Эфрос — в возглавляемом им тогда Театре Ленинского комсомола. В провинции же их играли в сотнях театров, что, как я теперь понимаю, совершенно естественно: это было и маняще, щекочуще остро, и в то же время сравнительно безопасно. Антимещанский писатель, Розов отчасти сам стал вскоре советским мещанином, смотрящим на мир сквозь «розовые очки». Собственно, он всегда держался золотой середины и поднимал злободневную проблему, ловко закругляя к концу пьесы торчащие углы, но для тех, кто, подобно андерсеновско-шварцевской принцессе, был чувствителен ко всякого рода шероховатостям под перинами, даже эта горошина внушала одним — радость приобщения к «острой» проблемности, другим — беспокойство и недовольство. Но проходило время, стихали страсти, пьесы Розова канонизировались, и вот тогда уже к ним не возвращался ни один серьезный режиссер.

Тем не менее (надо быть справедливым) они вполне укладывались в современниковское направление. Верный ученик Станиславского, Олег постоянно твердил нам о воссоздании на сцене «жизни человеческого духа». Пристальное внимание к «частному человеку», в недавнем прошлом именовавшемуся не иначе как «маленьким винтиком большого государственного механизма», безусловно, содержавшееся в пьесах В. Розова, соответствовало устремлениям Ефремова. В репертуаре раннего «Современника» почти нет классических произведений. Больше всего в эти годы он ценил прямое высказывание, которое могли обеспечить только современные авторы. А если в пьесе существовал «бунт», да еще с высказанной вслух декларацией, она и вовсе воспринималась как откровение… Но что было характерно для всех спектаклей Ефремова — это обязательная декларативность, которая именовалась гражданской позицией. В лексиконе театра слово это стояло на первом месте, и временами ухо уставало от сочетания звуков: «гражданская позиция», «гражданин», «по-граждански», «гражданственность», «не гражданственно»… Ох! Хотелось подчас завопить:

Граждане, послушайте меня!

Гоп со смыком — это буду я.

Ремеслом я выбрал кражу,

Из тюрьмы я не вылажу,

Исправдом скучает без меня.

Так бывает всегда, когда какое-нибудь замечательное понятие или слово стирается, как подошва, стаптывается, как каблук, замусоливается, как рубль алкаша. Но все же — звучавшая как заклинание «гражданственность» по смыслу была в те годы прямой противоположностью другого, не менее затасканного понятия — «партийность». Поскольку искусство считалось частью общепартийного дела, такая замена понятий не могла пройти незамеченной. И нам на это многократно указывали. Но после всего, что нам стало известно о жизни партии, верить в ее светлый, как Христова невеста, облик мы уже не могли. Как говорилось в ходившем тогда анекдоте: «Вы никогда не колебались в линии партии? — Колебался, но вместе с линией партии». Полностью к линии «Современника», его репертуарной политике это отнести нельзя, но в какой-то степени и мы «колебались», вынуждены были «колебаться», точнее, нас «колебали». Но мы сопротивлялись, как могли. А тут еще 25 августа 1959 года в «Советской культуре» было опубликовано открытое письмо коллектива Ачинского драматического театра из Красноярского края к Театру-студии «Современник» с просьбой направлять актеров для постоянной работы к ним, в Ачинский театр. Что за притча? Почему возникло письмо из Богом забытого и черт знает где расположенного городка? С чего бы это Табакова или Квашу отправлять в эту культурную ссылку?

А все очень просто. Письмо, разумеется, было продиктовано свыше, и связано оно с очередной попыткой прихлопнуть начинание Ефремова. Мы покорпели и составили ответ, в котором лучезарно благодарили за радушное приглашение и предлагали «приехать всем составом театра к труженикам Ачинска на гастроли», но, шалишь, не более того. Ответ был напечатан той же «Советской культурой» 20 октября 1959 года — только пусть уж гипотетический будущий историк, если он, по счастью для него, уже имеет возможность быть наивным, не подумает, что студийцы «Современника» так долго не могли собраться сочинить ответное письмо. Все это время наверху решался кардинальный вопрос: настало ли уже время ломать шею «Современнику», не пора ли расформировать его труппу? И видать, милостиво решили: пусть еще поживет маленько Олегово детище (тогда опубликовали и наш ответ), но контроль над театром надобно учредить построже, а для этого дать ему нового директора. И дали — В. С. Куманина, работника Министерства культуры.

Получилось, однако, как в том анекдоте про еврейского мальчика, которого послали исправлять речь к русскому батюшке, — через полгода поп закартавил. При всей своей внушительной, строгой фактуре Владимир Семенович оказался человеком мягким, добрым, да еще и пьющим в придачу (когда-то он сам был актером, Вершинина играл в Театре им. Станиславского). Нет, ошиблось начальство, нечаянно слиберальничало — тут, почитай, самого громилу Ю. Зубкова надо было послать директорствовать в «Современник». Он в те времена на страницах «Советской России» бдительно одергивал нас: «Помни, что ты зодчий…» — а сам, радетель архитектуры, дай ему полную волю, с радостью сел бы на бульдозер и камня на камне от тогдашнего «Современника» не оставил. Даром что и сносить еще было нечего, не было тогда у театра своего здания. Или хотя бы И. Патрикееву прислали. Она ведь тоже все понимала; напечатала в зубковском журнале «Театральная жизнь» большую статью о спектаклях «Никто», «Пять вечеров», «Взломщики тишины», «Голый король», которые, по ее мнению, начисто лишены были гражданского звучания. И статью озаглавила, — «На перепутье», предупреждала, стало быть: «Налево пойдешь — смерть найдешь, направо пойдешь…»

Так нет! Ошибку допустили. Не тот был человек Б. С. Куманин, чтобы вывести тогдашний «Современник» на пути-дороги Ю. Зубкова и И. Патрикеевой. А гражданственность, которой требовали от Ефремова, была у него совсем другого покроя.

«Кто из нас в этот час рассвета смел бы спутать два главных цвета!..» И тут интересно ответить на два важных вопроса: первый — на что «Современник» был способен сам, и второй — что ему запретили совершить, не дав проявить, на что именно он способен. В то время, что бунтовал розовский Олег, на другом краю Европы, в Англии, бунтовал его сверстник Джимми Портер в пьесе Осборна «Оглянись во гневе». Казалось бы — вот когда «Современнику» и поставить бы пьесу молодого «разгневанного» англичанина, а не спустя почти десять лет, когда настала пора оглянуться без гнева, но в серьезных раздумьях о прошлом…

Пьеса Джона Осборна была известна «Современнику». Вопрос о ее постановке ставился в 1959 году, когда я там уже работал. Но думаю, что бунт Джимми Портера, парня наших лет, который поднялся на сцену и выплеснул в зал свою ярость, презрение, свое отвращение к уготованной ему жизни, к святым опорам, на коих ей надлежит держаться, был «Современнику» тогда все же не по зубам. В 1958 году молочные зубы могли легко разгрызть орешек розовской пьесы, Олегов бунт — проще и понятнее, и сабля отцовская с той войны, где «комиссары в пыльных шлемах», служила надежной гарантией связи со «святыми опорами». Чему говорить «нет», современниковцы знали хорошо. Казалось, что знали и с каких позиций: с тех самых, с отцовских, с ленинских. А как иначе?

Театр старался избегать полутонов, четко определив свою «линию фронта». Спектакль «Два цвета», выпущенный в 1958 году, противопоставлял черному красное. В плакатной пьесе А. Зака и И. Кузнецова ее герой Шурик Горяев (Игорь Кваша) читал под занавес стихи Григория Поженяна: «Кто из нас в этот час рассвета смел бы спутать два главных цвета?!» Нет, никаких сомнений в красном цвете у «Современника» не было. И черный был ненавидим искренне, поэтому три зловещие фигуры — Глухарь (Евстигнеев), Репа (Елисеев) и Глотов (Паулус) — были обрисованы в спектакле узнаваемо и страшно. Это были не просто хулиганы, с которыми сражался Шурик Горяев, а нечто большее. «Три ипостаси человеконенавистничества», как заметил критик В. Кардин. «Попрыскать такую почву подходящей демагогией — и на ней буйным цветом расцветут разбой, изуверство, расизм».

Ирония судьбы — или закономерность тогдашней действительности? — состояла в том, что «Современнику» трудно было пробивать даже такую, по нынешним понятиям сентиментально-наивную драматургию, как «В поисках радости», «Продолжение легенды» Анатолия Кузнецова, «Два цвета». Хотя позиция театра была стопроцентно советской, а смысл двух последних из вышеназванных пьес просто-напросто совпадал с постановлениями партии и правительства «О перестройке высшей школы» и «О мерах по борьбе с хулиганством». Правда, справедливости ради скажу, что выпускались спектакли до опубликования этих постановлений.

Так или иначе, «Оглянись во гневе» — пьеса, бунтовавшая против устоев, пусть даже против их устоев, не увидела и не могла в конце 50-х годов увидеть света современниковской рампы. Тут все совпало; и неподготовленность самого театра к подобной драматургии, и запрет столь резкого, хотя и неопределенного, если не бессмысленного, протеста, на который был способен Джимми Портер. Тем более что играть героев Осборна предстояло молодым советским ребятам, так что… в общем, понять начальство нетрудно.

Эзопов язык был внятен залу, истосковавшемуся по хотя бы самой что ни на есть гомеопатической дозе правды, но тем более он был ясен тем, кто был призван охранять порядок в зале. Вспоминая репертуар театра «Современник» за 14 лет, вплоть до моего ухода, могу назвать редкие спектакли, которые выходили без предварительного и мучительного «пробивания», без тяжб с Главлитом, без его резолюции мы не имели права даже репетировать пьесу, без неоднократных и тоже мучительных «приемок» уже готового спектакля, на которые руководство являлось перед премьерой как на охоту на дикого зверя.

«До сих пор нет социальной системы, которая бы соответствовала человеческим потребностям; значит, если литература из отрицания и разрушения рутины превратится в апологию, то она перестанет быть литературой, исчезнет как эстетический и этический фактор», — писал Эрнст Фишер. Эту простую истину не хотели понять и принять у нас, требуя как раз апологетики изначальной и конечной, — ну а где-то там в середине иногда можно чуть-чуть и повоевать с рутиной. Отчего бы нет!

Легко родились на свет лишь детский спектакль «Белоснежка и семь гномов» Льва Устинова и Олега Табакова, «Обыкновенная история» И. Гончарова — В. Розова и еще несколько, немного, спектаклей. Подавляющее большинство приходилось «пробивать». Претензии бывали самые разнообразные: Володин — то мелкотемье, то взгляд из канавы; Розов — опять мелкотемье; западные пьесы смущали слишком углубленным присматриванием к человеческому в человеке. Понятию «общечеловеческое» (оно же «абстрактный гуманизм») был дан особенный бой, когда мы поставили «Двое на качелях» американца Уильяма Гибсона. Начальство добивалось сугубой определенности позиции театра и при постановке «Пятой колонны» Э. Хемингуэя… Ей-богу, просто скучно излагать на бумаге все эти перипетии отношений с руководством, а если спектакль все-таки выходил, то и с прессой.

«Голый король»

Но был и на нашей улице праздник. Праздник «Голого короля»! И какой!

Эту пьесу Евгения Шварца принесла в театр Маргарита Микаэлян, чье имя и стоит на афише спектакля. Но сделал этот спектакль Олег Ефремов. Разве забыть упоительные репетиции и днем и ночью в концертном зале «Советской», этот разгул фантазии — в первую очередь Олега, — когда, например, репетируя проход генерала, он требовал, чтобы широкое зеркало сцены актер промахивал бы тремя шагами!

— Олег! Как это можно?! — кричал Юра Горохов.

— Как? Вот так!! — Вылетал Ефремов на сцену и каким-то чудом, действительно в три шага, откинув худое туловище назад, выбрасывая длинные жерди ног, пролетал из одной кулисы в другую. А потом, маршируя, появлялись фрейлины в белых трико и — хором:

Дух военный не ослаб!

Ум-па-ра-па-па!

Нет солдат сильнее баб!

Ум-па-па-ра-па-па!

Сколько озорной выдумки, замечательного хулиганства, на которое Олег был способен тогда, возникало в шварцевском, в нашем, в современниковском спектакле. Всех, кто участвовал в этой работе, хочется вспомнить с благодарностью, и прежде всего — художника Валю Доррера. Стихи, какие-никакие, но опять же звучавшие легко, весело, освобожденно, написал Михаил Аркадьевич Светлов. Музыку сочинил молодой и веселый в ту пору Эдик Колмановский.

Как забыть премьеру в первые наши ленинградские гастроли весной шестидесятого года? Во Дворце культуры Первой пятилетки, что называется, весь Ленинград: Н. Акимов, Г. Козинцев, Н. Дудинская, К. Сергеев, Г. Товстоногов… Не было только дяди Жени Шварца… Бурлескный спектакль, сродни «Турандот», где каждая, даже крохотная ролька была сыграна с блеском, прошел на ура. За всю жизнь у меня не наберется и шести-семи спектаклей с моим участием, которые были бы приняты с таким шумным — поистине триумфальным — успехом. Если правда, что человечество, смеясь, расстается со своим прошлым, то здесь оно расставалось со сталинским прошлым, хохоча, чтобы не сказать — гогоча. Аплодировали чуть ли не через каждую реплику, все рождало отклик в зале: и Король — Евстигнеев, и «честный старик» — Кваша, Первый министр его величества, загримированный под дедушку Калинина, и извивающийся Министр нежных чувств — Сергачев, который каждый раз импровизировал очень к месту какие-нибудь куплетики: «Мы в лесочек не пойдем, нам в лесочке страшно!» Была прелестна в роли Принцессы Нина Дорошина. И все мы, игравшие даже относительно небольшие роли, были счастливы участием в этом поразительном празднике, подаренном нам нашим Олегом. Успех «Голого короля» был столь оглушителен, что донесся до Москвы, и, когда через две недели мы туда вернулись, билеты оказались распроданы не только на «Короля», но и на все старые спектакли, которые до этого не делали аншлагов. С 5 апреля 1960 года и по сей день «Современник» не знает пустых мест в зале, и сделал это «Голый король», сыгранный в Ленинграде 24 марта того же года.

Одно из насилий, которое Ефремов, как мне кажется, совершил над собой, — то, как он распорядился, расправился с собственным чувством юмора, отпущенным ему с избытком. Природа смешного, стихия комического были присущи ему и как выдающемуся актеру, и как режиссеру-комедиографу. Те, кто видел его актерские работы прежних лет — Лямина в володинском «Назначении», Винченцо в «Никто» Э. де Филиппо, доктора Айболита в кинофильме Ролана Быкова, — те, кому довелось присутствовать на репетициях «Голого короля» Е. Шварца, «Третьего желания» В. Блажека, никогда не смогут принять скучного Ефремова. А те, кто моложе или почему-то не видели тогдашнего Олега, блещущего юмором, пусть поверят мне на слово. Я думаю, я уверен: он погубил в себе самое дорогое, что было в его природе, — трагикомическое начало дарования, редчайшее свойство художника. Как это случилось? Не пойму. Наверное, ценил в себе другие качества.

Спектакль «Голый король» был первым настоящим триумфом моего сокурсника Жени Евстигнеева. Он пришел к нам уже на второй курс законченным профессионалом. До этого, после окончания Горьковского театрального училища, служил актером во Владимире. Приехал в Москву в костюме с ватными плечами и широченными брюками — костюм ему справила в Горьком мать по всем законам последней сормовской моды. Читал при поступлении «Разговор человека с собакой» Чехова и монолог Антония из «Юлия Цезаря». Евстигнеев сразу стал лучшим и всеми любимым студентом курса. Но в повседневной жизни очень нас смешил. К очередной девушке, за которой хотел приударить, обращался, непременно именуя ее «Розочкой». Выдавал перлы, вроде: «Пожалуйста, дайте мне кусок ентова торта», указывая при этом на торт оттопыренным мизинцем. Играл на гитаре, пел, виртуозно стуча по столешнице двумя вилками — успел побывать барабанщиком в ресторанном оркестре.

Когда на гастролях в Ленинграде Женя сыграл Короля в пьесе Шварца, он стал одним из самых любимых актеров москвичей и ленинградцев. Играл он эту роль замечательно! Тогда он уже был мужем профессорской дочки Гали Волчек, которая одевала его по последней столичной моде и дарила галстуки от Кардена. Успех Евстигнеева был настолько ошеломительным, что театр устроил ему творческий вечер во Дворце искусств. В перерывах между отрывками из спектаклей мы, его товарищи по театру, рассказывали о нашем Жене, а Галка смешно вспоминала о его прежних привычках, когда он пришел в Школу-студию бывалым актером, баловнем города Владимира.

Товстоногов, Фима Копелян, Юрий Владимирович Толубеев, другие ленинградские актеры и режиссеры от смеха буквально падали со стульев. Вечер стал праздником театра и, конечно, праздником самого Жени, который был в ударе и на банкете в его честь сел за барабан и выдал «брэки», поразившие воображение присутствующих…

Вернувшись в Москву, мы заканчивали сезон на площадках Театра им. Пушкина и Театра-студии киноактера. Над «Голым королем» и над нашим театром сгущались тучи. Спектакль, выпущенный в свет по оплошности и недосмотру (в Москве перед гастролями мы его не сдавали: формально он еще не был готов, а в Ленинграде власти решили не вмешиваться, мол, не нашего ума это дело). Теперь же чиновники намеревались закрыть его с треском. Узнав об этом, мы лихорадочно играли «Голого короля» каждый день — 30 раз в месяц! Толпа в надежде приобрести лишний билетик стояла на улице Горького в пятистах метрах от Театра Пушкина. Милиция разгоняла людей с плакатами, на которых было написано: «Куплю лиший билетик на „Голого короля“!» Начальство всех сортов и уровней посещало спектакль. Оно видело тот фантастический прием, который устраивала публика происходящему на сцене, и как же у него чесались руки прекратить безобразие, издевательство и хулиганство! Почему оно на это не пошло, тоже до сих пор не могу понять. Или было уже поздно? Птичка вылетела из гнезда?

Конечно, с поводка была спущена пресса, но и она не смогла закрыть спектакль. «В ванне хочется помыться после этого спектакля»! — вопила «Советская культура» устами «чистоплотного» рабочего из Кузбасса. «А один из молодых актеров театра „Современник“ договорился до того, что ему интереснее играть человека-собаку в „Голом короле“, чем участвовать в пьесе А. Софронова, играя роль художника-абстракциониста Медного…» — доносила критик Ирина Патрикеева в журнале «Театральная жизнь». Имелось в виду мое выступление на зрительской конференции, которое Патрикеева, к моей радости, обнародовала.

Театр «Современник» и Олег Ефремов были героями дня. Сезон мы закончили душным вечером в помещении Театра-студии киноактера. Отыграли «Короля», с гиком ворвались в грим-уборные, срывали с себя мундиры, шкуры, отлепляли парики и наклейки. Я соскреб с носа гуммоз и залепил его в стенку. За два месяца в жаркой летней Москве 60-го года мы сыграли, пропели, сплясали «Короля» около пятидесяти раз. Но игра стоила свеч. Был замечательный прощальный ужин, который мы сами себе устроили. Сидели за столами — молодые, красивые, принаряженные. К роялю подсел Валя Никулин, и с Милочкой Ивановой они спели песню о «Современнике», которую сочинили в честь этого сезона, в честь театра, в честь Олега Ефремова, которого мы все так любили, а в тот вечер — особенно…

Шаг вперед, два шага назад

В начале сезона 1960–1961 года произошло первое — и небеспричинное — возобновление «Вечно живых». После «скандального» успеха «Голого короля» театру нужно было расписаться в лояльности. Эстетика шварцевского спектакля считалась вроде бы некоторым формальным изыском. В каком-то смысле он действительно приближался к традициям вахтанговским, удаляясь от декларированных ранее мхатовских.

В «Вечно живых» я получил роль Марка. Он написан Розовым как откровеннейший приспособленец и крашен одной черной краской. Урод в семье Бороздиных, трус и шкурник, откупившийся взятками, чтобы не идти на фронт. Пианист, притом бездарный. Словом, роль немногим отличалась от того, как Софронов написал художника Медного в пьесе «Человек в отставке». Оба не пожалели дегтя для ненавистных персонажей, только «правому» Софронову было мало даже того, что Медный художник-абстракционист — это уже само по себе смертный грех, — он сделал его еще пьяницей, карьеристом, в общем гадом ползучим. А «левый» Розов изобразил пианиста Марка беспробудным подлецом, свиньей, демагогом.

Марк, подло окопавшийся в тылу, женится на Веронике, невесте ушедшего на фронт двоюродного брата Бориса. Но этого автору показалось мало, и он заставил его изменять Веронике, воровать дорогостоящие лекарства из аптечки своего дяди, хирурга Бороздина. При всем том Марк не кается, а оправдывает себя и свои поступки. Когда кончается война и семейство Бороздиных собирается в родной Москве, Розов и в эту финальную картину вводит Марка. И опять тот до неправдоподобия бестактен, и опять делает гадости, и опять демагогически себя обеляет, пока ему уже вторично и окончательно не отказывают от дома…

До войны В. С. Розов был молодым актером (или студийцем) Театра Революции. Служа в Театре Маяковского, я слышал рассказ о митинге, который этому предшествовал. Один из тогдашних молодых (а в мое время — весьма почтенный артист) произнес зажигательную речь, но сам до военкомата не дошел. Другие дошли. В числе дошедших был и Виктор Розов, который воевал и был тяжело ранен. Мне кажется, в Марке для него сосредоточилась вся ненависть к демагогам подобного рода, и это понятно. Но вообразите себе положение актера, которому суждено сыграть роль так, как она написана. «Отрицательный» персонаж может представлять прекрасный материал, может быть не менее, а более интересным, чем «положительный», объектом для изучения и воплощения. Но лишь в том случае — прошу прощения за банальность, — когда он написан по законам психологии, емко, когда писатель дает себе труд углубиться в познание характера, как это делал Достоевский, создавая Смердякова, как это делал Чехов, писавший профессора Серебрякова или Соленого. Дело не в том, что Розов все-таки, увы, не Чехов, хотя Чехов его любимый драматург. Что Бог дал каждому из нас, не превысишь. Плохо, когда драматург начинает сознательно — или бессознательно, это все равно, — заниматься передержками. Почему средоточие зла в пьесе — пианист? Почему он двоюродный брат? Почему Марк, наконец?

Все это сильно тревожило меня, когда я репетировал ненавистную мне роль в психологической пьесе Розова и в детальной, социально точной режиссуре Ефремова. Я не понимал, как свести концы с концами в плоско и как-то погано написанной роли. Олег убеждал меня, проигрывая куски, проверяя логику. Когда натыкался на порванные звенья, начинал дописывать роль, придумывая словесные мотивировки поступкам Марка. Розов по болванке дорабатывал пьесу: из «рыбы» возникали новые реплики. Все напрасно. Это не привело ни к чему, а только усугубило «подлянку», заложенную в роли. Марк в моем исполнении так и остался функцией, а не живым человеком. И это чувствовал зрительный зал. Критики, писавшие о спектакле, или — в лучшем случае — обходили мое исполнение молчанием, или видели во мне чужака, который еще не освоил методов «Современника». Все это сегодня не стоило бы вспоминать (хотя тогда я переживал), если б не одно обстоятельство, имеющее прямое отношение к моим сегодняшним размышлениям.

Некоторые склонны рассуждать о судьбе Олега Ефремова достаточно примитивно: был Олег современниковский, стал Олег мхатовский. И здесь водораздел. Нет, нет и еще раз нет! Так попросту не бывает. В Ефремове, как в каждом человеке, достаточно неоднозначном и крупном, было заложено разное.

Тенденциозность роли Марка была понятна ему не хуже, чем мне, может быть, и лучше — как человеку более талантливому, более опытному. Но умение доказать, что черное — это белое, присутствовало в нем всегда. И если он считал почему-либо нужным воспользоваться этим умением, то пользовался ничтоже сумняшеся. Если противоречили — злился, не успокаивался, пока не добивался своего. Без этого нельзя понять политика, руководителя, стратега и тактика Ефремова. Он сумел доказать руководству, что пьеса Аксенова «Всегда в продаже» граждански необходима в репертуаре «Современника». Он всегда умел при обсуждении подкинуть формулировку, и начальство, само того не замечая, хваталось за спасительную сентенцию и пропускало то, что, казалось бы, не должно было пропустить. Так Ефремов пробил не один спектакль, не одно свое начинание. Так он пробил, наконец, «Современник»!

Но точно так же он мог доказать нам, что никакой тенденции у Розова нет, что Марк — живой персонаж или что «Без креста» — не примитивная антирелигиозная агитка, а протест против Слепой Веры, в которой живет наш народ.

Не часто бывает, что одна и та же вещь может вызывать неприятие как левых, так и правых, людей религиозных и воинствующих материалистов. Но именно так получилось со спектаклем по повести хорошего прозаика Владимира Тендрякова, который вначале был запрещен к представлению.

Там действовали две силы: бабка Грачиха и отец Димитрий, с одной стороны, и учительница, борющаяся за просвещение и, следовательно, выступающая против веры в Бога, — с другой. Между двумя этими силами судьба деревенского мальчика Родьки промалывалась как в жерновах мельницы. Мальчик погибал, кончив жизнь самоубийством. Судьба Родьки и его матери Варвары разворачивалась на фоне жизни современной деревни. А жизнь эта была явлена во всей своей неприглядности. Тогда еще слова «чернуха» в нашем лексиконе не существовало, но сама-то «чернуха» была, и именно она и стала причиной закрытия спектакля. Властям надо было отыграться после прошляпанного ими «разухабистого и наглого» юмора «Голого короля». Да и сам театр «Современник» в 1960 году висел на волоске, его вот-вот должны были прикончить. Спасли театр статья Афанасия Салынского в «Литературной газете» и все-таки, очевидно, существовавшая боязнь в оттепель заморозить новое дело.

Выпустили «Без креста» только в 1963 году, когда положение театра стабилизировалось. Причем разрешил его не кто иной, как секретарь ЦК по идеологии академик Ильичев, первый клеврет Хрущева. Наверное, рассчитал, что Бог еще хуже чернухи. А что в слепой вере в Бога содержится вроде бы намек на веру в «основы» — этого, дескать, никто не поймет. Кстати, правильно рассчитал. Хитрый был дяденька. Умел взвешивать все «за» и «против», оттого и Ефремов был ему лично симпатичен.

На банкете в Кремле по случаю 7 ноября 1963 года, выпив с Ефремовым, Ильичев подводил его к важным людям и представлял — «молодого, талантливого». Как рассказывал сам Олег, ходили они по столам, ходили, и вдруг навстречу плывут три черные юбки: патриарх всея Руси Алексий и с ним два церковных сановника. Идеолог марксизма решил и ему продемонстрировать Ефремова:

— Познакомьтесь, товарищи-господа. Это главный режиссер театра «Современник». Молодой, талантливый… Между прочим, поставил сейчас спектакль «Без креста». Часом, не видели? — И Ефремову подмигнул: мол, видел, как я их, а?

Патриарх промолчал, глазом не повел. А один из сопровождавших его церковных иерархов так ответил нашему идеологу:

— Смотреть антирелигиозный спектакль «Без креста» нам не позволяет духовный сан, а вот «Голого короля» мы у них видели…

И уплыли три юбки по гладкому паркету Георгиевского зала. Из этого рассказа Ефремова видно, что он и сам все вполне понимал, умел разобрать, когда ветер с юга, и отличить сокола от цапли, как заметил принц Датский.

«Качка»

Время с 56-го по 64-й, время правления Никиты Хрущева, отличалось как раз тем, что дули разные ветры: и с юга, и с севера, разве что не с востока, так что оттепель иногда оборачивалась лютой зимой. Был XX съезд, но потом был и XXI, где, на радость сталинистам, десталинизация если не осуждалась откровенно, то тихо замораживалась.

В бумагах моей покойной матери я нашел тогдашнее стихотворение Евтушенко «Качка». Не буду обсуждать эстетическую ценность этих стихов, но те годы они характеризуют верно:

Качка!

Уцепиться бы руками за кустарник,

за траву…

Травит юнга.

Травит штурман.

Травит боцман.

Я травлю.

Волны словно волкодавы…

Брызг летящих фейерверк!

Вправо-влево,

влево-вправо,

вверх-вниз,

вниз-вверх…

Качка!

Все инструкции разбиты,

все графины тоже — вдрызг.

Лица мертвенны, испиты,

под кормой крысиный визг.

А вокруг сплошная каша,

только крики на ветру,

Только качка, качка, качка,

только мерзостно во рту.

Да, «качало» предельно. За XXI — бурный XXII съезд, когда Хрущева занесло и он, оторвавшись от текста доклада, рассказывал о таких преступлениях Сталина, вскрывал такие нарывы и обнажал такие язвы, что его речь даже не появилась в печати — побоялись. «Мы-то с вами это знаем, профессор, но им этого знать не нужно», — как скажет Женя Кисточкин, мой персонаж из пьесы Василия Аксенова, в своем гнусном воображении объявивший себя Руководителем Энского измерения.

Сыграли после «Вечно живых» комедию чешского драматурга Блажека «Третье желание». Голь на выдумки хитра; забавную пьесу «антимещанского направления» пробили под перевод Сергея Михалкова. Спустя много лет «Современник» поставил «Балалайкина и Ко» по «Современной идиллии» М. Е. Салтыкова-Щедрина. Вещь, казалось, была начинена современными аллюзиями. Поставил спектакль Г. А. Товстоногов. К тому времени неприятный эпизод с «Матросской тишиной» был предан забвению. К слову сказать, Георгий Александрович неохотно ставил в других театрах (если они не находились за рубежом), но предложение Ефремова принял. Оставалось выбрать автора инсценировки. Предлагались разные варианты, но к тому времени уже многоопытный Ефремов сказал:

— Инсценировку надо заказать Сергею Михалкову.

Многие восприняли это с недоумением:

— Зачем это ему? Герой Соцтруда, классик. Он откажется!

— Не откажется!

Расчет Ефремова оказался снайперским: Сергею Владимировичу польстило предложение поучаствовать в левой фронде (да еще в одной компании с Товстоноговым и современниковцами), а театр обезопасил себя от возможных неприятностей. Когда спектакль был готов и Министерство культуры опять напряглось в поисках формулировки для его закрытия, дело решила одна фраза Сергея Михалкова:

— Давно царизм не получал такой пощечины!

И крыть чиновникам было нечем…

После триумфального успеха «Голого короля» мы, памятуя о нашей гражданственности, естественно пришли к мысли о постановке «Дракона», на мой взгляд, лучшей из шварцевских пьес. Еще в 60-м году на первых гастролях в Ленинграде художник Валя Доррер устроил вечер в своей мансарде на площади Искусств, где мы встретились с Николаем Павловичем Акимовым, соратником Е. Л. Шварца и его главным сценическим интерпретатором. Акимов рассказывал нам о «Драконе», которого поставил еще в 1944 году. Спектакль был антифашистский, более того, как мы поняли, «антинемецкий», но даже и при этой, теперь уже странной, а тогда объяснимой трактовке его закрыли. Ассоциации он вызывал, видать, не только «нужные».

Замечательная выпала нам ночь у Доррера. Мечтали о том, чтобы сыграть «Дракона» и, конечно, чтобы Валя оформил его. А кто же? Только он. После скучных, служебных декораций Батурина, Лазарева, Скобелева, Елисеева, фамилии которых поочередно варьировались на афишах первых спектаклей «Современника», — праздничное, озорное оформление Вали Доррера, смешные, яркие костюмы, им придуманные, были радостным событием на сцене нашего театра. Позже признанными лидерами среди театральных художников стали Давид Боровский, Валерий Левенталь, Эдуард Кочергин, Игорь Иванов, Боря Мессерер, и среди этих и прочих фамилий не слышится имя Доррера. Как-то исчез он с театрального горизонта, забылся, пропал. Грустно об этом думать, и даже кажется странным, что в конце 50-х, когда все вышеупомянутые знаменитости были почти никому не известны, имя художника В. Доррера упоминалось вслед за именами С. Вирсаладзе, Н. Акимова, В. Рындина. Он оформлял балеты в Кировском театре, в Большом, в Ленинградском Малом оперном. Работал много и успешно для драматической сцены.

Когда в «Современнике» был объявлен конкурс на оформление «Голого короля», в котором приняли участие Б. Мессерер, Л. Збарский и другие, Доррер без труда вышел победителем. Валя в ту пору был модным художником, эскизы его охотно покупались, устраивались выставки, его наперебой приглашали в разные театры, звали в гости. Он был милым, застенчивым и каким-то несовременным человеком. Сам вид его казался необычен. Тип богемы? — нет… Входивший в моду «джинсовый», мужественный стиль тоже к нему отношения не имел. Среднего роста, худой очкарик, с лицом князя Мышкина, он ходил, сильно хромая, одна нога не сгибалась в колене. Шутя именовал себя Валерий д’Орер. Одет был никак. Сколько его помню, всегда выпивал. Но и в загуле бывал тих и молчалив. Побаивался жены, энергичной эффектной женщины, актрисы театра то ли Комедии, то ли Ленсовета. Валя ее любил. Была у них дочь. Еще был Валин друг — лохматый добрый пес Мишка, которого при слове «режиссер» Доррер научил громко лаять.

Жили они в мансарде с антресолями и лестницей на площади Искусств, рядом с Малеготом, или, как его еще тогда называли по инерции, Михайловским театром. Окна выходили на крышу, куда летом, в белые ленинградские ночи, можно было выбраться покурить. Порядка в доме я не видел никогда, но бывать там было всегда приятно и интересно. Ефремов был очень увлечен Доррером, называл его своим другом. Эта дружба продлилась недолго — года два-три.

Доррер оформил у нас три спектакля. В «Без креста» придумал деревню с белыми плоскими березами на фоне черного бархата, — пожалуй, эта картина — она называлась «Березовая роща» — была в спектакле самой удачной, хотя и в целом работа Вали вполне выражала замысел Ефремова, стремившегося перевести пьесу из бытового плана на уровень трагедии «о слепой вере». Очень точно было придумано скупое конструктивное оформление и к спектаклю по пьесе К. Симонова «Четвертый», которое как нельзя лучше сливалось с графикой ефремовских мизансцен. Когда добавилась «конкретная» музыка Андрея Волконского, возникшего в ту пору в «Современнике», как и иные новые интересные люди, — что было характерно для тогдашнего Ефремова, стремившегося расширить рамки художественного кругозора театра, — тогда и появился «Четвертый», один из самых цельных по художественному стилю спектаклей «Современника».

Валя оформил еще один спектакль — пьесу Леонида Зорина «По московскому времени» — и исчез навсегда из жизни нашего театра, из жизни Ефремова, а вскоре и вовсе о нем перестали говорить, приглашать, вспоминать…

Как-то, гуляя по Ленинграду, мы с женой оказались рядом с его домом. Поднялись к Дорреру без звонка. И, как будто не прошло пятнадцати лет, открыл Валя. Он даже как-то мало изменился. И мансарда была все та же большая, неубранная. На полу так же стояли пустые, пыльные бутылки. Моему приходу он не удивился. Посидели час, другой, поговорили, повспоминали и разошлись. Валя куда-то торопился, кажется, уходил вместе с дочкой. Когда я деликатно спросил его о делах, он спокойно рассказывал что-то о спектаклях на периферии. На стене я увидел два-три эскиза.

— Продай, — говорю, — мне.

Он сказал, что подумает. Сказал без особого энтузиазма. Условились перезвониться. Через день мы уехали в Москву, так и не перезвонившись…

Но это все будет потом. А пока в мансарде Доррера — он сам, Н. П. Акимов, Олег и мы, молодые, счастливые успехом «Голого короля», слушаем песню Булата, нет, еще не ту, которую он споет на двадцатилетнем юбилее «Современника» в 76-м году, уже в новом здании на Чистых прудах, где я буду только почетным гостем из Театра на Малой Бронной:

За что мы боролись в искусстве — все наше, все в целости.

Мы, как говорится, в почете, в соку и в седле,

А все-таки жаль: нет надобности больше в смелости,

Чтоб всем заявить о рожденье своем на земле.

Успехами мы не кичимся своими огромными,

Умеем быть скромными даже в торжественный час.

А все-таки жаль, что не будем мы больше бездомными

И общий костер согревать уже будет не нас.

Премьера одна на ходу, а другая вынашивается.

Чего же нам больше, Господи, как повезло!

Машины нас ждут, Александр Сергеевич напрашивается.

Пожалуй, излишне, чтоб что-нибудь произошло…

Нет, нет! Этой песенке свой час, а сейчас, летом 1960 года, нам больше подходит его другая замечательная песенка:

А мы швейцару: отворите двери,

У нас компания веселая, большая,

Приготовьте нам отдельный кабинет!

«Четвертый»

Нам стали открывать двери разных домов, может быть, даже слишком разных, и в этом тоже нужно разобраться. «Современник» становился модным театром, в чем были, как водится, свои плюсы и свои минусы. В. Кардин правильно писал, что многие хотели «прибрать к рукам молодых ребят, ершистых до неприличия…».

Первым из таких был МХАТ — опекуны. Когда произошел разрыв с ними, любезно предложил помощь и покровительство Н. П. Охлопков, который хотел даже дать крышу молодым студийцам: позволил репетировать в Театре Маяковского. Не сговорились.

После сезона 1960 года, после скандального «Голого короля», после закрытия «Чудотворной» (название первого варианта «Без креста»), когда драматург А. Салынский спас театр статьей в «Литературке», нам деликатно, но, видно, в расчете на благодарность, была предложена его пьеса — нет, и ее отвергли. Наставляли нас на путь истинный разные умудренные опытом мужи и дамы из вышестоящих организаций, кто помягче, кто пожестче. Но, как говорится в сказке о Колобке. «Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел, а от тебя, серый волк, и подавно уйду…» Однако от серого волка уйти оказалось как раз непросто. На то он и «серый», а не «белый» и не «черный»: не простейшего, не плакатного цвета. А «Современник» еще плохо разбирался в оттенках и полутонах.

После долгого добровольного отсутствия в Москву из Средней Азии вернулся Константин Симонов. Говорят, что он уехал в Ташкент сразу после самоубийства А. А. Фадеева, отказавшись от всех своих многочисленных постов и общественных дел. Вдали от столичной суеты он «переосмыслил» время и свое место в нем — так говорили те, кто взял на себя труд познакомить театр «Современник» с живым классиком. Когда мы шли к Константину Михайловичу, то уже знали, что у него есть пьеса, пьеса о себе, о своей непростой судьбе и что он почему-то хочет, чтобы именно «Современник» ее поставил. «Разве он бывал у нас?» — «Нет, но ему подробно о вас рассказывали. Идите обязательно. Это то, что вам нужно. Он многое передумал, написал новый роман о войне и пьесу…» Пошли. Ефремов, Волчек, Евстигнеев, Кваша и я.

Константин Симонов. Это имя говорило о многом. Мальчишками во время войны мы по многу раз смотрели в кино его «Парня из нашего города» с Николаем Крючковым, мы вырастали на спектаклях и фильмах, поставленных по его произведениям: «Жди меня», «Русские люди», «Таки будет», «Русский вопрос», знали наизусть его фронтовые стихи — «Убей его», «Жди меня…», «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…», а после войны и «Митинг в Канаде». Хорошо помнилась и его любовная лирика, связанная с его бурными, многолетними взаимоотношениями со знаменитой кинозвездой Валентиной Серовой. Что говорить, обаяние имени — фактор существенный. К тому же будоражили воображение легенды и факты его сногсшибательной карьеры: многократный сталинский лауреат, любимец вождя, военный корреспондент, человек невероятной храбрости и в то же время — лукавый царедворец, почти всемогущий сановник в мире литературы, после ждановского разгрома журналов «Звезда» и «Ленинград» присланный в Питер с карательной миссией… — все это каким-то причудливым образом сплеталось в сознании. Мы шли к нему на Аэропортовскую и волновались: и интересно, и лестно, и странно…

Дверь открыла новая жена хозяина — Лариса. Я знал ее еще женой покойного поэта Семена Гудзенко, видел их вместе вскоре после войны на Рижском взморье, куда меня привозила мать. На первый взгляд после красавицы Серовой этот выбор казался странным. Но только на первый взгляд. Лариса была младше Симонова, она родила ему очаровательную девчушку. Спокойная, умная, расчетливая женщина, полная противоположность богемной кинозвезде, она стала достойной партнершей в новой игре, затеянной ее новым мужем. Не раз видя их потом вместе, то на банкете по случаю 50-летия Симонова, то в театре, а однажды и в Варшаве, в гостях у кинорежиссера Ежи Гоффмана, где мы вместе встречали Новый, 1974 год, я в этом твердо убедился.

Сам же Константин Михайлович Симонов до сих пор вызывает у меня неоднозначное, нетвердое отношение. Очень умный, бесспорно талантливый, редкостно обаятельный, хитрый человек, — я и по сей день путаюсь в отношении к его личности в целом, тем более что знаю за ним слишком много разного — и доброго, и худого. Вот уж кто действительно «разный», но не по-хлестаковски, как Евтушенко, а искусно, изощренно, умно. В те годы, когда нам довелось с ним общаться, он успел сделать много полезного и нужного. Взять хотя бы то, что первая хвалебная статья о Солженицыне в «Правде» — его. Первое издание булгаковских пьес, сборник прозы, где впервые без цензурных купюр напечатан роман «Мастер и Маргарита», — во многом дело его рук; публикация «Ханского огня» того же Булгакова — его заслуга. Но когда я обратился к нему по поводу булгаковской пьесы «Зойкина квартира» — не поддержал. Все взвесил и не счел нужным.

Немало доброго сделал Симонов и «Современнику». Его звали на все сдачи, он выступал на обсуждениях, прикрывал своим именем не одну труднопроходимую пьесу. Вампиловские «Провинциальные анекдоты» и «Монумент» Э. Ветемаа в постановке Валерия Фокина помогал пробить именно Симонов. Но «Случай в Виши» своего друга А. Миллера не пробил. Не сумел, не смог, не под силу было. А может, не захотел. Однако «Цену» того же Миллера перевел, и она была поставлена в БДТ у Товстоногова…

Итак, открыла хозяйка. Вышел и хозяин. Седые, коротко стриженные волосы «а-ля Хем» по моде 60-х, черные живые глаза, в узкой смуглой руке трубка. Говорит неторопливо, картавя, с буквами «р» и «л» не в ладу, оттого, по слухам, и имя Кирилл сменил на Константин. Проходим через столовую, где висит подлинник Пиросмани, в обшитый деревом кабинет. Большой деревянный рабочий стол, лампа как у чертежников. Застекленный маленький столик для трубок. Трубки разные, их много, как у Жоржа Сименона, а может, у Сталина?

— Ну что ж, бгатцы, так сказать, пгочту вам пьесу, а Лагиса нас покогмит, чем, так сказать, Бог послал. А может, сейчас виски или джину со льдом?..

— Нет, сначала послушаем, Константин Михайлович!

— Ну что ж, я полагаю, пгавильно, так сказать.

И неторопливо начал читать. Название странное — «Четвертый». Список действующих лиц: «Он, Женщина, которую Он любил, Женщина, на которой Он женился». Интересно! Значит, не обманули нас: похоже, про себя пьесу написал! «Люди, возникшие в Его памяти: Дик, второй пилот, штурман». Смутило, правда, «Дик» — чудное имя. А дальше: «Тэдди Франк, Джек Уиллер, Бэн Кроу», — посыпались сплошь иностранные имена… Действие, оказывается, происходит в Америке. Неужто опять «Русский вопрос»? Ладно, будем слушать, не будем торопиться. Он и сам читает свою драму неторопливо, раздумчиво, — читает про Него, про героя без имени и фамилии. Он, и все тут…

«Вчера ему исполнилось 42, сегодня утром у него болела голова, а вечером ему надо было лететь в Париж…» Но тут его встретил кто-то из сидевших с ним в немецком концлагере и сообщил, что американский самолет с атомной бомбой вот-вот пролетит над Россией, о чем Ему, крупному американскому журналисту, надо оповестить в газетах, пусть далее его карьера полетит в тартарары! Это в устах Симонова прозвучало: «тагтагагы», как у немого, который учится выговаривать слова.

И тогда Он пойдет к Женщине, которую любил и бросил ради Женщины, на которой женился не любя, отчего поднялся сразу на несколько ступенек вверх по карьерной лестнице и спустился на несколько ступенек вниз к подвалу подлости. Он придет к Кэт — так ее звали, — придет к своему прошлому — за помощью, за советом, как ему поступить в этой ситуации. Она напомнит ему о друзьях, с которыми он летал радистом в экипаже из четырех человек, и уйдет готовить ужин, оставив его наедине с сомнениями и невеселыми мыслями о своей путаной жизни. И вот здесь появятся «люди, возникшие в его памяти»: Дик, второй пилот и штурман. Появятся молодые, в рваной военной форме, какими он их запомнил по концлагерю, откуда бежал благодаря их помощи. А они были расстреляны за организацию побега.

И начнется суд над совестью выжившего, продавшего память о прошлом и любовь, подаренную ему судьбой, закладывавшего товарищей во времена маккартизма. Вся пьеса — это доводы и контрдоводы, воспоминания, привлечение свидетелей обвинения и защиты. И в конце он пойдет с ними «четвертым», завершив мучительный круг воспоминаний о подло прожитой жизни, очистившись по ходу суда, который ему устроила его собственная совесть, заговорившая голосами мертвецов…

Признаюсь честно: драма Симонова привела нас в восторг. Конечно, лучше бы не про Кэт и Бэна, а про Ивана да Марью, но мы и наш зритель настолько привыкли к эзоповскому изложению, что тут же простили Симонову географическую отдаленность событий. Смысл драмы смыкался для нас с вопросом, заданным в старом программном спектакле: «Зачем мы живем? Как мы живем? Как мы будем жить?» И невдомек нам, «колобкам», было, что перед нами сидел не Афоня Салынский, прямолинейно-честный автор средненькой пьесы, не розово-розовый Розов, не мхатовские опекуны. Нет! Нам читал пьесу сам «серый волк» — Константин Симонов.

Гордые знакомством с человеком, который показывал нам письма к нему самого Хемингуэя, хвалившего его военную прозу, очарованные простотой и гостеприимством дома, где пропустили не один стакан джина и виски с содовой, мы шли по Москве и говорили о будущем спектакле, о том, как пьеса разойдется у нас в театре…

Премьера на новой сцене «Современника» в только что полученном «сносном» здании на площади Маяковского была сыграна 20 октября 1961 года. У нас не было ни тени сомнения, что «Четвертый» лежит на генеральной линии развития нашего репертуара. Борьба за человека в период десталинизации, разыгранная методом «Современника», то есть «проживая, сталкиваясь, воспринимая, воздействуя» и декларируя свою позицию, — конечно, это наш спектакль, наша победа по «формуле успеха»!

Интересно привести две точки зрения двух уважаемых мною людей. Обе рецензии были опубликованы в одном и том же номере журнала «Театр».

«Это заметка побежденного… я увидел спектакль, который не просто понравился мне, а заставил меня думать, более того, который опроверг какие-то укоренившиеся во мне самом мысли… Пьесы Симонова я не читал. Читал только отрывок — самое начало — в газете, и, откровенно говоря, мне она не очень понравилась. Потом от кого-то услышал, что пьеса сделана, мол, в чапек-пристли-миллеровском ключе, что там встают из могил мертвые, и тому подобное. Настораживало и то, что пьеса из американской жизни, — мне почему-то всегда неловко смотреть, когда наши актеры пытаются подражать на сцене героям виденных ими иностранных фильмов… Два часа просидел я не шелохнувшись, боясь только одного — как бы не вздумали устроить антракт… Потом компанией мы шли домой и спорили. Спор есть спор — не всем и не все в спектакле одинаково понравилось. Но в споре этом для меня ясно было одно — его просто не было бы, если бы мы не столкнулись с настоящим искусством. Настоящее искусство всегда побеждает. Я признаю себя побежденным. И мне приятно об этом писать. Театр и драматург сумели донести до зрителя свои мысли. И донесли умно, талантливо, убедили в своей правоте. Мне, зрителю, интересно и нужно было узнать то, что они мне рассказали о человеческой дружбе, честности, смелости, о человеческой трусости, приспособленчестве, короткой памяти — иными словами, то, что они рассказали о Совести Человека.

Скажу прямо — после этого не такого уж веселого, заставляющего о многом подумать спектакля мне стало вдруг весело. Весело от сознания того, что в самом центре Москвы, в двух шагах от памятника Маяковскому, есть молодой, ищущий, талантливый и, мне хочется верить, дружный коллектив. Есть театр, в который хочется пойти и, если уж говорить всю правду, с которым хотелось бы поработать…»

Это впечатление писателя Виктора Некрасова, нашего друга Вики, человека кристально честного, неподкупного, фронтовика, умницы, который признал себя побежденным. Спектакль опроверг какие-то укоренившиеся его мысли. Какие именно, догадаться нетрудно: конечно, мысли об авторе пьесы — о Константине Симонове. Вот так-то! А уж кому-кому, как не Виктору Платоновичу, было дано знать об авторе «Четвертого» многое…

А вот мнение критика В. Кардина: «Каждым спектаклем „Современник“ жаждет сказать свое слово, утвердить отстаиваемые им принципы. Но не всякая пьеса, попавшая в его репертуарную афишу, дает для этого материал и основание. Подчас театр идет на компромисс. Присутствуя на „Четвертом“, убеждаешься в серьезности подхода театра к пьесе, в горячем стремлении доказать мне, зрителю, обоснованность авторской логики, справедливости его мысли, но тем не менее чем больше я смотрел и думал, тем меньше соглашался с драматургом и театром. Пьеса и спектакль одобрительно встречены прессой и зрителями. В данном случае я выражаю точку зрения меньшинства.

Кто такой Он, нравственному возрождению которого посвящена пьеса и спектакль? Человек, растоптавший идеи, за которые сражался в годы Второй мировой войны. Человек, предавший мертвых и предающий живых, сделавший предательство своим главным жизненным назначением, может быть, Он заблуждался, увлекаясь? Ничуть не бывало. Он всякий раз знал, что делает. И делал. Холодно. Расчетливо. Цинично. Все, что совершал, Он совершал ради собственного благополучия, ради спокойной гарантированной карьеры. Так почему же теперь Он возрождается?.. Потому, отвечает драматург, а вслед за ним и театр, что Он все эти годы страдал… Страдал — и продолжал предавать, лгать, „делать деньги“. Страдания облегчали мелкую душонку Публичного мужчины, служили душевным самооправданием. Может быть, я упрощаю? — спрашивает В. Кардин и подводит итог: — Тогда пусть скажет Дик, ценой своей жизни некогда спасший героя драмы, — мне по душе его слова: „Усложнять — это твоя профессия… Дай тебе время опомниться, и ты все так усложнишь, что до твоей совести снова не доберешься…“»

О чем спорят В. Некрасов и В. Кардин, исходя, по существу, из одной позиции? Вернее, не спорят, а размышляют? О пьесе? О том, удачная она или неудачная? Нет, о Симонове, да притом не о седовласом Константине Михайловиче, а, если угодно, именно о понятии «К. М. Симонов», о художественном и нравственном типе отношения к жизни, который был в нем воплощен. Стало быть, и о судьбе «Современника», о том, какие пьесы театр будет играть и как они будут играться.

Тогда, в начале 60-х, оценка Виктора Платоновича Некрасова была нам не только лестна, но сводила на нет какие бы то ни было не соглашающиеся с ней доводы. Теперь же, пожалуй, я склонен больше согласиться с мнением Эмиля Владимировича Кардина.

Правда, к чести артистов «Современника», замечу, что они изнутри, кожей все-таки чувствовали фальшь материала, который приходилось играть. После премьерных настроений и первых успехов мы помаленьку начали скучать на спектакле, затем какое-то время играли роли хоть и формально, однако еще дисциплинированно, но наступил наконец период, когда по ходу драмы появлялись первые улыбочки, смешочки, хохмочки. На днище нарастала ржавчина; она была еще не заметна зрителям, но судно оказалось уже обреченным на коррозию, и когда-то ему неминуемо предстояло затонуть. Так случалось в «Современнике» не один раз, и как капитан — Ефремов ни пытался спасти корабль, какие строгие меры ни принимал по отношению к матросам, какие усилия ни прилагал кто-либо из старших механиков — энтузиастов спектакля, игравших в нем, — старательно оснащавшееся судно рано или поздно погружалось в воды Леты.

Это произошло с «Четвертым», так случится и с «Большевиками» Шатрова, поставленными в 1967 году, хотя оба спектакля начинались с искренней веры в неоспоримость главной идеи этих пьес.

Меня лично статья Кардина просто взбесила. Я был одним из «старших механиков» «Четвертого». Ефремов и я играли Его, нам предстояло оправдывать логику Его поступков, и мы ее старательно оправдывали. Мне было особенно трудно это делать еще и потому, что я был вторым исполнителем, стало быть, копировал Ефремова-режиссера и Ефремова-актера. Герою Симонова — 42 года. Мне было 26. За характерность в этой роли не спрячешься, а играть человека среднего возраста молодому актеру много труднее, чем глубокого старика.

Как водится, Олег отыграл премьеры, и воз ежедневных, рядовых спектаклей потащил я. Мне вообще с этим везло. Трижды я играл одну роль с «фюлером»: Винченцо в «Никто», Его в «Четвертом» и Николая I в «Декабристах». Публика шла в расчете на Олега, а выходил и уже самим выходом своим разочаровывал ее я. Кроме того, когда играл Ефремов, актеры чувствовали, что они рядом с шефом, и подтягивались. Но это все мелочи. По-настоящему обидно мне стало, когда я уже года два играл Винченцо один и, наконец выгравшись в роль, до какой-то степени найдя в ней себя и завоевав признание партнеров, должен был уступить ее — всего на один-единственный вечер, но на какой! В Москву приехал Эдуардо де Филиппо и, конечно, пришел в «Современник» посмотреть свою пьесу.

Даже актерам, игравшим в спектакле, показалось несправедливым, что, узнав об этом, Олег отстранил меня и, мучительно вспомнив на утренней репетиции уже забытый текст, вечером вышел играть. Я сидел в зале, но сила моей тогдашней любви к нему была так велика, что я сердцем желал ему успеха. И успех был.

После спектакля Олег представил меня итальянскому гостю. Как человек тонкий и совестливый, Ефремов в душе своей помечал тогда обиды, которые наносил, и ценил «непротивление злу насилием». Он умел сторицей воздать за это в другое время, в другой работе, если актер, разумеется, того стоил.

«Четвертый» Олегу надоел быстро. Премьеру мы играли в прямую очередь, он даже реже, так как если черед был его, я всегда находился наготове — на тот случай, если шеф окажется «не в форме». А не в форме он стал бывать все чаще…

Потом же года три я играл спектакль фактически один. Хотя роль считалась большой удачей Олега, он предпочитал Филиппа в «Пятой колонне» Хемингуэя, Лямина в володинском «Назначении», и правильно делал. Но атмосфера студийности подтачивалась его поступками такого рода, что давало повод и актерам задумываться над своими правами и обязанностями, — последних же было по Уставу куда больше. И все-таки на весах покуда еще перетягивала вера и любовь к Олегу, к его и нашему общему делу.

Уже по традиции осенью мы поехали на короткие гастроли в Ленинград, и наш «Четвертый» выиграл у «Четвертого» в БДТ. Выиграл с большим преимуществом — за исключением, показавшимся тогда незначительным. В ленинградском спектакле участвовал Павел Луспекаев. Выходил в маленькой роли Бонара. Один выход и один монолог, кончавшийся словами, брошенными Бонаром — Луспекаевым в Его адрес: «Сволочь ты, и больше ничего…», — словами, сказанными так, что они запоминаются навсегда, как запомнилось знаменитое москвинское «Аринушка…» Сыгранное Луспекаевым стоило обоих спектаклей, вместе с пьесой Симонова в придачу.

Умом ли, интуицией — уж не знаю чем — он подводил итог всем спорам, которые шли тогда вокруг «Четвертого». И теперь, когда давно нет этих спектаклей, когда прошел незамеченным фильм А. Столпера по симоновской пьесе, несмотря на то что там играл Володя Высоцкий, когда нет на свете самого Паши Луспекаева, в ушах осталась горькая луспекаевская интонация, обращенная к Нему: «Сволочь ты, и больше ничего…»

Что есть худрук?

Окрыленные успехом «Голого короля», всеобщим интересом к нашему делу, которое удалось сохранить, приумножить и даже получить свое здание, в сезон 1961/62 года мы выпустили пять новых спектаклей — рекордная цифра! Правда, спектакли оказались неравноценными, ни один из них не вошел в золотой фонд нашего театра, хотя в каждом были интересные актерские работы; назову хотя бы Толмачеву и Ефремова в «Старшей сестре» Володина, того же Ефремова и Квашу в «Пятой колонне» Хемингуэя.

Столько наработать за один сезон без режиссеров-варягов было невозможно. Сам Олег кроме «Четвертого» поставил только «По московскому времени» Леонида Зорина да еще выпустил за Олега Табакова детский спектакль «Белоснежка и семь гномов». Кроме того, сыграл Его в «Четвертом», Ухова в «Старшей сестре» и Филиппа в «Пятой колонне». В тот сезон он не снимался в кино и, занимаясь только театром, провел адову работу. Участвуя в спектаклях «варягов», Бориса Львова Анохина и Георгия Лордкипанидзе, всего лишь как исполнитель ролей, он все равно вмешивался в их работу по праву художественного руководителя и первого актера «Современника».

До «сезона пяти спектаклей» у нас почти не бывало приглашенных режиссеров. Исключение тогда составили двое: Анатолий Эфрос, осуществивший постановку «Никто», и Сергей Микаэлян, режиссер пьесы Олега Скачкова «Взломщики тишины». Вдобавок принесла в театр комедию Шварца Мара Микаэлян. Чета Микаэлянов бесславно потрудилась в «Современнике». Не лишенная занятности пьеса Скачкова, в которой довольно остро поднималась проблема отцов и детей — острей, чем в пьесах Розова, — страдала тем не менее профессиональным несовершенством. Когда ко всему прочему добавилась невнятная режиссура, это привело к провалу и у начальства, и у публики — совпадение не очень частое, — в результате чего «Взломщики» не прошли и двух десятков раз. Ефремов не дал Сергею Микаэляну самому выпустить спектакль: по просьбе актеров он вмешался в режиссуру, но на сей раз даже это не спасло спектакль. Как актер «Современника» я имел несчастье дебютировать именно в нем — и вполне хватанул горечи общего поражения, которое, понятно, пережил особенно болезненно после успеха своего Гамлета. Вышел на премьере на аплодисменты, а ушел со сцены, как у нас говорится, «под стук собственных каблуков».

Мара Микаэлян была молодцом, предложив ставить «Голого короля», заварив, по сути, это дело. И не кто иной, как она, привела в театр Валю Доррера. Все это нельзя недооценивать. За все надо быть благодарным. Однако справедливость требует также признать, что этим ее функции и ограничились, как ограничивались функции Е. И. Зотовой при Н. П. Охлопкове. Когда Мара начала репетировать, сразу стало понятно, что режиссер она никакой. Словом, спектакль сделал Ефремов. Он каким-то полуобъяснимым чудом — да может ли вообще кто-то объяснить или хоть полуобъяснить чудо, оно же тогда перестанет им быть! — слепил, склеил, срастил, сживил все вместе. Шварцевскую пьесу плюс музыку Колмановского плюс стихи Светлова плюс оформление Доррера плюс актерские наши усилия (а минусом, может быть, была разве лишь Марина режиссура), как слепил, склеил (правда, тут уж слова «сживил» не произнесешь, тут другой уровень и пьесы, и режиссуры) «Белоснежку и семь гномов».

«Белоснежку» сделал за две недели. По ночам. Подумать, на что тратился? Но — театру это тоже было нужно. А потратившись, как уже было с Марой Микаэлян, афишу подарил другому Олегу. Табакову.

Большой Олег мог быть удивительно щедр. Примерно так же были подарены афиши «Третьего желания» и «Друга детства» — Евстигнееву и Сергачеву, правда, на сей раз это не значило, что одаренные им не провели никакой работы. Витя работал больше, Женя — меньше, но спектакли опять же были сделаны Ефремовым.

Может быть, Олег подавлял режиссерскую фантазию, навязывая собственное решение, узурпировал режиссерские права? Нет. Подавлять и узурпировать особенно было нечего, и не вмешайся Ефремов, продукция осталась бы в лучшем случае глиной, в худшем — песком с водой. Приход его в работу, которую начинал не он, естественно, был сопряжен со всевозможными переделками, с перераспределением ролей, с ломкой уже сложившихся представлений — словом, давался нелегко, часто болезненно. Отстраненные режиссеры, разумеется, комплексовали, злились на Олега и на «предателей-актеров». Но делать было нечего — все, кроме них, а иногда и они сами понимали, что вмешательство жизненно необходимо.

Доказательством того, что Ефремов вмешивался в работу отнюдь не из властолюбия, служат обратные примеры: предположим, спектакль «Мастера» Вилли Цанкова из Болгарии и особенно три работы Галины Волчек — «Двое на качелях», «Обыкновенная история», «На дне». Очень аккуратен он был и с молодым Володей Салюком, ставившим свой первый спектакль с молодежью «Современника» (польская пьеса «Ночная повесть» К. Хоиньского).

Если же Ефремов видел, что работа может завалиться, как было у Жени Евстигнеева, Олега Табакова, у Кваши при постановке «Сирано де Бержерака», у всегда стремившегося в режиссуру Виктора Сергачева, он, невзирая на лица, входил в работу над готовящимся спектаклем. Причем режиссером мог быть и приглашенный — исландец Эйви Эрландсен, ставивший пьесу Эдварда Олби «Баллада о невеселом кабачке», или грузин Гига Лордкипанидзе; все равно и они, пришельцы, смирялись, чувствуя, что Ефремов, корректирующий их спектакли, прав.

Несколько сложней получилось с пьесой «Старшая сестра». Александр Моисеевич Володин по количеству пьес стоял в репертуаре «Современника» на втором месте после Розова, но считался самым современниковским автором, которого театр любил и как драматурга, и как человека. Александр Вампилов только обивал в то время пороги театров, тщетно пытаясь пристроить свои пьесы. Они нравились всем мало-мальски понимающим режиссерам и завлитам, но ставить их боялись, и, сколько помню, даже наш театр не только не пытался их пробивать, но на труппе ни разу не устроил читки его произведений, — я, например, и вовсе не догадывался о существовании Вампилова. Для меня было откровением спустя много лет увидеть «Старшего сына», «Прошлым летом в Чулимске», «Прощание в июне», «Провинциальные анекдоты» на сцене. А когда прочел в «Огнях Сибири» «Утиную охоту», вполне понял, что потерял наш театр с преждевременной смертью Вампилова.

Теперь, задним числом, задним умом, которым многие из нас крепки, я думаю, я уверен, что на мой вопрос, когда-то заданный Игорю Кваше в кафе «Националь»: «А кто же Чехов?» — был бы абсолютно правомочен ответ: «Вампилов». Но ни Игорь, ни я не знали, что такой живет и пишет в далеком Иркутске. Знал ли Ефремов? В 1956 году не знал, но в середине 60-х обязан был знать. И, как водится на Руси, с опозданием на добрый десяток лет поставил во МХАТе «Утиную охоту» и в пятьдесят один год сыграл, на мой взгляд, неудачно, молодого инженера Зилова. Как говорится, поезд ушел…

Володина «Современник» ставил трижды. Впервые обратился к нему в 59-м году, выпустив «Пять вечеров». Эта пьеса параллельно ставилась Г. А. Товстоноговым в БДТ и имела там огромный успех. Причем парадокс: Товстоногов поставил очень современниковский спектакль. Узнаваемо, социально точно играли Ефим Копелян и Зинаида Шарко. Неореализм в нашем понимании на сей раз стал стилем и формой спектакля БДТ «Современник», выпуская пьесу после Товстоногова и желая найти что-то свое, запутался в поисках выразительных средств. Играли «Пять вечеров» в условных голубых декорациях, с какими-то голубыми табуретками, словно некую сказку, хотя манера игры была та же, что и раньше, безусловная. Режиссировали вместе: худрук МХАТа Михаил Николаевич Кедров и Олег Ефремов. Не сработались. Остался один Олег. Принят зрителями спектакль был хорошо, но знатоки, поклонники Володина, отдавали предпочтение Товстоногову. И не без оснований.

Хотя и в современниковском спектакле попадались несомненные актерские удачи, Олег нервничал: шла борьба за любимого автора. Положение Александра Моисеевича было трудным, его, и без того беспокойного человека, лихорадило под обстрелом правой критики. «Пять вечеров» называли «мещанской драмой» и вообще честили по-всякому. Словом, Володину нужен был в столице бесспорный успех, а «Современник» этого добиться не сумел. Поэтому борьба за Володина продолжилась и в сезон 1961 года, когда театр взялся за «Старшую сестру», опять в конкуренции с Товстоноговым. На сей раз ставить пьесу пригласили Бориса Львова-Анохина. Оформил спектакль Борис Мессерер. Звучала 40-я симфония Моцарта.

В «Пяти вечерах» герой пьесы Ильин приезжает в Ленинград после «долгого отсутствия». Мне кажется — да я просто уверен, — из цензурных соображений Володин не мог написать, что Ильин сидел. Автор привозил его с Севера, где тот якобы свободно, по своей воле работал шофером. Логика иногда трещала по швам, но публика привыкла воспринимать спектакли по принципу «один пишем, два в уме», и каким-то образом концы с концами сходились. Много лет спустя один, к тому времени уже старый, критик упрекал фильм Никиты Михалкова по «Пяти вечерам» за то, что Никита будто бы убрал из пьесы лагерь, — вот, значит, как мы умели читать между строк.

В «Старшей сестре» никто не сидел и не должен был сидеть, так что история Нади Резаевой в каком-то смысле была проще. Толмачевой только предстояло выдержать конкуренцию с модной тогда Дорониной. Но театр опять нервничал. Пожалуй, излишне нервничал. «Надо выиграть Володина у БДТ!» Может быть, поэтому исполнитель роли Ухова Олег Ефремов вмешался в режиссуру Б. А. Львова-Анохина, вмешался напрасно, и во время выпуска возникали конфликты, которых могло бы и не быть. Спектакль «Старшая сестра» выпустили в Тбилиси, куда мы поехали на гастроли, и прошел он там с замечательным успехом.

А до него в тот же сезон 1961 года Ефремов поставил еще один спектакль — публицистическую пьесу «По московскому времени». Это не лучшая пьеса Леонида Зорина. Театр она привлекла главной мыслью: ход времени остановить нельзя, джинна, выпущенного из бутылки в 56-м, обратно не загонишь. Хотя на этот раз режиссером при постановщике Ефремове был я и к тому же играл аж две роли, должен сознаться, что и сейчас не смог бы вразумительно изложить фабулу пьесы. Помню только, что там противопоставлялись два стиля руководства — сталинский и идеализированный хрущевский. «Плохой» Лев Круглый и «хороший» Евгений Евстигнеев играли антиподов. Зорин показывал руководство не таким, каким оно было, а таким, каким должно было быть. Каким мечталось. В этом смысле он выполнял заповеди соцреализма, делая это с самыми благими намерениями. И театр ими не менее благородно руководствовался.

Но как бы ни хотела левая критика защитить спектакль, она не могла и не стала этого делать из-за его художественной неполноценности. Молодой критик Станислав Рассадин в «Юности» вообще жестоко осмеял пьесу и спектакль, и автор пьесы с ним так же печатно согласился. Даже — поблагодарил. Вот черточка — даже не зоринского характера (хотя и это само по себе уникально), а характера времени, о котором я пишу. Если прибавить к этому, что режиссура вдохновлялась еще и парами рома с красивым, пиратски загадочным названием «Баккарди» — в мои, кстати сказать, режиссерские обязанности входило бегать за этим ромом и составлять шефу компанию, что я делал, признаться, не без охоты, — то, наверное, будет окончательно понятно, почему спектакль продержался недолго.

Пионерка Майя Кавтарадзе

В те годы Хемингуэй был самым любимым американским писателем нашей читающей публики. Еще никому из нас не были известны ни Фолкнер, ни Апдайк, ни Сэлинджер, ни Пени Уоррен, ни… и так далее. Портрет Хемингуэя в толстом, кольчужном свитере висел во многих московских квартирах как диплом на интеллигентность. Поэтому майским вечером 1961 года на премьере его пьесы «Пятая колонна» собралась, уж точно, вся Москва.

В зале жарко. С нас, с актеров, проворачивающих громады текста, течет пот. Это была трудная премьера «Современника» — после нее мы даже не поняли толком, что это было — успех или провал? Скорее ни то ни другое. Да особенно-то и не думалось. Нам предстояла поездка в Тбилиси, куда мы везли «Пятую колонну», поставленную тбилисским режиссером, и мы надеялись на патриотизм грузинского зрителя. Однако, несмотря на общий феерический успех «Современника» в Тбилиси, прохладнее всего грузины приняли именно «Пятую колонну», — и с огорчением сами это признавали…

Если в жизни театра бывают праздничные гастроли — не хорошие, не успешные, а именно праздничные, — то они у «Современника» были в Грузии летом 1961 года. У старых актеров бытовало выражение: «Меня там на руках носили!» Так вот, в Тбилиси нас носили на руках, хотя, надо признаться, без этого было просто нельзя: многие — и я, многогрешный, — на собственных ногах держались с трудом, а иные не держались вовсе, когда после месяца триумфа, банкетов, приемов с нами прощались на вокзале, перед тем как усадить в поезд Тбилиси — Баку.

Тот, кто хоть раз бывал в Грузии, знает, что такое грузинское гостеприимство. Каждый вечер после спектакля у входа стояли десятки машин, и тбилисские коллеги и друзья везли нас куда-то. Прибавим к этому оглушительный прием наших спектаклей, милицию, кольцом окружавшую здание театра, чтобы не допустить безбилетников, которые тем не менее прорывали заслоны и попадали в переполненный зал; вот уж действительно (прошу прощения за банальность) море цветов, овации, а наутро благожелательнейшую прессу, которой мы не были избалованы у себя в Москве. Антисталинский театр был принят на родине Сталина с таким успехом, с каким его потом принимали только в Варшаве и Братиславе. Я не стану распространяться о наших ночных банкетах у подножия Джвари и о поездках в Мцхету, Цинандали, Телави. О замечательном пении и чтении стихов в застолье. Удержусь даже от рассказа о спектакле «Медея» с великой Верико Анджапаридзе, который марджановцы сыграли ночью специально для нас…

Но об одном вечере я должен рассказать. Этот вечер прошел в доме Сергея Ивановича Кавтарадзе, человека, прожившего, как говорится, длинную и весьма богатую событиями жизнь. Было ему уже за семьдесят. Седой, с седыми же, аккуратно подстриженными усами, очки с немалым количеством диоптрий увеличивали и без того большие раскосые глаза. Он принимал нас в своей огромной красивой квартире на улице Нико Николадзе (кстати, спустя много лет в этой квартире Тенгиз Абуладзе снял несколько эпизодов своего знаменитого антибериевского фильма «Покаяние»). Хозяин дома и его жена Софья Абрамовна производили впечатление классической четы грузинских интеллигентов из «бывших». Софья Абрамовна — маленькая аккуратная старушка — и вовсе происходила из княжеского рода, что в Грузии, впрочем, не редкость.

Сергей Иванович с молодости был профессиональным революционером. Когда-то судьба свела его с молодым Сталиным, кажется, они вместе участвовали в Бакинской стачке. Носивший партийную кличку Коба, Сталин предложил Серго Кавтарадзе тоже взять себе партийный псевдоним и даже сам его придумал — Того. Подумав, Кавтарадзе вполне резонно возразил, что «Того» — фамилия японского адмирала-империалиста и члену революционной партии такая кличка не к лицу.

— Так что, Coco, давай подыщем другую!

— Нет, Сережа, у тебя глаза раскосые, как у японца. Того — это как раз то, что нужно.

Так Кавтарадзе по воле Сталина стал Того. По его же воле он потом окажется директором издательства, заместителем министра иностранных дел, советским послом в Румынии… Но до этого, так сказать, «до того», Того все по той же самой воле станет жертвой изуверского характера своего партийного товарища, отсидев в тюрьме с конца 20-х до конца 30-х годов. Боюсь соврать, к какой внутрипартийной «платформе» примыкал Кавтарадзе, то ли «двадцати восьми», то ли «сорока восьми», но посажен он был Кобой одним из первых грузинских революционеров — как чересчур много знавший о прошлом вождя. А еще, говорят, сыну грузинского сапожника не понравилось, что революционер женился на девушке княжеского рода.

Словом, сидел Того долго. Один раз был выпущен на очень короткий срок и снова сел. Сидел в разных тюрьмах. Сталину не писал, милости от него не ждал. Один только раз потревожил он бывшего товарища, когда находился в Саратовской тюрьме, и то не из-за себя. Сергея Ивановича взбесило, что по тюрьме стали водить экскурсии пионеров и в тюремный глазок показывали живого врага народа, каковым и числился сидевший в камере-одиночке заключенный Кавтарадзе. Письмо, судя по всему, Сталин получил, — во всяком случае, больше подобных экскурсий не замечалось. По другим поводам Кавтарадзе Сталину не писал.

Но за него много лет безуспешно хлопотала Софья Абрамовна, да маленькая дочка Майка писала лучшему другу всех детей письма, в которых умоляла Сталина освободить ее папу. И подписывалась всегда одинаково: «Пионерка Майя Кавтарадзе».

Что подействовало на «отца родного», трудно сказать, — может, просто истек срок заключения? — только Кавтарадзе перед войной был выпущен и даже получил работу и жилье в Москве. Служил он в Гослитиздате, а обитал с семьей в доме на улице Горького, занимая две небольшие комнаты в коммунальной квартире. Со Сталиным, естественно, не виделся, только читал в газетах про его величие, возраставшее не по дням, а по часам.

Издательству, где работал Кавтарадзе, было рекомендовано опубликовать «Витязя в тигровой шкуре» Шота Руставели в новом переводе, который сделал Шалва Нуцубидзе. Причем Сталин сам следил за ходом издания и, памятуя, что в молодости грешил стихами, давал поправки и, по слухам, даже вписал пару строк. Перевод был, разумеется, издан.

Однажды поздно вечером за Кавтарадзе приехала черная служебная машина. У человека, заявившегося в коммуналку, в петлицах спецслужбы были ромбы. Софья Абрамовна в слезах попрощалась с мужем, так как жизнь давно научила ее не ждать ничего хорошего от «черных марусь», приезжавших ночью, да еще с молчаливым человеком, в обязанности которого отнюдь не входило давать какие-либо объяснения. Но на сей раз, миновав Лубянку, черная «эмка» привезла Сергея Ивановича в Кремль. И тут-то он узнал, кто хотел его видеть в столь поздний час. За столом своего кабинета сидел Сталин. Кавтарадзе вытянулся почти по-военному и гмыкнул, давая понять, что он, мол, здесь. Коба оторвался от бумаг.

— Здравствуйте, Иосиф Виссарионович, — сказал Кавтарадзе.

Сталин неторопливо подошел к нему и, посмотрев в глаза с почти печальной укоризной, ответил:

— Сережа, ты что, с ума сошел? Какой я тебе Иосиф Виссарионович? Ну, гамарджоба, генацвале. Рогора хар?

— Диди мадлоба, Коба, каргад. Шен рогора хар?

Старым друзьям накрыли стол. Появились грузинское вино и русская водка. Поговорили о теперешней жизни и работе Сергея Ивановича. Сталин расспрашивал о делах издательства и высказал авторитетное одобрение по поводу нового перевода «Витязя в тигровой шкуре».

— Молодец Шалва, хорошо перевел Шота. Слушай, Сережа, давай его сейчас сюда вызовем?

Через час в кабинет доставили обалделого от неожиданности Шалву Нуцубидзе. Сталин был тамадой. Пили за Грузию, за грузинскую поэзию, за Шота Руставели, за новый перевод, за каждого присутствующего в отдельности. Сталин умел выпить — не пьянел. Кавтарадзе тоже был крепкий мужчина, а Шалва скопытился, захмелев разом от счастья и водки, и его, уснувшего прямо за столом, двум старым подпольщикам пришлось перетаскивать на кожаный диван.

Уже начинался ранний рассвет, когда Коба вдруг спросил:

— Сережа, ты не хочешь пригласить меня к себе в дом?

Вопрос, как объяснил мне Сергей Иванович, был задан неспроста. По грузинскому обычаю, окончательное прощение за нанесенную обиду обиженная сторона должна подтвердить, пригласив обидчика к себе в дом. И когда хлеб будет преломлен и бывшие враги выпьют друг с другом в доме обиженного, произойдет полное отпущение грехов. Обиженным был Кавтарадзе, и исполнить старый обычай надлежало ему.

— Ну, так как, Сережа? — повторил Сталин.

— Что ты, Иосиф, конечно, конечно, — растерялся Кавтарадзе. — Но ведь я живу в коммуналке и как смогу принять там дорогого гостя? Да и чем я сейчас тебя приму?..

— Так ты не зовешь меня, Сережа, — с грустью отметил Сталин. — Ну, как знаешь…

— Нет, ты меня неправильно понял, Иосиф! Я счастлив тебя позвать, счастлив! Но ты же понимаешь, я живу в коммуналке…

Увидев в глазах Сталина искорки, не предвещавшие, как он знал, ничего хорошего, Сергей Иванович все-таки решился:

— Я прошу тебя быть моим гостем, когда ты захочешь!

— Сейчас, — сказал Сталин.

Дом, где жил Сергей Иванович, находился в двух шагах от Кремля, так что доехали быстро. Большой двор на улице Горького жил своей затрапезной утренней жизнью. Завозились продукты в гастроном, грузчики перетаскивали ящики в ресторан «Арагви». Увидеть в пятом часу утра Сталина, мирно прохаживающегося в сопровождении свиты по двору на улице Горького, — должно было показаться коллективным сном. Один из грузчиков, несущий на голове ящик с сосисками, увидев вождя, замер и вытянул руки по швам, а ящик продолжал каким-то факирским чудом держаться у него на голове.

Было в те времена такое художественное полотно: «Московский рассвет». На мосту или, уж не помню, может, на набережной двое в длиннополых буденновских шинелях — Сталин и первый маршал Ворошилов. Сюжет — Сталин, Кавтарадзе и грузчик с сосисками на голове — вполне был достоин кисти Айвазовского, как сказал бы чеховский Вафля. И уж тем более — кисти Бродского или Александра Герасимова. Полусонный лифтер Сережа, тезка Сергея Ивановича, отперев дверь парадного и не обратив на вошедших никакого внимания, начал брюзжать по общей привычке всех лифтеров:

— Ходют тут с утра пораньше, не спится им…

— Сережа, опомнись! Не узнаешь разве?

Приглядевшись и заодно ополоумев, лифтер лихо отдал честь, вскинув ладонь к несуществующей фуражке:

— Так точно, узнал! Здравия желаю, Великий Вождь товарищ Сталин!

Позвонили. Софья Абрамовна сама открыть не успела, так как с трудом наконец уснула под утро, приняв снотворное. В квартире жили еще студент и чокнутая соседка, которая смертельно боялась краж и потому держала при себе овчарку.

— Кто там?!

— Откройте, Нина Ивановна, свои.

Нина Ивановна в ночном халате осторожно открыла дверь, держа собаку на поводке. Тупо посмотрела, не здороваясь, секунду-другую и, ни слова не сказав, ушла в свою комнату, таща за собой овчарку.

На следующий день она рассказывала соседям во дворе:

— Этот грузин Кавтарадзе совсем с ума сошел: приходит ночью пьяный, а перед собой держит портрет Сталина…

Впрочем, наутро во дворе уже все знали про ночной визит. Двор был оцеплен, детей даже не пустили в школу, чему они, как все нормальные дети, были несказанно рады. Об этом много лет спустя мне рассказала моя приятельница Зина Попова, жившая со своей мамой Марией Поповой, пулеметчицей легендарного Чапаева, в том же доме.

Кавтарадзе разбудил жену:

— Софочка, вставай! К нам гость пришел!

— Сережа, ты пьян… Голубчик мой! Где ты был?

— Софочка, я не пьян, то есть я выпил, но это не важно. Вставай, к нам Коба пришел!

Сели за стол втроем. Полковник, сопровождавший Сталина, торчал в коридоре. Сергей Иванович попробовал было уговорить его примкнуть к трапезе, он упорно отказывался, а на повторное приглашение отрезал:

— Товарищ Кавтарадзе! Я свое место знаю!

Софье Абрамовне недолго пришлось извиняться за скудость стола. Через полчаса, а может, и раньше, охрана притащила горячие шашлыки, лобио, сациви и прочую снедь, очевидно, из «Арагви», — хотя один Бог знает, кто и когда смог ее приготовить в пять утра.

Как водится, хозяин, исполнявший у себя в доме обязанности тамады, произнес первый тост за гостя. Выпили. Поцеловались. Преломили хлеб. Потом — за хозяйку. Сталин, приняв «аллаверды», сказал о женах, которые умеют делить с мужьями их нелегкую жизнь и быть верными при всех обстоятельствах. Потом обнял Софью Абрамовну за плечи и тяжело вздохнул:

— Намучилась, бедненькая.

Выпили еще. Опять за Сталина, за Грузию, за молодость. Вспоминали. Пили. Смеялись. Снова пили. Снова грустили о молодости. И опять пили. Проснулась Майка, и ее усадили за стол, выпили и за нее тоже. Сталин поцеловал девочку, усадил на колени:

— Так это ты и есть пионерка Майя Кавтарадзе?

Стало понятно, что письма девочки до Сталина дошли…

Через день семья Кавтарадзе переехала в стометровую квартиру в новом доме на Фрунзенской набережной. Вскоре Сергея Ивановича назначили заместителем министра иностранных дел. Министром тогда был В. М. Молотов.

После войны, прогуливаясь с Сергеем Ивановичем по саду и подрезая ножницами куст, Сталин вдруг резко обернулся и зло бросил:

— А все-таки ты желал моего падения, когда примкнул к враждебной мне платформе!

На этот раз обошлось. Кавтарадзе не посадили, а отправили в почетную ссылку. Послом в Румынию…

Я хорошо запомнил весь этот рассказ еще и потому, что слушал его не единожды: в 1968 и 1969 годах гостил у старика на его прелестной дачке в Цхнети под Тбилиси. Он, бывший тогда уже на пенсии, не мог, конечно, отделаться от таких воспоминаний.

Сергей Иванович вообще обладал поразительной памятью. Рассказывая о событиях сорокалетней давности, точно называл имена, подробнейше восстанавливал детали, связанные с бытом или людьми, вплоть до речевых интонаций или покроя одежды. Очень жалею, что по свойственному многим из нас легкомыслию не записал его рассказов тогда, по свежему следу, ведь с его смертью исчезли какие-то невозвратимые подробности нашей общей истории. Отчасти — только отчасти — искупаю свою вину, записывая время спустя, по памяти. И, любя Сергея Ивановича, будучи за многое ему благодарным, отмечаю то, что и тогда меня горестно, хотя еще и смутно удивляло: какие бы страшные факты, какие бы изуверские подробности ни приводил он, говоря о Кобе, в его рассказе всегда чувствовалось глубокое уважение к Иосифу Виссарионовичу…

Итак, 1962 год сулил «Современнику» многое, очень многое. То был пик признания, успеха, пик наших надежд, увенчавшийся гастролями в Тбилиси и Баку.

Осенние надежды были уверенно связаны с «Драконом» Е. Шварца, прочитанным на труппе еще в Тбилиси, с пьесой У. Гибсона «Двое на качелях», с комедией А. Володина «Назначение». Это — хоть и отчасти — сбудется. «Двое на качелях» поставит Галина Волчек, и спектакль станет ее успешным режиссерским дебютом. «Назначение» окажется одной из лучших работ Ефремова, в которой он и сам замечательно сыграет Лямина. Впрочем, там был прекрасен весь актерский ансамбль: Евстигнеев — Куропеев-Муровеев, Дорошина — Нюта, Кваша — отец, Волчек — мать. А Володя Паулус играл бухгалтера Егорова, страстного поклонника Есенина. Маленькому скучному бухгалтеру советского учреждения, отбывающему повинную службу, почему-то не давали покоя буйные строки одного из самых мрачных и трагичных поэтов России:

Черный человек на кровать ко мне садится,

Черный человек спать не дает мне всю ночь…

Тысяча девятьсот шестьдесят второй год. Мне 28 лет, а «Современнику» всего шесть, он юноша, он полон сил. И тут самое время начать рассказ о том, что мечталось тогда Олегу Ефремову и всем нам и, казалось, сулило вот-вот обернуться реальностью, — и тогда перед нами откроются новые дали, и мы взойдем на иной круг спирали, неуклонно бегущей вверх.

Солженицын

Солженицын. Эту странную, непривычную для уха фамилию я впервые услышал от Виктора Некрасова — пожалуй, несколько раньше, чем о Солженицыне узнали многие и уж тем более все. Мы сидели с Виктором Платоновичем на кухне моей квартиры на Аэропортовской. Было радостное утро выходного дня. А накануне был хороший вечер после удачного спектакля — с обязательной выпивкой, разговорами, спорами и прочими интеллигентскими увеселениями на той же кухне, на русской, советской кухне, по которой так скучают теперь в парижах и лос-анджелесах многие мои друзья. Почему-то именно ее, кухни, им не хватает в их теперешней жизни. Да и понятно почему. Кухня — это символ общности, общения, радости безответственного трепа за жизнь, за искусство; так сказать, «поговорим о бурных днях Кавказа, о Шиллере, о славе, о любви». В то утро прекрасной опохмелки Платоныч, сидючи на моей кухне, сказал:

— Мища…

Платоныч любил говорить с каким-то еврейско-одесским акцентом, ерничал этой манерой, чем давал повод антисемитам предполагать в нем, русском дворянине, родившемся в Париже, — жида, а дуракам-евреям думать, что он «дразнится», как говорили в детстве:

— Что он, ваш Некрасов, антисемит?

— Да какой он, к черту, антисемит! Это маска, игра.

— Что за глупая маска, что за непонятная игра?

Ну как тут объяснишь, — да и стоит ли, — что эта манера общения скрывает за, увы, двусмысленно понимаемой кем-то игрой нежность, переливчатость чувств человека, с одинаковой силой ненавидящего антисемитизм и любое, в том числе еврейское, тупоумие? Что Некрасов — и актер тоже, а не только писатель, да еще и архитектор, фронтовик, выпивоха, умница и притом скромнейший из скромных, с которыми мне приходилось встречаться?..

— Мища, — сказал он. — Вот вы тут сидите, Мища…

А «и» узкое, а «ща» мягкое, почти «щя»…

— …Вот вы тут сидите, водку с пивом с утра пораньше хлещете и думаете, что с вами сидит хороший писатель Некрасов. И это вам, Мища, лестно. А фамилии настоящего, истинного писателя, живущего, между прочим, одновременно с вами, даже не слыхали.

И тут я узнал от Некрасова, что в редакции «Нового мира» лежит и готовится к выходу в свет рассказ некоего Солженицына «Щ-854».

— Что за странное название? — спрашиваю.

— А это, Мища, знаете ли, лагерный номер одного зэка. Вы, Мища, конечно, слыхали, что у нас в Совдепии были лагеря? Я очень, очень рад, Мища, что вы об этом слыхали… Так вот, Щ-854 — это номер Ивана Денисовича, героя повести этого самого Солженицына. Ну а теперь, кроме шуток, если хочешь, я расскажу тебе об Александре Исаевиче…

И вот осенью, в начале все того же сезона 1962 года, судьба сведет «Современник» с Александром Исаевичем Солженицыным и посулит театру великие надежды на совместное творчество.

Свершилось чудо, свершилось невероятное, поразившее всех чудо! А. Т. Твардовский, по личному разрешению Н. С. Хрущева, напечатал повесть Солженицына в своем журнале. Печать молчания сорвана, казалось, навсегда. «Солженицын, Солженицын, Солженицын», — жужжит Москва. Нам становится известно — то ли от К. М. Симонова, то ли от сотрудницы «Нового мира» Аси Берзер, — что у Солженицына есть пьеса! И что он, Александр Исаевич Солженицын, наслышан о «Современнике», хотя ничего у нас не видел, и готов с нами встретиться. Назначен день встречи. Волнуемся. Гордимся.

— Кто он?

— Школьный учитель.

— Где живет?

— В Рязани, с женой.

— Исаевич? Не из евреев? — с улыбкой Кваша.

— Ну вот, обязательно из ваших, — кто-то.

— Прошел войну, сидел.

— Интересно, какой он из себя?

Гадаем. Возбуждены.

В предбанник ефремовского кабинета входит показавшийся мне очень высоким человек. Снимает головной убор. Светлые, прямые волосы. Редкие прогалины в них странно асимметричны. Длинное, гладко выбритое лицо — очень характерное, сразу врезающееся в память. Не спутаешь ни с кем. Такие лица, узкие, с тонким носом, с острым подбородком, с глубоко посаженными, резко смотрящими глазами, бывают на церковных досках у малоприятных второстепенных святых. В руках школьный потертый старомодный портфель. И плащ — синий, прорезиненный, на клетчатой подкладке — такой, какой в то время носило большинство прохожих, становясь в толпе неотличимыми друг от друга. И еще послевоенные галоши, которые он снимает, а под ними, что еще чуднее, и вовсе довоенные ботинки со шнуровкой и металлическими крючками по щиколотку. Рязанский школьный учитель — ни дать ни взять. Раздевшись, учитель улыбнулся и сказал, как будто урок начал:

— Ну что ж, друзья, давайте знакомиться.

И, крепко пожимая руку стоящему поблизости Ефремову, начал первым:

— Александр Исаевич Солженицын.

— Олег Ефремов.

— Простите, по отчеству?

— Николаевич.

— Стало быть, Олег Николаевич, — констатировал пришедший.

— Солженицын. — Это следующему из нас.

— Волчек, — пробурчала смущенная Галя.

— Галя…

— ? — не отпуская руки.

— Галина Борисовна…

Церемония знакомства писателя с членами художественного совета продолжалась. Игори, Олеги, Миши, Лили оказались Владимировичами, Павловичами, Михайловичами, Михайловнами. Иногда переспрашивал, придерживая руку того, чью фамилию или имя недослышал. Знакомясь, он как бы фотографировал человека, вглядываясь в его лицо и вслушиваясь в произносимые им сочетания.

На кой ляд он это делает, подумал я. Показушничает, что ли? Нас человек с десяток, неужели запомнит? Запомнил. Потом в разговоре, после читки, обращаясь к кому-нибудь, почти ни разу не ошибся. «Очень разумное соображение, Галина Борисовна». «Не знаю, доподлинно ли вам известно, Евгений Александрович…» Но это потом, после читки. А когда мы, войдя в кабинет Олега, расселись, он за Олегов стол, мы вокруг, то взглянул на часы и начал так:

— Друзья, давайте к делу. Театра вашего не знаю, надеюсь обязательно узнать, но сведущие люди хвалят. Они же сказали мне, что вы хотите инсценировать «Ивана Денисовича». По-моему, затея зряшная. Это проза и…

Мы прервали, загалдели:

— Нет, нет, Александр Исаевич, мы вовсе не собирались это делать… Мы слышали…

Тут прервал он:

— Ну и прекрасно, раз это не так. Затея зряшная для театра, зряшная затея. Но я пришел к вам не с пустыми руками, — и уже расстегивает школьный портфель. — Есть у меня оригинальная пьеса, которую я хочу предложить вашему вниманию. Не возражаете? Олег Николаевич, как у вас и у ваших коллег сейчас время есть? Не нарушаю ваших планов?

— Что вы, Александр Исаевич! Мы как раз этого и ждем от вас. Ведь мы, по секрету говоря, тоже информированы, что вами написана оригинальная пьеса…

Улыбнулся, обнажив волчий оскал длинных желтоватых зубов:

— А, стало быть, вы уже информированы? Прытко.

А крупные его руки — успеваю заметить расплющенные ногти больших пальцев — уже выложили на Олегов стол объемистую машинописную рукопись.

— Ну что ж. Начнем? — Он еще раз оглядывает нас своим цепким фотографирующим взглядом. — Пьеса называется «Олень и шалашовка». Будущий зритель, придя в театр, купит программку с приложением к ней — переводом лагерного жаргона. «Олень» — человек чистый, неспособный приспособиться к безнравственному уставу ГУЛАГа. «Шалашовка» — от слова «шалава», женщина, живущая с кем-либо из лагерного начальства…

Далее последовал список слов и их значений. Огромный, длинный, занятный, замысловатый перечень лагерного арго. Интересно, как наш будущий зритель отреагирует на такое новшество: словарик-вкладыш в обычной театральной программке, купленной за 10 копеек? Мы предвкушающе переглянулись.

— Итак, «Олень и шалашовка», — продолжал драматург. — Пьеса, как вы поняли, из лагерной жизни. О любви.

О любви. «Олень и шалашовка». Были Ромео и Джульетта. Тристан и Изольда. Цезарь и Клеопатра, а теперь — Олень и шалашовка…

Солженицын сделал еще одно отступление. Пояснил, что были лагеря разного типа. Лагерь, где происходит действие в его пьесе, как я понял, смешанного уклада. Здесь и мужчины, и где-то невдалеке женщины, а еще политические, уголовники, бытовики, малолетки, вольнонаемные и т. п.

Удержусь от соблазна пересказывать эту интереснейшую пьесу. А вот то, как читал ее впервые нам, молодым актерам театра «Современник», сам автор, — это уже наше, наше навсегда.

Поразительны были его интонации. В пьесе много юмора. Юмора особого, особистского, черного. Солженицын читал эти места, как бы сам его не чувствуя, и когда раздавался взрыв нашего смеха, он удивленно поднимал голову, простодушно оглядывал нас и вслед за нами начинал смеяться, на несколько секунд прервав чтение.

Грандиозны были ремарки к отдельным местам драмы. Иногда, как, например, в начале, ремарка становилась уже, по сути, режиссурой будущего спектакля. Автор предписывал художнику отделить сцену от зрителей колючей проволокой, проложить через зал «дорогу цветов». «Дорога цветов» — напомню — японский театральный термин, обозначающий прием, часто использовавшийся в театре Охлопкова. Это положенный на кресла помост, прямо идущий — от центра сцены в зрительный зал.

— Здесь он уместен, — сказал автор. — По нему будут приходить и уходить партии зэков. Перед самой сценой новеньких можно шмонать. И еще по обеим сторонам сцены, у порталов — две лагерные вышки. На них весь спектакль, все время, — часовые с ружьями. В антракте, а иногда и во время действия они сменяются другими. Проходя перед первыми рядами по залу, они могут прокладывать себе дорогу среди зрителей окриками: «Посторонись, посторонись!..»

Были уже распределены роли. Мы собирались, отложив все, сразу же взяться за работу над пьесой. Солженицын в фаворе, выдвинут на Ленинскую премию. Сам Н. С. Хрущев поднял книгу «Один день Ивана Денисовича» над головой и заставил партийный пленум аплодировать ее автору.

Но задний ход все же был дан, и дан стремительно. Правда, не впрямую, не открыто. Низшее начальство — управление культуры — не разрешило начать репетиции, но и запретить пьесу было не в его власти. Ее отправили на самый верх. Мы ждали. Референт Хрущева Лебедев дал ответ отрицательный. Пьеса легла в сейф театра навсегда. Какое там «навсегда»! Она находилась там, пока ее можно было держать, а вскоре и это оказалось небезопасным, и сейф опустел. Так и не сыграли мы «Оленя и шалашовку» ни в 62-м, ни в 63-м. А казалось, вот-вот, и театр совершит новый круг познания благодаря автору «Круга первого».

Пока же Солженицын, как и обещал, знакомился с репертуаром «Современника». Часто бывал в театре в сезон 1962/63 года, когда мы все еще надеялись. А новый, 1963 год даже встречал вместе с нами. Это был поразительный Новый год! В ноябре у меня родился сын Кирилл, родился семимесячным, поэтому после инкубатора был доставлен домой перед самым новогодьем, и в театр я попал уже после двенадцати. Когда вошел, увидел «кадр», запечатлевшийся в памяти навсегда. За центральным столом компания: в центре — Олег Ефремов, по бокам — К. М. Симонов, А. И. Солженицын и Жан-Поль Сартр, которого привел с собой Константин Михайлович. Что уж говорить обо всех остальных, встречавших 63-й год в «Современнике», — Вася Аксенов, Булат Окуджава, Белла Ахмадулина, Андрей Вознесенский и, конечно, непременный Евгений Евтушенко. Дети 56-го года, дети XX съезда…

Иностранные коллеги

Не хочу умалять значения хороших спектаклей, которые шли в те годы на сцене «Современника», да и всей его роли в тогдашней духовной жизни, но первопричины будущего кризиса, корни будущих метастазов — уже там, в том времени. Корма надо готовить загодя, а то придется перейти на подножный корм — так и получилось. Вместо «Оленя и шалашовки» «Современник» вынужден был возобновить «Вечно живых», а «Дракон» Шварца обернулся «Сирано де Бержераком». Впрочем, вина ли это театра? Нет, не вина, беда!

Разве не сделал Ефремов все возможное и невозможное, чтобы в нашем репертуаре была пьеса Солженицына или комедия Шварца? Разве не читались и не находили в труппе самую горячую поддержку «Носороги» Э. Ионеско, «Танго» С. Мрожека, «После грехопадения» Артура Миллера, его же «Случай в Виши», который был уже размят Марленом Хуциевым, очень талантливо поставлен Ефремовым и в готовом виде запрещен начальством окончательно и бесповоротно? Мало почувствовать, найти и определить свой репертуар, надо его «пробить». А вот это уже было выше человеческих сил, даже сил Олега Николаевича.

«Мальчикам и девочкам печенья напекут, покажут и помажут, а съесть нам не дадут» — одна из маминых прибауток моего детства. Не случилось нового этапа в жизни «Современника», и в этом его драма, а взяв шире — драма времени, в котором он существовал. В 63-м году мы еще жили весело, интересно, интенсивно, не подозревая, что бацилла распада, который произойдет семь лет спустя, кроется в нашем настоящем. Мы бы, наверное, не поверили в грядущий раскол, даже если бы получили предсказание от самого Господа Бога. Еще бы — аншлаги, успех, у театра по ночам длинные очереди за билетами, как когда-то у «художественников».

В подвальчике театра мы открыли свое кафе, которое работало после спектаклей. Вход 20 копеек, самообслуживание. Водка, коньяк, кофе, сосиски, бутерброды. Отыграл — и не надо тащиться в гадюшник ВТО и видеть посторонние рожи, а вместе с друзьями, пришедшими на спектакль, спускаешься в подвальчик — потолковать, обсудить сыгранное за рюмкой. А там — кого только не увидишь, чего только не услышишь… Писатели, поэты, физики-лирики, пение под гитару, стихи и споры-разговоры до утра. Все свои. Посторонним вход воспрещен. Да и не пойдут в сомнительный подвальчик не те поэты, не те писатели, не те физики-лирики. Разве что из злого любопытства может затесаться кто-нибудь из чужих, но нет, не понравится ему тут, не придет он сюда больше и дружкам своим не посоветует…

К театру тянулись самые интересные люди, как потом они будут тянуться к Таганке. «Таганца», «Таганца» — будут цакать иностранцы, любители театрального искусства, приезжающие в Москву в середине 70-х. А тогда — «Современник», «Модерн театр фром Москоу».

Называю первые из приходящих на память звучных имен, с которыми мы тогда встречались. Норис Хоутон, крупнейший театральный деятель Америки, автор книг о русском театре. Первая написана еще в 30-е годы — Мейерхольд, Таиров, Станиславский, Немирович; вторая — «Повторная гастроль» — это уже Охлопков, Товстоногов и мы, «Современник». Актеры — англичанин Ричард Харрис, итальянцы Эдуардо де Филлипо и Витторио Гассман, француз Роже Планшон — режиссер, артист, драматург. Питер Брук — тот, что брат Плучека. Киношная пара Роже Вадим и Джейн Фонда. А незабываемый вечер, проведенный в обществе легендарного Джона Гилгуда! Англичане, французы, итальянцы, американцы, поляки… Что говорить, в Москву тогда стремились многие — был, стало быть, интерес. Нет, нет, это было очень веселое, интересное время, когда мы уже видели чужое искусство и уже могли похвастаться кое-какими своими успехами.

Эдуардо де Филиппо привез в Москву свой спектакль «Мэр района Санита», великий Лоренс Оливье играл в Кремлевском театре «Отелло», Роже Планшон приехал с изысканным, ироничным спектаклем «Три мушкетера» и с поразительным решением «Тартюфа», Жан Вилар с Марией Казарес показали «Дон-Жуана», тот же Вилар сыграл главную роль в «Дельце» Бальзака. И — конечно, конечно! — «Король Лир» Питера Брука с гениальным Полом Скофилдом в роли Лира.

И со многими, если не со всеми, мы, современниковцы, встречаемся, разговариваем, веселимся и, конечно, выпиваем.

Огромный Витторио Гассман, один из лучших итальянских актеров, затеял в «Современнике» игру в «петушки». Оказывается, это итальянская народная игра, а мы-то думали, что исконно русская.

После спектакля «Вечно живые», который Гассман у нас смотрел, устраиваем в фойе импровизированный банкет в его честь. Меня, сыгравшего Гамлета в Москве, шутя представляют ему, Гамлету итальянскому: «А это наш советский Витторио Гассман». Он подарил мне на память свою фотографию с черепом Йорика. Храню ее как воспоминание о том веселом вечере.

«Наш советский Витторио Гассман…» Боже, как грустно и стыдно даже записывать это на бумаге. Что сделано?! Ничего! Как вспомню хотя бы американскую картину Роберта Олтмена «Свадьба» с Гассманом в одной из главных ролей! А его «Запах женщины»! А «Терраса» Этторе Сколы!

Итак, он:

— Давайте сыграем в «петушки». Ну вот хотя бы ты. Ты играл Гамлета, я играл Гамлета. Сегодня я тебя на сцене видел. Выходи в круг!

Гляжу на его мощную фигуру — Гассман на голову выше меня и раза в два шире в плечах — и со смехом:

— Но, сеньор, но, ай эм сорри. Хрен тебе, Гассман. Вы обознались. Ваших нет…

Все смеются. Гассман заводит других. Один смельчак все же находится — Эмка Левин, артист, черный, как Гассман, и такого же роста, к тому же лет на двадцать моложе итальянца. И вот уже, скрестив руки, прыгают на одной ноге «петухи», маневрируя в центре круга, который мы все образовали. Мы, болельщики, подбадриваем своего Эмку. Он, верткий, быстрый, то так, то эдак пытается подобраться к противнику и толкнуть плечом, сбить с ног. Гассман, наоборот, прыгает экономно, как опытный боксер. Не суетится. И вдруг — обманный финт, еще финт. Мы не успеваем ничего сообразить, как видим буквально летящую фигуру Эмки, которая вышиблена далеко за пределы широкого круга. Бедный наш «петух» лежит на полу, из носа течет «клюква». Да еще, прошибая круг, он задел и повалил на скользкий лакированный паркет двух болельщиков!.. Крики, смех! Гассман, конечно, доволен. По справедливости аплодируем ему. Он комически раскланивается. И снова — разговоры, выпивка, смех, радость!

В ноябре 1962 года небольшой компанией в одном из кабинетов ресторана «Арагви» принимаем Роже Планшона после «Трех мушкетеров», сыгранных на сцене ЦТСА. Я написал тогда маленькую заметку об этом его спектакле в «Комсомольскую правду». Переводчицей — моя мать, прекрасно говорящая по-французски. Хвастаюсь, что у меня дети, на днях родился сын Кирилл. Пьем и за детей. Планшон старше меня, но еще тоже молод. Внешне напоминает Д. Д. Шостаковича. Худой, светловолосый, в очках. Весел, доволен успехом «Мушкетеров», успехом Марсельского театра, который тогда возглавлял, приемом москвичей. Говорит о своих «Мушкетерах»:

— Этот спектакль мы делали, когда у нас только прорезались молочные зубки. Вы еще не видели «Тартюфа» и «Жоржа Дандена». Это мои последние, принципиальные работы. Завтра «Тартюф». Приходите.

И действительно, «Тартюф» оказался спектаклем с новой для нас эстетикой и новым взглядом на Мольера, принципиально отличным от тех, с которыми мы столкнулись в «Комеди Франсез», когда академия играла в Москве «Мещанина во дворянстве» с Луи Сенье.

Тартюфа у Планшона сыграл Мишель Оклер. У нас, как правило, Тартюф — ханжа, святоша, сатирический персонаж. Оклер совсем не то: молодой фанатик в черном камзоле, в черных чулках, в черных туфлях, что-то есть в нем от облика, может быть, даже принца Датского. Его Тартюф — тип искреннейшего экстремиста-фанатика. В пьесе Мольера Оргон, возвратившийся после отлучки, что бы ему ни говорили о его домочадцах, спрашивает одно и об одном: «А Тартюф?» Обычно это всего лишь смешно — втюрился, дескать, старый дурак. А у Планшона этот интерес немолодого Оргона, ищущего утерянную точку опоры в жизни, делается вдруг таким понятным! Как только на сцене стремительно появлялся Тартюф — Оклер, этакий Гамлет-экстремист, на ходу бросив служанке вместе с платком реплику: «Возьми платок, закрой грудь», ловишь себя на том, что такому Тартюфу — веришь.

Тем страшнее действие, разворачивающееся дальше. Оклеровский Тартюф — человек страстей, которые его неотвратимо и трагически погубят, несмотря на весь прагматизм жизненного кредо… В общем, это был живой спектакль и, как всякий живой, — современный.

И вот сидим мы, стало быть, после «Мушкетеров» в «Арагви», пьем за театр Планшона, за «Современник», ну и за детей. Планшон (у него их двое):

— Не правда ли, какая удивительная штука — наблюдать появление вашего ребенка на свет? Что вы при этом испытывали?

Я растерялся:

— Был очень взволнован, когда мне позвонили из роддома и сообщили о появлении сына… Очень хотелось мальчика, дочь-то у меня уже есть…

— Как, вы не присутствовали при родах?! В таком случае какой же вы отец? Вы не отец!

— То есть как? У нас не то что при родах, а и после родов в больницу не пускают.

— Что за глупость! Муж должен облегчать жене роды. Он должен стоять рядом с роженицей, держать ее за руку. Муж, насколько возможно, обязан разделить с ней боль, важность и мучительность этого акта. А иначе он просто производитель, а не отец!

— А вы что, стояли рядом?

— Конечно!

И Планшон разражается длинным взволнованным монологом, включающим в себя все оттенки, все ощущения, даже медицинские подробности того, что сопровождает появление на свет Божий нового маленького человека.

Когда, спустя годы, я узнал, что он стал не только режиссером, но еще и драматургом, я не удивился, припомнив тот вечер.

Планшону в «Арагви» понравилось. Когда — уже после «Тартюфа» — я предложил ему опять поехать куда-нибудь поужинать, он изъявил желание вернуться туда же.

— Я могу взять с собой моих коллег?

— Конечно!

Коллег оказалось человек двадцать пять! Как я потом понял, он их пригласил, предполагая «немецкий счет» — каждый платит за себя. Мне удалось добыть в «Арагви» большой кабинет. Накрыли длинный стол, заставленный сациви, лобио, шашлыками и прочей грузинской снедью, пригласили зурниста, и он, к восхищению французов, сыграл на своем экзотическом инструменте Моцарта.

Мы с другом решили широко продемонстрировать европейцам русское гостеприимство. Пока я развлекал гостей, друг в полчаса слетал за деньгами, занял у кого-то, и мы, как истинные кавказцы, заранее оплатили банкет. Когда настал час расплаты, французы были ошарашены и долго не могли взять в толк, почему стол уже оплачен двумя русскими. «Как? Почему? Зачем?» Это оказалось выше их понимания.

Я, как мог, отшутился, объяснив в импровизированном тосте, что мы в «Арагви», стало быть, почти на грузинской территории, а там уж так принято, и нам с моим другом приятно поддержать этот обычай. Да нам и в самом деле было приятно пустить пыль в глаза французским коллегам, увидеть их изумление и восторг по такому, в общем-то, пустячному поводу. Планшон, пригласивший друзей без расчета на такой исход, пытался сопротивляться, а когда понял, что это бесполезно, благодарил с извиняющейся интонацией: «О, Миша, Миша, мерси, мерси…» Так «мерсикал», словно я ему жизнь спас!

Побывал в подвальчике «Современника» американский драматург Эдвард Олби, смотрел в тот вечер «Двое на качелях». Спектакль ему вроде бы понравился, хотя он и признался, что пьеса Гибсона, по его мнению, легковесна. Мне он тогда подарил свою книжку со своей знаменитой «Кто боится Вирджинии Вулф?», сделав надпись:

«Мише Козакову, который, я надеюсь, сыграет роль Джоржа в этой пьесе в Москве. Пока он еще по возрасту слишком молод для этой роли, но я уверен, что его талант позволит ему в будущем сыграть эту роль. С наилучшими пожеланиями Эдвард Олби. Москва, 17.11.63».

Сыграть Джоржа мне не удалось. То, что Олби казалось поверхностным в пьесе Гибсона, — и действительно выглядело таковым рядом с его собственным творчеством, где иная, принципиально иная, совершенно иная мера постижения человеческих глубин и подлинная беспощадность в переоценке ценностей, — даже это, сравнительно робко явленное в спектакле «Двое на качелях», казалось вызывающе откровенным, недопустимо обнаженным нашим пуританам, ведающим репертуарной политикой.

Правда, одну пьесу Олби — «Балладу о невеселом кабачке» по роману Карсон Маккаллерс — мы все-таки поставили в мае 67-го года. И я играл там роль от Автора. А «Вирджинию Вулф» спустя одиннадцать лет поставил уже окрепший в «Современнике» Валерий Фокин. Я тогда в театре не работал, и роль, предназначенную мне автором пьесы, сыграл Валентин Гафт.

Случай с Артуром Миллером

Хуже получилось с драматургией Артура Миллера, которую мы, «современники», высоко чтили. Да и с ним самим вышло скверно…

У многих из нас есть какие-то жуткие, темные эпизоды в общественной и личной судьбе. Страшно носить их в себе, лучше покаяться. Выплеснешься на бумаге, может, и как-то легче задышится, а то еще, не дай бог, так и унесешь этот камень с собой в «великое быть может», как говорил старик Рабле.

Итак, в Москву со своей новой женой, корреспонденткой-фотографом Ингой Морат приехал Артур Миллер, и поначалу все шло прекрасно — лучше и не бывает.

Они побывали в «Современнике» и посмотрели «Голого короля». Миллер изъявил желание встретиться с коллективом театра. Иностранная комиссия Союза писателей, официально принимавшая американского драматурга, эту встречу устроила. В кабинет Ефремова набилась куча народа: артисты, критики, представители этой самой иностранной комиссии.

Миллеру задавали вопросы, он отвечал. Все, в общем, вполне соответствовало духу официальной пресс-конференции тех лет. Единственное, что нарушало чопорность встречи американского драматурга с советской театральной элитой, было то, что наш «фюлер» пришел на эту международную встречу пьяным в сосиску, и это всех, особенно гостей-критиков, крайне шокировало. Сам Миллер отнесся к состоянию Олега очень спокойно…

Из наиболее интересных вопросов, точнее говоря, интересных ответов драматурга был ответ о принципе построения его пьес.

— Принцип очень простой, — сказал Миллер. Он двумя пальцами взял со стола белый лист бумаги и показал нам: — Видите этот лист? Не правда ли, он белый? С этого я начинаю почти в каждой своей пьесе, а затем лист поворачивается другой своей стороной, — ан нет, он черного цвета. Вот и весь мой принцип.

Встреча закончилась, оставив ощущение неудовлетворенности. Еще бы! Мы молоды, любопытны, у нас в гостях почти классик, — неужели все вот этим и ограничится?!

Мы подошли к Миллеру с просьбой еще раз прийти к нам в театр и встретиться уже без посторонних, в обстановке неофициальной. Время у него было спланировано жестко, он уезжал в Ленинград смотреть спектакли Товстоногова, но обещал, если удастся, вернуться на день раньше и зайти к нам. На том и расстались.

Может быть, это была вежливая отговорка? Нет, он действительно прилетел днем раньше и еще утром дал знать, что придет в «Современник» и будет рад потолковать с нами.

Боже, как мы обрадовались! Мигом скинулись на домашний банкет, который решили провести у Олега Табакова — он тогда был обладателем самой большой квартиры, где не стыдно было принять мэтра. Жены наши хлопотали с самого утра, готовя стол, достойный дорогого гостя.

Вечером Миллер с Ингой пришли в театр. Игрался спектакль «Без креста». Перед началом они зашли в кабинет Ефремова, сам Олег в тот вечер, правда, снимался и велел мне, как не занятому в спектакле, принять их за хозяина. Тут-то я как следует сумел разглядеть знаменитого драматурга. Даже внешне он производил очень приятное впечатление. Его нельзя было назвать красавцем, но, глядя на него, становилось понятным, что Мэрилин Монро была его женой не только потому, что он умел хорошо писать пьесы и неплохо зарабатывал. Очень высокий, отлично сложенный — длинные ноги, широкие плечи, на длинной кадыкастой шее пропорциональная голова, профиль, который принято называть орлиным, очки, несколько поредевшие темные волосы. Миллер — еврей, но с таким же успехом мог оказаться французом или кем-либо еще.

На меня произвело впечатление, как он был одет. Я решил, что это и мой стиль, и несколько лет спустя, когда представилась возможность, приобрел-таки серый в елочку твидовый пиджак, темно-серые фланелевые брюки, серые же в рубец шерстяные носки и черные полуботинки, плотные, с широкими носами — «америкэн стайл», галстук с диагональными полосами и рубашку «баттондаун» «воротничок с пуговицами». Словом, лет через двенадцать я наконец оделся а-ля Миллер. У взрослых свои игрушки, и они им тоже нужны…

Мы, принимавшие Миллера, известили его, что после спектакля поедем на квартиру к одному из наших ведущих актеров и покорнейше просим его с супругой отужинать с нами. Ефремов приедет туда же, закончив съемку.

— Вам, наверное, будет небезынтересно увидеть, как живут русские актеры. Обещаем вкусный ужин и, конечно, не скроем, очень хочется с вами побеседовать в домашней обстановке. Переводчик есть свой, так что все предусмотрено. Не откажите.

Миллер переглянулся с женой и ответил, что они чрезвычайно рады приглашению, но в таком случае приносят свои извинения: из Ленинграда прилетели только днем, жена несколько утомлена, так что они посмотрят лишь первый акт спектакля и уедут в гостиницу «Националь» передохнуть. И просят заехать за ними после окончания представления. А вообще они заранее благодарны, им действительно интересно побывать в советском доме и побеседовать с советскими коллегами. Жена Миллера вдобавок захватит фотоаппарат и поснимает, так как они хотят сделать альбом о своей поездке по Советскому Союзу.

Ну и замечательно! Стало быть, после спектакля «Без креста» мы заезжаем в «Националь», а они нас ждут, непременно ждут.

Третий звонок. Миллер с супругой отправляется в зрительный зал. А тем временем…

А тем временем за кулисами начинает разыгрываться другой спектакль, куда более интересный, чем тот, что идет на сцене. Мало сказать, интересный — незабываемый. Даже теперь, много лет спустя, когда, естественно, что-то уже притупилось и на все это глядишь издалека, краска стыда заливает мое лицо, лишь вспомню тот вечер…

Я на мир взираю из-под столика,

Век двадцатый, век необычайный.

Чем он интересней для историка,

Тем для современника печальней…

Для «Современника» печальней. Черт его знает, кто стукнул, когда успели и куда стукнули!

Вбегает замдиректора Леонид Иосифович Эрман:

— Вы что, с ума сошли! Кто вам разрешил?

— Что?

— Они еще спрашивают! Кто вам разрешил звать Миллера домой?! Вы соображаете, что вы делаете?!

— А что мы такого делаем?

— Вы что, действительно не понимаете или притворяетесь?!

— Мы действительно не понимаем…

— Ах, не понимаете! Ну так вам сейчас немедленно разъяснят. Где Табаков?

— На сцене. А в чем, собственно, дело, Леонид Иосифович? Мы что, не имеем права пригласить уважаемого драматурга домой и принять его, как подобает советским актерам?

— Принять?! Домой?!

Эрман почти кричит. Он официальное лицо и в силу своей должности связан с разными учреждениями. Ему понятно то, что невдомек нам.

— Принимает Миллера Союз писателей, его иностранная комиссия. И-но-стран-ная…

— Ну и что?

— О Боже, с вами бессмысленно толковать! Где Ефремов?

— На съемке.

— Он в курсе?

— Да.

Эрман убегает. Мы растеряны, ничего не понимаем, но чуем, что дело пахнет керосином. А между тем кончается первый акт, и Миллеры уезжают в «Националь».

В антракте в кабинет Ефремова приходят загримированные актеры, занятые в спектакле, — Кваша, Волчек, Табаков, Щербаков и другие. Их поджидает Эрман с лицом, не предвещающим ничего хорошего. Монолог на тему «вы с ума сошли, обалдели, вы что, не понимаете, иностранная комиссия…» повторяется. На общие возражения, что Миллеры, дескать, уже приглашены и переиграть просто невозможно, Эрман хватает телефонную трубку, трясущимися пальцами набирает номер, с кем-то здоровается — второпях, но тем не менее подобострастно, — и говорит в трубку:

— Сейчас я вам дам Табакова. Одну минуточку… Олег!

Табаков берет трубку. Все насторожились. Пристально глядим на Олега, на его постепенно меняющееся выражение лица.

— Слушаю вас.

Пауза. Там что-то говорят.

— Да, да. Ко мне домой.

Пауза.

— Ну, человек двенадцать наших актеров.

Пауза.

— А почему нельзя?

Очень длинная пауза, во время которой кто-то из нас бежит в кабинет к завлиту Ляле Котовой, где стоит параллельный телефон и можно слушать двухсторонний диалог.

— Но вы понимаете, что мы его уже пригласили? Он нас ждет в «Национале». А что мы ему скажем? Поймите, это неловко… Раньше надо было думать? — повторяет Олег сказанную на другом конце провода фразу. — Ну послушайте в конце концов, что же тут особенного? Мы советские актеры, он прогрессивный американский драматург. Во времена маккартизма подвергался преследованиям, — Табаков начинает говорить, повышая голос, пытаясь придать своей интонации гражданственную весомость.

Его обрывают и говорят ему, по-видимому, что-то не менее весомое, после чего он уже не сопротивляется, о временах маккартизма не поминает, а вяло мямлит в трубку:

— Нет, я понимаю, но как-то глупо получается… как-то стыдно перед ним… А что придумать?.. — И долго, долго вздыхает в трубку. — Да, да. Нет, я понял… До свидания…

Из кабинета Котовой возвращаются те, кто слушал разговор по параллельному телефону. Лица невеселые. Все смотрят на Табакова и чего-то от него ждут. А между тем идут тревожные звонки помрежа, означающие, что давно пора начинать второй акт.

— Олег, ну что? Кто это был? С кем ты говорил?

— Ну, это… из иностранной комиссии. В общем, не важно. Вопрос стоит так: я член партии и Петя Щербаков тоже. И нам грозят большие неприятности, если мы не откажем Миллеру.

— Помилуй бог, Лелик! Ну как же это возможно теперь! Это же позор!

Олег и Петя теперь смотрят на нас. В их глазах появляется раздражение затравленных людей:

— Ну а что вы предлагаете? Как бы вот ты, Игорь, или ты, Миша, поступили на моем месте? На нашем с Петей месте?

Мы и в самом деле не на их месте, слава богу.

— Ты прав, Лелик. Решать тебе и Пете. Дом твой. Ты хозяин.

Другие меня поддерживают: да, решать им, Табакову и Щербакову, так как нам-то, собственно говоря, ничто не угрожает, ну разве что кроме еще одной странички в досье — про встречу с американским драматургом, которого преследовал сенатор Маккарти.

Начался второй акт «Без креста».

«А жена Миллера, наверное, уже ванну приняла», — тоскливо подумал я.

После спектакля Табаков и, кажется, Кваша поехали в «Националь» сообщать Миллеру о срочной ночной репетиции в связи с неожиданной болезнью актера, которого надо за ночь заменить другим, здоровым, дабы не сорвать завтрашнего представления.

Мы сидели в театре и молча ждали наших товарищей. Раздался телефонный звонок из табаковской квартиры, где уже все готово: и сациви, и плов, и кофе, и какава.

— Ну куда же вы пропали? Мы тут вас заждались!

— Погодите, скоро будем…

— Давайте в темпе. А в чем дело?

— Потом объясним.

Вернулись после визита к Миллеру посланцы. На наш молчаливый вопрос — Табаков:

— Он нас встретил одетый, веселый… Жена перед зеркалом последний марафет наводила. Ну, мы ему сцену разыграли, что, мол, так и так… Тысяча извинений. Расстроены до слез. Этого и играть было не надо…

— Ну а он?

— Что он… Дурак он, что ли? Как-то грустно посмотрел на нас через очки своими еврейскими глазами и говорит: «Ну что ж… Я все понимаю. Ничего, ничего, бывает…»

Сидим подавленные, дымим, друг другу в глаза смотреть стыдно. Опять телефонный звонок:

— Ну что вы там?! У нас уже все остыло! Обалдели, что ли?

— Сейчас, сейчас… — повесил трубку Табаков.

И в самом деле. Жены нас ждут, Ефремов скоро со съемки приедет, если уже не приехал, и не пропадать же жратве и выпивке, купленной в складчину. Приехали. Ефремов действительно уже тут. Сели за стол. До сих пор перед глазами — длинный стол, белоснежная скатерть, коньяк, вино, закуска разная. Все в сборе. И два пустых кресла, никем не занятые. Как бельмо на глазу.

Ефремов сказал:

— А я бы плюнул и не стал бы ничего отменять! — И выпил…

— А Фейхтвангер был в Америке, когда артисты в Германии играли в антисемитском фильме по его роману, и он им такое письмо накатал…

— Так ведь в Америке же! Ему и рассуждать легко было!

При царе Никите

«Современник», как я уже говорил, жил по не обозначенной нигде формуле: неореализм, помноженный на десталинизацию, — и дозрел до Солженицына, до Миллера, до шварцевского «Дракона», до «Носорогов» Ионеско… Ох, как хочется опять поахать: ну чуть-чуть бы «слободы» тогда, ну маненько, ну отпустили бы еще вожжи… Да не трусь ты, царь Никита! Не слушай своих клевретов осторожных! Не тормози процесса — ведь и сам, даст бог, уцелеешь! Мог уцелеть. И не подкатил бы «бильярдный шар своей головы к лузе сталинистов», если бы то и дело не шел на попятную. А то — Манеж разгромил, лагерную тему закрыл, сказал, что исчерпалась она до дна и полно об этом! На молодых стучал кулаками по трибуне, предлагал, кому не нравится здесь, убираться на Запад. Сегодня же! Сейчас же!

— Но если ты готов стать под общее знамя, то вот тебе моя рука! — И протягивал руку бледному Вознесенскому, который в ту минуту стоял на трибуне и мямлил, что его любимый поэт Маяковский, что вслед за ним, в его традициях…

Никита сидел в окружении «Ильичевых» позади и выше, нервно вскакивал и прерывал очередного призванного к ответу, орал про Запад, грозил, пугал, а потом протянул кому-то, не сдержав темперамента, руку со словами про «общее знамя». Тот вцепился в нее обеими руками, и зал, лающий, как свора собак на жестких ошейниках: «Позор! Позор!», готовый того, кто на трибуне, искусать в кровь, дай только хозяин команду, разразился бурными аплодисментами. А Никита закрепил талантливо найденный прием, как актер закрепляет удачную находку, интонацию или трюк, и для его демонстрации выискивал в зале очередную жертву, в ярости выхватывал глазами чье-нибудь молодое лицо…

Олег Ефремов признавался (и рассказ этот я запомнил с его слов, когда он приехал из Кремля в «Современник»), что от страха вжимался в кресло, опускал голову, чтобы не попасться на глаза разъяренному Хрущеву.

Так вот, находил Никита молодое лицо и — окриком:

— Вон вы там, да, да, вы! В шестом ряду, в красной рубашке! Я к вам обращаюсь! Идите-идите на трибуну и расскажите всем, о чем мыслите! Чем занимаетесь!

И «красная рубашка» — он мог оказаться молодым художником, поэтом, кинематографистом — держал ответ. Его прерывали, на него кричали, стучали кулаком, грозились сегодня же, сейчас же отправить на Запад, «но если ты готов под общее знамя, то вот тебе моя рука». «Красный» ее хвать! И снова овации.

Ефремов проиграл нам, как все это происходило. Он играл и за Хрущева, и за стоящего на трибуне, показал зал, лица тех, что пришли лаять и кусать по приказу, — он утверждал, что это и было почему-то самым страшным: зал, а не сам Хрущев и не те, кто сидел рядом с ним и иногда все-таки успокаивал его, шептал на ухо, что очередной извлеченный из зала ни в чем не виноват и к левакам разного толка вообще отношения не имеет.

Хрущев пыхтел, успокаивался и находил оправдание тому, что вытащил на трибуну совещания ни в чем предосудительном не замеченного, ни во что не замешанного, вполне добродетельного художника или поэта:

— Ну вот и хорошо… Пускай он всем скажет, пусть научит своих товарищей уму-разуму… А мы с радостью послушаем, не все же они наносная гниль и западная ржавчина!

Ефремов приехал с того совещания потрясенный. Он впервые видел разгневанного Хрущева и, кажется, понял — а от понимания мурашками пошел, — куда могут завести левацкие игры, идейно ли, эстетически ли неприемлемые для тех, кто еще так недавно дал нам глоток свободы, реабилитировал невинных, приподнял железный занавес. Он своими глазами увидел багровое, с вытаращенными зенками лицо добряка Никиты, собственными ушами услыхал его крики и передал нам его интонации — от низов до фальцета, до петухов, вылетавших из его глотки. Передал, изобразил так талантливо, как это мог сделать он, замечательный артист Олег Ефремов, и мне даже по сей день кажется: это я сидел там в кресле, я в страхе прятал лицо от глаз, выискивающих в зале очередную жертву, — может быть, меня? А в ушах: «Позор, позор!» Да, позор, позор…

А Александр Исаевич Солженицын, также бывший на том заседании, переждав рассказ Олега, с улыбочкой вынул блокнотик из кармана пиджака и обстоятельно, по порядку доложил, что законспектировал по ходу заседания: с именами, с фамилиями стоявших на трибуне, с цитатами из Хрущева, из Ильичева и со всеми заинтересовавшими его подробностями. «Подробник» был этот рязанский учитель математики. Самообладание у него не то, что у нашего поколения, — это сразу бросалось в глаза. А его любовь к подробностям, к фактам, именам, фамилиям и точным датам, удивившая меня в тот день, потом мне объяснила многое в его будущем подвиге воссоздания Истории — пострашнее, чем та, которая потрясла Ефремова, а вслед за ним и нас, «современников». «Дети 56-го» струхнули не на шутку.

В те годы по Москве ходили разговоры, что Ефремову будто бы удалось создать театр исключительно потому, что в молодости другом его был хрущевский зять Алексей Иванович Аджубей. Это неправда. Они действительно учились на одном курсе в Школе-студии МХАТ и действительно когда-то дружили. Но расчетливый Аджубей, видно, смекнул, что актерским талантом он много ниже Олега и вообще это не его стезя, и поменял Школу-студию на университет, — кажется, на журналистский факультет, — куда увел за собой из студии и свою тогдашнюю жену, очень красивую студентку Ирину Скобцеву. Она потом все же вернулась и училась курсом старше меня вместе с Галей Волчек, Игорем Квашой и Леней Броневым.

Впрочем, и Скобцеву Аджубей вскоре поменял: его женой стала Рада Хрущева. Растиньяк Аджубей, Жюльен Сорель Аджубей, временщик Аджубей — как его только не называли! — какое-то время был настолько силен, что решал дела государственные. Тогда Аджубей возглавлял газету «Известия», которая при нем поднялась вровень с «Правдой». В ней алчущий информации должен был между строк читать, куда ветер дует, и делать для себя выводы — или, жадно надеясь на перемены к лучшему, эти самые выводы додумывать и придумывать. Так, пожалуй, вернее. Аджубей ездил в Америку на важнейшие переговоры, и прочили ему, говорят, даже пост министра иностранных дел. А может быть, это он хотел, чтобы прочили…

Но пала власть царя Никиты. «Дети не отвечают за дела отцов своих…» А зятья? А зятья, как выяснилось, отвечают, коли состояли временщиками при тестях. И за плохие их деяния, и за добрые — за все отвечают.

Нет, не помогал сокурсник сокурснику. Правда, и не препятствовал, что при его тогдашней силе тоже дорогого стоит. Просто стоял в стороне, наблюдал. И вообще — не до театров тогда ему было. Находились дела поважнее — и у Никиты Сергеевича, и у его зятя…

Как-то в начале 60-х завалились мы компанией в ресторан ВТО. В те времена у него еще был престиж. Там можно было увидеть стариков мхатовцев, например неизменно бывавшего там И. М. Раевского, всегда подтянутого, достойного, наутюженного, в чистейшем белом воротничке, с золотой чайкой в петлице, — а глаза за очками от выпитого стекляннее стекол. За его столиком — ермоловцы Якут, Гушанский, тут же Марк Бернес с Соловьевым-Седым… Писатели в «гадюшник» тоже заглядывали, попивали, «клеили» баб модные поэты. Но не только. В те годы там еще и беседы велись.

Так вот, однажды мы сидели так в компании с Олегом. Он уже ходил в «левой» славе. Сидим — и вдруг по залу шепот: «Смотрите, Аджубей!..» Действительно, идет сам главный редактор «Известий» со своими мальчиками из свиты. Пришли уже «хорошенькими», видать, не догуляли где-то, — иначе на кой черт их в ВТО занесло? Не по рангу. А может, захотелось в пьяном кураже на малых сих посмотреть и себя, больших, показать? Тут-то они с Олегом и встретились. Это был первый раз, когда я видел их вместе.

Помните: белый лист бумаги в руках Артура Миллера оборачивался черным? У жизни та же драматургия.

«Мы на ероплане», — орут взлетевшие на доске качелей, а те, что внизу, отвечают: «А мы сегодня в яме…» — и, оттолкнувшись от земли, сами взлетают вверх: «А вот теперь мы на ероплане, а вы сегодня в яме».

В тот вечер в ресторане ВТО в яме был Олег: «Современник» в очередной раз собирались закрывать, а Аджубей со своими мальчиками на ероплане парил. Тут бы, кажется, Олегу и подойти к полудержавному властелину, как многие сделали бы на его месте, выпить с ним, пользуясь случаем, за прошлое, за общую юность, за бывшую дружбу, а заодно попросить помощи. Но не такой тогда был Олег, чтобы на наших глазах и на глазах у всего «гадюшника» идти на поклон. Встретились они глазами, поздоровались. И только. Мы пьем. Иногда Аджубей с Ефремовым переглядываются. Потом тот Олегу за стол чарку водки прислал, а Олег ему бутылкой ответил. Вот и весь сказ. Нет, нет! Надо отделять от зерна полову. Не стараниями Аджубея открылся, существовал и не был закрыт тогда Театр-студия «Современник».

Второй раз увижу Аджубея в 71-м году на 7 ноября в доме Нателлы Лордкипанидзе, тогда сотрудницы «Известий». Опальный босс пришел в гости с Радой, а художественный руководитель МХАТа Олег Николаевич Ефремов после банкета в Кремле при всех регалиях прикатил на «мерседесе», да еще привез с собой какого-то генерал-лейтенанта в голубом мундире и при орденах до пупа. Генерал этот весь вечер не давал Аджубею покоя — все про Хрущева язвил. Раду было искренне жаль. Олег, правда, с генералом поспорил, заступился за Никиту Сергеевича, так что все обошлось…

«Вот так, сэр Джон!»

Роль Сирано в постановке пьесы Э. Ростана «Сирано де Бержерак» я получил почти случайно. Начал постановку Игорь Кваша, он же принес в театр новый перевод Юры Айхенвальда. Задумал он этот спектакль в полемике с Ефремовым, так что Олег как исполнитель сразу отпал, хотя в те годы мог сыграть эту роль блистательно. Евстигнеев тоже отказался по причине неумения играть пьесы в стихах; этот виртуозный актер и прозу-то учил с трудом и частенько допускал на сцене такие оговорки, что с партнерами начиналась истерика. Кваша назначил на роль Сирано себя, но так как ему предстояло еще и ставить, то ему понадобился дублер. Так возник я.

Как и следовало ожидать, Игорь, избравший для режиссерского дебюта непривычную для нас по жанру и форме героическую комедию, запутался в ней, как лошадь в постромках. Главной частью оформления была широкая белая лестница. По ней носятся актеры со шпагами. Носиться им, впрочем, неудобно, потому что костюмы сделаны из поролона, и играть в них — все равно что безвылазно сидеть в сауне. Все это придумал Борис Мессеpep с благословения постановщика Игоря Кваши, который ставил — но не выпускал — неуклюжий этот спектакль. Несмотря на то что Ефремов ругал и макет, и принцип оформления, Кваша настоял на своем, и в результате душные костюмы из поролона на каркасах сковывали актеров на огромной белой лестнице, на которой надо было двигаться ритмично, непринужденно, элегантно — «по-французски».

А уж каково было мне, игравшему Сирано, выносить длиннейшие репетиции, декламируя и фехтуя в придачу! Ясное дело, там, где было возможно, мы упрощали свои костюмы, выдергивали металлические каркасы, заменяли непроницаемый поролон на шерстяную ткань, — все равно было тяжко, в чем убедился и сам Кваша, тоже выступив в роли Сирано и всласть хлебнув прелести своего и мессереровского изыска.

Целый сезон, вплоть до вмешательства Ефремова, мы приспосабливали пьесу постклассика Ростана к привычному неореализму современниковской манеры. Она, естественно, сопротивлялась, подробный психологический разбор оборачивался откровенной глупостью. Мы не доверяли прозрачности и условности ростановских построений; стесняясь, комкали стих, стараясь быть «правдивыми»; искали вторые планы, словно ставили Розова; убивали эффектность там, где ее надо было подчеркивать. Из пьесы исчезал юмор, легкость, появлялась тяжеловесность, уничтожавшая поэтическую афористичность ростановского текста.

Это стало особенно ясно, когда мы вышли на сцену. Я репетировал в паре с Роксаной — Лилей Толмачевой, Игорь — в паре с Людмилой Гурченко, в те годы работавшей в «Современнике» (он был увлечен Люсей и сам выбрал ее в партнерши). Гурченко говорила с сильным харьковским говором, от которого не вполне избавилась и по сей день, и в роли изысканной жеманницы, любительницы куртуазной поэзии это было, мягко говоря, не в ту степь. Бедная Люся, как школьница, зубрила звукопись роли, но Харьков делал свое дело.

— Ну ёж твою мать! — не выдерживала она, сама подчас ужасаясь тому, что вылетало из уст причудницы Роксаны. — Не мог-ху, и все тут!

— Люся, не гхэкай! — орал из зала Ефремов. — Надо же, черт возьми, научиться разговаривать по-русски, раз ты вышла на сцену.

В зале страдал Кваша.

Заведенный полемикой с Ефремовым, он продолжал лезть в бутылку, так что я репетировал с двумя Роксанами, и в результате премьеру летом 1964 года суждено было сыграть мне.

Ефремову, принужденному взять постановку в свои руки, было трудно. Декорации мешали размаху его воображения, да и у нас в мозгах была изрядная «кваша». Все это предстояло исправить Олегу в сравнительно короткий период весенне-летних репетиций. Он не жалел сил. Работа продолжалась и в обстановке, скромно выражаясь, не совсем театральной. Пришли, например, в Дом архитектора на традиционные масленичные блины. Сидим за столом у Шурки Ширвиндта. В ресторане Дома архитекторов — танцы, хохмы, всем весело. Всем, кроме… Ефремов обращается ко мне:

— Значит, так, сейчас ты встаешь и любой ценой прекращаешь эту кутерьму. Так сказать, в этюдном порядке. Понял?

— Это еще зачем?

— А как иначе тебе понять природу того, как Сирано прекращает выступление Монфлери на глазах целого театра, да еще в присутствии кардинала? Давай, давай, действуй, если не хочешь облажаться в Сирано…

— Прямо сейчас?

— Да, прямо сейчас!

— Олег, это уже перебор. Скандал выйдет… Скажут, опять эти из «Современника» напились…

— Слушай, мудило, ты актер или не актер? Пришлось доказывать, что я актер. Возник минутный скандал, который с трудом удалось замять обаятельнейшему Шуре Ширвиндту. Природу самочувствия Сирано я, однако, схватил…

В связи с этим спектаклем, а главное, с поразительной способностью Олега из всего («когда б вы знали, из какого сора…») извлекать что-то важное для роли и для спектакля расскажу одну историю, произошедшую примерно тогда же, весной 1964 года, в разгар ефремовских репетиций «Сирано».

Москву посетил сэр Джон Гилгуд. Старый английский актер выступал на сцене МХАТа и читал монологи из классических ролей. Мы с Ефремовым заехали за ним на моем сереньком «москвиче», дабы отправиться в гости к культурному атташе английского посольства, господину Теннеру, куда были приглашены на ужин в честь актера, которого сама королева Великобритании ввела в рыцарское звание. Заходим за кулисы. Концерт Гилгуда уже закончен. В грим-уборной на столе у прославленного актера стоит полупустая бутылка русской водки. Ну дает старик! Цветы. Толпятся поздравляющие: успех колоссальный. А сам сэр Джон? На вид ему лет пятьдесят. Седой, с розовой плешью, худой, изящный, подтянутый. Очень обаятелен, любезен. Нас — через переводчика — просит подождать его.

Приезжаем на квартиру, где назначен званый ужин. Там все очень красиво. Носят, как полагается, коктейли. Народу человек двенадцать: хозяева-англичане, Гилгуд и мы — Ефремов, Алла Покровская, Волчек, Евстигнеев, Табаков, я. Сидим в мягких креслах, попиваем джин с тоником, виски с содовой, поедаем соленые орешки. Течет беседа о театре. Сэр Джон держится чрезвычайно просто, с нами — мил. К нему же все, особенно англичане, подчеркнуто почтительны — как к мировой знаменитости, к гостю, да еще и по ихнему ритуалу: когда он стоит, дамы стоят тоже. Сэр, пэр, лорд и еще черт его знает кто! Он принимает эту игру, как мне кажется, полушутя-полусерьезно. Просит всех сидеть и вести себя непринужденно.

И тут, уже слегка зарядившись виски, начал свой первый, еще доброжелательный раунд Олег Ефремов:

— Сэр Джон, не все мои ребята были на вашем замечательном концерте. А мне бы очень хотелось, чтобы они имели о вас представление. Когда им выдастся другой случай! Прошу вас, прочитайте монолог Гамлета!

Пауза. Все смущены необычайно. Старик устал. Шутка сказать, двухчасовой сольный концерт на английском языке — это в зале, где сидят русские, большинство из которых языка не знает, а зрелищной стороны в концерте попросту нет. И ведь напряжение держать предстояло актеру, о котором московская публика отдаленно слышала, ибо на сцене в знаменитых спектаклях его не видела, да и по кино Гилгуд был тогда москвичам неизвестен.

— Ну пожалуйста, сэр Джон! Ну хотя бы один монолог… Любой…

Ничего себе «хотя бы один» — прямо здесь, в комнате, где идет прием и все уже слегка поддатые?

— Олег, перестань, сэр Джон устал, — вмешивается Галка Волчек. — Сэр Джон, вы не обращайте на него внимания, он фанатик.

— Да, крэйзи, крэйзи, — вспоминаю я откуда-то всплывшее английское слово.

— Сумасшедший? О, я очень люблю сумасшедших. Я ведь и сам, несмотря на свой возраст, сумасшедший, — говорит Гилгуд.

Ему и вправду, видно, понравился Ефремов.

На Олеге была та печать таланта, которую в нем легко угадывали люди, сами принадлежавшие к этой когорте, и я не раз имел случай убедиться в этом. Он часто напивался и вел себя соответственно раскрепощенно и в присутствии Миллера, и в общении с Жаном Виларом и актрисой его театра Женевьевой Паж, которой просто-напросто при всем честном народе предложил переспать с ним. Та русского не знала, Ефремова не поняла, и тогда Олег Николаевич в прихожей квартиры — на сей раз французского культурного атташе, где проходил прием в честь гастролей французов, — прощаясь, красноречиво ухватил Женевьеву Паж за филейную часть, чем весьма шокировал французскую интеллигенцию. Впрочем, сама актриса, судя по всему, ничего против предложения Ефремова не имела бы, знай она, во-первых, по-русски и, во-вторых, не схвати он ее при хозяевах дома. Это я утверждаю вполне уверенно, ибо после того, как мне удалось, пятясь из прихожей и бормоча что-то вроде извинений, увести пьяненького шефа в мой пресловутый «москвич», чтобы доставить его домой, я вернулся на прием и через переводчика имел дипломатическое объяснение с облапанной французской знаменитостью.

— Ничего, ничего, — успокоила меня Женевьева. — Он был очень мил. Только зачем при всех?.. Но вообще так мог поступить только талантливый человек!

Клянусь, в эту минуту я позавидовал Ефремову, потому что ее ответ не был проявлением элементарной деликатности. Говорила она это с шутливым, а все-таки сожалением.

Гилгуд же в тот вечер был буквально влюблен в Олега.

— Замолчите, вы, дурачки! — Это относилось к нам с Волчек. — Вы не представляете, как сэр Джон читает Гамлета. Прошу вас, сэр Джон, покажите этим недоумкам, как это делается!..

Сэр Джон ответил так:

— Хорошо, господин Ефремов, я прочту из Гамлета, но с условием: вы тоже что-нибудь прочитаете. Идет?

— Идет, — ответил Олег и посмотрел при этом на меня.

«Что же он намерен читать?» — подумал я, не понимая еще, какое мне готовится испытание.

Сэр Джон встал, отставил в сторону стакан виски, отошел в глубь светлой гостиной, туда, где висели светлые же, в больших цветах портьеры, повернулся к нам спиной, помолчал с минуту, собрал внимание и начал читать, играть, проживать первый огромный монолог принца Датского.

Это было превосходно, умно, тактично, артистично! Спасибо Гилгуду, спасибо Олегу, что он настоял, а то когда бы мы услышали из уст самого Гилгуда этот монолог, так точно соотнесенный с обстановкой вечера, проходившего в светлой гостиной со светлой мебелью, со шторами в больших, блеклых и тоже светлых цветах…

А затем мы были приглашены в темную комнату с длинным столом и ужинали при свечах. Сэр Джон сел во главе стола, и только после этого сели все. Ему налили вина и уж потом налили остальным. Ему первому подали на деревянном лотке форель и лишь затем ее подали нам. Во все глаза, во все уши я старался видеть, слышать и запомнить этого артиста. Элегантность, непринужденность, обаяние и безупречные манеры — вот что осталось в памяти. Он орудовал всеми этими бесчисленными рюмками, вилками и ножами как фокусник. Много пил и был трезв, а ведь там, в грим-уборной, осталась ополовиненная поллитровка. Что касается форели, он ее разделал таким образом, что в мгновение ока на тарелке остались остов и голова рыбы, словно призывая немедленно писать натюрморт с этой безупречной модели.

— А сейчас и я съем эту рыбку, как съел ее сэр Джон! — изрек уже нетвердым тоном наш вождь.

Надо сказать, что, когда Олег пьет, он ни черта не ест. Но рыба всегда была его слабостью. Уха, рыба — это его коронная еда, и отказать себе в ней он был не в силах. Я-то для себя с самого начала решил, что моего умения расправиться с форелью после манипуляций английского трагика явно недостаточно, а посему, отказавшись от рыбы, налегал на салат. Помню, что так же поступили и Евстигнеев, и предусмотрительная Волчек. Табаков же молотил все подряд и по голодной военной привычке подбирал остатки еды хлебом, нисколько не смущаясь.

Но наш «фюлер» опозориться не должен, он просто не имеет на это права под влюбленным взглядом ихнего сэра. Тем более что он уже привлек всеобщее внимание этим заявлением. «А сейчас и я эту рыбку съем, как сэр Джон!» «Интересно, как ты с этим справишься?» — не без ехидства подумал я. Волчек с Табаковым фыркнули на пару. Но тут сэр Джон начал рассказывать что-то чрезвычайно смешное, и весь стол обратился к нему. Переводчик едва успевал переводить. Когда рассказ, вызвавший общий восторг, был закончен, наш шеф уже ковырял в зубах, а от рыбки не осталось ни хвоста, ни головы.

— Ну, господин Ефремов, за вами долг, — обратился к нему Гилгуд.

— Какой долг? — не понял Олег.

— Я читал, а теперь почитайте или сыграйте вы, — пояснил Гилгуд.

— Да, да, Олег, давай! Теперь не отвертишься, — подключились мы.

Все присутствовавшие тоже ждали ответа:

— Просим, просим!

Казалось, Ефремову действительно не отвертеться, а в его репертуаре тогда не было ничего такого, чем он мог бы блеснуть в застолье.

— Сэр Джон, — начал Олег, — я ведь, в отличие от вас, не просто артист, но главный режиссер театра. А главный режиссер на то и главный, чтобы ему подчинялись. Ну-ка, Мишка, давай прочти что-нибудь, а мы с сэром Джоном послушаем. Да смотри, не опозорь «Современник».

Этого еще не хватало! Читать при Ефремове, да еще после Гилгуда, за столом, читать по-русски, чтобы потом тот же Олег незамедлительно и публично обосрал, — а это он любил и, надо отдать ему должное, умел делать, как никто.

— Олег! Это же не я обещал сэру Джону, а ты! Он же тебя хочет послушать!

— Ты что, не подчиняешься главному режиссеру и председателю худсовета?

То ли шутит, то ли злится, черт его разберет. Делать нечего, я после преамбулы о стихах Пушкина (мол, может, вам, англичанам, будет небезынтересно, как звучит наш гений на своем языке) прочел вступление к «Медному всаднику». Надо сказать, в те годы я еще стихов с эстрады почти не читал, так что для меня это было актом мужества. Я повиновался стиху, и он меня выручил в этот вечер.

Едва я закончил, как услышал громко сказанное Олегом:

— Молодец! Вот так, — ты понял меня, лапуля? — вот так надо играть Сирано! Запомни, как ты читал, и держись этого!

Не забыл о спектакле, о работе, казалось бы, оставшейся за пределами этой светлой гостиной, вдали от богатого английского стола, — здесь, рядом с сэром Джоном, хмельной, заведенный и заводящий самого себя, все-таки не забыл! Нет, удивительный человек Олег! Неожиданный, непредсказуемый…

В тот вечер он жаждал полемики. С годами это его свойство — страсть к застольной полемике — исчезла, словно по наследству передавшись многим его ученикам, в частности, и я, выпивая, почти всегда искал повода для конфликта. Но в те годы это было его прерогативой. Начав с демонстрации восхищенного отношения к Гилгуду, он словно не мог простить себе этой слабости и тихо-тихо начал провоцировать английского мэтра.

— Сэр Джон! Слов нет, вы великий артист. И то, что мы вас слышали, и то, что я увидел на концерте, и то, как вы прочитали сегодня монолог Гамлета… в общем, о чем говорить. Но вот позвольте вопрос. Вы ведь актер, так сказать, старой школы, романтических традиций. А как вам играется с актерами молодого поколения, у которых иная манера игры? Наверное, это для вас непросто?

За столом возникла напряженная пауза. Гилгуд очень внимательно, в высшей степени доброжелательно выслушал ефремовскую тираду (во время синхронного перевода он согласно кивал) и ответил:

— Господин Ефремов удивительно прав! Мне предстояло недавно играть с молодой актрисой (последовала ее фамилия, мало что значащая для нас, но, судя по тому, как загалдели по-своему англичане, хорошо известная им). Боже, как я волновался перед началом репетиций! Сумею ли я наладить контакт, найти общий тон, не покажусь ли я рядом с ней ихтиозавром? Но Бог милостив, обошлось…

Англичане, читавшие рецензии, охотно подтверждали, что критика была поражена удивительным дуэтом.

— Но в принципе господин Ефремов глубоко прав. Это очень, очень серьезная проблема для актеров моего поколения: наводить мосты в игре с молодыми актерами.

Полемика явно не клеилась, Ефремов был разочарован. Выпили за взаимопонимание «отцов» и «детей». Гилгуд влюбленными глазами смотрел на Ефремова.

— Сэр Джон, — не желая успокаиваться, начал Олег второй заход. — А как обстоит дело, когда вам приходится играть новую драматургию? Ну, Шекспир, Бен Джонсон, даже Чехов — это понятно, но вот авангард… это ведь принципиально иное, а?

И снова за столом пауза. Мы переглядываемся: нет, Олегу вечер не в вечер, если нет полемики. Так и ждет, чтобы Гилгуд обнаружил в себе противника театра авангарда, и уж тогда энергия шефа найдет наконец выход. В полемике Ефремов блистателен. Но не тут-то было. Сэр Джон опять, словно японский божок, согласно закивал головой в такт синхронному переводу ефремовской эскапады и по ее окончании с удивительным темпераментом разразился речью на тему, сколь необходима английскому театру драматургия авангарда и как он, Гилгуд, волновался, репетируя пьесу Олби «Крошка Алиса», как буквально дрейфил перед приездом американского драматурга в Лондон на премьеру.

— Но опять-таки все обошлось благополучно, — скромно закончил рассказ английский актер.

Кто-то из англичан тут же привел восторженный отзыв Олби в лондонской «Таймс». (Мы-то про Олби тогда лишь мечтали, авангардом для нас были Осборн и Мрожек, которых мы только еще хотели начать репетировать, а старик, оказывается, уже сыграл и Олби, и Пинтера, и Беккета.)

— Но опять-таки очень, очень прав господин Ефремов. Ну, просто в самый корень смотрел, когда заговорил об авангардистской драматургии! Современный театр ведь жив современной пьесой.

Нет, полемики никак не получалось. Вечер начал терять для Ефремова всякий интерес. От отчаяния Олег попробовал вызвать на конфликт кого-то из своих, но свои под влиянием вкусной еды и фирменных напитков пребывали в отличном настроении и прямо заявили шефу, чтобы он на полемику с ними не рассчитывал и что они заранее со всем согласны, пусть даже он выльет на их головы ушат дерьма. Ефремов увял. И только по инерции ходили еще его скулы — не нашел выхода душевный заряд.

Прощание в прихожей. Гилгуд уже в пальто. Но что-то самое главное не высказано, что-то сокровенное осталось на дне души. Взгляд Олега говорит: «Эх, сэр Джон, что же ты, падла, так со мной обошелся?» Он долго, в упор посмотрел на Гилгуда, затем, махнув рукой: «Эх!» — плотно, по-русски огрел старика между лопатками и подытожил:

— Вот так, сэр Джон!

Мы буквально выкатились на улицу, и с нами началась истерика. Хохотали, взвизгивали, взглядывая на Ефремова, друг на друга, опять хохотали, припоминая течение званого вечера, и сквозь слезы, как ненормальные, повторяли сакраментальную фразу, которая навсегда вошла в устную историю театра «Современник»: «Вот так, сэр Джон!»

Ефремов, глядя на нас, хохочущих, словно отрезвел сразу:

— Что вы смеетесь, дураки?

И, как это умел только он, растерянно, наивно улыбался недоуменной улыбкой. «Вот так, сэр Джон!» — это все, что мы могли ответить ему тогда.

Что говорить, замечательный вышел вечер, а для меня — вдвойне. Ибо уже наутро я легко схватил манеру произнесения стиха в роли Сирано на репетициях, которые строго, серьезно, увлеченно, темпераментно вел О. Н. Ефремов. И что-то в этом спектакле все-таки было:

Я умру как солдат.

Впрочем, нет, я умру как поэт,

А у нас научиться нетрудно премудрости этой:

От войны или яда, от прочих непрошеных бед,

Словом, так, как на свете всегда умирают поэты…

Этот текст звучал на сцене «Современника» в 64-м. Всего четыре года назад умер затравленный Борис Пастернак. Памятливый зал, жаждущий подобных ассоциаций, чуял, что к чему…

Студия закончилась в Саратове

Премьеру «Сирано де Бержерака» мы сыграли перед отъездом в Саратов, где одновременно с гастролями нам предстояло сниматься в фильме «Строится мост» по повести Наума Мельникова, опубликованной в «Новом мире» Твардовского. Это тоже была инициатива Ефремова, одно из замечательных его начинаний.

Дело в том, что к 64-му году труппа «Современника» стала филиалом «Мосфильма», «Ленфильма», студии имени Горького и прочих киностудий страны. Артистов снимали в хвост и в гриву. Ефремов, Евстигнеев, Табаков, Земляникин, Гурченко, Заманский, Даль, Лаврова, Люся Крылова — эти фамилии беспрерывно мелькали в титрах. К трем часам, когда заканчивались утренние репетиции, на нашей проходной в ожидании актеров толпились помрежи из разных съемочных групп, а у подъезда «под парами» стояли в ряд машины с надписями «Киносъемочная». А где-то там, на «Мосфильме» или на студии Горького, все уже было готово к команде «Мотор!» — не хватало только артиста, который мог урвать из своего времени на все про все два-три часа между утренней репетицией и вечерним спектаклем.

Проблема совмещения работы в театре и кино не раз обсуждалась на Совете «Современника» как серьезная угроза для дальнейшей жизни театра. По Уставу каждый, кого утверждали на роль в кино, приходил отпрашиваться, и этот вопрос обсуждался Советом со всей тщательностью: надо ли артисту «Современника» сниматься в данном сценарии и у данного режиссера? Актер, естественно, выдвигал свои аргументы, и после неприятной тяжбы — если только дело решалось в его пользу — на бумагу с ходатайством студии неизменно ложилась одна и та же резолюция: «Сниматься разрешается исключительно в свободное от репетиций и спектаклей время». А где его было взять, это свободное время? Труппа маленькая, играли, как правило, без дублеров, репертуар тоже невелик. Но поскольку кино завладело всеми членами Совета, начиная с его председателя, поломать это было невозможно, и, как бы то ни было, актеры снимались всеми правдами и неправдами: между репетициями и спектаклями, по ночам, с раннего утра до репетиций и т. д.

Вот тогда-то у Ефремова и родилась идея снять на «Мосфильме» картину всем коллективом «Современника» без привлечения посторонних сил, а в случае удачи ввести этот опыт в систему. Ефремову вообще было не чуждо прожектерство, его томила любовь к реформам и нововведениям, и если бы не этот склад его натуры, вряд ли бы возник и существовал «Современник». Однако шефа часто и заносило. Хотя опять-таки — прекрасно заносило. «Все постоянные члены труппы — пайщики театра!» — недурно? Но не вышло. Чуть «Венгрию» не припаяли.

Теперь его идея выглядела так:

— Каждый год после окончания сезона «Современник» совместно с «Мосфильмом» и на его базе делает свою картину. «Мосфильм» — «Современник»! Шикарно! Сами находим сценарий. Сами распределяем роли, ну, естественно, под моим руководством. Сами играем. Я режиссирую. Успех. И главное: все снялись в кино, удовлетворили свои кинематографические желания и материальные потребности. За работу, друзья, за работу, на благо театра-студии «Современник» в следующем театральном сезоне!

Однако эксперимент бесславно закончился одним-единственным фильмом «Строится мост». Что привлекло Ефремова в этой журналистской вещи? Бог его знает. Пожалуй, ее сакраментальное неореалистическое начало. Дескать, по-новомировски правдиво, в меру психологично, благородно, прогрессивно — чего ж еще?.. А в общем, невнятица и скука. Таким вышел и фильм — со всеми сомнительными плюсами и очевидными минусами. Правильно, но тоже скучно играл сам Ефремов, еще два-три актера неплохо делали свое дело, однако у зрителя возникало чувство тоскливого разочарования — тем более тоскливого, что перспектива увидеть на экране весь знаменитый и гонимый «Современник», чьи спектакли были столь труднодоступны, казалась такой соблазнительно-радужной.

Собственно, я мог бы просто опустить из своего фрагментарного повествования эпопею с фильмом, который в конце-то концов получился ничуть не хуже (хотя и не лучше) крепкого советского середняка, если бы не одно чрезвычайное обстоятельство лета 64-го. В саратовской гостинице, где происходило итоговое собрание Совета с постоянным составом труппы Театра-студии, были навсегда похерены и эта самая приставка — «студия», и Устав, и все, что связано с понятием «студийность».

Жарким летом в душном номере собрание проголосовало за переход к статусу московского театра.

Стало быть, наша студия прожила с осени 1956 года по лето 1964-го. Восемь лет. Срок немалый, а если верить Немировичу-Данченко, который давал не более десятилетия счастливой жизни любому вновь возникшему театральному коллективу, то и вполне нормальный. Но все решившему голосованию предшествовали долгие, шумные, темпераментные дебаты, принимавшие подчас без преувеличения трагическую окраску. В самом деле, легко ли расстаться с Уставом студии, с демократическими правами, с тайным голосованием, с перераспределением зарплаты и прочими пунктами и параграфами, которые вырабатывались бесконечными бессонными ночами в разных концах Москвы, всюду, куда судьба швыряла «Современник» в первые годы его существования? И зачем расставаться? Для чего «Современнику» превращаться в заурядный театр, да еще по собственной инициативе? Не кроется ли за всем этим роковая ошибка, которая приведет к перерождению?..

Эти вопросы стали центральными в бурной драматической дискуссии, длившейся около четырех часов в душном номере гостиницы. Однако абсолютное большинство в открытом — подчеркиваю: открытом! — голосовании отдало предпочтение переводу студии на обычные театральные рельсы. Подчеркиваю потому, что открытое голосование в данном случае было актом мужества, даже мучительным актом, ибо отчаяннее других пытался отстоять основы студийности руководитель театра О. Н. Ефремов, уже давно осуществлявший единоначалие.

Парадокс? Да. Потому что здесь-то и завязалось одно из противоречий этого структурного узла.

Я тогда выступал долго, обстоятельно и, кажется, доказательно. Олег потом назвал меня «могильщиком студии» и долго не мог простить, считая, что мое выступление и повернуло ход собрания. Но дело было вовсе не в моих ораторских способностях, а в том, что высказанная мною истина, увы, была давно уже всем очевидна. «Современник» оставался студией только де-юре. Возникший как студия, выросший на студийных традициях, он уже несколько лет по существу являлся театром, жившим по правовым законам всех московских театров. Так же, как и у других, контролировался наш репертуар и нам пытались диктовать, что следует играть, а о чем даже и заикаться не стоит. Никакие ссылки на студийные постановления управлением культуры всерьез не принимались. Для них существовала ими же утвержденная номенклатура — худрук Ефремов, директор — В. С. Куманин, замдиректора — Л. И. Эрман, а Устав и студийные обязанности (вот он, парадокс!) нужны были только Ефремову, так как это облегчало ему руководство театром: обязанностей у студийцев было до черта, а прав практически никаких. Хуже того, гордо провозглашенное право тайно проголосовать за вывод своего товарища из постоянной труппы и перевод его в переменный состав к 64-му году ощущалось как наказание для него и для себя. Не случайно я одним из первых бросил в урну чистый бюллетень, и многие последовали моему примеру.

Среди доводов, высказанных мною на саратовском собрании, была эта двусмысленность и ложность нашего существования. Я предложил назвать наконец вещи своими именами. Есть театр «Современник», руководимый лидером. Этот лидер — Ефремов. При нем должен существовать выборный худсовет. Труппа обязана быть единой и подчиняться нормальным профсоюзным законам. Короче, пусть надстройка соответствует базису. Не подпертая экономическими новшествами («Венгрию развели»), игра в студийность, игра в государство внутри государственной системы есть ложь. И, как всякая ложь, она унизительна. Так зачем же нам, актерам театра, объявившего войну лжи, приумножать ее двойственностью своего положения? Зачем на вывеске, установленной на фасаде театра в центре Москвы, красуются эти три слова — «Театр-студия „Современник“», когда истинное положение вещей требует всего двух: «Театр „Современник“»? Конечно, власть главного режиссера делается, вернее, признается в таком случае абсолютной, но зато и ответственность его перед труппой за принимаемые им решения, естественно, увеличивается, а не перекладывается на членов Совета и на постоянную часть труппы с демагогической ссылкой на уже не существующие на деле демократизм и общую волю. Когда в итоге решение было принято и занесено в протокол с поименным подсчетом результатов голосования, бывшие студийцы долго еще сидели понурившись и никак не могли разойтись, будто поминки справляли. Вот тогда-то Ефремов и обозвал меня «могильщиком». Грустно, как-то беззлобно обозвал, но обида у него в душе осталась. Кто-то, помнится, далее предложил:

— А может, переголосуем, ребята?

Но это прозвучало неуверенно, хотя у многих глаза были на мокром месте. Помню, что и сам Ефремов буркнул что-то вроде.

— Да нет, чего уж там? Несерьезно…

Я думаю, что в этом решении проявилась сила, а не слабость тогдашнего коллектива. У ребят была идиосинкразия ко лжи, и это свойство, воспитанное в коллективе самим же Ефремовым, сработало, несмотря на ностальгическую грусть по студийным основам, на которых начиналось дело «Современника», дело Ефремова и его сотоварищей, основателей театра: Жени Евстигнеева, Гали Волчек, Лили Толмачевой, Игоря Кваши, Олега Табакова, Вити Сергачева…

В общем, совпало все: гастроли, съемка картины, конец студии и, казалось бы, уж такое частное событие (но тогда между личным и общим не было резко прочерченной линии) — уход Жени Евстигнеева от Гали Волчек к молодой актрисе театра Лиле Журкиной. Из одного гостиничного номера он перешел в другой. Навсегда. Рушилась студия, и как бы рикошетом рушилось личное. Разрыв этот переживал весь театр. Впоследствии много всякого возникало в личной жизни каждого из нас, жизнь не раз перетасовывала старую колоду, но первый саратовский разрыв Евстигнеева и Волчек перерос личные рамки. Казалось, уж этот-то союз навечно, как сам «Современник». Евстигнеев — Волчек, Волчек — Евстигнеев. Галя — Женя. Любимые наши люди. Ан нет!

Однажды… Но к черту! Не хочу новеллы о том, как «однажды»… Разошлись — и баста! Просто странно как-то: зайдешь в номер к Волчек, где три дня назад с Евстигнеевым водку пили и лясы точили, а Жени там нет. Он в другом номере. У Лили.

Беда не ходит одна. Вдруг Кваша объявил, что он отныне муж Люси Гурченко, а вовсе не Татки Штейн! Просто Содом и Гоморра! Да и Ефремов новый роман в Саратове завел…

Я их осуждал, горевал, глядь — через полгода и сам оставил жену с двумя детьми… То есть это я так думал, но выяснилось, что и она выходит замуж за другого. Вот какие бывают переломные моменты — и в жизни людей, и в жизни целого коллектива, когда все рушится, все меняется со страшной скоростью и появляется чувство нестабильности и думается: как выплывем? Однако не мною сказано, все проходит. Все проходит, все образуется, но ничего, видать, не забывается.

И еще одно событие в жизни театра связано с саратовскими гастролями, на сей раз уж никак не личное. Параллельно с «Сирано», весной, еще в Москве, театр начал репетировать пьесу Василия Аксенова «Всегда в продаже».

В Саратове Витя Сергачев, которому в очередной раз была доверена режиссура, показал Совету результат проделанной работы. Не на сцене и даже не в фойе, а в гостиничном номере, только чтобы обозначить направление и продемонстрировать Ефремову подход к очень непростому материалу. Мы увидели что-то абсолютно невнятное и непонятное. При обсуждении Ефремов устроил разнос, увы, справедливый.

Итог и решение были безжалостными. С нового сезона начать все сначала. Пьеса заслуживала того, но в ней еще предстояло разобраться. Необходимо было иначе распределить ведущие мужские роли. К началу сезона Ефремов брался все это продумать и сам приступить к репетициям.

А Хрущева сняли!

Веселые, однако, были времена! Занятные, нескучные! Кажется, совсем недавно царь Никита на XX съезде разоблачал культ личности, закручивал гайки на XXI, с удвоенной силой изобличат Сталина на XXII и, оторвавшись от текста доклада, откровенничал:

— Да что там! Бывало, войду к нему, а он мне: «Пляши, Никита!» И я — плясал!!!

Только вчера стучал ботинком в ООН, запугивал высылкой из страны молодых абстракционистов и «левых» поэтов, мелькал во всех киножурналах, появлялся на экранах телевизоров, увенчанный индусскими венками, а 14 октября того…

Я узнал об этом в предбаннике ефремовского кабинета. Бежит бледный Эрман. Подходит к Олегу, что-то шепчет ему на ухо, и они уходят в кабинет. Выходят оттуда. У Олега ошарашенный вид.

— Что стряслось?

Олег не выдерживает:

— Никиту спихнули!

— Какого Никиту?

— Какого-какого, у нас один Никита — Хрущев!..

В газетах еще ничего нет. Москва уже несколько дней убрана празднично. Все готово для встречи трех космонавтов, которую по космической связи пообещал им сам Хрущев.

— Прилетайте, встретим, как положено встречать героев!

В. Егоров, К. Феоктистов и В. Комаров уже на земле, однако обещанных торжеств пока не видать. Как потом стало известно, и самого Хрущева в Москве не было. Отдыхал где-то на юге. И вот как раз в этот момент его «маленечко того». Как писал мудрый дядя Женя Шварц, «человека лучше всего съесть, когда он в отпуске или в командировке…»

В тот день мне исполнилось 30 лет. До позднего вечера сидели у меня дома, и, как всегда, не хватило выпить. В одиннадцать вечера я на своем «москвиче» рванул в «Националь» докупить того самого напитка, что стоил 4 рубля 12 копеек, правда, без ресторанной наценки. Отоварился. Сел за руль и, пока разогревал машину, думал: «Что за чушь, однако! Если Никиту скинули, отчего на фасаде гостиницы „Москва“ висит панно с его изображением?» И буквально в эту секунду огромное панно вздрогнуло и медленно поползло вниз. Как загипнотизированный, я сидел в «москвиче», не в силах оторвать взгляда от сползающего Хрущева — на трибуне с поднятой рукой и указующим вверх перстом. Там, куда он указывал, парили голубь мира и лозунг: «Космос — это мир». Как при замедленной съемке, панно все ползло вниз. Вот уже виден только «бильярдный шар» головы Никиты Сергеевича, а вот и голова исчезла, стала укорачиваться рука, палец, вот исчез голубок мира, а вместе с ним и лозунг. Все.

О многом успел я передумать у ресторана «Националь», пока фасад гостиницы «Москва» обрел свой будничный вид. Потом включил зажигание и поехал домой, к друзьям, ожидавшим подкрепления. Все. C’est tout[2]. Стало быть, я пережил правление второго в своей жизни царя. Кто-то будет следующим?

«Видел я трех царей: первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку; второй меня не жаловал, третий хоть и упек меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвертого не желаю, от добра добра не ищут…»

«Позорным десятилетием», «волюнтаризмом» — как только не именовали потом годы правления Хрущева. Он был еще жив, но его уже как бы и не было. Рассказывали, что, когда Черчилля попросили прокомментировать сие событие, он якобы ответил так: «Я думал, что я умру от старости, но боюсь, как бы мне не умереть от смеха. Однако, если говорить серьезно, — продолжил лондонский мудрец, — прокомментировать передвижение в русском правительстве невозможно: оно всегда напоминает мне схватку бульдогов под ковром… Р-раз!.. — и чей-то труп выброшен наверх…»

«Всегда в продаже»

А в театре уже полным ходом шли репетиции комедии «Всегда в продаже». Роль Кисточкина я получил сразу, в одном составе, когда после саратовских гастролей Ефремов решил репетировать аксеновскую пьесу. Честно говоря, этого я не ожидал. Это был подарок. Не ожидали и некоторые мои товарищи по «Современнику»: Ефремов был сильно обижен на меня после «похорон студии», и казалось, что вряд ли ему придет в голову одарить такой прекрасной ролью «главного могильщика». Он в Москве — перед самым распределением, — что называется, едва со мной раскланивался. И вдруг, не веря своим глазам, читаю на доске в приказе: «Кисточкин — М. Козаков». Потом мне рассказала Галя Волчек, что, когда Ефремов на Совете (я в составе Совета в тот период не был) утверждал распределение, кто-то из доброхотов спросил:

— Олег, а не жирно будет Козакову? В прошлом сезоне — Сирано, теперь — Кисточкин?

Олег ответил:

— Жирно. А что делать? Это роль Козакова.

И работал со мной увлеченно, азартно, щедро дарил мне себя, — может быть, как никогда щедро. После репетиций становился опять прохладен (все не мог забыть Саратова), а потом снова работал как ни в чем не бывало. И в этом весь тогдашний Олег Ефремов, руководитель тогдашнего «Современника»…

О чем и о ком комедия Василия Аксенова? Студентами Евгений Кисточкин и Петр Треугольников когда-то, году в 54-м, поклялись в дружбе на манер Герцена и Огарева, но потом (надо полагать, во время венгерских событий) Треугольникова исключили из университета, и он уехал (правда, по своей воле) в Магадан, а Женя Кисточкин в МГУ задержался и стал бурно прогрессировать. И вот теперь он — преуспевающий руководитель отдела одной из столичных газет, а Петр Треугольников, попав в Москву проездом на юг, ищет своего дружка, чтобы начистить ему рожу: за год до этого журналист Кисточкин побывал на прииске в Ягодном, что на магаданской трассе, повидал друга-геолога Петю Треугольникова и воспел его в газете в таком стиле, что наивный и кристальной души Петя Треугольников от стыда не мог глядеть в глаза ребятам из геологоразведочной партии.

Словом, Треугольников находит Кисточкина, и начинается их поединок, который и составляет сквозное действие причудливой, реальной, публицистической, фантастической, абсурдистской комедии Аксенова. Как и положено, соперничество антиподов подогревает существование девушки Светланы, в которую с ходу влюбляется идеалист из Магадана. «Но спать она будет со мной», — уверенно заявляет его бывший кореш, имея на то немалые основания. Ее отец, профессор, отсидел в лагерях десять лет и ненавидит сталинизм, но все еще верит в добро и разумность мира, — правда, помогает этой вере коньячок: слабая струна, на которой играет Женя Кисточкин…

Олег Николаевич работал над пьесой Аксенова истово. Сколько он бился над решением третьего, абсурдистского акта, скажем прямо, не самого вразумительного! Попробуйте найти сценическое решение Васиным ремаркам. Например, персонаж: «Ой, у меня от страха волосы встают дыбом! (Волосы встают дыбом.)». В чтении такие хохмы, пожалуй, занятны, но как их воплотить или чем заменить на сцене?

Это вообще свойство драматических упражнений Аксенова. Они слишком литературны, в них слишком многое — в словах. Аксенов, конечно же, в первую очередь прозаик, и прекрасный прозаик.

В маленьком ефремовском кабинете мы подолгу сидели вдвоем, и на моих глазах Олег продумывал, проигрывал, составлял, лепил варианты будущего спектакля. Он любил заниматься им и потом, даже придирки Министерства культуры в результате обращал ему на пользу. Возвращался к репетициям, на которых опять, в который уже раз, что-то менял, совершенствовал и перед гастролями в Чехословакию осенью 68-го года, и перед поездкой в Польшу в декабре следующего. По-новому делил пьесу на акты. Для ясности вывешивал табло с надписями.

Первый акт, тот, где дом в разрезе, — «Быт». «Идеи» — это уже второй акт; там были две площадки, на которых одновременно шло действие, — в редакции у Кисточкина и в комнате профессорской дочери Светланы.

Третий акт (на табло — «Фантазия») начинался с того, что из глубины сцены к рампе выходил Кисточкин и обращался прямо к публике: «Третье — и последнее — действие будет происходить в моем воображении! В моем гнусном воображении и нигде больше!!!»

Действие переносилось в энское фантастическое измерение, где Кисточкин не стеснял себя ничем. Из редактора отдела столичной газеты он превращался в Руководителя, Директора, Сверхчеловека, Ваше Превосходительство. Измывался над жителями этого измерения уже без иронической маски, в открытую, всласть.

Однако был еще эпилог. На табло возникало: «Идиллия». Ее творило воображение уже положительного Треугольникова.

Незадолго перед тем в энском измерении антиподы сходились в решающей схватке, и Треугольников одерживал верх. Добродетель, как положено, торжествовала.

— Имя? — спрашивал Кисточкин, наставив автомат.

— Петр.

— Фамилия?

— Треугольников.

— Национальность?

— Русский.

— Национальность?

— Француз.

— Национальность?

— Поляк.

— Национальность?

— Еврей.

— Национальность?! — истошно вопил Кисточкин, и тут Треугольников, беспомощно стоявший с поднятыми и сжатыми кулаками спиной к нему, резко оборачивался и обезоруживал врага:

— Ну хватит! Тебе нигде нет места! Ни в каком измерении! Ты античеловек! Исчезни! Изыди! Провались!

После чего декларировал счастливый конец. Звучала пасторальная музыка, возникал тот же дом в разрезе, только теперь все были счастливы, все конфликты приходили к идеальному разрешению. Света любила Треугольникова, джазист Игорь играл на трубе, профессор пил отныне только ацидофилин. В киоске перед домом, где некогда сидела хамка Клава (ее блистательно играл Олег Табаков), теперь продавалось все, что душе угодно, вплоть до анчоусов в сметане… Идиллия!

Все отбывали на экскурсию, на пикник с танцами под луной, прощались с чудо-буфетчицей и благодарили ее хором: «Спасибо вам!» — «Нет, это вам спасибо», — отвечала она. «Нет, это вам, вам спасибо, вам!» — «Вам, вам, вам, вам…» — уже лаяла вслед новенькая, после чего снимала с себя наколку, парик, и оказывалось, что в киоске сидит не кто иной, как сам Евгений Кисточкин, у которого все и всегда в продаже. Такие не исчезают.

Вот уж был истинный, не дразняще-намекающий, а откровенный антикультовый спектакль, и дело даже не только в том, что со сцены произносились имена Сталина и Мао, «смесь грузинского с китайским». Что до имен, то начальство, конечно, запретило их поминать, однако актеры быстро восстановили вымаранное. Такое тогда еще могло сойти с рук. Но, повторяю, не в этом была сила спектакля. Открытием Аксенова и, смею сказать, театра был сам Кисточкин, опора и основа любого культа, притом не фельетонный жлоб, а циник, талант, умница, карьерист, без сомнения, с партбилетом в кармане, человек с безусловным и заразительным обаянием. Оттого и особенно страшный.

Неблагодарное и невозможное дело — пересказывать пьесу, да еще талантливую, многоплановую, сложную по архитектуре.

Но спектакля давно нет. Рецензии? Что в них? Те рецензенты, кому спектакль нравился, не могли раскрыть скобки, дабы не повредить Аксенову и «Современнику». Те, что негодовали, просто грубо лаяли, — таких, между прочим, было немало, и могуществом они обладали весьма реальным.

Как же тогда пьеса вообще увидела свет рампы? Как пробилась к зрителю комедия, чей основной персонаж — отнюдь не мелкая сошка из тьмутараканской многотиражки, но преуспевающий редактор центральной газеты с партбилетом в кармане, этакий Аджубей, только рангом пониже, пожалуй, Мэлор Стуруа, только поумнее, — исповедует философию сталинизма-ницшеанства-суперменства и просто откровенного фашизма, прикрываясь разнообразными обаятельными масками?

Однозначного ответа на этот вопрос я не дам. Не могу. А скорее всего, его и нету. История эта, как многое в нашей жизни, загадочна и нелогична.

— Володя, логхики не ищи — так, по слухам, сказал Леонид Ильич Брежнев, тогда еще Председатель Президиума Верховного Совета, своему старому знакомцу драматургу Владимиру Полякову, который жаловался на нелепые придирки к руководимому им Театру миниатюр.

А может, в 66-м году в Кисточкине вполне могли усмотреть намек на недавно снятого Аджубея. Словом, все возможно. «Логхики не ищи…»

Между прочим, помогли спектаклю родиться на свет работники Министерства культуры СССР — покойный Евсеев и Люба Барулина, которая за три года до этого громила на страницах «Советской культуры» другой наш спектакль, «Двое на качелях», в статье, глумливо озаглавленной «О чем она плачет?». Опять парадокс! После этой ее статьи добрая, невинная, сентиментальная пьеса Гибсона была объявлена вне игры для десятков театров, которые ее уже вовсю репетировали (нам почти единственным удалось отстоять спектакль), а конфликтнейшую комедию Аксенова Барулина вместе с Евсеевым, своим непосредственным начальником, поддержала, чтобы не сказать — пробила. В чем тут дело? Замаливала грехи перед любимым уже в Москве, набравшим силу «Современником»? Или ей действительно понравился Аксенов и его пьеса? Ведь она многим рисковала. Можно сказать, всем: карьерой редактора министерства.

Ну, конечно, сработал еще и всегдашний прием Олега Николаевича. Он был гением по части подкидывания начальству формулировок, которые ясно определяли, подо что можно будет спектакль пропустить. Скажем, «разоблачение приспособленчества и того мещанского, антисоциалистического типа, каким является волюнтаристски настроенный журналист Евгений Кисточкин, о котором в по-хорошему острой пьесе Аксенова с гражданской прямотой говорится: „Тебе и таким, как ты, нет места в нашем обществе!“»

Словом, так или иначе, а дело было сделано. «Был мальчик». Мальчик — был! Был спектакль «Всегда в продаже», с которым нас к тому же еще и отправили осенью 1966 года на гастроли в Чехословакию: в Братиславу, Брно и Прагу.

Ах, какой это был спектакль! Во многом несовершенный третий акт, действие которого происходило по воле автора в третьем измерении, написан в духе театра абсурда и никак нам не удавался. Аксенов, по-моему, во многом отдал здесь дань моде, отступив от того лучшего, что умел, — и умел только он.

Помню, на премьере этой чудом проскочившей комедии неистово аплодировавших одних и так же неистово возмущавшихся других. Премьера состоялась в 65-м году после «Сирано». То был еще один пик «Современника» и мой звездный час в «Современнике»: так уж получилось, что я подряд сыграл эти замечательные роли в спектаклях, поставленных Ефремовым.

Теперь, когда я изредка вспоминаю этот спектакль и рассказываю о нем людям, которые его не видели, я невольно начинаю что-то проигрывать вслух, и тогда в памяти всплывают отдельные реплики, иногда и целые диалоги, ситуации, а заодно и реакция на них публики. В Москве, Ленинграде, Праге, Варшаве.

— Сталин это дело понимал прекрасно, и Мао Цзэдун — тоже знает!

Аплодисменты, иногда овации зала.

Или — сцена в редакции, когда Кисточкин шьет дело одному из своих мальчиков, вдруг вышедшему из повиновения, пользуясь набором, казалось бы, ровно ничего не значащих фраз, но поразительная интонация, которая сцепляла эту абсурдятину, образует очень узнаваемую и очень страшную сцену уничтожения человека. Затем — обаятельная улыбка шефа:

— А теперь — у меня есть два рубля, у кого, бля, больше? Передаем все Юре. И наш верный товарищ Юра сейчас идет (все хором подхватывают кисточкинскую интонацию) за конь-яком и ли-мо-ном!

И взбунтовавшийся было сотрудник выкатывается из редакции в ближайший гастроном за вышеупомянутым продуктом, который тогда (подумать только!) можно было приобрести за 4 рубля и 12 копеек.

Пражские гастроли

Популярность «Современника», как я писал, началась в 1960 году, после «Голого короля». И узнали о нас не только в Союзе. По доносившимся слухам официальные приглашения на гастроли театра слали в Министерство культуры из Японии, Франции, Швеции, других стран, но наша российская нерасторопность известна. Не увидели «Голого короля» ни французы, ни японцы, ни разные прочие шведы. Да это бы полбеды. А беда в том, что этот блестящий, музыкальный, молодой, праздничный спектакль, где был фейерверк актерских удач, не удосужилось снять на кинопленку телевидение. Нет «Голого короля» — одни воспоминания да полулюбительские фотографии. Даже на радио спектакль не записан. А уж о поездке с ним за рубеж мы, честно говоря, и не мечтали. Как говорится, не до жиру, быть бы живу — особенно тогда, в начале пути…

Но вот в 1966 году — Чехословакия.

Главой ее тогда еще был партийный босс Антонин Новотный, однако время наступало свободное, интересное и тревожное. Ждали серьезных перемен. Готовили их. В театре и кино — расцвет, это мы почувствовали, как только приехали.

Гастроли начались с Братиславы, главного города Словакии, и, едва разместившись в гостинице, мы побежали в театр, где нам назавтра предстояло открыться спектаклем «Обыкновенная история», поставленным накануне Галиной Волчек. В словацком театре, руководимом тогда Йозефом Бутским, шла в тот вечер пьеса Сартра «Дьявол и Господь Бог» (художник Йозеф Свобода, который впоследствии оформлял спектакли и для Олега Ефремова во МХАТе). Главную роль играл очень известный словацкий актер Стибор Филчек. Пришли мы на спектакль с Квашой и нашим художником Петей Кирилловым; пришли, посмотрели — и обалдели! Режиссура, оформление, игра актеров… Да, нелегко нам завтра придется! Решили пойти за кулисы, выразить восхищение. Нас пропустили, но вежливо попросили подождать: Филчек, видите ли, дает интервью для английского телевидения, куда театр скоро повезет этот спектакль. Так… Интервью, Англия, Эдинбургский фестиваль…

Боже мой! Нет, мы завтра здесь точно завалимся. К тому же одна из причин, по которой «Современник» сочли возможным отправить за кордон, заключалась в том, что чехи уже почти ничего не принимали из экспортируемого Советским Союзом. Разве что клоуна Леню Енгибарова и хорошую музыку. Пес их знает, решили наверху, может, хоть «Современник» у них пройдет? И мы поехали. Не напрасно ли?

Замечательный чешский режиссер Отомар Крейча, побывавший на «Обыкновенной истории» в Москве, посоветовал нам сделать кое-какие сокращения и высказал сомнение по поводу архаичности декораций. Галя Волчек убрала ряд длиннот, а новый вариант декораций сделал Петр Кириллов, оставив принцип Бориса Бланка в основе. Сшили и новые костюмы. Словом, подтянулись, как могли. Но то, что мы увидели в тот вечер в театре Бутского, повторяю, превзошло все наши ожидания.

В общем, дождались Филчека. Выразили ему восхищение и признательность, откровенно сказали, что дрейфим за свои гастроли. Он нас, конечно, подбодрил и пообещал, что завтра придет за нас болеть. Что ж, спасибо, хотя спокойствия нам это как-то не прибавило. Наоборот, он-то нам понравился, а вот мы ему?.. Пришли в гостиницу, со страха накирялись и уснули мертвым сном.

Утром была репетиция, вечером открытие гастролей. Все занятые и не занятые в спектакле актеры, принаряженные, в волнении бродят за кулисами и ждут, что будет. Мы гримируемся. Скоро третий звонок. По радиотрансляции из зрительного зала доносится гул голосов — сначала тихий, потом все громче и громче. А мы-то боялись, придут ли вообще. За кулисы вбегает, точнее, входит (никто никогда не видел ее вбегающей) Галя Волчек: «Ребята! Полный зал! Ну, с богом! Ни пуха ни пера…»

Это были мои первые настоящие зарубежные гастроли, во время которых я играл в советском, русском спектакле (в Канаде только читал монологи Гамлета в концертном костюме). Такое всегда страшно: и в Варшаве, и в Хельсинки, и в Дюссельдорфе, и в Эдинбурге. Даже когда приходит опыт. Первый спектакль, первые реплики… Страшно! Но ничего не могу сравнить с тем вечером в Братиславе.

Я начал, не чувствуя под собой ног, автомат автоматом. Казалось, вокруг головы какая-то воздушная подушка: сам себя плохо слышишь и понимаешь… Но что это? Или показалось? Нет, не показалось! Смех в зале. Самый настоящий смех! Он интернационален! Он всюду смех! Еще реплика! Хохот! Еще! Еще! Смех! Аплодисменты! Слава тебе, Боже Иисусе Христе! Разошлось, поехало, понеслось!.. Тот, кто этого не испытал, тому не понять, какая это радость — успех за рубежом.

По лицу Стибора Филчека, пришедшего за кулисы в антракте, понимаем, что все в порядке: он честно признается, что ничего подобного увидеть никак не ожидал, что страшно рад за нас и что эту приятную неожиданность непременно нужно отпраздновать у него дома, куда приедут и его коллеги, тоже присутствовавшие на сегодняшнем спектакле.

В замечательном доме у милейшего Стибора веселье длилось до утра. Удалось поспать всего часа четыре перед утренней репетицией «Всегда в продаже», а вечером и у «Продажи» успех! Следует повторение пройденного: новые вечеринки с коллегами, которые все с нами милы, а главный наш друг, главный доброжелатель — Стибор. Он старше меня лет на десять, но мы пьем на брудершафт. Мы — друзья. Я горд этой дружбой. И с ним, и с его подругой, актрисой Эвой Поллаковой. Мы много говорим о России, о Сталине, о Хрущеве, о пьесе «Всегда в продаже»…

— Фантастично! Миша, ты тоже играешь фантастично! Такие разные роли, Адуев и этот твой Кис-точ-кин, прекрасный мерзавец!

Говорим о Чехословакии, об открывающихся перспективах, о том, что нам предстоит увидеть в Праге театр Крейчи, театр Радека, но и о том, что в Праге «Современнику» будет труднее: чехи менее экспансивны, больше похожи на немцев, но «мы будем держать за вас пальцы». И снова пьем, веселимся, шутим…

На третий день идет «Назначение» — тоже успех. На четвертый, последний день пребывания в Братиславе — перед Брно и Прагой — нам устраивает прием общество «Чехословакия — СССР». Но что может дать этот официальный прием после чудесных пьянок в своей актерской среде. Чтобы не слишком скучать, мы зазвали на него Стибора и Эву и сели с ними за отдельный столик.

Подходит Ляля Постникова (Лидия Владимировна, кажется, была тогда главным администратором театра).

— Миша, тебя ждут за столом, где Олег с их первым секретарем.

— Ну, Ляль! Неохота, я же с друзьями сижу, с актерами!

— Миша, Олег Николаевич очень просил тебя подойти к столу. Ты понял?

Неохотно повинуюсь, подхожу. За столом сидят «фюлер», Эрман, еще кто-то из наших и словацкие товарищи в строгих костюмах при строгих галстуках. Точь-в-точь — наши люди. У одного даже золотой зуб впереди блестит, он и оказался первым секретарем словацкой партии. Меня ему представили. Он очень доброжелательно пожал руку, кажется, похвалил за игру. Я для приличия посидел за столом. Выпил рюмку-другую, послушал вполуха их беседу с Олегом, а потом, воспользовавшись паузой, извинился и попросил разрешения вернуться к своему столу. Их первый на прощание улыбнулся мне золотым зубом, — молодой, в черном костюме и светлом галстуке.

— Недолго ты пообщался с товарищем Дубчеком, — встретил меня улыбкой Филчек.

— С вами интересней! Стибор, наливай!

Это было, напоминаю, в 66-м. Через два года, в августе 68-го, я буду крыть себя из матери в мать, ибо, кроме черного костюма, галстука и золотого зуба, я ничего не смогу вспомнить о моложавом блондине, хорошо говорившем по-русски.

Спектакли в Брно тоже прошли удачно, но от них в памяти ничего не осталось. А вот Прага — очень даже запомнилась. Играли мы в Театре на Виноградах. Огромное помещение. И опять нервотрепка: пойдет ли публика? Прага — столица, избалованная гастролерами из разных стран Европы. В Праге — театр Крейчи, Радека, Черногорный клуб.

За нас очень волновался Павел Когоут, автор пьес, с успехом шедших в России. За нас — и за себя. Для него наш успех был важен, как свой собственный. Он и Мирослав Блажек, автор «Третьего желания», ходили у себя в стране в правых, в советских «наймитах». Честнейший человек, Паша Когоут, как мог, объяснял, что, дескать, в СССР давно ведется борьба с пережитками культа личности, что и там существует интересное, прогрессивное театральное искусство, — ему не верили, считая советским ставленником. И вот приехали мы. Что-то будет? Об успехе в Братиславе уже было известно из восторженных рецензий, но столица есть столица. Однако уже перед спектаклем — радостный звонок Когоута:

— Ребята, у вас аншлаг! — А через три дня он и вовсе хохочет: — Не подхожу к телефону! Отбиваюсь от просьб достать на вас билеты! Победа! Поздравляю!

Даже Отомар Крейча удивлен и на одном приеме публично признался, что недооценил «Современник», когда видел спектакли в Москве.

Нас балуют. Приглашают в театры. Смотрим у Радека «Последних» Горького, у Крейчи — «Маски», «Кошку на рельсах» и блистательных «Трех сестер». Олега Табакова Черногорный клуб зовет в Прагу играть Хлестакова в своем спектакле, и Олег через год сыграет там роль, о которой давно мечтал. Под общие аплодисменты подарит их молодому главному режиссеру сувенир — норковую шапку. Милый, ныне покойный Мирослав Блажек привез в гостиницу, где мы обитаем, свою четырнадцатилетнюю дочь:

— Вот, смотри, девочка. Это русские. Они из СССР.

Он объясняет нам, что у молодежи предвзятое отношение к Советскому Союзу, и он хочет, чтобы дочка увидела настоящих русских людей.

Всего через два года и Когоут, и Блажек станут, как говорится, для нас персонами нон-грата, а Табаков получит из Праги посылку. В ней окажется его норковая шапка, присланная назад из Черногорного клуба…

У меня от тех времен осталась пластинка на русском языке — «Прогулки по Праге», — которую я записал в 66-м в Чехоcловакии. Иногда я ставлю ее на проигрыватель. Вот я рассказываю о Вацлавской площади и, слушая собственный рассказ, вспоминаю, как гулял по ней с Блажеком. А вот звучит текст о синагоге и еврейском кладбище — мне вспоминается, как нас водил туда Когоут, — или о площади, на которой находился театр Крейчи. На его репетициях мне тоже посчастливилось побывать: он готовил тогда «Кошку на рельсах»…

Стибора Филчека и Эву Поллакову мне довелось спустя восемь лет увидеть на гастролях в Москве. Мы с моей женой Региной смотрели в, увы, неполном зале Малого театра прекрасный спектакль «Вишневый сад», где великолепно играли Стибор, Эва и блистал Махота в роли Лопахина. Затем пошли к нам домой: Олег Ефремов, Булат Окуджава, Стибор, Эва, Регина и я. Сидели на кухне, вспоминали прошлое. Вдруг Эва расплакалась и выбежала в коридор. Обойти больной вопрос мы не могли. Стибор нас успокаивал:

— Ничего, ничего, мы же все понимаем… Вы тут ни при чем… Миша, Регина, приезжайте. Вы будете моими гостями. Приезжайте…

«Декабристы», «Народовольцы», «Большевики»

В жизни театра «Современник» историческая хроника «Большевики» завершила трилогию, выпущенную к 50-летию советской власти. Драма «Декабристы» была написана Леонидом Зориным. «Народовольцы» — первый и последний театральный опыт нашего друга, театрального критика Александра Свободина. «Большевиков» сочинил Михаил Шатров, который стал к тому времени узким специалистом по ленинской теме — автором пьес «Именем революции», «Шестое июля», «Недорисованный портрет», «Синие кони на красной траве», «Так победим!»…

Идея трилогии родилась, насколько мне помнится, отчасти по моей инициативе. Заседал Совет. Председательствовал Ефремов. Вопрос один. Важный. Что будем ставить к неотвратимо надвигающемуся юбилею? Отчитаться пьесой Розова не удастся. Володиным — тем паче. Что делать? Что делать?.. Вот приди нам тогда в голову: взять да и поставить именно «Что делать?» Чернышевского, как это позже сделала Таганка, не было бы трилогии и венчающих ее «Большевиков». Но театр тогда еще не сделал прозу равноправной драматургии.

— А вот если что-нибудь про декабристов? — робко вякнул я. — Хорошие люди… Пушкин с ними дружил… Интеллигенция за народ в Сибирь отправилась…

Зашумели, загалдели. Пришли к выводу, что мысль неплохая, но только где взять такую пьесу?

— Заказать, — резюмировал Ефремов. — Только почему одни декабристы? Народовольцы — тоже тема будь здоров, не кашляй. Перовская, Желябов… И тогда уж большевики! Гениально! Интеллигенция революции! Ее элита! Ленин, Луначарский, Свердлов! Слушайте, это же просто потрясающе! Мы заказываем, нам пишут, и к юбилею мы создадим уникальную трилогию: «Декабристы», «Народовольцы», «Большевики»!

Сказано — сделано! Так мы и жили в молодом еще «Современнике». «А хули?» — этот хулиганский девиз раннего Театра-студии в 66-м году еще не потерял до конца своей привлекательной силы.

Заказали трилогию. И ее написали разные литераторы, написали на твердо заданную им тему. И «Современник» за феноменально короткий срок ее поставил, сыграв все три спектакля к 7 ноября 1967 года. Такое было возможно только тогда, только при энергии Олега и колоссальных общих усилиях — в каждом спектакле у Ефремова были помощники: Владимир Салюк в «Декабристах», Евгений Шифферс в «Народовольцах» и Галина Волчек в «Большевиках». Это именно из подсознания Галины Борисовны всплыли два часовых, которые из лагерных попок, стоящих на вышках в пьесе Солженицына «Олень и шалашовка», трансформировались в двух торжественных караульных из реальной (!) охраны Мавзолея В. И. Ленина, которые и стояли не моргнув по бокам у красных порталов, пока шел спектакль «Большевики»!

Ефремов трудился адово. Мало того, что он работал с авторами и ставил всю трилогию, но он еще умудрился сыграть, и хорошо сыграть, Николая I в «Декабристах» и Желябова в «Народовольцах»! Роли, достойной Ефремова, в «Большевиках» не нашлось, но труппа была представлена в лучшем виде. Луначарского играл очень похожий на Анатолия Васильевича Женя Евстигнеев. Похож на Свердлова был и Игорь Кваша. Остальные наркомы: Стучка — Воля Суховерко, Петровский — Гена Фролов, Крестинский — Андрей Мягков, Коллонтай — Лиля Толмачева, Табаков — не помню кто, я — Стеклов-Нахамкес, Гера Коваленко — Ногин. Троцкого, Зиновьева, Рыкова, Каменева, Бухарина в пьесе не было, Дзержинского тоже. Сталин, как всегда у Шатрова (см. «Шестое июля»), где-то в Царицыне. Это как у Даниила Хармса: Тургенев в критический момент всегда уезжает в Баден-Баден. Фабула пьесы: члены Малого Совнаркома ждут на заседание Ленина.

Известие о покушении, совершенном эсеркой Фанни Каплан. Больной Ленин (за кулисами). Борьба за жизнь вождя (за кулисами). Переживания (на сцене). Дебаты о красном терроре: вводить — не вводить? Экскурс в историю Французской революции: кровь порождает кровь; результат — приход диктатора Наполеона (читай — Иосифа Сталина). Конец бурной дискуссии. Подобие спора, в котором главные противники террора — Луначарский и Стучка, а их главные оппоненты — Крестинский и Петровский. Результат? Единогласное голосование за введение красного террора. Во время экскурса в историю якобинского террора, да еще при прозрачном сопоставлении «Наполеон — Сталин» (хотя, если вдуматься, какое это оскорбление для императора французов), зал разражался не аплодисментами, но именно овацией. И какой зал! Все это, отмечу, происходило в годы, когда в прочих театрах главным образом бездарно кадили и пели осанну, а на площади Маяковского в интеллигентном «Современнике» первое, интеллигентное правительство, в пенсне и жилетах, вставляя в разговор то немецкое, то французское словцо, дискутировало (всего только дискутировало, споря и сомневаясь) вопрос о красном терроре. А часы и минуты решали, выживет ли вождь революции, и в Ярославле уже вспыхнул мятеж…

Ильичу лучше (за кулисами). Наркомы шепотом на авансцене поют «Интернационал». К пению на сцене, которое начинается тихо, вполголоса, подключаются радиодинамики, и оно переходит на полную громкость. В зале зажигается свет. Мелодия продолжает звучать. В зале встают, и те, кто еще помнит слова «Интернационала», — подхватывают партийный гимн. Наркомы уходят со сцены. Последними покидают ее, печатая шаг, два настоящих часовых с настоящими винтовками.

Седьмого ноября 1967 года в зале — плакали! Это не преувеличение. Все было: и вставали, и подхватывали «Интернационал», и плакали…

Ефремов бегал, слегка пьяненький, за кулисами.

— «Большевики» — это наша «Чайка», — повторял он. Не следует забывать, что ему едва-едва удалось при личной поддержке Фурцевой — без визы ИМЛа — добиться разрешения цензуры и премьеры спектакля.

Это был памятный день. Вечером сыграли премьеру «Большевиков», а утром в газетах был опубликован указ о присуждении нашему спектаклю «Обыкновенная история» Государственной премии СССР. Лауреатами стали режиссер Г. Волчек, актеры О. Табаков и М. Козаков, а вместо И. А. Гончарова — В. С. Розов, который далее не был на нее выдвинут, — его вписали в указ о присуждении в последний момент.

Но не будем мелочиться. Пять тысяч на троих, пять тысяч на четверых — не все ли равно? Значки-то есть у всех, и у меня к моему диплому за номером 13. Стало быть, тринадцатый я лауреат этой вновь утвержденной, в девичестве Сталинской, премии. Хотя вообще-то на троих лучше. На троих оно завсегда лучше. Это у нас даже стало национальной традицией. На троих… Три танкиста, три веселых друга… «Эх, тройка, птица-тройка, кто тебя выдумал? Куда несешься ты, дай ответ… Не дает ответа…»

Поделили пять на четыре и устроили — что? Ну конечно, банкет. Сложились артисты Табаков, Козаков, Волчек на равных паях с драматургом Розовым и устроили банкет своим товарищам. Где устроили? В «Пекине», в ресторане «Пекин», в двух шагах от театра. Шикарный банкет, большой, человек на сто с лишним, с танцами, с песнями, с капустником. На банкете, конечно, весь театр, его друзья, наши родственники и непременные в те годы участники такого рода увеселений — артисты театра «Ромэн»: Вася Туманский, Коля Сличенко, Коля и Рада Волшаниновы. «Я ехала домой… Я думала о вас…» — поет Рада, а ее муж Коля аккомпанирует на своей гитаре с двумя грифами уж так красиво, так многозвучно…

— Коля! Коля Сличенко! — кричат все в зале. — Величальную!

Сличенко ставит на поднос рюмку водки и под аккомпанемент гитар Волшанинова и Туманского выводит: «Чарочка моя серебряная, на золото блюдце поставленная… Кому чару пить, кому здраву быть? Чару пить… Екатерине свет Алексеевне!»

И с этими словами подносит чару — да, да, нашему министру культуры Екатерине Алексеевне Фурцевой, которая, нарушив суровую табель о рангах, пришла на этот неофициальный банкет.

«Пей до дна, пей до дна, пей до дна!» Экий демократизм — к самой госпоже министерше да на «ты»! Приятно, ничего не скажешь! Дескать, все мы тут кумовья королю, сваты министру. За столом, не в приемной, но все-таки…

Выпила госпожа до дна, не поморщилась. Аплодисменты! Поздравила театр с праздником — и опять до дна. Аплодисменты, разумеется, пуще. А она «и в третий так же точно» — совсем как у Грибоедова, только там фамусовский дядя «нарочно» на пол падал, угодничая перед государыней Екатериной, а тут уж сама Екатерина, ну, пусть не государыня, но государственное лицо, пила, пила и тоже упала, вот разве что не нарочно, а натурально. Плохо ей, бедняге, сделалось. И если бы на грозном верху узнали, что она мало того что в «Пекин» заявилась, но еще и в уборной тамошнего холла, куда, страшно сказать, посторонние ходят по нужде, стравила опять-таки самым что ни на есть демократическим образом, а потом ее под белы руки проводили в машину артисты, которые сами-то на ногах не держались, в общем, думаю, нагорело бы ей. И поделом: не ходи в народ!

А виной всему оказалась моя покойная мать. Она как раз сидела напротив Фурцевой, а каждой женщине, будь она хоть министерша, приятно видеть перед собой женщину постарше себя. Тем более мама тогда уже совсем поседела, и дать ей можно было куда больше ее шестидесяти пяти. И то: в банях финских паром иностранным она не парилась, чужие руки массажами разными ее не мяли, Зыкина ей на полке про Волгу-матушку не спевала, а уж где банька, там чарка, — это еще царь Петр наказал, так как же нашим вельможам и министрам Великого ослушаться? Святое дело. А маму мою жизнь не баловала. Она — то по тюрьмам сидела, то занималась трудом и хозяйством, да и вообще закаленная была насчет закусить-выпить. Умела. Сколько раз я с нею пил, никогда не видел ее пьяной. Уже сам еле языком ворочаю, а она ни в одном глазу, хотя грех жаловаться: в те поры здоровым парнем я был. Все равно — иной раз до кровати не мог добраться, а мать жаловалась наутро, что я первый мужик, с которого она сама брюки стаскивала…

В общем, министерша, наверное, так смекнула: «Эта баба меня много старше, и буду-ка я на нее ориентир держать в смысле количества зелья». И вот все она, министерша-душка, к мамаше моей:

— Ну что, выпьем, Зоя Александровна?

— Отчего не выпить, Екатерина Алексеевна.

— Ну что, Зоя Александровна, поддержим тост?

— Конечно, Екатерина Алексеевна, я всегда за поддержку.

Гляжу я на эту картину и думаю: зря она на мою старуху полагается, неправильный она выбрала ориентир — дворянская косточка крепкая. И верно подумал. Плохо кончилось. А все-таки живинка в ней была, в этой самой покойной министерше.

Госпожа министерша

Дух военный не ослаб,

пара-пара-ру-рара,

Нет солдат сильнее баб,

пара-пара-ру-рара!.. —

пели в «Голом короле» в 60-е годы.

«Нет солдат сильнее баб»? Что ж, к месту вспомнилась песенка. От одной сильной бабенки мы тогда здорово зависели. Сильна была при Хрущеве Екатерина Фурцева! «Никитские ворота» — баяли про нее в народе. В расцвете карьеры — член Политбюро, потом только член ЦК и министр культуры — это уже вроде почетной ссылки.

Трудное дело — в России ведать искусством. Посочувствуешь. Тут сам Луначарский ногу сломал. А женщине каково на этом посту? Да еще хорошенькой женщине, симпатичной, ладно скроенной, блондинке с голубыми глазками и вздернутым носиком в черном пиджачке в талию? Душечка! «Я не только министр культуры, я прежде всего женщина», — любила повторять Екатерина Алексеевна на иностранных пресс-конференциях, вызывая умиление, пока это всем не приелось…

Помню, молодой Олег Ефремов, прощаясь, хотел поцеловать ей руку, — Екатерина Алексеевна только-только вступила на министерский пост.

— Что вы, товарищ Ефремов! Это ни к чему, ни к чему, — и отдернула руку, вспыхнув как маков цвет, и строго на него посмотрела. Мол, шуры-муры вы оставьте, карьеры через них не сделаете, и театру вашему они не помогут.

Это произошло, повторяю, в самом начале ее министерской жизни. Потом уже по Москве заходили слухи, что Фурцева-де благоволит к Олегу, что ею он только и держится. Неправда!

Так же как и «Никитские ворота», согласно сплетне (хочется верить, что это все-таки сплетня), если и были «воротами», то Никиты, а уж никак не Олега, хотя Фурцева и правда потом полюбила наш театр.

Право, чудная она была женщина. Всякая. Ну, и положение обязывало: какой-никакой, а министр, какой-никакой, а культуры. Бывало, соберет она всю эту культуру в большом зале и ну ее пропесочивать, ну пальчиком культуре грозить: «Такие вы, сякие, разэдакие! И не то вы пишете, и не то вы малюете, и не то вы играете, и не туда смотрите, куда вам положено. Я вот женщина, и то смыслю больше вашего. Товарищи дорогие, сограждане мои, ну что вам стоит дом построить, нарисуем, будем жить!» И так, бедняжка, переживает, выговаривая, что просто аж слезами вся заливается.

— Нет, нет, я не желаю сказать, что вся наша культура такая плохая. Есть и обратные примеры. Возьмем, товарищи, балет. Майя Плисецкая, народная артистка СССР, лауреат Ленинской премии, недавно на гастролях в США танцевала «Умирающего лебедя» композитора Сен-Санса. И где, товарищи? В штате Техас, в Далласе — городе убийств! Вот представьте: Майя Михайловна в белой пачке на фоне черного бархата! Ведь это же живая мишень, товарищи!

Услыхав о такой беспримерной храбрости, вся культура, само собой, зааплодировала подвигу выдающейся балерины. Нашлись, правда, сволочи, которые в кулак прыснули, а один, фамилии его подлой не назову, чуть под стул не свалился. Его, гада, такой хохот обуял, что вроде истерики вышло. Он, свинья непонятливая, притворился, что у него то ли кашель, то ли приступ такой, и из зала того большого утек. Вся культура на него обернулась. А Екатерина-третья дальше держала речь, и все ей хлопали в ладоши.

Ну а если говорить серьезно, то с Екатериной Алексеевной Фурцевой нам здорово повезло. Сама она была как бы сошедшей с экрана героиней фильма «Светлый путь». Сначала — ткачиха на Трехгорке, она быстро сделала партийную карьеру и шла по ней с завидной скоростью, дослужившись до поста первого секретаря Московского горкома партии. Она сыграла важнейшую роль в предотвращении антихрущевского путча и спасла Никиту Сергеевича от очень больших неприятностей. Хрущев с ней сполна расплатился, введя в Политбюро; женщина — член Политбюро, кажется, это был единственный случай в истории Советского государства. Но спустя пару лет — предал ее. Фурцева тогда резала вены, Хрущев — то ли сознавая свою вину, то ли просто не любя женских истерик, определил ей место министра культуры. Для нее это было равносильно высылке Меншикова в Березов. А может быть, она чувствовала себя Штирлицем, засланным со спецзаданием в ставку Мюллера? Что-то вроде этого. Во всяком случае, она попала в совершенно незнакомый ей мир, от которого на каждом шагу ждала подлянки.

Что у нее было за душой? Марксистско-ленинская методология — этот набор из тридцати слов, как у Эллочки-людоедки? Но мало-помалу Екатерина Алексеевна стала понимать, что к чему. Разбиралась ли она в искусстве? Конечно, нет. Но она стала понимать, а вернее, чувствовать, что в искусстве существуют другие люди, которые живут по другим законам. Что не звания, не награды им нужны, а дело, ради которого они и появились на этой земле. Проведите эксперимент. Возьмите двух народных-перенародных, лауреатов и корифеев, и — если захотеть — всегда можно понять, кто из них талантлив, а кто — нет. И Фурцева своей женской природой постепенно начала это постигать.

В «Современнике» она увидела какое-то братство, компанию единомышленников, и может быть, в глубине души стала завидовать нам. Она действительно много сделала для Олега, для нас, насколько это было в ее силах. Но в ее силах было далеко не все. В какой-то момент она действительно стала Штирлицем, только совсем не так, как поначалу ожидала. Когда главный цензор тех лет Романов, сославшись на то, что в «Большевиках» цитируется какое-то место из статьи Ленина, написанное им в соавторстве с Зиновьевым, а потому запрещенное к воспроизведению, запретил играть «Большевиков» (репетировать пьесу мы начали без визы Главлита, под личное разрешение Фурцевой), она почти год самолично давала разрешение на каждое (!) публичное исполнение пьесы, минуя цензуру. Зачем ей это было нужно? Чтобы доказать Романову, кто тут главный? И это тоже. Но она уже дорожила хорошими отношениями с Олегом, со всеми нами и действительно хотела помочь.

О Фурцевой говорят и говорили разное. И все-таки чаще ее поминают добром. Плохое тоже было, но русский человек отходчив. А теперь вспомните — сказал ли кто-нибудь хоть одно доброе слово о ее преемнике Петре Ниловиче Демичеве? А ведь он задержался на посту министра культуры гораздо дольше. Или об эстетах — Леониде Федоровиче Ильичеве, собравшем одну из лучших частных коллекций живописи, или о могущественнейшем председателе Гостелерадио Сергее Георгиевиче Лапине — дипломате, любителе и знатоке русской поэзии и, к слову, главном душителе этой самой поэзии на радио и телевидении…

Не люди искусства, к которым Екатерина Алексеевна поначалу относилась с понятным недоверием и которых так хотела вывести на чистую воду, а ее же коллеги по партии нанесли ей сокрушительный удар, от которого Фурцева уже не смогла оправиться и покончила жизнь самоубийством…

Когда в Москву почти после полувекового отсутствия приехал великий Шагал, Фурцева, принимая его в своем кабинете, сказала:

— Вот, Марк Захарович, как жизнь складывается: не уехали бы вы из страны, сейчас, глядишь, были бы уже народным художником Советского Союза. А так что?

А ведь действительно — как это можно быть великим, если государство не повесило тебе на грудь никакой цацки? Мне повесило, и в тот день я опять видел Екатерину Алексеевну.

Нам вручали лауреатские значки в Георгиевском зале, а потом пригласили отметить это событие куда-то наверх в относительно небольшое, сколько помнится, помещение. Хозяевами стола были завотделом ЦК Василий Филимонович Шауро, Фурцева и председатель комитета по Ленинским и Государственным премиям Николай Тихонов. Шауро в декабре 1967 года был фигурой повесомей Фурцевой — это отчетливо чувствовалось в церемониале кремлевского застолья.

Стол. За ним — лауреаты: поэт Ярослав Смеляков, скульптор Е. Белашова, кинорежиссер В. Жалакявичюс, снявший картину «Никто не хотел умирать», его актеры Донатас Банионис, Бруно Оя, кстати, единственный из награжденных, кто посмел взять с собой на банкет жену-польку (сам уже шустрил в Польшу, потому, может, и не побоялся). Был еще композитор Андрей Петров, остальных не помню. Ну и, разумеется, мы: Галка Волчек, Олег Табаков, Виктор Сергеевич Розов. Был с нами и Олег Ефремов — его лично пригласил Шауро как руководителя театра, получившего столь высокую награду. Компания, можно сказать, разношерстная. Обстановка, соответственно, напряженная.

Мы знали, что Смелякова привезли на вручение из больницы, где он лежал после очередного запоя. Пить ему было категорически нельзя, отчего на банкете присутствовала и его жена, но уже законно и вынужденно, чтобы предохранить лауреата от соблазна. Мне и Табакову тоже, слава богу, пить было нельзя, так как вечером мы играли спектакль и прямо с дневного банкета надо было мчаться в театр. Итак, началась церемония. Встал Шауро. «За присуждение Государственных премий, за творческие успехи во славу…» — и т. д. и т. п. Все выпили. Мы с Табаковым пригубили. Смеляков злобно глотнул нарзана. Вторая (не первая!) — Фурцева: «За партию, за Политбюро (за Брежнева тогда еще персонально не пили), за заботу партии и ее ЦК о культуре, о ее деятелях…» Выпили. Пригубили. Смеляков с омерзением опорожнил еще один фужер нарзана.

Тихо, как мыши, снуют вежливые, незаметные кремлевские официанты. Меняют закуски, подливают из-за спины — по всем правилам — в рюмки и фужеры: кому коньяк, кому водку, кому вино, Смелякову — нарзан. Беседа чуть оживилась. Кое-где послышался смех, стали возникать междусобойчики, прерываемые время от времени ритуалом тостов. Опять Шауро:

— Товарищи! Вот мы сегодня празднуем ваши награды. А знаете ли, как непросто было комитету разобраться во всем этом хозяйстве? Сколько представленных, сколько просмотров, обсуждений, споров! Вот напротив меня сидит человек, в чьи обязанности и полномочия входит всем этим заниматься и решать эти сложные задачи, — председатель комитета по Ленинским и Государственным премиям, наш выдающийся советский поэт Николай Семенович Тихонов. Давайте, товарищи, провозгласим за него здравицу! Это он, отрываясь от письменного стола, скрываясь от своей музы, отдал столько сил, чтобы разобраться, рассудить, решить в вашу, товарищи, пользу! Он, можно сказать, человек, по праву занимающий свое место! Человек на своем месте!

Смеляков не выдерживает:

— За своего человека на своем месте! — И опрокинул в рот нарзан, как стопаря махнул.

Рассмеялись. Кто как, по-разному. Кто понял смысл, кто по-своему истолковал. Дальше уже и лауреаты стали благодарить партию, правительство, комитет. Каждый должен был что-нибудь сказать персонально. Ну, думаю, дойдет ведь очередь и до меня. Что делать? Уже слушаю вполуха, думаю только, как выпутаться, чтобы потом перед собой стыдно не было. Дошла очередь. Все смотрят. Я:

— Мне очень приятно, радостно, что наша скромная работа получила столь высокую оценку. Но мы, актеры (мимика), не умеем говорить от себя, мы привыкли говорить чужими словами… (Мимика, смех.) Я (глядя на Тихонова и Смелякова) очень люблю стихи (одобрение за столом). Поэтому, если позволите, я выражу переполняющие меня чувства моими любимыми стихами (бурное одобрение).

Быть знаменитым некрасиво.

Не это подымает ввысь.

Не надо заводить архивов,

Над рукописями трястись.

Цель творчества — самоотдача… —

читаю и вижу, как одобрительно кивают Шауро и Фурцева, как, хитро прищурившись, глядит на меня Ярослав Смеляков, как багровеет шея Тихонова. Под сводами Кремля, в 1967 году, всего через семь лет после смерти поэта, звучат строки Бориса Пастернака:

…ни единой долькой

Не отступиться от лица,

Но быть живым, живым, и только.

Живым, и только — до конца.

Аплодируют. Хвалят стихи.

— Чьи это? — спрашивает латышский эстонец Бруно Оя, получивший Госпремию за литовский фильм. Не успеваю ответить.

— Ну что ж, товарищи, — поспешает В. С. Розов среднерусской своей скороговорочкой, — уже время, время! Спасибо вам за все, но пора и честь знать. Миша, Олег, у вас же сегодня спектакль — «Обыкновенная история». Надо в такой день не ударить в грязь лицом…

Все:

— Надо, надо…

Быстро прощаемся. И уже в лифте Розов — мне:

— Ну, Миша, рисковый вы тип. Узнай они, чьи стихи… Ай-ай-ай! Ведь за это по головке не погладят!

Выделенная нам шауровская «Чайка» доставляет нас в «Современник». «Обыкновенная история»…

Галя Волчек потом рассказала, что Смеляков, выйдя из кремлевского туалета, шепнул ей:

— Галина! Там духи дорогие, «Красная Москва», стоят. В женском, наверное, тоже есть. Пойди возьми, — ничего врагу не оставим…

Союзный пенсионер в «Современнике»

Трилогия о трех поколениях русских революционеров игралась нами вплоть до 1970 года, когда Ефремов ушел из «Современника» во МХАТ. Я оставил театр за год до шефа. Когда уходишь, естественно, расстаешься с ролями, и есть среди них такие, которые продолжают жить в тебе спустя годы, даже снятся по ночам; ты их играешь вновь в причудливых обстоятельствах, рожденных сновидениями. Так бесчисленное количество раз я снова был Гамлетом…

Однажды в Ливадийской больнице Ялты, куда я попал с острым приступом радикулита, я видел рельефный сон, как почему-то готовлюсь играть Гамлета в Театре на Таганке у Ю. П. Любимова. Там «Гамлет» шел в пастернаковском переводе, я же играл роль в переводе М. Лозинского. Это во-первых. Во-вторых, как с одной репетиции войти в чужой спектакль со знаменитым крутящимся занавесом и характернейшими любимовскими мизансценами? А главное, как заменить незаменимого Володю Высоцкого?.. Интересно, что обо всем этом я успевал подумать во сне. Сюжет его мчался обрывками и мельканиями лиц: Любимова, вводящего меня в спектакль, Вени Смехова, Лени Филатова, Аллы Демидовой и кончился в какой-то светлой столовой или в ресторане, где было много людей и среди них сам Володя.

Любимов указывает ему на меня. Я виновато подхожу и думаю: «Ведь сам же повторял, что таганским Гамлетом мог быть только Высоцкий, никто другой. Будь ты хоть Гилгудом или Скофилдом, но в этом, любимовском, спектакле никто, кроме Володи, играть не должен, да и не сумел бы. Так куда же ты лезешь?» В общем, подхожу виновато к сидящему за обеденным столом Володе и конфузливо объясняю, что, может, не сразу, не с одной репетиции, но все-таки постараюсь сыграть, раз уж это необходимо. Последнее, что помню из сна, — это Володя. Расспрашивает, когда я видел его в этой роли в последний раз… У него почему-то очень светлые белые волосы, не седые, а именно белые, как у альбиноса. Я за стол не присел, сижу перед ним на корточках, и он очень ласков со мной — в жизни он так ко мне, увы, не относился…

Я не придаю значения снам. Не пытаюсь их многозначительно толковать. Но, повторяю, мне часто снится Гамлет. Да и после ухода из «Современника» я скучал по некоторым оставленным ролям, и они мне тоже снились: Сирано, Джерри Райн, Кисточкин. А дядюшка Адуев из «Обыкновенной истории» никогда не снился. Вероятно, оттого, что он существует на кинопленке. А эту роль, кстати сказать, я получил просто чудом! Игорю Кваше она не нравилась, и он просил Волчек заменить его. Незадолго до премьеры она вняла его мольбам, точнее сказать, просто ей надоело конфликтовать с упрямым актером, и я срочно был введен в спектакль. Мне роль нравилась, и репетировать с Галей я любил, тем более что до этого у нас с ней был удачный опыт в спектакле «Двое на качелях». Так я попал в этот спектакль, который имел успех и в Москве, и в Ленинграде, и в Чехословакии, и в Польше, да вдобавок и Госпремию получил. Я потом довольно безжалостно подшучивал над Игорем: «Кваша, видишь этот значок? Так вот, если бы не твое упрямство, он бы висел здесь!» — и тыкал пальцем в лацкан его пиджака.

Квашонок, надо отдать ему должное, вскоре понял, что ошибся, не доверяя Гале, и потом дважды замечательно играл в ее спектаклях: Луку в «На дне» и главную роль в «Восхождении на Фудзияму»…

После того как я весной 1981 года покинул Бронную, к ролям-снам добавились еще два: мольеровский Дон-Жуан и гоголевский Кочкарев. А есть роли, о которых не вспоминаешь никогда, будто ты их и не играл вовсе, хотя в свое время тщательно репетировал, рассчитывал на успех и нередко даже имел его. Бывают и такие, которые вспоминаешь, но как страшный сон: они-то и бывают немаловажной причиной бегства из театра. Так я бежал из Театра Маяковского от роли софроновского Виктора Медного, а на Бронной смертельно ненавидел спектакль Эфроса «Дорога».

Уходя в 69-м из «Современника», я с радостью расстался с трилогией. В ней я любил только роль Николая I в «Декабристах», в которой дублировал Ефремова. Пьеса Зорина тяжеловесна и написана чрезмерно стилизованным языком, настолько чрезмерно, что создается ощущение, что восстание декабристов произошло не в XIX веке, а во времена Екатерины и Державина, — зато там есть вдумчивый анализ событий и характеров и четко прочерчена главная мысль: хотя кровь и порождает кровь, но можно ли стерпеть насилие? И с другой стороны: нельзя, невозможно терпеть насилие, но ведь кровь порождает кровь. Да и сама роль Николая выписана эффектно, ярко, хотя достаточно одномерно.

В «Народовольцах» Свободина я играл небольшую роль «бархатного диктатора» Лорис-Меликова. Спектакль, которым занимался Женя Шифферс (впоследствии он бросил театр и стал известным религиозным мыслителем), вышел странным, необычным для «Современника», несколько умозрительным, но любопытным.

О том, как я относился к роли Стеклова в «Большевиках», можно судить по эпиграммам, за которые мне однажды на общем собрании нагорело от Олега Николаевича, устроившего разнос и за игру, и за поведение артистов, занятых в трилогии.

— А некоторые на сцене эпиграммы пописывают! — в общем справедливо гневался шеф.

Но не любил я ни этого спектакля, ни своей роли. Винил в первую голову Шатрова. Но через несколько лет посмотрел фильм «Шестое июля» по его сценарию и… восхитился. И режиссурой Юлия Карасика, и работой оператора Михаила Суслова, и игрой актеров, а стало быть, и Шатровым, ибо минимум половина успеха — это заслуга автора.

Да сам я потом играл Дзержинского в телефильмах по сценариям В. Ардаматского и Юлиана Семенова — и, что греха таить, играл не без удовольствия, как было, например, в фильме «20-е декабря». Ну, Юлиан Семенов — это еще куда ни шло, хоть и с большой натяжкой. Но Ардаматский, прославившийся в 53-м году антисемитским фельетоном «Пиня из Жмеринки»! Ему руки подавать нельзя, а я вот сыграл им написанное. Так что будь я тогдашним зрителем трилогии, и в частности «Большевиков», может, и я был бы доволен, как были довольны очень многие: тот же Владимир Яковлевич Лакшин, который написал о ней огромную и хвалебную статью для «Нового мира». Кто знает?

Но вот уж что могу утверждать определенно: пьеса Аксенова и наш спектакль «Всегда в продаже» был лучше, интересней, талантливей, чем вся трилогия, вместе взятая да еще трижды помноженная. Хоть за него нас ничем не удостоили, а за трилогию Ефремов фактически и получил Государственную премию СССР 68-го года. Формулировалось это так: «За последние режиссерские работы». И дай ему бог! Давно пора было отметить нашего «фюлера».

Но премия дается только один раз, а спектакль надо играть долгие годы. А играть «Большевиков» очень быстро стало совсем не интересно. Да, прошел ровно год, и 7 ноября 1968-го я послал прямо на сцене записку кому-то из «наркомов»:

Вливаясь в хор всеобщих од,

Подняв на сцене общий ор,

Сегодня, братцы, ровно год,

Как голосуем за террор!

Эпиграмма пошла по рукам «членов Совнаркома» и раздражения, сколько мне помнится, не вызвала. Напротив…

В чем тут дело? Отчего, чем дальше мы играли эту вещь, тем явственнее ощущали какую-то тоску и хватались за любую возможность посмеяться такой вот шутке? А уж если в роли великого оратора А. В. Луначарского оговаривался Евстигнеев… Мы буквально жаждали знаменитых евстигнеевских оговорок.

Луначарский выходит из-за кулис, где идет борьба за жизнь вождя. Наркомы кидаются к нему:

— Ну как он, Анатолий Васильевич? Что там?

— Лежит, одними глазами улыбается, а лоб желтый, восковой. — И Луначарский — Евстигнеев, сдерживая рыдания, утирал платком глаза.

Иногда на удачных спектаклях на сцену из зала доносились женские всхлипывания. Но вот однажды:

— Ну как он, Анатолий Васильевич? Что там?

— Лежит, одними глазами улыбается (достал платок, закрыл лицо, так как слез на глазах нет, и после драматической паузы)… лежит, а жоп лобный, восковой…

С нами истерика, переходящая в рыдания. Или вдруг замечаю, что сидящие на заседании «наркомы» — Витя Сергачев и Гера Коваленко — успевают заодно играть в «морской бой». Я — опять эпиграмму, на сей раз на Суховерко — Стучку:

Он, не поняв идей Вождя,

Террор обкладывает с жаром

И, аргументов не найдя,

В наркомов дышит перегаром.

От Воли Суховерко действительно частенько несло вчерашним. А как-то, увидев в зале Шатрова, в очередной раз посетившего свой «левый», антисталинский спектакль, сочинил эпиграмму и на него:

Богат, свободен и здоров

Советский Карамзин — Шатров.

Сочинено на сцене. Весь смак в том, что тут же и пущено по рядам «наркомов».

В финале хором поем уже так: «До основанья, а зачем?!»

Так в чем же дело? В публицистике, которую всегда скучно играть многократно? В неправде пьесы, пусть и лихо придуманной? А может, в главном? В том, что к 1968 году нельзя уже было все валить на культ личности Сталина, хотелось понять, как он, этот самый культ, и все с ним связанное вообще могло возникнуть?..

Однажды на спектакль «Большевики» со своей женой Ниной Петровной пришел персональный пенсионер союзного значения Никита Сергеевич Хрущев.

Я дважды в жизни видел Хрущева. Не в газете, не в кинохронике, не по телевизору, а живьем. Так случилось, что оба раза мне довелось выступать в его присутствии. Второй раз — когда его привели в театр на спектакль. Первый — за девять лет до того, когда он был премьером страны.

Актриса Руфина Нифонтова и я, два популярных киноактера, вели правительственный концерт в Георгиевском зале в новогоднюю ночь 1958 года. При моей, как многие считают, уникальной памяти на стихи, я с великим трудом задолбил строки Роберта Рождественского, которыми открывался праздник:

С Новым годом, страна!

С новым счастьем, страна!

С новым хлебом,

С запасами тысячетонными!

Дальше подключалась Нифонтова. То, что декламировала она, я, естественно, не учил, а посему воспроизвести не могу. Заканчивали вместе, как юные пионеры, хором, какой-то трескучей фразой.

Мы стояли на сцене Георгиевского зала, а внизу, параллельно эстраде, был расположен накрытый стол, за которым спиной к нам восседало правительство. Дальше — бесчисленные столы для знатных гостей, послов иностранных держав, военачальников, министров и т. д. Концерт транслировался по радио и в другие залы, где за столами сидела знать рангом пониже, чтобы и она могла насладиться скрипичным дуэтом отца и сына Ойстрахов. А когда танцевали адажио молодые Катя Максимова и Володя Васильев, то не вместившиеся в Георгиевский слышали только музыкальное сопровождение да стук пуантов Кати и эхо прыжков Володи по помосту сцены.

Во время чтения виршей Рождественского я слышал в зале стук ножей и вилок, общий гул, а краем глаза видел лысину Хрущева и, так сказать, полулицо единственного из вождей, который сидел вполоборота к эстраде, приложив руку к уху, чтобы лучше слышать — старенького Клима Ворошилова.

Отчитали. Подобие аплодисментов. Мы объявили следующий номер и нырнули за кулисы, точнее, за перегородку, из-за которой можно подглядывать за столом — что я и делал, пока не получил замечание от «искусствоведа в штатском».

Концерт шел с перерывами. Они возникали в зависимости от здравиц и речей, которые произносил Никита Сергеевич. Он нажимал на кнопку звонка, собирая внимание зала, и разражался очередной здравицей. С каждой выпитой рюмкой звонок звенел все чаще и речи становились все дольше. Концерт тащился и шел как немазаная телега. Где-то там, в одном из последних залов, сидела моя жена (я с огромным трудом, почти ультимативно добился, чтобы она получила гостевой билет), но мне в новом году предстояло увидеть ее только в два часа, когда наконец закончился концерт.

Я разыскал ее за одним из столов, где уже было шаром покати, быстро съел и выпил то, что жене удалось для меня сохранить, и мы что есть мочи рванули на Пушечную, в ЦДРИ, в надежде хоть немного повеселиться в новогоднюю ночь. Когда мы выходили из Кремлевского дворца, по радио раздавалось: «Машину посла Финляндии — к подъезду!», «Машину посла Великобритании — к подъезду!», «Машину посла Югославии…», «Машину посла Болгарии…», «Карету Скалозуба!», «Карету Репетилова!»…

Нет! «Вон из Москвы!» И мы по морозу, в чудную снежную новогоднюю ночь 59-го бегом (холодно!) в ЦДРИ, где — ура! — застаем актерское веселье в самом накале. Садимся за стол к Ефремову. Здесь же артист Театра Маяковского А. А. Ханов. Он знает, что я уже просил Охлопкова отпустить меня в «Современник», и шутливо басит:

— Куда ты собрался, Мишка? Ты посмотри, какой он худой (хлопает Ефремова своей ручищей)! Главный режиссер должен быть представительным! — И хохочет раскатисто…

И вот спустя девять лет тот, кто тогда в Кремле был обращен к нам, артистам, только своей лысиной, все-таки увидел среди прочих и меня в спектакле «Большевики», поставленном Олегом Ефремовым, одним из тех молодых, что сидели в страхе, когда Никита стучал кулаком и выискивал в зале их лица, чтобы вытащить на трибуну идеологического совещания с художественной интеллигенцией и призвать к ответу.

Колесо отечественной истории совершило оборот. Старый пенсионер Никита Сергеевич Хрущев, поддавшись уговорам зятя и дочери Рады, пришел с женой в молодой театр поглядеть «антисталинский» спектакль.

— Вот видишь, Нина Петровна, а ты отговаривала… Смотри, какой театр! В фойе публика вежливая, все здороваются, и никто не позволяет себе никаких выпадов.

Дело в том, что, лишившись власти, Хрущев, непопулярный в народе, хлебнул-таки неприятностей. А однажды его просто-напросто обхамили в фойе филиала МХАТа, куда он явился смотреть «Макбет» с Полом Скофилдом. В «Современнике» же, где в те годы бывала публика в основном интеллигентная, к бывшему премьеру, разоблачившему как-никак культ личности Сталина, относились в общем и целом с симпатией, особенно в период его официальной опалы.

На спектакль Никита Сергеевич пришел с семьей и сопровождающим чином. Чин охранял то ли его от людей, то ли людей от него — скорее всего, и то и другое. Посадили Хрущева с Ниной Петровной не близко, ряду в 10-м, а старик был глуховат. И когда артисты, разумеется, знавшие о его присутствии, шныряли глазами в зал, то видели, как Никита Сергеевич время от времени наклоняется к жене и она повторяет ему ту или иную реплику, на которую до того отреагировали зрители. После первого акта Хрущеву предложили сесть поближе, но он отказался:

— Видеть я все вижу и понимаю, а чего недослышу, так у меня с собой усилитель, — он кивнул в сторону жены.

В антракте Хрущева привели в кабинет Эрмана. Галина Волчек рассказывала потом, что, когда она зашла туда и увидела нашего Леню-«шнобеля», запросто разговаривающего с экс-властелином одной шестой земного шара, у нее от смеха чуть не случилась истерика.

В кабинет набились любопытствующие — из тех, кому это дозволялось. Был на спектакле автор пьесы Шатров, присутствовал и приехавший тогда в Москву наш чешский друг, драматург Мирослав Блажек.

— А это кто? — спросил Никита Сергеевич. Ему объяснили.

— А! Ну, здравствуйте, товарищи чехи, — протянул Блажеку руку Хрущев. Тот попросил автограф, Хрущев дал. Сопровождающий чин в это время находился в предбаннике кабинета.

— Ну, как вам спектакль, Никита Сергеевич? — спросил Шатров, когда его представили Хрущеву.

— Интересно, интересно, товарищ автор. Только вот у вас там упоминаются Бухарин и Рыков… Вы их того, не очерняйте… Это были хорошие люди… Надо было их реабилитировать. Но вот не вышло.

— Что же так, Никита Сергеевич?

— Не успел. (С улыбкой.) Ничего, надо же что-нибудь и другим оставить. Ну, пойдем дальше глядеть. Так что вы их того, не очерняйте, не надо…

Как будто, если бы дело в пьесе обстояло именно так, Шатров мог в ней что-нибудь изменить за время антракта.

— Не волнуйтесь, Никита Сергеевич, — успокоил Хрущева автор. — Там, наоборот, об опасности культа личности пойдет речь…

В тот раз, когда нас посетил Хрущев, он, как и все, тоже поднялся и, мучительно припоминая слова, шевелил губами: «Это есть наш последний…»

После спектакля экс-премьер с семьей опять оказался в кабинете Эрмана. Сопровождающий чин снова остался в предбаннике.

— Хороший, нужный спектакль, — сказал Никита Сергеевич, пожимая руку Шатрову. Видно, что он взволнован и расположен говорить: — Да, Сталин, Сталин… Это ж был двуликий Янус… Помню, однажды вызывает меня в Кремль. Приезжаю. Сам сидит в беседке. В Кремль тогда посторонних не пускали. Это ж я потом разрешил… (Довольный, смеется.) Так вот, стало быть, сидит в беседке — сам-то. Газету читает. Подхожу. Кашлянул. А потом: «Здрасьте, Иосиф Виссарионович». — «Здравствуй, Ныкыта».

Хрущев говорит за Сталина, неумело пародируя восточный акцент, как это делают очень простые люди.

— Я: «Вызывали, Иосиф Виссарионович?» — «Вызывал, Ныкыта». Стою, жду. Он молчит. «Ну вот, я явился, Иосиф Виссарионович». — «Вижу, что явился, Ныкыта. Ты толстый, тэбя нэ замэтить нэльзя…» — «…Слушаю вас, Иосиф Виссарионович!» — «Так вот, Ныкыта, вчера коменданта охраны Кремля взяли». — «Знаю, Иосиф Виссарионович». — «Знаю, знаю… А ты знаешь ли, Ныкыта, что он на тебя показывает?» Я побледнел: «Не может быть, Иосиф Виссарионович». — «Что не может быть? Показывает».

Хрущев выдерживает паузу, как хороший артист. Он не рассказывает, а, как мы, актеры, говорим, «проживает».

— Я ему: «Нет, быть не может, товарищ Сталин!» — «Что ты, Ныкыта, заладил, нэ может быть, нэ может быть. Я тэбе говорю — показывает». Стою как столб, молчу. А что тут скажешь? Сталин рассмеялся и по плечу меня похлопал: «Я шучу, Ныкыта, шучу я…»

Теперь уже в кабинете Эрмана воцарилась мертвая тишина. После этой жуткой паузы Галя Волчек, желая как-то разрядить атмосферу, очень мягко, со вздохом говорит, обращаясь к Хрущеву:

— Да, Никита Сергеевич, от таких шуток можно инфаркт получить…

Хрущев резко поворачивается к ней:

— Инфаркт? (Аж побагровел весь.) Инфаркт?! Я человек простой и так скажу: за такие шутки в морду бьют!

На высокой хрущевской ноте, с только ему присущей интонацией и произношением, закончил он свой рассказ. И в полной тишине, когда никто не решался встрять, еще долго пыхтел, как чайник, все никак не мог успокоиться, вспомнив Хозяина, от которого, видать, натерпелся. «Шутка!» И опять: «Шутка!» Покачал головой и снова: «Шутка…»

В кабинет заглянул чин:

— Никита Сергеевич, вам пора.

— Иду, сейчас иду. — Подмигнул присутствующим: — Охраняют меня… Ну что ж, надо идти. Спасибо за спектакль. Мне — понравилось.

…На могиле Хрущева стоит памятник работы Эрнста Неизвестного, того самого, на которого в Манеже премьер орал: «Абстракционист! Пидарас!» — и как-то еще.

«Коль мысли черные к тебе придут, откупори шампанского бутылку иль перечти „Женитьбу Фигаро“». А когда придут мысли наоборот, чересчур лучезарные, когда начнешь идеализировать покойного, да еще занесет тебя в полемике с хрущевскими ненавистниками, вспомни травлю Пастернака или перечти стенограмму этого знаменитого посещения — освежает. Однако и зла на него дети XX съезда, сколько я знаю, не держат.

Стоит тот памятник на Новодевичьем: не похоронили бывшего премьера у Кремлевской стены. Но горевать нечего. На Новодевичьем компания получше будет. Памятник из черно-белого мрамора. Черное и белое — символика всем понятная. И — золотая, как полная луна, голова. Абсолютно «реалистически», как и любил премьер, сделана эта голова, и даже бородавка возле носа торчит — на том самом месте, где торчала на живом лице, огорчая фотографов и доставляя хлопоты кинооператорам. Так придумал скульптор-абстракционист, мужественно прошедший Вторую мировую, а теперь обитающий где-то в Америке: и его здесь, стало быть, нет. И Хрущева нет. А памятник стоит. Народ ходит его смотреть и судачит себе…

«Бродвей-бар» в Неаполе

В молодом «Современнике» царил дух свободы, раскрепощенности, веселья. Мы умели и трудиться до самозабвения, вне регламента, по ночам, и веселиться до упаду. Это потом, в конце 70–80-х, все посерьезнели. Погода на дворе и годы делали свое дело. Но еще в конце 60-х мы были молоды. Как молоды мы были, ах, как мы были молоды!

В 1968 году группа «Современника» готовится к своей первой туристической поездке в Италию.

— Товарищи! — проповедовала нам инструктор «Интуриста». — Вы должны знать, что Неаполь славен не только неаполитанскими песнями. Этот город буржуазной Италии стоит на втором месте после Гамбурга по количеству публичных домов. Мужчин будут рвать на части, хватать за фалды и буквально затаскивать в бордели. И еще, товарищи. И тут я прошу вас и нашего гида от фирмы «Интурист» Антонину Петровну быть особенно, особенно внимательными. В портовом городе Неаполе стоит Шестой американский флот НАТО. Посещать припортовую часть города вам категорически запрещается, и уж не дай бог зайти в портовый кабачок. Туда, конечно, можно зайти, товарищи, но не выйти оттуда, товарищи, больше никогда!

Мы с Ефремовым переглянулись.

И вот сидим мы в гостиничном ресторанчике Неаполя, уже выпили «кьянти», и тут Ефремов на весь зал обращается к Антонине Петровне:

— Тонечка! Где тут расположены эти самые кабаки, где гуляет флот НАТО?

— Вы что, серьезно, Олег Николаевич?

— Вполне. Я художник, режиссер, мне надо изучать жизнь. Да и некоторым артистам это тоже необходимо. Особенно — Козакову. Он часто иностранцев играет. Козаков, ты пойдешь со мной?

— Как скажешь, Аурелио, — смиренно ответил я.

— Свободин — он же писатель, тоже, наверно, с нами пойдет?

— Да, отчего же не пойти, — неуверенно ответил Свободин.

— Так где эти кабаки, Тоня?

— Олег, вы что, в самом деле серьезно?

— Конечно. А что ж тут такого? Мы вполне взрослые мужчины и сами отвечаем за себя. Вы никакой ответственности за нас не несете. Ведь де-юре я, а не вы официальный руководитель группы. Ну не убьют же нас там, в конце концов. Да и кто поймет, что мы русские? Мы и оденемся соответственно, свитера напялим, джинсы и вполне сойдем за финских матросов.

Я, признаться, поначалу тоже полагал, что Олег шутит и ни в какие такие ночные портовые кабаки мы не пойдем, однако, к недоумению замдиректора «Современника» Л. И. Эрмана (теперь он директор), к Тониному ужасу, да и к моему собственному, пошли.

Саша Свободин, в замшевой куртке, в очках, с фотоаппаратом на пузе, напоминающий бедного туриста из ФРГ, мы с Олегом, напялив свитера и куртки, карманы которых мы загрузили стограммовками «Столичной» (были и такие, назывались «мерзавчиками»), приплюсовав на всякий случай деревянные пасхальные яйца, что привезли из Москвы. Денег у нас было очень мало, тратить жалко, но по кружке пива вполне могли себе позволить. А туда, в пиво-то, водочки из мерзавчика долить. Метода нам и по России известная, способ проверенный: лиры почти не понадобятся.

И вот незадача — Алла Покровская, жена Ефремова, в слезы:

— Олег! И я с вами хочу! Ты муж или не муж?

— Ты что, обалдела?! Там матросня с проститутками! — кричал в ответ Ефремов.

Алла настаивала:

— Я с вами пойду! Вот и все! — И рыдала.

— Ладно! — сжалился Олег. — Пойдем, раз уж тебе так приспичило. Только оденься соответственно. И веди себя там как моя б… — срежиссировал Ефремов.

Когда мы поздним вечером оказались в припортовых кварталах Неаполя, когда увидели дюжих ребятишек в форме военных моряков, шумных, разгуливающих в обнимку с чернявенькими итальянками, я, признаться, струхнул. Я вообще не любитель уличных драк, особенно за границей. А Саша Свободин с его диоптриями и фотоаппаратом на пузе — защита слабая. Ефремов хоть и покрепче, но тоже не Кассиус Клей, а тут еще евойная Алла. Поначалу с нами было увязался Эрман, но, оценив обстановку, сказал:

— Ребята! Ну что тут интересного? Завтра утром рано во Флоренцию ехать! И деньги жалко тратить на ерунду. Пойдем отсюда!

Ефремов проявил завидное упрямство — раз уж пошли, возвращаться не станем. Эрман отвалил.

Из меня же Олег сделал впередсмотрящего. Я заходил в каждый приглянувшийся ему кабачок и докладывал, мельком оценив обстановку, достаточно ли пикантно. Путешествие продолжалось и, слава богу, без столкновений и эксцессов. На нас, попросту говоря, никто, даже действительно весьма активные в Неаполе проститутки, внимания почему-то не обращали.

Вдруг подкатывается какой-то молоденький итальяшка, в замызганной тройке, с галстуком и белым, сомнительной свежести платком, франтовато торчащим из кармана пиджака, и что-то тараторит по-своему, потом по-английски. Поскольку он как раз говорил по-английски на моем уровне, то я разобрал, что он предлагает нам свои услуги. Что, мол, господам надо, посмотреть интересный кабачок? Выпить там недорогого пива, потанцевать? Все эти радости есть в «Бродвей-баре»! Он подвел нас к воротам салуна. В качестве благодарности вместо лир, а тем паче центов я отделался деревянным пасхальным яйцом.

И вот мы сидим в сводчатом помещении «Бродвей-бара». На крошечной сценке шпарит без остановки оркестрик — буги, рок, твист. Матросня танцует с портовыми проститутками. Мальчики флота НАТО и просто торговые моряки из Штатов медленно трутся с девочками. Некоторые танцуют, закрыв глаза, словно пытаясь представить себя в объятиях своих белоголовых сюзи и мэри, ожидающих их возвращения где-нибудь в штате Невада или на техасской ферме.

В ту ночь ни одного скандала или драки в «Бродвей-баре», по счастью, не произошло. Раза два или три в бар заходила полиция флота НАТО. Помню какие-то белые шлемы, ремни, дубинки. Они оглядывали сидящих в баре, танцующих. Один матросик стал было заводиться. Тут же полиция взяла его под белы руки, и матросик из бара исчез. Это обстоятельство, как и выпитый ерш, успокоило нас окончательно, и мы расслабились. Сидели мы в одной из лож бара, расположенных по стенам сводчатого помещения. В соседней, прилегающей ложе восседал дюжий моряк, типичный американец в свитере грубой вязки, выпивал и медленно что-то говорил молоденькой черненькой и маленькой своей девочке из местных кадров «Бродвей-бара».

Развалившись, он решил опереться локтем правой руки на перегородку ложи, где уже лежала рука Аллы.

— Олег! — жалобно сказала Алла. — Что мне делать?

— Терпи! — отвечал Олег.

— Мне больно!

— Пришла сюда — терпи!

Олег был безжалостен. Я, уже осмелев от выпитого, все же решился:

— Ай эм сорри, сэр! — Ко мне обернулась будка американца в свитере. — Сэр! — как можно вежливее сказал я. — Плиз! Ай эм сорри, сэр! Ер хэнд фром хэнд ауэр вумэн. Ю андерстенд ми? — еще вежливее, очень стараясь, чтобы он понял мое медленное арго, закончил свой нехитрый монолог.

Он, кажется, и в самом деле что-то понял, ручищу свою убрал, локоть его перестал давить руку бедной Аллы.

— Сэнкью, — сказал я. — Сэнкью вери матч, сэр! — А сам подумал: «А ведь он мог бы сейчас в рожу мне заехать, и было бы очень больно, это уж как пить дать! Все-таки отчасти правы инструктирующие нас перед зарубежными поездками московские инстанции! Но, слава тебе, Господи, кажется, обошлось!»

И вдруг чувак в свитере снова обратил к нам свою огромную будку и низким, хрипловатым, американским голосом стал расспрашивать. Что я понял? Понял, что пытает про национальность.

— Итальяно?

— Но.

— Испаниш?

— Но, но, сэр.

Покончив со всеми южными странами, он перенес географические изыскания севернее.

— Шведы? Финны?

— Нет, нет, сэр, мы не финны.

— Чехи?

— Но, но!

— А, — наконец догадался он. — Вы — поляки!

Пришлось признаться.

— Сэр, — сказал я. — Зис из май френдз, энд я рашенз, советико, совьетик, сэр!

Его будка из квадратной стала продолговатой.

— Йя, йя, сэр! — продолжал я. — Май френдз энд ай ливинг ин Москоу. Ай эм актор, энд май френдз ту. Ю андерстенд ми?

Он сказал, что «андерстенд», но добавил:

— Ит’с тру? (Это правда?) Риали?

— Ит’с тру, тру, оф корс, риали!

И в подтверждение сказанного протянул ему непочатую пачку сигарет «Столичные», а также извлеченное из кармана моей куртки второе деревянное пасхальное яйцо. Увидев знаменитую русскую хохлому и надпись на пачке сигарет непонятным шрифтом, он в третий раз развернулся к нам будкой с радостным и одновременно удивленным восклицанием: «Оу!»

Через некоторое время представитель 6-го американского флота НАТО угощал нас джином, виски, мы на халяву курили штатские сигареты, оркестр в нашу честь заиграл «Очи черные», я пел эти «Очи черные» перед микрофоном, Алла подключилась, и мы на маленькой сцене плясали нечто среднее между цыганочкой и русской плясовой.

Все танцы в кабаке «Бродвей-бар» прекратились. И все матросы, гарсоны и проститутки уставились на нас. Еще бы! Мы были первыми и наверняка последними советскими людьми, гулявшими напропалую в этом портовом неаполитанском «Бродвей-баре». На прощание я станцевал танго с черненькой проституткой нашего нового американского друга и поцеловал ей руку в знак благодарности, а он, протоптавшись в обнимку с Аллой в том же танце, во время которого держал ее обеими ручищами за филейную часть, покровительственно потрепал Аллу по щеке. Не мог же он предположить, что девочка, в свитере, говорящая почему-то тоже по-русски, не портовая шлюха, а жена главного режиссера московского театра…

«Подгнило что-то в Датском королевстве»

В 1968 году болгарский режиссер Вилли Цанков ставил у нас в театре «Мастера» Рачо Стоянова. Там две главные мужские роли: мастер Живко и мастер Найден. Цанков предложил мне на выбор любую, и я склонялся к тому, чтобы предпочесть закомплексованного неудачника и ревнивца Найдена. Меня вызвал Олег:

— Ты почему хочешь играть Найдена?

— Понимаешь, Олег, после неудачи с Актером в «На дне» мне обязательно нужен успех. А он, мне кажется, в роли Найдена. Я сейчас по разным, в том числе личным, причинам хорошо понимаю его настроение, его поступки…

— Ты прав, успех тебе сейчас действительно необходим. Кстати, почему Волчек дала тебе Актера, когда твое прямое дело Барон? Ну да что об этом говорить, дело прошлое… Именно потому, что тебе нужен успех, играть тебе советую мастера Живко!

— Ты уверен? Объясни, почему?

— Ничего объяснять не буду. Делай как знаешь. Но если хочешь хорошо сыграть, играй Живко! Твоя роль!

И я доверился ему и сыграл Живко. И был успех. И какие-то там дипломы за первое место на фестивале «Болгарской драматургии» с премией: играть этот спектакль в Софии. В 70-м году я уже фактически не работал в «Современнике», но продолжал играть роль удачливого в искусстве и любви резчика алтаря. После премьеры в Софии Олег подошел ко мне:

— Теперь ты понял, лапуля, как был бы смешон в роли Найдена? (Его, кстати сказать, хорошо сыграл Геннадий Фролов.) Бегал бы в слезах с ножиком в руке за Вертинской (она играла Милану) — всем на потеху…

Что и говорить, за многое мне нужно благодарить Ефремова, «Современник», Галю Волчек, партнеров, время, которое породило этот театр. Но всему рано или поздно приходит конец.

Где-то что-то стало рваться, приходить в негодность. Привалили звания, лауреатства, о нас уже выходили не отдельные статьи, а брошюры и книги. Или, по крайней мере, были написаны. Одна из них — «Козаков и окрестности». Ироническое название книги, которую Анатолий Гладилин написал в 1966 году по заказу издательства «Искусство», как нельзя лучше выражает ее суть. Козаков там только объект, повод для разговора. Один из многих. Главное — «окрестности»: театр «Современник», Олег Ефремов, Юрий Любимов, Василий Аксенов, Булат Окуджава, Белла Ахмадулина, Евгений Евтушенко — время. Две главы из книги успел напечатать «Московский комсомолец», а целиком она так и не вышла. Не могла выйти. Жаль. Смешная была книга. Потом Гладилин оказался в Париже, но там-то какой прок ее издавать? Там это никому не нужно. Ни про окрестности, ни про какого-то Козакова.

Подхожу к одному из главных, горестных расставаний: думаю, как и почему распался тот наш — (тот! наш!) «Современник» Олега Ефремова.

В «Обыкновенной истории» театр, сам того еще не сознавая, рассказал свою собственную историю. Тоже, увы, обыкновенную.

К зиме 66-го прошло ровно десять лет с той поры, как родились «Вечно живые», — тот самый срок, который отпускал новому делу Немирович-Данченко; совпадение угрожающее. Инсценировка — опять-таки совпадение? — была тоже розовская.

О чем был спектакль? О крушении надежд Идеалиста. О благих порывах, которым не суждено свершиться. О жестокости реальной жизни. Об изменах и предательстве. О том, наконец, что если хочешь жить как ВСЕ, отбрось в сторону сантименты — и действуй! Да, пожалуйста, без литературных реминисценций: «Товарищ, верь, взойдет она», как декламировал в начале спектакля молодой Саша Адуев. В финале Адуев-младший (Олег Табаков) как раз и приходит к своему дядюшке уже готовеньким — во фраке и со звездой…

Чеканна поступь, речь тверда

У Лелика, у Табакова.

Горит, горит его звезда

На пиджаке у Михалкова!

Так напишет Валентин Гафт, а для несведущих разъясняю, что Олег в конце 60-х сыграл в фильме «Гори, гори, моя звезда» бескорыстного, талантливого фантазера, который тяготел к театральному искусству. Звезда, горящая на пиджаке у Сергея Михалкова, в комментарии, полагаю, не нуждается.

Так вот, судьба Адуева-младшего проецировалась и на судьбу театра. Грустный скептицизм дядюшки, человека старшего поколения, приладившегося к действительности, — ничто рядом с волчьей победной хваткой, которую в конце концов вырабатывает в себе его племянник.

Я совсем не хочу сказать, что именно «Современник» «Ирода переиродил» по сравнению со своими старшими собратьями — другими московскими театрами. Нет! Кто хуже — это вообще не разговор. Но кончалась десталинизация, исчерпал себя современниковский неореализм, а предстояло жить дальше. Как? И вот появилась трилогия, а потом, может, и недурной, но не наш, не современниковский, достаточно эстетский спектакль «Мастера» или забавный непритязательный «Вкус черешни» — музыкальная парафраза «Качелей». Затем Галина Волчек поставила горьковское «На дне». Мы были еще молоды, во всяком случае, не стары, и оттого злы на язык. Гена Фролов очень смешно показывал Галину Борисовну, которая, сидя за режиссерским столом в накинутой на плечи каракулевой шубе, с дымящейся сигаретой «Сэлем» в руке, на пальцах блестят бриллиантовые кольца, убеждает актеров, расположившихся в модных джинсовых костюмах на нарах горьковской ночлежки:

— Поймите, это пьеса про нас! Все эти Сатины, Настёнки, Васьки, Клещи — это мы! На дне! На самом дне нашей жизни!..

«В ней, толстой, совместилась тонко любовь к искусству и комиссионке», — опять Гафт, опять зло и опять точно. Спектакль «На дне» имел успех. На него ходили, о нем писали. Там замечательно играли Евстигнеев — Сатина, Никулин — Актера и, пожалуй, свою лучшую роль в театре сыграл Олег Даль — он был удивительный Васька Пепел. Интересно трактовал роль Луки Игорь Кваша. Но концы с концами не сходились. Может быть, тут вина и Горького? Лука у нас трактовался как человек «от Христа», говоря проще и привычнее, как положительный герой, — но тогда как быть с тем, что Актер, поверивший ему, все-таки удавился? Особенные сложности вызывал последний акт. Противоречивые горьковские сентенции, вложенные в уста Сатина, сбивали с толку. «Старик — умница, он подействовал на меня, как кислота на старую ржавую монету, — восклицал Евстигнеев, — выпьем за старика!» Но тут же: «Ложь — это религия рабов и хозяев, правда — Бог свободного человека… Человек — это великолепно! Человек — в нем все начала и концы! Человек — это не ты, не я, не он. Человек — это он, ты, я, Наполеон, Магомет. Человек — это великолепно! Человек — это звучит гордо! Выпьем за человека! Выпьем за старика!»

Так за кого же пить, черт возьми?! За человека или за старика? Да еще Актер на пустыре удавился и испортил песню. Как вообще решить эту последнюю картину? И мы решили просто… пить. В буквальном смысле этого слова и с разрешения режиссера!

Под деревянной декорацией, изображающей нары, с обратной ее стороны образовалось удобное местечко. Там, перед выходом на четвертый акт, и располагалась компания: Сатин, Актер, Барон, Бубнов. Вначале реквизитор Лиза Никитина (легендарный человек в «Современнике») приносила четвертинку и хлеб с луком — четвертинка, разумеется, покупалась за наши деньги. Затем ее, как нетрудно догадаться, оказывалось мало. Пол-литра на четверых — тоже ерунда. Литр! Мы выходили на сцену еще трезвыми, не успев как следует захмелеть. «Старик умница… Выпьем за старика!» (На сцене пили понарошку — воду из кружки.) И постепенно приходило хмельное состояние, а за ним необходимые слезы, жалость к себе, и трудные слова произносились уже легко. «Человек. Че-ло-век — это ве-ли-ко-леп-но… Это звучит гордо, — почти рыдал Евстигнеев — Сатин. — Выпьем за человека!»

Однажды под нарами (это почему-то называлось «в лесу») перебрали, и Евстигнеев пропустил весь монолог про утешительную ложь Луки. Последняя картина, таким образом, неожиданно сократилась, а это всегда на пользу, но что любопытно, обрела и смысловую стройность. Лука остался неразоблаченным. Это подкрепило концепцию Кваши, да и монолог о Человеке больше ничему не противоречил… Байка? Но в этой байке (тем более что история подлинная) есть смысл, ибо она нечаянно обнажила, как мне кажется, нескладицу концептуальной стороны спектакля по горьковской пьесе. Словом, кому на Руси жить хорошо? Горькому на Капри, как шутили наши предки. «Человек — это звучит гордо, и рраз в морду», — писал молодой Мариенгоф…

Повторяю, успех был самый настоящий. Но праздника «Назначения», «Качелей», «Голого короля» не состоялось. А ведь «На дне» считался лучшим современниковским спектаклем того периода, во всяком случае самым серьезным. Не «Вкус же черешни», в самом деле… Хотя и здесь не упрощаю дела, да и не хочу преуменьшать ничьих успехов. Во «Вкусе черешни» прекрасно играл и пел песни Булата Окуджавы Олег Даль. Многим нравился красивый, «таировский» спектакль «Мастера». Были поклонники у «Баллады о невеселом кабачке», а в самой «Балладе» — отличные роли Гали Волчек, Олега Табакова и интересные декорации начинавших тогда Сергея Бархина и Михаила Аникста. Молодой режиссер Владимир Салюк выпустил молодежный спектакль по какой-то польской пьесе о хулиганах, — так сказать, «Два цвета двадцать лет спустя». И тоже не без успеха.

И все же — «подгнило что-то в Датском королевстве». Уже были в театре заслуженные «старики» — Волчек, Табаков, Евстигнеев, Кваша, Толмачева, Сергачев и аз, многогрешный, которым хотелось привилегий. Дело, как ни крути, шло к сорока. Хотелось ездить уже не на вшивом «москвиче», и вот у подъезда театра стояли четыре «Волги»: Ефремова, Кваши, Табакова и моя. Множились и «москвичи». Шеф стал народным. Все, короче говоря, шло своим чередом. Артисты снимались, зарабатывали — кто как мог, обзаводились хорошими квартирами, летали в командировки за кордон… Собственно, что в этом дурного? Однако необходим был творческий рывок. Надо было «взметнуть», как говорил «фюлер». И вот тогда мы подошли к Автору, которого с самого первого дня «Современника» считали идеалом, и именно потому, наверно, боялись ставить. Антон Павлович Чехов!.. Больше того: одновременно заварились две его пьесы — «Дядя Ваня» и «Чайка». То за десять лет ни одной, то вдруг сразу две. Чудно! Первую — вне плана, в свободное от основного графика время, с энтузиастами-актерами — ставил молодой выпускник ГИТИСа Лева Вайнштейн, «Чайку» должен был ставить сам мэтр. А мэтр не спешил. Не помню, чем он был занят, может, снимался или что-то за кого-то выпускал? А может, обдумывал очередную реформу?

Но получилось, что пока Ефремов еще только раскачивался, Лева Вайнштейн уже показал в фойе практически готовую работу. Ее смотрела вся труппа и много приглашенных. Приняли прекрасно! Я помню Женю Евстигнеева, Андрюшу Мягкова, Сергачева, других моих строгих коллег, которые искренне поздравляли нас, участников. Было, как водится, обсуждение. Разбирали всерьез. Говорили о «Дяде Ване» как о спектакле, который готов перейти на сцену. Хвалили актеров, и, правда, вроде бы намечались удачи: Г. Фролов — дядя Ваня, Е. Козелькова — Елена Андреевна, Г. Соколова — Соня. Поощряли и меня в роли Астрова. Мне было 36 лет — самое время играть эту роль.

Но как-то так тихо-тихо дело спустили на тормозах. Дескать, сначала вот Ефремов выпустит «Чайку», а потом уж… Одним словом, прежде батьки в пекло не суйся. И спектакль заморозили. А «Чайку»-то ведь еще предстояло сделать. Но опыт «Дяди Вани», чем бы он ни обернулся, обнадеживал.

Приступил наконец к работе и Олег Николаевич. Распределение было — хоть стой, хоть падай. (Как написал бы в ремарке Аксенов, «стоят, затем падают».) Нет, там было немало разумного: Аркадина — Толмачева, Нина Заречная — Вертинская, Полина Андреевна — Лаврова, Медведенко — Мягков. А вот дальше шли загадки: юного Треплева получил уже седеющий Валя Никулин, преуспевающего литератора Тригорина — совсем молодой, неопытный Воля Суховерко, Евстигнеев — изысканный доктор Дорн, а я — управляющий имением Шамраев, тупица и хам, рассуждающий о лошадях и прочем.

Ничего тоскливей, чем репетиции «Чайки», я в «Современнике» не упомню. Описывать скуку очень трудно. На это был мастер как раз Антон Павлович Чехов, а я не стану. Не сумею. Помню, что во время перерыва мы бегали в ресторан «Пекин» — пить кофе. Перерывы затягивались, потому что все чаще в кофе добавлялся коньяк. Получалось весьма артистично и аристократично — кофе с коньяком. Потом пили уже коньяк с кофе, а там и один коньяк. После него на репетициях все оживленно излагали свои высокоученые точки зрения на чеховскую драматургию. В «Современнике» всегда была эта болезнь — поговорить, порассуждать, но говорильня, которая воцарилась на репетициях «Чайки», была не сравнима ни с персидским базаром, ни с польским сеймом. Иногда казалось, что Ефремов выпустил из рук бразды правления.

Говорили все. Говорил и я. Помню, находясь под парами, мягко выражаясь, кофе с коньяком, развил целую теорию о связи Фрейда и Чехова. И все слушали! Слушали целый час, открыв рты! И Ефремов слушал. Слушал, слушал, и вдруг ему надоело: «Хватит трепаться, в конце концов! Бред какой-то!» И все заржали, хотя в том, что я болтал о сексе в «Чайке», смысла было ничуть не меньше, чем в разглагольствованиях моих коллег.

Я напрягался, пытаясь играть управляющего Шамраева. Когда рассказывал и показывал Ефремов, все было словно бы понятно и даже смешно, но когда доходило до дела, у меня получалось натужно и уныло. Крайне старообразно и необаятельно выглядел Треплев, способный, кажется, удочерить свою маму — Толмачеву. Длинный Суховерко расхаживал, словно шест проглотил. Верещала «под себя» Вертинская. Алкоголизм Маши у Нины Дорошиной пугал своей реалистической достоверностью. А ведь в экспликации Ефремова уже тогда было много, много интересного. Он это потом и осуществил — во мхатовском варианте, спустя десять лет. Но тогда это сделать не удалось.

«Современнику» — четверть века

В апреле 1981 года Московский театр «Современник» торжественно отмечал 25-летие своего существования!

— Этот день надо было пережить, — сказала мне Лиля Толмачева, когда все было завершено.

Действительно, надо было. Трудно было. В зале и на сцене много знакомых лиц. Но скольких, скольких уже нет… Минутой молчания почтили память ушедших. Прозвучали имена Володи Паулуса, Олега Даля, одного из авторов пьесы «Два цвета» Авы Зака, Константина Михайловича Симонова кого-то еще.

На юбилейном вечере на большой экран проецировали старые фотографии и остроумно их комментировали. На одной — группа ребят-современниковцев на камне у воды — снимок, вероятно, сделан во время летних гастролей, где-нибудь на Волге. Очень, очень молодые, неприлично молодые: худенькая Алла Покровская, кудрявый Петя Щербаков и другие ребята и девочки в плавках, в купальниках улыбаются в аппарат, а на переднем плане тоже в плавках и очках возлежит седой, лысый 60-летний Ёся Либгот. В остроумном комментарии его не упомянули. Может, оттого, что молодежь, которая делала капустник, просто не знала, кто этот старый иудей и как он затесался в славную молодежную компашку. В ту минуту я подумал: «А бедного Ёсю забыли, как Фирса». Грустно. Конечно, что значит потеря старого Либгота по сравнению с трагедией 39-летнего Олега Даля? И все-таки…

Когда в 59-м году я вступил в труппу «Современника», то знал уже многих, почти всех.

— А кто этот старый еврей, который во всех спектаклях участвует?

— Это? Иосиф Миронович Либгот… Ёся! — с ласковой фамильярностью окликнул того мой собеседник.

«Ёся», нисколько не обидевшись на столь амикошонское обращение, подошел. По возрасту он годился нам в отцы, но вполне мог оказаться и дедом.

Тут я и узнал, что Иосиф Миронович — энтузиаст молодого театра. Театрального образования у него не было, пришел он в «Современник» из самодеятельности и был готов играть любые роли, только бы ходить по сцене, только бы, как говорили в старину, дышать запахом кулис. Дышал он этим запахом бесплатно, а жил на скудную пенсию, которую получал за заслуги, к театру отношения не имеющие. Среди молодых счастливцев, играющих в молодом «Современнике», он был едва ли не самым счастливым служителем Мельпомены. Театру это оказалось на руку: людей вначале не хватало, штатное расписание было довольно скромное, а посему Ёся появлялся почти во всех тогдашних спектаклях. Иногда ему даже доверяли говорить слова, он получал роли «с ниточкой». «Два цвета», «Продолжение легенды», «Никто», один из низших служащих в «Голом короле» — вот его репертуар. Он ездил с «Современником» на все гастроли: в Кузбасс, на целину, в Ленинград…

Он выступал на всех собраниях, вызывая улыбку одних и раздражение других, — кстати говоря, в чем-то объяснимое. Ефремов как-никак строил профессиональное дело, и многоречивый зануда Ёся Либгот должен был его раздражать, напоминая собственной персоной, что до истинно профессионального театра нам еще далеко, пока он, Ёся, ходит по сцене, говорит слова, жаждет ролей, а на собраниях труппы употребляет выражения «наш театр», «это пьеса не нашего театра», «манера этого артиста не современниковская»…

Милый, милый Ёся Либгот. Доброжелательный, бескорыстный маленький еврей. Огромный русак Петя Щербаков — впоследствии народный артист, бессменный секретарь парторганизации «Современника», — дружил или подыгрывал в дружбу с доверчивым стариком. Они были на «ты», распивали на двоих поллитру. Старичок очень гордился этой дружбой. Что ж ты, Петя, не подсказал внести в поминальный список имя И. М. Либгота? Это было бы так кстати и так в стиле и духе раннего «Современника». Забыли старого Фирса. Аминь!

Да, день юбилея надо было пережить. Это почувствовал тогда даже я, оставивший театр за одиннадцать лет до этого. А каково было тем, кто всю четверть века или около того отработал в этом деле?

Когда на экране возник слайд с Олегом Ефремовым, в зале произошло то, чего не могло не произойти: овация. Зажгли свет. Взволнованный Ефремов — он находился среди зрителей — встал. Аплодисменты длились и стихли только тогда, когда он опустился на место. То же повторилось с Галей Волчек, и это было «не слабо», как теперь говорят.

На экране — Паулус, Даль… Да, «иных уж нет, а те далече…» Мелькнул в кадре Лева Круглый, ведущий актер «Современника» 50-х — начала 60-х годов. Ну, этот вообще давно в Париже, пытается играть для русских. «Ах, Ваня, мы нужны в Париже, как в русской бане пассатижи», — пел когда-то Володя Высоцкий.

Вот уже не слайды, не фотографии, а документальные кинокадры, снятые любительским способом на узкую пленку. Немые куски из репетиций и спектаклей середины 60-х: репетиции комедии «Всегда в продаже» ныне «американского» писателя Васи Аксенова… Нет, ей-богу, смех и грех! Затоваренная бочкотара какая-то! Где ты, квадрат Вася, толстый, добродушный, крепко пьющий парень со звездным билетом в кармане, шестидесятник, заразительно смеющийся тонким продолжительным смехом («ззз-з-з-з»), в ответ на который тоже нельзя было не рассмеяться? Куда завела тебя любовь к «старому голубоглазому» Фрэнку Синатре? Как там живется тебе на полпути к Луне? Икается ли в этот вечер, когда выдуманные тобой Кисточкин и Треугольников прыгают по немому экрану с ужимками и гримасами?.. «В кафе сидел один семит и ел, что подороже. Вошел туда антисемит и дал ему по роже!» Ну, правда, у нас это звучало со сцены несколько иначе: «Один фашист… антифашист…»

А в зрительном зале сидят гости юбилея: Ефремов, Лаврова, Мягков, Вознесенская, Вертинская, Игорь Васильев, Володя Кашпур. Евстигнеева нет — у него инфаркт. Они теперь — мхатовцы. И я — тоже гость.

Долго длился поздравительный концерт. Было о чем подумать и о чем вспомнить, когда Белла Ахмадулина читала стихи или Гриша Поженян вспоминал о «Двух цветах». Много было смешного, талантливого — Шурка Ширвиндт, Гриша Горин, вахтанговцы, Ю. П. Любимов, и много — неталантливого, несмешного, несовременниковского. А кончился концерт тем, что два школьника, два сопляка, Миша Ефремов и Кирилл Козаков, изобразили репетицию 25-летней давности, — да как, черти, похоже! В заключение сценки «Ефремов» обратился к «Козакову»:

— Ну, лапуля, какие у тебя планы?

— Никаких.

— Пошли в «Пекин»?

— Пошли.

И под дружный хохот зала, обнявшись, ушли со сцены. А я заплакал.

…«Современник» — боль моя, любовь моя, юность моя, да не только моя. Наша юность, наша молодость, наши надежды. Раскидало, расшвыряло нас время.

Нынешнему читателю может показаться странным мой плач по «Современнику». Стоит же себе у Чистых прудов прекрасное здание театра «Современник». Играют там прекрасные артисты, и «основатели» некоторые еще тоже играют, что Бог ни делает, все к лучшему… Да, да, все так! И да будет так! Но ведь сказано — нельзя дважды войти в одну и ту же воду. А «та» вода утекла безвозвратно. И с ней утек дух, надломился и сломался дух моего «Современника»…

Глава шестая

Встречи и расставания

Прощай, «Современник»!

Какое это все-таки чертовски грустное занятие — расставаться. Правда, как выяснилось, вся жизнь — сплошные расставания. «И каждый час уносит частичку бытия…»

Раньше, когда в «Современнике» игрались премьеры, к нам за кулисы доносились известия из зала: «Сегодня — вся Москва!» — «Ну, кто?» — «Кого назвать? Ну, Симонов, Дэзик Самойлов, Окуджава, Вика Некрасов… Гена Шпаликов пришел… Левка Збарский с новой женой, Белла с новым мужем… Аксенов с Гладилиным подвалили… Шукшин Вася… Хватит?» Да, «иных уж нет, а те — далече…»

Тысяча девятьсот семидесятый год во многих отношениях оказался рубежным. Начинался новый этап жизни и для «Современника» без Ефремова, и для Ефремова без «Современника», и для меня — сначала во МХАТе, а затем в Театре на Малой Бронной. В те тоскливые дни, когда у нас в «Современнике» шли репетиции «Чайки», меня утвердили на роль Джека Вердена в трехсерийном телефильме «Вся королевская рать». Еще читая в «Иностранке» только что переведенный роман Роберта Пенна Уоррена, я уже мысленно прикидывал на себя этот персонаж и завидовал актеру, которому выпадет счастье его сыграть. И вот — удача, я вытянул этот счастливый билет. Экранизировать роман каким-то чудом разрешили на Белорусском объединении телефильмов режиссеру А. Гутковичу. С первых же кинопроб я понял, что работа предстоит отчаянная. Если я не хочу позора ни себе, ни картине, то помимо исполнения роли мне предстоит заниматься режиссурой фильма. И не только. Нужно было собрать первоклассный, звездный состав исполнителей, без которого пускаться в такое опасное предприятие просто немыслимо, а для этого перевести съемки на базу «Мосфильма». Всем этим я и занялся, выполняя, по сути, обязанности, как бы теперь это назвали, креативного продюсера, хотя слов таких мы тогда не знали. Это был первый в моей жизни огромный и очень полезный опыт как в режиссуре, так и в организации всего съемочного процесса, хотя в титрах я упомянут только как исполнитель роли Джека Вердена. Но это, как говорится, совсем другая песня.

Приступая к этой работе, я обратился в Совет театра с просьбой дать мне творческий отпуск на год. Это значило — выйти из «Чайки» (а уже начинались сценические репетиции) и лишь играть спектакли, в которых у меня нет дублера — случай беспрецедентный в практике «Современника». Совет тем не менее склонялся к тому, чтобы дать отпуск, так как на обычный вариант — на совмещение театра и кино «в свободное от репетиций и спектаклей время» я категорически не соглашался. Это было попросту нереально, учитывая предстоявший мне объем работы. И тогда Ефремов, безусловно задетый тем, что я выскальзываю из «Чайки», поставил вопрос ребром: ни о каком творческом отпуске речи быть не может. Или обычное совмещение, или — пусть уходит совсем.

Все ахнули. Как «пусть уходит»? Я как-никак был ведущим актером театра; нам предстояла поездка в Болгарию с «Мастерами», а мои спектакли «Двое на качелях», «Обыкновенная история», «Всегда в продаже» были важными названиями в текущем репертуаре.

— Что ж, тогда я уйду, — спокойно сказал я. Вправду спокойно сказал. Чувствовал почему-то, что Ефремов мне зла не желает. И сам не пойму почему, но твердо чувствовал: он знает, что мне лучше уйти.

Ефремов тоже понимал, что совместить «Королевскую рать» с театром нельзя и что «Рать» стоит мессы. Я же сам уговаривал его сниматься в этом фильме в роли Адама Стэнтона, и он дал согласие. Охотно. Он понимал также, что меня притягивает режиссура. Незадолго до всех этих событий он, как никогда, хвалил меня за телеспектакль «Удар рога», где Олег Даль великолепно сыграл одну из своих лучших и любимых ролей. Да и сам Ефремов уже имел дело с моей телережиссурой: в поэтическом спектакле «О, время, погоди!» по стихам и письмам Тютчева он сыграл роль от Автора. И это, как говорили, было нашей общей удачей. Итак, я сказал на Совете, что ухожу, и подал заявление — все вполне официально. Лиля Толмачева, помнится, спросила:

— А потом? Если он захочет вернуться, мы его примем? Олег ответил:

— Там видно будет. Через год будет видно. Конечно, примем. Почему же нет?

Странное это было собрание. Я и расставался, а вроде бы и оставался с Олегом. Однако трудовую книжку забрал, и на мои роли стали вводить других исполнителей. Незаменимых, как известно, нет.

В «Современник» пришел тогда Валентин Гафт и сразу стал репетировать роль Шамраева. К нему же перешли мои дядюшка Адуев в «Обыкновенной истории» и Стеклов в «Большевиках». В «Продажу» вместо меня вошел Андрей Мягков. Я еще съездил с театром в Болгарию, где сыграл мастера Живко, но это позже, через год, когда Ефремов, тоже оставивший «Современник», позвал меня с собой во МХАТ.

Вот так развивались события. А что? Ломать — не строить! Лес рубят — щепки летят! И полетели щепки. С Ефремовым ушли во МХАТ Женя Евстигнеев, А. Калягин, В. Сергачев, Гарик Васильев, Володя Салюк. Да и я, когда закончилась работа над фильмом, пришел к Олегу во МХАТ, а не в «Современник» вернулся. «Современник» или Олег — так стоял вопрос. Значит, Олег! Он учил меня в студии, он меня и актером «Современника» сделал, он и к режиссуре пристрастил, и в кино отпустил вовремя тоже он… Вот тогда я по-настоящему расстался с театром «Современник», которому отдал столько лет, сил и надежд, — когда сделал этот окончательный выбор.

Мой телетеатр

К тому времени как режиссер я снимал только телеспектакли. И в дальнейшем — все мои телефильмы сделаны по театральной драматургии. И «Безымянная звезда» Михаила Себастьяну, и «Покровские ворота» Леонида Зорина, и «Визит дамы» Фридриха Дюрренматта, и «Тень» Евгения Шварца, и «Случай в Виши» Артура Миллера — прежде всего это великолепные театральные пьесы. И даже самый неудачный мой опыт — детский телефильм «Если верить Лопотухину» — экранизация милой детской пьесы Александра Хмелика «Гуманоид в небе мчится». Моей режиссерской задачей было перевести эти пьесы на язык телеэкрана.

Что касается телеспектаклей — это был стопроцентный театр для телевидения. На телеспектаклях я, как говорится, съел собаку. Я пришел в студию на Шаболовку еще в конце 50-х и как актер участвовал в самых первых телеспектаклях, которые шли тогда в прямом эфире.

Не уверен, что теперешние мастера сложных компьютерных технологий справились бы с теми пещерными доисторическими формами, в которых тогда существовал телетеатр. А ведь ответственность была не меньшей, а даже большей! По одной-единственной программе (других еще просто не было) телеспектакль шел в прямом эфире, и его смотрела вся страна. Забавное было время! Был особый кайф оттого, что все, что происходит здесь и сейчас, видят практически все владельцы телевизоров в СССР. Вы вступали в прямой диалог с многомиллионной аудиторией. Это нельзя сравнить ни с театром, где хотя спектакль и идет тоже в живом времени, но смотрят его только те несколько сотен зрителей, которые его специально выбрали и купили на него билеты, ни тем более с кино, где аудитория намного больше, но она видит вашу работу уже после того, как фильм снят, озвучен и смонтирован. При всем несовершенстве и допотопности, даже доисторичности техники, таких шикарных условий телетеатр больше не имел никогда. Это был поистине золотой век телетеатра. Отсутствие других каналов не давало зрителям возможности уклониться (мысль о том, что телевизор можно просто не включать, осенила наших граждан намного позже). Тогда же телевизор был новинкой, специально «на телевизор» приглашали в гости, соседи по коммуналке, позабыв обычные дрязги, собирались у счастливого обладателя «ящика», и на время в квартирах устанавливался мир. Единственное, в чем оставалось преимущество театра, — это непосредственная реакция зрительного зала, которой на телевидении мы, разумеется, были лишены. Поэтому после трансляции актеры прямо из студии обзванивали своих близких и справлялись о впечатлениях и тут же, в студии, устраивали импровизированный банкет чем Бог послал и тем, что наспех закупалось в магазине тут же, на Шаболовке.

Но всему этому предшествовала долгая, кропотливая, а главное — необычная специфическая работа. Режиссер будущего живого телеспектакля (мне особенно запомнились трое — Борис Ниренбург, Дмитрий Вурос и югослав Лоло Джукич) распределял роли, затем, как в театре, вел застольные репетиции, разводку в мизансценах в фойе студии. В таком виде спектакль сдавался комиссии, начальству. Если его принимали, начинался следующий этап: разводка по камерам, сначала — на пальцах в фойе, а затем шли так называемые трактовые репетиции в студии. Мы играли, телеоператоры катили тяжелые, как гробы, камеры по маленькой (тогда она называлась Большой) студии, режиссер с ассистентом сидели в аппаратной, давали операторам и актерам команды в микрофон. Актеры выучивали «свои» камеры и вырабатывали рефлекс на зажигающийся на камере красный глазок. Глазок зажегся — твой текст, крупный или средний план. Снимали одним куском, целиком весь спектакль. Если происходила накладка, все стиралось, и съемка начиналась заново. Чуть позже спектакли стали фиксировать на видеопленку, но резать ее и монтировать было еще невозможно.

Переодевались или, если было нужно, перегримировывались тут же, в студии, за ширмой, в специально отведенном пространстве, быстро и бесшумно, и по сигналу помрежа входили в кадр. Работа требовала огромной сосредоточенности и почти снайперской точности, ведь все накладки и оговорки шли в прямой эфир. Весь спектакль был «живое включение», как теперь говорят. Но ей-богу, в этом что-то было! В этом ощущении единственности, неповторимости мгновения, которое уже ничто не могло остановить.

И ведь играли длинные пьесы! В мольеровских «Проделках Скапена» в постановке Мити Вуроса участвовали актеры Анатолий Папанов, Евгений Весник, ваш покорный слуга… Югославскую пьесу «В конце пути» — психологический детектив о военном времени — ставил молодой тогда Лоло Джукич, впоследствии возглавивший Белградское телевидение. В этом телеспектакле 1957 года я, игравший главную роль, впервые встретился в работе с актерами Вахтанговского театра Юрой Любимовым и милейшей Аллочкой Парфаньяк (она тогда еще была женой Н. А. Крючкова), знаменитыми актерами Малого театра В. Владиславским, В. Хохряковым и другими. Сыгранный, как и все прочие, всего один раз (записи как таковой еще не существовало), этот спектакль имел потрясающий успех у зрителей.

Именно Лоло Джукичу, его методу работы на телеплощадке я обязан возникшим у меня тогда интересом к художественным возможностям телевидения применительно к театральному спектаклю и появившемуся желанию попробовать самому сделать что-нибудь специально для ТВ. Джукич оценил мое отношение к делу и, кажется, мою игру и после премьеры сделал мне королевский подарок: электробритву системы Филипс с двумя круглыми ножами — первую в моей жизни. Она была уже не новая и прослужила два года. С тех пор я не признаю никаких других систем. Ножи должны быть только круглыми. Я бреюсь только электробритвами, а сами они для меня — знак особого престижа, я до сих пор не могу равнодушно пройти мимо отдела электротоваров, где продаются электробритвы.

Свою первую самостоятельную режиссерскую работу на телевидении я снял в 1966 году — это был телеспектакль «Черные блюзы» по стихам американского поэта Ленгстона Хьюза. По жанру его можно определить как поэтически-музыкальное шоу. Блюзовую музыку, обработав классику, сделал Борис Рычков (много позже, когда я, превратив «Черные блюзы» в моноспектакль, записал его на фирме «Мелодия», я сотрудничал с известным джазменом Борисом Фрумкиным).

В телеверсии 1966 года на Шаболовке у меня снимались актеры Валя Никулин, Юра Кашкин, Лиля Маркина, совсем молодая тогда Катя Градова, а вместо Эллы Фицджеральд два блюза пела армянка Лола Хомянц из грузинского джаза моего ныне покойного друга Котика Певзнера. Привлекла меня к этой работе редактор телевидения Юлия Косырева, так что именно ее я считаю своей телевизионной крестной мамой. Снимали все еще одним куском, и так происходило еще довольно долго. Даже когда в 1969 году я снимал свой самый большой и весьма успешный двухсерийный телеспектакль по пьесе испанского драматурга Альфонсо Састрэ «Удар рога», в котором блистательно сыграл главную роль тореадора молодой Олег Даль, то мы все еще вынуждены были снимать одним куском, не имея возможности резать и монтировать. Каждая ошибка, накладка была губительна: опять-таки все приходилось начинать с самого начала. Единственное послабление — нам разрешили снимать двухчасовой спектакль в два приема: сначала всю первую серию, а на следующий день — всю вторую. Стало быть, сняли мы эту работу всего за два рабочих дня. Но зато сколько готовились! Как репетировали! Добавлю, что и получили мы за эту работу сущие гроши, но самое обидное, что после двух показов все спектакли пропадали, так как пленка, на которой они были записаны, размагничивалась, и на нее же записывали уже что-то другое. Так из-за дефицита пленки и несовершенства тогдашней телевизионной техники уходили в небытие некоторые прекрасные работы старых мастеров. Мы воспринимали это как само собой разумеющееся и были готовы начинать следующую работу, лишь бы разрешили…

Павел Луспекаев

Съемки телевизионного фильма по роману Роберта Пенна Уоррена «Вся королевская рать» начались зимой 1970 года. Мне было ясно, что роль Вилли Старка, от исполнения которой, по сути, зависит художественный успех всего дела, может и должен играть только Павел Луспекаев. Все черты его актерской и человеческой личности — ум, темперамент, юмор, рано начавшая седеть голова, большие руки, могучая отяжелевшая фигура — словом, все, даже сочетание армянской отцовской крови и донской породы, взятой от матери, причудливо отразившееся на чертах его лица, все это «ложилось» на роль Хозяина. А главное, Луспекаеву был по плечу незаурядный трагический образ Вилли Старка. Уже в московском и ленинградском Домах кино была показана картина Владимира Мотыля «Белое солнце пустыни», где Луспекаев поразительно сыграл таможенника Верещагина, и миф о якобы некинематографичности артиста, долго ходивший в среде киношников, был развеян.

Я узнал, что Павел Борисович должен приехать в Москву для переговоров с режиссером Константином Воиновым, который начинал картину «Певица» по сценарию Эдварда Радзинского. Фильм был многосерийный, телевизионный, и если бы Луспекаев подписал контракт, то надолго оказался связанным обязательствами, и тогда не видать его нам как своих ушей. Медлить было нельзя. Нужно было перехватить Луспекаева до его встречи с Воиновым. Вся надежда была на роман, на то, что Луспекаев загорится ролью, почувствует свою тему. Разведав, что актер остановился в гостинице «Украина», я позвонил.

— Слушаю вас, — ответил низкий хрипловатый голос.

— Павел Борисович, с вами говорит Миша Козаков, если вы меня помните, — робко начал я.

— Ты что, офонарел! Привет! — загремело в телефонной трубке. — Я тут в Москве на одну картиночку приехал. Там Татьяна Доронина будет главную роль играть, ну, видать, и вспомнила старого партнера. Как в театре? Что играешь? Я ведь болел… А, знаешь. Ну-ну… А потом в «Белом солнце»… Тоже знаешь? В общем, что ты сейчас делаешь? Тоня, лапочка (это уже к ассистентке с «Мосфильма», находившейся в номере), нам когда надо быть на студии? В час дня? Ну что ж, прекрасно. Михаил, сейчас полдесятого, давай сейчас же ко мне. Кстати, в десять магазин уже откроется, позавтракаем вместе. Не возражаешь?

— Да нет, что ты. Я ведь тебе прекрасный сценарий привезу по роману «Вся королевская рать», там главная роль для тебя… Вилли Старка помнишь? — Я замер в ожидании реакции.

— Да черт с ней, с ролью. Ты сам подваливай…

— Подожди, ты знаешь роман, о котором я говорю? — допытывался я.

— Ничего не знаю. Приезжай и поговорим! Не забудь, в десять уже все открыто… У тебя деньги есть? А то я сейчас богатый. Правда-правда! Я тебе тут же верну. Слышишь?

— Павел Борисович, все в порядке. В пол-одиннадцатого я у тебя.

Так, соображал я, надо захватить и сценарий, и роман на всякий случай. Видать, он ничего не читал. А главное, до того, как он встретится с Воиновым, увлечь его ролью. Ровно в десять тридцать я был у него в номере. Сели завтракать. Луспекаев был оживлен, шутил, смеялся. Все-таки мне удалось прорваться к нему с деловым разговором.

— Паша, я не буду рассказывать тебе о романе, ты его прочтешь и, не сомневаюсь, оценишь. Но хоть послушай, я прочту тебе несколько сцен!

— Ну зачем же, я вечером сам прочту. Ты мне лучше расскажи, как там Ефремов Олежка?

— Олежка как Олежка. Ну, Паша, послушай сейчас. Ведь ты поедешь на «Мосфильм» и подпишешь договор на «Певицу», а после жалеть будешь.

— Михаил Михайлович, что вы такое говорите? — запротестовала ассистентка Тоня. — Павел Борисович обязательно будет у нас сниматься.

Я уже начинал нервничать и злиться, когда Луспекаев сказал:

— Ну читай, хрен с тобой! Какой ты настырный…

Читал я ему те сцены Хозяина, которые должны были, по моему мнению, поразить Луспекаева абсолютным попаданием в его тему — актерскую и человеческую. И не ошибся. Он слушал вначале рассеянно, потом насторожился, удивился, а затем начал бурно реагировать:

— Черт! Ну прямо для меня! А? Тоня, девочка, лапочка, ведь здорово, а? Ха!

— Нет, ты послушай сцену с женой, — я продолжал обрабатывать актера, понимая, что он почти готов…

Минут через двадцать он сказал:

— Стоп! Все. Я это играю.

— Павел Борисович, вы же у нас согласились. Ведь Константин Наумович вас без пробы утвердил, — взмолилась бедная Тоня.

— А совместить нельзя?

— Нет, Паша, нельзя. У тебя три серии из кадра в кадр, — жестко сказал я. — Да и ни к чему совмещать Радзинского с Пен Уорреном.

Так началась наша работа над ролью, началось мое с ним общение, началась наша дружба. А через несколько месяцев всему этому суждено было оборваться. Навсегда.

Каким мне удалось узнать его незадолго? Узнать, запомнить и полюбить? Луспекаев был одним из самых уважаемых и любимых актеров в профессиональной среде. Именно в профессиональной, так как фильм «Белое солнце пустыни», принесший ему всенародную популярность, еще не вышел на экраны, а до этого его кинороли были немногочисленны и не очень велики. В мире кино бытовало странное мнение, что широкий театральный почерк Луспекаева не очень годится для современного кинематографа, и многие-многие роли Луспекаева доставались другим актерам. Телевизионные же его работы — Ноздрев в «Мертвых душах» и Кожемякин в горьковской «Жизни Матвея Кожемякина» — прошли по Центральному телевидению, к сожалению, всего по одному разу. Кто не успел — тот опоздал…

Театральная публика, знавшая Луспекаева по работам в БДТ им. М. Горького, его любила, в Ленинграде он вообще был почти героем, но в век кино и телевидения театр погоды не делает. О Луспекаеве не слишком много писали, во всяком случае, не столько и не так, как заслуживал его мощный талант. Да и умер он не в тех актерских чинах, которые ему по советской табели о рангах полагались… Я убежден, что все это — всего лишь стечение обстоятельств, но, увы, из песни слова не выкинешь.

В профессиональной же, повторяю, среде, где в глубине души все мы знаем что почем, где существует все же свой «гамбургский счет», Павла Луспекаева ставили очень и очень высоко. Я видел, как поворачивались и глядели ему вслед актеры, когда он входил в московский клуб ВТО, чтобы поужинать после работы. К его столику подходили известные, именитые коллеги, чтобы поговорить с ним и поприветствовать. Я видел, с каким уважением и любовью И. М. Раевский, Иннокентий Смоктуновский, Евгений Евстигнеев, Олег Ефремов и многие, многие другие беседовали с ним, расспрашивали о работе, слушали его всегда талантливые рассказы. А рассказам, воспоминаниям, подсмотренным историям, всегда сопровождавшимся актерским показом, искрометным юмором, остроумным комментарием, не было конца. Бывают люди талантливые во всех своих проявлениях. Таким был Павел Луспекаев.

Однажды мы сидели с ним в гостях у Олега Ефремова, и Луспекаев замечательно фонтанировал. Олег стал уговаривать Пашу переехать в Москву и поступить работать в «Современник».

— Олежка, замечательный ты человек! — сказал Луспекаев. — Ты же знаешь, как я люблю тебя и твоих ребят, но сейчас мне самое время сниматься. Вот и Георгий Александрович обратно в театр зовет. Я, говорит, для тебя специальные мизансцены придумаю, чтобы тебе не слишком много нужно было двигаться, но я отказываюсь.

Потом плутовски оглядел всех сидевших за столом и добавил:

— И потом, ты посмотри на меня, нет, ты посмотри на меня: ведь если такое выйдет на твою сцену, то весь твой «Современник» провалится!

Ефремов расхохотался и сказал:

— Ты прав, Паша. Не нужен тебе никакой театр, ты сам — театр!

И правда, Луспекаев был человек-театр.

— Мне с популярностью всегда не везло. Вот тебя узнают. А ведь скажи — пустячок, а приятно?

— Да брось ты, Паша, — начал оправдываться я, — чушь все это. Знаешь, как у Пастернака: «Быть знаменитым некрасиво… Позорно, ничего не знача, быть притчей на устах у всех…»

Иногда я прорывался к нему со стихами. Надо сказать, что стихи он сам не читал, поэзию знал неважно, но по-настоящему хорошие стихи слушать любил, хотя слегка подтрунивал над актерами, помешанными на поэзии:

— Роли, роли надо играть! А вы все — Юрские, Козаковы и прочие Рецептеры — чудите.

А иногда сам просил прочесть к случаю и настроению то или иное стихотворение.

— Нет, нет, Мишка, что там твой Пастернак ни говори, а быть знаменитым приятно… Приятно, приятно, и не спорь. Ты вот еще не видел «Белое солнце пустыни», погоди, выйдет на экраны, тогда посмотрим!

Я действительно не видел еще картины, но слышал, что и весь фильм, и особенно работа Луспекаева замечательны.

— Выйдет, Паша, конечно, выйдет. Но ты и без этой картины Луспекаев.

Он засмеялся и сказал:

— Вот однажды я действительно прославился, можно сказать, на весь Ленинград. Еще в Киеве снялся в противопожарной короткометражке «Это должен помнить каждый!». Ну, сам понимаешь, деньги нужны, вот и снялся. И забыл про нее. И как раз в это время я переехал в Ленинград к Товстоногову и начал репетировать в «Варварах». Волновался страшно. Они уже все мастера, а я для них темная лошадка. Понятно, что надо было в первую очередь «пройти» у товарищей по театру. А тут, как на грех, на экраны вышел какой-то западный боевик, который все бегали смотреть. А вместо киножурнала — мой противопожарный опус. Я сам после пожара, возникшего из-за сигареты, прямо в камеру пальцем тычу и говорю: «Это должен помнить каждый!» Вот тут ко мне популярность и пришла. Наутро перед каждой репетицией юмор: «Помним, Паша, помним. Дай, кстати, закурить…» Нет, нет, невезучий я. Уже и в «Варварах» сыграл, признание театральной публики пришло, рецензии вышли, а вот фамилия меня подвела. Трудная у меня фамилия. Спектаклю «Варвары» рекламу по радио давали: «Завтра, такого-то числа, в Большом Драматическом театре имени Горького спектакль „Варвары“, постановка народного артиста СССР Товстоногова, в ролях…» — и дальше со званиями все популярные артисты. А у меня еще звания не было, и меня не объявляли, хотя я главную роль играл. Товстоногову об этом сказали. Он позвонил на радио, просил меня не забывать. Наутро с женой слушаем: «Сегодня в БДТ имени Горького пьеса „Варвары“», — ну и так далее, народные, заслуженные, наконец — «в центральной роли артист Луспекарев…»

В рассказах Луспекаева не было ни тени обиды, уязвленного актерского самолюбия или кокетства. Он относился к популярности как ребенок и рассказывал об этом смешно, понимая, что главное в судьбе художника — «привлечь к себе любовь пространства, услышать будущего зов…».

А фамилия у него действительно не из легких. Впрочем, нам не привыкать. Когда я впервые увидел актера с фамилией Джигарханян, я готов был голову отдать на отсечение, что никогда не сумею ее выговорить. Однако выговариваю прекрасно. Так что дело не в фамилии — дело в актере. Если актер того стоит, то пусть его зовут хоть Отар Мегвинетухуцеси, придет время — освоим. Иностранцам, конечно, труднее. Когда всемирно известный Лоренс Оливье побывал у нас в стране и увидел Луспекаева на сцене БДТ, он сказал;

— У вас есть гениальный актер. Вот этот… Не могу выговорить фамилию, извините…

Он успел отсняться только в двух сценах Хозяина. Мне повезло: я видел всю сыгранную им роль, уже воплощенную, хотя и не зафиксированную на кинопленке. Она была сыграна на репетициях в гостиничном номере «Пекина», где Луспекаев жил, находясь в Москве; проигрывал он ее и у себя дома в Ленинграде, просто на улице или за городом, куда он всегда стремился и редко попадал, чтобы «продышаться и перевести дыхание от городской суеты…».

Луспекаев репетировал роль особенно. Я бы назвал это чувственным процессом вживания в образ. Никаких умозрительных построений, никакого теоретизирования, разговоров и споров вообще, к которым нередко прибегают актеры, как бы отдаляя от себя трудный процесс поиска. Это не значит, что он работал только на интуиции. Нет, он, конечно, разбирал каждую отдельную сцену и линию поведения персонажа в целом. Роман «Вся королевская рать» был зачитан им до дыр и весь испещрен карандашными пометками. Более того, иногда он приносил на репетицию записанные им накануне соображения, которые представлялись ему важными для решения сцены, роли и логики поведения его партнеров. Нередко возникал разговор об американских фильмах, например о том, как бы роль Старка сыграл Род Стайгер. В это время Сергей Бондарчук заканчивал съемки «Ватерлоо», где Стайгер снимался в роли Наполеона. Он тогда произвел сильное впечатление на своих советских партнеров, и разговоров о нем в кинематографических кругах ходило много. Луспекаев откуда-то узнал подробности его исполнения и любил о нем поговорить — о его раскрепощенности в работе на съемочной площадке. Мне кажется, что он устанавливал между Стайгером и собой внутреннюю аналогию.

— Вот они, заезды ихние, черт их подери, всегда свободные, уверенные перед камерой. Отчего это? Эдакая раскрепощенность, внутренняя свобода: мне, мол, все дозволено, что ни сделаю, все туда… Откуда это идет? Денег они, что ли, больше получают?

Кстати, о съемках фильма «Ватерлоо» рассказывали такой анекдот. На роль одного из сподвижников Наполеона, маршала, кажется, Даву, был приглашен Евгений Самойлов. На съемках Бондарчук подвел его к Роду Стайгеру (раньше они не виделись).

— Познакомьтесь, Род. Это наш выдающийся театральный актер, народный артист Советского Союза, лауреат Государственных премий Евгений Валерианович Самойлов, — сказал режиссер.

Стайгер учтиво поклонился.

— Честно признаться, я не очень силен в вашей иерархии. У нас в Америке никаких званий актерам не дают. Так что я не очень понимаю, что они означают. Американцы — люди практичные. Кто делает кассу, тот больше и стоит. По контракту я стою десять миллионов. А вы?

Самойлов напрягся, покраснел, стал что-то подсчитывать в уме, видимо, переводя рубли в доллары, а потом в сердцах выпалил:

— Да не х… я не стою!

И убежал.

Но это так, к слову. А Луспекаев продолжал:

— Вот говорят, за Стайгером на крышу отеля, где он гримируется в номере, вертолет прилетает и — «фьють»! — прямо на площадку… Тут, конечно, ручку вперед протянешь, — и Луспекаев вытягивал вперед огромную свою лапищу, — полки не то что на Москву, а на «Пекин», я имею в виду гостиницу, пойдут… А я утром перед съемкой в этом «Пекине» очередь в буфет отстою на своих культях, два яйца съем, приеду на студию и загораю два часа в гримерной, пока в павильоне свет ставят… а потом входи в кадр и чувствуй себя губернатором штата — Хозяином! Смех!

Вот так душу отведет, рассмешит окружающих, увидит их благодарные глаза — на талантливого человека смотрят по-особенному — и пойдет в павильон настоящим Хозяином.

Работал он над ролью истово. Это проявлялось во всем: в том, как он выстаивал на бесконечных примерках костюмов, как добивался точности покроя, как метался с художником по комиссионным, подыскивая американский плащ и шляпу для Вилли Старка. Купил за свои деньги золотой перстень-печатку, без которого не мыслил Хозяина, замучил гримера поиском фасона стрижки. А главное, бесконечно вчитывался, вчитывался в роль.

— Мне мой учитель по Малому театру Константин Александрович Зубов говорил: «Ты, Паша, запомни, тебе лично в искусстве надо только одно — вчитаться в роль, каждую фразочку на что-то свое, луспекаевское, опереть, а остальным тебя Бог не обидел».

Иногда он часами искал интонацию фразы. Известно, что это как бы противоречит системе Станиславского, и современные режиссеры часто говорят: «Не ищите интонацию!» Но у Луспекаева это шло изнутри, от желания «опереть» фразу на что-то личное, свое, луспекаевское, — и результат был превосходный.

В одной из двух сцен, в которых Луспекаев успел отсняться, рассказывается о том, как еще наивный провинциал Вилли Старк стал игрушкой в руках политических воротил. Его возили по избирательным собраниям, и он честно рассказывал о положении дел в штате, монотонно перечислял цифры и факты рассеянно внимавшим ему избирателям. В результате он был забаллотирован, что и требовалось его хозяевам, так как он изначально был намечен подсадной уткой в их политической охоте. Вконец расстроенный очередным провалом, Вилли Старк приходит в номер к своему приятелю Джеку (его играл я) и от Сэди Берк (Таня Лаврова) узнает, что послужил всего лишь марионеткой в предвыборной кампании своих боссов.

— Джеки, это правда? — тихо, со слезами на глазах, как ребенок, которого обманули, отняли любимую игрушку, спрашивал меня Луспекаев. И, получив утвердительный ответ, после паузы опять тихо и как-то горько, как бы прощаясь с иллюзиями прошлого, говорил скорее не нам с Лавровой, а самому себе:

— Я буду губернатором.

— Никем ты не будешь, безмозглый теленок! — кричала Сэди.

— Буду, — упрямо склонив голову, — и впрямь бык! — уже твердо произносил Луспекаев. — Буду.

Он встал с кресла, он вырастал из кресла.

— Буду!!!

Казалось, от силы его голоса Сэди отлетела в сторону.

— Я буду убивать их голыми руками!!! Вы меня слышите? Вот этими руками!!!

После первого дубля все, кто находился в павильоне — участники съемочной группы, осветители, рабочие, — начали аплодировать Луспекаеву. Такое в кино я видел в первый и, может быть, в последний раз в жизни.

Как давалось это Луспекаеву? Ну, конечно, в первую очередь в этой сцене поражала его индивидуальность, то, что нельзя сыграть. Это или есть, или этого нет. Только актер с такой мужественной фактурой мог позволить себе эту детскую интонацию шестилетнего ребенка, не рискуя при этом стать пошлым и жалким. И потом, когда он поднимался из кресла, то поднималось нечто огромное и сильное, а руки, которыми он собирался уничтожить политиканов, сыгравших с ним злую шутку, были такого размера, что сомнений в реальности его угрозы не оставалось. Но одной, даже такой, фактуры мало. Я был свидетелем того, как, сидя в пижаме в номере гостиницы, он репетировал эту сцену. Извинившись перед нами за свой вид, он пробовал сцену на разные лады, подыскивая варианты.

— Паша, ну хватит, все в порядке. Можно и так и эдак. Ведь конца вариантам нет!

— Нет, нет, ты подожди, Михаил! Тут надо опереть фразочку. Что значит — я буду убивать их голыми руками?! Как это — голыми руками?!

— Вы что, Павел Борисович, имеете в виду? — скромно спросил режиссер картины А. З. Гуткович. — Как он будет расправляться со своими политическими противниками. Разгневанный Вилли Старк хочет сказать, что теперь он уже будет пользоваться иными методами, не брезгуя ничем в грязной политической игре американских заправил. Тем самым он уподобляется им, и в этом, Павел Борисович, разоблачительная функция вашей роли.

— Да подожди ты, Саша, — остановил Гутковича сразу заскучавший Луспекаев. — Это все так. Это понятно. А что значит — убивать голыми руками?

И конечно, не дождавшись ответа — он ему не нужен был, — начал «опирать фразочку» на чувственное видение.

— Это значит, что я их, сук поганых, заложивших меня, наивного простофилю, сам буду убивать, если надо. Голыми руками, без перчаток, руками без кожи, с нервами обнаженными! Я их убью, потом зарою, потом прикажу снова вырыть, снова задушу и вот тогда окончательно закопаю, да еще трактором могилу сровняю!!! Вот что значит — убивать голыми руками! Этими руками!

В номере воцарилась тишина. И Луспекаев сам закончил репетицию:

— Стоп! Все, устал. На сегодня хватит. Михаил, Татьяна, пошли обедать, и сегодня я себе разрешу.

И он имел право на то, чтобы закончить репетицию, и на то, чтобы «разрешить себе». Но и отдых, и обед, и разговоры за полночь всегда были продолжением творчества. Стиралась грань между работой и отдыхом.

— Ты пойми, Михаил, не за всякую роль нужно браться. Даже за очень хорошую, даже когда кажется, что можно бы сыграть. Роль должна «личить» — быть к лицу. Предлагают тебе роль, а ты перед тем, как соглашаться, примерь ее на себя. Не торопись с решением. Примерь ее, подойди к зеркалу. Повертись перед ним. И в фас посмотри, и в профиль, и другое зеркало возьми, и с тылу глянь, и когда убедишься, что ты не смешон в ней, что она тебе не как свинье цилиндр, что тебе пыжиться не надо, вот тогда берись и начинай трудиться. А она возьмет и не получится, но не потому, что не твоя была… Во всяком случае, претензий у тебя не возникнет. Дело не в амплуа. Амплуа — это устаревшее понятие. А вот «личить» роль должна. Непременно должна. Вот ты, кстати, меня сейчас хорошо слушаешь. Вот так Джек должен Хозяина слушать, когда он ему откровенно о себе говорит, — неожиданно закончил Луспекаев.

Восемнадцатого апреля 1970 года была назначена съемка сцены приезда Хозяина к хирургу Адаму Стэнтону, которого играл Олег Ефремов. Луспекаев и Ефремов с радостным чувством ожидали встречи в этом поединке. Вилли и Адама, при всей противоположности их взглядов и характеров, объединяет масштаб личности, умение слушать партнера и опровергать его. Я не присутствовал на репетиции этой сцены. Знаю только, что они пробубнили ее вслух на голоса. Потом Ефремов сказал:

— Тут, по-моему, все яснее ясного. Ты приезжаешь купить меня прекрасной клиникой, которую построишь. Я как хирург не могу не понять открывающихся передо мной перспектив и того блага, которое я смогу принести больным. Но твои принципы, лично ты, начальственное быдло, мне, интеллигенту, отвратительны. Возникает поединок. Вполне узнаваемая сцена. Вот и все.

— Ну, Олежка, ты молодец! — закричал Луспекаев. — Вот что значит режиссер! Несколько слов, и все ясно. А, Саша! — это к Гутковичу. — Он интеллигент, а я начальственное быдло! Точно! Пойдем обедать, Олежка.

Он и в отсутствие Ефремова не переставал восхищаться им:

— Нет, нет, Михаил, ты за Ефремова держись, он режиссер. Несколько слов — и все о’кей!

— А ты, Паша, что для себя решил, как ты к Адаму относишься? — спросил я.

— А что я? Все ясно. Пусть он считает, что я быдло. Пусть. А он кто? Интеллигент в маминой кофте. Правды жизни не хочет знать. Добро, добро, — заговорил Луспекаев текстом роли, — а добро в белых перчатках не делают, чтобы руки не замарать. И я это ему докажу. И клинику он на себя возьмет. Не устоит. Ну да, я сановник, а он интеллигент в маминой кофте, — повторил он понравившееся ему определение Адама Стэнтона. — Ох, Михаил, я предчувствую: интересная будет сцена. Скорей бы…

Это было 15 апреля.

Шестнадцатое пришлось на воскресенье. А в понедельник снималась сцена Ефремова, Аллы Демидовой и моя. Я должен был приехать на студию к трем часам дня. В час раздался телефонный звонок. Звонил Луспекаев:

— Миш, это я.

— Привет, Паша, как ты?

— Да вот сижу в гостинице «Минск», в номере модерн. Мне в «Пекине» больше нравилось, просторней. А здесь, как ни повернусь, обо что-нибудь задеваю. Ну да черт с ним! Главное, скучно без работы. Вообще я вашу Москву не люблю. В Ленинграде лучше. Я хоть теперь пешком не гуляю, трудно, да и приятнее на машине: хоть из окна, а все-таки вид… Нет, когда снимаешься, все равно, а вот когда не хрен делать, скучно…

— Ты вчера где был? Я тебе целый день звонил.

— А, приятелей из Еревана встретил… Потом расскажу. Скучно в номере сидеть, — говорил он как-то странно, сбивчиво. — Сейчас Танюшке Лавровой позвоню, попрошу кефиру принести. Жаль, ты занят. У тебя какая сцена? С Олегом? Ну ладно. А завтра мой черед.

— Паша, ты как себя чувствуешь?

— Нормально… Ну ладно, работай.

Это было последнее, что я от него услышал: «Работай». Был час дня. Когда в три я спускался в съемочный павильон, у раздевалки столкнулся с бледным Володей Орловым, вторым режиссером картины. Не попадая в рукав пальто, он выкрикнул:

— Паша умер!

— Какой Паша? — не понял я.

— Паша! Паша Луспекаев!..

Хотя с тех пор прошло много лет, мне трудно и страшно вспомнить подробности, сопутствовавшие мгновенной смерти, произошедшей от разрыва сердечной аорты. Хотелось бы забыть глупые обстоятельства формальных трудностей, связанных с похоронами Луспекаева. Приближался праздник 100-летия со дня рождения В. И. Ленина, и все было проблемой: отправить тело в Ленинград, организовать траурный митинг в театре и даже достать гроб по размеру луспекаевского тела. Когда мы с директором картины мотались по Москве в поисках большого гроба, у меня в висках дятлом стучала фраза Зощенко: «Граждане, запасайтесь гробами…»

Да, многое хотелось бы забыть: и вдову Инну с дочерью Ларисой, и то, как нескладно их подготавливали по телефону к ожидающему их известию. А главное, как в этот же день, 17 апреля, когда еще проводилась медэкспертиза, режиссер Гуткович начал искать замену Луспекаеву. Но жизнь есть жизнь. И замена нашлась. Правда, не сразу. Какой артист ушел, стало ясно, когда обнаружилось, что играть Старка некому. Кто только не пробовался на роль Хозяина: Андрей Попов, Юрий Любимов, Леонид Марков и даже сопротивлявшийся этому Олег Ефремов. Мы обращались к Сергею Бондарчуку и Михаилу Ульянову. Оба по разным причинам отказались. На ум приходили молодой Охлопков, Ливанов, Николай Симонов, ушедшие Сергей Лукьянов и Женя Урбанский.

Ефим Копелян сказал мне:

— Мишка! Ты же понимаешь, я бы с радостью, роль замечательная, и моя, и время у меня есть. Но после Пашки… нет, не буду. Не буду, и баста.

Выяснилось, что больших артистов, в полном смысле этого слова, нет или почти нет. Перевелись. Неврастеники, интеллектуалы, социальные герои — пожалуйста, а вот таких, как Луспекаев, нет.

Выручил картину Георгий Степанович Жженов, на мой взгляд, хорошо сыгравший Вилли Старка. Но Луспекаев был Старком. Роли Хозяина «личил» Луспекаев.

Смерть оборвала планы артиста. Астров в фильме Кончаловского «Дядя Ваня», роль в новом фильме Райзмана, наконец, Несчастливцев в «Лесе» Островского, который для Луспекаева собирался ставить режиссер Мотыль, — вот неполный список того, что должен был играть Луспекаев в ближайшее время.

Я часто вдумываюсь в неотвязную формулу Блока, в формулу жестокую, но справедливую. Или даже так: жестокую, но великодушную. Вроде бы применительно к актерской судьбе Луспекаева она не верна. И все же верна: хоть сбылось в его жизни далеко не все, что могло и должно было сбыться, и кажется даже, что сбылось «не то», — нет, продолжает утверждать Блок, «разочарование только кажущееся, сбылось именно то». Сбылся — сам Луспекаев.

И последнее. Я встречал множество замечательных людей, прекрасных, талантливых, добрых. Но я никогда не встречал человека такого жизнелюбия во всех своих проявлениях: в том, как он работал, шутил, ел, пил, любил людей и не мог быть без людей. Недаром не выносил одиночества. Мог позвонить среди ночи:

— Спишь? Извини, лапуля, дорогой ты мой человек… А может, возьмешь такси и приедешь?.. У меня для тебя сюрприз!

И действительно, всегда готовил сюрприз: то ли какой-нибудь интересный человек у него в гостях, то ли придумал, как мне сцену играть, а то и просто стол накрыт, и он сам сидит, улыбается. Хочу остановить себя в потоке воспоминаний и не могу.

Вот теперь уже в самом деле последнее. В кинотеатре «Москва» начала демонстрироваться картина «Белое солнце пустыни». Луспекаев купил три билета, и мы с ним и моей тогда двенадцатилетней дочерью пошли в кино. Была ранняя весна, он медленно шел по улице, опираясь на палку, в пальто с бобровым воротником, в широком белом кепи «аэродром» — дань южным вкусам, и волновался, как мальчишка.

— Нет, Михаил, тебе не понравится. Вот дочке твоей понравится. Катька, тебе нравится, когда в кино стреляют? Ну вот, ей понравится.

— Успокойся, Паша, я тоже люблю, когда в кино стреляют.

— Ну, правда, там не только стреляют, — лукаво улыбнулся он.

Фильм начался. Когда, еще за кадром, зазвучал мотив «Не везет мне в смерти, повезет в любви», Паша толкнул меня в бок и сказал:

— Моя темочка, хороша?

Затем в щели ставен — крупный глаз Верещагина. Луспекаев:

— Видал, какой у него глаз?

Вот что поразительно — он мог, он имел право сказать: «у него». В устах другого это было бы безвкусицей, претензией. А в щели ставен действительно был огромный глаз таможенника Верещагина.

После фильма он рассказывал о съемках, хвалил Мотыля, подмигивал мне, когда прохожие улыбались, оборачиваясь на него: «Видал, видал, узнают!» А потом сказал:

— Я, знаешь, доволен, что настоял на своем. Меня убеждали в картине драться по-американски, по законам жанра. Мол, вестерн и так далее. А я отказался. Играю Верещагина, колотушки у меня будь здоров, вот я ими и буду молотить. И ничего, намолотил…

И он засмеялся так весело и заразительно, что и мы с дочкой Катей заржали на всю улицу. С ним было не скучно жить…

И снова — Ефремов

Я не мистик, но бывают совпадения удивительные. То я не встречался с Ефремовым месяцами, даже годами, а через несколько дней после 25-летнего юбилея «Современника» в Ялте, куда я поехал с женой отдохнуть перед запуском нового фильма, в тот самый день, когда приступил к ялтинскому циклу своих записок, узнал, что приезжает Ефремов! Как? Почему? Зачем? Оказывается, в Ялте проходят Чеховские дни, и МХАТ, по старой традиции, привез «к Антону Павловичу» поставленного Ефремовым «Иванова». Приехали Иннокентий Михайлович Смоктуновский, Слава Невинный, Андрей Алексеевич Попов, Витя Сергачев, один из бывших современниковцев. В бассейне ялтинской гостиницы я и увидел нашего худого «фюлера». Почеломкались. Поплавали. Он возьми да и подшути надо мной. Взял на руки небестелесную актрису Ксюшу Минину — и прямо в бассейне кинул ее мне.

— На, Мишка, это тебе мой подарок!

Делать нечего, поймал. И очутился в больнице с острым приступом радикулита.

При встрече с ним я уже ничего не испытывал, кроме чувства родственности. И давно перестал его понимать. То есть понимал, но не верил, что это он, наш Олег. Непонимание мое связано с МХАТом.

Олег шел и вел нас, современниковцев, перестраивать альма-матер. Мы были ему верны, но требовали верности и от него, не всегда отдавая себе отчет в том, что это уже не «Современник», а МХАТ — государственная академия — и что им следует руководить, как говаривал Рубен Николаевич Симонов, «элегантно»: сегодня «Стряпуха» Софронова, завтра, под «Стряпуху», — «Филумена Мартурано» Эдуардо де Филиппе. Эта «элегантность» была тактикой не только Рубена Николаевича, так поступали многие выдающиеся мастера поколения, на себе испытавшего все прелести ждановско-сталинского руководства культурой. Хрущевская «оттепель» не очаровала их, отпущенного времени оставалось уже не много, а потому и спорить в министерских кабинетах по пустякам они не видели смысла. На подписанных ими афишах их выдающиеся творения соседствуют с ничтожными названиями современного репертуара. Это и была та цена, которую они заплатили за право проявить последние вспышки своего театрального дара.

Иначе рассуждало поколение тех, кто пришел в театр в середине 50-х. Для них репертуар — краеугольный камень всего института, именуемого театром. Как бы замечательны ни были актеры, художник и сам режиссер с его авторством, тем не менее сказано: «В начале было слово!» Истинные свершения бывают достигнуты только на правдивом художественном материале, которым в театральном искусстве является пьеса. Они справедливо считали предшествующую эпоху временем унижения театра и хотели вернуть ему утерянное достоинство. Именно так понимал свою задачу Олег Ефремов.

Но он понимал и другое. Его приглашение во МХАТ, инициатива которого по легенде исходила от группы мхатовских корифеев, на самом деле было организовано Фурцевой. Она отвечала за Ефремова перед ЦК, и уже одно это не сулило Олегу легкой жизни. Он понимал, что от него потребуется жертвоприношение. Голубой мечтой партийного руководства был спектакль о рабочем классе. Такая пьеса вскоре нашлась — «Сталевары» свердловского драматурга Геннадия Бокарева. Она победила на каком-то конкурсе и очень пришлась по душе партийному руководству. Постановка этой пьесы во МХАТе, по его мнению, полностью оправдывала назначение Ефремова на пост художественного руководителя театра.

Что же касается меня, то я не только не мог принять, но наотрез отказывался понимать тактическую необходимость «Сталеваров». Разве, оставайся мы в «Современнике», эта пьеса могла бы появиться в нашем театре? Конечно нет. Так почему же? А потому, отвечали мне, что здесь не «Современник», а главная сцена страны. И то, что позволено на «площадке молодняка», совсем иначе будет воспринято в этих святых стенах. Вас впустили в эти двери, а за вход надо платить. В конце концов Ефремову пришлось повторить «элегантный» маневр Рубена Симонова: сегодня «Сталевары», а завтра, под них, — «Медная бабушка» Леонида Зорина, на которую я и был приглашен режиссером-стажером. Но только завтра, не раньше. Я же, из-за своего нетерпеливого характера, хотел, чтобы — сегодня!

Что и говорить — степень ответственности у нас была несравнимая. Я отвечал только за самого себя, он — за успех всего дела. Политик и стратег, он понимал, что победить сможет только ценой компромисса. Но где предел этого компромисса? Шестидесятники — а Олег Ефремов был одним из ярчайших представителей шестидесятничества — с самого начала затеяли с властями большую и лукавую игру. Они не были диссидентами, хотя именно из их рядов вышло большинство диссидентов и правозащитников. Искренне поверив в оттепель, они больше всего боялись возвращения сталинизма. А эта опасность была вполне реальна. Они мечтали о «социализме с человеческим лицом», что по иронии судьбы после Пражской весны 1968 года стало для властей страшней чумы. Опора на социалистические ценности естественно привела их к ленинской теме, к возвращению к «ленинским нормам партийной жизни», которые, по их мнению, были попраны и извращены после смерти вождя.

Но и ленинская тема, такая хлебная в эпоху Николая Погодина, дававшая звания и премии, уже Михаилу Шатрову и Александру Штейну приносила только инфаркты. В пафосе социального переустройства, борьбы с охватившей все ветви власти коррупцией, ставшем темой творчества Игнатия Дворецкого и Александра Гельмана, властям мерещился чуть ли не призыв к свержению существующего строя. Возникла парадоксальная, почти анекдотическая ситуация — произведения, написанные для укрепления режима, самим этим режимом воспринимались как подрывные.

Это и был апофеоз застоя. Растиражированная телевидением фигура шамкающего генерального секретаря партии, вступившего на трибуне в неравную борьбу с текстом доклада, смысл которого он сам не может уловить, — это образ и визитная карточка эпохи. И все же надо признать, что маразмирующая и стоящая одной ногой в могиле власть сумела переиграть гораздо более молодых и прогрессивных реформаторов от искусства. По крайней мере в театре. Ведь театр, как никакое другое искусство, зависит от условий сегодняшнего дня. Спектакль нельзя «спрятать в стол». Поэты, писатели, художники и композиторы — все они до времени могут работать «в стол», беречь свои тексты, холсты и партитуры, а если повезет, то потом, в другую эпоху, предъявить нам — вот, смотрите, слушайте, читайте — мы это сделали, когда этого делать было нельзя. Даже фильм, чудом снятый и тут же запрещенный, через четверть века можно снять с полки и показать зрителю, как это удалось Александру Аскольдову с его «Комиссаром». К театру все это неприменимо.

Идя на компромисс, Ефремову пришлось поставить три спектакля, ставших к концу 70-х тремя китами Художественного театра: «Сталевары» Геннадия Бокарева, «Заседание парткома» и «Обратная связь» Александра Гельмана. Хотя пьесы Гельмана не вызывали такого восторга у начальства, как бокаревские «Сталевары», все же официальный успех был налицо. Посыпались звания и награды. Но для Ефремова это была Пиррова победа.

Забавно, но он сам повторил то, на чем построен сюжет спектакля «Обратная связь». Все начинается с изначальной лжи. Только что назначенный молодой секретарь горкома решает проявить принципиальность и выступить против второго секретаря обкома, устроившего ему это назначение. Завязывается борьба против косности, в зал бросаются острые реплики, и хотя позиция молодого героя благородна и справедлива, одолеть опытного аппаратчика ему вряд ли под силу. И вот когда кажется, что дело героя проиграно и справедливости нет на этой земле, откуда-то сверху, из-за облачных высей, как «deus ex machina» (бог из машины — самый излюбленный прием театра еще с античных времен!), спускается первый секретарь обкома и все расставляет по местам. «И как нам справедливо указали на XXV съезде партии…» Дело, оказывается, не в экономике и не в системе, а… в людях. Гора родила мышь. Хорошие борются с плохими и при поддержке очень хороших побеждают. Потому что иначе и быть не может…

После премьеры я спросил Олега, понимает ли он это двойное вранье, заключенное и в пьесе, и в спектакле. Он, конечно, не согласился со мной и сказал, что берется доказать, что это не так. «Когда же ты начал доказывать, что белое — это черное, а черное — белое?» — подумал я и, разозлившись, спросил:

— Когда я должен верить тебе? Теперь или пятнадцать лет назад, когда ты сам говорил, что вся наша беда от однопартийной тоталитарной системы?

— А зачем мне верить? — пожал плечами Ефремов. — Я же не Бог. Ты сам думай.

В этот момент мне показалось, что мы разыгрываем сцену из какого-то неведомого, еще не поставленного спектакля…

Первого октября 1977 года народному артисту СССР, лауреату Государственной премии СССР, главному режиссеру Московского Художественного академического театра Союза ССР имени М. Горького, профессору Школы-студии им. Б. И. Немировича-Данченко Олегу Николаевичу Ефремову исполнится 50 лет. Он будет награжден орденом Трудового Красного Знамени. По телевизору в программе «Время» покажут кадры: Л. И. Брежнев поздравляет О. Н. Ефремова с присвоением ему высокой правительственной награды. Ефремов благодарит и, воспользовавшись случаем, приглашает Леонида Ильича посетить спектакли Художественного театра. Леонид Ильич благодарит в свою очередь, говорит, что занят, все некогда, мол, других дел хватает, однако постарается воспользоваться приглашением.

— Ловлю вас на слове, — с улыбкой сказал Ефремов…

— Олег Николаевич! У нас скоро выпускной экзамен. Вы же наш профессор. Обещайте, что посетите Школу-студию МХАТ. Придете?

— Приду, обязательно приду.

— Ловлю вас на слове! — хором прокричали студенты его курса, вышедшие поздравить Ефремова на сцену нового здания МХАТа на Тверском бульваре, где сидел юбиляр, а за ним по трапеции лесенкой разместилась гигантская труппа главного театра страны. Рядом с Ефремовым — завотделом культуры ЦК КПСС В. Шауро, министр культуры РСФСР Ю. Мелентьев и замминистра В. Кухарский, тот самый фронтовик Вася из молотовской «семиэтажки».

Лица у всех вытягиваются, когда, усиленный динамиками, по всему огромному мхатовскому залу разносится голос поэта Роберта Рождественского:

Эту чайку, эту грустную птицу,

надо с занавеса снять и со зданья

и взамен ей пришпилить страницу

«Протокола одного заседанья»…

«Протокол одного заседания» — спектакль, поставленный Ефремовым во МХАТе. Эта пьеса переделана Александром Гельманом из его же собственного киносценария, только фильм назывался «Премия», дабы не отпугнуть кинозрителя ненавистным словом «заседание».

В зале хохочут и аплодируют: никакой это не Роберт Рождественский, а таганский актер Леня Филатов. А он уже подражает теперь не голосу заики Рождественского, а расчетливой истерии Евтушенко:

На святых подмостках вашей сцены

Даже по ночам светло, как днем,

Это ваши жар-ркие мар-ртены

Полыхают творческим огнем! —

читает Филатов, один из таганских «бандитов», пришедший с делегацией от театра поздравить юбиляра. Возглавляет «банду» сам Юрий Петрович Любимов. Ему десять дней назад стукнуло шестьдесят. Стоит молодой, ничуть не старше своих ребят, глаза смеются — хулиган, да и только!

— Олег! Мои тут тебе что-то сочинили… — и «мои», то есть «его», выдают:

Не случайно западные страны,

Не скрывая зависти, твердят,

Что из ста процентов нашей стали

Половину выплавляет МХАТ!

Хохот, аплодисменты. («Сталевары», поставленные Ефремовым два года назад, как раз принесли ему Государственную премию.)

Раз уж вы взялись ковать и плавить,

Вас не остановишь, в добрый путь!

Кто теперь посмеет вас заставить

Взять да и поставить что-нибудь?..

В каменной нескладной громаде, и снаружи, и изнутри напоминающей многоярусные постройки грузинских крепостей, где годами скрывались от набегов князья и монахи, сегодня полно народу. Но хохот единодушный. В чем дело? Как понять происходящее?..

Больше чугуна, железа, стали!

Вам теперь наветы не страшны…

Вы благодаря Олегу стали

Лучшим предприятием страны!

Выходит Володя Высоцкий. Легендарный Высоцкий. В руках гитара. Он начинает петь только вчера сочиненный — наспех, по случаю — текст. Иногда даже оговаривается, хотя поет по бумажке, а весь зал слушает чутко:

Мы из породы битых, но живучих.

Мы помним все, нам память дорога.

Я говорю, как мхатовский лазутчик,

Заброшенный в Таганку, в тыл врага.

Теперь в обнимку, как боксеры в клинче,

И я, когда-то мхатовский студент,

Олегу Николаевичу нынче

Докладываю данные развед:

Что на Таганке той толпа нахальная,

У кассы давятся: Гоморр-Содом!

Цыганки с картами, дорога дальняя,

И снова строится казенный дом.

При всех делах таганцы с вами схожи,

Хотя, наверно, разницу найдешь:

Спектаклям МХАТа рукоплещут ложи,

А те без ложной скромности, без лож.

Семь лет назад ты въехал в двери МХАТа,

Влетел на белом княжеском коне.

Ты сталь варил, теперь все ждут проката

И изнутри, конечно, и извне.

На мхатовскую мельницу налили

Расплав горячий, это удалось.

Чуть было чайке крылья не спалили,

Но, слава богу, славой обошлось.

Идут во МХАТ актеры, и едва ли

Затем, что больше платят за труды,

Но дай бог счастья тем, что на бульваре,

Где чище стали Чистые пруды.

Тоскуй, Олег, в минуты дорогие

По вечно и доподлинно живым,

Мы из породы битых, но живучих.

Мы помним все, нам память дорога.

Если слово «овация» имеет в наше время какой-нибудь смысл, то уж здесь-то оно должно быть употреблено. Нет, это было не просто смешно. Спетое — итог целого периода жизни не только Ефремова, не только МХАТа, хотя и его тоже, но и «Современника», и «Таганки», и самого Высоцкого, и всего нашего поколения. Результат пока еще периода, но не жизни. И не одинаковый, не однозначный, разный для всех, когда-то единых, — а может, так казалось? — теперь разбежавшихся по непохожим дорогам, расползшихся по тропинкам, которые неизвестно куда приведут…

Уже увенчанный всеми наградами, исполнивший все ритуальные жертвоприношения, он будет наверстывать упущенное: сам сыграет Пушкина в «Медной бабушке» (почти не замечено), а через год после пятидесятилетнего юбилея осуществит свою давнюю мечту — сыграет Зилова в пьесе Вампилова «Утиная охота». И тоже — без всякого успеха. Зилов — прекрасная роль для молодого Ефремова, как будто на него сшитая. Но — для молодого!

И он на сцену тише мыши,

Распотрошенный, как лосось,

Из баночки консервной вышел,

Как конь, которого на мыло

Давно отправить нужно было…

Ужас! «Как конь, которого на мыло…» Будь ты проклят, Валька Гафт! Но что делать, и на этот раз в точку.

Но тогда такое не могло мне привидеться и в кошмарном сне. Тогда я кипел. Пьеса о Пушкине была отложена «назавтра», и Ефремов взялся за «Сталеваров». Молодого Петю-сталевара играл уже сорокалетний Женя Евстигнеев, который любил красавицу Зойку (Нина Гуляева — тоже актриса лет сорока четырех). Когда-то, молодыми актерами «Современника», мы шутили: «Во МХАТе трем сестрам всем вместе лет двести!» — имелись в виду Тарасова, Еланская и Гошева. А теперь сами уподоблялись им, и подражание это оказалось заразительным…

Когда мы шли во МХАТ, Ефремов предупреждал:

— Одна из опасностей, которая нас подстерегает, — это потерять нюх. Сейчас, со стороны, мы видим реальное положение дел. Зная, кто как играет, кто хороший актер, кто посредственный, а кому и на сцену выходить не надо. А проработав там какое-то время, станем ошибаться. Начнет срабатывать чувство уже мхатовского патриотизма. А, дескать, смотри: я с ним или с ней поработал, и он или она заиграли!

Так и случилось. Когда я начал заниматься принятой к постановке пьесой Л. Зорина «Медная бабушка» и консультировался с шефом насчет распределения ролей, он предложил мне на роль Фикельмон Маргариту Юрьеву, а на роль Карамзиной — Светлану Коркошко…

— Олег! Что ты, в самом деле? — возмущался я. — Вдумайся! Фикельмон — умнейшая женщина эпохи, с ней Пушкин дружил! Внучка Кутузова, жена австрийского посланника! При чем тут Рита Юрьева?

— А кто?

— Не знаю.

— Вот то-то и оно! Бери Риту, все-таки светская львица… (Это Ритуля-то — светская львица!)

— Олег, ну какая, к черту, Коркошко — Софи Карамзина? Вспомни, как ты сам крыл ее за Нину Заречную и говорил, что она горняшка. А Софи — дочь самого Карамзина! Вдумайся: Карамзина!

— А кто ее должен играть?

— Не знаю, но только не Коркошко.

— А кто? Кто?..

И действительно, кто? Во МХАТе тогда было негусто. Старики стали уже действительно очень стары, а среднее поколение и молодежь… нет, и продолжать не хочется! А ведь все народные и заслуженные. И гонору, гонору!

Я ввелся в два старых спектакля: сыграл в маразматической пьесе Е. Рамзина «Обратный счет» роль физика Оппенгеймера и лорда Горинга в уайльдовском «Идеальном муже». Помню репетиции на основной сцене МХАТа рощинской пьесы «Валентин и Валентина», я там играл каплея Гусева. В спектакле была занята мхатовская молодежь: Евгений Киндинов, Ирина Мирошниченко, Анастасия Вертинская (тогда еще актриса «Современника») и старшее, почтенное поколение — А. П. Георгиевская, С. С. Пилявская и А. К. Тарасова.

В десятом, режиссерском, ряду сидят Алла Константиновна и Софья Станиславовна. Я сижу неподалеку. Подходит Ефремов и долго-долго объясняет Тарасовой, как нужно играть сцену двух матерей (другая мать — Георгиевская). Олег крайне уважителен. Терпеливо говорит о сквозном действии. О том, что каждая фраза не может быть главной, что надо играть проходно, помня о темпоритме, не забывая о напряженных предлагаемых обстоятельствах, как учил великий К. С. Станиславский, и находить верный тон, как учил не менее великий В. И. Немирович-Данченко. Алла Константиновна слушает, кивает головой, соглашается: «Понятно, понятно, Олег Николаевич…»

Только он отошел, как — почти без паузы — Тарасова Пилявской:

— Помнишь, Зося, в той ложе Сталина и Молотова на премьере «Анны Карениной»?

— Помню, Алла Константиновна, как не помнить…

— Наутро рецензия в «Правде» и ордена, ордена, ордена…

Что тут скажешь?

Уже когда я покидал МХАТ, мне в голову пришла такая мрачная формулировка в «кафкианском» духе: «Все бесполезно. Про МХАТ давно говорят, что он — живой труп, и вот Ефремов вместе с нами решил организовать кружок юных реаниматоров. Но мы твердили себе „труп, труп!“ и позабыли, что он ведь — живой. Он ходит, он декламирует со сцены хорошо поставленным голосом, он смотрится в зеркала в позолоченных рамах, а на местах метастазов вешает значки и ордена…»

«Медная бабушка»

Банальность: понятия о правде и художественности у всех разные. Тут начинаются разногласия, споры, вражда, кампании и целые войны между втянутыми в эту войну. Причем эстетические разногласия часто бывают не менее, а более кровавыми, чем идеологические.

В нашей стране область художественного творчества всегда была полем смертельных схваток. Радищев, Пушкин, Грибоедов, Чаадаев, Достоевский, погибший на дуэли поручик Лермонтов и ошельмованный член Литфонда Пастернак, застрелившийся Маяковский, задохнувшийся от мерзости жизни Блок, повесившаяся в Елабуге Марина Цветаева, не издаваемые при жизни Булгаков и Платонов, преследуемые Ахматова и Зощенко, физически уничтоженный Мандельштам, лишенный своего творения Василий Гроссман, выдворенные из страны Солженицын и Виктор Некрасов или вынужденно покинувшие родину Иосиф Бродский, Георгий Владимов, Василий Аксенов, так и не увидевший на сцене почти ни одной своей пьесы Александр Вампилов и другие, другие, другие замечательные поэты, писатели и драматурги — бесконечный список людей, чья жизнь и творчество были Голгофой с обязательным затем Воскресением, и то частичным, не полным, не окончательным.

Казалось бы, Пушкин… Профессор Г. А. Гуковский, читая лекции в Ленинградском университете, называл имена русских гениев — Толстого, Гоголя, Достоевского, Чехова, других, пропуская Пушкина. Студенты кричали ему с места: «А Пушкин?! Пушкин?!» «Пушкин — солнце», — отвечал профессор.

«Солнце» Пушкин, «пришелец» Пушкин… Однако его шедевр, программное стихотворение «Из Пиндемонти» было запрещено читать по радио и телевидению! То есть официального приказа, бумаги не было, но существовал негласный список нерекомендованных стихов Пушкина, которые могут вызвать нежелательные ассоциации.

Утверждаю не голословно, а неоднократно столкнувшись на собственном актерском опыте с подобными запретами на радио и телевидении. Что же говорить об остальных, если так дело обстоит с Пушкиным!

Когда совет мхатовских старейшин в присутствии выдающихся пушкинистов Т. Г. Цявловской, Н. Я. Эйдельмана, В. С. Непомнящего, И. Л. Файнберга обсуждал прогон «Медной бабушки», мне стало просто страшно.

Роль Пушкина репетировал привлеченный мной для этого дела в театр Ролан Быков. До него пробовались Николай Пеньков, Олег Даль, Саша Кайдановский. В 1971 году Ролану было сорок лет. Он специально похудел для роли. В гриме был похож невероятно. Рост, пластика, живость игры, ролановская парадоксальность, юмор давали основания надеяться, что он сыграет сцены, эпизоды, диалоги одного года пушкинской жизни. То есть сыграть Пушкина — нельзя, невозможно, однако Ролан во время прогона в переполненном мхатовском фойе, где он единственный играл в гриме, то есть в немыслимо трудных условиях, сумел очень понравиться пушкинистам (и каким!), а они, пушкинисты, в отношении всего того, что касается Александра Сергеевича, строги чрезвычайно. Оказывается, Маяковский-то был не прав, когда написал: «Бойтесь пушкинистов! Старомозгий Плюшкин, перышко держа, полезет с перержавленным…» «Старомозгими» оказались мхатовские старейшины: А. Тарасова, П. Массальский, В. Станицын, Б. Петкер, А. Степанова…

Они, конечно, понятия не имели, какого уровня пушкинисты пришли смотреть прогон. Ну о чем милейшему Павлу Владимировичу Массальскому говорила фамилия Цявловской? Или кем в глазах Виктора Яковлевича Станицына являлся какой-то молодой человек Непомнящий? Так что наивными и бессильными оказались все попытки пушкинистов доказать совету старейшин, что пьеса Зорина, может быть, лучшая пьеса о Пушкине, что она точна по мысли, что в нее искусно вплетены цитаты из его писем и дневников того, 1834 года, а Ролан Быков — это находка для театра, это не пошло-хрестоматийное решение, что, в конце концов, он просто-напросто очень похож на своего героя и может хорошо сыграть. Массальский слушал, слушал и резко прервал:

— Что вы нас учите? Бог знает, что происходит в Художественном театре! Вы меня извините, я просто уйду…

И ушел. Пушкинисты смущенно молчали. Тарасова:

— Понимаете, товарищи, это же Пушкин… Ну как вам объяснить это явление? Вот я, скажем… Если бы я, скажем, увидела Пушкина, я бы сразу в него влюбилась!

— Вы бы, Алла Константиновна, влюбились в Дантеса… — буркнул я.

Нет, убедить их было нельзя ни в чем. Сытый голодного не разумеет. А наутро — и того похлеще. Выездное заседание Министерства культуры СССР — министр культуры Е. А. Фурцева, замминистра К. А. Воронков, начальник отдела театров Г. И. Иванов — заседали во МХАТе по репертуарному вопросу и по «Медной бабушке», в частности. Автора пьесы на обсуждение не допустили, хотя Зорин пришел и уже было направился в зал заседаний.

— А вы куда? — остановила его Екатерина Алексеевна. — Нет, вам туда не следует. Мы все обсудим, а потом вам скажут.

Не забуду его растерянного лица, на котором застыла смущенная улыбка. Однако спорить не стал, умылся.

Фурцева прогона не видела, но была проинформирована.

— При чем здесь Ролан Быков? Этот урод! Товарищи, дорогие, он же просто урод! Борис Александрович, мы вас очень уважаем, но даже и не возражайте!

Замечательный Борис Александрович Смирнов, до войны — любимец Ленинграда, исполнитель ролей Ромео и Гамлета в театре Сергея Радлова, а после войны, уже в Москве, сыгравший чеховского Иванова в постановке М. О. Кнебель на сцене Театра им. Пушкина (это было событие), в середине 50-х получил от МХАТа предложение, от которого нельзя было отказаться — сыграть Ленина в погодинской трилогии. И вот он, уже народный артист СССР, лауреат Ленинской премии, поздно осознавший, какую злую шутку сыграл вождь с его актерской карьерой, ухватился за возможность сыграть характерную роль и с наслаждением репетировал В. А. Жуковского. Пожалуй, из стариков только ему очень хотелось, чтобы этот спектакль состоялся. Остальные поддакивали министру: да, Быков — это абсурд, и кому только могло прийти в голову? — забыв, что бедный Ролан дважды держал экзамен на эту роль, дважды показывал куски из нее и был утвержден худсоветом, в том числе и некоторыми из стариков. Вопрос с Быковым был решен окончательно и бесповоротно. Не помогло, разумеется, и мое выступление. Хоть не прерывала министерша, дала сказать, что я думаю как режиссер, — и на том спасибо!..

Взялись за саму пьесу. Что в ней, про что она и зачем? Ангелина Иосифовна Степанова решила бить Зорина… Булгаковым!

— У Михаила Афанасьевича, когда умирает Пушкин, на Мойке толпы народа. Пушкин — поэт народа, народный поэт! А в этой «Медной бабушке» — кто окружает Пушкина? Какие-то Вяземские, Карамзины, Фикельмоны!

Слава богу, хоть не Финкельманы…

Булгаковскую тему с удовольствием подхватили другие старейшины, сразу разомлевшие от воспоминаний — точь-в-точь как у самого Булгакова в «Театральном романе», где тамошние старики рубят пьесу Максудова (он же автор). «Михаил Афанасьевич! Ох, Михаил Афанасьевич! Ах, Михаил Афанасьевич! Голубчик, Михаил Афанасьевич!» — как будто Булгакову сладко жилось. Один из «апологетов» Булгакова, Б. Я. Петкер, до того договорился в своих нападках на пьесу Зорина, что Ефремов, как встарь, вскочил, выпрямился и — прямо ему в лицо:

— А это, Борис Яковлевич, вы меня простите, уже просто политический донос!!!

И все замолчали.

Фурцева кончила дело миром и дала понять мхатовцам, что Ефремова в обиду не даст, — а надо сказать, что атмосфера того собрания была тревожной. В воздухе явно пахло жареным, и в глазах у многих читалось: а вдруг этого Ефремова с его бандой попрут? Хорошо бы! Но Екатерина Алексеевна все поставила на свои места. Ефремов есть Ефремов, и он у нас один, талантливый, молодой, мы в него верим. Только вот нужно, товарищи, решать вопрос с репертуаром. С чем, товарищи, выйдет МХАТ к очередной красной дате? И даже главный козырь не подействовал на министершу: Ефремов предложил на роль Пушкина себя.

— Олег Николаевич! Олег, да забудьте вы про эту бабушку… Вот вы назвали «Сталевары» Бокарева. Это превосходно, на том и порешим. Немедленно приступайте к репетициям и поскорей выпускайте талантливый спектакль. Всего вам доброго, дорогие Алла Константиновна, Ангелина Иосифовна и другие товарищи! В добрый путь, мои милые! Успеха вам в вашем великом творческом труде на благо нашего народа…

Неистовый Ролан

Страшно представить, что пережил в тот день и в ту ночь Ролан Быков. Роль Пушкина могла бы стать его великим созданием. Но нет, не дали. С Роликом я дружил долгие годы. Увидел его случайно еще в начале 50-х, когда все студенты Школы-студии МХАТ отправились в Дом культуры КГБ на просмотр фильма «Школа мужества» с участием нашего студента Лени Харитонова.

Советский кинематограф только начинал «раскручиваться» после смерти Хозяина… И вот на экране появилось ушастое худое-прехудое лицо, строившее рожи. Лицо сразу врезалось в память. Это и был молоденький актер Московского ТЮЗа Ролан Быков. От горшка два вершка. В этом «атлете» ничего не предвещало будущей кинозвезды. Хотя нет, предвещало. Ничего я уже не помню из этого фильма, а лицо Быкова запомнил на всю жизнь. И когда сеанс закончился, первое, о ком мне хотелось узнать: кто этот ушастый парень? Оказалось, Ролан уже закончил Вахтанговское училище и вовсю фонтанировал на тюзовской сцене, играя все роли на свете — от чернильницы до сказочных королей.

Потом был Университетский театр, где со сказочным же успехом он — режиссер Ролан Быков — поставил пьесу чешского драматурга Павла Когоута «Такая любовь», где, кстати сказать, сыграла свою первую роль студентка факультета журналистики Ия Саввина… И пошло-поехало! Он успел побывать главным режиссером Ленинградского театра имени Ленинского комсомола, много снимался, и, наконец, вышел его фильм «Айболит-66».

В «Айболите» снимался шеф «Современника» Олег Ефремов. Он приезжал со съемок и вовсю материл Быкова:

— Этот Ролка — городской сумасшедший! Снимаем по сто раз одну и ту же сцену! Варианты, фантазии… Неуемный!

Много позже, уже в 70-х, когда я снимался у него в маленькой роли в фильме «Автомобиль, скрипка и собака Клякса», я на своей шкуре испытал и понял, что имел в виду Ефремов. Вот, например: весьма солидная компания — Зиновий Гердт, Андрей Смирнов, Георгий Вицин, Олег Анофриев, Николай Гринько, аз, грешный, и сам Ролан, напевая «А если мы вошли в экран из зрительного зала…», никак не могли, по мнению режиссера, произвести это нехитрое физическое действие. Эту сцену Ролан снимал семь раз! Семь раз мы летали в Таллин и пытались «войти в экран». Клянусь: никто, кроме Ролана (ну, может быть, Феллини), не смог бы заставить эту компашку стать жертвой неуемной творческой фантазии режиссера. И если бы так он снимал только эту сцену!

Бесчисленное количество вариантов и дублей было снято и в эпизоде «Погоня». Этот псих уговорил меня прилететь к нему на юг, чтобы доснять один необходимый ему кадр для этой сцены. Даже не помню, вошел ли он в фильм… Мы роптали, но все же терпели все эти измывательства. Почему? Да потому, что понимали, чувствовали, что имеем дело с веселым Талантом, с человеком, одержимым искусством.

У Льва Толстого есть формула «Энергия заблуждения». Чем бы я ни занимался, в этот момент я должен быть уверен, что делаю лучшее и необходимейшее. Потом могу сказать: извините, заблуждался… Ролан излучал эту энергию. Ты попадал в ее ауру и радостно ей подчинялся. Если что-то мешало ему до конца осуществить задуманное, он переживал это как трагедию, как крушение мира.

Иду по «Мосфильму». Навстречу — Ролан, позади свита. Мрачен, как Гамлет перед «Быть или не быть», как Наполеон после Ватерлоо.

— Что с тобой? — спрашиваю.

— Нет, ты представляешь, — заводится он с пол-оборота, — Алла Пугачева запретила Кристине обриться наголо… Все пропало! Без этого нет роли, нет картины, нет моего «Чучела»!

На его глазах были слезы. Он не понимал, не хотел и не мог понять, как эта гениальная девочка (а он всерьез верил в ее гениальность) могла предать Искусство! Он верил, что его «Чучело» перевернет и изменит мир! В этом весь Ролан. Человек неизбывного романтизма. Поэтому писал стихи. Писал, как ему казалось, трагические стихи, когда его «Чучело» не выпускали на экран. Это же надо — его «Чучело», его «Бодался теленок с дубом», его «Архипелаг ГУЛАГ», могло не дойти до зрителя! И он записывал в тетради:

Читал и слышал я, как распинают,

Как тайный суд вершится в тайный срок.

В конце концов все узнают и знают,

Но прошлое, к несчастью, не урок.

И все это старо до неприличья,

Распятье, крест, Голгофа и позор,

И в гибели ни капли нет величья,

Все буднично — и плаха, и топор.

В своих переживаниях он доходит почти до богоборства:

Неужели Создатель сам

Не позволяет нам созданий?

Неужто больно небесам

Соперничество созиданий?

Милый, милый Ролик! Какой там Создатель, это просто совмудаки и чинуши берегли чистоту системы и свои привилегированные кресла…

Надо отдать должное чудному, смешному Ролану (я всегда боюсь несмешных людей), когда он, надписывая мне книгу своих стихов, оговорился:

— Ты, конечно, понимаешь разницу: эта книга называется не «Ролан Быков. Стихи», а всего лишь «Стихи Ролана Быкова».

Тут важна была интонация, как бы ничего не значащее: «Стихи Ролана Быкова»…

Вот уж чего в нем не было точно, так это сальерианства! Почему? А все потому же: он сам был безмерно одарен и добр!

Реактивность его фантазии иногда даже ошарашивала.

— Ролан, я хочу ставить новую пьесу такого-то. Там герой…

— Я знаю, как это надо ставить! Жизнеспособность — вот тема!

— Ролан, но герой кончает жизнь самоубийством…

— А-а, тем паче!..

Вулкан, сказочник, Мюнхгаузен, Тартарен. Но безмерно чистый и грандиозно одаренный.

А ведь хлебнул он дерьма за свою жизнь немало. Его лучшие работы годами не доходили до зрителя. «Рублева» закрыли, «Проверку на дорогах» закрыли, «Комиссара» закрыли, Пушкина отняли, с «Чучелом» нервы помотали… Когда окончательно закрыли картину Аскольдова «Комиссар» по рассказу Василия Гроссмана, Быков приехал ко мне и сыграл мне весь фильм. Спустя много лет, когда я впервые увидел фильм на экране, то понял, что вижу его уже второй раз. Первый был не менее талантлив.

Было время, когда я, притворившись представителем МХАТа, проник на заседание Моссовета, чтобы пробить ему, уже популярнейшему актеру и режиссеру, однокомнатную квартиру на окраине Москвы…

Всякое было. Представляет он на телевидении в живом эфире картину «Айболит-66». Передача шла из гостиной ВТО. Я там тоже что-то представлял. Быков в гриме Бармалея и Лиля Князева в гриме обезьянки вживую играют перед камерами сцену из фильма. Они шли последними, на закуску. Сыграли весело, вдохновенно, прекрасно… Когда передача закончилась, выяснилось, что именно они уже не вместились в эфирное время! Сыграли впустую, перед выключенными камерами, ну разве что для коллег в гостиной ВТО. Боже, как расстроился Ролочка… Но на то он и Ролочка, чтобы в конечном счете оказаться Неистовым Роландом… Поколения полюбили и выросли на его «Айболите». Нас не будет, а российские дети будут распевать: «Нормальные герои всегда идут в обход…»

Быков — натура ренессансная. Ему хотелось и моглось все! Играть, ставить, писать, воспитывать, рассказывать, петь, танцевать, любить, курить, пить вино, даже произносить речи на трибунах. На легендарном Пятом съезде кинематографистов его мощный темперамент и ораторское искусство всколыхнули Кремлевский дворец. В перерыве после его выступления, которое по силе мысли и темпераменту можно приравнять к речи Робеспьера, я подошел к нему и сказал: «Товарищ Ленин, вам не нужен Феликс Эдмундович?» Он потерял серьез, прыснул и послал меня подальше. Но все это беззлобно, по-детски.

Есть люди, которые до старости остаются детьми. Дети, как известно, бывают разные. И злые в том числе. Бывают закомплексованные, которые, вырастая, начинают вымещать свои детские комплексы на окружающих людях и даже целых народах. Преодолеть комплексы дано немногим. Особенно, если ты родился не слишком красивым, не Сильвестром Сталлоне, не в семье советских или антисоветских дворян… Если девочки в классе не падали от тебя в обморок, а мальчишки посильнее могли дать в глаз… Если твоя актерская фактура не вписывается в общепринятые эталонные установки театра и кино… Если тебе всю жизнь приходится доказывать, что ты не верблюд…

Как тут не обозлиться, как в жажде самоутверждения при случае не унизить рядом стоящего, а добившись успеха и славы, не забронзоветь. Поразительно, но Ролан уберегся от этих пороков взрослых людей. «Он награжден каким-то вечным детством» — я часто вспоминаю эту строчку Ахматовой, думая о Ролане. Он был Клоун. А клоун — всегда добрый ребенок, до старости, до гроба…

Так похоронили ту «Медную бабушку» вместе с Роланом. Именно во время этого собрания я твердо решил уйти из МХАТа и наутро подал директору театра К. Ушакову заявление.

Вот мой последний разговор с Олегом в грим-уборной во время спектакля:

Он: Что ж, я тебя понимаю…

Я: Куда ты мне советуешь, назад, в «Современник», или к Эфросу на Бронную?..

Он: Если хочешь заниматься строительством дела, то в «Современник», а если хочешь играть и пробовать что-то новое, то к Эфросу…

Строительством в тот период я был сыт по горло и, воспользовавшись тем, что в «Современнике» в течение двух недель не нашли времени обсудить мое письмо, в котором я просил простить блудного сына, рванул на Бронную. Так я окончательно расстался и с «Современником», и с Олегом — теперь уже надолго, навсегда…

Роли и ролики

Роли, сыгранные в спектаклях (если потом они отсняты на пленку), в фильмах и телепостановках постепенно накапливаются в роликах. Актеры шутят, что не важно, какие ты сыграл роли, важно, какие у тебя ролики. Это своего рода капитал. Имея ролики, можно выходить один на один с почитателями. Кто-то еще в незапамятные времена придумал, что это и есть «творческая встреча» актера со зрителями. На самом деле это наиболее распространенный в советские времена вид «халтуры» — в том специфическом актерском смысле этого слова, когда оно означает не плохо выполненную работу, а приработок. Впрочем, очень часто оба значения этого слова совпадают. Бывает, что любовь публики к актеру принимает причудливые формы. Крик из зала «Давай подробности!», совсем как в песне Галича, распаляет аудиторию, желающую знать все о частной жизни своего кумира и его коллег. Тут надо держать ухо востро, чтобы не превратить «творческую встречу» в вечер сплетен и анекдотов. Спасение — если ты сумел так придумать и выстроить программу встречи, что зритель не успевает опомниться. К тому же хорошие стихи и проза очень облагораживают и того, кто на сцене, и тех, кто в зрительном зале. Из этих творческих встреч со зрителями у меня и развилась страсть к чтецким программам и поэтическим вечерам. Но не только этим хороши были встречи со зрителями. Помимо заработка они давали возможность переменить обстановку, побывать в самых разных уголках страны, в которых, если бы не они, мне побывать бы не довелось.

Летом 1971 года, уйдя из МХАТа после закрытия «Медной бабушки», я очень нуждался в такой оздоровительной поездке за тридевять земель, чтобы встряхнуться, оторваться от своего постоянного круга общения, от обступивших меня бед, да просто — вдохнуть свежего воздуха вдалеке от столицы. Поэтому свалившееся на меня неожиданное предложение отправиться в поездку на остров Сахалин я воспринял как знак свыше и, не раздумывая, согласился. Вот сохранившийся фрагмент моего путевого дневника «Встречи творческие и нетворческие на острове Сахалин. Записки популярного артиста».

В Тымовскую прибыли точно по расписанию. Меня встречали.

— Светлана Леонидовна, — представилась администраторша, женщина лет 85, с наивным выражением круглого лица.

— Виктор Алексеевич, — протянул руку мужчина средних лет.

— Виктор Алексеевич — наш шофер, — пояснила Светлана Леонидовна. — Еще два месяца назад мы бы неизвестно на чем ездили, а теперь в Тымовской есть такси. Одно.

В самом деле, стояла новая зеленая «Волга» в шашечку. Тронулись. Сопки, покрытые мелким и редким лесом, пыльная дорога с деревьями и кустарниками по бокам. Березы.

— Не такие, как у вас в Подмосковье, но все-таки березы, — заметив мой взгляд, сказала Светлана Леонидовна. Показалась Тымовская. — Это районный центр, сельскохозяйственный, — продолжала она комментировать.

В центре была одна улица, главная, грязная и, разумеется, немощеная. Пели петухи, бегали собаки, по канавам разгуливали куры и гуси.

— Райком партии, почта, столовая-ресторан, — тоном гида продолжала Светлана Леонидовна.

— А вот к самой гостинице мы не подъедем, — заключил Виктор Алексеевич, — там подъезда нет. Дорога перекрыта. Бетонируют.

Не доехали до гостиницы метров двести. Взяли мои манатки и пошли в двухэтажную, недавно построенную гостиницу.

— Умывальник в номере есть, но остальные удобства на улице, — смущаясь, сказала Светлана.

— О бытовых условиях поездки я уведомлен, не смущайтесь, — поспешил я успокоить ее. Она повеселела и доложила о планах:

— Сегодня у вас четыре выступления, Михаил Михайлович. Первое — в два часа в школе-интернате для детей, потом выезд за шестьдесят километров в леспромхоз, там в пять часов и в семь — для детей. А в девять придут уже сами лесники. Так что вам сегодня тяжело придется. А вы ведь здорово устали, наверно?

Вид у меня, видать, был неважный. Голова тяжелая, спать хотелось смертельно. Дорога в двое суток — Москва — Хабаровск — Южно-Сахалинск — Тымовская — дорога нелегкая.

Расположившись в номере и переодевшись, я попросил ее отвезти меня пообедать. В столовой — самообслуживание. Продается коньяк, шампанское, вино, пиво, кстати, весьма вкусное, но кормят очень плохо, как, впрочем, и в московских заведениях такого типа. Поев, мы направились обратно в гостиницу. На столовой, вечером исполняющей обязанности ресторана, висела афиша, напечатанная в Южно-Сахалинске: «Заслуженный артист РСФСР, лауреат Государственной премии СССР Михаил Козаков, участник фильмов…» И мой портрет в образе злобного капитана Зуриты из «Человека-амфибии». Да, подумал я, ни Пушкина, ни Пастернака мне здесь читать не удастся. Полагаю, что даже Чехов здесь «не проханже». Лица моих будущих зрителей, попадавшихся на пути, меня в этом убеждали. На душе опять заскребло.

— Устали вы, Михаил Михайлович. Так как? Работать будете? — как бы почувствовав мое настроение, спросила Светлана.

— Будем, — ответил я.

Первое выступление было в два часа дня в школе-интернате. За нами на своей машине в шашечку заехал Виктор Алексеевич, и мы отправились. Ехали недолго по пыльной дороге, окруженной не менее пыльным придорожным кустарником.

— Дороги здесь красивые, если бы не пыль, — заметила Светлана. Стали разыскивать клуб. Шофер свернул с основной дороги, и, рискуя засесть в грязи, мы поехали по направлению к клубу.

— Что-то я его не вижу, — сказал Виктор Алексеевич, — не сгорел ли он?

— Как «сгорел»? — не понял я.

— Вполне возможно, это у нас бывает, — спокойно ответил Виктор Алексеевич.

— Да нет же, Виктор Алексеевич, мы не туда едем, — смущенно взглянув на меня, сказала Светлана.

— Как не туда? Раньше он тут был.

Мы подъехали к погорелому месту, где всюду валялись груды хлама, черные балки и кучи консервных банок.

— Вот видите, или он сам сгорел, или его разобрали и сожгли, — констатировал наш рулевой.

— И все-таки надо ехать по направлению к самому интернату, они мне объяснили, что теперь клуб там.

Мы подъехали к двум деревянным зданиям. Одно было школой, другое — недавно выстроенным клубом мест на двести. У клуба уже ждали ребятишки. Я вышел из машины и сказал:

— Здравствуйте, ребята!

— Здравствуйте, — хором ответили дети.

Рассматривают. Когда я вижу на себе эти любопытные, в упор, глаза, каждый раз на ум приходит строчка Некрасова:

Все серые, карие, синие глазки…

А вона на шапке, гляди-тка, часы!

— Дядя, а вы вправду артист?

— Да.

— А где вы снимались?

— Ну подождите, вот буду выступать и все расскажу!

— Дядя, а вы — «амфибия»?

Я спрятался за кулисы, чтобы не начинать работу раньше времени, — но не тут-то было, проникли и сюда.

— Дядя, я вас узнал, вы похожи!

— Дядя, а ведь вас ножом убили, а почему вы живой?

На помощь пришла Светлана Леонидовна, я наконец остался один, в ожидании встречи с моим первым сахалинским зрителем…

Наступил день четвертый. Для меня он ознаменовался поездкой в село Палево, о котором Антон Павлович Чехов писал: «Я долго стоял и смотрел то на небо, то на избы, и мне казалось каким-то чудом, что я нахожусь за десять тысяч верст от дому, где-то в Палеве, в этом конце света, где не помнят дни недели, да и едва ли нужно помнить, так как здесь решительно все равно, среда сегодня или четверг».

Палево сейчас — грязная деревня, не имеющая даже сельского клуба. Что изменилось с 1890 года? Ну конечно же, нет каторжан и нет многого из того, о чем писал Антон Павлович. А что же есть? Несколько десятков деревянных грязных домов, один продмаг. Я зашел в него. Прилавок буквой «п», за левой полочкой — одежда, ткани, обувь, за верхней перекладиной — радиоприемники, флаконы одеколона и прочие товары. За полочкой справа — колбаса, масло, консервы, коньяк, шампанское, фруктовое вино. На маленьком здании сельсовета плакат: «Механизаторы! Уборка урожая зависит от вас!» Кругом обычный сахалинский пейзаж — сопки, пыльная дорога, пыльные деревья, дует ветер, холодно. Мы поехали в Палево выступать на полевом стане для шефов. Шефы — это люди, съехавшиеся сюда из разных мест Сахалина для уборки картофеля. План, план, план: тут и строители, и нефтяники, и студенты техникумов, в основном люди молодые. Когда я спросил одного из них:

— Ну а что, если вы откажетесь?

— Нельзя!

— Но ведь вы нефтяник, у вас своя профессия! Ну что вам будет, если вы откажетесь?

— Это равносильно прогулу со всеми вытекающими отсюда последствиями, — пояснил он.

Мы подъехали к полевому стану, машину окружила молодежь. Одна девушка, по профессии нефтяник, уроженка Львова, оказалась заядлой театралкой. Она расспрашивала о «Современнике», о Ефремове, о Театре на Малой Бронной. Это был первый человек на Сахалине, осведомленный о Москве, и то потому только, что лишь полгода как с материка.

За отсутствием клуба выступать мне пришлось в помещении, где жили шефы. Поначалу предполагалось, что я буду выступать прямо на улице, для этой цели между двух столбов натянули подобие экрана и наспех сколотили скамейки. Я же должен был стоять в кузове специально подогнанного грузовика с опущенными бортами — этакая своеобразная эстрада. К счастью, проекционная камера была узкопленочной, мои ролики не подошли, иначе — не миновать бы мне воспаления легких. Меня препроводили в их временное, на три месяца, жилье. Жилье представляло собой длинный барак, по двум сторонам которого в два этажа стоят нары. Выступая, я стоял на возвышении. Зрители же мои разместились кто на полу, а большая часть даже на нарах. Обстановка, экзотическая даже по сахалинским понятиям, компенсировалась тем вниманием и реакцией, с которыми слушатели воспринимали мое выступление. Это было первое выступление, доставившее мне удовлетворение. Провожали дружно, снова окружили машину, просили приезжать.

В такие минуты усталость, раздражение как рукой снимает, но ведь процент таких аудиторий на Сахалине очень невелик. Уже на следующий день я стоял в селе Горки, опять перед толпой крестьян с детьми на руках, и мучительно подбирал слова.

На последнем концерте в этот же день произошел случай настолько смешной, что я впервые на Сахалине хохотал от души, стоя прямо на сцене. Начали в десять вечера. Зал был заполнен молодежью, как выяснилось, шефами из Южного, в основном девушками. Несмотря на усталость, я сразу почувствовал, что работать можно. Читал Чехова с удовольствием. Чуть сбоку в первом ряду сидели три парня. Один из них в резиновых сапогах, в ватнике, чуть поддатый. Он прекрасно все воспринимал, живо реагировал, а когда я дошел до места: «А французу что ни подай — он все съест, и лягушку, и крысу, и таракана», — он громко рыгнул и, прикрыв рот рукой, выскочил под стон хохота из зала. Зал ржал минут пять, я пытался сдержаться, но потом захохотал тоже. Дальше весь рассказ воспринимался через случившееся. Такого успеха у меня не было еще никогда…

День седьмой. Прибыли в Белоречье. Оно мне показалось приятней других сел, которые я видел прежде. И тут сюрприз. Я уже начал привыкать к детям, но к детям, а не к дошкольникам. Средний возраст моей аудитории был шесть лет. Такого случая у меня еще не было в жизни, сколько я ни странствовал по белому свету. И держаться на сцене надо было по крайней мере час! Среди публики были трех- и четырехлетние карапузы, и довольно много! Что делать? Даже фильмами тут не отделаешься. Показывать им фрагменты из «Королевской рати», читать Чехова, а может, Пастернака или Тарковского? Выручил меня — хоть отчасти — Александр Сергеевич Пушкин. «Сказка о золотом петушке», — объявил я и начал как можно медленнее: «Негде, в тридевятом царстве…» На строчке «бродят кони их средь луга по протоптанной траве» один заснувший карапуз соскользнул со стула и с грохотом упал на пол. Как я говорил с ними — один Бог ведает. Только что не присюсюкивал… Смешно сказать, я говорил, а мне все время вспоминался то мой концерт в Политехническом, то в музее Пушкина, то в Ленинграде — в ленинградском Дворце работников искусств… Куда меня занесло? Что я? Где я? Поистине, пути Господни неисповедимы.

День двенадцатый. Слева от меня из воды высовывались остроконечные капюшоны, три брата — три монаха. Прилетела чайка. Получился рисунок, как на моей тетради на обложке. На рейде стояли два траулера. Вот это все, думал я, видели глаза Антона Павловича, разве что корабли были другие.

Мы говорим: я люблю этого писателя, а того не люблю, а это — плохой писатель. Читая книгу, следует постараться понять в первую очередь человека, который ее написал, взглянуть на мир его глазами. Если его взгляд на мир совпадает с твоим — его любишь, он может не совпасть, но быть интересен. Его можно полюбить и за это. Но главное — понять его. Это происходит далеко не всегда, поэтому так опасно утверждать: этот плохой писатель, а этот — хороший. Лучше — мне нравится или мне не нравится. Вот такая и тому подобная ерунда лезла в голову у Татарского пролива. Подошла Светлана Леонидовна, принесла показать свои трофеи, дары моря.

— А эту капусту, между прочим, приготавливают и едят. В ней много йода. Да-да, чего улыбаетесь? Теперь и наши научились ее готовить. Корейцы, например, ее любят.

Я подошел к холодной воде, к самой кромке, зачерпнул горсть и умыл лицо. Вода была соленая. Посидели. Стало грустно до слез. «Если выпало в империи родиться, лучше жить в глухой провинции, у моря» — вспомнились строчки Бродского. Это смотря в какой провинции, у какого моря. У Средиземного — возможно, а вот здесь?

Скорее для себя самого я начал читать Бродского. Прочел «Письма римскому другу». Она слушала.

— Это кто написал? — спросила Светлана.

Я рассказал ей про Бродского, потом читал еще. Мельком взглянул на нее — она мучительно морщила лоб, стараясь понять. Когда я прочел стихотворение Бродского «Набросок»: «Холуй трясется, раб хохочет», — она сказала:

— Ой, как он! — и осуждающе покачала головой.

— А Пушкин еще почище.

И я прочел ей: «Свободы сеятель пустынный. Я вышел рано, до звезды… Паситесь, мирные народы…».

Она спросила:

— А это стихотворение не вошло в Собрание сочинений?

— Вошло, — ответил я.

— Михаил Михайлович, вы всегда такой или только на Сахалине?

— Пожалуй, всегда.

— Как вам трудно живется на свете, должно быть, — заметила Светлана.

— Почему же, я ведь вижу радость там, где ее не видят другие.

Зашел разговор о природе и о Боге.

— Ну что вы такое говорите, никакого Бога нет! — возмутилась она.

— А кто создал все это, всю эту прелесть, это море, эти скалы, звезды, человека? — я почти процитировал из мольеровского «Дон-Жуана».

— Но не Бог же!

— А кто?

— Природа.

— Ну а природу?

Разговор зашел в тупик.

— Ваша жена понимает вас? — спросила она.

— Да. Вполне.

— А другие люди понимают?

— Друзья понимают.

— А у вас их много?

— Друзей много не бывает.

— Значит, вы живете узким кругом своих интересов, — с облегчением обобщила она.

Я не стал с ней спорить.

Встреча с Эфросом

В начале судьба свела меня с Анатолием Васильевичем Эфросом и его искусством как зрителя. Его знаменитый спектакль «В добрый час!» но пьесе Виктора Розова в Центральном Детском театре поразил тогда своей свежестью, узнаваемостью людей и ситуаций, выхваченных из жизни. Студентами мы бегали смотреть эту и другие постановки Эфроса в Центральном Детском по многу раз. Здесь в совместной работе впервые и надолго объединились драматург В. Розов, режиссер А. Эфрос, актер О. Ефремов. Казалось, они нашли ключ к воплощению живых людей. Для середины 50-х это была большая редкость. С тех пор я внимательно следил за всем, что делает этот режиссер, стараясь не пропустить ни одной его новой работы.

Я младше Анатолия Васильевича на десять лет. Тогда он казался мне мэтром, хотя, в сущности, был еще молодым человеком. Но в те годы разница в возрасте ощущалась особенно сильно, да и разница в положении тоже: знаменитый режиссер и начинающий артист. И еще одно очень сильное впечатление — его постановка пьесы «Никто» итальянского драматурга Эдуардо де Филиппо в «Современнике». Собственно, этот спектакль и определил мой переход от Охлопкова в «Современник». Впрочем, и последующие мои переходы из одного театра в другой всегда определялись впечатлением от спектакля. Так, на Малую Бронную я перешел, посмотрев «Ромео и Джульетту», «Брата Алешу» и, кажется, «Счастливые дни несчастливого человека». К великому моему сожалению, я так и не видел его знаменитых «Трех сестер» 1967 года…

Когда я оказался в «Современнике», Олег Николаевич Ефремов предложил мне дублировать его в спектакле «Никто». Признаться, я и сам втайне мечтал об этом. Вводиться на главную роль вора Винченцо в уже готовый и успешно идущий спектакль нужно было быстро. Меня это не испугало, к быстрым вводам я привык еще у Охлопкова. Но меня волновало, кому будет поручено осуществлять этот ввод, кто будет с нами репетировать? Вводить нас должны были парой с актрисой Натальей Архангельской. Ефремов обещал поговорить с Толей Эфросом.

Это была моя первая встреча с Анатолием Васильевичем, и я ждал ее с волнением. Мне предстояло начать жизнь в новом театре, да еще с роли, в которой блистал лучший актер «Современника», к тому же руководитель театра. Хотелось сыграть эту роль по-своему, проявить свою индивидуальность — словом, показать, что в театр пришел актер, который может не только дублировать, но и привнести нечто свое. Мне это было очень важно, от этого зависело и мое положение в труппе, и моя дальнейшая судьба в театре. Репетиции были назначены в Школе-студии МХАТ, у «Современника» своего помещения еще не было. Эфрос пришел, немного с нами поговорил, потом мы почитали роли. Он был вполне добросовестен, но яркого впечатления не возникло. Да и не могло возникнуть, конечно, потому что всего он провел с нами от силы две-три репетиции. То ли спектакль этот его уже не интересовал — он двигался дальше, был увлечен новой работой, снимал фильм, а может быть, что-то другое занимало его, но он явно с нами скучал. Уже потом я узнал, что Анатолий Васильевич вообще не любил возвращаться к своим старым работам, даже не смотрел спектакли, идущие в репертуаре своего театра.

В «Никто» нам пришлось входить самим, помогли Галя Волчек и другие актеры. Ввод был очень быстрый, и сначала я играл роль Винченцо вполне подражательно, абсолютно в рисунке Олега Николаевича, но постепенно пришел к своему решению, начал получать удовольствие от роли и года через два освоил ее окончательно. Однако осадок от первой встречи с Эфросом у меня остался. Я не то чтобы обиделся, но какая-то досада осталась: значит, как актер я ему не интересен…

Зато он продолжал оставаться в круге моих театральных интересов. Эфрос набрал курс студийцев и выпустил с ними спектакль «Друг мой, Колька!» по пьесе Александра Хмелика, на который ходила вся Москва. «Ваших актеров могут переиграть только собаки», — сказал ему Алексей Дмитриевич Попов, настолько естественными, свободными и органичными были его ученики, снял замечательный фильм «Шумный день» (по пьесе В. Розова «В поисках радости»), который я очень любил — в нем превосходно играл Олег Табаков. Когда Эфрос перешел в Театр Ленинского комсомола, став главным режиссером, его спектакли пользовались огромным успехом — «В день свадьбы» В. Розова, «Мой бедный Марат» А. Арбузова, «Снимается кино» Э. Радзинского, «Мольер» М. Булгакова…

Именно тогда вокруг А. В. Эфроса начали сгущаться тучи: начальство было раздражено его постановками, возникшим к ним огромным интересом публики. Парадокс: казалось бы, чего лучше? После многих лет прозябания в Театре Ленинского комсомола началась настоящая творческая жизнь, радуйтесь! Но — нет. Чиновников от культуры пугала любая неординарность, в которой ей обязательно мерещилась крамола, даже если там ее не было и в помине. Сдача спектаклей проходила трудно, всегда со скрипом, на Эфроса началась настоящая охота в прессе, и все это только увеличивало ажиотаж публики. Мне многие спектакли Эфроса очень нравились, а о спектакле «104 страницы про любовь» по пьесе Эдварда Радзинского я даже написал в газету. Спектакль этот пользовался выдающимся, сенсационным успехом.

Тут, правда, не обошлось без курьеза. Как раз пьеса Э. Радзинского мне не понравилась, но совершенно покорила Ольга Яковлева. Понять, что игра Яковлевой — это и есть Эфрос, я тогда не смог. Только с годами я стал осознавать, что сам актер в редких случаях может выстроить роль без режиссера. Но для такого понимания понадобились годы работы с Эфросом, партнерство с той же Яковлевой на Малой Бронной, понадобилось, чтобы я сам занялся режиссурой и во всей сложности оценил заповедь Станиславского о том, что режиссер должен «умереть в актере». А тогда я написал статью о спектакле, в которой, выделив Яковлеву, как бы противопоставил ее всей постановке, указав, что она во многом играет вопреки партнерам, пьесе и всему остальному. Так я тогда чувствовал. Думаю, что если моя заметка попалась на глаза режиссеру, она вряд ли доставила ему удовольствие…

Но время летело. Эфроса изгнали из Театра Ленинского комсомола и, разрешив взять с собой десять актеров, перевели в очередные режиссеры в Театр на Малой Бронной. Но и здесь не оставили в покое. Первый же поставленный им спектакль — «Три сестры» — вызвал настоящую истерику в прессе. С цепи были спущены главные погромщики — софроновский «Огонек», зубковская «Театральная жизнь» и другие ревнители и охранители, которые наперебой стали выискивать современные аллюзии и крамольные подтексты. После этой артподготовки министр культуры Е. А. Фурцева пригласила мхатовских старейшин — этих держателей вечного патента на право понимать и играть Чехова, и их руками спектакль Эфроса был задушен. Пожалуй, это была самая позорная акция за всю, по крайней мере, послевоенную историю советского театра — руками одних деятелей культуры уничтожалась работа других…

Я к тому времени уже прошел «Современник», поработал с Ефремовым во МХАТе и, когда закрыли «Медную бабушку», понял, что надо уходить. Встал вопрос — куда? И тут я неожиданно получил приглашение от главного режиссера Театра на Малой Бронной Александра Дунаева принять участие в его постановке только что переведенной пьесы Теннесси Уильямса «Сладкоголосая птица юности».

Я понимал, конечно, что в Театр на Малой Бронной я приду не к Дунаеву и не ради Уильямса. В этом театре есть Эфрос. Через общих знакомых попытался выяснить, как отнесется Анатолий Васильевич к моему приходу. Получив обнадеживающий ответ, решился на встречу. Он очень хорошо меня принял, сказал, что для меня есть работа, что он намерен ставить «Дон-Жуана». Тогда он еще предполагал соединить в одном спектакле мольеровского «Дон-Жуана» и пушкинского «Каменного гостя». Одного из Дон-Жуанов Эфрос и предлагал сыграть мне, сразу предупредив, что играть мы будем в двух составах с Николаем Волковым. Я ответил, что для меня это не проблема, я привык так работать. На том и договорились.

Спектакль по Уильямсу не состоялся, но я сразу вошел в работу: репетировал с Дунаевым «Не от мира сего» — почти неизвестную пьесу А. Н. Островского, а с Эфросом — «Дон-Жуана». Он уже отказался от идеи совместить Мольера и Пушкина в одном спектакле, и, как показало время, совершенно правильно.

Теперь мне предстояло работать с Эфросом. Мне было 38 лет, я прошел очень неплохие школы Охлопкова и Ефремова, и за плечами у меня уже был кое-какой опыт. Обычно, встречаясь с новым режиссером, я пытаюсь понять законы, по которым он творит. Стараюсь вписаться в эти законы, не отказываясь от своего предыдущего опыта, но и не ставя его во главу угла. Если уж я пришел к Эфросу, то должен понять: что же такое этот Эфрос и чего он хочет от актеров, чего добивается? Одно дело — видеть результат из зала, другое — понять в репетиционном процессе.

Репетировали мы с Николаем Волковым одновременно, вровень, какой состав будет первым, а какой вторым — не определялось. Но партнеры у нас были разные: у Коли — Лев Дуров, у меня — Леня Каневский. Я понимал, что Дуров и по положению, и по уровню мастерства «первее» Каневского. Кроме того, Волков был порождением Эфроса. Он являлся для Анатолия Васильевича чистым белым листом, на котором ярко проступал его режиссерский рисунок. Я же был разлинован вдоль и поперек, к тому же запачкан разными красками. Да еще местами прорывалось мое собственное, хорошее или плохое, но, надеюсь, весьма заметное индивидуальное начало. И, наверное, Эфросу казалось, что на моем «ватмане» его рисунок проявляется не так чисто. Так что наша с Леней пара с самого начала получила оттенок второго состава, хотя, повторяю, это никак не сказывалось на репетициях. Была интереснейшая, увлекательная работа.

Чем поразили меня репетиции Анатолия Васильевича? Во-первых, полным отсутствием трепотни. В последние годы моей работы в «Современнике», да и во МХАТе тоже, у нас на репетициях было нечто вроде «плебисцита» — делали мало, зато очень много говорили. А это, на мой взгляд, — первый признак распада в театре. Обсуждение роли — безусловно необходимо, но в очень определенной дозе. Актеры (даже опытные и знаменитые) так созданы — стесняются друг друга, боятся совершить ошибку, и под предлогом, что пока непонятно, как играть, что делать, почему надо делать именно так, а не эдак, и т. д., — они, насколько возможно, оттягивают момент, когда надо встать на ноги и начать действовать. В этом смысле то, как Эфрос вел репетиции, — преподавало важнейший профессиональный урок.

На первую репетицию Анатолий Васильевич приходил уже абсолютно подготовленным и никогда не начинал рассказывать об авторе — что он о нем знает и думает, как это бывает с большинством режиссеров. Он сразу начинал делать спектакль одного актера — Эфроса. К началу репетиций он уже имел свой взгляд на пьесу в целом — на ее тон, ритм, стилистику. Все это могло потом уточняться, но в основном весь спектакль был продуман им заранее. Пьесу Эфрос обязательно читал сам. Не мы читали по ролям, как это часто бывает, беспомощно ковыряясь в тексте, а он «шел» по пьесе, пробовал ее звучание, проходил ее действенную линию. И тут надо было не вопросы задавать, а слушать и записывать. Когда я, еще не посвященный в это, попытался пару раз «встрянуть», мои коллеги, ученики и соратники Анатолия Васильевича — Яковлева, Волков, Дуров — посмотрели на меня с недоумением. Потом я уже тоже всегда записывал за Эфросом, стремился вникнуть в его видение спектакля. А он читал пьесу как замечательный актер, творил на наших глазах, при нас искал верный тон, прилаживался, часто говорил:

— Подождите, я сейчас раскручусь…

Он обязательно должен был «раскрутиться» и никогда не предлагал решения, идущего от холодного ума. Он шел иным путем — чувственным, интуитивным. Это отнюдь не исключало какого-нибудь отвлечения — цитаты из стихотворения, апелляции к фильмам Феллини, Бергмана или к эпизоду из вчерашней телепередачи, — но главным была его погруженность в пьесу, его слияние с ней. Такого рода читка шла дня два-три, иногда четыре. За это время он успевал пройти всю пьесу. А в конце мог сказать:

— Может быть, что-то непонятно — задавайте вопросы. Но лучше — потерпите еще немного — до завтра.

А завтра начинался второй этап. Я привык, что мы разбирали пьесу по кускам. Ничего подобного здесь не было. Он сразу поднимал актеров на ноги, некоторые еще и текста не знали наизусть. Мне было легко, я люблю работать с листа, но некоторым это давалось с трудом. Эфрос репетировал, минуя застольный период. Когда-то он работал этюдным методом, но и в нем был очень конкретен, всегда направлен на предложенную автором пьесы ситуацию. И вот мы двигались с ролями в руках, так сказать, взаимодействовали ножками. Мы потели в прямом смысле этого слова, сразу, без разгона, начинался труд актера, настоящий труд.

«Дон-Жуана» мы репетировали во время гастролей в Минске, и уже там спектакль вчерне был готов. Еще одно ошеломило меня в работе с Эфросом: он разрешал посторонним присутствовать на репетициях. Для меня это было непривычно и поначалу даже неприятно: легко ли выслушивать замечания режиссера в присутствии зрителей? Но я быстро понял, что это очень полезно: к премьере у актеров уже не было страха перед публикой, не было пропасти между пустым залом репетиций и забитым до отказа залом первых представлений.

Сам Эфрос прекрасно показывал на репетициях. Показывал и смысл и темпоритм. Нюансы актер должен был разрабатывать сам. И кто умел это делать в режиссерском ключе, тот в результате выигрывал. Нужно было привносить свою личность, но, как говорят джазисты, в своем квадрате. И это ограничение импровизации актера своим квадратом мне представляется удивительно верным. Ведь если все «квадраты» объединены, как это всегда было в лучших спектаклях Эфроса, волей режиссера, у исполнителей нет возможности растащить действие.

Мизансцены не закреплялись — казалось, Эфросу были безразличны частности. Очень редко закреплялись даже какие-то удачные находки. Он просил импровизировать, но на тему, в развитие действия, которое всегда четко прочерчивал. Создавалось впечатление, что «Дон-Жуан» был выстроен на одном дыхании.

Здесь на репетициях впервые для меня открылась поразительная особенность дарования Эфроса: умение взглянуть на хрестоматийную пьесу как на новую, вернуть затертому слову его первоначальный смысл. В режиссуре Эфроса, если говорить о ее сверх-сверхзадаче, меня чрезвычайно привлекали его постоянные поиски нравственного самоусовершенствования. Особенно в эпоху, когда ни у кого, и у меня в том числе, не было никакой веры в то, что происходило в стране и в жизни. В этом спектакле, как и в существе жизненной позиции Эфроса, главным был поиск нравственной истины. Этим он выгодно отличался от привычных поисков социальности, гражданственности, которые к тому времени уже исчерпали или исчерпывали себя и в «Современнике», и во МХАТе, и в других театрах. В безвременье выход один — самоусовершенствование. Эта мысль звучала в спектакле как бы от противного, не буквально, не поучающе, через парадоксальную постановку самой проблемы.

В комедии Мольера, и Эфрос увидел это неожиданно ясно, женщины не доставляют Дон-Жуану никакой радости. Он даже не успевает насладиться ни одной из завоеванных им красавиц, — драматург не дает ему на это времени: очередные события неотвратимо наваливаются. Эфрос и выбрал нас с Волковым, уже немолодых актеров, на эту роль, чтобы не возникало даже оттенка игры молодой плоти. Дон-Жуан как бы говорил Сганарелю: «Ну докажи мне, единственный мой спутник жизни, докажи, что Бог есть, тогда я переменю свой образ жизни. А если ты этого не можешь мне доказать, если Бога нет, тогда надо же чем-то заполнить эту жизнь, а что может быть более привлекательным, чем женщины?» И этот внутренний, продолжающийся весь спектакль спор был важнее всех любовных приключений.

Женщины для Дон-Жуана были всего лишь заполнением пустоты. Виток за витком — и Дон-Жуан неотвратимо приближается к физическому и нравственному распаду. Его конец закономерен еще и оттого, что Дон-Жуан — человек незаурядный. Если бы Мольер наделил его каким-нибудь художническим даром, он смог бы проявить свою незаурядность, к примеру, в искусстве. Но Дон-Жуан — не художник. Мольер, а за ним и Эфрос провели чистый эксперимент — что делать живому, думающему человеку в эпоху рухнувшей веры? Ответ может быть только один, и он был дан, как мне думается, нашим спектаклем.

Грандиозность его режиссерского решения заключалась в том, что Эфрос увидел в пьесе Мольера ее коренную проблему, которая оказалась необычайно современной в 1972 году, в эпоху развитого застоя: если Бога нет, то все позволено. В этом плане пьеса Мольера удивительно перекликалась с «Утиной охотой» Александра Вампилова — лучшей советской пьесой той поры, уже написанной в те годы, но еще не поставленной на сцене.

Это был удивительно гармоничный спектакль. В нем было гармонично все — и оформление Давида Боровского, и костюмы, и музыка (старинные испанские мелодии и напевы). Спектакль аскетичный, но очень красивый, с подвижными, музыкально-пластичными, какими-то изысканными мизансценами, с точно выверенным темпоритмом.

«Дон-Жуан» — один из самых любимых моих спектаклей, а может быть, и самый любимый из всех, в которых я участвовал. Я любил его даже больше «Женитьбы», хотя очень трудно было выбирать — какому из них отдать предпочтение.

Мы играли в очередь: Волков — Дуров, Козаков — Каневский. Как мне казалось, Эфроса вполне удовлетворяли обе пары, он был доволен моей работой, и тут я пережил маленькую (пока) драму. Надо сказать, что я ни разу в своей жизни не был, что называется, основателем. Ни в «Современнике», где мне понадобились годы, чтобы выбиться в «первачи», ни, конечно, во МХАТе. Не был я «основателем» и у Эфроса. И сам он, и публика, конечно, отдавали предпочтение паре Волков — Дуров (оба были протагонистами Эфроса). Поэтому, вероятно, я и получил от него первое серьезное замечание, которое показалось мне тогда обескураживающим, да и сейчас кажется таким. Он сказал мне:

— Понимаешь, Миша, ты играешь хорошо. Но ты нравишься обывателям. А Коля играет для элиты.

Вся прелесть этого замечания состоит в том, что остается совершенно неясным, что, собственно, надлежит делать актеру, чтобы его выполнить. Вскоре оно привело к практическим результатам: когда спектакль пригласили на международный фестиваль БИТЕФ в Югославию (тогда это было более значительным событием, чем сейчас), то повезли состав Волкова — Дурова. Я перенес этот удар спокойно, так как был занят репетициями своей первой режиссерской работы в театре — спектакля «Покровские ворота». Хотя заноза в сердце осталась. Однако настал час, когда Эфрос снял Волкова с роли. Несколько лет я играл Дон-Жуана один с обоими партнерами, и не только в Москве, но и на гастролях в Финляндии. То ли к тому времени вся элита уже спектакль отсмотрела, то ли Эфрос просто махнул рукой, — так и осталось для меня загадкой.

Как уже сказано, в Театре на Малой Бронной я осуществил свою первую самостоятельную режиссерскую работу. Отчасти к этому меня стимулировала дирекция: в театре была свободная режиссерская ставка. Конечно, у дирекции были свои далеко идущие планы — надо же было кому-то ставить детские спектакли, их требовало управление культуры. Дунаеву ставить детский спектакль было не по рангу, а предлагать такую постановку Анатолию Васильевичу не решался ни главный режиссер, ни директор. Я тоже не чувствовал в себе необходимых для такого специфического дела качеств, но к режиссуре меня тянуло, и я предложил для постановки комедию Леонида Зорина «Покровские ворота». Пьеса, надо сказать, в театре ни особых восторгов, ни возражений не вызвала, и в 1973 году мой режиссерский дебют состоялся. Спектакль имел устойчивый зрительский успех и шел семь лет, пока я сам, уходя из театра, не снял его с репертуара.

Вот таким был мой режиссерский багаж, когда я решился поставить спектакль в театре. Спустя три года я выпустил еще один спектакль — «Душа поэта» Юджина О’Нила. После второй премьеры разговоры о моем переходе на режиссерскую ставку возобновились, но тут неожиданно (по крайней мере для меня) Лев Дуров, тянувшийся к режиссуре, принес диплом — оказывается, он заочно закончил режиссерский факультет ГИТИСа у А. А. Гончарова. Вопрос отпал сам собой. Что ни делается — все к лучшему. Я вернулся на телевидение и создал там многое из того, что хотел.

В последнем томе вышедшего через десять лет после смерти Эфроса его четырехтомника я наткнулся на запись беседы Анатолия Васильевича с финскими актерами: «Расспрашивали о Дурове и Козакове. Помнят их по „Дон-Жуану“. Я сказал, что сейчас с ними немного в ссоре. „Почему?“ Решили, говорю, заняться режиссурой. „Зачем?“ Я хотел сказать — „сдуру“, но не сказал».

Спасибо, что не сказал. Впрочем, не все ли равно — сказал или нет, если так думал? Может быть, и думал так не всегда. Кстати, мы никогда не разговаривали с ним о моих режиссерских работах ни в театре, где прослужили вместе девять лет, ни на телевидении, где иногда сутками монтировали в соседних монтажных. За все эти годы припоминаю всего несколько брошенных им реплик. Я не был удовлетворен игрой Семена Соколовского в «Душе поэта», пытался репетировать с ним, когда спектакль уже игрался на публике, и Эфрос, наблюдая мои мучения, сказал: «Миша, брось. Сделал свое дело — иди дальше, не зацикливайся. В следующей работе учтешь свои ошибки». Когда в театре решался вопрос, кому занять эту несчастную вакантную ставку, до меня дошла брошенная им фраза: «Козаков имеет право заниматься режиссурой, а Дуров — нет». И однажды, на репетиции «Дороги»: «Не могу понять, почему в своем фильме ты играешь лучше, чем у меня?» Кажется, это было после выхода «Безымянной звезды». Вот, пожалуй, и все.

Режиссура и актерство — профессии разные. И все же они связаны между собой генетически. Возможно, есть что-то подозрительное в том, что известный и успешный актер, много занятый в театре, кино и на телевидении, начинает испытывать тягу к режиссуре. И опасения часто оправдываются: не каждый актер может стать режиссером. Когда Олег Ефремов предложил мне во МХАТе «разминать» «Медную бабушку», он, полагаю, находил во мне что-то, что, по его мнению, давало право на эту работу. Тогда — не случилось. Статистика утверждает, что именно из актеров вышли крупнейшие режиссеры XX века: Станиславский, Мейерхольд, Вахтангов, Таиров, Завадский, Рубен Симонов, Охлопков — да мало ли! И процесс этот продолжается. Невозможно представить себе наш театр без режиссерского творчества Олега Ефремова, Юрия Любимова, Галины Волчек… Если предположить, что актер обращается к режиссуре не «сдуру», как думал Эфрос, то в этом проявляется его внутренняя потребность. Эта потребность ищет пути самореализации, и никакие авторитеты остановить ее не могут.

Вопрос «режиссер ли я?» долго не давал мне покоя. Отвечаю на него осторожно: по-видимому, да. Количество поставленных мною спектаклей, телеспектаклей и телефильмов, некоторые из которых имели успех, говорит, что де-юре я — режиссер. Какой? Не мне судить. Родился ли я, чтобы стать режиссером? Не уверен. По первой, первородной профессии я актер. Какой? Опять же — «А сколько ты стоишь, спроси свою знать, которой случалось тебя продавать…». Думаю, неплохой, во всяком случае — профессиональный. Именно это качество я особенно ценю и в себе, и в других.

Что такое актер-профессионал? Далеко не каждый, кто учился нашему ремеслу, получил диплом, играл в театре и снимался в кино, получал награды и звания, — профессионал. Более того, можно обладать незаурядным талантом и не быть при этом профи. Для меня яркий пример — Алексей Петренко. Он сыграл десятки ролей в театре и кино. Многие считают его великим актером. Я тоже очень высоко ценю его неповторимую индивидуальность, его действительно выдающееся дарование. И все-таки не считаю его профессионалом. Осмеливаюсь произнести эту ересь, потому что мне довелось работать с ним в двух спектаклях как партнеру и снимать его в главной роли в моем телеспектакле «И свет во тьме светит» по Льву Толстому.

Я долго не мог поверить, что Алексей Васильевич совершенно не умеет закреплять им же найденное на репетиции. Пришлось убедиться. В нашем телеспектакле, когда приходилось делать паузу, чтобы поменять положение камеры и снять с другой точки, он успевал напрочь забыть тональность, темп и ритм только что сыгранного с партнером куска. Две половины одной и той же сцены, снятые с разных точек, потом было мучительно склеивать в монтаже. При этом — играл Петренко оба куска замечательно, но по-разному. А ведь они продолжали все ту же одну сцену! В роли гоголевского Подколесина он подчас настолько далеко уходил от установленного режиссерского рисунка, что партнеры, даже те из них, что сами склонны к импровизации, оказывались сбитыми с толку и не знали, как свести концы с концами.

Повторю еще раз: Алексей Васильевич Петренко — артист выдающийся. Но оказывается, что дарование и профессионализм — отнюдь не синонимы. Когда же все эти минусы большого актера обнаруживаются у актера со средним дарованием, то работать становится просто невыносимо. Иногда, к сожалению, приходится…

Еще одна, к сожалению, очень распространенная и часто не зависящая от масштаба дарования черта явного непрофессионализма — способность «посадить» спектакль, то есть вальяжно в нем существовать, внешне как бы ничего в его рисунке не меняя. Но при этом он просто-напросто забывает о предлагаемых обстоятельствах, о том, что все предлагаемые автором обстоятельства существуют только в жанре, стиле, тоне пьесы и спектакля и на сцене их следует доводить до чрезвычайной степени смысловой важности и остроты — этим сцена и отличается от жизни! Даже скуку на сцене нельзя изображать скучно, даже лень следует играть не лениво, иначе и публика, заплатившая за билеты, будет скучать и посматривать на часы, ожидая конца спектакля как избавления от муки.

И когда мне как режиссеру приходится делать замечание хорошему, опытному, известному актеру, он сначала смотрит с недоумением, потом, как правило, раздражается и резонно, с его точки зрения, возражает: «Вы толкаете меня на наигрыш и вольтаж! Я еле избавился от этого свойства вашей режиссуры!»

Когда в спектакле возникает наигрыш, вольтаж, которые я и сам терпеть не могу? Когда актер, не обладая нужным темпераментом, голосом, широким дыханием игры, куражом — словом, умением оправдать режиссерское построение, темперамент и темпоритм режиссуры, пытается послушно это сделать. Пытается, но увы, это ему не дано от природы. А режиссер уже ничем помочь не может, он не станет менять замысел и облегчать поставленные задачи. Однако во всем виноват он, режиссер. Он ошибся при распределении ролей. И если в кино можно «взять дублем», закрыть актера при монтаже, добрать на озвучании, наконец, переозвучить одного актера другим, то в театре он этих технических уловок лишен, здесь все на «чистом сливочном масле», в театре актер весь как на ладони.

Это свойство — умение облегчать себе жизнь на сцене — актеры часто оправдывают ссылками на органику, хороший вкус и т. д. На самом же деле — это черта, обнаруживающая в актере отсутствие подлинного профессионализма. Когда актер «просаживает» спектакль, он тем самым взваливает на своих партнеров дополнительный груз. Кто-то вместо него должен добавить энергетики в электромагнитное поле спектакля, которое недодал «органичный» мастер. И партнеры, вынужденные совершать дополнительные усилия, сами начинают от этого наигрывать, хуже играть. Если же и они, не желая форсировать, опустят напряжение, остроту обстоятельств, темпоритм до своего паразитирующего партнера, то спектакль просядет окончательно. С этим, увы, мне не раз приходилось сталкиваться как режиссеру.

Как актер я подвержен другой крайности — я скорее переберу в ущерб себе, чем позволю просадить спектакль. Именно поэтому еще в «Современнике» О. Н. Ефремов, поручая мне главные роли, говорил: «Миша, конечно, может сам сыграть плохо, но спектакль вытащит…»

Еще один довольно распространенный порок: актеру только кажется, что он общается с живым партнером. На самом деле он как бы видит его и не видит одновременно. Он ведет диалог как бы с ним и не с ним, он как бы слушает, как бы воспринимает, как бы воздействует на него, как бы борется с ним. При этом он плачет, смеется, переживает, играет, но все это — отдельно от живого партнера. Такой актер не способен к живому процессу на сцене. Он играет себя, а играть следует партнера, воспринимать его и взаимодействовать с ним, сегодня, сейчас, сию минуту…

Актер, если он профи, обязан уже на первой читке уметь читать (не играть еще!), но читать с листа не буквы, а мысли, уметь схватить тон, почувствовать стиль, как это делают хорошие пианисты, играющие с листа. Он должен уметь задать вопрос, который не кончается с последним звуком последнего слова, а длится в энергии после слова. И хотеть получить ответ, не зная заранее, каким он будет. Актер должен использовать всю партитуру голоса (есть ведь низы, верхи, средний регистр, и в жизни мы всем этим пользуемся), актер должен чувствовать сценическое пространство и уметь себя в нем распределить, не перекрывая партнеров. Он должен думать о последнем зрителе в последнем ряду балкона или яруса. Дикция — вежливость актера.

Актер, если он профи, должен… да мало ли чего еще должен знать и уметь актер!

Очевидно, все, о чем тысячу раз говорено и что я повторил здесь в тысячу первый раз, и называется словом «талант». Но ведь бывает и так: хорошие данные, талант — все это как бы наличествует у актера, но почему-то он мучает окружающих, изматывает режиссера, затягивает репетиционный процесс, злится, капризничает, хамит, каботинствует, оправдывая свое поведение непониманием поставленных перед ним режиссером задач, несогласием или тем, что, по его мнению, режиссер требует от него сразу результата, а нужно постепенное созревание и т. д. По-моему, это все отмазки актера-непрофессионала. Из-за лени, из-за страха ошибиться, провалиться в глазах товарищей актер оттягивает начало настоящей работы над ролью. Отсюда — страсть к пустопорожним разглагольствованиям о пьесе, о роли. Или любые посторонние рассказы, байки, хохмы, истории, воспоминания о чем угодно, лишь бы не трудиться. Все, что подлинно идет в общую копилку спектакля, действительно необходимо: даже байки, даже шутки и хохмы, рассказы и показы…

Но вот уметь отделить нужное от ненужного и заставить всех на репетиции трудиться и продвигаться в постижении материала пьесы — это уже забота и прерогатива режиссера. И режиссер должен проявить волю, силу и даже диктатуру, которая также входит в его профессию, ибо он отвечает за весь будущий спектакль целиком: за оформление, музыку, игру актеров, за свет и за газ. Режиссуре, как известно, научить нельзя. Зато, говорят, можно научиться. Надеюсь, что так. Но все же, думаю, режиссером надо родиться, как рождаются поэт или художник. Актерская профессия — более конкретная, до какой-то степени более постижимая. Но тоже — лишь до какой-то степени…

Разумеется, все это я хорошо понимал еще до встречи с Анатолием Васильевичем Эфросом. Наша совместная работа над «Дон-Жуаном» показала, что во многом мы понимаем театральное искусство очень похоже, во всяком случае, достаточно похоже для того, чтобы продолжать вместе работать. Так думал я. У Эфроса же еще долго не возникало ко мне доверия. Когда Анатолий Васильевич распределял «Женитьбу», то я оказался единственным из главных исполнителей, кого назначили в двух составах. Роль Кочкарева я получил в паре с Валей Смирнитским. Это было знаком недоверия, не скрою, обидным.

Должен признаться, что, когда Эфрос только начал распределять роли, я совершенно не представлял, как можно сегодня ставить эту пьесу, как она может прозвучать, хотя сам же и навел его на мысль о Гоголе. В то лето мы одновременно оказались на отдыхе в Пярну, много разговаривали на театральные и, разумеется, общественные темы, и я однажды обмолвился, что для выражения абсурдности окружающей нас действительности впору обратиться именно к Гоголю.

Работа над «Женитьбой» была увлекательной, Эфрос и тут остался верен себе, и тут он обратился к изначальному смыслу, призывал нас: «Вскройте человеческое нутро ваших персонажей, найдите в них то, что роднит их с Акакием Акакиевичем. И вообще, когда ставишь „Женитьбу“, надо ставить всего Гоголя». Это вообще была одна из главных его идей. Когда ставишь «Дон-Жуана» — надо ставить всего Мольера, знать всего Мольера, иметь общее ощущение автора и т. д. Эта идея, почерпнутая им из творческого наследия Вс. Э. Мейерхольда, представляется мне чрезвычайно плодотворной.

Эфрос рассматривал структуру образа Кочкарева и кочкаревщины вообще в рамках всей пьесы Гоголя, где все было подчинено одной идее — поиску выхода из скверны. Кочкарев пытается хоть как-то заполнить пустоту своей жизни. Этот человек полон энергии, но он не знает, куда ее девать, на что направить. Вновь возникла тема Дон-Жуана, только по-русски. Но если Дон-Жуан — философ, богоборец, то Кочкарев — фигура неизмеримо более мелкая. Он хотел бы быть чертом, но это был бы какой-то заштатный, облезлый чертушка. И вот этот провинциальный запечный домовой, который действует, действует, действует — ведь ему надо куда-то девать свою энергию, — вдруг резко останавливается, натолкнувшись на мысль: «А на кой черт мне это все надо?» Мне кажется, что эта «вечная» мысль сродни донжуановской, только с поправкой на жанр абсурдной комедии, грустной комедии, очень русской, даже провинциальной, хотя ее действие происходит в Петербурге. Эфрос говорил нам, что все персонажи «Женитьбы» — люди не очень крупного масштаба. Все они, и Кочкарев в том числе, жалки и по-своему смешны.

У Гоголя в ремарке написано, что Кочкарев вбегает. Всегда его так и играли, как «моторного» человека: вбегает и быстро начинает говорить. Но в первом акте у Кочкарева два противоположных состояния души, и стало быть, психофизики и темперамента. И Эфрос замечательно придумал: Кочкарев появляется страшно медленно, с тоскливым от безделья взглядом, ему скучно жить, все надоело, женился неудачно, детей много, Петербург скучен, девать себя некуда. Первые фразы он говорит лениво, с большими паузами, заторможенно, не заметив, случайно разбивает зеркало. Подколесин начинает жалобно скулить, зачем, мол, зеркало разбил, а Кочкарев, вдруг оценив ситуацию, вникнув в замыслы Подколесина, постепенно оживляется и, почувствовав, что ему есть чем поживиться, набирает темп — «раскручивается», «заводится». Он и сам искренне поверил в то, какое счастье — женитьба и как она необходима Подколесину.

Самым драгоценным в роли были небольшие остановки, когда Кочкарев на мгновение оглядывался сам на себя и сам же себе удивлялся. А финал первого акта был предельно темпераментным. Эфрос даже попросил станцевать «что-нибудь эдакое», выдать какое-нибудь антраша, довести до апогея эту сцену и на словах моего героя: «Этого только мне и нужно было, только этого мне и нужно было!» — устроить целый танец с присвистыванием, с приплясыванием: «Я добился, я Наполеон, я Мефистофель, я всех победил…» Потом вдруг — невероятная пауза, остановка и — прямо в зал тихо и с недоумением: «Только этого мне и нужно было?..» И с тоской в глазах, в изначальном вялом ритме уйти со сцены. Так замечательно придумал Эфрос построение роли, ее рисунок. Мне оставалось его освоить и сделать своим.

Эфрос считал (с чем я далеко не всегда был согласен, и мы много спорили), что в работе над образом актер должен идти только от себя, что образ рождается «из себя». Он полагал, что характерность — это прошлое театра, что зерно роли надо взращивать исключительно из себя. В этом смысле он был большим роялистом, чем сам король, я имею в виду К. С. Станиславского, который любил характерность, и уж совсем отвергал путь Михаила Чехова, который, как известно, шел от внешнего к внутреннему.

Когда я репетировал роль Кочуева в комедии А. Н. Островского «Не от мира сего», Анатолий Васильевич, уже интересуясь мной как своим потенциальным актером, приходил на репетиции, которые вел Дунаев. А я там шел исключительно путем характерности, понимая, что «от себя» сыграть Кочуева нельзя. Я придумал своему герою манеру речи, пластику. Эфрос недоумевал:

— Почему ты так увлекаешься внешними вещами? Ты играй от себя логику Кочуева, получится образ.

А я полагал, что можно и от внешнего прийти к оправданию и к существованию и в зерне, и в характерности этой роли. Это не было нашим взаимным недопониманием, скорее полемикой, отстаиванием своей рабочей методологии. Забегая вперед, скажу, что потому-то я и не сыграл предложенную им мне роль Отелло. Я не считал, что Отелло — мое прямое дело. Скорее мне ближе Кассио (если бы я был помоложе) или Яго (уже обещанный Дурову). Мы много спорили. Я обращал внимание Эфроса на то, как использует характерность в роли Отелло Лоренс Оливье, добиваясь выдающегося результата, но тщетно. На том и разошлись.

Зная, как Эфрос не любит характерность, я иногда хитрил, незаметно для режиссера вводил все-таки некоторые облегчающие мне работу приспособления. Я понимал, к примеру, что во мне, как и во всяком человеке, есть что-то от Кочкарева, однако я не совсем Кочкарев. Мне хотелось добавить что-то совсем не мое: должен же Кочкарев чем-то отличаться, например, от Дон-Жуана. Пластика, речь — это само собой, но мне казалось, что я должен помочь себе какой-то деталью, характерностью. Я убежден, что это помогает. В этом смысле для меня очень авторитетны Михаил Александрович Чехов и Федор Иванович Шаляпин. Как они умели использовать внешние средства! И вот я тихо, незаметно выдавал некоторые внешние приспособления, без которых не мог бы играть эту роль. Скажем, Кочкареву я добавил шарнирную походку, жокейскую кепочку, которую он надвигает то так, то этак, а позже, репетируя Ракитина в «Месяце в деревне», обязательно надевал парик. Хотя как раз эту роль я играл максимально от себя, но все же понимал, что Ракитин не может быть лысым.

Во время работы над «Женитьбой» у Анатолия Васильевича случился инфаркт, и я навещал его в больнице. Тогда мы еще дружили, если этим словом вообще можно определить отношения, которые Эфрос допускал с артистами — при внешней мягкости, дружественности он всегда держал актеров на расстоянии и, может быть, правильно делал. Тогда театр был в расцвете славы, нас стали приглашать за границу. В театр пришли Олег Даль, Алексей Петренко, Лена Коренева. Интересовался театром Слава Любшин — он часто сидел на репетициях в фойе (позже он работал в театре, но недолго). Готов был прийти Александр Калягин.

Итак, это был пик. Но пик, как известно, является и началом спуска. Во всяком случае, именно так это было в Театре на Малой Бронной, когда ставился «Месяц в деревне».

После работы над «Женитьбой» Эфрос уже вполне признал меня своим. Можно сказать, что именно в это время у нас с ним был «медовый месяц». И когда он распределял роли в «Месяце в деревне», я получил роль Ракитина уже в одном составе. Мы начали работу. Методология репетиций была все та же, бесконечно нравящаяся мне: спектакль-разбор, блестяще и талантливо сделанный Эфросом, определение действенной сути пьесы и мгновенные наши пробы еще без текста, но «на ногах». Конечно, его интересовала в пьесе прежде всего фигура Натальи Петровны, которую играла Ольга Яковлева. Я помню его показ линии Натальи Петровны в третьем акте, которую он предлагал Яковлевой. Он говорил:

— Оля, это Федра в своих страстях.

Но Ольга Михайловна этот рисунок не приняла. И Эфрос отступил. Он сказал:

— Ну, может быть, Ольга Михайловна права, она женщина, ей виднее.

Но темперамент акта, а стало быть, всего спектакля, с его резкими, страстными ходами, упал на градус ниже. И все же главная тема — тема уходящего благородства и рыцарства, тема страсти, не дающей себя распустить до конца и в результате в каком-то смысле приводящей к гибели личности Натальи Петровны, — осталась в спектакле. Но уже совсем в другом эмоциональном регистре.

Мне кажется, в этом спектакле у Эфроса уже было много просчетов. И работать в нем было труднее, чем в предыдущих. Пьеса Тургенева во многом разговорная, литературная. Встал вопрос о сокращениях. Я с самого начала заныл: «Сколько можно говорить? Говорим, говорим…» Предлагал сократить длинные монологи. Но Эфрос не торопился, считал, что сократить текст мы всегда успеем.

Я не вполне понимал, почему конструкции декораций должны быть из металла — только для того, чтобы их разобрать в конце, разорив это «дворянское гнездо»? Я не понимал карет, которые вначале были задуманы как Колины игрушки, но Коля исчез из спектакля, а его игрушки застряли на сцене, хотя, мне казалось, были уже совершенно не нужны… Когда я спросил, зачем они вообще, Эфрос сказал шутливо, иронией останавливая мою актерскую наглость: «Критики разберутся». Было странно, что все мы одеты в одинаковые костюмы: и доктор Шпигельский — недворянин и бедняк, и Ракитин… Ушли из спектакля персонажи пьесы как бы второстепенные — доктор Шарп, девушка Катя, Коля, еще кто-то, то есть, как мне казалось, началось то же, что было при постановке «Отелло»: вместо того чтобы исполнять Девятую симфонию Бетховена с помощью оркестра и хора, Эфрос играл ее всего на двух роялях.

В таких случаях, как мне кажется, классика начинает жестоко мстить за себя. Нечто подобное произошло и с «Месяцем в деревне», хотя впоследствии спектакль этот считался очень удачным, его возили в Англию, в Германию; с большим успехом играли в Москве — и всюду была очень хорошая пресса. Но моя душа восставала и сопротивлялась, когда приходилось катать по сцене металлическую конструкцию, крутить ее — одному или со всеми вместе. Мне трудно было судить об этом спектакле изнутри, но потом я увидел его со стороны, когда Анатолий Васильевич сделал его телевизионную версию, к сожалению, очень неудачную. Дело не только в том, что были актерские замены, но телевидение выявило и однотонность, одномерность этого спектакля…

А потом наступил трудный час, проклятый час «Дороги». Вся беда, на мой взгляд, была в инсценировке Вениамина Балясного. Внешне очень эффектная, она как бы восстанавливала планы М. А. Булгакова по переводу «Мертвых душ» на сцену, от которых сам Михаил Афанасьевич впоследствии отказался, посчитав их ошибочными. Просветительский же пафос автора новой инсценировки строился на предположении, что, признав свой замысел ошибочным, Булгаков слукавил, видя, что он не по зубам режиссерам мхатовской постановки. Было решено исправить мхатовскую «оплошность».

Эфрос начал репетировать, и довольно скоро стало ясно, что эта телега неподъемна, что она не может ехать, и не потому, что режиссер бездарен или актеры паршивые, а потому, что сама конструкция абсолютно неверна. И вот тут начались наши длительные, жестокие споры с Анатолием Васильевичем. Мне досталась роль Автора — так она называлась в спектакле. Автором «Мертвых душ», как известно каждому школьнику, является Николай Васильевич Гоголь. Но играть Гоголя (и в этом мы были с режиссером солидарны) было нельзя. Значит, мой персонаж — это некий абстрактный Автор, написавший вполне реальные «Мертвые души», но не Гоголь. Тогда — кто? «Не дает ответа», как сказано у того же автора.

Автор не участвует в действии, но он его комментирует, даже больше — рождает «из себя». По инсценировке, мне приходилось вступать с моим героем в общение, ехать с ним в одной бричке, делиться наблюдениями и т. д. В свою очередь, моему герою была отдана часть авторских наблюдений. Я, в силу своего характера, все время встревал: говорил, к примеру, что не может Чичиков быть равен Автору по интеллекту, а в инсценировке получалось именно так, поскольку Чичикову были переданы некоторые мысли Гоголя. Получалось, что не только Автор комментирует поступки своего персонажа, но и персонаж не прочь высказаться по поводу сотворенного Автором. В этой пьесе Гоголь стал похож на какого-нибудь помещика Костанжогло — идеалистически настроенного героя второго тома «Мертвых душ». Происходило двойное оглупление Автора, оправдывать которое в спектакле должен был, увы, я.

Взять, к примеру, эпизод с «птицей-тройкой». Он вызвал у меня особенно ожесточенный спор с Эфросом. Я говорил, что сам понимаю, куда «прискакала» Русь, и знаю, разумеется, остроумное и во многом провидческое мнение, что мчит Русь-тройка не кого-нибудь, а Чичикова. Однако, если вслушаться в интонацию, с которой написан Гоголем этот монолог, то станет ясным, что автор верит в эту Русь, перед которой «сторонятся, давая ей дорогу, другие народы и государства». И произносить этот монолог надо именно с его верой в эту Русь. А слова «Дай ответ…» — не более чем риторические, которые и не предполагают каких-то возражений. И уж во всяком случае, не могут звучать в устах Автора как крик отчаяния, чего от меня требует режиссер: «Дай ответ! Дай ответ! Не дает ответа…» Этот монолог у Гоголя — не истерика, а патетика! А мне на это возражают: так вы ведь не Гоголя играете! А — кого? А автора, который и т. д. — словом, по кругу и до бесконечности… В инсценировке этот монолог дан в финале первого действия, после того, как Автор «нахлебался» картин русской жизни и впал в полное отчаяние. Я чувствовал, что мы вступили в неравную борьбу, и говорил режиссеру: «Анатолий Васильевич, Гоголь превыше нас, он отомстит…»

Так, к сожалению, и произошло. Работали очень долго — два года, и ничего не получалось. Отношения стали сложными, конфликты Эфроса с исполнителями участились. Актеры начали покидать театр, я еще держался дольше других. Ушли Петренко, Даль, Любшин, Коренева. Два года я пытался доказать Эфросу, что все попытки, адские усилия самого Анатолия Васильевича, наши старания мучительны не оттого, что мы не способны выполнить его режиссерский рисунок, а от антигоголевской по сути, претенциозной, надуманной, «химической» инсценировки Вени Балясного. Нет слов, в нашем деле энергия заблуждения способна творить чудеса, но только в том случае, если перед нами — нагромождение химерических препятствий, которые можно преодолеть. А тут — литая проза Гоголя. И классик за себя постоял. Эфрос же все относил на мой вздорный характер.

— Хорошо, Анатолий Васильевич, если вы считаете, что корень зла во мне, то прошу вас: освободите меня от этой работы, назначьте другого исполнителя!

Я говорил это вполне искренне. Конечно, мой характер — не подарок, клиент я довольно трудный, но, положа руку на сердце, могу с полной искренностью сказать: когда я видел, что режиссерский замысел подчиняет себе материал, но не насилует его, как это было и в «Дон-Жуане», и в «Женитьбе», я шел на все, чтобы его освоить, каких бы трудов это мне ни стоило. Я не обращал внимания ни на свое место пришельца и новичка — неравноправное по сравнению с другими положение в труппе, ни на недоброжелательство некоторых коллег, ни на необходимость освоить неизвестную, новую для меня методу репетиций. Наоборот, все эти препятствия только подогревают во мне азарт, дают дополнительный стимул. К любой новой работе я подхожу с сомнением в своих силах и вполне доверяюсь режиссеру, который берется провести меня по тернистой дороге к созданию образа. Но есть одно условие, которое необходимо мне для успешной работы: я должен поверить, что путь, избранный режиссером, — верен. Именно этого здесь и не произошло.

Однажды на публичной репетиции, когда у меня не шла роль, Эфрос закричал на меня:

— Гоголя собрался играть?

Я бледный, с трясущимися губами, тихим, но внятным голосом ответил:

— Анатолий Васильевич, вы знаете мое убеждение, что гения сыграть нельзя. Дай бог разобраться в том, что он написал. А вот тут у автора инсценировки как раз прокол…

Смешно говорить, что мы оба желали успеха. Но я видел препятствия в несовершенствах, а точнее, в принципиальных пороках подхода к инсценировке, а Эфрос — в моем дурном характере. Он упрямо твердил, что я должен преодолеть свое неприятие, что во мне говорит мой вздорный, дурной характер, что вот точно так же когда-то во МХАТе зазнавшиеся «первачи» не поняли и не приняли Михаила Афанасьевича Булгакова, как я сейчас не принимаю инсценировку Балясного…

Мы разошлись быстро, и никакие усилия обеих сторон расхождений не сгладили. Я очень переживал эту ситуацию, писал ему письма, он мне отвечал… Я опять умолял его освободить меня от роли, а он считал, что я обязан ее сыграть. Репетиции шли тяжело, конфликты продолжались, к творческим прибавились и общественные, и частные — всякие. Мое раздражение становилось все более устойчивым. Оно искало выхода и не находило его…

Спектакль еще не был готов, еще наши с Эфросом баталии продолжались, еще писались друг другу отправленные и неотправленные письма, когда театр поехал на гастроли в Финляндию. Я пил в поезде всю дорогу. Пьяный человек — всегда виноватый человек, даже если он не так уж и не прав. На вокзале в Хельсинки, где нас встречали сотрудники советского посольства, мне что-то резкое сказала Яковлева, с которой все годы на Малой Бронной у нас были стойко неприязненные отношения, что-то я тут же ей ответил на матерном сленге, и стоило Анатолию Васильевичу повысить голос, чтобы призвать меня к порядку, как все накопленные за годы обиды зеленой волной поднялись откуда-то изнутри. Я вмиг оказался рядом с ним. Я держал его рукой за ненавистное мне в ту минуту лицо и выкрикивал слова ненависти.

— Да уберите вы его от меня, — закричал Эфрос.

Дальше — провал в памяти. Очнулся я в номере хельсинкской гостиницы в темноте. Зажег свет, потом потушил его. Состояние у меня было такое, когда хочется спрятаться от самого себя. Стыдно. Жгуче стыдно за самого себя. Как зверь по клетке, я ходил по номеру и материл, материл, материл себя. Только себя. Ощущение позора, стыда, который никогда ничем не искупить. Но проходит и это. Нет, не бесследно, но, по счастью, проходит. До поры до времени. Каждый из нас когда-нибудь заплатит за все. Я не исключение.

По возвращении в Москву я попал в больницу и хотел более в Театр на Малой Бронной не возвращаться. Но Эфрос заслал ко мне послов, и я вернулся. Вскоре я на какой-то период вообще бросил пить. Всем говорил, что «зашился». У непьющего человека много преимуществ. Если свои несогласия высказывает человек пьющий, у окружающих всегда есть повод сказать: «А что вы от него хотите? Он пьет. Нет, он не был пьян, но накануне…» Про трезвого, «зашитого» такого уже не скажешь. И полтора года, пока длились репетиции этого кошмара, я, трезвый, «зашитый», спорил с режиссером, стараясь четко формулировать все свои несогласия. Иногда в пылу спора мы оба глотали валидол. Наблюдая эти наши кровопролитные схватки с Анатолием Васильевичем на репетициях, часть актеров (Дуров, Дмитриева, Яковлева) кричала мне: кто ты такой, как ты смеешь и т. д. Другие, в душе согласные со мной, отмалчивались, предпочитая терпеливо дожидаться результатов: а вдруг спектакль станет очередной победой Мастера и вновь покорит какой-нибудь Франкфурт-на-Майне или Стрэтфорд-на-Эйвоне?

Наконец сыграли премьеру. Уже на первом спектакле после антракта обнаружилось, что второй акт будет досматривать только две трети публики. В конце спектакля я не успевал договорить финальную реплику от Автора, не успевал еще зажечься свет в зрительном зале, как основная часть оставшихся страстотерпцев устремлялась к выходу. И, как всегда бывает в каждом театре, небольшая, но очень активная группа почитателей демонстративно скандировала, пытаясь завести не успевшую сбежать в темноте оставшуюся часть публики на скандеж. В воздухе густо запахло провалом. «Прогрессивная» пресса вяло похваливала спектакль, пока наконец статья Анатолия Смелянского в журнале «Театр», довольно резкая, но справедливая, не расставила все по своим местам. Читая ее, некоторые актеры с удивлением говорили: «А ведь Козаков все это твердил еще два года назад!» К тому времени я уже ушел из театра. Вместо меня ввели другого исполнителя, и в какой-то рецензии проскочило, что теперь наконец в спектакле все идет как надо. Вскоре спектакль «Дорога» был снят с репертуара.

Последние постановки Эфроса на Малой Бронной мне не нравились, а на Таганке я не видел ни одного его спектакля.

Я ушел от него в 1980 году и никогда об этом не пожалел, ни одной минуты, как бы сложно ни складывалась моя дальнейшая жизнь. Нет, ни одной минуты. И хотя Эфрос на пятидесятилетнем юбилее Левы Дурова сказал мне:

— Миша, возвращайся в театр. Мы и тебе сделаем такой же юбилей.

Сказал как бы шутя, но с весьма серьезной подоплекой, — я не только и секунды не подумал о возвращении, но тоже, как бы шутя, ответил, что юбилей длится один вечер, а расплачиваться за него приходится каждодневными буднями в течение многих лет.

Девять лет — не шутка. Были дни, недели, месяцы, даже годы радостей от совместной работы — «Дон-Жуан», «Женитьба», репетиции «Месяца в деревне», но были и чудовищные взаимные обиды во время работы над спектаклем «Дорога».

Я по сей день за многое ему благодарен. Беда в том, что, как мне кажется, он никому и ни за что не хотел быть благодарным. Анатолий Васильевич не только не умел дружить с актерами (со своими он вообще считал это принципиально неверным), но даже не считал нужным просто сохранять с ними товарищеские и справедливые отношения. Чем же это закончилось?

И все-таки, несмотря на наши сложные и даже болезненные отношения, я убежден, что жизнь Анатолия Васильевича — своего рода подвиг. Она была очень плодотворной и очень драматичной. Эфрос первым из наших режиссеров обратился к поискам нравственности в нашей безбожной жизни. Именно это тогда сближало меня с ним и манило к нему. Теперь, когда прошли годы, я должен сказать, что очень многому научился у Эфроса и как актер, и как режиссер. В человеческой памяти хорошее безусловно должно быть превыше дурного, и самые светлые минуты нашего общения навсегда остались в моей памяти.

Старший друг Виктор Некрасов

…С Виктором Платоновичем Некрасовым я встретился в Париже, попав туда туристом в 1975 году. Когда в телефонной трубке услышал по-русски: «Алло!» — именно по-русски: «Алло!» — забилось сердце. Пока я ждал встречи у входа в отель на рю де Моску (договорились, что Некрасов сам туда приедет, чтобы я чего-нибудь не перепутал в незнакомом городе), от волнения меня даже подташнивало. Мы не виделись несколько лет, а дружили годы.

Он поддерживал меня в моих актерских поисках, критиковал, ругал, снова поддерживал. Не забуду его коротенькое, но столь дорогое для меня письмо из Киева, в котором он похвалил за «Всю королевскую рать». Последний раз в Союзе я видел его у себя дома на улице Гиляровского. В Киеве его травили. Унизили обыском. Словом, создали невыносимые условия существования. Он приехал в Москву, и оттуда его стали выпирать в Киев, ссылаясь на отсутствие прописки. Маму, которую Вика нежно любил, он к этому времени уже похоронил и на старости лет женился. Во время этой московской побывки долго бродил по улицам со своим давним другом Геной Шпаликовым, ведя грустные разговоры «за жизнь». И Генка, и Вика, оба были оптимисты и выпивохи — так что, если уж они загрустили, дела действительно были неважнецкие.

Некрасов написал тогда статью под названием «Кому это нужно?», в которой задавал властям вопрос: кому выгодно доводить людей до такого состояния, чтобы они были вынуждены покидать Родину? Приводил примеры: Иосиф Бродский, другие. Разумеется, он не был столь наивен, чтобы отнести статью в «Известия» или в «Советскую культуру» (ее бы там просто не напечатали), и, уже доведенный киевской травлей до ручки, передал статью на Запад. Так что когда я спустился встретить его и Галю, то следом за такси, на котором они прибыли, увидел «хвост». Две «Волги», нимало не скрываясь, остановились у моего дома. Мы поднялись. Сидели целый вечер. Говорили. Вика рассказывал про обыск, про Киев, про то, как зашел в Москве к жене Солженицына как раз в тот момент, когда выдворенный классик звонил ей из-за кордона. В своем стиле поиронизировал:

— Просит меня явиться и заявляет: «Будем говорить о судьбах русской литературы». Ну, о судьбах так о судьбах. Прихожу. Классик с места в карьер: «Виктор Платонович, у нас с вами в распоряжении тридцать семь минут и двадцать секунд. Когда вы бросите пить? Вы уже не писатель, а писатель плюс пол-литра водки» — и т. д. и т. п. Понимаешь, Миша, прочел он мне антиалкогольную лекцию ровно на тридцать семь минут и восемнадцать секунд и за две секунды попрощались. Так вот и поговорили о судьбах русской литературы… А тут я попросил у его жены трубку и говорю ему: «Исаич, это Некрасов взял трубку на четыре с половиной секунды, чтобы сказать, что я пью с вашей женой водку и запиваю пивом. Все. Мое время истекло!»

Смеемся, грустим, думаем, как жить. Выпиваем…

Могло ли мне тогда прийти в голову, что через несколько лет я буду стоять на рю де Моску, на Московской улице в Париже, и ждать «француза» Вику Некрасова?

От волнения, стало быть, подташнивает. Курю. Посматриваю на часы. Конспиратор из меня никудышный. За стеклянной дверью — портье отеля, в котором всегда поселяют советских туристов. Правда, группа моя уже улетела в Москву, я в Париже один в ожидании группы из Казахстана — мое место в самолете оказалось в их коллективном билете. Но все-таки этот портье…

Наконец на узкой-преузкой рю де Моску вижу господина в расстегнутом плаще и джинсовом костюме — такой располневший, поседевший и вытянувшийся Тото. Делаю несколько шагов навстречу. Ноги не слушаются, голова кружится, прислоняюсь к стене дома. Он тоже приостанавливается и тоже прислоняется к стене шагов за десять от меня. Стоим. Молчим. Наверное, плачем. Он:

— Мишка, твою мать! Ты — на фоне Парижа.

Потом сидим на улице у какого-то кафе в районе Монмартра. Фиеста… ее в душу! Можно сказать, праздник, который всегда со мной! Будь он неладен, такой праздник!

— Ну что, Миша, — говорит он хорошо знакомым мне одесским выговором, — вас, конечно, весьма интересует, как ваш знакомый писатель, бывший фронтовик, защищавший вас в окопах Сталинграда, когда вы еще сосали соску, живет теперь в городе Париже? Отвечу сразу, не буду томить вас, дорогой Миша, чтобы вы не подумали, что не хочу ответить прямо на поставленный вопрос, имеющий отношение к идеологии, политике, политэкономии и прочим глупостям: и та гребаная страна, и эта гребаная страна! Вас устраивает такой ответ или у вас все же есть вопросы? Тогда задавайте и торопитесь, так как потом я буду очень-очень подробно, как на следствии, допрашивать вас, мой драгоценный зарубежный друг!

У «зарубежного друга» вопросы, конечно, есть, но и времени у нас предостаточно — двое суток, так что с кардинальными вопросами не тороплюсь.

— Ну, а все-таки, как вы поживаете?

— Как я поживаю? Как видишь — курю «Голуаз», пользуюсь, как всякий нормальный француз, одноразовой зажигалкой, ношу скромный джинсовый костюм и кепи… Сейчас мы с тобой что-нибудь закажем… Нет, внутрь кафе входить не надо. Он сам к нам подойдет.

Действительно, официант как из-под земли вырос. Виктор Платонович обращается к нему по-французски, говорит медленно, будто подбирая слова.

— Ты что-нибудь пить будешь? Я сейчас в завязке, после больницы.

— Нет, Платоныч, я обойдусь. Закажите лучше кофе.

— Кофе я уже заказал. А поесть?

— Ничего не хочу.

Официант уходит.

— Стало быть, вы лежали в больнице?

— Да.

— А сейчас как?

— Сейчас нормально… Живем мы с Галей в двух шагах отсюда. Квартирку мою ты наконец увидишь. Работаю. Написал уже книжонку о Париже…

— «Записки зеваки»? Знаю. Читал. Здорово.

— Я рад. Значит, у нас меня читают?

— Если повезет.

— А Солженицына «Бодался теленок с дубом» читал?

— Нет.

— Хорошая книга. Конечно, там все, как всегда у него, — через свой пуп. Эгоцентризм невероятный, но книга хорошая. Особенно хорошо получился портрет Трифоныча. Написано с любовью к нему. И с пониманием. Хотя главы есть страшненькие. В общем, сам прочтешь. Хотя прости, о чем это я? Книга толстая, тут не успеешь, а с собой я бы тебе дал, но не нужно рисковать, прошмонать могут…

— Да, Платоныч, я уж обойдусь. Потом как-нибудь, рано или поздно прочту.

— Лучше, конечно, рано… Вот, понимаете, Миша, — перешел он опять на жаргон, — есть и некоторые преимущества парижского образа жизни. Этому правительству глубоко насрать, кто и что читает и читает ли вообще. Ему важно, чтобы вы платили подоходный налог, не слишком нарушали общественный порядок, а что вы читаете, пишете или думаете, это ваше частное дело. Здесь я отвык от стукачей, могу кричать, что, скажем, Жискар д’Эстен или Никсон — говно.

— Это и я могу…

Рассмеялись.

— Ладно, все это херня. Расскажи мне, как же это все-таки вышло с Генкой Шпаликовым?

Я рассказываю, что знаю о смерти Гены. У Платоныча на глазах слезы. «Страна не зарыдает обо мне, но обо мне товарищи заплачут» — шпаликовские строки.

— Да, Генка, Генка, он уже тогда в Москве мне не понравился… Генка, Генка… Что Евтух?

— А разве это еще интересно? — ответил я вопросом на вопрос.

— А Белла? А Войнович? А что «Современник»? Ты там бываешь? Что они играют? Как Олег? Как МХАТ? Что пишут, что носят, что пьют, что думают?..

И я рассказываю, рассказываю, рассказываю. Между прочим, вспоминаю, что тогда в Москве не успел поблагодарить его за письмо по поводу «Королевской рати».

— Мне вправду понравилось.

— А какой мог бы быть фильм, если бы в нем играл Паша Луспекаев!

— Кстати, от чего он умер? Я ведь знал его по Киеву, замечательный был парень…

Я опять рассказываю. Смерть Луспекаева, случившаяся во время съемок, для меня недавнее потрясение, оттого рассказ подробен. Уже перед нами стоят три пустых чашки из-под кофе, а я все рассказываю…

— Слушайте, Миша, вы будете большим фраером, если когда-нибудь не оставите на время ваши актерские штучки и не сядете за письменный стол. Это я вам говорю, а не какой-нибудь марксист… — цитирует Платоныч из пьесы Льва Славина «Интервенция». — Нет, серьезно, я беру с тебя слово, что ты сядешь за письменный стол. В твоей башке накопилось для этого вполне достаточно. Ты хоть о Ромме что-нибудь записал? Помнишь, в Киеве ты мне о нем рассказывал…

Я вспомнил, как в 1969 году приезжал с «Современником» на гастроли в Киев. Мы с Платонычем поехали купаться на Днепр. В узком месте переплыли какой-то из притоков и улеглись на песок на островке, где было мало народа. Всласть наговорились. Я рассказывал о московских новостях, говорили о серьезных проблемах общего свойства. Я тогда сказал:

— Да, Виктор Платонович, без пол-литра тут не разобраться.

— Ох, Миша, я уже много лет пытаюсь разобраться во всех этих вопросах с пол-литрой и даже с литром, и тоже ни х… не выходит…

Я рассказывал ему тогда и о Михаиле Ильиче Ромме…

— Так вот, Миша, не будьте поцем и запишите ваши байки. И не говорите мне, что вы не писатель, что у вас другая профессия! Ну, так вы не напишете, как Лев Толстой. Но не хуже Кочетова вы написать можете. В общем, я, русский писатель Виктор Некрасов, здесь, на Монмартре, беру с вас честное слово, что вы однажды сядете-таки за письменный стол и изложите на бумаге ваши незрелые наблюдения хотя бы печатными буквами. А орфографию вам исправит ваша жена Регина. Она у вас с высшим образованием. Может получиться прелюбопытная вещица, батенька…

— А напечатает ее журнал «Континент».

— Последнее совершенно не обязательно. Вы пишите и почаще вспоминайте изречение: «Рукописи не горят».

— Если стоящие, — говорю я.

— А вот тут вы, Миша, безусловно, правы, — соглашается Платоныч…

— Виктор Платонович, почему вы говорите, что та страна гребаная, догадаться нетрудно, но почему эта?

— Сложный вопрос. Особенно для иностранца, каковым я еще себя чувствую. У меня ведь пока советский паспорт, — с шутливой гордостью говорит он. — Но ты же читал «Записки зеваки». Собственно, там все изложено. Эмиграция — это не сахар…

— А материально как?

— Нормально. То есть роскошествовать не приходится, но много ли нам надо? Журнал не дает почти ничего, кроме возможности поездить по миру, а вот если удастся махнуть в Штаты с лекциями по литературе, надеюсь подзаработать… Жаль, что у Фимы Эткинда жена болеет, а то бы мы к нему съездили. Он живет под Парижем, читает лекции в Сорбонне, пишет. Словом, что называется, в порядке. У тебя бы составилось более полное представление о том, как мы тут живем.

Квартирка у Некрасова маленькая — три смежные комнатки: спальня, столовая и кабинет. В кабинете — стол, книги, фотографии мамы и друзей.

— Ну что, Миша, я чувствую, вы уже заскучали в городе Париже? — спросил наконец Некрасов.

— Честно говоря, да, Виктор Платонович.

— Ну, ничего, Миша, завтра в Москве таксист пошлет тебя на… ты почувствуешь себя дома и будешь вполне счастлив!

— Это точно, — сказал я.

Когда московские друзья спрашивали, что на меня произвело самое сильное впечатление в Париже, я отвечал: «Некрасов». А в Англии? «Разговор с Эткиндом». И это правда. (То же могу сказать и про Австрию, где мы в 83-м вновь встретились с Виктором Платоновичем.) Не то чтобы я не привез оттуда запаса впечатлений. Привез, но сильнейшие именно эти. А как могло быть иначе? «И всех, кого любил, я разлюбить уже не в силах», — сказано у Давида Самойлова.

Ефим Григорьевич Эткинд

А теперь о 1978 годе. Сразу же в день нашего прилета в Лондон — утомительное путешествие на поезде в столицу Шотландии Эдинбург.

Отоспавшись, наутро спускаюсь к завтраку в огромную столовку университетского городка на окраине Эдинбурга, где нас поместили. Беру поднос, отовариваюсь джюсом, беконом, повидлом, молоком, кукурузными хлопьями, тащусь с подносом по огромному ангару университетской едальни. В поезде ехали целый день, от скуки пили, голова болит. Утоляю жажду холодным апельсиновым соком. В столовке многолюдно, галдеж, народу «тыща»: белые, черные, желтые, голубые — разные. Вдруг вижу, с подносом идет высокий, худой, в светлых брюках, в светлой рубашке, в спортивных туфлях человек в очках. Я обалдел. Эткинд! Точно — Эткинд!

— Ефим Григорьевич!!! Фима!!!

Я заорал так, что негры, сидевшие напротив меня, вздрогнули. Человек повернулся, едва поднос из рук не выронил, движется ко мне:

— Миша?!

— Я!

— Как ты здесь очутился? Насовсем?

— Нет, я на гастролях. С театром.

Обнялись. И, бросив все эти хлопья и молоко, выскочили на улицу. Вот так встреча! Где? В Эдинбурге! Вечером того же дня я явился к нему в номер (он жил в том же студенческом городке, только в другом корпусе) с двумя бутылками русской водки. Беседа будет долгой, одной не хватит. И опять пошло: как этот, как тот, кто что пишет?.. Читаю ему Самойлова (Ефим Григорьевич — специалист по русской поэзии, автор многих трудов и книг) — «Струфиана», «Сон о Ганнибале». Нравятся. Просит почитать новое, Арсения Тарковского. Читаю.

— Хорошо… — говорит он.

— А как ваша жизнь? Как Вика Некрасов? Вообще расскажите, как вы тут все живете, а то в Париже Некрасов из меня все выудил, а я толком ничего не узнал…

— Кто конкретно тебя интересует?

— Ну, Вика Некрасов. Как он себя чувствует? Пьет?

— И пьет и не пьет…

— Пишет?

— Пишет. Эссе. Записки в своем стиле.

— Бродский Иосиф?

— Он в Америке.

— Я знаю.

— У него две книги вышли: «Конец прекрасной эпохи» и «Часть речи».

— Знаю.

— Так ты все знаешь, — смеется он.

— Нет, не все. Что у вас?

— Ну, что у меня… Тоже книжка вышла. Англичане ее перевели, есть хорошие рецензии. Вот поэтому я в Англии.

— Это здорово, — говорю я.

— Здорово-то здорово, А знаешь, какой тираж?

— Откуда мне знать.

Он называет цифру, по тем временам для русского читателя мизерную.

— Ты помнишь, у меня вышла книга о русской поэзии тиражом сто тысяч, и через день ее с прилавков как корова языком слизала… Здесь, естественно, все иначе. Читают только в России. И духовность там, у нас.

— Может, и так. Но что читают? Вы обращали внимание на то, что читают в метро, в троллейбусах?..

— И это правда, но все равно читают. Нет, Миша, я не жалуюсь, жаловаться причин нет… Я преподаю, у меня дом, я много езжу по миру.

— Ну, и дочь Маша с вами, — добавил я.

— Да, да, все так, и это прекрасное чувство личной свободы: пиши, что хочешь, живи, как хочешь, но…

— Слушайте, у вас нет другого глобуса? — говорю я.

— Не понял?

— Есть такой анекдот. Вызывают одного еврея в органы и говорят: «Выкатывайтесь из страны на все четыре стороны. Вот вам глобус, выбирайте». Он его покрутил, покрутил, а потом грустно спрашивает: «Слушайте, у вас нет другого глобуса?»

Посмеялись, выпили.

— А что Эмма Коржавин? — интересуюсь я. — Успокоился там, в Америке? А то по Москве ходили слухи, что он от ностальгии чуть ли не корабли советские в порту встречает…

— Как будто успокоился. Книжку выпустил. Толстая книжка. Честная, но не получилась…

— Я читал.

— Все ты читал.

— Не все, далеко не все.

— А все читать и не надо. Много выходит барахла и здесь, в том числе на русском.

— Не без этого, — соглашаюсь. — А с кем вы здесь видитесь?

Эткинд задумывается:

— С друзьями, с ближайшими друзьями. Понимаешь, Миша, эта третья эмиграция, как и предыдущие, впрочем, живет сложно. Это, надеюсь, для тебя не секрет.

— Почему? Объясните мне, Ефим Григорьевич, отчего? Что вы не можете поделить? — допытываюсь я.

Он опять задумывается.

— Как бы тебе популярней, Миша… Понимаешь, в конечном счете все мы советские люди. И умрем советскими людьми. А ты знаешь, как спорит советский человек? Иначе, чем человек западной культуры. Те спорят как? Один, скажем, говорит: «Мне очень нравится эта бутылка русской водки: оригинальная форма, со вкусом сделанная этикетка, прозрачный цвет жидкости, и она очень хороша на вкус». Другой возражает: «Позвольте с вами не согласиться: форма бутылки несовременная, этикетка недостаточно броская, приятнее, когда спиртное имеет цвет, вкус у водки слишком резкий». Тогда первый говорит: «Как интересно! На один и тот же предмет можно, оказывается, посмотреть и так». А наша схема спора иная. Первый: «Замечательная бутылка, клевая наклейка, водка что надо, лучше не бывает». Второй: «Что хорошего в этой стекляшке, наклейка дрянь, водка говно!» Первый: «Это водка говно? Сам ты говно!» Вот так спорим мы, советские люди… Эта метода спора распространяется и на более важные вопросы, касающиеся, например, судеб России, эмиграции, литературы, того, каким должен быть эмигрантский журнал. И оттого мы все врозь… Ну, может, я несколько преувеличиваю. Но в принципе это так.

— Невесело вы рассказали, Ефим Григорьевич. Смешно, но невесело.

Выпили. Меня потянуло на стихи.

— Можно, я Бродского прочту?

— Валяй.

Здесь утром, видя скисшим молоко,

Молочник узнает о вашей смерти.

Здесь можно жить, забыв про календарь,

Глотать свой бром, не выходить наружу

И в зеркало смотреться, как фонарь

Глядится в высыхающую лужу.

— Хорошо прочел. Молодец.

— Он пишет хорошо, — говорю я.

— Но и читаешь ты его неплохо.

— Спасибо на добром слове.

Ефим Григорьевич очень хорошо знал и любил Бродского.

— Да, любопытно, — вздохнул Эткинд. — Выпьем за Иосифа?

Выпили…

— А хочешь, Миша, я тебе расскажу, как я в Америке с Солженицыным встретился?

— Еще бы! — Я знал, что Эткинд дружил с ним и много сделал для Солженицына в трудные для того времена…

— Во-первых, я долго не мог пробиться к нему по телефону. Неоднократно объяснял секретарю, кто я такой. Наконец через секретаря же Александр Исаевич назначил мне свидание не дома даже, нет, а в… (Тут Ефим Григорьевич назвал какой-то американский университет — какой именно, я забыл.) Секретарь меня предупредил, чтобы я не опаздывал. Зная пунктуальность Александра Исаевича, я был точен. Когда я вошел в кабинет, Солженицын возбужденно по нему расхаживал и отчитывал какого-то американского журналиста за опоздание на пять минут. Увидев меня, быстро взглянул на часы и сказал: «А вот Эткинд пришел точно! Молодец!» Аудиенция длилась недолго. И Солженицын, подняв воротник пальто и напялив на самые глаза шапку — не хотел, очевидно, чтобы к нему лезли студенты, — энергичной походкой ушел… А ведь мы впервые увиделись в эмиграции, и нам было о чем поговорить… Эткинд замолчал…

— И все? — спросил я.

— И все, — сказал Ефим Григорьевич.

Мы выпили. И опять выпили. И опять…

Про любимое телевидение

После «Удара рога», имевшего успех и получившего хорошую прессу, я, полагая, что мое положение на студии укрепилось, предложил Цветной редакции (цвет тогда еще был большой редкостью) снять телеспектакль по комедии румынского драматурга Михаила Себастьяну «Безымянная звезда». Главную роль должен был играть Олег Даль, главную женскую — молоденькая Настя Вертинская, игрока, ее любовника — Игорь Васильев, удачно сыгравший в «Ударе рога» отрицательную роль. Нас запустили, но…

Но в этот момент на телевидении произошли большие перемены. Председателем Государственного комитета по радио и телевидению был назначен Сергей Георгиевич Лапин. Когда-то он возглавлял Радиокомитет, потом перешел на дипломатическую работу, был послом в Китае и Австрии. О нем знали главное — он личный друг Леонида Ильича Брежнева и, стало быть, его прямой наместник на телевидении. В кресло первого заместителя председателя сел Энвер Назимович Мамедов, до этого возглавлявший довольно специфическое заведение под названием Иновещание. Вторым заместителем Лапина стала дама — Стелла Ивановна Жданова. Она не была ни дипломатом, ни офицером КГБ, а имела вполне мирную, впрямую связанную с телевидением профессию театроведа. Этого, конечно, было недостаточно, чтобы стать заместителем Лапина, но у Ждановой был сильный аргумент — ее муж был помощником А. Н. Косыгина. Главным редактором Литдрамы был назначен Константин Степанович Кузаков, о котором не знаю ничего, кроме того, что всерьез считалось, будто он внебрачный сын Сталина. Эта всесильная компания правила с конца 60-х и вплоть до смерти Брежнева. Эти времена на телевидении вошли в историю как столапинская эпоха.

Хотя во всех кинотеатрах еще висели кумачовые транспаранты с ленинским изречением о том, что из всех искусств для нас важнейшим является кино, давно уже всем было понятно, что не кино и не театр, а именно телевидение обладает самой большой зрительской аудиторией и, стало быть, это и есть передний край нашего идеологического фронта. А потому и цензура на телевидении была несравненно более свирепой, чем в смежных искусствах. Предлагая какую-нибудь вещь для телеэкранизации, нужно было заранее все предусмотреть, оценить ее слабые и сильные стороны и возможные аргументы «за» и «против». Положа руку на сердце, должен признаться, что мне никогда не удавалось поставить себя на место телевизионных начальников и предугадать их возможную реакцию. Мне казалось, что я предлагаю невинную, вполне приемлемую пьесу и при всем желании у начальства не будет оснований для отказа, и всегда оказывался неправ. Их умение обнаружить негативный подтекст там, где его нет и в помине, трактовать вполне советское как злостно антисоветское, доброе как злое, а белое как черное было настолько изобретательно, что мне не раз приходилось пасовать под их орлиным государственным взглядом.

И так как в силу сложившихся обстоятельств мне пришлось рогами биться за каждую свою новую работу на всех этапах ее прохождения, от запуска до выпуска, и сталкиваться с каждым из названных персонажей, то вынужден был в мельчайших подробностях постичь характеры начальствующей четверки плюс характер директора объединения «Экран» (где делались телефильмы и принимались заказные картины) Бориса Михайловича Хессина. Мной были хорошо изучены также оттенки их внутренней субординации и положения на иерархической лестнице. Только благодаря этому мне иногда (лишь иногда!) удавалось что-то пробить и поставить, а потом увидеть это в программной сетке эфира.

Первый, с кем мне пришлось столкнуться, был Мамедов — человек почти двухметрового роста, настоящий восточный красавец, к тому же генерал-полковник КГБ. Говорили, что в ранней молодости он отрекся от своего репрессированного отца, партийного функционера, и этим снискал благосклонность в высших эшелонах власти. Он сделал дипломатическую карьеру еще очень молодым человеком, был переводчиком на Нюрнбергском процессе, работал в ООН. Когда я узнал, что невинная даже по тем временам комедия «Безымянная звезда» выкинута из плана, я, с подачи «сталинского сына» Кузакова, отправился на прием к всесильному первому заму.

Он принял меня, достаточно известного уже 36-летнего артиста и режиссера (у меня за плечами было несколько работ, в которых участвовали Р. Я. Плятт, О. Н. Ефремов и другие известнейшие актеры), в своем кабинете. Держался он демократично и доброжелательно, поначалу ничем не выдавая в себе генерал-полковника. Сидел в своем, кажется, крутящемся кресле, положив на американский манер свои длинные ноги на стол. Предложил мне сесть и даже угостил кофе. Мог бы предложить и коньяк, но воздержался.

Сам он хлестал его «бочками сороковыми», и об этом знало все телевидение, как и о том, что красавец генерал «сидел на игле». Знал об этом и Лапин, дружок Леонида Ильича, человек железной воли и немецкой дисциплинированности. «Мамеда» же иногда после тяжелого трудового дня приходилось выводить из здания под белы руки, чтобы он не влетел в стеклянный фасад Телецентра и не проскочил дверь-вертушку, в которую и в трезвом-то виде хрен попадешь, если вовремя не сосредоточишься. Лапину, видать, это порядком надоело. Может быть, и не только это. И, дождавшись, когда Леонид Ильич приехал на телевидение, чтобы записать новогоднее обращение и поздравить осчастливленный им народ с очередным годом своего правления, Лапин решил этим воспользоваться и скинуть «Мамедку». У Брежнева уже лежала на столе докладная на эту тему. Но сначала вождь должен был записать свое обращение. Гримировала Леонида Ильича всегда одна и та же гримерша из Телецентра, милая, простая, ничем не примечательная женщина. Через пару дней после визита вождя я сидел в ее кресле, и она мне поведала:

— Представляете, Михал Михалыч, гримирую я Леонида Ильича, а он мне: «Ну что, Галочка, будешь пудрить меня? Ну, пудри, пудри, дорогая, сейчас и я им пудрить буду…» Я так растерялась, что даже не нашлась, как реагировать: рассмеяться или нет на такие слова…

Уже после съемки, когда Леонид Ильич «отпудрил» свое, подходит к нему Лапин, поздравляет с успехом и вроде чего-то ждет. Тут ему Леонид Ильич и говорит:

— Получил я твою записку, Сережа. Как тут мой Энверик? Он ведь в больнице, бедный. Ты ему, Сережа, от меня привет передай, чтобы скорей выздоравливал и приступал к делам. Энверик хороший. Ты не забудь — ему привет от меня и поздравления с Новым годом!

Так и умылся товарищ Лапин. Не по зубам ему «Мамедка» оказался.

Когда же я впервые увидел всесильного зама, я лишь пытался сориентироваться. Спросил, почему из плана выбросили мою «Безымянную звезду» и нельзя ли ее восстановить в правах.

— А про что вы собираетесь ее ставить? — плавно вертясь на стуле, задал мне вопрос демократ Мамедов.

— Ну, это же вполне ясно, Энвер Назимович, — отвечаю. — Комедия, мелодрама. Живет учитель в румынской провинции. Этакий Циолковский. Открыл звезду на небе. Духовный человек. С поезда сошла женщина, столичная штучка. Они полюбили друг друга. И тут объявляется ее столичный любовник, игрок, прагматик. Женщине предстоит сделать выбор: или любовь, духовность, хоть и в провинциальной нищете, или богатая, но бездуховная жизнь с нелюбимым в столице. Она выбирает второе. Учитель остается со своим звездным небом. Конфликт духовного и бездуховного. Ну, это, так сказать, в двух словах. Разумеется, в жанре комедии, происходящей в провинции. Румынской провинции, разумеется. До революции…

— Вот-вот, Михаил Михайлович. Как вы справедливо заметили, в провинции. Именно в провинции. В этом-то все дело. Вот почему мы из плана эту «Звезду» и выкинули.

— Ничего не понимаю. Ну в провинции, так что же?

— У нас, уважаемый Михаил Михайлович, вся страна — провинция. Большая провинция, — и смотрит на меня уже пожестче, словно проверяет, понимаю я, куда он клонит, или нет.

— Ну, я так не считаю, Энвер Назимович. И потом, это же дореволюционная румынская провинция…

— Все равно провинция, — пожал плечами Мамедов. Помолчали. — Так что давайте на этом разговор об этой пьесе закончим.

— Окончательно, Энвер Назимович?

— Окончательно.

— Жаль. Мы так хотели ее сыграть…

— Нечего жалеть. Приносите что-нибудь другое. До свидания.

Не могу сказать, что разговор с Мамедовым что-то для меня прояснил. Ну ладно, там провинция, тут, но что же из этого вытекает? Почему нельзя ставить? Какой урон понесет от этого живущий в провинции советский народ? Грешным делом я приписал мамедовский отказ его дурному настроению, неблагоприятному расположению звезд на небе, а вовсе не пьесе Михаила Себастьяну. И в течение последующих восьми лет с тупой настойчивостью идиота просил Кузакова вставить «Безымянную звезду» обратно в план телетеатра. Он ухмылялся, вставлял, но каждый раз ее оттуда выкидывали.

И только в 1978 году, когда драматург Геннадий Бокарев, автор удостоенной Государственной премии СССР пьесы «Сталевары», став главным редактором Свердловской киностудии, пригласил меня поставить какой-то сценарий, от которого я отказался, он поинтересовался, нет ли у меня встречного предложения. Я тут же назвал все ту же сакраментальную «Безымянную звезду». Бокареву идея понравилась, он пообещал и действительно каким-то чудом пробил ее у московского начальства в план своей Свердловской студии, за что я ему несказанно благодарен. Снимали мы картину на базе «Ленфильма», сняли быстро, за месяц и три недели. Но Олег Даль в фильме уже не сыграл, отказался.

Теперь, вспоминая прошлое на телевидении, многие из нас плачутся на судьбу, повествуют о злоключениях, о всевозможных запретах, корчат из себя обиженных, чуть ли не диссидентов, борцов и т. д. Забавно подчас слышать об этом из уст любимца Лапина, Э. А. Рязанова — настоящей звезды телевидения столапинской эпохи. В любимцах ходил и А. В. Эфрос, были и другие. Да и мне как бы грех жаловаться. Ведь правдами и неправдами в эту эпоху я сделал едва ли не самое главное на телевидении, без чего моя биография была бы скудной или вообще не случилась. Фильмы «Безымянная звезда» и «Покровские ворота», телеспектакли «Попечители» и «Ночь ошибок», поэтические фильмы о Пушкине, Тютчеве, снятые на учебной программе «Фауст» Гете и лермонтовский «Маскарад»… Об актерских работах я уже не говорю: «Соломенная шляпка», «Красавец-мужчина», «Лев Гурыч Синичкин», «Здравствуйте, я ваша тетя!», «Комедия ошибок» и т. д.

Сейчас сотворить такое на телевидении ни мне, ни кому-либо другому, даже из молодых, пока не светит. Другая эпоха, другие правила игры, другие запреты и другие предпочтения. Но означает ли это, если посмотреть и сравнить век нынешний и век минувший, что следует, предаваясь ностальгии, идеализировать телевизионное прошлое? Ни в коем случае!

Теперь мои «Покровские ворота» — заезженный до дыр «культовый» фильм. Не проходит и месяца, чтобы его не крутили по какой-нибудь программе. Да что там — рекламный ролик сделали с участием двух персонажей — это уже признание, какого вообще мало какая картина удостаивается: значит, персонажи эти стали нарицательными, всенародно узнаваемыми и любимыми. И кто поверит сегодня, какой ценой этот фильм появился на свет?!

Эту пьесу Леонида Зорина я поставил в Театре на Малой Бронной в 1974 году. Особого восторга пьеса «Покровские ворота» ни у критики, ни внутри театра тогда не вызвала, в отличие, скажем, от другой пьесы Леонида Генриховича — «Царская охота», написанной тоже примерно в это время. Однако спектакль имел устойчивый зрительский успех и задержался в репертуаре на семь лет, пока я сам его не снял, покидая Театр на Малой Бронной. И тут автору пьесы пришла в голову мысль сделать из пьесы киносценарий и предложить меня в качестве режиссера этой односерийной ленты в комедийном объединении «Мосфильма», которое возглавляли Георгий Данелия и Константин Воинов. «Мосфильм» сценарий Леонида Зорина и мою кандидатуру как режиссера принял. Можно было запускаться в подготовительный период, но тут меня вызвал на приватный разговор друг моей юности замечательный Гия Данелия.

— Послушай, — сказал мне Данелия, — по-моему, этот сценарий неудачный. Опыта постановки фильмов для большого экрана у тебя нет. Ты не боишься провала?

Надо признаться, что и меня многое смущало в этом сценарии. Вообще, трансформация пьесы в сценарий — вещь достаточно опасная. По сути это не только совершенно разные произведения, но даже противоположные по своей технологии. В пьесе действие проявляется через диалоги, через речевые характеристики, а в кино слово должно звучать лишь там, где без него нельзя обойтись. А где можно — надо обойтись. К тому же метраж фильма — час двадцать, а это всего лишь чуть больше половины метража спектакля. Надо сокращать. А при сокращении из сценария уходят живые подробности, исчезает воздух произведения, его обаяние.

Взвесив все, я уговорил Зорина отказаться от «Мосфильма» и обратиться к телеверсии, где и временное, и жанровое пространство принципиально иное. Зорин согласился, и тогда мы с моим другом и соавтором Игорем Швецовым сели за сценарий. Жанр возник через популярную песенку Александра Цфасмана «С утра побрился, и галстук новый…», через лирические песни Булата Окуджавы.

Вспомнились сатирические монологи и куплеты послевоенного короля эстрадной политической сатиры Ильи Набатова, которые теперь, в начале 80-х, звучали весьма пародийно. Из детского послевоенного подсознания возникли все эти «натюрлих», «ферштейн» для фронтовика Саввы Игнатьевича, пушкинские стихи для Костика и многое другое. Зорин наш сценарий одобрил и дал свое имя для титров. Оставалась ерунда — запустить картину в производство.

Кажется, впервые я шел на телевидение в убеждении, что знаю, в чем оно остро нуждается, и могу это предложить. Дело в том, что как раз в это время московские власти, и в первую очередь хозяин столицы, всесильный первый секретарь горкома В. В. Гришин, начали кампанию по провозглашению Москвы образцовым городом коммунизма (то ли уже построенного, то ли чуть недостроенного) и требовали произведений искусства о Москве и москвичах. Используя эти соображения в качестве основного аргумента, к тому же ободренный успехом моей «Безымянной звезды», я принес в объединение «Экран» наш сценарий, абсолютно уверенный в том, что на сей раз меня примут там с распростертыми объятьями. Ведь в самом деле — пока другие еще только почесывали затылки, соображая, что бы такое предложить о Москве и москвичах, у меня в руках уже был готовый сценарий на нужную тему, к тому же успешно опробованный на театральных подмостках. Словом, открывая двери кабинета руководителя «Экрана» Б. М. Хессина, я был уверен, что уже ухватил птицу счастья за ее блестящее оперение.

Но не тут-то было. Борис Михайлович, человек, безусловно, умный и обладавший безошибочным конъюнктурным нюхом (иначе как бы он удержался на своей должности), не только не пришел в восторг от моего предложения, но сразу дал понять, что я взваливаю на него груз небывалой тяжести. На этот раз дело осложнялось тем обстоятельством, что он был другом бакинского детства автора пьесы и принадлежал к одной с ним (а не с Мамедовым!) национальной группе. Принадлежность к этой группе вообще, мягко говоря, не приветствовалась на лапинском телевидении и, уж во всяком случае, требовала особой осмотрительности. Все это никак не способствовало быстрому запуску сценария в производство. Скорее, наоборот. Вообще Хессин временами мне напоминал Штирлица: он почти всегда находился на грани провала. Растолковав мне, что предлагаемая мною комедия с ее ностальгией по хрущевской оттепели в нынешних условиях вряд ли уместна, Хессин сказал:

— Миша, если хотите, чтобы вас запустили с вашей сомнительной комедией, сыграйте Ф. Э. Дзержинского в фильме Орлова. Нам это сейчас очень нужно.

Делать нечего, я сыграл. Прихожу к Хессину. Он:

— У нас еще два фильма с участием рыцаря революции. Придется вам еще сыграть.

— Возьмите другого артиста.

— Невозможно. Фильмы выйдут почти одновременно, не могут же там быть разные Дзержинские. Сыграйте, он у вас хорошо получается.

— Тогда дадите?

— Конечно.

Сыграл еще, опять прихожу к Хессину. Он говорит:

— Миша, давайте откровенно. По поводу «Покровских» вам надо обращаться к Мамедову, без него я бессилен.

Тут я психанул и написал гневное демагогическое письмо генералу Энверику. Мол, вождя революции играть доверяете, а комедии о Москве в моей постановке боитесь! А чего там, собственно, бояться? Исход дела решила старейшая артистка МХАТа, милейшая Софья Станиславовна Пилявская, которую я, зная слабость председателя Гостелерадио к МХАТу, подговорил записаться на прием к Лапину. Она уговорила его запустить «Покровские ворота».

Снимали по заказу и на деньги телевидения на студии «Мосфильм» в телеобъединении Сергея Колосова. Кинопробы утверждал сам директор киностудии Н. Сизов. Я никогда не пробую многих актеров, проблема была только с исполнителем роли Костика. Перепробовали девятнадцать кандидатов — все мимо.

Мы с оператором Николаем Немоляевым уже возненавидели текст этой роли, а исполнителя так и не нашли. Однажды, после очередной неудачной пробы, иду по коридору «Мосфильма». Навстречу — режиссер Сережа Соловьев.

— Что в тоске? — спрашивает. Я рассказал. — Так тебе нужен шпаликовский мальчик середины пятидесятых!

— Вот-вот, — с надеждой подхватил я.

— Не ищи. Таких нынче нет, — успокоил меня Соловьев.

Однако, слава богу, один нашелся. Случай! Моя жена в каком-то фильме Киевской киностудии про партизан, который показывали по телевизору, обратила внимание на одного парнишку. И записала фамилию — Меньшиков. Мой ассистент по актерам Наташа Коренева узнала: студент Щепкинского училища, только что снялся в «Родне» у Никиты Михалкова. Наутро в нашей киногруппе появился паренек с очаровательной улыбкой, невысокого роста, в туфлях на каблуках и с часами, на циферблате которых был изображен красный Кремль. Ну, Кремль так Кремль. Зато глаза сообразительные, заразительный хохоток, не тронутый бритьем пушок над верхней губой. А когда они вместе с Таней Догилевой сыграли первые же реплики на пробе, мы с Немоляевым облегченно вздохнули: у нас появился актер, без которого бы не было нашей комедии.

Дальше уже все было проще. Броневой — прирожденный эстрадник Велюров, Игорь Дмитриев, Лиза Никищихина, Зося Пилявская, самоотверженно пробивавшая картину, — все они не вызывали сомнений. Сложнее был вопрос о двух мужьях при одной жене. На всякий случай у меня было припасено два состава. Один — суперзвездный: Лев Евгеньевич Хоботов — мой друг, гениальный Андрюша Миронов, прославленная русская красавица Наталья Гундарева — Маргарита Павловна и известнейший театральный актер Евгений Лазарев на роль Саввы Игнатьевича. (Роль Саввы я сначала предлагал Никите Михалкову, но ему сценарий резко не понравился, и пробоваться он отказался.) Сам я хотел снимать второй, не звездный состав (Ульянова — Равикович — Борцов). Но вот что забавно: когда я показывал пробы обоих составов, то на худсовете все единогласно требовали звездный. Особенно смущал герой Равиковича. Но окончательное решение должен был принять директор «Мосфильма» Сизов. И тут Сизов сказал:

— Хороши оба состава. Какой снимать — решать режиссеру.

Когда картина была готова, опять пришлось пройти испытание худсоветом телеобъединения. К этому обсуждению я отнесся философски: сколько голов — столько умов. Говорили разное. Особенно меня задело выступление моего приятеля, с мнением которого я считаюсь и творчество которого высоко ценю. Марк Анатольевич Захаров выступил мягко, но сформулировал жестко:

— Мне очень нравится картина Козакова «Безымянная звезда», и когда я начал смотреть первые кадры «Покровских ворот», я ожидал увидеть что-то в духе Хуциева или Окуджавы, а это, прости меня, Миша, просто китч. Зачем, к примеру, эти пляшущие больные на костылях? Уж если тебе так непременно был нужен танчик, то обрядил бы хорошеньких медсестер в коротенькие изящные халатики… Нет, товарищи, меня картина огорчила…

Конечно, Марк правильно все понял и точно произнес ключевое слово — китч. Для меня наши «благословенные» 50-е годы и были китчем несбывшихся надежд. Про это я и снимал фильм «Покровские ворота». И танец в больнице, куда упекли Льва Евгеньевича Хоботова за то, что он возжелал быть свободным хотя бы в рамках своих семейных отношений и личной жизни, должны были исполнять не хорошенькие санитарки и медсестры, как хотелось Захарову, а именно больные на костылях. «Это же абсурд!» — говорили мне. И я соглашался: именно абсурда я и добивался. Тогда, в начале 80-х, «психушка» стала вполне реальной приметой нашего бытия.

Но когда на обсуждении вокруг моего водевиля стали сгущаться уже достаточно мрачные тучи, то каждое публичное высказывание коллег я стал воспринимать уже не столь философично. Один известный кинодраматург ляпнул:

— Что обсуждать «Покровские ворота»? Еврейские танцы вокруг памятника Пушкину…

Вот так. Но сдавать-то картину мы должны были Н. Сизову. Его слово и было решающим. Во время просмотра генеральный директор студии много смеялся, а потом сказал:

— Мне понравилось, Козаков. Но вот как там твои заказчики на телевидении поступят — это уж я не знаю. Если бы я отвечал за картину — душу бы из тебя вытряс. Много поправок дал бы. А так — иди с Богом.

И я пошел. На телевидении я сдавал картину Стелле Ивановне Ждановой в пустом маленьком просмотровом зале. Я сидел с ней рядом, сзади сидели Хессин и мой редактор Ира Власова. По счастью, Жданова, видимо, утомленная многообразием и ответственностью своих телевизионных забот, вскоре уснула у меня на плече. Время от времени просыпалась и картину приняла. Сделала лишь несколько мелких замечаний по поводу тех кадров, которые успела увидеть, пока не задремала. Акт о приемке был подписан. Казалось бы, можно торжествовать победу?

В коридоре подошел ко мне Хессин, взял за пуговицу и, совершенно искренне соболезнуя очевидному неуспеху, растерянно сказал:

— Миша, поверьте, я ни разу не улыбнулся…

Впрочем, это меня не опечалило. По реакции зрителей на студийных мосфильмовских просмотрах я уже знал, что картина получилась не скучной. Акт о приемке давал мне право показать фильм в Доме кино, что я не преминул сделать. По счастью, тысячный зал Дома кино не уснул, как Жданова, и, в отличие от Хессина, много смеялся. Правда, и там она не всем понравилась. В фойе встретил своего старого друга Мишу Ульянова с мрачным лицом.

— Что, Миша, не пришлась тебе моя комедия?

— Да, Миша, странно как-то. Кругом в стране такие дела творятся, а ты чему-то радуешься, смеешься… — ответил мне мой товарищ, тогдашний кандидат в члены ЦК, стоявший с правительством на Мавзолее Ильича. Ну что ж, подумал я, возможно, ему с Мавзолея видней. Не одобрил картину и Никита Михалков. Впрочем, ему и сценарий не понравился. Говорю это вовсе не в упрек ни Мише Ульянову, ни Никите Сергеевичу — мы не должны всегда нравиться друг другу. У каждого свой вкус, имеют право.

Но на этом злоключения с нашей легкомысленной лентой не закончились. Все было только впереди. Я ждал показа картины в эфире. Ведь в конце концов фильм рождается только там. Ждать пришлось долго. За это время я успел снять телеспектакль «Попечители» по пьесе А. Н. Островского «Последняя жертва». В числе прочих в нем снялась Лена Коренева, до этого сыгравшая в моих «Покровских воротах» медсестру Леночку. И вот уже две мои работы томились на полке и несколько месяцев ждали показа на голубом экране. Каждую неделю я с особой тщательностью изучал телепрограмму — а вдруг? Но — нет, ничего. Пауза затягивалась и с каждой неделей становилась все более зловещей. Встревоженный, я стал бегать по кабинетам в «Останкино». В одном из них мне конфиденциально разъяснили:

— Вам что, не известно, что артистка Коренева вышла замуж за американца и уезжает с мужем в США? Так чего же вы хотите?

И действительно — чего же я хочу? Я даже как-то успокоился, во всяком случае, понимал, что у руководства есть аргумент, чтобы не ставить мои работы в программу. И вдруг — по телевизору идут мои «Попечители»! Значит, дело с показом (непоказом) «Покровских ворот» вовсе не в отъезде Кореневой. Бегу к Хессину. Борис Михайлович снова взял меня за пуговицу и проникновенно сказал:

— Миша! Будем откровенны до конца. Никто не решится выпустить вашу картину в эфир, пока ее не посмотрит Лапин. Но показывать ее ему я вам не советую. Лапину картина не понравится. Это точно. Лучше подождать.

Подождать? Подождать чего? И сколько можно ждать? Я позвонил Лапину и попросил его посмотреть «Покровские ворота». Он сказал:

— Непременно посмотрю. Позвоните мне через неделю.

И посмотрел. Лапин был человеком слова. Слова и дела. Всесильный председатель был образованным человеком, слыл любителем и знатоком поэзии. Говорят, у него дома на книжных полках стояли запрещенные у нас и изданные за рубежом книги Мандельштама, Набокова, Розанова и им подобные. В общем, разбирался. Звоню, как условились, ровно через неделю. Тут же соединяют.

— Как вам картина, Сергей Георгиевич?

Пауза. Томительная, не предвещающая ничего хорошего. И потом:

— Да, мерзостную картину вы сняли, доложу я вам.

— Так уж и мерзостную, Сергей Георгиевич?

— Конечно. А вы как думали? — И пошло-поехало, как всегда, когда начальник заводится на подчиненного, стоящего перед ним на ковре. — Вы опорочили образ советского воина! Сделали из него карикатуру (это про милейшего Савву Игнатьевича). Вы с Зориным не можете открыто сказать: долой красный Кремль и делаете это в вашей картине ползучим маневром! Это не комедия, а пасквиль! Такие фильмы делают люди, сбегающие в Израиль или в Америку! Это же какой-то Зощенко!

— Почему какой-то? — все же успел вставить я.

— Ну, я имею в виду, что, по-вашему, со времен Зощенко в нашей стране ничего не изменилось?!

— А вот в Доме кино, Сергей Георгиевич, картину приняли очень хорошо.

— Еще бы! Я этот ваш рассадник — Дом кино — хорошо знаю!

Делаю последние отчаянные усилия:

— И на партконференции телевидения ее тоже нормально восприняли.

— А нашим что бесплатно ни покажи, все нравится!

Бред какой-то! Я уже глотаю валидол у телефона.

— Так что же делать, Сергей Георгиевич? Может быть, отдать картину Сизову, в Госкино?

— А может быть, прикажете вашу распрекрасную картину отправить на международный фестиваль? — И председатель повесил трубку.

О, мудрый Хессин! Он оказался прав. И хотя мы с Зориным никуда уезжать не собирались, фильм положили на полку. Оставалось дожидаться лучших времен.

Бог милостив, дождались. Умер самодержавный друг Лапина Леонид Ильич Брежнев. Пришел Андропов. Вызвав к себе председателя Гостелерадио, в разговоре с ним заметил, что было бы очень неплохо, если бы зритель, сидя у телевизора, имел хоть иногда возможность улыбнуться.

— Есть у вас там в запасе хоть одна новая комедия?

Одна в запасе была. Моя.

Меня вызвали в «Останкино» и, потребовав сокращений всех этих «натюрлих», «ферштейнов» и почудившихся им намеков на Сталина, стали готовить мой несчастный водевиль к показу на экране. Работа, надо вам сказать, ювелирная. Есть, к примеру, такой крупный план: Велюров — Броневой на фоне натуральной (!) деревянной решетки парковой эстрады поет «Все стало вокруг голубым и зеленым…»

— Убрать этот кадр!

Почему? Оказывается, если вглядеться внимательно не в лицо Броневому, а в эту проклятую решетку за ним, можно увидеть узор, напоминающий шестиконечную звезду! Я снимал, сто раз монтировал, ничего не заметил. Они — все разглядели и усекли.

Но все-таки картина вышла. И имела у нормальной зрительской аудитории вполне нормальный веселый успех. В «Советской культуре» появилась хорошая рецензия Аллы Гербер. Я мог торжествовать победу. Не рухнул красный Кремль от моей ленты! Но — «рано пташечка запела, как бы кошечка не съела…». Умер Андропов. Пришел Черненко. Из ЦК на телевидение прислали письмо с требованием поднять идеологический и художественный уровень фильмов, показываемых на телеэкране. В письме приводились примеры двух идейно ошибочных фильмов: «Ветер» по сценарию Игнатия Дворецкого и наши «Покровские ворота». Формалистические изыски Козакова привели к идеологическим ошибкам: «Куда в финале картины улетает мотоцикл Савранского?!» — вопрошали авторы письма.

А в самом деле, куда? Видит Бог, хотя в моем водевиле и закладывались кое-какие вторые смысловые планы и подтексты — мотоцикл Савранского я ни в Израиль, ни в Америку не направлял. И не думал даже. Но картина опять оказалась на полке.

Но вот Бог прибрал и Черненко. И мои «Покровские ворота» опять вернулись на голубой экран. Правда, и на сей раз не обошлось без вивисекции. Вернули все «натюрлих», даже полечку «Мой отец запрещал…», за которую я стоял, как Павлов за дом в Сталинграде, но тогда так и не уберег, зато попросили убрать все, что связано со спиртным: шла борьба Горбачева за трезвость. Пришлось подсократить пьянство Велюрова, и — выпустили! Потом прошло и это. И стало уже не до национальных особенностей, не до пьянства Велюрова и не до узоров на решетках городского парка… И вот уже почти двадцать лет фильм идет в первозданном виде.

Состарились создатели и герои. Нет уже Жени Моргунова и Лизы Никищихиной. Нет и старой московской тетушки Костика, прелестной Софьи Станиславовны Пилявской. Не стало и замечательной Маргариты Павловны — Инны Ульяновой. Повзрослел и стал звездой Костик — Олег Меньшиков. Как это он говорил в нашем фильме: «Молодость — это недостаток, который быстро проходит. Вы оглянуться не успеете, как я изменюсь…» Радуюсь его успехам. Дай ему Бог…

Вся эта история не стоила бы и выеденного яйца и даже упоминания, однако смехотворность с ней произошедшего как нельзя лучше характеризует время, по которому многие, хлебнувшие в нем посильней моего, испытывают теперь странную ностальгию. С другой стороны, не такая уж она и странная, учитывая сегодняшнее положение дел на художественном вещании, в телекино и вообще во всем, что связано с культурой.

Как бы ни было трудно тогда пробить, поставить что-то стоящее, прежде всего по идеологическим причинам, — существовали лазейки. Запретил мне Лапин работать на ЦТ, я смылся в учебную редакцию и там за гроши снял трехсерийного «Фауста» и односерийный «Маскарад». Но гроши-то эти все-таки находились. Остальное дополняли энтузиазм и фантазия. А сегодня я даже не понимаю, с какого конца, через какую лазейку протащить что-либо художественное: телеспектакль, фильм, поэтическую передачу, если именно на них денег нет и не предвидится. А играть в новые игры у меня уже нет ни сил, ни умения, ни желания. Шоумен — это совсем другая профессия. Говорю это без всякого снобизма. Честь и хвала шоуменам всего мира, если они свое дело делают хорошо, с достоинством и вкусом. Правда, во всем мире таких — единицы…

Люди и монументы

Владимиру Высоцкому поставили памятник на Страстном бульваре. Это уже канонизация — максимум государственного признания. На бульварах, где установлены монументы Пушкину, Есенину, Гоголю, между ними у Никитских ворот столбом — Тимирязев (ничего не имею против), а с другой стороны кольцо замыкает памятник Чернышевскому (тоже нет возражений, хотя Николай Гаврилович так и не ответил на поставленный им же вопрос: что делать?) Ответить пытались другие, в том числе и ближайшая соседка по памятнику Высоцкому — Наденька Крупская у Сретенских ворот. Ее хочется называть именно Наденькой, а не Надеждой Константиновной, как следовало бы: уж больно юная, почти курсистка с картины Ярошенко, но огромная, как Кинг-Конг — безвинная жертва советской гигантомании.

Вообще у большевистской власти были две страсти: снести (а если нельзя снести, то переименовать) старое и увековечить свое, новое. Поэтому памятники советская власть не только сносила, но и возводила. Про монумент Владимиру Маяковскому на площади его имени (теперь она опять Триумфальная, переименовать обратно все же легче, чем вернуть когда-то стоявшие здесь Триумфальные ворота) еще А. Т. Твардовский обмолвился: «Не по таланту глыба». Спорный вопрос. У Белорусского вокзала — еще одна глыба, другому основоположнику — Максиму Горькому (тоже стояла на улице его имени, опять переименованной в Тверскую). Увековечить автора «Тихого Дона» власть не успела — может, не было уверенности, которого из авторов увековечивать? Слава богу, что памятники писателям не демонтируют. Тем более талантливым, как Маяковский или Горький. По мне, так и другие пусть стоят. Я бы и Свердлова на месте оставил, не говоря уже о Феликсе. И Карлу-Марлу трогать не надо. Опять же голуби его облюбовали.

Новая демократическая власть тоже торопится оставить след. Есенин прозвенел в бронзе, о чем, как известно, мечтал, стоя на Тверском бульваре. И Володя, даже не мечтавший о такой географии, тоже теперь стоит неподалеку. И слава богу!

Так почему же это не приводит меня в восторг и умиление? Ведь Высоцкий — эпоха, он первый среди первых нашего поколения. Он народный герой, народный певец, Актер, Поэт и Личность с самой большой буквы. Он легенда. Я один из миллионов его восторженных почитателей. С ним ушла большая часть и моей жизни. Но что-то мешает мне быть до конца счастливым и просветленным.

Что? Есть во всем этом какая-то суетность. А суетиться перед лицом вечности не след. У нас же без суеты не обходится ни при старой власти, ни при новой (вот она где, долгожданная преемственность и предсказуемость!). И раньше умели как-то быстро-быстро закопать кого-то, потом раскопать и опять закопать. Сменить могильный памятник, перехоронить, даже украсть кость на память! И такое было. А уж забальзамировать фараона, построить мавзолей, выставить на публичное осмотрение, потом и другого втиснуть туда же — на это у нас всегда находились большие мастера. Те несколько лет после уплотнения, пока они рядом лежали, в сравнении с вечностью — минуты. Потом второго вынесли под шумок (оказался недостоин), ночью быстро закопали — и поставили белый мраморный бюст у Кремлевской стены (это, решили, — по делам его в самый раз!). Первый теперь без охраны долеживает, своей очереди дожидается, пока народ православный думает-гадает, как с ним обойтись. Но народу православному не до того, сначала надо убиенного царя куда-то пристроить. Куда — в принципе ясно, но вот с костями как бы ошибочки не вышло. Да ладно, пускай полежат пока! А как же фараоновы мощи? Тоже пускай пока под стеклом останутся. Так оно привычнее, а уж там само собой как-нибудь разрешится. Усатый памятник убрать, лысый пока сохранить. И вправду — было бы смешно, если бы не было так грустно…

В Испании я был в Долине Павших. Не знаю, как другие, но я ощутил здесь дыхание истории и, как ни странно, испытал умиротворение. В небесах — огромный крест, собор, под куполом собора под огромной фреской — плоская каменная плита: могила Франко. Вокруг собора в скале — захоронения бывших непримиримых врагов: франкистов и республиканцев. При жизни их объединяло только одно: они все испанцы. Все дети одной страны. Теперь они навсегда вместе в этой долине, где шла когда-то братоубийственная война. Испания отдала дань уважения своим согражданам, своей национальной истории. И перевернула эту трагическую, окровавленную страницу, чтобы строить новую жизнь на новых началах. Испания — монархия, но она же — одна из самых демократических стран в современном мире. Во многом благодаря усилиям короля Хуана Карлоса, которого здесь часто называют испанским демократом номер один.

По драматизму наша национальная история в XX веке не только не уступает испанской, но и даст ей сто очков вперед. Но нет почему-то воли ни у старых правителей страны, ни у нынешних, чтобы перевернуть те страницы нашей гражданской истории, которых уже не исправишь, не перепишешь заново. Есть робкие попытки — привезли валун с Соловков, где в разграбленном монастыре большевики устроили первый лагерь для политических заключенных, и стоит он теперь сиротливо в скверике на Лубянке, рядом с развороченной клумбой, из которой выкорчевали памятник железному Феликсу. Чего ждем? Что валун превратится в памятник жертвам политических репрессий или что Феликса опять вернут на место? Похоже, что второго. Во всяком случае, в Думе об этом нет-нет да и вспомнят…

Ну а как же с поэтами? Тут, не в пример с политикой, дело идет бойко. Хотя какой-то «междусобойчик» чувствуется и здесь. Кто принимает решение об установке того или иного памятника, понять сложно. Какие классики в какой очереди стоят «на увековечивание» — тоже. При всем нынешнем демократизме — пустить шапку по кругу, объявить всенародную подписку — это у нас не заведено. Почему? Собирали же деньги на опекушинский памятник Пушкину, и вся Москва принимала в этом участие, все слои населения — кто сколько может. От того и памятник этот московский, и москвичи его любят. И я бы дал. И на Пушкина, и на Высоцкого, и на Окуджаву. Но — не берут. Говорят: обойдемся, мол, без сопливых. В сталинские времена памятники устанавливали «от советского правительства». Так и высечено на постаментах и у Гоголя, и у Горького. Представляю себе эту картину: Микоян с Кагановичем внесли по рублику, а Берия расщедрился на трояк. Знай, мол, наших!

Теперь этими вопросами ведает городская Дума. Там, конечно, дебаты. «Вот этому нашему кудрявому пора уже поставить». — «Постой, почему не другому нашему? Он тоже стихи писал». — «Кудрявый понятнее писал». — «Да, но тот раньше писал! И длиннее!» — «А у кудрявого зато про березки. Читал?» — «Подожди, у того тоже про рожь, про избы есть, про матросов-братишек и про Христа». — «Под кудрявого водяра лучше идет, и петь его можно». — «Ну, уговорил, речистый. Место есть?» — «Он на Тверском заказывал». — «На Тверском всем места хватит».

И стоит теперь Есенин в том месте, которое заказывал, и для Блока тоже место нашлось — в скверике на Спиридоновке, рядом с домом, где он жил. А закованный в бронзу мой друг Булат выходит из бронзовой же арбатской подворотни. В принципе я против этого ничего не имею, даже рад, что некоторые мои друзья и знакомые обретают новую жизнь в монументах, но как-то боязно… Впрочем, до этого еще надо дожить.

А вот что меня действительно радует, так это наметившаяся с недавних пор, если так можно выразиться, интимизация нашей монументальной пропаганды. Вот в чем действительно наша новая демократическая власть пошла дальше советской — в ней появилась склонность к юмору. Советская власть себе такого не позволяла — ей было не до шуток, и представить, что при Брежневе, например, мог бы появиться памятник чижику-пыжику, тому самому, что на Фонтанке водку пил, по-моему, невозможно. Однако стоит, именно на Фонтанке у Пантелеймоновского моста. А заяц, который перебежал дорогу суеверному Александру Сергеевичу, и тот поворотил назад в Михайловское и не стал участником восстания декабристов! И не погиб раньше времени для отечественной словесности! Чем этот заяц хуже гусей, спасших Рим? Ничем, и теперь вознагражден по заслугам. Эти замечательно остроумные проекты Андрея Битова и Резо Габриадзе оказались заразительными, и в Киеве недавно воздвигли памятник Паниковскому и украденному им гусю, а в питерском Таврическом саду, по слухам, намерены обессмертить Ваню Васильчикова, победившего крокодила. Мне это нравится, это дело верное, на этих примерах и мы выросли, и дети наши, и дети наших детей растут и расти будут…

Но вернемся на кладбище. Памятники. Много я перевидал их в своей жизни в разных странах. Помню знаменитое миланское кладбище-музей, где могилу содержать дороже, чем человеку жизнь прожить. Не кладбище — музей скульптур. Видел не менее знаменитое воинское Арлингтонское в Вашингтоне, где солдаты уравнены одинаковыми крестами. Видел грузинские пантеоны, в основном стелющиеся или слегка поднимающиеся над землей. Большие прямоугольники и квадраты — на четверых бы хватило, — облицованные мрамором и гранитом. Над квадратами кое-где торчат бюсты генералов, заставляющие вспомнить чудный фильм Эльдара Шенгелая «Необыкновенная выставка». Досадные ляпы особенно заметны на фоне строгой красоты и гармонии грузинских пантеонов.

О чем говорит памятник на могиле? О чем он должен сказать? О человеке, который нашел под ним последний приют. И чем значительней была его жизнь, тем меньше слов, меньше украшений она требует. В храме Александро-Невской лавры среди каменных плит на полу — медный лист, на нем три слова: «Здесь лежит Суворов». И все. Стоял в Мтацминдском пантеоне огромный валун серо-зеленоватого цвета с надписью: «Галактион». Всем ясно, какой Галактион. Это тот случай, когда фамилии не требуется: раз Галактион — значит, Табидзе. Раз Чарли — значит, Чаплин, раз Элла — значит, Фицджеральд. Но и здесь поддались соблазну уточнить и заменили надпись: «Поэт Галактион Табидзе». Жаль. Вот у Важа Пшавелы все осталось как было: серый камень, письмена, вечность.

Возможно, так было всегда, но почему-то кажется, что именно нынешние памятники часто говорят не столько об усопших, сколько о людях, которые им эти памятники воздвигли. И кажется, что люди эти — вдовы, родственники, близкие, — преодолевая свалившееся на них горе, больше всего боялись упустить последний шанс поучаствовать в ярмарке тщеславия. Грешно говорить, но если покойный еще при жизни не проявил предусмотрительности, не озаботился памятником себе или хотя бы идеей такого памятника, его подстерегает много неожиданностей. На Новодевичьем кладбище, этой главной похоронной ярмарке тщеславия нашей страны, много всякого, что нарушает приличествующие сему месту размышления о вечном и даже настраивает на легкомысленный лад.

Большими поклонницами реализма проявляют себя вдовы военачальников. И даже не просто реализма, а какого-то особо конкретного. Тщательно сработанная в белом мраморе поколенная статуя маршала связи дополнена важным атрибутом — покойный связист навечно застыл с безукоризненно изваянной телефонной трубкой в руке. А к статуе маршала артиллерии прикручена чуть ли не в натуральную величину «катюша», выполненная, к счастью, не в мраморе, а более легком материале, кажется, алюминии.

У вдов творческих работников тоже наблюдается тяга к реализму, иногда осложненная метафорой. Правда, именно метафора иногда подводит как раз тем, что не дает отступить от реализма. В одном из грузинских пантеонов, втором по знаменитости после Мтацминдского, могила драматурга Георгия Мдивани, автора героической саги о деяниях чекистов «Твой дядя Миша» и другой подобной макулатуры, но более известного по эпиграмме: «Искусству нужен Жорж Мдивани, как голой жопе гвоздь в диване». По завещанию московский автор покоится теперь на родине предков. Огромный черный мраморный квадрат, как у всех, но есть деталь, которая привлекла внимание: огромная черная мраморная книга. Не книга даже — фолиант масштаба «Божественной комедии». Она навеки сомкнула страницы. И это символично! Никто никогда больше не сыграет «Твоего дядю Мишу» и не прочтет ни строчки автора, хотя книга призвана напомнить живущим: се был летописец времени!

Людмила Толстая, вдова советского графа и писателя Алексея Николаевича Толстого, выстроила мужу пышный саркофаг. На большом барельефе — профиль покойного, а под ним — объемные фигурки в бронзе — скорбящие герои произведений писателя. Скорбят Рощин и Телегин из «Хождения по мукам», застыли в неуемном горе сестры Катя и Даша, склонили головы и навеки задумались о своем создателе Александр Меншиков и Петр Великий. А что такого? Есть Петр Пушкина, а есть Петр и Алексея Толстого! Так-то оно так… Но вот вообразить себе Петра Великого статуэткой на могиле великого Пушкина вряд ли возможно…

Или вот — человечек в легкомысленном шапокляке, с бабочкой, обвязанный пулеметными лентами — персонаж оперетты «Свадьба в Малиновке», поигрывающий на черном могильном камне бицепсами и трицепсами, а внизу еврейская сентиментальная надпись безутешной вдовы, разумеется, на русском языке, — памятник прославленному опереточному комику Ярону. Мне довелось знать Григория Марковича. Этот любимец московской публики еще с 20-х или 30-х годов жил долго, весело и весьма успешно. Играл всех смешных персонажей в «Сильвах», «Марицах», «Веселыхвдовах», «Графах Люксембургских» и «Принцессах Герольдштейнских» прошлого или в их модификациях советского производства; он же — Яшка-пулеметчик, лихо отплясывающий танчики с огромной украинской бабищей в опереттах Дунаевского и кто-то еще. Ярон был очень маленьким лысым евреем с выпученными глазками и обаятельной улыбкой и высоким пронзительным голосом, слышным даже с галерки. Стоило ему с неизменным фирменным «гэком» — ужимкой, уверткой возникнуть на сцене, а иногда только определить себя голосом перед выходом, как в зале возникали дружные аплодисменты, не умолкавшие до конца спектакля. Ярон наигрывал безбожно, настолько безбожно и простодушно, что это делалось своего рода искусством, даже, если хотите, эталоном искусства комика-буфф. И все комики-буфф нашей страны равнялись на крошечного Ярона. Нет, конечно же, они были разные, и наверняка кто-то из них даже пытался противостоять манере столичного Ярона, но что с того. Эталон оставался за Яроном.

Он был забавным человеком, не лишенным остроумия. На сборном концерте мастеров искусств в Колонном зале Дома союзов, в который я, молодой тогда артист, был приглашен как участник популярной картины «Убийство на улице Данте», мне за кулисами довелось увидеть следующую сцену: маленький Ярон подошел к огромному мхатовцу В. Ершову, народному артисту СССР, в прошлом — кавалергарду, и, глядя на него снизу вверх и как бы еще нарочно уменьшившись в росте до того, что создавалось впечатление, что Ярон Ершову еле достает до промежности, лукаво сказал:

— Володя, давай с тобой вместе выступать в концертах! Мы сработаем отличный номер!

— А что мы с тобой будем делать? — спросил наивный Ершов своим глухим, глубоким, академическим голосом, тряся мхатовскими брылами, отчего голос его басово вибрировал. Ярон лукаво поглядел на окружавших артистов — для них и был затеян этот разговор с добродушным Ершовым в накрахмаленной рубашке с неизменной «кисой» в горошек — и своим высоким голоском завершил сцену репризой:

— А тебе, Володя, не придется ничего делать. Ты будешь стоять, а я буду по тебе лазать!

Прошли годы, я оказался на Новодевичьем и увидел памятник на его могиле. Хочется думать, что сам Григорий Маркович, увидь он этот памятник, должен был бы взять предмет потяжелее, напрячь все свои силенки и двинуть им по творению скульптора. А может, он бы смеялся до слез, а может — и такое вполне возможно, — ничего бы не имел против черного мрамора, на котором его барельефы в опереточных ролях. Нет, верится, что это произведение искусства не пришлось бы по душе прекрасному артисту оперетты Ярону. Но что поделаешь, если у безутешных вдов — буйная творческая фантазия…

Моя мать знала Анну Андреевну Ахматову еще с 20-х годов, когда была «серапионовой сестрой» «серапионовых братьев». После маминой смерти в 1973 году я обнаружил ее записи, к сожалению, немногочисленные: так и не собралась написать, хотя знала очень многое и очень многих. Я позволю себе привести здесь ее воспоминания об истории памятника А. Блоку.

«Во время войны останки А. А. Блока были перенесены со Смоленского кладбища на Литераторские мостки Александро-Невской лавры, и в начале 46-го или в конце 45-го года Союз писателей возложил на меня обязанность организовать установку памятника А. А. Блоку на его могиле. В самом начале 1930-х годов издательство писателей предлагало Л. Д. Блок водрузить памятник А. А. Блоку, на что Любовь Дмитриевна ответила: „Сашеньке будет тяжело“.

Мы запросили Комитет по делам искусств, и нам было ассигновано 25 тысяч рублей. Это были очень маленькие деньги (на памятник Янке Купале было истрачено, кажется, не менее 75 или 100 тысяч).

По совету то ли Ольги Берггольц, то ли Прокофьева я обратилась в Музей скульптуры с вопросом, чем они могут нам помочь. Там оказалась фантастическая женщина — Тамара Федоровна Попова, директор музея, которая пообещала, что постарается отобрать один из бесхозных памятников; она повела меня в хранилище, предложив выбрать обелиск, на который можно поставить барельеф. В 46-м году барельеф был утвержден Прокофьевым, и к 7 августа памятник Блоку был готов.

Седьмого августа 1946 года я, созвонившись с Анной Андреевной, заехала за ней, и мы отправились на кладбище. С нами в машине случайно оказался И. Эвентов, при котором произошел следующий разговор.

— Правда ли, что Блоку установлен памятник из бесхозной скульптуры? — спросила Анна Андреевна, обратившись ко мне.

Я ответила утвердительно. Помолчали. И вдруг Анна Андреевна сказала:

— Зоя Александровна, если я умру и вы будете устанавливать памятник на моей могиле, ни в коем случае не берите его из „бесхозных“.

— Помилуй бог, Анна Андреевна, не будет ли вам тогда все равно?

Немного подумав, Ахматова сказала:

— Пожалуй, вы правы, мне будет все равно.

На кладбище торжественного митинга не устраивали, выступил, кажется, Евгеньев-Максимов и кто-то еще, но я знала, что дело сделано — у Блока есть памятник…»

Кстати, о бесхозных памятниках. Когда в 1852 году умер Николай Васильевич Гоголь, славянофилы почему-то отказались участвовать в его похоронах. Но спустя какое-то время одумались, и предводитель славянофилов С. Т. Аксаков установил на могиле Гоголя в Даниловом монастыре валун, на который водрузили большой каменный крест. Памятник этот простоял долго, а когда в 1934 году кладбище ликвидировали, останки Гоголя перенесли на Новодевичье и вновь водрузили аксаковский валун, но уже без креста. В начале 50-х, когда готовились к столетней годовщине смерти писателя, власти решили навести порядок с гоголевскими памятниками: задвинуть замечательный памятник Андреева во двор дома, где жил Гоголь в последние годы жизни, на Гоголевском бульваре установить новый, более созвучный эпохе (тот самый, что «От советского правительства»), а на могиле писателя поставить бюст. Так аксаковский валун оказался не у дел и валялся у кладбищенской ограды. В те годы на кладбище часто приходила и ухаживала за могилой своего мужа скромно одетая женщина, у которой не было денег на памятник. Ей приглянулся валун, и она спросила разрешения у кладбищенского начальства. Берите, сказали ей, валун бесхозный. Так на могиле Михаила Афанасьевича Булгакова появился памятник, доставшийся ему от его самого любимого писателя…

Не знаю, знала ли эту историю Ахматова. Может быть, наученная горьким опытом Блока, Анна Андреевна решила не пускать дело на самотек и сама позаботилась о том, чтобы после ее смерти люди знали ее последнюю волю. Вот это место в ее «Реквиеме»:

А если когда-нибудь в этой стране

Воздвигнуть задумают памятник мне,

Согласье на это даю торжество,

Но только с условьем: не ставить его

Ни около моря, где я родилась, —

Последняя с морем разорвана связь, —

Ни в царском саду у заветного пня,

Где тень безутешная ищет меня,

А здесь, где стояла я триста часов

И где для меня не открыли засов.

И пусть с неподвижных и бронзовых век,

Как слезы, струится подтаявший снег,

И голубь тюремный пусть гулит вдали,

И тихо идут по Неве корабли.

На ее могиле в Комарове сначала стоял простой деревянный крест, а позже возникла непонятная каменная стена с окошком и каким-то голубком. Но не нужен он здесь, если не живой и если памятник стоит не там, где ему должно стоять, как завещано Анной Андреевной. Одно утешает — памятник не из «бесхозного фонда», как у Блока. И на том спасибо…

Владимир Высоцкий

Об открытии памятника Владимиру Высоцкому на Ваганьковском кладбище я узнал совершенно случайно. Казалось бы, я не тот из Форсайтов, который все узнавал последним. Как-никак москвич, актер, газеты почитываю, знакомые есть. В газетах, разумеется, об этом не было ни гугу. Вечером того же дня страна узнала обо всем от голосов из-за бугра. По счастью, есть у меня одна подруга. Знакомая всей Москве Тата. Жена Додика. Если хотите узнать, как пройдет международный турнир по шахматам, кто станет главным режиссером весьма успешного театра, на ком так и не женится записной ловелас — адресую вас к моей подруге Тате. Ну что бы я и еще пол-Москвы делали без Таты? Результат прихода и вынесенное резюме после посещения Театра имени Ленинского комсомола инкогнито членом Политбюро, идеологом партии товарищем Лигачевым сообщила мне все та же Тата. Увидели бы я и еще пол-Москвы без Таты «Железный барабан» Шлендорфа, королевское шоу с Джином Келли в Лондоне, вручение «Оскаров» Аль Пачино и Владимиру Меньшову в Голливуде? Нет. Я бы только видел «Что, где, когда?» и бенефис Людмилы Гурченко по телевизору.

О Тате можно спеть песню, сочинить поэму — да что там поэма? Она достойна эпоса. Я спокойно мог жить в Москве без транзистора и узнать, что, например, вчера Михаил Шемякин у себя в мастерской в Париже принял Михаила Барышникова и тот читал присутствующим стихотворение Бродского на английском языке…

Вот от Таты я и узнал, что долгожданное открытие памятника Высоцкому состоится завтра и что ей поручено отсутствующим в Москве Иосифом Кобзоном возложить венок. Этот венок с надписью на ленте лежал в багажнике серой «Волги», на которой заехали за мной в 11 утра моя подруга и ее приятель. Тата волновалась: «Народу будет уйма, как пройдем? Мы, Мишаня, тебя вперед, как визитную карточку». Но когда наша «Волга» только подъезжала к воротам Ваганьковского, стало ясно, что столпотворения нет. Это показалось мне удивительным. Прошедшей зимой я был на Ваганьковском в день рождения Володи — стояли кордоны и штанкеты, порядок поддерживала милиция, очередь до метро, люди с цветами, венками терпеливо ждали момента, когда они подойдут к могиле и возложат принесенные ими гвоздики и розы. Я тогда, пользуясь привилегией известного милиции артиста, прошел без очереди и тоже положил на холм из цветов свои гвоздики, постоял. Потом пошел к могиле Даля, к Енгибарову и Есенину. Всюду был народ, всюду лежали цветы, хотя и в значительно меньшем количестве. О дне Даля знают немногие. О дне Енгибарова не знаю и я. Хотя у подножия его памятника лежали две гвоздики, с моими их стало пять, на заснеженном постаменте клоуна в больших ботинках с зонтиком и бронзовым цветочком, столь не совместимым с понятием «вечность». Но тогда был день Высоцкого…

Властитель дум! Звучит высокопарно, старомодно, как будто вытащили из сундука бабушкин салоп и запахло нафталином. Не лучше ли так: «Я просто тащусь от него! Как он играет — балдеж! Классный стеб!» Ладно. Так вот я тащусь от Высоцкого по сей день. Даже израильтяне о нем слышали. Некто Духин «перепер» на «хибру» его тексты и поет их для молодежи. Когда Володя был в Америке, Марина Влади повезла его в Голливуд. Ее там знали, Высоцкого, конечно, нет. Влади договорилась о Володином концерте, и он пел. Был ли успех? Мне сказали так: приехала Марина Влади с мужем, а уехал Владимир Высоцкий с женой…

Но пел он, конечно же, прежде всего для своих, живущих в этой стране. И «своих», которым нужны были эти песни, оказалось много, очень много, — вся страна. Мне рассказывали: Театр на Таганке приехал на гастроли в какой-то русский город, не помню, в какой. От вокзала до гостиницы решили идти пешком. Было летнее утро, и когда актеры вышли из здания вокзала, окна в домах распахнулись, на подоконники выставили магнитофоны, и на всю улицу — на полную громкость — зазвучали песни Высоцкого. Город приветствовал своего кумира. Володя шел впереди всех, ему махали из окон, аплодировали, и он махал в ответ…

И вот наступил день расставания. До чего же поганое это дело… Особенно если расстаешься навсегда. Как с Наташей Долининой, чудной женщиной, близким другом, талантливым литератором нашего поколения, как говорится, безвременно ушедшей… Паша Луспекаев, Василий Шукшин, Александр Вампилов, Геннадий Шпаликов, Юрий Трифонов, Олег Даль. И все — в десятилетие после 70-го года. Уходили дети 56-го.

Смерть самых лучших выбирает

И дергает по одному… —

как пел Володя Высоцкий в песне, посвященной Шукшину. Про что он только не пел, этот Володя! И про натянутый канат, по которому идет; и про Нинку, которая спала со всей Ордынкой; и про поэтов, которые ходят пятками по лезвию ножа и режут в кровь свои босые души; и про то, что в общественном парижском туалете есть надписи на русском языке; и про то, что не надейтесь, милые, я не уехал и не уеду…

Он лежал на сцене, а над ним — он же на портрете, в рубашке с погончиками, вглядывался в зал: кто сегодня пришел увидеть его в последний раз? Пришли все. Не «вся Москва», а именно ВСЕ, потому что он пел про то, что чувствовали, думали, но не умели или не могли сказать вслух все.

Проститься с Володей пришло очень много народу. Пришло бы и больше, приехали бы на поездах и электричках, прилетели бы на самолетах из других городов, но Москва была закрыта: проводились Олимпийские игры, и в городе действовал особый режим: проникнуть в него без специальных пропусков было невозможно. Но и без того пришедших было так много, что охраняло их еще тысяч пять человек в синих рубашках. Хорошо, что они были, охраняющие. И хорошо, что их было так много. Иначе маленькому зданию, где лежал он, пришел бы конец. Его бы, это здание, сами того не желая, сломали, снесли, уничтожили те, кого здесь в тот день было много-много тысяч. Словом, хорошо, что здесь были охранявшие, и хорошо, что они пригнали грузовики с камнями и мешками с песком. Грузовики, как разумно поставленные плотины, устойчиво перегородили близлежащие улицы и заставили людское море войти в строго очерченные берега. Из потока образовалась людская река. Она начиналась от Котельнической набережной и медленно текла к Таганке, чтобы протечь через зал, где лежал на сцене он. А в зале сидели его друзья, коллеги, знакомые, то, что и называется: вся Москва. Вся Москва, что была тогда в Москве. Они смотрели на него. А он смотрел на них с портрета. И звучало: «С миром отпущаеши раба Твоего» — и Бетховен, Рахманинов, Шопен. Потом те, что не уместились в зале, а заполнили огромное помещение театра, услышали голос Высоцкого — Гамлета, его голос: «Что есть человек, когда желанья его — еда и сон. Животное, не более…»

В окна было видно необозримое множество людей, и находившимся внутри иногда становилось страшно: как поведут себя те, которые не успеют попасть сюда и не увидят его в последний раз? Тогда-то в голову и приходила — осторожная или трусливая? — мысль: хорошо, что этих, в синих олимпийских рубашках, много, и хорошо, что грузовики.

А за окном уже поплыли цветы. Люди поняли, что все-таки не увидят его и передавали их стоящим впереди, и цветы плыли по остановившейся реке. В зале опять и опять звучало: «С миром отпущаеши…» После этого говорили: немногие и недолго. И всякий не мог не говорить об одном и том же: что за окном… откуда такое? И почему это именно так, а не иначе?..

Потом тем, что были в театре, разрешили проститься, и они тоже всего лишь прошли через зал мимо лежащего, и только некоторым разрешили поцеловать холодный лоб или руки. Это длилось долго. Потом ждали уже на улице, а там, в зале, остались только родные. Вышедшие из театра увидели людей во всех окнах, на всех балконах и крышах домов. Чего ждали эти? Что можно увидеть с крыши семиэтажного дома, стоящего на другой стороне площади? Однако все они чего-то ждали… И вот его вынесли из главного входа театра. Если бы он смог открыть глаза, он увидел бы только небо между домами, но если бы мог слышать, то вздрогнул бы от этого: «а-a-a-a!..», которое вдруг возникло, как общий выдох, и куда-то улетело. Когда процессия выехала на Таганскую площадь, чтобы затем направить свой путь по Садовому кольцу, под машину, которая везла его, полетели цветы, и еще несколько сот метров люди бросали и бросали их под колеса автобусов. А потом людей стало меньше, и процессия понеслась по Садовой быстро.

Ну что за кони мне достались привередливые…

Перед Красной Пресней движение замедлилось. Здесь его тоже ждали, и чем было ближе к цели, тем больше становилось людей и тех, что в синих олимпийских рубашках. К Ваганьковским воротам кортеж подъезжал медленно.

Мы успели, в гости к Богу Не бывает опозданий…

У последнего его приюта людей оказалось сравнительно мало. Палило яркое солнце. У могилы было решено не говорить. Сказал кто-то один, кому это было доверено. Говорящего было совсем не видно и еле слышно людям, которые стояли не рядом с могилой. Потом — то, что страшно всегда: глухой стук молотков. И все…

Мне меньше полувека, сорок с лишним,

Я жив, тобой и Господом храним.

Мне есть что спеть, представ перед Всевышним,

Мне есть чем оправдаться перед Ним.

Высоцкий, кажется, уже понимал, что настаивать на чем-нибудь бессмысленно; все равно сделают по-своему. Так он об этом и написал:

А потом, по прошествии года, —

Как венец моего исправленья —

Крепко сбитый литой монумент

При огромном скопленье народа

Открывали под бодрое пенье, —

Под мое — с намагниченных лент.

Я немел, в покрывало упрятан, —

Все там будем! —

Я орал в то же время кастратом

В уши людям.

Саван сдернули — как я обужен, —

Нате, смерьте! —

Неужели такой я вам нужен

После смерти?!

Как в воду глядел Володя, ошибся только в сроках. Понадобился не год, как он предполагал, а целых пять лет, чтобы на его могиле на Ваганьковском появился памятник. О памятнике Высоцкому шли долгие споры, соперничали партии и группы. Отголосок споров донесся и до меня. Марина Влади и согласные с ней друзья Володи предлагали установить большой камень, чуть ли не осколок тунгусского метеорита привезти из Сибири. И имя. Но победила другая, семейная, кажется, точка зрения.

В тот день я свободно прошел через толпу, стоящую уже внутри кладбища. Милиционеры мне козырнули и вежливо пропустили нас с Татой на огороженное пространство. Вдоль штанкет стояли люди, которых было не больше, чем в обычные дни. Первый взгляд на памятник: что-то золотое стоит над могилой. Первое чувство — ощущение медного дешевого цвета. Золотой памятник — фигура Высоцкого пытается вырваться, освободиться от пут бронзовой ткани. Нимб за головой. В нимбе отражается затылок. Нет, это только нечто вроде нимба — гитара. За его головой — тыльной стороной. От грифа гитары — лошадиная морда. «Что за кони мне попались?» Есть в этом памятнике какая-то литературная безвкусица. Лицо совершенно не его. Ощущение, что над верхней губой усы. Хотя он и носил когда-то усы, на памятнике они ни к чему. Но главное — памятник, безусловно, вызовет «нужную» реакцию. И как доказательство — слышу голос космонавта Гречко:

— Я думал, что этот памятник не разрешат. Смотри-ка, стоит. Здорово!

Командора шаги злы и гулки!

Я решил, как во времени оном,

Не пройтись ли по плитам, звеня.

И шарахнулись толпы в проулки,

Когда вырвал я ногу со стоном,

И осыпались камни с меня!

— Ничего, со временем потемнеет, будет лучше, — вздохнула Алла Демидова.

Круг замкнулся. За пять с лишним лет до этого я стоял на том же месте тоже рядом с Аллой. Был день похорон. Подойти к могиле было невозможно. Рядом с нами в полосатом пиджаке стоял Олег Даль.

Алла припомнила и рассказала мужу:

— Знаешь, когда застучали молотки, Миша сказал — мы же ничего не могли видеть и почти ничего не слышали: «Ну вот, застучали». А Олег сказал: «Интересно, кто следующий?»

Я не стал спорить, но помню, что ничего такого Олег тогда не сказал. Просто стоял бесслезный и смотрел. Просто мы все тогда об этом подумали.

Олег Даль

В тот солнечный июльский день 1980 года я видел Олега Даля в последний раз. Он стоял слева от меня в коричневом летнем пиджаке в белую полоску, трезвый, сосредоточенный, внешне спокойный. Молчал и смотрел туда, откуда доносился стук молотков. Поморщился, словно от мелкой неприятности. Подошла Галя Волчек, прошептала: «Может, хоть это на него произведет впечатление?» Это она о Дале. Я машинально ответил что-то вроде: «Хотелось бы». Но тогда мне, как и всем, было не до Олега. Заканчивался последний акт другой драмы. Оставалось только закрыть занавес и разойтись по домам.

Незадолго до конца его тридцатидевятилетней жизни на встрече со зрителями Далю пришла записка: «Олег Иванович, у вас есть друзья? Кто они?» — «Друзей у меня нет, — отвечал Олег. — Они у меня были. Влад Дворжецкий, Володя Высоцкий… — потом помолчал, глядя внутрь себя по своей обычной манере последних лет, и добавил: — Я чувствую, что они меня ждут…»

Когда очевидец рассказывал мне эту жуткую историю, я не удивился. Дело шло к тому. Безвкусная, кощунственная фраза была сказана без тени рисовки и абсолютно искренне. Прошло несколько месяцев, и Даля не стало…

У поэта Арсения Тарковского есть строчки:

Не описывай заранее

Ни сражений, ни любви,

Опасайся предсказаний,

Смерти лучше не зови!

Что говорить: произнесенное вслух слово — вещь не пустая.

Слово — только оболочка,

Пленка жребиев людских,

На тебя любая строчка

Точит нож в стихах твоих.

Когда от разрыва сердечной аорты в одночасье не стало Павла Луспекаева, я провожал его тело, которое увозил в Ленинград студийный рафик. Я был в состоянии шока, к тому же, хотя и не сильно, пьян. Прощаясь с покойным в морге клиники Склифосовского, я пробормотал что-то подобное тому, что сказал со сцены Даль. Вечером того же дня от удара об угол шкафа у меня произошло сотрясение мозга, и я оказался в Боткинской больнице. Когда пришел в сознание, обнаружил, что все лицо у меня синее. Кровь вышла на поверхность, и я остался жив.

Те дни были чрезвычайно трудными днями в моей в общем счастливой жизни. Я катился вниз и спешил к идиотскому концу, не сделав очень многое из того, что было мне, видать, написано на роду. Этот случай предостерег меня. Еще не бросив пить окончательно, я сумел взять себя в руки, и это дало мне возможность заняться делом, то есть трудиться дальше в меру отпущенных сил и способностей, которые, как известно, хотя и не зависят от нас, но требуют реализации. А если мы с ними поступаем нерачительно, то совершаем грех. Не перед собой, даже не перед людьми, а перед чем-то высшим — не умею сказать, перед чем… И как бы ни были скромны наши способности, это именно так. «Исполнен долг, завещанный от Бога мне, грешному», — говорит пушкинский Пимен, говорит Пушкин.

Мог ли Даль сказать эти слова о себе? Вот вопрос, который и по сей день не дает мне покоя. В попытке разобраться я начал записки о моем покойном товарище, талант которого был незауряден, прекрасен и мучителен для него самого…

В Ленинграде, на съемках, в номере гостиницы смотрю Даля в телефильме «Принц Флоризель». Неровно. Его партнер Игорь Дмитриев играет точнее, в жанре… И вдруг замечательный далевский кусок! Нет, все-таки Даль есть Даль! И вдруг — опять слабо, как нередко у него в последнее время, не сводит концы с концами, путает краски… Ах, вот опять взлет! Ну наконец, снял этот идиотский дамский парик. Свои прекрасные волосы, улыбнулся своей далевской улыбкой… Титр: конец фильма…

— А Даль-то поступил к нам в Малый!

— Ну да?

— Да, репетирует у Львова-Анохина в «Фоме Гордееве» роль Ежова.

— И как?

— Знаешь, потрясающе! На первой репетиции с листа так прочел, что все в отпаде… У нас в Малом от такого отвыкли. Все-таки он поразительный!

Значит, Даль в Малом. Вернулся на круги своя. Начинал там студентом, считал себя учеником Бабочкина (хотя не учился у него). Мыс ним оба сходились в любви к таланту Бориса Андреевича Бабочкина, оба считали его истинно большим актером, часто обсуждали, разгадывали актерскую его природу — то, что разгадать нельзя, но о чем всегда интересно размышлять. Значит, неакадемический Даль пришел в Академию… Надолго ли? Когда уйдет и как? Поскандалит или тихо-тихо соберет свои скудные пожитки, сложит в актерскую котомку, скажет, присвистнув, как Аркашка Счастливцев: «А не удавиться ли мне?» — и айда из Керчи в Вологду…

Галя Волчек уверяла меня, что Даль нигде не удержится, что у него мания величия, что такой уж он и ничего с этим не поделаешь. Я спорил, но вроде права оказывалась Галина Борисовна: ушел-таки Даль — сначала из «Современника», потом с Малой Бронной, где мы с ним опять служили вместе и где он так резво начал у А. В. Эфроса. За два неполных сезона сыграл в тургеневском «Месяце в деревне» студента Беляева, одну из главных ролей в «Веранде в лесу» Игнатия Дворецкого, репетировал в пьесе Э. Радзинского «Конец Дон-Жуана». Снялся в телевизионных работах Анатолия Васильевича в роли Печорина, в «Островах в океане» Хемингуэя, сыграл главную роль в его фильме по повести Андрея Битова «Заповедник». Немало! И все-таки ушел Счастливцев-Несчастливцев Олег Даль и от Эфроса…

Что за черт! Почему? Сам Даль никогда про свои уходы и приходы до конца не объяснял. Не считал нужным. Можно было догадываться. А теперь, значит, в Малый определился. Уйдет — не уйдет? Ушел.

А теперь ушел навсегда. И отовсюду…

В начале 60-х, еще студентом школы Малого театра, Олег снимался в фильме по «Звездному билету». Казалось, что и сам Даль вытащил тогда свой звездный билет. Ничего уже не помню из той картины по знаменитой в те годы повести В. Аксенова. Память отчетливо зафиксировала только один кадр: Алик Крамер, которого играл Даль, стоит, по-моему в плавках, у моря на фоне неба. Стоит во весь рост, в профиль, одну худую длинную ногу выставил вперед, худые длинные руки скрестил на груди, которую тоже не назовешь мощной, голова гордо отброшена назад. Стоит эдаким галльским петухом, еврейским Сирано де Бержераком. Смешно, обаятельно стоит, не просто стоит — с выдумкой…

Слух об Олеге пришел в «Современник» еще до его показа в театре, после которого Даль вместе со своим сокурсником Виктором Павловым был, разумеется, принят — и принят с восторгом. Показ — дело особое, специфическое, чрезвычайно трудное. Поступающий играет перед всей труппой (так было заведено в те годы), тут же худсовет, главный режиссер. Он лишен привычной атмосферы спектакля, естественных реакций беспристрастного зала. Он играет перед носом у придирчивых коллег, а во втором туре должен сыграть из репертуара самого «Современника», актеры которого и решат его судьбу. Тот показ был одним из самых блистательных, изумительных показов, которые мне довелось видеть. А видел я их немало. Кто только не показывался в «Современник»!

Помню показ молодого Володи Высоцкого. Он тогда ушел из Театра Пушкина, поболтался по провинции с Театром миниатюр и решил прийти к своим товарищам по студии МХАТ, где Володя был со всеми на «ты». Он сразу был допущен на второй тур и сам выбрал для показа роли из нашего репертуара: Маляра в комедии М. Блажека «Третье желание» и Глухаря из пьесы «Два цвета». Обе роли с блеском играли два наших ведущих актера — Лелик Табаков и Женя Евстигнеев. Выбрать именно их было чистым безрассудством. Куда разумнее было бы наметить два слабых звена в цепи актерских ролей и продемонстрировать свое абсолютное превосходство. Высоцкий, конечно же, это понимал, но… это был Высоцкий.

Беда в том, что в те времена, кроме него, об этом еще не догадывался никто или, во всяком случае, очень, очень немногие. Для нас он был просто младший товарищ по студии МХАТ, не снимавшийся в кино, ничего не сыгравший в театре, за исключением каких-то ролей у Равенских, в которых мы его к тому же не видели. Что мы о нем знали? Что пел какую-то блатнягу, играл на гитаре… И все.

В общем, Высоцкий показался, а вернее — не показался. Что мы увидели? Наглый малый, ростом невелик, красавцем не назовешь, голос хриплый, говорит — жилы на шее надуваются, и не юный какой-то с виду… Сыграл он нам в фойе и отечественного хулигана, и чешского алкаша. Сыграл неплохо, но и не блистательно — это уж точно. До наших ему было далеко.

Словом, не принял Высоцкого «Современник» в свое святое братство, не из ревности, не по злобе — просто не сумел разглядеть и понять, — и пошел Высоцкий искать свою судьбу дальше. «Я прийти не первым не могу! — споет он потом в замечательной своей песне об иноходце. — Я скачу, но я скачу иначе… По камням, по лужам, по росе… Говорят, он иноходью скачет. Это значит — иначе, чем все…»

Все, что Бог ни делает, — к лучшему. Так вышло и с Володей. Наш отказ привел его к Любимову, к Галилею и Гамлету, привел его к самому себе…

Даленок и его сокурсник Витя Павлов были, как сказано, наоборот, приняты на «ура». На втором, заключительном туре они играли первую картину из «Голого короля». Даль — Генрих, Павлов — Христиан. Играли в костюмах из нашего же спектакля с нашими же актерами, которые им подыгрывали. Уже после первого тура мы недоумевали, зачем ему дальнейшие испытания:

— Олег Николаевич! Олег! Ну зачем ему мучиться на втором туре? Парень — блеск! Ты что, сам этого не видишь?

— Парень действительно хороший. Но порядок есть порядок: мы зачем-то принимали Устав? И потом, второй тур ему только на пользу. Поверьте мне. Такому надо закаляться. К тому же он не один. Есть Павлов. Сыграют на показе Генриха и Христиана, а потом сразу введем их в спектакль — пусть дублируют Земляникина и Круглого. И спектаклю на пользу, и наш Устав не нарушен. Все должно быть разумно и справедливо.

Второй тур стал праздником. Партнеры подыгрывали новичкам, как на премьере. Принцесса Генриетта — Дорошина, смешная, длинноногая, с тонкой талией, наша круглолицая Нинка рдела от любви к Генриху — Далю маковым цветом. И Павлов, и Даль, оба были в ударе. Потом, уже войдя в спектакль, они, к сожалению, так в нем никогда не играли, хотя были лучше первых исполнителей во много раз.

Даля мы называли Даленком. Точно — Даленок! Олененок. Еще не Олег: Олежек. Олег у нас — Ефремов. Но и не Лелик. Лелик — Табаков. Итак, Олежек Даль, или Даленок. Насколько я знал и понимал Большого Олега, он должен был обожать Олега Маленького. По многим причинам. По какому-то внутреннему сходству натур, да и по внешнему тоже. Посмотрите на фотографию молодого Ефремова, вспомните ефремовского Ивана-дурака в Центральном Детском или слугу в «Мещанине во дворянстве». Даленка можно принять за его младшего брата. Да, Олег Даль скорее происходит из «породы Ефремовых», чем от далекой датско-немецкой ветви знаменитого Владимира Даля — составителя толкового словаря и врача Пушкина. Кстати говоря, потомок ли он его, я не знаю до сих пор. Взглянешь на молодой портрет «предка» — вроде похожи, да и Даленок в подпитии туманно на это намекал, однако в трезвом виде никогда на эту тему не заговаривал.

Да это и не важно. А вот сходство-несходство натур создателя «Современника» и только что принятого вчерашнего студента Олега Даля было очевидным. Даль и по складу дарования идеально подходил эстетике Олега Большого: органичный, живой (высшая похвала Ефремова), темпераментный, пластичный, с поразительным чувством юмора, с причудливыми актерскими ходами (меня Ефремов дразнил «логистом»). Словом, мы ожидали и надеялись (иногда и завидуя), что у Даленка сложится в нашем театре счастливая судьба.

Нет, с самого начала все пошло через пень колоду.

Приняли Даля в театр весной, перед отпуском. Он поехал сниматься в Одессу, там же снималась и Нина Дорошина. Вернулись они женихом и невестой. Дорошина старше Даля годков на семь, но смотрелась прекрасно. Ну почему бы и нет, собственно? Однако странно… Не то странно, что старше или что в Даля влюбилась — в него влюбляться сам Бог велел, — а то странно, что Дорошина была измучена многолетним, никак и ничем не кончающимся романом с Олегом Большим. Этот роман начался на съемках фильма М. Калатозова про целинников; Дорошина снималась в нем еще студенткой Вахтанговского училища, а Ефремов — актером ЦДТ, уже начавшим дело «Современника».

Этот рассказ на тему «поговорим об искусстве — кто с кем живет» можно было и не начинать, а уж тем паче не углубляться в него, если бы женщины не играли столь важной роли в судьбе, в Счастье и Горе, в Жизни и Смерти художника. А Даль был Художником. И оскоплять память о нем мне бы не хотелось, не хотелось бы обойтись бесполыми теоретическими выкладками. Лучше навлеку на себя гнев ревнителей чистого искусствознания.

Представьте себе волнения перед свадьбой, пересуды:

— А Даленок ее любит?

— Любит. Иначе зачем ему она?

— А она?

— Это вопрос.

— Ну, может, полюбила. Он того стоит.

— Конечно, стоит. Еще бы не стоил! А вот любит ли она его, вопрос…

— Дай-то бог.

В большой квартире на Садовом кольце собралось много народу. Родственники Даля, друзья и, конечно, весь «Современник». Большой Олег тоже здесь. Пьет, как и все. Из-за стола уже встали, но пить продолжаем. Обстановка какая-то нервозная, хотя тосты, шутки — все как положено. И вдруг Олег Большой, обращаясь к невесте, ласково говорит: «Иди сюда, лапуля моя…» «Лапуля» идет и садится на колени к тому, кого мы все отчаянно любим, обожаем, боготворим. «А любишь ты все-таки меня, правда, лапуля?..»

Нет, никто никому не дал в морду, не стрелялись, не дрались на саблях, никаких там «милостивый государь» и прочее… Шок. Неловкие шутки. Ничего не понимающие родственники жениха. Даленок, как в сомнамбулическом сне, слоняющийся по собственной квартире на собственной свадьбе. Алкоголь. И исчезновение — дня на три-четыре…

Не знаю, пил ли он студентом. Может, как и все студенты, попивал. Был ли предрасположен к болезни? Скорее всего — да! Но тогда он исчез, пропал, ушел из жизни — пока только театра — в первый раз. Увы, не в последний. Его уходы, исчезновения в последующие годы время от времени повторялись. Его любили и ему прощали. Собирались собрания — брали на поруки. Так сказать, боролись за товарища, пытались перевоспитать. Даль каялся — спокойно, без экзальтации, даже не каялся, а стоял перед коллективом единомышленников, где почти каждый был не дурак выпить, смотрел в себя и молчал. На вопросы отвечал односложно: «Конечно… разумеется…» «Обещаешь?» Кивал головой, не глядя в глаза. Потом все повторялось… В «Современнике» пили многие, чтоб не сказать — все мужчины; попивали и женщины, однако алкоголиков почти не помню. Мы были просто молоды и очень здоровы физически. Я пил как все, а часто и больше других, но настоящих срывов за одиннадцать лет насчитываю три. Два раза проспал явку, — правда, один раз хоть и с опозданием, но прибыл и отыграл спектакль. Причем играл более или менее нормально, и лишь во втором акте вдруг — полный провал памяти! Было жутковато, но ничего, выпутался, довел роль до конца. И только однажды я заявился на сцену пьяным в стельку, в дым, вдрабадан — на спектакле «Третье желание», который пришелся на вечер 1 января, оказавшийся, разумеется, продолжением веселой новогодней ночи. Ничего кошмарнее я из всей своей сценической жизни не припомню. А как страшно было партнерам! Им в таких ситуациях всегда страшнее — уж это я знаю по тем редким случаям, когда оказывался в их отчаянном положении.

Добавим, что играл я в искрометной комедии и к тому же главную роль — вот только глагол этот, «играл», тут не подходит… Ни язык, ни тело не повинуются, они перестали быть моими, — это засело в меня глубоким страхом и уберегло от повторений, хотя пить в свободное, как говорится, от работы время я еще не прекратил. Но это оставалось фактом лишь моей биографии и драмой только для моих близких.

В «Современнике» работали и идеально дисциплинированные актеры — скажем, Игорь Кваша, Олег Табаков, — и еще более распущенные, чем я. Но пьющих актеров, от которых зависела судьба спектакля, практически не было. Разве что — Большой Олег. Но он был Ефремовым, и этим все сказано. Тогда заменяли спектакли, или же Ефремова страховали дублеры — до скандалов не доходило никогда. И вот возникла угроза номер два — Олег Маленький, Даленок. Этот курчавый, светлоголовый Лель, с ясными глазами, с обаятельной, застенчивой улыбкой, чертовски талантливый, истинно русский артист, не знающий отбоя от предложений сниматься в кино, прекрасно музыкальный, окруженный всеобщей любовью, имеющий много поклонников, поклонниц и, конечно, завистников (иначе какая, к черту, слава!), при этом очень-очень молодой, вся жизнь впереди. А вот поди ж ты, именно он подвержен загулам, которые обычно начинаются весело, с гитарой и пением, а кончаются исчезновением, скандалами, мрачными выходами из еще кратковременных пока запоев и взглядом, обращенным внутрь себя.

«Зазнался, водка губит, слишком легко все дается» — вот обычные, привычные, на поверхности лежащие слова, которые говорятся в подобных случаях. Так сказать, идеальная схема.

«Даля погубила водка». А что, разве не так? Так. И не так. Не совсем так… Совсем не так! — хочется закричать, защитить, уберечь его память, но, увы, и это было бы ложью. Так в чем ответ? Где истина?..

Даль любил петь. И пел, а не разговаривал под гитару. В Москву договариваться о гастролях приехал Дин Рид. Пришел в «Современник» на спектакль. Мы с Таней Лавровой играли «Двое на качелях». Собственно, он и пришел по приглашению Лавровой, с которой познакомился на кинофестивале где-то в Южной Америке. Татьяна тогда была женой Даля. Олег подъехал к концу спектакля, и мы вместе с Ридом и его переводчиками (двое молодых людей, он и она) отправились сначала в «Арагви», а затем поехали допивать в номер Рида в гостиницу «Украина».

В номере Рид показывал нам свои рекламные проспекты с фотографиями из ковбойских фильмов, и мы, с законным для конца 60-х интересом, их разглядывали. Откуда нам было знать, что певец Дин Рид стал борцом за мир в основном оттого, что его конкурент Элвис Пресли слыл милитаристом, так как служил в армии, не сумев увильнуть от призыва? Не знали мы и того, что Дин Рид фактически неизвестен у себя на родине, — для нас он был заморской штучкой, знаменитым певцом, киноактером.

В тот вечер, плавно перешедший в утро, Лаврова, естественно, оказалась в центре мужского внимания, и между Далем и американцем сразу возникли отношения, не лишенные конкурентности. Я был чем-то вроде буфера, к тому же играл роль доставалы отдельного кабинета в «Арагви», тамады и т. д. Впрочем, атмосфера была дружелюбная, скандалом не пахло.

В номере Рида ребята из Госконцерта шепнули:

— Миша, попросите его спеть. Он так поет! Вы получите наслаждение! Ведь не каждый день вам выпадает счастье сидеть с Дином Ридом! Попросите его, воспользуйтесь случаем!..

Я воспользовался. Рид спел что-то фольклорное. Потом еще. Он был не прочь петь и больше, но тут Даленок на каком-то туземном языке сказал:

— Дин, хелло, гивми инструмент, плиз…

Дин поднял брови.

— Ну дай, не бойся, я его не съем…

Даль подстроил гитару и вывел чистым высоким звуком: «Там вдали за рекой зажигались огни, в небе ясном заря догорала…» Потом пел Есенина, потом все вперемежку.

Надо было видеть реакцию. Дин обалдел, заморский Рид охренел. Спросил Даля:

— У вас есть диски? Много?

У Даля не было дисков, он не выступал на телевизионных «огоньках», он не сделал есенинской программы, он не снялся (снимаясь много) в истинно музыкальном фильме, не сыграл Гамлета, не сыграл пушкинского Моцарта, он не, не, не — и еще раз не… Он, собственно, ни черта не сделал из того, что обязан был сделать! Почему?!

Может быть, это досужие переживания? Нет Даля — Гамлета, но есть Даль — Шут в «Короле Лире». Не было Даля — Моцарта, но есть фильм, где Даль читает пушкинские стихи. Есть, наконец, десятки фильмов, среди которых «Женя, Женечка и „катюша“», «Эта старая, старая сказка», «Хроника пикирующего бомбардировщика» — мало ли? Были дивные роли в театре, на телевидении. Остались, наконец, записи на радио. Получается, что он сделал колоссально много и многое из сделанного им — колоссально! Да, для другого талантливого актера этого хватило бы за глаза, но для Даля это обидно мало. И дело даже не в ранней смерти. А в чем же? Нет, я еще не готов ответить… Вернемся к истокам.

Итак, Даленок был молод, полон сил, талантлив, красив. Был много занят в театре, как и все мы тогда. Играл в основном малюсенькие эпизоды: одного из маркизов в «Сирано де Бержераке», Поспелова — друга младшего Адуева в «Обыкновенной истории» и еще много другого в этом же духе.

Первая настоящая роль, которую он сыграл, был джазмен Игорь в комедии «Всегда в продаже». В пьесе Аксенова она как бы и не главная, даже второстепенная, но в исполнении Даля она стала шедевром, ничуть не меньше, чем роль, которую критики называли бриллиантом спектакля, — роль буфетчицы Клавы, «Клавдия Ивановича», сыгранную Олегом Табаковым.

Евгений Кисточкин, который «всегда в продаже» (его играл я), демонстрирует своему другу-антиподу, наивному идеалисту Петру Треугольникову, приехавшему в Москву из Магадана, соседей по дому. В этой галерее соседей есть трубач Игорь.

К и с т о ч к и н: Игорь! (Обращаясь к Далю.) Игорь, мы тут спорим с товарищем о Дизи Гиллеспи. Как ты к нему относишься?

Даль — И г о р ь (сразу преображается): Дизи Гиллеспи? Я всегда сочувствовал Дизи Гиллеспи. Никто не спорит, Армстронг и Эллингтон — знаменитые музыканты, но ведь нельзя не идти вперед.

К и с т о ч к и н (Треугольникову — Г. Фролову): Ты понял, Петя? Он сочувствует Дизи Гиллеспи. (Игорю.) А у самого тебя к чему больше душа лежит?

Даль — И г о р ь: Я стараюсь играть в разных манерах и разных составах, но больше всего, как ни странно, люблю диксиленд…

К и с т о ч к и н (Треуголъникову): Сейчас скажет: в нем есть мечтательность и наивный секс.

Даль — И г о р ь: В нем есть мечтательность и наивный секс…

К и с т о ч к и н: Во!

Т р е у г о л ь н и к о в: Ну и дела!

Ки с т о ч к и н (Игорю): А вот товарищ с Севера приехал. Он не понимает твоей любви к джазу. Строителям коммунизма, понимаешь ли, джаз не нужен.

Даль — И г о р ь (запальчиво): Товарищ! Вы что, товарищ! Это ошибка! Заблуждение. Джаз — это ведь прекрасно. Когда подходит твой темп и ты выходишь вперед с инструментом и начинаешь свою партию, а потом к тебе один за другим присоединяются товарищи и зал подчиняется нашему ритму! О! Будет когда-нибудь у меня настоящий потрясающий концерт! Товарищ! Я берусь в один вечер привить вам огромную любовь к джазу!

И с этими словами Даль доставал из футляра трубу (в одной руке у него был футляр, в другой — сетка с пустыми бутылочками из молочной кухни: молодой папаша шел за прокормом для новорожденного) и начинал играть «Высокую, высокую луну»… Разумеется, фонограмма была записана, но Даль так отдавался музыке, так жмурил глаза, надувал щеки и отбивал ритм ногой, он так жил в эти минуты джазовыми гармониями, что Кисточкин еле смог прорваться к нему, прилагая много стараний, чтобы быть услышанным.

— В молочную кухню опаздываешь, парень!

(Даль не слышит.)

— Игорь, за прокормом опоздаешь!

(Даль продолжает играть.)

— Игорь, ребеночек сдохнет!

(Даль не слышит даже этого.)

— Кочумай!!!

И только после привычной джазмену команды, отданной на лабужном жаргоне, Даль наконец прекращал играть на трубе.

— Что? — И, растерянно улыбаясь, смотрел на нас с Фроловым.

Я: Тебе башли нужны?

Даль (жалко бравируя): Башли мне всегда позарез.

Я: На!

Он: С какой стати?

Я (усмехаясь): За игру…

Даль: Хм, впервые мне забашлили за такую игру. (Берет деньги и уходит.)

Эта сцена часто кончалась аплодисментами на уход Даля. В этом спектакле он создавал очень узнаваемый образ молодого фанатика начала 60-х, времени наших общих светлых иллюзий…

— Играет на трубе. Двадцать один год, а уже ребенка завел. Раньше халтурил и неплохо зарабатывал, а сейчас таскается по этим джем сешенам, репетирует без конца для какого-то неведомого сказочного концерта, которого никогда не будет. Причем играет совсем не плохо, приглашали его даже в эстрадный оркестр. Не идет. Говорит, это не настоящий джаз. Работает на каком-то заводе подсобником за шестьдесят дубов в месяц. Жену завел: советский вариант Брижит Бардо. Живет в скудности, но принципы, принципы… Понял?

Так характеризовал трубача — Даля талантливый циник, начальник отдела одной из центральных газет. И характеризовал, надо сказать, точно. Точнее, чем полагал.

Олег Даль тоже всегда мечтал о каком-то неведомом сказочном концерте, спектакле, фильме, чтобы выйти вперед, когда подойдет его темп, и начать вдохновенно импровизировать на заданную тему, — и чтобы потом к нему присоединились его товарищи по искусству и зал подчинился нашему ритму.

Собственно, в этом постоянном поиске синей птицы и проходила вся его прекрасная и несладкая жизнь. Причем именно джаз становился для него неким символом, который он и мечтал реализовать в нашем драматическом искусстве. В конце 70-х, незадолго перед своим отъездом «на родину джаза», Аксенов рассказывал, что Олег буквально преследовал его предложением сделать сценарий о джазменах и непременно привлечь к этой работе «Козла на саксе» и других шестидесятников…

После нашей с Олегом удачной работы (телеспектакль «Удар рога» по пьесе Альфонса Састре) по его настоянию я прочел прекрасную вещь Кортасара «Преследователь» — о негритянском саксофонисте Джонни. Повести, посвященной американскому королю саксофона Чарлзу Паркеру, умершему в 35 лет, Кортасар предпослал эпиграфом фразу из Апокалипсиса: «Будь верен до смерти».

Повествование ведется от лица друга и поклонника Джонни, музыкального критика Бруно. «…Я уже давно заметил, что Джонни — не вдруг, а постепенно — уходит иногда в себя и произносит странные слова о времени. Сколько я его знаю, он вечно терзается этой проблемой. Я видел очень немного людей, донимающих себя вопросом, что такое время… В те дни Джонни был в великолепной форме, и я специально пошел на репетицию, чтобы послушать его, а заодно и Майлза Дэвиса. Всем хотелось играть, все были в настроении, хорошо одеты (об этом я, возможно, вспоминаю по контрастной ассоциации, видя, каким грязным и обшарпанным ходит теперь Джонни), все играли с наслаждением… И в тот самый момент, когда Джонни был словно одержим неистовой радостью, он вдруг перестал играть и со злостью ткнул кулаком в воздух и сказал: „Это я уже играю завтра“, — и ребятам пришлось оборвать музыку на полуслове, только двое или трое продолжали тихонько побрякивать, как поезд, который вот-вот остановится, а Джонни бил себя кулаком по лбу и повторял: „Вот это я уже сыграл завтра, Майлз, жутко, Майлз, но это я уже сыграл завтра“. И никто не мог разубедить его, и с этой минуты все испортилось: Джонни играл вяло, желая поскорее уйти, и когда я увидел, как он уходит, пошатываясь, с пепельно-серым лицом, я спросил себя, сколько это еще может продлиться…»

Даль мечтал, чтобы я сделал сценарий, пробил его и поставил «Преследователя» на ТВ и чтобы он, разумеется, играл Джонни, а лицо от автора, то есть Бруно, предназначалось им мне. Мы много болтали на эту тему, идея была заманчива, но осталась нереализованной по понятным причинам. Кому, кроме нас, был нужен телевизионный спектакль об американском саксофонисте — наркомане и алкаше, пусть это даже сам великий Чарлз Паркер? А Даль, конечно же, мечтал сыграть не Паркера, не Джонни, но себя самого в этой роли. Свое мироощущение. Свершись эта его мечта, может быть, он создал бы свою лучшую, интимнейшую роль в череде сделанного им в театре, в кино, на телевидении. Даль, мне кажется, мог бы сыграть в этой роли нечто иное, нежели собственную судьбу, и — кто знает? — избежать своего преждевременного бегства навсегда?..

«Джонни сидит на кровати. Прежде чем я успел что-нибудь сказать, он схватил мою голову своими ручищами и стал чмокать меня в лоб и щеки. Он страшно худой, хотя сказал мне, что кормят хорошо и аппетит нормальный. Больше всего его волнует, не ругают ли его ребята, не навредил ли кому его кризис… Отвечать-то ему, в общем, незачем, он прекрасно знает, что концерты отменены и это сильно ударило по Арту, Марселю и остальным. Но он спрашивает меня, словно надеясь услышать что-то хорошее, ободряющее. И в то же время ему меня не обмануть — за этой тревогой где-то глубоко в нем кроется великое безразличие к окружающим. Я знаю его слишком хорошо, чтобы ошибаться.

— О чем теперь толковать, Джонни. Все могло бы сойти лучше, но у тебя талант губить всякое дело.

— Да, спорить не буду, — устало говорит Джонни, — во всем виноваты урны…

…Я не отрываясь гляжу на него.

— Поля, покрытые урнами, Бруно. Сплошь одни невидимые урны, зарытые на огромном поле. Я там шел и все время обо что-то спотыкался. Ты скажешь, мне приснилось, да? А было так, слушай: я все спотыкался об урны и наконец понял, что поле сплошь забито урнами, которых там сотни, и в каждой пепел умершего. Тогда, помню, я нагнулся и стал отгребать землю ногтями, пока одна урна не показалась из земли. Да, хорошо помню, мне подумалось: „Это, наверное, пустая, потому что она для меня…“»

В даровании Олега Даля, особенно молодого Даленка, в его, как принято говорить, актерской палитре были яркие, солнечные краски, а среди разнообразия его масок была и маска клоуна-простака. Иванушка-дурачок, который за чудом ходил, сыгранный в фильме Надежды Кошеверовой, — это только один из многочисленных вариантов на тему Иванов, Емелек и других дурашливых простаков, которые, как всем известно, то оборачиваются царевичами или королевичами, то отказываются от причитающегося им полцарства и уводят царевну из царского дома, а иногда и ей самой предпочитают свободу, да девицу-скромницу из родимого села, да бадью портвейна.

Если пройтись по списку всего сыгранного Далем в кино, то ролей сказочных в буквальном смысле окажется не слишком много. Ну, тот же Иванушка у Н. Кошеверовой; солдат в ее же картине «Старая, старая сказка», где Даль с веселой песней на слова А. Галича пришагал в эту ленту из сказки Ганса Христиана Андерсена «Огниво»; две роли, Ученого и его Тени, в философской сказке Е. Шварца «Тень», экранизированной все на том же «Ленфильме» все той же Кошеверовой, которую Олег шутя называл «моя Куросавочка» или «Бабуля». (В «Старой, старой сказке» он, кстати сказать, тоже исполнял две роли — Солдата и Сказочника, лихую победительность, возможную и неизбежную в условном, придуманном мире, и беспомощность художника-мечтателя перед миром реальности.)

Но когда я говорю о маске Ивана — Емели, то, разумеется, этими работами не ограничиваюсь. Далю не случайно предлагали такие роли — он оставался Иванушкой-дурачком и когда играл Генриха в «Голом короле», и даже когда блистательно представлял сэра Эндрю Эгьюйчика в комедии Шекспира «Двенадцатая ночь» у английского режиссера Питера Джеймса в том же «Современнике». Причем и андерсеновский солдат, и Генрих, и даже сэр Эндрю были очень русскими солдатами, свинопасами и сэрами.

Это вовсе не значит, будто Олег не владел стилем, — напротив, он очень тонко чувствовал предполагаемый стиль, но все эти разные роли объединяло его очаровательное умение быть клоуном. Он замечательно умно идиотничал в них, изящно хулиганил, гармонически абсурдировал. Он был обворожителен в лихости, хитроват в простодушии и, надевая клоунскую маску, оставался в ней лириком Олегом Далем.

Не многим актерам дано умение заражать своим хохотом зрительный зал. Даль владел этим искусством удивительно. Он действовал на публику безотказно, как игрушечный заводной мешочек с хохотом, придуманный немцами. Нажимается кнопка, и мешочек выдает рулады смеха. Ты сначала с недоумением воспринимаешь это: ну в самом деле, что тут смешного? Но мешок продолжает хохотать, и ты уже улыбаешься идиотской выдумке. Тот — пуще. И вот, помимо своей воли, ты подключаешься, смеешься, хохочешь до слез — над собой, над глупостью происходящего — и не можешь остановиться.

Так смеялся и вызывал смех Даль в телевизионном спектакле «Ночь ошибок», поставленном мною в 1974 году. Это не трюк мастеровитого актера — смех оправдан ситуацией, — но Даль доводит эту ситуацию до крайней степени, до гротеска, до абсурда. Он остается при этом лондонской штучкой, сэром Чарлзом Марлоу, но за персонажем — сам озорной Олег Даль. Он играл «на грани фола», но не переходил эту грань никогда.

Мне кажется, что в фильме «Женя, Женечка и „катюша“» роль советского солдата Жени Колышкина хотя бы отчасти — тоже высокая клоунада, только с трагическим исходом. Картина В. Мотыля вообще уникальная. Это, кажется, единственная трагикомедия о войне. Комедии-то были: «Небесный тихоход», «В шесть часов вечера после войны», но там, как и положено в комедиях, все кончалось хорошо и даже очень хорошо. Здесь, вопреки всем правилам, — плохо. Очень плохо. Гибелью героини.

Даль сыграл артиллериста Женю Колышкина с поразительным чувством стиля и смысла того, что снимал В. Мотыль, даже, я бы сказал, с некоторым опережением, лучше других исполнителей поняв, что здесь нужно и что можно сделать. Олег всегда, когда его увлекала драматургия, «брал в край», точнее, в края роли. Смешное, дурашливое доводилось до предела, лиризм или драматизм роли тем самым оттенялся, высвечивался.

К сожалению, краски обаятельного простодушия, легкость, с какой он играл открытые добру и людям характеры, с годами стати его покидать. «Ночь ошибок», напомню, вещь сравнительно давняя, 74-го года. И то, если говорить правду, роль в ней была уже сделана на отжимках полнокровных созданий молодого Даля…

Пройдет всего четыре года, и я предложу Олегу играть роль учителя Марина Мирою в телефильме «Безымянная звезда», но альянс наш не состоится. Почему? Ведь и он, и я хотели работать вместе, а роль Учителя предназначалась Далю еще в 1970 году! И не просто предназначалась. Тогда же мной был написан и даже запущен в производство сценарий телеспектакля для цветной программы ТВ по пьесе М. Себастьяну. Но сменилось руководство, редакция цветных телепередач перестала существовать, и начавшиеся было репетиции прекратились. Понадобилось семь лет, чтобы пробить наконец «Безымянную звезду» на Свердловской киностудии.

Правда, не было бы счастья, да несчастье помогло. Не было бы двухсерийного фильма, а был бы всего лишь телеспектакль на видеопленке, которую в 70-м году еще нельзя было даже монтировать. Наш «Удар рога», который был сделан годом раньше, состоял всего из двух (!) часовых монтажных кусков. Сложный по раскадровке, с труднейшими драматическими сценами, с хроникой боя быков, с рисунками Гойи, где действие происходит в разных помещениях, где артисты должны несколько раз переодеваться, и т. д. и т. п… — в общем, этот спектакль мы сняли за два (!) съемочных дня.

Это была очень трудная, но и счастливая для всех нас работа. О ней тогда много писали и говорили. Мне она придала уверенности в дальнейших режиссерских экспериментах, а Даль сыграл, как он считал сам и как полагали многие из видевших эту его работу, одну из лучших своих ролей. Окрыленные успехом, мы взялись за «Безымянную звезду». Нас не смущало, что «Удар рога» безжалостно стерли из-за дефицита видеопленки. Мы были готовы снять на эту же пленку новый спектакль, а перед съемкой опять долго репетировать, подробно расписывать мизансцены — вновь без монтажа и прочих усовершенствований, которые скоро войдут в быт телевидения. Снять, заранее зная, что и этот труд будет стерт с магнитной ленты.

Олегу нравилась комедия Михаила Себастьяну и роль Учителя. Ему исполнилось 29 лет. Он был улыбчив, открыт людям, мечтателен и при этом по-актерски умен. У него было все, чтобы, водрузив на нос круглые очки, легко, как того требовал жанр пьесы Себастьяну (с некоторым преувеличением его можно определить как трагикомедию), блистательно сыграть Марина Мирою. Партнершей его должна была стать совсем молодая Анастасия Вертинская. Я — Григ. Но эта возможность в 70-м году, повторю, нам не представилась…

В 1978-м Даль — актер Театра на Малой Бронной. Мы снова работаем вместе. Я запускаюсь двухсерийным фильмом «Безымянная звезда». Кандидат на роль Марина один — Даль. Он читает прекрасно сделанный Александром Хмеликом сценарий, и я получаю от него письмо в девять страниц скорописи — я его сохранил. По-своему очень интересное письмо. Нет, он не отказывался играть. Он излагал свою точку зрения на происходящие в сценарии события, вернее, на не происходящее в нем, а уж тем паче в пьесе.

В этом письме-экспликации Даль предлагает трактовать комедию-мелодраму Себастьяну в совершенно особом духе. Ему хотелось сделать из этой прозрачной истории нечто вроде «Процесса» Кафки. Жителям города, где живет Мирою, — предлагал Даль, — только кажется, что мимо их вокзала проходят столичные поезда. Рельсы уже давно заросли травой. Учитель видит звезду, которую он открыл, и она действительно светится в ночном небе, но ее почему-то никто, кроме него, на Земле разглядеть не может. Всю историю Олег предлагал кончить самоубийством Учителя, причем тоже в кафкианском роде. Что-то вроде того, что Учитель ложится на рельсы, едва угадываемые под травой, и его убивает поезд, который, распахивая дерн и землю, проносится на жуткой скорости…

Это был принципиально другой вариант истории, иной сюжет. Помню, я сказал ему тогда:

— Олег, когда я захочу ставить Кафку, я буду ставить Кафку, — если мне это разрешат, — а пока я ставлю конкретную, к тому же понравившуюся мне скромную комедию Себастьяну и предлагаю тебе сыграть в ней главную роль.

Он увял, скукожился, взгляд ушел внутрь себя, ему явно стал неинтересен предмет разговора и мой взгляд на пьесу.

Мне все-таки удалось затащить Олега к себе домой и попытаться в присутствии будущих партнеров увлечь его жанром и смыслом того, что я собирался снимать. Он сидел на диване и очень внимательно следил за ходом моих рассуждений. Я рассказывал, играл, показывал, убеждал. Иногда он улыбался, в его глазах, казалось, возникал интерес, но потом взгляд его потухал и он опять погружался в самого себя.

— Ну, что ты скажешь? — спросил я.

— Интересно. Это — решение, — ответил он.

— Ну а ты будешь играть в этом решении?

Наступила пауза, которую мог позволить себе только Даль. Все неловко молчали. Он что-то напряженно обдумывал, морщился, как от зубной боли, потом медленно закурил. Пауза явно затягивалась. Кто-то должен был упростить ситуацию. Я понял, что это предстоит сделать мне, пока кто-то из присутствующих неудачной остротой не сделает положение еще более неловким и ситуация приведет к конфликту.

— Олег, кончай. Это роль стопроцентно твоя. Тебе надо выучить «текст слов», надеть круглые очки, улыбнуться, и все! Успех в кармане. А уж мы будем тянуться за тобой. А, старик? Ну что тебе стоит?

Все рассмеялись. Улыбнулся и Даль. И снова наступило неловкое молчание. Тут уж актеры изобразили деловую суету, стали прощаться. Олег продолжал сидеть на диване. Выпроводив актеров, я подошел к нему:

— В чем дело? Ну скажи ты мне откровенно, в конце концов. Ведь мы с тобой немало переиграли и переставили. Тебя не устраивает мое решение?

Он мимикой показал что-то вроде «нет, почему же, можно и так».

— Олег, пойми, я иначе ее не вижу.

— Понимаю.

— Но улыбнуться, как прежде, ты не хочешь?

— Не могу, — ответил Даль. — А усилий делать не хочу. Все равно это будет вымучено…

На том мы и расстались. Давить я на него не мог, да и не хотел. «Значит, он теперь себя так ощущает… Что ж, в последнее время я об этом догадывался…»

С «Ночи ошибок» мы уже не работали вместе и редко виделись. В 76-м я встретил Олега в ВТО и узнал, что он ушел из «Современника» и собирается поступать на Высшие режиссерские курсы. Я принялся уговаривать его прийти в Театр на Малой Бронной, где работа с Эфросом еще радовала и сулила радужные перспективы. Недавно была сыграна «Женитьба», по-прежнему с успехом шел «Дон-Жуан», и я надеялся продолжать ставить. Очень хотелось, чтобы мы с Далем снова стали партнерами — а вдруг он сыграл бы в моих спектаклях? Я мечтал тогда о «Маленьких трагедиях» Пушкина (Даль — Моцарт!), о Шекспире и о многом другом, что в будущем могло бы обернуться реальностью.

Олег, по своему обыкновению, мало говорил, больше слушал. Потом сказал: «Обдумаю». Ему понадобился еще один небольшой виток — две недели пребывания на режиссерских курсах — перед приходом на Бронную. Это было в 77-м. Даль уже достаточно послонялся по разным театрам. Несколько раз покидал «Современник» — и вновь возвращался туда, поработал в Ленинграде, в Театре им. Ленинского комсомола, занесло его и во МХАТ, которым уже руководил Большой Олег.

Это произошло в 71-м году. Я тогда занимался пьесой Леонида Зорина «Медная бабушка», — судя по всему, разминал ее для Ефремова-постановщика. Мы искали исполнителя центральной роли — роли Александра Сергеевича Пушкина. Пробы шли внутри театра и за его пределами. Я предложил Ефремову Олега Даля.

— Пожалуй: только не сорвется ли он?

— В плане выпивки?

— Не только. Ненадежен. Человек настроения.

Кажется, я тогда впервые услышал определение, которое Ефремов повторил уже после смерти Даля.

— Талантливый был человек, — сказал он. — Чертовски талантливый. Но всю жизнь оставался дилетантом…

— Ты полагаешь? Он же был мастер.

— Мастер, но уверен, что погубил его в конечном счете дилетантизм.

Тогда, в 71-м году во МХАТе, Даленок действительно сорвался. Он провел несколько блестящих репетиций, а потом просто-напросто не пришел и, по своему обыкновению, бесследно исчез.

Может быть, ему не нравилась роль? Нравилась. Не устраивали партнеры? Они были ничуть не хуже, чем в «Современнике» или ленинградском Театре Ленинского комсомола. Мой разбор? Возможно, хотя Даль на тех трех или четырех репетициях, которые я вел, работал увлеченно и всерьез готовился к показу. Однако исчез — и с концами. Даже не отзвонил. Не счел нужным.

— Ну что я тебе говорил? — сказал Ефремов и предложил продолжать поиск актера на роль.

Следующим кандидатом был Саша Кайдановский, потом Ролан Быков. В конце концов Пушкина, как известно, Ефремов сыграл сам в режиссуре Анатолия Васильева и в собственной постановке. Но это уже другая история, результатом которой и стал мой переход на Малую Бронную — к Эфросу.

Почему Даль отказался от продолжения репетиций — вопрос по сей день до конца не ясный, как, впрочем, все, связанное с Далем, не может стать ясным и понятным до конца. Во всяком случае, для меня.

Скорее всего, запил. Короткое слово — запой, страшное слово, тяжелое слово, а начинается это всегда легко, невзначай; не только по Далю знакомо. Выпил накануне, утром слегка поправился, потом еще… Идти на репетицию с опозданием, да к тому же с запашком, неловко. «Ай, не пойду-ка я сегодня. Ну пропущу один день. Ничего страшного. Подумаешь, одна репетиция…» И понеслось. «Понеслось, понеслось, понеслось… И вот уже вдали что-то кружит и пылит воздух». Позже, уже задним числом подыскиваются теоретические выкладки, подводится серьезнейшая база бесперспективности предприятия, в нашем случае именуемого «Медной бабушкой», — причем иногда, как на этот раз, теоретик оказывается словно бы и прав.

— Вот видишь, правильно я поступил. Тогда я еще, конечно, не мог для себя сформулировать, что именно меня не устраивало, но нюхом-то чувствовал: что-то здесь не так…

— Ну позвонить ты хотя бы мог? Ведь я ручался за тебя перед Ефремовым, когда приглашал на роль. Я-то ведь сам был на птичьих правах во МХАТе.

После паузы взгляд в себя:

— Извини, я думал, ты и так поймешь.

— Я понял. Ну да ладно! Дело прошлое. Черте ним. Так как насчет Малой Бронной?

— Обдумаю…

В 77-м мы вновь с Олегом под одной крышей — в Театре на Малой Бронной, у Эфроса. К приходу Даля театр, что называется, достиг своего пика. Даль всегда умудрялся поспевать в новое дело в момент его восхождения, — казалось бы, чистое везение или потрясающая интуиция. Не тут-то было. Как общеизвестно, после пика тропе некуда идти, кроме как вниз.

Так было у него с «Современником», так произошло и на Бронной, хотя ни сами театры, ни тем более новичок-пришелец не подозревали, что пик достигнут — или почти достигнут. Это «почти» еще могло бы оказаться для Даля спасительной лазейкой, но в «Современнике» его опоздание на несколько лет оказалось роковым. Основатели театра, ведущие его актеры — Кваша, Табаков и другие — были старше Даленка на семь-восемь лет, — пустяк! — однако этот возрастной разрыв многое решил в его судьбе.

Даль пришел в «Современник» в 63-м, когда премьеры спектаклей «Голый король», «Назначение», «Двое на качелях» уже отыграны. Правда, впереди «Обыкновенная история» — но Адуева-племянника сыграет еще молодой Лелик Табаков; «Всегда в продаже» — но Даль пока слишком молод, чтобы играть Кисточкина; «Сирано» — но есть два исполнителя, а он получает маленькую роль маркиза де Брисейля. Вместо пьесы «Двое на качелях» ему достается «Вкус черешни», где тоже два действующих лица, Он и Она, но уровень двух этих спектаклей и их резонанс неравноценны, хотя последний тоже пользуется успехом. Пролетела мимо Даля и роль, словно для него написанная, — Джимми Портер в «Оглянись во гневе». Спектакль ставился в 67-м, когда Даль и в силу таланта, и в силу уже занимаемого положения мог бы сыграть Джимми — но не сыграл. Роль досталась основателям: Кваше и Сергачеву.

Мимо Даля пройдет много далевских ролей, а те, что сыграны им, пусть и в хороших спектаклях, слишком малы и не отвечали его потребностям: старик-волшебник в сказке «Принцесса и дровосек», идущей на детских утренниках, друг Адуева Поспелов, эпизодическая роль Блудова в «Декабристах»… Напрягаю память, чтобы припомнить современниковские его работы, и — кроме, разумеется, Трубача во «Всегда в продаже» — четко вижу Ваську Пепла в «На дне» (пьеса была поставлена Галиной Волчек в 69-м году). Вот уж это была настоящая роль Даля. Он играл вора Пепла прекрасно! Я видел постановки этой пьесы во МХАТе, в Александринке — никакого сравнения. Пожалуй, только в довоенном французском фильме Жана Ренуара было что-то похожее. Там Пепла играл молодой Жан Габен. У Даля вор Васька Пепел — это русский запутавшийся человек, — тема, которую он здесь искал и нашел. Его тема. Даль сгорал в роли — получался Пепел.

Словом, Олег Даль безнадежно опаздывал на поезд, отправлявшийся от станции Роль к станции Признание. К тому же — и, может быть, это главная или одна из главных причин трагедии — он пропустил театральные и общественные процессы середины 50-х годов, которые сформировали наше поколение и дали ему запас прочности.

Далю было всего одиннадцать, когда умер Сталин, к временам хрущевской «оттепели» он едва достиг отрочества. А в театр пришел, когда началась новая, еще неясная для всех нас эпоха.

Олегу предстояло войти в коллектив «Современника», которому было уже восемь лет — уже, а не еще, если (в который раз!) вспомнить Немировича-Данченко, отпускавшего рождающемуся театральному делу не больше десятилетия счастливой жизни. Через год после прихода Даля в Театр-студию, летом 64-го, студия перестает быть студией и принимает статус-кво обычного московского театра в системе Управления культуры — процесс, увы, закономерный, но для Даля и его сверстников, прошедших в театр через два тура испытаний, да еще с торжественным принятием Устава, странный. Еще студентом наблюдая «Современник» со стороны, он стремился в него радостно и вполне сознательно, искал в нем свой идеал, а придя, застал его кульминацию и, следовательно, начало распада. Не закаленный нашим прошлым, не проживший становления театра и радости борьбы, он мучительней, чем следовало, переживал неизбежность его болезней роста.

Даль был честен по природе своей, животом, как говаривал Пушкин, чувствовал справедливость и фальшь, был талантлив и способен на многое, но не было у него одного, только одного, однако необходимого всем нам, а уж ему и подавно, важнейшего качества ума и характера… Как его определить? Как всего одним словом обозначить это свойство? Может быть, мудрость? Мудрость не от опыта, не от знания жизни, а как черта характера, существующая изначально… Что ж, как известно, наши недостатки есть продолжение наших достоинств. А Даль был истинно русским артистом в полнейшем смысле этого слова. Артистом мочаловского склада.

Юного Есенина называли Лелем. У Даленка было очень много с ним родственного. Только Есенин исполнил «долг, завещанный от Бога», и Володя Высоцкий исполнил, а Даль еще только исполнял. Он реализовал свой талант едва ли на треть своих грандиозных актерских и человеческих возможностей. Знавший его близко, утверждаю это со всей болью и горечью, утверждаю с досадой, — черт подери! — которая вырвалась самой первой эмоцией, когда в Ленинграде я вдруг узнал о его нелепой смерти, о его неожиданном, хотя и ожидаемом, очередном и уже окончательном бегстве. Он сел в поезд, который доставил его в Киев, на пробу в картине студии Довженко. Через сутки Даля нашли в гостиничном номере мертвым. В номере стояла недопитая бутылка коньяка…

Дар поэта — ласкать и корябать,

Роковая на нем печать.

Розу белую с черной жабой

Я хотел на земле повенчать.

Эти потрясающие есенинские слова я вспомнил в годовщину смерти Олега Даля, который теперь на Ваганьковском, где давно лежит Есенин и за один только год легли — сначала Высоцкий, потом и он сам. Я не был на его похоронах из-за съемок в Ленинграде… Нет, буду честным до конца. Я, конечно, мог бы послать эти съемки к чертовой матери, но представил себе Малый театр, зеркала в позолоте, затянутые черной кисеей, множество чужих, чужих ему людей, гроб в зале, который отведен по рангу не заслуженного артиста, в общем, этот саркастический парафраз похорон Высоцкого, — и не нашел в себе сил поехать в Москву и в последний раз поцеловать своего друга, который, может быть, меня уже другом и не считал. Прости меня за это, Олег.

«Да чего там…» — сначала бы Даль, как обычно, посмотрел в себя, а потом вдруг неожиданно улыбнулся бы прежней далевской улыбкой. Что бы он при этом подумал — этого мне до конца и при жизни его не было известно…

«Ласкать и корябать»… Про Есенина написано предостаточно. Разного. Всякого. Противоречивого. Я обращаюсь к его стихам реже, чем к стихам Ахматовой или Пастернака, но все же довольно часто. Оттого, наверное, что покойный Анатолий Борисович Мариенгоф, бывший самым близким из друзей Есенина, был мне хоть и не родней, но «дядей Толей», а его вдова Анна Борисовна Никритина — «тетей Нюшей». Конечно же, я читал все, написанное о Есенине Мариенгофом, к кому обращены стихи «Ах, Толя, Толя, ты ли, ты ли…» — и другие. Не раз слушал никритинские воспоминания о «Сергуне», помню и рассказы моей покойной матери, которая тоже хорошо знала Есенина.

Обращаясь же к его стихам, которые почти никогда не читаю с эстрады, перечитывая их, — как правило, в самые раздрызганные дни моей жизни — и стараясь постичь смысл его прозы и писем, я пришел к выводу (который, впрочем, ни для кого не обязателен): Есенин, может быть, самый мрачный поэт России. Не трагический, нет, — это совсем другое. В трагедии, во всяком случае, если понимать ее по Шекспиру, обязателен контраст мрачного и светлого: через шута Йорика и звон бубенчиков на его колпаке. Катарсис… Оттого, по-моему, даже Лермонтов, этот, по выражению Мандельштама, «мучитель наш», трагичен, однако не мрачен. У него есть, к примеру, «Тамбовская казначейша», а больше примеров и не надо. Лермонтов «искал бури». Искал! А Есенин почти сразу, может быть, еще неосознанно, начал торопить смерть — а тем самым, возможно, и бессмертие? Вот он-то именно мрачен. Мрачен изначально. Тема его: «на рукаве своем повешусь», «тут такая тоска, повеситься охота». И в стихах, и в письмах — беспрерывно. Есенинские световые контрасты выполнены акварелью, а не маслом — так мне всегда казалось, — и главенствует мрачная безысходность.

Между прочим, мрачность не исключает любви к Природе, Женщине, Родине, Искусству. Мрачность — это внутренний больной нерв, о котором долго не догадываются окружающие, мало того, поначалу не знает и сам человек. Он может жить, любить, писать, слыть удачливым, победительным, Лелем, счастливцем, но зернышко мрака уже медленно растет, ширится, тревожит и вырывается наружу — как у того же Есенина, в том числе и в ранних его стихах, которые мрачными вроде и не назовешь. Уже там у него плачут глухари и иволга плачет, схоронясь в дупло. Правда, на душе у самого поэта еще светло, он даже хмелеет от радости, но вот в конце стихотворения все-таки опять заплакали глухари и заговорила тоска, хоть и веселая, но ведь — тоска.

И еще одна, последняя цитата, из «Преследователя»: «Я не уверен, что смерть была моментальной… Можно представить себе, что обнаружил врач в печени и в легких Джонни…»

«Чтобы не забыть, хочу сообщить тебе, Бруно, что Джонни долго расспрашивал про тебя, мысли у него путались, и он думал, что ты хочешь видеть его, все время болтал о каких-то полях, полных чего-то, как он бредит в горячке… Последние слова Джонни были что-то вроде: „О, слепи мою маску…“»

«Талант — единственная новость…»

Наше актерское поколение понесло сокрушительные утраты: Евгений Урбанский, Павел Луспекаев, Василий Шукшин, Андрей Миронов, Юрий Богатырев, Ефим Копелян, Олег Борисов и Евгений Евстигнеев. Некоторые из них были моими друзьями. По крайней мере, мне хочется так думать…

В размышлениях о театре второй половины XX века было бы странным обойти такую знаковую фигуру, как Иннокентий Михайлович Смоктуновский. Хотя почему бы и нет? Моя книга не учебник, не справочник «Кто есть кто?». Можно оставить его «за кадром». Ведь вне поля моих размышлений (и восторгов!) остались большущие, великие актеры моего поколения. И первый, на мой теперешний взгляд, «актер на все времена», мой сокурсник Евгений Евстигнеев. Он сравним только с Ф. Г. Раневской, с И. В. Ильинским, может быть, с легендарным Михаилом Чеховым, которого никто из нас, правда, на сцене не видел, а знает только по малозначительным немым лентам («Человек из ресторана») или по эпизодическим ролям в голливудских фильмах типа «Рапсодии», которые изредка попадали в наш прокат, но по которым ни о чем судить нельзя. То, что оставил после себя Евгений Евстигнеев, невероятно разнообразно, потрясает сегодня и, думаю, будет потрясать и завтра, и, как мне кажется, еще долго, всегда.

Лицом к лицу — лица не увидать. Современники не смогли сразу оценить масштаб и великий дар Андрея Миронова. Его талант, слишком праздничный, даже эстрадный, казался многим эффектным, но неглубоким. Натура, стиль поведения Андрея в глазах многих были легковесными, лишенными загадочной странности, что так ценят в артистах высоколобые критики. При жизни он не слышал о себе не только, что он гениальный артист, но и разбрасываемое теперь направо и налево слово «великий». Но если оглянуться назад и вспомнить сыгранное им в театре, кино, на эстраде и телевидении, если вглядеться пристальнее в его Хлестакова и Грушницкого, в Фигаро и Фарятьева, в Чацкого и Василькова и в еще добрый десяток его ролей, от писателя Ханина в фильме Алексея Германа «Мой друг Иван Лапшин» до солнечного проходимца Лелика из комедии «Бриллиантовая рука» Леонида Гайдая, пересмотреть «Обыкновенное чудо» Марка Захарова или увидеть мироновский каскад в телефильме «Трое в одной лодке» — станет ясно, что А. А. Миронов, как и Е. А. Евстигнеев, останется в истории русского искусства XX века артистом на все времена. Мне кажется, что Миронов и Даль были героями моего времени.

А Михаил Ульянов? Это колосс, марафонец, способный играть все — от Шекспира, Достоевского и Булгакова до эпизодических ролей в даже ненавидимом мною современном сериале, никогда не опускаясь при этом до уровня «мыла».

А Анатолий Папанов и Евгений Леонов? Разве они не титаны? Наконец, более молодые Юрий Богатырев и Александр Кайдановский, так рано ушедшие и недовоплотившиеся? Разве они не заслуживают отдельного разговора в книге их современника? Я жил с ними рядом, иногда мы пересекались в работе, я много думал о них, восхищался их созданиями. И этот список я легко мог бы продолжить: Сергей Юрский, Валентин Гафт, Ефим Копелян, Владислав Стржельчик, Евгений Лебедев, Юрий Яковлев, Армен Джигарханян… Нет! Баста! Остановлюсь!

Так почему же меня вновь потянуло поразмышлять об И. М. Смоктуновском? Вновь, потому что я уже писал о нем несколько подробных писем-размышлений одной моей корреспондентке, да она их потеряла. Жаль. Сейчас было бы интересно перечитать и сравнить с теперешними моими мыслями о том, кого еще при жизни в лицо называли гениальным, а он, в шутливом разговоре с Олегом Ефремовым, признав за Ефремовым гениальность, себя назвал артистом космическим. Шутка? Конечно. Но в каждой шутке, как известно, есть доля… шутки.

Размышляя о нашем актерском ремесле, о его природе, смысле, значении, оправдании этой более чем странной профессии («Что за люди эти актеры? Да и люди ли они вообще?» — я уже цитировал это недоумение А. П. Чехова), стоит задуматься над такими довольно часто теперь употребляемыми прилагательным «гениальный» и существительным «гений». А может ли актер, как бы он ни был прославлен на весь мир, быть гением? Ведь наша профессия — вторична. Мы произносим чужие тексты, разыгрываем придуманные драматургами характеры и ситуации. Режиссеры в большей степени, чем актеры, демиурги того, чего мы — всего лишь исполнители, пусть и замечательные, отведенных нам ролей.

Разве гений — просто мера таланта, определение его масштаба? В быту, в ни к чему не обязывающей повседневной болтовне, мы часто употребляем словосочетания: «гениальный спектакль», «гениальный актер»… Но бытовая речь не имеет никакого отношения к истинному значению понятия «гениальность». Пытаясь для себя, только для себя, найти доминанту, определяющую примету гениальности как таковой, я прихожу к выводу, что гений, по крайней мере в искусстве, — тот, кто определяет дальнейший, и невозможный без созданного им, путь развития. К нему всегда будут обращаться потомки, постигая, соглашаясь, полемизируя с ним, отрицая его, иронизируя, даже насмехаясь. Как это происходит, увы, по отношению к истинному гению театра К. С. Станиславскому.

Он гений не только потому, что был превосходным актером, выдающимся режиссером, создателем МХАТа, воспитавшим плеяду выдающихся учеников, даже не в силу того, что написал книгу о своем опыте «Моя жизнь в искусстве», ставшую евангелием для многих деятелей мирового театра. Кроме того, он сделал по крайней мере два открытия, свершил два подвига Геракла. Он создал азбуку профессии, научил немых говорить о ремесле на внятном языке. Это — первое.

Второе, не менее существенное, — установил закон, если хотите, близкий к метафизическому, религиозному, — этического обоснования театра и нашего ремесла в нем. Система Станиславского, казалось бы, отнюдь не обязательна для нынешнего постсоветского театра, где «смешались в кучу кони, люди и залпы тысячи орудий». Но если мы хотим продолжить путь, которым прошло русское искусство, от Г. Р. Державина, Д. И. Фонвизина, А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, А. С. Грибоедова, Н. В. Гоголя, А. Н. Островского, И. С. Тургенева, Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого до завершившего век XIX и открывшего век XX А. П. Чехова, то в театре продолжать этот путь без учета открытий Станиславского невозможно.

Хотим мы того или не хотим, он проложил и предложил путь, способы развития, метод, без учета которых русский театр, русское искусство превратится в шоу-бизнес (что подчас и происходит), иногда весьма успешный, громкий, модный, приносящий радость развлечения публике и материальные блага его создателям, но перестанет быть тем, на что русское искусство изначально опиралось, когда формировался русский гений.

Главные опоры и постулаты русского, а потом и лучшего советского театра держались на трех понятиях прошлого: Разумное, Доброе, Вечное. Разными были романтики театра, для которых театр был храмом, а они — его служителями, — тот же К. С. Станиславский, В. И. Немирович-Данченко, Вс. Э. Мейерхольд, Евг. Б. Вахтангов, М. А. Чехов, А. Я. Таиров, А. Д. Попов и А. Д. Дикий, Г. А. Товстоногов и Н. П. Акимов, Ю. А. Завадский и Р. Н. Симонов, А. М. Лобанов и Н. П. Охлопков, О. Н. Ефремов и А. В. Эфрос… Они были приверженцами разных стилей и направлений. Между ними не утихала полемика, шла борьба, взаимоисключения, кровопролитные схватки. Но все они — романтики. Цинизм — главный враг искусства — был всем им чужд, несмотря на неизбежность приспособленчества во времена тоталитарного режима, несмотря на сложности, недостатки, непомерные амбиции, даже пороки их характеров. В каждом из них был гений, но гением в полном смысле и значении этого слова среди них был только один — К. С. Станиславский.

Он — начало начал. Даже крайне полемически настроенные к нему коллеги-современники, противоположные по эстетике театрального дела, признавали его, Станиславского, первородство и глобальное значение как праотца современного театра. Под его и В. И. Немировича-Данченко эгидой возникло прославленное поколение великих актеров своего времени. Их имена хорошо известны. Они были кумирами и властителями дум. Они остались легендой: И. М. Москвин, В. И. Качалов, М. М. Тарханов…

Не было еще настоящего кино, тем паче телевидения, иногда только радиопленка фиксировала и донесла до нас их искусство, подчас заставляя недоумевать: что так поражало современников в пафосном чтении стихов В. И. Качаловым, как понять до конца в радиозаписи величие И. М. Москвина в роли царя Федора или Б. Н. Добронравова в его легендарном исполнении роли чеховского дяди Вани. Однако было! Потом возникло настоящее звуковое кино. И мы имеем возможность воочию увидеть искусство Ф. Г. Раневской, Н. К. Черкасова — царя Иоанна, Б. Н. Бабочкина — Чапаева, Н. К. Симонова — Федю Протасова, звездную Л. П. Орлову и многих других, любимых и почитаемых по сей день.

Был ли среди них хоть один гений? Их игра была порой гениальна, но гений, как нам представляется, — это нечто иное. Пример? Ч. С. Чаплин — истинный гений. Он открыл принципиально новый путь, нашел подход, философское осмысление жизни и искусства. Его влияние безмерно даже на великих режиссеров XX столетия и будет определять еще многое в будущем. Примеров множество, но приведем лишь один — Федерико Феллини, который вместе со своим постоянным композитором Нино Рота многое почерпнул из чаплинианы. Гений — всегда прародитель. Так обстоит дело и во всех других видах искусства. В литературе, музыке, живописи, скульптуре. Это аксиома, почти трюизм.

И вот с этих горных высот спустившись в долину наших дней, до наших гениев театра, мы с очевидностью поймем, что именовать гением даже великого Де Ниро, Жана Габена, Орсона Уэлса, несмотря на их грандиозные таланты и мировую славу, будет преувеличением. Гением скорее можно назвать Боба Фосса, опять-таки не только потому, что им созданы по крайней мере два мировых шедевра — «Кабаре» и «Весь этот джаз», а оттого, что им открыты новые законы, перспектива, даже метафизика в жанре мюзикла. Он сочинил хореографию целого направления, сочетав ее с подлинно драматическим искусством. Он праотец, а потому — гений. Все остальные в его шедеврах театра и кино — лишь исполнители его, Фосса, воли и фантазии. Даже потрясающая Лайза Миннелли и удивительный Рой Шайдер, альтер эго автора в его ленте «Весь этот джаз», осмысленном парафразе «Восьми с половиной» Ф. Феллини.

У нас были свои гении в искусстве XX века. В литературе — Булгаков и Набоков, в поэзии — целая плеяда, выбирай на вкус, обойдусь без примеров. В музыке — море разливанное: Стравинский, Шостакович, Прокофьев — бесспорные. А еще полубоги — Шнитке, Свиридов — это как минимум. В музыкальном театре — великий Шаляпин, великая Уланова, великие Чабукиани, Плисецкая, Нуриев, Васильев и еще потрясающие звезды двух-трех поколений. А какие музыканты! Мравинский и Светланов, Гилельс и Ростропович, Ойстрах и Коган, грандиозный альтист Башмет и чудо-пианист Женя Кисин. Но в полном смысле и значении этого слова среди музыкантов-исполнителей (так же, как и актерская, вторичная профессия), на мой взгляд, только один гений — Святослав Рихтер.

Каждый большой художник — это целый мир. Разве Софроницкий — не мир? Виртуоз Спиваков — не мир? Так рано ушедший скрипач Олег Каган — не мир? Да мало ли! Однако Рихтер — это путь. В его черепе, будто изваянном Микеланджело, рождалось нечто особенное. Он стал соавтором Баха, Гайдна, Рахманинова и еще по крайней мере нескольких десятков гениев первейшей величины.

Но ведь в каком-то смысле каждый большой музыкант-исполнитель, как и актер, певец, танцовщик, — интерпретатор, соавтор, разве нет? Да, до известной степени. Но Рихтер, и это подтверждали все великие музыканты, такие, как Гленн Гульд или Артур Рубинштейн, как бы сам сочинял музыку, которую исполнял. В этом одно из чудес гения Святослава Рихтера. Но его феномен еще и в другом: в осмыслении самой жизни как части музыки миров, преобразовании хаоса в гармонию. И в этом он как гений по рождению, по происхождению, по своей метафизической сущности не просто превыше всех своих коллег и собратьев, но отстоит от них, высится как Монблан, указывая на наличие Божественного начала на земле.

Понятно, что мой «панегирик» не поддается научному доказательству, не подвластна моей же логике и обоснованию понятия гений-прародитель, гений-теоретик, гений — школа для последующих поколений. Да, да, да, сдаюсь! И все-таки Рихтер — космичен и гениален в абсолютном смысле слова. Вот он бы мог сказать Владимиру Горовицу: «Вы, маэстро, гениальный пианист, а я космический музыкант». Но не сказал, не мог бы даже шутя такое произнести. На то он и Рихтер. Музыкант на века, на века веков, ориентир в пути, недосягаемая и ни с кем не сравнимая личность.

Какое счастье, что он оставил нам свои многочисленные записи, что о нем создан чудо-фильм «Рихтер непокоренный», где он сам, молчун, хранитель какой-то божественной тайны, перед своим уходом сказал миру словами, иногда странными и невнятными, загадочными, но и кристально ясными в своей безыскусности, что мы услышали интонацию его удивительной речи, увидели лепку его уже готового к уходу удивительного лица, на которое уже наложил отпечаток этот проклятый скульптор — смерть, проигравшая битву с бессмертием гения Рихтера.

В фильме о гениальном музыканте говорят Н. Л. Дорлиак, Гленн Гульд, Артур Рубинштейн, Бенджамин Бриттен, Г. Г. Нейгауз, использованы фотографии и любительская хроника разных лет. Но важнейшая составляющая — фрагменты великих сочинений, конгениально исполненных им в разные годы в разных странах. Его комментарии об исполняемых произведениях и собственные ощущения от сыгранного. Фильм-собор.

В финале этой огромной, потрясающей ленты (она так потрясает, что смотреть ее часто нельзя — задохнешься от насыщенности неземным кислородом! — но время от времени пересматривать необходимо — это минуты истины)… так вот, в самом финале кадр — скульптурный остов старика, выделяются одни глаза. Глаза эти смотрят и на нас, и внутрь себя. Глаза думают, думают, и тогда вдруг звучит последнее признание гения: «Я никогда не любил себя… Я никогда не нравился себе…» Рихтер медленно опускает голову на ладонь, его локоть упирается в стол, мы уже не видим его глаз. И так он сидит, закрыв лицо рукою, и молчит, молчит, молчит…

И мы, зрители, ошеломленные, словно случайно подсмотревшие интимнейшее признание мастера, молчим, молчим, молчим…

Ничего более потрясающего на кинопленке мне не приходилось видеть никогда! Он не нравился себе?! Как в это поверить?! Как такое понять?! Однако сказано столь серьезно, столь трагически искренне, бесстрашно и просто, что потом, отойдя от шока, невольно задумываешься.

В моем любимом фильме Боба Фосса герой в диалоге со Смертью (ее в белых одеждах изображает Джессика Ланж) протягивает ей ладонь, на которой нераспустившийся бутон красной розы: «Это совершенство сотворил Бог. Почему я так не могу?» Смерть улыбается. Ответ — в вопросе…

Французский писатель Ромен Гари, рассуждая о совершенстве, приводит пример с жонглером. Жонглер, научившийся манипулировать двадцатью, даже тридцатью шариками, поражая этим воображение зрителей, всегда знает, что есть еще тридцать первый шарик. И число этих шариков бесконечно… Совершенство не имеет конца.

Мне кажется, что признание Рихтера, кадр, запечатлевший покидающего этот мир гения, из того же ряда — истомы смертного страдания и тоски по недостижимому совершенству у того, кто в течение многих лет был воплощением Совершенства для миллионов…

Так уж Господь сотворил мир, что гиганты — Микеланджело, Леонардо, Пушкин, Моцарт, Гете — при полном осознании совершенного ими в течение всего лишь одной человеческой жизни, их жизни, испытывают нечто близкое… Та же природа тоски и истомы у самого малого из нас, кто с такою же любовью к искусству, как его гениальные собратья, пусть тщетно, но пытался чего-то достичь в своем ремесле, отдавая ему все силы, как бы они ни были малы…

Еще один большой музыкант — Евгений Светланов в своем последнем телеинтервью высказал поразившее меня своей искренностью, интонацией и мудростью признание. Его спросили:

— Евгений Федорович, вы счастливый человек?

— Я обязан считать себя счастливым. Я играл великую музыку… Но счастлив я, к сожалению, не был.

— Почему?

— Я всегда сомневался, сомневался мучительно. В своей странной профессии дирижера. В том, что выходило из-под моих рук.

— Вы сомневались? Вы, признанный во всем мире?

— Да. Почти всегда. И это мешало мне быть по-настоящему счастливым.

— Евгений Федорович, а как вы относитесь к вашей славе?

— В молодости я учился и дружил со Славой Ростроповичем. Он как-то сказал: «Знаешь, Женя, что такое слава? Это когда о тебе каждый вечер говорят в каждом доме». Я возразил ему: «Слава, это смотря что говорят». — «А вот это совершенно безразлично, — ответил Ростропович. — Главное, чтобы говорили».

Мне кажется, что Евгений Светланов — художник, избравший для себя путь Рихтера. А есть и другие пути даже для великих музыкантов и актеров. Но, как сказано в книге Л. Я. Гинзбург: «Каждый человек, проживший длинную жизнь, какая бы она ни была, оказывается у разбитого корыта…»

Иннокентий Смоктуновский

На сольном концерте Рихтера в Большом зале Московской консерватории я был свидетелем одного случая. Зал был переполнен, масса узнаваемых лиц, которых на других, тоже замечательных концертах в консерватории мне видеть не доводилось. Слушать Рихтера, побывать на его концерте — престижно. Это меня, честно говоря, всегда раздражало. Если человек любит музыку, то одних концертов даже Рихтера ему недостаточно, тем более что в 70-е годы в Большом зале бывали потрясающие концерты выдающихся исполнителей. Знаю, бывал, слушал, восхищался. Иногда, естественно, и досадовал.

Итак, Рихтер играет сонаты Бетховена. В зале — напряжение натянутой струны. Его создает он. Чего это ему стоит, знает только он сам. И вдруг, во время исполнения, где-то из десятого ряда партера, вспышка фотоаппарата. Щелчок и вспышка. Рихтер дернулся. Гневный поворот головы, точно туда, откуда вспышка. Зал обомлел. Это продолжалось долю секунды, маэстро, не отрывая рук от клавиатуры, повернулся, но всем показалось, что сейчас что-то произойдет, что он бросит играть, уйдет с эстрады. Такие случаи бывали.

Кто же допустил эту опрометчивую бестактность? Другой известный всему залу великий художник — И. М. Смоктуновский. Один великий хотел сфотографировать другого великого и навсегда его для себя увековечить. Сам захотел запечатлеть, остановить прекрасное мгновенье.

Подумаешь, скажет кто-то, ну бывает, оплошал великий актер космического масштаба. И в самом деле, кто не ошибается?

Легко заметить, куда я клоню, не правда ли? Уже угадывается мое недоброе отношение к герою рассказа. Даже предвзятость. Читатель уже почувствовал, что автор, сам актер, сводит какие-то счеты с покойным великим, прославленным, народным артистом СССР, Героем Социалистического Труда, лауреатом Ленинской и прочих премий. С признанным во всем мире Гамлетом — в Шекспировском театре в Лондоне висит портрет И. М. Смоктуновского в этой роли (а автор сам, наряду с другими, подвизался в этой роли, в Театре В. Маяковского). Словом, зависть, сальеризм угадывается, разве не правда? Ну, положа руку на сердце?

Нет, скажу я, не завистью продиктованы эти заметки о действительно выдающемся артисте. Но в первую очередь, и это главное, желанием разобраться даже не в нем, хотя и это достаточно интересно, а в природе актера, лицедея, попытаться на примере этой выдающейся личности понять кое-что о взаимосвязи человеческого и актерского начал в людях нашей профессии. Понять, где начинается игра на сцене, а где — в жизни, как одно перетекает в другое, как это взаимосвязано, если взаимосвязано вообще. Понять на основании наблюдений и раздумий об Иннокентии Смоктуновском, которого я достаточно много видел и на сцене, и в кино, и на телевидении, книги которого читал, интервью которого не раз слышал, с которым пересекался в работе, с которым несколько раз откровенно и подолгу разговаривал и, что уж точно, о котором много думал, хотя бы из мерзкого чувства зависти к его блестящей судьбе.

Мы познакомились в 1955 году на съемках картины М. И. Ромма «Убийство на улице Данте». Это было и мое, и его начало работы в кино. Я играл одного из главных героев, он — эпизодическую ролишку всего в три слова в объекте «Кабачок дядюшки Ипполита». Я присутствовал на этой съемке. В кадре мы с ним не сталкивались, я просто сидел и смотрел, мне тогда все было интересно. Тем более что Ромм сказал, что сейчас на съемочной площадке появится актер, который невероятно талантлив:

— Елена Александровна (Кузьмина, жена М. И. Ромма. — М.К.) репетирует с ним в Театре киноактера пьесу Шоу «Как он лгал ее мужу», и она в восторге от него.

Тогда он звался Кеша Смоктуновский. Он действительно мыкался по Москве, пробовал силы в Театре им. Ленинского комсомола, жил в общежитии, затем устроился в Театр киноактера. Он и вправду ходил в лыжном костюме, однажды я встретил его в таком виде. И хотя все мы были не богачи, но период лыжного костюма (а он у меня, как и у многих тогда, был не для лыжных прогулок, а для ежедневного ношения), этот период для меня уже, слава богу, миновал. А тут молодой мужчина, лет на десять меня старше, уже прошедший и фронт, и плен, и Норильск, куда он поехал сам, чтобы не попасть туда по чужой воле после плена, и где он начал вместе с Г. С. Жженовым, отбывавшим там срок, работать в театре, подрабатывая фотографией (этому научил его тот же Г. С. Жженов), а затем переехавший в Волгоград. Словом, человек, за плечами которого труднейшая жизнь, мотается по Москве в поисках работы, ходит в лыжном костюме и вот наконец впервые попадает в кадр в картину самого Михаила Ильича Ромма. В этом эпизоде были заняты хорошо известные тогда актеры: Георгий Вицин, Пелевин, Шпрингфельд, мхатовцы Муравьев и Комиссаров, известная по Театру им. В. Маяковского Евгения Козырева. К сему почтенному собранию и был обращен краткий монолог персонажа из деревенских коллаборационистов, который произносил дебютант, никому не известный Кеша Смоктуновский. Что-то вроде: «Мадам, к вам едет сын (сын — это я. — М. К.), он едет на велосипеде, через минуту он будет здесь». И еще пару подобных фраз. Все.

Это «все» снималось в течение нескольких часов. Бесконечные дубли. Артист путался в тексте, сам останавливал дубли, просил извинения и следующего дубля. Ромм успокаивал его, говоря, что все в порядке, ничего страшного нет, что все получится. Когда истекли несколько мучительных, прежде всего для самого дебютанта, часов, я услышал, как ассистент по актерам предложил Ромму заменить актера. Ромм, не повышая голоса, чтобы актер на площадке не услышал, решительно отмел предложение о замене, добавив:

— Он очень талантлив, просто перепсиховал.

И доснял эпизод со Смоктуновским.

Я, сидевший позади режиссера и наблюдавший все происходящее, подумал: интересно, с чего это Ромм взял, что этот парень очень талантлив? Подчеркиваю: подумал про себя. Высокая оценка никому не известного актера, сделанная двумя очень уважаемыми мною людьми — Еленой Александровной и Михаилом Ильичом, — задела меня за живое. Как же так, думал я, почему они видят в нем то, чего я, как ни стараюсь, увидеть никак не могу?

Я стал присматриваться к нему. Тогда же, в 1956 году, когда я уже сыграл Гамлета в Театре им. Маяковского, я пошел в Театр киноактера, чтобы увидеть Кешу на сцене. Опять-таки, зачем? Чтобы похвалиться успехом в «Убийстве на улице Данте» и уже сыгранным Гамлетом? Можно посмотреть и так. Но перед кем? Перед по-прежнему никому не известным артистом малоуважаемого театра? Глупо, мелко, да и не в моем это характере, хотите — верьте, хотите — нет. Были другие, перед кем похвастаться. Пошел, потому что запала в меня фраза Ромма: «Он очень талантлив, очень!»

Я увидел какой-то идиотский спектакль о комсомольцах, где Смоктуновский, насколько я помню, изображал комсомольского вожака. Все было ужасно, но особенно ужасным, неестественным, каким-то нарочным, нарочитым мне показался предмет моего интереса — Кеша Смоктуновский. Я зашел за кулисы (он знал, что я в зале, и я не мог не зайти) и, разумеется, ничего не сказал ему про увиденное, кроме того, что пьеса из рук вон. Он согласился. Кажется, поблагодарил за приход, мы обменялись какими-то ничего не значащими фразами и расстались. Надолго.

Однако, если быть честным до конца, а иначе — зачем писать, расскажу еще об одном эпизоде периода неизвестности великого артиста. Второй картиной, в которой я снимался, была ленфильмовская комедия «Она вас любит». Мне предложили роль красавца, обольщающего героиню (ее играла Инна Кмит). В комедии (уже не помню, кто ее ставил) главной была комедийная, эксцентрическая роль. На нее пробовались Гоша Вицин и Кеша Смоктуновский. Мне показали пробы и спросили совета. Я (грешен или честен?) сказал, что, бесспорно, Вицин, ему этот жанр ближе. Смоктуновский безбожно наигрывал. От моего мнения ничего не зависело, это было просто впечатление от кинопроб. Однако сказал, что сказал. Знал ли об этом Смоктуновский? Думаю, что нет. Кто я такой, чтобы меня цитировать или ссылаться на мое мнение? Режиссер и сам, не сомневаясь, выбрал Вицина.

Однако потом, когда я начал восхищаться актером Смоктуновским, стал его поклонником, в глубине души я жалел, что словом обмолвился, положил черный шар в трудное для него время, в начале его не складывавшегося тогда пути в искусстве. Оттого и счел нужным сегодня записать и это, чтобы с полным правом писать и думать дальше.

Мне и сейчас кажется, что эксцентриада — не его стихия. А «Берегись автомобиля»? Роль Деточкина в отличном сценарии, в сильной режиссуре Смоктуновский сыграл, будучи уже прославленным мастером. Может быть, я ошибаюсь, скорее всего, но чаплиниада Смоктуновского в этой лучшей, на мой взгляд, картине Эльдара Рязанова мне и по сей день представляется нарочитой, наигранной. Второй герой, которого играл Олег Ефремов, мне всегда казался убедительнее. Но высот истинной комедийности и поразительно смелой эксцентричности достигают в этой ленте три артиста — Папанов, Миронов и Евстигнеев.

А вскоре начался его сногсшибательный, стремительный взлет, сравнимый разве что с полетом Юрия Гагарина в космос. Все это уже неоднократно описано.

Очень кратко, о чем я слышал тогда, в конце 50-х, и видел сам. Взлет начался с картины «Солдаты», но до этого был телефильм с Е. А. Кузьминой «Как он лгал ее мужу» и малоуспешная телевизионная картина о Юлиусе Фучике. Однако начало его взлета — роль Фарбера в «Солдатах» режиссера А. Иванова. Нет, эта роль его еще не прославила. Всенародное признание и любовь — впереди. Но критики, коллеги, профессионалы уже оценили талант актера. Талант необычный, ни на кого не похожий. Солдатик, интеллигент, еврей, очкарик, с очень непривычными актерскими красками и интонациями. Он был замечен, кажется. Розой Сиротой, режиссером-педагогом при Г. А. Товстоногове, худруке тогдашнего уже перворазрядного ленинградского БДТ.

Товстоногов приступил к постановке «Идиота», на роль князя Мышкина пробовались хорошие актеры — Пантелеймон Крымов, Борис Рыжухин, Игорь Озеров. Но для роли Мышкина недостаточно быть хорошим актером. Роль требует актера с уникальной индивидуальностью. Именно таким легендарным Мышкиным и суждено было стать Иннокентию Михайловичу Смоктуновскому. Описано, и не раз, как поначалу все не складывалось, как сомневался в нем Товстоногов, как Роза Сирота убедила его довести дело до конца, как сама вложилась в Смоктуновского. А затем — сказать, что был успех, значит, не сказать ничего. Триумф актера!

Слух моментально докатился до Москвы, прошел по всей Руси великой, по крайней мере театральной Руси. Критики, актеры, режиссеры и просто любители театра ехали из Москвы в Питер, чтобы увидеть своими глазами это Чудо. Не упомню ни одного из видевших, кто бы в самых восторженных выражениях не говорил о Мышкине Смоктуновского. Иногда досадовали, что его плохо слышно в дальних рядах, и особенно на ярусах огромного зала БДТ. Но тут же добавляли: это все не важно, это детали, Смоктуновский — Мышкин — это восьмое чудо света. Убежден, что в подобных отзывах не было ни капли преувеличения.

Проклинаю себя, что не был в их числе. Жил слухами. Почему не поехал? Преднамеренно? Нет, так уж получилось, хотя я человек жадный до впечатлений и с юности вменил себе в обязанность смотреть чужие работы, особенно сенсационные. Хотите — верьте, хотите — нет, но я всегда был способен влюбляться во все талантливое, пусть даже это талантливое произвели на свет мои конкуренты, недоброжелатели или просто люди, которым нет до меня никакого дела.

Однако не увидел я Смоктуновского в том легендарном спектакле в БДТ, в его первой редакции. Куски из второй, к сожалению, очень маленькие фрагменты, снятые для телевидения, видел и смог лишь догадываться, как это было на сцене.

В то время еще был жив Борис Михайлович Эйхенбаум, крупнейший знаток литературы, чистейший, непосредственный до наивности, любящий искусство, и театр в том числе. Позже, в его пока еще не опубликованных дневниках, я прочел запись-рассказ о Смоктуновском. Потрясенный исполнением роли Мышкина, он устроил у себя в доме прием. Были друзья Б.М., люди его круга. На это интеллектуальное суаре был приглашен и Иннокентий Михайлович. Честно говоря, я сомневаюсь, что относительно молодой актер знал, у кого в гостях он находится, беру на себя грех предположить, что Смоктуновский не был знаком с работами Эйхенбаума, но наверняка что-то о нем слышал.

Б.М. записал разговор с поразившим его актером. Вспоминаю дневниковую запись Эйха исключительно по памяти, надеюсь, что скоро его дневники увидят свет, и тогда можно будет все проверить. В этой записи восторги по поводу игры актера, его ответы на вопросы о творческих планах, устремлениях, желанных ролях. Смоктуновский тогда, если мне не изменяет память, сказал нечто вроде того, что сегодня, если бы он захотел, то мог бы сыграть то ли Джульетту, то ли Офелию, то ли леди Макбет…

После его ухода Эйхенбаум записал: «Нет слов, он феноменально одарен, но вот вопрос: крупный ли характер?»

Когда-то Б.М. водил меня, ленинградского школьника, на «Маскарад» с Николаем Мордвиновым в роли Арбенина. Эйхенбаум, лермонтовед, автор замечательного исследования «Пять редакций „Маскарада“», был потрясен игрой Мордвинова и написал ему подробнейшее письмо. Не читал, но легко могу представить характер, стиль и глубину написанного. И получил ответ. Помню его растерянность и разочарование. «Послушайте, как можно так играть и оказаться таким неинтересным, даже неумным человеком?» — недоумевал Борис Михайлович. Да, с нами, актерами, лучше не вступать в прямые контакты, чтобы уберечься от разочарования.

Оттого и про Иннокентия Михайловича: «крупный ли характер?» Мне кажется, Борис Михайлович имел в виду какие-то насторожившие его проявления свойств чисто человеческого характера, манеры поведения, присущие актерам, которые и вообще-то живут интуицией, в основном на нее полагаясь, думают частенько спинным мозгом и в минуты успеха, да еще такого — космического масштаба, — а оттого и понятной эйфории у гостя, могут создать в глазах человека иной, к тому же ученой профессии ощущение ножниц между поразившим на сцене и увиденным в жизни при более близком общении. Однако характер нашего героя оказался если не крупным, то чрезвычайно сильным. Самое главное у Иннокентия Михайловича было еще впереди.

Ему еще предстояло завоевать положение в советском кино. Именно кино тогда играло важнейшую роль в жизни нашей страны, а уж в наших актерских судьбах имело главенствующее значение. И тут мы пересеклись со Смоктуновским уже как конкуренты. Пробовались оба на роль Германна в фильме-опере «Пиковая дама». Оба не прошли. Тогда абсолютными лидерами в кино были два актера — Олег Стриженов и Алексей Баталов. Всходила звезда Вячеслава Тихонова, Василия Ланового, Юрия Яковлева, только начинали свой путь в кино Олег Ефремов и Олег Табаков, отдельно от всех стоял признанный еще Сталиным Сергей Бондарчук, уже народный артист СССР. Но Алексей Баталов, замечательный в фильмах И. Хейфица и М. Калатозова, был первым героем нашего экрана, а в романтических ролях (в фильмах «Овод», «Мексиканец», «Сорок первый» и других) не знал себе равных Олег Стриженов.

И на этот раз победил Стриженов. Я потом неоднократно пытался изжить в себе комплекс обожаемой и оказавшейся для меня роковой «Пиковой дамы», но и Иннокентий Михайлович много позже, в фильме Игоря Таланкина «Чайковский», где играл великого композитора, примерил-таки на себя роль Германна хотя бы фрагментарно. От кого исходила инициатива — мне неведомо.

У Товстоногова Смоктуновский задержался ненадолго. Еще до роли князя Мышкина его ввели в погодинские «Кремлевские куранты» на роль Дзержинского (этот персонаж будет преследовать меня много позже), и в спектакле «Иркутская история» он сыграл роль Сергея. Зато кино им уже живо интересовалось. Он сыграл в экранизации рассказа Юрия Нагибина «Ночной гость», снялся у А. Эфроса в фильме «Високосный год» по повести Веры Пановой, может быть, еще где-то, не помню.

Но хорошо помню наш разговор, когда он вытащил сразу два счастливых, беспроигрышных билета, получив одновременно предложения сниматься в роли князя Андрея в «Войне и мире» С. Ф. Бондарчука и Гамлета у Г. М. Козинцева. Ему предстоял выбор. Одно исключало другое — таковы были справедливые требования обоих режиссеров. Забавно, что на обе роли сначала планировался все тот же Олег Стриженов. Козинцев для начала даже предлагал Олегу войти в его спектакль «Гамлет» в Александринке, с продолжением работы в уже готовившемся фильме, Олег почему-то отказался от роли в театре, а тем самым и от фильма. Будучи почти утвержденным на роль князя Андрея, не сошелся, а может быть, поссорился с Бондарчуком, и обе роли стали вакантными для Иннокентия Смоктуновского.

Нас где-то, кажется в Питере, свела судьба. Почему-то он решил посоветоваться со мной: князь Андрей или Гамлет? Думаю, он советовался с людьми и гораздо более им уважаемыми и компетентными. Выбор-то не простой, судьбоносный для почти сорокалетнего актера. Ну, в общем, я попался ему под руку и ответил решительно:

— Кеша, я понимаю, что такое князь Андрей в самом великом русском романе. Но мое мнение, как человека, сыгравшего Гамлета, познавшего потрясение от встречи с этой ролью ролей, однозначно: отбрось все сомнения и выбирай Гамлета. Ты будешь счастлив, как никто другой до тебя не был счастлив, снимаясь в кино.

Я далек от мысли, что мое мнение что-то решило, но Смоктуновский стал козинцевским Гамлетом. Дальнейшее общеизвестно: километровые очереди за билетами вокруг кинотеатра «Россия» (сам едва туда попал), показ картины в Англии, мировое признание, Ленинская премия — немыслимая тогда высшая награда для артиста.

Когда съемки «Гамлета» еще только подходили к концу, я встретил его как-то днем в старом Доме кино на Воровского. Разговорились и решили вместе пообедать тут же, в пустом ресторане. Конечно, мне не терпелось узнать, как идут съемки, как ему работается. Я, мечтавший получить в этом фильме роль Лаэрта или хотя бы Розенкранца, спросил:

— Ну, Кеша, ты счастлив?

— Я очень, очень устал.

— Это вполне естественно, Кеша, было бы странным после съемок в такой роли чувствовать себя бодрым и отдохнувшим, но ты ведь счастлив, ты не можешь не быть счастливым!

Далее последовал его рассказ о съемках, о трактовке роли. Что меня поразило тогда — его страшное недовольство режиссером, подробный рассказ о конфликтах и спорах. Кеша приводил множество примеров. Он увлекся и тут же, за столом пустого ресторана, стал проигрывать мне свою трактовку сцены смертельного поединка с Лаэртом. Она показалась мне убедительной. Он рассказал, объяснил, проиграл что-то еще, не вошедшее в картину или трактованное режиссером иначе.

— Теперь, Миша, ты понимаешь, что, кроме усталости и раздражения, я сейчас ничего не испытываю.

Мне было трудно, невозможно его понять, хотя говорил он искренне. Позже я услышал его отзыв о Г. М. Козинцеве: «Это не режиссер, а книжный шкаф». Отголоски его раздражения (справедливого? несправедливого?) случались и позже. Когда он уже получил Ленинскую премию, по телевидению показывали интервью с ним как с новым лауреатом, спрашивали о роли, о съемках. Он вел себя как-то странно, было ощущение, что играл некую роль, а в конце прямо в телекамеру показал язык. Если бы я не видел этого своими глазами, я бы не поверил, что такое возможно, особенно в те, совершенно другого стиля и норм поведения времена, чем теперешние, когда ничему удивляться уже не приходится.

И потом: предположим, Г.М. — «книжный шкаф». Но какой книжный шкаф! Мудрейший, знающий шекспировед. Как ни относись к этому фильму, невозможно предположить, что опытный, умный режиссер Г. М. Козинцев, который придумал и поставил ряд очень талантливых сцен, ничем не помог актеру Смоктуновскому.

Да, была такая эпиграмма Наума Коржавина:

Там все равны, дурак ли, хам ли,

Там рокот волн, песчаный брег,

Там пост занять мечтает Гамлет,

Простой советский человек.

Эпиграмма не столько остроумна, сколько зла и несправедлива. За прошедшие годы мы увидели несколько экранизаций этой пьесы. С великим Лоренсом Оливье, с Мэлом Гибсоном в трактовке Франко Дзеффирелли, еще одна английская — актера и режиссера Кеннета Браны. Оставим в стороне многочисленные театральные постановки, в том числе и замечательные: Ю. П. Любимова с Владимиром Высоцким, Ингмара Бергмана, Эймунтаса Някрошюса, не говоря уже о, на мой взгляд, «не случившихся»: Петера Штайна, в которой я сам принимал недолгое участие, исполняя роль Призрака, и Глеба Панфилова в Ленкоме, где я был Полонием, сбежавшим из этого нелюбимого, да что там, ненавидимого мною спектакля, и двух в постановке Роберта Стуруа (русская версия — в «Сатириконе» с Костей Райкиным, грузинская — в Театре имени Шота Руставели), оставим в стороне и «полуудачу» Андрея Тарковского в том же Ленкоме.

Так вот, если сравнить козинцевекую, пусть не во всем совершенную версию, то она не только ни в чем не уступает фильму с великим Оливье, но много глубже, серьезнее поверхностного фильма Дзеффирелли, не говоря уже об абсолютно провальной и даже глупой версии англичанина Браны.

В кино лучше Смоктуновского никто не сыграл ни сцены с флейтой, ни сцены с Офелией (А. Вертинской), ни сцены с актерами… Чья заслуга — режиссера, актера? Смоктуновский где-то скажет, даже напишет: «Своим исполнением я сделал фильм Козинцеву и принес ему успех». Так ли это? Бог ведает, Бог их и рассудит. Лично я думаю, что так просто не бывает. Во всяком случае, так, как трактует эту историю актер.

Я еще потому позволяю себе усомниться в словах Иннокентия Михайловича, что знаю, что великий актер не был лишен лукавства, а иногда и просто любил запутывать, говорить неправду. И неправду, увы, не безобидную. Я имел случай в этом убедиться. В 1983 году я придумал и записал на фирме «Мелодия» два диска, моноспектакль «Гамлет. Тема и вариации». На одной стороне альбома — актерская тема, русские Гамлеты: Павел Мочалов, Василий Качалов, Михаил Чехов, Иннокентий Смоктуновский, Владимир Высоцкий. О Мочалове я, разумеется, взял у В. Г. Белинского. У Качалова и у Чехова — есть мучительные размышления о роли, ими самими написанные. Надо было только выбрать несколько важнейших фраз. Высоцкий написал стихотворение, прекрасное и откровенно-неожиданное «Я только малость объясню в стихе…» Оставался еще только один легендарный Гамлет — Смоктуновский. Я ему позвонил и объяснил суть дела:

— В твоей книжке я о Гамлете ничего не нашел, скажи то, что ты считаешь важным.

Вот тут-то он меня и огорошил откровенным признанием, что «Гамлета» до Козинцева не читал и на сцене его не видел.

— Я ведь, Миша, не видел ни Самойлова, ни тебя в этой роли, не говоря уже о Скофилде. Я жил в Волгограде, когда Брук с «Гамлетом» приезжал в Москву.

— Ты действительно до сорока лет не читал «Гамлета»? Ты меня не разыгрываешь?

— Ничуть. Я говорю тебе правду. А ты что, все читал у Шекспира?

Тут пришла моя очередь признать, что он прав, всего я не читал. К своему стыду, я по сей день не прочитал «Вешние воды» И. С. Тургенева. Как и очень, очень многое другое в русской и мировой литературе. Не смог, как ни старался, осилить «Улисса» Джойса или все написанное Прустом. Честно говоря, я и Лескова плохо знаю…

— Так что же мне включить в свою композицию о Гамлете от тебя, Кеша? Мне надо всего несколько фраз.

— А ты, Миша, так и озвучь: до Козинцева я никогда «Гамлета» не читал. А когда прочитал, то понял, что его можно сыграть живым современным человеком. Так я почувствовал и сыграл. Все.

— Хорошо, спасибо. Я из этого что-то сотворю в стиле всей композиции и позвоню тебе за визой, ладно?

Так и договорились. Я написал, что так уж сложилось, что до предложения Козинцева актер не задумывался о роли Гамлета, а получив предложение, перечитали понял, что играть эту роль следует так, как советовал актерам сам принц Датский, единственный шекспировский персонаж, который мог бы написать все его пьесы. Получилось довольно складно и стильно, Смоктуновский остался доволен. Пластинка вышла, и красивый портрет Смоктуновского в роли был среди портретов легендарных русских Гамлетов.

После всего сказанного можно понять мое недоумение и обиду, когда спустя годы я прочитал его пренебрежительный отзыв то ли о Самойлове, то ли обо мне в роли Гамлета, которого он, как утверждал, никогда не видел.

Но это еще не все. В посмертно опубликованном интервью Иннокентия Михайловича я вычитал, что, оказывается, это я на съемках «Убийства на улице Данте» посоветовал Ромму заменить его другим актером или (не помню точно) выразил вслух свое негативное впечатление от его игры. Бред! Разве я, сам новобранец, волновавшийся перед каждым кадром, посмел бы что-нибудь высказать вслух, тем более советовать, да не кому-нибудь, а самому Ромму, что бы я там про себя ни думал?

Пытаясь понять, зачем ему, пожилому, накануне ухода, понадобилось возводить на меня напраслину, я прихожу к выводу, что актер Смоктуновский не мог забыть своего невольного унижения, когда задергался в том кабачке дядюшки Ипполита, а я, молодой, удачливый, был свидетелем этого незадачливого дебюта.

Так уж устроены актеры. Все или почти все. Наша профессия зависима не только от мнения критиков, публики, режиссеров, худсовета, дирекции киностудий, чиновников Госкино, но даже от косого взгляда осветителя, бутафора, гримера, а уж тем паче коллеги. Мы, особенно поначалу, да и потом, в течение жизни, но особенно вначале, когда не все сразу удается, когда неуверенность в себе и комплексы еще не побеждены, когда все воспринимается необычайно остро и подчас неадекватно и ошибочно, запоминаем боль на всю оставшуюся жизнь. Знаю по себе. Но потом-то, когда, как это случилось со Смоктуновским, пришло признание, слава, можно, казалось бы, забыть, со светлой печалью посмотреть в прошлое и, уж во всяком случае, не возводить напраслину на коллегу, который к тому же относится к тебе с огромным пиететом, не раз высказанным и лично, и на страницах печати. Однако…

Меня, нынешнего, легко обвинить в мелочности. Ну сказал где-то покойный неправду о ерунде, в сущности, а ты мелочишься, даже пишешь об этом. Отвечу: терпеть не могу лжи в чем бы то ни было. При всем желании забыть — простить почему-то не могу! Я и себе лжи не прощаю. Оттого и пишу и публикую о себе далеко не восторженные признания о своих ошибках и грехах, пытаюсь вымолить прощение (нет, не у людей, дай бог хотя бы отчасти быть понятым людьми), а у своей же больной совести. А ведь сказано, что совесть — это Бог в нас.

Совесть водила моим пером, когда писал «Мне Брамса сыграют» с откровенным саморазоблачительным комментарием. Кто-то понял меня, кто-то нет. «Зачем это он? Пиар? Самоуничижение паче гордости? Ну держал бы все при себе, достаточно церковного покаяния». Другие: «Просто глупость, кто бы стал доискиваться, кому интересна эта давнишняя история про незадачливого Штирлица?» И вправду, зачем? Однако написал в 1979 году про эту кэгэбэшную историю, а в 1995 еще и дополнил доносом на самого себя, а в 2002 году решился опубликовать, вызвав малоприятные пересуды. «И с отвращением читая жизнь мою… Но строк печальных не смываю…» Выговариваясь, освобождаюсь от лжи, выдавливаю из себя раба. Один мой друг сказал:

— Я тебя понимаю и еще больше полюбил, но ты чересчур открыт перед этим миром, который сам не слишком нравствен и чист.

Вот и сейчас, когда пишу, я не хочу лукавить.

На генеральную репетицию «Царя Федора Иоанновича» в Малом театре, в котором Смоктуновский играл царя Федора, мы с женой буквально прорвались через кордон с толпой желающих попасть на спектакль. Я уже был не очень молодым и довольно известным актером. Устроились на ступеньках амфитеатра. Не важно, думаю, корона у меня с головы не свалится, сгораю от желания увидеть, посижу, как в молодости, на ступеньках. И не раскаиваюсь. Увидел. Его царь мне понравился. Я хлопал и кричал «браво»! Направлявшийся из первых рядов Борис Андреевич Бабочкин засек меня и мой нескрываемый восторг. Потом я прошел за кулисы и от души поздравил Кешу. Мне показалось, он был рад.

На следующий день на театральном форуме я столкнулся с Б. А. Бабочкиным, которого почитал и любил давно как замечательного мастера, в первую очередь, театра. Его Клаверов в «Тенях» Салтыкова-Щедрина в Театре им. Пушкина, его художник в эстонской пьесе Эгона Раннета в Малом, его беспримерная «Скучная история» Чехова и беловские «Плотницкие рассказы», сыгранные вместе с Г. Константиновым по телевидению, и еще многое другое были для меня эталоном актерской игры.

— Мишка! — Борис Андреевич ко мне хорошо относился, знал меня еще ленинградским школьником. — Это ты вчера устроил клаку Смоктуновскому?

— Почему клаку, Борис Андреевич? Мне он очень понравился в этой роли. Очень.

— Ты это серьезно? Ты же вроде неглупый парень. Как тебе мог понравиться этот польский шляхтич в роли мягчайшего русского царя Федора Иоанновича? Ты же что-то слышал о Москвине… Ну не видел, не мог видеть, но пьесу-то ты читал?

Как мог, я стал излагать уважаемому мэтру, что у Смоктуновского царь Федор скорее рефлексирующий сын Ивана Грозного, и, как мне кажется, такая трактовка возможна. Борис Андреевич слушал меня, слушал, а потом только рукой махнул и ушел.

Через несколько дней я снова пошел на спектакль в Малый театр. На сей раз я сидел в ложе бельэтажа. Что-то случилось. Во-первых, я ничего не слышал, как ни напрягался. Смоктуновский играл пантомимически. Расслабленно. Невнятно. Я ушел со спектакля, пожалев, что испортил первое впечатление от его игры.

Что ж, в театре такое случается даже с большими артистами. Не со всеми и не в такой степени, но случается. Очевидно, космические артисты могут позволить себе то, что просто дисциплинированные профессионалы, вроде меня, не позволяют.

Да, друг, это уже просто сальеризм. Ходил, даже, как студент, прорывался на его спектакли, смотрел его фильмы, слушал записи стихов, анализировал, записывал что-то для себя. Но ведь это факт твоей, а не его биографии, чем тут гордиться, чем хвалиться? Это как раз похоже на Сальери: «Ты, Моцарт, — Бог, и сам того не знаешь, я знаю, я…» Что ж, действительно похоже на правду.

Однако не задумывайся, пиши о том, что чувствовал, что еще живет в тебе, только не лукавь, а там — что выйдет из-под твоего пера, то и выйдет. В нем не разберешься — разберешься в себе. Как это тикали часы в «Детстве» Л. Н. Толстого: «Кто ты? Что ты?» Тебе сейчас уже 68 лет, самое время сводить счеты с самим собой до самого конца, до донышка, как это ни страшно порой делать. Зато честно. Ты не любишь Достоевского, предпочитаешь Толстого, однако уже не в первый раз записываешь, как один из персонажей Федора Михайловича. Парадокс? А может быть, не такой уж парадокс, а, скажем красивее, «парадокс об актере», который ты так никогда и не прочитал, а только сдавал по шпаргалке, когда учился в Школе-студии МХАТ.

Перечитал написанное. Разочаровался в себе. Действительно, какое-то запоздалое сведение счетов, обида на жизнь, за свою жизнь. Пахал, пахал, что-то, казалось, получалось. И другие, подчас даже часто, подтверждали. Но не достиг того, чего достиг твой «предмет», человек, которого ты, как и он тебя, судя по всему, недолюбливал. Хотя после эфросовского «Дон-Жуана», сидя в твоем доме, оставил на двери свой автограф: «Теперь уже навсегда твой И. Смоктуновский». Но прожили мы с ним две параллельные жизни. Его земная жизнь уже закончилась, твоя еще длится. Он, как персонаж чеховского «Черного монаха», когда тот был в эйфории, жил и, скорее всего, до конца жизни в ней пребывал, чему способствовало мнение окружающих: гений, наивный ребенок, востребованный в театре и кино артист, десятки ролей, десятки фильмов, артист первого положения во МХАТе, во всей стране.

А ты, «перекати-поле», менял театры, страны. Кидало в режиссуру, в чтение стихов, в сомнительное литераторство и т. д.

И вот теперь, в свои 68 лет, сидишь в «психушке» уже во второй раз и что-то строчишь, наивно рассуждаешь о природе гениальности. Признайся хоть себе, что, в сущности, тебя злит, что человек, названный в глаза гением и живший, судя по всему, в этом убеждении, подыгрывавший в гениальность и в жизни, в твоих глазах был просто очень хорошим, большим актером, чрезвычайно крепким профессионалом, толерантной ко всему личностью, «тонкорунной овцой», иногда притворщиком и хитрованом, к тому же обидевшим тебя лично.

Но ему везло, и заслуженно, ведь и в самом деле — большой талант. Он был возвеличен, удостоен всех мыслимых наград, жил материально стабильно, ничтоже сумняшеся играл Ленина, снимался в фильмах Пчелкина, фильмах сомнительных (например, «Анна и Командор»), да и играл их обычно, нормально, не более того, что ничуть не мешало ему пребывать в статусе гения, космического артиста.

В театре он, несколько припозднившись по возрасту, сыграл Иванова, сыграл отлично, но игравшая с ним Сарру Екатерина Васильева играла много подлиннее, серьезнее. Его Бах в «Возможной встрече» в постановке В. Долгачева — как бы эффектен, но не страстен, неглубок, сыгран внешне. Людовик в «Мольере» — опять внешне, с расчетом на эффекты, к которым он был склонен даже в лучших своих прошлых ролях. Была им сыграна роль Иудушки Головлева, которая могла быть и временами была выдающейся, но гигантский лайнер, сконструированный Львом Додиным, не взлетел. Так что же тебя в нем так поразило, поразило по-настоящему?

Первой по-настоящему понравившейся его работой был Моцарт в телевизионной версии оперы Н. Римского-Корсакова «Моцарт и Сальери», поставленной В. Горрикером в 1962 году. Сальери был Петр Глебов. В этой работе меня поразило одно качество Смоктуновского. Его можно с одинаковым успехом назвать и бесстрашием исполнения, и поразительным бесстыдством игры. Эти понятия тесно взаимосвязаны. Эксгибиционизм — одна из основ нашей профессии. Потому, вероятно, она так мучительна. Прекрасно, возбуждающе мучительна. Ведь и эксгибиционист, полагаю, получает некое наслаждение, бесстыдно выставляя себя напоказ. У актера, разумеется талантливого, этот эксгибиционизм облекается в некие формы, приспособления. И тогда одареннейший Смоктуновский в его оперно-игровом Моцарте, не стесняясь изысканной, почти жеманной красоты жеста (руки, о, эти длани, причудливые орудия мастера-артиста), изображает чрезвычайно эффектно, как мне тогда показалось, пластику гения — Моцарта.

Кажется, именно тогда, увидев его Моцарта, я начал что-то понимать в великом актере. Пока только что-то. Потом он понравился мне в Гамлете. Пусть не все, но многое чрезвычайно. Он был принц крови. Датчанин. Умница. Как пластично он сбегал по ступенькам Эльсинорского замка. Как двигался в этой роли. Хорошо говорил. Нигде не перебирал. И всюду дотягивал до нужного этому фильму градуса. Он был и молод, и красив, но в меру. Не больше и не меньше, чем нужно. Отлично, превосходно сыгранная роль. Было и еще несколько ролей, где он задел меня за живое. Чайковский, Циолковский, наверное, что-то еще. Вот! Роль старика в фильме Эфроса «В четверг, и больше — никогда» по «Заповеднику» Андрея Битова. Снимался он много. Порфирий Петрович у Льва Кулиджанова, несколько ролей евреев (в «Степи» у Сергея Бондарчука, в фильме «Дамский портной»), Король в «Легенде об Уленшпигеле» А. Алова и В. Наумова и, конечно же, три роли у М. А. Швейцера: Плюшкин в «Мертвых душах» и сразу две в «Маленьких трагедиях» — Сальери и Скупого рыцаря.

Все, что он играл, он играл отлично, на уровне Смоктуновского. Даже у Л. Пчелкина в «Краже», в горьковских «Детях солнца», в пчелкинской же «Поздней любви» А. Н. Островского. Одно перечисление им сыгранного уже вызывает уважение к артисту. Про него не скажешь — разбрасывался, снимаясь в чем попало. Иное дело, что не все фильмы прозвучали как «Гамлет» или «Девять дней одного года», где Смоктуновский имел огромный, неправдоподобный успех, сыграв физика-теоретика типа Ландау.

Правда, мне в этом фильме с самого начала и всегда потом значительно больше нравился Алексей Баталов в роли Гусева. Я, помнится, сказал об этом Ромму, когда после одного из первых просмотров в маленьком мосфильмовском зале Михаил Ильич спросил мое мнение о фильме.

— Ну а кто из актеров понравился тебе больше других? — Было видно, да он и не скрывал, что ему самому картина нравится (завидное, редкое чувство для умного человека!).

— По-моему, все играют хорошо, Михаил Ильич, и Смоктуновский, и Лаврова, и Плотников, но если вас интересует мое мнение, то, безусловно, Алеша Баталов.

Ромм посмотрел на меня с удивлением, иронически улыбнулся и сказал:

— Смоктуновский гениален, а остальные играют отлично. — В его интонации было нечто вроде. «Вырастешь, Саша, узнаешь…»

Потом, на премьере в старом Доме кино на Воровского, мы с Роммом стояли у дверей зала. Ромм изредка ненадолго заходил в зал и прислушивался к бурной реакции, сопровождавшей блистательную премьеру роммовского создания. После монолога о дураках Куликов — Смоктуновский сорвал бурные аплодисменты зала, заполненного профессионалами, Ромм торжествующе посмотрел на меня и добавил:

— Ах, как он это играет!

Я не стал спорить. Тем более что играет он этот смелый по тем временам, ироничный и эффектный монолог действительно прекрасно, но я остался и остаюсь при своем мнении: Смоктуновский изображает гениального физика, а Баталов проживает роль Гусева всерьез, по школе Станиславского, оставляя в кадре куски крови и живых нервов.

После «Гамлета» «Девять дней одного года» был вторым пиком артиста в кино. А затем был «Чайковский» Игоря Таланкина, который все с нетерпением ждали и, в первую очередь, из-за И. М. Смоктуновского в роли гениального композитора. В целом фильм, как я помню, не приняли, даже поругивали, хотя Надежду Филаретовну фон Мекк в исполнении Антонины Шурановой выделяли, как и игру Иннокентия Михайловича.

Я давно не видел этой картины, многое уже забылось, но что я помню точно, так это потрясший меня кусок, сцену, когда П. И. Чайковский плачет над гробом Антона Рубинштейна. Смоктуновский на самом деле сыграл это гениально! Он плакал, как гениальный коллега Рубинштейна, композитор, человек ранимый, тонко чувствующий, он плакал, как может плакать только гомосексуалист…

Эта тема была стыдливо забыта в фильме, какие-то отголоски в сцене со слугой — Е. Леоновым вызывали ироническую усмешку. Но слезы Чайковского над телом ушедшего Рубинштейна врезались в мою память навсегда. И я еще раз поразился бесстыдству мастерства, бесстрашию игры и внутреннему праву на такую игру. Меня это впрямь поразило, потрясло в игре Смоктуновского еще в большей мере, чем его Моцарт в фильме-опере. Там это бесстыдство-бесстрашие только проклюнулось, здесь — потрясло воображение.

Именно тогда я задал себе вопрос о природе нашего ремесла. «Талант — это вера в себя», — сказано в пьесе Горького «На дне». Во многом это так и есть. Только артист, который чувствует себя так раскрепощенно, способен быть беззастенчиво открытым, не боясь перейти черту дозволенного или запрещенного так называемым хорошим вкусом, артист, способный на эксгибиционизм, дающий себе право играть до конца, ничего не трусящий, не сомневающийся в себе, способен играть, потрясая воображение!

Это качество присуще только великим актерам. Так играл Джек Николсон в «Кукушке», Де Ниро в «Охотнике на оленей» и в «Бешеном быке», Аль Пачино в «Человеке со шрамом», Дастин Хоффман в «Мотыльке», Марлон Брандо в «Трамвае „Желание“» и в «Последнем танго в Париже», наконец. Род Стайгер в сцене, когда Наполеон прощается со своей гвардией в «Ватерлоо» С. Бондарчука.

Признаем и за Смоктуновским сие непременное качество его великого таланта. Оно, как мне кажется, проявилось еще и в маленькой роли чудака-гения Циолковского в ужасной картине Д. Храбровицкого «Укрощение огня». Как мне кажется, Смоктуновский чувствовал это редкое свойство в себе всегда, оттого, может быть, и назвал себя полушутя космическим артистом. Это самоощущение, наверно, жутко потерять, его, если оно есть у на самом деле всерьез одаренного артиста, следует беречь в себе, культивировать постоянно, чтобы всегда быть готовым на актерское свершение, если роль предоставляет такую возможность. И Смоктуновский, как мог, культивировал и развивал в себе эту странность своей индивидуальности. «Да, я странный, не похожий ни на кого, да, если хотите знать, я гений, а поведение гения в странности проявлений и в жизни». Мне кажется, он никогда об этом не забывал. И оттого так много играл гения в жизни, и иногда заигрывался.

Он и сыграл Гения в экранизации пьесы Льва Толстого «Живой труп», сделанной В. Венгеровым. Федю Протасова из рук вон плохо сыграл мой любимый Алексей Владимирович Баталов. На удивление скучно, одномерно, плоско, как-то правильно сыграл эту самую неправильную, иррациональную натуру, написанную Толстым с только ему присущим размахом и темпераментом мысли и чувства. Баталов раньше никогда таких ролей не играл, не умел и не должен был играть. Баталов — сдержанный чеховский герой. Бесстрашие Толстого, разгул толстовских страстей не по зубам рациональному мышлению обаятельнейшего, умного, безупречного по вкусу актера А. Баталова.

Эпизодическая роль Гения не стала его шедевром, да и материала для этого в ней не было. Иннокентий Михайлович добрал недостающее на премьере фильма в Доме кино. Когда на сцене огромного зала представляли съемочную группу, он стоял на несколько метров в стороне от остальных участников. Он был обрит наголо, под парик для роли Чайковского, в которой тогда снимался, одет в черный вечерний костюм, на лацкане которого блестел значок лауреата Ленинской премии, стоял как Наполеон, скрестив на груди руки, гордо откинув назад лысую голову, отставив одну ногу вперед, чуть согнув в колене, и в этой картинной позе устойчиво простоял всю весьма длинную процедуру представления многочисленной съемочной группы.

Наконец очередь дошла до него, и режиссер в микрофон произнес: «А в роли Гения — Иннокентий Смоктуновский». Громкие аплодисменты. Артист, не меняя позы, одарил зал резким кивком головы. Громкие аплодисменты стали бурными. Он дождался шквала, скандежа. Вот так, ребята! Знай наших!

На премьере фильма Сергея Герасимова «Дочки-матери» все в том же Доме кино И.М., игравший одну из главных ролей, предстал перед публикой в весьма странном облачении. На нем была замшевая куртка и узкие клетчатые брючки, словно одолженные напрокат у персонажа из гоголевского «Ревизора». Во время поименного представления участников фильма он время от времени нагибался и почесывал ногу где-то в районе ботинка. Разумеется, все смотрели только на него, как и тогда, когда он стоял в черном костюме с лауреатским значком на лацкане…

Оба раза я был свидетелем этой его игры с публикой Дома кино. И вот тогда я тоже задумался: кто же он, этот загадочный артист И. М. Смоктуновский? И сколько не думаю, по сей день не нахожу однозначного ответа. Где заканчивается игра и начинается жизнь, вновь переходящая в игру?

Всего два-три раза в жизни мне довелось с глазу на глаз беседовать с ним на какие-то и впрямь серьезные темы. В тех случаях он отбросил всякую игру и показуху. А перед кем играть? Не передо мной же, его единственным зрителем и собеседником? И тогда создавалось ощущение, что перед тобой серьезный, глубокий, много повидавший, передумавший, перечувствовавший человек, вовсе не дешевый показушник и игрун.

В 1974 году В. Мотыль снимал картину «Звезда пленительного счастья». В Госкино к ней относились с опаской и с беспримерным вниманием и жесткими требованиями утверждали актеров на роли дворян-революционеров, участников тайного общества. Моя фамилия еще до кинопроб была вычеркнута из списков претендентов на любую роль кого-либо из декабристов (Трубецкой, Волконский): ассоциации, ассоциации плюс чистота расы. Правдами-неправдами Мотылю все же удалось протащить меня на роль Сергея Волконского, и я отснялся в трети роли, заменив Олега Стриженова, который конфликтовал с режиссером. Двенадцатого февраля получаю телефонограмму из Питера: после просмотра материала худсоветом «Ленфильма» меня поздравляют с хорошей работой. Тринадцатого февраля по требованию Госкино Мотыль показывает материал Ф. Ермашу и В. Павленку. После просмотра режиссеру было заявлено: или вы снимаете Козакова с роли, или мы закрываем картину. Расстроенный Мотыль позвонил мне:

— Если можешь, поборись за роль сам, я бессилен.

Не скрою, в большом кино у меня таких полнокровных ролей, как Волконский, не было, и я впервые за всю жизнь решил побороться. Звоню Алексею Баталову (он был секретарем актерской секции Союза кинематографистов), к тому же в фильме Мотыля играл роль Трубецкого:

— Леша, как быть? Ты секретарь, вызовите материал в Союз и объективно посмотрите на мою работу. Да — да, нет — нет.

Мой старый друг Леша только рассмеялся:

— Миша, о чем ты говоришь? Я еле добился столика для Игоря Кваши на встречу Нового года в Доме кино!

И тогда я позвонил другому коллеге, и тоже участнику мотылевской картины про диссидентов XIX века, И. М. Смоктуновскому, с просьбой помочь восстановить справедливость. Ответ умудренного коллеги, который близко к сердцу принял случившееся со мной:

— Значит, так, Миша. Никакой справедливости, никаких обращений в Союз к Баталову, никаких наших мнений. Все это ни к чему не приведет. Мой тебе совет: иди сам в Госкино к Ермашу или Павленку, бухайся в ноги и рыдай: умру, если не сыграю, понимаете, умру… И рыдай…

— Спасибо, Кеша, — сказал я обреченно, — правда, спасибо, но…

Вот и такое было в нашей жизни. Ну а роль Сергея Волконского сыграл, разумеется, Олег Стриженов, и сыграл, надо сказать, хорошо.

В своей первой книге, которую я читал с пристрастием и пристальным вниманием, Смоктуновский очень разный. Как определенная личность он двоится, троится, ускользает намеренно или случайно. Помню, я написал ему письмо и, как мог, выразил свое ощущение от книги. Хотя письмо было от благодарного читателя (мне и впрямь очень многое понравилось в его не длинном, но емком мемуаре), я тем не менее мягко заметил автору, что на страницах своей книги он предстает перед читателем, нет, не противоречивым и мучающимся своими противоречиями, а до неузнаваемости разным человеком. «В своей книге ты и светский, и советский, — писал я ему. — Но, может быть, это и есть ты, такой, каким являешься на самом деле?» Что-то в этом роде. В его книге есть прекрасные главы: об Урбанском, о Ромме, о ком-то еще, но есть постыдно глупые, хвастливые, лукавые страницы. С тех пор я не перечитывал книгу. Вторая мне показалась скучной (может быть, я ошибаюсь?), и я не дочитал ее до конца.

Книга Смоктуновского, на мой взгляд, обидно не случившаяся из-за этой двойственности, игровой стихии его натуры. Сцена, эстрада, кино — требуют игры. Мемуарные книги игру исключают. Мы же не литераторы, не беллетристы, мы всего лишь люди, избравшие для себя странную профессию актера. И когда я начинаю читать мемуарную книгу, написанную человеком публичной профессии, я в первую очередь жду от него искреннего, открытого рассказа, а не эффектных баек или замаскированного хвастовства, подаваемого на блюде под разными соусами. Читаешь, и если прочтешь до конца, возникает лишь пустота и грустные мысли; «Кто мы? Что мы? А люди ли мы вообще?» Всегда в продаже, все на продажу.

Я всегда со страхом по нескольку раз перечитываю мною написанное, прежде чем дать прочесть другому человеку. Такова и эта рукопись. Начал я ее в Волынской больнице, продолжаю в Психиатрическом институте, где лечусь от переутомления, депрессии, а если честно, спасаюсь и оттягиваю время, чтобы вновь начать жизнь, борьбу за нее в полуразрушенной моей семье (склеится ли?), что-то играть, что-то ставить, неизвестно уже зачем в мои годы. Однако, раз я пока еще жив, я должен, должен, должен продолжать бороться, что-то играть, зарабатывать деньги для семьи, в том числе и для себя. Я оттягиваю свой выход из больницы, из депрессии. Оттого мне как-то комфортно жить в этих воспоминаниях о прошлом, в этих не имеющих ни к чему отношения записках, которые я в любую минуту вправе закончить, уничтожить или продолжить, чтобы потом дать им отлежаться в ящике моего письменного стола.

Как жил герой моих размышлений в последние годы перед уходом, не знаю. Ведь и он, как все, как и я теперь, неизбежно старел. Две его значимые для истории МХАТ работы — Бах в «Возможной встрече» Пауля Барца и король Людовик XIV в «Мольере» Михаила Булгакова — я, живя в Израиле, видел в записи по телевидению. Обе эффектны, обе достаточно поверхностны, обе имели зрительский успех, записи об этом свидетельствуют, обе сыграны с О. Н. Ефремовым как с партнером, но не в его, Ефремова, режиссуре, а чужой, во многом, на мой взгляд, сомнительной. В кино? Рассказывают, что в ответ на предложения мастер говорил так: «Ну и сколько вы мне заплатите за это безобразие?»

Работал в антрепризе, сыграл роль Андерсена в датской пьесе «Из жизни дождевых червей», мрачной северной истории. Пьеса не антрепризная, тяжелая. Ездил в Америку с дочерью Машей, бывшей балериной Большого театра, которую привлек к этому делу как драматическую актрису. Его сын Филипп тоже актер. Снялся с отцом в роли Альберта в «Маленьких трагедиях» Михаила Швейцера. Недавно я их пересматривал и, при всем уважении и любви к творчеству замечательного режиссера и светлой личности к тому же, увы, к бесспорной удаче отнести не могу. Они не для кино. Они и не для сцены. Они возможны в каком-то ином, может быть, синтетическом решении — чрезвычайно условном. Фильм Швейцера все-таки чересчур реалистичен. А как правдиво, «жизненно» играть роли в стихах?

Вот и мастер, игравший на сей раз Сальери и Скупого, явно ощущал сей диссонанс стихов, просодии, тона, ритма, в котором они обязаны звучать, ибо так написаны поэтом Пушкиным. Смоктуновский играет Сальери, почти не разжимая губ, боясь пафоса в правдивом швейцеровском кино. Он в тисках, он зажат ими. Он наступает себе на горло, зажимает широкое дыхание речи, пытаясь компенсировать все крупным планом, пластикой, внутренним напряжением. Напрасно. В этой картине по-настоящему во всех смыслах звучит Импровизатор — Сергей Юрский. Он, по правилам игры и характера роли артиста-итальянца-импровизатора, внятен, громок и раскрепощен.

И Владимир Высоцкий — Дон Гуан зажат сидячей реалистической мизансценой в сцене с Доной Анной в ее покоях, и весь фильм умного, талантливого М. А. Швейцера, несмотря на все усилия, — просчет по жанру и форме. Актеров винить не за что, не в них дело.

Плюшкин сыгран Смоктуновским ярко и умно. Но опять же что-то не задалось у Швейцера и с этой гоголевской поэмой. И она, несмотря на все ожидания, не прозвучала. Хотя и Гоголь там присутствовал, и с ума сходил, и рукопись сжигал, а вышло нечто вроде «Дороги» А. Эфроса. И не смешно, и не страшно, и не поэтично.

Словом, пик успеха И. М. Смоктуновского пришелся на конец 50-х, все 60-е и 70-е годы. Он продолжал играть, играл много, снимался тоже немало… Никогда не играл плохо, позорно, в позорном. Всегда в театре и кино был на уровне, но что-то стало исчезать…

Однажды Бродскому кто-то сказал: «В последнее время (речь шла о конце 80-х — начале 90-х), вы стали писать много хуже, чем в 60-е и особенно в 70-е годы, отчего?» Поэт ответил: «А кто вам сказал, что когда человек стареет, он должен писать лучше?» Что-то в этом роде. Про поэтов не знаю, поздний Тютчев и поздний Давид Самойлов или Арсений Тарковский мне по душе. И у позднего Бродского есть шедевры. Однако и это правда — играть с годами становится все труднее. Знаю теперь по себе.

Искусство, и театр особенно, — дело молодых. Почему особенно? Ты на виду. Ты сам свой товар, выставленный на обозрение почтенной публики. Всяк, кому не лень, тебя обсуждает: «Ах, как он постарел. А помните его в такой-то роли, в таком-то спектакле? Как он был хорош! Признаюсь, я была влюблена в него». И так далее в том же духе. И мы, актеры и актрисы, все это слышим, даже если это не высказывается вслух прямо в глаза. Хотя случается и такое. Особенно трудно приходится актрисам. Переход на возрастные роли воспринимается ими трудней, чем мужчинами, особенно если ты была героиней или инженю, а не характерной актрисой с младых ногтей, как Раневская или Лия Ахеджакова.

Но дело не только в твоем товарном виде, отграничивающем тебя от ряда твоих еще не сыгранных ролей, хотя и это больно и непросто пережить, так как возрастных ролей, достойных дарования того же Смоктуновского, значительно меньше, а в кино — и вовсе кот наплакал.

Но есть еще что-то в этом старении мешающее принять без душевного ропота старость. Это что-то — постоянные размышления, сомнения на фоне уходящей энергии, жизненных сил, гена радости, без которого трудно жить.

И актер начинает дергаться, искать выход из безвыходного положения. Советский актер в особенности. А если его старение пришлось на «перестройку», на изменение всех приоритетов, в первую очередь художественных, — для многих этот процесс оказался трагичным. К старости советский актер по определению не мог стать состоятельным, материально независимым человеком, даже если в Советском Союзе он был самым высокооплачиваемым актером. Даже если жил, расчетливо экономя, получая премии и льготы. Как максимум, у него великолепная квартира в центре Москвы, дача в Подмосковье, дорогая машина.

Все мною перечисленное — у единиц. Чтобы это иметь, актер пахал как проклятый. Заработок в кино, не говоря уже о зарплате в театре, даже во МХАТе, не мог обеспечить даже этого минимума (максимума) материальных благ. Все, и даже народные любимцы — Евгений Леонов, Евгений Евстигнеев, Михаил Ульянов, Юрий Яковлев, — крутились, как могли. У одних — бесконечные концерты во всех регионах нашей необъятной, от любых организаций (филармония, Бюро пропаганды советского киноискусства, общество книголюбов, общество «Знание»), на любых площадках — от филармонических до клубных и жэковских, выступления на заводах в обеденный перерыв, на стройплощадках, в поле для собирающих картошку студентов и т. д. и т. п.

Радио (интеллигентный заработок в пределах Москвы) — актеры играли, читали все, что давало хоть какие-то заработки. Телевидение — играли, читали, участвовали. Кто-то преподавал. Кто мог, в театральных училищах — во МХАТе, в Щукинском, в Малом, в ГИТИСе. Некоторые добивались профессорских ставок, в сущности, мизерных, если педагог выкладывался, а не халтурил. Большинство преподавали в драмкружках и любительских студиях. Выступали в качестве гастролеров в чужих театрах, в провинции, исполняя свои коронные роли. Я все это испытал на собственной шкуре, знаю не понаслышке, знаю, сколько сил на это уходило у каждого из нас, известных киноактеров, театральных звезд в те советские времена. Мотались все, даже А. К. Тарасова и П. В. Массальский — корифеи МХАТа, народные-перенародные…

Пахал, чтобы обеспечить жизнь семьи и жить более-менее достойно, и великий Смоктуновский. При этом халтурщиком не слыл. Готовился к каждой радиозаписи. Приходил на улицу Качалова, снимал обувь, надевал домашние туфли, заваривал чай и начинал всерьез трудиться. Радио его любило, и он своим удивительным голосом озвучил немало художественной литературы. Когда-то им и другими сделанное звучало в эфире и находило (или так казалось?) благодарного слушателя. Сознание важности делаемого поддерживало дух, принося и кое-какие материальные дивиденды. Опять же знаю по себе.

Но времена менялись, а потом и вовсе стали неузнаваемыми для нашего поколения. Все встало с ног на голову. Полагаю, и для Смоктуновского. Переменилось радио. Где теперь, на какой волне услышишь его записи прошлых лет? Его Пушкина (он, если не ошибаюсь, записал целиком всего «Евгения Онегина», как и Ю. А. Завадский, как и С. Ю. Юрский, — адов труд!). Я пишу о Смоктуновском, но на самом деле не только о нем, а обо всех, кто жил, может быть, и менее успешно, но по той же схеме приоритетов и художественных принципов, стараясь честно зарабатывать на жизнь своим трудом.

Когда наступили 90-е годы, Смоктуновский, как и другие, подался в антрепризу, снимался, играл во МХАТе, пошел даже на то, чтобы перед гастролями в Японию вновь сыграть роль дяди Вани, которую когда-то замечательно сыграл в фильме Андрея Кончаловского. Ему, как и О. Н. Ефремову, вернувшемуся к роли Астрова, уже было под 70. Олег настоял, смертельно обидев Олега Борисова и, полагаю, Андрея Мягкова, игравших в этом спектакле с премьеры. Борисов покинул МХАТ и написал в своей книге «Без знаков препинания», что поступок Ефремова — самое сильное разочарование за всю его актерскую жизнь. И действительно, ну что Ефремов со Смоктуновским не видели в этой Японии, на что был ефремовский художественный расчет, на какую такую сенсацию? Неясно.

Полагаю, что произошло это из-за того, что старики задергались, что два крупнейших актера, два партнера по театру и кино, две суперзвезды превратились в реальных стариков. А кому охота сдаваться без боя? Нет, Кеша, мы с тобой — два колосса, я, как ты определил, гениальный, а ты — космический, имеем право, мы еще ого-го, мы покажем этим япошкам наш класс! Я фантазирую, может быть, были еще какие-то причины разного характера, в том числе и материального, не знаю. Не знаю и того, как они прошли в этой Японии, но разве это так уж важно?

Великие, гениальные, космические старели, старели, повторюсь, на фоне стремительно меняющейся жизни, новой страны, новой России, новой Москвы. Прожившие жизнь в XX веке, сформировавшиеся на приоритетах советской поры, мы все, как Ефремов и Смоктуновский, как могли противостояли сталинскому террору, хрущевским экзерсисам, брежневскому застою. Но, несмотря на запреты и ограничения, на окружавшие нас мерзость и ложь, которым мы, как могли, противостояли, а иногда, каждый по-своему, в меру своих художественных принципов и беспринципности, которым потворствовали, жить и работать нам все же было привычнее в те, уже ушедшие времена.

Ведь тот же Смоктуновский ввелся на почти бессловесную роль в спектакль «Так победим!» и среди прочих народных участвовал в нем на гастролях где-то на влекущем к себе всех без разбору буржуазном Западе. Что он, космический и гениальный, увенчанный Гамлет, Иванов, царь Федор, Иудушка Головлев, Порфирий Петрович при этом ощущал, знал один лишь Кеша Смоктуновский. Не думаю, что это прибавило ему здоровья и силы духа.

В последний раз я видел его по телевизору. В числе прочих он вышел на улицы Москвы по призыву Егора Гайдара во время путча. Он был в каком-то плаще, выглядел подавленным. Однако вышел, не отсиделся в кругу семьи. А вскоре его не стало. Рассказывали, что Олег Ефремов очень тяжело перенес его уход.

Не стало великого, может быть, гения, а может быть, и космического артиста Иннокентия Михайловича Смоктуновского. Он умер уже немолодым, оттого его уход не стал шоковым, как когда-то уходы Шукшина, Высоцкого, Миронова. Однако искусство осиротело. Ушел огромный актер, не стало большой личности. А личность — всегда дефицит.

Менялись времена, критерии, вкусы. Появились иные кумиры в театре, да и в кино. Закономерно. Так было, так есть и так будет. «А что будет? — любил А. С. Пушкин повторять поговорку какого-то игумена, — а то, что нас не будет».

Вот и Кеши не стало. И того, что ходил в лыжном костюме, Смоктуновича, и Смоктуновского — лауреата всех премий, знаменитого Гамлета, кумира зрителей всех поколений, видевших его Мышкина и царя Федора, с жадностью ожидавших его новых работ. Незаконченными остались его работы над ролью Цезаря в пьесе Б. Шоу «Цезарь и Клеопатра» на телевидении, роль в необычном и интересном болгарском фильме, его чтения стихов и прозы на радио (живьем он стихов почти не читал, боялся забыть и забывал-таки). И я был в числе его если не фанов, как теперь говорят, то в очереди среди тех многочисленных его почитателей, которые живо им интересовались, всегда ждали, что и как он прочитает на сей раз…

С особой и вполне понятной ревностью я ждал его «Медного всадника» на телевидении (сам в нескольких вариантах исполнил эту относительно небольшую поэму). Вещь загадочную, двоящуюся, меняющуюся во времени, во временах (об этом замечательно написал Д. А. Гранин в своем эссе). Эту гениальную, даже не двухчастную сонату, скорее небольшую трехчастную симфонию гения в исполнении И. М. Смоктуновского я слушал, лежа в больнице. И был потрясен! Мне кажется, что это исполнение — одно из самых совершенных созданий мастера. Читал он ее всю, читал великолепно, все пропуская через главного трагического героя поэмы, через Евгения. Даже пролог, признание Пушкина в любви к городу, воздвигнутому гением Петра, он окрашивал взглядом, отношением к этому самому «умышленному» городу России через его абсолютное неприятие и трагедию самолюбивого «скромного пешехода» Евгения, бедного петербургского жителя, ставшего жертвой наводнения, да и вообще трагического начала, заложенного в самом городе на Неве, который державный властелин хотел видеть прорубленным окном в Европу, нимало не заботясь о цене воздвигнутого Акрополя, а тем паче о людях, что будут жить в этом городе много позже, спустя сто, двести и триста лет…

Что остается, когда уходит великий актер? Легенда. Смоктуновский на самом деле артист-легенда. И в этом нет никакого преувеличения. Мало осталось тех, кто видел его Мышкина, но любому исполнителю этой роли придется туго: надо переиграть легенду Смоктуновского. Не позавидуешь.

Разумеется, останутся его кинороли. Лучшие из них — Гамлет, Куликов, Деточкин, Иванов, Сальери, Скупой, Плюшкин, Бах, король Людовик — на пленке. Всегда можно пересмотреть его записи на ТВ, прослушать записи стихов и прозы на радиопленке. Его книги, наконец. Словом, весь набор необходимого, чтобы продлить себя еще на какое-то время, может быть, на все времена. Скорей всего, так. Не так уж и мало. И все или почти все им сделанное привлекает внимание, мое по крайней мере.

Его можно боготворить или попытаться в чем-то упрекнуть и даже опровергнуть, как это из сальеризма попытался сделать я в своих заметках. Но ясно одно: был в России XX века огромный актер, сложный, крупный характер, личность и властитель дум — И. М. Смоктуновский. Гений ли он или космического масштаба актер, каковым он себя почитал? В конце концов, это не имеет никакого значения. Это все слова, слова, слова, как говорил его Гамлет.

Грустно другое: наша уродливо американизированная и в силу этого провинциальная жизнь в мировом искусстве обрубает связи с прошлым и в литературе, и в музыке. И в театре. Мы в своей собственной стране стали искусством третьего мира. Только два процента российских фильмов идут в отечественном прокате. На ТВ — в основном или американские боевики, или наше российское мыло, сваренное по американским рецептам. Калькированная по западным образцам продукция всевозможных ток-шоу, игр, больших стирок и прочего низкопробного дерьма, зомбирующего население. Зритель, простой обыватель, если он находит время и силы смотреть ящик, как утверждают специалисты по пресловутому рейтингу, как раз и есть охотно потребляющий все это повидло участник всех этих игр, полей чудес и прочих развлечений. И вот на этом фоне исчезает даже память о прошлом искусстве, которое и было искусством, с его, говоря высокопарно, жрецами и миссионерами. Их знал и любил русский, советский зритель. Казалось даже, что ценил и понимал, уважал за слово правды, за чистую интонацию без официальной лжи, за то, что искусство несло в народ Разумное, Доброе, Вечное, противостояло одурманиванию официальщиной и идеологизированной ложью.

Одним из таких жрецов, миссионеров был И. М. Смоктуновский. Спроси сегодня какого-нибудь молодого нынешнего: ты слышал про Смоктуновского? Что он играл? Сомневаюсь, что более одного из десяти опрошенных даст правильный ответ. Во времена моей молодости тот же опрос про поколение Москвиных, Качаловых, Хмелевых дал бы совсем другой процент. Это естественно, мы жили в тоталитарной стране, при железном занавесе, когда все чужое запрещалось как чуждое, а свое родимое занимало главенствующее место в умах зрителей огромной страны под названием СССР.

Когда у нынешнего президента спросили, какая у нынешней России национальная идея, он ответил: стать конкурентоспособной страной. Не так уж глупо, как может показаться на первый взгляд. Вот станем конкурентоспособными сначала в области кинематографа, потесним американцев из нашего проката, тогда снова возрастет потребность в русском киногерое, появятся личности и размах Эйзенштейна, Ромма, Чухрая, Бондарчука, Баталова, Ефремова, Смоктуновского. А пока мы уступили рынок, влияние на умы, да просто популярность, западным коллегам, от великих Де Ниро и Аль Пачино до всяких компьютерных персонажей. Неконкурентоспособны. Произошла смена ориентиров, смена ментальности целой нации.

Сначала мы проиграли холодную войну, затем все остальное, включая искусство и самоуважение, а стало быть, и смысл существования в искусстве. Что-то где-то теплится. Есть П. Н. Фоменко со своими фоменками в подвальном театре, непотопляем Ленком, руководимый М. А. Захаровым, есть малые формы в ТЮЗе Г. Яновской и К. Гинкаса, есть уникальные спектакли К. Райкина: он блистает в пьесе П. Зюскинда «Контрабас» и в фоменковском «Великолепном рогоносце». Есть отдельные хорошие спектакли в разных московских театрах, благо их пруд пруди, даже в антрепризе иногда прорежется что-то похожее на искусство, есть хорошие актеры в поколении сорокалетних, мало, но есть, наша надежда на совсем молодых, сегодняшних двадцатилетних.

За все эти годы не появилось ни одной мало-мальски принципиальной талантливой пьесы. Ни од-ной! Парадокс: хорошие спектакли в Москве есть, актерские работы тоже, а пьесы — ни одной. Честно сказать, и не предвидится. В кино дело обстоит не лучше. Последние интересные фильмы А. Сокурова «Молох» и «Телец», удача А. Учителя, еще две-три работы более молодых, и все! В этих условиях не объявится актер — властитель дум. Секс-символ — пожалуй. Сегодня — один, завтра — другой.

Но актера масштаба Смоктуновского не жди, нет для этого почвы. Не родит она ничего серьезного, внушающего надежды на возрождение национального искусства и появление гениев. Ни в литературе, ни в поэзии, ни в музыке, ни в драматургии, ни в режиссуре. Постмодернизм — тупик. Припозднившийся русский абсурдизм — тупик. Нашу абсурдную жизнь не переабсурдишь.

Кто-то тянет еще, «уходящая натура»: тот же Фоменко, Захаров, что-то появляется в «Современнике» в литовской режиссуре, не без успеха экспериментирует Валерий Фокин, создавший центр Мейерхольда, режиссеры теперь уже старшего поколения Кама Гинкас и Гета Яновская серьезно трудятся на балконе и на малой сцене московского ТЮЗа, но если посмотреть правде в глаза — успешность отдельных спектаклей не определяет столбовой дороги развития национального русского театра.

Начало века всегда сулило России взлет философии и искусства. Скоро третий год нового века, а взлета все нет. А между тем лучшим драматическим актерам следующего поколения уже по сорок. Они, и вправду, необычайно одарены, знаменитые четыре «М»: Меньшиков, Машков, Миронов, Маковецкий. Есть и другие звезды: Максим Суханов, Андрей Панин, Михаил Ефремов. И среди актрис: Галина Тюнина, сестры Кутеповы, Оксана Мысина, Чулпан Хаматова, Мария Аронова, Дина Корзун. Называю первые имена, что приходят на ум, навскидку. Наверное, многих упускаю, прошу простить.

Но даже самые успешные из них, уже награжденные, уже обласканные, уже знаменитые, и не зря — все это они заслужили, — на этой подгнившей почве не могут стать властителями дум, каковыми были многие жившие до нас и некоторые из нашего поколения, среди которых одним из первых был И. М. Смоктуновский. Может быть, это и дало ему право полушутя объявить себя космическим артистом? Мое перо отвечает за меня, и в конце этого размышления, увы, не слишком веселого, четко и уверенно пишет во многом против моей воли: Смоктуновский действительно оказался космическим артистом XX века. Во всяком случае для России. И произошло это не случайно. Его востребовало время.

2002 г.

Сошедшие с экрана

У Вуди Аллена есть фильм «Пурпурная роза Каира». В провинциальном городке милая девушка от скуки и тоски постоянно ходит в кино и смотрит по сто раз некий фильм, где играет ее любимый актер, герой-любовник. Влюбленная в него девушка в полупустом кинозале грезит наяву, и происходит чудо. Ее чувство так сильно и материально, что киногерой отвлекается от своих экранных партнеров и партнерш и с экрана начинает общаться с влюбленной поклонницей, а затем и вовсе сходит в зал. По скольку раз мы, мальчишки-школьники, смотрели в 40-х годах полюбившиеся нам советские фильмы? Не подсчитать. Мы знали наизусть «Чапаева», «Первую перчатку», «Весну» с Любовью Орловой, «Кубанских казаков». Но самым любимым киногероем второй половины 40-х был Сережка Тюленин из фильма «Молодая гвардия». Его обаяние было чем-то сродни безотказному обаянию легенды 30-х Петра Алейникова.

Но этот был моложе, а стало быть, ближе юным зрителям послевоенного поколения. Да, в этом фильме были еще и героический Олег Кошевой, и азартная подпольщица Любка Шевцова — Инна Макарова, и Ульяна Громова — красавица Нонна Мордюкова… Но Сережка Тюленин…

Сергеем Тюлениным, сыгранным другим Сергеем — Гурзо, мы, школьники, бредили. И вот однажды — я учился уже в 9-м классе 222-й ленинградской школы — один мой старший друг, москвич, некто Гуго, историк по профессии, часто бывавший в Питере, вдруг спросил: «Хочешь, я познакомлю тебя с Сергеем Гурзо?» Если бы мне, сегодняшнему, предложили познакомиться… я даже не знаю с кем — ну, предположим, с великим Марлоном Брандо, — мне кажется, я не испытал бы ничего, подобного тому, что я испытал в то восхитительное мгновение. Ну, во-первых, я решил, что Гуго меня разыгрывает. Однако нет. Мы поднялись на третий этаж гостиницы «Октябрьская», что у Московского вокзала, постучались в номер, вошли, и я увидел чудо: за столом небольшого номера сидел сам — тот, который… Перед ним на столе уже стояла полупустая бутылка водки, рубашка была расстегнута. Я увидел на его груди татуировку. Помнится, это был летящий орел, в когтях которого то ли женщина, то ли… Впрочем, не важно. Живое чудо улыбнулось, протянуло мне руку и даже предложило выпить с ним. Для полноты картины прошу представить скромно сидевшую на уголке кровати молоденькую девушку, почти девочку. Она впервые тогда снималась в одном фильме с Гурзо. Девушка смущалась, может быть, нашего вторжения в номер, но я успел заметить ее влюбленный взгляд, устремленный на нашего героя. А еще наяву, на расстоянии одного метра видел незабываемую улыбку Сережки Тюленина, маленькую расщелинку между передними зубами, только усиливающую эффект ни с чем не сравнимого обаяния этого парня с орлом на груди. Было от чего млеть этой девчушке, ставшей впоследствии знаменитой актрисой, по которой сходили с ума фанаты советского кино в 60–70-е годы прошлого столетия.

Возвращаясь домой, я думал только о том, что, если расскажу об этой встрече ребятам в школе, они, конечно же, решат, что я вру. А улыбку Гурзо я вспомнил еще раз, увидев на телеэкране улыбку Юрия Гагарина, когда Сергея Гурзо то ли уже не было в живых, то ли он пропадал в безвестности из-за понятного всем нам российского национального недуга. Медные трубы — их надо уметь пройти. Не каждому удавалось. Взять того же Петра Алейникова. А вот Николаю Афанасьевичу Крючкову удалось до конца жизни остаться Крючковым, воистину народным артистом, народным любимцем, российским Жаном Габеном, каким он стал в старости. А разве Алейникову, Гурзо было природой отпущено меньше? Но ведь воистину: кому много дано, с того много и спросится. Николай Крючков, дядя Коля Крючков, не брезговал рюмашкой, а то и стаканом. Тут вопрос опять-таки приоритета: что важнее — лишний стакан или никогда не лишняя роль? Золотой телец, сшибаемый где ни попадя, или почти бесплатная поэтическая программа любимых стихов? Ордена и медали от государства или ежедневный, пусть незаметный труд до седьмого пота?

Марчелло Мастроянни, о котором сейчас пойдет речь, тоже любил и умел заложить за воротник. Сам видел пару раз. Он для меня второе после Гурзо потрясение от сошедшего с экрана кумира, для меня, зрителя и поклонника его выдающегося таланта. Почему только второе? Разве я не видел других после Гурзо? Разумеется, видел, ведь я к этому времени, к началу 60-х, уже снимаясь, работал с выдающимися мастерами советского кино. Но ведь — советского. А тут итальянец, к тому же всемирно известный, оказался в Москве в скромной однокомнатной квартире моей матушки, Зои Александровны, как когда-то Сергей Гурзо в однокомнатном номеришке в «Октябрьской». И я своими глазами видел его и выпивал с ним, сидя за одним столом и не веря в происходящее. Тоже странность. Я, мальчик из писательской семьи, из писательского дома на канале Грибоедова, где жили или бывали Михаил Михайлович Зощенко, Евгений Львович Шварц, Анна Андреевна Ахматова, наконец, сама Галина Сергеевна Уланова, с благословения которой я, будучи в 5-м классе, поступил в 1-й класс балетного училища на улице зодчего Росси, где в те годы еще преподавала Агриппина Яковлевна Ваганова. Я, видевший на сцене Николая Черкасова, Николая Симонова и других, подобных им, и даже однажды слышавший самого Василия Ивановича Качалова, читавшего стихи, — я, увидев сошедшего с экрана в гостиничный номер, как спустившегося с небес, Сергея Гурзо, испытал ощущение, близкое к мистическому. Бред. Так-то оно так, но эффект присутствия живой Мэрилин Монро, или Марчелло Мастроянни, или Андрея Миронова, как теперь для кого-то героев «Бригады», появившихся в ресторане где-нибудь в Суходрищенске, — явление, похожее на то чудо, что произошло с девушкой в «Пурпурной розе Каира» Вуди Аллена.

Для нашего поколения москвичей Марчелло Мастроянни был визитной карточкой великого итальянского кинематографа — Феллини, Висконти, Антониони… И увидеть его в застолье живым, в однокомнатной московской квартире мамы в Замоскворечье — разве это не чудо? Разве мне хоть кто-нибудь поверит? Ведь не поверили же мне ребята, когда я им рассказывал, что видел живого Гурзо — Тюленина в «Октябрьской». На сей раз, по счастью, были свидетели: Олег Ефремов, Женя Евстигнеев. Матушка пригласила Олега Николаевича и Женю, которыми всегда восхищалась, прийти отужинать с Марчелло Мастроянни. А как великий артист из Италии вообще оказался у мамаши в семнадцатиметровом ее жилище? Этому предшествовало ее, да и мое знакомство с прекрасной итальянской актрисой Росселлой Фальк. Вспомните фильм Феллини «8½» и красивую подругу жены героя, которого играл Марчелло Мастроянни. Это была Росселла Фальк. Вспомнили? Так вот, Росселла — театральная актриса, побывала на гастролях с театром в Москве. Потом она закорешилась с моей мамашей, хорошо говорившей по-французски и немного по-итальянски. Росселле очень понравился скромный дом Зои Александровны Никитиной. Мама умела принять гостей. Но суть не в том. «Пиццо смецо. Бесэда дорога», — как говорят братья-белорусы. Росселла сказала: «Зоя, скоро в Москву приедет Марчелло Мастроянни. Он будет здесь сниматься в совместной картине. Можно я дам ему ваш адрес и телефон? Я дружна с ним и уверена, что он вам понравится». Ну, сказала и сказала. Когда в квартире мамаши через два месяца раздался телефонный звонок и приятный мужской голос произнес: «Я — Марчелло Мастроянни», — мама не поверила своим ушам. И вот мы — Олег, Женя, мама — сидим за столом, а супротив нас живой Мастроянни. Пришел он к тому же не один, привел продюсершу, всю в цацках, в цепочках с брюликами, художника по костюмам и гримера в придачу. За рюмкой с закусью мило протекает ничего не значащая светская беседа. Какие-то малоинтересные разговоры о Станиславском, о Феллини, о том, почему и зачем Мастроянни согласился сниматься в «Подсолнухах»… Все мило, чинно. Олег тогда не пил, заскучал. И они с Женей ушли. Вскоре поднялась и продюсерша, сказала, что им пора, у Марчелло в семь утра съемка. Все встали, попрощались. Один Мастроянни сидит. Продюсерша ему, разумеется, по-итальянски: «Марчелло, вставай, пошли, что, мол, сидишь». Он: «Но» — «нет». И продолжает сидеть. Она опять по-ихнему, настойчиво: «Марчелло, пора». Он свое, уже жестко: «Но». Вы, мол, хиляйте, я сам за себя в ответе. Делать нечего, ушли господа. Ушла продюсерша, недовольная — это и без перевода видно было, дверь хлопнула. Марчелло: «Зоя, водка!» Водка вновь была извлечена из холодильника, и закусь опять появилась, но главное — беседа по-иному пошла, как будто подменили человека. Мы просидели до шести утра. И хоть пили много, никто не напился. Я уже не говорю о мамочке, но ни любивший выпить великий итальянец, ни даже аз, многогрешный, на сей раз не подкачали. А потому что беседа была гарной. О чем? Да обо всем: о Сталине и Муссолини, о Булгакове — звезда и его читал, — конечно же, о Феллини, о роли Рудольфа Валентино, которого Мастроянни играл, об Антоне Павловиче Чехове, о жизни вообще. Помню, что главной темой обсуждения и горячих споров тогда в застолье у мамы, дважды сидевшей при Сталине, стала проблема прессинга тоталитаризма, возникновение в этой страшной системе мощных произведений русского искусства. Примеры, приведенные мэтром, были все те же: Булгаков, Шостакович, Эйзенштейн. Легко. Я отстаивал принципы западной демократии. Мы, разумеется, ни к чему не пришли, но посидели… Где-то в 6 утра — было лето, уже рассвело — я проводил легенду до ожидавшей его всю ночь машины. В мамином дворе начиналась жизнь, какой-то грузчик тащил в магазин ящик с продуктами. Я, обезумевший от пережитого — меня просто распирало от гордости, — похвастался перед грузчиком. «Вы видите, кто тут… Это сам Марчелло Мастроянни». Грузчику было по барабану. Скорее удивился, что подвыпивший молодой человек чего-то от него хочет. И, никак не среагировав на мой выпад, потащил ящик с товаром по назначению.

Днем в театре «Современник» была репетиция. Я хвастался произошедшим ночью. Рассказал Ефремову. Мой рассказ не произвел на шефа никакого впечатления. «Значит, говоришь, и он… Молодец…»

В то лето, в те дни шел Московский международный кинофестиваль. Пресс-бар — туда допускались только избранные — находился на первом этаже гостиницы «Россия». В надежде увидеть там своего друга Мастроянни я, разумеется, не преминул туда заглянуть. Зал пресс-бара был переполнен — кого там только не было: артисты, режиссеры, важные, модные лица, наверное, и бдительные люди из ЧК. Оркестр играет, кто-то танцует, кто-то флиртует, репортеры, вспышки фотоаппаратов. А знаменитостей! И Миклош Янчо из Венгрии, и Моника Витти, и Альберто Сорди, ну и, как водится, наши звезды. Я-то жду только одного — Марчелло Мастроянни. И он наконец появился в сопровождении моего знакомца Леши Потапова. Все взгляды обратились только на них. Я со всего маху устремился, разлетелся, говоря: «Привет, Леша! Я друг Марчелло». Мастроянни как-то странно посмотрел на меня, затем удивленно добавил: «Кто этот бесцеремонный парень?» Алексей, соответственно, так же удивленно посмотрел на меня. Меня словно ушатом ледяной воды облили. Красный, как рак, ретировался к своему столику. Сел и говорю одному другу, пришедшему со мной: «Марик, я ни хрена не понимаю, ведь мы всю ночь с ним гудели! Клянусь, что я не вру». «Да, странно», — ответил Марик. Ладно, ну черт с ним, думаю. «Давай, Марик, выпьем по этому странному случаю»… Сидим. Через какое-то время голос: «Миша!» Поворачиваюсь, вижу: господин Мастроянни, сидящий неподалеку за столиком с Моникой Витти и Сорди, ко мне обращается. Стоит переводчица и говорит: «Михаил, вас почему-то приглашает за свой столик Мастроянни. Вы что, с ним знакомы?» Я был к этому моменту уже под сильными парами, однако подошел к столу, разумеется, присел. Познакомился с еще двумя звездами, но настроение мое было уже безнадежно испорчено. Еще бы! Пережить такой публичный позор, который я пережил час назад на глазах у всей почтенной публики! К тому же я уже изрядно завязал горе веревочкой. Правда, и у Марчелло глаза блестели не без причины. Я, помню, сказал тогда переводчице: «Он, как миллионер из чаплинского фильма, узнает только когда пьян».

Прошли годы. В 1986 году Никита Сергеевич Михалков снимал итальянский фильм по мотивам чеховской «Дамы с собачкой». Марчелло играл главную роль. Жила группа в ленинградской «Астории», где жил тогда и я. Днем мне удалось побывать на съемках, а вечером была пьянка в ресторане. Саша Адабашьян пригласил меня. Во главе стола сидел Марчелло. Кажется, отмечался Сашин день рождения. Я решился напомнить Марчелло о себе, ведь он уже был под газом… Саша подвел меня к великому и уже очень немолодому артисту. Как это ни странно, мое лицо показалось ему знакомым. Тогда я напомнил ему о той давней длинной ночи в конце 60-х в одной маленькой московской квартире: «Вы случайно не сохранили в памяти разговор о Сталине, Феллини, о тоталитаризме и прочем, который протекал в квартире моей уже давно покойной матушки Зои Никитиной?» Он напрягся, искренне пытаясь хоть что-то вспомнить, но, разумеется, не вспомнил. Да и как ему, перед которым прошли тысячи лиц в разных странах, помнить всего один вечер где-то в Замоскворечье?! Было бы весьма странно, если бы его память сохранила… А я храню это долгие годы. И тут-то как раз нет ничего удивительного. 60-е годы, молодость, мама, Олег, Женя и он, великий Мастроянни. А теперь ни молодости, ни мамочки, ни Олега, ни Жени, ни его. Жива ли та продюсерша? Сомневаюсь.

В третий раз я испытал чувство героини из фильма Вуди Аллена уже в начале 80-х. Странно, ведь я сам был уже почти пятидесятилетним человеком, много повидавшим на своем веку. И вдруг! Я принадлежал к счастливцам, имевшим видик. Я был в числе избранных, видевших в разного рода закрытых киноклубах то, что простым смертным было неведомо. Теперь трудно вообразить, что в начале 80-х, появись на улицах тогдашней Москвы Мерил Стрип, Джек Николсон или сам Марлон Брандо, они могли бы свободно гулять по столице и даже, при желании, прокатиться в московском метро без всякой охраны, на них никто бы не обратил внимания. Ведь тогда, в 81-м году, на широких экранах не было ни одного фильма с их участием — ни «Крестного отца», ни «Охотника на оленей», ни «Кукушки» — ничего! Тем более «Таксиста» или «Бешеного быка» режиссера Мартина Скорсезе. Однажды днем — это было в феврале 82-го года — я заглянул в ресторан ЦДЛ после радиозаписи на улице Качалова. Ну, выпью чашку кофе — заслужил после чтения стихов на радио, а вдруг кого-нибудь и встречу из знакомых братьев-письменников. И точно: в абсолютно пустом зале цэдээловского ресторана сидел одиноко мой старинный друг, поэт Юрий Давидович Левитанский. Я составил ему компанию. Мы оба, как это ни странно, в тот раз не пили, а просто беседовали о разном. Нам с Юрой было о чем поговорить. Вскоре еще какая-то небольшая группа людей вошла в зал этого ресторана, время было обеденное, час дня. «Привет, Майкл!» — услышал я знакомый голос. Это подошел, поздоровался со мной мой старый знакомец еще по Школе-студии МХАТ 50-х годов, известный кинорежиссер Эмиль Лотяну. Эмиль был тогда в зените своей режиссерской славы. Его фильмы «Табор уходит в небо» и «Мой ласковый и нежный зверь» стали хитами советского кино. Теперь же Эмиль снимал, как сказали бы сегодня, — блокбастер о великой Анне Павловой. Его тогдашняя молодая жена Галя Беляева, в прошлом балерина, должна была не только сыграть, это было бы еще полбеды, но и станцевать Анну Павлову. Все это уже по ходу съемок сего беспрецедентного проекта всячески обсуждалось в наших киношных кругах. «Здорово, Эмик, — сказал я. — Познакомься, это Юрий Левитанский». Надо сказать, что Эмиль Лотяну был, в общем-то, славным парнем. Он когда-то, в 53-м году, приехав из Молдавии, поступил на актерский факультет Школы-студии МХАТ и был, как это ни странно, принят, несмотря на сильный молдавский акцент. Предполагалось, что этот кудрявый малец после окончания нашего пажеского корпуса вернется в родимый Кишинев, чтобы двигать в советскую глубинку систему Константина Сергеевича Станиславского. Однако предприимчивый и далеко не бездарный молдаванин (Эмиль намекал, что румын, не был ли он евреем?) переквалифицировался в кинорежиссера, поняв, что так оно будет интереснее во всех смыслах. Сначала снимал на «Молдова-филме», затем добрался и до матушки Москвы. Но, мало того, вышел в ведущие и вот теперь снимал чуть ли не совместное «американское» кино с немалым бюджетом и размахом. Эмилю, который и сам писал стихи и публиковал поэтические сборники, было лестно и приятно познакомиться с самим Юрием Левитанским, поэтом из самых известных и незаурядных. И тогда мой мхатовский кореш решил отблагодарить меня: «Майкл (он почему-то всегда меня называл на иностранный манер: Майкл, Мишель, Мойша), — сказал режиссер, не вынимая своей неизменной трубки изо рта, — хочешь я тебя сейчас познакомлю с Робертом Де Ниро?» Я ни хрена не понял. «Эмиль, ты хоть трубку изо рта вынь, у тебя и без того с русской дикцией нелады. С кем ты хочешь меня познакомить?» — «С Робертом Де Ниро. Ты что, не видел его в кино?» — «Эмка, кончай мне башку дурить! С каким еще Де Ниро?» — «Да оглянись, вот он сам».

Москва, 82-й год, февраль. За окном поземка. Час дня. Пустой московский зал ресторана со знаменитой лестницей. А по лестнице спускается человек невысокого роста, коротко, под ноль, стриженая голова, брюки, спортивная куртка, очень напоминает какого-нибудь кавказца. «Кавказец» ближе подходит. Я охренел: действительно, Роберт Де Ниро собственной персоной. Великий Де Ниро — «таксист», «бык», «охотник на оленей», которому я пожимаю протянутую им руку! И на своем ужасном английском лопочу о своих восторгах от увиденных фильмов с его участием. Роберт улыбается своей знаменитой, кривоватой, только денировской улыбкой. Ему приятно. Он удивлен: я чуть ли не единственный человек из публики, который его признал в этой странной Москве. Нет, Роберт не произнес тогда слово «странная». Но тот его первый и короткий визит в нашу Москву, странной не только для него столицы одной шестой, кому угодно мог бы показаться странным. Чуть позже, когда я, с извинениями покинув своего друга Юру, оказался в компании обедавших в ЦДЛ американцев, Эмиля Лотяну и переводчицы из Госкино и узнал причину недолгого пребывания звезды мировой величины в Союзе, я обалдел в другой раз. Дело в том, что за тем столом сидела еще одна легенда американского кино — режиссер Майкл Пауэлл. Этот старик, поставивший когда-то «Багдадского вора», известного даже в Советском Союзе, и снявший ряд других выдающихся лент, был направлен в Союз от американской стороны, чтобы помочь Лотяну сотворить хоть что-нибудь пригодное для американского проката из проекта «Анна Павлова», в который американцы вложили деньги. Старик Пауэлл привез с собой своего монтажера и свою жену — она блистательно смонтировала «Бешеного быка» Мартина Скорсезе, где гениально сыграл Де Ниро. Поняв, что потребуется тяжелая артиллерия, чтобы чем-нибудь заманить в кинозалы будущего американского зрителя, Пауэлл придумал ход: попросить Роберта Де Ниро сыграть в фильме Лотяну эпизодическую роль — импресарио балерины Анны Павловой, легендарного Соломона Юрока, привозившего в США не только Шаляпина и Павлову, но потом, в 60-х, Большой театр и всех наших великих музыкантов. И Роберт Де Ниро дал согласие безмерно уважаемому им Майклу Пауэллу, мэтру, сыграть сию малоинтересную ему эпизодическую роль. Роберт приехал в Москву, где он всегда хотел побывать. И тут выяснилось, что наше начальство из Госкино ему, Де Ниро, отказало в участии в советской ленте. Сегодня это звучит анекдотически. Но тогда, в эпоху товарища Брежнева, товарища Гришина и председателя Госкино товарища Ермаша, эта сказка была-таки былью.

Маленький экскурс в те достопамятные времена. Дело в том, что господин Де Ниро сыграл в прославленной антивоенной ленте «Охотник на оленей». Три молодых американца, русские по происхождению, из провинциального рабочего шахтерского городка воюют во Вьетнаме. Три трагические судьбы участников вьетнамской бойни. Казалось бы, почему советская делегация на Берлинском МКФ поднимается и в полном составе демонстративно покидает кинозал? Есть в фильме одна сцена, когда, оказавшись в плену ненаших вьетнамцев, герои картины, в том числе герой Де Ниро, подвергаются унижению и пыткам на фоне — в этом-то все дело — портрета дедушки Хо Ши Мина. Тут-то наша делегация и покинула зал, не досмотрев до конца эту абсолютно не антивьетнамскую, не антисоветскую, не антикоммунистическую ленту. Кино-то пацифистское. Однако в книге тех лет замечательного киноведа Кирилла Разлогова картина «Охотник на оленей» охарактеризована недвусмысленно, как идеологически для нас непригодная. Кирилл Разлогов, надо полагать, досмотрел ленту до конца. Но времена, времена-то сказочные, ермашовские: «Как живешь, приятель?» — «Как в сказке, чем дальше — тем страшнее». Короче, ничего не понимающему Роберту Де Ниро и Майклу Пауэллу отказали в участии актера. Нет, Роберт не хлопнул дверью, он даже не разгневался, он просто ничего не понял. Мало того, Москва ему понравилась. Он, оказывается, еще юнцом хотел побывать в славянских широтах. Ехал автостопом. Хотел увидеть Варшаву и Москву. Но ему уже на границе с Польшей сделали «стоп!». И вот он теперь попал-таки в столицу, в эту странную для него Москву, где ему не посветило сняться, где его никто не узнает на улицах. Когда я извинялся перед Левитанским за то, что просто не могу отказать себе в радости поглазеть на Де Ниро, Юра спросил меня: «А кто такой этот Де Ниро?» — «Ты что, не знаешь Де Ниро, Юра?!» — «Нет. Вот тебя знаю. О нем даже слыхом не слыхивал». Подчеркиваю — 82-й год. Я же, извинившись, побежал к телефону в холл ЦДЛ. Звоню моей тогдашней жене Регине: «Ришь, я в ресторане ЦДЛ. Сижу в компании Роберта Де Ниро. Нет, Рин, я не пьян, клянусь тебе, чем хочешь. Бросай все дела, бери альбом Бори Мессерера „Московские усадьбы“ и дуй сюда в темпе румбы. Только, умоляю, быстрее. Одна нога здесь, другая там». Сообразительная жена сидела за столиком ЦДЛ уже через полчаса. Регина — замечательная переводчица, синхронистка с английского, благодаря ей я и узнал тогда всю эту нелепую, абсурдную историю с нашим любимым артистом. По просьбе Роберта надписал роскошный альбом Мессерера. Регина перевела надпись на английский. Роберт пообещал, что непременно вскоре вернется в понравившуюся ему Москву и обязательно с нами свяжется.

Такие, ни к чему не обязывающие обещания, как правило, ничем не заканчиваются, оставаясь данью вежливости. Однако очень скоро в нашей квартире раздался звонок. Мало того что господин Де Ниро завалился в наш город, так он еще прихватил с собой целую компанию друзей, одним из которых был замечательный режиссер и друг Боби Мартин Скорсезе. И тут начался гудеж. Поскольку в те 80-е Роберт еще не раз и не два приезжал и оказывался в нашем дому, все эти визиты, гудежи, застолья и даже путешествия в Тбилиси и Питер у меня несколько перемешались в голове. Но в конце концов это и не важно. Отфильтровывается только самое характерное, забавное, важное для меня, чтобы, по возможности, воссоздать облик и черты сошедшего с экрана кумира, встречи с которым еще случатся в Нью-Йорке и Тель-Авиве.

Мне теперь семьдесят, а ему уже, подумать только, тоже немало — шестьдесят. А тогда, в 82-м, даже я еще не был стар. Роберт же был молодым и блистательным, в зените своей мировой славы. А я, мы — Регина, Андрей Миронов, Олег Янковский, Илюша Авербах, Никита Михалков — не раз выпивали с американской звездой, вели всякие, иногда весьма интересные разговоры. Для нас, как мне кажется, особенно интересные, так как «железный занавес» еще упирался в планшет земли, и мы как бы подглядывали в незаметные щели, неожиданно открывшиеся. Что сегодняшнему читателю начала XXI века все эти эмоции Козакова, Миронова, Янковского и прочих шестидесятников-восьмидесятников, что ему даже все эти американские звезды, которых навалом в сегодняшней России? Да хоть сам Билл с Хиллари и с Моникой Левински в придачу гуляй по Москве — и этим сегодня никого не удивишь. Ну еще бесплатный концерт Майкла Джексона на Красной площади или старого битла Павлика Маккартни на Дворцовой в Питере любителей, фанов, конечно, соберет, спорить не станем. А старик Де Ниро уже мало кому интересен. Не то, совсем не то тогда было! Я-то живу прошлым. Мне кажется, мы проживаем жизнь свою, чтобы потом вспомнилось: на старости я сызнова живу. Что сохранила память от многочисленных в 80-е приездов Де Ниро в Москву? Прежде всего наше желание понять, коль уж свела судьба, что такое американская мегазвезда в быту, в жизни.

Роберт тех лет был весьма неожиданным экспонатом. Никаких актерских прибамбасов, минус какая бы то ни было игра в жизни, полное отсутствие показухи, ровный, спокойный, тихо говорящий, доброжелательный, умеющий слушать собеседника. Пил в меру, курил, посасывая остаток сигары, неброско одевался. Помню, мы приехали в Питер — он с шестилетним смуглым сынишкой Рафаэлем, мы с Региной — и стали оформляться в гостиницу «Астория». Элегантно одетая администраторша лучшей питерской гостиницы узнала меня, была вежлива, предупредительна. Посмотрев на незнакомого ей тогда американца, одетого в мятые черные хлопковые брючата и светлую рубашонку, спросила по-русски: «На какой такой помойке вы его отыскали?» Я, как мог, разъяснял, что это за помойка и кто есть этот американский бомж. Она с недоверием выслушала меня. Регина кипела: «Вот дура! Ей невдомек, сколько стоит то, что на Роберте!» Признаться, и мне тоже тогда было невдомек. Затем мы гуляли по Питеру и сфотографировались в Летнем саду на фоне памятника Пушкину, на Площади искусств. Зашли в гости к моему другу режиссеру Илюше Авербаху, обожавшему искусство Де Ниро. Попили чайку, поговорили, поспрашивали: «Роберт, как вы набрали вес для роли боксера?» Ведь Де Ниро совершил беспримерное: до него, да и после него никто в мировом кинематографе на такое не сподобился. Сначала актер сбросил несколько килограммов, чтобы стать один в один с прототипом своего героя. Он к тому же прибег к пластическому ухищрению, изменив форму носа. Собственно, сама идея снимать фильм «Бешеный бык» принадлежала Роберту Де Ниро. Он, прочитав мемуары чемпиона мира по боксу итальянца из Бронкса Джейка Ла Мотты, уговорил своего друга Скорсезе делать кино. По ходу книги, жизни, а затем и фильма герой, обожавший выпить, а главное, поесть, невероятно толстеет. Де Ниро должен был прибавить к своему весу двадцать семь килограммов. Что актер и сделал. «Вам помогли какие-нибудь гормоны?» — спросил Илья. «Ни в коем случае, я бы ни на какие гормоны не пошел. Просто в съемке был сделан заранее оговоренный трехмесячный перерыв. Я поехал в Париж — и ел, ел, ел! В Париже чрезвычайно вкусная еда. Ел все, от чего полнеют: торты, пирожные, пил пиво. Первые семнадцать килограммов я набрал легко. А вот недостающие десять… К концу моего пребывания и обжираловки в Париже еда уже шла носом». — «А как же вы потом избавились от приобретенного?» — «Первые семнадцать тоже сбросил легко, а вот последние десять — с ними борюсь по сей день», — и Де Ниро похлопал себя по животу. Ничего лишнего там мы с Авербахом не усмотрели, но ему виднее. «Скажите, а в ходе этих многократных боев на ринге вам здорово досталось? Ведь вы держали убийственные удары по корпусу и лицу». — «Ни разу. Это уже искусство Мартина Скорсезе и его оператора, раскадровки, обратная съемка». — «Вы работали без дублера?» — «Конечно». — «Скажите, а в „Охотнике на оленей“, когда вы зависали над землей, ухватившись за лыжину вертолета, был дублер? Ведь это же очень опасно». «Это было в самом деле малоприятно, — усмехнулся Де Ниро. — Знаете, я с тех пор не выношу даже шум вертолета». «А сколько дублей вы играете? Один, три, четыре?» — «О чем вы? Сколько надо режиссеру, столько и играю. Ведь у меня может не все получиться или у партнера. Сколько надо, столько и снимаемся. Бывает, что и с одного дубля получится». Нам с Авербахом было интересно порасспрошать у Роберта еще об очень многом, профессионально нас интересующем, но Илюша был человек воспитанный и предложил больше не мучить гостя вопросами, а доставить ему удовольствие прогулкой по летнему городу, посещением Эрмитажа и прочих питерских достопримечательностей. Так и поступили. Гуляли, смотрели, где-то пообедали. Вечером предстоял балет в Мариинке. Та короткая летняя поездка незабываема. Питер, белые ночи, очаровательный малыш — сын Роберта Рафаэль и, главное, его моложавый обаятельный папаша. Хотя, впрочем, по порядку.

Эрмитаж. На него я предполагал потратить, ну, хотя бы часа два — ведь музей не хухры-мухры все-таки. После пятнадцати минут пребывания Роберт заскучал и стал позевывать, потом сказал: «По-моему, хватит». Спорить с гостем мы не стали. После первого акта «Лебединого…», вполне хорошо станцованного, мы и театр покинули. Опять уговаривать не стали, только спросили: что, не понравилось? «Почему же, по-моему, хорошо». Любопытно, что отец Де Ниро — художник. И когда Роберт приехал в очередной раз, по своему обыкновению с обилием сувениров и подарков, как Санта-Клаус, нам с Региной он привез огромную книгу-альбом с фотографиями Анны Павловой. А вот из Эрмитажа ушел, даже не дойдя до зала, где «Мадонна Литта». Там же, в Питере, он захотел увидеть что-нибудь из ночных увеселений. Начало 80-х — какие там ночные забавы в Ленинграде, когда ближайший ночной бар — в Финляндии? Единственное клубничное место — это ресторан «Тройка». Мы заказали столик. Сидим — Роберт, его сынок Рафаэль, Регина и я. В красном, цвета разврата, небольшом зале ресторана маленькая сцена. На ней барышни в колготках телесного цвета, в мини-юбках, красных сапожках, с кокошниками на балетных головках. Что-то поют и пляшут а-ля рюс. Роберт внимательно смотрит. Потом вдруг попросил отвести его за кулисы. Делать нечего. Сначала я зашел за кулисы сам — проверить обстановку. Крошечное пространство. Объясняю: «Поймите меня правильно, мой коллега из США — знаменитый во всем мире артист Роберт Де Ниро (его фамилия, разумеется, им ничего не говорила) просит разрешения поближе на вас взглянуть». Девицы недоуменно смотрят на известного артиста (на меня) и пытаются понять, что все это означает. «Да нет же, он просто хочет взглянуть на вас. Вот и всё. Даю вам, девушки, слово, не подумайте плохого. Ну, странный он парень, из-за бугра». Позвал Роберта. Он сказал недоумевающим герлам в кокошниках, что очень хорошо они сплясали, что, мол, все wonderful. Те сделали книксен. Постояли минуту, Роберт улыбнулся им скромной денировской улыбкой, и мы вернулись в зал ресторана. Во втором отделении девицы переоделись в нечто западноевропейское и под музыку из фильма «Нью-Йорк, Нью-Йорк» что-то сбацали. Потом — под музыку из «Кабаре», где снималась близкая подруга Роберта Лайза Миннелли, бывшая его партнерша по фильму Скорсезе «Нью-Йорк, Нью-Йорк».

Вот такой парадокс об американском актере.

Сынишка Роберта, мулат Рафаэль, какое-то время жил в нашей небольшой квартире на улице Гиляровского. Мальчуган — тысяча вольт! Нет, на две тысячи потянет. Вождь краснокожих. Но разговоры вел примечательные.

Он обнаружил у меня на книжной полке книгу с картинками о немецком фашизме. И этот шестилетний начал рассуждать об этих сволочах наци, да с каким знанием предмета! Наци для него, мулата, были ненавистны. Полагаю, что малыш включал в это понятие расизм как таковой. «А у вас, Регина, есть наци в России? А были?» Ну как ему объяснить про то, что было в Советском Союзе при Сталине да и потом?! «Ведь вы, русские, побили наци?» — «Да, конечно, мы победили нацистов». — «Но ведь американцы тоже их побили. Вы это знаете?» Мы всё знали, мы знали даже то, чего не знал и не мог знать маленький Рафаэль Де Ниро. «У вас много полицейских, я заметил. Очень много. Это прекрасно. Значит, у вас трудно похитить ребенка», — сказал он. Похищение маленьких — вторая тема, которая волновала малыша. Пошел во двор, поиграл с такими же мальчишками в футбол, быстро нашел с ними общий язык.

Роберт доверял Регине сына, когда должен был заниматься в Москве своими взрослыми делами. Собственно, дел у него не было никаких, пока в один из его приездов он не стал председателем жюри Московского международного кинофестиваля. Но это было намного позже. А вот во второй его приезд — или третий вместе с Мартином Скорсезе — я был свидетелем того, как выдающийся режиссер вел переговоры о покупке права экранизации греческого романа «Последнее искушение Христа». Происходило это опять-таки запросто, за обедом в московском ресторане «Националь». Представитель Греции, Мартин Скорсезе, Роберт и мы с Региной явились случайными свидетелями зарождения этого знаменитого фильма, вызвавшего впоследствии скандал, который, как и фильм, докатился уже в постсоветскую Россию. В этом фильме Роберт не играл и не должен был играть, что мне тогда в «Национале» показалось странным. Де Ниро пояснил мне, что ему там как бы нечего играть. Большая роль Иуды была отдана режиссером их общему другу Харви Кейтелу, с которым Роберт не раз партнерствовал в фильмах Мартина Скорсезе.

Запомнился мне еще один эпизод из тех, первых, визитов. Андрюша Миронов и Роберт Де Ниро обедают у нас. Я не выдерживаю и, несмотря на протест Андрюши и Регины, все-таки прорываюсь к Роберту с волнующим меня вопросом: «Прости, Роберт, но другого такого случая не представится.

У нас болтают, что в случае, если американский актер сыграет главную роль в успешном фильме, он уже может больше никогда не работать и жить с процентов. Это так?» Недовольная Регина переводит мой бестактный вопрос. Пауза. Затем Роберт спокойно, как само собой разумеющееся: «Конечно, а что тут удивительного? Может, если захочет. Ну а раз зашла речь о деньгах, можно и я вас кое о чем спрошу? Мне ведь тоже интересно. Я знаю, что вы, Андрей и Миша, здесь звезды. Сколько получает у вас актер за главную роль?» «Как будем считать, — сказал Андрюша, — с постановочными или без?» Решили — с постановочными. Объясняем американскому коллеге: фильм 1 час 40 минут, роль из кадра в кадр, актер высшей категории, оплата кругом-бегом пять тысяч рублей. Напомню — стоимость тогдашнего «Москвича». «В месяц?» — спрашивает Роберт. «Нет, за всё. Понимаешь, за всё. Регина, переведи ему точно». Перевела точно: пять тысяч за главную роль. Последовала пауза. Роберт промолчал, вздохнул и, сложив по-денировски губы — нижняя губа налезла на верхнюю, — изобразил сочувственное удивление и покачал головой.

В общем, мы поняли друг друга. Два мира — два Шапиро, а можно и так: два мира — два Де Ниро.

За несколько приездов Роберта в Москву — тогда, в 80-е, он почему-то зачастил — было много всякого. Его чествовали, его гуляли по ресторанам и русским баням. Он стал почетным и желанным гостем: в Москве, в Тбилиси его буквально рвали на части. Время тогда стремительно менялось. Люди приобретали видеомагнитофоны и смотрели все подряд. Фильм «Однажды в Америке» принес Роберту в России бешеную славу. Нет, не «Таксист», не «Бешеный бык», не «Охотник», даже не «Крестный отец», не музыкальная лента «Нью-Йорк, Нью-Йорк», а именно спагетти-вестерн, где Де Ниро играет, как всегда, хорошо. Плохо он играть просто не умеет. Но для меня даже теперь, когда на его счету сотни фильмов, он навсегда останется тем Робертом Де Ниро, который снимался редко, но по-снайперски метко.

В 70-х годах, когда американцы чаще, чем сегодня, во всяком случае, делали штучный товар, само участие в фильме Марлона Брандо, Джека Николсона, Аль Пачино, Дастина Хоффмана или Де Ниро не только гарантировало финансовый успех, но служило гарантией качества самой ленты. У нас такие актеры — Алексей Баталов, Иннокентий Смоктуновский, Инна Чурикова, еще некоторые. Видать, канули в вечность эти времена — что у нас, что у них. Сие не означает, что у нас, к примеру, любой из названных мастеров не мог влипнуть в дерьмо. Кино — искусство в первую очередь режиссерское, это понятно. К тому же зарабатывать — пусть советские, деревянные — чем-то надо. Может быть, примерно так же дело обстоит и у них, на Диком Западе? Иначе чем объяснить, к примеру, что их великие снимаются, и много, в сомнительных лентах? Цена за безобразие, конечно, с той, что отваливают нам, грешным, по-прежнему несравнима. Федот, да не тот, несмотря на русский капитализм. Да не капитализм это вовсе — помесь негра с мотоциклом, кентаврическая система — капитализм с нечеловеческим лицом! У них тоже многое изменилось — и не в лучшую сторону — в искусстве кинематографа, во всяком случае. Говорю как зритель. Хотя, будь я сам участником в голливудской гонке, получателем баснословных гонораров, не знаю, что бы я запел и как поступил. Так что трудно нам судить, почему, скажем, тот же Де Ниро делает по два, а то и по три фильма в год. Нет слов, много работать — это клево, лучше, чем сидеть у себя на вилле и плевать в потолок. Однако я никогда не пойму, почему мегазвезда сам не заказывает сценарии, как это делал тот же Лоренс Оливье, снимая ленту по произведениям Шекспира, или Орсон Уэллс, снимавший и «Гражданина Кейна», и «Процесс» Кафки, правда, «Отелло» недоснял — денег для окончания фильма не хватило. Видать, в каждой избушке свои погремушки. Не нам судить, информации маловато. Да и менталитет иной.

Я как-то расспрашивал Роберта о том, где он учился, играл ли он на сцене, закончив театральную школу, не хотел бы он сыграть на сцене теперь. Тогда, в 80-х, у Де Ниро была идея сыграть господина Уи в «Карьере Артура Уи» Бертольта Брехта. Он не раз мне говорил об этой странной мечте. Театр гротеска. Ведь Де Ниро — острохарактерный актер, он не раз это блистательно доказывал, играя в кино, изменяя свой внешний вид, пластику, тембр голоса и так далее. На мой взгляд, Де Ниро — идеальное воплощение мечты Станиславского об актере! Разумеется, всякого художника следует судить по пикам в его творчестве. У Де Ниро таких пиков не счесть. Но все-таки почему не Шекспир, не Чехов, не Артур Миллер или Теннесси Уильямс? Почему неактерский драматург Брехт? Совсем неактерский. Уи Де Ниро не сыграл, однако в конце 80-х на бродвейскую сцену вышел, сыграв в камерной пьесе о наркоманах. Играл недолго, хотя спектакль пользовался успехом. Я спросил его, встретившись с ним в Нью-Йорке в 89-м году: «Почему бросил?» «Достаточно, хватит, — сказал по своему обыкновению немногословный Боби. — И материально невыгодно, это же не кино».

В 89-м году я попал наконец в Америку и связался с Робертом, точнее, попросил связаться с ним мою уже бывшую тогда жену Регину, проживающую в Нью-Йорке. Поехав по приглашению Де Ниро в качестве гостя в Штаты, Регина бросила якорь в Америке и живет там по сей день, став гражданкой США. Нет, Боби не увел от меня жену, просто пригласил одного из нас повидать Америку. Мы на семейном совете решили, что гостем станет Регина. Я потом объяснил Роберту, что он ни в чем не виноват, судьба. В сентябре 89-го я вместе с коллегами-артистами приехал в Америку на гастроли. В составе нашей бригады были сплошь хорошо известные русской диаспоре имена — Гердт, Гафт, Ширвиндт, Костолевский. Роберт откликнулся на звонок Регины и пригласил нас пообедать в ресторан, кажется, на 5-й авеню. Он был одним из совладельцев этой харчевни. Другим был Михаил Барышников, с которым я знаком не был. Регина объяснила мне, что мы должны прибыть в ресторан в точно назначенный час, минута в минуту. «Это Америка, Миша, — строго сказала Регина. — Здесь времени зря не теряют. И, пожалуйста, не пей, — добавила моя бывшая. — Здесь тебе не Москва». В общении с американцем Де Ниро, и не только с ним, я всегда сильно зависел от Регины. Я в иностранном ни в зуб ногой, а Регина — переводчик высокого класса. Бывало, сидим в Москве, беседуем, хоть с тем же Де Ниро, и у меня ощущение, что я говорю напрямую с иноязычным гостем. Но стоило Регине отлучиться хоть на минуту, выйти на кухню, чтобы принести водку и хвост селедки, я превращался в глухонемого. Меня, да и гостя, словно вырубали. Странное, идиотское положение. Сам виноват. Я, как и многие в моем поколении, в детстве языки не учил за ненадобностью, жили-то за «железным занавесом», живого иностранца в глаза не видели и полагали, что не увидим. А в пятьдесят лет учить английский, живя в Москве, тоже как бы ни к чему. Да и лень к тому же. Правда, в пятьдесят четыре года нужда заставила меня в срочном порядке освоить иврит в Израиле, где я, кстати сказать, однажды встретился с тем же Де Ниро. Но давайте по порядку.

Итак, мы с Региной сидим в нью-йоркском ресторане и ждем хозяина, который запаздывает. Когда мы назвались, нам указали столик и спросили, не желаем ли мы в ожидании выпить. Мы не пожелали, а сказали, что посидим просто так. «Нам есть о чем поговорить», — пошутила моя бывшая жена, что было чистой правдой. «Смотри, смотри», — кивнула она в сторону большого окна, через которое была хорошо видна улица. Подъехала машина. Из нее вышел Роберт, на носу которого почему-то были очки, ранее мной никогда не примечаемые. Какой-то неденировской походкой человек быстро просеменил к подъезду своего ресторана на 5-й авеню и вошел в него. Снял очки, опять стал Де Ниро. Зачем этот маскарад? Регина сказала: «На всякий случай. Ведь здесь его каждая собака знает». Через какое-то время подвалил Михаил Барышников, тоже в странноватом прикиде для всемирной звезды. Роберт познакомил меня с петербуржцем Мишей. Нашли, как говорится, время и место познакомиться друг с другом два бывших ленинградца. Де Ниро привел с собой еще одного своего близкого друга, актера и режиссера моих лет. «Тебе, Миша, будет с ним интереснее, чем со мной. Он любит театр». Когда Роберт уже в начале 90-х окажется в Тель-Авиве, я увижу его опять-таки в компании его умного друга. Итак, был этот недлинный ланч в Нью-Йорке. Говорили о театре Льва Додина, о его спектакле «Братья и сестры», которым восхищался Барышников, об Иосифе Бродском, опять же с Михаилом, об американской драматургии с умным другом. Роберт же весьма интересно рассказывал об Анджее Вайде, которого сильно зауважал. Де Ниро, решивший тогда заняться кинорежиссурой, специально съездил в Польшу и, кажется, побывал на съемках у великого поляка. Но музыка играла недолго, чай, не Москва. Мы через час, а может быть, того меньше мило расстались. «В другой раз приму тебя, Миша, у себя дома», — сказал Роберт. Да-да, два мира — два Де Ниро. Говорю это без всякой обиды. Довольно и того, что он изыскал время, любезно пригласил нас отобедать в свой ресторан. Я, действительно, не могу пожаловаться на его неласковое к себе отношение. Как раз наоборот. Еще в Москве 87-го года он вместе со взрослой дочкой навестил меня, находившегося на лечении в больнице. Он нашел меня и в Тель-Авиве в 94-м году, узнав, что теперь я живу и работаю в Израиле. Мы теперь уже сами — с женой Аней и с нашим пятилетним сыном Мишкой — были приглашены на светский раут в Яффу по случаю приезда в Израиль на два дня знаменитого американца. Теперь Роберт посадил на закорки моего пацана, как когда-то в Питере я — его Рафаэля (есть фотографии). Пройдет еще какое-то время, и знающий английский Мишка поговорит вместо меня с Робертом по телефону. Я буду стоять рядом, а Минька будет переводить, как когда-то Регина. Но вживе увидеть Роберта мне уже не доведется. Думаю, никогда. Время летит. Вот уже и Роберту шестьдесят, а мне так и подавно семьдесят. Слышал я, что Роберта прооперировали, слышал, что он в очередной раз на ком-то женат. Да не важно это все. И времена иные настали. Роберта, по-моему, в нашу Москву не тянет, а я, бывая довольно часто в Америке, его тоже не беспокою. Зачем? Что нас связывает, в конце концов? О чем бы мы, теперешние, стали говорить, если бы даже встретились? О его новых замечательных ролях? Обо мне он ничего не знает. Да толком не знал и в те прежние времена. Я для него был, наверное, интересен как коллега, живущий в этом странном Советском Союзе. Он для меня — как великий актер, сошедший с мирового киноэкрана в ресторан ЦДЛ, за окнами которого мела московская поземка.

Гурзо, Мастроянни, Де Ниро. Из фильма, срежиссированного Вуди Алленом, где я сам сыграл эпизодическую роль зрителя. Но ведь и этого могло не случиться. Так стоит поблагодарить судьбу. Мы живем для воспоминаний, пока, разумеется, еще живем.

Стойкий оловянный солдатик

Свято место пусто не бывает. 80-е выдвинули многих претендентов на лидерство, но бесспорным, если хотите, единственным в своем роде стал Олег Иванович Янковский. И останется героем надолго.

Собственно, Янковский начинал давно. Еще играли и Даль, и Миронов, играл и пел Владимир Высоцкий. Молодой Олег Янковский снимался с Ролланом Быковым — «Служили два товарища», с Аллой Демидовой и Станиславом Любшиным в картине «Щит и меч» и так далее. Но звезда его взошла в зенит с «Обыкновенным чудом» и Мюнхгаузеном Марка Анатольевича Захарова, чьим артистом он стал и в театре Ленком, постепенно оказавшись бесспорным лидером и там.

Один из многих фильмов об Олеге Янковском называется «Олег Иванович и другие». И это абсолютно справедливо. Справедливо по совокупности героев 80–90-х, им сделанных в кино, на телевидении, и в театре Ленком. Актер огромного диапазона, если хотите, наш Роберт Де Ниро, хотя всякие сравнения подобного рода весьма условны и звучат безвкусно и провинциально. Господь отпустил Олегу щедро, можно было бы даже сказать — расточительно, если бы семена не упали на благодатную почву. Янковский работал и работает всегда. Трудоголик. Поразительная внешность. Красив до неприличия. Ему к лицу и фрак, и немецкий мундир 40-х годов. Он смотрится в костюме эпохи Свифта и Льва Толстого. Но вот что поразительно — может сыграть русского алкаша, хитрого проходимца-функционера совковой выделки и три головы дракона в «Драконе» Шварца. У этого актера потрясающее чувство юмора. Единственный, кто смешно сыграл в неудачном фильме «Ревизор» судью Ляпкина-Тяпкина, пересмешив всех, кто там старался — и Никиту Михалкова, и Марину Неелову, и даже Евгения Миронова. Олег одинаково убедителен в трагической роли в замечательной ленте Михаила Абрамовича Швейцера «Крейцерова соната», где он сыграл человека на грани сдвига, и в роли благородного, влюбленного ученого, пушкиниста в фильме Романа Балаяна «Храни меня, мой талисман». Он, как никто, держит крупный план без единого слова текста. Понятен, если хотите, единственен выбор Тарковского в фильме «Ностальгия». Кто, кроме Олега, мог бы ничтоже сумняшеся переться с зажженной свечой через весь пустой бассейн с не вполне нам ясной целью к некоему богу, к некоей вере? Тема «Сталкера» блестяще сыграна Александром Кайдановским. Но в «Сталкере» и сценарий покрепче, попонятнее, по крайней мере, мне лично. Но не суть. В наших размышлениях о феномене Янковского важнее другое — беспримерное чувство камеры. Другого такого случая не знаю. Олег живет с камерой, спит с камерой, любит камеру, а она отвечает ему взаимностью.

Ну ладно — немой, бессловесный, длинный, добавим от себя, спорный, скучный эпизод со свечой в «Ностальгии». Но в «Крейцеровой сонате» его герой болтает без умолку на крупном плане. Один монолог на крупешке сменяется другим, не менее длинным, не менее трудным для произнесения и безо всякого внешнего действия. Поблескивают очки, очечки, а над ними эти безумные рысьи глаза Янковского. И он говорит, говорит, говорит. Такого я в большом кино не видел, не встречал. Это ведь в конце концов не стихи перед камерой на крупном плане читать, что тоже достаточно трудно — по себе знаю. Нет, здесь играть надо, и не для телевидения, а для большого экрана.

Когда я увидел в самом большом кинотеатре Москвы «Россия», ныне «Пушкинский», лицо Олега во весь экран и поразился тому, что он сумел сделать в этом очень понравившемся мне фильме Швейцера, я позвонил режиссеру, чтобы выразить мои восторги. Михаил Абрамович, поблагодарив, сказал: «Вы, Миша, позвоните Олегу. Он, кажется, не вполне уверен в сделанном нами». И в самом деле, когда я с присущей мне, как считается, гимназической, но не наигранной горячностью стал выдавать на гора коллеге заслуженные им комплименты, Олег, хотя, наверное, ему, как всякому актеру, было приятно, выслушал меня с некоторым недоверием. «Олег, — сказал я, — на мой взгляд, это твоя лучшая роль в кино. Это вышка». — «Ты преувеличиваешь, Миша. Я как-то не уверен, не знаю». — «Олег…» — «Нет, я понимаю, что фильм неплохой, достойный. Швейцер все-таки не хухры-мухры. Но я, кажется, просрал». Олег не кокетничал. Он в самом деле в этот момент недопонимал, что сотворил в картине Швейцера. Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь. «А вообще, — сказал я, — иди ты, знаешь, куда? Когда-нибудь поймешь». Не знаю, помнит ли Олег Иванович, этот счастливчик-джинн, об этом нашем давнем разговоре. Не уверен. Мне-то он запомнился хорошо. Я даже записал его в свой дневник тех лет. А затем была вручена создателям этой ленты Государственная премия. Фильм стал классикой отечественного кино. И что, бесспорно, одна из немногих действительно удачных экранизаций произведений Льва Толстого, к тому же сложнейшего его сочинения «Крейцерова соната». Сомнения Олега Ивановича можно понять. Фильмы Швейцера, как теперь сказали бы, элитарны, не для всех — это уж точно. Остается сегодня лишь ностальгически вздохнуть о тех временах, когда находились деньги на производство подобных фильмов. И трижды вздохнуть о том, что продукция такого рода могла демонстрироваться на экранах одной шестой. И что публика ходила на подобное. Ну пусть не валом валила, как на те же «Полеты во сне и наяву» или «Влюблен по собственному желанию» с тем же Янковским. Но ведь ходила и смотрела в той же «России» «Гамлета» со Смоктуновским, «Девять дней одного года», «Сталкер» и «Зеркало» Тарковского, где в роли отца режиссера, поэта Арсения Тарковского Олег Янковский был чрезвычайно похож на молодого поэта и выглядел весьма убедительно.

«Полеты…» Романа Балаяна стали сенсацией в кино конца 70-х. С трудом был допущен к прокату тогдашними властями. Пресса бурлила. Споры в основном идеологического свойства. Годы-то застоя. Это чисто внешне. Шла идеологическая и эстетическая борьба правых и левых, стремящихся к свободе и перекрывающих кислород. Пьеса Александра Вампилова, по мотивам которой, пусть и отдаленным, написан хороший сценарий Виктором Мережко, была еще запрещена к исполнению в театре. Фильм Виталия Мельникова «Утиная охота» будет сделан, появится на голубых экранах позже «Полетов…». Так что для широкой публики «Полеты…» — откровение. Подумать только: главный герой картины, красавец Янковский, далеко не положительный советский герой, вызывает зрительские симпатии, даже любовь, а ведь он, как и герой Вампилова Зилов, мечется, ищет выход от пустоты нашей общей жизни в многочисленных связях с разными женщинами, крутится, вертится, не дурак выпить, побалагурить, и, вообще, видать, не слыхал о заветах Павки Корчагина.

Так что же он, герой? И почему, кто дал право Балаяну, Мережко, Янковскому, не говоря уже об Александре Вампилове, делать из таких людей своего рода героев времени и будоражить нашего многомиллионного советского зрителя? Вольно было Пушкину и Лермонтову живописать лишних людей — то была эпоха царского режима, но мы-то, чай, в XX веке живем, во времена развитого социализма, боремся, можно сказать, с враждебным нам капиталистическим окружением. Для того и в Афган вошли, где наши ребята героически гибли. А тут, видите ли, кто-то во сне и наяву летает мотыльком. Или на «Утиную охоту» никак не соберется. Сомнительно все это. Однако «Полеты…» вышли. Вышла и «Утиная охота» с Зиловым — Олегом Далем. Появились и в театре, и в кино, и на телеэкране другие «сомнительные» сочинения.

Вода камень точит. Дело тихо-тихо шло к вынужденной горбачевской перестройке. Что она, несмотря на всю ее неожиданность для общества, была вынужденной, ясно как Божий день. Мы проиграли «холодную войну», в первую очередь экономически и политически, — всячески проиграли. И тогда рухнула Берлинская стена и наше кино. Вначале было слово. И слово было — гласность. Но, сказавши «а», не будь «б», — хочешь не хочешь, а тебе придется его сказать, это «б». Ты не скажешь, другие найдутся. И договорятся до конца алфавита — до «я». Ведь за буквой «г» вскоре буква «е». Горбачев — на «г». Ельцин — на «е». Ермаш — на «е». Кулиджанов… и далее везде. Климов Элем, Михалков Н., Соловьев С. Кто там еще? Да многие прорабы перестройки. Но кино, вначале воскреснув, очнувшись ото сна, — так казалось, — начало превращаться в обломки самовластия. А имена, некоторые из которых уже канули в вечность, писались ими самими на этих самых обломках. Вначале яркими неоновыми красками, но постепенно краски жухли. А ломать — не строить. Нет, строили, собирались, дискутировали, проводили мозговые атаки, симпозиумы, стали желанными и почетными гостями во всем мире, докладали, хвастались уже сделанным. Действительно, реанимировали «Комиссара», «Скверные анекдоты», многое другое. Назвали Андрея Тарковского гением. И мы, считай, такие же. Нет. Мы дальше пойдем. И «Мастера с Маргаритой» снимем, и в «Круге первом» поставим. Какая там «Маленькая Вера»!.. Мы теперь всех перетрахаем, прямо в грязных подъездах и на подоконниках будем совокупляться. Куда там вашему «Ночному таксисту»! У нас будет свой, родимый — «Taxi», да еще «блюз». Так что: «Асса» да «Асса», ты меня не бойся, я тебя не трону, ты не беспокойся. И пошла писать да писать губерния. Водки-то море. Можно его выпить в жизни и на экране. Так что будет, что потом отлить мимо писсуара.

Да что там вспоминать, эйфории было предостаточно. Прихватизация, коммерция, захват недвижимости, распродажа, разделение. Умные головы наших новых киносекретарей, разваливающегося Союза, отделили прокат от производства. В результате в бывших кинотеатрах стали продаваться автомобили и обосновались казино и стрип-бары. Все это, увы, хорошо известно. Поддобыв денег, сняли в 90-е немереное количество продукции, как правило, никому не нужной — ни прокату, ни зрителям, вообще никому, кроме тех, что отмывали, и тех, кто что-то лудили под эту большую стирку. Лудили все, кому не лень. Профессия стала уходить. Чтобы как-то выжить, замечательные, знаменитые операторы начали снимать рекламу. Не снимать же повидло, честнее его рекламировать для телеэкрана. Настоящие режиссеры снимали редко, растерялись. Когда все дозволено, — что и зачем снимать? Политическая жизнь разваливающейся империи превалировала в умах общества. Страна — на грани гражданской войны. До искусства ли? Одним предстояло выживать, другим — побыстрее нахапать. Обращение «товарищ» обрело свой первоначальный скифско-татарский смысл. Товарищи — товар-ищи. И, кто пошустрей, находили товар.

А что наш киногерой — Олег Янковский? Ему-то что было делать? Разумеется, играть. И он играл. Олег — стойкий оловянный солдатик. Говорю это безо всякой иронии. Он каким-то образом продолжал оставаться героем и этого, «смутного», времени. Этим не может похвастаться никто. Олег умудрился не только не вляпаться ни в одно дерьмо, он не участвовал ни в одном безобразии. Фортуна была к Янковскому на удивление и зависть безмерно благосклонна. Успев еще до окончательного развала — 91-го года, сняться в «Драконе» Шварца — Марка Захарова, сыграть во Франции в фильме Александра Адабашьяна «Мадо, до востребования», он в начале 90-х, как многие другие, испытал чувство растерянности: куда пойти, куда податься сироте? И тут актер получает предложение поучаствовать в театральном проекте во Франции. Олег принимает предложение французского режиссера Клода Режи, собравшего в свой спектакль «Падение» по английской пьесе Клашара актеров из Швеции, Германии, Англии… Играть надо было по-французски. Наш герой, разумеется, во французском ни ухом ни рылом. Знакома мне эта ситуация — ведь надо играть на чужой сцене, на чужом, неведомом языке, выучивая и запоминая ранее неведомые слова. В том же, 91-м году, я в Израиле учил роль Тригорина на иврите. Учил, как и Олег, в сжатые сроки — три месяца были у меня. Боже, что это за ужас! Кровь, пот, слезы, страх, абсурд. Однако мы оба сыграли наши роли: я — на иврите, он — по-французски. Надо сказать, что у моего друга и по-русски-то с дикцией не все в порядке. Помню, когда в 82-м году я ставил на телевидении фильм-спектакль по комедии Островского «Последняя жертва», фильм назывался «Попечители», где Олег Иванович замечательно играл Дульчина, я умолял его правильно выговаривать слово «кредит». На беду, оно в этой пьесе, где многое про деньги, играет немаловажную роль, неоднократно повторяется ловкачом и авантюристом Дульчиным — «кредит». У Олега Ивановича есть тенденция сокращать гласные. Оттого «кредит» в его артикуляции звучит без гласных — «крдт», с каким-то татарским оттенком. «Олежка, умоляю, скажи „кредит“. Ты же русский дворянин, а не Чингисхан». Мой друг смеялся: «А что, опять не сказал?» — «Нет. Ну давай еще один дубль. Мы же пишем звук вчистую, не озвучишь». Олег без тени обиды или недовольства выполняет мою просьбу. Как все истинно талантливые люди, Янковский лишен амбициозности. Его талант выше его амбиций. Амбиции выше таланта — свойство дураков. Тот оберегает величие, кому оно не дано. Ему дано. Оттого не обижается. Обижаются только горничные. Олег — генетический аристократ. Уж не знаю, семья ли, польская или дворянская кровь, или просто дар Божий.

Я давно хорошо знаю и люблю старшего брата Олега Славу Янковского, народного артиста СССР, играющего в Минске. Знаком со средним братом Николаем, проживающим в Саратове. Но не в обиду им будет сказано, и несмотря на то, что все Янковские красивы и безмерно одарены, этот младшенький — чудо. Меня можно заподозрить во влюбленности в нашего героя и, пожалуй, причислить к голубой дивизии. Но тот же Олег отметет сии предположения. Мы с ним по другой части. Чтобы снизить пафос моих диферамбов в адрес Янковского, скажу, что мы часто хохмим друг над другом, и оба не чужды и иронии, и самоиронии. У Олега в один период, когда мы довольно много работали вместе и в Ленкоме, и в кино, и на телевидении, и даже на эстраде от общества книголюбов в 80-е годы, было такое выражение: «Пролетаю, как фанера над Парижем». Что оно означает? Многое. Гастролируем с ним вдвоем где-то на Кубани. На сцене рассказываем, отвечаем на многочисленные вопросы публики. Олег показывает ролики из своих фильмов. Я, по обыкновению, читаю стихи. Как-то Олег, желая похвалить кого-то из коллег, — он вообще необыкновенно добр, — говорит об этом коллеге: «Вы знаете, товарищи, его Моцарт облизал». Я, находящийся тут же на сцене, чуть со стула не упал. Все-таки от общества книголюбов башляемся. Потом говорю ему: «Старик, что этот артист, мороженое, что ли? — Моцарт облизал». — «Кончай, Мишка, всем же понятно, что я хотел сказать. Поцеловал». — «Олег, мать твою, Моцарт никого, кроме баб, не целовал. Бог поцеловал — так говорят». Смеется, смеется беззлобно.

Но где, бишь, мой рассказ несвязный? В Москве и Париже начала 90-х. В Москве развал колес, бомжи. Янковский в Париже играет Клашара по-французски. Однажды приходит в гостиницу после очередного спектакля. Его жена Люда говорит ему: «Ну, Олежка, я приготовила тебе бутылочку виски». — «По какому случаю?» — «Из Москвы пришло сообщение: ты стал народным артистом СССР». — «Люда, стать сегодня народным СССР, когда там такое творится, стыдно». «Олег, — говорит мудрая Люда, — помяни мое слово, еще будешь гордиться». Так и вышло. Олег стал последним народным артистом всего Советского Союза. А Союз пропал. Был — да весь вышел. Звание осталось. Но гораздо важнее, что остался Олег артистом — стойкий оловянный солдатик! Ведь в эти не лучшие для искусства времена, когда, отмыв халтуру, непрофессионализм, Олег умудрился сняться в Японии в фильме «Сны о России», до того в фильме Карена Шахназарова «Последний император», где партнерствовал с замечательным английским актером Малькольмом Макдауэлом, игравшим палача императора Николая II, коего изображал Олег. Снимался он в начале тех же трудных 90-х и в Англии, в Египте. Что за судьба! Какой-то счастливчик-джинн, ей-богу! Нет, он не просто счастливчик. Он труженик и умница.

Когда вернулся в новую Россию, да он, собственно и не уезжал, как я, например, стал заниматься фестивалем «Кинотавр». Не станем преувеличивать значение этого кинофестиваля в Сочи, но недооценивать усилия Марка Рудинштейна по созданию на собственные деньги и дальнейшему росту фестиваля тоже не следует. Фестиваль этот помог выживанию, пусть и чахлому, но выживанию нашего кино. В нем и наш герой, как игумен Пафнутий, руку приложил, став его бессменным председателем… Всего лишь однажды побывав на этом южном форуме в качестве гостя, я видел Олега в этой нетрудной для него роли хозяина фестиваля. Как всегда, суперэлегантный, в светлых нарядах, с неизменной трубкой во рту. О, этот аромат! Смесь дорого табака и французского одеколона. Улыбчивый, непринужденный, ненадутый, символ нашего кинохозяйства, народный артист СССР Олег Иванович Янковский.

Настал час, и Олег занялся кинорежиссурой. Вместе с Михаилом Аграновичем они сняли вполне успешную комедию «Приходи на меня посмотреть». Чудесный актерский состав — Ирина Купченко, Екатерина Васильева, молодая актриса Ленкома Наталья Щукина, сам режиссер в главной роли. Играли все хорошо. Но эта пьеса Птушкиной, по которой фильм, мягко говоря, сомнительна. На мой взгляд, просто фальшива и весьма соплива. Рождественская сказка? Бывали киносказки и получше. То же «Обыкновенное чудо», где Олег замечательно сыграл писателя-волшебника. Эта же сказка «Приходи на меня посмотреть» из ряда фильмов типа «Сирота казанская», «Все будет хорошо» и прочего постсоветского повидла. Но все это охотно хавает пипл. Он и сериалы привык заглатывать на раз, будь там хоть сто двадцать серий. Не будем слишком строги к режиссеру-дебютанту Янковскому. Фильм снят вполне профессионально. Олег сам играет хорошо. И получил какие-то награды, в том числе, если не ошибаюсь, в Сочи на «Кинотавре». Однако полагаю, что вначале было слово. Если слово, хоть того же великого Булгакова, сомнительно — «Роковые яйца», — то и фильм «Роковые яйца», где мы снимались с Олегом — он в главной, я, по счастью, в эпизодической роли, — получиться не мог по определению. Чудес не бывает! Другое дело, что великое слово можно испоганить. Взять хотя бы «Мастер и Маргариту» того же Булгакова. Вообще-то, на мой взгляд, лучше не брать, не экранизировать то, что киноэкранизации неподвластно, даже инсценизации в театре далеко не всегда подвластно. Если был феноменальный успех у «Мастера» в театре на Таганке, то он был во многом потому, что тогда, в 70-е годы, это был факт общественной жизни, взрыва. В финале портрет Михаила Афанасьевича Булгакова, недавно запрещаемого, да и в 70-х лишь выборочно разрешенного на сцене легендарного московского театра на Таганке Любимову. Тем паче, что театр — искусство более условное, чем кино с его реалиями. Плюс постановочный гений Юрия Петровича Любимова. Вот слагаемые успеха. Поэтому отдадим должное уму и тонкости нашего стойкого оловянного солдатика, когда актер находит в себе силы отказаться и не играть в новейшей экранизации «Мастера» режиссера Владимира Бортко. И от какой, казалось бы, потрясающей роли отказывается Янковский! — От роли Пилата. Не знаю, нашел бы я силы отказаться от вымечтанного мною Пилата. Вряд ли. Максимум на что мужества у меня нашлось, не играть в этой же экранизации первосвященника Каифу, трансформированного режиссером в советском пласте будущего сериала в энкавэдэшника, охотящегося за иностранцем Воландом. Тут-то мне все ясно. Сомнительный пас и трансформация. А вот Пилат… Нет-нет, не знаю, велик соблазн выйти в белом плаще с красным подбоем шаркающей кавалерийской походкой и сказать хрипло: «Приведите арестованного!» А вот мудрец Янковский отказался. Актера следует судить не только по тому, что и как он играет, но и по тому, что он отказывается играть. «Каждый кадр говорил фамилию». В переводе Раневской: «Это плевок в вечность». Высоко сказано. Как «не убий», «не укради», «не возжелай». Заповеди в быту трудно исполнимы. А тут каждый кадр — эх, куда великая старуха хватила! Неподъемно. Но есть такие, что живут по правилам. Их немного, очень немного. И Олег — из них. Может быть, даже в каком-то смысле первый и, увы, последний. Это последний народный артист СССР. Его есть за что не только любить, но и уважать.

Когда-то давно, после провала «Гамлета» в Ленкоме, где Олег играл главную роль, появилась статья Натальи Крымовой, где критикесса жестко расправилась со спектаклем Глеба Панфилова. И написала, что не желает видеть в роли Гамлета статиста. Жуть! Это надо уметь перенести. Ведь Олег верил режиссеру, верил, не сомневаясь в ошибочном, как выяснилось, замысле Глеба Анатольевича. Я репетировал у Панфилова Полония, постоянно спорил и конфликтовал, доказывая, что Гамлет без главных трагических монологов, без его одиночества, постоянных сомнений и рефлексии никому не интересен и просто невозможен. Тогда это не Гамлет, а какой-то Павка Корчагин. Мы в ту пору много спорили с моим другом Янковским. «Олег, ну на что ты соглашаешься? Ну представь себе, если бы Майю Михайловну Плисецкую в „Лебедином озере“ лишили почему-либо главных вариаций Одетты и Одиллии. Что, она стала бы танцевать?» «Миша, — миролюбиво говорил Олег, — пойми, ты играл у Охлопкова в романтических спектаклях, ты в плену своих представлений, сейчас другое время. Глеб его чувствует, надо ему довериться. Я рассуждаю так, — сказал Олег, — раз я актер, я, как блядь, должен ложиться под режиссера». — «Но, Олег, вопрос, под кого ложиться. Панфилов, нет спора, превосходный режиссер. Однако „Гамлет“ — не его феня. А ты, доверяясь ему, профукаешь роль». Так оно и произошло. Спектакль и все мы, и в первую очередь Янковский-Гамлет, были подвергнуты резкой критике. Шекспировед Аникст написал издевательскую статью «Гамлет на воротах». Дело в том, что в спектакле Панфилова, действительно, Гамлет и Клавдий — дети играли в эту английскую игру. В этом нет ничего плохого, если бы все остальное удалось. Пьеса «Гамлет» — своего рода лакмусовая бумажка как для режиссера, так и для актера, играющего принца Датского. Но, поскольку об этом речь пойдет ниже, в главе «Играя Шекспира», то оборвем себя. Важно другое — что Олег Янковский не опустил тогда, в 86-м году, руки, а сыграл другую трагическую роль в «Крейцеровой сонате», доказав всем, что статистом его поименовали напрасно. Было такое мнение, что Олег Янковский в кино бесспорен и прекрасен, а вот в театре он много слабее. Это и так, и не так.

Я вспоминаю одну из первых ролей молодого Янковского в Ленкоме, в спектакле Захарова по произведению Лиона Фейхтвангера «Братья Лаутензак». Он играл там острохарактерную роль, единственный, кто мне запомнился из этого спектакля по сей день. А дальше… Дальше или не было ролей, достойных его дарования, или Захаров делал ставку на других. Имеется в виду только Ленком, так как в кино у Захарова Олег играл все главные роли, и играл замечательно. Но настал и театральный час Олега. Уже в спектакле по Достоевскому «Варвар и еретик» Янковский, на мой взгляд, заткнул за пояс такого театрального кита, как Армен Джигарханян в роли генерала. Впрочем, Армен Борисович, его интересы в это время, его деньги находились в другом банке. В спектакле уже у Марка Захарова по пьесе Гриши Горина «Про шута Балакирева», про государя Петра I последний народный артист СССР Олег Иванович Янковский всем дал прикурить. Этот не очень высокий, худой, шестидесятилетний актер убеждает зрительный зал, что он царь Петр, великий человек и великий грешник. Конечно же, весь спектакль, как нам кажется, выше пьесы покойного Григория Горина. Впрочем, он и не успел ее довести до ума. Но хорошо известно, что Захаров и Горин, Горин и Захаров — беспримерный тандем драматурга и режиссера. И актеры, которым посчастливилось быть занятыми в их совместной продукции, почти всегда на большой высоте. Олег Янковский оказался в их числе. И уже в очередной раз на родной ленкомовской сцене доказал, что он первый из первачей театральной Москвы начала столетия. Этот стойкий оловянный солдатик стал генералом-аншефом Ленкома и не только его. Так я думаю, так я полагаю. Может быть, я субъективен? Наверняка. Но ясно мне одно: Господь Бог, судьба, его ангел-хранитель подарили этому артисту блестящую и неправдоподобно счастливую судьбу и жизнь. Но что замечательно — он все получил по праву. И это не случайность, это закономерность. Он, и никто, как он, умница и трудяга, сочетающий в себе простодушие и иронию, расчет и актерскую отвагу, плейбоистость и неподдельный серьез в отношении к людям и жизни вообще, достоин всего, что ему подарила судьба. Тебя «облизал» Моцарт, Олег Иванович. И правильно сделал.

Зиновий Гердт

Много раз я брался за перо, чтобы написать о Зиновии Ефимовиче Гердте, о Зяме. Начинал и бросал. Почему? Понятно, о нем так много вспоминали и писали разные люди, что добавить что-нибудь к коллективному портрету под названием «Зяма» — так называется книга воспоминаний о нем, — добавить нечто новое весьма сложно. Его любили, им восхищались. Ему устраивали юбилейные вечера, и не один, а в каждую более или менее круглую дату. Его уважали и побаивались его крутого нрава. Его оценки ждали и волновались, что он скажет по тому или иному поводу. Словом, Зиновий Ефимович Гердт был своего рода культовой фигурой советской и постсоветской действительности. И не зря. Фигура, безусловно, незаурядная, весомая, нечто вроде ладьи на шахматной доске. Бывал и ферзем, когда снялся, к примеру, в прекрасном фильме своего друга Михаила Абрамовича Швейцера «Золотой теленок», где сыграл Паниковского. А кто не восхищался поразительным тембром его голоса, которым говорили и наши, и иностранные актеры?! Им озвучен, придуман, даже написан закадровый текст «Фанфан-Тюльпана» с Жераром Филипом в давней черно-белой версии, и еще в десятках любимых фильмов звучал голос Гердта с его неповторимыми, незабываемыми интонациями. Общеизвестно, что Зиновий Ефимович воевал, был ранен, и несгибающаяся нога его помешала актеру играть на сцене в послевоенные годы. И тогда он, Гердт, сотворил чудо в кукольном театре Образцова. Его конферансье в «Необыкновенном концерте» стал так же любим и популярен, как какой-нибудь знаменитый экранный персонаж, — как тот же Чапаев, сыгранный Борисом Бабочкиным, или один из комедийных образов, созданный великим Игорем Ильинским. Зиновий Ефимович со спектаклем Образцова объездил чуть ли не весь мир, и в каждой стране он вел этот необыкновенный концерт на языке той страны. Адов труд! Беспримерный подвиг! Ведь надо было и куклу вести, и говорить. Мало того, шутить на чужом языке, придумывая смешные шутки, понятные зрителям этих разных стран, где не только разные наречия, но и особое, свое чувство юмора. И Зиновий Ефимович всюду и всегда побеждал аудиторию.

Пишу и думаю: ведь все мной описанное хорошо известно, как известны его многие блестяще сыгранные роли в кино и театре. Мне кажется, что вершина Зиновия Ефимовича — роль костюмера в спектакле Евгения Арье «Костюмер», где Гердт (в дуэте с Всеволодом Якутом) прогремел на всю Москву. Слава богу, что эта работа Гердта зафиксирована на пленке в телевизионной версии. Арье ставил этот спектакль в Театре им. Ермоловой, которым тогда руководил Валерий Фокин. С Валерием Фокиным Зиновия Ефимовича связывали как творческие, так и родственные узы. Им удочеренная любимая дочь Катя стала женой Фокина и родила любимого Зямой и его женой Таней, матерью Кати, внука Орика, Ореста, названного столь причудливо в честь любимейшего друга семьи Гердтов художника Ореста Верейского. Вообще, у Гердтов было много друзей, и друзей замечательных. Хлебосольный их дом всякого, кто там бывал, поражал красотой, элегантностью, я бы сказал, продуманностью убранства. То же можно сказать и об их загородном доме в Пахре под Москвой. Гердты любили и умели принять гостей. И дни рождения хозяев, и памятные даты войны или мира, и премьеры, и именины, и бог его знает, что еще. Гостей бывало много. Мне кажется даже, что чересчур много. И я был бы, наверное, прав, если бы не одно обстоятельство: в их доме не бывало случайных людей. С каждым Гердта или его жену Таню что-нибудь связывало или связало когда-то. А потом еще возникали друзья дочки Кати или зятя Валерия Фокина. Чтобы жить так, как жили Гердты, на широкую ногу, нужно было много, очень много работать. И Гердт умел работать. Работать и зарабатывать и на жизнь семьи, и на красивую, элегантную одежду для жены и дочери, да и сам Зиновий Ефимович любил и умел красиво одеваться. Он вообще любил красиво жить. Был у него вкус к жизни. Что ж, красиво жить не запретишь. Удивительно другое, что, будучи человеком светским, публичным, как сказали бы сегодня, человеком тусовки, Зиновий Ефимович успевал при этом еще очень много читать, смотреть чужие фильмы, спектакли, быть, что называется, в курсе дела.

А его сольные вечера! Особенно сильное впечатление от триумфального творческого вечера Гердта я получил, когда он выступал в Одессе. Я оказался там в то же время, снимался там. Зяма провел тогда порядка десяти сольных выступлений в этой жемчужине у моря. Он работал на совесть. Вечера в двух полноценных отделениях, длящиеся не менее двух часов при переполненных залах. Это было в начале 80-х годов теперь уже прошлого столетия. Часть интеллигенции отвалила за бугор в начале 70-х. Но Одесса 80-х была еще весьма театральным городом, городом многонациональным, живым и восприимчивым. Когда Гердт появлялся на сцене, зал буквально овацировал артисту. Зиновий Ефимович, улыбнувшись, начинал: «Вы чересчур доверчивы». Хохот. Аплодисменты. Общеизвестно, что Гердт был превосходным рассказчиком. Ведь он был или, во всяком случае, мог стать профессиональным писателем. Зяма легко рифмовал, импровизировал, умел держать ритм и темп, менять его, если надо, по ходу концерта. Он был настоящим гастролером в полном смысле этого понятия. Гердт — это не только гарантированные сборы, это знак качества и добросовестности мастера эстрады. По ходу рассказа, о чем бы он ни повествовал: о друзьях-поэтах — Твардовском, Симонове, Окуджаве, Самойлове, о ролях ли, о режиссерах и партнерах, с которыми он работал, или далее о своей любимой теще, — он умело вплетал в повествование стихи Пастернака, Самойлова, Твардовского или кого-то еще. Но уж когда дело доходило до ответов на записки и вопросы зрителей, в этом ему не было равных. Остроумие, глубина, краткость, которая, как известно, сестра таланта, блеск. И всегда аплодисменты, букеты цветов, поздравления за кулисами, автографы. Кто-то скажет: а что в этом необычного? Разве у других не так? Не то что не так, а так, как я почти не встречал у нашего брата артиста театра и кино на эстраде. Как правило, бывало стыдно, когда, сидя в зале, я слушал выступления своих именитых коллег, в том числе и первейших, и по праву, мастеров театра и кино. Косноязычие, необразованность, пошлое кокетство или затертая, как старая пластинка, заученная, многократно повторяемая пошлость и примитив в рассказе о себе, о профессии, о жизни. Одно и то же, одно и то же по нескольку раз на дню. В Харькове или Жмеринке, в концертном зале или в жэке, на рыбозаводе на Сахалине или во Дворце культуры в Риге. Иногда такого рода гастролера спасали ролики из фильмов. Хорошие ролики из хороших фильмов с его, гастролера, участием. Но лишь спасали. Спасайся, кто может, думал я, когда почему-либо попадал на такие творческие вечера в России ли, в Прибалтике или Израиле. Оттого творческие вечера Зиновия Ефимовича приводили меня всегда в восторг своей исключительностью. Перед вами стоял на эстраде не просто замечательный актер, чтец, сочинитель, а крупная личность, общение с которой всегда интересно и даже поучительно. Жалею, что не зафиксирован на видеопленку хотя бы один концерт Гердта такого рода.

Вообще, да будет мне позволено высказать это вслух, Гердт не был рачителен по отношению к своим многообразным талантам. Он, один из участников и создателей еще довоенного представления арбузовской студии «Город на заре», он, написавший со своим другом Михаилом Львовским пьесу, он, повторюсь, легко рифмующий все на свете человек, с легким и профессиональным пером, фронтовик и путешественник, близкий друг многих выдающихся людей, человек наблюдательный, острый, остроумный, не написал, не оставил, не запечатлел на аудио и видео то, что по всей логике его длинной разнообразной жизни был просто обязан сделать. Ни мемуаров, ни статей, ни поэтических передач, ни пения. А ведь он был дьявольски музыкален. И к тому же обладал незаурядным певческим голосом. В чем дело? Почему так случилось? Вернее — не случилось?

«Свой дар как жизнь я тратил без вниманья». Но ведь автор сего признания очаровательно лукавил. Как раз он был крайне внимателен по отношению к своему божественному дару. Пушкин ведь тоже был светским человеком, участником тусовки своего времени. Любил женщин, дружеское застолье. Отцы пера мне скажут: «Эх, куда махнул! Некорректное сравнение. Ведь это Пушкин». А я отвечу: «Дело, в конце концов, не в масштабе дара, а в принципе, в подходе и отношении к тому, что преступно зарывать в землю». Данный от природы талант — это и залог некоей особой ответственности перед тем, кто дал. Гердт, на мой взгляд, сделал чрезвычайно много, но и до обидного мало, учитывая отпущенное ему от природы. Почему? Может быть, он слишком любил и ценил саму жизнь, с умом и вкусом ее проживая? Может быть, пройдя ад Отечественной войны, видя смерть в глаза, ценил ее дальнейшее протекание жизни? И радость от нее, жизни, как таковой? И так ли уж он не прав? И имеем ли мы право, не пройдя того, что прошел он, фронтовик Гердт, даже задаваться ненужными вопросами: мало, много? Тем более что он, «коленонепреклоненный» (по меткому выражению Валентина Гафта) Зяма, подарил радость миллионам, и мне в том числе, восхищаться при его жизни его даром и мастерством.

Со мной вообще случай особый, потому что Гердт однажды, пусть всего один-единственный раз, осчастливил меня, сыграв в моем трехсерийном телевизионном спектакле — в «Фаусте» Гёте — роль Мефистофеля. Я полагаю, нет, я уверен, что никто бы не смог сыграть эту роль, да еще в каком переводе Пастернака! — лучше Зиновия Ефимовича Гердта.

Я часто сомневаюсь в праве режиссера печатно восхищаться актером, сыгравшим в его спектакле или фильме. Ведь хваля актера, режиссер хвалит тем самым и самого себя. Но в данном случае мне не хочется останавливать себя. Зиновий Ефимович Гердт обладал для исполнения труднейшей роли всеми необходимыми качествами.

С чего начать? Прежде всего Гердт был умен, дьявольски умен. Второе, и весьма немаловажное: за имиджем обаятельного Зямы скрывался мощный и весьма неоднозначный характер. Характер сильный и темпераментный, подчас весьма взрывной. Третье, юмор со всеми его оттенками — от милого простодушия до уничтожающего сарказма и изощренной язвительности. Безупречное чувство сценической правды. И, наконец, потрясающее знание поэзии, которая в сочетании с его бесподобной музыкальностью позволяла артисту читать стихи, играть в стихах, играть стихом, легко менять темп и ритм, я бы сказал, импровизировать в чужих строфах… Когда же надо было по ходу роли петь куплеты Мефистофеля, наступали сладчайшие мгновения. Мы с композитором Эмилем Олахом, человеком большого таланта, рано ушедшим из жизни и несправедливо забытым ныне, были поражены, когда Гердт сумел за два часа выучить и исполнить «Крысолова» Гёте, написанного композитором в последний момент. Произошло чудо. Драматический артист Гердт на наших глазах освоил то, на что любому другому артисту драмы, пусть даже и с великолепным слухом, потребовалось бы продолжительное время. Гердт выучил, исполнил и записал фонограмму к «Крысолову» и в тот же день снимался под эту фонограмму. Без всякого труда, шутя и играя, идеально, синхронно попадая в звучание этой фонограммы на крупном плане. На съемочной площадке в павильоне Шаболовки у всех на виду рождалось искусство. Ныне покойный оператор телеспектакля «Фауст» Саша Фукс шепнул мне на ухо: «Так не бывает». Оказывается, бывает, если есть Гердт, если был Зяма, Зиновий Ефимович. Между тем ему было уже под семьдесят. К тому же хромота. А он, снимаясь по восемь часов каждый день в этой трудной роли, как мальчишка, лез на верхотуру металлических конструкций, если того требовал выбранный оператором ракурс, выгодный для мизансцены. «Зяма, может быть, все-таки не надо, это небезопасно?» — «Брось, Миш, если надо, значит, надо. Это Мефистофель. Такое не часто попадается сыграть». Потом уже, увидев телеспектакль «Фауст», наш общий друг поэт Давид Самойлов напишет:

Твой «Фауст», Миша Козаков,

Прекрасный образец работы,

Ведь ты представил мне, каков

Был замысел Володи Гёте.

Володя этот (Вольфганг тож)

Был гением от мачт до киля,

И он не ставил ни во грош

Любые ухищренья стиля.

Он знал, что Зяма — это черт,

Что дьявол он по сути самой,

Что вовсе он не Гердт, а Гёрт!

Что черт в аду зовется Зямой.

Остается только в очередной раз повздыхать на тему нерачительности нашего телевидения. Спектакль снимался на видеопленку, которая имеет одно препоганейшее свойство — осыпаться и становиться негодной для показа на телевидении. Последний раз, когда фильм решились показать, года два назад, я с ужасом увидел на экране какие-то неподвижные заставки и проступающие фрагменты неких картин, перекрывавших течение спектакля. А что, перегнать на кинопленку, чтобы сохранить игру Гердта на десятилетия для тех, кто пожелает его увидеть в роли гётевского Мефистофеля, нельзя? Ах, как мы расточительны! Как легко разбрасываемся уникальными созданиями мастеров.

К примеру, потрясающую работу Олега Борисова в телеверсии Льва Додина «Кроткая» по Достоевскому тоже не уберегли, стерли. Как мне рассказывал сын Олега Борисова Юрий, срочно понадобилась видеокассета для съемки какого-то политического шоу с участием Бориса Николаевича Ельцина. И по ошибке взяли кассету с «Кроткой», чтобы записать этот судьбоносный визит президента в Питер. Словно предчувствуя, чем дело кончится, я убедил Зиновия Ефимовича записать хоть часть нашего спектакля на фирме «Мелодия», хотя бы первые диалоги доктора Фауста и его оппонента Мефистофеля, уговаривающего Фауста заложить свою бессмертную душу в обмен на возвращенную молодость. Так и называется эта пластинка — «Сделка». Ее мы в 1987 году сотворили с моим старым старшим товарищем Зямой.

Почему я не написал: с другом Зямой? Ведь мы с ним и с его замечательной женой Татьяной дружили семьями, начиная с 70-х годов вплоть до ухода Зямы в конце 90-х. Да, дружили: мы с моей тогдашней женой Региной часто бывали у них в доме, они не раз бывали у нас — и при Регине, и при новой моей жене Анне. Гердт навещал меня в разных больницах, куда я не раз попадал. Мы вместе снимались в картине Ролана Быкова «Автомобиль, скрипка и собака Клякса» и подолгу жили в Таллине, где выпили не одну рюмку водки в ожидании хорошей погоды. Мы в 89-м году вместе съездили в Америку на гастроли, как это называлось тогда, «по воинским частям» — имелась в виду русскоговорящая эмиграция. Гердты позже не раз побывали в доме у нас с Анной в Израиле, где мы жили с 91-го по 96-й год. Мы еще успели пару раз увидеться с Зиновием Ефимовичем и по возвращении оттуда. Да мало ли. Повторюсь: нас многое связывало — годы, общие друзья и компании, любовь к поэзии и музыке и прочее.

Однако в этом моем воспоминании 2004 года, когда Зиновия Ефимовича уже нет, я не рискнул написать: друг Зяма. Почему? Я жил в Израиле. У всех у нас по телевидению была возможность смотреть напрямую недолгое время еще советское, а затем российское телевидение. В одной из передач Зиновий Ефимович Гердт на вопрос: «Кто ваши друзья?» — стал перечислять своих замечательных, знаменитых и незнаменитых друзей. «А Козаков?» — спросили у него. «С Мишей у нас непростые отношения», — сказал тогда Зиновий Ефимович. И объяснил, почему, вспомнив один наш конфликт в застолье, в его, Гердта, день рождения, где я под влиянием винных паров поссорился с выдающимся режиссером и замечательным человеком Михаилом Абрамовичем Швейцером. Гердт счел, что я обхамил его старого друга и выгнал меня из дома. Я ушел. Наутро я выяснил с Михаилом Абрамовичем отношения по телефону, испросил прощения, и мы, как мне кажется, сохранили наши товарищеские отношения — с ним и с его женой Софьей Абрамовной. Не хочу сейчас вдаваться в подробности конфликта. Скажу только, что возникший в пьяном застолье спор был все о том же — о Пушкине, о понимании его стихов и о моем праве их исполнять. Звучит красиво. Но форма, скорее всего, была ужасной, в чем я и повинился Михаилу Абрамовичу.

И вот, спустя годы, Гердт вдруг вспомнил этот возмутительный эпизод, после которого мы на два года прервали всякие отношения. Затем помирились. Правда, характер у нас обоих, в особенности у меня, увы, не сахар. Сейчас, в старости, я стал, как мне кажется, сдержаннее, терпимее. Но тогда, в 80-х, почувствовав себя обиженным, я не подставлял другой щеки, я умел постоять не только за себя, но и за своих друзей и убеждения. Когда один негодяй, американский импресарио из бывших советских, возивших нашу группу в 89-м году по городам и весям США и безбожно «обувший» нас, неопытных, буквально унизил Гердта, точнее, Татьяну Александровну, за вмешательство в проведение гастролей и угрожал отправить Гердта и Татьяну в Союз, если Гердт не принесет публичных извинений и «не исправится», мы все в тот раз трусливо промолчали. И Гердт принес извинения. Большой артист, как школьник на пионерской линейке перед строем, вынужден был просить прощения у этого подонка, с которым, хотя и не в тот раз, счеты я, однако, свел. Не стану утверждать, что сделал я это только из-за Зиновия Ефимовича и Тани, но я не отказал себе в удовольствии, пусть в конце гастролей, назвать вещи своими именами. И потому мне было особенно обидно, что Гердт позже на телевидении припомнил не лучшее в нашей с ним дружбе и не назвал меня в числе друзей. Сегодня я хочу, но не могу назвать Зяму другом лишь потому, что не знаю, позволил бы он сам употребить в отношении меня столь высокое слово. Но это и не важно, в конце концов. Как говорится, хоть горшком назови, только в печку не ставь. Важно другое. Вот уже столько лет, как его не стало, а я все думаю и думаю о нем, о его судьбе, о его выдающемся таланте. И вновь и вновь мне кажется несправедливым, что он лишь озвучил козинцевского Лира. Зяма измучился, проделывая эту не нравившуюся ему работу, но не сыграл эту роль в ленте Козинцева. Сделав колоссально много, он, на мой взгляд, лишил нас радости прочитать его ненаписанные мемуары, услышать и увидеть снятыми на пленку сольные его вечера. Но история не терпит сослагательного наклонения. Довольно и того, что жил да был Зиновий Гердт, мужественный фронтовик, замечательный актер, чтец, музыкант, друг многих, не менее замечательных людей, любивших его, восхищавшихся им, по-настоящему друживших с ним до конца его жизни. А мне лишь остается поблагодарить судьбу, что она свела меня с этим человеком и в жизни, и в работе.

Незадолго до его ухода я побывал у него в Пахре на съемках в его персональной программе, в которой он за чашкой чая «раскручивал» двух приглашенных на интересные рассказы и воспоминания. Мне досталось быть в компании с Александром Адабашьяном. Когда я после большого перерыва увидел Зиновия Ефимовича, мы обнялись. Зяма спросил меня: «Ну что, Миша, я сильно сдал?» На меня пристально смотрели два запавших грустных черных глаза хозяина пахринской дачи. Мы с Адабашьяном, как могли, поучаствовали в Зяминой передаче за чашкой чая. Затем по приглашению хозяев сели обедать с непременной водочкой. Я в тот раз пить не стал. Больше я Зиновия Ефимовича не видел никогда. Так уж случилось. Но помню, по счастью, не только эти грустные глаза — вспоминаю их молодое, святящееся лукавством и юмором выражение в доме великого Товстоногова, куда меня в Питере привел с собой Зиновий Ефимович. Дом, со вкусом обставленный мебелью красного дерева, на стенах — работы Пиросмани, портрет хозяина кисти Николая Павловича Акимова. И вот среди этой прелестной роскоши электрокамин, непонятно как сюда попавший из магазина «Электротовары». «Ну, — сказал великий Гога, — как вам, Зямочка, мой камин?» Ни на секунду не задумавшись, Гердт ответил: «Очаровательный каминчик, Гогочка. Но знаете, чем он отличается от настоящего камина? В настоящем постоянно меняется рисунок огня». Товстоногов нашел в себе мужество улыбнуться шутке друга, а Гердт хулигански мне подмигнул. Я закусил губу, чтобы не расхохотаться вслух. Ай да Зяма! Ай да сукин сын!

«Темно! Включите Лямпе!»

«Темно! Включите Лямпе, или даже Лямпочку» — так шутили в театре на Малой Бронной. Ласково, почти сентиментально. И это в театре, в котором излишней добротой по отношению друг к другу не могли похвастаться. Эта шутка по отношению к Грише тем более удивительна, что он был заведующим труппой. Занимал эту собачью должность стрелочника в таком гнусном учреждении, как театр с его актерами, с их интригами, да еще при двоевластии — Дунаев — Эфрос. За всю мою долгую жизнь в разных театрах — будь то Москва, Ленинград или Тель-Авив — я ни разу — ни разу! — не наблюдал другого такого случая, когда бы все любили — именно любили — заведующего труппой. Тем более если завтруппой еще и актер. Ведь завтруппой отвечает за все. Он, связанный и с режиссурой, и с дирекцией, в глазах артистов ответственен и за распределение ролей, и за очередность составов, и за количество названий в месяц, идущих на сцене, и за повышение или понижение зарплаты. С его ведома вывешиваются выговоры и благодарности на доске объявлений. Он — и только он — может помочь артисту получить тайм-аут, чтобы уехать на съемки или концерты. Он должен подсказать режиссеру актера, способного осуществить срочный ввод на роль. Один Бог ведает, что еще стоит за этим — и так далее и тому подобное. И ведь всегда кто-то будет обижен, недоволен, разгневан. В его конторе происходят все наши актерские истерики, ведрами льется актерская грязь, с поклепами друг на друга… Теперь вообразите, что завтруппой и сам актер. У него, как у всякого, есть амбиции, обиды, собственный интерес. Добавим: Григорий Моисеевич Лямпе был замечательным актером. При этом недооцененным. И как при всем при этом он умудрялся расхлебывать всю эту кашу, не понимаю по сей день. И расхлебывать таким образом, что все его любили — и тот же Эфрос, Дунаев, и директор Коган, и сама Ольга Яковлева — «наша девочка», как называл ее Григорий Моисеевич, с недвусмысленной ироничной улыбкой. При этом он не только ценил ее талант, он еще умудрялся любить ее саму. Подвиг, достойный Геракла. Уметь развести таких монстров, как Леонид Броневой, Ольга Яковлева, Тоша Дмитриева, Лев Дуров, да и я, грешный, — Ахилл, Геракл и Перикл в одном лице.

«Темно! Включите Лямпе!» Кто это придумал и сказал первым? Остроумный Мартынюк, наверное. Да неважно, кто. Важно еще одно, весьма существенное. Гриша любил кино, телевидение, эстраду. Он любил и хотел сниматься в кино, играть на телевидении и участвовать в концертах. А главное, понимал, что это необходимо и актерам театра, где он завтруппой. Мало того, что он делал все от него зависящее, чтобы предоставить нам эту возможность, так он еще был «организатором» — так это именовалось в середине прошлого века — многих телевизионных проектов. То есть составлял графики съемок, принимал участие в распределении ролей в телеспектаклях и телефильмах. Он — и никто иной, как он — способствовал карьере актеров. Один лишь пример. Но какой! Он буквально уговорил Татьяну Лиознову попробовать Леонида Броневого, тогда никому не известного и не снимавшегося в кино, на роль Мюллера в «Семнадцати мгновениях весны». Не слабо! — как теперь говорят. Но мало того, Гриша убедил Татьяну Михайловну утвердить Леонида на эту роль. Первая проба была малоудачная. Леонид Сергеевич, который к этому времени сыграл, и замечательно сыграл, достаточно много в театре, в кино был немолодым дебютантом. А дальше произошло чудо, которому стала свидетелем вся страна. Герой Леонида Сергеевича Броневого даже стал персонажем анекдотов о Мюллере и Штирлице — высшее свидетельство популярности. Чапаев — Бабочкин, Броневой — Мюллер, Штирлиц — Тихонов — всё, больше примеров, насколько я знаю, нет. Но для этого кого-то должна была осенить светлая мысль, кто-то должен был убедить Лиознову вторично попробовать Леонида Сергеевича на эту роль. И этот кто-то был наш Гриша Лямпе. Он и сам снялся в этой ставшей классической сериальной ленте. Снялся в эпизодической роли, которую превосходно сыграл. Но слава досталась другим. И в первую очередь — Леониду Броневому. Заслуженная слава, обрушившаяся на него как снежная лавина, как манна небесная. Помню, что тогда шел эфросовский «Дон-Жуан» Мольера, где я в очередь с Николаем Николаевичем Волковым играл Жуана, и стоило лишь появиться Броневому на сцене, раздавался гром аплодисментов, действие останавливалось. Мы пережидали этот шквал и, как могли, оправдывали непредвиденную паузу. Было непросто. Броневой замирал в позе очень умело. Аплодисменты не смолкали. Первая реплика-то была у него, у Леонида Сергеевича, а он не торопился ее произносить. Тогда Валентин Иосифович Гафт написал: «От славы охреневший теперь на всё горазд: и сам себе завидует, и сам себя предаст». Дело в том, что пройти после огня и вод звук медных труб славы, точнее — популярности, удается немногим. Особенно если медные трубы прозвучали, когда тебе уже сильно за сорок. Проще, если популярку принимаешь постепенно, гомеопатическими дозами. Или в ранней молодости. Тогда к ней привыкаешь. И если ты не вовсе дурак, понимаешь, что не в ней суть, и что надо сильно постараться в забеге на длинный марафон, чтобы достичь чего-нибудь более или менее серьезного. Тем более что популярность у пипла — вещь переменчивая и капризная.

Конечно, в начале 80-х Мюллера еще помнили. Но вот что произошло однажды в Норильске, куда мы поехали концертной бригадой от театра. В Норильск сослали на гастроли мужской состав.

Нас было семь.

Мы обалдели там совсем.

На дню три раза наши роли и ролики крутили там

И обольщали местных дам. (Один из нас не без успеха.)

Ребята, я приврал — для смеха.

Ну, в общем, мы во всей красе

Предстали на норильской сцене,

Чтоб показать нам, как нас ценят

Газета местная дала анонс о нашем появленье.

Его вместить в стихотворенье мне не дано —

Размер не тот. Над рифмой буду думать год.

Ну, словом, соловей о розе — не про меня.

Читайте в прозе:

«Заполярная правда», число такое-то, год 86-й —

«К приезду артистов театра на Малой Бронной.

Майор Томин и другие».

Да, одолжили нам норильчане таким заглавием.

Броневой, поникнув гордой головой.

Был не на шутку опечален: мгновения летят отчаянно,

И популярности дымок почти исчез.

Теперь «знаток» в народе больше знаменит.

Его звезда взошла в зенит.

Мюллер Томину вскричал: «Что за чертовщина!

Ты любимец норильчан, объясни причину.

Младший чин, милиционер». Улыбнулся тезка:

«Я советский офицер — в этом вся загвоздка».

Леонида Леонид огорчил признаньем.

«У него ж еврейский вид! Что за наказанье?!»

Леонида Леонид превзошел успехом.

«Он же вылитый семит! Это ль не помеха?!

Он — не гой! И я — не гой! Киевские оба…»

Не простит папаша Мюллер Томину до гроба.

И пока путевки срок отбывал в Пицунде,

Броневой забыть не мог униженья в тундре.

Он вспоминал, как там играли

Мы наш концерт три раза в день,

Как акции его упали, и как его там обсчитали,

За три концерта недодали,

Как мы не спали, как устали,

И становился мрачен он.

И сон — не в сон.

И жизнь — не в жизнь

Была в Пицунде, лишь

Он вспомнит северный Париж.

Так я пытался описать в стишках действительно произошедшее. Кстати, Григорий Моисеевич Лямпе тоже был в числе этих семи сосланных на коммерческие гастроли в город, построенный на костях узников ГУЛАГа. И мы с моим другом Гришей, другом сердечным, там и на сцене поиграли, и водочки попили, и о делах потолковали.

Я тогда уже снял свой телефильм «Безымянная звезда», где Григорий Моисеевич прекрасно сыграл роль учителя музыки и композитора Удрю. Сыграл случайно — или закономерно? Еще в 1975 году я впервые пригласил Гришу в свой телеспектакль «Ночь ошибок» на роль отца Чарлза Марлоу. Его играл молодой и веселый тогда Олег Даль. Вообще, в том телеспектакле собралась прекрасная компашка: Марина Неелова, Антонина Дмитриева, тот же Леонид Каневский, совсем молоденький Костя Райкин, достаточно молодой Саша Калягин. Да, все мы были тогда молоды, в 75-м году прошлого столетия. И не ведали наших судеб. И слава богу, что не ведали. Оттого работали дружно, весело, помогая друг другу. Работали за сущие копейки. И не только актеры, но и композитор Кривицкий, написавший музыку к песенкам на стихи Жени Рейна к нашему спектаклю — комедии Оливера Гольдсмита, и я — режиссер, снявший это двухсерийное зрелище за семнадцать ночей в павильоне Останкино. Ну как тут не вздохнуть?! Как молоды мы были! И про то, какую чушь прекрасную несли! Гриша был организатором производства и исполнителем эпизодической роли сэра Чарльза-старшего. Он составлял графики съемок, держал связь со всеми актерами, а их было немало. И даже отвечал за смету и оплату актерского труда. Они с Калягиным спели прелестный дуэт в нашем музыкальном спектакле. А вот когда я уже запустился с телевизионным фильмом «Безымянная звезда» в 1978 году, я думал обойтись без друга Гриши. Почему? Мне были нужны звезды. Сценарий Александра Хмелика, написанный им по моей просьбе, точнее, саму вещь Михаила Себастьяну я пробивал восемь лет. И не пробил бы, если бы не помог лауреат Государственной премии Геннадий Бокарев. Он руководил Свердловской киностудией, был ее главным редактором. Получил лауреатство за пьесу «Статевары» во МХАТе. И только он, «сталевар» 70-х, сумел убедить московское телевизионное начальство, что от мелодрамы, комедии, да еще про румынскую довоенную жизнь особого вреда коммунистической идеологии и Центральному телевидению не будет. Смешно! А кому-то непонятно. Однако тогда, в 70-х, начальство было весьма бдительным. Крамолу искали и находили во всем. Даже в такой невинной комедии, как «Безымянная звезда». Грусть, некая необычность характеров, желание куда-то бежать или укрыться во что-то, звездное небо, игра в казино — лишь бы избавиться от чувства тоски жизни в провинции, пусть даже и румынской, и довоенной.

Потом, когда я делал кинопробы, торговались с начальством из-за каждой актерской фамилии. Поэтому я на роль Удри и пригласил Зиновия Ефимовича Гердта. Правда, и Гердт, как и Лямпе, не был славянином. Но Гердт был прославленным актером, к тому же фронтовиком. Он был вне критики и каких бы то ни было сомнений.

Словом, я пригласил Зяму сняться в «Безымянной звезде». Он дал согласие, но… То ли другая картина, то ли отпуск, который они с его женой Таней традиционно проводили где-то в Прибалтике и никогда не отменяли. Но я остался без актера на роль учителя музыки Удри. И тогда я обратился к Грише. Картина уже снималась, и Лямпе мы вынужденно утвердили без проб — не останавливать же производство! И Гриша приехал в Питер, где мы снимали это странное кино. В чем странность? Объясню — стоит того.

У этой пьесы, как и у самого автора Михаила Себастьяну, странная судьба. Себастьяну — нечто вроде классика драматургии Румынии XX века. Он не Нобель, как Ионеско, он нечто вроде нашего Володина или Вампилова. Написал, насколько мне известно, всего четыре пьесы, известные только в Румынии, да еще в России. И то популярна была одна — «Безымянная звезда», переведенная блестяще Константиновским в 56-м году, когда я ее впервые прочитал в «Иностранной литературе». Если быть совсем точным, ведь я зануда, прочитал не сам: пьесу нам в Гаграх прочитала вслух актриса Большого драматического театра Нина Ольхина. Она была распределена Георгием Александровичем Товстоноговым на роль героини Моны в его постановке. Мы отдыхали в Гаграх в Доме творчества писателей. Мы — это я с тогдашней женой Гретой, Анатолий Борисович Мариенгоф с женой, тоже актрисой ленинградского Большого драматического театра Анной Борисовной Никритиной, и мой старший друг, покойный критик Владимир Фролов. Пьеса нам всем необычайно понравилась. Я так просто в нее влюбился. И, как выяснилось, не зря. Спектакль, поставленный Товстоноговым в том же 56-м году, имел хороший успех, однако не стал товстоноговским шедевром. Почему? Великий режиссер не вполне, видать, уловил интонацию этой необычной, странной пьесы еврея Иосифа Хохнера. Да-да, за псевдонимом — Михаил Себастьяну — скрывался Иося Хохнер, покоящийся на бухарестском синагогальном кладбище, могилу которого я разыскал, когда приехал в 1979 году в Румынию с моей картиной «Безымянная звезда». Только тогда я узнал, что умер Себастьяну — он же Хохнер — до войны, совсем молодым. Его вдавил в афишу на стене узкой бухарестской улицы маневрирующий грузовик, причем в афишу спектакля по его — Себастьяну — пьесе, может быть, этой самой «Безымянной звезды». Найти его могилу оказалось делом непростым. После успешного показа в румынском Доме кино моей ленты я с одним молодым режиссером, румыном, также экранизировавшим другую пьесу Себастьяну, решили возложить цветы на могилу автора. Выяснилось, что мало кто знает, где могила. Этот режиссер тоже не знал. Он позвонил одному старому профессору из поколения драматурга. Он-то и растолковал нам все вышеописанное. Когда мы приехали на кладбище, там не было ни одной живой души. Но мы были упорны. Приехали на следующий день. Служка, которому мы заплатили, долго рыскал в погребальной книге, отыскивая имя Иоси Хохнера. Нет такого. Мы упорствовали. Нашелся — под именем Себастьяну. Номера могилы не было. Был лишь номер участка. Лямпе напялил на голову кипу, я вместо кипы покрыл лысину носовым платком с четырьмя узлами — и мы были допущены в вечный приют на поиск могилы. Но вот беда: произошедшее совсем недавно землетрясение превратило кладбище в нечто невообразимое — груды камней, поверженные надгробья. Как тут найти захороненного Иосифа Хохнера, даже если он Михаил Себастьяну? Мы уныло бродили среди этой свалки. Румын сказал: «Миша, поехали. Будем считать, что мы свой долг исполнили». Я сказал: «Дай мне еще пять минут. Только пять минут». И, сделав буквально два шага, я радостно завопил: «Да вот она!» И точно — могила Себастьяну была целехонька. Плоский камень и небольшая вертикальная плита с его молодым профилем уцелели во время страшного землетрясения. Я попросил румынского коллегу сфотографировать меня у могилы писателя, которому я многим обязан. Когда проявили фотопленку, выяснилось, что все в браке: вместо негативного изображения — чернота, засветка из-за испорченного фотоаппарата, взятого напрокат. Но мы были молоды. Ах, как молоды мы были! Ведь шли только 70-е, и впереди предстояла еще долгая жизнь. Она-таки оказалась для меня действительно длинной, как и для картины по пьесе малоизвестного миру автора — Михаила Себастьяну.

В 2003 году известный американский журнал «Нью-Йоркер» прорекламировал в рубрике «Неизвестное кино» «Безымянную звезду», продаваемую на видеокассетах с английскими титрами. Да, воистину, нам не дано предугадать, как слово наше отзовется. Слово Йоси Хохнера отозвалось, пусть негромко, но все-таки… А тогда, в конце 50-х — начале 60-х, пьеса «Безымянная звезда» шла в БДТ и даже во МХАТе. И пользовалась успехом. Но, да позволено мне будет сказать, и там, и там произошли разного рода ошибки в понимании жанра и интонации пьесы еврея Йоси Хохнера, будь он хоть трижды Себастьяну.

Во МХАТе автора толковали как румынского Чехова, в понимании МХАТа 40–50-х годов. Медленные ритмы, паузы, все чересчур всерьез. И хотя школьного учителя астрономии Марина Миррою играл изумительный актер Юрий Эрнестович Кольцов, а старую деву, училку — не зря прославленная Пастернаком — Анастасия Платоновна Зуева, пьеса замирала и делалась несмешной и малоподвижной, пьеса глупела на глазах. Она не выдерживала мхатовской перегруженности. Да и Юрий Эрнестович стеснялся играть в своем почтенном возрасте любовь к молодой бухарестской моднице — ее играла моя сокурсница Рая Максимова, лет на двадцать пять моложе Кольцова. И старая дева, училка, мадемуазель Куку была чрезмерно стара, настолько стара, что дева она или не дева не имело никакого смысла. В Большом драматическом театре роль мадемуазель Куку и вовсе игралась гротесково актером-мужчиной Евгением Лебедевым. Ни в одном из театров не поняли ни жанра пьесы, ни особого, почти шоломалейхемского юмора Михаила Себастьяну. Надо сказать, что его не понимал и мой кинооператор Гога Рерберг, блестяще снявший нашу ленту.

Он даже снял свою фамилию из титров картины, настолько ему не нравилось то, что я делаю. Рерберг полагал, что я сошел с ума. Когда Григорий Моисеевич Лямпе — Удря рассказывает Моне — Анастасии Вертинской о своей симфонии — «аллегро, анданте, скерцо и снова аллегро» — и, взъерошив свои седые волосы, вдохновенно поет куски их симфонии, а Мона танцует, как бы услышав эту музыку, Гоша Рерберг, оторвавшись от глазка кинокамеры, вслух сказал: «Какой-то сумасшедший дом! Бред! Миша, ты сам-то в своем уме?» Гоше не нравилось всё: и выбор артистов, Вертинская, я в роли Грига в особенности, и стиль игры, предложенный мной, и несерьезность музыки Эдисона Денисова. Но я навсегда благодарен великому оператору Георгию Ивановичу Рербергу за то, как, преодолев свое неприятие, он снял эту картину. Я был дебютантом в кино. Рерберг — прославленный мэтр, уже снявший ряд шедевров: «Дворянское гнездо» — с Андроном Кончаловским, «Зеркало» — с Андреем Тарковским. Мне стоило немалых трудов добиваться своего понимания жанра. Но, слава богу, я был не одинок. И Анастасия Вертинская, и Светлана Крючкова, и Игорь Костолевский, подсказанный мне Лямпе на эту роль, и сам Григорий Моисеевич хорошо понимали, куда я клоню. В моих союзниках оказался и второй оператор — Владимир Иванов. Рерберг, поставив свет, иногда доверял ему снимать. Все это вместе взятое позволило довести картину до желаемого конца. Но особенно мне помогла вера в себя, дружеская поддержка сердечного друга Гриши. Когда я в последний момент сам стал играть Грига и вынужден был сыграть сразу кульминацию роли, где мой герой дает пощечину Моне — Вертинской, причем пощечина эта была абсолютной импровизацией, актриса ничего не подозревала, один Григорий Моисеевич похвалил мою игру. Ни Анастасия Александровна, ни Игорь Костолевский, не говоря уже о Георгии Ивановиче Рерберге, ничего не поняли. А главное, что в тот момент не приняли моей трактовки роли и сцены. А Гриша понял. О! — это дорогого стоит. Ведь я отчаянно волновался. Еще бы! Решение играть роль было принято всего за день до съемки этого важнейшего эпизода. И я из режиссера превратился в партнера. А это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Актеры, ведомые мною, как режиссером, актеры, склонному к тому же к диктатуре, смотрят теперь на меня всего лишь как на партнера, причем партнера-конкурента, потому поддержка Гриши оказалась в тот момент жизненно необходимой актеру Козакову.

А потом была премьера телефильма в московском Доме кино. Телевизионное начальство картину с бурчанием приняло, предварительно подсчитав количество еврейских фамилий в титрах. Их оказалось в меру. Костолевский проходил за русского. Я — полуеврей тоже. Про Михаила Себастьяну они, как и я, в том момент, слава богу, не знали. Михаил Светин и Илья Рудберг играли эпизодические роли. Вот, правда, художник — Марк Каплан. Зато оператор — Владимир Иванов и композитор — Эдисон Денисов вносили необходимое равновесие. Позже я случайно узнал, что и Эдик Денисов хромал на пятый пункт. Итак, была нешумная премьера в Доме кино. Отнюдь не переполненный зал — картина-то телевизионная! Ничем не прославленный режиссер, дебютант. Никто не брал в расчет моих телеспектаклей. А то, что я был одним из режиссеров телевизионного фильма «Вся королевская рать», никто не ведал. В конце, правда, похлопали, да и смеялись в нужных местах.

Мы с Гришей поехали ко мне домой выпить. Он мне рассказал, что, несмотря на отсутствие в зале именитых коллег, он вдруг увидел сидящего под лестницей, в раздевалке, Анатолия Васильевича Эфроса. Анатолий Васильевич для нас с Гришей, актеров его театра, был абсолютным авторитетом. И вдруг он пришел по собственному желанию на нашу скромную премьерку. «И что он сказал?» — со страхом спросил я друга Гришу. «Честно, Миня, он ничего про картину не сказал. Был мрачен. Спросил только: „Почему Козаков сыграл в своей картине лучше, чем он играет в моих спектаклях?“» — «И все, Гриша?» — «И все, Миня». — «Но тебя-то хоть поздравил?» «Мне показалось, что нет», — сказал Гриша. «Да ладно, — говорю. — Странный он человек, наш великий босс. Выпьем, Гершеле?» Разумеется, выпили. Надо сказать, что наша «Безымянная» не сразу вошла в сознание зрителей, о коллегах я уже не говорю. Не провалилась — и на том спасибо. На премьере я со страхом подсчитывал уходящих из зала зрителей. Слава богу, удалось подсчитать. Массового отвала не было. Картина попала на Всесоюзный фестиваль телефильмов, происходивший в Баку. Мы удостоились спецприза Азербайджанской академии наук. Костолевский, побывавший на этом форуме, привез и отдал мне приз — коврик с национальным узором, который я приспособил в туалете, на случай, если окажусь босым. И был весьма доволен тогда сим знаком отличия.

А с моим другом мы славно потрудились и в Театре на Малой Бронной. Эфрос, любя и ценя Гришу, не доверял ему главных ролей. Александр Леонидович Дунаев тоже не доверял. Гриша переживал. Когда же в 1974 году я начал ставить комедию Леонида Генриховича Зорина «Покровские ворота» в театре на Малой Бронной, я распределил на роль эстрадника Велюрова Гришу Лямпе. И он играл эту роль до 81-го года, пока я сам, уходя из театра, не попросил снять с репертуара мой спектакль. К этому моменту я уже срежиссировал телевизионный фильм по комедии Зорина «Покровские ворота». Но Гришину роль в фильме сыграл все тот же Леонид Сергеевич Броневой.

«Я „Покровские ворота“

видел, Миша Козаков.

И взгрустнулось отчего-то,

милый Миша Козаков.

Ностальгична, романтична

эта лента, милый мой.

Все играют в ней отлично.

Лучше прочих — Броневой».

А Лямпе играл ту же роль с большим успехом у той публики, что посещала наш спектакль на Малой Бронной. Так почему же я предал моего друга, обидел его, не пригласив на роль Велюрова в кино? Гриша переживал это предательство еще очень долго. «Но, Гриня, — говорил я, — пойми, в каком я был тогда положении. Ты же знаешь, какой ценой пробивался…» О! это слово — пробивать! Сценарий «Покровских ворот». «Ты же знаешь, как тяжко утверждалось распределение ролей на Центральном телевидении при Лапине. Ну не мог я тогда рискнуть на твое исполнение роли. Ведь Броня-Мюллер — общероссийская звезда. Ну, и будем говорить честно, Гриня, он идеальный исполнитель. Разве не так?» — «Все так, Миня. Броневик-сука, сыграл здорово. Я ведь не обижаюсь. Но все-таки обидно, Миня, что я у тебя в этом фильме не сыграл». И вправду, обидно. Тем паче, что, когда я ставил эту вещь на Малой Бронной, ни Броневой, ни Дуров, ни Дмитриева, ни Волков — никто из первачей не согласился играть у режиссера Козакова в театре, где ставит Эфрос. А Гриня согласился. Не был первачом? Может быть.

А что есть первач? — Актер, у которого есть приставка «народный артист»? Нет, это не критерий. Были, есть народные артисты всего Советского Союза, получившие звание не по праву лучших в бывшем Советском Союзе. Даль и Высоцкий вообще никаких званий не имели. Звания, вообще-то, чушь. Когда их только ввели, то ставший народным артистом, одним из первых, Константин Сергеевич Станиславский сказал: «Искусству конец!» Так что есть первач? — Трудно сказать. Первач — он и есть первач. Бывают, правда, первачи временные, на время. Бывают до конца своих дней. Нет, мой друг Гриша никогда не стал первачом ни в СССР, ни в Израиле, в театре «Гешер», в котором он играл, уехав туда, где оказался вскоре и я. Почему? Вот теперь, спустя столько лет, я задаю себе этот вопрос: почему не стал первачом? Потому что еврей? — Нет. Ведь и Броня не хохол. И народный артист, знаменитый телеведущий Игорь Кваша не русак. Так что же? Недостаток таланта? — Нет. Григорий Лямпе был одарен настолько, что в театре Соломона Михайловича Михоэлса играл роль, заменяя самого Зускина. А был он тогда молоденьким парнем — Гришей.

Я работал с Гришей после «Покровских» всегда, когда для него находилась роль, большая или маленькая — неважно. Он сыграл у меня в «Попечителях» по «Последней жертве» Островского, в «Фаусте», в «Маскараде»… И главное — важнейшую роль учителя в «Визите дамы». Опять учитель, но тут — стоп! Надо быть честным до конца, вспоминая старого друга. Сыграл-то опять случайно, опять заменив все того же Гердта, которого я пригласил поучаствовать в моей картине и который опять согласился и, как водится, сниматься у меня не стал — то ли другая картина помешала, то ли опять нарушался его запланированный отдых все в той же Прибалтике, то ли… Но это уже другой разговор. И опять выручил, сыграл за Гердта все тот же Лямпе. Темно! Включите Лямпе! Роль учителя гимназии, которую Гриша играл в картине «Визит дамы», в трагифарсовой пьесе Фридриха Дюрренматта, роль смыслово-опорная. Именно этот персонаж — местный гюлленовский интеллигент, гуманист и умница — произносит ближе к финалу и убийству Ила… ключевую фразу о совести и вынужденном компромиссе, на который способны не только жители выдуманного Дюрренматтом, городка Гюлена, но, увы, большинство из нас, доведенных до крайности унизительностью нищеты, из которой можно выйти, пойдя на компромисс с совестью.

«В один прекрасный день за каждым из нас придет такая дама, и тогда… А потому налейте мне водки и запишите в долг», — говорил герой Лямпе. Дама-совесть, дама-мститель, дама-смерть. Этот учитель Лямпе — не тот милый чудак — учитель Удря в комедийной мелодраме «Безымянная звезда». Всемирно известный швейцарец, философ и пессимист Дюрренматт не очаровательный румынский драматург Михаил Себастьяну — он же Иося Хохнер. Гриша прекрасно сыграл, и в очередной раз, забыв все невольные мои нанесенные ему обиды, спас друга. Было это в 89-м году.

А вскоре нам с Гришей выпала доля вместе уехать в эмиграцию в Израиль. У каждого из нас были на то свои причины. Григорий Моисеевич уже был очень немолод — за шестьдесят. У него была семья, ничего не зарабатывающая жена-актриса Катя, еще не закончившая музыкальную школу дочь Алена и старая мама-пенсионерка, в прошлом знаменитая актриса еврейского театра. Надо сказать, что отец Гриши был еще до революции очень известным актером и гастролером. Его знала и любила аудитория, понимавшая язык идиш. Когда-то аудитория была чрезвычайно обширной во всем мире. По миру-то и гастролировал Моисей Лямпе, Гриша рассказывал мне, что отец хотел увезти и юного Гришу, и свою жену в Польшу или Америку, но не произошло. И вот сын Моисея, Гершель Лямпе увез-таки свою семью в Израиль, где начинался возглавляемый эмигрантом из России режиссером Евгением Арье театр «Гешер», что по-русски означает «мост». Мост между театральной Россией и русскоязычными, а потом и ивритоязычными зрителями, проживающими на Земле обетованной. Произошло. И знаменитый теперь театр «Гешер», и наш отъезд тогда, в 91-м году. Но тому предшествовали сомнения, переживания, неуверенность, споры-разговоры, которые мы вели с моим другом. «Миня, ну как мы с тобой там будем без нашей Москвы, без ее Покровских ворот, без телевидения, концертов, кино? Ведь мы всю нашу жизнь прожили здесь. Здесь был и Госсет, и Гончаров, и Эфрос, а у тебя Охлопков еще, Ефремов. А там? Ну какое отношение я, например, имею к Израилю, будь он трижды прекрасен? А ты вообще полуеврей тем более», — так говорил Гриша. Однако оба мы по собственной воле оказались в Израиле. Я на четыре года, Гриша — навечно. Он буквально сгорел там от поразившей его страшной болезни. И даже прославленная израильская медицина не смогла его спасти. Лежит теперь Гришенька под одной из тысяч плоских израильских плит на Тель-Авивском кладбище, куда навестить, посидеть у могилы, выпить за упокой души не тянет — атмосфера не подходящая. Да и не в традициях там вовсе.

За те четыре с половиной года, что я жил там, я мог наблюдать жизнь моего друга Гриши, еще и еще раз имел случай и восхититься им актером, и восторгаться — его уникальной человеческой натурой. Он и в театре Евгения Арье, человека талантливого, но жесткого и не всегда справедливого (впрочем, может ли быть любой худрук в любой стране во всем справедливым?) — стал тем, чем он был в Москве в театре на Бронной Эфроса и Дунаева. Он стал живой душой театра «Гешер», его совестью и духовным эпицентром. Он, как и в Москве, прекрасно играл доверяемые ему роли, вначале на русском языке, затем на ненавистном ему иврите, который, как и я, мучительно учил в ульпане. «Эти идиоты-евреи, — кричал Гершель, — просто сумасшедшие. На кой хрен им их иврит, когда есть идиш. Ты, Миня, не спорь. Ты не знаешь идиш. Это язык нюансов, язык, на котором писали Шолом-Алейхем, Зингер и играли великие Соломон Михоэлс и Зускин, играли на этом языке даже Шекспира. И как играли! Язык музыкальный, мягкий язык. А этот гребаный иврит, как арабский. На нем только каркать и харкать, а не стихи читать!» — так сокрушался и гневался в отчаянии Гриня, когда театр «Гешер» вынужден был перейти с русского не ненавистную ему хибру — иврит. Я, не знающий идиш, безуспешно пытался доказать другу обратное. Возникала дико смешная ситуация: два русских актера, проработавшие всю жизнь в Москве, спорили за рюмкой водки о языках, в сущности, далеких от них обоих, чужих языках. И оба учили иврит, сидя за школьными партами в ульпане, один седой, другой седой и лысый. А на переменках курили в школьном дворе, давали автографы другим молодым школярам из Одессы, Запорожья и Тмутаракани.

Повторю: Григорий Моисеевич Лямпе был превосходным актером. И вот судьба: и здесь, в Израиле, в театре «Гешер», в театре Арье ему не суждено было выйти в первачи. Почему? А черт его знает! Главные роли играли другие: Леонид Каневский, какой-то актер из Риги, какой-то бывший эстрадник. Разумеется, Григорий Моисеевич в силу своего возраста не мог играть то, что играли молодые, талантливые — Наташа Войтулевич, Саша Демидов, Игорь Меркубанов, Женя Додин. Но роли людей пожилых-то — почему? А по кочану! На роду не было, видать, написано. Ведь Арье его любил, как когда-то Эфрос, но главных ролей не давал. И опять Лямпочке пришлось, подавив недоумение и обиду, смириться, прощать, терпеть. И как это ему удавалось — любить и своих товарищей, и режиссеров, и его величество, или ничтожество, театр? Видать, это у него в крови, семейное. Его очень старая к этому моменту мать, попав в больницу для престарелых, находясь на грани маразма, за месяц перед смертью, здесь, в больнице, читала, играла отрывки из своих когда-то сыгранных ролей на языке идиш. В больнице для престарелых она наконец вновь обрела своего зрителя. И, как в молодости, была счастлива счастьем актрисы. Гриша похоронил мать. Она немного не дожила до юбилейного вечера своего талантливого сына, когда театр «Гешер» устроил-таки Лямпе заслуженный бенефис. Театр был переполнен. И 65-летний бенефициант показал, на что он способен. В этот вечер Григорий Моисеевич играл на двух языках — иврит и идиш — роли, рассказывал по-русски, танцевал, пел под гитару Сергея Есенина, показал кусок из нашей «Безымянной звезды», фрагмент из «Визита дамы», играл рассказ Бабеля по-русски. Это был его пик, его триумф. Овации, цветы, поздравления, банкет с речами. Гершель был заслуженно счастлив. А вскоре произошло то, что произошло. Я не раз навещал моего друга в палате ракового корпуса. Один раз туда привел и Мюллера-Броневого, объяснив приехавшему в Тель-Авив на гастроли из Москвы Леониду Сергеевичу, что он увидит Гришу Лямпе в последний раз. Так оно и произошло. Говорят, что эта проклятая болезнь проистекает от нервов. Если это справедливо, то, зная Григория Моисеевича и по Москве, и по Тель-Авиву, дружа с ним, бесконечно уважая и любя его, наблюдая его, думая о нем, не солгу, если скажу, что поводов, а главное причин нервничать, переживать у Гриши было предостаточно, как в России, так и в Израиле. Всё, всё загонялось внутрь. Он, как истинный интеллигент, всё и всегда скрывал, улыбался, любил близких, друзей, любил театр и искусство больше, чем самого себя. Добрей человека в театре я не видывал и не увижу. Как мне кажется, эта доброта видна во всех его ролях, оставшихся на кинопленке. Она неподдельна. Ее не сыграешь. Спасибо тебе, друг! Так хочется сказать теперь: «Темно, включите Лямпочку!» Сказать-то можно, но лампочка перегорела.

«Обратная перспектива». Сергей Бондарчук

С. Ф. Бондарчук — классик советского кино, увенчанный, прославленный, оскароносец, актер, режиссер, уже при жизни почти памятник самому себе. Один из очень не многих наших известный миру, во всяком случае до какой-то степени, так как наш кинематограф в целом по звучанию в зрительском сознании, признаемся, существует лишь иногда урывками, обрывками, быстро гаснущими искрами фейерверков… Пальмовые «Летят журавли» с ярко вспыхнувшей звездой Татьяной Самойловой, то «Сорок первый» Чухрая с Говорухой-Отроком — Олегом Стриженовым… Или каким-то чудом свалившимся «Оскаром» на крепкую мелодраму о Золушке в Москве, которая «Слезам не верит…»

А что всерьез и стабильно?

Сакраментальный «Броненосец Потемкин» Сергея Эйзенштейна, а главное сам Эйзенштейн, первооткрыватель и гений монтажа кинематографа 20-х годов прошлого столетия… Живопись и графика ленты про его Грозного Ивана, поражавшая воображение, увы, не широкого зрителя, а в основном профессионалов от кино во всем мире, особенно в европейской его части…

Кто еще? Ну Андрей Тарковский с его странной отдельной судьбой режиссера как бы не мыслимого в условиях страны устойчиво жестокой и серой стагнации 6080-х годов ушедшего века.

Я не хочу сказать, что не было побед и наград на бесчисленных фестивалях. Были и Львы, и Медведи, и еще один из немногих наших «Оскаров», присужденных Н. С. Михалкову за ленту «Утомленные солнцем», и «Золотая ветвь» лишь однажды за тех же «Журавлей» Калатозова и всякие другие чешские «Хрустальные глобусы», премии за режиссуру в Канаде, Париже или Сантьяго и Акапульке…

Англия полюбила Иннокентия Смоктуновского за Гамлета, сыгранного в фильме Козинцева. Сергей Параджанов поражал воображение западных эстетов своими живыми альбомами, грандиозный Тенгиз Абуладзе с его, разумеется, недопонятым «Покаянием» тоже что-то где-то снискал…

Но я, чем дольше живу, тем больше думаю о том, почему наш кинематограф, плох он или хорош, не сыграл существенной роли в мировом кинопропессе, во всяком случае в сознании широких кругов зрителей ни в Европе, или тем паче на американском континенте? Боюсь, что такое невозможно в принципе никогда. В силу разных обстоятельств, порой от нас абсолютно не зависящих… Хотя общеизвестно, что в литературе и музыке Россия и даже Советский Союз шли, что называется ноздря в ноздрю, а часто со значительным превосходством. Даже если опустить гениев прошлого Толстого и Чайковского, Достоевского и Мусоргского, то и ХХ век весь прошел под знаком Стравинского и Чехова, Прокофьева и Набокова, Шостаковича и Булгакова. Высшей литературной награды Нобелевской премии были удостоены такие разные, как Пастернак и Шолохов, Солженицын и Бродский… Вышеназванных слушала, читала, играла вся культурно-цивилизованная часть человечества… И будет слушать, играть и читать…

Даже русский театр не отставал. Раньше, во всяком случае. К. С. Станиславский с его театром и системой определили во многом пути развития мирового театра.

А что же с нашим кино, почему тут мы аутсайдеры, что мешало нам встать вровень хотя бы с итальянцами прошлого столетия, с французами, наконец?..

Об американцах я даже не заикаюсь… Они еще в начале прошлого столетия начали его и повели как абсолютного лидера во всех жанрах. И если Америка сегодня, плоха она или хороша, единственная Великая держава, то уж, что бесспорно, у этой страны всегда был Великий кинематограф… Можно не любить и даже презирать их средний уровень, продукцию для третьего мира или сфабрикованную для собственных дебилов, но нет, не было и не будет такого сезона, когда бы в этой «тупой» Америке не появилось три, четыре, а то и более шедевров, которые смотрят во всем мире и высоколобые, и лысые, и с кудрями до плеч.

Поиск идет во всех жанрах, по всем направлениям… От блокбастеров для толпы до философских лент старика Роберта Олтмана. Актеры на все вкусы и стили… О технических возможностях промолчим, дабы не сыпать соль на раны самим себе…

Отчего же так не случилось с нами? Не хватало талантов? Думаю, нет. Были и актеры, и сценарии, и режиссеры, и операторы. Думаю, тут две, но важнейшие трагические причины. Первая и вторая тесно связаны. Политика и экономика, проще говоря, необходимые материальные ресурсы, производственная база и идеологические препоны на пути важнейшего из всех искусств…

Вот и все. Просто как огурец. И тогда даже самые одаренные Эйзенштейн или Барнет, Ромм или Козинцев, (список можно продолжать), комедиографы Александров или сценаристы Эрдман с Вольпиным переставали петь — «плохое пение соловью в когтях у кошки»…

А ведь именно так пошло почти с самого начала… и продолжается по сей день… Сейчас уже не из-за «кошки», а по общей отсталости как творческой, так и производственной. Соответственно сильно упал и уровень актерского умения, исполнения, да просто-напросто профессионализма. Ну разве что по морде дать кулаком (это мы освоили вполне), и нашим родимым трехэтажным сдобрить… для пущего эффекта.

«Заниматься любовью» на экране эстетично пока не умеем, но старым казачьим способом на подоконнике или под сосной в снегу — это запросто!

Путь родимых блокбастеров про Фандорина, колдунов, заканчивающихся, как правило, «Ночным позором», сериалом «Московской фигой» или в лучшем случае «Детьми Арбат-престижа»…

Когда появляется нечто нормальное и талантливое — «Возвращение» Звягинцева, например, «Свои» Месхиева или «Телец» Сокурова, даже как-то недоумеваешь: неужели еще хоть что-то можем? А если среди сериального потока, где все неотличимо друг от друга, ни сюжет, ни изображение, ни лица актеров-сериальщков (включаешь телек — а его лицо по всем четырем каналам одновременно и выражение его (или ее) лица одно и то же, про интонации уже и не говорю, что у его киллера, что у его сыщика один в один, зачем утруждаться?) — главное мелькать и бабульки стричь с капустных плантаций, которым реклама — кормилец, поилец и давалец…

Да, невеселая картинка получается, а ведь начал-то я с раздумий о классике, сиречь о С. Ф. Бондарчуке — о его, если вдуматься, феномене на фоне нашего столетнего кинематографа…

Вот об этом стоит подумать всерьез, т. е. в обратной перспективе. Время пришло. Почему-то. Для меня, во всяком случае. Да и не в первый раз я о Бондарчуке задумался, если честно. К тому же лично его хоть немного знал, и беседовал пару раз всерьез. Но не в том суть. Фигура, как выяснилось со временем, особенно по русским масштабам, огромная, и снимал опять же, как стало ясно, всерьез и надолго, как мало кто из наших, хоть стремились к такому же если не все, то многие. А достиг в режиссуре, пожалуй, он один-единственный. Судить следует по пикам, а их у него целых два: «Война и мир» и «Ватерлоо». И сколько бы эти фильмы ни шли — не оторваться.

Так как же так случилось? И кто же он такой, этот народный-перенародный лауреат всего и вся С. Ф. Бондарчук, или, иначе просто «Бондарь», как его, разумеется, за глаза, с разными интонациями и оттенками величали его московские коллеги…

* * *

Звезда его вспыхнула сразу после войны, еще при Вожде и Учителе. Ученик Сергея Герасимова снялся целых (тогда это было много) два раза в фильмах, месяцами не сходивших с экрана (время-то малокартинья!), в «Молодой гвардии» С. А. Герасимова в роли Валько и в «Тарасе Шевченко», сыграв роль великого кобзаря, как мы тогда именовали украинского поэта в школьных сочинениях. Легенда гласит: Сталин, посмотрев этот фильм, якобы сказал: «Вот этот (С. Ф. Бондарчук) — подлинно народный артист». И молодому актеру (было ему только 28 лет, если не ошибаюсь) сразу, минуя ступени заслуженного и даже народного РСФСР, было присвоено высочайшее звание народного артиста СССР! По званию он сразу догнал и своего учителя С. А. Герасимова, и легендарных тогда Любовь Орлову и Н. К. Черкасова или Н. К. Симонова. Сразу! В один прыжок. Москва и Питер гудели. Этот беспрецедентный случай стал единственным в истории советского кино. Завистники ждали скорого провала счастливчика, кто-то просто пожимал плечами и посмеивался… Другие цедили нечто вроде «поживем — увидим»…

О Сергее Бондарчуке мы, зрители, молодые читатели газет, знали чрезвычайно мало. Кто он? Откуда? Каков его характер, образование и круг его интересов? Жили-то в глухую пору листопада. Про Самого-то Вождя знали только то, что писалось в «Кратком курсе», и что он день и ночь думает о нас в своем кремлевском кабинете, меряя его бесшумными шагами ног в мягких военных сапогах, что знает все про все, в том числе, конечно, и про наше лучшее в мире социалистическое искусство, не говоря уже про вопросы языкознания и мичуринско-лысенковское учение — безусловную панацею подъема сельского хозяйства на недосягаемую высоту.

Что же касается вновь испеченного народного артиста всего Советского Союза, было известно (мне, школьнику, во всяком случае), что он пришел во ВГИК после фронта, что был на несколько лет старше остальных молодогвардейцев ленты Герасимова и что женился на Любке Шевцовой — Инне Макаровой, которой восхищался многомиллионный советский зритель…

Не упомню никаких интервью С.Ф. (может и были?), никаких публичных панегириков ни в адрес Партии и Правительства, ни даже в адрес Самого, обмолвившегося той сакраментальной фразой «Вот, мол, настоящий народный…»

Да и много позже, когда он сыграл в «Сереже» Данелии и Таланкина или доктора Дымова в «Попрыгунье», Отелло в фильме Юткевича, не припоминается никаких сенсационных громких высказываний актера-Бондарчука… О нем много и разнообразно писали, обсуждали, он сам был не красноречив и, как мне кажется, закрыт и, не побоюсь слова, скрытен. О нем говорили, сплетничали, судачили. Вот, мол, бросил Инну Макарову и зароманился, а потом и женился на красавице Дездемонне — Ирине Скобцевой. Первый и единственный советский артист, которого выпустили сниматься в буржуазную Италию. «Шевроле» себе привез! Факт по тем временам небывалый. Даром что «Шевроле» был подержанный и никаких таких буржуазных миллионных гонораров Бондарчуку получить тогда не светило… Но все эти разговорчики и разговоры затмила новость: Бондарь-то будет снимать кино как режиссер! Эк куда его занесло: режиссуре не учился, университетов не кончал, а берется за фильм по широко тогда известному рассказу классика советской литературы М. Шолохова «Судьба человека»! Взялся, снял, сыграл. Успех. Признание. И не только в Союзе.

Но в самом конце 60-х я еще чувствовал иронию по отношению к этому загадочному Бондарю. Так случилось, что в это время, в конце 60-х, мы жили в одном с ним кооперативном доме. Там же жил Владимир Наумов, а его друг Александров Алов — в соседнем с нашим. Вместе они снимали замечательные фильмы «Мир входящему», «Скверный анекдот», позже «Как закалялась сталь» и «Уленшпигель». Режиссеры-интеллектуалы, острословы и умники… Однажды мы возвращались вместе в наши дома в районе Аэропортовской из Дома кино после просмотра какого-то зарубежного фильма. В машине этой ехал и С. Ф. Не помню деталей разговора, но четко помню шутливо-иронический тон, в котором «левые» режиссеры Володя и Саша вели разговор с уже начавшим седеть Бондарчуком… Порой шпильки были на грани фола. С.Ф. отмалчивался или иногда что-то бурчал в ответ. Абсолютно беззлобно, словно подколки были отпущены не по его адресу… Все они, тогда для меня, молодого актера, были абсолютными мэтрами и я, разумеется, помалкивал, пытаясь понять природу отношений между собеседниками-режиссерами, один из которых С. Ф. Бондарчук, к моему удивлению, только что-то бурчал в ответ и совсем не собирался поставить на место иронистов и соседей. Боюсь ошибиться, но ирония была вызвана действительно тем неслыханным фактом, что С. Ф. Бондарчук решил снимать уже не советского классика Шолохова, а величайший из Великих романов всех времен и народов «Война и мир» Л. Н. Толстого!

Весть об этом предстоящем событии обсуждали ВСЕ.

До того на мировых экранах и даже у нас в стране с огромным и неожиданным для нас, русских читателей и зрителей, успехом была показана американская экранизация великого романа Толстого. Стало быть дуэль? «Наш ответ Керзону»? Похоже, что так. Но кто, кто решился?

Все тот же кобзарь-Бондарь! Да, уже была «Судьба человека», про попавшего в плен простого русского солдата, почти монофильм автора экранизации рассказа Шолохова «После первой не закусываем…» Да, снято мастерски, раскадровано превосходно, все достоверно, стильно, эмоционально… Но эпопея «Война и мир», философский роман, сотни действующих лиц, салон Анны Павловны Шерер, балы, императоры, их свиты, пожар Москвы, Андрей Болконский — русский Гамлет. А кто после Одри Хэпберн — рискнет стать Наташей Ростовой? Тысячи, тысячи вопросов. Понятно — «Война и мир»… Это даже не эйзенштейновская эпопея в в общем-то условном жанре (гениальная догадка гения), вторая серия, некий оперного толка мюзикл (а как показать кровавый разгул опричнины царя-Ивана?), любой натурализм при необходимом размахе был бы отвратителен по вкусу…

Но «Война и мир» Л. Н. Толстого исключает любую условность эйзенштейновского монтажа аттракционов, фактура толстовского сочинения при эпическом размахе Саваофа литературы безмерно реалистична, подробна до микроскопичности изображения рисунка на пуговице мундира пехотинца или дипломата… А знаменитое символическое возрождение засыхающего дуба — оживание чувств Андрея Болконского, полюбившего девочку Наташу Ростову, как и бесчисленные другие образы, выраженные в поэтически-философской прозе гения, говорившего: «На моих страницах как на коньках не прокатишься…». Многослойный роман Толстого выстроен к тому же ритмически безупречно… Ни одной длинноты, все кажется необходимым, жалко пропустить хоть строчку, хоть слово. Ведь только читающие мальчики предпочитали изображения войны, а девочки опускали эти главы Толстого, зачитываясь «миром», где «про любовь» Наташи, Сони, Николеньки и Бориса Берга.

Сколько опасностей поджидает режиссера, решающегося рискнуть перенести это произведение великой литературы, которая, если она литература, всегда, всегда (!) непереводима на язык смежного искусства, будь то пьеса для театра, либретто для оперы или сценарий для массового, а оттого грубого жанра кинематографа… Однако соблазн велик! И для режиссера, и для зрителя. Хочется увидеть на экране живого Воланда, живого Печорина, привидение графини из «Пиковой дамы» Пушкина, и даже нос поручика Ковалева, отделившийся от его обладателя и заживший своей отдельной жизнью на улицах северной столицы. И некоторые смельчаки решались на подвиги такого рода, наплевав на ревнителей высокой литературы, предназначенной исключительно для чтения. Кто-то достигал на этом пути значительных (или казавшихся таковыми) успехов у зрителя. Американцы покорили мир лентой «Унесенные ветром» по роману об их гражданской войне Севера и Юга, французы не раз обращались к Гюго и Стендалю, немцы ограничивались историей про Будденброков, англичане — «Сагой о Форсайтах» Голсуорси. Правда, к Шекспиру обращались не раз: «Гамлет», «Король Лир», исторические хроники… Но не следует забывать, что Шекспир писал свои драмы и комедии все-таки для игры, а не только для чтения… Правда, для театра, а не кино. И не случайно, что театральное воплощение их всегда стояло выше кинематографического. Взять, к примеру, их «Короля Лира» гениально поставленного Питером Бруком в театре с великим Лиром — Полом Скофилдом, а его же киноверсия с тем же Скофилдом сильно уступила театральной версии. Когда-то М. И. Ромм заметил, что из средней литературы вполне возможно создать отличный фильм, а великая проза никогда не станет великим произведением киноискусства… Вообще-то величайшие киносоздания получались лишь из оригинальных сценариев, писавшихся лишь для кино и только для кино…

Заметим, что ни один гений режиссуры никогда ничего не экранизировал по произведениям истинной литературы: ни Грифитс, ни Чаплин, ни Феллини, ни Бергман, ни Эйзенштейн, ни Боб Фосс, ни кто-либо другой…

Однако относительные успехи были и у них, за бугром, а иногда и у нас. Возьмем к примеру «Золотого теленка» или «Крейцерову сонату» Швейцера, «Тихий Дон» Герасимова, «Жестяной барабан» немца Шлендорфа по роману Гессе… Примеры приведены, что называется навскидку. Их можно длить. Однако, пожалуй, не найдется ни одного, к нашему случаю, соразмерному с экранизацией романа Толстого. «Унесенные ветром» — литература хотя и крепкая, но не великая. «Сага о Форсайтах», если вдуматься, очень хороший семейный роман, к тому же написанный под влиянием толстовской «Анны Карениной», только что труба пониже и дым пожиже… Кстати говоря, ни одна экранизация «Анны», ни у них с Гретой Гарбо (лишь одна из попыток), ни у нас с Т. Самойловой, не доросла до конгениальности другого великого сочинения русского классика. И вот С. Ф. Бондарчук решается…

Полагаю, что американская экранизация стимулировала решимость снимать нашу версию «Войны и мира», ну не могли мы согласиться, что только в области балета мы впереди планеты всей! Полагаю, что в данном конкретном случае амбиции были к месту. И началось! Кто-то остроумно заметил, что на картину Бондарчука работал не только весь «Мосфильм», Госкино и армия — на успех задуманного С.Ф. работала вся страна! Эпопея снималась с невиданным размахом и потребовала огромных усилий ото всех служб в разных областях не только киноискусства, но и привлечения специалистов разных направлений, впрямую к кино и не относящихся… И общими усилиями дело было сделано, вопреки прогнозам скептиков!

Какую еще отечественную киноэпопею можно поставить вровень с лентой Бондарчука? «Освобождение» Озерова, где тоже сотни персонажей, танковые атаки, штурм городов, маршалы Жуков, Конев, Рокоссовский и сам Верховный? Картина Озерова, несмотря на значительные усилия и серьезный подход, в лучшем случае вызывала сдержанное уважение и миновала зрительское внимание. Не заинтересовало, не полюбили, быстро забыли…

Не то с четырехсерийной лентой Бондарчука! Полные сборы, подлинный интерес, сопереживание героям, шок от увиденного на экране. И не только в Союзе — во всем мире! И это несмотря на успех американской версии со всемирно известными актерами Одри Хэпберн и Генри Фонда в роли Пьера…

Самодостаточная Америка, которую, в сущности, ничто кроме собственного кино не интересует, смотрела и приняла фильм Бондарчука и пересматривает его время от времени по телеканалам по сей день. Это дорогого стоит! Этот факт превыше и самого «Оскара», данного нашей ленте в трудные времена холодной войны тех лет…

А что наши высоколобые, как они тогда восприняли сделанное Бондарчуком? Вспоминается — по-разному. Главный приз, доставшийся ленте на Московском международном, сам по себе еще ни о чем не свидетельствовал. Наш фильм на нашем же фестивале… Эка невидаль! Ведь «Знакомьтесь, Балуев» по ужасному роману Кочетова чуть ли не разделил главный приз с великим фильмом великого Феллини «8½»… И если бы не скандал и ультиматум покинуть московский фестиваль западными членами жюри с мировыми именами, еще не известно, не осилил бы наш бездарный фильм «Балуев» их «8½», ставший фильмом на все времена.

В первой версии фильма Бондарчука «Война и мир» (на фестивале были показаны только две первые серии) были досадные огрехи, впоследствии при окончательном монтаже удаленные им из ленты. Действительно, сакраментальная сцена с раскрывающимися почками оживающего дуба напоминала кадр из какого-нибудь научно-популярного фильма об обновляющейся природе… Это, как помню, вызывало смех в зале и иронические аплодисменты недоброжелателей. Было что-то такое еще в этом роде… В прессе начались обсуждения и разного рода суждения… Часто обоснованные. Чуть позже критик Лев Аннинский напишет книгу «Толстой и кинематограф», где честно и справедливо упрекнет все попытки экранизировать произведения нашего национального гения. Досталось и Бондарчуку…

Но шли годы… и только время показало что к чему… Да, действительно конгениально воплотить сочинение библейской мощи, книгу книг «Война и мир» невозможно в принципе. Это не под силу никому, ни одному гению кинематографа, будь он хоть трижды гений и пускай работает на него не только страна, а хоть бы и весь земной шар.

Но ясно и другое, что в сфере экранизации эпоса, а «Война и мир» — эпос масштаба Дантовского «Рая и ада» (даже эпохальное произведение Хемингуэя «По ком звонит колокол» или «Иосиф и его братья» Томаса Манна не столь масштабны и многослойны, как эпос Толстого), созданное Бондарчуком по военной литературе не имеет себе равных во всем мировом кинематографе всех времен и народов… Может быть, были фильмы более совершенные, и немало, но в сфере экранизации классики такого масштаба, как роман Толстого — НИ ОДНОГО! И в этом уникальность и фильма, и самого С. Ф. Бондарчука. Его пика, его звездного часа! Но что лично меня потрясает, что пик-то был не единственным, впереди — шедевр режиссера «Ватерлоо»…

* * *

После «Войны и мира» западным продюсерам, как я думаю, стало ясно, что лучше С. Ф. Бондарчука исторический, батальный фильм о битве при Ватерлоо с двумя полководцами, Наполеоном и герцогом Веллингтоном, не сумеет сделать никто.

Я уже не говорю о масштабности и натуральности сражения двух армий (никакой компьютеризации тогда не было и в помине), потрясающих раскадровках и безупречном монтаже ленты, но в «Ватерлоо», как и в лучших сценах «Войны и мира», меня потрясает чувство безупречного вкуса и стиля постановщика и режиссера Бондарчука. Кто-то пошутил, что наш советский актер не может правдиво сказать реплику «Я разорен». Наши графы и князья, как правило, как-то бочком-бочком входят в двери парадных залов, мундиры на них зачастую сидят как на корове седло, а вальсируют они на уровне танцевальных площадок города Новосибирска… И вообще, как собрать актерский ансамбль для картины, где салон Анны Павловны Шерер, первый бал Наташи Ростовой, блестящий русский император Александр Первый, семейство Ростовых, старик князь Болконский, княгиня Марья, наконец русский Гамлет — Андрей Болконский и прочие Долоховы, Анатоли Курагины? А ведь нашел, собрал уникальный ансамбль без единой ошибки, без единого прокола. Трудно представить другую Наташу Ростову, иного князя Василия или М. И. Кутузова! Задача была невероятная по трудности, но в 60-е годы еще выполнимая. Недобитые дворяне, их дети, интеллигентская косточка в актерской среде еще существовали. Попробуй Сергей Федорович сегодня снять ту же «Войну и мир» и найти исполнителей (теперь это называется «сделать кастинг») — он столкнулся бы с невыполнимой задачей.

Немирович-Данченко говорил, что 50 процентов режиссуры — это правильное и бескомпромиссное распределение ролей. У С.Ф. было поразительное чутье и продуманность кастинга…

Андрей Болконский. Сначала предполагался Олег Стриженов. Как говорят, уже на пробах они не нашли общего языка. Думаю, что Олег был недальновиден и, потеряв потрясающую роль, упустил великий шанс. С.Ф. пригласил на роль И. М. Смоктуновского. Стопроцентный выбор. Но И. М. должен был выбрать сам. Русский Гамлет — Андрей Болконский у Бондарчука или настоящий Гамлет в ленте Г. М. Козинцева… Смоктуновский выбрал Шекспира. Третьим кандидатом, воплотившим роль князя Андрея, стал сокурсник Сергея Бондарчука по ВГИКу Вячеслав Тихонов. Рассказывают, что Бондарчук выжимал из актера, что называется, все соки. Тихонова учили танцевать, ходить, держать спину, управляться с руками (руки-то должны были быть руками аристократа)… Мне кажется, что и Бондарчук, и актер блестяще справились с труднейшей задачей.

И сегодня, в очередной раз пересматривая ленту Бондарчука, видишь всю непоследовательность чрезмерных претензий тех лет, предъявленных Тихонову. Интересно, кто из сегодняшних звезд мог бы стать князем Андреем, Наташей Ростовой, графом Ростовым? В чем дело, в вырождении породы? В сильно опустившейся планке актерской игры, что в театре, что в кино?.. В отсутствии театральной школы того уровня, что был еще в 40-х-50-х-60-х годах? В иных сериальных подходах производства, пресловутого кастинга, требовательности и актеров, и режиссуры к каждому отснятому кадру картины, общее раскультуривание общества? Причин можно отыскать немереное количество, но факт остается фактом.

То, что удалось С. Ф. Бондарчуку в двух исторических лентах — «Войне и мире» и «Ватерлоо», осталось лишь в обратной перспективе ушедших времен. Если внимательно смотреть на созданное Бондарчуком в его лучших картинах, ясно, что он не просто делал безошибочный выбор актеров, но, и это так же важно, а может быть, еще важнее: он умел работать с актерами!

Скажут: а что там работать с актером Родом Стайгером, с одним из крупнейших актеров Голливуда, известных во всем мире? Или Кристофером Пламмером (Веллингтон), опытнейшим мастером, сыгравшим и Гамлета в режиссуре Майкла Лендхема еще в 1957 году (сам видел его блистательное исполнение на шекспировском фестивале в Театре канадского Стратфорда), и тоже достаточно опытном киноактере Англии и Америки…

Да, они сами с усами и кого угодно играть научат, хоть того же Бондарчука. Это и так и не так. Наполеон-Стайгер — выдающаяся работа мастера. Однако она не могла бы стать таковой, если бы режиссер Бондарчук не строил мизансцены, не создавал характер и атмосферу каждой сцены, не определял бы ту или иную крупность планов актера. То же относится и к Пламмеру, да и к любому другому исполнителю пусть и маленькой эпизодической роли, к примеру, крошечного эпизодика, доставшегося Олегу Видову. Гибнущий молодой офицер со знаменем в руках — маленький шедевр актера, переигравшего в кино и главные, но мало запомнившиеся роли, а этот эпизод врезается в память навсегда.

Что объединяет эти две картины С. Ф. Бондарчука? Исторический период, батальные сцены, стиль, математическая точность и обдуманность, достоверность деталей. Ведь если бы он, к примеру, снимал как Н. С. Михалков в «Сибирском цирюльнике» эпоху Александра III, то кадеты военного корпуса в Петербурге никогда, никогда бы не говорили на английском языке, так как общеизвестно, что вторым языком после русского был французский и никакой иной. И режиссер-историограф Бондарчук никогда бы не пошел на такое нарушение во имя успеха картины у англоязычного американского или английского зрителя!.. Он вообще не суетился перед клиентом, ни перед отечественным, ни перед западным. Хотелось ли ему успеха? Разумеется. Но сдается мне, что в первую очередь его интересовал смысл им снимаемого. Ведь «Ватерлоо» — логическое продолжение главной мысли Л. Н. Толстого о войнах как богопротивных и безумных деяниях человечества, а главное отдельных личностей, перед которыми почему-то преклоняется человечество и при их жизни, и после их того или иного ухода на гребне славы или позорного бесславия… По Толстому эти сверхлюди — если вдуматься, нелюди, возомнившие себя полубогами, которым все дозволено и для которых смерть одного человека, солдата или офицера, все-таки смерть, а смерть тысяч или сотен тысяч — уже статистика…

Но эта не новая мысль так бы и осталась всего лишь декларацией, если бы режиссер не воплотил все сложности характеров, амбиций, привычек и даже чудачеств своих героев…

Не приходится удивляться, что в картинах Бондарчука о Второй отечественной «Судьба человека», «Они сражались за Родину» режиссер добивается достоверности, точности — ведь сам был участником, но лента по Толстому и «Ватерлоо» свидетельствуют об огромной силе автора… Вот тебе и Бондарчук-кобзарь! По мощи и силе — Генералиссимус Советского Кино. Мне скажут: дай другому режиссеру такие же возможности (ведь армия была в его распоряжении, любая техника, десятки консультантов и помощников и т. д.), и тот другой тоже мог бы совладать с эпическими полотнами. Теоретически возможно, но сдается мне, что надо родиться человеком, способным вести масштабные военные действия пусть и на экранном полотне, то есть быть своего рода полководцем, берущем на себя страшную ответственность перед теми, кто ему доверил, кто на него трудился, не щадя живота.

Шли годы, пришли 80-е…

И, как мне кажется, для Бондарчука наступило трудное время. Казалось бы, ничто его не предвещало. Он запускается с «Борисом Годуновым». Казалось бы, кому как не ему снять еще один исторический шедевр из русской истории? Но вот тут, на наш взгляд, крылся страшный и как бы невидимый подвох. Великое сочинение нашего гения хоть и написано для игры в театре, как «Гамлет» и «Лир» — Шекспира, но почему-то в отличие от шекспировских трагедий никогда не находило настоящего воплощения ни на одной сцене мира. Могла быть хорошо сыграна роль Самозванца или Марины Мнишек, получиться монолог у Царя-Бориса, мог быть интересен, скажем, исполнитель Шуйского, но… Но (говоря, разумеется, о драматической сцене, а не об опере гениального Мусоргского), в целом, Годунов никогда не находил и не находит, даже на сцене, не то чтобы конгениального воплощения, но устойчивого успеха. В чем дело? Сдается мне, что «Борис Годунов» — это то, что немцы называют «драма для чтения», в отличие от того же «Отелло» или «Гамлета» пьес для игры… «Гамлета» даже провалить трудно, так он ладно скроен по всем театральным лекалам. «Годунов» — другое. И дело даже не в белом стихе, строке тяжелейшего удельного веса и смысла… Ведь и Гамлет в стихах — дело в иной степени условности пушкинского сочинения, не подвластного грубому по сравнению с литературой искусству кинематографа.

Бондарчук все-таки реалист, условность не его стихия. И Бондарчук, на наш взгляд, серьезно ошибся, выбрав для экранизации это загадочное сочинение Пушкина.

Фильм получился старомодным, неуклюжим, даже в чем-то смешным.

Когда в цветных фильмах о времени, скажем, царя Петра Великого видишь на белом снегу красные, как морковь, камзолы стрельцов, в руках которых стальные алебарды-топорики, слышишь стилизованные под старину диалоги бояр или крепостных, почему-то почти всегда делается неловко. Все это смотрится несерьезно: такая красная клюква с претензией на историческую правду.

В «Годунове» стоит босой в снегу юродивый и в стихах пророчествует царю Борису: нельзя молиться за царя-ирода — невольно думаешь о том, как холодно было артисту, который снимался в этом эпизоде и читал стихи Пушкина. Это только один из многочисленных примеров в этой бондарчуковской экранизации условного сочинения поэта. В цветной ленте Эйзенштейна «Иван Грозный» (во второй серии), сделанной по оригинальному сценарию в жанре музыкальной мистерии, — и танцы, и хоровое пенье. Эта чистая условность в отображении той, давно ушедшей, эпохи Иванового правления как раз и создает веру и сопереживание происходящему… Бондарчук — реалист, в этом его сила. Но прямой реализм, да еще в кино, в подходе к поэтической трагедии Пушкина — губителен. Польские паны и панянки, читающие пушкинские диалоги по-русски с польским акцентом, для пущей правды, — наивность, чтобы не сказать обидное слово, глупость. Опытный мастер С. Ф. Бондарчук после создания «Войны и мира» и «Ватерлоо» весьма логично обратился к другой исторической громаде, к «Годунову», и пытался снять еще один эпический фильм с присущим ему, Бондарчуку, размахом и темпераментом. Но размах, темперамент, бои, массовые сцены, даже понимание замысла историографа Пушкина натолкнулись на иную формальную структуру сочинения поэта Пушкина. И «Годунов» не случился. И, как нам кажется (повторимся), и не мог случиться ни у Бондарчука, ни у какого-либо иного даже крупного режиссера в принципе.

Бондарчука стали преследовать неудачи. «Красные колокола» — опять эпопея, на сей раз революционная эпопея о десяти днях, которые потрясли мир. Джон Рид, Ленин, Россия, революция… На сей раз никаких стихов, красных камзолов и прочих древних условностей. Так почему же и эта лента не принесла С.Ф. успеха? Время ли ушло для изображения подобного? Сознание публики в оценке явлений претерпевало изменения? Или, попросту говоря, Бондарчук снимал по плохо написанному сценарию? Полагаю, что последняя причина оказалась доминирующей в неуспехе мастера. И даже история Джона Рида, история, скажем прямо, далеко не однозначная, как и сам Рид, смотрится достаточно плоско. А ведь актеры были приглашены из-за рубежа, актеры — звезды мирового масштаба… Нет, не спасло и это. Бритый Ленин с белой повязкой от якобы зубной боли (конспирация!), спешащий куда-то в Смольный или из Смольного (не все ли равно), вызвал в зале Дома кино на премьере гомерический хохот… Старый вожак Акелла промахнулся в прыжке…

А тут подоспел «исторический и судьбоносный», как он был тогда охарактеризован, Пятый съезд кинематографистов, ставший учебным полигоном перестройщиков высших партийных кругов. Гласность, смелость в высказываниях, невзирая на лица и их прежние заслуги. Топтали ногами всех, кого надо и кого не надо. Досталось и «спящему льву», как называли первого секретаря ССК Льва Кулиджанова, и Госкино, заодно и С. Ф. Бондарчуку…

Помню, как неистовствовал на трибуне съезда оскароносец Владимир Меньшов, обрушившись на Бондарчука с особенной яростью… Съезд сметал все и вся на своем пути. Но, отдадим должное Никите Сергеевичу Михалкову, который один, наперекор всему съезду, защищал Бондарчука, доказывая, что тот должен быть и в новом руководстве Союза. Я в качестве гостя съезда сидел на балконе и наблюдал весь этот шабаш, улюлюканье, хохот, весь этот бунт на коленях… Дальнейшее хорошо известно. Развал всего и вся. Новое руководство, новый первый секретарь Элем Климов, мозговые атаки по перестройке отечественного кинематографа, отделение проката от производства (губительное отделение, роковая ошибка!) и прочее, прочее, прочее…

Казалось, что теперь, когда наступила долгожданная свобода, наш отечественный кинематограф догонит и перегонит Голливуд… Уж если мы, пережившие столько трагедий в сталинщину, вполголоса заговорившие при Хрущеве, стагназировавшиеся вместе со всей страной в последующие времена всяческих ограничений, заговорили в полный голос про все накопившееся, то наступит золотой век отечественного кино. А что произошло на деле? Да, сняли с полок несколько отличных лент (и это прекрасно). Кстати, их оказалось не так уж много. Если теперь станем отправлять вновь снимаемые фильмы на зарубежные фестивали без всякого ограничения цензуры и чиновников от Госкино, то тогда весь мир поймет, что есть на самом деле. Словом, наступили и впрямь новые времена. Какие, если порассуждать с точки зрения произведенного за время, начавшего отсчет Пятым съездом, по сей день в 2005 году, когда пишу «Обратную перспективу»? Мягко говоря, разные. Кое-что действительно пошло на пользу. Да, нет цензуры, этого цепного пса кинематографической мысли проклятого прошлого, да, никого не упрячут в психушку, не лишат слова, не запретят писать и снимать что вздумается и где вздумается, хоть в самом Голливуде. И сниматься там никому не возбраняется…

Говоря не шуточно, это немало, это очень много.

Но вот почему-то (почему?) кинематограф СССР, затем СНГ, а теперь России загнулся… Нет, не то чтобы малокартинье, как при Сталине, а напротив, наснимали, как выяснилось, хренову тучу картин, кто угодно и что угодно — были бы деньги! Но за редчайшим исключением такое, что не поддается определению. Дисквалификация во всех цехах и отраслях киноискусства. Профессиональные сценаристы почти исчезли, режиссура пала, актеры словно разучились играть. Прокат? Да никакого проката. Нашего кино практически нет. И хлынул Голливуд, как правило, с далеко не лучшими своими лентами в те немногие кинотеатры, которые не успели переделать в автомобильные или мебельные салоны. Наш зритель стал отвыкать и отвык ходить в кино, предпочитая видеопродукцию.

А тут как цунами сериалы на всех каналах ТВ, уровень которых, как правило, необсуждаем…

Однако «пипл хавает», рекламодатели платят башли телевизионщикам, словом, солдат спит — служба идет. Все это словно предчувствовал С. Ф. Бондарчук… Последний раз, когда я встретил его, был в самом конце 80-х годов. Мы стояли с ним в коридоре киностудии, и он, обычно столь молчаливый, разговорился со мной, что случалось в моей жизни крайне редко. Он был как-то безнадежно грустен, почти депрессивен. О чем был разговор? Да все о том же: как теперь снимать настоящее кино, и кому оно нужно кроме нас самих, а тогда стоит ли это делать вообще? Дальнейшее известно. Он уехал в Италию снимать своего любимого Шолохова, его роман «Тихий Дон» — «Тихий Дон» в Италии? С итальянскими актерами? Странно. Более чем странно. Однако уехал. А вскоре его не стало.

Художника следует судить по пикам. Бондарчук был замечательным актером, великим русским режиссером, уникальным человеком, и таким он мне сегодня представляется в обратной перспективе.

«Вы (мы), нынешние — ну-тка!»

2005 г.

P. S. Вот, разразился я гневным упреком в адрес «нынешних», но незадолго до сдачи этой книги в набор, неожиданно для себя, посмотрел фильм, заставивший меня усомниться в справедливости собственных негодующих восклицаний. Оказывается, можно все-таки встретить и сегодня нечто потрясающее. Это «Доктор Живаго» Александра Прошкина.

Смотрел этот фильм на DVD без всяких рекламных перерывов, втюхивавших нам пиво и памперсы, не отвлекаясь на телефонные звонки — с 4 дня до 4 часов утра. Такое со мной бывает чрезвычайно редко, чтобы я мог не отрываясь следить вовсе не за знакомым сюжетом, а за тем, как это здорово сделано.

Начнем со сценария. Автор его Юрий Арабов, можно сказать, конгениален самому Борису Пастернаку. Излишне говорить, как сложен для экранизации роман «Доктор Живаго», который и при чтении вызывает неоднозначные чувства. Арабов сделал беспрецедентную по сложности работу. Как драматург. Я бы даже сказал — кинописатель. Адекватную по сложности и результативности и, несомненно, еще более ответственную работу сделал Александр Прошкин. И это их произведение меня поразило.

Прежде всего — тема фильма. Это тема осмысления рока, проклятья, что висит над нашей страной и над всеми нами. И это отнюдь не пафосное утверждение. В фильме есть один из ключевых диалогов. Он грустен и ироничен. Он о том, сколько проклятий тяготеет над детьми согрешивших людей: они прокляты до четырех поколений. Значит, от эпохи Петра — двести лет под проклятием… А теперь еще и наши грехи — ибо все мы участвуем в преступлениях нашего века. Значит, еще двести лет. Эта мысль в фильме не декларируется — она продолжается в художественных образах. Все это пропущено через попытку главного героя — Юрия Андреевича Живаго осознать этот мир. Как Гамлет пытался охватить умом грехи своего мира, так Живаго пытается понять истоки преступлений мира нашего. Понять, как самосохраниться в этом мире, будучи человеком от Бога, человеком верующим, который пытается жить по заповедям Нагорной проповеди. И ты, зритель, пытаешься вместе с ним.

Так написан роман и так сделан фильм — ты проживаешь вместе с Юрием Живаго, как с Гамлетом и Мышкиным одновременно, всю эту историю. Она блестяще и устрашающе раскрыта в художественных образах. Все актеры необыкновенно убедительны. Прошкин — психологический режиссер, и он сейчас на пике своей формы, это его звездный час. Он замечательно умеет работать с актерами. Я не знаю, как он это делает — давно с ним не работал. Но при огромном разнообразии и множестве характеров все актеры играют в одном стиле, в современных темпоритмах. Прежде всего, это главные герои: Олег Меньшиков — Юрий Живаго, Чулпан Хаматова — Лара и Олег Янковский — Комаровский.

Олег Меньшиков в своем Живаго играет не Бориса Леонидовича Пастернака, как можно было ожидать. Нет — он играет свой, меньшиковский, арабовский, прошкинский характер. И это абсолютно живая фигура. И ты через него и через всех персонажей этой истории тоже вовлечен в эти события, втягиваешься, и жизнь героев тебя поглощает. И перекладываешь все это на себя, грешного. И тоже думаешь: как же жить-то, и можно ли жить на этом свете? Как и у Пастернака, идет осмысление глобальных категорий: что есть жизнь и что есть смерть, что есть Бог и что есть душа. И есть ли Бог. А если есть, почему он терпит все то, что при нем свершается?

Живаго спрашивает Комаровского: «Ну, почему такие люди, как вы, в полном порядке при всех властях?! При царе — в порядке, при Временном правительстве — в порядке, при большевиках — в порядке. И всегда будут в порядке». Ответ прост: «Я не верю в загробную жизнь». С улыбкой. Это цинизм, возведенный в степень дьявольщины. И он тоже актуален, он тоже ложится на сегодняшние реалии — таким примерам несть числа.

Эту картину все время хочется цитировать — так выписан сценарий. При этом она необыкновенно чувственна. Это не умозрительные рассуждения, какие мы встречали в некоторых громких сериалах последнего времени. Все пропущено через кровоточащее сердце. Перед нами народ и страдающий, и необъяснимо жестокий. Сцены Гражданской войны показаны без конных атак, но чрезвычайно объемно, и оставляют чувство горечи: что же мы за страна такая, которой никакие уроки истории не идут на пользу? Нам, сегодняшним, покажи хоть какие документы, хоть хронику сталинских ГУЛАГов — мы и знать ни о чем не хотим, и готовы хоть сейчас туда вернуться, в эпоху доносов и охранки. И снова рвать на груди рубаху и кричать, что мы — самые великие, самые праведные, самые правые в своих делах. И ради этой правоты «убью кого хошь» — хоть брата, хоть друга. Пьяный угар, разбой — вот уж где «русский бунт, бессмысленный и беспощадный». Он и у Пушкина, и у Пастернака — повсюду кожу сдирают заживо. Это проклятье — вечное.

И есть такие, как Живаго. Как ему жить? Для него бежать от этой проклятой земли — значит стать на путь предательства. Хотя на этот путь его все толкают. А он все пытается прожить жизнь грешного, но честного человека…

Я искренне порадовался за Меньшикова, который когда-то мечтал сыграть Гамлета — и сыграл здесь русского Гамлета. Вот что значит попасть в хорошую драматургию и к хорошему режиссеру. Этот Живаго в большей степени Гамлет, чем даже князь Андрей из «Войны и мира», потому что Болконский не проходил таких мук — мир был гармоничней.

Лара. Она была неплоха и в прошлых экранизациях — и у Джулии Кристи, и даже у Киры Найтли — но они обе обтекаемые, без сильных характеров. А что делают Арабов, Прошкин и Чулпан Хаматова? У них появляется как бы «анти-Лара». Она даже немножко «ведьмачка», почти как булгаковская Маргарита. В ней всего понамешано — гордости на грани гордыни, страстности и стервозности. Но какая угадывается глубина! Какой максимализм! Ее не просто любишь, ее уважать начинаешь. Но для этого в сценарии и фильме есть мотивировки всех ее поступков. Они обусловлены именно этим характером, а не авторской волей.

Олег Янковский в роли Комаровского такой уровень игры показывал только у Швейцера в «Крейцеровой сонате»: силен, привлекателен, обаятельно циничен, страстен.

Все персонажи меняются в течение картины, и какое ясное внутреннее движение найдено для каждого героя! И паузы — только там, где они нужны.

Прошкин — режиссер жесткий. Но он умеет задеть за живое: все время идентифицируешь себя с людьми в кадре. При этом он не пугает, и это не «чернуха», все сделано с безупречным вкусом. И поэтому входишь в эту историю как в жизнь — словно впервые.

А я ведь и роман, конечно, читал, и зарубежные версии смотрел, в целом удачные. Замечателен сам факт, что на Западе постоянно и с таким уважением возвращаются к этой истории. Но ни один из этих фильмов не назовешь эпическим. А Прошкин сделал самое трудное: он снял эпос. Такой же всеохватный, как эпический «Жестяной барабан» Шлендорфа. Новый «Доктор Живаго» эпичен своей силой. Эта картина становится на уровень «Тихого Дона» Шолохова: Мелехов — казачий Гамлет, Живаго — Гамлет интеллигентский.

И еще одна техническая, но принципиально важная деталь. Ведь это не кинопродукция, а фильм для ТВ — он сделан на скудный телевизионный бюджет и в спринтерском телевизионном темпе. И при этом — полноценное кино, без поправок «на бедность». И Москва тех лет достоверна, и атмосфера поразительна.

Должен признаться, ни одна картина последних лет меня так не доставала. Смотря этот фильм, я пережил целую бурю страстей и чувств — и восторгался, и плакал, и успевал оценить мизансцену, и как замечательно все снято, и какие портреты, и как режиссер избегает сплошных крупных планов, принятых на телевидении. Восхищался музыкой Эдуарда Артемьева и работой моих коллег-актеров.

Я был бы горд снять такую картину и сняться в ней, а если и завидую — то белой завистью.

Март 2006 г.

Вклейка

С мамой Зоей Александровной Никитиной и братьями Володей и Борей. Ленинград, 1935

Бабушку Зою Дмитриевну я застал не такой, а старенькой и почти слепой. Она погибла в блокаду

С отцом Михаилом Эммануиловичем Козаковым

Профессор Борис Михайлович Эйхенбаум, по прозвищу «старый Эйх». Сосед, друг, наставник

Приезжая в Питер, я всегда прихожу к этому дому на канале Грибоедова. Здесь моя малая родина

Роль образцового отца я играл с увлечением, но недолго. С женой Гретой и дочерью Катей

Баба Катя. Она вырастила меня, а потом и моих старших детей — Катю и Кирилла

В выпускном спектакле Школы-студии «Глубокая разведка» А. Крона моим партнером был мой сокурсник, впоследствии истинно великий артист Женя Евстигнеев

Алджернон в комедии «Как важно быть серьезным» О. Уайльда

Жених в водевиле Э. Лабиша «Два труса»

Николай Павлович Охлопков, который всегда поражал постановочной мощью. Конечно, моя работа у него — это не только Гамлет. Но, во-первых, все-таки Гамлет

На шекспировском фестивале в канадском Стрэдфорде

В роли Гамлета

Театр «Современник» на площади Маяковского

После спектакля «Никто» с Олегом Ефремовым, моим учителем в Школе-студии и режиссером в театре, и автором пьесы Эдуардо де Филиппо

С Л. Толмачевой в спектакле «Никто» Э. де Филиппо

В легендарном «Голом короле» Е. Шварца я играл Человека-собаку, а мой сокурсник Витя Сергачев — Министра нежных чувств

Сирано в «Сирано де Бержераке» Э. Ростана

Живко в «Мастерах» Р. Стоянова

Я — дядюшка Адуев, а Олег Табаков — мой племянник в «Обыкновенной истории» И. Гончарова

В пьесе «Декабристы» Л. Зорина с Евгением Евстигнеевым

Во время репетиции с Анатолием Васильевичем Эфросом в Театре на Малой Бронной

С Ольгой Яковлевой в тургеневском «Месяце в деревне»

Вопреки традиции в эфросовском Дон-Жуане открылся философ, а не прожигатель жизни

С Михаилом Ильичом Роммом и Ростиславом Яновичем Пляттом в последний съемочный день фильма «Убийство на улице Данте»

«Убийство на улице Данте». С Владимиром Муравьевым, Ростиславом Пляттом, Евгенией Козыревой, Еленой Понсовой

Сильвио — герой фильма «Выстрел» — моя первая встреча с прозой А. Пушкина на экране

Одна из первых работ на телевидении — мольеровские «Проделки Скапена». Моими партнерами были уже признанные мастера Анатолий Папанов и Евгений Весник

«Евгения Гранде». Я — Шарль, Ариадна Шенгелая — Евгения Гранде

Полковник Френсис Чесней. «Здравствуйте, я ваша тетя!»

Старый Соломон Джилс в телеспектакле «Домби и сын» по повести Ч. Диккенса

Папá. Экранизация автобиографической трилогии Л. Толстого

Федор Иванович Тютчев. «О ты, последняя любовь!»

Режиссерские работы

«Покровские ворота». Виктор Борцов, Инна Ульянова и Анатолий Равикович

«Безымянная звезда». Игорь Костолевский и Анастасия Вертинская

На съемочной площадке «Ночи ошибок» О. Голдсмита с Антониной Дмитриевой и Константином Райкиным

В этой комедии играли и мои любимые артисты Олег Даль и Марина Неелова

Репетиция «Попечителей» по пьесе А. Островского. Ирина Лавровна — Елена Коренева, Дульчин — Олег Янковский

С Алексеем Петренко на съемках фильма «И свет во тьме светит» по Л. Толстому

Редакция учебных программ телевидения дала возможность осуществить старые замыслы: поставить драму М. Лермонтова «Маскарад» (я — Арбенин, Армен Джигарханян — Казарин) и воплотить «Фауста» И. Гёте

Два возраста Фауста — Кирилл и Михаил Козаковы

Фауст в старости. Мефистофель — Зиновий Гердт

Примечания

1

Этот текст предисловия был предпослан автором изданию его двухтомника в 2010 году в издательстве «Зебра».

2

Вот и всё (фр.).

Content

Михаил Козаков
Рисунки на песке

Предисловие

От автора

Глава первая Писательская надстройка

Глава вторая Студенческие годы

Глава третья Ромм

Глава четвертая У Охлопкова

Глава пятая Дети пятьдесят шестого

Глава шестая Встречи и расставания

Вклейка

Примечания