Колычев Владимир Григорьевич

Девушка с белым лицом

Владимир Колычев

Девушка с белым лицом

Глава 1

Затмение накатывало волнами — зелеными, как змий, и солеными, как припудренные края стакана с текилой; то темнота, вихрящаяся в мерцании космической пыли, то просветление — мутное, как отражение в тихом омуте. То тишина с шипящими пузырьками газа, то музыка, смешанная с пульсирующим шумом в барабанных перепонках. И еще в ушах блуждало эхо знакомого мужского голоса, переходящего в крик… Зеленые волны смывали с берега обрывки разума, песчинки мыслей разбегались по расщелинкам, извилинкам, брюхоногие моллюски расхватывали их, растаскивали по своим ракушкам. В голове — морское дно, перед глазами — русалка. С головой белки. Ушки как кисточки, глазки как орешки, зубки как пилы. А платье — серебристая чешуя, из которой вываливались, бросаясь в глаза, силиконовые плавники третьего размера. Элли стояла надо мной, рисованные бабочки на ее ногтях щипали меня за плечо.

Элли молчала, но я хорошо знал свою бывшую жену и умел читать по ее глазам, в каком бы обличье она ни была. Перебрал я с текилой — дошел до белки, пора поворачивать назад. И Элли мне внушала, и сам я понимал. Впрочем, это я понял еще давно, даже собрался уходить, но застрял в холле ночного клуба. Там белочка меня и нашла. В компании с бобром.

Антон и на трезвый взгляд был похож на бобра. Зауженная сверху голова, широкая переносица, раскиданные по сторонам глазки, такие же черные, как сопливые глубины в его ноздрях; выпирающие верхние резцы, приземистое тело, короткие лапы. Хваткий, цепкий, зубастый — если задастся целью, любое дерево перегрызет, плотину поставит, реку запрудит.

— Давай, давай… — звучал его голос, перекликаясь в моей голове с отзвуками крика.

Сначала этот хам отбил у меня бизнес, потом жену, теперь вот с корпоратива гонит: лишний я здесь…

Поднимаясь с дивана, я, казалось, погружался на морское дно, а где-то наверху, над водой, булькал голос Антона: — Давай… Такси уже ждет…

В машине сильно пахло ароматизатором, под зеркалом, болтаясь на веревочке, прыгал чертик, из колонок тихо сочилась музыка моей молодости, она звала меня в прошлое. Но приехал я в настоящее.

В межквартирном тамбуре горел свет, вокруг лампы порхал мотылек, по стенам прыгала мелкая вертлявая тень. Я полез в карман за ключами, меня повело в сторону, рука зацепилась за железную дверь аварийного отсека, в котором находился гидрант и пожарный шланг. А на полу лежала, свернувшись в комочек, белая кошечка. Она смотрела на меня так жалко, так испуганно — я просто не мог пройти мимо…

Волна схлынула, из окна, просеянный через сито кружевного тюля, струился утренний свет. Очень хотелось пить, воображение перенесло меня на кухню, к холодильнику, за дверцей которого стояла бутылка минеральной воды, а на полке — пара пива. Осталось только подняться и переместить по мысленному курсу непослушное тело, не забыв прикрепить к нему тяжелую похмельную голову, которая и должна была сделать выбор — пиво или вода?

Кровать обиженно скрипнула, босые ступни шлепнулись на теплую гладь паркетного пола, давно не крашенного, но все еще хранившего блеск славного прошлого. Когда-то в этой квартире бурлила жизнь: мы с Элли, полные надежд и стремлений, планировали свое будущее — верхом на таком же светлом настоящем. Наша с Антоном фирма закрепилась на московском рынке, мы с Элли купили квартиру, завернули эту конфетку в глянец евроремонта, обставили, обжились, какое-то время шли к вершинам успеха. Сначала отвалились перила, затем разломилась пополам и лестница, я остался на нижней половине, а Элли продолжила путь по верхней…

Босиком, в трусах, с голым торсом я вышел из спальни в гостиную и застыл, как двоечник на картине Репина, увидев юную девушку, которая сидела на моем кожаном диване, подобрав под себя ноги, с подушкой в обнимку. Классический прямой «боб» на русые волосы, глаза — два голубых алмаза без огранки, ювелирной чистоты, но с какими-то мутными отложениями в глубинах. Сизый дым там, подсвеченный холодными фосфорными огоньками. Курносенькая, с ямочками на щечках, губки пухленькие, но расплывчатые, как облака, ротик маленький, на правой щеке помятость после ночного общения с подушкой. Длинная шея, узкие плечи, тонкие руки — худенькая, бесформенная. Волосы густые, тяжелые, такие завить можно только «химией», подушкой за ночь не взлохматить, как ни старайся. Футболка на ней с черным глазом в белой пустоте, джинсы с высокой талией и рванинкой на коленке, желтые носочки. А ступни маленькие — максимум тридцать пятого размера.

— Ты мне снишься? — спросил я.

Девушка едва заметно качнула головой. Она внимательно смотрела мне в глаза, как будто хотела знать, в своем я уме или всего лишь не проспался. А возможно, умственная отсталость — мой пожизненный крест, который вот-вот свалится ей на голову. Я или сам буйно наброшусь, или мой лечащий врач придет и выставит ее, несчастную, за дверь. А уходить моя гостья не желала, не звучал в ней сигнал тревоги, который заставляет соскакивать с места и забиваться в угол. Не может человек обидеть бедную синичку, которую спасал от голодной смерти на протяжении долгой и лютой зимы. Не мог я обидеть эту птичку, и она как будто это знала. Но когда я успел приручить и прикормить это несчастное существо?

— Тогда извини.

Я вернулся в спальню, надел футболку, влез в шорты. В майке мне комфортней, жировые отложения на животе не так бросаются в глаза, еще бы второй подбородок убрать… Запустил я себя в последнее время: весна уже на исходе, на носу пляжный сезон, а я даже не пытаюсь привести свое тело в порядок. «Совсем стыда нет», — говорят в таких случаях. Так, может, это сама совесть меня навестила? Призвать к порядку, наставить на путь истинный и выписать абонемент в фитнес-клуб… Открывая дверь, я усмехнулся и даже поднес к виску палец. Вчера белочка, сегодня синичка… пить надо меньше, тогда и мерещиться не будет, и дурные мысли не будут посещать голову.

Но видение не исчезло: девушка сидела на диване, все так же обнимая бархатную с бахромой подушку. И смотрела на меня с той же настороженностью, но без страха.

— Сейчас! — Я поднял указательный палец и поднес его к носу.

И даже нажал на его кончик, как будто это была кнопка «Пауза». Мне действительно удалось остановить момент. Я прошел на кухню, открыл холодильник, взял бутылку воды. Из двух банок пива оставалась одна, я обратил на это внимание, но не придал значения.

Пропустил пару стаканов минералки, вернулся в гостиную — девушка сидела в прежней позе. И смотрела на меня с едва заметной насмешкой. Если она — плод моего больного воображения, то теперь я знаю, как улыбается белая горячка.

— Давай рассказывай.

Я опустился в кожаное кресло, но сделал это слишком резко: высокое мягкое сиденье просело под тяжестью тела, шумно выпуская из себя воздух. Девушка посмотрела на меня так, как будто подозрительный звук вышел из меня. Вот-вот, казалось, ее губы разойдутся в ехидной усмешке.

— Васена, — тихо сказала она.

— В смысле Василиса? — догадался я.

— Ты меня вчера так назвал.

Я озадаченно смотрел на гостью. Должно быть, в моем взгляде сквозила обида. Мне уже тридцать восемь, я годился этой пигалице в отцы, а она со мной на «ты». Как будто я какой-то неудачник, не достойный уважительного к себе отношения.

Да, я потерялся в этой жизни, блуждал в потемках перед закрытой дверью, но было время, когда мне везло. Мы с Антоном достигли многого, прежде чем я остановился. Захотелось вдруг вырваться из колеса, в котором я крутился, как белка, выбраться из этой шумной беспокойной клетки. Меня потянуло в большой мир, мы с Элли отправились в кругосветное путешествие, побывали на всех континентах, кроме Антарктиды. Мы любовались цветными скалами в Китае, занимались любовью в «Море звезд» на Мальдивах, загорали на скрытом пляже в Мексике, спускались в «Колодец Иакова» в Техасе.

Антон же тем временем рыл яму. Под меня. Мы владели компанией в равных долях, но хитрый маневр помог ему размыть мою долю и снизить ее до тридцати процентов. Антон загнал нас в угол, из которого Элли быстро нашла выход. Она ушла к Антону, а через год нанесла мне очередной удар. Мы прожили в браке шесть лет, но с ребенком у нас не ладилось, зато Антону она родила сына ровно в срок. Тем самым подчеркнув мою ущербность…

— Я назвал? — спросил я, копаясь в пустотах памяти.

— Я что, похожа на кошку?

Юная гостья как будто почувствовала свою вину передо мной, примирительно улыбнулась. Взгляд ее стал еще ярче, но тепла в ее фосфорных огоньках больше не стало.

— Да нет. — Я озадаченно провел рукой по затылку.

Орегонский «Колодец Тора» — это прибрежная каменная воронка, уходящая в глубь земли на несколько метров. Во время прилива она заполняется водой, которая затем выстреливается вверх шестиметровым фонтаном. А в мой провал памяти влился вчерашний вечер — в фонтане воспоминаний я увидел белочку, бобра и белую кошечку в аварийном отсеке межквартирного тамбура. От белочки и бобра я уехал, а белую кошечку… Неужели взял домой?

— Молока мне хотел налить. — Девушка смотрела на меня с теплой благодарностью и едкой насмешкой одновременно.

— У меня было молоко?

— У тебя было пиво.

— А сколько тебе лет?

Выглядела «Васена» очень молодо, но черты ее лица вполне оформлены, в глазах проглядывался какой-никакой жизненный опыт, скорее всего ей уже исполнилось восемнадцать лет. Во всяком случае, я надеялся на это. Хотя и сомневался. Столько нежности в ее чертах, плечики хлипкие, как крылышки неоперившегося воробушка. Но взгляд всё же недетский, и прическа — как у взрослеющей девушки.

— Пиво ты выпил сам, — усмехнулась она.

— А что ты делала в подъезде?

— На самом деле я — кошка. — Ее лицо стало серьезным: окаменело все до последней черточки, взгляд остановился. — Просто по субботам превращаюсь в человека.

Все понятно: «Васена» разыгрывала меня, я ждал, когда она моргнет. Но девушка продолжала смотреть на меня, не мигая. И так она могла смотреть сколько угодно долго, запас ее прочности казался неиссякаемым. Было в ней что-то мистическое… Может, она действительно кошка?

Тогда моя бывшая — белочка, и ей на роду написано жить с бобром? Я усмехнулся, представив, как Элли убеждает меня в справедливости своего выбора.

— Шутишь?

«Васена» даже не шелохнулось, но при этом, как мне показалось, качнула головой. Нет, не шутила она, и я должен был это понимать.

— Шучу. — Но в ее ответе слышалось совсем другое.

— Я так почему-то и подумал, — натянуто улыбнулся я.

— Просто мне нужно было спрятаться.

— От кого?

— От собак.

«Васена» удивленно смотрела на меня. Действительно, от кого еще может убегать кошка, как не от собаки?

— Мне нужно проветриться, — сказал я, поднимаясь.

И еще неплохо было бы просушить закисшие мозги. В похмельной закваске, как известно, присутствуют галлюциногенные бактерии, холодное пиво могло снять брожение или, напротив, обострить его. За пивом я и пошел на кухню, но по пути сделал остановку в прихожей, открыл входную дверь, заглянул в пожарный отсек. Метр вглубь, столько же в ширину и вверх — «Васена» могла поместиться в этом кубе, достаточно было свернуться калачиком или просто сесть, обняв коленки руками.

Поворачивая назад, я задал себе вопрос: «Интересно, дверь в тамбур была открыта, когда я вчера ночью возвращался домой?» Ответ так и остался в провале памяти.

Я зашел в квартиру, закрыл за собой дверь, только после этого глянул на свои босые ноги. Что это со мной? Когда это раньше я позволял себе выходить из дома босиком?

Холодное пиво взбодрило кровь, освежило чувства, в голове просветлело. Обострилась потребность вымыть ноги и надеть тапочки. Но сначала нужно было разобраться с «Васеной», если, конечно, она не исчезла.

Из прихожей через арку виден был телевизор с большим экраном, в котором должна была отражаться моя гостья. Я осторожно глянул на экран, но девушки не увидел. И озадаченно пожал плечами. Хорошо, если моя больная фантазия исчезла, но вдруг мое помешательство не временное, может, по мне плачет палата номер шесть?

— Собак в дом не запустил? — внезапно спросил знакомый голос, заставив меня содрогнуться.

Я еще раз глянул на экран телевизора и снова не увидел «Васену». Также не отражался и диван, на котором сидела девушка. А она там была, я видел ее, она перемещалась из прихожей в гостиную.

Похмелье давало о себе знать — я сбился с курса, меня повело в сторону, нога зацепила журнальный столик, покачнулась стоящая на нем ваза без цветов.

«Осторожно!» — услышал я.

«Васена» молчала, я точно это знал, но почему же в ушах прозвучал ее голос? Может, я научился читать ее мысли? Или она умела внушать их на расстоянии: существуют же телепаты, которые работают как на прием, так и на передачу… Похоже, мне самому нужно на прием. К врачу.

Я опустился в кресло, внимательно посмотрел на девушку. Она не изменила позу, все так же обнимала подушку, прижимая ее к груди.

— От кого ты прячешься?

— Не прячусь. Просто живу… — сказала она и, немного подумав, добавила: — У тебя.

— А если я тебя попрошу? — Я кивком показал на дверь.

— Уйду, — пожала она плечами.

Я снова кивнул, указывая на дверь. Но вслух свое требование озвучить не смог. Как я мог выгнать из дома этого наглого, но, в общем-то, жалкого котенка? Мир так жесток — люди его затопчут, собаки загрызут, и никому не будет до этого дела. Даже мне… Я ведь постараюсь придумать себе оправдание, возможно, даже смогу вычеркнуть сегодняшнее утро из своих воспоминаний. Современный человек обладает способностью к социально-психологической адаптации, умеет приспосабливаться к патологическим изменениям в окружающей действительности, именно это и делает общество равнодушным и даже подлым.

И я всего лишь кусок дерьма в этом течении в никуда. И ничего не могу с этим поделать, потому что органически вплетен в жестокую природу человеческого социума… Да-да, я уже научился успокаивать свою совесть, и это мне может скоро пригодиться.

— Я пойду.

«Васена» поднялась и вышла из комнаты. В прихожей стояли маленькие стоптанные кроссовки детского размера, на вешалке висела джинсовая курточка — тонкая, холодная, с порванным рукавом, такая не защитит, не согреет. В груди у меня сжалось и заныло, когда девушка стала обуваться. Вид у нее был — как у собачонки, которую выгоняли на мороз, на верную смерть, от волнения у нее дрожали пальцы, она никак не могла завязать шнурок.

— Где ты живешь? — спросил я.

— Нигде.

— А родители?

Девушка снова вздохнула, но ничего не сказала.

— А если собаки?

— Не отпускай меня. — Она поднялась, посмотрела на меня, ее глаза наполнились слезами.

Я взял ее за руку, провел пальцами по внутренней, самой нежной стороне локтевого сгиба. Достаточно было просто посмотреть на руки, нет ли на них следов от укола, но мне вдруг захотелось прикоснуться к девушке, почувствовать тепло ее тела. Мне стало стыдно, я опустил голову, отступил назад. Может, я и кусок дерьма, но точно — не педофил.

— Я не наркоманка. — «Васена» правильно поняла меня. — И не воровка. Просто мне нужна твоя помощь.

Она умоляюще смотрела на меня.

— Как тебя зовут?

— Рита. Мне восемнадцать лет. Больше ни о чем не спрашивай.

— Почему?

— Я остаюсь? — спросила она и, не дожидаясь подтверждения, стала разуваться.

— Ну, хорошо.

Я не хотел отпускать Риту, но и остаться ей разрешал скрепя сердце. «Ни одно доброе дело не остается безнаказанным». Как будто дятел стучался в мою голову, выковыривая паразитов из мозговых извилин. Но червячков становилось все больше, они облепили мое сознание, впрыскивая в него яды, разъедающие волю к сопротивлению.

— А молока у тебя правда нет, — сказала Рита.

— И пива тоже, — кивнул я.

— Но ты же что-нибудь придумаешь?

Я кивнул, взял переносную трубку стационарного телефона, набрал вбитый в память номер, заказал две пиццы с сыром, ветчиной и грибами.

— Можно я приму ванну? — спросила Рита и почему-то поежилась, глядя на меня с надеждой.

— Холодно? — спросил я.

Отопительный сезон уже закончился, но в квартире достаточно тепло. А Рита мерзла: возможно, ее одолевал внутренний холод — так бывает, когда на душе леденящий страх.

— Принеси, пожалуйста, полотенце, — не ответив на мой вопрос, попросила она.

В квартире беспорядок, но ванна чистая: раз в неделю приходила женщина из клининговой компании, генералила комнаты, начищала до блеска зеркала, фаянс и прочую сантехнику. И все же я взял тряпку, капнул на нее обычного жидкого мыла, кое-как протер ванну. Сполоснул, заткнул нижний слив, установил температуру, включил воду. Глянул на стиральный автомат, выбил пальцами барабанную дробь по верхней панели, пожал плечами. Если Рита захочет постирать свою одежду, пусть попросит сама, девочка она не стеснительная.

Переезжая к Антону, Элли забрала все свои лучшие вещи, старье оставила мне, в том числе и велюровый спортивный костюм зеленого цвета с красной ящеркой на груди.

Когда-то Элли была такой же маленькой и худенькой, как Рита, но даже после свадьбы она продолжала расти вверх и немного вширь. Она не растолстела, просто стала крупней. Костюм очень быстро стал для нее маленьким.

Жизненные запросы ее тоже росли, поэтому она выбрала более успешного Антона, оставив мне разочарование в женщинах и спокойное одиночество, в котором я мало-помалу атрофировался как личность. И жил как растение в тепличных условиях, на дивиденды со своей доли в бизнесе. Я даже не знал, нравится ли мне такое затхлое существование. Наверное, да, если я не замерзал, не страдал в этом прозябании. Счастья не было, но так я в нем, возможно, и не нуждался. И все же нужно было что-то менять, я это понимал, но продолжал плыть по течению, оставаясь при этом в прошлом, тогда как нормальные люди жили настоящим.

Дверь в ванную комнату была открыта. Рита сидела на стиральной машине, по-взрослому думая о чем-то важном, а ногами болтала по-детски, безотчетно постукивая пятками по стеклянной крышке загрузочного люка. Вода лилась шумно, под напором, упругая струя взбивала пену — поднималась гора из мыльных, лопающихся пузырьков. Я положил рядом с Ритой сложенный стопкой спортивный костюм, чистую белую футболку, не забыл и о полотенце. Немного подождал, выключил воду.

— Будешь тонуть, кричи! — сказал я, собираясь выходить из ванной.

— Дедушка заставлял меня петь, — думая о чем-то своем, улыбнулась Рита. — Если не пою, значит, утонула.

— А если утонешь, домой не приходи.

Рита повернулась ко мне, пристально посмотрела в глаза и кивнула с подобием улыбки на губах.

— Дедушка тоже так говорил.

— Где он сейчас? — спросил я.

Вместо ответа Рита мягко приложила к моей груди ладонь, несильно надавила, выталкивая меня из ванной. И закрыла дверь на замок.

«Не подглядывай!» — услышал я.

Не говорила она ничего, я точно это знал, мог даже побиться об заклад, но голос был. Опять она телепортирует свои мысли? А может, это во мне заговорила совесть? Но так я же и не собирался подглядывать, даже не задумывался об этом.

Я прошел на кухню, встал у окна, нащупал пальцами обломок пластикового стержня, повернул широкие тканевые ламели вертикального жалюзи, глянул вниз. Ольха на ветру колышется, рукоплещет листиками-ладошками, припаркованы автомобили в два ряда, дворник-таджик возится возле мусорных баков. Женщина в мешковатом платье идет, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу, как жирная утка, впереди нее едет мальчик на самокате, кивком подзывает к себе маму. Собак не видно.

Я зажмурил глаза, тряхнул головой. Какие собаки? Какие кошечки? Рита не издевалась надо мной, я сам позволил ей сесть себе на шею. Был под «белкой», принял ее за кошечку, привел в дом, а если я такой добрый, то почему она не может ездить на мне?…

Но не могу же я выставить ее за дверь! Или могу?… Если она не наркоманка, то вполне могла быть аферисткой или даже убийцей. Если ее разыскивает полиция, у меня могут возникнуть проблемы — припишут соучастие, отправят за решетку, а я так далек от грязной тюремной суеты. Жизнь моя — пресная и унылая, но в ней тепло и даже комфортно. Отличная квартира, игровой компьютер, масса свободного времени и — никаких проблем. Кроме головной боли по субботам, с похмелья. Это образно, потому что выпить я мог в любой день. И девочку по вызову навестить, если вдруг приспичит: было у меня несколько вариантов на выбор, нужно только оплатить, можно через банк онлайн. Не так уж плоха жизнь в мире, где все продается и покупается. Если есть деньги. А мир в клеточку и друзья в полосочку — это не для меня.

Принесли пиццу, я ее принял, расплатился по чеку, слегка добавил сверху. Убрался на кухне, вытер стол, расставил чистые тарелки, задал работу кофейной машине. Рита все не появлялась.

Я подошел к двери в ванную, прислушался. Тишина. Может, мое утреннее видение уже растворилось в мыльной воде? Если так, то я и сам приму ванну и растворю в пене свою головную боль. И милостиво посмеюсь над собой, вспоминая нежный образ, который создало мое похмельное, раздраженное одиночеством воображение.

— Почему не поешь? — громко спросил я, легонько стукнув по двери.

— Плачет девушка в автомате!.. — нараспев донеслось из ванной. — Кутаясь в зябкое пальтецо!.. Вся в слезах и в губной помаде… Я пожал плечами. Песня, конечно, хорошая, бодрая и душевная, но как-то уж слишком древняя для юного поколения. Это песня молодости моей мамы или даже бабушки. Когда я был молодым, она звучала в перепевках девяностых годов… «Плачет девушка», «зябкое пальтецо», «перепачканное лицо»… Возможно, Рита пела о своей личной трагедии. Несчастная любовь, слезы в подушку, сгоряча высказанные обиды, пощечина в ответ. Сбегая от своих бывших парней, девушки почему-то уходят из дома. Возможно, родители сбиваются с ног в поисках заблудшей дочери, а я купаю ее в своей ванне. И тешу свое самолюбие.

Рита замолчала, какое-то время было тихо, затем полилась вода. Чуть погодя зашумел фен, напоминая мне о бывшей жене, которая жить не могла без этого исчадия технического прогресса. Звук фена въелся в мой мозг, он аллергически вызывал головную боль, а мог вогнать и в депрессию. Этот шум и сейчас раздражал, но по другой причине. Мне нужно было серьезно поговорить с Ритой, а она задерживалась.

Наконец, Рита вышла из ванной. Спортивный костюм был ей великоват, сидел мешком, ну, так никто и не ставил задачу добавить эротичности в образ. Да и Рита не пыталась изображать из себя роковую женщину. Глаза у нее слипались, маленький ротик скривился в зевке, который она попыталась, но не успела закрыть рукой.

— А можно я немного посплю? — Она спрашивала моего разрешения, ничуть не нуждаясь в нем.

Что это, святая простота или наивная беспардонность? В любом случае девочка уже нащупала слабое звено в моей обороне и даже подобрала ко мне ключик. Я должен был сопротивляться, но как можно отказать девушке во сне? Я же не садист какой-нибудь, пусть поспит немного, если невмоготу, а потом уже милости просим на выход, к папе и маме.

— Сначала пицца, — сказал я.

Рита кивнула, прошла на кухню, плюхнулась на стул и капризно качнула головой. Подать ей пиццу, кофе, сигарету… Табаком от нее вроде бы не пахло, но, если она курит, меня это не удивит.

Я подогрел пиццу, снова приготовил кофе, подал все горячим. Рита кивнула в знак благодарности, взяла кусок руками, откусила с острого угла и тихонько чавкнула в знак одобрения.

— Что ты там говорила про дедушку? — спросил я.

— Говорила. Ни о чем не спрашивать, говорила.

— А если дедушка тебя ищет?

— Если найдет — убьет… — кивнула она. И, набив рот, добавила: — Тебя!

— За что?

— Дедушка не верит в платоническую любовь.

Что-то в этом роде я и ожидал услышать, но все равно слегка подвис, даже палец к подбородку поднес — подтолкнуть застывшую нижнюю челюсть.

— Э-э…

— А я верю! — Рита положила свой кусок на тарелку, отхлебнула из кружки, поднялась и преспокойно повернулась ко мне спиной.

— Там у тебя кровать в комнате, можно я прилягу? — донеслось из коридора.

Дверь в третью комнату открывалась бесшумно, но Рита умудрилась скрипнуть ею. Или это просто смазка в петлях засохла. С тоски.

Маленькую комнату мы с Элли планировали под детскую и обставили ее соответствующе. Нельзя было этого делать, не советовали нам покупать мебель для неродившегося ребенка, но мы же люди современные, далекие от суеверий. Потому и не получилось у нас ничего с ребенком, обставленная комната так и осталась бесхозной. Кроватка там не совсем детская — Рита могла спать на ней в полный рост.

Белье — в шкафу, но доставать его оттуда я не рискнул. Вдруг дедушка объявится, а внучка в чужой постели, под одеялом и без одежды. Нет уж, пусть спит поверх покрывала, в спортивном костюме, сворачиваться калачиком она умеет. Наволочка на подушке чистая.

Да уж, только дедушки мне сейчас не хватало…

Рита закрылась в одной комнате, я прилег в другой. Похмельное недомогание заявляло о себе, хотелось спать, но за гостьей нужен был глаз да глаз, к этому призывал голос разума.

Но в то же время: Рита провела у меня почти всю ночь и утро, если бы она хотела, то давно бы обнесла квартиру. А ценных вещей на виду немало, один только игровой блок чего стоит — тридцать два «гига» оперативной памяти, первая космическая скорость.

Мне очень хотелось спать, а так бы сидел я сейчас за компьютером, покорял Землю — континент за континентом… Или я уже в игре? Просто нахожусь в процессе перезагрузки. Скоро проснусь, а Риты нет и никогда не было. Хорошо бы так…

Я проснулся в звенящей тишине, никогда еще в моей квартире не было так тихо. За стенами не стучали, машины за окнами не шумели, из детской комнаты ни звука, только слышно, как тикают часики на трюмо.

На часах половина седьмого вечера, я проспал почти полдня, и некому было меня разбудить. Рита — всего лишь безответственная и даже коварная игра моего воображения. И ее фраза о платонической любви родилась в моем сознании неспроста. Таилась в душе потребность любить чисто, нежно и жертвенно. Вот я и влюбился — в свою фантазию, а она возьми да исчезни. И в этом не было ничего хорошего. Привиделась мне Рита или нет, но я уже не хотел оставаться без нее.

Я вскочил с кровати, открыл дверь и облегченно вздохнул. Рита сидела на диване и увлеченно читала книгу. Она, казалось, жила в том мире, в который себя погрузила, даже глаза мерцали в отсветах межстрочных страстей. А библиотека у меня небедная, все книги в чинных благородных переплетах, писатель к писателю, эпоха к эпохе.

Рита услышала, как открылась дверь, но на меня переключилась не сразу. Посмотрела отстраненно, тускло. Книгу она закрыла, но ее мысли остались где-то там, под переплетом, на «муромских дорожках» под сенью «лукоморских дубов».

— Что читаешь?

— Да так.

Я подошел к ней, глянул на книгу с золотым тиснением на обложке.

— Жюль Верн?

— «Таинственный остров». Я как раз начинала читать, когда… — Рита осеклась.

— Что когда?

— Ничего.

— Все у тебя «ничего». А «Таинственный остров» — это инструкция по изготовлению динамита.

Я точно не помнил, насколько подробно Жюль Верн описал нитроглицерин и процесс его изготовления, но интересного почерпнул немало.

— Мне динамит не нужен, — оживилась девушка.

— В интернете можно узнать, — кивнул я.

И задумался. Стол с компьютером находился в моей спальне, но в гостиной лежал айпад, пароль для запуска не требовался, но Рита даже не прикоснулась к планшету. Не посмела включить, не спросив разрешения? Но книгу-то с полки взяла без спросу, даже «спасибо» не сказала.

— Зачем?

— Вдруг ты террористка?

— Я не террористка и не наркоманка.

— А прячешься от кого?

— От дедушки.

— Стесняюсь спросить, почему?

— Потому что достал!.. То нельзя, это нельзя…

— А родители?

— Родители… — Рита внутренне напряглась, сжалась, как пружина, голос ее завибрировал, задрожал, как задетая пальцем до предела натянутая струна. — Нет у меня родителей… Мама когда-то была…

Я всего лишь открыл рот, чтобы задать вопрос, но Рита набросилась на меня:

— Не надо ничего спрашивать!

В ее голосе я услышал звон лопнувшей струны. Внутренняя пружина разжалась, девушка вскочила с дивана и застыла, как морская фигура на счет «три». Казалось, из какой-то своей игры она возвращается в реальность, мимические мышцы лица постепенно расслаблялись, уголки рта распрямлялись.

— Извини, — выдавила она.

— Да нет, это ты извини.

Мне захотелось успокоить, утешить ее, я поддался порыву чувств, обнял Риту за плечи, привлек к себе. Только тогда и очнулся, отдернул руку, отстранился. Я сам похож был на перетянутую струну: дрожала каждая клеточка тела, сознание входило в фазу хаоса. Я должен был срочно взять себя в руки.

— Меня воспитывал дедушка, мы жили с ним в деревне, он запрещал мне пользоваться интернетом… — быстро проговорила она, пытаясь уместить в одной фразе всю свою прошлую жизнь вместе с переживаниями, с ней связанными. — Он много чего мне запрещал, в конце концов, мне все это надоело.

— И ты сбежала от него в Москву.

— Села в первый попавшийся поезд, — сказала она.

— А все дороги ведут в Москву.

— Дедушка меня догнал, я от него сбежала, потерялась…

— А я тебя нашел.

— Мне кажется, дедушка где-то рядом.

Рита приложила кулачки к своей груди, сжалась в комок и прильнула ко мне. От волнения у меня ухнуло сердце, я почувствовал себя медным колоколом, по которому ласково провели рукой — в душе тихонько зазвенело, запело, но там же звякнул тревожный колокольчик.

— Ничего, походит вокруг, побродит и уедет. А ты ему потом позвонишь.

Я обнял Риту и почувствовал, как от перенапряжения чувств немеет рука. Меня охватило чувство нежности, как мать, которая обнимает своего ребенка после разлуки. Если мать не в себе, от сильной любви она может задушить сына в своих объятиях, настолько же опасна и сумасшедшая нежность, силу которой я испытал на себе.

Я задыхался от переизбытка чувств, мне нужна была передышка, но Рита сама отстранилась от меня, виновато посмотрела в глаза.

— Он охотник, он будет искать до последнего.

— Уже нашел бы, если б смог.

— Может, и не найдет, — пожала плечами Рита. — Но все мои документы у него.

— Тебе не нужны документы. Пока ты со мной, — уточнил я.

— Ты позаботишься обо мне? — Она смотрела на меня с тревогой и опасением, как будто я мог отказать ей.

— Даже не сомневайся.

— Ну, хорошо, — успокоилась она.

И вернулась на диван, взяла книгу, быстро, без суеты нашла нужную страницу, улыбнулась в предвкушении, заерзала, устраиваясь поудобней. И дедушка ее перестал волновать, и обо мне она забыла. Что это — волшебный мир книги, олимпийское спокойствие или душевная аномалия?

Мне тоже нужно было успокоиться. Я отправился в ванную, принял душ, начисто побрился, привел себя в порядок… но не в чувство.

Я был переполнен Ритой, меня притягивало к ней, как планету к солнцу. Сближаться с ней было опасно — сгоришь, но я мог вращаться на ее орбите, согреваясь в теплых лучах. Вращаться вечно. Достаточно было подсесть к этой чудесной девушке, закрыть глаза и просто пропускать через себя исходящие от нее волны завораживающего тепла. Для полного счастья мне могло бы хватить и этого, поскольку я чувствовал себя вывернутым наизнанку, чувствами наружу.

Глава 2

Утро застало меня врасплох. Где Рита? Вдруг она ушла? Эти вопросы поставили меня в тупик. Я вдруг увидел себя в извилистом лабиринте со стенами двухметровой высоты и сразу же нашел выход — вскочил с кровати, оделся, вышел из комнаты и осторожно заглянул в детскую. Рита спала, свернувшись калачиком, и тихонько сопела. Прилив нежности вызвал чувство неловкости, заставил закрыть дверь.

Я улыбнулся, вспоминая свой лабиринт. Зачем биться головой о стену, если через нее можно просто перелезть?… Но смогу ли я преодолеть двухметровый забор в реальности? Я уже и на турнике, пожалуй, не смогу подтянуться.

Улыбка сошла с лица. Я уже не молод, не в форме, не в моем положении мечтать о молоденькой девочке, для которой все еще только начинается. Пора браться за ум и спускаться с небес на землю…

А может, мне нужно сбросить вес, поднять мышечный, а вместе с тем и жизненный тонус? Тридцать восемь лет — это далеко не предел. Отец говорит, в шестьдесят лет все только начинается… Отцу моему шестьдесят два, столько же, примерно, и дедушке Риты. Я на самом деле годился ей в отцы.

Спортивную индустрию в моем доме представлял только велотренажер со сломанным переключателем скоростей. Были еще маленькие гантельки, брошенные моей бывшей женой при отступлении. Это не святые мощи, слезные воспоминания они уже не навевали, и я спокойно мог пользоваться гантельками по их прямому назначению. Но этого мало — по килограмму в одну руку.

Я вспомнил о тренировочной площадке в шаговой доступности от своего дома. Там и турник, и силовые тренажеры, даже в теннис можно поиграть или мяч в баскетбольное кольцо забросить.

Из шкафа я достал спортивные шорты, футболку-стрейч. Оделся, встал перед зеркалом, расстроенно шмыгнул носом. То ли футболка мала, то ли жировая прослойка на животе увеличилась. Да и шорты как-то не очень смотрятся.

От своей затеи я не отказался. Надел рубашку, джинсы, кроссовкам предпочел туфли. Выгуливал человек собаку, занесло на спортивную площадку, походя взялся за снаряд — пусть все так и думают… Только вот собаки у меня нет. А мог бы завести. Вместо жены. И заботиться было бы о ком, и не скучно… Но не было собаки, как не было и потребности о ком-то заботиться. Неужели я эгоист, пропащая душа?…

Этот вопрос терзал меня все восемь этажей, пока спускался лифт. Во дворе я успокоился. Этому поспособствовал как свежий утренний ветерок, так и собачья кучка, в которую меня едва не занесло на повороте. Действительно, зачем заводить собаку, когда и без того все улицы в говне?

На том же тротуаре, на перекрестке двух дорог, я увидел рослого пожилого мужчину с массивной головой на сильной шее. Широкий лоб, крепкий нос, тяжелый подбородок, мышечный тонус лица еще вполне себе, но вся кожа в мелких морщинах, особенно вокруг глаз. Волосы жидкие, темные, посеребренные сединой, брови густые, черные, как у молодого. Взгляд спокойный, но цепкий, запоминающий.

Мужчина смотрел на меня пристально, оценивающе, почва под ногами стала вдруг зыбкой, чувство опоры не исчезло, но расшаталось. Вдруг это и есть тот самый дедушка, о котором говорила Рита? Ходит вокруг дома, ищет свою внучку, выслеживает, как охотник — дикую уточку.

А мужчину можно было принять за охотника. Прицельный взгляд, сильные руки, крепкие ноги; плечи, правда, опущены под тяжестью лет, но все равно смотрелся он внушительно, стоял уверенно. Ему бы рогатину в руки и медведя навстречу, и не испугается ведь, пойдет и убьет.

А меня он мог одолеть и вовсе без рогатины — обхватит своими ручищами, сожмет в железных объятиях, может, и насмерть раздавит. Я-то, конечно, буду сопротивляться, но хватит ли мне сил сладить с ним? Ответ на этот вопрос я, к счастью, не узнал. Могучий старик даже не стал останавливать меня, когда я проходил мимо. Не окликнул, взглядом не проводил, но настроение мне испортил.

Я обошел дом и вернулся к своему подъезду, подозрительный тип к этому времени успел исчезнуть. Возможно, он просто пошел за мной, стараясь не привлекать к себе внимания, как это свойственно бывалым охотникам. Я оглянулся, но увидел только пышноволосую женщину из соседнего подъезда, с которой однажды чуть не поругался из-за обоюдных претензий на парковочное место.

Эксперимент со спортивной площадкой я перенес на завтра. Поднялся к себе, заглянув по пути в почтовый ящик — вдруг там лежит письмо с пиратской черной меткой. Ничего такого я не обнаружил, но недоброе предчувствие вихрилось вокруг меня магнитным полем до самой квартиры, а на пороге вдруг навалилось всей своей тяжестью, пробуя на прочность мои нервы. Старик мог быть уже здесь, если он знал, куда идти. Рита открыла ему…

Но в доме я увидел только Риту. Она стояла посреди гостиной, на пути от арки к детской, и смотрела на меня пытливо, с подозрением.

Она хотела знать, где я был, но молчала, предоставляя мне право читать ее по глазам.

— Ты одна? — спросил я.

Рита удивленно вскинула брови, повела взглядом влево, вправо. Как она может быть здесь с кем-то, если рядом никого нет? Но ее дедушка мог быть в детской, а Рита преграждала к ней путь. И она не подвинется, не позволит мне пройти, я почти уверен в этом. Не в настроении девочка, нет у нее желания любезничать со мной.

— Сколько твоему дедушке лет?

Рита кивнула. Много ему лет, но это не делает его менее опасным. Вот и весь ответ — на языке догадок. Вчера Рита умоляла меня со слезами на глазах, а сейчас и говорить не хочет, как будто я в чем-то перед ней провинился. Как будто она унижалась вчера, выпрашивая кров, а сейчас мстила мне за это.

Я косо глянул на Риту и направился к окну. Посмотрел вниз, окинул взглядом двор — подозрительного старика не было. Я почувствовал чье-то присутствие сзади, резко обернулся — передо мной стояла Рита. И смотрела куда-то вглубь меня, пытаясь проникнуть в душу, завладеть моими мыслями, подчинить их себе.

— Моему дедушке пятьдесят четыре года, — тихо сказала она. — Маме было семнадцать, когда я родилась. А мне уже восемнадцать. И у меня никто не родится… Но дедушка все равно будет стареть, и когда-нибудь он станет немощным. Когда-нибудь, но не сейчас… Ты можешь согнуть подкову?

— Никогда не пробовал.

— А он может. И раньше мог, и сейчас может.

— У тебя есть его фотография?

— У меня при себе ничего нет.

— А в интернете?

— В интернете нет меня. Мне там не место.

— Почему?

— Потому.

Рита неторопливо повернулась ко мне спиной. Футболка была плохо заправлена в спортивные брюки, задний край свисал хвостом, но что-то у меня не возникло желания поухаживать за девушкой. А ведь я был в нее влюблен… Или это самообман, который она сама же и разрушила своим поведением, подчеркнутым пренебрежением ко мне? А сколько недосказанности, двусмысленности, подозрений… Возможно, Рита — троянский конь, и она уже в моем замке, осталось только высадить десант и устроить мне ночь длинных ножей. Дедушка уже где-то рядом.

Рита исчезла, а я все провожал ее взглядом. Думал, переживал, терзался… Мог ли я выгнать ее? Вряд ли. Странная она девочка, непонятная, но, может, потому я и влюбился в нее. И это, скорее всего вовсе не самообман. За дверь я мог выставить Риту только через свой труп. В своей же душе. Странная девочка, безумное наваждение, корнями вросшее в меня…

Я вспомнил про завтрак, заглянул в холодильник. Яйцо там, сливочное масло, колбаса на бутерброды, а чего мудрить? Вчера вечером я был в магазине, даже приготовил ужин — жаркое в горшочках, но Рита едва притронулась к нему. И о завтраке она не спрашивала, видимо, ей все равно.

Я приготовил яичницу, смастерил несколько горячих бутербродов, поставил чашку под лейку кофемашины, только тогда позвал Риту, но не услышал отклика. Что ж, если гора не идет к Магомету…

Рита сидела на диване за журнальным столиком и раскладывала пасьянс. Карты у меня были, новая колода лежала в шуфлядке гарнитурного шкафа, но я не разрешал Рите копаться в моих вещах. Значит, взяла без спросу, обычное дело в наших с ней отношениях.

— Завтракать давай, — сказал я.

Рита молчала и увлеченно, если не сказать завороженно, раскладывала карты. Это был какой-то странный пасьянс — шесть карт в два ряда по три, четыре валета, крестовые дама и король. Сверху эти карты покрывались другими, затем все складывалось в одну колоду — стопка за стопкой по часовой стрелке. Рита шесть раз сдвинула колоду, перемешивая карты, снова разложила их «рубашками» вверх.

В одной такой стопке обнаружились все четыре валета, крестовые дама и король. Рита ничего не сказала, снова разложила «фигуры» в два ряда по три, накидала на них карты. Ее завороженность передалась мне, я загипнотизированно наблюдал за руками, за перемещением карт. И кивнул, когда четыре валета, король и дама вновь оказались вместе в одной стопке. И вздрогнул, когда Рита заговорила.

— Никуда они от нас не денутся, — сказала она весело, но с каким-то зловещим оттенком в голосе.

— Кто «они»?

Я звал Риту на завтрак, минут десять стоял рядом с ней, но только сейчас она, как могло показаться, заметила мое присутствие.

И глянула на меня как на инородное тело в мире королей, дам, валетов.

— Тебя там нет, — сказала она.

— Это плохо?

— Ты даже не представляешь, насколько это хорошо. — Рита пристально смотрела на меня и снисходительно улыбалась.

— А ты объясни.

Рита кивнула, но ничего не сказала, взяла трех валетов из стопки, оставив одного, бубнового, сложила их вместе, посмотрела на меня и разорвала карты пополам — с мгновенным ожесточением во взгляде. Выпуская из пальцев половинки карт, мило улыбнулась.

— А что там на завтрак? — спросила она.

— Ничего особенного. — Я потрясенно смотрел на обрывки карт.

Все половинки лежали на полу, ни одна не задержалась на столе, где в окружении других карт лежал, испуганно глядя на меня, бубновый валет. Он, казалось, хотел мне что-то сказать, но никак не мог разжать губы. А крестовая дама смотрела на меня с высокомерным ехидством, действительно, как я мог позволить какой-то выскочке надругаться над своими картами? И как она посмела взять их!

Рита позавтракала с аппетитом, сказала «спасибо» и даже помыла за собой тарелку. После чего скрылась в своей комнате, оставив на журнальном столике уже не нужные карты. Слышно было, как щелкнул замок.

Я поднял с пола обрывки карт, выложил их на столик, соединил. Валеты равнодушно молчали, глядя куда-то в пустоту с рисованными улыбками на губах; хоть бы намеком кто сказал, в чем их обвиняет Рита. Обвинение, приговор, казнь — все уже свершилось, причем на моих глазах. И, возможно, против меня.

Я вернулся в свою комнату, погрузился в игровое кресло, которое любил за удобство и функциональность. Включил компьютер, ввел пароль, в котором, честно говоря, вовсе не нуждался — до недавнего времени, пока Рита не почувствовала себя полной хозяйкой в моей квартире. Она могла без спросу залезть куда угодно, хоть в компьютер, хоть в мою голову.

Пароль я вводил «дедовским» способом, через клавиатуру, хоть знал о существовании программы распознавания лиц. В компьютер можно было входить через глазок видеокамеры, но я не хотел заморачиваться с установкой программы. А сейчас вдруг захотелось заполнить этот пробел, прежде всего из-за Риты, чьи фотографии могли гулять по бескрайним просторам интернет-вселенной. Мне нужна была информация о ней.

Осененный идеей, я поднялся из-за стола, вышел из комнаты, постучал в соседнюю дверь.

— Открыто! — донеслось из комнаты.

Я помнил щелчок, с которым Рита заперла себя в детской, но дверь действительно была открыта. Рита лежала на заправленной кровати с книжкой в руках.

— Не скучно? — спросил я, кивком показав на выключенный телевизор.

Рита слегка сощурилась, пытаясь угадать в моих словах подвох.

— Ты не видела мой компьютерный корабль.

Мое игровое место действительно заслуживало внимания своим футуристическим видом. Кресло, достойное капитана космического корабля, большой монитор, как окно в звездную вселенную. Даже игра есть, в которой корабль идет по Млечному Пути — туманности, скопления звезд, планеты, которые можно посетить с риском для сохраненной жизни.

— Капитанский мостик? — поднимаясь, с иронией спросила она.

— Могу уступить штурвал.

— И что для этого нужно? — Рита не сводила с меня глаз.

Не верила она в искренность моих намерений, как будто сам нечистый нашептывал ей на ухо.

— Всего ничего. — Я поднял руку, в которой держал смартфон. — Научим программу распознавать твою внешность, будешь капитаном.

— Ты меня обманываешь. — Рита смотрела, как девочка, которую бросал отец, придумывая в свое оправдание глупые небылицы.

На ее глаза навернулись слезы, нижняя губа поднялась, толкая верхнюю — вот-вот, казалось, девочка расплачется. И я почувствовал себя бессовестным отцом, даже виновато отвел взгляд. И еще меня слегка повело в сторону, свет солнца брызнул в глаза, ослепил, обострив чувство вины. Если уж меня наказывают свыше, значит, я на самом деле поступил как минимум подло.

— Но, если хочешь, сфотографируй.

Рита глянула на меня с укором, но вместе с тем, казалось, она готова была пожертвовать собой ради моего блага. Хоть на плаху, хоть в петлю, лишь бы у меня все было хорошо — именно так я и должен был думать.

— Только не обманывай, — добавила она.

— Да я не обманываю, твоя фотография — это пароль в мой компьютер.

— Мне там неинтересно.

— Ну нет, так нет…

— Но ты давай, фотографируй, — кивала Рита.

Она теребила завязочку на своих брюках, как будто собиралась их снять, а затем и полностью раздеться. Как будто я был фотографом, который раскручивал бедную сироту на эротическую сессию. Если мне нужно, она готова, но пусть это безобразие остается на моей совести.

Звонок в дверь стал для меня спасением, лазейкой из скользкой ситуации. Но в прихожей я спохватился: вдруг это пришел дедушка, которым Рита меня пугала? Если так, то появился он как раз вовремя: сейчас у него имелся повод придраться ко мне. И в обмане можно обвинить, и в домогательстве — достаточно будет Рите показать на меня пальцем, и дедушка спустит собак.

Но переживал я напрасно. На пороге стояла Элли, я увидел ее на экране домофона. Высокая прическа, спокойный макияж, закрытое платье с бантом вместо декольте — ко мне пожаловала элегантная скромность в дорогой упаковке, и без мужа. При всем своем противоречивом отношении к бывшей жене я обрадовался: кто-то же должен был разложить по полочкам мое разобранное и рассыпанное сознание. Элли не позволит мне сойти с ума.

Дверь в тамбур открывалась автоматически, достаточно было нажать на кнопку домофона. Я впустил Элли в дом, она прильнула ко мне, поцеловала в щеку, от нее вкусно пахло дорогими духами с цветочным ароматом, на ум пришел букет красивых, но вчерашних роз из чужой вазы. Букет этот шевельнулся в сознании, легонько царапнув шипами подкорку, я почувствовал и ревность, и злорадство одновременно.

Раньше Элли не жаловала меня такими визитами, а я о них мечтал. Думал, вот придет она, бросится на колени, станет молить о прощении, а я буду возвышаться над ней, как Отелло над Дездемоной, и морально ее душить. И вот этот момент настал, только вот что-то нет желания становиться в позу.

Но возникали вопросы. А, собственно, с какой этой радости Элли занесло в мои объятия, и почему ее поцелуй не очень-то похож на дружеский? Между нами — остывшее пепелище, но никак не дружба, нас разделяли взаимные обиды и претензии, и вдруг нежданно-негаданно Элли выбрасывается на мой берег самкой дельфина.

— Ты, наверное, удивлен? — спросила она, цепляя свою сумочку на крючок вешалки, как она обычно это делала, когда приходила с улицы.

Я улыбнулся, не размыкая губ. Элли не видела во мне мужа, но все еще чувствовала себя хозяйкой в моем доме. И еще я глянул на пуфик, на который она обычно садилась, подставляя мне сапог, если он плохо снимался с ноги. Но сейчас тепло, на ней туфли, она и сама их снимет, если захочет.

— Просто я хотела извиниться за Антона, — сказала Элли.

Улыбка сошла с моего лица, правая бровь настороженно приподнялась. Антон, конечно, сволочь, но с чего это Элли за него извиняется? В чем подвох?

— Он так орал на тебя… Ты не помнишь? — догадалась она.

— Наверное, ты зря пришла.

Я помнил, как Антон гнал меня домой, в ушах еще гуляло эхо его крика, но само событие осталось за рамками памяти. Не знаю, как там на меня орали, как позорили перед людьми, но, если Элли решила извиниться за мужа, значит, Антон перегнул и даже сломал палку. Если так, то сам пусть приходит и просит прощения. Могу даже предложить подушечку для коленопреклонения.

Открылась дверь, из комнаты вышла Рита, в костюме, с книжкой в руке — милая, нежная, с невинным взглядом юного неискушенного ангела. Занавес поднялся, но вместо оваций наступила гробовая тишина, в которой нервно порхали веера — это Элли мигала в недоумении, а ресницы у нее густые, длинные.

Театральное представление началось с моей реплики, которая прозвучала неожиданно для всех, в том числе и для меня:

— Знакомься: Рита, моя дочь.

Как будто слепень за язык укусил, вот я и махнул им, как лошадь хвостом. Сначала сказал, а потом подумал. Но сразу же нашел объяснение. Только моя дочь могла носить костюм Элли… Или нет?

— Дочь?! — Элли не могла в это поверить.

И у нее на то имелись веские причины. Шесть лет она не могла стать матерью по моей вине, и тут вдруг появляется чудо из далекого прошлого.

— Помнишь, ты спрашивала меня про Катю?…

Обручальное кольцо я надел в двадцать шесть, разумеется, до этого у меня были женщины, но в семейный альбом родителей попала только Катя, моя одноклассница. Она провожала меня в армию, полтора года честно ждала, а потом вышла замуж, возглавив список предательств, в конце которого фигурировала моя бывшая жена.

— Ну, может быть… — Элли выдавила из себя улыбку.

В конце концов, не с ее колокольни устраивать мне сцены ревности, у самой купол с трещинами.

— Ты говори, говори… — усмехнулась Рита, поворачиваясь к нам спиной.

Дверь она закрыла тихо, но у меня почему-то зазвенело в ушах, а в зрительном зале кто-то засмеялся и запустил в меня помидором.

— Что-то ты темнишь, Никаноров? — Элли смотрела на меня с осуждением и едкой насмешкой.

И всей ладонью оттягивала указательный палец правой руки, она всегда так делала, когда злилась и хотела меня наказать.

— Да нет. — Я не мог идти на попятную, это не в моих правилах.

Врать нужно до упора и лучше всего с улыбкой. Это неписаное правило бизнеса должно преподаваться в школе — кому-то наука, кому-то предупреждение.

— Стыдно стало? — Элли звонко щелкнула пальцами и улыбнулась, как она это делала, когда находила объяснение необъяснимому.

Я помнил, как в свое время она оправдывала свое предательство. Оказывается, у нее просто не было иного выхода, кроме как уйти к Антону. Ни много ни мало, Элли встала на мою защиту. Антон мог разорить меня дотла, но ее ход конем предотвратил катастрофу, и тридцать процентов акций остались в моей собственности.

По разводу Элли могла забрать половину от этой доли, но нарочно оставила за мной весь пакет, закрыв его своей грудью как в прямом, так и в переносном смысле. Она стала гарантией моей неприкосновенности, ничуть не стесняясь снимать в свое личное пользование сливки принадлежащей мне доли, причем на законном основании — с подписями в договоре… Я мог смеяться над ее жалкими потугами выставить себя в благородном свете, но ведь в чем-то Элли права: Антон действительно мог оставить меня ни с чем.

— С чего бы это?

— Зря… Некрасивая девушка — это не приговор. — Элли поправила локон, с тихим искренним обожанием глядя на себя в зеркало. — И не надо ее стесняться.

— Рита — некрасивая? — Я ехидно усмехнулся, взглянув на нее.

Укол шпилькой — типичное женское оружие, но пользоваться им нужно грамотно, в меру, а то и до конфуза недалеко.

— Ну, да, свой ребенок — самый красивый… Только Рита — чужая дочь, и ты прекрасно это знаешь.

— Все сказала?

— Да ты не обижайся… Кто еще тебе скажет, как не родная жена?

Мои брови взлетели вверх, но Элли это ничуть не смутило. И улыбнулась она с истомой в глазах, как будто собиралась поцеловать меня в губы, как жена мужа.

— Ты можешь жениться хоть сто раз, все равно я останусь твоей первой женой.

И она действительно поцеловала меня в губы, но быстро, на прощание. Забрала сумочку и ушла, оставив сладкий запах духов и воспоминаний. Элли всего тридцать — зрелая молодость, рафинированная красота, знойная сексуальность — и все это принадлежит другому, она снова уходит к нему.

Но мне почему-то все равно. Да, на душе осадок, но сердце не щемит, ревность не хватает за горло, выдавливая из глаз слезы. Элли мне больше не нужна.

Рита приоткрыла дверь, высунулась из комнаты. Она смотрела на меня одним глазом. Ее забавляла ситуация, которую я так опрометчиво создал, она хитро и вкрадчиво улыбалась.

— Папуля!

Я тоже улыбнулся, но только одной половиной лица.

— Это кто был? Твоя жена?

Рита сделала шаг, поворачиваясь ко мне левым боком, остановилась и снова прицелилась через кончик носа, но уже другим глазом.

— Бывшая.

— Ты правильно сделал, что развелся с ней. Нельзя жить с глупой женщиной.

Рита плавно шагнула ко мне, поворачиваясь правым боком. Правый глаз она закрыла и смотрела на меня левым, через переносицу.

— Ты ее не слушай, на самом деле я красивая.

— Согласен, — кивнул я, присматриваясь к девушке.

Глазастенькая, курносенькая, с ямочками на щеках — все хорошо, только вот овал лица не совсем правильный, рот несоразмерно маленький, надбровным линиям не хватало изящества. А у Элли внешность эталонная — совершенные черты, безупречные пропорции, идеальная симметрия. Но Рита завораживала, а Элли — нет…

— Я очень фотогеничная.

Рита подошла близко-близко, прижалась ко мне левым боком. Я захмелел от прикосновения, от запаха волос и желанного тела… Ну какая же она мне дочь? И кто дернул меня за язык?

— Да, наверное, — туго соображая, кивнул я.

— Не наверное… — Рита повернулась, прижимаясь ко мне животом. — Можешь меня сфотографировать! — сказала она и, с силой отталкиваясь от меня, добавила: — Папочка!

— У меня правда может быть дочь твоего возраста, — пытаясь унять волнение, пробормотал я.

— Откуда ты знаешь, сколько мне лет? Может, мне четырнадцать?

Мне вдруг стало жарко, щеки стали горячими, во рту пересохло, а лоб, напротив, увлажнился. Мне было так стыдно, как будто я уже переспал с Ритой.

Она смотрела на меня пристально, в упор, с нахально-каверзной улыбкой на губах. Рита видела мое смятение, ей было весело, но меня это почему-то не злило, хотя чувство стыда не отпускало.

— Но ты же ко мне не приставал?… — с подначкой спросила она. И сама же ответила, пытаясь изменить женский голос на мужской: — Ну, если только мысленно!

Я не знал, чем от нее отбиваться, меня хватило только на очередную глупость.

— Изыди! — ляпнул я.

Но как ни странно, это подействовало. Рита будто очнулась, оторопело посмотрела на меня, перезагружаясь, перемещаясь из одного состояния в другое.

— Мне восемнадцать лет, — тихо сказала она. — И ты ко мне не приставал.

— И еще ты очень фотогенична, — вспомнил я.

— Да.

— Проверим?

Я взял смартфон, перевел его в режим камеры. Рита кивнула, соглашаясь позировать, приосанилась, улыбнулась с робким кокетством, а я нажал на кнопку, оцифровывая прекрасный девичий образ.

Ее фотокопия действительно выглядела лучше, чем оригинал, — меньше естественности, больше подчеркнутости. А если еще студийную фотосессию провести…

— Ну как? — спросила Рита.

— Пока никак, — качнул головой я. — Промыть, проявить, закрепить, отпечатать.

На самом деле даже я не знал, не видел, как проявлялись и распечатывались фотографии с пленки, а современная молодежь и вовсе представления об этом не имела. И все же Рита меня умыла.

— Пленку просушить забыл, — насмешливо сказала она.

Я улыбнулся, вспомнив ее с книгой в обнимку. Читающий человек не может быть невеждой.

— Пойду просушу, — кивнул я, открывая дверь в свою комнату.

Рита потянулась за мной, я почувствовал ее пальцы на своей руке, остановился.

— Ты со мной? — спросил я.

— Мы не можем быть вместе. — Она вздохнула, как будто сожалела об этом.

— Почему?

— Ты сам все узнаешь, — поворачиваясь ко мне спиной, дрогнувшим голосом сказала она.

Я качнул головой, глядя, как Рита скрывается в своей комнате. Она бросила на меня прощальный взгляд, обреченно вздохнула и стремительно закрыла дверь, как будто отсекала прошлое от настоящего. Меня ждала какая-то страшная тайна, я чувствовал это на всех семи уровнях своего сознания, но за компьютер всё же сел.

Глава 3

Над головой — засиженный мухами потолок, лампочка мерцает, светить ей осталось совсем чуть-чуть. Над ночным кладбищем — мертвая тишина, покойники спят под своими крестами, их души фосфорными огоньками парят над могилами.

И лампочка должна умереть, и люди, которые выпивали под ней: неряшливый сторож с бородой, его дружок такой же заплеванной внешности, с обрезанным ухом. Лампочка перегорала, а выпивохи разливали по стаканам паленую, смертельно ядовитую водку. Осталось только выпить, и все…

Но шумно захлопнулась дверь в сторожку, корноухий встревоженно пожал плечами. Все это время дверь оставалась закрытой, как она могла с шумом захлопнуться? Сторож тронул собутыльника за плечо, поднял стакан — не стоит отвлекаться, забивать голову шарадами. Кладбище вокруг, у чертовщины здесь постоянная прописка. Но за окном громко-громко крикнул сыч, корноухий со страху подскочил, рванул прочь из сторожки. И застыл как вкопанный, увидев девушку в белом саване, которая шла к нему. Волосы распущены, руки раскинуты, глаза широко раскрыты, лицо иссиня-бледное, губы кроваво-красные. Корноухий охнул, схватился за сердце, осел на землю и лег на спину, откинув руку. А покойница продолжала свой путь, не замечая его. Она шла к воротам, в живой мир…

Такую вот картину быстрыми, жирными мазками создало мое взбудораженное воображение. А на мониторе высвечивалась реальная картинка — гранитный памятник с ангелом, гравированное изображение красивой девушки с нежной улыбкой и надпись: «Тихомирова Елена Романовна. 1983–2003 гг.». Фотографию с памятника выдала мне программа идентификации по внешности — в ответ на изображение Риты. Сходство практически стопроцентное. А история фотографии с памятника отражена в газетной заметке о происшествии на кладбище.

Это случилось в конце прошлого лета на одном из подмосковных кладбищ. Сначала сторож и его собутыльник увидели Тихомирову, а затем — ее разрытую могилу. Больше покойница на кладбище не возвращалась.

— Все там будем, — тихо сказала Рита.

И мягко коснулась меня рукой. Я дернулся, повернулся к ней, чувствуя, как отнимается плечо, которого коснулась ее рука. Я даже не заметил, как Рита подошла, настолько сильным было мое потрясение. А может, она появилась из ничего, телепортировалась, как это свойственно привидениям и прочим потусторонним явлениям.

— Это же не ты? — спросил я, кивком показывая на фотографию.

— Хочешь, чтобы я тебя успокоила? — усмехнулась она.

— Но ты же живая.

Я поднялся с кресла, повел рукой, хотел прикоснуться к Рите, но не хватило решимости. Я замер как обесточенный башенный кран.

— Ну и что ты остановился? — Рита смотрела на меня, не мигая.

Она взяла меня за руку, я дернулся, как тот самый кран, в электромотор которого попала шаровая молния. Но предохранители не сгорели, я остался в сознании.

— Теплая рука? — спросила она.

Я кивнул. И рука у Риты теплая, и сырым тленом от нее не пахло.

— Во мне все живое.

Она прильнула ко мне, плотно прижалась, и я снова испытал на себе пробивающую мощь ее ударной волны. Жаркая пульсация ее тела передалась мне, две страстные энергии слились в одну, голова перестала соображать, мыслительный процесс переместился куда-то вниз, но Рита вдруг отстранилась. И посмотрела на меня с иронией умудренного вечностью человека.

— Это твоя сестра! — Я кивнул на монитор, который никак не хотел гаснуть.

— Во мне все живое, — повторила Рита. Взгляд ее затуманился, затвердел. — Только душа мертвая.

— Сестра-близнец. — Я не хотел ей верить.

Рита повела бровью, предлагая мне опровергнуть самого себя. Я качнул головой, отказываясь уходить во тьму, но мысли сами бежали туда. Близнецы рождаются в один день, сестре Тихомировой было бы сейчас тридцать шесть, но Рита выглядела очень молодо, максимум на двадцать — столько лет было Лене Тихомировой, когда она погибла, утонула в реке.

Рита кивнула, гипнотически глядя на меня, она как будто соглашалась с моим опровержением. Холодный сумрак вливался в мою душу, я вдруг почувствовал себя воющим на луну волком.

— Элли тоже выглядит молодо, — сказал я.

Рита качнула головой. Одно дело выглядеть и совсем другое — быть молодой. Элли уже тронута увяданием, а Рита свежа, как утренний цветок на мокром от росы стебле. Даже смерть не властна над ней.

— Ты меня дурачишь, — сказал я, отмахиваясь от самого себя.

— Ты сам хотел узнать правду. — Рита вздохнула, как будто волновалась, но голос ее звучал ровно, без малейшего дрожания.

— Сначала ты была котенком…

— Котенка ты придумал сам, а это все — правда. — Рита повела рукой в сторону монитора.

— Лучше бы ты оставалась котенком.

Рита восприняла мои слова всерьез. Линия ее губ стала жестче, глаза увлажнились от подступающих слез.

— Меня утопили, как котенка, — сказала она.

— Утонула в реке, — поправил я.

Елена Тихомирова утонула, но где — в реке, в озере, в море — я не знал: не успел прочесть, а может, в заметке и не было таких подробностей. Но утонула и утопили — это несколько разные вещи, и мне захотелось поймать Риту на несоответствии, уличить в обмане. Рита разыграла меня, сейчас она признается в этом, и мы вместе посмеемся над ее удачной шуткой.

— Меня утопили в озере.

— Кто?

— Их было четверо…

— Я тебе верю, — кивнул я.

— Потому что все так и было.

— С тобой?

— Я устала… Я очень быстро устаю, — тускло, с чувством вины улыбнулась Рита.

Она вышла из комнаты, тихо и плотно закрыв за собой дверь. А над местом, где она стояла, появился паучок; помогая себе лапками, он быстро спускался на тонкой ниточке, поблескивающей на солнечном свету. Я глянул на пол — вдруг там после Риты остался червячок? Ничего такого не было, но мимо меня, задев ухо тонким гулом, пронеслась жирная муха, она летела к двери, там она и пропала — или сквозь стекло пролетела, или где-то села.

Я долго стоял, как истукан на брошенном капище, наконец, очнулся, тихонько вышел из комнаты. Рита устала, легла отдохнуть, <но вряд ли она спит, скорее всего читает, вспоминая с улыбкой, как запудрила мне голову. Сейчас я открою дверь, она услышит меня, вздрогнет, оторвет взгляд от книги, и мы все-таки посмеемся над ее шуткой.

Но вдруг Рита лежит на диване мертвая, и ее лицо стремительно покрывается струпьями, губы мокнут от гноя. Вдруг покойница вскочит, набросится на меня?… Дверь я открывал дрожащей рукой, сравнивая себя со старым холодильником — снаружи трясет, изнутри все леденеет.

Риты на кровати не было, но, возможно, покойница стояла за дверью, выжидая момент для нападения. Но если я остановлюсь, если отступлю, то потеряю всякое уважение к себе. Нельзя поддаваться панике, нужно двигаться вперед…

Кто-то появился сзади, положил руку мне на плечо. От неожиданности я дернулся, даже, кажется, вскрикнул. Но только от неожиданности…

Это была Рита. Она молча смотрела на меня, изображая непроницаемое спокойствие, на шее от волнения пульсировала жилка.

— Я жду объяснений. — Я тоже попытался изобразить невозмутимость, но голос предательски дрогнул, соскочив на петушиные нотки.

— Мы не можем быть вместе, — не сводя с меня глаз, тихо сказала Рита.

— А мы должны быть вместе?

— А разве ты этого не хотел? — едко усмехнулась она.

И даже не вздрогнула, когда в дверь позвонили, как будто ждала этого.

— Дедушка? — вырвалось у меня.

— Дедушка давно уже не живой, — печально и одним краешком губ улыбнулась она.

— Да ну тебя!

Я обогнул Риту, остановился и, не оборачиваясь, выдал:

— Никогда не подходи ко мне сзади. Никогда, слышишь?

— Скоро я совсем уйду, — прошептала она.

Мне стало жутко и тоскливо одновременно. Вместе с Ритой исчезнет страх и неизвестность, но вдруг вместе с этим она заберет и мою душу?

За дверью стоял Антон, плотный и коренастый, как белый гриб на толстой короткой ножке. Прилизанные волосы, похожие на приклеенный к голове парик, узкий лоб, рассеченный надвое короткой глубокой бороздой от переносицы и вверх; брови густые, но бесцветные, отчего они выглядели так же блекло и даже нелепо, как бледная бородавка на щеке альбиноса. Нос вроде бы ровный, нескошенный и несплющенный, но со следами переломов, хрящ ему сращивали раза три, не меньше.

Когда-то Антон всерьез занимался боксом, даже работал у кого-то телохранителем, оттачивал свое мастерство, поднимал неплохие деньги. В две тысячи четвертом он вернулся из Москвы в родной Ростов. Я в это время развозил грузы по городу на своей «Газели», дела шли неплохо. Антон предложил общий бизнес, вложил деньги, и пошло-поехало… Знал бы я, как все сложится, никогда бы не пустил этого козла в свой огород.

Антон был не в себе, красное лицо — яркое тому подтверждение. Возможно, он готовился к объяснению со мной, со своей женой, поэтому накручивал себя, набыченно, исподлобья глядя в глазок видеокамеры. И шевелил губами, как рыба в аквариуме. Антон мог наброситься на меня. Руки у него хоть и короткие, но сильные, удар тяжелый, быстрый, не хотелось бы попасть под такой. Но уж лучше драться с Антоном, чем сходить с ума с Ритой.

Я и сам умел бить быстро, мощно, с натиском, для этого мне нужно было всего лишь настроиться. Открывая Антону дверь, я наклонил голову, приподнял правое плечо, превратив руку в хлесткую плеть, которая в момент удара должна была стать несгибаемым молотом. Антон почувствовал мой боевой настрой, окинул меня оценивающим взглядом.

— Почему сразу не открыл? — спросил он.

— Сразу и открыл. — Я не смотрел ему в глаза, а наблюдал за его руками, в готовности отреагировать на опасное движение.

В драке с ним нельзя отступать, ошеломить его можно только встречным напором, а дрогнешь — сомнет и раздавит.

— Где Элли?

— Ты пьяный?

— Я знаю, она поехала к тебе.

— Не знаю, что там и у кого поехало.

— Я зайду!

Антон шагнул на меня, и я отошел в сторону. Нет у меня Элли, и чем быстрей он в этом убедится, тем скорее отвалит.

Первым делом Антон осмотрел прихожую — нет ли женских туфель и сумочки? На кухне — никого, и в гостиной ни души. В спальне Антон заглянул в шкаф, не обошел стороной и балкон. Я не скрывал насмешки, наблюдая за ним. Нельзя унижать себя недоверием к собственной жене.

Улыбка оставила меня, когда Антон открыл дверь в детскую. Перед глазами пронеслась белая кошечка в аварийном отсеке, фотография Елены Тихомировой на памятнике у разрытой могилы. Сейчас Рита могла превратиться в Элли, я подумал об этом всерьез, без всякой иронии: сдвиг по фазе в моем сознании позволял мне скатиться в любую, даже самую бредовую фантазию. Комната пустовала, покрывало на кровати разглажено, подушка уложена ровно, но меня это не успокоило. Сейчас Антон полезет в шкаф, а там Элли…

— Ты бы ей позвонил, — сказал я.

— Да? — Антон озадаченно замер, зыркнув на меня.

Достал телефон, набрал номер. Я слышал, как в трубке тянутся длинные гудки, а в комнате не звонит, значит, мобильник Элли откликается где-то далеко, точно не в моем шкафу. И ее голос я услышал только в трубке.

— Ты где? — спросил Антон.

Элли ответила, слов я не разобрал, но уловил возмущение в ее интонациях.

— Все! — отрезал Антон, отключая телефон.

И протянул мне трубку, как будто брал ее у меня. Я выразительно посмотрел на него, он хмыкнул, насмехаясь над собой, сунул смартфон в карман.

— Свободен, — сказал я, взглядом показав на дверь.

— Выпить есть? — спросил он, усаживаясь на диван.

По всем канонам, мне стоило поднять его на смех и выставить за дверь, но я достал из бара бутылочку «Джека», пару стаканов. После Риты мне нужен был сильный антидепрессант: или я поставлю блокировку на психику, или окончательно сойду с ума. А с кем пить, без разницы.

Выпили, не чокаясь, как будто за помин души. Я мрачно усмехнулся, вспомнив девушку с надгробной плиты. Если Рита — воскресшая утопленница, мне просто необходимо помянуть ее. Тогда ее душа освободится, а с телом пусть разбираются полиция и похоронная служба. Мне будет больно, но я переживу…

— Еще! — потребовал Антон.

— Случилось что? — спросил я.

— Случилось… Ты это, извини, что я на тебя наорал, — не глядя на меня, но с оттенком раскаяния в голосе сказал Антон.

Я не помнил, как было дело, поэтому не знал, можно его прощать или нет. Да и зачем? Дружбы все равно нет, одна вражда, и я уже привык так жить.

— Будем! — поднимая хайбол, сказал я.

На этот раз мы чокнулись, но как-то неловко, без души. На третьем заходе стаканы стукнулись звонче, но закончилось горючее. К счастью, за дозаправкой далеко ходить не пришлось. И в первой бутылке — ноль семь литра, и вторая — на столько же. Резко мы начали, как бы не свалиться в штопор, но виски сам по себе — напиток для бесстрашных людей: чем больше пьешь, тем смелее становишься. И вторая бутылка не выдержала нашего натиска, до полной капитуляции оставалось совсем чуть-чуть.

— Нехорошо как-то все получилось, — глядя на меня осоловевшими глазами, тяжело проговорил Антон.

— Все нехорошо, — кивнул я.

— Все!

Вряд ли его стон был криком души, но раскаяние в нем звучало уже явственно. Антон тупо смотрел на свою руку, медленно и с нажимом загибая на ней пальцы.

— Что все? — спросил я.

— Ну, с Эллой все ясно, — выдавил он.

— Что ясно?

— Ну позавидовал я тебе… Элла — это Элла! — Антон сжал кулак, поднимая руку. — А ты, Макс, ни о чем…

Этой же рукой он и махнул на меня, оскорбляя и унижая.

— А ты о чем?

Я резким движением сдвинул журнальный столик, за которым он сидел, встал перед ним в позу сумоиста, вызывая на поединок. Антон кивнул, поднялся, наши лбы столкнулись в жесткой смычке, я с силой надавил, но и он ответил тем же.

И лоб у него крепкий, и силы — как у дурака свистулек, но я не имел права сдаваться. От натуги я крякнул, в шейных позвонках что-то щелкнуло, голова резко закружилась, но качнуло и Антона.

Я приземлился на пол, а он сел на столик, захрустели тарелки, лопнул стакан, сочно шлепнулся на пол соленый помидор, стукнулась и покатилась по полу бутылка. Антон замер, но цепная реакция продолжалась — с треском подломилась инкрустированная ножка, столешница наклонилась и вместе с седоком пошла на жесткую посадку. Я и сам не понял, как вскочил, схватил Антона за руку и потянул на себя. На пол мы бухнулись вместе. Голова кружилась — не подняться.

— Ты как? — спросил Антон.

— Ни о чем.

— Да ладно тебе!

— Не ладно.

— Может, и вернется к тебе Элли.

— Не понял.

— Ну, если меня утопят.

— В бухле?

— В озере… Костюху там утопили…

— Какого Костюху? — не понял я.

— И Джима — там же, в проруби… Зимой… А Игарика летом… Бабьим…

— Ты что курил?

— Я не курил… — закрыв глаза, мотнул головой Антон. — Мы тогда на колесах были…

— Когда тогда?

— Когда русалку делали.

— Ты бы завязывал с колесами.

— Она тогда еще не была русалкой, а как стала, так и началось…

— Пора заканчивать, — сказал я, глянув на бутылку, горлышко которой выглядывало из-под занавески, подмигивая мне пустой глазницей.

Клин выбивают клином, но костер бензином не тушат, простуду сквозняком не лечат, и нельзя одним безумием заглушить другое. Пора завязывать с выпивкой, пока черти не пришли. Они где-то рядом, скребутся в дверь, но в голову еще не залезли. Антона нужно к ним отправить, сам там пусть разбирается со своими русалками. А мне Риту нужно найти, вдруг она до сих пор в шкафу сидит. И разлагается, истекая и размокая. Брр!

Меня аж передернуло изнутри. Захотелось добавить, но в баре только водка — чистая как слеза, крепкая как дубовый гроб… Я мотнул головой, поднимаясь с пола, — определенно нужно выпить.

— Сначала она Игарика забрала, — запинаясь, проговорил Антон. — Потом за Джимом пришла… Потом Костюха… Я следующий…

— Ты четвертый, — открывая створку шкафа, сказал я. — А следующая — третья…

Я взял бутылку за горлышко, приложил к ней ладонь, пожал плечами. Сейчас не важно, холодная водка или теплая, лишь бы градус по крови разносила да тревоги вымывала, как песок из «ливневки» — под напором дождевой воды.

— Там у нас… — Антон вяло щелкнул пальцами, не зная, в какую сторону показать. — Ситуация не очень хорошая… А может, оно так и нужно.

— Что нужно?

Я вынул из шкафа чистую рюмку, зачем-то дунул в нее.

— Все нужно… Я перед тобой, Макс, в таком долгу…

Я кивнул, соглашаясь. Долг у Антона передо мной большой, рюмки будет мало. Я взял граненые стаканы, налил ему, потом себе.

— Я-то, конечно, выкручусь… — думая о чем-то своем, пробормотал он. — А если нет, так тому и быть…

— Пей давай… — Я подал ему стакан. — Поверь, это лучше колес.

Антон широко кивнул, взял стакан и залпом выпил.

— Мы не на поминках, — напомнил я.

Антон долго молчал, думал, наконец, выдал:

— Я тебя к себе на поминки не позову.

— Ай да молодца! — фыркнул я.

— Я серьезно… Если вдруг, ты не приходи. Пусть Элли без тебя там…

— Я тебе больше не наливаю.

— А на посошок?

— На посошок налью.

Я подал Антону стакан, чокнулся с ним, он выпил, а выдыхая, проводил хлынувшую в желудок водку движением руки от шеи к животу, отрыгнул и уронил голову на грудь. Но мне уже было все равно, уедет он или останется. Сейчас допьем и спать. Это же так здорово — погрузиться в тихое спасительное забытье и не думать о Рите, как о трупе, который уже, возможно, разлагается в платяном шкафу.

— Вызови мне такси… — не открывая глаз, пробормотал Антон. — Нельзя мне за рулем. Вода там на дорогах, утонуть можно…

— В голове у тебя вода, — хмыкнул я.

Антон распахнул глаза, повернулся ко мне, но посмотрел в себя, в свою голову, вдруг там действительно вода, в которой можно утонуть?

— Ладно, пойду я.

Он поднялся, отряхнулся, пошатнулся, поворачиваясь ко мне спиной, повел рукой в поисках опоры, но я не подставил ему свое плечо. Зато схватил за шиворот, помогая восстановить равновесие. Не очень это дружелюбно, но Антон благодарно кивнул.

Я вздрогнул, услышав, как открылась дверь в детскую. Поворачивая голову на звук, я представил отвратительную зомби в паутине вздувшихся вен, заполненных мертвой черной кровью, с жуткими рваными ранами на лице, шее, руках, в грязных обносках. И надо сказать, воображение не зря настраивало меня против Риты, она действительно выглядела ужасно. Прожилок не было, ран и струпьев тоже, но меня поразила ее белая, как мел, кожа, могильная темнота под глазами, губы баклажанного цвета, как будто Рита съела горсть черники, размазав ее вокруг рта. Белая футболка по колено смотрелась на ней, как саван на покойнице.

Антон испуганно шарахнулся от Риты, его и без того шаткая психика дала течь.

— Нет! — истерично вскрикнул он.

Рита смотрела на него глазами ведьмы, как будто хотела околдовать, превратить в жабу, она живо напомнила мне молодую панночку из старого «Вия».

Антона затрясло от страха, в любой момент его состояние могло переключиться с одной фазы на другую, тогда дурь ударит ему в голову, и он набросится на Риту с кулаками. Я знал, как это с ним бывает.

— Давай домой!

Я схватил Антона за руку, вытолкал его в прихожую, открыл дверь. Он уперся в дверной косяк, развернулся, но Рита уже исчезла.

— Где она? — охрипшим голосом спросил Антон.

— Кто она?

— Русалка!

— Белая горячка!

— Это не горячка… Это русалка… Холодная!

— Не было ничего!

— Да?… Ну, хорошо…

Антон обулся, я выставил его за дверь, даже проводил до лифта.

— А тебя с нами не было? — спросил он, тугодумно вспоминая.

— Где не было?

— Ну да, ты из другой песни… И Джима ты не знаешь…

С глухим стуком раскинулись створки лифта, я помог Антону войти в кабину, фактически втолкнув его туда.

— Приедешь — позвони, — сказал я вместо прощания.

— Там телефонов нет, — едва слышно буркнул себе под нос Антон.

Створки закрылись, лифт уехал, и я повернул назад. Как он доберется домой? Где это «там» нет телефонов? Почему на дорогах вода? Не было желания искать ответы на эти вопросы, и без того мне хватало похоронных настроений. Одна Рита чего стоила.

Она лежала на кровати с книжкой в руках и преспокойно читала, поправляя на носу несуществующие очки. Лицо обычное, не белое, губы слегка подкрашены розовой помадой, футболка та самая, белая, но к ней прилагался и спортивный костюм.

— Это что за цирк был? — строго спросил я.

— Какой цирк? — Она удивленно посмотрела на меня поверх воображаемых очков.

Не было ничего, мне померещилось, пить надо меньше — это сквозило в ее глазах.

— Лежишь, читаешь?

— Лежу, читаю, — кивнула она.

— А я дурак.

Рита цокнула языком, насмешливо глядя на меня. Мы живем в свободной стране, и я имею право поставить себе любой диагноз, а она, так уж и быть, согласится с ним.

— Но я не дурак.

Я подошел к ней и провел пальцами по футболке. Мокро у нее там на груди.

— Ты что делаешь? — возмущенно спросила она.

— Белила смывала?

— Какие еще белила?

Я стремительно повернулся к двери, меня шатнуло, но торшер с бамбуковым плафоном помог устоять на ногах и продолжить путь. В стойке светильника, правда, что-то треснуло, но я не придал этому значения.

Раковина в ванной была мокрой, вокруг нее высыхали разводы после тряпки, которая лежала за тумбой, воткнутая в зазор со стеной. Этой же тряпкой Рита протерла наспех и пол, после того как умылась.

Я вернулся в детскую. Рита на меня даже не взглянула. Лежит, читает, с умильной улыбкой пощипывая себя за мочку уха.

— Ты умывалась! — сказал я.

От книги она оторвалась не сразу, ее взгляд, казалось, отлипал от строчки буковка за буковкой, как щупальце кальмара — присоска за присоской.

— И что? Тебе жалко воды?

— Мне жалко себя! — Я постучал себя по голове, но к звуку не прислушался.

А зря, возможно, там, под скальпом пустота: Рита ела мой мозг большой столовой ложкой.

— Кто ты такая? Как тебя зовут?

— Ты можешь звать меня Ритой.

— Какого ты года рождения?

— А какого тебе нужно?

— Все! Иди! — Я решительно показал пальцем на дверь.

— Куда? — Рита не столько спрашивала, сколько взывала к моему благоразумию.

Как бы мне потом жалеть не пришлось, внушала она.

— К своему чертовому дедушке!

— Дедушка уже умер.

— Вот к нему на кладбище и иди!

Рита резко поднялась, опустила ноги на пол и замерла. Уронила голову на грудь, тихонько всхлипнула, из глаз потекли слезы. Обычные слезы живого человека, наверняка теплые, как молоко матери. Рита, возможно, даже не знала вкуса этого молока, не кормила ее мать, не прижимала к своей груди, не пела колыбельных песен, а я, стоеросовый пень, посмел обидеть несчастную сиротку.

— Извини.

Я подсел к ней, обнял за плечи, она прильнула, положила голову на плечо. Я замер в страхе пошевелиться, спугнуть момент, душа развернулась, как теплый плед, под которым Рита могла укрыться от холода и бездушия шумящего за окном мира. Я ее укрою, закрою от бед.

— Фу! — втянув носом воздух, фыркнула она. И отстранилась, скидывая с плеча мою руку. — Что вы там пили?

— Да все как обычно.

— К тебе даже спичку не поднесешь, — улыбнулась она.

— Я буду дышать в себя.

— Ты же не рыба.

— А рыба дышит в себя?

— Рыба дышит водой.

— Водой, — кивнул я, вспоминая бред Антона.

Русалка, озеро, прорубь, вода на дороге. А русалка тоже дышит водой, вернее, кислородом из нее. И Елена Тихомирова — русалка, если ее утопили… Но Тихомирова мертвая, а Рита живая. Все у нее теплое — и слезы, и дыхание, и кровь. И не чеснок ее отпугивает или там запах ладана, а сивушный перегар.

— А ты дышишь водкой, — засмеялась она.

— Иногда. По праздникам.

— Не оправдывайся, мне все равно.

— Тебе нужен папа-алкоголик? — в шутливом тоне спросил я.

— Папа нужен, — улыбнулась она. — Алкоголик — нет.

— А муж?

Я прикусил язык, но было уже поздно, слово вылетело — не поймаешь. Рита косо глянула на меня, улыбка сошла с ее лица, губы беззвучно шевельнулись.

«Дурак!» — услышал я. И даже согласился.

Рита легла на кровать и, вытягивая ноги, нарочно пнула меня. Оправдываться было глупо, я просто поднялся, собираясь уходить. Рита могла запустить в меня тапочку, даже показалось, будто она тянется за ней. Я глянул на нее, открывая дверь, но девушка лежала неподвижно, глаза выискивали строчку, с которой продолжался текст.

Мы с Антоном пили конскими дозами, водки осталось совсем чуть-чуть, а вся закуска валялась на полу. Но в холодильнике оставалась колбаса, сыр, в шкафу, в хлебнице, ожидал своей участи нарезной батон. Я взял нож, но рука дрогнула, лезвие скользнуло по пальцу, выступила кровь.

Палец я перевязал, но за нож больше не брался. Достал телефон, позвонил в пиццерию. Девушка на том конце провода понимала меня плохо, переспрашивала, видно, язык мой, заплетаясь, свился в кольцо. Но заказ был принят, я даже оплатил его, надо будет всего лишь дать «на чай» курьеру. Я приготовил деньги, вернулся в гостиную, глянул на перевернутый стол, поставил его на место. И сел на диван. Сейчас посижу немного, а там и пиццу подвезут…

Глава 4

Я проснулся в темноте, на диване, в положении на боку, под головой подушка, один край пледа укрывал мои пятки, другой стелился по полу. Над головой простучали каблучки, опять соседка куда-то собралась или, напротив, уже вернулась с вечеринки, где кеды и балетки — о, ужас! — считаются моветоном. Но соседка меня интересовала мало, переживать сейчас я мог только за Риту. Вдруг она ушла, оставив меня наедине с хаосом в голове.

Открыв дверь в детскую, я облегченно вздохнул. Рита спала под одеялом, сложив ладошки под ушко. Дыхание тихое, нежное, и пахло от нее ночными фиалками, но никак не речной тиной или могильной сыростью. Не тонула она и не умирала, и лет ей не больше восемнадцати. Не могла она быть Еленой Тихомировой, просто внешнее сходство поразительное.

Внешнее сходство случайных людей — не такая уж большая редкость, не на пустом же месте возникают всякие там шоу двойников…

А еще Рита могла быть дочерью Елены Тихомировой, я шлепнул себя по лбу, аплодируя своей находчивости. От хлопка Рита проснулась, повернулась на спину. И, глянув на меня, замахала перед носом рукой. Ну, конечно же, от меня по-прежнему несло перегаром, и уже не свежим, а смешанным с запахом нечищеных зубов.

— Спи! — сказал я, приложив ко рту ладонь.

Закрывая дверь, я успел заметить, как Рита поворачивается на бочок. Она не имела ни малейшего желания разговаривать со мной.

На кухне, в холодильнике, я нашел коробку с остатками пиццы, значит, Рита и товар приняла, и перекусила, причем с аппетитом. Но мне тоже хотелось есть.

Я сунул кусок пиццы в микроволновку, в этот момент и зазвонил телефон. Только тогда я глянул на часы. Без четверти двенадцать, почти полночь. Как же я не любил поздние звонки!

— Макс, Антон у тебя? — звонила Элли.

— Да нет.

— А был?

— Ну, в общем, да.

— Как это «в общем»? — нервно и совсем невесело спросила она.

— Ну, был в общем, а вышел по частям. Голова ушла, а тело… — Я запнулся, осознав неуместность похмельной оструты. — Извини, я еще не проспался.

— Э-э… Где голова, я не поняла?

— Ушла вместе с телом. Я ее до лифта проводил… И голову, и тело, они на лифте уехали.

— Куда?

— На первый этаж.

— Не морочь мне голову! Где Антон?

— Ну, в лифте его точно нет… А на какой машине он приезжал?

Я ничего не хотел знать об Антоне, мне все равно было, на чем и на ком он ездит.

— «Лексус» у него, «пятьсот семидесятый»…

— Пойду гляну, может, в машине спит?

Я усмехнулся, вспомнив, как мы расставались. Такси я ему так и не вызвал, а сам за рулем Антон ехать не хотел, вода у него там какая-то на дорогах… А может, он все-таки уехал. И пропал. В проруби.

— Спит?! — в голосе у Элли прорезалась надежда. — Да я иззвонилась ему!..

— Звони тише, ночь на дворе, — усмехнулся я, скидывая звонок.

Во двор я и вправду собрался, для этого нужно было хоть как-то одеться, обуться, спуститься на лифте или пешком с восьмого этажа. А меня клонило в сон, хотелось лечь. И все же я пересилил себя, вышел из дома, закрыв дверь на ключ.

Я осмотрелся: тихо во дворе, безлюдно, машины под фонарями спят, где-то вдалеке сигнализация попискивает на последнем издыхании. А на тротуаре, между перекрестком и углом дома стоит человек — рослый, крупный. Невольно вспомнился старик, которого я видел сегодня утром. Вдруг это дедушка Риты?… Но ведь он мертвый!..

Я приложил палец к виску, надавил на пульсирующую венку: нужно было унять сумбурное брожение мысли. Рита и себя называла мертвой, но ведь это не так, и дедушка тоже живой… А может, и не было никакого дедушки.

Я успокоил мысли, убрал палец от виска; рука больше не мешала мне смотреть на перекресток, но там уже никого не было. Старик или ушел, или мне померещилось. А может, ушел кто-то другой. Двор у нас большой, домов много, а жильцов еще больше, и полуночником из них мог быть любой.

Антон признавал только черный цвет, поэтому я не задавал Элли лишних вопросов. Но в окрестностях дома не было ни черных, ни белых, ни красных «Лексусов» элитной модели. А телефон снова потребовал меня, нервно вибрируя пластиковым тельцем. Так могла звонить только Элли.

— Ну что? — спросила она.

— Морги обзванивала?

— Что?! — Элли взвыла, как бензопила, врезающаяся в сухое осиновое бревно.

— Возможно, труп поступал, после столкновения с «Лексусом». Которым управлял твой пьяный муж.

— Думаешь, он мог кого-то сбить?

— Думаю, тебе нужно позвонить в полицию… Или в охранную фирму… Машина стояла на охране?

— Да, в «Цезаре»…

— Вот туда и звони, они там тебе скажут, где машина. Кто-то гадает по звездам, кто-то — по спутникам, — в качестве послесловия добавил я.

— А ты бы не мог… Э-э… Ладно, сама позвоню…

Элли терпеть не могла звонить, договариваться, требовать; если вдруг что-то нужно было узнать, на телефон садился я. Но сейчас я ей не муж, и, к моей радости, она это понимала.

Я еще раз обошел дом, поднялся к себе. Ключом открыв дверь, услышал справа от себя короткий, но все же гулкий звук, как будто кто-то стукнул по листу железа. А дверца в пожарный отсек металлическая, кто-то мог ударить по ней ногой изнутри. Мне стало не по себе, захотелось поскорее зайти в квартиру, но я все же остался на месте, взялся за дверцу и тихонько открыл ее. В пожарном отсеке никого не было, скатка пожарного рукава не шевелилась, из крана не капало.

— Ты что делаешь? — спросила Рита.

Я едва не подпрыгнул — так меня тряхнуло изнутри. Входная дверь была приоткрыта, но всё же появление Риты стало для меня неожиданностью. Ей совсем не обязательно было подкрадываться ко мне со спины.

— А ты чего не спишь?

— Ты куда-то ушел, мне стало страшно.

— Страшно?

— А мне не может быть страшно? — удивленно спросила она.

— Да нет, может… Конечно, может! — закивал я, закрывая за собой входную дверь.

— Там у нас, конечно, холодно и сыро… — поежилась Рита, глядя на меня без всякой иронии. — А у тебя тепло и спокойно… Ты хороший…

— Ну да.

— Хотя и со странностями.

— Я со странностями?!

— Другой бы меня уже сто раз выгнал. — Она улыбнулась, пытаясь смотреть на меня весело, но во взгляде сквозила печаль.

— Я — не другой.

— Давай спать, — зевнула в кулачок Рита, поворачиваясь ко мне спиной.

— Вместе? — сорвалось у меня с языка.

Она резко развернулась, остро глянула на меня и с колкой иронией сощурила правый глаз:

— А хочешь?

Я не просто поплыл под ее взглядом, а лопнул как наполненный вязким клеем пузырь, растекаясь по полу. Для меня она была котенком, о котором я должен был заботиться бескорыстно и бесстрастно. Мало того, я назвал Риту своей дочкой и этим еще сильнее затянул узел противоречий.

Но был и другой момент, который связывал меня по рукам и ногам. Вдруг передо мной не Рита, а Елена Тихомирова со всеми отсюда вытекающими? Вдруг она превратится в русалку с протухшей чешуей?

— Ну, чего застыл? — Риту явно забавляла моя растерянность, но улыбалась она совсем не весело, печали в ее глазах было куда больше, чем задора.

— Для меня это все слишком серьезно, — собираясь с мыслями, но все еще в замешательстве кивнул я.

— Что серьезно? — Она подошла ко мне, положила руку на плечо.

Взгляд прямой, немигающий, грустная ирония в нем, смешанная, как тот коктейль в миксере с дольками лайма, лапками паука и хитринками дьявола.

— Все серьезно.

— А я тебя дурачу. — Рита приложила к моей шее ладони, не смыкая их в замок на затылке.

Ее дыхание горячей волной прошло по щеке, проникая сквозь кожу в сознание, отключая защитные механизмы.

— А ты меня дурачишь, — повторил, соглашаясь, я.

— Глупо все.

— Глупо.

— А так?

Она вдруг потянулась ко мне, я — к ней, наши губы слились, вкусное влажное тепло впрыснулось в мою кровь, как морфий из шприца, душа растянулась гармонью, заиграла, запела, потянуло в пляс. Но Рита отстранилась, опустила руки, на губах тлела нежная улыбка, в глазах — теплые тона холодного Северного сияния.

— Ты меня не дурачишь, — сказал я. — Ты меня околдовала.

— Теперь ты должен меня слушаться, — как бы всерьез, но с озорными искорками сказала она.

Я кивнул, завороженно глядя на Риту. Она еще не поработила мое сознание, но уже вплотную приблизилась к тому. Я не рвался исследовать ее обратную сторону, где темных пятен было не меньше, чем на Луне. Но смогу ли я подчиниться темным силам, которые сидят в ней? Одно дело влюбиться, и совсем другое — продать душу дьяволу.

— И что я должен сделать? — спросил я.

— Лечь спать. Со мной. По разным комнатам… Девочки налево, — Рита открыла дверь в детскую, а мне показала на спальню: — Мальчики направо… Спокойной ночи!

— До завтра, — кивнул я, чувствуя себя солдатом, отступающим на заранее подготовленные позиции.

Отношения с Ритой налажены, я ей вовсе не противен, мы с ней даже целовались, обменявшись частицами «инь» и «ян». Возможно, я даже смог вызвать в ней сильное брожение чувств.

— Завтра будет тяжелый день, — сказала она, закрывая за собой дверь.

— Почему?

Рита не ответила, слышно было, как щелкнул замок. Свет в комнате она зажигать не стала и телевизор не включила.

Я взял полотенце, отправился в ванную, принял душ. Свет за дверью в детскую не горел, телевизор не работал, было тихо-тихо. Неужели Рита уже спит? А где же девичьи чаяния и воздыхания о любимом? Почему она не ворочается с боку на бок?…

На ум пришла покойница на смертном одре: тело лежит на спине неподвижно, руки сомкнуты на груди, связанные в запястьях. Я тряхнул головой, отгоняя страшное наваждение. Рита — свежая, вкусная, теплая, в ее жилах течет живая кровь, нет, она не может быть мертвой.

Мобильник я положил на тумбочку, лег, укрылся одеялом и только потом глянул на компьютер. Вроде бы я уже не пьяный, даже проспаться успел, мог бы уйти в Зазеркалье виртуального мира, но не тянулась рука к «мышке», не возникало желания приласкать «клаву». А надо бы покопаться в инете, почерпнуть информации о погибшей Елене Тихомировой.

Событие само по себе не рядовое, не каждую ночь покойницы восстают из могил, возможно, было журналистское расследование. Но с кровати я так и не поднялся: не хотел шуметь, будить Риту. Вдруг она явится передо мной с белым лицом и чернильными губами? Вдруг это будет не маскарад? Поздно уже, магия Луны питает нечистую силу, ночью двери в потусторонний мир открыты — лучше не рисковать.

Телефонный звонок вспорол тишину ударом кинжала. Я вздрогнул, как будто мне на лицо брызнула чужая кровь. На дисплее высветилось: «Б/У» — так не очень ласково окрестил я свою бывшую в употреблении жену. Или бытующую в употреблении другим.

— Макс, они нашли машину! — быстро проговорила Элли, наполняя сознание истерично-тревожным звучанием пожарной сирены.

— А самого Антона?

— Не знаю, туда наряд выехал, жду.

— Куда туда?

— На Медвежьи озера… Макс, у меня плохое предчувствие!

— У меня тоже, — сказал я, вспомнив, о чем бредил окосевший от водки Антон.

Озеро, русалки, вода на дороге, в которой он мог захлебнуться. Боялся он ехать, не хотел садиться за руль, знал, какая беда может с ним случиться.

— Я уже всю валерьянку выпила, на корвалол перешла, — пожаловалась Элли.

— Нормально все будет.

— Ты обещаешь?

Я молча пожал плечами, отвечая на крик души неопределенностью.

— Макс, можно я тебе потом позвоню? — спросила Элли.

— Да, конечно. Позвонишь, а потом Антону трубку передашь… Или сама расскажешь, по каким кустам он шлялся.

— Ты все шутишь? — хныкающим голосом спросила она.

— Не теряй надежды, — сказал я и, пожелав спокойной ночи, сбросил звонок.

Надо было совсем отключить телефон, но я не решился отказать некогда любимой женщине в своей поддержке. Неспроста внедорожник Антона обнаружился на озере, не зря он говорил о своих дружках, которые уже утонули. Русалка его забрала. Но зачем? Вопрос лежал на поверхности, там же и ответ на него, нужно всего лишь наклониться и подобрать.

Я задал себе вопрос, ответ меня обескуражил. Антон со своими дружками утопил какую-то женщину, которая и стала русалкой. А затем отомстила. На ум уже приходила Елена Тихомирова, но пьяная логика не смогла тогда связать ее с Антоном. А ведь у меня была такая подсказка, просто нужно было включить голову и свести палец с носом.

Действительно, почему Антон назвал Риту русалкой? Он узнал в ней Елену Тихомирову, над которой когда-то надругался. Это ведь он со своими дружками утопил несчастную девушку. А теперь она мстила. Неспроста Рита набелила лицо и превратила свои губы в чернильную кляксу.

Я вскочил с дивана, быстро надел шорты, ворвался в комнату к Рите и получил там пустым мешком по голове. Во всяком случае, возникло такое ощущение. Боли не было, но встряхнуло меня изнутри сильно, даже голова закружилась, и пол под ногами пошатнулся.

Исчезла Рита, не было ее в комнате. Подушка стояла петушком, наволочка разглажена — ни складочки, покрывало на кровати расправлено, как одеяло на солдатской койке, так же аккуратно на тумбочке лежала книга.

Я зачем-то заглянул в шкаф, но Риты не было и там. В прихожей я открыл обувной ящик, но ее кроссовок не нашел, исчезла и курточка. Рита уходила без ключей, поэтому не могла запереть меня изнутри, и точно — дверь не была закрыта на замок.

Я обулся, спустился вниз, в ночную прохладу, к пышным кустам и высоким деревьям, чьи ветви качались на ветру, пытаясь дотянуться до меня. В палисаднике шелестели кусты, и все время, пока я обходил дом, эти зеленые с лапами чудовища тихонько ругались, их листья глухо звенели, как фальшивое монисто на груди плохой танцовщицы. Страха не было, но чувство тревоги усиливалось.

Я уже возвращался к своему подъезду, когда откуда-то из-за кустов донесся знакомый голос:

— Макс!

Это кричала Рита. Я еще не успел сообразить, наяву прозвучал ее голос или только в моем воображении, но тело уже развернулось, ноги понесли меня на звук. Перескакивая через железную оградку, я споткнулся, стал падать, инстинктивно схватился за куст жимолости, кое-как умудрился устоять на ногах. Но тот же куст отомстил мне, влепив по щеке веткой.

Где-то здесь должна была быть Рита, но я не видел ее и не слышал. Возможно, и голос ее померещился.

— Тону! — донеслось с другой стороны дома.

Сердце екнуло, дышать стало тяжело, сознание отказывалось всерьез воспринимать этот сигнал об опасности, но всё же я нашел в себе силы пойти на этот беззвучный голос.

Раздвигая кусты сирени, я почему-то ожидал увидеть большую лужу, в которой тонула Рита. Такого просто не могло быть, умом я это понимал, но моя раздраженная подкорка жила своей жизнью. Мне очень нужна была Рита, я готов был искать ее даже у дьявола под мышкой, живой или мертвой…

Ни омута я не нашел, ни Риты, и ее голос больше не звучал, не звал меня. Возможно, Рита уже утонула.

С этой бредовой мыслью я вышел к своему подъезду, напротив которого остановилась патрульная полицейская машина. Я перешагивал через ограждение палисадника, а из «Форда» выходил плотного сложения офицер в форменной куртке и с автоматом. На каждом погоне по три звездочки.

— Гражданин! — Его голос прозвучал как щелчок бича над ухом, меня даже слегка царапнуло по спине.

Я остановился, повернулся на голос, растерянно взглянул на полицейского. Убежать я не мог: пока достану ключи, пока открою дверь в подъезд, он десять раз схватит меня за ворот. И один раз приложит носом к земле.

— Сорок вторая квартира в каком подъезде? — спросил старший лейтенант, всматриваясь в меня.

Щекастый, губастый, нос картошкой, глазки как буравчики с хитрым винтом, дыхание несвежее, с тухлой табачной закисью.

— Сорок вторая… — Я кивком показал на свой подъезд. — Здесь.

Отсчет подъездов в многоквартирных домах начинался слева-направо, и уж полицейские это знали как «дважды два — четыре». Дом семнадцатиэтажный, поэтому квартира под номером сорок два должна была быть именно в первом подъезде. Полицейскому не столько нужен был ответ, сколько моя адекватность. Вдруг я под кайфом или пьяный в дым, а если во мне заподозрят вора, то перемещения в зарешеченный мир не избежать.

— На этаж выше… На два… — поправился я.

— Чего на два? — Лейтенант не просто смотрел, он накручивал меня на свой взгляд, как подстреленную акулу на лебедку гарпуна. И его можно было понять. Глубокая ночь, мужик в шортах и футболке вываливается из-за кустов, а запах перегара — как огонь из пасти дракона.

— Я живу на восьмом этаже, сорок вторая на десятом.

— А вы живете на восьмом?

— Кот, зараза, куда-то убежал, — кивком через плечо я показал на куст за спиной.

— А вы на восьмом живете?

— Ну, да.

Ключи от квартиры были на месте, я облегченно вздохнул. По закону подлости они должны были вывалиться из кармана и поставить меня в неловкое положение.

— А палец чего перевязан? — спросил офицер, напомнив о порезе, про который я уже и забыл.

— Так это кот царапнул. Когда убегал.

Голова соображала туго, возможно, это и спасло меня от разоблачения. Порез от ножа по своему рисунку значительно отличается от царапины кошачьим когтем, но я подумал об этом не сразу, а мог бы спохватиться, выдать себя выражением лица. Полицейский, заподозрив неладное, попросит меня разбинтовать рану, поймает на нестыковке. А если я откажусь снять повязку, меня заберут в участок. Впрочем, все еще впереди.

Электронным ключом я открыл обе входные двери, поднялся на восьмой этаж, зашел в свою квартиру, и все это время старший лейтенант сопровождал меня. И на ключи смотрел внимательно, не отмычки ли это. А еще он мог зайти ко мне, потребовать к осмотру кошачий лоток или «Вискас», я нисколько не исключал такую возможность, поэтому обрадовался, услышав телефонный звонок.

— Жена звонит, — сказал я, переступая порог своей квартиры.

— Жена тоже сбежала? — усмехнулся офицер.

— Поэтому и звонит… — совершенно серьезно сказал я, собираясь закрывать перед ним дверь. В конце концов, я ничего не нарушал, а у него не было права вламываться в мое жилище.

— Сорок вторая квартира на десятом этаже, — сказал я.

Офицер кивнул, нехотя отцепляя от меня свой взгляд, в раздумье повернулся спиной. Я закрыл дверь, прошел в спальню, взял с тумбочки телефон.

— Макс, Антона нашли! — выстрелила Элли.

От ее визга зазвенело в ухе.

— Это хорошо.

— Его труп нашли!

— Это плохо, — опускаясь на кровать, пробормотал я.

— Он утонул!

— Я так и знал.

— Что?!

— Да сон мне снился… — Я вовсе не желал сдавать Риту, даже если она и заслуживала этого.

— Мне звонили, сказали: на опознание надо… — Элли заплакала.

— Так может, там не Антона нашли?

— Антона! — истошно протянула Элли, рыдания вырывались из ее груди.

Она не могла больше сдерживать себя и положила трубку, избавив меня от продолжения тягостного разговора.

— Макс! — услышал я.

Рита звала меня из детской комнаты. Я сорвался с места, но у самой двери замер. Нет Риты в доме, остались только слуховые галлюцинации, верный признак моего помешательства. Я сходил с ума и должен был признать эту данность, как неоспоримый факт, только полный контроль над поведением мог остановить развитие болезни.

И все же я вышел из комнаты — медленно, осторожно, призывая себя к спокойствию. Рита ушла, она не могла вернуться, с этой мыслью я и открывал дверь. Ее действительно не было в детской, но само это место на кровати потянуло меня к себе, в какой-то миг я почувствовал, как отрываюсь от пола, осталось только подняться и спикировать на подушку, к счастью, до этого не дошло: сила разума поставила меня на место.

Я вернулся в спальню, дернул за шнурок, на котором держались шорты. От веревочки отлетел пластиковый колпачок, слышно было, как он упал и поскакал по полу. Риту это могло развеселить, я замер в ожидании, но так ничего и не услышал — ни голоса, ни смеха. Я взял себя в руки, разделся, лег, но сна — ни в одном глазу, и это неудивительно: столько всего навалилось на меня за одну ночь…

Компьютер включился сам по себе, я даже не понял, как оказался в кресле. С фотографии на меня смотрела Елена Тихомирова: на губах нежная улыбка, а в глазах гремучая тоска. Она заговорила со мной голосом компьютерной Алисы:

«Елена Тихомирова погибла 22 августа 2003 года, ее тело выловили из озера в непосредственной близости от Москвы. Судебно-медицинская экспертиза установила, что девушка была изнасилована, задушена, и уже мертвое тело было брошено в воду. Также следствием установлено, что Елена Романовна Тихомирова, в девичестве Шелестова, была замужем за известным предпринимателем Аркадием Тихомировым…»

Алиса говорила, а Тихомирова кивала, с непроходимой тоской глядя на меня.

«В смерти супруги Аркадий Тихомиров подозревает недобросовестных конкурентов по бизнесу, считает, что это была месть с их стороны, следствие приняло информацию к сведению, работа продолжается…»

Елена качала головой, не соглашаясь с голосом из компьютера, по ее щекам текли слезы. Кто-то тронул меня за плечо, я проснулся.

В окно светило солнце, я лежал на кровати, а на тумбочке звонил телефон. Рядом никого не было, за плечо меня никто не трогал, а компьютер не подавал признаков жизни. Но Елена снилась, значит, я вступал с ней в контакт, может, это она и разбудила меня. Возможно, это она и звонила. Или Рита?

Я глянул на дисплей — звонила Элли. Я усмехнулся, призывая себя к благоразумию. Не могла Тихомирова звонить мне, и нужно сразу же, с ходу отметать такие мысли.

Прикладывая телефон к уху, я глянул на часы — двадцать пять минут одиннадцатого — жизнь за окнами кипит, и Элли уже вовсю варится в ней, приглашая меня в свой котел.

— Ты где пропадаешь? — обиженно спросила она. — Не хочешь отвечать, так сразу и скажи!

— Почему не хочу?

Возможно, Элли звонила мне все утро, но разве я не имел права спать крепко и долго? Да, погиб Антон, но так он уже лет сто как не друг мне, а враг. Ну да, выпивали мы с ним вчера, но это ничего не изменило. И до Элли мне дела нет — ей совсем необязательно плакаться мне в жилетку. Я ее не предавал, она сама от меня ушла — к человеку, который совершил ужасное злодеяние и поплатился за это. Я знал, кто убил Елену Тихомирову, и мне совсем не было жаль подонков, которые утопили ее в озере.

— Я была в морге! — Элли произнесла это таким тоном, как будто это я отправил ее мужа на стол к патологоанатому.

— И что там? — ляпнул я.

— А что там? — истерично усмехнулась она. — Состояние стабильное, ухудшений уже не будет.

— Тебе нужно успокоиться.

— Мне нужно выпить. Я еду к тебе!

Я хотел возразить, но не успел. Элли поставила меня перед фактом. Перезванивать я не стал: мне срочно нужно было за компьютер. Неплохо было бы побриться, почистить зубы перед приездом бывшей жены, но я подумал об этом уже в кресле, прикованный к нему ленью.

Удивительно, продолжение статьи под фотографией Тихомировой почти дословно повторяло ночную ретрансляцию Алисы.

«Елена Тихомирова погибла 22 августа 2003 года. Тело молодой женщины выловили из озера…» А ведь я успел прочитать только начало, там, где описывалось воскрешение Тихомировой с откровениями перепуганного сторожа. А продолжение с архивным обзором не читал, ну, может, пробежал глазами. Наверное, потому и запомнил — краешком, уголком сознания, доступ в который мог открыться только во сне.

Елена Тихомирова была женой крупного бизнесмена, и она с этим согласилась. Я помнил, как покойница кивала мне во сне. А убили ее вовсе не конкуренты по бизнесу, но тут я не знал, можно ли верить Елене. Возможно, Антон со своими дружками работал на тех самых конкурентов, и над Еленой могли надругаться в наказание Аркадию Тихомирову. Интересно, где он сейчас, этот вдовец, как живет, чем занимается?…

Я набрал в поисковой строке имя и фамилию. Браузер выдал мне подборку статей, в заголовке которой значилось «Аркадий Тихомиров», но получил только выписки из государственного реестра юридических лиц с указанием идентификационных номеров налогоплательщиков. И таких лиц было несколько — все Аркадии, но с разными отчествами, я даже не знал, на ком заострить внимание.

Я не знал, как выглядел овдовевший муж Елены, оставалось за скобками и его отчество. Мне нужна была полная информация об этом человеке, но как ее раздобыть, а, главное, зачем мне это нужно? Я знал ответ на этот вопрос. Мне просто необходимо найти Риту, и сделать это я мог через Тихомирова.

Очень хотелось задать ей несколько вопросов. И конечно же, посмотреть в глаза.

Глава 5

Воскрешение покойницы сенсацией не стало. Возможно, эту историю занесли в разряд фейков, и поэтому она не вышла за рамки одной газетной заметки. Но у этой статьи был автор — Ирина Кострова, корреспондент газеты районного масштаба.

Я зашел на ее профиль в социальной сети, но связаться не успел: в дверь позвонили.

Все-таки приехала Элли, будь она неладна. Я не стал открывать ей, отправился в ванную, взял зубную щетку. Элли меня ждала, я понимал это, поэтому торопился, но все же чувствовал себя скотиной. Женщина нуждается в моей поддержке, а я держу ее за порогом и жду, когда она исчезнет.

Но Элли не уходила. Я почистил зубы, открыл ей дверь. Раздражения она не выказывала и на меня едва реагировала, как будто ей было все равно, с кем поделиться горем — с бывшим мужем или с его соседом. А может, она, погруженная в скорбные мысли, просто потерялась во времени.

Лицо припудрено, губы накрашены, но все это было сделано на скорую руку, скорее всего в машине, где она плакала, слезами смывая косметику.

— Что-то ты долго, — сказала Элли, протягивая мне пакет, в котором звенела полная стеклянная тара.

Вчерашний «заплыв» давал о себе знать, неплохо бы поправить здоровье, но алкогольного возбуждения не было, равно как и восторга от встречи с бывшей женой. Да и похоронное настроение давило на психику.

Но в пакет я всё же заглянул. Обнаружил там две бутылки «Хеннесси». Ничего другого Элли не признавала, а рассчитывать на меня не приходилось. С какого это перепугу мне бежать в магазин, сломя голову? Да и времени у меня на это не было.

— Мои соболезнования, — уныло сказал я.

— И тебе, — в том же тоне отозвалась она.

Я удивленно глянул на нее.

— Если ты овдовел вместе со мной? — с мрачной насмешкой уточнила она.

И прямо в туфлях зашла на кухню, там глянула на меня с грустной насмешкой и укором. Полы грязные, чистые тапочки не подали. Но Элли меня за это простит, если я буду паинькой. Она умела разговаривать со мной без слов, а я совсем не прочь был общаться на этом языке: как-то не очень хотелось выслушивать ее словоизлияния. А Элли нужно было выговориться, для этого она здесь.

— Даже не осиротел, — выдержав паузу, сказал я.

— Фома осиротел, — вздохнула Элли.

Платье на ней черное, на вид скромное, но не абы какое, а от Шанель. Мы купили его в Италии незадолго до расставания, там же, в Милане, я его и снял. Мы провели чудесную ночь в отеле с видом на знаменитый «Ла Скала». Элли тогда не кричала, она пела от любви, и это была самая лучшая ария в ее исполнении — мурашки по коже, как вспомнишь.

— С кем он сейчас? — спросил я.

Элли не только вдова, она еще и мать, и я готов был напоминать ей об этом каждые десять минут, лишь бы избавиться от нее. Пусть едет к сыну, ну не нужна она мне, тем более сейчас, когда нужно искать Риту.

— С гувернанткой… Мне, правда, не нравится это слово, я больше предпочитаю называть Ольгу воспитательницей… — Элли мягко щелкнула пальцами, осаживая себя. — Фома еще ничего не знает. Даже не представляю, как ему сказать…

Элли смотрела на меня в ожидании ценного совета, но я ничем не мог ей помочь.

— Он все равно все узнает… — Я вспомнил слова из бессмертной комедии. — В доме будет играть музыка, но Антон ее не услышит.

— Музыка в доме играть не будет — сразу на кладбище… — Элли осеклась, опустила голову, виновато глянула на меня. — Нет, я понимаю, что в последний путь нужно из дома, но там Фома… Что я такое говорю? — Она приложила руку ко лбу, закрывая глаза, тихонько всхлипнула.

— Ты говори, говори, легче станет.

Я заглянул в холодильник: в одном углу на средней полке лежал кусок сыра, в другом — четверть сырокопченой колбасы. Но меня такая бедность не смущала. В конце концов, я холостяк, и Элли сыграла в этом не последнюю роль.

— Грязно у тебя. — Она провела ногой по полу.

— Завтра горничная придет… По вызову… Мне, правда, не нравится это слово… — Я с иронией глянул на Элли.

Она смущенно улыбнулась, неохотно принимая эту пародию на саму себя.

— А дочка где твоя? Она тоже была по вызову?

— Не по вызову, — качнул я головой. — И не была, а есть.

Я взял бутылку, скрутил пробку.

— И где же она?

— Здесь. — Я приложил руку к груди.

— Неужели влюбился? — с заметной досадой спросила Элли.

Ответить я не успел, в дверь позвонили. Я дернулся, бутылка едва не выскользнула из руки. Неужели Рита?

Но за дверью стояли какие-то незнакомые люди: мужчина в возрасте и совсем еще молодой парень, оба в штатском, но чутье меня не обмануло.

— Майор юстиции Черепанов, межрайонный следственный отдел, — представился старший по возрасту, раскрывая красные с золотым тиснением «корочки».

Массивный мужчина, вроде бы невысокий, без косой сажени в плечах, но в его движениях угадывалась прочная тяжелая кость. Брюшко небольшое, но из-за впалой грудной клетки заметно выступает вперед. Шея сильная, голова крупная, треугольное лицо сужалось от основания черепа к подбородку. Широкий лоб, тяжелые надбровья, мясистый нос — верхняя половина лица, казалось, давила на нижнюю, опуская уголки тонких губ.

Если бы Черепанов и захотел улыбнуться, он бы не смог этого сделать, во всяком случае, такое ощущение возникало. Его улыбка могла бы меня успокоить, но следователь выглядел так пугающе серьезно.

— Старший лейтенант полиции Шпатов, уголовный розыск.

Молодой оперативник всего лишь стукнул пальцем по карману, где у него находилось служебное удостоверение. Среднего роста, неказистый, невзрачный, в плохенькой джинсовой курточке. Произвести впечатление он мог только своим взглядом — нахально-смелым, пронзительным, но ведь это всего лишь служебное оружие, которое следователь или оперуполномоченный получает вместе с табельным пистолетом.

Но даже с таким взглядом парень обречен на вторые роли, никогда ему не выйти из тени своих начальников. Не понравился мне этот нахаленок, не хотелось думать о нем хорошо.

— Мне бы с Каплуновой Элеонорой Михайловной поговорить. — Черепанов не пытался заглянуть в глубь тамбура за моей спиной, он всматривался в меня, пытаясь добуриться до самой души.

— По поводу ее мужа, — догадался я.

— А она здесь? — Черепанов кивнул в сторону моей квартиры, как будто знал, где находится Элли.

— Да.

Шпатов надменно усмехнулся, глядя на меня. Если это был допрос, то я прокололся, именно так и следовало понимать его взгляд. И не так уж трудно было понять, почему он так думает.

— Я могу с ней поговорить? — спросил следователь.

— Э-э… — завис я в раздумье.

— И с вами тоже.

Я имел полное право выставить Черепанова за дверь, но это не выход из ситуации. Если следствие заинтересовалось мной, то спастись от допроса можно только бегством, но это уж чересчур. Хочешь — не хочешь, а Черепанова придется впустить в дом.

И все же я поставил условие, и в квартиру впустил только его одного, а молодой пусть потопчется за дверью, если он такой умный.

Черепанов сразу же разулся, не обращая внимания на пыльные, с жесткими песчинками полы. Я провел его в гостиную, показал на кресло. Элли звать не пришлось, она вышла к нему сама, кивнула в знак приветствия, как старому, пусть и не совсем доброму знакомому.

— А мы вот подумали вашего бывшего мужа навестить… — сказал следователь, высматривая в ней слабину.

Элли ничего не сказала, но качнула головой, как будто не соглашалась с ним. И едко усмехнулась, собираясь уличить его во лжи, но промолчала. Впрочем, я понял все без слов. Элли была в морге на опознании, следователь поехал за ней, выследил и взял нас тепленькими.

— Увидели вашу машину возле подъезда, — продолжал Черепанов.

— А если мне нужно выговориться? — с тихим возмущением спросила Элли.

— Именно поэтому я здесь. — Следователь попытался улыбнуться, но уголки губ не захотели подниматься. — И у меня к вам первый вопрос. В каких отношениях вы состоите со своим бывшем мужем?

— В хороших.

Черепанов повернулся ко мне, сощурил правый глаз, будто прицеливался.

— Когда вы видели Антона Каплунова в последний раз?

— Вчера. Здесь, у меня. — Я кивнул на журнальный столик.

Я еще вчера поставил его на место, кое-как выпрямив подломленную ножку. Кое-как убрал разбитую посуду — валялись мелкие осколки, засыхал припечатанный к полу помидор, пустая бутылка выглядывала из-под занавески. Черепанов не мог этого не заметить. Он подошел к столику, присел, осмотрел сломанную, держащуюся на соплях ножку.

— Это мы с Антоном бодались, — сказал я.

— В смысле дрались?

— Да нет, по-дружески… Помните, «Жестокий романс», там купцы бодались.

— Да уж, романс у нас действительно жестокий… А что с пальцем?

— Нарезку делал, нож соскочил по пальцу…

— Сам соскочил?

— Я, конечно, виноват в том, что случилось с Антоном.

— Да? — Черепанов глянул на меня так, будто я уже попросил авторучку и лист бумаги для чистосердечного признания.

— Нельзя было Антона отпускать, я хотел такси вызвать, но он сел за руль.

— На руле нет отпечатков его пальцев. — Черепанов еще не прижал меня к стенке, но уже пытался прикрутить к ней взглядом.

— И что?

— За рулем был кто-то другой… И этот человек тщательно протер все, к чему прикасался.

— И вы конечно же думаете, что это был я.

— Почему «конечно же»? — Черепанов смотрел на меня, как будто я уже ставил подпись под своим чистосердечным признанием.

— Но это был не я.

— Кто может это подтвердить?

Не хотел я впутывать в это дело Риту, но следователь просто разрывал меня на части своим взглядом.

— Я не один был, с девушкой… Антон понял, что мешает нам, и ушел.

— Фамилия, имя, отчество? — Черепанов извлек из пиджака блокнотик с прикрепленной к нему авторучкой.

— Зовут Рита, остальное не знаю…

— Разберемся… Номер телефона, по которому вы ее вызывали? — спросил Черепанов.

— Я ее не вызывал, она сама пришла… И это совсем не то, что вы думаете.

Я мог сравнить себя с женщиной, которую муж застал в постели с любовником, настолько жалкими казались мне собственные оправдания. Ощущение такое, будто я стоял перед Черепановым со спущенными штанами.

— Не было никакой Риты, — жестко сказал следователь, взглядом требуя от меня исповеди.

— Ну как же не было? Элеонора ее видела.

Элли качнула головой, возмущенно глядя на меня. Тонуть я должен был в одиночестве, ее за собой тянуть вовсе не обязательно. Она, святая непорочность, не может быть причастной к убийству.

— Когда вы видели? — обращаясь к ней, спросил Черепанов.

Он не улыбался, но у него было бодрое настроение как у следователя, который раскрыл убийство.

— Не видела я! — Элли обескураженно мотнула головой.

— И у меня вчера ты не была? — Я с пренебрежением смотрел на нее.

Как еще можно было относиться к женщине, для которой предать — как волосы в салоне красоты перекрасить.

— Нет.

— И не звонила мне?

— Э-э… Звонила, — опомнилась она.

— Зачем вы звонили? — спросил Черепанов.

Я с тоской глянул на него, как будто действительно тонул и тянул за собой Элли. Разве не могли мы с ней объединиться против Антона? Могли. Элли наследует львиную долю компании, контроля над которой меня лишили, мы женимся, и справедливость торжествует. Именно этот сценарий Черепанов и рассматривал, а мне бить его карту нечем, да и Элли в полном замешательстве.

— Хотела знать, куда подевался Антон, — выдавливая из себя слова, проговорила она. — Я знала, что Антон был у Максима… Я действительно была у Макса, мне нужно было с ним поговорить. Антон об этом узнал…

— И приехал разбираться?…

Черепанов не стал называть мое имя, он просто кивнул на меня. Он не удержался и хлопнул в ладоши — все, дело в шляпе, пора умывать руки.

— Антон искал у меня совета, — сказал я.

Черепанов быстро повел головой снизу вверх, не сводя с меня глаз, полных сарказма. Ну, конечно же, Антон приехал ко мне за дружеским советом, по-другому и быть не могло.

— Он знал, что его хотят убить, — продолжал я.

Следователь сел в кресло, сомкнул руки в замок, сложил их на животе и с усталой иронией посмотрел на меня одним глазом. Он, конечно, готов меня слушать, но только до тех пор, пока не отдохнет, ну, а потом мы вместе отправимся в отдел, где я дам признательные показания.

— Элли, ты должна знать, кто такой Игарик! — Я схватился за соломинку в тщетной надежде на спасение.

Элли мотнула головой, с призывом глядя на Черепанова — вдруг он смилостивится над ней и откажется от своих подозрений. А я — расходный материал, мною можно и пожертвовать…

— А кто такой Джим, Костюха? — настаивал я.

Но Элли снова ничего не знала, мало того, теперь она смотрела с надеждой на меня. Действительно, я мог бы признаться в убийстве, взять всю вину на себя и, поставив подпись под протоколом, застрелиться. Неужели я не готов пожертвовать собой ради любимой женщины?

Но я продолжал гнуть свою линию — с упорством обреченного:

— Их было четверо, Антон, Игарик, Джим и Костюха, в две тысячи третьем году они изнасиловали и утопили девушку. На Медвежьих озерах. И теперь им кто-то за это мстит.

— Вы знали, что Антон Каплунов утонул на Медвежьих озерах? — устало спросил следователь.

— Да, Элли говорила.

— А когда Тихомиров погиб? Как? В какое время?

— Ну, я собирался спросить у Элли…

— Могли бы спросить у меня, — поднимаясь, сказал Черепанов. — Но не спросили. Почему? Потому что сами все знали.

— Не знал я ничего! И я вам это докажу!

— Конечно, докажете. Но не здесь… Вам придется проехать с нами. — Черепанов взглядом показал на дверь.

— Я арестован?

Как резкая смена климата может вызвать недомогание, поднять температуру тела, так и перепад в обстановке бросил меня в жар. На лбу выступила испарина, под мышками взмокло. Я не хотел верить в этот ужас, пронизанный грубостью и безнадегой.

— Пока просто задержаны. До выяснения, — немного подумав, добавил Черепанов.

— Да поймите вы, четыре человека утонули! Четыре! В одном озере! В течение года! Вы давно уже должны были объединить все четыре дела в одно!

— Объединим, — кивнул следователь, раздраженно глядя на меня. — Давайте, собирайтесь.

Ему не хотелось применять силу, он очень надеялся на мое благоразумие, но, если я упрусь, он позовет своего помощника.

— Это надолго?

— Не более двух суток. — Черепанов отвел в сторону глаза, хотя его сложно было обвинить во лжи.

Он действительно не смел держать меня в камере более двух суток, но только в том случае, если не будет веских доказательств. А они могли появиться уже сегодня.

— А что со мной? — закатывая глазки, спросила Элли.

— Вам тоже придется дать объяснение, — в раздумье кивнул Черепанов.

Он еще не знал, задерживать ее или допросить здесь, а я уже проявил заботу:

— У тебя здесь остались кое-какие вещи. Можешь взять.

— Нет! — Элли вскинула руку, в обморочном жесте поднесла ее ко лбу.

При этом она потеряла равновесие, пошатнулась, Черепанов подхватил ее, удерживая от падения. А в меня будто вселился бес, он овладел и сознанием, и языком.

— Нашатырь! — крикнул бес, швырнув меня к входной двери.

Одной рукой я смахнул ключи, лежащие на высоком обувном ящике, другой открыл дверь.

— Стоять! — крикнул Черепанов.

Следователь оставил Элли, рванул за мной, но я успел вставить ключ в замочную скважину. Только я его провернул, как последовал удар в дверь.

Некогда было вытаскивать ключи, я оставил их в замочной скважине. Межквартирный тамбур пустовал, дверь аварийного отсека была приоткрыта, я с трудом удержался от искушения спрятаться в этой нише. Было во мне сейчас что-то заячье, страх толкал под куст, а инстинкт самосохранения хватал за шкирку и тащил вперед. Сворачивая к выходу, я поскользнулся, с меня едва не слетела домашняя тапочка.

С лестничной клетки доносились голоса — старший лейтенант Шпатов с кем-то разговаривал, но меня он не видел. Я ухватился за свой шанс, нажав на кнопку лифта. Где-то внизу едва слышно сомкнулись створки, послышался тихий рокот электромотора.

Кабина лифта поднималась непозволительно медленно.

— Ну да, видел его вчера, — сказал знакомый мужской голос.

Как оказалось, помощник Черепанова разговаривал с моим соседом по этажу. Видно, Олег вышел покурить, там его и перехватили. Знакомство шапочное, Олег почти ничего про меня не знал, но мог видеть, как я вчера шатался по ночному двору, а это уже крамола.

Зазвонил телефон, Шпатов отозвался, а створки грузового лифта еще только открывались.

— Бегу!

Старлей рванул к моей квартире, но я уже был в кабинке и жал на кнопку. Я промахнулся, вместо «единички» нажал на «двойку», но это уже не имело никакого значения. Все равно меня поймают, скрутят, увезут, и все, прощай, свобода.

Створки лифта закрывались недопустимо медленно, я успел заметить пробегающего мимо человека. Это был Шпатов, он не мог меня видеть, поскольку створки лифта уже почти закрылись.

Шпатов бежал спасать Черепанова, ключи в дверях, задержек не будет. Секунд через шесть-семь за мной бросятся в погоню, а лифт опускался до скрипа в зубах медленно.

Шпатов допустил промашку: надо было сразу бежать за мной, но в следующий раз он будет умнее — не станет ждать пассажирский лифт, а бросится вниз по лестнице, перепрыгивая через перила, в одно касание перемахивая маршевые пролеты. Обгонит меня и возьмет на первом этаже под белы ручки. Может, и мне перейти на бег по вертикали?

Но пока остановится кабина, распахнутся створки… Потом еще нужно будет пройти расстояние до лестничной шахты, а это два поворота в то время, как на первом этаже лифт напрямую ведет к выходу. И еще я не должен забывать о своих тапочках, это не самая лучшая обувь для рискованных трюков. Тапочки будут спадать, рваться, лучше взять их в руки, до лучших времен.

Лифт остановился. Не дожидаясь, когда откроются створки, я снял тапочки, сложил их подошва к подошве, сунул под мышку. Пол в кабинке грязный, заплеванный, но это песенка, пляски еще только впереди — по камням и стеклам, которые ждут меня на улице… Может, сразу сдаться?

Я не ошибся, за мной действительно бежали, об этом свидетельствовал шум на лестнице. Но у меня была фора в два-три этажа.

Только вот смогу ли я ею воспользоваться? Вариантов практически нет. Ну, выбегу я из подъезда, а дальше? Даже по тротуару босиком далеко не убежишь, а через палисадники — тем более. И за кустами не спрячешься: день на дворе. Ну, и как мне быть?

Но сама судьба уводила меня от погони, подставив ладошку, вернее, кузов грузовичка с открытым фургоном. Автомобиль проехал мимо меня, обдав грязным выхлопом, я со всех ног рванул за ним. Пока догонял, несколько раз наступил на острые камушки, а может, и стеклышки, и это резко подняло в цене тапки, которые я не выпускал из рук.

Тапки я забросил в кузов, двумя руками вцепился в задний борт. «Газель» еще только набирала ход, и я без особого труда оттолкнулся от земли, подпрыгнул, перевалился через борт и рухнул в кузов, больно стукнувшись лбом об угол деревянного ящика. Еще и руку оцарапал о зазубрины на верхнем срезе борта.

Я осторожно, на мгновение, высунул голову и увидел своих преследователей. Они стояли у подъезда, лихорадочно рыская глазами по сторонам. Шпатов тянул руку к женщине, которая шла по тротуару. Я не мог знать, видела эта женщина меня или нет. Если да, то мне лучше спрыгнуть с грузовичка, пока еще не поздно.

Я провел пальцами по одной ступне, по другой, глянул на руку — крови вроде бы не было, значит, всего лишь по камушкам пробежался. В кузове грязно, я лежал между задним бортом и какими-то ящиками, острые углы кололи мне спину, но лучше плохо ехать, чем хорошо бежать.

Я нашел в себе силы выскочить из грузовичка и, обогнув мусорные баки, юркнул в сквер, которым смело можно было назвать двор соседнего дома. Высокие клены, липы, тополя — кроны деревьев над головой закрывали небо, солнце с трудом проникало под эти зеленые своды. Двор тихий, спокойный, пройти его можно было по дороге, запруженной припаркованными автомобилями, но я выбрал другой путь — тропинку, которая наискосок пересекала детскую площадку. И с первых же шагов наскочил на что-то мягкое, липкое и вонючее — голой ногой. И выругался, вспомнив о тапочках, которые остались в машине.

Услышав меня, молодая мамочка лихорадочно вцепилась в коляску, я даже заметил, как вздулась у нее венка на внешней стороне ладони. А как не испугаться орущего, небритого и к тому же босого мужика с дикими от страха и возмущения глазами?

А мне было страшно, и это порядком затрудняло движение, как будто кто-то хватал за шорты, пытаясь меня остановить. И еще — в любое время меня могли окрикнуть или даже выстрелить в спину. Мне было не до шуток, я даже не попытался извиниться перед мамочкой, пробегая мимо нее.

Я беспрепятственно пересек двор наискосок, дальше путь преграждала дорога, на которой меня могла сбить машина. Нужно было сбавлять ход, под ноги бросилась черная кошка, пришлось перепрыгивать через нее. Я споткнулся, потерял равновесие, инерция вынесла меня на проезжую часть и бросила под колеса белого «паркетника» с эмблемой «Мерседеса» на радиаторной решетке. Сильный удар в бок швырнул меня на землю, я упал, к счастью, машина остановилась. Из нее выскочила Элли.

Никогда я еще не был ей так рад, как сейчас. Сильно болела тазобедренная кость, но это не помешало мне подняться и подойти к машине.

— Ты куда? — испуганно крикнула Элли.

Она явно не ожидала увидеть меня, поэтому не побоялась выскочить из машины. И теперь не знала, как ей быть. Ну да, я же преступник, а она — сама святость!

— В больницу!

Я забрался в машину, захлопнул за собой дверь. Элли садилась за руль с таким видом, как будто под ней в любой момент могла взорваться бомба. А закрывая дверь, оглянулась — вдруг погоня на хвосте. Похоже, Элли уезжала от меня без разрешения. Черепанов строго-настрого наказал ей остаться, а она сбежала и теперь трясется от страха.

— Чем это воняет? — Элли недовольно зашмыгала носом.

— Болью. Перелом шейки бедра. — Если я врал, то не бессовестно.

Вдруг у меня на самом деле перелом, и мне срочно нужно в больницу?

— И соучастие в убийстве, — добавил я.

— У кого соучастие? — Элли вскрикнула от нервного перенапряжения.

— У тебя.

— Это неправда!

— А то, что я убил твоего мужа, правда?

— Ну, я не знаю, — замялась она.

— Не убивал я Антона, и ты не соучастница.

— Я-то не соучастница, а ты… Антон переписал на тебя часть своей доли.

— Не понял.

— Антон не говорил?

— Зачем он это сделал?

— Антон собирался объединяться с «Быстроходом», у Мешкова возникли подозрения… Ну, если тебя кинули, то и его кинут, а Мешкову это нужно?…

— Антон изменил доли в уставном капитале?

— А обратно переоформить не успел. Выходит, что половина компании — твоя… Ну, и я часть от второй половины унаследую…

— И если я снова женюсь на тебе, то буду весь в шоколаде.

— А ты так не думал?

— Так думала ты, поэтому и приперлась ко мне вчера.

— Я приперлась? — искренне возмутилась Элли.

Я усмехнулся, вспоминая разговор с Антоном. Если его утопят, Элли может вернуться ко мне, сказал он. Было у него предчувствие, его настроение передалось Элли, и вчера она пришла ко мне — наводить мосты. По живому. На всякий случай. И сегодня ее занесло ко мне по той же причине. Но уже по мертвому.

— Антон знал, что его убьют, — сказал я. — Он говорил тебе об этом?

Мне совершенно не хотелось обсуждать изменения в уставном капитале и поведение Элли, этим вызванное, да и времени на пустую болтовню не оставалось. Автомобиль уже затерялся в общем потоке, справа в окне мелькали дома и люди, слева зеленел сквер с фонтаном и велосипедными дорожками. В любой момент нас мог нагнать Черепанов, прижать к обочине, под знак «Платная стоянка». И вряд ли у Элли будет возможность оплатить парковку в течение пяти минут…

— Говорил, что у него нехорошее предчувствие, — неохотно вспомнила Элли.

— Кого там до него утопили?

— Кого утопили?

— Кого он хоронил в этом году?

— А-а… Другу него какой-то старый умер… Костя, кажется… Но я его не знала, он меня с ним не знакомил.

— А Костя — это не Костюха?

— Ну, да, ты спрашивал… — подавленно кивнула она.

— Костюха, Джим, Игарик… Джим — это Женя, Игарик- Игорь, — предположил я.

— Да, Женя какой-то был, Антон по телефону говорил: «Жаль Женю»… Ну да, его на похороны звали, а он сказал, что не сможет…

— Он тогда еще не понимал, что их топят, как слепых котят, — с кривой усмешкой сказал я.

— Кто их топит?

— Русалка.

Элли быстро глянула на меня, потрогала себя за лоб, обращая внимание на мою шишку.

— Больно стукнулся?

— Он ведь и мне про своих дружков ничего не рассказывал, а знаешь, почему? Или правды боялся, или забыть о них пытался… Они в ноль третьем году девушку на Медвежьих озерах утопили.

— Это что, правда?

— Это страшная правда, — кивнул я. — Это страшная месть.

— Я тебе не верю.

— А что тебе еще остается? — в раздумье хмыкнул я. — Или я веду ее в ЗАГС, или она ведет меня в прокуратуру.

— Кого в ЗАГС? Меня?

— Иру. Кострову. Онлайн-газета «Вестник бездорожья». Или что-то в этом роде.

Я забыл, как называется издание, но у Элли был выход в интернет, а значит, будет и связь с Ириной Костровой. Сейчас же к ней и поедем. Чем скорее состоится наш разговор, тем лучше. Наверное…

Глава 6

Заправка картриджей, ремонт бытовой техники, юридические консультации, интимный магазин, услуги профессиональной гадалки, типография, парикмахерская — весь этот винегрет квасился в одном двухэтажном здании, увешанном рекламными вывесками, как холодильник-яркими сувенирными магнитиками.

Здесь же где-то должна была располагаться и редакция газеты «Щелчок». Мне даже сказали, куда идти, но я заблудился в узких лабиринтах коридоров, долго кружил в поисках нужной двери. Меня уже охватило чувство тупика, когда на глаза попалась дверь с заветной вывеской. И мне снова стало не по себе. Я же раз пять проходил мимо этой двери, почему-то не замечал ее? Какой леший путает меня в трех соснах?

В Москве, когда я убегал от следователя, было чувство шальной удачи, которая сначала бросила меня в фургон «Газели», а затем — под колеса к Элли. А сейчас пришло более глубокое осознание произошедшего. Вдруг это сама нечистая сила уводила меня от погони, но не на счастье, а на беду? И сейчас я мог попасть под власть темных сил. Сбежать-то мне позволили, а лезть к русалкам, упырям и прочим вурдалакам — нет.

Я осторожно открыл дверь, и мне почему-то стало холодно, пол под ногами казался ледяным. Элли купила мне туфли-мокасины взамен потерянных тапочек, но холод острыми гвоздями пронизывал тонкие подошвы.

В коридорах ютился сумрак, а в большой неуютной комнате меня ждал самый настоящий мрак. Солнце заглядывало в маленькие оконца, но светило тускло, как будто пробивалось сквозь темные грозовые тучи, а ведь на небе ни облачка.

За одним столом, навалившись на него грудью, спал мужчина с блестящей лысиной, за другим сидела не первой свежести, но все еще приятная женщина с пышными огненного цвета волосами — хоть спичку к голове подноси да прикуривай. Белая с веснушками кожа светилась, казалось, изнутри. Женщина улыбалась мне, как ведьма, наконец-то дождавшаяся жертву, в ее зеленых глазах мерцали зеленые огоньки, возможно, в зрачках всего лишь отражался экран компьютера.

— Вы ко мне? — приятным, с бархатной шелестинкой в голосе спросила она.

— Если вы Ирина Кострова.

— А разве не похожа? — улыбнулась она, приподнимая руку и пальцами показывая на свои волосы.

— И отец был Костровым, и дед? — спросил я ради красного словца.

— И прадед, — кивнула женщина. — Я потомственная…

Она замолчала, иронично глядя на меня. Или рыжая она потомственная, или ведьма, или все вместе — выбор оставался за мной. Буду считать ее рыжей ведьмой, пожалуйста, она не против.

Но если Ирина — ведьма, то куда я попал? И не пьяный ли это колдун спит за столом? Может, еще кто в углу притаился, может, русалка там жмется или даже вялится без воды.

Русалку я не увидел, но в кабинете стало теплей, и пол уже не казался холодным. Возможно, мое восприятие согрел костер на голове у женщины.

— Я вас внимательно слушаю. — Кострова сцепила пальцы в замок и положила на них подбородок.

Я молчал, с озадаченным видом перебирая в уме вопросы. А надо ли говорить о Тихомировой? Может, Кострова не поможет, а, напротив, усугубит ситуацию.

— Вы что-то хотели узнать. — Она смотрела куда-то мимо меня, но при этом как будто нащупывала биополе вокруг моей головы, пытаясь расшифровать хранящуюся в нем информацию.

— Меня интересует Елена Тихомирова.

Кострова кивнула, как будто именно на эту тему и собиралась со мной говорить.

— Она утонула.

— Вы писали, что ее утопили.

— Это всего лишь мое предположение, — пожала плечами женщина.

— И еще вы писали, что она воскресла.

— Я ее понимаю. — Кострова лукаво улыбнулась, не сводя с меня глаз.

Она, казалось, не только изучала мои биотоки, но и пыталась влиять на них. В то время как мне нужно было взять под контроль всю свою голову… Бежать отсюда нужно, бежать.

— Ну, тогда извините.

Я стремительно поднялся, едва не опрокинул стул, мужчина оторвал голову от стола, мутно посмотрел на меня и тут же снова закрыл глаза. Так же шумно я открыл дверь и выскочил в коридор, спустился по лестнице, вышел на божий свет. Солнце резануло по глазам, но на меня это подействовало, как глоток свежего воздуха после затхлого подземелья. Мысли оживились, выстроились в стройный логический ряд.

Все-таки хватило мне ума вырваться из плена темных сил, сбросить с себя оковы, цепь от которых тянулась из потустороннего мира. Никаких больше русалок, никаких котят, сейчас я отправлюсь в следственный отдел и сдамся в руки правосудия.

Не убивал я Антона, не мог быть на месте преступления в роковой для него час, и можно попробовать это доказать. Соседи меня видели, даже патрульный офицер, которого интересовала сорок вторая квартира, мог стать моей палочкой-выручалочкой. А видеокамеры, установленные на московских дорогах? Они же все работали в режиме записи — можно посмотреть, кто находился за рулем «Лексуса», когда Антона везли на Медвежьи озера. Возможно, следствие этим уже занимается, а если нет, надо ускорить процесс. Была еще видеокамера у входа в подъезд…

А вот Элли не было — ни ее, ни машины. Место ее «Мерседеса» занимала старенькая «Дэу» с разбитой фарой и мятым крылом. Позвонить я своей бывшей не мог — ни телефона у меня, ни денег, ни документов. А еще в любой момент мог появиться наряд полиции, если Элли уже позвонила Черепанову. А она могла это сделать, уж я-то не строил иллюзий на ее счет.

— Ну и чего стоишь, как голый на морозе? — услышал я знакомый женский голос.

Ко мне подходила Кострова, затягиваясь на ходу. Я не видел у нее зажигалки, может, на самом деле от волос прикурила?

— Голый, — кивнул я, соглашаясь. — На морозе.

— Зачем тебе Тихомирова?

— Хочу знать, кто ее убил.

— Зачем?

— Долго объяснять.

— А ты куда-то торопишься? — усмехнулась женщина, доставая из сумочки ключи от машины.

И взглядом показала на серебристую «Приору» с вандальской царапиной через весь левый борт. Мне ничего не оставалось, как принять приглашение.

В машине почему-то пахло ладаном, с икон под лобовым стеклом на меня смотрели святые лики. Николай Угодник хмурил брови, требуя покаяния. Кострова заметила, куда я смотрю, улыбнулась и даже перекрестилась. Гром не грянул, копыта не цокнули, серой не завоняло.

— Если не знаешь, что сказать, начинай с самого главного, — сказала женщина.

— Меня ищет полиция. За убийство. Которого я не совершал.

— А кто совершал?

— Тихомирова. Или тот, кто мстит за нее.

Я рассказал все, о чем узнал от Антона, но ни словом не обмолвился о Рите. Не было ее, моего маленького котенка, и точка. Антон, Костюха, Джим, Игарик- эти подонки надругались над Еленой Тихомировой в прошлом, их жестоко убили в настоящем. Антон стал последней жертвой, но его смерть по глупости моей бывшей жены повесили на меня. Но я-то знаю, кто его убил.

— Кто? — спросила Кострова.

— Кто конкретно, не знаю, но это точно связано с Еленой Тихомировой. Ее утопили, и Антона утопили. И его, и всех — на Медвежьих озерах. Точно не скажу, где конкретно, но скорее всего на том самом месте, где погибла Тихомирова.

— Это все, конечно, интересно… Но чем я могу тебе помочь? — спросила Кострова.

— Мне нужна информация.

— Все, что я знала, я написала.

— Воскрешение покойницы могло бы стать сенсацией.

— Не стало.

— Почему?

— Ну, мы же не «Интерфакс», чтобы нас тиражировать. Маленький ресурс, маленькие хитрости, чтобы повысить число подписчиков.

— Хитрости?… Хочешь сказать, что не было никакого воскрешения?

— Не знаю, я за что купила, за то и продала. Но сторожу могло привидеться…

— А разрытая могила?

— И могилу он мог сам разрыть… Сам знаешь, сколько сейчас фейковых постановок, народ уже ничему не верит. И правильно делает…

— А могу я глянуть на могилу?

— Там уже все вернули на место.

— И тело?

— Насчет тела не знаю… Здесь, кстати, недалеко.

Кладбище находилось на окраине города, за железной дорогой, по которой, нарушая пронизанную вечностью тишину, пронеслась электричка. Железная, выкрашенная черной краской ограда, высокие арочные ворота, стянутые ржавой цепью, полуоткрытая калитка, висящая на одной петле. Над головой зловеще шептались раскидистые липы, вязы и тополя. Ветра не было, а листва на деревьях шумно шевелилась.

В глубь кладбища вела широкая аллея, разделенная на две половины длинной клумбой, сплошь поросшей сорняком. Приземистая, сложенная из красного кирпича сторожка утопала в зелени дикорастущего кустарника, единственное запыленное окошко тускло поблескивало на солнце.

Я хотел поговорить со сторожем, но железная, насквозь проржавевшая дверь, была закрыта на маленький навесной замок с тонкой, чуть ли не проволочной дужкой.

Кострова провела меня к могилке у железного забора, отделяющего старое кладбище от нового. Место тихое, облагороженное: кованая оградка, знакомый памятник с ангелом, такое же гранитное надгробье, столик со скамейкой — все как положено. Трава здесь не росла, поскольку все свободное пространство было забрано тротуарной плиткой с гранитным блеском. После разгрома в прошлом году памятник вернули на место, могилу забетонировали, место вымостили. Но где же умершая — по-прежнему бродит по земле или уже возвратилась в свою обитель?

Я представил, как лопается и расходится земля, как заваливается набок памятник, как появляется покойница в белом саване. Вокруг стелилась мертвая тишина, прошитая шелестом листвы, а может, и шепотом покойников, но жути не было. Не взбудоражило меня воображаемое воскрешение, видимо, сознание уже устало реагировать на потусторонние раздражители. Сейчас я куда больше боялся тюрьмы, чем кладбища с его склепами. Более того, мне даже не хотелось отсюда уходить: спокойно здесь и полиции нет.

Гробовое молчание настраивало на философскую волну, а мне сейчас нужна была сухая бесцветная информация. Здесь же, на кладбище, я мог получить только пищу для размышлений.

— Дорогой памятник, — сказал я.

— Муж у Лены человек небедный. — Кострова подняла руку, глянула на часы.

Она выполнила мою просьбу, провела меня к могиле, но время вышло — пора уходить.

— Аркадий Тихомиров.

— Тихомиров, — повторила она.

— Жену очень любил, — не без сомнения сказал я.

— Наверное.

— Место ей выбрал. На окраине кладбища.

— Тогда здесь была окраина, — подтвердила Кострова.

— И могилу прямо по центру вырыл.

Ирина вопросительно глянула на меня. Не смогла она осилить ход моей мысли, просила подсказку.

— Сам он с ней рядом ложиться не собирался, — сказал я.

Мой дедушка по матери ушел из жизни лет тридцать тому назад, бабушка сразу же застолбила место рядом с его могилой и, спустя годы, легла рядом. Так уж заведено, муж к жене, и наоборот, и не только в жизни, но и по смерти. А Тихомирову оставили одну, даже к родителям не положили.

— И женился сразу же после ее смерти, — вроде как соглашаясь со мной, добавила Кострова.

— На ком?

— Зовут ее Вика… Красивая… Это все, что я знаю.

— Вы ее видели?

— Да, она подъезжала ко мне, — немного подумав, неохотно сказала женщина.

И кивком поманила меня на выход, даже не глянув на часы. Надоело ей намекать, решила взять быка за рога, ну так я и не думал упираться.

— Когда?

— Это она попросила не тиражировать историю. — Кострова заставила себя признаться. И, немного подумав, добавила: — Это было нетрудно, все заглохло само по себе… Даже не знаю, зачем я вам это рассказываю.

— История заглохла, но вам все равно интересно.

— Дело не в этом. Дело в том, что я не должна вам верить.

Мы вышли на аллею, вымощенную большими бетонными плитами, на стыках которых густо росла трава — то на твердое наступишь, то на мягкое.

— Но поверили же.

— Вид у тебя несчастный, — усмехнулась Кострова.

— А если я кого-то потерял? — спросил я, вспомнив о Рите.

Вот кто мог прояснить ситуацию, вот в ком я нуждался сейчас больше всего. Мне, кровь из носу, нужно было доказать свою непричастность к убийству, но еще больше я хотел найти Риту. И мне даже было все равно, живая она или мертвая.

— Кого?

— Свободу.

— М-да.

— Можешь сдать меня в полицию, но счастья тебе это не прибавит.

— Счастье… Интересно, в чем оно измеряется — в граммах или миллиметрах? Знаю, что в чем-то маленьком.

— В попугаях… И в обезьянах, — с той же горечью сказал я.

— Почему в обезьянах?

— Потому что «гримасы судьбы».

Мы вышли за ворота. Ирина подвела меня к своей машине, но ключи из сумочки доставать не торопилась. Повернулась ко мне лицом, посмотрела в глаза.

— Что дальше? — спросила она.

Я все понял и настроился на одиночное плаванье, в котором трудно чувствовать себя рыбой в воде, когда нет ни машины, ни денег. А нужно ехать в Ростов, там родители, они помогут, спрячут и даже поговорят с матерью Антона, которую хорошо знают. Возможно, Татьяна Викторовна знает, где и с кем работал Антон до того, как вернулся в Ростов. Мне нужна любая информация о его друзьях, которых он от меня скрывал.

— Дальше я сам.

На переезде опускался шлагбаум, освобождая путь для поезда, красный внедорожник успел проскочить чуть ли не в самый последний момент. Я рассеянно наблюдал за машиной.

— У тебя деньги есть? — спросила Ирина.

— Что-нибудь придумаю.

Я продолжал смотреть на красный «Кайен», который, не снижая скорости, круто входил в поворот на кладбище — аж пыль из-под колес!

Ирина полезла в сумку, возможно, за кошельком, но, заметив «Кайен», замерла. И сощурилась, хотя близорукостью не страдала.

— Это она, — шепотом сказала Кострова.

— Кто «она»? — заинтригованно спросил я.

— Вика. Это ее три ноля.

Первой буквой на регистрационном знаке у «Порше» была «о», дальше — два «ноля» и «единица». Красный цвет автомобиля и блатные номера могли сказать о владельце многое. Первый «ноль» — это честолюбие, второй — властность, третье — стремление покорять все новые и новые высоты. Владелицы красных машин любят привлекать к себе внимание окружающих, но при этом вспыльчивы и даже опасны в своем гневе.

Кострова нажала на кнопку брелока, не вынимая его из сумочки — пискнула сигнализация, щелкнул центральный замок.

— Давай в машину, — открывая дверь, поторопила она.

Видимо, не хотела привлекать к себе внимание. У Вики Тихомировой могут возникнуть вопросы, если она увидит ее возле кладбища. Возможно, Вика оплатила свой договор с прессой, который сейчас нарушался.

— Ну, хорошо.

Я сел в машину, Ирина завела двигатель, перекрестилась на иконы под ветровым стеклом, выдохнула.

— Я тебя до станции довезу, — сказала она, включая первую скорость.

Я подумал о своем «Гранд Чероки»: там автоматика, куда более удобный и комфортный салон. Но без ключей даже в паркинг не зайти, а если я попытаюсь это сделать, охрана вызовет полицию — если, конечно, Черепанов расставил все возможные ловушки на меня. А он не дурак, и, возможно, полиция прочесывает сейчас Ярославский вокзал и все поезда, идущие через Ростов, в том числе и электрички.

А если Элли сдала меня по своему обыкновению, то сейчас и на кладбище появится патруль. Но мне очень нужно было поговорить с Викой Тихомировой. Поэтому я вышел из машины, не доезжая до станции. Попрощался с Костровой, пожелал ей успехов и отправился назад.

У могилы Елены Тихомировой стояла высокая блондинка с характерными чертами лица, которые отличают обыкновенных красавиц от профессиональных фотомоделей. Уже немолодая, она выглядела очень хорошо: красивая от природы внешность была отшлифована в косметологических салонах. Тонкий черный свитерок изящно облегал грудь, талию, такого же цвета джинсы подчеркивали стройность ног, удлиненных высоким каблуком.

Вокруг женщины никого не было, меня она не замечала, но все равно стояла так, будто позировала невидимому фотографу. Головка приподнята, подбородок не задран, положение тела расслабленное. А как эффектно и при этом естественно смотрелись гвоздики в ее руках! Пока она не швырнула их на могилу. Повела рукой, направив букет на памятник, как будто хотела хлестнуть им покойницу по лицу, пальцы разжались, цветы рассыпались по надгробью.

Блондинка беззвучно пошевелила губами, с ожесточением глядя куда-то в пустоту перед собой, как будто заклинание какое-то произносила. Это не могло не показаться мне странным.

Я решил идти напролом, как человек, которому нечего терять.

— Здесь никого нет, — приближаясь к могиле, сердито сказал я.

Вика Тихомирова, если это была она, поворачивала ко мне голову осторожно, стараясь не нарушить гармонию в конструкции своей позы. Медленно приподняла бровь, выражая недоумение, а разглядев меня, прибавила к эмоциям кислую дольку презрения. Действительно, в шортах и футболке по кладбищу бродят только алкаши да попрошайки, но так я и не возражал против маргинальной отягощенности в своем создаваемом на ходу образе.

— В могиле, говорю, никого нет.

— И что? — спросила Вика.

Голос у нее густой, но мягкий, шелестящий, звучание приятное, даже волнующее.

— Ушла покойница.

— У нас свободная страна, — сказала она с холодной улыбкой, достойной объектива модного фотографа. — Покойники могут ходить куда угодно.

— Убивать ушла.

— Мужчина, вы бы шли себе. — Она слегка поморщилась, отворачиваясь от меня.

— Новенький к нам вчера пришел. Антон Каплунов, может, знаешь такого?

Вика замерла с напряжением в теле, снова повернулась ко мне. Я обратился к ее высочайшей персоне на «ты», но женщину возмутило не это. Ступор вызвала фамилия Антона, во всяком случае, мне так показалось.

— Мужчина, я сейчас вызову полицию, — сказала она, прикасаясь к сумочке, которая висела у нее на боку.

— У нас своя полиция. И свой суд. Страшный. Каплунов там завтра будет, Игарик его уже ждет. Игарик, Джим, Костюха, знаешь таких?

Вика болезненно сощурила глаза, уголки рта дрогнули.

— Ты кто такой? — раздраженно спросила она.

— И ты там будешь, — кивнул я.

— Я не знаю никаких Игариков, — сказала Тихомирова, четко, но с ожесточением выговаривая слова.

Она больше не заботилась об эффектности своей позы, но все равно выглядела убедительно — в своей злости. Будь у нее возможность, она бы убила меня прямо на месте. Даже если я действительно с того света.

— Они Лену изнасиловали. А потом убили.

— Бред.

— А потом их самих, всех, как щенков, в одном корыте. Каплунов был последним… Или нет? — Я смотрел на женщину, а видел карты в руках Риты.

Четыре валета, крестовые король и дама. Трех валетов она порвала, остался четвертый — Антон. Бубнового валета порвали вчера, но ведь были еще король и дама.

Вика сунула руку в сумочку, я думал, за телефоном, но увидел перед собой газовый баллончик.

— Пошел отсюда!

Мне стоило больших усилий сохранить лицо. Если я покойник, то не должен был бояться ни газа, ни даже пули. А Вика могла нажать на клапан в любой момент — запросто и с удовольствием.

— Дама тоже должна умереть.

— Какая дама?

— Крестовая!

Я уловил момент, когда ее палец пришел в движение, резко развернулся, отталкиваясь от кованого забора. Струя газа ударила мне в затылок, а в лицо дунул ветер.

— Твою мать! — взвизгнула Вика.

Я развернулся и увидел, как она трет глаза. Это ветер вернул ею же брошенный бумеранг, а газ наверняка забористый. И, судя по всему, слезоточивый. Там ведь не только слезы — соплей хлынуло не меньше.

— Попрошу не ругаться!

Вика не хотела расставаться с баллончиком — пришлось вырвать его силой. Ей это не понравилось, и она врезала мне кулаком в живот, чуть пониже «солнечного сплетения». От резкой боли меня едва не свернуло в бараний рог, дыхание остановилось, из глаз брызнули слезы. Как будто не женщина меня ударила, а дьявол, сидящий в ней, и не кулаком, а острым рогом.

— А чего ты злишься? — спросил я, с трудом, через боль втягивая в себя воздух.

— Потому что ты урод! — взвизгнула она, прижимая руки к лицу.

Воды поблизости не было, промыть глаза нечем, оставалось только терпеть.

— Идти сможешь? — спросил я, осторожно взяв блондинку под руку.

Я ничем не мог ей помочь, кроме как стать поводырем и довести до машины, где должна быть вода.

— Я тебя потом убью, — принимая мою помощь, сказала женщина.

К аллее вела извилистая тропинка, мне ничего не стоило врезать Вику головой в памятник, мимо которого мы проходили, но ей повезло: моя совесть оказалась сильнее искушения.

— Ты вообще кто такой? — зло спросила она.

— Друг Антона Каплунова.

Возможно, я выбрал не самый лучший вариант, можно было назваться, например, майором полиции, расследующим убийство Каплунова, но Вику провести непросто. В покойника она не поверила, значит, и с майором не пройдет: попросит предъявить удостоверение, и поплыву я, как та калоша по луже.

— Кто это такой?

— Бубновый валет.

— Ты больной.

Вика остановилась, сначала отвела от лица одну руку, затем другую, осторожно открыла глаза, посмотрела вдаль и пошла, грубо оттолкнув меня. Зрение восстанавливалось, больше она не нуждалась в моей помощи, но я не собирался ее отпускать.

— А ты — крестовая дама, — наугад сказал я, примеряя на себя образ комиссара Мегре.

— Тебе лечиться надо.

— Я тоже так говорил Антону. А его сегодня ночью в озере нашли. Его русалка утопила, и Костюху… Костюха, кстати, червовый валет… Игарик- пиковый, Джим — крестовый… Лена их всех утопила.

— Так Лена или русалка?

— Если Лену утопили, то кем она, по-твоему, стала? И куда ушла?

— В озеро?

— А вдруг?

Вика спешила к своей машине, ускоряя шаг, я едва поспевал за ней. На шпильках она держалась так же твердо и уверенно, как профессиональный хоккеист — на коньках. Ноги у нее длинные, сильные, мышцы бедер легкой волной перекатывались под тканью брюк, возбуждающе действуя на подсознание. Возможно, я отставал намеренно, на интуитивном уровне. Не до романтики мне сейчас, тем более с Викой, но у мужчин две головы, большая думает человеческим умом, а маленькая — животными инстинктами.

— Я тоже хочу в озеро, — сказала Вика, направляя на машину электронный ключ. — С головой.

Она открыла дверь, просунула руку в салон, схватила стоящую в подставке для стаканчика бутылку с минералкой, скрутила пробку, сложила ладошку жменей.

— Могу полить, — сказал я.

Но Вика пропустила мои слова мимо ушей, она не обратила внимания и на пластиковую пробку, которая вывалилась у нее из руки, тихонько стукнулась об асфальт, подпрыгнула и покатилась, как колобок от бабушки.

Вика сама плеснула себе в ладонь, умылась одной рукой, тихонько фыркая, — то ли от удовольствия, то ли от злости на меня. Или на покойную Елену. Или на весь мир. Есть люди, которые ненавидят всех и вся, и многие из них ездят как раз на красных автомобилях.

Вика умылась, из ниши в двери достала влажные салфетки, промокнула лицо, глянула на меня с презрением и осуждением, еще и желчно усмехнулась, как будто я не просто наблюдал, а подглядывал за ней в туалете.

— Можно съездить, — сказал я.

— Куда?

— На озеро. К тому месту, где Лену убили. Может, она сейчас там бродит, а ты ее здесь навестила, — кивнул я в сторону кладбища.

— Зачем она там бродит?

— Даму крестовую ждет. По ночам.

— Почему крестовую, а не пиковую?

— Потому что дама эта крест на ней поставила.

— Крестовая дама — это я? — Вика внимательно смотрела на меня.

Глаза красные, слезы еще не высохли, тушь размазана, тональный крем размыт. И волосы взлохмачены, как у ведьмы.

— Я этого не говорил.

— Ну как же не говорил? — одним уголком рта хищно усмехнулась она. — Говорил. Просто забыл… Врать нужно уметь, врать нужно, не завираясь.

— Я не говорил, я предполагал.

— Кто такой Антон… как его?

— Каплунов. Мой друг.

— Что с ним? Только давай внятно, без этих своих экивоков.

— Антон рассказал мне о своих друзьях, с которыми он изнасиловал и убил Елену Тихомирову. Сказал, что Лена уже убила Игарика, Джима и Костюху. Одного за другим. А вчера погиб сам Антон. Он утонул. На Медвежьих озерах, там, где они утопили Лену.

— Крестовая дама тоже ее топила?

— Антон не говорил.

— Сам придумал?

— Шесть карт было, четыре валета, дама и король.

— У кого было?

— Антон не говорил, просто про карты сказал.

— Значит, и дама с ними была… Но это не про меня. Когда Лена погибла, я в Испании была. И еще она была моей подругой, если это тебе что-то говорит, — едко усмехнулась Вика.

— Почему это не должно мне ничего говорить?

— Ну, может, ты сам своего друга убил, а меня тут лечишь… бредом, — немного подумав, добавила она.

С шоссе в сторону кладбища свернул полицейский «Уазик». Меня это встревожило, я сместился в сторону под прикрытие «Кайена». Вика заметила мой маневр и обличительно усмехнулась.

— А чего ты напрягся? — спросила она. — От полиции бегаешь?

— Не бегаю. Просто документов нет.

«Уазик» остановился, из машины вышел полицейский в фуражке, помог выбраться пожилой полной женщине в черном платке. На меня эти люди не обращали ни малейшего внимания.

— Баллончик есть, а документов нет?

— Какой баллончик?

Я сначала спросил, а затем глянул на газовый баллончик, который по-прежнему держал в руке.

— Сюда давай!

Вика шагнула ко мне, протягивая левую руку. А ударила правой — в шею. Я даже не понял, как это у нее получилось. Рука взвилась, раскрытая ладошка мелькнула перед глазами, как выуженная из воды рыба, и ребром врезалась мне в шею. Голову пронзила боль, а обратно в тело вылилась парализующая тяжесть. Я еще не потерял сознание, а уже мешком опускался на землю.

Глава 7

Ночь я провел в камере для временно задержанных. Здесь воняло все — обоссанный и посыпанный хлоркой угол, пропитанный миазмами жизни бомж, мой страх перед будущим.

Вика Тихомирова не раскололась, зато раскусила меня и сдала тому самому полицейскому, который привез на кладбище свою мать. В участок меня везли медленно и печально, зато приняли быстро и весело. Документов нет, приставал к женщине, требуя любви, чего с таким церемониться? А вечером на меня пришла ориентировка, и я оказался в ряду особо опасных преступников. Хорошо, бить не стали.

Утром, ближе к полудню, меня выдернули на допрос. Привели в затхлый с решеткой кабинет дознавателя, там, за столом, заваленном пухлыми картонными папками, дремал, скрестив на груди руки, старший лейтенант Шпатов. Наручники с меня снимать не стали.

— Еще сбежишь. — Шпатов приложил ко рту кулак, широко зевнул.

— Я не убивал Антона.

Мне стало смешно, причем на самого себя. Ну кто поверит в мою невиновность после того, как я сбежал, заперев следователя в своей квартире? И после моего бреда на мистическую тему. Русалки, валеты, короли, дамы… Даже Вика заподозрила меня в убийстве, чего уж тогда говорить о Шпатове.

— А кто мог его убить?

— Не знаю, — подавленно буркнул я.

Может, все-таки нужно рассказать про Елену Тихомирову, про Риту, которая чуть не до смерти напугала Антона? Вдруг это сработает? Вдруг вместо тюрьмы меня поместят в психушку? Там, конечно, не сахар, но и не горький перец, как в тюрьме.

— Что вы там про друзей Каплунова говорили? — спросил Шпатов.

— Это не я говорил, это Каплунов говорил. Спьяну. Придумал какого-то Игарика, Джима, Костюху…

— Придумал?

— Мы с Антоном пять лет в Москве — бок о бок, рука к руке. Если бы у него здесь были друзья, он бы познакомил меня с ними.

— Не познакомил?

— Даже не сказал.

— А как же вы узнали?

— Антон вчера… позавчера сказал. На пьяную голову.

Шпатов снова зевнул, взял со стола телефон, открыл в нем записную книжку, пробежал взглядом по тексту, напористо посмотрел на меня.

— В сентябре прошлого года на Медвежьих озерах погиб некто Игорь Степанович Борушин… — Он снова заглянул в свои записи. — Семьдесят восьмого года рождения. В январе этого года, на Крещение, там же утонул некто Прокудин Евгений Макарович… Семьдесят девятого года рождения. Практически ровесники Антона Каплунова… Что вы на это скажете?

— Может, и скажу, — пожал я плечами. — Но сначала вы скажите, как погиб Антон Каплунов? Когда? В какое время?

— В районе двенадцати часов ночи.

— В полночь?

— Утонул, — кивнул Шпатов.

— Сам?

— Сначала его придушили.

— В половине двенадцатого ночи я был во дворе своего дома, искал машину Антона. Мне позвонила его жена…

— Я знаю. И есть люди, которые видели вас во дворе своего дома.

— Да? — Я воспрянул духом, плечи расправились, голова поднялась.

— От вас Каплунов отправился к своей… знакомой женщине. Даже успел подраться с ее мужем, — усмехнулся Шпатов.

Настроение у меня резко улучшилось, я уже готов был улыбнуться вместе с ним. Антон — он такой, и подраться для него — как воды попить, и любовница у него могла быть.

— А кто его отвез на озеро?

— Отвез? — Оперативник сощурил глаз, с подозрением глядя на меня.

— Черепанов говорил, что с руля были стерты «пальчики».

— Да, за рулем кто-то был. Но из города Каплунов выезжал сам. И рядом с ним никого не было.

— А если сзади?

— Такая версия рассматривается.

— А можно рассматривать ее без меня?

Шпатов кивнул, вроде бы соглашаясь обнадежить меня.

— Не уверен. — Его слова не совсем соответствовали жесту.

— Но я не мог его убить.

— В половине второго ночи вас видели во дворе вашего дома. Старший лейтенант полиции Коржов даже собирался вас задержать. У вас был очень подозрительный вид. Да, кстати, какую кошку вы искали в кустах?

— Не было никакой кошки.

— А что было?

— Ничего. Просто решил сократить путь к подъезду.

— Через кусты?

— Через пьяную голову… Выпили мы с Антоном, а потом я добавил. Чтобы успокоиться… Элеонора позвонила, сказала, что Антон пропал, ну я и пошел, во двор искать его машину. На пьяную голову.

— От вас действительно пахло алкоголем, — пристально глядя на меня, медленно кивнул Шпатов.

— Это же не преступление?…

— А что за девушка жила у вас дома?

Я чувствовал себя спринтером после финиша. После утомительного забега мне нужно было взять паузу, отдышаться. Но Шпатов снова выстрелил над моим ухом из стартового пистолета, заставляя бежать дальше.

— Девушка?

Я столько уже претерпел, извертелся в поисках выхода из тупика, но так ни разу никому про Риту не сказал. И сейчас, когда у меня появился реальный шанс на спасение, глупо было бы вплетать ее в историю, и без того отдающую мистикой.

— Вы назвали ее своей дочерью, — сказал Шпатов, не спуская с меня глаз.

Нетрудно было понять, кто просветил следствие. Возможно, Элли сама сдалась в руки правосудия: бросила меня вчера, позвонила Черепанову и отправилась к нему на исповедь. Или сначала позвонила, а потом бросила…

— Да нет, просто знакомая… Мы с женой в разводе уже почти семь лет, у меня давно своя личная жизнь, и все равно я испугался. Ну, когда она Риту увидела. Вот я и ляпнул. Нет у меня никакой дочери.

— И где сейчас эта Рита?

— Она ушла еще до того, как появился Антон.

— Совсем ушла?

— Совсем.

— А что вы делали на кладбище, на могиле Елены Тихомировой? Вика Тихомирова утверждает, что вы к ней грязно приставали.

— Да нет, я просто пытался с ней поговорить. Хотел узнать, что она знает обо всем этом… Вы же сами сказали мне про… ну, кто там на Медвежьих озерах утонул?

Шпатов кивнул, заглянул в свой электронный блокнот.

— Борушин и Прокудин…

— Там еще третий кто-то был… Антон — четвертый, а был еще третий.

— Махорин Константин Витальевич. Утонул в апреле этого года. На Медвежьих озерах.

— В полночь?

— Почему в полночь?

— Ну, не знаю, подумал просто. Антон в полночь утонул. И Прокудин мог ночью, ну, если на Крещенье… С кем он там у проруби был?

— Я пока не готов ответить на этот вопрос, — качнул головой Шпатов. — Ни вам, ни вообще. Информация пока крайне скудная, будем разбираться. И еще, надо бы выяснить, что связывало Борушина, Прокудина, Махорина и Каплунова. Если Игорь Борушин — это Игарик, а Евгений Прокудин — Джим…

— Константин Махорин — Костюха, — добавил я.

— Вот-вот. Если они друзья Каплунова, если они вместе убивали Елену Тихомирову, то многое становится ясно… Непонятно только, кто убивает. Сама Елена Тихомирова не может…

— Возможно, это как-то связано с Викой Тихомировой.

— Хотите сказать, что это Вика убивает?

— Убивает?! — оторопело протянул я.

У Луны две стороны — передо мной Вика Тихомирова выставила себя в темном свете, а Шпатов поворачивал ее лицом к солнцу.

Зачем Вика приходила к Елене на могилу? Может, она давала клятву и дальше мстить ее убийцам? Или даже отчитывалась за смерть бубнового валета.

Вика и Лена были подругами, это во-первых. А во-вторых, Вика действительно могла убить, если она с такой легкостью отправила меня в нокаут. Изощренный удар — признак мастерства и даже профессионализма. Неужели это она мстит и убивает?

— Давайте не будем гадать, Максим… — Шпатов заглянул в свои записи: — Яковлевич. Давайте сначала разберемся с друзьями Каплунова. Если они действительно друзья… А потом уже дойдет очередь и до Вики Тихомировой. Кстати, почему она Тихомирова? Сестра Елены?

— Жена… Вторая жена ее мужа.

— Понятно.

— Что-то нечисто в этой семейке, — сказал я.

— Разберемся. Обязательно разберемся… — Оперативник поднял руку, как это делают, подставляя локоток даме, но всего лишь глянул на часы, приподняв рукав куртки. — Но — потом.

— Когда потом? — уныло спросил я.

Он-то сейчас уедет в свой отдел, а я останусь, пока за мной не прибудет конвой.

— Я вам позвоню.

— Куда, в Бутырку?

— Не надо в Бутырку… — усмехнулся Шпатов. — Вы свободны, Максим Яковлевич… Жаль, не могу подбросить вас до Москвы. Сразу вас не отпустят — формальности, а я очень спешу…

Оперативник записал номер моего телефона, который остался дома, пожелал удачи и ушел, оставив меня в недоумении, близком к эйфории. За один только побег меня могли привлечь по всей строгости закона, а еще я закрыл следователя в своей квартире, фактически лишив его свободы. Полицейские гонялись за мной, тратили силы, рассылали ориентировки — это большой «минус» в мое личное дело. Но нет, меня действительно отпускали домой, правда, из участка я вышел часа через два после того, как уехал Шпатов. Еще и ключи от квартиры вернули, которые он привез с собой и передал в дежурную часть.

А вот денег у меня не было и документов тоже, но положение спасло такси и мое честное слово. Машину вызвали по приложению, а деньги я собирался взять дома, из тайника, где у меня хранилась наличность. Открывая дверь, я надеялся застать дома Риту, но, увы, в квартире меня встретила мертвая тишина.

Я расплатился с таксистом, щедро накинув сверху, дома заказал пиццу и пустил в ванну горячую воду. И снова на ум пришла Рита, мне даже показалось, будто кто-то коснулся меня рукой. Если это ее призрак бродит по дому, то не страшно, даже волнующе приятно.

Обычно я не принимал ванну, предпочитая душ, но после тюремной камеры с вонючим бомжом захотелось отмокнуть в горячей воде, вымывая телесную грязь из глубин кожных покровов, успокоить нервный зуд и согреть душу.

Но в спокойной тишине ванной комнаты меня накрыло чувство одиночества. Казалось бы, вот он, долгожданный покой, никто не гонится, не надо прыгать в собачье дерьмо, не скрипит противно решетка тюремной камеры, но не было чувства победы, и остро не хватало Риты. Я ощущал присутствие этой чудесной девушки в каждом звуке, в шелесте пены, в легком бурлении воды, в своем тихом вздохе по ней.

И еще вдруг захотелось вернуться на кладбище, постоять в тишине, подумать, перебирая мысли, как четки на веревочке. Нет, я не ощущал там присутствия Риты, но мне хотелось еще раз глянуть на памятник, как в окно, в котором мертвые выглядят как живые. И еще я хотел спросить у Елены, как мне найти Риту, уж она-то могла дать мне ответ.

А Риту я должен найти: живая или мертвая, она нужна мне. Живую буду любить, а мертвую предам земле, упокою ее душу. Я думал об этом на полном серьезе, не чувствуя себя сумасшедшим, но сердце ушло в пятки, когда вдруг открылась дверь.

Я ожидал увидеть Риту с белым лицом и чернильными губами, но на меня смотрела Элли. Вот уж кого я не хотел сейчас видеть и даже знать.

— Ты уже здесь? — Она радовалась так, как будто между нами не было предательства ни в прошлом, ни в настоящем.

— Знаешь ты кто? — стараясь сохранять спокойствие, спросил я.

И закрыл глаза, не желая видеть ее.

— А что мне оставалось делать? Позвонил Черепанов, сказал, что находится рядом. Если бы я не уехала, он бы тебя нашел. Элли далеко не дура, она должна была понимать, какую ахинею несет.

— Ты, наверное, думаешь, что я сумасшедший, если скармливаешь мне этот бред.

— Но Черепанов звонил мне! — Элли смотрела на меня с искренним возмущением, и это не могло не раздражать.

— Исчезни! — Я потянулся к душевой лейке, которая лежала на смесителе.

— Ну, хорошо, — неохотно согласилась она.

Когда я вышел из ванной, Элли чистила картошку. Нож мелькал в ее руках, как смычок над скрипкой виртуоза. Фартук был не просто наброшен, а завязан на все узелки.

— Я же сказал — исчезни.

Я с осуждением смотрел на нее, но Элли как будто не замечала этого. Она бросила картошку в кастрюлю; не успело еще сойти волнение с поверхности воды, как вслед за одним клубнем полетел второй. Элли была шустрой во всем: готовила быстро и вкусно, в доме убиралась до стерильной чистоты, голова у нее никогда не болела. И от одного мужа к другому перебегала ловко и проворно. Черепанову меня слила — как польку-бабочку станцевала.

— Ты мне здесь не нужна.

— Мы должны держаться вместе, — не поднимая головы, сказала она.

— Не будем мы вместе. Ни на кладбище, ни здесь.

— Кстати, о кладбище… — голос Элли дрогнул. — Я узнала ту девушку, которая была у тебя.

— Черепанов показывал тебе фотографию с памятника?

Меня задержали вчера вечером, а сейчас уже половина четвертого, Черепанов за это время мог несколько раз съездить на кладбище и допросить Элли.

— При чем здесь Черепанов? — занервничала она. — Ты же сам говорил про русалку, а ездили мы вчера к кому?…

— Ты говорила с Костровой?

— Нет. Но читала ее публикацию.

— Вместе с Черепановым?

— Да при чем здесь Черепанов?! — Элли неосторожно дернула рукой, чиркнула ножом по ногтю и рассекла его до мяса.

Нож она бросила в мойку, а раненый палец подставила под струю холодной воды.

— Это все из-за тебя! — захныкала Элли. — Пристал со своим Черепановым!.. Перекись неси!

Рана оказалась пустяковой, я обработал ее перекисью водорода, туго перевязал и проделал все это с каменным лицом.

— Тебе совсем не жалко меня, — тоскливо вздохнула Элли, наблюдая за мной.

— Мне жалко Лену, которую убил твой муж.

На самом деле я испытывал жалость к Элли, но именно поэтому и хотел поскорее избавиться от нее. Она уйдет, и мне станет легче.

— Антон никого не убивал. Ты сам все придумал.

— Я придумал Риту.

— Почему придумал?

— Я тебе больше ничего не скажу.

Я не хотел выдумывать небылицы, доверил эту честь самой Элли, даже вдохновил ее на творчество, подкинув пищу для размышлений. При всех своих достоинствах и недостатках она была типичной женщиной: любила поговорить и умела находить невероятное в самом очевидном.

— Это была не Рита? — спросила она.

Я всего лишь качнул головой, подтверждая ее догадку.

— Это была девушка с памятника?

— Вечно молодая, — кивнул я.

— Ты шутишь! — Элли взволнованно вцепилась мне в руку, забыв о порезанном пальце.

— Но ты же видела ее.

— Ну, она, конечно, очень похожа на эту… на Елену Тихомирову, да?

— Она не просто похожа, Антон узнал в ней Лену.

— Да иди ты! — Элли вцепилась в меня обеими руками.

— Можешь спросить у Черепанова… Он следователь, он может узнать.

— Что узнать? — Она смотрела на меня завороженно, с бледным видом.

— Возможно, у Лены Тихомировой была дочь. Как две капли воды похожая на мать.

— Ну, конечно! — Элли облегченно выдохнула, разжимая пальцы.

Наконец-то я мог высвободить руку. Что-то не очень хотелось подставлять плечо женщине, которая предала меня с легкостью мартовской кошки.

— У тебя же с Черепановым все вась-вась? — с подвохом спросил я.

Элли сначала кивнула, только затем встрепенулась, широко распахнув глаза:

— Что значит «вась-вась»?

Я усмехнулся, язвительно глядя на нее. Это мне впору требовать объяснений, но я не собираюсь припирать ее к стенке, просто буду держаться подальше от помойки. Возможно, даже с пользой для себя.

— Он позвонил мне, сказал, что у него масса вопросов…

— Это хорошо, что у вас доверительные отношения, — кивнул я, направляясь в спальню.

— Нет у нас никаких доверительных отношений! — топнула ножкой Элли.

Но я ее не слушал. Закрылся в комнате, причесался, оделся, обрызнулся одеколоном, собрал в сумку документы, деньги, телефон. Я ухожу, а Элли пусть остается, в конце концов, половина этой квартиры по закону принадлежит ей.

— Ты куда? — перегораживая мне путь, испуганно спросила она.

— Я думал, ты уже уехала.

— Не собираюсь я уезжать!

— А надо бы. Поговоришь с Черепановым, он уже должен был поднять биографию Тихомировой, — проговорил я, размышляя вслух. — Может, у нее все-таки была дочь.

— Не было у нее дочери! — мотнула головой Элли.

Я едва не фыркнул, глядя на свою бывшую любовь. Пока я собирался, эта хитробыстрая уже успела позвонить Черепанову, видимо, все-таки есть между ними отношения. Интересно, насколько близкие?

За последние сутки Черепанов мог и на кладбище побывать, и с Элли переспать. А чем черт не шутит? Особенно там, где водятся русалки и водяные.

Но если Черепанов располагает информацией, значит, его интересуют события шестнадцатилетней давности, возможно, он копает под Аркадия Тихомирова и его жену.

А старшего лейтенанта Шпатова интересовала компания насильников и убийц. Сегодня он очень куда-то спешил, возможно, у него есть какая-то зацепка. Но так и я знал, с какой стороны зайти. Этим и займусь. А Элли останется здесь, она женщина ненадежная — и нашим, и вашим, и споем, и спляшем. К тому же я уже пытался выйти через нее на давнее прошлое Антона, возможно, она действительного ничего не знает.

— Зато был сын, у матери… — Я глубокомысленно приложил палец к щеке, немного подумал и вопросительно посмотрел на Элли. — Ты свекрови звонила?

— Да, звонила. — Ее лицо дрогнуло, поплыло, из глаз потекли слезы. — Я думала, у меня сердце остановится… Это все так жутко! А столько всего нужно!.. Как подумаю, что Антона хоронить надо, жить не хочется.

— Жить надо.

Элли бросила на меня взгляд, полный истеричной мольбы:

— Ты бы мог помочь мне… Мне сейчас так нужна твоя поддержка!

Я кивнул, вспомнив, как вышел вчера из редакции, а Элли — тю-тю, уехала. Не захотела она помогать мне, прокаженному, да и свою шкурку надо было спасать…

— Когда Татьяна Викторовна должна подъехать? — спросил я.

— Завтра, сказала, будет… Хотела сегодня, а толку? Антон в морге, когда выдадут тело, я не знаю. Там же криминал, ведется следствие…

— Ты давай к сыну езжай, вдруг он уже все знает. Как он там себя поведет, может накуролесить с горя.

— Ты меня выгоняешь?

Элли расплакалась, требуя утешения. А я — человек, душа у меня, может, и не резиновая, но точно — не черствая, и каждый всхлип — как будто птичка клювиком по хлебной корочке. По крошкам, по зернышкам — глядишь, и пробьют слезы брешь в душе, а Элли туда с ногами, навсегда. Мне оно нужно?

И все же я смог отвязаться от обузы, вызвался съездить в Ростов, привезти мать Антона и даже взять опеку над ней до самых похорон. С горем пополам спровадил Элли домой, собрался, взял термос с кофе, забрал машину с паркинга и отправился в Ростов.

На выезде из Москвы, на Ярославском шоссе я попал в пробку, кое-как прорвался, до Сергиева Посада тащился в плотном потоке, дальше пошел быстрей.

От Москвы до Ростова всего двести километров, даже со всеми дорожными трудностями дорога заняла четыре часа. Еще не стемнело, а я уже был дома.

— Что случилось? — спросил отец, встревоженно глядя на меня.

И мне стало стыдно. Домой меня могла привести только беда, неприятность или болезнь — моя или кого-то из близких. А просто так взять и приехать на выходные к родителям было недосуг. У них же свой дом на окраине города, сад, огород, это же за лопату надо браться или за молоток — забор там поправить, доску какую прибить. Да и сортир на улице — оскорбление для моей нежной городской задницы.

Родители уже немолодые, им не только деньгами помогать нужно, но и личной заботой, а сын — ленивый эгоист… И стыдно мне стало, и дал я зарок — погостить месяц-другой в отчем доме. Ну, и навещать родителей два или хотя бы раз в месяц.

— Ничего не случилось, — соврал я.

Мама уже все знала, но попросила ничего не говорить отцу. Сердце у него слабое, и мама старалась не впускать в дом плохие новости, поэтому не стала говорить о гибели Антона.

А узнала она одной из первых, потому как дружила с Татьяной Викторовной. И я хорошо знал эту женщину, поэтому и отправился к ней на ночь глядя.

Мать Антона обняла меня как родного сына, пустила слезу на грудь, позвала к столу. Смерть сына стала для нее сильным ударом: волосы стали еще белей, резко прибавилось морщин, женщина даже потеряла в росте.

Я не стал ничего спрашивать, просто попросил показать семейный, а вместе с ним и дембельский альбом, о котором как-то рассказывал Антон.

Мы жили с ним на одной улице, в юности особо не дружили — так, знались, здоровались. Антон был старше меня на три года. Я из одной компании, он — из другой, но улица-то одна, честь этой малой родины иногда приходилось отстаивать на кулаках. И мы вместе с Антоном однажды дрались за свою улицу на дискотеке. Было жарко, я потом недели две ходил с синяками.

Потом Антон ушел в армию, остался в Москве, чем он там занимался, с кем работал, я не знал. Только позавчера он по пьяному делу приподнял занавес. Но кто такие эти Костюха, Джим, Игарик? Спасибо Шпатову, теперь я знал их по фамилиям, но все равно этого мало.

В семейном альбоме я увидел фотографию выпускного класса. Галерея учителей и одноклассников, под фотографиями в медальонах — имена и фамилии.

Своя «Доска почета» была и у меня, да и у всех, кто учился в школе. Ничего в этом удивительного: спрос на такие фотографии существует издавна, технологии производства выпускных альбомов отлажены.

Удивила меня точно такая же фотография в дембельском альбоме, верхний ряд — командиры — от прапорщика до майора, нижний — сержантский и рядовой состав. Сборная фотография взвода, человек пятьдесят, включая командиров. Кто-то же додумался пригласить фотографа, собрать деньги, заказать, организовать. Видно, дружный был у Антона взвод.

Все бы ничего, но мое внимание привлекла фотография сержанта с крупным носом и толстыми, но не жирными щеками. Возникло вдруг ощущение, будто передо мной фотография мертвого человека, и, как оказалось, не напрасно. Человека со снимка действительно уже не было в живых. Об этом свидетельствовала подпись: «ст. с-т Женя Прокудин». Первая ласточка прилетела. Первая мертвая ласточка.

Я просмотрел фамилии, но ни Борушина, ни Махорина там не нашел. Зато, начиная со второй страницы альбома, было полно фотографий с Прокудиным — то на турнике с голым торсом, то перед строем вооруженного до зубов отделения. На бронетранспортере в обнимку с Антоном, с ним же в расположении роты, у доски документации — один с повязкой дежурного, другой просто дневальный со штык-ножом на солдатском ремне.

Настоящей сенсацией стала для меня фотография, на которой Антон и Прокудин тискали юную блондинку с невероятными глазами. Она стояла между ними, раскинув руки, а они жались к ней, обнимая за талию, их руки перекрещивались где-то за ее спиной.

Это была Вика Тихомирова — юная, бесхитростно красивая. На этом снимке она не пыталась изображать из себя фотомодель, не подбирала позу — обнимала парней, казалось, от всей души, по-дружески, но все равно смотрелась очень эффектно. А ее глаза могли свести с ума — столько в них было огня и обаяния. Там, на кладбище, я видел совсем другие глаза — красивые, но холодные, как будто неживые.

Пояснений мне Татьяна Викторовна дать не могла, не знала она, кто такой старший сержант Женя Прокудин, Антон ей ничего не рассказывал. Возможно, у Антона был роман с Викой, но Татьяна Викторовна об этом не знала. Да, были какие-то девушки, но Антон не афишировал свою личную жизнь, пока не женился на Элли.

Зато Татьяна Викторовна знала, где он работал в Москве сразу после армии. Сказала мне и название охранной фирмы, и ее адрес.

Домой я вернулся в районе полуночи. Родители уже спали, свет в доме не горел.

Черная с белым дворняга подошла ко мне сбоку, ткнулась мокрым носом в ногу, с тихой радостью заскулила. Гавкать Чернобелка не могла, отец строго-настрого запретил ей лаять без нужды, а она — собака умная, хотя и не очень страшная: ростом не вышла. Покусать грабителя она еще сможет, а загрызть — нет. Но какие могут быть грабители на нашей улице? Район бедный, добром здесь не разживешься, да и нарваться можно. У отца есть ружье, у соседа дяди Ромы и вовсе автоматический карабин. А народ у нас живет дружно: если что, любую напасть на вилы поднимут.

Я сел на скамейку под яблонькой, запустил руку псу в лохматую шерсть, почувствовал, как на запястье прыгнула и тут же соскочила блоха, но не остановился, погладил собаку, пока она от удовольствия не завалилась на бок и не задрала ноги.

Даже стерилизованная собака до конца своих дней остается сукой. Почему-то вспомнилась Элли. Возвращаться к ней не хотелось, но я дал слово. Завтра утром в дорогу, отвезу в Москву Татьяну Викторовну и снова попаду к Элли в кабалу.

Я поднялся, повернул к дому, но замер в раздумье. Не хотел я к Элли, может, мне остаться здесь, у родителей? Найму такси, завтра к обеду Татьяна Викторовна будет уже в Москве, пусть Элли сама возится с ней…

А как же Вика Тихомирова? Мне просто необходимо встретиться с ней, поговорить, пусть она еще раз спросит, кто такой Антон? Тогда я покажу ей фотографию, которую одолжила мне Татьяна Викторовна…

Из темноты улицы выплыл черный силуэт. Человек приблизился к воротам, помахал мне рукой. Во дворе было светлей, чем за оградой, человек видел меня, а я не мог разглядеть его лица.

— Макс!

И голос я его не узнал. Но Чернобелка не встревожилась, даже с земли не поднялась — лежит, смотрит на меня в ожидании ласки. Тьфу на нее…

Я подошел к воротам, но человека, стоящего за ними, так и не узнал. Ветровка на нем, капюшон поднят, волосы закрыты, видны массивные надбровья, широкий нос, то ли шрам у него на щеке, то ли носогубная складка такая глубокая.

— Макс, ты что, не узнаешь меня? — удивленно спросил он.

— Горбыль?

Мужик взрослый, с грубым лицом, примерно моего возраста. Но разве я похож на себя прежнего?

И Горбыль мог измениться: со времени моего детства прошло, считай, четверть века. У Горбыля тоже были крупные черты лица, широкий нос, складок на щеках я не помнил, но разве они не могли появиться? И голос загустел, заматерел — такое бывает.

— Ну, а кто ж!.. Пошли, накатим за Антоху!

Горбыль повел рукой, показывая на машину, которая стояла на дороге. По силуэту похоже на внедорожник, но какая марка — не разобрать.

— Да мне завтра утром уезжать, — качнул головой я.

— Ну, как знаешь.

Горбыль глянул на меня угрюмо, с осуждением, как на законченного подлеца. И мне снова стало стыдно: родителей избегаю, старых друзей знать не хочу. Нельзя так, не по-людски это.

— Ну, если только по одной, — сказал я.

Горбыль не остановился и не обернулся, просто махнул рукой, подзывая к себе. Не хотелось мне идти за ним, но разве я не собирался изменить свою жизнь?

Я вышел за калитку, нагнал Горбыля возле машины, которая действительно оказалась внедорожником, причем не последней марки. Черный «Паджеро» был начищен до блеска, отсвечивал даже в темноте.

И Горбыль — под стать своей машине. Ветровка на нем отменного качества, с логотипом «Prada» на видном месте. Эмблема бросилась в глаза, когда он повернулся ко мне лицом. А может, это и не Горбыль вовсе?

— Ты кто? — спросил я.

Ответом послужил мощнейший удар в район «солнечного сплетения», сильная боль сложила меня пополам. И тут же в плечо воткнулась игла, содержимое шприца с болью влилось в мышцу. Я среагировал, разогнулся, но сильный удар в кадык выбил из меня дух.

Глава 8

Ветви калины с шорохом скребли по стеклу, оставляя на нем крохотные белые цветочки, которым уже никогда не стать кислогорькими ягодками. Извивалась и пышная верба: ветер вытряхнул из нее стайку воробьев, эти взъерошенные комочки, отчаянно взбивая крыльями воздух, пронеслись над машиной, едва не задев крышу.

Я полулежал на заднем сиденье, в салоне больше никого не было, тихонько играла музыка. Руки не связаны, ноги свободны, дверь открыта, останавливать меня некому.

Я открыл дверь, вывалился из машины, упал на корточки, поднялся, озираясь. Темно-серый «Паджеро» стоял на лесной поляне, вокруг ни души, только деревья на ветру покачиваются. Ветер упругий, плотный, но теплый и не очень порывистый, мне самому вдруг захотелось покачаться на нем. Под ногами мягкая зеленая трава, штанина вся в белых «парашютиках» одуванчиков — такой вот на меня высадился десант. Вчера ночью все было гораздо хуже. Два удара, укол, скорее всего со снотворным.

Трава сухая, нет на ней утренней росы, да и солнце уже высоко. Я вспомнил о часах, поднял руку, глянул на свой «Тиссот». Двадцать три минуты двенадцатого. Долго же я спал под наркозом. Без наручников, но в часах, которые с меня могли снять. Где Горбыль? Где все? Почему я здесь, на этой чудесной полянке в объятиях теплого ветра?

— Макс, — тихо раздалось из-за спины.

Я усмехнулся, услышав голос Риты. Сколько раз уже я покупался на эти звуковые галлюцинации, пора делать выводы.

И все же я обернулся. И увидел Риту! Она стояла передо мной в знакомом зеленом костюме с красной ящеркой и смотрела с ласковой насмешкой. Кожа лица нежная, чистая, будто подсвеченная изнутри, но — здорового цвета с матовым оттенком, губы розовые, как у живой девушки. Но на том свете все должны выглядеть как живые, если, конечно, это не ад.

— Я в раю?

— Было больно? — спросила Рита, нежно коснувшись пальцами моего горла.

«Горбыль» мог убить меня ударом в кадык, там, кажется, распухло и даже болело, но я мог свободно дышать и глотать.

— Да так…

Рита опускала руку, но я поймал ее, приложил теплую ладошку к своей щеке. Она смотрела на меня удивленно, с легким возмущением и одобрением одновременно. Наверное, я выглядел нелепо.

— Теплая рука.

— Конечно, теплая.

— И ветер настоящий.

— Я ненастоящая. — Рита отдернула и опустила руку.

— Ты должна мне многое объяснить, — сказал я.

— Я никому ничего не должна.

— Чья это машина? Где владелец?

— Он ушел.

— Куда?

— Ушел, и все. — Рита смотрела на меня, медленно качая головой.

Она не просила меня молчать, просто не хотела отвечать на мои вопросы. Но я не мог молчать. Будь на ее месте Элли, я бы просто ушел, пусть воображает себе в одиночестве. Но Риту я оставить не мог, слишком долго я ее искал. Целых три дня.

— Бросил все и ушел? Так не бывает.

— А как бывает? — Рита улыбалась мне дружелюбно, тепло, но при этом я не был для нее своим.

Уже не чужой, но еще не свой. Возможно, она мне доверяла, не боялась получить удар в спину, но не было в ней стремления опереться на мое плечо. Кто-то другой вел ее по жизни, этого человека она и слушалась, возможно, с фанатичной преданностью. Может быть, этот человек и похитил меня сегодня ночью. Избил, вколол снотворное…

— Этот человек — мой враг, — в раздумье проговорил я.

Рита кивнула, подталкивая меня к продолжению, ей интересно было знать, о чем я думаю.

— Если ты с ним, значит, и ты… — Я не закончил фразу, но Рита, конечно же, меня поняла.

— Я тебе не враг.

— А этот человек? — Я кивком показал на машину.

— Он мог быть врагом… А мог быть и другом…

— А ты кто — друг или враг?

— И не друг, и не враг…

— Ты просто воспользовалась мною… — Я скривил губы, с обидой и осуждением глядя на Риту.

С тремя валетами она разобралась еще до того, как хитростью проникла в мой дом, где всего лишь зафиксировала результат, порвав три карты у меня на глазах. Остался четвертый, бубновый валет, именно за ним Рита и пришла. Свернулась клубком у меня на груди, а когда появился Антон, ужалила его.

Сама она утопить его не могла, потому как в момент убийства находилась у меня, видимо, у нее имелся сообщник — на темносером «Паджеро». Этот человек выследил Антона, забрался к нему в машину, заставил ехать на Медвежьи озера, а в полночь привел в исполнение приговор…

— Зато мы подружились… — Рита мягко шагнула ко мне, нежные руки обвились вокруг моей шеи, теплое мятное дыхание коснулось уха.

Ее обаяние вливалось в меня ароматным коньяком, насыщая и воспламеняя кровь. Я чувствовал опьянение, душа трепетала от восторга, а беды и тревоги тонули в бурлении чувств.

— Я взрослая… — прижимаясь ко мне, тихо, почти шепотом проговорила Рита. — Мне было восемнадцать, когда я вышла замуж.

Я молчал. Рита могла быть замужем, возможно, сегодня ночью меня похитил ее муж, неудивительно, если сейчас он где-то рядом. Но мне все равно. Даже если он наблюдает за нами — все равно. Чувства не просто переполняли меня, их было столько, сколько с другими женщинами я не смог пережить за всю жизнь. Не страшно умереть, испив эту чашу до дна…

— А в двадцать меня убили, — сказала она.

Рита очаровала меня, околдовала — разум отказывался воспринимать ее в потустороннем свете, бунтовать против сверхъестественной природы вещей. Я поверил Рите, но даже не дернулся, хотя держал в своих объятиях мертвую женщину.

— Твой друг Антон был моим убийцей… — шептала она.

Я не оттолкнул Риту, более того, еще крепче прижал ее к себе. Но при этом даже не пытался снять с нее куртку, залезть под футболку, повалить на траву. Да она и сама далека была от порока, в легкой вибрации ее тела не чувствовалось горячечного возбуждения, которое заставляет срывать одежды и обнажать душу. Да я и не требовал от нее страсти. Зачем нужен секс с его тычиночным контактом, когда я сгорал от сильных чувств, врастая в любимую женщину всем своим телом? Я сливался с Ритой в одно целое, с Элли у меня такого и близко не было.

— Ты сам должен был его за это убить.

— Я тогда не знал.

— А если бы знал?

— Убил бы, — ничуть не сомневаясь, сказал я.

Все-таки я врос в Риту, в ее чувства, страдания и ненависть к своим убийцам. Я почувствовал себя в озере: кто-то держал меня за голову, не позволяя высунуться из воды, жить мне осталось совсем чуть-чуть.

А ведь Рита пережила не только это… Надо было ей сразу все рассказать, тогда бы Антон не ушел от меня живым. Я бы его своими руками…

— Ты любишь меня? — спросила Рита.

— Больше жизни, — сказал я.

— Жизни нет… Я живу только до тех пор, пока не отомщу… Ты будешь любить меня потом?

— Буду.

Я усмехнулся, наблюдая за собой глазами Риты. Только полный псих может любить мертвую женщину, живое и теплое тело которой в любой момент могло превратиться в холодный скользкий гнойник. Рита глубоко загипнотизировала меня, подчинила себе мою волю, я это осознавал, но даже не пытался сбросить оковы. От любви сходят с ума, и я тому яркий пример.

— Ты знаешь, где моя могила, — сказала она.

Я кивнул, рассеянно и даже отстраненно думая о несовершенной природе человека. Будь у меня четыре руки, я бы мог обнять Риту еще крепче…

— Ты будешь меня навещать?

— Буду, — сказал я с удивительной даже для меня серьезностью.

Рита вдруг звонко засмеялась, оттолкнула меня и отошла на шаг. Ее яркая улыбка, казалось, затмевала свет солнца, сколько в ней было живого огня и задора. Рита смеялась, ласково укоряя меня за глупую легковерность, но мне совсем не было стыдно. Ну да, поверил ей, стал жертвой мистификации, но у меня была уважительная причина — я любил Риту. Я помешался на ней.

— Только, пожалуйста, не приноси четное количество цветов. На самом деле мы там не мертвые, мы там живые, и цветов должно быть нечетное число.

Рита улыбалась, но не шутила. И о своей загробной жизни говорила как о чем-то нормальном, естественном, просто недоступном для понимания обычных людей. Но я уже был не обычный человек — Рита посвятила меня в таинства загробного мира.

— Мне нужно прийти в себя, — сказал я, шагнул к машине и оперся рукой о капот.

Голова не кружилась, перед глазами не плыло, не чувствовал я и слабости в ногах, но равновесие терял. Как будто разум хватал меня за грудки, тряс, толкал, пытаясь вернуть в чувство. Рита улыбалась, но в ее взгляде угадывались тревога и даже переживание за меня.

— Скажи, что ты живая! — потребовал я.

— Я живая. — Для большей убедительности она приложила руку к своей груди.

— Просто очень похожа на свою мать.

— Очень похожа на свою мать, — повторила Рита.

— У Елены Тихомировой была дочь.

— У Елены Шелестовой не было детей. Иначе бы она просто не смогла выйти замуж за своего Аркадия.

— А она этого хотела? — Я сам уловил горькие нотки ревности в своем голосе.

— Он этого хотел… А она не возражала… У тебя родители есть, а у меня… У Лены Шелестовой был только отчим.

На меня навалилась сонливость, верхние веки налились ватной тяжестью, Рита все поняла, открыла правую переднюю дверь. Я сел в машину, а она встала рядом, одной рукой обняв меня за плечи. Как будто спасательный круг на меня набросила, не позволяя при этом высунуть из него руки.

— Если тебе интересно, могу рассказать.

Одна ее рука обвила мою шею, другая легла на коленку, и еще Рита прижалась грудью к моему плечу, я ощутил тепло ее наливной упругости. Как тут уснешь?…

И все же сон одолевал меня. Или это ночное снотворное давало о себе знать, или Рита подавляла мою волю своими чарами. Если последнее, то мне уже все равно. Пусть околдовывает, пусть порабощает, лишь бы никуда не исчезала. Или забрала бы с собой…

* * *

Артем Васильевич любил жизнь во всех ее проявлениях. Работал инженером на угольной шахте, чинил и воскрешал к жизни горное оборудование. Дело мастера боялось: техника не простаивала, уголь шел на-гора. Начальство могло задержать зарплату шахтерам, но Артем Васильевич получал свое вовремя и сполна, плюс премии — то за одно, то за другое, то за все сразу.

Деньги были, вокруг — женщины, друзья. С одними Артем Васильевич выпивал, с другими гулял, но при этом не забывал и про свою новую семью: жену баловал обновками, падчерицу — игрушками. И подраться мужик любил, и выпить, и с бабами куролесил, но жену не обижал и на Лену голоса не повышал.

Лене было четырнадцать, когда мама попала в грозу, и ее убила молния; смерть, говорят, была мгновенной. Артем Васильевич принял это как наказание за свои грехи — бросил пить, гулять, допоздна пропадал на работе. А ночевать приходил домой, к своей красивой и неродной дочери.

Жены нет, про баб забыл, водку с мужиками не пьет — людям, конечно, стало интересно, в чем причина такого резкого перевоплощения. А там, где нездоровое любопытство, там всегда злые языки…

Сначала на Лену просто косились, потом стали в глаза называть «юной развратницей». И чем больше она оправдывалась, тем очевидней становилась ее вина. В конце концов, девушка не выдержала и, окончив девять классов, уехала из родного поселка, да не куда-нибудь, а прямиком в Москву.

Там Артем Васильевич ее и нашел, но домой забирать не стал. Устроил в престижный финансовый колледж, оплатил обучение, вернулся домой, а через месяц погиб в шахте. Взрыв метана, обвал, об этом даже писали в газетах.

В семнадцать лет Лена все еще училась в колледже. Летом, после второго курса, она проходила практику в отделении банка, там ее и приметил Аркадий Тихомиров.

Тогда ему было всего тридцать шесть, но Лена воспринимала его как мужчину, который годился ей в отцы. Это ее и пугало: в памяти еще не остыла злая клевета, от которой она сбежала в Москву. «Деревня» осталась далеко в Сибири, но Лена слышала ее голос глубоко в себе, этот комплекс обострился с появлением Аркадия.

Мужчина пытался ухаживать за ней, но она избегала встреч с ним, он предложил ей серьезные отношения, а Лена пригрозила ему милицией. Аркадий отступил, но слишком уж глубоко запал милый образ не избалованной судьбой девушки — после короткого затишья осада началась с удвоенной силой. Было все: терпение, подкопы, набеги, грохот салютующих орудий… И через год Лена сдалась: ответила согласием на предложение руки и сердца. Еще через несколько месяцев, уже после свадьбы, она переехала в роскошный особняк в сосновом бору, в нескольких километрах от Москвы.

Аркадий Тихомиров занимался оптовой торговлей, фирма процветала, деньги текли рекой, дом — полная чаша, Лена попала в такую жизнь, о которой ее подруги даже не могли мечтать.

Девушкой она была тихой, домашней, мирская суета и яркая мишура ее не привлекали, хвастаться перед подругами своим счастьем вовсе не хотелось. И все же вирус зависти проник в ее дом.

Лена продолжала учиться в колледже. Новая подружка Вика Прокудина не давала ей проходу: выспрашивала, выпытывала, каково это — быть женой миллионера? Вика тщательно скрывала свой корыстный интерес, и, в конце концов, Лена сдалась: пригласила подружку домой.

Вика вела себя скромно, на Аркадия не засматривалась. Лену это успокоило, а зря. Знакомство с Аркадием Тихомировым стало для Вики пропуском в красивую жизнь. Сначала она стала его секретаршей, а затем и любовницей. Лена об этом даже не знала: в дела мужа она не лезла, занималась исключительно домом, а изменник и не думал разводиться с ней, даже не придавал значения своей новой увлеченности. Лена — для него все, а Вика — всего лишь эпизод, который скоро пройдет и забудется.

Но Вика не хотела быть пройденным этапом, в ее голове зрел страшный план. В Москве, в охранном агентстве, работал брат Женя, он мог все устроить, причем с пользой для себя. Лучше быть начальником службы безопасности солидной фирмы, чем прозябать на должности рядового охранника. Вика устроит ему повышение, для этого нужно всего ничего — занять освободившееся место в супружеской постели Тихомирова. Прокудин должен был открыть сестре вакансию, и он взялся за дело.

Хозяйством занималась домработница: она и готовила, и убиралась. Но и Лена не сидела сложа руки — продукты к разделочному столу добывала она. А где можно было купить хорошее свежее мясо, как не на рынке? Там же продавались и сочные, созревшие на жарком южном солнце помидоры. На продуктовом рынке Лена и попала в расставленную ловушку — ее вырвали прямо из толпы, погрузили в фургон и повезли на смерть.

Сначала Лену напоили — силой, через воронку, а потом изнасиловали. Подонков было четверо, отметился каждый. Лена была пьяна, но чувствовала все, ощущение жуткого кошмара ни на секунду не покидало ее. До того как умереть, она успела выплакать все слезы.

Ее тело нашли на следующий день, а еще через неделю экспертиза сделала окончательное заключение. В половой контакт потерпевшая вступала в состоянии сильного алкогольного опьянения и, по всей видимости, добровольно, а как еще можно было объяснить отсутствие синяков на ее теле? Гематома была только на груди, кто-то делал утопленнице искусственное дыхание, но, <увы, спасти ее не удалось. По всей видимости, после обильного секса Лена решила искупаться, зашла в воду, но не рассчитала силы.

Аркадий Тихомиров отказывался верить в эту версию, но следователь Черепанов не поленился навести справки о Лене и вытащил из старой корзины грязное белье. Если Елена Шелестова с четырнадцати лет сожительствовала со своим отчимом, то почему она не могла согласиться на оргию под луной? И еще возникал вопрос: почему за год в браке Лена не смогла родить мужу ребенка? Возможно, в свое время девочка сделала аборт от своего отчима, кстати, судмедэксперт не исключал такой возможности…

Аркадий хотел похоронить жену под ее девичьей фамилией, но потом одумался и изменил решение. Но похоронили несчастную девушку на окраине кладбища, без права на «подселение». Аркадий Тихомиров не собирался после своей смерти присоединяться к пропащей жене. А через полгода он обвенчался с Викой Прокудиной.

* * *

Рита спала, свернувшись калачиком, и тихонько посапывала. Двигатель работал, климат-контроль поддерживал в салоне прохладу, но Рита не мерзла, во всяком случае, плед лежал рядом — между нами. Часы показывали без четверти двенадцать, до полуночи — всего ничего. И слышно, как ветви калины скребутся в окно. Или это покойники просятся к нам в гости?

Я вскочил как ужаленный, сел, растерянно озираясь. Почти двенадцать часов прошло с тех пор, как на меня навалился сон. Я, помнится, устроился на переднем кресле, Рита встала рядом, обнимала меня, прижималась, рассказывая свою историю. Я, кажется, выслушал ее до конца, но вопросов не было, сон срубил меня, как топор — тонкую макушку дерева. А спал я долго. Слишком долго для остаточного эффекта после снотворного. Может, Рита еще чего-нибудь прибавила? Или это сделал человек, которого я ошибочно принял за Горбыля?

Но где он, этот человек? В машине были только я и Рита. Заднее сиденье разобрано, совмещено с пустым багажником, мы с Ритой лежали головой к лобовому окну, наши ноги находились в багажнике. Места достаточно, Рита могла спать, не прикасаясь ко мне. Так оно, в общем-то, и было. А сам я спал как холодное неподвижное бревно. Как положили, так и спал. Но подложили-то меня к Рите, а не к пеньку под пышной вербой, ветви которой качались на лунном ветру.

Рита лежала ко мне спиной, я осторожно лег на бок, едва не касаясь ее. Волосы несвежие, на ночь она их точно не мыла, но пахло от них волнующе: там и знакомые фиалки, и зрелая пшеница, и папоротник… Почему папоротник? Я даже не знал, как пахнет папоротник, откуда такое сравнение?… Ну да, я почему-то подумал про ночь на Ивана Купала, когда русалки набирают особую силу и могут утащить к себе на дно любого, кто им приглянулся.

Но Рита не пахла ни тиной, ни ряской, ни болотными кувшинками. Теплая она, сухая, ну, может, слегка распаренная от сна.

Я не выдержал, легонько прижался к ней, она отреагировала почти мгновенно — дернулась, оттолкнула меня спиной. Я взял плед, с нежностью укрыл ее. Рита благодарно кивнула во сне, довольно фыркнула, как ежик. Ну какая она покойница?

Рита рассказывала про себя. Кто мог рассказать ей подробности о детстве и юности Лены Шелестовой, если мать убило молнией, а отчима засыпало в шахте? И с Викой Прокудиной все сходилось, я своими глазами видел ее на фотографии в компании с ее братом и его другом. Вика называла себя подругой Елены, и я слышал это собственными ушами.

А еще Рита рассказывала про следователя Черепанова, я тогда изо всех сил боролся со сном, поэтому и не смог спросить о нем. Оказывается, Черепанов давно уже в теме, возможно, он даже знал, кто убил Елену Тихомирову, просто не хотел сдувать пыль с этой истории, поэтому и сделал меня мишенью. Еще и Элли на свою сторону перетащил… Ну, не жучара?

— Тише ты… — не поворачиваясь ко мне, пробормотала Рита.

Я навострил ухо. Она разговаривала во сне и могла выболтать что-нибудь интересное.

— Спать не даешь.

Но, похоже, Рита не спала и обращалась ко мне, а не к кому-то другому.

— Завтра будешь возмущаться.

— Кем?

— Черепановым.

Я задумался, до боли вжимая палец в щеку. Возможно, я увлекся и вслух назвал эту фамилию. Но вдруг Рита умеет читать мои мысли? Особенно те, которые звучат в голове колокольным эхом.

— Завтра уже почти наступило.

Я глянул на часы — без одной минуты полночь.

— Не для меня. — Рита потянула плед на себя, накрываясь с головой.

— А если Черепанов нас ищет? — Рита не шелохнулась, казалось, она уже заснула. — Он знает, что ты у меня жила.

Рита не реагировала, но как только пробило двенадцать, вдруг вскочила, резко развернулась ко мне. Внутренне я был готов к этому, ждал, но все равно вздрогнул.

Но Рита не вцепилась в горло, не потащила меня на дно реки, она всего лишь прижалась ко мне, положив голову на грудь. И я, вмиг забыв о своих страхах, с нежностью обнял этот милый, теплый комочек. Окрыленное сердце шумно ударилось о грудную клетку, пытаясь вылететь из гнезда.

— Ты правда любишь меня? — спросила она.

— А это невозможно? — Я обращался и к ней, и к себе одновременно.

Я и сам хотел знать, насколько это ненормально — любить Риту. Если она действительно покойница, я должен был бежать от нее без оглядки. Но не бежал, даже не пытался. Накрыть человека может не только безумие, но и любовь, такая же потусторонняя, как сама Рита. Я думал об этом так же спокойно, как о смене времен года.

— Если ты любишь, значит, возможно.

— А если не люблю?

— Любишь! — Рита порывисто схватила меня за руку и приподнялась на локте.

Она верила мне, но боялась ошибиться — только так я мог истолковать ее взгляд.

— Черепанов знает, что у Лены Тихомировой не было детей.

— Конечно, не было, — почти без эмоций отреагировала Рита. Когда бы она успела? И с кем?

— Черепанов знает, что ты была у меня, когда приходил Антон. Он знает, почему погиб Антон и почему погибли его друзья… Он в сговоре с Викой Тихомировой.

— Он думает, что ты в сговоре со мной, — сказала Рита, кладя голову мне на грудь.

— Я это уже понял.

— И Вика так думает. Поэтому прислала за тобой своего человека.

— Кого?

— Он приехал за тобой. Вика хочет с тобой поговорить.

— И где он?

— У вас в Ростове такое замечательное озеро. — Рита нежно провела пальцами по моему животу, вызывая и вместе с тем обезболивая чувство леденящей пустоты в нем.

Если она утопила «Горбыля», значит, так нужно. Если она русалка, все равно… Никогда еще я так явственно не ощущал себя сумасшедшим, мне совсем не хотелось бороться за свое душевное здоровье.

— А может, и не надо было трогать его… — пожала плечами Рита. — Они собирались тебя убить. И положить на мое место.

— На кладбище?

Она продолжала подавлять мою чувствительность, поэтому страх во мне похож был на зубную боль, замороженную лидокаином. Я уже не удивлялся себе.

— Мне с тобой было бы так уютно… Но сначала на кладбище должна отправиться Вика.

— Крестовая дама.

— А за ней должен уйти крестовый король, — с тихой одержимостью сказала Рита.

— Ее муж?

Я еще не научился читать ее мысли, но уже не сомневался в своей правоте. А кто еще мог быть крестовым королем, как не Аркадий Тихомиров?

— Он дал этой суке надежду, она поняла, что сможет стать его женой. Не было бы надежды, не было бы и убийства… И жила бы я сейчас…

Рита взяла паузу, и сама обстановка наполнила ее зловещим звучанием. Полночь, лес, нечистая сила скребется в окно. Рита в любой момент могла превратиться в русалку, наброситься на меня.

— Давай спать, — сказала она с таким спокойствием, как будто мы говорили о каких-то пустяках, не стоящих даже бумаги, на которой отпечатаны крестовые дама и король.

А ведь речь шла о людях, которых Рита собиралась убить. Они, конечно, виноваты в смерти Лены Тихомировой, особенно Вика, но убийство — это в любом случае преступление. И если мне вдруг предложат участвовать в этом безобразии, я вынужден буду отказаться. Наверное…

— Да я уже выспался.

— Тогда просто лежи… Если любишь, — сказала она, ворочаясь и устраиваясь поудобней.

— Люблю.

— И терпи… Если хочешь…

Я промолчал, не зная, насколько сильно хочу Риту. Может, и не сильно… Интересно, платоническая любовь может сводить с ума?

— А если не хочешь, я помогу.

Рита приподнялась на локте, дотянулась рукой до рюкзака, который лежал у нее в ногах, раскрыла его. Я с замиранием сердца наблюдал за ней, а когда она извлекла серебристый баллончик, заинтригованно спросил:

— Что это?

— Спрей. Для тех, кто не хочет спать.

Рита брызнула из баллончика себе на шею, горьковатая влажная взвесь коснулась моих губ.

— Впитывается через кожу, проникает в кровь, усыпляет… Не знаю, насколько быстро, — поворачиваясь ко мне, сказала Рита.

— Снотворное?

— Совершенно безвредное. Ты бы мог умереть вместе со мной? — спросила она, пристально глядя на меня.

Я все понял, Рита хотела проверить меня на прочность. Умирать мы не будем, просто уснем, но сделаем это вместе и будем лежать в машине, как в одной могиле… Я был совсем не прочь умереть в один день вместе с ней. А если она уже не живая, то просто присоединиться к ней.

— Давай умрем, — кивнул я, забрав у нее баллончик.

И направил струю газа себе под подбородок, в место, куда бы я приставил ствол пистолета, если бы хотел застрелиться.

Рита забрала баллончик, бросила себе под ноги, легла и обняла меня.

— Спи, — закрывая глаза, прошептала она.

— Сплю, — кивнул я, нежно массируя пальцами ее плечо.

— Умереть совсем не страшно… Если вместе, — тихо сказала она.

— С тобой хоть в ад, — засыпая, вслух подумал я.

— Ад на земле… — вяло мотнула головой Рита. — А там ада нет…

Я согласился с ней уже во сне, увидев себя на берегу озера. Четыре подонка стояли в кругу. Антон держал Риту за волосы, то поднимая ее голову, то снова погружая в воду. Девушка хрипела, била ногами, но подонки лишь смеялись над ней… Это действительно был ад на земле, Антон заслужил свой котел с кипящей смолой.

Глава 9

Солнце смеялось над жасминовым кустом, пронзая своими лучами его листву с пышными звездочками цветов, волшебный запах которых не позволял мне проснуться. Не мог этот пышноцвет защитить меня от солнца: яркие лучи щекотали ресницы, заставляя открыть глаза.

Но почему я лежу под кустом, на траве? Где Рита? Эти вопросы окончательно разбудили меня. Природа жила своей жизнью, по щеке полз муравей, перед глазами висел паучок, где-то над головой пели птицы.

Я выбрался из-под куста, огляделся. Знакомая полянка, на траве — следы от колес. Но где же машина? Почему Рита уехала без меня?

Часы — на руке, документы и деньги — в кармане. Нетрудно будет выбраться к людям, для этого достаточно идти по следам «Паджеро». Хотелось пить. Ни ручья поблизости, ни родника, но, если не стоять на месте, а идти вперед — вода обязательно отыщется.

Воду я так и не нашел, зато вышел на дорогу с плохим, но все-таки асфальтовым покрытием. Вскоре появился старенький «пазик» с пыльным салоном. Автобус вез деревенских в Переславль-Залесский. Людей в салоне хватало, но свободное место все же нашлось.

Потная женщина в соломенной шляпке с дурацкой розочкой брезгливо глянула на меня, но корзину, сверху накрытую тряпицей, убрала. Видавшее виды шерстяное платье, кондовые туфли, видимо, доставшиеся ей по наследству от бабушки — клуша клушей, а нос воротит. Неужели я так ужасно выгляжу? Куртка мятая, поло несвежее, джинсы грязные, но деревенских этим не удивишь.

Может, лицо у меня распухшее, как у алкаша или наркомана? Если так, то неудивительно. Сначала «Горбыль», сделал мне укол, потом Рита спрыснула спреем, возможно, не один раз. Не зря же я проспал вчера весь день…

Мне приходилось бывать в Переславле, но еще чаще я проскакивал мимо, не заезжая. До Ростова километров шестьдесят-семьдесят, до Москвы в два раза больше.

Меня тянуло в Москву, но в Ростове родители, нужно их успокоить. Да и машина там, без нее я — как без рук.

Я шлепнул себя ладонью по лбу, как будто убивал сидящего на лбу комара. Женщина в шляпке, косо взглянув на меня, еще крепче вцепилась в свою корзину, но я лишь усмехнулся в ответ на ее глупые подозрения.

И еще раз осудил себя за черствость и равнодушие к близким. У Риты наверняка был мобильник, я мог бы позвонить родителям, успокоить их, но мне и в голову не пришла такая мысль. Вчера я был под властью очарования и мог думать только о Рите.

Но никакой Риты нет, есть только Лена Тихомирова, жестоко убитая подонками. Она и рассказывала мне вчера историю своей короткой жизни, а потом мы лежали в обнимку в машине и так провели вместе всю ночь. Лена — не живая, но мне все равно. Если это не колдовские чары, то мое место в психушке.

Но сумасшедшим я чувствовал себя вчера, а сегодня у меня похмелье. Очарование, казалось, ослабло, и я уже мог трезво смотреть на вещи. И даже логически мыслить.

Вчера я услышал историю, которая вписывалась в мое представление о давнем жестоком преступлении на Медвежьих озерах, но вместе с тем лишала надежд на реалистичное объяснение происходящего.

Рита — живая, не мертвая, я должен был в это верить. Но у Лены не было ни сестры-близняшки, ни дочери, откуда тогда двойник?…

Или все-таки была дочь, удивительно похожая на мать? Но тогда Рита придумала вчерашнюю историю или просто приукрасила реальность, а может быть, всего лишь упустила некоторые детали. Я должен был найти изъян в этой истории, отделить правду от вымысла. И начать надо было с Вики Тихомировой.

Я расскажу ей историю, которую услышал от Риты, а она пусть меня переубеждает. Закрепляя свое решение, я приложил кулак к спинке сиденья, женщина в шляпке глянула на меня пугливо, с осуждением, но мне-то какое дело до ее фобий? У самого в голове хаос, и я должен справиться с ним.

В Ростове я был во второй половине дня. Успокоил родителей, забрал машину и отправился в обратный путь. За Татьяной Викторовной заезжать не стал, она уже давно была в Москве, и вряд ли Элли догадалась поселить ее у меня в квартире, хотя в том ералаше, в который превратилась моя жизнь, возможно все.

Но дом встретил меня странной ватной тишиной, в которой вязли звуки, доносившиеся с улицы. Эта тишина была похожа на газ, который закачали в квартиру под давлением: она сжимала перепонки, действовала на психику.

Открывая дверь в детскую, я затаил дыхание в ожидании чего-то жуткого, даже в животе заледенело. Но в комнате никого не было. Через открытую форточку врывались звуки с улицы: проехала машина, крикнул мальчишка, подзывая к себе приятеля.

Мертвая тишина рассеялась, в голове просветлело, может, потому я и заметил беспорядок — створки шкафа раскрыты, диван сдвинут, ковер на полу смят.

Такой же беспорядок наблюдался и в спальне: кто-то шарил по шкафам, тумбочкам, даже ящики трюмо были выдвинуты.

Квартиру обыскивали, возможно, на законном основании, но кто-то же открыл дверь. Кто, если не Элли? Звонить я ей не стал. Не важно, чем взял ее Черепанов — страхом или совестью, в любом случае она вышла у меня из доверия… Или все-таки позвонить?

По простоте душевной она могла разболтать много интересного — возможно, я узнаю, на чем строится их с Черепановым сотрудничество, какие вопросы интересуют этого «оборотня»? Но тогда Элли не звонить надо, а встретиться с ней напрямую, не предупреждая о своем визите. Нагрянуть к ней внезапно, ошеломить, припереть к стенке…

Прежде всего я должен был поговорить с Викой Тихомировой, посмотреть в глаза этой фурии, но я не знал ее адреса. Надо было спросить у Ирины Костровой, но я не догадался. Даже телефон у нее взять не хватило ума. И Рита не назвала точный адрес, рассказала только про дом в сосновом бору…

Ни Костровой я не мог позвонить, ни Рите, но первую-то я мог найти в редакции, а вторую нужно ждать. Рита сама появится: может, завтра, может, через неделю, может, через год. А может, и никогда…

В редакцию газеты «Щелчок» ехать уже поздно, зато к Элли я мог отправиться прямо сейчас, она должна принять меня в любое время дня и ночи.

В дом на Новорижском шоссе Антон въехал уже после нашего с ним разрыва, и до сих пор у меня ни разу не возникло желания навестить его или Элли. Я не был у него в гостях, но представление о его доме имел. И не обманулся в своих ожиданиях.

Дом начинается с забора, и Антон очень хорошо это понимал. Ограда кирпичная, с узором, фундамент из крупного речного камня, высокие кованые ворота с золочеными вензелями распахивались автоматически.

Дом большой, из кирпича цвета слоновой кости, фигурная крыша из натуральной черепицы, эркеры, террасы, колонны — все как у солидных людей. Кто к чему стремился… Антон и сейчас жил бы как барин, если бы не утонул в грехах своего прошлого.

На улице уже стемнело, когда я подъехал. Во дворе и в окнах дома горел свет. Освещена была и улица. Я увидел Татьяну Викторовну, которая шла к дому и вела за руку мальчишку лет шести. Прогуляться решила перед сном, возможно, внук сам увязался за ней. Если так, то я пойду за ней прицепом, а чего лишний раз тревожить Элли? Свалюсь ей на голову неупакованным сюрпризом, пусть радуется. Если сможет.

Фома внешне был похож на Антона, даже верхние зубы так же слегка выпирали вперед. Полненький, ручки короткие, но шустрый. Он вроде бы и не вырывался, но Татьяна Викторовна едва удерживала его. Вынимая из кармана ключ от калитки, она с облегчением вздохнула: наконец-то ее мучения закончились.

Татьяна Викторовна глянула на меня с плохо скрытой обидой. Как же, обещал отвезти в Москву, а сам куда-то исчез. Мне пришлось извиниться перед женщиной, сказать несколько лестных слов о внуке, по-мужски пожав ему руку в знак приветствия.

Мальчишка смотрел на меня с интересом, как будто знал, кто я такой. Он даже показал мне Буратино, приложив к носу большой палец одной ладони и состыковав с ней другую. За это я шутливо натянул ему бейсболку на глаза.

— Мне бы с Элли поговорить, — сказал я.

— Зачем? — открывая калитку, недовольно спросила женщина.

— Организационные моменты.

Глупо было вдаваться в подробности после того, как меня уже пропустили.

Во дворе, сразу за воротами, я увидел красный «Кайен» с двумя нолями на номере.

— У вас гости? — удивленно спросил я.

— Да, подруга к Элеоноре приехала, — сказала Татьяна Викторовна.

— Никакая не подруга! — мотнул головой Фома.

— Кто еще в доме?

— Никого! — доложил мальчишка.

Вряд ли у Вики Тихомировой имелась причина убивать Элли, но мне стало тревожно. Я поспешил к дому, оставив Татьяну Викторовну далеко позади. Входная дверь была открыта, я беспрепятственно проник в дом.

Вика и Элли сидели по разные стороны дивана в каминном зале, лицом друг к другу, и чинно пили кофе. Особенно удачно позировала Вика, с изяществом леди удерживая фарфоровую чашечку двумя пальчиками. Спина ровная, плечи расправлены — все напоказ, так и захотелось поискать глазами фотографа.

Но фотографа я не увидел, некому было увековечивать эту постановочную пастораль, пришлось самому браться за воображаемую камеру.

— Внимание! — Я нажал на воображаемую кнопку. — Снято! Можете одеваться.

Элли повела себя предсказуемо. Мое появление всполошило ее: она дернулась, пролила кофе себе на платье. Не удивила меня и Вика. Она даже не вздрогнула, услышав мой голос, лишь слегка повела головой и с пренебрежением взглянула на меня.

— Ты откуда взялся? — в замешательстве спросила Элли.

— Рано меня хороните. — Я пристально посмотрел на Вику.

Та с небрежным удивлением повела бровью, глянув на меня как на самозваного клоуна из одной палаты с Наполеоном. Но я заметил в ее взгляде отсветы тревожной сирены, значит, мое слово попало в цель.

— Ладно, я пойду, — поднимаясь, сказала Вика.

— А как же Лена? — спросил я. — Тебя не интересует, где она сейчас?

Вика посмотрела на меня, как на ничтожество, недостойное внимания, но с места не сдвинулась.

— Разве ты не за этим пришла? — спросил я.

Действительно, зачем Вика искала контакт с Элли? Ей нужна была Рита, именно поэтому она и отправила за мной своего человека. Которого я и принял за Горбыля. Но этот человек провалил свою миссию, источник информации исчез, осталась Элли. Черепанов допрашивал ее, но вдруг она утаила какую-то ценную мелочь о Рите, обо мне, о нас?

— И где Лена? — выдавила из себя Вика.

— Поехали. — Я кивком показал на ворота.

— Куда?

Я повернул голову и увидел Фому, который стоял за аркой и наблюдал за Тихомировой одним глазом. Он прятался, но его могли видеть все, в том числе и бабушка — из холла.

— Не могу сказать — здесь дети. Но место, честно скажу, не очень.

Упоминание кладбища перед сном вредно для розовых снов, которые должны сниться детям, это я и давал понять. Но ехать на кладбище я не собирался, просто мне нужно было поговорить с Викой наедине. И она все поняла, сухо попрощалась с Элли, улыбнулась Фоме, как злая фея, насылающая проклятье, и, взглянув на меня как на пустое место, вышла из комнаты.

— Я с вами! — Элли потянулась за ней.

— Идиотка! — тихо, сквозь зубы сказал я.

— Что?! — Она встрепенулась, как будто наступила на пружину противопехотной мины.

— Ты даже не представляешь, в какое дерьмо ты вляпалась, — процедил я сквозь зубы. Она распахнула глаза и с панической тревогой уставилась на меня. — Или представляешь?

Элли мотнула головой.

— Тогда поговорим. Но потом, — сказал я, поворачиваясь к ней спиной.

Вика стояла возле своей машины, я заметил в ее пальцах дымящуюся сигарету. Странно, в прошлый раз она вроде бы не курила. Неужели волнение перехлестывает через край? Если так, то я крепко зацепил эту ведьму за живое.

— Поехали? — Она кивком показала на машину.

Но сама садиться не торопилась: ей нужно было выкурить сигарету, а возможно, и не одну.

— А где твой дружок?

Вика глубоко затянулась, только потом спросила:

— Какой дружок?

— На темно-сером «Паджеро». Он сказал, что ты со мной хочешь поговорить.

— Так и сказал? — Тихомирова попыталась изобразить насмешку, но вышла злая гримаса.

— Перед тем как его утащили русалки.

— Какие к черту русалки?

— Русалок ты отрицаешь, а своего дружка — нет, — с едкой усмешкой заметил я.

— Саша должен был с тобой поговорить, — выдавила из себя Вика.

— А потом убить.

— Нет.

— Лена сказала, что да.

— Где она?

— Не знаю. Но ты — крестовая дама. И следующая на очереди.

— Ну, это мы еще посмотрим. — Вика невольно бросила взгляд на свой автомобиль, где у нее, возможно, находился пистолет или какое-то другое оружие.

Она осознавала всю серьезность своего положения и наверняка готовилась защищаться. Телохранителя у нее не было, но Вика и без него могла дать бой, уж я-то это понимал. Удар у нее — будь здоров, возможно, и стреляет она так же хорошо, как дерется. Видимо, покойный Прокудин хорошо натаскал свою сестренку. Но пистолет — хорошо, а заграница — лучше. На месте Вики я бы улетел куда-нибудь на Багамские острова, под защиту колдуна вуду.

— Ты ведешь себя неосторожно, — сказал я.

Вика понимающе кивнула. И приготовилась отразить возможный удар с моей стороны, а может, она собиралась начать первой.

— Ты с ними? — спросила она.

— С кем — с ними?

— Лена не могла убить Женю… Ни Женю, ни Антона — никого…

— Не могла. Когда убивали Антона, она была со мной. Читала книгу.

— Книгу?

— Жюль Верна.

— Лена любила Жюль Верна… — кивнула Вика.

— У Лены была сестра?

— Ни сестры, ни дочери.

— Ты в этом уверена?

— Я это проверяла.

— Лена что-то рассказывала про своего отчима, там какая-то темная история. Она говорит, что между ними ничего не было…

— Я не знаю, что там было, но ребенка от отчима она не рожала. Саша был в Радимове, узнавал… Где Саша?

Вика предостерегающе смотрела на меня: не было у нее ни нервов, ни желания слушать про русалок и оборотней.

— Я не знаю. Саша твой меня усыпил, а когда я проснулся, со мной была Лена. Куда делся Саша, она не сказала. Я правду говорю.

— Там, где Лена, там нет правды, там сплошная дичь, — скривилась Вика.

— И никто ее не убивал? Никто не топил?

— Она сама там всем давала!

— Антон сказал, что ее изнасиловали.

— Да иди ты! — зло глянула на меня Вика.

— А Лена показывала мне карты, там четыре валета, дама и король… Король тоже должен умереть.

— И кто король? — Вика старалась не подавать виду, но ее голос дрожал, как провод под сильным напряжением.

— Твой муж. За то, что спал с тобой, когда Лена была еще жива. Если бы он не дал тебе повода, ты бы не заказала Лену.

— Я?! Заказала Лену?! — От возмущения Вика дала петуха, от истошного вопля зазвенело в ушах.

— За что купил, за то и продаю. — Я пристально или даже зловеще смотрел на нее.

Этой красивой женщине угрожала опасность, но мне почему-то совсем не было ее жаль.

— Где Лена? — истерично спросила Вика.

— Я не знаю… Возможно, уже в машине, — на ходу придумал я.

И сам же похолодел от собственной фантазии, основанной, как говорят в таких случаях, на реальных событиях. Тот, кто убил Антона, возможно, прятался у Вики в машине, поджидая крестовую даму.

— Не знаешь, говоришь… — Вика осторожно открыла водительскую дверь и, глядя в глубину салона, вытащила из-под сиденья какой-то предмет.

Это был револьвер с коротким стволом. Зыркнув на меня, Вика открыла заднюю дверь, затем подняла крышку багажника. В машине никого не было, но рядом с ней стоял я, и ствол револьвера ткнулся мне в живот. Вика едва сдерживала себя от соблазна нажать на спусковой крючок, я нутром чувствовал это. Хорошо, если в барабане всего лишь травматические пули.

— Где Лена? — спросила она.

— Не знаю. Была и ушла. За тобой.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Если ты виновата перед ней, мне все равно, умрешь ты или нет. Но мое дело — сторона, на мне твоей крови быть не должно.

— Ничтожество! — зло, с презрением выжала из себя Вика.

— И не пошел бы насиловать Лену, как ты бы того хотела.

— Не зря Антон называл тебя неудачником.

— Антона больше нет. И тебя не будет…

— Я тебя сейчас пристрелю!

До выстрела оставалось всего ничего, один перепад в нервной системе взбесившейся ведьмы. Спасти меня могло только чудо.

— Но я все равно желаю тебе удачи, — выдавил я, представляя, каким жалким и беспомощным смотрюсь со стороны. — В дороге не зевай и никому не останавливай.

— В какой дороге? — Вика опустила руку с пистолетом, глядя мне за спину.

Я должен был выдохнуть с чувством облегчения, но в горле образовался спазм, воздух застрял в легких.

— Что у вас тут происходит? — робко спросила Элли.

— Да вот, про своего знакомого рассказываю, много знал, быстро умер, — сказала Вика, угрожающе глядя на меня.

Я молчал, тихонько втягивая в себя воздух. Горло понемногу отпускало, но дышалось с трудом.

— Это вы про Антона? — не понимая, о чем речь, спросила Элли.

Но Вика даже не глянула на нее — все внимание на меня.

— Будешь молчать — будешь жить, — сказала она.

И, обращаясь к Элли, велела открыть ворота.

— Никому не останавливай, — сказал я, наблюдая, как Вика садится в машину.

— Да заткнешься ты! — выплеснула она и громко хлопнула дверью.

Ворота открылись, «Кайен» задним ходом выехал со двора, вырулил на дорогу. Ворота закрылись быстро, я не успел увидеть, как разгоняется машина, но услышал, как выскакивают камушки из-под колес. Вика с места взяла в карьер, возможно, скорость спасет ее от смерти.

— Ты ее знаешь? — спросила Элли.

Я задумался, озадаченно потирая подбородок. Это Вика убила Лену Тихомирову, это из-за нее Антон стал соучастником преступления и целью для страшной мести. Антон погиб из-за Вики, но Элли этого лучше не знать. Вдруг уже завтра меня застрелят в какой-нибудь подворотне или, похитив, завезут в лес, где и похоронят, как собаку. А к Элли снова подъедет Вика и, увидев страх и неприятие в ее глазах, все поймет. Возможно, Элли вывезут в тот же лес и похоронят рядом со мной. Даже не знаю, хорошо мне будет лежать на одной делянке вместе с ней. Лучше что-то, чем ничего…

— Что с тобой? — Элли тронула меня за рукав, встревоженно всматриваясь в глаза.

— А что со мной? — спохватился я.

— Уплываешь куда-то.

— Я давно уже плыву. И все никак не могу причалить.

— Это из-за Риты?

— Очень может быть, — не стал отрицать я.

— Она правда мертвая? — спросила Элли.

И в этот момент на улице, во дворе и в доме погас свет. Не прошло и двух секунд, как подключился газовый электрогенератор, освещение вернулось. Элли в ужасе прижалась ко мне, и я не оттолкнул ее.

— Кто тебе сказал — Вика или Черепанов?

— Вика… Она мне все рассказала.

— Она не могла тебе рассказать все, — качнул головой я.

Похоже, Вика тоже считала Риту воскресшей покойницей, но, может, она тоже, как и я, сошла с ума. Теперь вот Элли оказалась на грани… Существует же групповое помешательство, вот и нас накрыло: сначала Вику, потом меня, Элли на очереди; Черепанов, возможно, уже давно в этом списке.

Может, и не было никакой Риты, во всяком случае во плоти. Вдруг ее душа в своей материальной сути — токсичная инстанция, выделяющая в реальный мир сильные галлюциногенные яды. И я стал жертвой этих испарений, и все остальные, кто всерьез воспринимал ожившего мертвеца. Если так, то мне нужно лечиться, и чем скорее, тем лучше.

— У тебя есть выпить? — спросил я.

— Только вместе со мной, — пробормотала Элли.

— Тебе тоже нужно лечиться, — голосом, совершенно лишенным каких-либо эмоций, сказал я.

И почувствовал себя врачом-психиатром, который после чрезмерного общения с пациентами сам тронулся умом. Без надежды на выздоровление. Но попробовать вернуть «крышу» на место всё же стоило…

Глава 10

Руки у Риты тонкие, нежные, но сила в них необыкновенная, можно сказать, волшебная. Девушка отталкивала меня, но при этом притягивала, я не мог оторваться от нее, да и не хотел. Затуманенные страстью глаза, пьянящая улыбка, жаркое дыхание, чистая, чуть влажная кожа, упругая плоть — все это извивалось подо мной, врастая снаружи, вливаясь изнутри.

Силу моего восторга мог познать только альпинист, покоривший самую высокую вершину. А я с такой высоты рухнул вниз — на крыльях, но под могучими ударами ледяного ветра. Меня трясло, кидало из стороны в сторону; то вверх подбросит, то швырнет вниз. Наконец, я рухнул на что-то мягкое и трепетное, следом прилетела голова, встала на место.

— Мы должны это забыть. — Элли едва ворочала языком, глядя на меня с лукавым сожалением в пьяной улыбке.

— Забыть! — Я оттолкнулся от нее, перекатился на спину.

Я помнил, как мы с Элли сидели в каминном зале, как выпивали, не чокаясь. Я сильно захмелел, но бывшей своей женой не прельстился и даже обрадовался, когда появилась Татьяна Викторовна. Ей даже ничего не пришлось говорить, я молча поднялся и отправился в гостевую спальню, где мне постелили. Кое-как разделся, рухнул на постель и заснул. Как появилась Элли, я не помнил. Но ведь появилась, легла ко мне, распахнулась, раскуражилась… Вот тебе и полечился.

— Ты называл меня Ритой, — вспоминая, сказала Элли.

Насмешка в голосе не смогла скрыть обиду.

— Ты спал с ней?

— Нет.

— Она же мертвая! — Элли вдруг приподнялась, опираясь на руку.

— Лена мертвая, а Рита живая.

— Это одно и то же! — Элли с ужасом смотрела на меня, как будто я заразил ее смертельной болезнью.

— Я тебя в постель не тащил! — Я резко повернулся к ней спиной.

Если у нее есть какие-то претензии, пусть предъявляет их себе.

— Да не может она быть мертвой, — будто уговаривая саму себя, с капризной интонацией в голосе проговорила Элли.

Я кивнул, соглашаясь с ней. Пусть уговаривает и меня тоже, вдруг у нее получится?

— Мертвые среди живых не живут… Мертвые вообще не живут… Эта Рита сама назвалась Ритой?

— Сама, — буркнул я.

На часах уже половина четвертого, за окном светло, как утром, но плотные шторы не пропускают солнце, в комнате — ночной сумрак. А в голове и вовсе тьма кромешная. На душе тяжесть, но алкоголь в крови обезболивает, снимает угрызения и находит оправдания. Элли пришла сама, разбудила не меня, а мои мужские инстинкты… И все же я чувствовал вину и даже порывался ехать домой, но так не хотелось подниматься, вызывать такси. Это ведь машину здесь придется оставить, потом возвращаться…

— И твоей дочерью тоже назвалась.

— У нее нет матери…

Я сморозил чушь, но так лень было шевелить языком, отказываясь от своих слов.

— Так не бывает. У каждого человека есть папа, мама, дедушка и бабушка.

— Дедушка, — кивнул я, вспомнив рослого пожилого мужчину с массивной головой на сильной шее, которого видел во дворе своего дома.

Я тогда был под впечатлением от разговора с Ритой и принял его за ее дедушку. Про мать она тогда не говорила, а за дедушку разговор был. Из дома она сбежала, а дедушка ее искал. Строгий дедушка, можно сказать, деспот… На самом деле, она сама искала — Антона Каплунова. И она его нашла. А дедушка убил…

И Рита неживая, и дедушка умер, но можно ли в это верить, вот в чем вопрос? Рита научила меня верить, но я все же сомневался. И даже сопротивлялся.

И Вика сопротивлялась, даже человека своего в Радимово отправляла, узнать, вдруг у Лены была дочь от отчима… А может, отчим и есть тот самый дедушка, о котором говорила Рита… Ну, так отчим вроде бы погиб в шахте… Но разве он не мог ожить, как Лена?… А мужик этот, Артем Васильевич, судя по всему, физически сильный…

Этот же дедушка мог оприходовать Сашу, которого Вика отправляла по мою душу. Пока Рита держала меня под наблюдением, дедушка допрашивал его, нащупывая подступы к Вике, а может, он и вовсе навел прямой мост к своей крестовой даме. Не могла Рита убивать, значит, с жертвами расправлялся кто-то другой, даже Вика это понимала.

Надо бы и мне съездить в Радимово, вдруг я смогу отыскать живой след мертвого Артема Васильевича. С этой мыслью я и заснул.

Проснулся утром, в половине девятого. В комнате никого, только смятое место на кровати слева от меня. Ушла Элли, туда ей и дорога.

Я быстро оделся, нащупал в кармане документы и ключи от машины, осторожно выглянул за дверь — никого. В прихожей в ящике для ключей я нашел брелок с четырьмя красными кнопками, с ним и вышел во двор. По пути к своей машине нажал на одну кнопку и увидел, как открываются ворота.

Автомобиль стоял носом к дому, открывая дверь, я глянул на террасу, с которой только что спустился, там стояла Татьяна Викторовна. Она угрюмо смотрела на меня и с немым укором качала головой. Да я и без этого чувствовал себя виноватым — и перед ней, и перед Элли, но в первую очередь перед Ритой. Но здесь, в этом доме, я каяться не хотел, поэтому бежал так же позорно, как нашкодивший кот.

По пути к дому я дал себе обещание не прикасаться больше к спиртному, осталось только заверить свои слова клятвой, но на ум пришли вчерашние намерения. Надо ехать в Радимово, искать живые следы. Но это же так далеко, да и кого я там найду? Может, лучше пройтись по финансовым колледжам, узнать, где училась Елена Тихомирова, с кем дружила, кого любила… Может, был в ее жизни мужчина, о котором не смогла узнать Вика…

Но сначала я должен был привести себя в порядок. После вчерашнего возлияния это будет непросто. Мне повезло: я избежал возможной встречи с дорожно-патрульной службой, без приключений добрался домой. Там, первым же делом встал под холодный душ, взбодрил себя, привел в тонус мятую кожу лица. Но ехать никуда не хотелось, и я придумал себе дело — убраться в квартире, разложить по местам разбросанные вещи.

Только я взялся за дело, как в дверь позвонили. С досады я клацнул зубами. Наверняка Элли пожаловала. Сегодня ночью она убеждала меня держаться вместе, и я, будь неладен коньяк, с ней фактически согласился.

Но за дверью стоял следователь Черепанов. Он был один, внешне спокойный, но внутренне напряженный. И без того тяжелые щеки стали еще массивней, они практически закрывали уголки губ.

Я открыл дверь, Черепанов, нахмурив брови, надвинулся на меня с таким видом, будто собирался взять за грудки. Я подался назад, освобождая проход.

Черепанов не спрашивал, можно ему зайти или нет, он пер как танк, но я и не думал становиться у него на пути, поскольку и сам хотел поговорить с ним. Неплохо было бы на повышенных тонах. Черепанов этого заслужил, а меня так и подмывало сказать ему несколько «ласковых» слов.

Я закрыл за ним дверь, он резко повернулся ко мне, замахнулся, но не ударил. Кулак уперся в дверь в нескольких сантиметрах от моей головы.

— Рассказывай! — потребовал он.

— Что рассказывать?

Я с силой толкнул его, Черепанов не ожидал мятежного выпада, поэтому не был к нему готов. Потеряв равновесие, он с трудом удержался на ногах.

— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал? — возмущенно спросил он.

— Толкнул оборотня, — кивнул я.

— Кого?!

— А кто покрывал Вику Тихомирову на протяжении шестнадцати лет?

— Что?!

— Борушин, Прокудин, Махорин, Каплунов… Ты же знал, что их смерть не случайна. Где общее дело? Где расследование?

— И дело есть, и расследование, — кивнул Черепанов, нахраписто глядя на меня. — Все есть!

Но за этой его напористостью чувствовалась растерянность.

— Это ведь Вика заказала Елену Тихомирову! — рубил я. — Она подговорила своего брата, из-за нее погиб человек!

— Ну, это еще нужно доказать.

— Ты не докажешь, — усмехнулся я. — Во-первых, тебе это не нужно, а во-вторых, какой ты следователь…

— А в-третьих, Вика Тихомирова утонула!

— А в-третьих, Вика… Что?!.. — Я предвидел такой исход, но все равно меня тряхнуло изнутри от страшной новости. — Когда?…

— Сегодня ночью.

— В полночь?

— В полночь, — не сводя с меня глаз, подтвердил Черепанов.

— Даже не буду спрашивать, на каком озере.

— На том самом, — кивнул следователь.

— Вы понимаете, что происходит. — Я не спрашивал, а утверждал.

— О чем вы говорили вчера с Викой?

Мне, в свою очередь, интересно было знать, о чем Черепанов говорил сегодня с Элли и в какой обстановке они общались, но сейчас, пожалуй, не самое лучшее время выяснять отношения.

— А зачем она приходила к моей бывшей жене? О том я с ней и говорил. И сказал, что Лена Тихомирова где-то рядом. Сказал, что Вика зря ездит одна, опасно это…

— Значит, ты знал, что смерть где-то рядом?

— Догадывался. Всего лишь догадывался. Рита не посвящала меня в подробности. Рассказала, как убивали Лену, и все, больше ничего. Как они там убивают, когда — я не знаю.

— Кто они?

— Сама Рита не убивает, это я знаю точно.

— Рита, Лена… Сам черт ногу сломит! — поморщился Черепанов.

— Значит, Вики больше нет… Ее муж на очереди. Так ему и передайте.

— Ты в этом уверен?

— Карты не врут.

— Карты… Что ты об этом знаешь?

— Все, что знаю, рассказал, — пожал я плечами.

Не было у меня желания вдаваться в подробности, раскрывать мотивы грядущего убийства. А господин Тихомиров будет наказан, в этом не сомневалась даже моя похмельная голова. Рита, может, и живая, но Аркадий Тихомиров столкнулся с мистическими обстоятельствами непреодолимой силы, эта мясорубка уже перемолола пятерых, сломает она хребет и шестому.

— И нечего добавить? — Черепанов с подозрением смотрел на меня.

— Если у Тихомирова есть возможность спастись, пусть спасается, я только «за».

— И как он может спастись?

— Можно уехать за границу. Только не на самолете.

— Почему не на самолете?

— Людей жалко. Которые будут лететь с ним. Вдруг самолет разобьется, из-за него.

— А разве он не должен утонуть?

— Ну, если Вика утонула, то, наверное… Может, Вика была там, на озере, когда убивали Лену?

— Не знаю… Возможно, Вика пыталась спасти ее, — в раздумье проговорил Черепанов.

— Как?

— Ну, кто-то же делал ей искусственное дыхание.

— Ну да, гематома на грудной клетке. — Я вспомнил, о чем рассказывала мне Рита.

— Ты знаешь? — Черепанов внимательно смотрел на меня.

— Лена рассказывала.

— Лена или Рита?

— Не знаю… Я был с Ритой, а снилась Лена… Возможно, она рассказала мне все во сне… Только не спрашивай, чувствую ли я себя здоровым, — сказал я вроде бы иронично, но с реальным опасением за свою психику.

— Спрошу, — кивнул Черепанов. И, немного подумав, добавил: — Самого себя.

— Рита не может быть мертвой. Всему этому должно быть естественное объяснение.

— О гематоме на грудной клетке Лена рассказывала? — Черепанов качал головой, как будто не хотел соглашаться со мной, но на меня смотрел остановившимся взглядом. Даже не на меня смотрел, а куда-то сквозь.

— Рассказывала, — неуверенно произнес я.

— А гематома была. Прижизненная. Лена была еще жива, когда ей делали искусственное дыхание.

— Кто делал? Вика?

— А Лена не говорила, кто?

В глазах у Черепанова появился нездоровый блеск, и у меня вдруг возникло непреодолимое желание спасти его от помешательства, со всей силы влепив ему пощечину.

— Может, ты там тоже был? — спросил я.

— Я? — Черепанов удивленно глянул на меня.

— Ты же знал, что Лену убили. Ты же расследовал это дело.

— Расследовал… Но не знал. Всего лишь догадывался… Не было меня там…

— Но убийцы остались на свободе.

— Там все равно не было доказательств.

— Дело закрыли, и в этом есть твоя вина. Может, это ты — крестовый король? — спросил я.

— Это ты загнул! — не очень весело улыбнулся Черепанов.

— Может, это Тихомиров пытался спасти Лену, может, она и не станет его убивать, — продолжал я.

— Если он ее спас, то лишь для того, чтобы убить… — мотнул головой следователь. И, немного подумав, пояснил: — Там гематома была не только на грудной клетке. Кто-то с силой сжал еще и ноздри.

— Чтобы Лена задохнулась?

— Другого объяснения у меня нет.

— Сначала спас, потом убил?

— Спасти мог один, убить другой. Никто не знает, как там все было.

— Лена говорила про синяк, но не говорила, кто делал ей искусственное дыхание. Или не знала, или что-то скрывает, — вслух подумал я.

Определенно, мне нужно было пройтись по прошлому Елены Тихомировой — или самому это сделать, или Черепанова попросить. Вернее, подсказать.

— История темная, — сказал майор.

— Может, ее как-то можно прояснить? Может, у Лены был ребенок?

— Тихомиров это отрицает.

— Может, он просто этого не знает. Может, Лена согрешила… оступилась до него в родном поселке или в Москве…

— Если честно, я не думал, что все так серьезно. — Черепанов смотрел куда-то в сторону. — Думал, у Вики не все дома, когда она говорила о Лене.

— На кладбище к ней приходила, с цветами… Ругалась, — совсем невесело усмехнулся я.

— Если ребенок был, я смогу найти его следы, — пожал плечами следователь.

— И Тихомирова надо предупредить, чтобы носа из дома не высовывал.

— И тебя… — кивнул следователь.

— Я сам себя предупрежу.

— И тебя, говорю, закрыть надо. По подозрению в соучастии.

— Соучастие у тебя. С Викой, — с едкой усмешкой сказал я.

— Ты ничего не знаешь, — с укором и даже обиженно глянул на меня Черепанов.

Я не хотел шантажировать его сговором с Викой, но, если он от меня не отстанет, пусть готовит бумагу для объяснения с прокурором.

— Да мне и знать не надо. Убийцы свое уже получили, справедливость, что называется восторжествовала… Остался только Тихомиров.

— Ничего с ним не случится, это я беру на себя, — в раздумье проговорил Черепанов.

На этом наш разговор и закончился. Следователь ушел, а я лег спать, не расправляя постель.

И мне приснилась Рита. Она тихонько зашла в спальню, какое-то время смотрела на меня, а затем, склонившись, нежно провела пальцами по моему плечу. Я почувствовал ее прикосновение, открыл глаза и увидел Элли.

Я ничего не сказал, но, видимо, мой взгляд был красноречивее всяких слов, и Элли поспешила оправдаться.

— Я звонила, — сказала она, кивком показав на входную дверь. — Но ты спал.

— А тебе нечем заняться? — Я недовольно смотрел на нее.

Надо будет забрать у Элли ключи от квартиры, нечего ей шляться по бывшим мужьям.

— Тело еще не скоро отдадут… Ты, наверное, знаешь, что с Викой?

— Тебе это не грозит.

Я поднялся, сел на край кровати. Элли восприняла это как приглашение, подсела, своим плечом прижимаясь к моему.

— Но мне все равно страшно. — Она положила голову мне на плечо.

— Сейчас Рита придет, — сказал я, глянув на часы.

«Начало седьмого, до полуночи еще далеко», — механически, не задумываясь, отметил я.

— Сейчас? — пугливо встрепенулась Элли.

Мне вдруг стало стыдно. Элли, конечно, заслуживала небрежного к себе отношения, но пугать ее ожившими покойницами — это слишком.

— Если что, не вздумай звонить Черепанову. — И все же я продолжал нагнетать ситуацию.

— Почему? — не на шутку разволновалась Элли.

— Значит, все-таки Черепанов тебя прислал, — хмыкнул я.

— Нет! — Она вскочила, ее губы дрожали от обиды.

— Ну-ну.

— Это Татьяна Викторовна думает, что я должна ему позвонить!

— А-а, Татьяна Викторовна! Так это она стучит на меня?

— Татьяна Викторовна стучит на меня! Антону! Она знает, что у нас… что мы с тобой… Она все знает… Пришлось ей сказать, что я должна следить за тобой. По заданию следователя.

— Потому что я убил ее сына?

— Нет, я ей этого не говорила! Но сказала, что Черепанов тебя подозревает…

— И сейчас ты следишь за мной?

— Да, но только потому, что это нужно мне. Я хочу спасти тебя!

— Да?

— Да!

— Эта Рита, эта Лена, эти черт побери… Ты сам как будто неживой! Ты зомби!

— Хорошо сказала.

Я не мог полностью согласиться с Элли, но в чем-то она была права. Рита действительно владела мною, подчиняя себе мою волю и желания. И только мысли еще частично оставались на свободе, заставляя меня метаться в поисках истины.

— Я должна тебе помочь! — Элли приложила руку к груди, пытаясь убедить меня в своей искренности.

Но я не поверил и пренебрежительно глянул на нее.

— Ненадежная ты, скользкая…

— А твоя Рита не скользкая?

Я резко вскочил, схватил Элли за обе руки, от страха она вскрикнула, стала белой как мел и даже закатила глаза. В обморок не упала, но шатнуло ее сильно.

— Давай не будем сходить с ума! — потребовал я. — Рита живая! Ты слышишь меня? Она живая!

— Да, слышу, слышу… Живая, живая, — закивала Элли.

— Кто-то заставляет ее быть Леной Тихомировой. Кто-то зомбирует меня.

— Ты должен сопротивляться.

— Я пытаюсь.

— Будем сопротивляться вместе.

Элли прильнула ко мне, прижимаясь щекой к подбородку. Оттолкнуть ее я не мог, а отстраниться мешала кровать: одно движение назад, и мы с Элли вместе бухнемся на нее. Вдруг Элли воспримет это как призыв к действию?

— Буду сопротивляться, — сказал я.

Элли хороша собой, она умеет соблазнять, и, если всерьез возьмется за дело, мне придется туго.

— Мне сопротивляться не надо, — на ухо прошептала она.

Ее пальцы уже нежно массировали мне шею, мои слабые точки она знала наизусть.

— Мне кажется, за нами наблюдают, — сказал я тихо, как будто опасался кого-то спугнуть своим голосом.

— Кто? — Элли опустила руки, вжимая мне в спину все десять пальцев.

Но не отстранилась, не отскочила, даже не обернулась. Она держалась за меня, как за каменную стену.

— И ты наблюдай за мной. Просто наблюдай. И ничего больше.

— Ничего больше, — закивала Элли.

— А хочешь, я отвезу тебя домой?

— Нет. — Она с еще большей силой прижалась ко мне, ее маникюры впились мне в спину, я чувствовал боль, но стоял, не шевелился. — Здесь мой дом.

— Тогда наведи здесь порядок.

— Да, конечно! — Элли скорее обрадовалась, чем расстроилась.

Она любила чистоту, и, пока мы жили вместе, в доме все блестело, ни пылинки, ни соринки, даже воздух казался стерильным. И за собой она следила с тем же рвением: душ утром и вечером, салон красоты через день, всегда свежая, вкусно пахнущая. Красивая она женщина, если бы не измена, я бы, возможно, не искал другого счастья, даже с Ритой. Но Элли не уставала меня предавать, и я просто не мог воспринимать ее всерьез. Нельзя подпускать ее к себе близко, как бы хорошо она себя ни вела. И я сам так думал, и Рита подсказывала мне. Голосов не было, но я ощущал ее присутствие.

Глава 11

Настоящий сыщик — это не просто волк, которого кормят ноги. Сыщик — это еще и говорящий волк. Мало выйти на жертву, нужно еще развязать ей язык.

Профессионалы легки на подъем, розыск для них — рутина, но я дилетант, у меня нет ни опыта, ни навыков, даже «корочки» частного детектива — недостижимая мечта.

Я заикался, нукал, пытаясь навести справки о Лене Шелестовой, меня не воспринимали всерьез, вежливо футболили из кабинета в кабинет, но, в конце концов, я все-таки вышел на ее след.

Сначала узнал, в какой группе она училась, мне даже показали список студентов, среди которых я обнаружил и Викторию Прокудину. А секретарь учебной части обратила внимание на Марию Калужникову, которая преподавала сейчас в Московском государственном университете, подсказала, как ее найти.

Калужникова нашлась в тот же день. Женщина заканчивала работу, я вызвался подвезти ее домой, по пути рассказал, как погибла Лена, а затем и Вика, расшевелил, разговорил и выяснил интересный момент.

Оказывается, на втором курсе у Лены был роман с Юрой Силуминовым, который учился в том же колледже, на выпускном курсе. Отношения длились недолго, Юра выпустился, устроился на работу, какое-то время встречался с Леной, пока окончательно ее не бросил.

Лена очень переживала, но старалась не показывать виду: не плакала, не горевала, просто замкнулась в себе. А через какое-то время стала поправляться. На беременность это не было похоже, во всяком случае, живота никто не видел. Но живот можно было ужать, я сам лично знал одну такую дуру, которая умудрялась скрывать свою беременность весь срок; ребенок, правда, родился с физическими отклонениями.

Калужникова не была Лене близкой подругой, но некоторые подробности из ее студенческой жизни помнила. Поправляться Лена стала во время практики в банке, как раз в это время за ней и стал ухаживать Тихомиров. Лена его отшила, затем были каникулы, все разъехались. А в сентябре Лена Шелестова была уже, как и раньше, стройной и худенькой, правда, в колледже она появилась с некоторым опозданием. А потом на ее горизонте снова появился Тихомиров.

О Силуминове Калужникова давно ничего не слышала, как найти его, не знала, но можно было вернуться в колледж, поднять архивы. Сегодня я расположил к себе секретаря учебной части, а завтра поднесу ей бутылочку хорошего коньяка, и она выдаст мне Силуминова на блюдечке с голубой каемочкой. Но это будет завтра, а сегодня уже рабочий день закончился, пора ехать домой.

Элли сейчас у себя дома, со свекровью и сыном, я просил ее не приезжать, но послушается ли она? Она явно нацелилась на меня, у нее амбициозные планы, причем личного характера.

Но ставку на Элли делал и Черепанов, он следил за мной ее глазами. Элли в этом не признавалась, но меня не обманешь. Я не хотел подпускать ее к себе близко, позапрошлую ночь мы провели под одной крышей, но в разных постелях, вчера утром она уехала и больше не появлялась. Но Элли всего лишь взяла паузу, и буря после затишья могла начаться уже сегодня.

Домой я возвращался, мысленно представляя наш разговор, в котором должен был окончательно поставить ее на место. Но не исключал я и капитуляции, нет, не сейчас, а в будущем, в котором не будет места Рите.

Если Элли не откажется от своих планов, рано или поздно ее слезы подточат камень моего терпения, и будет выброшен белый флаг… Впрочем, Риту я не видел в своем будущем уже сейчас. Да, меня тянуло к ней, но это не любовь, а чары, которыми она меня опутала. Рита приворожила меня, возможно, чем-то опоила, но время лечит, и я чувствовал это. Чем дальше Рита во времени, тем слабее тяга к ней. Пока лишь на чуточку слабей. Совсем на чуточку, но пройдут годы…

Я оставил машину в надземном паркинге, только тогда вспомнил о продуктах. Заглянул в универсам, вышел оттуда с двумя полными пакетами. Я решил сократить расстояние до дома, для этого свернул в проход между школой и пятиэтажкой, предназначенной под снос. Место тихое, почти безлюдное, зелень — буйным цветом.

— Макс! — донеслось из-за спины.

Я остановился, но не обернулся. Однажды я попался на слуховую галлюцинацию, как дурак бегал вокруг своего дома, разыскивая в кустах Риту.

Я продолжил путь, но вспомнил недавний случай на лесной поляне. Рита и там позвала меня по имени, и она действительно стояла тогда у меня за спиной. В зеленом костюме с красной ящеркой на нем.

— Макс! — снова позвала Рита.

Я остановился, обернулся, но увидел только пышный куст сирени — под развесистой кроной каштана. За этот куст я и заглянул.

Рита стояла, спиной прижимаясь к забору из сварных прутьев. Курточка на ней цвета хаки, джинсы в стиле «милитари» с настоящей порванностью на коленке, запыленные ботиночки с тупым жестким носком. Волосы грязные, липкие, как будто вымоченные в грушевом сиропе, на щеке царапина, нижняя губа припухшая.

Побитая, неряшливая, жалкая. И смотрела на меня виновато, как собачонка. Я, кажется, смог сохранить невозмутимость, но в груди сжалось и тоскливо заныло.

— А дедушка где? — спросил я, оглядываясь.

— Какой дедушка? — Она мотнула головой, заранее отрицая существование своего пособника.

— Высокий такой, здоровый, чернобровый… Силуминов его фамилия, — сказал я наугад, но со всей твердостью, на которую только был способен.

И у Риты была струна, на которой крепилась ее воля и выдержка. Эта струна дрогнула в ней, когда я назвал фамилию. Но только лишь дрогнула, не лопнула.

— О чем ты?

— Пойдем.

Я кивком показал на свой дом, но повернул в другую сторону. Я хорошо смотрел по сторонам и не заметил никакого дедушки, но опасность могла поджидать меня у дверей квартиры. Там или дедушка, или полиция — мало ли, какой сдвиг в голове у Черепанова.

— Куда мы? — спросила Рита.

— Ты должна все про меня знать, — сказал я, до отказа повернув голову вправо.

— Я не могу знать о тебе все. — Рита легко поспевала за мной, но не пыталась обогнать. Походка у нее по-женски легкая, по-мужски твердая, шаг не широкий, но быстрый.

— Где машина у меня стоит?

— Там и стоит. — Она кивком показала на многоэтажный гараж.

Я снова оглянулся — вдруг за нами следят. Если дедушка существует в природе, он не упустит Риту из вида. Он мог идти за ней по пятам или отслеживать через приложение в телефоне.

Мы прошли в паркинг, поднялись на второй этаж, я открыл машину, кивком пригласил Риту занять место впереди. Деньги в наличии, в Москве меня уже ничего не держало, если Рита со мной, на ночлег мы остановимся в придорожном отеле. Если я не разочаруюсь в ней… А если Рита окажется настоящим чудовищем, смогу ли я бросить ее? Я очарован, я покорен… И откуда только взялось это наваждение на мою голову?

— Как там в загробном мире? — спросил я, стронув машину с места.

Рита не ответила, она неторопливо подбирала ответ и, судя по выражению лица, вариантов у нее было немного.

— Не скучно там с дедушкой?

Машина шла по кругу эстакады, со второго этажа спускаясь на первый, маневр не сложный, но требующий внимания. И все равно я бросил взгляд на Риту.

— Оставь дедушку в покое, — угрюмо буркнула она.

— Я-то, может, и оставлю, а полиция — нет. Ты хоть понимаешь, что вас ищут?

— Нас, может, и найдут. А доказательства — вряд ли.

— Все-таки нас? — усмехнулся я.

— Я уже говорила тебе про дедушку. Он и тогда меня искал, и сейчас ищет.

— И где он сейчас?

— Не знаю. — Рита рассеянно глянула в боковое окно со своей стороны.

— Отдыхает перед очередным убийством?

— Это не убийства, это месть… И все уже почти закончилось.

— Почти?

— Крестовый король улетел. — Движением ладони Рита изобразила набирающий высоту самолет. — Куда, пока не знаем. Но обязательно узнаем. Никуда он от нас не денется.

— А если денется?

— Из-под земли достанем. — Рита смотрела на меня, не мигая, ее уверенность в себе и своем чертовом дедушке угнетающе действовала на психику.

— Я в этом не участвую, — качнул головой я.

— А тебя никто и не просит, — с легким оттенком презрения усмехнулась она. — Это не твоя война.

— Война… — в раздумье повторил я. — Война миров. Мертвый мир против живого… Или живой против мертвого?

Машина остановилась возле выездного шлагбаума, я нажал на кнопку брелока, но стрела отказывалась подниматься. Или батарейка умерла, или сам шлагбаум приказал долго жить… Я снова нажал на кнопку, на этот раз стрела поднялась, освободив проезд.

— Мертвое — это всего лишь продолжение живого.

Рита явно говорила чужими словами, причем эта ее мудрость звучала так же фальшиво, как любая избитая банальность.

— Ты знаешь, кто твой отец? — спросил я.

Рита всем корпусом повернулась ко мне, взгляд ее заметался, казалось, она не могла решить, в каком роде говорить о себе — в живом или мертвом.

— Ты, когда рассказывала о своей матери, упустила одну деталь. Как твоя мама дружила с Юрой Силуминовым, как родила от него девочку Риту… А могла бы и рассказать, как ты появилась на свет, мне было бы интересно узнать…

— Теперь дедушка тебя убьет.

Рита бросила взгляд за спинку кресла, и у меня кровь застыла в жилах. Вдруг дедушка уже на заднем сиденье, с топором или удавкой.

— За что? — спросил я, обращая вопрос не столько к Рите, сколько к ее дедушке.

Я смотрел в салонное зеркало: на заднем сиденье были только пакеты из универсама, но чужое живое присутствие все равно ощущалось, действовало на нервы.

— Ты мог любить меня мертвую. Но ты не можешь любить меня живую.

— Это ты так думаешь?

— Дедушка.

— Твой дедушка — псих!

— Ты не можешь так говорить! — Рита резко надвинулась на меня, хищно сощурив глаза.

— Сдаюсь! — Я на секунду оторвал руки от рулевого колеса.

— Куда мы едем? — спросила она.

— Давай по порядку, — наполнив легкие воздухом, начал я. — Ты жила у меня, испугала Антона… Бубновый валет погиб, и ты исчезла… Ты не думала, что подставила меня?

— Не знаю.

— Потом вы с дедушкой убиваете крестовую даму, и я снова остаюсь крайним.

— Мы не впутывали тебя в наши дела. — Ее голос звучал тихо и неуверенно.

— Сейчас ты снова со мной… У тебя нет чувства, что я должен сдать тебя в полицию?

— Нет. — Рита в замешательстве взглянула на меня.

— Почему нет?

— Ты не можешь… Ты любишь меня! — Она мотнула головой, в ее взрослых глазах я видел по-детски наивную мольбу.

Она умоляла меня не разрушать ее уверенность в моих к ней чувствах. Уж лучше я отдам ее в руки правосудия, чем разлюблю.

— Ну, если я любил тебя мертвую… — с глупой, как мне показалось, улыбкой сказал я.

Рита хотела сказать мне о чем-то важном, но, похоже, от сильного волнения у нее перехватило дыхание. Но все же она говорила со мной — взглядом, мимикой — переливы чувств волнами кривили ее лицо.

— Ты должен понять дедушку… — наконец, выжала она из себя. — Четыре подонка убили его дочь. Одна тварь заставила их это сделать… Куда мы едем? — требовательно спросила она.

— Тебя ищет полиция. Тебя ищут у меня.

— Ты же меня им не отдашь? — Рита вцепилась мне в руку.

— Нет, — уверенно сказал я.

— И я тебя не отдам.

— Кому? Дедушке?

— Думаешь, это смешно?… Думаешь, я ничего не понимаю? Да, мы преступники, да, нас нужно судить… Нас будут искать, нас уже ищут… Да дедушка и не собирается прятаться.

— Нет?

— Он вернется домой, там его арестуют, допросят и отпустят.

— Отпустят? Ты в этом уверена?

— Я же говорю — доказательств нет, есть только предположения. Ни свидетелей, ни отпечатков — ничего… Но если дедушка ошибается, посадят только его, про меня он ничего не скажет.

— Ну да, любимая внучка.

— Но сидеть он не хочет. Он хочет убить тебя.

Я глянул на Риту с тревогой и подозрением: вдруг она уже находилась в готовности зачистить свидетеля. Но Рита держала руки на виду, ладони раскрыты, пальцы свободны. Вика смогла вырубить меня голой рукой, возможно, Рита — еще более крутая штучка.

Обстановка на шоссе допускала быструю езду, а скорость — хоть какая-то гарантия моей безопасности. Рита может разбиться насмерть, если ударит меня во время движения.

— Дедушка сразу хотел тебя убить. И в Ростове он за тобой не просто так следил. Но я его отговорила.

— Зачем?

— Ты добрый… И прикольный… — Рита протянула руку и коснулась пальцами моего плеча.

Было такое чувство, будто в руку влезла гремучая змея, но «минус» в ощущениях очень быстро сменился на «плюс»: от приятного волнения в крови слегка онемело запястье и стала отниматься ладонь.

— Всего-то?

— Ты меня не обижал… — Рита не отнимала руку, я сидел, не шевелился, только покачивал рулевое колесо. — Мне с тобой было хорошо… И тебе со мной было хорошо… В покойницу нельзя влюбиться, а ты смог…

— Значит, я извращенец, — совсем не весело пошутил я.

— Любовь — само по себе извращение.

— И сумасшествие.

— И сумасшествие, — повторила Рита.

— Что ты знаешь о любви?

— Дедушка знает.

— Дедушка твой знает толк в извращениях, — криво усмехнулся я. — И в сумасшествиях.

— Да, он говорил, что месть — это тоже извращение, — на удивление легко согласилась Рита. — Но он очень любил свою дочь, он не мог простить ее смерть.

— Любил свою дочь?

— Если я его внучка, то моя мама — его дочь. — Рита посмотрела на меня как на недоумка, которому недоступны элементарные логические вещи.

— Ну да, ну да…

— Дедушка всегда хотел отомстить, — сказала она.

— Ждал, когда ты вырастешь?

— Нет, он прекрасно мог обойтись без меня. Но ему нужно было время, чтобы найти убийц. Или ты думаешь, что это было легко? — Да нет, не думаю…

— Он собирал информацию по крупицам. Постоянно куда-то выезжал.

— Ты знала — зачем?

— Да. Он должен был отомстить. Мы должны были отомстить. Я росла с этой мыслью.

— И училась ненавидеть?

— Этому не учатся. Это впитывается с молоком матери.

— Ты знала вкус молока матери?

— Нет. Поэтому еще больше ненавидела твоего дружка. И его, и всех… Ненавидела вместе с дедушкой. И с нетерпением ждала, когда можно будет отомстить. — Рита невидяще смотрела перед собой, в ее словах звучала одержимость зомбированного ребенка, которого с детства учат убивать.

Определенно с Ритой велась долгая и кропотливая работа, дедушка превращал ее в послушное оружие в своих руках. По-другому думать я просто не мог.

— Дедушка учил тебя убивать?

— Да, он многому меня научил… — в состоянии погруженности сказала она, но вдруг резко спохватилась: — Но я не должна была убивать. И не убивала.

— А что ты делала?

— Предупреждала.

— О чем? Кого?

— Твоего друга я предупредила, — немного подумав, со зловещим оттенком в голосе сказала Рита. — Он пришел к тебе, я вышла к нему, ты все видел.

— Ты смогла его напугать, — кивнул я.

— Я смогла разбудить в нем чувство вины. И в нем, и в других. — В ее голосе снова звучала одержимость живого зомби.

— И к Вике ты приходила?

— Мы хотели, но Вика сама пришла на кладбище. Это чувство вины ее привело. И страх… Ты сам видел, как она швырнула цветы.

— Вы следили за ней или за мной?

— И за ней, и за тобой. Дедушка хотел тебя убить. И сейчас хочет. А я не хочу. Поэтому ты и жив до сих пор…

Я остановил машину при первом же удобном случае, провел рукой по волосам, пытаясь причесать мысли. Мне нужно было успокоиться. Уж лучше бы я имел дело с мертвыми, чем с сумасшедшими. Не зря говорят: не бойтесь мертвых…

— Почему вы выбрали меня? — спросил я.

— Мы тебя не выбирали.

— Но ты же не просто так появилась в моей жизни? И вы должны были знать, где живет Антон.

Силуминов смог вычислить всех насильников, он убивал их одного за другим. Антон присутствовал на похоронах своего друга Махорина, его можно было взять под наблюдение, узнать адрес. Да и не были мы с ним друзьями, когда Рита забралась в пожарный отсек. Более того, в тот вечер Антон еще и накричал на меня. И приходить ко мне он точно не собирался, Рита могла остаться с носом.

— Мы знали, — кивнула она.

— Тогда в чем дело?

— А вдруг ты был там, на озере? — Рита смотрела мне в глаза, силой своей мысли проникая в ту глубину моего сознания, где кишели воспоминания.

Взгляд неживой, потусторонний, страшный — и не мурашки у меня по спине пробежали, а как будто рашпилем кто-то провел.

— Не было меня там! — На последнем слоге мой голос едва не сорвался на хрип.

— Ты меня не узнал, значит, не был. — Взгляд у Риты прояснился, на губы легла мягкая улыбка.

— Это не я был, это Вика могла добить твою маму, — предположил я.

— Вика? Добить?! — Рита удивленно посмотрела на меня.

— Твою маму вытащили из воды, делали искусственное дыхание, пытались спасти.

— Кто тебе такое сказал?

— Следователь, который вел это дело. Ей с силой давили на грудь, заставляя дышать. Или воду из легких выдавливали. А когда оживили, заткнули нос и рот.

— Зачем? — Рита растерянно смотрела на меня.

— Вика испугалась, что мама твоя все расскажет. И решила ее добить. А может, и не Вика… — Я пожал плечами. — Когда погибла твоя мама, Вика была в Испании. Ей нужно было алиби, она его получила. Твою маму заказала она. А добить ее мог кто-то из насильников.

— Ты там был? — И снова Рита вонзила взгляд в мою душу — до самых позвонков.

— Да нет же! Я говорил с Черепановым, я говорил с Викой, она мне во всем призналась… Ну, может, не во всем.

— Может, все-таки был? — Рита продолжала смотреть на меня, но уже без напора.

— Ну, давай, убей меня, дедушка будет доволен. Дедушка, который заставляет родную внучку убивать… Родную внучку. За родную дочку, — в раздумье проговорил я. — Твоя мама не была ему дочерью, он не мог любить ее так же, как тебя…

— И что?

— Ничего. Просто мысли вслух.

— Я не хочу об этом говорить, — отрезала Рита.

Я кивнул, соглашаясь на паузу. Этот разговор не столько напугал меня, сколько вымотал, растормошил душу и раскроил сознание, одна половина которого намертво прикипела к Рите, а другая, напротив, пыталась бороться с безумием. Но, видимо, болезнь прогрессировала, и я даже не попытался избавиться от наваждения. Можно было высадить Риту из машины, а самому отправиться в аэропорт, купить билет в солнечное лето, и пусть чертов дедушка нюхает мои вчерашние следы.

Но машина продолжала движение, Москва осталась позади. Рабочий день уже закончился, народ из области разъезжался по домам. Мы плелись в плотном потоке, Рита угрюмо молчала, обдумывая свое незавидное положение. Я не тревожил ее, ждал, когда она сама заговорит, откроет душу.

Впереди, по другую сторону дороги, я заметил высокое здание в минеральной шубе с большими буквами на крыше: «Мотель». На ближайшем перекрестке развернулся, подъехал к гостинице, остановил машину возле парадного входа.

Место открытое, мой «Чероки» отлично просматривался с дороги, если вдруг чертов дедушка где-то рядом, он заметит нас. А если нет, Рита позвонит ему, скажет, как меня найти. Или даже подскажет, как убить.

Гостиница была исполнена в стиле барокко — буйство красок и кривых линий, колонны, атланты, барельефы с ангелочками. Не зря термин «барокко» во времена своего зарождения имел пренебрежительный оттенок, подразумевающий безвкусицу, абсурд и нелепицу. Но в этот стиль отлично вписывалась человеческая склонность к пороку, именно в таких гостиницах номера зачастую сдавались на час-два.

— У тебя есть документы? — спросил я.

— У дедушки все, — с досадой в голосе отозвалась Рита.

— Здесь и без паспорта можно. Если ты моя любовница.

В такие мотели возили не только любовниц, сюда таскали еще и проституток, Рита и сама должна была это понимать. Вряд ли дедушка растил ее в тепличных условиях, она должна была знать о превратностях реальной жизни.

— А я твоя любовница? — Она глянула на меня заинтригованно, с затаенной улыбкой.

— Так будут думать. — Я кивком показал на крыльцо, там стояла и курила женщина с бейджиком на кармане клетчатой жилетки. — Пока не узнают, кто ты такая на самом деле.

— И кто я на самом деле? — Рита смотрела на меня в готовности возмутиться.

— Когда твой дедушка должен меня убить?

Она сидела вполоборота ко мне, но смотрела куда-то в окно за моей спиной. Я увидел, как встревоженно взметнулись ее брови:

— Он уже здесь!

Я проследил за ее взглядом и увидел черный «Ленд Ровер», который стремительно надвигался на мою машину, как будто шел на таран. Я сначала включил заднюю скорость и отпустил тормоз, а потом уже испугался.

Как будто сам инстинкт самосохранения подключился к управлению моим автомобилем, сдернул его с места, но все же я не успевал уйти от столкновения. Не сбавь «Ровер» скорости, он бы врезался в мой «Чероки».

«Ровер» остановился, и я увидел человека, сидящего за рулем. Да, это был тот самый пожилой мужчина с мелкими морщинами на лице, которого я однажды видел во дворе своего дома. Он хищно щурил глаза, с ожесточением и усмешкой глядя на меня. Старик мечтал стереть меня в порошок, при этом его смешила моя жалкая, на его взгляд, попытка уйти от возмездия.

Глянул старик и на Риту — с укором и осуждением. При этом он, казалось, не сомневался в силе своей власти над ней. Взбрыкнула девочка, с кем не бывает, еще чуть-чуть, и блудная дочь, исправив свою ошибку, вернется к родному отцу. А ошибка — это я, но Рита пока не спешила меня исправлять, этим сейчас занимался ее дедушка. Он еще только включал заднюю скорость, но уже поставил на мне крест.

В крышку багажника сильно ударили, я глянул в зеркало и увидел мужчину, выскакивающего из-под колес. Я остановил машину, перевел рычаг автомата из положения «R» в «D». Обиженный прохожий снова ударил кулаком по кузову, громко выругался, под этот аккомпанемент я и рванул вперед — в обход «Ровера». Но чертов дедушка сдал назад, и снова я услышал звук удара по кузову — в этот раз куда более шумный и объемный, вдобавок машину тряхнуло.

Все-таки зацепил меня «Ровер», смял заднее крыло, но катастрофы не произошло. Машина ход не потеряла, выскочила на шоссе перед самым носом у груженного лесом «КамАЗа». Водитель зло посигналил, за это я «жестоко» его наказал — не включил «аварийку» в знак благодарности. Нет, я не мстительный, просто сейчас не до реверансов. Глянув назад, я увидел «Ровер», который уже был готов мчаться за мной. Но на обочину, притормаживая, съезжал лесовоз, длинный прицеп перегородил преследователю путь. Судьба хранила меня, в очередной раз подставляя свое плечо.

Справа вдоль шоссе тянулись частные дома — жилые кварталы, разделенные улицами. В ближайшую такую улицу я и свернул. Машину затрясло на ухабах, но дальше дорога выровнялась. На первом же перекрестке я ушел вправо, не забыв при этом глянуть назад — «Ровера» на хвосте не было.

— Как дедушка тебя нашел? — спросил я.

— По запаху, — как бы в шутку, но совсем невесело отозвалась Рита.

— А по телефону?

— Нет у меня телефона, ничего нет. Маячок был. У тебя под машиной. Но я его сняла. Не мог деда меня найти.

— Не мог, но нашел.

Я остановил машину перед грудой щебня, начисто перекрывающей путь. И слева канава, и справа — не проехать, можно только пройти. Но бросить машину я не решился, поэтому пошел на разворот.

— Оружие у дедушки есть?

Я торопился и едва не промахнулся, задним ходом въезжая на подъездную дорогу к частному дому с забором, заросшим колючим терновником. Колесо едва не соскочило с бетонной трубы в канаву.

— Зачем? Он тебя голыми руками задушит. — Рита вздохнула, будто переживая за меня.

— Ну, да, он же подковы гнет… — вспомнил я. — И людей, как котят, топит…

Я выехал на дорогу. «Ленд Ровера» передо мной не было. Неужели я ушел? А если нет, убегать больше не буду, пойду напролом.

— Там не люди были. Нелюди.

— Я человек… Пристегнись!

Рита понимающе кивнула. Внимательно взглянув на меня, она оценила мою готовность идти на таран.

— Для дедушки ты не человек. Для дедушки ты — враг.

— Почему?

— А вдруг я уйду к тебе?

— А ты разве не со мной?

— Поэтому ты и должен умереть.

— Я уже говорил тебе, что твой дедушка маньяк?

— Ты говорил, что он псих.

— Психам не нужна причина, им достаточно повода. А маньякам нужна причина. Серьезная причина… — Глядя вперед, я играл с педалью «газа»: то нажму, то отпущу — так делают мотоциклисты перед стартом.

Машина стояла, я ждал отмашки к началу поединка, которую должен был дать чертов дедушка своим появлением. Но «Ленд Ровер» на войну почему-то не спешил.

— Твой дедушка нашел причину, — сказал я.

— А разве насильников и убийц нужно прощать? — Рита с неприятием глянула на меня.

— При чем здесь насильники? Я говорю о себе. Или я тоже насильник? Что ты там про маячок говорила? Следили за мной? А квартиру прослушивали?

Возможно, спасибо Рите, в доме у меня прижился «жучок», и дедушка прослушивал все наши с ней разговоры, а намеки на постель там были, чего уж греха таить. Возможно, дедушка до смерти переживал за непорочность своей внучки. До чужой, до моей смерти…

— Дедушка должен был все знать, — кивнула Рита.

— А сейчас?

— У твоей жены хитрая задница, — сказала она и насмешливо глянула на меня. — Ты спал с ней?

— В квартире?

— У нее дома… Ты ночевал у нее. — Рита пристально смотрела на меня.

Ее информированность на этот счет меня не удивляла. Они с дедушкой следили за Викой, перехватили ее по пути домой и утопили…

Меня смущала общая обстановка. Пять трупов и еще две жертвы на прицеле, в том числе и я сам. Убивала Рита или нет, в любом случае она очень опасна, от нее нужно бежать, как от чумы, а я играю с ней в любовь. Да, любил я ее по-настоящему, а все равно происходящее с нами считал игрой. На выживание.

— Это наказывается смертной казнью? — с иронией спросил я.

— Я не хочу, чтобы ты с ней спал. — Рита мягко взяла меня за щеку и, повернув к себе мое лицо, заглянула в глаза.

— А если один разок, перед смертью? — мрачно сострил я.

— Ты не умрешь, — качнула головой Рита.

В руке у нее вдруг появился револьвер, похоже, тот самый, который направляла на меня Вика. Видимо, трофей. Но Рита и не думала целиться в меня, она приставила ствол к своему подбородку.

— И что это значит?

Я не кричал, не драл глотку, но голос у меня вдруг охрип: сказывалось сильное волнение и даже страх. Я не хотел терять Риту.

— Если ты умрешь, я уйду вместе с тобой. Поверь, там совсем не страшно.

— Мне нужно поговорить с твоим дедушкой, — понял вдруг я.

Рита глянула на меня пронзительно, широко распахнутыми глазами. Ее, казалось, шокировало мое решение, до которого она должна была додуматься сама.

— Мы вместе с ним поговорим, — выдавила она из себя. — И я знаю место, где мы можем это сделать. Поехали.

Она только кивком показала на дорогу, а я уже знал, куда нужно ехать. Только вот хватит ли мне смелости сунуть руку в осиное гнездо? Или даже голову — в петлю.

Глава 12

Сосны вплотную подступали к воде, сплошной стеной окружая маленькое темно-зеленое озеро с камышовыми берегами. Сосны клонились к воде, покачивая вихрастыми макушками, как будто чьи-то головы дружно кивали, приветствуя меня. Синицы пересвистывались, дятлы перестукивались, сороки перекрикивались; крякнули, шумно взлетая, утки. Над ухом пулей прозвенел комар, где-то в темноте леса зловеще засмеялся сыч. И это днем, когда солнце стояло в зените, купая свое отражение в мрачных глубинах озера.

Деревянный дом стоял прямо на воде, на крепких железобетонных столбах, поросших зеленой ряской. Бревна — едва отесанные, массивные, на века, крыша железная, подернутая ржавчиной, кирпичная труба тянулась к небу, дымок над ней не вился.

Дом, как отмостка вдоль фундамента, окружала дощатая палуба с уступом в озеро. На этом же помосте, вплотную к избе стояла маленькая банька с жестяной трубой. Далеко бежать не надо — вышел и сразу в воду, в самый омут, украшенный листьями кувшинок.

Озеро маленькое, заболоченное по краям, с густой, как мне казалось, и вязкой водой посередине. И все это в окружении сказочного леса, в котором водился леший. А в озере должны были жить русалки, возможно, они следили за мной. И не камыш сейчас на ветру шелестел, а русалки переговаривались. Но пугали меня не русалки, а водяной, которого я ожидал увидеть в самом доме.

На берегу озера стоял бревенчатый гараж, машины в нем не было, Рита в этом уже убедилась, но Матвей Олегович все равно мог находиться в доме. И даже амбарный замок на двери не развеял мои опасения.

— Не бойся, — улыбнулась Рита, глянув на меня.

— Да я и не боюсь, — выдавил я.

— Здесь уже поздно бояться.

Рита озвучила мои собственные мысли. Я забрался в самое логово к зверю, нормальные люди в этой глуши не водились, оставалось только надеяться на добрую волю хозяина этого дьявольского заповедника.

Все-таки хватило мне ума положить голову на плаху, и удивляться этому не приходилось. Рита снова очаровала меня от макушки до пят, я уже обеими ногами плясал под ее дудку. Сейчас появится Матвей Олегович, зачитает мне приговор и сбросит в воду — к русалкам. Эта чертова парочка, дед и внучка, обожают водные забавы.

Дом на вид кряжистый, основательный, бревна подогнаны плотно, двери прочные, на петлях сидели крепко, стены изнутри обшиты вагонкой, половицы под ногами не гнулись, лишь тихонько поскрипывали. В доме пахло холодными углями, березовыми дровами и травами. Обстановка простая, но вполне современная: гарнитурная стенка с книжным шкафом, диван, кресло, шторы на окнах до самого пола и почти во всю стену, в «красном углу» образа с расшитыми божниками. Мне вдруг захотелось перекреститься и даже помолиться, склонив голову перед иконами, но вместо этого я, чиркнув спичкой, зажег лампадку. Сильно запахло жженой серой.

— Легче стало? — спросила Рита.

Она стояла на твердом полу, но, глядя на нее, я почему-то подумал о зеленой воде под нами.

— А вы верите в Бога? — пробормотал я.

— А что в этом удивительного?

— Ну, месть в Святом Писании как бы под запретом.

— Значит, мы грешники, — легко согласилась Рита.

— Кто мы?

— Ты знаешь, кто.

— Ну, с дедушкой понятно. А твой отец?

— У меня нет отца. — Рита смотрела на меня, обволакивая взглядом, как рыбачьей сетью.

И обволакивала, и втягивала в свои глаза, как в омуты, на самое дно, к водяному.

— А как же Юра? Юрий Силуминов…

Я скользнул взглядом по стенам, где по старинной русской традиции должны были висеть семейные фотографии. Над телевизором в ряд висели три снимка в современных фоторамках. На одном — Рита, на другом — ее дед, а на третьем — они вместе, плечом к плечу; на лицах напряженные улыбки, как будто их принуждали к веселью. Фотографии свежие, высокого разрешения, чувствовалась матрица цифровой камеры. Да и Рита на снимке не выглядела моложе, чем сейчас. Возможно, дед и внучка заставили себя сняться для истории — перед тем как убить первую жертву. Других фотографий на стенах я не обнаружил, возможно, Матвей Олегович держал снимок сына в своей комнате.

— У Юрия Матвеевича своя семья. И два сына. Дочь ему не нужна.

— Ты отца когда-нибудь видела?

— И отец ему не нужен, — ничуть в том не сомневаясь, сказала Рита. — Поэтому здесь, у нас, он не бывает.

— А живет где?

— Я не хочу его знать, — качнула головой Рита, она просила избавить ее от вопросов.

— Он тебя чем-то обидел?

— Здесь душно, — открывая форточку, сказала она. — Тебе нужно проветриться.

Мне действительно не хватало свежего воздуха, и я с удовольствием вышел на помост, местами окаймленный перилами из толстых ошкуренных веток. Но здесь дышалось так же тяжело, как и в доме, пахло тиной, ряской, болотной гнилью, а над ухом противно звенели комары. Душно, ни ветерка, сосны вокруг озера устало замерли, не желая больше кивать лохматыми макушками.

Ветерок я почувствовал на берегу озера. Для этого мне пришлось сойти с помоста. Там же, на берегу, под толстой сосной я заметил нагромождение из камней, похожее на могильный холм. Памятника не было, но сами камни могли служить надгробными плитами. Место безлюдное, чужие здесь не ходят, а свои должны знать, кто лежит в этой земле. Неужели похищенное с кладбища тело Елены Тихомировой?

А тело похитили — наверняка Матвей Олегович постарался. Мистификация с ожившей покойницей как нельзя лучше вписывалась в его грандиозный план возмездия. Жаль, особого резонанса не вышло: газеты не писали, радио молчало, зато план по валу практически выполнен. Да и Рита являлась приговоренным «валетам», вызывая в них чувство вины.

Я в оцепенении стоял перед каменным холмом, чувствуя себя одиноким посетителем ночного кладбища. Кто-то коснулся моего плеча, я вздрогнул, как будто под ногами разверзлась земля, а костлявые руки потянули меня на дно старой могилы. На голове шевельнулись волосы.

— Ты не умер? — спросила Рита.

Я глянул на нее с мольбой и отчаянием. Ну почему она постоянно подкрадывается ко мне? Сколько можно ее просить?

— А что, уже пора?

Рита могла ударить в спину ножом, топором — чем угодно и прямо сейчас. Я поворачивался к ней медленно, с чувством обреченности, которое создавала гнетущая энергетика этого места. Чему бывать, того не миновать…

Рита улыбалась мягко, с оттенком снисходительности во взгляде, но смотрела на меня проницательно. Ни ножа у нее, ни топора, ни пистолета, я должен был видеть это, поэтому она держала руки на виду, потешаясь над моей растерянностью.

— Дедушка скоро будет, — сказала она. — Ты с ним поговоришь, я за тебя заступлюсь, и мы будем жить здесь долго и счастливо.

— Здесь?

Озеро вроде живописное, с виду даже романтичное; этот сказочный лес; дом над водой… Но как же здесь мрачно, душно, как будто на грудь кто-то давит. Здесь нельзя жить долго — можно сойти с ума. Дедушка уже сошел, внучка не в себе, да и я, честно говоря, скоро свихнусь.

— Выйду за тебя замуж, мы же с тобой примерно одного возраста, — проговорила Рита с завораживающим шелестом в голосе. — Думаешь?

Я растерянно глянул на груду камней, вроде бы нет провала в них, земля вокруг не разрыта. Лежит себе под ними покойница, никого не трогает, в том числе и меня. Шутит Рита.

— Это моя могила, — совершенно серьезно сказала она.

— Хватит! — взбунтовался я.

— Не веришь?

Она смотрела на меня с обидой и разочарованием, мне даже захотелось поверить ей.

— Каждый день я разбираю ее.

Рита наклонилась, ловко взяла в каждую руку по камню, повернулась ко мне спиной и быстро, пружинистым шагом пошла по тропинке, которая уводила в лес, петляя между деревьями. Рита не звала меня с собой, я сам, по своей воле пошел за ней.

Шагов через сто тропинка закончилась, Рита наклонилась, положила камни на землю. Трава под соснами росла плохо, а там, куда легли камни, и вовсе прогалина — размером с могильный холм. Рита ушла, быстро вернулась, принесла еще два камня, на этом остановилась.

— И так — каждый день, — сказала она. — Камень за камнем, с места на место.

— Зачем?

— Тренировка силы и терпения. — Рита подняла руку и напрягла маленькие, но все же бицепсы, предлагая проверить их на ощупь.

Я отказываться не стал, ощупал пальцами ее плечо. Мышцы жесткие, как железо, а кожа нежная и гладкая, как шелк. И плечики узкие, хотя и сильные.

Не щадил дед свою внучку — тренировал, заставляя переносить камни с места на место. Много камней, целый холм. И это, возможно, лишь часть общего «курса молодого бойца». Матвей Олегович готовил Риту к убийствам, и я мог только предполагать, насколько успешным было это обучение.

— А под камнями что? — спросил я.

— Ничего. Но когда-нибудь я умру, перетаскивая их с места на место. От старости, — улыбнулась Рита.

— Твоего дедушки уже не будет.

— Ты будешь меня заставлять, — не моргнув глазом, сказала она.

— А тебя нужно заставлять?

— Учить не надо, я уже все умею. Просто поддерживать форму. А мне так не хочется… — Она смотрела на меня глазами капризной, но в то же время послушной девочки, которой не хочется идти в школу.

— Чего тебе не хочется?

Я пристально посмотрел на Риту. Если ей не хочется убивать, пусть скажет. Не нужно покаяния, мне просто нужно знать правду. Если Рита своими руками топила насильников, я ее пойму и не стану осуждать. Если, конечно, на этом все и закончится… А если она и дальше будет убивать? Неужели я отрекусь от нее?

Место у озера мрачное, мне хотелось отсюда бежать, но, если Рита скажет остаться здесь, уйти я не смогу. Там, где она, должен быть и я — эта мысль уже прочно сидела в моей голове.

— Устала я от всего этого, — вздохнула Рита, кивком показывая на прогалину с четырьмя на ней камнями.

— Ты умеешь стрелять? — спросил я.

Рита кивнула, повернулась ко мне спиной, пошла к дому, но свернула в камышовые заросли на берегу. Там, на деревянном помосте под фанерным ящиком стояло устройство, похожее на миномет, в ствол которого была вложена высокая стопка керамических тарелочек. Метательный автомат смотрел в сторону озера, куда падали во время стрельбы осколки разбитых мишеней.

— Ружье в доме, — сказала Рита. — Попробуешь?

Я качнул головой. Стрелять я, конечно, умел, в армии как-никак служил, но по тарелочкам бить меня не учили. Да и охота — не мой конек, так, ходил пару раз с друзьями на уток, селезня даже подстрелил, но это вышло случайно. Зато Рита, наверняка могла показать класс, если дедушка даже на метательный автомат не поскупился.

— А рукопашный бой? — спросил я.

— Даже не пытайся проверять. — Рита хитро сощурилась, предостерегающе глядя на меня.

— Я? Тебя?

Я даже представить себе не мог, как можно поднять руку на Риту. Я даже на Элли никогда не замахивался, а уж она-то заслуживала хорошей порки.

— А ты попробуй!

Рита встала, раскинув руки, она готова была отбить возможный удар и нанести ответный.

— Не могу.

— А я могу. — Она угрожающе повела плечом.

— Меня можно, я мужчина.

Я невольно поднял руку, закрывая «солнечное сплетение». И Вика Тихомирова била в это слабое место, и ее Саша согнул меня пополам сокрушительным ударом в живот. Но Рита ударила по ногам. Резко приседая, она придала себе импульс и, усиливая его, крутнулась волчком, выбрасывая из-под себя ногу. Я успел поднять одну ногу, но пропустил удар по другой и плашмя рухнул на спину.

— Поднимайся, мужчина! — Рита весело улыбалась, влюбленно глядя на меня.

Я поднялся, но боевую стойку не принял. И отбитый локоть потирать не стал, хотя так и подмывало.

— Даже не буду спрашивать, кто тебя этому научил.

— Дедушка, — кивнула Рита. — Он сильный. Он очень сильный. Ты даже не пробуй с ним драться — убьет.

— Твой дедушка…

Я хотел назвать Матвея Олеговича монстром, но Рита предостерегающе мотнула головой:

— Пожалуйста, не говори о нем плохо.

— Да я и не собирался. — Я растерянно пожал плечами.

— Мы правильно все сделали. Мы отомстили подонкам, которые не имели права жить. Скажи, что это не так?

— Такое не прощается, — вынужден был согласиться я.

— Ты даже не представляешь, как это страшно находиться под водой, когда нет воздуха, когда ты не можешь сделать вдох…

— Представляю.

— Представлять мало, надо почувствовать! — Рита смотрела на меня с тихой одержимостью во взгляде.

Я не закрывал глаза, но все равно увидел ее в озере, в окружении насильников. Антон держал ее за голову, не позволяя вынырнуть… Но если там, на Медвежьих озерах, топили Риту, тогда где же ее дочь? Голова пошла кругом, перед глазами все поплыло.

— Но я уже научилась.

Рита стояла в шаге от меня, но ее голос прозвучал откуда-то издалека, он плыл волнами, то громче, то тише.

— Чему ты научилась? — А мой голос, казалось, оглушал меня, изнутри раздувая барабанные перепонки.

Земля колыхнулась под ногами, захотелось присесть, но Рита пришла в движение, обогнула меня, ее пальцы нежно скользнули по моему плечу. Я пошел за ней, как зомби за своей хозяйкой.

Я шел, а Рита бежала — легко, будто летела на крыльях. За кустом орешника по пути к дому она немного задержалась, выпорхнула оттуда в одной футболке чуть выше колена, босиком выбежала на деревянный помост, разогналась, ласточкой сиганула в озеро и скрылась под водой.

Плавать я умел, дыхание задерживать тоже и знал, почему Рита долго не выныривает. Она уже развернулась под водой, заплыла под помост вокруг дома, спрячется сейчас за сваей и будет наблюдать за мной. Но с ума я сходить не стану, потому что не совсем еще тронутый.

Я ускорил шаг, прошел мимо дома, разделся до трусов и спустился с дощатого настила по железной лестнице. Прыгать в воду не стал: не хотел шуметь, пугать Риту.

Вода была теплой, казалось, даже чистой, но пахла тяжело. Дна я сразу не достал, но, подплывая к берегу, ногами нащупал ил. Такое ощущение, как будто холодная рука за лодыжку взяла. Это могла быть рука русалки, но сердце от страха не сжалось.

Рита не выныривала, за сваями не пряталась. Я остановился, затих, осмотрелся. Под настилом темно, неуютно; тихонько хлюпнула вода, это с листьев кувшинки спрыгнула лягушка.

Ветра нет, озеро гладкое, как стекло, и — тишина. И ни души. Не видно Риты, не слышно. Но утонуть она не могла, никаких в том сомнений.

Я осторожно развернулся, по лестнице поднялся на помост, но Риты не нашел. Да и не могла она выбраться из озера незаметно. Где-то под водой она сейчас, хорошо, если прячется… А если утонула? А если живет там? Может, ей и дом не нужен, если есть озеро. Дед живет на суше, а его русалка — в воде.

Я вышел на самый край помоста, взглядом окинул озеро. Тихо, ни души, даже русалка хвостом по воде не шлепнет. А вода темная, зеленая, как глаза колдуньи, такая же завораживающая.

Взгляд мой остановился, прикипел к воде. Озеро сужалось, уменьшаясь в размерах, становилось, как белый свет — с овчинку. Я ощутил силу притяжения, взялся за перила, но все равно пошатнулся в сторону воды.

Озеро продолжало сужаться, вдобавок вода в нем стала проседать, образуя неподвижную воронку, из которой вдруг с шумом вынырнула Рита и весело махнула мне рукой.

От неожиданности я шарахнулся и поскользнулся. Перила удержали меня, поэтому я не упал, а всего лишь сел, больно стукнувшись ногой о ступеньки ржавой лестницы. Зато озеро расширилось, и над головой просветлело.

Рита подплыла к лестнице, протянула руку. Я кивнул, откликаясь на призыв о помощи. Трудно будет ей без меня подняться по лестнице с чешуйчатым хвостом вместо ног.

Но никакого хвоста я не увидел, из-под мокрой футболки выглядывали голые, тонкие с крепкими икрами ноги. Да и не русалка она вовсе…

Определенно, мне требовалась помощь психиатра, я должен был как можно скорее убраться с этого чертового озера. Но смогу ли? Захочу ли? От Ирины Костровой я, помнится, убежал, но Рита привязала меня к себе накрепко.

— Ничего не спрашивай, — сказала она, хитро улыбаясь мне.

— Да я не спрашиваю, — качнул головой я.

— Просто обними, я замерзла.

Она обвила руками мою шею, прильнула ко мне, плотно прижалась. Рита пылала, как утюг, набитый раскаленными углями, два ее горячих сердца грели мне грудь. Даже футболка на ней, казалось, высохла. Рита просто не могла быть русалкой.

— Отнеси меня в дом, — прошептала она.

Я ощущал дрожь в ее теле, меня самого колотило изнутри. И продолжение не пугало. Лучше здоровый естественный секс, чем болотная мистика с могилами и русалками.

Я подхватил Риту на руки, отнес в дом, в горнице поставил на пол.

— Я вся мокрая, — прижимаясь ко мне, все так же шепотом сказала она. И призывно вильнула бедрами, вдохновляя на смелое решение.

Не знаю, правильно я понял Риту или нет, но футболку я с нее снял. И она не возразила. Более того, опустилась на диван, потянув меня за собой.

— Ничего не бойся, — пробормотала она, подставляя губы для поцелуя.

И я поцеловал ее — глубоко, страстно, пьянея от дурманящих чувств. Рита извивалась подо мной, то легонько отталкиваясь, то с силой притягивая, и еще она сжимала пальцы, как это делает пациент в кресле у стоматолога, пробуя на вкус наконечник бормашины. Вроде бы и обезболено там, во рту, но все равно страшно. А отступать Рита не хотела… Зато я вдруг потерял ход. Чувства не остыли, скорее наоборот, но уже не хотелось идти напролом. Даже нежный секс — это грубость, во всяком случае, применительно к Рите. Грубость и кощунство…

За спиной послышался шум, чьи-то сильные, волосатые руки схватили меня за шею и оторвали от Риты с такой легкостью, как будто я был жалким щенком. Которого не жаль утопить.

— Ну ты и урод! — взревел взбешенный мужик.

— Деда, не надо! — испуганно вскрикнула Рита.

Взгляд мой затягивался красной пеленой, но я увидел, как Рита выхватывает из-под головы розовую подушечку, закрывается ею. И еще я заметил отражение в зеркале: меня действительно душил ее дедушка, и делал он это со знанием дела. Одной рукой он намертво пережимал горло, другой блокировал мой локоть, не позволяя ударить себя в живот. А руки у него действительно сильные, и подкову такими согнуть можно, и меня убить.

— Деда, я люблю его! — медленно поднимаясь, заявила Рита.

— Срам закрой, дура!

— Мы с тобой поговорить хотели!

— На том свете поговорим! — прохрипел Силуминов.

— Ну ладно!

Рита угрожающе зыркнула на деда, повернулась к нему спиной и открыла дверь в соседнюю комнату.

— Ты куда?

Жить мне оставалось совсем чуть-чуть: в глазах резко потемнело, голова, казалось, вот-вот лопнет от распирающей ее боли.

Но Матвей Олегович вдруг ослабил хватку. Мало того, я, сам от себя того не ожидая, смог ударить его локтем в живот.

— Ты чего? — возмущенно взвыл старик.

И снова с силой пережал мне горло, но я умудрился повторить удар, и он снова разжал руку, на этот раз от боли. Я уперся ногой в дверной косяк, оттолкнулся и полетел на пол вместе со своим истязателем.

Падая на спину, Матвей Олегович ударился головой об острый угол стула, перевернув его. Сознания он не потерял, но руки разжал. Я почти поднялся, но Силуминов, схватив меня за ногу, рванул на себя. А я, смахнув со стола стеклянную вазу, обрушил ее старику на голову. И разбил… вазу, а голове хоть бы хны.

— Ну, падла! — взвыл Силуминов.

Стеклом ему порезало щеку, но проклятый старик этого даже не замечал. Он ударил меня кулаком, резко повернулся на бок, оперся рукой об пол, собираясь подняться, но все же я смог извернуться и ударить его ногой в голову. Следующий удар я нанес рукой, точнее, локтем. Встал на колено и врезал от всей души.

Силуминов поплыл, я ударил снова. Отвел руку, которой он закрыл лицо, и со всей силы двинул кулаком. В это невозможно было поверить, но старик окончательно сдулся. Совсем он не отключился, но сопротивляться практически перестал, только руку тянул, пытаясь оттолкнуть меня.

— Уйди от него! — истошно крикнула Рита.

Я кивнул, оторвался от жертвы, в которую по моей воле превратился охотник. По-хорошему, надо было добить старика, но меня смущало присутствие Риты. Во-первых, я не имел права убивать ее деда, а во-вторых, она держала меня на прицеле вертикальной двустволки. Она успела и ружье взять, и натянуть на себя тельняшку с длинным рукавом.

— Не я первый начал, — медленно поднимаясь, сказал я.

— Дубина! — Она глянула на меня зло, но ружье опустила.

Старик тихонько зарычал, как разбуженный медведь, мотнул головой и стал подниматься. Я на всякий случай отошел от него, приблизился к Рите. Неплохо было бы вырвать у нее из рук ружье. Сама она в деда не выстрелит, а я мог бы пустить ему пулю в лоб, если он не успокоится. Но Рита раскусила меня, попятилась, отступила в соседнюю комнату и навела ружье на меня.

— Стоять!

— Убей его! — поднимаясь на ноги, зло прохрипел Силуминов.

Он смотрел на меня налитыми кровью глазами.

— Оставь его в покое! — звонко крикнула Рита.

— Ты ничего не понимаешь. Его здесь не должно быть! — Старик посмотрел на внучку, остановил взгляд на мне, хищно усмехнулся.

Мужик он здоровый, мощный, ему ничего не стоило справиться со мной. Ну, не повезло поначалу, но вторая попытка точно будет успешней. Рита стрелять не станет, значит, он сможет убить меня, а другие варианты его не интересовали — никаких компромиссов, только смерть!

— Его вообще не должно быть!

— Мы любим друг друга! — заявила Рита.

— Ты себе это придумала, — мотнул головой Силуминов.

— Нет!

— А он тобой пользуется… Шлюху себе нашел?

Старик агрессивно двинулся на меня, но Рита приставила приклад к плечу, навела на него ружье и сощурила глаз, собираясь стрелять. Силуминов застыл как вкопанный, оторопело глядя на нее.

— И ты выстрелишь в меня из-за этого недоумка?

— Бешеных собак нужно отстреливать, — сказал я, возмущенный столь пренебрежительным к себе отношением.

Взбесился и старик, глаза его налились кровью, рука полезла под штанину, вынула из ножен, прикрепленных к голени, «финку» с широким лезвием. Ножны самодельные, из прочной и жесткой, как железо, кожи — слышно было, как звенит, выползая из чехла, остро отточенная сталь. Кишки у меня в животе тоскливо заныли.

— Бешеных собак нужно резать! — голос старика звенел, как сталь его клинка.

— Деда, я выстрелю! — пригрозила Рита.

— Ну давай, дочка! Давай! — ухмыльнулся Силуминов.

Он смотрел мне в глаза, медленно сокращая расстояние между нами. А Рита не стреляла, завороженно наблюдая за происходящим.

— Деда!.. — выдавила она, но старика это не остановило.

Силуминов не играл ножом, он держал его крепко, уверенно, собираясь бить жестко и наверняка. Я собирался защищаться до дрожи в коленках, осознавая тщетность своих усилий. Жить мне оставалось совсем чуть-чуть…

Вдруг входная дверь распахнулась, и в проеме появился старший лейтенант Шпатов, в руке он держал пистолет. Рита навела на него ружье, палец на спусковом крючке шевельнулся.

— Не надо! Полиция! — осевшим от волнения голосом крикнул я.

— Полиция! — кивнул Шпатов, растерянно глядя на Риту.

Он стоял к ней боком, в невыгодном для себя положении. Рита могла выстрелить в него в любой момент, а ему нужно было время.

— Не надо!

Боковым шагом я приблизился к Рите, мягким движением взялся рукой за стволы, опуская их.

— Стреляй! — потребовал Силуминов.

Он шагнул ко мне, но Шпатов навел на него табельный пистолет.

— Стоять!

В дом еще кто-то вошел. Неужели Черепанов?

— Все будет хорошо, — сказал я.

И резко вырвал ружье. Рита в замешательстве глянула на меня, но восприняла мое поведение как должное. А я, втолкнув ее в комнату, встал в дверном проеме. Рита осталась за спиной, и это меня успокоило. Ни один волосок не должен был упасть с ее головы.

Ружье на Силуминова я наводить не стал, но приготовился ударить его прикладом, если он вдруг ринется на меня.

— Нож положи! — приказал Шпатов.

В комнату вошел Черепанов, он глянул на Силуминова и кивнул, будто подтверждая законность этого требования. Силуминов бросил на него насупленный взгляд и положил нож на стол.

Шпатов задрал край рубахи, снял с пояса наручники.

— Гражданин Силуминов, давайте не будем обострять.

— Деда!

Рита подошла со спины, но не оттолкнула меня, а, напротив, прижалась ко мне. Она не рвалась спасать дедушку, и я мог угадать причину такой ее пассивности. Силуминов сам собирался сдаться в руки правосудия, хотел ответить на все имеющиеся к нему вопросы и освободиться из-под стражи с чистой совестью. Следствие не располагало вескими доказательствами его вины, во всяком случае, Рита была в этом уверена.

Или только делала вид…

— Не надо обострять. — Силуминов соглашался подчиняться воле представителя закона.

— Вы задержаны, гражданин Силуминов. По подозрению в убийстве.

— Только Риту не трогайте, она здесь ни при чем. — Старик повел головой в мою сторону, в глазах сверкнула ненависть.

Рита по-прежнему обнимала меня со спины, тело ее мелко дрожало, сердце билось часто, как у испуганного зайца.

— Разберемся… Руки! — потребовал Шпатов.

— Риту не трогайте! — исподлобья глянул на него Силуминов.

— Не тронем, — пообещал Черепанов. — Рита ни в чем не виновата.

Старик нехотя протянул руки, но я поверил в его искренность лишь после того, как стальные браслеты, вдавливаясь в кожу, защелкнулись на запястьях. Кость у старика тяжелая, широкая, а Шпатов не удосужился отрегулировать размер наручников.

— А вот насчет вас я не знаю… — Черепанов повернулся ко мне, посмотрел в глаза с ехидством уверенного в своем превосходстве человека. — Что вы здесь делаете, Никаноров?

— Пытаюсь во всем разобраться.

— Разберемся… — Черепанов продолжал смотреть мне в глаза, но при этом не промахнулся, взялся рукой точно за стволы ружья. И забрал его у меня. — Обязательно разберемся.

Он кивком показал мне на диван, а Силуминову — на стул за столом. Я качнул головой, отказываясь от приглашения; остался на ногах и старик.

— Ехать надо, — сказал Шпатов, он удивленно смотрел на следователя.

— А если они невиновны? — спросил Черепанов, показывая на Силуминова.

Повел он головой и в сторону Риты, но видеть он мог только ее руки, сплетенные у меня на животе.

— Как это невиновны? — Шпатов не скрывал своего возмущения.

— Матвей Олегович попробует тебе все объяснить. — Черепанов посмотрел на старика, приглашая его к разговору. Силуминов думал долго, но, в конце концов, кивнул, соглашаясь на трудный разговор.

Глава 13

Сын пошел в мать: такой же гулящий и необязательный. Напрасно Лена пыталась достучаться до своего любимого Юры, он выставил ее за дверь и велел держаться от него подальше. Он любил всех женщин сразу и не собирался жениться на одной Лене.

Матвей Олегович снял девушку с поезда, отвез к себе домой в деревню, там Лена и родила. Юра даже ничего знал: отец не стал сообщать ему о рождении дочери, Лену он отправил домой, а малышку взял на воспитание.

Лена была хорошей девушкой — доброй, отзывчивой, но все же ради личной жизни она пожертвовала своим ребенком. Ее можно было понять: Матвей Олегович души не чаял в своей внучке. А Лена вышла замуж, и все было хорошо, пока ее не убила зависть и подлость соперницы.

— Это были не люди, это были звери! — брызгая слюной, с ненавистью в глазах рассказывал Силуминов. — Она их просила, она их умоляла, а они только смеялись! И продолжали, продолжали!..

— Вы видели это? — спросил Шпатов.

— Видел?! — встрепенулся Силуминов. — Как я мог видеть?

— Но вы говорите так, как будто видели все своими глазами.

— А если не видел… Если Лену насиловали не жестоко, если ее убивали нежно, разве это оправдывает подонков? — Старик жег Шпатова взглядом, будь его воля, он бы его задушил и утопил.

— Не оправдывает. Но есть суд, есть закон.

— И где был суд, когда Лену убивали? Где был закон?

— Но в любом случае вы совершили преступление. Вы совершили убийство.

— Я вам этого не говорил, — качнул головой старик.

— Тогда кто убил Борушина, Прокудина? Кто убил всех?

— Не знаю.

— Не знаете, кто должен был отомстить за Лену?

— Она сама могла отомстить. — Силуминов смотрел куда-то сквозь Риту, как будто намекая на нее.

Мне вдруг стало холодно, как это бывает, когда выходишь из теплой воды на прохладный ветер. Перед мысленным взором из озера, из неподвижной воронки выныривала Рита, после того как провела под водой добрых полчаса. Только русалка способна на такое. Не зря же старик поставил свой дом на воде…

— Тихомирова и отомстила, — кивнул Шпатов. — Вашими руками.

— У вас нет доказательств, — снисходительно усмехнулся Силуминов.

— У нас есть истина. И свидетель.

— Свидетель? — Силуминов глянул на Черепанова строго и взыскательно, как будто следователь подчинялся ему.

— Товарищ старший лейтенант нашел человека, который видел, как вы душили Тихомирову. — Судя по звучанию голоса, Черепанов сожалел о случившемся.

— Да, но сначала я ее спас, — заметно разволновался старик.

— От кого вы ее спасли? От мужа? — с едкой насмешкой спросил Шпатов. — А самого мужа от кого собираетесь спасать? К счастью, Аркадий Борисович вовремя уехал.

— Аркадий Борисович? — Взгляд у Силуминова застыл от напряжения в мыслях.

— А вы о ком подумали?

— Никто не мог меня видеть… И не душил я Вику! — мотнул головой старик.

— Свидетель на самом деле существует. — Черепанов сочувствующе смотрел на него.

— Я настоятельно рекомендую вам чистосердечно во всем признаться. — Шпатов не скрывал гордости за себя. — Возможно, суд учтет ваше неуемное стремление к справедливости.

— Матвей Олегович действительно восстановил справедливость, — Черепанов с укором смотрел на своего подчиненного. — Елену Тихомирову действительно жестоко изнасиловали. И подонки должны были понести наказание.

— Я же говорю, суд разберется.

— Суд… Ну, конечно, суд, — медленно, в раздумье проговорил Черепанов. К укору в его голосе добавилось разочарование.

— Ну что ж, суд так суд, — обреченно вздохнул Силуминов.

И, опустив голову, направился к выходу. Он не торопился, но тем не менее шел напористо и даже застал Шпатова врасплох, тот успел увернуться от столкновения в самый последний момент.

Силуминов скрылся из вида. Шпатов повернул за ним, сделал шаг, в этот момент все и произошло. Я не мог видеть, как развернулся старик, но заметил, как из дверного проема выскочило лезвие ножа, на которое и напоролся Шпатов.

Силуминов держал «финку» двумя руками, стянутыми стальными браслетами, это не мешало ему наносить удары быстро и точно в живот. Шпатов отступал, с ужасом глядя на взбешенного старика, а тот шел на него и бил, бил. Черепанов посторонился, но даже не подумал навести на Силуминова ружье, которое держал в руках.

Все произошло очень быстро. Шестой или седьмой удар стал для Шпатова смертельным. Он упал, опрокинув стул, Силуминов, опьяненный кровью, повернул ко мне. Черепанов, наконец-то, вскинул ружье, только вот стрелять он, похоже, собирался в меня. При этом он заранее и со всей искренностью выражал сожаление и приносил мне соболезнования. Ну не мог он поступить по-другому, я должен был понять его и простить.

Я оторопело смотрел на Черепанова. Оказывается, этот «оборотень» был заодно не только с Викой, он помогал еще и Силуминову, скрывая резонансные преступления от огласки. А может, и помогая мстителю находить насильников…

Так бы я и стоял оцепенело, дожидаясь выстрела, но за спиной распахнулась дверь. Рита схватила меня за шиворот и резко потянула на себя. А руки у нее действительно сильные, из горницы она выдернула меня, как морковку с грядки. И быстро захлопнула за мной дверь.

— Оставь его! — крикнул Силуминов.

Но Рита заперла дверь на засов и тут же стала открывать окно. С подоконника упал горшок с цветами, вслед за ним полетела, шелестя страницами, книга, но Рита не обращала внимания на такую мелочь.

Сильный удар сотряс дверь, треснула филенка, хрустнуло под верхней петлей.

— Открывай! — орал Силуминов.

Но я почему-то подумал о Черепанове. Этот «оборотень» мог выйти из дома и снаружи блокировать выход через окно. У него ружье, а это опасно не только для меня, но и для Риты. Значит, мне нужно идти первым.

— Давай! — распахивая створки, крикнула она.

— А ты за мной!

Я с ногами запрыгнул на подоконник и с корточек спрыгнул вниз, на дощатый настил. В этот момент с треском распахнулась дверь в комнату.

— Пусти! — крикнула Рита.

Силуминов мог схватить ее за ногу, остановить, но убивать ее он точно не станет. Зато со мной расправится без всякого сожаления. Эта мысль придала мне ускорение. А тусклый блеск воды в озере заставил остановиться и сменить курс. Через озеро мне точно не уйти, нужно обходить дом и бежать в лес. Так я и сделал.

Из дома выскочил Черепанов. Увидев меня, притормозил, вскидывая ружье. Но скорость он погасил не сразу, а крыльцо закончилось, сила тяжести подставила ему подножку, и он упал прямо мне в руки. Я не стал его бить, просто вырвал из рук ружье.

Черепанов упал, но и я не смог удержать ружье. Сила инерции несла меня в одну сторону, а «вертикалка» полетела в другую — стукнулась о перила, перекувырнулась и шлепнулась в воду.

— Стой! Стреляю! — крикнул Черепанов.

Я не знал, был у него пистолет или нет, поэтому, предположив худшее, со всех ног рванул в сторону леса. За спиной звонко щелкнул пистолетный выстрел, пуля срезала ветку высоко над моей головой. Плохо, когда сбываются дурные прогнозы, а еще хуже, когда от них страдает голова — от прямого попадания в затылок.

Черепанов снова выстрелил, на этот раз пуля стукнулась в древесный ствол. Время близилось к вечеру, но в лесу еще светло, полагаться можно было только на зелень и свои быстрые ноги, обутые, но не одетые. Только плавки на мне да туфли, ну, еще крестик болтался на золотой цепочке, оберегая от пуль.

А вот ключи от машины отсутствовали, к тому же мой джип был заблокирован «Ровером» Силуминова, который, в свою очередь, подпирал «Крузер» Черепанова. Неплохо следователь кормился с преступных рук, если мог позволить себе такую роскошь, как средство передвижения.

— Стой! — донеслось издалека.

Черепанов продолжал преследование, но уже не стрелял, пули не свистели вокруг меня. Зато зверствовали комары, злорадно звенели над ухом, кровожадно кусали, насмехаясь над моей беспомощностью.

Я бежал, не разбирая дороги, пока хватало сил, и еще немного сверх того. Падать на землю от изнеможения я не стал, обнял ствол высокой сосны, подставляя потную спину под разгул комариной стихии. Хотелось закрыть глаза, но кто-то же должен наблюдать за обстановкой. Вдруг Черепанов уже подкрадывается с тыла. Или Силуминов… А он, судя по всему, знатный охотник, он не промахнется.

Черепанов будет преследовать меня до упора, и Силуминов не успокоится, пока не пополнит свой счет еще одной жертвой. Со стариком все понятно, но как же Черепанов мог так вляпаться?

Черепанов расследовал убийство Елены Тихомировой, тогда он и продался Вике, замял дело. А потом появился Силуминов, то ли он купил Черепанова, то ли пригрозил расправой — как бы то ни было, между ними возник сговор. Возможно, Черепанов помогал Силуминову скрывать следы преступлений.

Какое-то время их с Викой интересы шли рука об руку, но на конечной стадии разошлись. Черепанов выбрал Силуминова и помог ему расправиться с ней. Возможно, он действительно верил в торжество справедливости, но это не помешает ему застрелить меня как опасного свидетеля. Одно дело мстить нелюдям, и совсем другое подставить под удар сотрудника полиции.

Черепанов позволил Силуминову зарезать Шпатова, он даже не пытался остановить убийцу, и я мог стать свидетелем обвинения против него. О Силуминове и говорить нечего, этот старый черт спит и видит меня в белых тапочках.

Уходить мне надо. Пересилить себя и уходить, пока не поздно. А как же Рита? Или Лена? Впрочем, это уже неважно. Мне уже все едино, в каком мире с ней жить, в живом или мертвом. Любовь — это безумие, за право на которое нужно бороться.

На обратном пути к дому я мог напороться на охотников за своим скальпом, поэтому нужно было сделать крюк. Так я и сделал, но заблудился. Уже стемнело, когда я, искусанный, исцарапанный, вышел, наконец, к озеру. Свет в доме не горел, но глаза уже привыкли к темноте, поэтому я смог разглядеть силуэт. Озеро небольшое — идти недолго, но я выбрал другой путь.

Тихонько раздвигая камыши, я осторожно, прямо в туфлях, зашел в воду и стал медленно погружаться в ил. Ощущение было — как будто меня засасывало болото. Сердце радостно екнуло, когда ноги коснулись дна, я продолжил путь, лег на воду и поплыл.

На середине озера кто-то коснулся моей ноги, я подумал о Рите, и душа не сжалась от страха. Рита — не враг, она поможет, а если вдруг захочет утащить меня в свое царство, так тому и быть. Лучше с ней в озере, чем без нее на суше.

Но на дно меня никто не тащил. Рита не выныривала, я тихонько подплыл к дому, прислушался. Соловей где-то заливается, лягушачья капелла вяло разогревается перед ночной ораторией, то в одной стороне квакнет, то в другой. А человеческих голосов не слышно, и по дощатому настилу шаги не стучат.

Железная лестница ржавела в воде не первое десятилетие, но даже не скрипнула под моим весом. Я тихонько поднялся на мостик и возле самого дома увидел человека, который лежал, раскинув руки. Тело крупное, тяжелое, или Черепанов это, или Силуминов, а может, покойного Шпатова перенесли на свежий воздух.

Это был Черепанов. Некогда белая рубашка стала красной от крови, живот был рассечен ножом, нетрудно догадаться, кто это сделал. Похоже, Силуминов — действительно маньяк, этот живодер любил резать людей ножом. Зная, как погиб Шпатов, несложно было представить, с каким остервенением он убивал Черепанова.

Видимо, Черепанов все же решил исполнить свой долг, задержать преступника, но было уже поздно. Силуминов убил его и, возможно, пошел за мной. Наверное, рыщет сейчас по лесу, а может, уже и след взял. Но тогда Рита должна быть где-то в доме… Или в озере?

Пистолета у покойника не было — кобура пустая, а возле дома, как назло, я не нашел ничего такого, чем можно было вооружиться, — ни вил, ни топора. Можно было вернуться в озеро, пошарить по дну, вдруг смогу найти упавшее ружье. Если гильзы металлические, порох в патронах мог еще оставаться сухим, глядишь, и выстрелит. Но в воду я лезть не стал: там у берега много ила, как-то не очень хотелось зарываться в эту грязь носом.

Дверь в доме была открыта. Уже в сенях чувствовался приторно-сладкий запашок. Видимо, труп Шпатова до сих пор лежал в горнице. Свет я включать не стал, впотьмах пошарил за скамейкой, на которой стояли два бака с водой. Мне повезло: я нащупал топор — с обломком вместо обуха. Зато острый, полновесный.

С топором я и зашел в горницу. Труп действительно лежал в комнате, потихоньку разлагаясь в духоте. Из-за двери донеслись подозрительные звуки, как будто кто-то сдавленно замычал и ударил ногой по спинке кровати. Это могла быть Рита.

Но едва я прикоснулся к дверной ручке, как из темноты за спиной раздался тихий, но при этом оглушительный голос.

— Все-таки пришел? — насмешливо спросил Силуминов.

Я еще не видел старика, но уже представил его с пистолетом в руке. Так и оказалось: он держал меня на прицеле боевого ПМ. Я смотрел на него, как на последний эпизод в своей жизни.

— За Ритой.

— Любишь?

— Очень.

— Забирай.

— И заберу, — кивнул я, с опаской открывая дверь.

Рита лежала на кровати, связанная по рукам и ногам свернутыми в жгут простынями, рот был заткнут кляпом. Она тихонько мычала, глядя на меня. Свет в комнате не горел, но в окна заглядывала луна. Наши глаза привыкли к подсвеченной темноте, и мы хорошо видели друг друга.

— Забирай, — повторил Силуминов.

— И заберу!

Сначала я вытащил кляп, затем стал развязывать узлы, это было совсем нетрудно.

— Забирай, забирай.

— Да заберет, заберет! — Высвободив руки, Рита обняла меня за шею.

— Хотел бы пожелать вам счастья… — голос у старика сорвался…

Я развязал ноги, Рита стала подниматься с кровати, но руки от моей шеи не отнимала, как будто боялась оторваться от меня.

— Так пожелай! — громко, хныкающим голосом сказала она.

— Не могу!

— Ты же видишь, мы любим друг друга.

Рита говорила, а я молчал: не хотел метать бисер перед бесом, который мог выстрелить в меня в любой момент.

— Не вижу… Не хочу видеть, — мотнул головой Силуминов.

— Все девочки когда-нибудь взрослеют и уходят в свою жизнь, — сказала Рита.

— Ты должна остаться со мной.

— Не должна, и мы с тобой об этом уже говорили.

— Я все понимаю, но…

— Давай без «но»! Макс не испугался, пришел за мной, а уговор дороже денег. Пошли!

Рита взяла меня за руку, потянула за собой, но Силуминов и не думал пропускать нас.

— Стоять!

Ствол его пистолета смотрел мне в живот, в то самое место, в которое этот зверь мог ударить меня еще и ножом. От дурного предчувствия у меня сжался желчный пузырь.

— Уходи! — процедил Силуминов.

— Мы уходим!

Рита потянула меня за собой, но деда обойти не смогла. Он махнул рукой, как медведь лапой, сгреб ее и швырнул себе за спину.

Она разжала руку и, перескочив через труп Шпатова, влетела в кресло, которое стояло под образами. Я разозлился, замахнулся, рискуя получить пулю, но Силуминов забыл про пистолет, он ударил меня ногой в пах — как будто чугунным ядром выстрелил. От жуткой боли мне почему-то захотелось станцевать — с криками и матом, но я всего лишь помянул вслух одно рогатое животное: — Козел!

— Давай договоримся, ты сейчас уйдешь, и все, больше я о тебе никогда не услышу, — сказал Силуминов. — Я тебя не трону, а ты забудешь обо всем, что здесь было. Мужик ты с понятиями, слово держать умеешь… Даешь слово?

— А Шпатов? А Черепанов? Ты убил представителей закона.

— Никто ничего не узнает, если ты будешь молчать.

— Черепанов тоже молчал?

— Черепанов нормальный мужик, помогал мне. Мы вместе искали подонков…

— И следы он тебе заметать помогал, да?

— А его об этом никто не просил. Это ему шумиха не нужна была, а мне — так лучше с шумихой.

— Ну да. Ты поэтому и Лену Тихомирову из могилы выпустил. Шоу устроил. — Я кивком показал на Риту, которой приходилось изображать покойницу, являясь убийцам своей матери.

— Преступник должен знать, за что его казнят.

— Рита предупреждала, а ты убивал.

— Я не убивал, я мстил! — Глаза Силуминова светились, как зеркала, в которых отражался костер под адским котлом.

— Это Черепанов думал, что ты мстишь, а тебе нравилось убивать. Когда он это понял… Когда ты убил его помощника, понял. Ты и его убил.

— И тебя убью! — разозлился Силуминов.

— Дед, ты же обещал! — Рита поднималась с кресла медленно, угрожающе. Силуминов не рискнул оставлять ее за спиной, отступил назад, поворачиваясь ко мне боком, а к ней передом. — Не могу я тебя отпустить, дочка, — сказал он.

— Но мы же говорили!

— Говорили, говорили… А о чем не говорили?

— О чем?

— О том… Ты ничего не знаешь, — покачал головой Силуминов, трагическим тоном обращаясь к Рите.

— Чего я не знаю?

— Я знаю, — сам от себя того не ожидая, сказал я.

На самом деле сказать мне было нечего, просто захотелось напугать сумасшедшего старика.

Силуминов глянул на меня — как будто нож в живот всадил.

— Что ты знаешь?

— Знаю, — уже более уверенно сказал я.

Силуминов мог убивать из мести, он приговаривал и казнил убийц Елены Тихомировой, которую, как думала Рита, считал своей дочерью. Но Лена ему дочерью не была, а вот к Рите он мог прикипеть намертво. Потому и ревновал меня к ней, и даже пытался убить… Он маньяк. Он самый натуральный маньяк, и сколько раз я уже думал об этом. Плевать он хотел на Лену, им двигало желание убивать, а ее смерть давала отличный повод. Маньяк он и сегодня еще раз доказал это.

— Ничего ты не знаешь, — усмехнулся Силуминов.

— Значит, хочу знать.

Силуминов убивал из мести, он маньяк, у которого был повод — все это так, но эти рассуждения хромали от недостатка логики. — Да, был такой киножурнал «Хочу все знать». Я тоже когда-то пытался искать истину…

— Истина, истина, — в раздумье проговорил я. — Шпатов знал истину.

Я вспомнил, о чем говорил оперативник перед смертью. В голове щелкнуло, где-то в глубинах сознания вспыхнул свет. На этот огонек я и должен был идти.

— А я его убил. О чем очень сожалею, — глянув на Риту, сказал Силуминов.

— Может, и сожалеешь, — кивнул я. — Если не маньяк…

— Я маньяк?! Может, и маньяк.

— На Рите помешан.

Моя голова была забита мыслями, как улей пчелами, но я старался вылавливать только тех, которые летели на свет.

— Может, и помешан.

— Потому и отдавать не хочешь… А у Лены детей больше не было… Может, она хотела забрать у тебя Риту?

— Что?! — озверел Силуминов.

Определенно, я задел старика за живое, значит, не зря мне пришел на ум Шпатов.

— Приезжала к тебе, хотела забрать Риту с собой, — размышляя вслух, гнул я свою линию.

— А ведь мама приезжала, — сказала Рита. — Мне тогда всего два годика было.

— Кто тебе такое сказал? — испуганно спросил Силуминов.

— Бабушка.

— Какая она бабушка? — скривился старик. — Всю жизнь хвостом крутила. И твой отец такой же непутевый…

— И папа говорил, — закивала Рита.

— Когда он тебе говорил?

— А ты на него накричал. И прогнал. Я маленькая была, но помню…

— Ничего ты не помнишь!

— Ты всех от Риты отгоняешь, никому ее не отдаешь, — сказал я.

И вся накопившаяся в Силуминове злоба хлынула на меня:

— Убью!

Старик стоял в дверях, правым боком ко мне, из этого положения он и попытался выстрелить, но я успел запрыгнуть на диван, прижимаясь к стене. Грохнул выстрел, но я уже заскочил в «мертвую зону». Силуминову нужно было сделать шаг вперед, только тогда он сможет вытянуть руку вдоль стены и пустить в меня пулю. А я должен был вцепиться в эту руку и постараться выбить пистолет.

Сама ситуация требовала такого хода, и возможность у меня была, но мягкий диван сыграл со мной злую шутку — прогнулся под тяжестью тела, и я стал терять равновесие, а вместе с тем и драгоценное время.

На помощь мне пришла Рита: она вскочила, разогналась и с силой толкнула деда в плечо. Он ударился спиной о дверной косяк, но при этом, скорее случайно, чем намеренно, ударил Риту по голове левой рукой. Она упала, а я, восстановив равновесие, набросился на него, вцепился в правую руку. Пистолет выстрелил, пуля попала в часы, сбила их со стены.

— Сволочь!

Мне удалось выбить пистолет, но Силуминов сунул руку под левую штанину, а там нож, для меня это — смерть. Я вспомнил про топор, который бросил в соседней комнате, рванул за ним, даже смог поднять его с пола. Но за спиной послышался смачный щелчок — старик передернул затвор второго трофейного пистолета. А окно, которым я однажды уже воспользовался, было открыто. За Риту я мог не переживать: все внимание Силуминов сосредоточил на мне.

Топор из рук я выронил, зато не застрял в окне, вывалился из него руками вперед, быстро поднялся и рванул к лестнице, по которой можно было спуститься в воду. Силуминов выстрелил вслед — меня спасла скорость. Но в пистолете оставалось как минимум еще семь патронов, значит, останавливаться никак нельзя — только разгоняться, только прыгать.

Я был уже над водой, когда пуля нагнала меня. Но сила тяжести тянула меня вниз, и выстрел всего лишь срезал волосы и обжег кожу на макушке. Я плюхнулся в озеро, снова вспомнил об утопленном ружье и поплыл к нему. Вдруг мне повезет, вдруг я смогу найти его сразу.

Но нашел я только скользкий обломок ветки, потихоньку разлагающийся в иле. А Силуминов нашел меня и спрыгнул с мостика в воду. Он метил ногой в голову, но попал в плечо, и я оказался под водой.

Старик схватил меня за шею. Вот сейчас я в полной мере мог почувствовать себя Еленой Тихомировой в тот момент, когда ее топили. Силуминов держал меня крепко, сам на ногах стоял твердо — не было никакой возможности вырваться.

Я уже почти задохнулся, когда он выдернул мою голову из воды. Я с жадностью хватанул ртом воздух, от резкого притока кислорода голова закружилась до сильной тошноты.

— Ну так что, отдать тебе Риту? — ревущим голосом спросил он.

— Лене ты ее не отдал! Лену ты утопил!

— Ах ты щенок!

Силуминов с силой тряхнул меня, но при этом поскользнулся, потерял равновесие и разжал руки. Я с головой ушел в воду, носом зарылся в ил, руки нащупали на дне ремень.

Сумасшедший старик снова навалился на меня, не позволяя вынырнуть, но мои руки уже добрались до ружья, к которому крепился ремень.

Ружье выскальзывало из рук, у меня все никак не получалось приставить его стволом к Силуминову, а когда я все-таки смог это сделать, потерял возможность нажать на спусковой крючок. А старик держал меня за шею двумя руками, шансов поднять голову не было никаких.

И все-таки я смог нажать на спуск, курок сработал, но, увы, ружье не выстрелило. Все-таки намок порох, или вода снизила силу удара, с какой боек врезался в капсюль.

Силуминов тряхнул меня, как будто проверяя, жив я или нет, ружье вывалилось из рук, но ремень каким-то чудом зацепился за палец. А толку? Ружье я кое-как удержал, даже смог подтащить к себе, приставить ствол к телу, но какой в этом смысл, если оно не стреляет? Нажимая на второй крючок, я мысленно попрощался с жизнью.

Но ружье неожиданно выстрелило, оглушив меня. Силуминов дернулся, разжал руки, я вырвался и вынырнул. Барабанные перепонки стонали от боли, голова со звоном раскалывалась, хотелось поскорее добраться до берега, лечь на землю и лежать, не шевелиться.

Старик вцепился в меня слабеющей рукой, то ли удержать хотел, то ли прицепом добраться до берега.

А еще появилась Рита, подплыла к деду, схватила его. Я слышал ее голос, но не разбирал слов, настолько сильно ударил мне по ушам подводный выстрел.

Мы вытащили деда на берег, уложили на траву, Рита задрала край пробитой жаканом рубахи, глянула на кровоточащую дырку в животе.

— Я за бинтами! — крикнула она, поднимаясь.

Но дед смог поймать ее за руку, притянул к себе.

— Не надо.

Слух вернулся ко мне, я мог слышать голоса его и Риты.

— Ну нет!

Она вырвалась и бросилась к дому, а Силуминов уставился на меня гаснущим взглядом. Как будто катер к причалу пришвартовал — на вечную стоянку.

— Я скажу, а ты помолись за меня, — пробормотал он.

— Говори.

Старик умирал, но жалости к нему я почему-то не испытывал. Каких-то несколько минут назад это чудовище убивало меня. А Шпатов? А Черепанов?

— Ты правильно все сказал, я не хотел отдавать Риту… И Лену я убил… Поехал к ней, хотел поговорить, смотрю, ее сажают в машину, куда-то везут… Я бы ее спас, но я потерял этих подонков, с трудом нашел… Поздно нашел. Лена уже плавала в воде. Я думал все, а она была живая… — Силуминов говорил, зажевывая слова, дыхание тяжелое, воздуха явно не хватало. — Я откачал воду из легких, пусть, думаю, живет, а потом взял и… Как будто черт за руку дернул… До сих пор не могу себе этого простить… Поэтому и мстил… Чувство вины мстило… Хотел загладить…

— Ты Рите отомстил — вырастил из нее убийцу.

— Убивал я… Всех убил, остался только один… Рита не убивала… — Силуминов хотел мотнуть головой, но у него уже не было на это сил.

Рита не убивала, с этим я мог согласиться. Но Рита умела стрелять, владела техникой рукопашного боя, она была в превосходной физической форме. И смерти она не боялась. Это дед учил ее смело смотреть смерти в лицо. И я, кажется, знал, зачем ему это было нужно.

— Ты хотел привязать Риту к себе.

Силуминов смотрел на меня стекленеющими глазами, казалось, старик уже умер. Но нет, хоть и вяло, он все же кивнул мне, соглашаясь. А возможно, он просил у меня прощения.

Появилась Рита, в руках она держала сумку с красным крестом… Но, помощь опоздала. Сердце сумасшедшего старика перестало биться. Рита сразу это поняла, но, приложив пальцы к яремной вене, в истерике не забилась. Она стала делать искусственное дыхание, помогая не столько деду, сколько самой себе.

Шансов не было никаких, Рита это понимала, но с отчаянием обреченной пыталась реанимировать покойника. Наконец, усталость остановила ее, и, когда она затихла, склонив голову над умершим дедом, я спросил:

— Это ты его там встречаешь?

— Где я его встречаю? — Рита косо глянула на меня.

— В озере. Или ты не русалка?

— Ты же в это не веришь.

— Я почти поверил.

— Это дедушка хотел, чтобы убивала не я, а моя мама. Как будто не он убивал, а моя мама…

— Для этого он и поднял ее из могилы.

— Я не хочу об этом говорить! — мотнула головой Рита, умоляюще глянув на меня.

— Убивала не твоя мама, убивал он.

— Он мстил! Он мстил подонкам, которые ее убили!.. А я ему помогала! Я заставляла этих ублюдков вспомнить свою вину… Они же жили, как ни в чем не бывало! Твой дружок жил с твоей женой. У Борушина ресторан был, он своими грязными руками людей кормил. Махорин лекарствами торговал… Прокудин школы строил, детские сады. Да его к детям на пушечный выстрел нельзя было подпускать.

Я кивнул, соглашаясь. Антон и его дружки фактически убили Елену Тихомирову, если бы Силуминов не откачал ее, она бы точно умерла… А Силуминов — зло. Он не заслуживал ни прощения, ни понимания. Зло породило зло, которое убило сегодня и Шпатова, и Черепанова. Мог погибнуть и я…

— Они все ответили… — сказала Рита. И, немного подумав, уточнила: — Почти все.

— Ты забудешь про крестового короля, — я не просил, а требовал.

И Рита кивнула, соглашаясь оставить в покое Аркадия Тихомирова. Как соглашалась принять и меня самого.

Но забыть своего дедушку она не согласится, да я этого и не требую. Каким бы чудовищем ни был Силуминов, он вырастил Риту, дал какое-никакое воспитание, поставил ее на ноги. Даже жизнь ее наполнил смыслом, с детства нацелив на врагов своей матери. Она помогала убивать, ничуть не сомневаясь в благородстве своей миссии. И я поступлю глупо, если открою истинную причину, по которой Силуминов мстил не столько убийцам Елены Тихомировой, сколько самому себе. Он убил Елену Тихомирову, и эту тайну я должен сохранить даже в том случае, если Рита обвинит меня в гибели деда.

А она уже, возможно, близка к этому. Как только шок пройдет, так и обрушится на меня с обвинениями. Надо думать, как сдержать удар, не опускаясь до крайних мер… Мы обязательно разберемся с Ритой, расставим все по местам и дальше по жизни пойдем вместе.

А Элли придется подвинуться: справедливость в наших с ней отношениях должна восторжествовать. Она бросила меня, предала, поэтому пусть и дальше остается без меня. Не должны мы быть вместе и не будем. Так я ей и скажу при первой же возможности.

— Нам пора, — сказал я, беря Риту за руку.

— Куда? — Она смотрела на меня так, будто хотела получить ответы на все свои вопросы сразу.

— Домой.

Рита мотнула головой. И тихо сказала:

— Сначала к маме.

Я невольно глянул на озеро, но Рита повела меня в другую сторону, к скрытой в лесу могиле. Ей нужно попрощаться с мамой, да и мне хотелось перекинуться парой фраз с покойной Еленой Тихомировой, пожелать ей вечного покоя. И поговорить с Ритой о перезахоронении.

Не место Елене Тихомировой здесь, в этом проклятом месте. Ее нужно вернуть на кладбище, откуда ее выкрал маньяк Силуминов. Но вряд ли я заведу об этом разговор сегодня.

На сегодня и без того много дел. Надо будет вызвать полицию, дать показания. Если нас не арестуют, тогда уж мы отправимся домой. Живыми. А мертвые пусть остаются здесь.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам

Content

Колычев Владимир Григорьевич Девушка с белым лицом

Владимир Колычев Девушка с белым лицом

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13