Стейнар Браги

Ката

В тот день, когда пропала Вала, небо было ясным. Я пришла с работы поздно днем; у нас в больнице все вроде бы шло своим чередом, ничего особенного я не запомнила, только вот это: небо было таким пронзительно-синим и бездонным, что казалось: стоит мне сделать неосторожный шаг – например, споткнуться, – и я улечу прямо в небеса.

Хотя, наверное, это я только потом так подумала.

Когда я вошла в прихожую, то услышала голос Валы на втором этаже и крикнула ей: «Я пришла!» Она не отвечала. Я включила радио и перекусила, как у меня заведено. А после этого поднялась на верхний этаж – и тут все изменилось. Я услышала, как Вала плачет в своей комнате, постучалась и вошла. Она недавно вышла из душа и лежала на животе, подпоясанная полотенцем, – и плакала. Но в ее плаче не было ничего показного: она рыдала горько, беззащитно. Я села рядом и спросила, что случилось; но от нее не удалось добиться ни ответа, ни даже взгляда, – пока я не сказала, что позвоню пастору Видиру. Тогда она заявила, что сегодня вечером в школе танцы, на которые должны прийти все, и какие-то одноклассники тянут ее туда с собой.

Раньше Вала ни про какие подобные мероприятия не говорила, но мне показалось логичным и естественным, что она идет на танцы, которые устраивают после сдачи экзаменов осеннего семестра. Я знала, что многие косо смотрят на нее из-за того, что она служит в церкви, и в школе ее дразнят – хотя и не сильнее, чем можно ожидать в наше время. Некоторые одноклассники прозвали ее «Исусочка» – об этом я прочитала позже в материалах дела. Сама Вала никогда об этом не рассказывала; у меня сложилось впечатление, что в школе она хорошо вписалась в коллектив, хотя друзей у нее было не так чтобы очень много, – так что я подбодрила ее: «Давай, сходи на танцы, повеселись».

«Я так боюсь!» – ответила Вала. Она сама не знала, отчего, но у нее в животе были колики, словно она чуяла близкую беду. Тут Вала снова принялась плакать, пока я не сказала ей, что раз уж ей так плохо, она может остаться дома, ведь никто ее туда не гонит, – но она ответила, что непременно должна пойти.

Потом я лучше поняла, отчего Вала так нервничала. По свидетельству одноклассников, впоследствии опрошенных полицией, а также как следовало из ее переписки с Батори, она была влюблена в одного парня, который должен был прийти и на танцы, и на вечернику перед ними, и, без сомнения, как раз это сильнее всего и повлияло на ее решение пойти. И советы Батори тоже.

Где-то в половине седьмого Вала спустилась на нижний этаж, накрашенная, одетая в черное платье до колен, приталенное и слегка декольтированное – но не настолько, чтобы считаться нескромным. Волосы у нее были красивые, уложенные, выглядела она шикарно, и я сказала ей об этом, а еще, кажется, что-то насчет того, что на танцполе у нее от поклонников отбоя не будет. Она ответила, что еще не решила, точно ли пойдет, накинула на плечи плед и уселась в гостиной с ноутбуком.

Я спросила, не хочется ли ей поесть, но Вала, как я и ожидала, отказалась. Я сидела на кухне одна, ела спагетти, которые приготовила до этого, а когда закончила, Вала подошла ко мне и сказала, что наконец приняла решение: она все-таки поедет. Спросила, не подвезу ли я ее туда, где у класса проходит вечеринка перед танцами и где собрались встретиться ребята. Я ответила: «Конечно!» По дороге на Вогар[1] Вала молчала, и я помню, что мне было не по себе: ее слова о том, что она боится, вдруг произвели на меня такое странное впечатление, и у меня закралось подозрение, что она что-то от меня скрывает. Ах, почему я тогда ни о чем не спросила!..

Мы долго кружили по Вогар: адрес вечеринки Вала забила в телефон, но забыла его дома. В конце концов, мы выбрались на правильную дорогу. Я припарковала машину на темной стоянке возле таунхаусов напротив Колледжа у Пролива. И тут снова почувствовала, как меня охватывает этот страх – сильнее, чем прежде. Помню, как смотрела на Валу, а та не торопилась выходить из машины. Как знать, может, она все же до последней минуты колебалась…

Я больше и не помню, как она выглядит, – но помню ее профиль, когда она сидела рядом со мной в темноте: волосы вьются надо лбом, губы чуть-чуть выпячены, глаза блестят и смотрят на окрестные дома: где-то в них квартира, в которой собрались ее одноклассники.

И вот Вала вышла. Перед тем как захлопнуть за собой дверь, заглянула в машину и сказала «Спасибо» за то, что я подбросила ее. Мы не поцеловались на прощание, у нас не было привычки много целоваться или трогать друг друга, разве что под Новый год и Рождество. Вала сказала, что до полуночи вернется, – и попрощалась, а я видела по ней, что она решила поторопиться, пока не передумала.

А что было дальше, мне рассказали в полиции. Сперва, после того как Вала пропала, мне казалось: я могу найти ее, вчитываясь в материалы дела, словно они – ребус, у которого есть ответ. Я так часто читала их, все эти показания свидетелей в алфавитном порядке, кто что сказал, – и все же не вижу разгадки…

Попрощавшись со мной, Вала подошла к дому номер 33 и позвонила в дверь. Хозяин, фигурирующий в деле как «Z», открыл и сказал, что его удивляет появление Валы, ведь раньше она никуда с классом не ходила: ни на вечеринки, ни в боулинг, ни на танцы, ни на концерты. Z предложил Вале пива, коль скоро она ничего не принесла с собой, но та отказалась. Тогда Z спросил: «Не пьешь, что ли?» – а Вала засмущалась, стала отнекиваться, сказала, что иногда пьет, взяла у него пиво и высосала полбутылки. После этого она оживилась, перестала краснеть, смеялась, рассказывала анекдоты. По показаниям свидетеля М, который дал Вале «Баккарди бризер», когда она выпила пиво, в начале учебного года Вала, в отличие от многих, не знала никого в классе, а знакомиться с людьми ей было трудно; когда к ней обращались, она всегда стеснялась, и, судя по всему, ей не очень нравилось бывать в компаниях.

Свидетельницы Е и F показали, что звонили Вале после последнего экзамена и звали на вечеринку. До того они приглашали ее после уроков в кафе; а после этого по всему классу разнеслось, что Вала – верующая, ходит на богослужения в сектантскую общину, ездит в летний лагерь, читает Библию перед сном, собирается стать миссионером в Малайзии – и после этого ее прозвали «Исусочка». Ни Е, ни F не имели ничего против того, что Вала – верующая, и хотя она и казалась им странноватой, они совершенно искренне стремились познакомиться с ней получше, чтобы она не была в классе изгоем.

Свидетель Х пришел на вечеринку с опозданием и увидел, что Вала стоит на веранде позади дома, курит, без умолку болтает и вообще выглядит странно и неприятно. Она стреляла у всех гостей на вечернике сигареты и пиво и часто смотрела на одного парня из класса – D. Свидетель описывает его как высокого и симпатичного, утверждает, что учился он хорошо, но в школе слыл донжуаном. Пил он много, и свидетель показал, что один раз слышал, как тот утверждает, что верующие девчонки – это «секси».

Свидетель D утверждает, что пришел на вечеринку поздно и не здоровался с Валой, но заметил, что она пристально смотрит на него с веранды, где просидела большую часть вечера. Он признался, что иногда во время урока подмигивал ей и тайком подшучивал над ней, но потом ему было за это стыдно. После одного экзамена незадолго до Рождества Вала и D уходили из класса одновременно, и D спросил, собирается ли она на рождественский бал, и звал ее туда. Свидетельницы Е и F сказали, что в самый разгар вечеринки отвели Валу в ванную, где она воспользовалась косметикой одной из них и призналась в своем неравнодушии к D, а также спросила, что они думают о его новой возлюбленной, R, которая тогда только пришла на эту вечеринку, – а они, с их слов, не стали об этом разговаривать. По дороге обратно на веранду Вала скорчила этой девушке гримасу, после чего F порекомендовала ей не злоупотреблять алкоголем, так как вечер еще только начинается.

После вечеринки Вала вместе с Е, F и С поехала в такси на танцы, где танцевала много и, казалось, пребывала на танцполе в каком-то своем мире, пока D и R также не начали танцевать. Тогда Вала начала хватать незнакомых парней и танцевать с ними близко от D и R, как бы с целью заставить D обратить на нее внимание и возбудить его ревность. С одним из парней, К, она начала целоваться и, с его слов, положила его руку себе на грудь, однако К это не понравилось, и он ушел. В конце концов, R разозлилась, поскандалила с D и убежала с танцпола, а D отругал Валу за то, что та прицепилась к нему, сказал, что она ему неинтересна и что она ненормальная. После этого Вала еще немного потанцевала одна, а затем все увидели, как она нетвердым шагом выходит с танцпола и садится за пустой столик в углу. Свидетельница Е поднесла ей стакан воды, который Вала полностью осушила, а потом наполнила пивом из бутылочки, захваченной с собой с вечеринки. Е вернулась на танцпол, и когда она через несколько минут вновь посмотрела в угол, Вала все еще сидела там, а полчаса спустя ее там уже не было.

Оставшуюся часть вечера Валу больше никто не видел; со столов убрали стаканы, и помещение опустело. По дороге домой Е и F обсуждали, что с ней стало. Они не исключали, что она убрела куда-нибудь с танцев пьяная, и боялись, что с ней случится несчастье или даже что она сама что-нибудь сделает с собой после того, как D отчитал ее. В конце концов, они решили не волноваться: скорее всего, она уехала на такси домой, чтобы проспаться.

В час ночи я встала с постели, не в силах больше ждать. Я знала, что звонить Вале бесполезно: ведь свой телефон она забыла дома. Связываться с ее одноклассниками я не спешила: мало ли, вдруг она сейчас сама вот-вот войдет в дом… Мне не хотелось, чтобы ее стали считать еще более странной – девочкой, чья ненормальная истеричная мамаша названивает людям среди ночи. Так что я вошла в ее комнату, села на кровать и стала ждать. В семь утра я все еще сидела там и ждала – и через неделю, месяц и год я все еще ждала. Но Вала так и не вернулась домой.

Похороны

1

Они вдвоем сидели молча. Ката водила пальцами по столешнице, как бы разглаживая ее. Но та и без этого была ровной-ровной. Стол был сделан из тикового дерева: жесткий, тяжелый, темный, привезенный в Исландию где-то полвека назад из Бирмы роднёй Тоумаса.

Она то и дело всматривалась в эту столешницу, но так ничего и не высмотрела. Наконец убрала руку и принялась глядеть во все глаза на Тоумаса, погрузившегося в чтение газеты «Моргюнбладид»[2]. Наверное, через миг он оторвется от чтения, увидит ее напротив, заметит, как тихо в комнате, встанет и включит радио. Всё как всегда: та же тишина, та же радиостанция, та же утренняя передача…

Ночью накануне ей приснилось, что они сидят на морском дне и смотрят друг другу в глаза через стол, окруженные мраком и холодом, стискивавшими их со всех сторон; если б кто-нибудь из них открыл рот, туда натекло бы что-то, что нельзя назвать, и их захлестнуло бы. Далеко над ними слышался рокот волн, неистово бросавшихся на берег.

Раньше она никогда не видела такого: непокой природы, ее негармоничность.

– Ничего, если я включу радио? – спросил Тоумас и встал, не дожидаясь ответа. В отличие от нее, он слушал новости по радио, смотрел их по телевизору в те редкие разы, когда бывал дома, а на работе читал Интернет-СМИ – самые опасные. В Интернете новости публиковались раньше всего и цензурировались настолько небрежно, что зрители могли узнать в них своих близких.

Ката доела бутерброд и положила свернутую салфетку на тарелку. Как же я тебя люблю, Тоумас, ненаглядный мой… Хочу лечь в твои объятья и лежать там вечно, прорваться к тебе сквозь все, что нас разлучает…

По пути на кухню она захватила с собой поднос для сыра, хлеб и варенье, вопросительно посмотрела на Тоумаса, а он помотал головой. Затем убрала продукты, ополоснула чашку и тарелку и засунула их в посудомоечную машину. После того как дизайнер интерьеров переделал ей нижний этаж, они больше не завтракали там – за тем высоким столом, на высоких стульях, при галогеновом свете из железных кубов на стенах и потолке. Ката уже давно собиралась что-то с этим делать – но потом все изменилось.

* * *

В половине девятого в канцелярии они вспоминали события минувшей ночи и обсуждали предстоящие задания. Ночь обошлась без происшествий, никого не перевели в другое отделение, новых больных не поступило. Женщина из «4С», Сигрид, все еще лежала в изоляции, и, согласно принятому накануне вечером решению, ее продержат там как минимум еще две недели. Ката слушала и одновременно пробегала глазами ночные отчеты и результаты анализа крови трех амбулаторных больных, собиравшихся на капельницу. У одной из них, пожилой женщины по имени Андреа, которую Ката помнила с прошлых визитов, лейкоциты были пониженные, но не настолько, чтобы прописывать ей лекарства. Новеньких среди них не было, что облегчало задачу; все три уже были записаны на прием, каждая к своему специалисту. У молодого парня девушка записалась на прием к соцработнику при больнице и ожидалась к трем часам. Никого из больных в отделении не выписывали домой и не переводили в хоспис в Коупавог[3].

После собрания Ката поспешила заказать анализ крови для пациента, которому опять предстояло ставить капельницу, если от предыдущего курса лечения ему не станет хуже; поскольку лекарства оказывали на костный мозг подавляющее воздействие, порой случалось, что иммунная система оказывалась парализована из-за недостатка лейкоцитов, – и тогда приходилось откладывать лечение или временно класть пациента в стационар, чтобы за ним было можно наблюдать. Позвонил водитель автобуса с автовокзала и сообщил, что сейчас им привезут больного на такси – одного из пациентов, которому ставили капельницу. Ката ответила, что встретит его у входа.

Она сделала еще несколько звонков, заказала в палаты покрывала и пожаловалась, что пульт управления телевизором не работает. Затем послала свою коллегу Фьоулу в провизорскую за свежими дозами медикаментов, взяла кресло-каталку и покатила ко входу встречать Кьяртана – того, кто звонил с автовокзала. Ему было тяжело ходить. Немного подождав, увидела, как к дверям больницы подъезжает такси, помогла Кьяртану заплатить своей карточкой, вылезти из машины, подвела его к креслу-каталке и предложила сесть.

– Я сам дойду, – сказал он, помотав головой. Ката ничего не ответила, только ласково улыбнулась и подождала, пока он все же усядется.

Если ей не изменяла память, Кьяртан был фермером, с хутора где-то под Боргарнесом, держал коров, овец и экономку-португалку, которая иногда готовила маленькое экзотическое блюдо – сам Кьяртан называл его «патас», а у Каты были веские основания полагать, что речь идет о тапас. Он был неразговорчив, и в его прошлые визиты Ката заметила, что телевизор он смотрел, не двигая глазами; как будто просто пригвождал их к экрану или стене над ним, чтобы не глядеть вокруг: на лекарства, текущие в его жилы по трубкам, на других пациентов, которые то бледнели, то отекали, совсем как он сам, и сливались со стенами. После того как Ката узнала, что у него уже нет в живых ни родителей, ни братьев, а экономка мало знает по-исландски, она предложила ему записать его на консультацию к психотерапевту.

– Это как тот придурок – Вуди Аллен? – сказал тогда Кьяртан, смотря отсутствующим взглядом. При наихудшем раскладе, если придется назначить паллиативное лечение (вероятность чего постоянно возрастала), – он, может быть, перестанет робеть и разоткровенничается. Но бывали и такие пациенты, которые даже на смертном одре сдерживали слезы из опасения показаться ненормальными или еще какими-нибудь. Показать, что их переполняют чувства. Как будто это что-то постыдное.

Она покатила Кьяртана по наклонному коридору на второй этаж и завезла в гостиную в своем отделении.

По пути из гостиной в бедре у Каты что-то щелкнуло. Ногу пронзила колющая боль, она громко выругалась и взглянула на ничего не выражающее лицо санитарки, катившей перед собой тележку.

– Зараза, – прошипела Ката чуть тише и потерла бедро. – Ты что, по сторонам не смотришь?

– Тот же вопрос, – надменно ответила девушка. Ее грудь была тугой, а халат расстегнут так низко, что было видно ложбинку между грудями; брови – выщипанные черные черточки, при том что сама девушка была блондинка; лицо скрыто под толстым слоем макияжа. Она и раньше обращала на себя внимание Каты – из-за того, что однажды во время воскресного дежурства от нее пахло вином. Ката тогда спросила: «Что это за деваха?» – а Инга уточнила: «Ты про эту телку?»; и тогда Ката впервые услышала, что это слово применимо не только к сельскохозяйственным животным.

Не успела она найти ответ, девушка зашагала прочь. Недолго помешкав, Ката направилась в другую сторону, вышла с территории отделения, заперлась в туалете и завопила так громко, что до конца смены у нее еще звенело в ушах.

2

По дороге домой Ката заглянула в торговый центр на площади Эйдисторг, где обычно делала покупки. В мясном отделе она долго переминалась с ноги на ногу и обсуждала с мясником самую горячую новость недели – зарплату членов комиссии в каком-то банке, но вскоре им это надоело, и они переключились на погоду: тут хотя бы было о чем поспорить.

– Подряд трех дождливых дней не бывает, – отрезал мясник, вытирая руки о передник.

– Интересная теория, – заметила Ката и усмехнулась (последнее продавцу, кажется, не понравилось). – То-то я смотрю, тучи на небе все копятся и копятся… По мне, тогда уж лучше дождь: так хотя бы честнее.

– Дождь – это хуже всего, – ответил он, помотав головой.

На носу у него были очки: маленькие, квадратные, в тонкой, почти незаметной оправе. Когда мясник глубоко задумывался или робел (это у него накладывалось одно на другое), он брался за очки средним и большим пальцами и резко сдвигал их вверх по переносице. Что-то в его движениях убеждало Кату в том, что мясник никогда их не чистит; в конце дня он оттирал руки дочиста, но на очках был многомесячный слой крови животных, и с них зараза опять переползала на пальцы – когда он глубоко задумывался – и на все, к чему он прикасался вне работы: жене, детям, внукам, зубной щетке. Если б его лицо просканировали ультрафиолетом, оно, несомненно, показалось бы почти сплошь белым от разложившихся частичек крови и протеина.

Они не стали продолжать разговор; Ката попросила триста граммов рыбного полуфабриката. На кассе она прихватила глянцевый журнал, чтобы почитать за едой, а затем сходила в винный магазин и купила две бутылки белого вина и «Малибу».

В прихожей по привычке позвала «Ау!» – но никто не отозвался. Тоумас еще раньше прислал ей эсэмэску, что раньше десяти домой не придет. Она убрала продукты в холодильник и включила духовку. Пока та разогревалась, быстро прошла в спальню, а там переоделась в халат и осмотрела свои ногти. Наносить макияж ей не особенно нравилось, но, насмотревшись на то, во что превращаются ногти пациентов после онкологической терапии (меняется цвет, появляются полоски, вплоть до того, что ногти трескаются), Ката стала стараться содержать собственные ногти в порядке.

Она подпилила ногти пилкой, нанесла на них тонкий слой закрепителя и два слоя черного лака. Постояла, как статуя, расставив пальцы, пока лак не высох, а затем спустилась в кухню, поставила рыбу в духовку и налила себе вина. Она прихлебывала его мелкими глотками – и наконец ей удалось полностью расслабиться.

За едой Ката рассеянно листала журнал, потом достала брошюру общины «Филадельфия» и посмотрела расписание церковных служб, хотя знала его наизусть. В восемь был молебен, в котором она иногда участвовала. Если выпьет кофе быстро – еще успеет туда заглянуть. На мессах оживленности было больше – но все же она ходила и на молебны или передавала по телефону молитвы кого-нибудь из пациентов. Хотя ей ни разу не удавалось достичь «спасения» и раствориться в «свете», на богослужениях Ката порой ощущала Его ласковое присутствие.

После ужина она переместилась в гостиную. Молебен начинался через полтора часа, примерно тогда, когда Тоумас обещал прийти домой. Да только его обещания никогда не выполнялись, раньше полуночи он не приходил.

«Я это заслужила», – пробормотала Ката. Решила покурить. Сбегала на верхний этаж за пачкой, которую прятала в ящике с нижним бельем, открыла балконную дверь и зажгла сигарету.

Посмотрела, как в Заливе движутся в темноте волны, потом скосила глаза во двор и увидела, что на той стороне улицы припарковалась какая-то машина. Ката напрягла глаза и различила (она была в этом уверена) силуэт на переднем сиденье и красный огонек сигареты. Фары были погашены, а сама машина стояла так, что из нее было удобно следить за домом. Несколько дней назад, по дороге с работы, Ката видела ту же машину – да и вчера, кажется, тоже.

Она не была уверена… Однако на той стороне улицы домов не было, и то, что кто-то сидел там, в машине с погашенными фарами, и курил, уже само по себе было странно.

Ката потушила свою сигарету, внесла окурок в комнату и стала подумывать, не позвонить ли в полицию, не попросить ли их «сделать кружочек», – ведь на собрании в районном отделе ее заверили, что согласятся на это. Они говорили: прежде чем влезть в какую-нибудь квартиру, воры обычно какое-то время изучают привычки жильцов.

Ката бросила окурок в унитаз, спустила, а затем – раз уж она все равно здесь – подошла к дверям комнаты Валы и удостоверилась, что те заперты. Всегда существовала вероятность, что она могла вернуться, пока родителей нет, пройти прямо в свою комнату, без сил упасть на кровать и заснуть – после каких угодно несчастий, которые все это время не давали ей добраться до дому. И запереться?

Хотя вероятность этого и была ничтожно мала, проще всего проверить и положить конец сомнениям.

Кабинет Тоумаса был открыт. Ката вошла туда, выдвинула ящик письменного стола и вытащила ключ, который сама попросила Тоумаса спрятать. Впрочем, вскоре выяснила, где он лежит, но не показывала, что знает: так было удобнее. Она выбежала в коридор и поспешила отпереть комнату дочери, пока не передумала.

В комнате никого не было. После того как Вала пропала, Ката в первое время пылесосила там и протирала пыль, но, поскольку комната стояла закрытой, часто прибираться там не требовалось. Кажется, после того как полицейские ушли, она засунула что-то в шкаф, ботинки или носки, – а в остальном ничего не трогала.

Постель была заправлена, а на ней громоздилась гора подушек и лежала сложенная пижама Валы. На письменном столе – телефон и ноутбук, из которых полиция скопировала данные, но ничего не обнаружила. На полках стояли книги и музыкальный центр «Пионер», который Ката выбирала вместе с пастором Видиром. Посреди комнаты возвышался кукольный домик, а перед ним – деревянная скамеечка, жесткая и неудобная, которую Вала как-то нашла в подвале, и та стала ее любимой вещью.

Ката опустилась на скамеечку и принялась разглядывать закрытый фасад домика; затем потянулась к проводу, выходившему из него сзади, и нажала выключатель. Одно за другим засияли окошки, словно кто-то только что вернулся домой и теперь ходит по всем комнатам и включает свет.

О том, что Тоумас питает слабость к кукольным домикам, Ката узнала уже через долгое время после того, как они приехали из Америки. Она как-то шла мимо комнаты Валы и услышала, как отец с дочерью разговаривают, играя вместе. Тоумасу было некогда часто проводить время с Валой, но за игрой с нею он забывался; его голос становился другим, иногда он смеялся, в одночасье отставлял эту солидность, которую многие врачи, очевидно, считают неотъемлемой частью своей профессии: есть мнение, что так они лучше располагают к себе пациентов. Судя по звукам, они играли в кубики, время от времени копошились в них, а Тоумас рассказывал дочери про маленькие домики, которые называются кукольными, а в них бывают крошечная мебель, стулья, чашки, тарелки – все, что угодно, – а еще куклы; все это продается в специальных магазинах кукольных домов, а людям все равно интересно в это играть, даже когда они становятся взрослыми.

«И взрослые тоже?» – удивилась Вала. Ей было пять лет. Тоумас сказал, что самые лучшие кукольные домики – совсем как настоящие, только меньше, а еще можно попросить смастерить себе домик, который выглядит совсем так же, как и большой дом, в котором ты живешь. А потом он рассказывал про маленький магазинчик кукольных домиков, в который он часто ходил, когда они с мамой жили в большой стране под названием Соединенные Штаты Америки; в том магазине было полным-полно домиков и кукол, которые в них жили, и он рассказывал Вале про то, как выглядели эти домики, а еще про то, какие там иногда бывали выставки: тогда домики расставляли так, что получались миниатюрные города с крошечными площадями и улочками.

В Бостоне Тоумас учился в университете на хирурга, а Ката работала в университетской больнице в отделении «Скорой помощи». Их жизнь за границей была весьма небогата событиями, и когда она услышала эти слова Тоумаса, ей вспомнилось, как за ужином она всегда старалась отыскать интересную тему для разговора – в те редкие разы, когда они оба были дома, – избегая таких тем, как пациенты, болезни, операции, при их работе неизбежные каждый день. Но не помнила, чтобы Тоумас когда-нибудь сам поднимал какую-нибудь тему – и уж подавно он ничего не говорил о кукольных домиках. Иначе она запомнила бы.

Через несколько недель Ката наткнулась в шкафу в кабинете Тоумаса на стопку каталогов кукольных домов – и не выдержала. Она завела речь о «тех домиках», о которых постоянно твердила Вала, а также о магазине в «Содиненных Шатах», где они продаются, и спросила Тоумаса, почему, пока они жили в Америке, он ни словом не обмолвился ей об этом магазине – неужели частые походы в «магазин миниатюр» (муж настаивал, чтобы она называла его именно так) – это не что-то крайне необычное, чем стоит поделиться с супругой?

– Я думал, тебе это неинтересно, – ответил Тоумас; казалось, он по-настоящему удивлен. В конце концов, он попросил прощения, и она приняла его – возможно, поскольку сама мысль о том, что он скрыл от нее свое увлечение, была слишком сложна для постижения. А через некоторое время на стенах в комнате Валы появились изображения кукольных деревень, а также фото разной кукольной мебели из каталогов Тоумаса с описаниями их масштаба, материала и происхождения.

Как несложно догадаться, вскоре Тоумас купил и сам кукольный домик – первый и единственный, который получила Вала. В день ее шестилетия он втащил в гостиную громадную блестящую коробку, и Ката удивилась так же сильно, как и дочь. Вала сорвала с коробки ленты и бумагу, закрыла лицо ладонями и побоялась приближаться к домику, но Тоумас показал ей, что это не страшно. «Он не кусается», – сказал он и подвигал одну из кукол, которых купил для домика. Фасад открывался и закрывался, и к нему прилагался крохотный ключик, который Тоумас прикрепил на цепочку, чтобы тот не потерялся. Он повесил ключ дочери на шею, и с тех пор она не расставалась с ним.

Хотя вообще в комнате у Валы царил беспорядок, кукольный домик с самого начала стал своего рода святилищем, в котором все было на своих местах, все чистенькое, блестящее, тщательно протертое маленьким тампончиком и дезинфицирующей жидкостью, которые папа принес из больницы. Ведь немногочисленная мебель, привезенная вместе с домиком, была старая, хрупкая – «оригинальная», «родная»; ее смастерили специально для этого домика. Трех кукол, сидевших в гостиной за обеденным столом, когда Вала распаковала подарок, Тоумас купил, чтобы она могла играть в домике. Эти куклы не только хорошо подходили туда по размерам, но и соответствовали членам семьи в большом доме: одна из них была девочка возраста Валы, на кукле-мужчине одежда была похожа на ту, в которой Тоумас ходил на работу, а кукла-женщина, хотя была и не брюнетка, как Ката (да и такого платья в цветочек у Каты тоже не было), чем-то напоминала ее выражением лица: такие же внимательные глаза и напряженный рот.

Ката ни разу не спросила, сколько это стоило, – хотя явно немало. Этот домик стоял в несгораемой витрине в том славном магазине, в который Кате так и не посчастливилось зайти, и к нему прилагался специальный сертификат подлинности – его Тоумас хранил у себя, чтобы потом отдать Вале.

Он с самого начала подчеркивал, что, хотя домик старинный и красивый, он ни в коем случае не должен превращаться в «экспонат» – так что пусть Вала не стесняется в нем играть. Чем чаще он это повторял, тем с большим благоговением (как замечала Ката) их дочь ходила на цыпочках вокруг всего, связанного с домиком; она передвигала кукол, они у нее разговаривали, спали и ели – да, она играла, – но домик незыблемо стоял на купленном специально для него столике и возвышался над Валой, стоявшей перед ним – спина, как струна, руки вытянуты прямо, – и она водила куклами среди мебели с таким выражением лица, которое сложно было назвать беспечным.

Со временем Ката убедилась, что домик, несмотря на все увещевания Тоумаса, был связан вовсе не с игрой, а с теми отнюдь не простыми внутренними противоречиями, которые терзали саму Валу. И хотя мизансцена этих противоречий была в какой-то мере игровая, в этой игре было так мало радости, что она скорее напоминала работу. Стоило заговорить с Валой о кукольном домике – и ее взгляд тотчас становился отсутствующим, словно сама мысль о нем вызывала у нее почтение, смешанное со страхом.

Ката все больше проникалась к домику отвращением. Она не пыталась препятствовать этим играм Валы, но надеялась, что та сама забросит их. Однажды, посмотрев, как дочь разыгрывает в домике одну из этих своих показных сцен, бледная и как будто боящаяся чего-то (может, поломать какую-нибудь вещицу, что-нибудь «оригинальное»?), Ката предложила ей просто положить в домик «всякие вещи», необязательно подходящие по размеру, да и быть такой серьезной при игре тоже необязательно, – но Вала надменно отвечала: «Ничего ты не понимаешь в таких домиках!»

…И вот Ката сидит в полном недоумении, заглядывая в окошки маленького домика, словно те что-то могут поведать ей. Трех кукол уже нет – много лет назад Ката забрала их, – а мебель вся на месте: кроватка, бильярдный стол с маленькими шариками, ящичек для сигар, рюмочки, павлинье перо, столовая с маленькими салфеточками, колечком для них, ножиками и вилочками, крошечными посеребренными чайными ложечками – с таким бесчисленным количеством мелочей, что при одной мысли о нем Кате стало тошно.

Ее привлек звук на нижнем этаже. Он доносился оттуда уже некоторое время и сопровождался рядом тихих щелчков, но она не обращала на него внимания. Датчик дыма в гостиной издал пронзительный писк, и Ката вскочила и сбежала вниз по лестнице. Из кухни тянулась тонкая струйка синеватого дыма, и Ката увидела, что духовка все еще включена. Она выключила ее, затем вынула из сигнализации батарейки и распахнула все двери и окна на нижнем этаже.

На лестнице перед домом Ката глубоко вдохнула и осмотрелась вокруг. Машина, стоявшая на той стороне улицы, уже уехала.

3

В канцелярии стояла тишина, если не считать тиканья часов на стене. Инга все еще где-то болтала с пациентами, или, как это еще назвать – усыпляющий монолог о последних аргументах бытия: чтобы дать атеистам утешение в отсутствие бога, сомневающихся – поддержать, а с просветленными разделить радость. В карантине лежала женщина, которая писала о своем состоянии в блог, а Инге особенно нравилась роль утешительницы.

Ката не стала говорить ей, что сегодня исполнился год с тех пор, как пропала Вала. А также – что в раздевалке у нее припасена свечка, которую она хочет зажечь в полночь в память о Вале. Она затруднялась сказать об этом, так как сама не разобралась, какой смысл вкладывать в эту дату, явно не радостную, но также и не дававшую повод грустить или сидеть с подругой, чтобы та утешала тебя – как часто делала Инга.

Все это время Ката пыталась не дать жизни согнуть себя, с утра до вечера старалась находиться в движении и брать в больнице как можно больше дополнительных дежурств. Это скрашивало ожидание, и оно становилось не таким изнурительным. Правда, в последние недели ей стало тяжелее, но это была тяжесть иного рода: Ката уже не старалась скоротать время ожидания, а чувствовала, что оно вот-вот окончится. Она уже перебрала все, что могло случиться с Валой. Обычно Ката не отдавала себе отчета в своих фантазиях, пока те не подходили к концу – а сердце неистово колотилось, и на ладонях выступал холодный пот: вот Вала скитается по континенту, где-нибудь в Амстердаме, Берлине или Праге, с размазавшимся макияжем, одетая в короткую юбку и рваные колготки в сеточку; подсела на наркотики, нюхает кокаин, сидит на героине, отрубается в туалете – а из ляжки торчит иголка; или она стала игрушкой в руках похитителей, и они замучили ее, стали торговать ее телом, а может, убили ее и записали это на видео, а запись потом продали в Даркнете…

Иногда фантазии окрашивались в тона, подсказанные словами полицейских. Например, убийство казалось маловероятным. Врагов у Валы не было, а изучение обстановки на танцах не выявило присутствия там посторонних. В расследовании дела эта версия пока не разрабатывалась ввиду отсутствия данных: свидетелей или подозреваемых. Зато версия самоубийства не исключалась; Кате даже показалось, что полицейские считают ее вероятной. Но осмотр мест, излюбленных столичными самоубийцами, ничего не дал.

Когда полицейские услышали, что Вала «поспорила» с матерью, они ухватились за версию, что она решила уйти из дому, но потом вернется сама; а когда они вдобавок узнали, что Вала и раньше пропадала – на сутки – и что обстановка в семье одно время в течение нескольких месяцев была «напряженной», они укрепились в этой версии: наверное, девчонка запила-загуляла, а может, еще что похлеще, с каким-нибудь «парнем постарше» – такое, мол, бывает сплошь и рядом. Другой вариант развития событий: Вала отплыла из Исландии на зарубежном траулере или каком-нибудь другом судне, втерлась на борт в порту или даже сбежала туда к своему тайному любовнику из местного экипажа, но такой вариант во всем противоречил той характеристике, которую дали Вале одноклассники и друзья из церкви.

В глубине души Ката не верила ничему из этого. После разговора с Валой за месяц до ее исчезновения было немыслимо, чтобы Ката что-нибудь упустила, если с дочерью и впрямь происходило что-нибудь серьезное. Ката хорошо знала Валу. Перед ее исчезновением внутренняя связь между ними стала такой прочной и тесной – какой и всегда должна была быть, – что она наверняка почувствовала бы, если б эта нить оборвалась… Вала еще жива. Ката чувствует это каждой клеточкой своего тела, и ни слова полицейских, ни собственное больное воображение не заставят ее поверить в обратное.

Инга вошла в канцелярию, произнесла: «Ну, что?», думая о чем-то своем, и засела за папки. Одну из них она принялась перелистывать, а Ката тем временем притворилась, что увлечена чтением журнала. С начала дежурства они едва ли перекинулись словом – и в этом не было ничего необычного. Как правило, суматоха утихала лишь после полуночи, и тогда для того, чтобы побороть дремоту, они или пили кофе, или изредка прогуливались к автомату в вестибюле. Еще раньше на неделе Инге сообщили, что ей дадут ту должность в хосписе в Коупавоге, на которую она метила. Ее попросили написать заявление о переводе, но она поставила условие, чтобы ей давали только дневные дежурства – на что получила согласие. Эта работа была проще в том смысле, что там не было надежды, а пациенты были спокойнее – как бы парадоксально это ни звучало.

Ката потянулась и зевнула. «Ночь будет долгой», – пробормотала она. Инга переспросила.

– Я говорю, ночь будет долгой.

– Ты спать хочешь?

– Устала.

– А есть разница?

– Ага. Как между… – В Кату вселился какой-то бесенок, который собрался брякнуть «Как между дерьмом и говном», но она промолчала. Инге от таких шуток было не смешно. Она вообще редко смеялась – разве что когда было необходимо вдохнуть надежду в пациента (так казалось Кате), и в этом было что-то неприятное.

– Как между чем и чем? – спросила Инга.

– Неважно… Я сегодня мало спала.

– Ты грустишь, милая моя?

– А с чего бы мне грустить?

Вскочив, Ката сказала, что ей надо заглянуть к Эмилю, молодому парнишке, которому сегодня днем назначили капельницу. После последнего курса лечения у него в плевральной области скопилась жидкость, что затрудняло дыхание; под утро его девушка привезла Эмиля в больницу, его поместили в отдельную палату, под надзор, и назначили противоотечное.

Коридор в отделении тянулся по прямой линии от самого входа до палаты для солнечных ванн на противоположном конце. По обеим сторонам тянулись палаты, и в каждой из них лежал пациент, с которым надо было бы поговорить по душам: по вечерам страх сильнее всего.

Эмиль лежал в палате номер 7. Ката вошла, тихонько постучавшись в двери, и увидела, что он спит в своей кровати. Она проверила ему пульс, попутно разглядывая неестественно опухшее безволосое лицо. Оно блестело от пота; Эмиль то и дело что-то тихо бормотал. В первое время после того, как попал в больницу, он часто сидел в гостиной и читал «Историю классической музыки» – толстое зарубежное издание, которое попросил купить для него, потому что вдруг чрезвычайно заинтересовался этим предметом. Такую реакцию в той или иной форме Ката наблюдала у большинства пациентов в первое время после того, как они узнавали, чем больны: их внутренний страх был бурлящей пустотой. Но вот страшный диагноз подтверждался официально, и после этого они испытывали своеобразное облегчение; однако мощный кратковременный прилив энергии лишь очерчивал контуры этой пустоты, а не заполнял ее (как они сами считали во время таких приливов) интересом к классической музыке, вязанию крючком, походам по странам Ближнего Востока или биографии Рудольфа Нуриева.

Позже, беседуя с пациентами, Ката обнаруживала, что эти их марш-броски, если выражаться кратко, ни к чему не приводили. Эмил, к примеру, потом мог припомнить, что читал это издание, но из его содержания – ни слова; он даже уверял, что всего лишь пару раз заглянул в него, хотя Ката сама видела, как Эмиль листал эту книгу целую неделю днями напролет в перерывах между визитами гостей.

В его палате стоял тяжелый сладковатый запах, словно оттуда до сих пор не убрали остатки ужина. Ката заглянула за кровать, чтобы проверить, не было ли у Эмиля рвоты, и увидела перевернутый контейнер с едой. Судя по ее количеству, Эмиль к ней не притрагивался и опрокинул ее уже во сне. А это значило, что за пустым контейнером никто не пришел вовремя.

Она, ругаясь, опустилась на четвереньки, чтобы собрать еду, попыталась сгрести ее с пола ложкой, но тут вспомнила про санитарку, забывшую забрать контейнер, и о том, что вообще-то это ее дело.

Инга все еще сидела в канцелярии и просматривала отчеты. Ката рассказала ей о случившемся, затем позвонила дежурному по кухне и сказала ему то же самое. А потом стала ждать.

Через пятнадцать минут в дверном проеме показалась блондинка. Ката узнала ее: та самая «телка», которая несколько дней назад наехала на нее своей тележкой, да еще и огрызалась.

– Я за контейнером для еды, который забыли, – лениво проговорила девушка, не меняя выражения лица и даже почти не двигая губами – очевидно, чтобы не порвать маску у себя на лице.

– Палата номер семь, – сказала Ката. – Контейнер опрокинулся на пол, когда больной заснул.

Девушка не подала виду, что слышит – разве что на губах появилось призрачное подобие улыбки, – развернулась и вышла.

Ката выскочила за ней в коридор.

– И ты ничего не хочешь сказать? По-твоему, так поступать с беспомощными – это нормально?

– Ну, забыла я этот контейнер, – ответила девушка и повернулась. – Что ты хочешь от меня услышать?

– В палате невыносимая вонь. А бедный мальчик во всем этом спит, и весь пол вокруг него в какой-то гадости.

– Ну и?..

– Ты хотя бы могла сказать: «Простите, больше не буду». Уж могла бы сказать «здрасте» и «до свидания». И при этом смотреть в лицо человеку, с которым разговариваешь. Все-таки мы тут вместе работаем.

– Но контейнер не я же на пол кинула, а? – Девушка скрестила руки на животе, так что грудь поднялась вверх. Под халатом у нее было декольтированное черное платье, легкомысленные нейлоновые чулки, а еще на ней были серьги и кулон, словно она собиралась на танцы.

– И что это значит? – спросила Ката. Приблизившись к девушке, она уловила от нее резкий запах спиртного.

– А почему я должна за это просить прощения? Ну забыла… Подумаешь, ерунда.

– А что от тебя на рабочем месте вином разит – это тоже ерунда?!

– Вином? – Она рассмеялась. – Я вас умоляю! Ты что, про духи никогда не слышала? – Она пробежалась по фигуре Каты глазами, словно рассматривала что-то безнадежно отсталое и жалкое, которое духов и во сне не видело…

– Вино я по запаху узнаю, уж не сомневайся. На работу в пьяном виде приходить нельзя!

– Что еще за допрос? Мне, что ли, пальцем до носа дотронуться или по прямой пройти?

– Ты думаешь, получится?.. А контейнер ты забыла не из-за того, что была пьяна?

Девушка развернулась и, смеясь, зашагала прочь. Ката – за ней. Услышала, как за спиной Инга пытается унять ее, что рассердило Кату еще больше.

– И не поворачивайся ко мне спиной! – прокричала она ей вслед. – Вот я твоему начальству позвоню!

– Давай, звони, старая! Меня это не колышет. А когда позвонишь, передай ему: пусть оно идет лесом, а я хочу, чтобы мне зарплату подняли!

– Ты как со мной разговариваешь?! – заорала Ката, когда они уже были у дверей палаты номер 7. – Таким, как ты, на работе в больнице не место!

– Ну что ты такая агрессивная! Наверное, от недотраха? – Девушка ухмылялась ей в лицо. – Похоже на то…

Она открыла дверь, но Ката вцепилась в нее, развернула и велела убираться вон из отделения.

– И больше сюда не приходи! А контейнер оставь.

– Ты определись уже: то забери, то оставь…

– Вон! – Ката вытянула палец в коридор и постаралась скрыть дрожь. К ней подскочила Инга и попросила успокоиться.

Уходя, девушка пробормотала что-то вроде: «Калоша старая!» – и Ката почувствовала, что с губ у нее готовы сорваться выкрики: «Телка! Дура несчастная!» – но она сдержалась.

В палате проснулся Эмиль, сонно хлопая на нее глазами в кровати, и она выдавила из себя улыбку: «Эмильчик, все нормально. Спи дальше». И закрыла дверь.

4

Когда Ката проснулась, за окном было темно. В голове у нее была тяжесть: чтобы заснуть утром, она приняла две таблетки «Паркодин форте». В ванной сполоснула лицо, почистила зубы, а потом спустилась в кухню и налила себе кофе. Через полчаса ей на дежурство. Чтобы не быть похожей на зомби, она заставила себя проглотить молоко с печеньем, а потом вышла на балкон покурить.

Снег во дворе начинал таять. Погода была безветренная, мягкая, везде стояла тишина. Ее посетило смутное воспоминание, что раньше днем она просыпалась у окна спальни, смотрела на белую метель и замерзшие деревья, которые стояли под ветром не шелохнувшись.

С улицы раздался шум автомобильного двигателя на холостом ходу, в темноте обозначились очертания машины. Передние фары были выключены. Ката загасила сигарету и ушла обратно в комнату. На мгновение ее посетила мысль, что если в дом залезли воры, пока она спала, то они могли спрятаться где-нибудь. Она принесла свой мобильник и держала его в руке, готовая в любой миг вызвать помощь, а заодно поскорее надела пальто и обулась. Бросила взгляд на свои ногти и увидела, что серебристый лак пошел трещинами, а кутикула на указательном пальце растрепалась, – но у нее не было времени, чтобы привести это все в порядок.

Перед тем как открыть дверь в гараж, Ката приложила к ней ухо, а затем распахнула ее резким движением и зажгла свет. Там она никого не обнаружила – и почувствовала себя немного глупо.

«Спокойно», – пробормотала Ката, открыла ворота гаража пультом – и снова подумала о машине на той стороне улицы. Она быстро вышла на улицу, прошагала вдоль выезда из гаража и очутилась на тротуаре перед домом.

Машина была по-прежнему на том же месте, двигатель бурчал на холостом ходу, а внутри виднелись две тени. Тот, кто сидел на пассажирском месте, быстро выкинул свою сигарету из окошка – и в тот же миг мотор заглушили.

На улице воцарилась глубокая тишина, и Ката какое- то время стояла не шевелясь, но наконец подняла телефон и набрала номер полиции; собственные движения показались ей замедленными и нереальными. Помощь могла бы прийти через какие-то несколько минут, но какой в ней будет прок, подумала она, и ее охватило безразличие, которое также можно было назвать и отчаянием: оно жило внутри нее уже несколько дней, а Ката все никак не могла подобрать ему названия.

Она перешла улицу, чтобы спросить этих людей, чего это они торчат тут вечерами, – но тут дверцы машины с обеих сторон распахнулись, и оттуда вышли двое мужчин. Один – в сером пальто, другой – в джинсах и зимней куртке темного цвета. Первому на вид было лет пятьдесят; взгляд живой, пронзительный, лицо длинное, как будто конское, а на поясе у него висел предмет, напоминавший рацию.

– Катрин Эйнарсдоттир? – осведомился он, сунул руку в карман и извлек оттуда что-то, похожее на удостоверение.

– Я звоню в полицию! – сказала Ката, но не шелохнулась. Она почувствовала, как вся обмякла, и услышала, как падает на асфальт пульт от гаражных ворот. Тот, с конским лицом, приблизился.

– Не бойтесь, – сказал он. – Мы и есть полиция. Меня зовут Хильмар, а это мой коллега Ивар. Мы весь день не могли дозвониться до вас и вашего мужа.

– Тоумаса, – ответила Ката и прибавила: – До Тоумаса вообще дозвониться сложно. – Ее голос звучал как пароходная сирена. Она стояла на краю тротуара – и сама не помнила, как здесь очутилась; наверное, пятилась от этих двоих. А сейчас ей хотелось сесть – как будто у нее входило в привычку плюхаться на асфальт перед домом, если к ней неожиданно нагрянут гости.

– Мы и не знали, что вы дома, – продолжал Конь; глаза круглые, полные тревоги и сожаления, голос вкрадчивый, такой, будто его обладатель изо всех сил старается не напугать… Этот тон был знаком Кате по работе в отделении – он бывает у врачей, объявляющих о том, что они потерпели поражение в борьбе с болезнью. – Мы стучались к вам и звонили по всем номерам, которые у нас зарегистрированы.

Он спросил, можно ли зайти к ней и поговорить, но Ката прервала свои раздумья и резко помотала головой.

– Я на работу собиралась, – сказала она и наконец села-таки на тротуар – этого ей хотелось уже давно, словно это была ее главная цель в жизни.

– У нас есть новости о вашей дочери, – сказал Конь, собрался добавить к этому что-то еще, но замолчал. Ката продолжала мотать головой, не в силах остановиться, пока сама не схватилась за собственный лоб и не прервала движение.

– Вы ее нашли? – спросила она – и увидела, как зубы Коня откусывают и прожевывают мир, кусок за куском, и куски с каждым разом все крупнее – а потом все стало таким далеким, словно она сидела на дне колодца, а высоко-высоко вверху виднелся человек, несущий огонек. Что-то внутри нее оборвалось, Ката съежилась в темноте, а ее мысли превратились в бесформенный пылающий узор. Она почувствовала, что в мире, который она оставляет, ее подхватывают руки, но это уже не имело значения: Ката погружалась в глубину, и ей было хорошо.

5

Дни тянулись, как в тумане. По туману были рассеяны деревья и цветные растения вырвиглазной расцветки. Ката сидела вокруг стола – восемь, девять Кат, наперебой обсуждающих факты дела, а люди пытались приблизиться к ней, как чайки на лету; она слышала их отдаленный гомон, лишь усиливающий одиночество. Вот протянул руку какой-то человек и представился как Рунар.

– Ты не одна, – сказал он, и Ката прислонилась к нему и долго плакала, а он говорил о том, как важно дать волю печали. И тут Ката его узнала: они уже встречались.

– Вы к нам домой приходили, – сказала она, утирая лицо. – Год назад, так ведь?

На мгновение она заметила в его глазах колебание, но потом Рунар помотал головой.

– Каточка, мы же вместе работали.

И он рассказал, что иногда заходил к ней в онкологическое отделение; их там было двое, и они приходили посменно, если кто-нибудь скорбел; а с Катой они не единожды пили кофе и даже вместе смеялись. И все же в связи с исчезновением Валы к ней приходил не он, а другой пастор. Рунар улыбался – а когда он улыбался, то выглядел красиво, и Ката была благодарна за то, что он рядом. Для этого человека работой были судьбоносные события в жизни других людей: когда их дети гибли в авариях, когда кого-то приходилось отключать от аппарата искусственного дыхания или если в соседний офис вваливался кто-то с ножом и наносил коллеге десяток ударов – тогда этот человек прилетал, как на крыльях, вооруженный своими образованием и опытом, и принимался водворять спокойствие, унимать бурю. Но его ничто не связывало с ее дочерью, он был с ней не знаком, даже ни разу не разговаривал с ней. Эта мысль наполнила Кату такой внезапной злостью, что она вся сжалась, скрестила руки на животе и вытаращила глаза на пастора. Его лицо мерцало, вытягивалось в разные стороны, а порой на него нисходил тот жуткий штиль, который как бы говорит: смерть – это коллега. Ката и сама бывала в роли того, кто приходит извне и создает затишье, произносит слова о том, что горе, примирение и смерть – это коллеги (как она советовала молодым медсестрам), – но теперь она знала, что такое немыслимо, и если пропасть разверзлась, то мост через нее уже ни за что не навести.

Ката отделалась от него – и в следующий миг уже стояла на балконе и курила. Улицу заполонили полицейские машины. А в конце ее стояли другие машины, с логотипами СМИ, и люди с камерами, устремленными на дом.

Раздался звонок в дверь, и незнакомец впустил двоих других. Один из них выразил соболезнования, сказал, что хочет поговорить с Катой и Тоумасом, и уселся за столом напротив них. В отличие от всех остальных в этом доме, он широко улыбался – но не так, словно его сильно рассмешили, а так, словно улыбка когда-то давным-давно застыла на его лице, да так и не сошла. Он рассказал, что его зовут Хильмар и что он будет расследовать гибель их дочери. Сначала Хильмар поговорил с Тоумасом, а затем обратился к Кате; расспросил про машину, которую она видела у дома несколькими днями раньше, и о том, где она сама находилась, когда заметила ее.

– На верхнем этаже… на балконе, – прибавила Ката, чтобы Тоумас не решил, что она заходила в его кабинет, пока его не было дома. Она провела Хильмара с его улыбкой на второй этаж, через спальню, на балкон и указала место, где увидела машину.

– Три раза, – сказала она, и все вновь сели за стол.

Хильмар достал портфель, разложил на столе прозрачные пакетики и попросил Кату и Тоумаса опознать личные вещи Валы. В пакетиках были заколка и две серьги: одна – платиновый крестик, другая – бриллиантовая, которую Ката сама подарила ей на последний день рождения.

– Это всё? – спросила Ката.

– Больше мы пока ничего не нашли. Вы их узнаёте?

– Узнаю сережки, – сказала Ката, кивнув. – А заколку она надела, когда пошла на те танцы. – В одном месте на заколке виднелась грязь, а красная краска была бледнее, чем раньше. – А еще у нее была сумочка, такой ридикюль, куда она клала свою косметику, карточки и все такое. А на шее у нее висел ключ.

– С ключом она не расставалась, – сказал Тоумас. Его глаза округлились и блуждали.

– А что за ключ?

– Крошечный ключик, – ответила Ката. – Вала носила его на шее, на цепочке, с самого детства.

– Это был ключ от ее дома, – сказал Тоумас.

– Ее дома?

– Кукольного домика, – уточнила Ката.

– Увы, ключа не было. Надеюсь, что-нибудь из этого вскоре отыщется; мы продолжаем поиски.

Хильмар достал лист с описанием сумочки и ключа, которое супруги дали еще раньше. Они подтвердили, что описание верно, расписались в том, что опознали вещи, которые осматривали, после чего Хильмар убрал пакетики в портфель.

– А как же ее одежда? – спросила Ката, поняв, что именно тревожило ее все это время. Голос у нее стал визгливым, перед глазами у нее так и стояло это пятно на заколке: она вдруг поняла, что это земля. – Одежда где?

– Одежды не было, – сказал Хильмар, и его улыбка стала еще шире. Ката почуяла, что он хочет что-то скрыть, но сам не в силах.

– Но она была в одежде, – произнесла Ката и закрыла глаза. «Целый год», – сказал кто-то. Она уже целый год была мертва, – но когда Ката попыталась расспросить об этом подробнее, Хильмар исчез, а вместо него появилась Инга и уселась рядом. Ката бросила взгляд на Тоумаса, стоявшего посреди комнаты; лицо у него было безвольное и открытое, словно крутящаяся дверь, которую ветер гонял по кругу. К нему подошел пастор и обнял его.

Полицейские роились, как пчелы, сгрудились со своими приборами и спортивными сумками на верхнем этаже и жужжали там. Инга захотела вспомнить приятные моменты с Валой – и Ката попыталась, а Инга все кивала, а потом попробовала заставить ее поесть печенья, потому что ей нужна энергия, и все вещала о том, что танин, содержащийся в чае, полезен, потому что стимулирует ГАМК – один из четырех крупных нейромедиаторов.

– Они там все вместе действуют, – сказала Инга, стиснув руку Каты. Или это было позже и в другой связи…

На улице зажглись прожектора, и люди в перчатках фотографировали улицу, а другие, в синих комбинезонах, ползали по ней. Ката курила, а потом Инга уложила ее в постель, а потом сидела у изголовья и читала ей книжку.

– Спасибо, – промямлила Ката. Между деревьями поднялся туман, сгустился, обернулся вокруг них с Ингой, и это вызвало у Каты слезу: взаимопомощь, человеческое участие, – нет на свете ничего прекраснее и важнее него! Инга была сияющим, пылающим столпом человеческой любви с миниатюрными ушами и курносым носом. Она распорядилась своей жизнью наилучшим образом: служит другим и на работе, и в свободное время…

– Я была неправа, – произнесла Ката и по шуму в голове поняла, что таблетки начали действовать. – Ее не было в живых. А я-то думала, что почувствую… все это время думала. Я думала, между нами есть связь… А оказалось, это все бред…

Инга ласково обняла ее.

Комнату Валы опечатали скотчем. Кате посоветовали покинуть дом и ночевать у Инги, но она отказалась и сидела в спальне при включенном телевизоре или курила на балконе.

Ей устроили встречу с седой женщиной-полицейским, чтобы поговорить о том, что произошло в минувшие дни, но сказали, что прошли всего сутки. Неожиданно появился пастор вместе с Тоумасом, и они вчетвером уселись за стол в гостиной.

– Меня зовут Сигрун, – сказала женщина, и Ката тоже представилась, не зная, нужно ли это.

Накануне, в одиннадцатом часу утра, сказала Сигрун, в полицию Рейкьявика поступил звонок, что в ложбине, на границе дачного участка на Болотах в Боргарфьорде обнаружен труп. Позвонившим был мужчина, и эту ложбину нашли по его указаниям. В ней под слоем песка находился труп молодой девушки – и тогда возникла подтвердившаяся тем же днем догадка, что это Вала. Место осмотрели и начали поиски позвонившего: звонок поступил с мобильного телефона, который удалось обнаружить по сигналу в мусорном баке на улице Лайкьяргата. Было установлено, что он был куплен накануне в торговом центре «Мьоудд», и, принимая во внимание описание, которое Ката дала машине, стоявшей возле ее дома, был начат просмотр записей с камер слежения на Лайкьяргате и на трассе, ведущей на Мыс, так как было сочтено, что позвонивший и сидевший в машине – одно и то же лицо.

– Хотя я не уверена, – сказала Ката. Многие расспрашивали ее о марке машины и еще множество подробностей про эту машину и про то, сидел ли в ней один, двое или трое; а когда она ответила, что не помнит, ее, кажется, попросили рассказать, что она предположила, – а она не помнила даже, какие именно предположения у нее были на этот счет.

– Мы работаем исходя из множества свидетельств, – сказала Сигрун. После короткой паузы она заявила, что собирается поговорить о том, что им хочется выяснить, – о том, о чем Ката с Тоумасом спрашивали еще раньше. – Мы считаем маловероятным, что с вашей дочерью произошел несчастный случай. Вид места обнаружения на это не указывает. Чтобы окончательно выяснить, что произошло, нужно разыскать человека, который нам позвонил. Может быть, он нашел вашу дочь, но по каким-то причинам не пожелал быть к этому причастным. Однако пока еще рано утверждать, сама ли она покончила с собой, или к ее гибели причастны другие лица.

– К ее гибели причастны другие лица? – переспросила Ката со смехом. – О чем вы? – Пастор наклонился к ней и что-то сказал, но она не слушала. – Зачем? Зачем кому-то понадобилось бы с ней такое делать?

Сигрун повторила, что эти версии еще рассматриваются, а под конец сообщила, что кое-что из сообщенного им с Тоумасом будет высказано на пресс-конференции в полицейском управлении позже сегодня днем, и посоветовала им не читать и не смотреть ничего в СМИ, не слушать сплетен, а если им будут предлагать помощь – принимать ее.

Ката моргала, сидя на диване, курила прямо в помещении и витала в неспокойном сне спутникового телевидения – телевизор, который добрый папа когда-то давным-давно купил для Валы, – что-то про калифорнийских домохозяек, которые держали в руках апельсины, выпивали лишнее, вводили под кожу ботулин, от чего их лица становились одутловатыми и гладкими, ссорились на нескончаемых вечеринках, орали на детей и мужей, а потом одна за другой незаметно для окружающих исчезали из сериала.

6

Так прошло несколько дней, а может, часов; для Каты это было неважно. Инга и Тоумас составили список и обзвонили народ. Ката рассматривала вместе с Ингой фото надгробий и выбрала такое: белый мрамор. Но нужно ли высечь там крест, она не знала.

Инга спросила:

– А что Вала сама хотела бы? – и тогда Ката разрешила: пусть будет крест.

Улицу открыли, машины разъехались, а они с Ингой пошли погулять вдоль берега моря на Айиссиде и к Рейкьявикскому озеру. Ката продолжила прогулку у себя во дворе, ходя по нему кругами и рассыпая корм для птиц, который отыскался в одном из кухонных шкафов. Потом села у окна и стала ждать, когда прилетят птицы, и они прилетели: стая дроздов. В больнице один пациент рассказывал ей, что однажды обнаружил у себя во дворе мертвых дроздов. Дело было осенью; они с женой вырыли во дворе яму, положили в нее этих дроздов и забросали землей. Вечером во дворе раздался писк, и когда землю разгребли, птицы стали с щебетом вырываться на поверхность и улетать прочь. Оказывается, в это время года в ягодах начинается брожение; птицы наклевались их и заснули пьяным сном под деревом… Но этот рассказ, без сомнения, был выдумкой, так как живые существа вряд ли продержались под землей дольше пары минут: ведь там нет кислорода.

* * *

Утром того дня, на который были назначены похороны, Кате дали разрешение посидеть в комнате Валы. По случаю такого события скотч с двери был снят, но женщина-полицейская все же следила за Катой из-за порога.

– Вы верующая? – спросила она женщину, а та немного помешкала и затем кивнула. Явно ведь неверующая – народ сейчас не верит ни фига, разве что в политику, в футбол, в других людей и в те или иные источники своих страданий и бед.

Ката стиснула зубы, ощутив мягкое сопротивление челюсти (стискивать ее оказалось неожиданно приятно), села на кровати и огляделась вокруг. Сердце билось ровно и спокойно, мысли появлялись и исчезали, словно чужие. Хоронить будут в закрытом гробу.

«И ты ее никогда не увидишь», – подумала она, но каких-то особых чувств при этом не испытала.

К ней закралась мысль: может быть, Вала всегда знала, чем закончится ее жизнь. Стоило ей только попытаться преодолеть одиночество, все время окружавшее ее, как тут же последовало суровое наказание. Тогда лучше б она так и сидела здесь со своим кукольным домиком…

Ката обводила глазами картины на стенах, письменный стол, книжные полки и домик. Она попробовала молиться, но не вспомнила никаких молитв. Вдруг ее охватило нестерпимое желание спрятаться в этом домике, где ее никто не найдет и не потребует от нее ничего, никаких действий… Но домик был по-прежнему накрепко заперт.

В церковь они поехали вчетвером: Тоумас с Катой на переднем сиденье, Инга с мужем на заднем. Ката настояла, чтобы они поехали вместе с ними, чтобы не оставаться в машине одной с Тоумасом.

Пьетюр, муж Инги, по образованию был морской биолог и работал на траулерах по заданиям Института исследования морей; чем он там занимался, Ката тотчас забыла, кроме одной вещи, про которую рассказывала Инга, насчет определения пола креветок: он брал образцы улова, изучал и отправлял данные в свой институт. Кату это до слез насмешило, а Ингу смутило – они представили себе, как этот серьезный человек заглядывает креветкам ниже пояса…

– Так хотела бы Вала, – сказал Тоумас в продолжение какого-то разговора и медленно повел машину между фонарных столбов. Гроб привезли в «Филадельфию». У Каты не было сил сопротивляться, да и объяснимой причины для этого тоже не было. И Тоумас не мог – хотя у него была четко оформленная многолетняя причина. Вот так все и вышло…

Пастор Видир встретил их у дверей и сказал что-то, что Ката пропустила мимо ушей. Церковь заполнилась людьми, которых она раньше никогда не видела, раздались звуки органа, а Ката не сводила глаз с ног органиста. Раньше она не знала, каких физических усилий это требует; она слышала его пыхтение и шлепанье подошв, когда он нажимал педали. Рагнхейд Грёндаль[4] пела песни о скорби и печали, а Тоумас плакал. В следующий миг белоснежный гроб поднялся и поплыл из церкви на солнце. Шум уличного движения был плавным, мягким, как шум леса. Ката закатила глаза, ощутила тепло на лице и позволила довести себя до машины и привезти на кладбище в Гювюнесе.

Народ из церкви собрался вокруг гроба и смотрел, как его опускают в землю. Человек в черном произносил речь, бросал землю в яму, а потом кто-то взял Кату за руку и увел прочь.

Миниатюра

7

Между ними была дистанция, которую Ката считала неестественной для отношений матери с дочерью. В детстве Вала была скрытной и редко рассказывала маме, что она думала или делала, – например, в школе или с друзьями, теми немногими, которые у нее все же были. Она не убирала за собой игрушки и не берегла их, забывала закрыть кран и дверцу холодильника, отказывалась от ужина. С другими детьми ей было нелегко, она беспокоилась, и ей было сложно усидеть на месте, – но если Вала бывала чем-то увлечена, она с головой погружалась в это занятие, и отвлечь ее было невозможно. Учителя на собраниях хвалили ее за успехи в предметах, интересных ей, – зато она не слушалась и отказывалась отвечать на вопросы, независимо от того, знала ли ответ. Один из учителей считал, что Вала часто витает «где-то в своем мире», а Ката отвечала, что в таком случае надо попытаться найти к ней подход: говорить на ее языке, раз уж учить их язык она не желает. Знакомый Тоумаса из больницы попробовал поставить ей диагноз «рассеянность внимания», но не вышло: это было что-то другое.

«Может, она просто человек», – порой думала Ката; такое отношение было благородным, но не убавляло беспокойства по поводу их отношений.

В возрасте около десяти лет Вала как будто начала раскрываться. Когда Ката читала книгу или смотрела телевизор, дочь садилась рядом и расспрашивала, чем она занимается, просила помощи с уроками или спрашивала, что делать, если в школе кто-то доводит – а последнее происходило все чаще и чаще. Ее уже не надо было ругать за неприбранную комнату; приходя из школы, она складывала посуду в посудомоечную машину и получала за это карманные деньги, которые тратила на мебель для кукольного домика или сласти. А еще впервые обнаружила честолюбивое стремление учиться хорошо и заявила Кате, что хочет быть «сильной», как мама.

Когда Вала согласилась пообщаться с ребятами из церкви, прогресс продолжился, и отношения между матерью и дочерью стали прочными и искренними – как Ката всегда и мечтала. В церкви Вала занималась молодежной работой и без проблем общалась со сверстниками. Очевидно, тогда она не была по-настоящему верующей, это пришло потом, но и общественная жизнь церкви была связана отнюдь не только с Богом. Вала сходила на десятинедельный курс «Альфа», где разбирались, например, следующие вопросы: В чем смысл жизни? Что происходит, когда ты умираешь? Иисус – сам Бог? Библия – Слово Божие? Можем ли мы получить прощение? Программа у детей была насыщенная, в ней были и развлечения, и обучение; они вместе играли в пейнтбол, а также в «Экшнери», «Лейзер тэг» и «Слиповер», когда все ночуют у кого-нибудь дома. К тому же они каждую неделю встречались в помещении общины, где вместе пекли что-нибудь, играли в игры, смотрели кино, а у Валы появились первые подруги.

Ката впервые перестала тревожиться о будущем дочери – но с течением зимы все изменилось. И хотя связывать причину с конкретными вещами, вероятно, значило бы слишком упрощать вопрос, первое, что приходило на ум, – это кукольный домик.

Однажды, в самом начале весны мать с дочерью отправились в ИКЕА, в частности, чтобы поесть тефтелей. У них это была своего рода традиция. Они начинали с того, что ходили по магазину и рассматривали мебель. (Вообще-то Ката покупала мебель в магазине «Ипэл», а в ИКЕА ходила только за товарами на каждый день.) Пока она разглядывала рамы для картин, прибежала Вала и начала тараторить и тянуть ее за собой в отдел зеркал. Придя туда, она указала матери на стоячее зеркало в громоздкой деревянной раме; зеркало было на петлях, так что его можно было наклонять вперед и назад, и для ИКЕА было необычайно дорого. Вала уверяла, что это зеркало – точная копия маленького зеркала – Mirror Bedroom Beauty – из кукольного домика, который папа подарил ей год назад.

– Это, моя милая, не копия, – ответила Ката. – Ты, наверное, хочешь сказать, что твое зеркало – копия этого.

Она далеко не сразу поняла, что Вала хочет купить это зеркало, и не потому, что оно ей особенно понравилось, а из-за того, что такое же есть в кукольном домике. Увидев молчание матери, Вала завелась и стала без умолку канючить, чем напомнила саму себя в тот период, когда она была младше и несноснее. В конце концов, она уже была готова на много месяцев отказаться от карманных денег, чтобы накопить на него. Кате было трудно понять, что вызвало такую бурю.

– Милая, это же ширпотреб. И даже не красивый.

– А папа разрешил бы.

– Но ведь папа с тобой не ходит по магазинам?

– Еще как! Мы в Интернете покупки делаем.

– Вот-вот. А зубную пасту вы с ним когда-нибудь покупали? Или бутерброд, или туалетную бумагу…

– Какая разница! – выкрикнула Вала.

И так они продолжали спорить об этом уродливом зеркале, пока Ката наконец не вынесла вердикт:

– Милая моя, оно дорогое. К тому же ты сама сказала, что у тебя есть такое же. Разве этого недостаточно?

Вала ничего не ответила, но сердито фыркнула, и Ката уже подумывала обратить все в шутку (вот, мол, дочка уже выросла большая), – но решила больше не злить ее.

Когда они дошли до столовой, где продавались тефтели, Вала сказала, что она не голодна, и, пока Ката ела, исчезла. По дороге домой в машине они молчали, но вот Ката припарковалась перед домом и объявила, что хочет обсудить случившееся. Вала не ответила, а вышла из машины и, прежде чем захлопнуть дверь, прокричала: «Ненавижу тебя!»

Когда Вале исполнилось тринадцать лет, Ката подарила ей на день рождения стул к письменному столу, который они с Тоумасом купили вместе, и книжку братьев Гримм о человеке, ходившем по деревням с флейтой и выманивавшем крыс. Вала вежливо поблагодарила ее. А под конец Тоумас достал свой дополнительный подарок – одну из этих мелочей, которые Ката терпеть не могла: в свертке оказалась миниатюрная флейта.

«Все пропорции соблюдены», – сказал Тоумас. Вещица сопровождалась сертификатом подлинности, для пущей оригинальности написанным декоративным шрифтом, и в нем значилось, что флейта изготовлена в середине девятнадцатого века в Будапеште, там же, где и домик. Вдобавок флейта оказалась из чистого золота, и на ней можно было играть совсем как на настоящей; правда, звук получался гораздо тише. Вала поднесла флейту к губам и подула; раздался на удивление тонкий свист, и выражение лица Валы стало нездешним, исполненным той серьезности, которая касалась всего, связанного с домиком. Она продолжала свистеть, пока Ката не позвала ее есть торт, испеченный для торжественного случая. После Вала поднялась в свою комнату и пристроила флейту в домике.

Далее она заказала в Интернете уменьшенную копию своей кровати, а также множества мелочей и полок и расставила их в домике.

Чем больше Ката думала обо всем этом, тем больше злилась и изливала душу Инге на работе: «Это ненормально!» А потом у нее вырвалось то, чего она сама от себя не ожидала: «Про это в Библии сказано; прошу не считать меня фанатичкой, но это называется таким словом: идолопоклонничество. И оно подходит к такой ситуации, когда человек путает реальность с воображением, а это опасно!»

Через несколько недель Ката почувствовала в середине дня на работе, что заболевает гриппом, и ушла домой раньше обычного. Она вошла в дом и вскоре услышала на верхнем этаже голоса. Неслышно прокралась вверх по лестнице и поняла, что голос был только один и принадлежал Вале. Ката тихонько приблизилась к открытым дверям и украдкой заглянула в комнату. Вала стояла у домика с напряженным лицом и вытянутыми руками – и играла в куклы.

Ката уже собиралась постучаться, чтобы дать знать о своем присутствии, но тут услышала слово «мама», а чуть погодя и «папа». Слова произнесла Вала – но от лица кукол, которые чем-то занимались на верхнем этаже домика.

– Папа, только не в темноте, – ныла она необычайно писклявым голосом. – Нет уж, мама. Я не хочу тебя видеть, ты такая уродина! Нет, я красивая! А вот и некрасивая! А ну раздевайся и не шуми, а то ребенка разбудишь. Ты всегда стонешь на весь дом. – Куклы переходили из комнаты в комнату, мужчина шел за женщиной к большой кровати, а потом стоял над ней, и Вала говорила за него глухим басом: – Не упряяямься. Я в тебя просто письку засуну. – Вала немного похихикала и продолжила: – Ну ты и урооодина. А ну, быстро раздевайся, и щас ты у меня будешь верещать, как хомячок. Ой, в кровати пружины! А ну, женщина, молчи! От тебя шуму много. Я хочу, чтобы ты послушалась и разделась. Но сперва я чем-нибудь закрою тебе лицо, чтобы было не видно, какая ты некрасивая и глупая.

Ката стояла, как громом пораженная, вцепившись в дверной косяк, и смотрела, как дочь раздевает кукол, бормоча под нос что-то нечленораздельное. Маленькая кукла-девочка, которую Ката сперва не заметила, лежала в соседней комнате в кроватке, укрытая одеялом до подбородка. Вала положила мужчину на женщину, предварительно обернув ее голову ковром, чтобы не было видно лица, поблагодарила от лица мужчины за то, что она такая безмозглая, и начала вжимать его в нее. Она то басовито мычала мужским голосом, то издавала стоны, которые казались Кате подозрительно знакомыми. «Ах, хорошо-то как… А ты уродина противная. А ну, быстрее! Не кончай, ах, ах, ах, хорошо-то как… Ты такая уродина, я больше не могу. Уродина, уродина, уродина. Я кончаю, кончаю, кончаю, кончаю…»

Голоса стали совсем писклявыми, тараторящими и слились в один, слились со стонами – и тут Ката не выдержала. Заткнула уши, отскочила от косяка – и ей показалось, будто она убегает от града насмешек. Но Ката не убежала, а с воплем ворвалась в комнату.

– Ты что творишь, девчонка?! – орала она, сама не узнавая этот писклявый истеричный голос. Вала прижалась к стене и вытаращила глаза на мать. – Что они у тебя делают? Эти гады мелкие! – Она потянулась за одной куклой, желая оторвать ей голову, растоптать, но ограничилась тем, что швырнула ее со всей силы об стену; можно было ожидать, что следом полетит и домик, но Ката вплотную приблизилась к дочери и принялась трясти ее за плечи: – Нельзя так играть! Понимаешь, дурочка? Это не игра! Откуда ты только таких слов набралась? И почему ты говоришь, что мама – уродина? Для тебя что, ничего святого нет?!

И так она кричала и кричала, пока не осипла. Ее глаза наполнились слезами, и чтобы Вала ничего не увидела, она выбежала из комнаты и спустилась на кухню, где разрыдалась, как ребенок, закрыв лицо ладонями. Затем снова помчалась в комнату дочери, подхватила куклу, валявшуюся на полу, и других, которые все еще были в домике. «И чтобы я этого больше не слышала!» – цыкнула она на Валу, которая лежала в кровати, выглядывая из-под одеяла, совсем как кукла-девочка в домике. Потом вынесла кукол на улицу, открыла мусорный бак, бросила их туда, захлопнула крышку, пнула бак ногой и отправилась на одну из своих долгих прогулок вокруг поля для гольфа, чтобы успокоиться.

Позже днем Вала явилась в комнату с повинной – подошла к маме и попросила прощения. Они обнялись, и Ката сказала: «Я знаю, что ты не нарочно». Вала не спросила о куклах и вообще больше о них не упоминала. Когда Ката бывала не в духе, она вспоминала, с каким выражением лица Вала обычно просила прощения: бледная, движения нерешительные, глаза пустые – как тогда, когда она играла в домике…

8

Между Рождеством и Новым годом комнату Валы открыли и передали ключи Кате. Человек из технического отдела полиции убрал с дверей скотч и попросил ее проверить, всё ли на своих местах. «Формальность», – сказал он. Ката пробежала глазами комнату и расписалась в документе. Полицейский ушел, а она снова уселась у телевизора. Один из каналов спутникового телевидения назывался «Е!», а в телепрограмме Ката вычитала, что это означает «Entertainment» – развлекательный канал.

Она никогда не была страстной телезрительницей и долго соображала, что такого развлекательного в канале, по которому показывают, как люди едят в ресторанах, покупают машину, квартиру, кормят собаку, идут в парикмахерскую, скандалят, дерутся на дискотеке, говорят друг про друга гадости, – или в орущих детях, или в женщине, которая собирает купоны на скидки, хотя сама она миллионерша, или в другой женщине, выбелившей себе анус… Все эти быстро сменяющиеся кадры сразу обрушились на Кату, так что ей захотелось зажмуриться – и все же она продолжала смотреть, ничего не понимая. У нее все болело, голова стала как будто сырая, кровоточащая, – а все же она смотрела помимо своей воли. У нее все болело от какого-то ранее не знакомого голода, и единственный способ утолить его – посмотреть еще серию «Хлои и Ламара», или «Айс любит Коко», или «Ким и Кортни в Нью-Йорке», или «Семейство Кардашьян». Там зрителей-эпилептиков предупреждали о «ярких вспышках». Это оседало в сознании.

Между этими передачами – и дольше их самих – показывали новости, про которые Ката быстро догадалась, что они на самом деле – реклама, тем более что рекламных пауз как таковых на этом канале не было: он весь был одной сплошной рекламой звезд, притворяющихся, что дают зрителю заглянуть в свою личную жизнь, одних и тех же десяти-пятнадцати актрис, вперемешку с парой-тройкой юношей, которых день-деньской показывали под увеличительным стеклом. У всех этих красивых людей в текущем году должно было выйти по пять-семь-десять фильмов на ведущих студиях Голливуда; на канале рассказывали об их таланте, блестящих перспективах, их переходе на следующий «левел» – а через четверть часа то же самое, и еще четверть, и еще четверть часа – о девушке, которую звали Кейт Бекинсейл; она сверкала глазами и твердила слоган «When I´m forty!»[5] – а Ката не могла понять, что в нем привлекательного.

«Тридцатисемилетняя актриса сияла от счастья», – бормотала она вслед за диктором.

Ката не только прилежно смотрела телевизор – но и выкурила море сигарет, одетая в халат, рубашку и широкие хлопчатобумажные штаны с узором, напоминающим обои. Она не припоминала, чтобы когда-нибудь раньше носила эти вещи, и уж тем более – чтобы сама купила их. Наконец-то распаковала рождественский подарок от Инги: в свертке была «Маленькая книжка о счастье» – сборник изречений, призванных сделать читателя счастливее. Ката быстро пролистала книжку, а потом выкинула ее в мусорное ведро.

За день до Нового года позвонил Хильмар, улыбчивый человек, руководивший расследованием, и сообщил Кате, что в районе Бустадир[6] произведен арест. Задержанного, человека по имени Гардар Эйстейнссон, подозревали в том, что именно он совершил звонок об обнаружении Валы и располагает дальнейшими сведениями о ее смерти. Его опознали по записям с камер слежения в магазине, где он покупал телефон, и возле мусорного бака, где его обнаружили.

– Гардар Эйстейнссон, – произнесла Ката, как бы примеряя это имя к тому, чего ей не хватало в жизни. Оно не подходило.

– Его машина соответствует описаниям, которое дали вы и которое мы получили от ваших соседей. А это означает, что наша догадка была верна: следивший за вашим домом и позвонивший – одно и то же лицо. Что очень удобно для расследования.

Ката спросила, что этот человек делал перед ее домом, но Хильмар ответил, что пока не выяснил это.

– Он знал Валу?

– Вряд ли. Он сказал, что парковал машину на вашей улице, пока ходил на прогулки по Мысу, а после сидел в машине, курил и отдыхал. И смотрел на море. А что касается телефона, он признаёт, что покупал его, но отрицает, что звонил. Утверждает, что потерял его в торговом центре «Крингла».

– И вы ему поверили?

– Конечно, нет. Но даже если Гардар Эйстейнссон будет вынужден сознаться, что звонил, неясно, скажет ли он еще что-нибудь. У него хороший защитник, а сам он раньше отбывал срок за нанесение увечий и наркоторговлю. Десять месяцев назад, через некоторое время после исчезновения вашей дочери, мы заметили, что его больше не видно в кругу друзей и что он, если так можно выразиться, взял себе отпуск от увеселительных мероприятий. Сейчас мы выясняем причины этого и расспрашиваем его приятелей.

Хильмар говорил медленно и взвешенно. Ката на миг подумала, что наедине с самим собой он не улыбается: лицо у него тогда становится стертое, плоское, ничего не выражающее. Она спросила еще что-то, а Хильмар ответил: он, мол, не в силах утаить от нее, что дело может оказаться запутанным, а пока идут допросы, слишком распространяться о нем он не может.

– Нам еще предстоит выяснить, какое отношение к этому делу имеет Гардар. Я рекомендую проявлять умеренный оптимизм.

– Как это понимать?

– В таких делах первые дни – самые важные. Но они имели место более года назад, и чтобы проследить всё до них, требуется время. Однако у нас хотя бы есть достаточно всего, чтобы задержать Эйстейнссона и принажать на него. Уж поверьте мне…

Но Ката не верила. После той реакции, с которой она столкнулась, пока Вала числилась в розыске, после их сомнений в том, что случившееся – серьезно (мол, подумаешь, дурная девчонка сбежала от своей не менее дурной мамаши), она уже ничего не ждала. Хильмар пообещал вновь связаться с ней в течение нескольких дней, и они распрощались.

9

Январь лег на мир всей своей тяжестью. Снега навалило столько, что Тоумасу каждый день приходилось расчищать выезд из гаража, а в саду несколько деревьев сломались. Когда Ката просыпалась по утрам в десятом часу, дом был погружен в тишину – пока она не спускалась вниз и не включала радиостанцию «Классика FM». Музыка шла фоном, и она не слушала ее, а сидела, глядя одним глазом в телевизор, а другим – в книгу, которую перелистывала, не читая. Купила в местном магазине корм для птиц и рассыпала его с балкона в саду, и, сидя у окна, смотрела, как птицы клюют зернышки.

Когда звонил телефон, Ката отвечала только на звонки со знакомых номеров и совсем не отвечала на многочисленные и-мейлы с приглашением дать интервью телепрограмме «Прожектор» или газетам «Моргюнбладид», «Де-Вафф»[7] или каким-нибудь журналам. Она еще согласилась бы на это, если б в ее «капитуляции» было что-то геройское, если б она была похожа на движение по тернистой, но верной дороге к самосовершенствованию, – но ведь это было не так. И ей просто хотелось, чтобы ее оставили в покое.

По утрам Тоумас ходил в бассейн, после обеда – играть в снукер или гольф, а в промежутках садился в каком-нибудь кафе в центре и ел ланч. По вечерам же запирался у себя в кабинете, где в последнее время также взял манеру ночевать. Казалось, между ними установилось молчаливое согласие: нижний этаж принадлежит ей, верхний – Тоумасу. Единственной причиной, отчего он все еще не выходил на работу, был страх: а что подумают другие? Чтобы поскорее вернуться к себе в больницу и сохранить самоуважение, когда он вновь приступит к операциям, Тоумас дважды в неделю посещал психотерапевта, которого рекомендовал ему кто-то из хирургического отделения. Он ничего не желал так страстно, как работать: тщательно вымыть руки, облачить их в латекс и оперировать, говорить: «зажимы», «скальпель на 10», «скальпель на 12», «расширитель грудной клетки», «пилу». Слиться с жесткими стерильными рамками операционной, оставив самого себя за дверью.

Однажды Ката налила себе кофе, включила погромче веселенькую радиостанцию «Бильгья»[8], которую раньше не слушала, и принялась драить квартиру, протирать полки, стены и дверные косяки, пылесосила, мыла полы – и даже прибралась в кабинете у Тоумаса. А комнату Валы не тронула: когда-нибудь она вынесет оттуда все вещи, но не сейчас.

Когда Ката закончила уборку, ей показалось, что она не вынесет распирающей ее радости, – и вдруг почувствовала отчаянную необходимость поговорить с кем-нибудь. Ей вспомнилась ее подруга Кольбрун, с которой Ката уже несколько лет не виделась – она уже не помнила почему. В мгновение ока нашла ее в Интернете и оседлала городской телефон.

– Хочу измениться, – сказала Ката, как только подруга ответила ей. – Поможешь мне? Как тогда?

Они познакомились на последнем году́ учебы в колледже, на вечеринке у общей подруги. Ката была малообщительной, одевалась скромно, глаза подкрашивала скупо, – в то время как Кольбрун была болтливой, активно жестикулирующей «королевой красоты» художественного отделения Хамрахлидского колледжа, которая напивалась до бесчувствия, рыдала, размазывая тушь по всему лицу, задирала юбку на голову, а переспала со столькими, что уже и сама сбилась со счету. Но в тот вечер они нашли общий язык: на вечеринке кто-то упал на стеклянный столик и порезал себе шею, и они, в конце концов, случайно оказались вместе перед входом в отделение «скорой помощи», на лужайке – и там рассказывали друг другу то да се, о чем раньше никто не знал. Целых четыре года Ката только и знала, что корпеть над учебниками, полагавшимися по программе естественно-научного отделения Рейкьявикского колледжа (а родители только и знали, что поощрять это), но постепенно это изменилось. Кольбрун обладала умением отрывать ее от книг и побуждать расслабляться, флиртовать с парнями или отрубаться где-нибудь в углу на танцах.

Они проговорили целый час, ни на минуту не замолкая; а иногда даже говорили одновременно или смеялись так сильно, что у Каты начинали болеть уши. Кольбрун сказала, что звонила ей перед похоронами, и они перекинулись парой слов на поминках. В конце концов, решили встретиться в ресторане на следующей неделе (хотя было ясно, что до встречи так и не дойдет) и распрощались.

* * *

Ката не помнила, чтобы на поминках она с кем-нибудь разговаривала. И как ни старалась, не могла вспомнить первые дни после исчезновения Валы. Очевидно, она пережила сильное потрясение – но не так, чтобы от этого перемениться: по всем остальным признакам Ката выглядела, как всегда – совсем как ее пациенты в больнице, и ничто не свидетельствовало о том, что она позабудет все свои мысли, все события и движения. И все же случилось именно так.

Окончив телефонный разговор, Ката бродила по гостиной, открывала ящики, где хранились подставки под стаканы, кольца для салфеток и сервизы для званых обедов, которые они никогда не проводили, – а затем села у стола и огляделась вокруг. Если все ее ощущения один раз уже стерлись начисто, то где гарантия, что и сейчас не произойдет то же самое и что через несколько дней или недель она уже не будет помнить ничего из этого дня? Уборка квартиры, радио «Бильгья», разговор с Кольбрун – все это так же быстро канет в никуда…

Ката щурилась на свет в гостиной, который был каким-то ватным. Немного погодя пододвинула к себе стоявшее на столе блюдо с фруктами, рассмотрела их, ухватила апельсин и скатила его со стола. Тот соскочил с края – и стал падать, кружась так медленно, что ей показалось: он никогда не доберется до пола. Но вот он шлепнулся и замер. Ката толкнула его ногой и проводила взглядом под диван.

Когда она в следующий раз устроит генеральную уборку – если вообще устроит, – то обнаружит под диваном этот апельсин, но не будет помнить, как он туда попал, а решит, что блюдо с фруктами кто-нибудь задел и он сам скатился туда. При этом в глубине души она будет знать, что это не так, но исправить память не удастся – ведь все связи будут разорваны, сердце и мозг больше не будут работать в унисон, и, может быть, по-другому уже не станет. Такова жизнь в доме, где поселяется горе; таков колун, отваливающий человека от самого себя.

10

Несколько дней спустя раздался звонок в дверь. Ката осторожно выглянула на улицу из окна кухни, потуже затянула пояс халата и открыла. На пороге стояли мужчина в пальто и седая сотрудница полиции в униформе. Мужчина представился как Хильмар, а женщина – как Сигрун. Ката впустила их, сощурила глаза на женщину и спросила, не встречались ли они раньше.

Та кивнула.

– Я приходила сюда в первый вечер, чтобы объяснить вам, чем мы занимаемся.

– Мы не помешаем? – спросил Хильмар, и Ката смутно припомнила, что раньше тоже видела его улыбчивую физиономию, и этот рот, уголки которого искривлялись кверху и заканчивались где-то далеко под глазами…

Она ответила, что как раз собиралась в ванную – чтобы как-то объяснить, почему это она в халате, – и проводила их в гостиную. Пока наливала кофе, они болтали о погоде и о птицах. Хильмар сказал, что с самого утра пытался дозвониться до них с Тоумасом.

– Его нет дома. А мой мобильник отключен.

– А домашний телефон? Сломался?

– У него определитель номера испортился. А я отвечаю, только если знаю, кто звонит.

– Лучше всего, если б нам удалось поговорить с вами обоими сразу. Но дело срочное, так что мы все равно решили зайти.

– Его вы нашли бы в больнице. Он снова вышел на работу.

– Какой молодец! А вы?

Ката помотала головой.

– Я все еще на больничном… А вы сейчас без пастора? Не помню, как его зовут…

– Нет, пастор не с нами, но это не значит, что новости у нас радостные.

– Да я радостных и не жду.

Ката попросила извинения, поднялась наверх и оделась, второпях приняла таблетку, а затем спустилась и подала кофе в гостиную. Села за стол напротив Хильмара, а Сигрун – между ними, на узком конце стола. Кате понравилось, что она села именно там – что, без сомнения, было запланировано.

Ката закурила и попросила их перейти к делу. Сигрун открыла небольшой рюкзачок, извлекла оттуда предмет, запечатанный в пластиковый пакет, и выложила на стол, а Хильмар попросил подтвердить, действительно ли его содержимое принадлежало Вале.

В пакете был ключик.

– Где вы его нашли? – спросила Ката. Ключик висел на тоненькой серебряной цепочке, которую Вала покупала, когда они ездили в отпуск в Италию. Цепочка была разорвана. Ката почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, – и сморгнула их.

– На этот вопрос я отвечу потом, если можно, – сказал Хильмар.

Он начал рассказывать о результатах вскрытия и образцах тканей, которые послали в Норвегию. Потом замолк и посмотрел на Сигрун.

– Я понимаю, что это неприятно, – сказала та, – но нам необходимо спросить вот о чем. Известно ли вам, чтобы ваша дочь когда-либо причиняла сама себе ущерб? Страдающие девочки-подростки иногда щиплют себя или наносят себе телесные повреждения разными предметами. Например, ножницами или иголкой.

Ката помотала головой.

– Абсолютно точно, нет.

– Вы никогда не находили у нее в комнате острые предметы? Что-нибудь, про что можно было подумать: «Странно, что это у нее, а не, например, в ванной?»

– Я же сказала: нет.

– Я спрашиваю об этом, потому что это могло бы помочь следствию. Мы смотрели больничную карту вашей дочери… И проанализировали все случаи, когда она подвергалась какому-либо оперативному вмешательству в больнице. Вот. – Сигрун извлекла лист бумаги и подала Кате. – Прошу вас тщательно ознакомиться с ним.

Ката взяла лист и пробежала глазами список; он был коротким.

– И что?

– Есть ли что-нибудь, чего в этом списке не хватает? Можете не отвечать сразу. Но если хорошенько вспомнить – как вы думаете, были ли какие-нибудь операции, которые забыли внести в карту? Скажем, много лет назад, когда она была еще совсем ребенком…

– Нет, – ответила Ката. Она ничего такого не помнила. И собиралась уже вернуть список, но Сигрун велела оставить его себе: она может посмотреть его позже, если захочет.

– Ваша дочь ходила с вами или с вашим мужем на работу в больницу?

– В каком смысле?

– Некоторые родители показывают детям, где работают. Или им не с кем оставить детей и приходится брать их с собой на работу на несколько часов…

– Нет, я ее с собой не брала.

– А ваш муж, Тоумас?

– Почему вы спрашиваете? Какое это имеет значение?

– Давайте успокоимся, – сказал Хильмар, по-прежнему улыбаясь.

Ката потянулась за сигаретой, зажгла ее и спросила, что они от нее скрывают.

– Хочу знать точно. А то напридумываю себе всякого…

– Мы кое-что нашли, – сказал Хильмар. – Но не уверены, как это следует понимать.

– Что?

– Иголку.

– Иголку? Какую? Швейную? Вы в стоге сена искали? – Ката неожиданно для самой себя рассмеялась.

– Такую иголку, как от шприца. Вот поэтому мы и спрашивали, каким медицинским процедурам она подвергалась. Мы пытаемся выявить вероятность, по какой причине в ее теле осталась иголка.

Сигрун, судя по всему, попыталась привлечь внимание Хильмара, но тот не заметил этого.

– В ее теле была иголка?

– Под кожей, – ответила Сигрун. – Иголка очень тонкая и изящная, очень короткая. Ее запросто могли не вытащить после какой-нибудь операции.

– А в каком месте под кожей?

– Внизу живота. Мы все еще рассматриваем этот факт.

Хильмар пожелал вновь вернуться к результатам вскрытия:

– На теле вашей дочери не обнаружено серьезных повреждений, а это значит, что несчастный случай или насилие как причина смерти исключены. Весьма вероятно, но все же сомнительно, что смерть наступила в результате остановки дыхания. Как вам самой, вероятно, известно, зачастую это означает передозировку веществ, воздействующих на центральную нервную систему и парализующих дыхательные центры в мозгу. Количество алкоголя, употребленное вашей дочерью, было в пределах нормы, все известные наркотические вещества исключены – во всяком случае, потребляемые через нос или легкие. А поскольку у вашей дочери, по полученным сведениям, не было опыта обращения со шприцами, эту версию также придется исключить. Но и тогда речь может идти о довольно многих веществах… Некоторые из них не оставляют в организме никаких следов, даже через короткое время после приема. Вскрытие не дало на этот счет никаких окончательных результатов. Одна из версий подразумевает, что ей дали препарат под названием «гамма-гидроксибутират». На улице он известен как «масляная кислота». Выводится из крови за несколько часов. В Исландии нет случаев летального исхода после его употребления, но, к сожалению, через такое долгое время определить вещество по результатам вскрытия невозможно. Его часто используют бодибилдеры, в том числе для того, чтобы противодействовать возбуждающему действию стероидов, а в некоторых случаях – в связи с сексуальным насилием.

– Сексуальным насилием, – повторила Ката и заставила себя прекратить разглаживать столешницу рукой. – Вы хотите сказать, изнасилованием?

Хильмар сказал, что не может ответить на этот вопрос, а чтобы ей стало понятнее, почему именно, ему сначала нужно поговорить с задержанным Гардаром Эйстейнссоном.

– Сегодня он, посовещавшись со своим адвокатом, обнародует пресс-релиз, который будет опубликован в Сети, в газетах, на радио и телевидении. Я хочу, чтобы вы услышали его содержание от меня, чтобы не было никаких недоразумений.

– Пресс-релиз о чем?

– О том, что он сделал и чего не делал. Он хочет отвести от себя подозрения в том, что стал причиной гибели вашей дочери. По-моему, журналисты связались с ним вчера – по крайней мере, один из них говорил, что завтра опубликует в новостях его имя и фото. Мы поговорили с Гардаром, насколько это было возможно, а вчера, в связи с расследованием, посетили места жительства двоих его друзей, людей по имени Бьёртн Аксельссон и Атли Фрейр Эйнарссон. Вам знакомы эти имена?

Ката ответила отрицательно; она не понимала, к чему клонит собеседник.

– А они должны быть знакомы?

– Они иногда упоминались в новостях. Год назад, когда Гардар все еще употреблял, он общался с этими двоими и много лет сотрудничал с ними по делам распространения наркотических веществ, рэкета и так далее. Все они отбывали за это срок.

– Боюсь, что я не понимаю.

– Гардар подтверждает, что совершил тот телефонный звонок, который привел нас к Болотам. А также что он сидел в машине вот здесь, перед вашим домом, – однако вовсе не с целью отдохнуть после прогулки по берегу. Сейчас он утверждает, что был на Болотах через несколько недель после исчезновения вашей дочери. Но не для того, чтобы наблюдать за птицами, а чтобы купить марихуану, которую один его знакомый вырастил там у себя на даче… Мы так и знали. При осмотре местности в дачном домике обнаружены следы выращивания растений; почва там рыхлая, и кому-то пришло в голову вырыть у дома яму и опустить в нее контейнер; все растения и приборы оттуда уже убрали, но запах все равно ощущался. Эта дача находится всего в каком-то километре от утеса, где была обнаружена ваша дочь. Так вот, Гардар сказал, что отправился туда с целью покупки веществ – для личного пользования, – пошел прогуляться по берегу, случайно заглянул в ложбину и увидел там вашу дочь. Чтобы не выдавать, что в этом месте выращивают коноплю, он решил ничего не говорить, тем более, что сам он, по причине употребления, был далеко не в лучшем состоянии… Как я уже говорил вам по телефону, Гардар пропал из города примерно два месяца спустя после исчезновения вашей дочери. Мы установили, что он записался на курс лечения к наркологу, куда несколько месяцев до того ждал своей очереди. Он сказал, что в этот период видел новости о вашей дочери в Интернете – и догадался, в чем дело. В беседе с нами Гардар признался, что в это время до конца не верил самому себе, боялся, что его собьют с толку мания преследования и бредовые идеи, поэтому не стал сразу сообщать полиции о своей находке. Но после того как разведение конопли на Болотах прекратилось, он наконец решился позвонить нам, хотя ему и не хотелось быть замешанным в это дело. Поэтому его звонок и был анонимным. Вы знаете про общество анонимных алкоголиков?

Ката кивнула.

– Закончив курс лечения, Гардар устроился на работу в автосалон и стал посещать собрания общества анонимных наркоманов – у них такая же программа, как и у анонимных алкоголиков, только для наркозависимых. В связи с Гардаром еще достойно внимания то, как добросовестно он следовал тамошней программе «шагов». Меньше чем за три месяца дошел до девятого шага: разыскать людей, с которыми плохо обошелся, пока употреблял наркотики, и попросить у них прощения… Вот что происходило в его жизни, когда он сидел в машине перед вашим с Тоумасом домом – а потом совершил тот звонок нам. Весьма вероятно, что он хотел облегчить совесть… А пока Гардар сидел в машине и следил за домом, он представлял себе, как сложно жить в неизвестности – как вы жили целый год. У него самого дочь, он выходит из длительной наркозависимости, и нервы у него не в самом лучшем состоянии. Поймите правильно. Он может ошибаться.

– Я в это не верю, – ответила Ката, но сама не была уверена в том, что говорит. Она отважилась поднять глаза – и увидела, что Хильмар улыбается так же широко, как прежде. Это дезориентировало ее. Она опустила взгляд. Сигрун, внезапно появившаяся рядом с ее лицом, спросила, не хочет ли она сделать перерыв, но Ката отказалась.

– Почему вы сказали «ошибаться»? Разве то, что он позвонил вам, могло быть ошибкой?

– Потому что история, которую он рассказывает, не вполне правдоподобна. Может, из всех доступных ему версий это еще самая нормальная, – но кое-что свидетельствует против нее. А сейчас мы подошли к трудному месту… Новость появится в СМИ сегодня вечером и завтра: полиция огородила участок на холме Эскьюхлид в связи с расследованием смерти вашей дочери. Служба начальника полиции объяснит, чем мы там занимались и как в данное дело вписываются Гардар и его друзья, Атли и Бьёртн. На Эскьюхлид нас привели результаты исследования образцов, взятых с тела Валы. Анализ частиц почвы – а это оказались листва и мох – показал, что они происходят из другой среды, нежели на Болотах; большой процент углекислого газа и микрочастиц вновь привели нас в черту города, и первым делом мы обследовали такие места, как Эскьюхлид, Хейдмёрк и озеро Этлидаватн[9]. Начали с Эскьюхлид. Тот вид мха, который мы искали, растет не по всему холму, и это сужает сферу поиска; к тому же мы держались тех мест, к которым можно подъехать на машине… Ключик нашли на полянке на южной стороне холма – недалеко от парковки Рейкьявикского университета. Мы всё еще проводим розыски в этом месте, но я не думаю, что найдем что-нибудь еще.

– Вы хотите сказать мне, что Вала погибла там – на поляне на Эскьюхлид?

– Да, пока что мы исходим из этого.

– А почему она тогда оказалась на Болотах?

– Мы рассматриваем этот факт… У нас есть свидетель, видевший всех троих – Гардара, Атли и Бьёртна – на бензозаправке возле Эскьюхлид примерно в три часа ночи, то есть либо в ночь исчезновения Валы, либо в следующую. К сожалению, свидетель не может уточнить, какая именно ночь это была, поскольку с тех пор прошло много времени, а видеозаписи с камеры на бензозаправке уже стерли. А что до Болот, то у нас есть двое свидетелей из порта, которые видели, как лодка Бьёртна – такая большая, скоростная – отчаливала оттуда поздно ночью. Как и свидетель с бензозаправки, они не могут сказать, точно ли это было в ту же самую ночь, когда пропала ваша дочь, – но уверены, что, по крайней мере, на той же неделе. Свидетели не могут опознать тех людей, но, по их словам, двое находились в задней части лодки, а один – в рубке. Мы исходим из того, что это были Гардар, Атли и Бьёртн. Никто из них не отрицает, что выходил на этой лодке в море в ту ночь, но они утверждают, что помнят это плохо, так как с тех пор прошел целый год; все трое тогда употребляли наркотики и несколько месяцев подряд развлекались по ночам катанием на лодке. Саму лодку Бьёртну отдали в качестве уплаты долга, а потом он ее продал. К тому же нам известно, что за несколько месяцев до исчезновения Валы все трое находились на даче у знакомых на Болотах, на вечеринке, которая проводилась, в частности, и на берегу моря недалеко от места, где мы обнаружили Валу… Вот такую версию мы сейчас разрабатываем. Но прошу вас иметь в виду, что мы сами пока еще не знаем, соответствует ли все это действительности, – и уж тем более, можно ли это доказать.

– А изнасилование тоже произошло там? На Эскьюхлид?

– Если оно вообще было.

– А если не оно – что же это могло быть? Вы же говорили про эти вещества? Как бы иначе она погибла? Или вы до сих пор думаете, что она сама?.. И весь этот год, пока вы ничего не делали…

– Ката, мы с вами – одна команда, не сомневайтесь, – сказала Сигрун, коснувшись ее плеча. Хильмар сказал, что на этом этапе, пока у них на руках еще ничего нет, им надо осторожнее выбирать выражения.

– Я надеюсь, ситуация изменится. Но могу рассказать вам, почему мы разрабатываем версию именно о таком ходе событий и на чем она основана. А расскажу я вам это лишь по той причине, что иначе ничего невозможно объяснить.

Ката кивнула и потянулась за сигаретой.

Хильмар продолжил:

– Два года назад к прокурору поступило заявление об изнасиловании. Девушка, подавшая заявление, рассказала, что она отправилась с подругами в город поразвлечься; помнит, как заказала пиво в баре, села и отпила глоток. А в следующий миг она уже стояла на парковке возле отеля «Лофтлейдир»[10], и тогда уже рассветало. Девушка была в одежде, но без бюстгальтера; наличествовали признаки того, что минувшей ночью она имела сексуальный контакт, но не помнила, с кем; все тело у нее болело, а колени и спина были зелеными от травы. Она позвонила подруге, и они вместе пошли в отделение «Скорой помощи жертвам сексуального насилия»; взятый там анализ крови показал, что ей подсунули «масляную кислоту», а образцов тканей – частиц кожного покрова и другого – обнаружено не было. Охранник в баре ничего подозрительного не заметил, свидетели не объявились. Ничегошеньки. А это значит, что у прокурора не имелось достаточно материалов для иска, и в возбуждении дела было отказано. Но по инициативе самой девушки эта история получила огласку в СМИ, и в итоге еще несколько девушек заявили о себе в центре помощи жертвам насилия «Перекресток» и в отделении «Скорой помощи». В течение одного года четыре из них очнулись вблизи от Эскьюхлид, и все подозревали, что с ними произошло что-то нехорошее, но в полицию не заявляли, потому что собрать улики было бы трудно. Две из этих четырех девушек были несовершеннолетними, а две другие выглядели как несовершеннолетние. У двух волосы были светлые, и все выделялись худощавым телосложением.

– Как Вала.

Хильмар кивнул, и его улыбка стала шире.

– И вот, через несколько месяцев после этого мы останавливаем на Старом Окружном проспекте машину, едущую на восток. В той машине – Гардар и Атли, а на заднем сиденье – Бьёртн. А рядом с ним – девчушка, почти ребенок, спит. Наши приятели заявляют, будто нашли ее на тротуаре возле автовокзала и решили отвезти к нам в полицейское управление, чтобы она не замерзла насмерть. Девчонку из машины вынули; проверка на алкоголь показала, что она почти не пила, и, хотя анализ крови мы не брали, было ясно, что она находилась под воздействием гамма-гидроксибутирата – «масляной кислоты». Когда девушка очнулась, она ничего не помнила – только то, что пошла в увеселительное заведение в центре города, то самое, которое посещали и другие две девушки, до того как пришли в себя недалеко от Эскьюхлид.

При составлении протокола приятели настаивали на своей версии, что нашли девушку на тротуаре; она заявления не подавала, так что их отпустили. Мы установили, что ранее тем же вечером они находились в том же самом баре, но свидетели не видели, чтобы приятели приближались к той девушке или ее стакану; никто не видел, как они ее выводили. Так все и закончилось.

Мы полагаем, что с Валой могло случиться что-нибудь в этом роде. На этих танцах в Сидюмули она выпила лишнего и решила уйти. Если б человек или люди старшего возраста вошли туда, где проходили эти танцы, и увели ничего не соображающую девушку с собой, это, скорее всего, заметили бы; но, как показал опрос свидетелей, после танцев – публики и охранников, – никто из них ничего подобного не видел. Поэтому мы исходим из того, что Вала ушла с танцев одна, и там, по дороге к дому или сразу на парковке, кто-нибудь из троих приятелей пригласил ее сесть к ним в машину. И тут они дали ей питье – пиво или воду, – в которую было подмешано это вещество, и, пока оно действовало, отвезли ее на Эскьюхлид с южной стороны. Через час или два она рассталась с жизнью из-за передозировки или сочетания вещества, холода и шока, приведших к остановке дыхания. В какой-то момент ее занесли обратно в машину, отвезли в порт, а оттуда переправили на Бьёртновой скоростной лодке через залив на Болота. На следующий день, поздно днем, трое приятелей возвратились назад, ни словом не обмолвившись о произошедшем, но потом Гардар решил развеять неизвестность для вас, родителей, указав, где находится труп.

Ката встала и вышла на балкон, попросив Сигрун ненадолго оставить ее в покое. Невидимые ей дрозды издавали истошный писк. Она начала было плакать, но немедленно прекратила – и ощутила на лице онемение, похожее на гусиную кожу. Оно стало расползаться по всему телу.

Ката подошла к холодильнику, чтобы достать себе пиво; там была только одна бутылка густого, как сливки, «Вайссбир», которое Тоумас пил совсем по чуть-чуть.

– Простите, что я себя так веду, – сказала она, вернувшись в гостиную. – Это настолько тяжело слышать… – Уселась и выпила в один присест полбутылки. Таблетка, которую она проглотила тайком, начала действовать и тотчас вступила в реакцию с пивом: ее сознание подернулось золотистым флером. Сигрун залепетала еще что-то, но Ката попросила Хильмара продолжать:

– Я хочу выслушать все до конца.

– До конца осталось недолго, – сказал он и улыбнулся еще шире, чем когда-либо. – На пресс-конференции завтра будет сказано, что, по нашему мнению, Вала умерла на Эскьюхлид, а причиной смерти стала остановка дыхания. И что один сидит в КПЗ, а еще у двоих произведен обыск, но обвинение не предъявлено никому, так как нам все еще нужны более веские доказательства. Одежда и сумочка вашей дочери до сих пор не найдены. Однако мы изъяли ту самую лодку, и если в ней обнаружатся какие-либо следы пребывания вашей дочери, это может существенно изменить течение дела. Также мы проверяем все машины, которыми эти люди пользовались в течение последних полутора лет, и расспрашиваем их друзей. Что на завтрашней пресс-конференции высказано не будет, так это версии о том, чем трое приятелей занимались на Эскьюхлид раньше, а также ничего о сексуальном насилии и о веществе, которое, возможно, подмешали Вале.

Он умолк, а затем попросил Кату связаться с ними, если возникнут какие-нибудь вопросы, и в ближайшие дни воздержаться от просмотра материалов СМИ.

Пакетик с ключиком по-прежнему лежал на столе между ними, и Ката спросила, вернут ли его ей.

– К сожалению, не сразу, – ответила Сигрун. – А вам он нужен?

Ката помотала головой.

– Это ключ от ее любимого кукольного домика.

– Мы снимем с ключа копию и пошлем ее вам, – сказал Хильмар.

Ката зажгла еще одну сигарету – и вдруг поняла, что же ее так тревожит.

– Трое? – спросила она. – То есть ее насиловали втроем?

Хильмар ничего не ответил, а Сигрун замялась – но пока и это можно было считать ответом. Сигрун спросила, скоро ли придет Тоумас, а Ката закрыла лицо ладонями.

– Знаю, это тяжело, – сказала Сигрун и обняла ее. – Но единственное, что вы можете, это надеяться на лучшее и довериться нам в том, с чем мы справимся лучше. Мы так же заинтересованы в решении, как и вы.

Помотав головой, Ката пробормотала:

– Брехня.

После еще какого-то времени поглаживаний и неловких слов утешения она выпрямилась, заверила Сигрун, что все будет хорошо, если она перестанет наблюдать улыбающуюся рожу Хильмара, и попросила их выйти и закрыть за собой дверь.

* * *

Ката сидела в гостиной до тех пор, пока за окном не сгустилась чернота. Тогда она надела пальто, села в машину и поехала в центр. По дороге попыталась вызвонить Кольбрун, но та не отвечала на звонки. По каким-то причинам фонари вокруг Озера не горели. Ката решила не гулять вокруг него, а вместо этого поехала в Тингхольт[11] по улице Бергстадастрайти до Центральной больницы, туда, где врачи парковали свои машины. Машины Тоумаса нигде не было видно, телефон все еще выключен – это означало, что или у него затянулась операция, или он пытается закадрить медсестричку или санитарку, у которых дети не умерли, которые сами еще дети и вовсю интересуются сексом; может, эту самую приторную телку, считавшую, что Ката знать не знает, что такое духи. Она могла бы позвонить и попросить позвать Тоумаса, – но фантазировать было интереснее, к тому же это отвлекало от более серьезных вещей.

«Ну и пожалуйста, трахайся с ней, сволочь ты эдакая», – думала Ката, не сводя глаз с ярких окон Пертлы[12] и прожектора над ними, вращавшегося по кругу. Она сделала погромче Барбру Стрейзанд в динамиках, зажгла сигарету и уехала прочь. По дороге думала об иголке, которую обнаружили в теле Валы. Почему они спросили ее об иголке и что она делала у Валы «под кожей»? Почему иголка?

11

Проснувшись на следующее утро, Ката обнаружила на полу конверт. В нем была записка от Хильмара насчет копии ключа, о которой она просила, и сам ключ.

Ката оделась и, в ожидании, пока сварится кофе, села возле домашнего телефона и позвонила Хильмару. Он ответил после десятого звонка, и голос у него был резкий, словно он только что побывал в автомобильной погоне или драке на крыше. Ката поспешно представилась, и его тон смягчился.

– Благодарю за ключ, – сказала она и попросила извинения за то, как грубо обошлась с ним и сопровождавшей его Сигрун. – Извините. Я была в растрепанных чувствах. – Он ответил, что все понимает. – Мне хотелось бы спросить вас вот о чем. Я полагаю, вы слышали о письмах, которые Вала получала до своего исчезновения?

– Да, я их читал. Почему вы спрашиваете?

– Ничего не могу с собой поделать, но мне все время кажется, что это какая-то зацепка. А после того, что вы рассказали мне вчера, мне трудно их понять.

– Конечно; ведь маловероятно, что они имеют какое- то отношение к этому делу. Мы интересовались этими письмами, когда следствие исходило из того, что Вала сбежала с их автором.

– Вала сказала, что они от ее одноклассницы, переехавшей в Норвегию. Конечно, я расспрашивала бы ее понастойчивее, если б знала, насколько это будет важно. В это время происходило много всякого, и я верила ей. И все же мы не знаем, кто их посылал. – Ката сказала, что до сих пор думает об этом: ведь письма были очень грубые.

– Во всяком случае, ясно, что «Батори» – это псевдоним. – Хильмар замолчал, и она услышала шелест клавиатуры, словно он искал что-то в компьютере. – К сожалению, мы ничего не обнаружили. К письмам не прилагалось ни конвертов, ни штемпелей. На них не было обнаружено ни чьих-либо отпечатков пальцев, кроме принадлежащих вашей дочери, ни волос, ни слюны. Ничего. Что само по себе достойно внимания… Письма были напечатаны на пишущей машинке «Олимп» распространенного типа, не электрической, примерно восьмидесятого года выпуска. Буква «тортн» на ней с дефектом: половины ножки у нее не хватает. Если б мы нашли эту машинку, то с большой определенностью было бы видно, на ней ли написаны письма… Я не отрицаю, что писавшего непременно засадили бы в камеру, но сейчас следствие разрабатывает версию об этих троих, о которых мы с вами говорили. А они все способны написать разве что собственное имя.

* * *

В сумерках Ката села в комнате Валы. Она вертела в руках ключ и примеряла его к замочной скважине на передней стенке кукольного дома. В комнате было сумрачно, но Ката решила не зажигать свет, зато закрыла двери, задернула шторы и села на скамеечку перед домиком. Лишь тогда протянула руку к выключателю и зажгла свет.

«Вот и Вала так же делала, – фантазировала Ката, – сидела одна в темноте и смотрела на домик, который приобретал более реалистичные черты, когда других предметов в комнате видно не было». Ката выпрямила спину, почувствовала, как ее зад прижимается к жесткой скамейке и чувство неудобства ползет вверх по позвоночнику, свинцом ложится на плечи и превращается в медленное тяжелое биение в затылке.

После того как она какое-то время поелозила ключом в замочной скважине, домик с тихим щелчком открылся. Ката сняла переднюю стенку, запихнула ее под скамейку, сощурила глаза на свет и стала разглядывать комнаты.

На верхнем этаже был ряд маленьких комнат, которые Вале было трудно обставить мебелью. В одной из них стоял письменный стол; на нем – перо, чернильница, пачка бумаги и увеличительное стекло, а на стене висела картина в золотой резной раме, изображающая берег моря. В другой – гардероб; он стоял открытым, и в нем были видны нарядные платья и верхняя одежда, приходившаяся впору на пальцы девочки-подростка, а пол перед ним был усыпан мягкими игрушками из тряпочек. В третьей стояла кровать, которую Вале сделали на заказ по образцу большой кровати в ее комнате.

Мимо комнат тянулся узкий коридор, и в середине этажа в нем располагалась лестница, ведущая вниз. Вверху она была узкая, но расширялась книзу, к прихожей, где стены были покрыты картинами в позолоченных изукрашенных рамках, а на обоях изображены статуи, замки и дремучие чащи, – из разговоров дочери с отцом Ката знала, что эти обои «оригинальные», но американские специалисты сделали их краски ярче.

Справа от прихожей находилась столовая с массивным столом посередине и стульями вокруг него; стол был накрыт на десять персон.

На другом конце была игровая или своеобразная комната отдыха для мужчин – и Ката представила себе, как они там расслабляются после ужина, дымя сигарами. У одной стенки был шкаф, полный книг в кожаных переплетах, покупавшихся в домик поштучно, и на страницах у них было что-нибудь напечатано – иногда даже на латыни. Самым большим предметом в этой комнате был бильярдный стол с красными шарами в треугольнике на одном краю – и еще шарами, рассыпанными по столу; рядом на стене висела стойка для киев, а на обоях – рисунок из голов звериных чучел.

В подвале, он же цокольный этаж – если не поддаваться иллюзии реальности домика, – потолок был ниже, чем в других местах. Почти весь этаж занимала кухня, а посреди нее находился грубый стол, ломившийся от изобилия продуктов: кочанов капусты, картошки, репы, гроздьев ягод, уток, форелей, фазанов и мохнатых клыкастых существ, похожих на хомяков. В глубине кухни виднелся закуток, где стояли койки в три яруса от пола до потолка, на них соломенные постели и холстинное белье: жилище для слуг.

Свет там исходил только из щелей в потолке и от свечи, воткнутой в пустую винную бутылку. Бутылка была вся закапана воском и стояла на ящике рядом с одной из коек. Красный язычок пламени горел ровно и прямо – но вот затрепетал, словно от движения воздуха в комнате, а затем погас.

Потому что Земля вертится

12

Весной, после того как Вале исполнилось четырнадцать, в семье начался сложный период. Девочка забросила музыкальную школу, участие в молодежной работе церкви и пение в церковном хоре, перестала по собственной инициативе встречаться с подругами. Иногда она становилась такой вспыльчивой, что Ката едва решалась заговорить с ней. Стала мыться реже, чем раньше, сгрызала ногти под корень; иногда вокруг ногтей у нее все было в крови, а кожа стала красной и припухшей.

Ката сводила ее к врачу. Тот рассказал им об обсессивно-компульсивном синдроме, разновидности «фагии»[13] – и Ката вспомнила эпизод из детства Валы: когда та обгорела на солнце и стала отрывать и отколупывать отслаивающиеся клочки кожи до тех пор, пока по всему телу не образовались кровоподтеки.

– Фагия, – решительно заявил врач и прописал несильнодействующий антидепрессант.

В один из «хороших» дней Вала изъявила желание иметь у себя в комнате телевизор, и Тоумас купил маленький плоскоэкранник. По выходным и по вечерам после школы дочь закрывалась у себя и глядела на экран с выражением лица, напоминающим то, с каким она играла в кукольном домике. Время от времени Вала издавала неприятный пронзительный смех, доносившийся вниз, в гостиную, а иногда много недель подряд не было слышно ни ее, ни телевизора.

Как-то вечером, проходя мимо ее комнаты, Ката услышала тихий плач. Она постучалась и, не дожидаясь ответа, вошла. «Мне плохо», – ответила Вала на вопрос матери, что с ней. Ката погладила ее по голове, затем легла рядом с ней в кровать и обняла ее. Дочка продолжала плакать, и Ката лежала с ней, пока та не заснула.

– Быть подростком тяжело: тело так быстро меняется, – сказал Тоумас за завтраком. Ката кивнула. Чтобы сделать хоть что-нибудь, она поговорила с Бриндис, товаркой Валы по молодежной работе, рассказала про ее состояние и попросила Бриндис прийти к ним в гости и попробовать куда-нибудь ее вытащить. Но все было напрасно. Когда классный руководитель сказал, что его беспокоит успеваемость Валы, Ката решила: пора что-то предпринять.

Решением всех этих проблем оказался хутор недалеко от города Квольсвётлюр, где жил дядя Тоумаса – белая ворона в их семье, – ставший фермером. Его сын Оулав превратил маленькую хибарку в одно из крупнейших в стране молочных хозяйств, поскольку не притрагивался к отцовским бутылкам, – и он пообещал повоспитывать их дочь.

Они подождали, пока Вала придет в особо хорошее расположение духа, и поделились с ней этой идеей; сказали, что свежий воздух очень полезен, а природа и животные дадут ей больше, чем работа для подростков в городе. Сначала Вала отказывалась, но со временем как будто устала сопротивляться им. Она заявляла:

– Я вам не стану вставать в восемь утра, или там коровёшек доить, – но, в конце концов, сама закинула книги и одежду в свой рюкзак и сказала, что будет рада съездить отдохнуть от них.

Они поехали на восток и распрощались во дворе хутора; Вала молчала, как и всю дорогу до того, и притворялась, что не замечает родителей. К северу над горизонтом возвышалась вершина Геклы, на востоке прятался в облаках ледник Мирдальсйёкюль. По пути домой Ката проплакала в машине до самого Сельфосса. Ее мучило подозрение, что они совершили ошибку, за которую потом дорого заплатят.

Остаток лета Вала отказывалась разговаривать с родителями. Оулав говорил, что она еще обижена на них, но что это просто «поза»: в деревне ей было хорошо, она каждое утро выставляла доильный аппарат, чистила стойла, а под вечер пригоняла коров домой. Интернет на хуторе был, но Вала не отвечала на и-мейлы от матери, а когда Ката захотела съездить навестить ее, Тоумас наотрез отказался: мол, дочери необходимо отдохнуть от них, – однако Ката подозревала, что он имел в виду только ее. Она почувствовала непонятную потребность за что-то извиниться, но успокоилась после беседы с пастором Видиром, хорошо знавшим Валу по молодежной работе. Он сказал, что такие «закидоны» на самом деле – не нашедшая верного пути любовь к Богу и что все заблудшие овцы, в конце концов, возвратятся домой.

В середине августа Вала приехала в город на автобусе. Тоумас и Ката встретили ее на автовокзале, а по дороге домой Вала гордо заявила, что в деревне ходила пьянствовать и завела себе парня, такого урода и тупицу, каких она даже в глуши не ожидала встретить.

– По-моему, ваше наказание не подействовало. А ты как считаешь, мама? – сказала она и деланно засмеялась.

– А это было и не наказание, милая, – ответила Ката, все еще прикидывая, как ей отнестись к признанию о попойке. – Мы хотели тебе помочь, ты поехала в деревню, чтобы развеяться…

– Там даже магазина не было. Да я, если честно, и не хотела ехать. Вы меня заставили.

– Не смей так разговаривать с мамой, – сказал Тоумас, и весь остаток пути они молчали.

По приезду домой Вала закрылась в своей комнате, громко и долго разговаривала по новому мобильнику, который купила в Сельфоссе на заработанные летом деньги, и говорила кому-то, что любит его. Печаль, угнетавшая ее прежде, прошла, но веселье (как для себя обозначила это состояние Ката) было еще хуже. Через девчонку, с которой Вала вместе была в деревне, она познакомилась с двумя другими, на два года старше себя, и начала зависать с ними на «Эйдисторг», бродить по торговым центрам «Крингла» и «Смауралинд», а иногда они ходили в бильярдную на улице Лаугмули – строить глазки парням, в которых были влюблены. Ката звонила родителям тех девочек (состояние которых в различной степени подходило для разговоров), грозила владельцу бильярдной полицией, если девочек еще раз пустят туда. Однажды ближе к вечеру ей позвонили из магазина в «Крингле», в котором Валу поймали за воровством нейлоновых чулок и спрея с искусственным снегом. Домой ее отвезла полиция, но Вала, пытаясь скрыть случившееся от родителей, назвалась именем Паулина Оуск Хьяульмарсдоттир.

– Почему именно Паулина Оуск Хьяульмарсдоттир? – спросила Ката.

– Ну как Паутль Оускар, певец[14]. А ты знаешь, что эта церковь твоя геев не любит? – сказала Вала и рассмеялась своим безрадостным деланым смехом, которым всегда отвечала матери. Тогда же она сказала, что начала курить сигареты.

В качестве наказания Ката с Тоумасом решили целый месяц посменно забирать ее из школы и отвозить оттуда прямо домой; выходить по вечерам ей запрещалось, а если она не перестанет курить и воровать, ее грозили отправить в интернат для трудных подростков. Вдобавок Ката позвонила классному руководителю и попросила его проследить, чтобы Вала прекратила дружить с теми старшими девчонками и сходила на прием к школьному соцработнику.

Когда Ката, как раньше, спрашивала, что ее тревожит, Вала вставала в оборонительную позу и говорила, что все прекрасно, а если мама хоть на минуту оставит ее в покое, будет еще лучше. Ката просила ее сходить с ней на бдения и возобновить знакомство со своими друзьями из церкви, но Вала отвечала, что она больше «никакая, к черту, не овечка». Ката напомнила ей, что она приняла крещение, поручила себя Богу, – и тут Вала побагровела от злости:

– Намочили меня в какой-то дурацкой луже и сказали «Боженька»… Я это только ради тебя и сделала! Ты же такая недоразвитая!

Через короткое время после окончания наказания Тоумасу позвонил сотрудник районного клуба и сказал, что Вале запретили вход на танцы: она была пьяна, угрожала некоторым ребятам, к тому же кидалась камнями и разбила окно. Через сутки Вала все еще не явилась домой; ее привезли полицейские, а сама она была так пьяна, что еле ворочала языком. Полицейские сказали, что обнаружили ее в машине у старших парней, которые развлекались тем, что переезжали перекресток на красный свет. При этом в машине у них нашли грамм гашиша и следы амфетамина. Ката снова созвала военный совет, на котором они с Тоумасом (а в основном она) обсуждали, не призвать ли «специалистов» и как снова наказать дочь.

Когда Ката нашла письма, они еще не пришли ни к какому выводу. Она любила читать перед сном Ветхий Завет и после трудного ночного дежурства в больнице зашла в комнату Валы за Библией; ее собственная лежала на нижнем этаже, поэтому она взяла экземпляр, который подарили Вале. Из книги выпала пачка писем. Их было десять штук, перевязанных ниткой, без конвертов, без дат, отпечатанных на пишущей машинке. Все письма начинались с одного и того же приветствия: «Дорогая Вала» и заканчивались подписью «БАТОРИ» заглавными буквами.

Ката начала читать их – и тотчас заметила, что письма полным-полны всякой мерзости. Она быстро просмотрела их – а потом не выдержала и расплакалась из-за того, что ее дочери пришлось все это прочесть и что она так и не показала их родителям.

Закончив чтение, Ката первым делом позвонила Тоумасу и потребовала, чтобы тот немедленно приехал домой. Муж послушался и засел за письма – и если раньше у него были сомнения насчет того, насколько строгие меры надо применять, чтобы дочь пережила переходный возраст, то теперь все колебания остались позади. После чтения писем он сердито расхаживал взад-вперед по гостиной, проклиная их автора, называвшего себя Батори, и говорил, что на него надо заявить в полицию. Ката просила его обождать, пока не придет из школы Вала и не расскажет им о происхождении этих писем.

«Батори – это похоже на псевдоним», – сказала Ката как можно более спокойным тоном. Раньше она не видела Тоумаса настолько рассерженным – и это ее радовало. Письма были насквозь пропитаны фантазиями о сексе и насилии – и сопровождавшие их рисунки тоже. После более внимательного чтения Кате показалось, что письма писала девочка – такая же школьница, как и Вала. В первом письме Батори жаловалась на учительницу в школе и предлагала Вале вместе убить ее: «Она такая дура. Не поможешь мне ее убить?» Слово «убить» повторялось в письмах даже чаще, чем «трахать», и в текстах и рисунках постоянно упоминались порнография, черти, оргии, заклятия, а также Satan, Burzum, Darkthrone и Morbid Fog, – по контексту Ката решила, что это такие рок-группы.

«Я люблю все извращенческое и отвратительное, – было написано в одном письме. – Я должна убить себя, мы должны убить твоих родителей. Школа – это мерзкий ад, убей и меня, когда убьешь своих родителей, а потом убей себя, чтобы тебя не посадили в тюрьму». А в следующем письме был такой призыв: «Убей родителей! Убьем наших гадов-родителей! Убежим! Пусть они страдают за то, что нам сделали!» И в конце: «Хочу пить кровавый коктейль. Школа – гадкая мерзость, убей и меня, когда убьешь себя. У всех наших проблем решение одно – УБИТЬ!»

Кроме того, там говорилось о сперме, нюханье клея, мерзких напитках, вампирах и оборотнях, о том, как вампиры трахаются с а) оборотнями, б) людьми, в) собаками, г) коровами. Каждое письмо сопровождалось рисунками, большинство которых представляло точные изображения учителей Валы, лежащих в луже собственной крови, с ножом, воткнутым в тело. На одном рисунке человечки, подписанные «Мама» и «Папа», были подвешены на кишках под потолком с ножами в голове, и если там возникали сомнения, чьи это родители, то на втором рисунке была изображена могила с надписью «Мама и папа Валы». Еще на таких рисунках фигурировали пасторы, школьные директора, сторожа, продавцы из магазинов и какие-то незнакомые Кате мальчишки.

Когда пришла Вала, Тоумас усадил ее на стул посреди гостиной; она выглядела испуганной и тонким голоском пропищала, что сейчас уж точно что-то натворила. Тоумас подхватил и сказал, что не понимает, куда подевалась добрая маленькая девочка, которая играла с ним в кукольный домик.

– Кажется, я готов пойти в церковь вместе с твоей мамой, – добавил он, насмешливо улыбаясь. – В Бога я не верю, но, по-моему, Сатана в этом доме уж точно обосновался. Вы ведь его признаёте? – Он взглянул на Кату; она кивнула. – Ты знаешь, Валочка, почему я об этом заговорил? – Вновь повернулся к дочери, достал те самые письма и помахал ими у нее перед глазами. – А потому что эти письма отвратительны. А сейчас я буду задавать простые вопросы и хочу простые ответы. Кто это написал?

Вала сказала, что не может ответить.

– Мы обещали не выдавать имена друг друга.

– Тогда мы позвоним в полицию. Я покажу им письма, и пусть там тебя допрашивают сколько угодно. А потом подам жалобу на автора этих писем.

– Мы ничего плохого не делали! – закричала Вала; на глаза у нее навернулись слезы.

– Кто писал эти письма? – спросила Ката.

– Моя одноклассница, – ответила Вала, не подымая глаз. – Вы ее не знаете. Она прошлой зимой в Норвегию переехала. А потом захотела со мной переписываться, и я согласилась. А сейчас мы перестали.

– И ты тоже писала ей такие же письма? – спросил Тоумас. – С такими же картинками, с такими же словами?

Вала помотала головой, и по ее щеке скатилась слеза. Кате захотелось обнять ее, но она понимала, что ничего этим не добьется.

– Ну, не точно такие, – ответила Вала. – Но мне все-таки нравилось их читать. Потому что я ненавижу жить, а еще ненавижу всех вас. Вы – отстой!

Не успела Ката открыть рот, как Тоумас подошел к Вале и отвесил ей оплеуху. Звук удара разнесся по всей гостиной – а потом послышался топот ног: дочь выбежала вон, взбежала вверх по лестнице и захлопнула дверь в свою комнату.

Весь остаток дня Тоумас пытался извиниться перед Валой, но та отвечала лишь криком, новыми рыданиями и угрозами покончить с собой. Она требовала письма назад, но Ката отвечала, что об этом не может быть и речи. Тогда Вала попыталась убежать из дома – чтобы убить себя, как она сказала, – однако Тоумас задержал ее и запер в комнате.

– Пока тебе не исполнится восемнадцать, решать будем мы, – сказала Ката через дверь. – Мы просто хотим тебе помочь, родная.

В ответ послышались неистовые рыдания и проклятия.

Хотя Ката уже давно не появлялась в церкви, она решила навестить пастора Видира и попросить у него совета. Тоумас сказал, что готов на все (у него до сих пор голова была заморочена собственной же болтовней о Сатане, даром что тогда он говорил это не всерьез), но если это не даст быстрого результата, они обратятся к психиатру.

Валу держали взаперти в комнате, пока она не согласилась сходить к пастору. К нему принесли и письма; когда Видир просматривал их, на лице у него не дрогнул ни один мускул, даже когда ему попалось изображение его самого, украшенного поросячьим хвостом, огромными рогами и с ножом в глазу; под этой картинкой стояла подпись заглавными буквами: «ПАСТОР ГОВНО».

– Очень интересно, – сказал он и передал письма органисту, по совместительству своему помощнику. Спросил о письмах, которые писала сама Вала, но получил ответ, что они в Норвегии у «той девчонки». Затем спросил, действительно ли ту девочку зовут «Батори» (или, как это звучало в его устах, «Баттери»), но Ката ответила, что она навела справки и считает, что это имя одной венгерской графини, жившей в Средние века и убившей более 600 женщин.

– То есть она купалась в их крови.

Еще Ката сказала, что классный руководитель подтвердил: да, в классе одна ученица действительно прошлой весной переселилась в Норвегию, и они с Валой дружили.

– Вала сказала, что первые письма выбросила, потому что они показались ей какими-то странными, а остальные решила сохранить. Они переписывались несколько месяцев, а потом Вала захотела прекратить.

– Хорошо, – сказал пастор Видир, кивнув. – А она писала в ответ такие же письма, или как?

– Она это отрицает. И все же признаёт, что чем дальше, тем больше ей нравилось их читать. Потому что, по ее словам, она так сильно все ненавидит. – Ката замолчала и положила руку на колено Вале, сидевшей рядом.

Пастор дал Кате и Тоумасу советы, как бороться с проблемой, и сказал, что Вале будет лучше возобновить молодежную работу – на собраниях, встречах, богослужениях; если они будут «твердо стоять на своем», им общими усилиями удастся изгнать Врага рода человеческого.

– Простите, что я обрисовываю это в таких общих чертах; это не всем нравится. Но так лучше всего бороться с проблемами, подобными этой. В наше время есть такая тенденция: за деревьями не видеть леса. Я имею в виду ночной лес, где краски пропадают, сливаются в одно серое, а затем и в черное, в такую черноту, сквозь которую не прорваться никакой надежде, никакой человеческой силе не развеять этот мрак. Поэтому мы должны искать помощи у Бога и его присных, в Милости.

Тоумас заерзал на сиденье. Тогда пастор Видир поднялся и сказал:

– Я не вижу, чтобы вашу прелестную девочку что-нибудь беспокоило, кроме сил, которые взяли верх в ее жизни и с которыми ей не справиться. В этой борьбе вы не одиноки. Примите помощь, которую мы предлагаем, – добавил он, подошел к Тоумасу, за все это время не сказавшему ни слова, и обнял его и Кату.

Следующие недели она следовала советам пастора Видира, а Тоумас сосредоточился на работе и, казалось, потерял способность общаться с дочерью, так как все еще стыдился, что ударил ее. Ката решила пока не переводить Валу на индивидуальное обучение, но сказала ей, что за каждую прочитанную страницу учебника она будет получать поощрение согласно особой системе, которую Ката записала на бумажке и повесила на стену; из дому ей разрешалось выходить лишь в сопровождении, сидеть в Интернете только в течение ограниченного времени, и так, чтобы был виден экран, а мобильник ей давали всего один раз в день и с условием, что мама будет просматривать все сообщения и входящие звонки. Да, это было сурово, но Ката понимала, что на борьбу с «Врагом рода человеческого» у них не так уж много времени, ведь скоро девочка станет совершеннолетней, – а тогда она может переселиться из дому и быстро и верно скатиться по наклонной, чем сама Вала при каждом удобном случае угрожала матери.

Ката искала опору в мысли, что мерзкие письма лежали в Библии, в том месте в комнате, куда мама заглянула бы скорее всего, – а значит, это можно было понимать как крик о помощи. Она поделилась этой мыслью с пастором Видиром, который в их почти ежедневных телефонных разговорах вдыхал в нее веру и оптимизм. Когда Вале начало надоедать ее наказание, она нацарапала на стенах комнаты ругательства и похабные рисунки, начала пинать стены ногами и крушить мебель – кроме кукольного домика, который все так же неколебимо стоял на своем постаменте, ни на йоту не утратив аккуратности и изящества. Валу водили вместе с матерью в общину на собрания и оживленные богослужения; все это время девочка словно не замечала старых друзей, ни с кем не заговаривала, разве только для того, чтобы сказать, что презирает его; ложилась на кровать и орала, пока глаза не вылезали из орбит, а потом неделю молчала. Однажды она сломалась и разрыдалась, но не позволила себя утешить, а вместо этого стала биться головой о стену и поцарапала себя ножницами, так что из комнаты пришлось убрать все острые предметы.

Ката все лучше понимала, что пастор Видир говорил о лесе: ее дочь заблудилась в лесу, она перепачкана грязью, покрыта паразитами, исцарапана ветками; она кашляла бактериями, амебами и грибками; при каждом шаге над ней клубились темные растительные споры.

«Мы и не думали, что это будет легко», – сказал Видир и похвалил Кату за упорство; повторил, что они не одиноки и по всему городу за них молятся. Мать продолжала брать дочь с собой на мессы, хотя присутствие Валы сильно утомляло, а ее негативные настроения были похожи на сильный запах плесени, который не давал другим общаться с ними. Однажды, когда они шли на бдение на улице Хаутун, Ката ощутила в своей дочери перемену: боль и гнев никуда не ушли, но во взгляде наконец проглянула ее цельная сердцевина: невинность, как бы таившаяся под скорлупой, а теперь готовая проклюнуться. При входе их встретила подруга Валы, и впервые с начала наказания та позволила ей проводить себя в зал и усадить рядом с собой. Боясь спугнуть эту перемену, Ката решила держаться подальше, тайком вернулась в машину, где попеременно то курила, то грызла пастилки «Опал», пока шла месса. Когда же вернулась, в зале ощущалась мощная энергетика, музыка и пение как бы струились по воздуху, и Ката закрыла глаза и отдалась на волю спокойствия в эпицентре шторма, согласию музыки, голосов и движения людей. В конце Вала с улыбкой подошла к алтарю и получила от пастора Видира благословение; он заключил ее в объятья, а у ее друзей вырвался возглас ликования, они подняли руки, сгрудились вокруг нее, как стадо, и стали радоваться ее возвращению.

После этого она бросилась в распростертые объятья матери, ее лицо сияло, и родители плакали от радости. Вала попросила прощения за все случившееся и сказала, что не понимает тьмы и убожества, которые затянули ее в свои сети, и что все было непонятным и сложным, но оказалось сметено прочь – словно по мановению руки, – когда она отдалась на волю царившей в зале радости. Ката сказала ей: «Добро пожаловать домой!», а Эльса, Лина и Кристьяун, их общие друзья, подошли к ним и обняли их, лучась небесной любовью. Эльса со смехом рассказывала, как Вала несла вздор и махала руками, а потом ее глаза стали смотреть вверх, когда в ее тело вошел Бог: свет, благодать, или как это еще называется.

Когда Тоумас удивился тому, что случилось, Ката ответила, что его дочери коснулся Бог – как это происходило со многими на таких собраниях. Она пригласила его туда с собой в следующее воскресенье – в частности, чтобы подразнить его: последнее получилось хорошо, и он замкнулся в своем кабинете.

– Она была заблудшим, испуганным, полным ненависти молодым существом, а теперь вновь обрела цельность, – сказал пастор Видир, когда они встретились с ним на следующий день.

Вала наверстала пропущенное в школе и сдала экзамены, по осени записалась в Женскую гимназию[15] и решила готовиться к поступлению на теологический факультет университета. Она говорила, что в будущем хочет стать миссионером в Азии, увидеть красоту Божию и ездить вместе с подругой Эльсой по деревням в джунглях Борнео и нести благую весть всем, кто еще не знает Спасителя. Ката растерянно смеялась.

13

Ката была на кладбище одна. Положив цветы на могилу, она присела на корточки и чуть-чуть поковыряла землю. Попробовала поговорить с Валой – но не почувствовала, чтобы ее кто-то слушал.

По дороге в город Ката решила заглянуть в больницу. Инга настаивала, чтобы она зашла в отделение хотя бы на минуточку – чтобы привыкнуть к мысли, что ей надо будет возвращаться на работу.

В больнице пахло, как в ее старой школе: те же пожелтевшие белые стены и тот же вытертый линолеум на полу. Наверное, она всегда это знала, но заметила только сейчас. Инга сегодня не дежурила, и Ката поздоровалась с сотрудницами, а затем заскочила в раздевалку, открыла шкафчик, где у нее хранились халат и магнитная карточка, и засунула их к себе в сумку.

При первой возможности она попрощалась с сотрудницами и направилась в больничный подвал. Там закрылась в туалете, переоделась в халат и повесила магнитную карточку на шею.

В провизорской сделала заказ и сказала, что заберет его сама, так как случай срочный, и предъявила рецепт за подписью анестезиолога, которую она сама подделала. За такое Ката запросто могла бы лишиться работы, но девушка в окошке, даже не взглянув на нее, скрылась в глубине помещения. Быстро вернувшись, выложила на прилавок коробку, помеченную красным треугольником, Ката расписалась в получении. Затем снова переоделась в туалете, сунула халат и карточку в сумку, вернула халат в шкаф и поспешила уйти из больницы.

* * *

По возвращении домой Ката долго лежала в ванной, потягивая шампанское, пока не почувствовала, что взбодрилась. Оделась в спортивные штаны и майку. Вычистила ногти, покрыла их белым лаком, а пока они сохли, как будто случайно заглянула в кабинет Тоумаса. Воздух там был холоднее, чем в коридоре, и в нем ощущался слабый запах табачного дыма – от тех ежедневных сигар, которые он позволял себе выкуривать здесь, где этому занятию никто не мешал. Несколько дней тому назад Тоумас пригласил сотрудников охранного предприятия «посмотреть дом», чтобы подключить его к их системе сигнализации. Ката попросила одного из них – безобидного на вид юношу в униформе предприятия – помочь ей перенести кукольный домик в подвал. Но на лестнице он уронил его, домик полетел вниз по ступенькам и поломался.

После этой аварии Тоумас отнес домик к себе в кабинет и, судя по всему, уже далеко продвинулся в его починке. Передней стены нигде не было видно, но крыша стояла на месте, и какие-то из мелочей были вновь водворены внутрь, а также и кровать, которая раньше стояла в одной из комнат на верхнем этаже, а теперь была в прихожей. Все остальное Тоумас разложил у себя на столе – очевидно, согласно тому, в какой комнате какие вещи находились, – а рядом лежали тюбики клея, модельные краски в крошечных баночках, лак, ножницы и скальпели из больницы.

– Скальпели, – пробормотала Ката. Ей стало не по себе: как это типично для Тоумаса! Некоторые из вещиц были разбиты: китайская ваза, кувшин, зеркало – и наверняка еще что-то, с чем Тоумас будет возиться в последующие дни или недели. Но пациент будет жить: доктор провел над домиком одну из своих блистательных операций. Ката выпила за это, а потом принесла ту коробочку.

Она уселась с ней за стол в гостиной и стала вертеть ее в пальцах. Согласно больничной описи это вещество чаще выпускают в пятимиллилитровых ампулах, чтобы набирать в шприц, но также оно бывает и в другой форме: продолговатых таблетках по десять миллиграмм, невзрачных на вид – как, в общем-то, и все таблетки; очевидно, отчасти в этом и таилась их притягательная сила: как это все просто.

В коробочке была инструкция об условиях хранения, применения и побочных эффектах, но Ката уже просматривала ее раньше. Если такие таблетки приняла Вала, их предварительно надо было истолочь в порошок, но, скорее всего, это вещество было в жидкой форме и кустарного изготовления: дрянь под названием «масляная кислота», рассчитать силу действия которой было почти невозможно. Однако активное вещество всегда было одно и то же: гамма-гидроксибутират, который оказывал усыпляющее, болеутоляющее или эйфорическое действие, в зависимости от величины дозы. Согласно порталу врачебных ассоциаций Великобритании это вещество не имеет цвета, вкуса и запаха и применяется при сонной болезни. Его образование в теле начинается в дельта-фазе сна или глубоком сне, а в качестве лекарства оно используется в форме таблеток, порошка или жидкости. Его незаконное использование – обычное дело, особенно в среде бодибилдеров, где оно известно как «лучший друг стероидов»: понижает процент жира, увеличивает выделение гормонов роста, противодействует повышению уровня кислотности крови и возбуждающему действию анаболических стероидов. Его действие в десять раз сильнее действия валиума, оно стимулирует выделение ГАМК в центральной нервной системе. Известны случаи его применения с нечистоплотными целями при изнасилованиях, а также в связи с его болеутоляющим и успокаивающим действием на бодрствующего человека. Говорят, это вещество популярно на рейверских вечеринках, у стриптизеров, манекенщиц, стюардесс и часто путешествующих безнесменов; считается, что оно вызывает сильную зависимость, а его передозировка в сочетании с алкоголем может привести к глубокой коме и остановке дыхания.

Ката надорвала уголок одного алюминиевого блистера, вытряхнула таблетку на ладонь, поспешно откусила половину и проглотила, а немного подумав, проглотила и вторую.

Затем посмотрела на часы на кухне и выкурила одну сигарету. Поскольку она не пьяна, минимальная доза вещества не может воздействовать на нее слишком сильно; и в то же время Ката надеялась, что ее как следует вырубит – ведь в последние месяцы сон у нее был прерывистым.

* * *

Первым эффектом от таблетки было тяжелое быстрое сердцебиение. Ката струхнула, переключилась с алкоголя на воду и заставила себя съесть несколько сухих печений: ведь она с самого обеда ничего не ела. Немного походила кругами по гостиной, то и дело поглядывая на часы, поставила песню Стрейзанд «Woman in Love» на полную громкость. Ей сразу стало лучше; она снова включила ту же песню и заглянула в инструкции из коробочки, чтобы убедиться, что доза была не слишком большой.

Затем втащилась по лестнице на верхний этаж, ощущая, как тяжелы ее ноги: ведь в последние дни она много ходила. В середине холла был низенький диван с прикрепленным к нему столиком: когда они с Тоумасом были победнее, держали на нем домашний телефон; но постепенно этот диван вытеснила более красивая мебель, и Ката долго не замечала его – а сейчас заметила: вот он, дрянь такая, торчит здесь, словно крыса под наркотиками, и его подушки ухмыляются этими непонятными узорами, напоминающими экзему. Ката плюхнулась на диван, немного посидела, потом встала и распахнула дверь в кабинет Тоумаса так, что та ударилась о стену. Действие таблетки шло как по маслу, в этом не было сомнений, – но сейчас ей было глубоко наплевать. Ката помнила страх, но не понимала, на что он был направлен: ведь бояться нечего.

Она взгромоздилась на стул возле кукольного домика и попыталась зажечь свет, но выключатель не работал. Ката бросила свои попытки и умилилась аккуратности Тоумаса при починке домика, и ей стало стыдно, что она насмехалась над ним и этими скальпелями, пусть даже этого никто и не слышал. Заглянула в домик через открытую переднюю стенку, посмотрела на стоявшую в прихожей кровать, как у принцессы, ощутила ее мягкость; эта кровать так и манила немного в ней отдохнуть.

Ката оперлась ладонью на пол – она не помнила, чтобы вставала со стула. Вновь доковыляла до него и села прямо. Воздух в кабинете был подернут дымкой, но когда Ката снова сосредоточила взгляд внутри домика, она видела все четко. Нагнулась ближе, легонько прислонила лоб к крыше домика и радостно засмеялась.

– Всё на своих местах, – произнесла она, и голос отразился от стенок.

Ее ладонь прищемило письменным столом; она попыталась пошевелить ею, но не смогла. Наверное, так даже было лучше: если б движение пошло не так, она непременно рухнула бы на бок. Несколько раз моргнула глазами, чтобы зрение прояснилось; стены показались и

14

тотчас исчезли в тумане. Ката едва успела сесть ровнее, и перед ней замаячили доски, коричневое блестящее дерево с бесчисленными маленькими полосками, то светлыми, то темными. Она уперлась руками в колени. Долго не могла сориентироваться; наконец сделала несколько нетвердых шагов на середину комнаты и осмотрелась.

Вот так все выглядело бы, если б она находилась в этом маленьком домике – не просто засунула туда голову, руку или палец, а влезла вся целиком. Это была странная мысль. А, впрочем, какая разница – ведь здесь так много всего, что можно рассматривать… Посреди помещения стояла кровать, как у принцессы, с балдахином на четырех резных деревянных столбах; с балдахина свисала тончайшая белая кисея, и сквозь нее виднелось розовое покрывало со свисающими до полу кружевами. «Кровать не на своем месте», – подумала Ката. Дотронулась до кисеи – ах, какая изящная; от одной мысли об этом кружилась голова.

Если она не ошибалась, то сейчас стояла в прихожей: потолок был высоким, помещение – просторным и ослепительно светлым, хотя ей и не было видно, откуда падает свет. Когда она переносила тяжесть своего веса с одной ноги на другую, половицы скрипели, но с каждым разом все меньше и меньше – словно приспосабливались к ее весу и движению. Ката склонилась над кроватью и пощупала одеяло: ткань была гладкой, пух – мягким и таким реалистичным… Тогда она подошла к ближайшей стене и провела по ней ладонью. Как и пол, стена была деревянной, а в дереве имелось множество бороздок, сучков и дырочек, похожих на глаза, следящие за каждым ее движением. Цвет досок был от красно-коричневого, желтого и белого до черного, а между досками забилась пыль, такая мелкая, какую она и вообразить не могла бы. Ката отдернула руку и засмеялась от неожиданной для самой себя беспечности.

Какое же слово они без конца употребляли в связи с этим домиком: «подходить туда по пропорциям», – как в другие, большие дома? Ката ненадолго задумалась над этим, но стала понимать еще меньше, а потом совсем бросила думать над этим. Как будто с размером домика было что-то не то.

У нее вертелось на языке другое слово, которого она не могла вспомнить, но ее мысли были слишком спутанными, они появлялись не по порядку, одна за другой, а как будто шли по кругу, перебивая друг друга.

Она не увидела в помещении окон, но дверей было целых три: каждая в своей стене, и все три закрыты.

Ката прислушалась к звукам в домике, но ничего не услышала. Чтобы не стоять без дела, она шагнула к одной двери и распахнула ее. За ней оказалась комната, заставленная столами. Когда Ката шагнула туда, каждый из столов в отдельности как будто стал виден четче, и она стала протискиваться между ними. Обошла вокруг стоящего посреди комнаты фонтана и подумала: «А ведь он из мрамора», – а впрочем, неважно, каким он был на самом деле. В середине фонтана на возвышении стояла скульптура женщины, сидящей на корточках; ее волосы были длинными и закрывали лицо. Одна рука была стиснута в кулак, между пальцами виднелся конец шланга, но воды там, судя по всему, не было давно – дно фонтана пересохло.

Ката продолжала обходить комнату и дошла до стола у самой стены, покрытого белой скатертью. Стол был накрыт на три персоны. Она приблизилась к тому концу стола, где стояли тарелки и бокалы, лежали приборы, – и, к своему удивлению, увидела, что от тарелок поднимается пар, как будто обедавшие секунду назад вышли. На всех тарелках лежали тонко нарезанные куски мяса, сочные, с кровью внутри и небольшой корочкой по краям, на гарнир – какие-то незнакомые ей овощи, нежные ростки, наверное, альфальфа (что бы это ни было), и идеально круглые картофелины в глазури, золотистые, и от них исходил такой аромат, что у Каты слюнки потекли. Откуда ей знать, может, обитатели домика на секунду вышли в соседнюю комнату за салфетками и десертными вилками?

Нет, она не притронется к этой еде – во всяком случае, не сразу. Но стоило ей так подумать, как она обнаружила, что кто-то уже это сделал. В тарелке на краю стола, между двумя другими, от ломтя мяса был отрезан, по крайней мере, один кусочек; на лежавшей в тарелке вилке поблескивал жир.

«Надеюсь, я с ними не встречусь», – подумала Ката, резко ощутив дурноту. И вдруг ее охватил страх, который она была не в силах отогнать: что кто-нибудь из жильцов зайдет и обнаружит ее.

Ката выглянула в прихожую – а посреди нее стоял человек и, судя по всему, поджидал ее.

– Ну, наконец-то ты пришла, – сказал он и зашагал ей навстречу, вытянув руку.

Человек был лысым, на вид средних лет. Руки, грудь и ляжки довольно толстые, ладони размером с теннисные ракетки. Лицо покрыто шрамами, лоб широкий, под кожей узелки, словно он часто получал удары или натыкался на стены; нос крошечный – две дырочки; глаза мелкие, глубоко посаженные, а губы толстые и нижняя выпячена.

Ката машинально поприветствовала его, а затем отпрянула, отдернув руку.

– Что ты делаешь? – спросила она, пятясь от него. Во время рукопожатия тот человек поскреб ее ладонь ногтем, наклонился вперед и что-то шепнул ей на ухо.

– Спокойно, – сказал он, и она тотчас успокоилась. Человек взял Кату за плечо и отвел в сторону.

– Ты ее узнаёшь? – спросил он, смотря испытующим взглядом в глаза Каты.

– Кого?

– Ну, девчонку, курица ты эдакая, кого же еще?

Стоило ему так, ни с того ни с сего, рассердиться, как взгляд Каты упал на девочку, сидящую на нижней ступеньке лестницы; казалось, она была накачана сильными успокоительными: в углу рта болтались прозрачные вожжи слюны, руки безвольно свисали вдоль боков.

Человек подошел к девушке, грубо схватил за волосы и развернул ее лицо к Кате. Девочка не сопротивлялась, словно привыкла к такому обращению с его стороны, однако, кажется, чуть-чуть ожила и перестала пускать слюну.

– Отпусти; ей же больно, – сказала Ката.

– Ах, какое сострадание, – ухмыльнулся мужчина, но хватку ослабил, подошел вплотную к Кате, а затем сощурил глаза настолько, что они вовсе потерялись на его лице.

– Я оставлю в покое других, – произнес он угрожающим тоном, – если другие оставят меня в покое. А если нет, то получат то, о чем просили: неприятности. Будешь возникать – пополам переломлю!

Ногти у мужчины были желтые, выпуклые, похожие на морские желуди, наросшие на корабле, который целое столетие носило по южным морям. Запах от него был кислый, удушливый, как будто из широко разверстого хода в пустой желудок. Мужчина начал пространную речь, в которой, судя по всему, речь шла иногда о Кате, а иногда о девочке. Пока он говорил, Ката лучше рассмотрела девочку, устремившую круглые карие глаза в пол. Она была в драной серой хлопчатобумажной кофте, под мышками были темные пятна от пота, вспотевшее лицо блестело. Девочка казалась дикаркой, не привычной к обществу. Грудь у нее была довольно большая и круглая, а еще у нее была привычка вытирать пальцем уголок рта и при этом таращить глаза.

Из речи мужчины Ката поняла, что он с друзьями временно обосновался в доме в ходе длинной череды событий, направленных на то, чтобы защитить девочку от «нехороших людей».

– У нее… как это: свидетельская неприкосновенность? – спросила Ката.

Мужчина рассмеялся:

– Да. У тех, кто за ней гоняется, нет совести. Она вышла от них в таком ужасном состоянии, что никому не доверяет. А еще ей настолько противно собственное тело, что для того, чтобы выжать у нее из грудей молоко, ее приходится связывать.

– Она что – недавно родила?

– Да. Помнишь, она ездила со своим отцом в путешествие, куда-то рядом с Индонезией?

– Наверное, под Кота-Кинабалу? – спросила Ката, сама не зная, что это такое.

– Вот-вот. Она плавала в море одна, и вдруг из глубины поднялся морской дьявол и воткнул ей между ног свой хвост. Знаешь, что у морского дьявола в хвосте?

– Нет.

– Яд. Крошечный микрограмм способен убить миллионы. А вот она выжила, более того – забеременела…

– Не верю, – ответила Ката; от удивления у нее шла кругом голова. – Но это же не человеческий зародыш? Такого быть не может…

– Ну конечно, нет. Она родила уродца, и его отвезли в безопасное место. А там власти сочли его опасным, посадили в подвал и теперь держат в клетке.

– Зачем ты это все мне рассказываешь? – спросила Ката, внезапно приуныв.

– А ты как думаешь, почему? Мы хотим убить всех, кто гоняется за девчонкой. А ты – это наше алиби.

Ката обдумала его слова и решила, что это полный бред; если только она не находится где-нибудь в другом месте, а не здесь, – а значит, и остальные тоже.

– Что вы с ней сделаете? – Она кивнула в сторону девочки.

– Отпустим, когда опасность минует.

– А когда это?

– Ну… – мужчина призадумался, – никогда! – И он грубо засмеялся, разбрызгивая вокруг себя слюну.

После этого подошел к девочке, рывком поднял ее на ноги и стал толкать перед собой по направлению к кровати с балдахином. Дойдя туда, повалил девочку и привязал ее за руки и за ноги к столбам, поддерживающим балдахин. Затем скрылся за одной из дверей, а Ката с девочкой остались одни.

Через некоторое время послышалось слабое мычание и чавканье: девочка. Ката отдернула занавес и увидела, как та закатывает глаза и поворачивается из стороны в сторону. Как и прежде, ее лицо лоснилось от пота и ничего не выражало. Ката посмотрела, не врезаются ли ей в кожу веревки – но не обнаружила ничего такого. Спереди на ее кофте, над серединой грудей, заметила растущее на глазах темное пятно.

– Тебе больно? – спросила она, но девочка не отвечала.

Немного поколебавшись, Ката задрала ей кофту над грудями и увидела, как из толстых коричневых сосков сочится молоко. Тугие шарообразные груди просто распирало от него, и когда девочка поворачивалась на бок, из них в воздух били фонтаны. Она громко ревела, выгибала спину и билась головой о спинку кровати, – и в той открылся тайник. Там Ката обнаружила детскую бутылочку с присоской на конце. Она приложила присоску к одной из девочкиных грудей, крепко прижала к соску, надавив рукоятку на бутылочке, и несколько раз прокачала. В бутылочку полилось молоко, и когда давление в груди, судя по всему, ослабло, Ката приложила присоску к другой груди – и сцеживала молоко до тех пор, пока бутылочка не наполнилась.

Девочка все продолжала мычать и барахтаться, а Ката поднесла бутылочку к глазам. В молоке повсюду плавали желтоватые капли, то тусклые, то ярко блестящие. Она встряхнула бутылочку – и тут же резко почувствовала дурноту. Наклонилась вперед, стала искать на ощупь изголовье кровати, чтобы не потерять равновесие. Перед глазами все кружилось, тело онемело и гудело. Ката легла на пол и какое-то время лежала там без движения, слыша шаги по полу, скрип дерева, тихое мычание девочки… Но вот в доме померк свет.

15

Она вновь вышла на работу. Чтобы не перегружать себя, решила не брать сразу руководство отделением; сидела паинькой в канцелярии и слушала, как какая-то девица талдычит о том, что случилось за ночь. В конце беседы Ката потребовала минуточку внимания и попросила, чтобы к ней относились так же, как к остальным сотрудникам, несмотря на то, что всем было известно, что она несколько месяцев «отсутствовала». Никого такая просьба явным образом не смутила, никому не стало дурно от жалости и слезливости: после многих лет общения со смертью они были ко всему привычны.

В половине десятого она принимала амбулаторных больных на капельницу: молодую девушку, двух женщин средних лет и мужчину. Ни с кем из них Ката раньше не встречалась; она представилась сама и попыталась запомнить их имена.

– Сейчас уколю, – говорила она одному за другим и ставила капельницу, а Инга приносила лекарства.

Ката по два раза проверяла дозировку, подвешивала пакет на штатив, чтобы закачать туда «Вепезид», и подсоединяла шланг к катетеру. «Вепезид», или «Этопозид», блокировал топоизомеразы – это звучало гораздо лучше, чем если прямо назвать его ядом. Это лекарство действовало на энзим, отвечавший за репликацию ДНК в опухоли; но здоровые клетки он тоже убивал, а это означало побочные эффекты сроком до двух недель: понижение кровяного давления, выпадение волос, понос или запор, угнетение костного мозга с понижением белых или красных кровяных телец, привкус железа во рту, сухость кожи.

А потом предстояли тридцать минут «Блеомицина»: это вещество получали из бактерии, название которой Ката забыла, но она (бактерия) питалась почвой и перегноем. Худшим побочным эффектом здесь было выпадение волос за три-четыре недели, но они вновь отрастали за срок от трех до десяти месяцев; к тому же имели место изменение цвета кожи и ногтей, запор, жар, сыпь, образование сосудистой сети в легких, учащенное и поверхностное дыхание, вялость, усталость, язвы во рту, изменение вкуса еды – например, бифштекс на вкус казался «как дверную ручку облизать», как однажды кто-то выразился. Немудрено, что люди начинали путаться. Яды и лекарства, бактерии в перегное – все это могло бы уж быть и попонятнее.

А для противодействия самым сильным побочным эффектам пациентам давали стероиды, которые порой приводили к летальному исходу из-за того, что тромбы закупоривали сосуды мозга или сердца. Единственными относительно безвредными лекарствами были таблетки от тошноты, так как действовали не слишком хорошо.

Ката села у стены, свернула полотенце и принялась раскладывать катетеры в ящики. В книге, которую она читала, развивалась идея, что поведение медработников имеет значение для того, выживет ли пациент: бесчисленное количество сообщений, проходящих мимо сознания, больные все же воспринимают и толкуют в свою или не в свою пользу: количество прикосновений, то, смотрят ли им в глаза, – и расширение зрачков на какой-то миллиметр. В то же время Ката знала, что медработники как бы непроизвольно относятся лучше к тем, кто, по их мнению, явно будет жить: то есть тем, кто сильнее, больше помогают, и они живут дольше, – и это справедливо как для бизнеса, так и для ухода за пациентами в больницах.

«Как беспощадно и отвратительно! – подумала Ката. – И как теперь с этим жить?»

Одна из пожилых женщин смотрела телевизор сонными, налитыми кровью глазами; у мужчины глаза были закрыты, а на лице застыло ранимое, какое-то мышиное выражение, как будто ему было не по себе. Девушка держала перед глазами книгу, но страниц не перелистывала. Кате почудилось, что все они опухают; ее щеки покраснели, и она ощутила присутствие чего-то, что было больше всех этих людей, заполняло все помещение и не давало дышать.

16

Проснулась она от звонка в дверь. После еще нескольких звонков и стука отважилась выглянуть из окна спальни. На крыльце стояли двое; один держал в руках телефон, а другой разглядывал дом и заметил ее.

– Эге-гей! – закричал он и замахал рукой. У дома стояла большой белый фургон с надписью «ВУЛКАН».

Ката оделась и спустилась. Спросила сквозь закрытую дверь, что им надо. «У меня на проводе полиция», – добавила она; звучало это по-дурацки. У нее было ночное дежурство, и ей удалось заснуть только около полудня.

Человек, говоривший басом, ответил, что пришел ставить сигнализацию.

– Мы с вами на днях виделись. Ваш муж велел нам сегодня прийти и поставить систему сигнализации. Но, кажется, он забыл…

– А как зовут моего мужа?

– Тоумас Бьяртнасон. Ростом примерно метр девяносто, худой, волосы темные, разговаривает мало и по делу и носит серый шелковый шарф.

Ката попросила их предъявить удостоверение. В щели для писем показалась какая-то квитанция заказа от охранного предприятия «Вулкан», а вместе с ним – водительские права на имя какого-то Фридьоуна Гримссона. Немного поколебавшись, Ката отстегнула цепочку, отперла замок и открыла дверь.

* * *

Они ходили по всему дому, стучали, сверлили, клеили. Прежде, чем начали, Фридьоун объяснил, что именно они будут делать: поставят датчики движения, протянут провода к окнам и входам, сменят компьютерную систему. Он сказал, что в подвале стекло в окне одинарное, значит, туда просто залезть, а на первом и втором этаже окна уже старые, и между стеклами образовался конденсат. Тоумас новых стекол не заказывал, так что Ката перехватила у него инициативу и заказала вставить противоударные стекла на обоих нижних этажах. Они обсудили так называемую «комнату паники», и Фридьоун описал, из чего состоит такая комната: определенный «компонент», который кладется сверху на стены и прижимается, как крышка к контейнеру для еды, так что туда не проникнуть извне даже с помощью взрывчатки.

– А в Исландии таких комнат много?

– Как ни странно, да, – ответил Фридьоун.

Он был абсолютно лыс, лет шестидесяти; лицо загорелое, нос толстый, а руки в обхвате шире, чем у Каты талия. Без куртки, в черной нейлоновой рубашке; под ней угадывались округлое пузо и мобильник в чехле на поясе. Сопровождавший его юноша был высокий, флегматичный, носил бейсболку, желтую рубашку-поло и комбинезон с логотипом «Вулкана». Пока Фридьоун курил сигариллу, кричал и показывал рукой, мальчишка работал руками, сновал вверх-вниз по лестнице, сверлил, прокладывал провода и замерял окна, чтобы заказать стекло. Ката так и не поняла – то ли само предприятие «Вулкан» предоставляет ей «контейнер для еды», то ли это бонус от Фридьоуна: предлагая ей эту систему, он слегка понизил голос… Но, может, это у него было просто профессиональное: чтобы воры, грабители и всякие мерзавцы не услышали, что она будет в доме.

– У некоторых просто денег слишком много, – сказала Ката.

– И врагов. Вот в чем дело. Когда доходит до устройства таких комнат, о деньгах как-то и не думаешь. Деньги – они, понимаешь, в банке, а жизнь – у тебя в руках. – Он улыбнулся. – Совесть-то много у кого не особо чиста. Враги – они на каждом заднем дворе в Тингхолтьте, или шляются мимо твоего дома в Гардабайре[16]; а может, они вообще только у тебя в голове. Вот тогда не мешает позволить себе дать волю подозрениям и вспомнить, что у тебя в комнате, за шкафом в спальне, есть такой маленький детский угол…

– Детский угол?

– Да, в который ставят провинившихся детей. Я его так называю.

Ката засмеялась.

– Понимаю. А я думала, вы мне его хотите продать… Ну, конечно, нет! – Она открыла рот, чтобы сказать что-то еще, но забыла, что именно.

– А с домиком-то что? – спросил Фридьоун. – Починить нельзя?

– Домик?

– Маленький домик, который уронили на лестнице.

Ката помотала головой.

– Муж его уже починил. Домик в гараже, в коробке… Понимаю, что в прошлый раз плохо получилось, но я хотела бы, чтобы вы снова мне помогли. Я хочу перенести его в подвал.

– Ну разумеется.

– Я к нему больше не прикоснусь, – сказала она со смехом.

Фридьоун встал и подошел к мальчишке. Ката увидела, что тот покраснел, услышав, как обстоят дела, а затем всплеснул руками и, бормоча ругательства, утопал в гараж.

17

Подвал был пустынным, тихим. Два крошечных окошка пропускали свет, сочившийся сквозь жухлую траву, растущую вокруг дома. Посередине высилась несущая стена: раньше Ката пыталась придать ей более привлекательный вид, вешая туда надоевшие ей картины, но кончилось все тем, что она упаковала их в коробку. Когда они висели на стене, от этого казалось, будто в подвале кто-то живет, – а эта мысль ее печалила. Однажды они с Тоумасом подумывали сделать там винный погреб, но тогда Ката слишком мало пила, чтобы с этим возиться. А сейчас она явно пила слишком много. Пока Тоумас не бросил играть в гольф, он иногда тренировался в подвале на своей дорожке для гольфа; какое-то время Вала упражнялась там на флейте или читала при свечах, устроившись на матрасе.

Вдоль стен стояли немногочисленные штабели коробок: большинство – вещи Валы и Каты, а в углу – несколько коробок, принадлежавших Тоумасу, набитых вещами, доставшимися ему по наследству от родителей.

Ката от нечего делать заглянула в коробки, подписанные ее именем; обнаружила там статуэтки, покрывала, миски, всякую всячину, которая набралась у нее с течением времени и которая ей надоела, а также сувениры из путешествий – в частности, большую позолоченную статую Будды, купленную ими в Таиланде и пересланную на родину. В одной коробке отыскались ее старые ноты и флейта, которую забросила Вала.

В прозрачной пластиковой коробке Ката наткнулась на гипсовый слепок, сделанный с подачи Кольбрун, когда она была на седьмом месяце: чудовищное пузо и груди примерно в два раза больше, чем обычно. Если ей не изменяла память, именно поэтому она и не стала вешать слепок на стену, – хотя Кольбрун ожидала, что Ката как раз так и сделает.

Затем она протиснулась к штабелю Валиных коробок, открыла коробку, набитую учебниками и старыми игрушками. Щурилась, двигала коробки и пакеты с места на место и думала: «Да уж, нашла себе занятие!» Под кучей полароидных фотографий с пандами и горами в туманной дымке обнаружился черный мусорный пакет с журналами. Некоторые из них были зарубежными изданиями для подростков с постерами рок-групп, но большинство – «Юношество», исландский журнал для детей и подростков с загадками, интервью и разнообразным познавательным материалом.

Если Ката верно помнила, этот журнал выписали по инициативе Тоумаса, и он приходил к ним много лет, до тех пор, пока Вала не вошла в переходный возраст. Учитывая христианскую направленность журнала, все это само по себе было странно.

Ката высыпала журналы из пакета, отложила «Юношество» в отдельную стопку и начала листать. Она читала о юбилее болгарского государства, о том, почему организму нужна соль, о чудесах монгольских степей, о пастухах и водоросли эгагропиле в озере Миватн, историю исландских почтовых марок и интервью с детским писателем Торгримом Трауинссоном. Прочла целый разворот анекдотов, ни разу не улыбнувшись, и зацепилась глазами за рубрику «Друзья по переписке». Быстро пробежала список имен – и иностранных, и исландских, – но ничего примечательного не обнаружила: то, что она искала, было в другом месте.

В оглавлении следующего номера Ката отыскала «Друзей по переписке», планомерно прочитала ту же рубрику примерно в десяти номерах – и нашла.

Под заголовком «Друзья по переписке на родине» было напечатано:

«Элисабет Батори. П\я 2544. Наполовину исландка, пишу по-исландски. Ищу друзей по переписке в возрасте 12–14. Мне 13 лет. Интересы: Музыка, парни, Иисус, путешествия, кататься на роликах и др.»

Номер журнала был февральский, того года, когда Вале исполнилось тринадцать.

Ката сгребла журналы обратно в пакет, а этот взяла себе. Поднялась в гостиную и курила там, ходя по комнате кругами и пытаясь сосредоточиться. Но ей это не удалось. Она взбежала по лестнице на верхний этаж и взяла из шкафчика в ванной пузырек с «Гистамином». Насыпала в него таблетки, украденные из провизорской, чтобы Хильмар, если ему придет охота совать нос в ее дела, ничего не заметил. Затем проглотила одну таблетку и продолжила свои бесцельные блуждания по дому. Но вот наконец решилась и принесла из гаража фонарь и нож для линолеума, а затем снова спустилась в подвал.

Коробка с домиком стояла у несущей стены. Ката подошла к ней, опустилась на колени, смерила коробку взглядом и сделала ножом вертикальные надрезы на картоне по бокам и вдоль дна, чтобы ее можно было открыть. Потом села, прислонившись к стене, и закурила.

В подвале было темно, не считая света фонаря, который она направила на домик. Его передняя стенка была на месте, но с прошлого раза ее не запирали. Ката выкурила еще несколько сигарет, коротая время.

Пятно света было круглым, белым и напоминало Луну. Кате вспомнились всякие интересные факты о Луне; однажды на книжном развале в «Перле» она листала книжку о чудесах света – с упором на загадочное и чудесное. Там было написано, что Луна – скульптура, полая внутри, а не природный объект, потому что в известном нам мире самое удивительное совпадение – в том, что размер Луны составляет одну четырехсотую от размера Солнца, а расстояние от Луны до Земли – одну четырехсотую от расстояния от Земли до Солнца. Это совпадение является причиной солнечных затмений, уникального явления во вселенной, статистически настолько маловероятного, что его вряд ли можно считать природным…

Ката легла на живот перед домиком и открыла его. Ее взгляду представились комнаты, озаренные Луной. Она оцепенела и больше ничего не чувствовала, глядя, как лунные лучи играют

18

на стенах. Ката лежала без движения, полузакрыв глаза, и наблюдала, как по стенам проплывают кадры из ее жизни – или жизни той, кем она когда-то была. На одном изображении она находилась в маленьком домике и вместе с маленьким мужичком и маленькой дочкой пекла печенье; на другом – стояла перед кроватью на коленях с молитвенно сложенными руками: лицо к небу, в глазах слезы.

Потом встала и осмотрелась. В прихожей все было по-прежнему: кровать посередине, люстра вверху, вокруг тишина. На Кате была надета длинная красная ночная рубашка, но она решила не беспокоиться по этому поводу: если потребуется, непременно найдет себе одежду. А покуда займет голову чем-нибудь совсем другим – например осмотрит дом.

Она сделала несколько кругов по прихожей, а потом заметила дверь напротив той, что открывала в прошлый раз (которая вела в комнату со столами). За дверью не было слышно ни звука. Ката долго теребила дверную ручку, но наконец потянула за нее и открыла.

Она заглянула в большую сумрачную комнату, до середины освещенную углями в камине, немногочисленными свечами и редкими лучами солнца, пробивающимися сквозь толстые занавески; в лучах плавали пылинки, на удивление крошечные, бездвижные, чем-то напоминающие ее саму.

Она отогнала от себя эту мысль и сделала шаг вглубь комнаты. Перед камином стояли два кресла с высокими спинками, а между ними – столик с коробкой сигар и сигарными ножницами; на расстоянии вытянутой руки от одного кресла – открывающийся глобус, разрисованный странами, морями и чудовищами. Но самым большим предметом в комнате был бильярдный стол с разноцветными шарами; возле него на стене была подставка для киев, а рядом, в сумраке, сидел человек.

В какой-то момент Ката буквально окаменела от страха, но человек шагнул на свет и ласково улыбнулся ей. Она с облегчением вздохнула. Он не был похож ни на кого из тех, кого она встречала раньше. В его облике было что-то умиротворяющее.

Человек подошел к ней со слегка манерным выражением, подал руку, и они поздоровались.

– Кальман, – представился он. – А вас я знаю. Присаживайтесь. – Указал ей на одно из кресел, а сам сел в другое.

Ката окинула комнату взглядом – и поняла, почему ей все так знакомо: это напоминало попсовый детектив, и не какой-то один, а десятки тысяч: комната, в которой происходит разоблачение после того, как читателя целых триста страниц перед тем дурачили недостатком сведений.

– Где я? – спросила Ката, взяв пузатый коньячный бокал, который Кальман как по волшебству достал откуда-то из-под стоявшего между ними столика.

Мужчина сложил пальцы у подбородка.

– У вас есть вопросы? – спросил он, и лицо его стало серьезным. – Я попытаюсь на них ответить. Вы задумывались о человеческой жизни?

Ката пожала плечами.

– Пожалуй, было дело.

– Человеческая жизнь такая хрупкая… В нашем существовании иногда нет никакого смысла. – Он рассмеялся. – Но вам приходится верить нам, когда мы говорим, что озёра на высокогорной пустоши летом бывают чудесны. У того, кто шагает по пустоши в безветренный солнечный летний день, может возникнуть ощущение, что он попал в страну вечности. Вы знаете, что такое страна вечности?

– Не уверена, – ответила Ката, пытаясь придать себе как можно более серьезный вид.

– А как по-вашему, где вы сейчас?

– Не знаю. В стране вечности?

– А у вас неплохо получилось. – Кальман выпрямился в кресле, оперся локтем о колено и сощурил один глаз. – Мы бредем вперед, а в ушах у нас шумит Ледовитый океан, холод и страх бегут по жилам. Месяцы настают и проходят, мы парим в космосе, и наши щеки одутловаты от сна. Но человеческая жизнь кончается. Мягкий, как бархат, занавес, гуще, чем ночь, шире, чем Мировой океан, падает над сценой, и мы склоняемся…

– Потому что Земля вертится, – сказала Ката; ей показалось, что это относится к делу.

– Совершенно верно, – Кальман хлопнул в ладоши. – Потому что она вертится.

Он встал, прошелся по комнате, судя по всему, погруженный в тяжелые мысли. Огонь в камине беззвучно горел.

– Я объясню вам, почему вы здесь, – наконец сказал Кальман и снова уселся в кресло. – Люди, которых вы встретите позже, – мои агенты, их работа – охранять девчонку. Они вооружены автоматическими пистолетами «Кольт Супер» с разрывными пулями, которые разносят череп в клочья; а если стрелять с близкого расстояния, то волосы загораются, потому что пулю по стволу толкает раскаленный газ. Это знают немногие.

Также он сказал, что во дворе сидит собака, обученная искать взрывчатку, а во всех коридорах установлены видеокамеры и датчики движения.

– А зачем охранять девочку? Она – свидетельница? – спросила Ката, и ей показалось, что она повторяется.

– Я не могу сообщить больше. Но кое-какие люди охотятся кое за чем, что у нее есть. И их много.

– Трое?

– Гораздо больше! Поэтому важно, чтобы местонахождение дома сохранялось в тайне. Никто не должен знать, где мы.

– А если это такая тайна, что же я здесь делаю?

– А вот это проблема, – ответил Кальман, и его голос стал хриплым. – Неприкосновенность дома была нарушена. Мы имеем основание полагать, что его местоположение кто-то выдал. Мы относимся к этому очень серьезно. Если наше местонахождение оказалось открыто, ясно, что среди нас есть кто-то, кто, как говорится, служит и нашим, и вашим.

– В доме завелся предатель? – спросила Ката, сощурив глаза.

– Возможно, – ответил Кальман.

Они немного помолчали, а потом он спросил:

– Кто такая Батори?

Ката задумалась. Это имя вызывало ассоциации с людьми, подвешенными на кишках под потолком и с ножами, воткнутыми в глаза.

– Не знаю, – наконец произнесла она. – А я должна ее знать?

– Да. Вы уверены, что не знаете, кто это?

– Уверена. Но это имя кажется мне знакомым.

– Насколько вы доверяете своему мужу, Тоумасу?

В дверь постучали, и Кальман крикнул: «Войдите!» В дверях появился человек, напоминающий вставшего на задние лапы носорога, которому отпилили рог: на лице остались лишь крохотный нос-обрубок и глубоко посаженные маленькие глазки.

– Извините за беспокойство, – сказал он. – Но ты просил, чтобы тебе дали знать. Она готова показать нам свою тайну.

– Спасибо, – сказал Кальман и встал. – Пошли, – обратился он к Кате, и та последовала за ним из комнаты в прихожую.

Девочка лежала в кровати, но не связанная, как тогда, ее груди были едва заметны, а лицо – больше не как у амебы. Глаза закрыты. И вдруг она начала биться головой о спинку кровати.

– Почему она так делает? – спросила Ката. – Расшибется же.

Носорог был одет в рубашку с расстегнутым воротом; внизу у левой груди у него висел пистолет на кожаном ремне через плечо.

– Не останавливайся! – крикнул он девочке, не спуская с нее глаз.

– Мне нужно с вами поговорить, – сказал Кальман и потянул Кату за руку с коварным видом. – Под сурдинку.

– Под сурдинку?

– Да.

– В смысле, наедине?

– Да.

Кальман увел ее прочь. Оглянувшись, Ката увидела, что девочка продолжает биться головой о спинку кровати; звук ударов разносился по всему дому.

Они подошли к окну, которого Ката раньше не замечала.

– Что вы видите за окном? – спросил Кальман, явно чего-то ожидая. На улице был яркий, почти ослепляющий свет. Сощурив глаза, Ката увидела рядом с домом дерево, потом – улицу, а на той стороне улицы – ряд низких каменных домов.

Она рассказала, что видит. Кальман попросил ее обратить внимание на скамейку перед домом и сказал, что иногда там сидит человек.

– Он приходит по улице пешком… на голове носит бейсболку, рот закрывает шарфом, а глаза – солнечными очками. Когда он садится, то вынимает газету, как следует расправляет и принимается читать. Через несколько минут незаметно достает из газеты конверт и роняет в урну возле скамейки. После этого заканчивает читать газету, встает и уходит. Очень спокойно. Мы становились свидетелями этого уже несколько раз. И залезали тайком в урну, чтобы посмотреть на этот конверт. Вы знаете, что в нем?

Ката помотала головой.

– Белая бумажка величиной с почтовую открытку… И на ней ни слова.

– Кажется, я знаю ответ, – начала она, но замолчала… Какая-то в этом всем была несостыковка. А что, если эти трое в доме вовсе не охраняют девочку, а мучают; а что, если ее (допустим) похитили те, кто притворялся, будто защищает ее, и злодеи уже в доме?

Кальман поднял палец; выражение лица у него было такое, будто он прислушивается. Звук ударов головой о спинку кровати стал даже громче, но также и как будто более влажным.

– Пойдем; она готова, – сказал он.

Они снова подошли к кровати и встали рядом с носорогом. Девушка корчилась в кровати, как от электрошока; вся ее голова была окровавлена, и кровь стекала по лицу и собиралась в лужи, так что с каждым ударом головы о дерево раздавался хлюпающий звук. Она ударилась так еще несколько раз, так что у Каты чуть не разорвалось сердце, – и вдруг в изголовье кровати послышался щелчок и открылся маленький тайник.

В тайнике был предмет, напоминающий гирьку на цепочке. Носорог притянул ее к себе и передал Кальману, а девушка лежала на кровати без движения.

– Это вам, – сказал Кальман, вытянул руки и повесил гирьку Кате на шею. – Теперь вы будете весить больше – но не больше, чем сами думаете. И помните: это не гирька, а флэшка.

Ката склонила голову. Все ее тело охватила тяжесть, проникла в каждый нерв, в каждую мышцу. И все же она ощутила, что – наконец-то – просыпается от неспокойного сна.

19

Она отыскала свободную парковку возле Собора, перешла площадь Эйстюрвётль[17] и вошла в ресторан отеля «Борг». Походка у нее была легкая, покачивающаяся, в ней не было ни следа утреннего недомогания. Она выбрала в ресторане тихий уголок и заказала бокал белого вина. Народу в зале было мало: всего лишь несколько иностранцев и художник Эрроу[18]: он сидел за столиком у окна, а с ним были еще двое человек, которые без умолку болтали, а он, улыбаясь, смотрел в окно.

Выкурив одну сигарету на улице, Ката поставила на стол компьютер и открыла файл, чтобы составить план на следующую неделю. Сегодня вечером ей предстоит пойти в больничную столовую, чтобы участвовать в подготовке прощального ужина для Инги, переводящейся в Коупавог. Ката уже пошепталась кое с кем из девочек: одна собиралась купить шапочки и свистки, но другая, долго проработавшая в этом отделении, посчитала, что там, где кругом больные, это будет неуместно. Кто-то предлагал опрокинуть по рюмашке в ординаторской, а потом пойти в ресторан; одна заявила, что у нее нет времени на такую «ерунду», и предлагала просто скинуться на подарок; еще одна спрашивала, можно ли ей привести с собой своего парня – чтобы представить его Инге, которая так многому научила ее, – пока та не ушла… А Кате предстояло найти компромисс между всеми этими мнениями.

Она не стала сосредоточиваться на этом и достала флэшку, как будто только сейчас вспомнила про нее: ведь ей было непонятно, как она отыскалась. Утром Ката проснулась за столом в гостиной, но не помнила, как попала туда; на столе перед ней стоял домик, а в изголовье кровати с балдахином была открыта маленькая полочка. В ладони у Каты была зажата (так крепко, что врезалась в кожу) флэшка, к которой была прикреплена цепочка; на этой флэшке явно было что-то, что Вала хотела скрыть от других.

Отпив несколько глотков вина, Ката вставила флэшку в компьютер; на экране всплыло требование ввести пароль. Ненадолго задумавшись, она ввела слово «Батори». Компьютер заурчал, и на экране открылось окошко.

На флэшке была всего одна папка под названием «Батори». Ката навела на нее курсор и кликнула два раза. В папке лежал текстовый файл «Ворд»: сверху были обозначены дата и время. Иногда попадались строчки с цифрами, дававшие понять, что это скопированные и-мейлы.

Быстро пролистав файл, Ката заметила, что все письма посланы с одного и того же адреса – bathory@gmail.com – и расположены в хронологическом порядке. Судя по обращениям, адресатом была Вала, но ответов на письма нигде не было. Первое письмо было датировано весной того года, когда Вале исполнилось тринадцать. В нем Батори выражала радость по поводу того, что перешла с бумажных писем на электронные: в Интернете они могут писать друг другу чаще и «посылать друг другу картинки и все такое».

Письма, которые Вала прятала у себя в комнате, явно относились лишь к начальному этапу общения девочек, которое продолжилось в Сети уже долгое время спустя после того, как Ката с Тоумасом прознали о нем. По адресу в начале первого письма Ката определила, что Вала завела новый, неизвестный родителям почтовый ящик, но боялась, что это обнаружат, ведь ее мама, по словам Батори, – «ищейка паршивая». Для вящей безопасности, на случай, если кто-нибудь обнаружит их переписку, та помогла Вале выдумать легенду об однокласснице, переехавшей в Норвегию, и советовала ей уничтожать и-мейлы тотчас по прочтении – а также уничтожить их ранние, бумажные письма.

Как и те, первые письма, и-мейлы были сплошь посвящены сексу и насилию и содержали элемент фантазии, распространявшейся на все; ее жертвами становились все вокруг Батори или Валы, кто в тот момент не нравился им: учителя, родители, друзья, поп-звезды, киноактеры и мышка, которую Батори держала в качестве домашнего питомца и замучила, когда ей приспичило удовлетворить свои садистские наклонности. А еще она писала, что иногда сама себя калечит:

«Просто слов нет, как мне хреново. Я не знаю, что делать, и поэтому иногда режу себя. Весь день думаю о самоубийстве, но не решаюсь, боюсь. Режу себе руки и запястья острым напильником до крови. Сперва режу, а потом уже ничего не чувствую. А потом сильно болит, но ведь я это заслужила».

Ката быстро пролистнула все эти мерзости и замедлила темп на письмах, написанных зимой – в тот самый период, когда Вала изменилась, стала мрачной и неуравновешенной. По одному ответу, датированному серединой января, она определила, что дочка пожаловалась на то, какие эти письма злые и грубые, и рассказала, что сама стала плохо чувствовать себя, потому что все время такая «остервенелая» и что мама уже беспокоится. Батори отвечала: «И ты еще удивляешься, почему я всегда такая остервенелая? Жизнь – это мерзкая, склизкая нора, полная крыс, которые друг друга в клочки порвут, лишь бы выползти наверх и позагорать на солнышке! А знаешь, о чем они не догадываются? Что рядом еще одна такая же нора с крысами, и еще одна, и еще, и еще… Весь земной шар полон крыс, которые думают, что в другом месте жить лучше! Если б они перестали париться и просто трахались, вместо того чтобы убивать друг друга, они хотя бы получили удовольствие перед тем, как подохнуть. Да, трахаться! Ты спрашиваешь, почему я все время говорю про то, как трахаются. Я, наверное, в следующем письме отвечу. Моя жизнь – одна сплошная тайна, так что даже не знаю, когда мне не опасно проболтаться. Если я сболтну лишнее – меня могут убить. Например, если кто-то прочтет письма, которые я тебе посылаю. Все, что я говорю, должно остаться тайной. Но тебе я доверяю».

Батори продолжала настаивать, чтобы Вала непременно удалила их переписку, иначе ей грозит «смертельная опасность». Когда Вала поинтересовалась, какая именно, Батори ответила, что будет вынуждена подробно описать ей свое происхождение, а в первых письмах она наврала; она просила прощения за обман, но ведь он был необходим. На самом деле она провела детство вовсе не на Аульвтанесе, и мама у нее вовсе не венгерская дворянка, а родом из бедной деревушки в Латвии и родила Батори от моряка, который быстро их бросил. Тогда ее мама нашла работу в баре в столице и познакомилась там с исландцем, а когда Батори исполнилось семь лет, он позвал их жить в Исландию и оплатил дорогу. «Сперва все было хорошо, но потом Пьетюр начал бить маму и заставлять ее добывать деньги. Он был наркоманом и знался с преступниками из нашей страны, и когда не смог с ними расплатиться, они заставили маму работать в рейкьявикском публичном доме, делать массаж старикам и прочие гадости. Мама не хотела, но она не говорила по-исландски, а паспорт они у нее отобрали и сказали, что это они дали ей деньги на дорогу до Исландии и на квартплату и что теперь она должна им, а если обратится в полицию, они убьют меня. Я научилась исландскому языку, потому что год ходила в школу, а потом нам с мамой почему-то больше нельзя стало жить в Исландии и пришлось скрываться; никто не должен был знать, где мы живем, поэтому мы завели на почте ящик, чтобы переписываться с родней».

Так как мать с дочерью были на нелегальном положении, теперь Батори ходила в устроенную преступниками частную школу, в которой большинство учеников были детьми проституток и воров. Эта школа находилась в глубоком подвале на улице Линдаргата, а учительницей там работала «старая шлюха», которая иногда бывала под наркотиками и в таком состоянии ничего не соображала, заголяла груди и снимала трусы. Однажды она пришла на урок после того, как ее «отымели, и явно много человек», и сперма стекала по ее ляжкам на пол у классной доски. Батори объясняла, что об их с Валой переписке не должна знать ни одна живая душа, потому что если это обнаружит мафия, то их с мамой изобьют или даже убьют. А под конец она просила Валу писать почаще:

«Ты прислала мне меньше писем, чем обычно. Надеюсь, ты все еще моя подруга, ты у меня одна, и моя жизнь была бы совсем беспросветной, если б я не могла поговорить с тобой и все тебе доверить. Расскажи мне какую-нибудь свою тайну, и тогда, наверное, я в следующем письме расскажу еще какие-нибудь свои. Как хорошо облегчить душу и рассказать другому, о чем ты думаешь! После этого становится веселее».

Ката заставила себя продолжить чтение. В следующем письме Батори рассказывала, как ее мама рекламировала в Интернете «свое тело», как делала массаж и «все-все» мужчинам, которые платили за это деньгами, чтобы они с мамой могли расплатиться с преступниками и еще им оставалось бы на еду. «Но еды у нас мало. Несколько месяцев назад я была совсем тощая, ребра пересчитать было можно, а когда причесывалась, волосы лезли, и голова кружилась, пока меня не покормил один мужчина, который пришел к нам. Но мне приходится слушаться маму, даже если она хочет, чтобы я встречалась с мужчинами и занималась с ними всякими гадостями. А все-таки то, что они со мной делают, приятно. Я сперва не хотела, но тогда я была маленькая и глупая. А сейчас я позволяю им делать со мной все-все и получаю за это кучу денег, и депрессия, которая всегда меня мучила, прошла. И у мамы она тоже прошла, с тех пор как она начала бывать с мужчинами. Она договорилась для меня с учителем, который учит БДСМ. Знаешь, что это? Это сокращенно: bondage, discipline, domination, submission, sadism, masochism. Все, что запрещено, приятно! Только посмотри, какие все кругом грустные и глупые! Так что ты должна делать то, что не сделают они, вот ключ ко всему». К этому прилагалась ссылка на сайт про «БДСМ для начинающих» с рекомендациями, как ежедневно тренироваться дома.

Так прошла зима. Вале исполнилось четырнадцать, и письма со временем приобрели более сдержанный тон: ругани и агрессии в них стало меньше – наверное, потому, что Вала сказала, что плохо переносит их, но тема секса приобретала все более дикий характер. Он не стал грубее, но в описании Батори выходил крайне приземленным: несмотря на их с Валой возраст, он был им доступен и таил в себе решение всех проблем, обозначенных в их ранней переписке. Письма были приправлены краткими или подробными описаниями, как Батори обучается на «саб» – «подчиненную» – у пожилого мужчины, которого она сначала называла «Master», а в дальнейшем «Iron Master». Когда они только начали встречаться, он хлестал ее по разным частям тела разными видами плеток; удары были несильными, а Батори была абсолютно голой, и она призналась, что «словила кайф» от такой порки и что ей приятно принадлежать этому Iron Master. В следующий период обучения он связывал ее специальной веревкой с узлами по определенной системе от ляжек через живот и груди, затягивал веревку на ее теле, а иногда переворачивал вверх ногами, подвешивал к потолку и применял к ней различные «игрушки», хлысты и ошейники.

Судя по жалобам Батори, Вала на какое-то время перестала отвечать на ее письма, – очевидно, до тех пор, пока Батори не попросила ее не впадать от этого «в такой шок» и не вести себя «как обыватель» – как ее родители; велела подумать, почему у ее отца работа «людей резать»: «Он любит боль, это передается по наследству, и ты тоже такая же. Боли хотят все – но некоторые больше, чем другие. Я знаю, что ты любишь ее больше, чем другие, хотя сама этого пока не видишь. Многие боятся признаваться себе в этом, но я могу тебе помочь. Если ты мне позволишь. Если не хочешь сама испытывать боль, тебе, наверное, лучше стать “госпожой”: тогда ты будешь властвовать над другими. Но сперва тебе надо будет понять, что ты делаешь, и потренироваться быть “сабом”. БДСМ – это такая вещь. Ты не просто саб или господин, а и то, и то; правда, одно немножечко больше, чем другое. Через боль можно ощутить себя живым; она вычищает все жизненные трудности, и после этого все становится ясным и свежим. Я это гарантирую». Закончила она насмешкой над теми, кто ходит в церковь и сидит там, «как гуси в брюках», а также заявила, что все, что Вале рассказывали о Боге, «этом жирном рождественском деде», мешает ее счастью и превращает ее в раба.

По контексту Ката поняла, что такие разговоры о сексе показались Вале сомнительными и что независимо от того, есть ли Бог, она, во всяком случае, не хочет, чтобы «о нем говорили так плохо». Батори встречала эти возражения насмешкой – но тут же отвечала, что они происходят от недоразумения и что сама она убеждена в существовании Бога. Поскольку на то, чтобы женщина подчинялась мужчине, была Его воля, и поэтому БДСМ так хорошо сочетается с верой: ведь там мужчина – «господин», а женщина – подчиненная. Зато у пасторов не все гладко, ведь они вечно трахаются со своими прихожанками, причем без их согласия, и тем самым нарушают одну из основных заповедей БДСМ. «Согласия надо спрашивать всегда. Никогда нельзя делать ничего, что ты сам не хочешь, поэтому если хочешь прекратить, надо сказать стоп-слово». Потом Батори рассказала, что ей приснился эротический сон про Валу и Iron Master. В нем он будто бы пришел на кухню, где Вала лежала голая на специальном столе, намазанная маслом, которое было символом Божьего духа, и что они совокуплялись, и это было душевным и физическим исцелением для Валы, и он объяснял, как важно, чтобы его сперма проникла в нее как можно глубже, и поэтому совокуплялся с ней на столе. В этом сне Батори была рядом с ними, в качестве зрителя, и спросила, как же совокупление Валы с Мастером может быть Божьей волей, если церковь не одобряет свободный секс у молодых девушек, – и Мастер ответил, что таков Божий замысел в отношении Валы, ведь иногда Бог действует путями, которым в церкви не находится места, и что Он использует Мастера, чтобы исцелить Валу, и когда она соединится с ним, они будут духовно сильнее.

Когда переписка дошла до июня, Вала объявила, что едет в деревню, а Батори ответила, что это хорошая возможность «потренироваться». Она сказала, что ее саму отправляли в деревню в Латвии к родственникам матери, когда ей было одиннадцать лет, и там ее лишили девственности «против ее воли» фермер и двое работников на мотке колючей проволоки. «Но ведь женщины должны подчиняться – по крайней мере, те, которые “саб”. Я думаю, из тебя получится хорошая “госпожа”, и тогда мы могли бы встретиться, и ты бы мне приказывала, говорила, что мне делать с каким-нибудь мужчиной, а он был бы твой “саб”. А потом он заплатит нам кучу денег».

В деревне Интернет был, но поскольку фермер Оулав и его жена все время были рядом, Вале было непросто писать все, что хотелось. И тогда Батори сказала, что передаст ей смартфон, чтобы та могла выходить в Сеть когда угодно. Ей дали адрес хутора, и она послала смартфон туда. После этого Вала, судя по всему, стала уделять больше внимания «тренировкам»; она говорила, что ей надоело, что ей все время плохо, надоело все время чувствовать себя глупой и несостоятельной; а Батори сказала, что тренировки – решение всех проблем. Она купила электронные книги и давала читать их Вале со своего телефона: «Венерин бугорок» и «История об О», и послала ей БДСМ-анкету, которую та заполнила. Iron Master также дал ей указания, когда мастурбировать и как использовать прищепки, чтобы усилить оргазм, а в какой-то момент она много дней не должна была трогать себя, но вместо этого совершать «спаривательные движения в миссионерской позе, как если бы в ней был Божий дух». Вала ответила, что не уверена, угоден ли Богу «такой секс», а Батори спросила: «Тогда почему, по-твоему, миссионерская поза так называется? А потому что секс – лучший способ приблизиться к Богу и распространить свою веру всем, кто ничего не понимает и ходит как привидения: думают только, как бы накупить побольше барахла, сходить на работу и выплатить долги. Нет уж, без похоти никак нельзя! Одни только глупые пасторы думают, что с Богом можно только говорить, а ведь они потом сразу идут за алтарь, чтобы трахаться с прихожанками!»

Батори попросила Валу сфотографироваться на новый смартфон, чтобы Iron Master увидел ее тело и оценил, насколько она подходит для тренировок, а в следующем письме благодарила за снимки:

«Ты на верном пути. Тело у тебя красивое и может дать массу наслаждений, если ты научишься правильно им пользоваться». Она хвалила Валу за то, что та постепенно начала преодолевать стыдливость, и рассказала, что Iron Master наконец впустил ее в свою «темницу» в потаенном месте в Рейкьявике, где у него была клетка и куча приспособлений, чтобы вызывать боль, и что он хорошо знает женское тело и ездит на посвященные ему слеты в Лондон с другими «мастерами» – например Моникой и Эль Торо. А у женщины на теле много точек, и надо задействовать их все; он якобы показывал ей, какие точки есть у нее на теле, и гладил ее по ним, например, на пояснице, под мышками и внизу туловища спереди, а пока делал это, говорил о Валином теле, хвалил его и замечал, что точки внизу на ее пояснице, заметные на одной фотографии, – это точки БДСМ. «На женском теле 36 точек “G”. Он дал электрический разряд во все эти места, пока я не ослепла от белого света, который был как Бог. Я никогда не видела лица Мастера. Так лучше всего. Или он носит маску, или я. Или мы оба в темнице без света».

В конце июля, во время одной из поездок Оулава в Сельфосс, Вала пошла там на почту и забрала посылку с вещами из магазина «Ромео и Джульетта», которые послала ей Батори: специальную веревку, «яйцо» и небольшой фаллоимитатор, который та велела ей использовать как можно чаще. Судя по этим письмам, Вала, по крайней мере, один раз снимала одежду, надевала балаклаву и мастурбировала этими предметами перед смартфоном, который транслировал изображение Мастеру: сам он во время трансляции не разговаривал и не показывал свое изображение, но Батори передавала, что он тотчас понял, что Вала – не «саб», а «госпожа».

К тому моменту Вала уже вернулась из деревни – дезориентированная, агрессивная (если верить Батори), и говорила, что у нее теперь меньше времени на переписку, описывала своих старших подруг в школе, а Батори просила ее пить и курить сколько душе угодно, ухлестывать за парнями и потом рассказывать ей, как они ее тискают. Несколько раз ее просили мастурбировать в прямой трансляции по смартфону, но уговорить ее удалось только один раз. Батори жаловалась, что Вала стала писать все реже, но их переписка вновь расцвела, когда родители посадили Валу под домашний арест.

Одно письмо целиком состояло из ругани, которую Батори вырезала из письма Валы и отослала ей обратно, попутно поздравив с окончанием «угнетения»; однако по содержанию писем Ката поняла, что Вала сказала Батори неправду о причине своего домашнего ареста: не стала говорить про обнаруженные письма, а наврала, что пришла домой, накурившись марихуаны. Когда у Валы забрали телефон и компьютер, Батори похвалила ее за то, что она догадалась спрятать другой смартфон – подарок, который Батори прислала ей в деревню. Вала клялась в вечной верности Батори и говорила, что все ее идеи о жизни и Боге, семье и обществе верны и что она ненавидит все это и считает, что лучше умереть, чем покориться Ему…

У Каты на глаза наворачивались слезы, но она видела, что файл подходит к концу, и продолжила чтение. Когда Батори вовсю строила планы, как Вала придет к ним с Irоn Master, в темницу в центре Рейкьявика, болтала о новых тренировках, сайтах и мастерах из дальних стран, Вала вдруг заявила, что хочет насовсем прекратить общение: мол, она обрела Бога и уже выбросила телефон, который ей подарила Батори, и считает, что было бы лучше, если б они больше никогда не разговаривали.

«Девочка моя родная», – сказала Ката себе под нос и улыбнулась сквозь слезы. Батори продолжала атаковать ее – угрозами или красивыми посулами, а в последнем письме просила Валу запомнить, что в том, что она сделала, нет ничего постыдного: конечно, разрывать связи, пока «процесс» еще не завершен, опасно, но она уважает ее выбор и желает ей удачи; а еще она говорила, что темница всегда открыта для Валы, если она вдруг передумает.

Ката уже начала торжествовать – но тут дошла до последних страниц файла. Примерно через год после прекращения их дружбы, когда Вала уже несколько месяцев проучилась в коллежде – в последние месяцы ее жизни, – она снова списалась с Батори. Как бы ни парадоксально это звучало, но Вала просила у нее совета насчет парня из колледжа, в которого была влюблена; в классе у нее не было хороших знакомых, а подруги из церкви только и могли посоветовать, что молиться. Батори от души высмеяла их и объяснила, почему большинство молитв не действуют: они идут через тело не тем путем; то, что обладает «силой», выходит из самого тела как самозародившаяся молитва, и оно само исполняет эти просьбы, даже если голова не соображает.

«Слушай свое тело», – писала она и несла еще какую-то околесицу про мастурбацию, которую Ката пролистала. И вот в самом конце файла увидела упоминание «рождественского танцевального вечера». По контексту было ясно, что Вала боялась идти на эти танцы, боялась, что снова начнет пить и влипнет в какую-нибудь историю, говорила, что в животе у нее тягостное ощущение, – но Батори ответила, что это только подавленная страсть, и объяснила ей, как отбивать парней у девушек, с которыми они недавно стали встречаться. «Единственное, что можно посоветовать: напиться в дым и начать с ним лизаться, а потом затащить его в сортир и отсосать ему». А чтобы ускорить процесс, она советовала Вале пить вино, а не пиво, – ведь именно в вино превращал воду Иисус.

Это последнее письмо было датировано вечером перед танцами. Если Батори слала еще какие-нибудь письма, они всё еще были в почтовом ящике Валы, а Ката не могла их открыть, потому что ее уже не было в живых.

* * *

Через минуту пришла официантка и предложила ей еще вина. Ката согласилась, подняла глаза и увидела, что она в зале одна. Иностранцы и Эрроу с его улыбкой уже исчезли. Ката заказала себе к вину двойной виски.

Она могла пить, сколько заблагорассудится, у них с Тоумасом много денег; если б они поделили поровну все свое имущество и доходы, она могла бы бросить работу и до скончания века только пить, жить страстно, а не как изюминка в булочке, при этом горбатясь на работе по уходу за больными, которую общество ни в грош не ставит. Как коврик, о который вытирают ноги…

Когда ей принесли ее заказ, она опрокинула в себя виски и начала перечитывать файл сначала.

За зубами

20

С полудня погода настала в самый раз для того, чтобы сидеть на улице. Ката устроилась на шезлонге в саду, надев толстую хлопчатобумажную рубаху, а ноги закрыла пледом. На столике рядом с ней лежали ее телефон и пачка сигарет, стоял лимонад. Она листала журнал, а в перерывах закрывала глаза и с наслаждением смотрела на красный сумрак за веками, на белый свет, сочащийся сквозь сосуды в коже.

Зерна, которое она рассыпала в саду, уже не было, и птицы тоже исчезли. Чтобы оживить пейзаж, Ката поставила в углу садовый шланг с распылителем. Его постукивание гипнотизировало, вода медленно лилась то в одну, то в другую сторону, и Ката начала клевать носом, – но потом потянулась за телефоном. Семь пропущенных вызовов: два от Кольбрун, три от Хильмара, два от Тоумаса, который еще не успел вернуться со своей конференции. И хотя ей было неохота ни с кем разговаривать по телефону, она позвонила Хильмару.

Он ответил после двух звонков и спросил, где она была.

– У себя дома, – ответила Ката.

– Когда звонят, нужно отвечать! – И он сказал, что у него плохие новости.

– Ничего, мне не привыкать, – ответила Ката и зажгла сигарету.

Хильмар немного помямлил, а потом сказал, что Гардара выпустили из КПЗ.

– Ему не было предъявлено обвинений ни в чем, что касается вашей дочери. Зато сейчас он попал в тюрьму Литла-Хрёйн и отбывает срок за другие преступления: поскольку тотчас же не известил о том, что видел на Болотах, он нарушил условие, и теперь ему придется провести за решеткой по меньшей мере год. А что до его друзей, то мы тщательно осмотрели их машины и лодку, но не нашли никаких следов вашей дочери… Ничегошеньки. А для нашего следствия это, говоря начистоту, провал.

– Конечно, ведь чтобы убрать эти следы, у них был целый год, – сказала Ката, продолжая глядеть в небо. Ее первой реакцией было глубокое безразличие ко всему, что он говорил.

– Это все изменило бы, – продолжал Хильмар. – На поляне, где был обнаружен ключ, мы прошерстили и перелопатили каждую пядь земли, но и там ничего не было. И у нас нет ни одного свидетеля, который подтверил бы, что видел их на танцах. Если б в ту ночь у нас была зацепка хотя бы за одного из них, он мог бы указать на остальных. – Он добавил, что свидетель с бензозаправки на Эскьюхлид до сих пор не может толком вспомнить, в какой именно день видел этих троих, и свидетель из порта тоже. – Так что у нас по факту есть только догадки о прошлом подозреваемых, но ничего, что связывало бы их с вашей дочерью. И улик никаких нет. К сожалению… Учитывая предысторию вашей дочери, то, что она говорила при свидетелях о самоубийстве, церковной общине, в которой состояла, и родителях, – не исключено, что она сама сбежала и покончила с собой, как бы невероятно это ни казалось.

– Но как бы она это сделала? – спросила Ката и почувствовала, что как будто взбодрилась.

– Уехала автостопом из города куда-нибудь, например в Боргарнес, или прошла пешком пьяная с Сидюмули на Эскьюхлид – потому что ей было стыдно за свое состояние; там на полянке проспалась, а на следующее утро, проходя мимо автовокзала, решила уехать из города на автобусе.

– Потому что ей было стыдно и она не смела показаться на глаза собственным родителям?

– Ну, допустим. Из Боргарнеса она могла пойти по берегу, а потом все могло быть так: она решила поплавать в море, сняла одежду перед этим или уже в воде, а потом вылезла на сушу, а одежды (если она раздевалась на берегу) уже не нашла, спряталась в пещере и там погибла от переохлаждения. В суде эта версия исключаться не будет, а улик для нее не нужно.

– Понимаю, – сказала Ката, ничего не имея против такой версии. Она была занятнее, чем остальные: поехать за город и поспать на полянке одной; а потерять одежду еще не так плохо, как дать троим мужчинам сорвать ее с себя.

– Что касается допросов, то они не дали результатов. У нас нет улик для обоснования задержания Атли и Бьёртна, тем более что те, по совету своего адвоката, наверняка молчали бы как рыбы. Гардар под нажимом признался, что ему стыдно за многое в своем прошлом, и хотел бы сотрудничать с нами, но сделать ничего больше не может. Он сказал: «Они меня убьют», и мы думаем, что он имел в виду Атли и Бьёртна.

– Убьют?

– Да. А потом и вовсе отказался разговаривать. И у него есть причины бояться. С другой стороны, сейчас выяснилось, что совесть у него все-таки есть, и не исключено, что ради помощи нам он отважится на еще больший риск. Того, что он уже сделал, вполне достаточно, чтобы, мягко говоря, изолировать его от друзей. – И Хильмар сказал, что в суде эту фразу: «Они меня убьют» – непременно свяжут с тем, что творилось на этой даче, а это необоснованно. – Фраза «они меня убьют» может относиться к кому угодно, пока он или его друзья не имеют прямого отношения к тому, что произошло.

– Даже если он несколько дней караулил у моего дома? – Ката вдруг так рассердилась, что уже не помнила, что говорила, а в себя пришла на середине тирады Хильмара о том, что в полиции никто не считает это самоубийством или несчастным случаем, никому и в голову такое не приходит…

– А изнасилование? – перебила его Ката. – Чтобы закрыть тему сексуальных преступлений. Ее изнасиловали? Вы – мужчина, наверное, вы не понимаете… Вы улыбаетесь, когда обсуждаете чужие беды. Ведь это не все равно – если последним, что она видела перед смертью, был мужчина, который ее насилует, а потом и второй – и третий! Понимаете? Не надо ничего скрывать от меня из жалости. Но если никаких следов нет – никаких, как вы выражаетесь, улик: ни веществ, ни повреждений на теле, свидетельствующих об изнасиловании, – то почему все эти версии о поездках за город и прогулках на пляж, которые вы мне расписали, все-таки не подтверждаются?

– Мы точно знаем, что ее изнасиловали. – И он упомянул остатки резины, обнаруженные во влагалище, прямой кишке, в горле и за зубами. – Это такой вид резины, из которого делают презервативы. В прошлом вашей дочери ничто не говорит в пользу того, чтобы она согласилась на секс такого рода добровольно. А коль скоро это так, то мы считаем это изнасилованием.

– За зубами, – произнесла Ката после короткой паузы; эти слова оказали на нее непонятное воздействие, все более сильное, чем больше она думала над ними. За зубами. Как когда тебя клонит в сон и ты изо всех сил сдерживаешь зевоту и мечтаешь быть животным в большом стаде где-нибудь в африканской саванне, где своих чувств никто не считает нужным скрывать…

И вдруг Ката вспомнила про журнал «Юношество», почтовый ящик и флэшку. Она рассказала Хильмару о письмах и о том, что Вала завела новый и-мейл, чтобы продолжать эту переписку.

– Я попыталась зайти в этот ящик, но его закрыли. Если б не эти письма, она не стала бы напиваться. И на тот танцевальный вечер, скорее всего, не пошла бы.

– Хотите, я пошлю человека за флэшкой?

– По-моему, вам не очень-то интересно.

– Почему вы так решили?

– Слышу по голосу.

Хильмар ответил, что сомневается в том, что письма, которые он читал, написал кто-нибудь из тех троих, – и Ката услышала себя со стороны, как она соглашается: «Да, верно, это кто-то другой». И тут в ее голове промелькнуло лицо, неуловимо знакомое, но она отогнала видение прочь.

– …но не ее сверстник, – говорил тем временем Хильмар. – А мужчина средних лет или до семидесяти, наверняка с высшим образованием. Который интересуется молоденькими девочками и завлекает их к себе медленно, но верно…

– Как Йоун Бальдвин, – сказала Ката и попыталась представить, подходит ли этот типаж на роль Батори, – но у нее не получилось.

Под конец разговора Хильмар повторил, что расследование продолжается и что следствие на верном пути. В ответ на предложение вести наблюдение за ее домом Ката сказала: «Нет, спасибо», затем повесила трубку и отключила телефон.

В наступившей тишине она различала шум машин в центре города, стук распылителя и тихое жужжание мотора. Под кустами в саду на траве лежал иней, а на собравшейся в луже воде – корочка льда.

21

В доме послышался дверной звонок; очевидно, он давно уже звонил, повторяясь, как стук распылителя. Ката резко села в шезлонге, откинула плед и встала. Но не пошла в дом, а протиснулась между кустами, отгораживавшими сад от тротуара, и вылезла за спиной у человека, стоявшего на крыльце. Едва Ката приблизилась, он обернулся.

– Я могу чем-нибудь помочь? – спросила она и посмотрела ему в лицо. Человеку было около тридцати, голова по форме похожа на репу. Одет в светлый плащ до колен, белую рубашку и серую потасканную жилетку.

– Здравствуйте, – сказал он, кивнув, и быстро стрельнул глазами в сторону Каты; в остальном он смотрел на кусты и деревья позади нее. – Прошу прощения за беспокойство.

– Ничего страшного. Вы тут долго простояли?

– Да не очень.

– А что вы продаете? – спросила Ката, но без враждебности. – Пылесосов у меня уже три штуки, большой и два маленьких. А это, согласитесь, уже перебор.

– Что вы, я пылесосы не продаю! – Он помотал головой. Кожа на лице у него была гладкая и немного бледноватая, словно ему часто приходилось белеть от ужаса.

– Да я шучу, – успокоила его Ката. – Если вы к Тоумасу, то он уехал. Вы ведь из больницы? – Мужчина помотал головой. – Откуда же я вас знаю?

– Мы однажды виделись, когда… – Тут он умолк и опустил глаза.

– Вы, наверное, из общины? – спросила Ката и наконец вспомнила, кто он: его похожий на репу профиль был на заднем плане, когда она встречалась с пастором Видиром, а еще раньше было что-то, связанное с Валой и крещением. Он кивнул. – Вот оно что… И вы пришли, я так полагаю, поговорить со мной?

– Да, именно так, если я могу побеспокоить вас на минуточку…

– У меня весь день свободен. Хотите, я вас кофе угощу? Тогда и сможете потолковать со мной о Боге, или что у вас там… Как вам такое?

– Отлично; спасибо. – Он, кажется, перестал смущаться и прошел за ней в дом.

– Вы, наверное, видели, что я в саду? Могли бы позвать меня, а не терзать звонок. Или вы такой деликатный? – Мужчина пробормотал что-то, но Ката не расслышала. Он раздражал ее: мялся, мямлил, был чересчур застенчивым для своих лет и до ужаса вежливым. – Когда вы себя так держите, я чувствую себя старухой. А разве я старая? Я не намного старше вас.

– Конечно, нет. Извините.

– Да что же вы все время извиняетесь! – Ката выдавила смешок и усадила мужчину на стул в гостиной. – Как вас зовут? – наконец спросила она, когда ей показалось, что он в ближайшее время не собирается открывать рот.

– Йоун.

– А по отчеству?

– Йоун Свейнссон… Как писатель, который написал книжки про Нонни и Манни[19]. – Эта острота (если это была острота) была настолько неожиданной, что Ката рассмеялась громче, чем собиралась, а Йоун подхватил. Он сказал, что все зовут его Нонни[20].

– Ну ладно, Нонни… А почему ты решил со мной поговорить?

– Я вас недавно видел.

– Видел?

Нонни кивнул.

– Да, но вы меня не видели. Это вечером было.

– А почему ты тогда со мной не заговорил? Может, пьян был?

– Ну, не знаю… Я следил за делом Валы, вашей дочери, и хотел выразить вам соболезнование; увидел вас и вспомнил, что хотел это сделать.

– Вспомнил? Значит, пока меня не увидел, ты успел про это забыть?

– Нет, нет, что вы… Извините, я неудачно выразился. Просто я только сейчас решился сюда прийти, хотя собирался гораздо раньше…

Ката перевела взгляд с него на окно, и ее голова сделалась пустой. Далеко-далеко в бледной лазури она увидела очертания птицы – широко раскинутые крылья бездвижны, безупречны.

– Я все откладывал это на потом, а вчера прочел новость об этом деле и решил с вами поговорить.

– А где ты ее прочел?

– В Интернете.

– И что там было написано?

– Даже не знаю, надо ли об этом говорить…

– Ты думаешь, я знаю об этом деле больше, чем ты?

Выражение лица у него стало такое, как будто ему хотелось спастись бегством.

– Мне просто было так тяжело это читать, такая ужасная несправедливость… – Его глаза заблестели.

Ката подошла к шкафу, где хранилось вино, налила из бутылки в два бокала, села напротив Нонни и предложила выпить.

– За этот вечер, – сказала она и подмигнула.

– Я непьющий, – улыбаясь, сказал Нонни, приняв бокал, который она сунула ему в руки.

– А сейчас выпьешь, а то что же я одна буду! С этого даже не запьянеешь.

Они чокнулись и пригубили. Попробовав вино, Нонни слегка поморщился – впрочем, кажется, немного наигранно.

– Я тут смотрел на этот дом, – сказал он после затянувшейся скучной паузы. Ката предложила ему закурить, он отказался.

– Ну, смотрел на дом. И что?

– Чей он?

– В смысле, чей? А как, по-твоему?

– Вашей дочери?

– Дочери? Да что ты ерунду городишь! Разве непонятно, что мой с мужем?

Нонни смутился, сказал, что имел в виду не тот дом, и она увидела, как его взгляд смещается в сторону стола, на котором стоял кукольный домик.

– Ах, этот… Ну да, моей дочери. Ты там трогал что-нибудь?

– Нет, что вы!

– Я хочу, чтобы в нем все было в точности так, как при ней. Она вложила в него столько труда…

Ката подвинула к Нонни через стол пачку сигарет, велела ему курить и представлять себе то, что он видит и какие выводы может из этого сделать о ней. На столе между ними лежала книга Йоуна Кальмана; отпечатки бокалов виднелись на столешнице, мебели, полках, лампах, а над диваном висели на стене гипсовые слепки ее сосков и беременного пуза. Ката помнила, что в последний раз видела их в подвале, но, видимо, повесила на стену, когда после отъезда Тоумаса ходила во сне.

– Мы никогда ни с кем не знакомились, – сказала она и подумала о Тоумасе. Все эти годы… – Нет, Нонни, милый, мы все такие сложные. Никто не в силах постичь нашей глубины. – Вдруг резко замолчала и попыталась понять, всерьез ли говорит это. – А это подводит нас к комодскому дракону. Нонни, ты знаешь, что это за божья тварь?

– Нет.

– Это самая крупная на земле рептилия. Ящерица – хищник, падальщик, ест все. И эти твари никогда не слышали об Иисусе. А ты знаешь, почему они по утрам ложатся на берегу? Помотай головой! Хорошо… Нет, причина в том, что так они согревают свою кровь и заставляют пищеварительный тракт работать. А иначе корм у них в желудке начнет гнить, и это убьет их. Понимаешь, они за полчаса способны съесть до двух третей собственного веса. А со стороны можно подумать, что они там загорают, прямо как люди: щурятся на солнце при просыпающемся бризе и наслаждаются тишиной, настроившись на философский лад… А это доказывает, что я права! Нельзя судить ни одно живое существо по внешним проявлениям. И уж тем более – людей.

Нонни продолжал молчать. Ката увидела, что его взгляд упал на гипсовое пузо и соски, – и решила немножко подтрунить над ним.

– Руками не трогать, – озорным тоном сказала она, и он тотчас потупил глаза. – А у меня сегодня ночью были приключения, – добавила Ката и намекнула, что они были эротического характера, одновременно безудержные, страстные и необычные – так она представляла себе половую жизнь «телки», кого-нибудь из тех, кто мечтает устроить так, чтобы порнофильм про них слили в СМИ, и тогда они стали бы знаменитостью.

Но как слить порнофильм в СМИ? Многим ли удавалось сделать это, не привлекая внимания? Когда человек доходит до такой кондиции, когда следующий логичный шаг – слить свое фото с фаллосом во рту?

У Каты отвисла челюсть, и она представила себе, как у нее сводит мышцы после того, как она всю ночь мусолила во рту стоящий, прижималась к волосатому «гаражу» и «хлеву» (и откуда только словечки такие?) – или просто заднице, навозной дыре…

Не успела она оглянуться, как вскочила, поднялась на верхний этаж и там проглотила одну из тех таблеток – замаскированных под лекарство от аллергии. Затем уставилась на себя в зеркале и поморгала глазами. Уже в гостиной она подлила вина в бокал Нонни и снова села. Его глаза блестели, по губам бродила слабая усмешка. Ката распечатала новую пачку сигарет и закурила.

– Выразить соболезнование, говоришь? Ну ты даешь… А что ты о ней думал – о моей дочери?

– Она была такая красивая, – начал Нонни и кивнул; он уже явно опьянел. – Так что я подумал…

– Что-нибудь про секс подумал? Ну, разумеется. Ты с ней хотел потрахаться? И где же? В церкви? В ризнице? Или в ее детской комнатке? И чтобы, пока ты ее охаживаешь, ее голова билась о плакат с Рангхейд Грёндаль?

Нонни перестал улыбаться. Ката засунула в рот еще одну конфетку «Опал». Из кухни поплыл дым; он тянулся вдоль стен и по потолку, и когда Ката моргнула, она заметила, что в гостиной все было в дымке.

– Да я и сама не ангел. Не ангел, – говорила она, жуя лакрицу. – Я недавно мужу изменила. С поляком в автомастерской. Он умел не только машины чинить. А ты что-нибудь умеешь, кроме как на органе играть? – добавила Ката как можно развязнее.

Туман сгустился уже настолько, что она с трудом различала окружающее; в глазах поселилась резь, увидеть стены было трудно. Ката начала опускаться на диван, пока подбородок не уперся в грудь. Она подтянула юбку повыше, покачала бедрами, чтобы стянуть ее с них, и закатала ее. Ее щеки горели, в голове ощущались тяжелые ритмичные удары, от которых ее мутило. Чем дальше она жевала конфету, тем, казалось, больше та разбухала во рту. Изо рта что-то вытекло, потянулось по подбородку и закапало на грудь. Ката засунула в рот палец, чтобы вынуть конфету, но обнаружила, что в ротовой полости все онемело, а рука оказалась вся в крови.

На другом конце стола сидел Нонни, закрыв глаза, словно спал. Ката встала, протянула к нему руку и принялась трясти, пока не разбудила.

– Я хочу, чтобы ты ушел, сейчас же, – сказала она, поднимая его на ноги. Вытолкала его из гостиной и распахнула дверь в прихожей. – Убирайся, слабак несчастный! – Пихнула его за порог, выкинула следом его обувь и захлопнула дверь.

В гостиной по-прежнему стоял туман. Ката прошагала к столу, выплюнула кусок «Опала», занимавший весь рот, и рассмотрела его на ладони. Затем опустилась на стул, пощупала у себя во рту и обнаружила, что зубы исчезли. В нажеванной лакричной каше она заметила посверкивающие белые шарики, стала выковыривать их и выкладывать в ряд на стол перед кукольным домиком; на некоторых из них были красноватые мясные волокна и пломбы, поблескивавшие при электрическом свете. Ката взяла один зуб и постучала им по столу: один раз, потом два раза, – а затем медленно повела его по столу в домик.

22

Она нерешительно шагнула вперед. Доски затрещали и заскрипели: домик привыкал к ее весу. Постепенно стали отчетливо видны стены, пол, потолок, и Ката догадалась, что она в прихожей.

Первым, что увидела Ката, была физиономия человека, которого она прозвала Носорогом. Он стоял, расставив руки, и, кажется, злился. Рядом с ним стояла женщина, имевшая виноватый вид; глаза у нее были круглые, вытаращенные, а рот слегка приоткрыт, что придавало ее лицу выражение постоянного удивления, а может, возмущения. Лицо у нее было бледное, почти прозрачное; под кожей виднелась сеть тончайших сосудов, ветвящихся, словно корни жухлой травы под дерном. Кате пришло на ум слово «анемичная» – и тут женщина подала ей руку и представилась как Мия.

– Ката, – ответила Ката.

– Девчонка исчезла, – сказала Мия и, дрожа, посмотрела ей в лицо.

– Эта свистанутая ваще больше не соображает, что для нее лучше, – сказал Носорог, и Ката не поняла, кого он имел в виду.

– Она от вас прячется? – спросила Ката.

Носорог, не отвечая, продолжил злобно ходить кругами по прихожей, но вдруг повернулся к маленькой дверце под лестницей, открыл ее и прислушался к тому, что за дверью. Кате вспомнились его слова – «тварь» или «уродец» – о чем-то, что забрали у девочки и запихнули в подвал.

– Не надо, – прошептала Мия, подалась к Кате, но отступила, когда Носорог протопал мимо, что-то бормоча.

Ката осторожно приблизилась к дверце под лестницей. По цвету та не отличалась от обшивки стен и беззвучно открылась, стоило лишь потянуть за ручку. За дверью была узкая лестница, спускающаяся в темноту. Ката обернулась и увидела, как Мия мотает головой. Носорог, казалось, по-прежнему пребывал где-то в своем мире и ничего не заметил. Ката проскользнула за дверь и закрыла ее за собой. В конце лестницы она различила слабый красноватый свет. Прокралась на цыпочках вниз, в полумрак, и обнаружила коридор, тянущийся по всей длине дома. Его стены напоминали шершавые, чуть поблескивающие скалы.

Первая дверь, которую она попробовала открыть, была заперта, вторая принадлежала гардеробу (вот уж странное место для шкафа!), впрочем, оказавшемуся пустым.

В конце коридора, там, откуда исходил красный свет, находилась большая комната, в которой пахло солеными огурцами. Вдоль стен стояли какие-то емкости, наполненные жидкостью, а сверху на них лежали фотографии; они были бледными, но когда Ката сосредоточилась, изображение стало четче. В одной емкости было фото женщины, откуда-то знакомой Кате: не так, чтобы очень близко, но она знала, что они как-то встречались по работе; перед ней на столе стояли бутылка и пустые бокалы. На втором фото женщин было две, а между ними на земле лежал голый мужчина.

Под одним из стоявших в комнате столов послышалась возня. Ката заглянула под него и увидела девочку. Она вся сжалась, опустила голову между колен; ее глаза, поблескивая, выглядывали оттуда. Увидев, что Ката смотрит на нее, девочка вскочила и пулей вылетела из комнаты. Ката проводила ее взглядом по лестнице на верхний этаж – и чуть погодя раздался крик.

Когда она вернулась в прихожую, девочку уже загнали в угол. Та держала в руке что-то вроде шприца, которым тыкала в воздух в сторону Носорога, подбивавшего ее уколоться; такая борьба явно веселила его. Из носа у девочки хлестала кровь, время от времени она издавала громкие стоны. В какой-то момент Носорогу удалось схватить девочку, он скрутил ей руки и увел по лестнице на второй этаж. В тот же миг двери прихожей открылись (у Каты промелькнула догадка, что она попала в фарс, что бы это ни значило), и Кальман шагнул прямо к ней и подал руку.

– Вы пришли! – воскликнул он. Они обменялись приветствиями. – Нам нужно многое обсудить. Что у вас произошло?

Кальман попросил Кату пройти с ним и смотрел на нее вопросительным взглядом, пока она не отвела глаза. Они вошли в ту самую комнату из попсового детектива: горящий в камине огонь, широко раскинувшийся бильярдный стол; позади блестящего письменного стола красного дерева прибавился ряд чучел звериных голов.

«Фух», – вздохнула про себя Ката. Чтобы избавить себя от болтовни Кальмана, она прошла на другой конец комнаты и стала рассматривать головы: насколько можно было судить, щеки и черепные коробки были набиты соломой, а вместо глаз вставлены темные стеклянные шарики, в которых комната отражалась в крошечном выпуклом виде. Одна голова принадлежала крокодилу, другая – гиене; затем шли головы орангутана, курицы, гориллы, кабана, крысы, удава, зебры, леопарда, медведя. Самая большая голова была тигриная. Рядом с тигром на стене висел нож с изукрашенной рукоятью, навевающий мысли о бушменах, что бы это ни значило.

– Десять зверей. – Кальман подошел к ней. – Сорок ног.

– Грустно, – Ката дала волю горю. – Просто ужас, до чего грустно.

– Почему?

– Потому что в природе тигров осталось до чертиков мало. Их изучают, чтобы лучше сохранить, каждого выслеживают и стреляют в него снотворным, а потом измеряют всё: и лапы, и усы, и записывают в специальную книгу, и надевают на них ошейники – большие такие, толстые, кожаные. Тигр в ошейнике! Вы тигров видели? Они же когда-то были дикими! А сейчас – всё. Сейчас они бегают по лесу, как какая-нибудь домашняя скотинка, и даже не знают, что их перемещение сутки напролет отслеживают. С точностью до метра! И записывают, и вносят в таблицы, и сравнивают с другими тиграми, которые еще остались в живых… Почему нельзя просто дать им спокойно вымереть, тогда хотя бы не пришлось постоянно видеть, как их унижают? Собачий ошейник на тигре?! Нет уж, дудки.

– А вы боевая, – сказал Кальман, немного помолчав. – Я и не знал, что вы так любите животных.

– Что вы с ней сделаете? – спросила Ката, вдруг вспомнив о девочке. – Вы ее убьете?

– Кого?

– Девочку.

– А почему вы так решили?

– Она же тут в плену, так? И держит ее тут человек с садистскими наклонностями, и он только что…

– Мы ее защищаем… Как будто вам мало одних тигров жалеть! – Кальман рассмеялся и помотал головой. – Нет, вашу жалость надо направить в более подходящее русло… А спросите-ка ее саму!

Он открыл дверь в прихожую и отдал несколько звучных приказов. Немного погодя девочку ввели в комнату и усадили в одно из кресел. Руки связаны за спиной, на голове – мешок, закрывающий лицо.

– Даю вам минуту, – сказал Кальман и встал за креслом.

– Только мешка на голове не надо, а то как я с ней разговаривать буду? – сказала Ката; но Кальман ответил «Нет» и велел ей поторопиться.

Ката выругалась, присела на пол перед девочкой и обняла ее колени. «Это все неправильно. Не знаю, как, – но поверь мне: я хочу тебе помочь», – прошептала она и тотчас ощутила, как на улице стемнело. Большое дерево в саду неистово раскачивалось, его ветви двигались за окном, как щупальца, и она уже не разбирала слов, струившихся у нее изо рта. Чувство тошноты возросло еще больше, и Кате показалось, что она постарела на много лет: кожа сморщилась, съежилась, волосы поредели, кости растрескались, как льдинки в кипятке. Она придвинулась к девочке, насколько это было возможно, и прошептала под мешок на голове, что у нее хватит сил победить всех в этом доме. Одновременно с этим незаметно вытряхнула стащенный со стены нож из рукава, прижала девочку к себе и принялась перерезать ее путы.

Миг – и ее схватили за плечи чьи-то руки и оттащили прочь. Она отбрыкивалась. В комнате раздался вопль, Ката вывернулась, ощутила прилив злости незнакомого прежде рода, впилась зубами в державшие ее ручищи и принялась без устали тыкать ножом в того, кто схватил ее. Стены комнаты поплыли пред глазами, послышался шум, словно что-то разбилось, – а она рухнула на пол, и после этого все стало темно и тихо.

23

– Я вас разбудил?

Ката вначале ничего не могла сообразить, но через миг, увидев бейдж с надписью «ВУЛКАН», вспомнила, по крайней мере, что этот человек раньше уже приходил. Она впустила его и сказала, что проспала.

– До двух?

– Я с ночной смены, – соврала Ката, вытирая пенки с глаз. Затем потуже запахнула халат и первой вошла на кухню. Он остановился в дверях и спросил, кем она работает.

– Медсестрой… Прошу прощения. – Ката проскользнула мимо него и достала из шкафа банку с кофе. – А кофе не хотите?

Он согласился, и она предложила ему сесть в гостиной. Пока кофе варился, оделась, в ванной вычистила из глаз пенки, а затем спустилась. Фридьоун сидел в гостиной на диване и смотрел на распятие красного дерева на стене.

– Сам-то я неверующий, – сказал он, но тон у него был не извиняющийся, а такой, словно он был рад, что избежал этого.

– Хорошо, – засмеялась Ката, подавая ему чашку. – Для вас.

– Знаете, что говорят про корабль, который попал в шторм?

– Нет.

– Что в такой ситуации ты будешь желать, чтобы капитан оказался неверующим. Потому что тогда он не будет уповать на судьбу, карму, высшую силу или как ее там. А станет рассчитывать только на себя и решать проблему сам – и дойдет до берега, и пассажиров туда доставит в целости и сохранности.

– В этом вы, конечно, правы, – сказала Ката и поняла, что говорит это совершенно серьезно, от чистого сердца: ведь в жизни, где нет веры, нет и ненужных усложнений: ни чувства вины, ни необходимости делать то, чего не хочешь – только реальность. А нужно ли нам еще что-то?

– А оно так и должно быть перевернуто?

– Кто?

– Распятие.

Ката взглянула на распятие и поняла, что Фридьоун прав: оно действительно висело вверх ногами. «Нет», – ответила она, встала, сняла распятие со стены и положила в ящик на кухне.

Потом они попили кофе и поболтали о том о сем. Фридьоун сказал, что работает в этой фирме недавно, а раньше он жил в Дании, – но, когда Ката решила расспросить его об этом подробнее, не стал отвечать. Вынул договор и сказал, что покажет Кате, что они уже сделали, и научит этим пользоваться, прежде чем дать ей подписать бумаги. Она вышла за ним в гараж, прихватив с собой свою чашку кофе.

– До вашего мужа не дозвониться, – посетовал Фридьоун. Ката закурила сигарету и подняла ворота гаража. Постепенно тот заполнился белым дневным светом. – Я ему звонил и по рабочему, и по мобильному.

– Он на операции был.

– В больнице мне сказали, что он в тот день вообще не приходил.

– А когда это было?

– В пятницу.

– Так он же на конференции! – вдруг вспомнила Ката. – А домой приедет сегодня в течение дня. – Она ощутила на себе этот взгляд Фридьоуна: настырный, но вместе с тем отеческий.

Потом Ката позволила ему устроить себе обход дома и сада и показать новые оконные стекла, главный компьютер в гараже, датчики движения и прожекторы. Закончили они в прихожей, у компьютерного экрана, и Фридьоун показал ей, как вводить код и настраивать систему, в зависимости от того, есть ли кто-нибудь дома. Она подписала договор.

– И еще вот что. Мне нужен личный номер вашего мужа.

Ката обнаружила, что забыла его последние цифры. Она сказала, что сейчас сходит уточнит, поднялась на второй этаж, села на корточки у письменного стола, где, как она знала, Тоумас хранил свои документы, выдвинула ящик и стала листать: страховка, зарплатные ведомости, свидетельство о рождении, справки о прививках для путешествий… Она разложила их по столу – и уже успела забыть, что именно искала.

Один из документов был крупнее и более пышно оформлен, чем другие. Присмотревшись, Ката поняла, что это «сертификат подлинности» кукольного домика: в правом верхнем углу стоял штемпель магазина в Бостоне, а под ним – информация о домике: год и страна постройки. Домик был сделан в Будапеште.

– Венгерский, – пробормотала Ката.

Совсем как Элисабет Батори.

Она поглубже зарылась в ящик и нашла старые паспорта Тоумаса. Пролистала их – и, как и подозревала, обнаружила там штампы из Венгрии. Десять или одиннадцать лет тому назад Тоумас ездил в Будапешт, один, читать лекцию в тамошнем университете, у которого были с Исландией тесные связи: исландцы, не набравшие достаточно баллов, чтобы продолжать обучение в университете на родине, часто отправлялись в венгерские медицинские вузы и получали степень там.

Ката сунула сертификат себе в карман, спустилась и показала Фридьоуну один из паспортов. Он записал у себя личный номер Тоумаса и сказал, возвращая документ:

– Вот теперь все довольны… А кто из вас все-таки первым решил поставить эту систему?

– Так захотел Тоумас.

– По какой-нибудь особой причине?

Ката помотала головой и зажгла еще одну сигарету, хотя ей не особенно хотелось.

– Ну, не знаю… Из-за проблем с моей дочерью.

Фридьоун достал кошелек и подал ей визитную карточку.

– Если что-нибудь случится – звоните, не стесняйтесь: мало ли, машину угонят или велосипед, или еще что-нибудь там… Если у вас начнутся проблемы, то у меня есть знакомые, которые смогут их решить, если полиция не справится. Ничего невозможного нет, вопрос только в цене.

На визитной карточке нигде не было написано «Вулкан»: только имя Фридьоуна и номер мобильного. Он подмигнул ей, попрощался и ушел.

* * *

– Ничего невозможного нет, вопрос только в цене, – бормотала себе под нос Ката, а в ее голове теснились догадки. Она не стала обращать внимания на вибрирующий в кармане телефон, закрыла глаза и попыталась сосредоточиться:

Тоумас начал ходить в магазин кукольных домиков – по его собственным словам – в Америке, примерно в то же время, когда начал оперировать. Когда взрослые начинают интересоваться куклами, в этом вообще есть что-то патологическое, что указывает – в лучшем случае – на глубокий невроз и вплоть до расстройства личности. Когда домик купили, Ката сразу навела об этом справки.

Поездки в Венгрию.

Домик из Венгрии.

Что отразилось на лице у Тоумаса, когда она как-то раз спросила его, откуда домик? Стыд? Если б не Батори, Вала не пошла бы тогда на танцы. Молчание и бездействие Тоумаса после ее исчезновения было бы проще объяснить, если допустить, что его сковывал стыд. А рисунки, сопровождавшие письма? Их схематичная точность была как будто взята прямо из медицинских пособий! Или ненависть Батори к религии и школе (Тоумас как-то обмолвился, что в школе его травили), и это подчеркивание в письмах, что мама «несносная»… По крайней мере, полицейские были правы, что в этих письмах стратегия была слишком продуманной для тупого качка-наркодилера, у которого все равно есть масса других способов завлекать молодых девушек, кроме журнала «Юношество»… Хильмар сказал: «С высшим образованием».

Ката открыла глаза, поднялась и в растерянности сделала несколько кругов по гостиной.

Работа хирургов чрезвычайно трудна, и в свои первые годы в профессии Тоумас говорил, что ему нужна какая- нибудь разрядка, и о том, что к концу дня его охватывает апатия (как бы удачно ни прошла операция), желание забытья или глубокой близости, в исполнении которого он уже отчаялся…

А когда же он перестал об этом говорить?

Насколько Ката знала хирургов, она могла сказать, что после нескольких лет в профессии они превращаются либо в святых, либо в чертей из ада; если хирург перестал разговаривать и имеет вялый и отсутствующий вид, это говорит только о том, что он затаил от других какой-то секрет. Тоумас уже много лет ходил как неживой – это факт. Когда они только познакомились, он увлеченно болтал о том о сем – о классической музыке, эпохе Возрождения, Великом переселении народов, просторах вселенной, новостях; порой всплескивал руками, сетуя на устройство мира, расхаживал по комнате. Главные черты в людях с годами не меняются. И если убеждения оказались бы слишком мелким предметом для страстной самоотдачи, он мог бы со всей страстью посвятить себя хирургии – такой человек обладал силой воли, жаждой признания, сдерживаемой неуравновешенностью, которая вела его по жизни через все эти часы в одиночестве в библиотеке и суточные дежурства, где более опытные врачи вытирают об него ноги, – а получив диплом, Тоумас попал в нечеловеческую среду операционной, где при десятичасовой операции каждую секунду необходима полная сосредоточенность. Такая личность наверняка более сложна, чем Ката привыкла считать; его внутренняя страстность не исчерпалась на работе, не исчерпалась за все это время.

В нем открылась бездна, и Ката увидела ее, закрыв глаза: там клубилась темная, золотисто-алая страсть, полностью скрытая в течение их тихих будней за завтраком и в спальне. Но о ней недвусмысленно свидетельствовали его походы в «магазин миниатюр» в Бостоне.

И ведь ту подписку на журнал «Юношество» оформил именно Тоумас: сам предложил это дочери (хотя от него вряд ли можно было ждать, что он предложит журнал явно христианской направленности!), – а через некоторое время в журнале появилось объявление о друзьях по переписке, как будто нарочно созданное для характера Валы. Нет ничего невероятного в том, что он сам начал писать все эти письма, чтобы дочь не стала верующей дурочкой, как мамаша, и в самом начале в них выражалось отвращение, затем они стали все более злыми и бурными, а кончилось все вообще полнейшей необузданностью…

Да, это точно он.

24

Ката свернула к морю и поехала по берегу до самого мыса Гранди, мимо зданий-коробок, в которых располагались магазины и фирмы, и приблизилась к большому зданию с вывеской «Склад». У Кольбрун дома места было много, но Ката не хотела обременять ее своими вещами: всем этим барахлом, которое ей было не нужно, но которое она все равно взяла с собой из дому.

Ката оформила договор на минимальное помещение для хранения и заплатила за два месяца вперед. Сказала, что торопится, и подкупила сотрудника склада пятитысячной купюрой, чтобы он вынул коробки с вещами из ее багажника и расставил их в помещении. Ей выдали ключ и сообщили, что она может входить к своим вещам в любое время между восемью утра и десятью вечера и что ставить кого-либо в известность об этом совсем не нужно.

– Людям так удобнее, – заметил сотрудник довольно веско, словно давая понять, что посетители склада хотели бы свести общение друг с другом к минимуму – забирать свои вещи или привозить их незаметно для других.

Когда Ката ехала обратно в центр города, зазвонил телефон. С ней пытался связаться кто-то из Центральной больницы, причем уже не первый раз за день. Немного погодя ей пришла эсэмэска, но Кате было лень ее читать. Тоумас должен был приземлиться в первом часу, значит, он уже дома. Но, скорее всего, поехал прямо из аэропорта к себе на работу за каким-нибудь неотложным делом – например, чтобы руководить операцией, которую ему позволили провести, хотя он только что с дороги, – ведь Тоумас был знаменитостью в своем отделении…

Ката не поехала прямо к Кольбрун, а свернула, припарковала машину у ларька с хот-догами, вылезла, перешла переулок Хапнарстрайти и вошла на почтамт на Эйстюрстрайти[21]. Там стояла большая очередь. За прилавком находилась женщина во флисовой кофте; волосы у нее были коротко стриженные, мышино-бурые, совсем как у Каты. У той уже готов был вырваться смех, но она зажала ноздри и наклонилась вперед, чего раньше никогда не делала. Сколько же на свете Кат? Та, квадратная, бывшая раньше, трудяга, заботившаяся о маленьком квадратике в городе, который громили, выметала и вычищала его, пока вокруг полыхали пожары… Чтобы переобнимать всех этих Кат, жизни бы не хватило, каждую минуту рождалась новая Ката!.. Пожилые туристы из Германии покупали открытки, какая-то телка обменивала квитанцию на коробку, в которой лежали, допустим, фаллоимитаторы, рекомендованные в «Новой жизни» или на какой-нибудь презентации сексуальных игрушек у подруги на улице Бустадавег, для того, чтобы пробудить энергию «богини»…

– Ну и сброд, – произнесла Ката себе под нос.

«А ты знаешь, кто такие телки?» – спросила она сама себя.

«Да».

«А ты когда-нибудь сталкивалась с качками?»

«Ну конечно. Только скачками передвигаться неудобно».

«Вот именно. А лица… Знаешь, что такое лица?»

Тут подошла ее очередь. У сотрудницы почтамта лицо было – ужасно обыкновенное улыбающееся лицо. Она взяла паспорт и бумажку, на которой Ката написала имя Тоумаса и название почтового ящика из журнала «Юношество». Та сказала, что пришла проверить ящик мужа.

– Он сам не может: в аварию попал. У меня с собой его паспорт и доверенность на проверку почтового ящика.

Сотрудница взяла бумаги, рассмотрела их, открыла паспорт на первой странице и покосилась на Кату.

– Вообще-то он просрочен, – сказала она, но не стала делать из этого проблемы, а спросила, знает ли Ката номер ящика. Затем вышла в заднее помещение, и ее долго не было.

Вернувшись, она сказала, что проверила номер по базе данных. И оказалось, что этим ящиком больше не пользуются.

– Как и большинством из них. После того, как появился Интернет… А вы уверены, что это тот номер?

Ката ответила утвердительно.

– А разве ящик зарегистрирован не на его имя? – спросила она.

– Не вижу… Ящик с этим номером больше года назад был закрыт; я не вижу, на кого он был зарегистрирован раньше.

– Муж ждет очень важную посылку, – сказала Ката, и ей показалось, что женщина странно на нее посмотрела.

– Увы… А вы могли бы позвонить мужу и спросить его, тот ли это номер?

– К сожалению, он сейчас не может разговаривать, ему очень плохо. Поэтому он сам и не пришел, понимаете? А может, этот ящик в другом почтовом отделении?

– Если номер правильный, то нет. Какая жалость… Тоумаса я помню, он сюда часто заходил; правда, давно… – И женщина поспешила прибавить, что Тоумас оперировал ее мужа, поэтому она его и запомнила.

– И часто он к вам приходил? – спросила Ката.

– Одно время – да. Несколько лет назад. Но я его уже давно не видела. А авария серьезная?

Ката ответила, что он при смерти и долго не протянет. Затем поблагодарила за помощь, поспешила на улицу и села в машину. Машинально залезла в бардачок, где у нее хранились таблетки от аллергии, и проглотила две.

Зазвонил телефон, на экране высветился номер Инги. Ката не помнила, какой сегодня день, но, очевидно, уже настал пресловутый день проводов подруги из отделения, – что и объясняло сегодняшние многочисленные звонки оттуда.

Послеполуденное освещение было серым, в воздухе – студеная тишь. Ката не могла быть одна. Тут ее мозг пронзила мысль, все в одночасье стало ясным, и она поняла, что ей надо искать помощи, окружить себя людьми. В этом мире так много любви; за постоянным движением и столкновениями, сводками новостей длиной в целый день, суетой, ссорами таится глубокий покой, который поднимается словно туман из озер вечности – и вот в самый неожиданный момент он пробудился в ней. Ката ощутила «присутствие» – так она назвала это про себя – и поняла, что всё в порядке. Так уж оно было.

– До свидания, – пробормотала Ката и попыталась примерить на себя, каково это было бы: окружить себя людьми, сходить на вечер проводов Инги… Как давно она в последний раз приходила на работу? Туда, где лечат ядом. Девушки, заточенные в разных местах замка, в основном в казематах, а также десятки частей тела на разных стадиях разложения. В ходе судебного процесса над Батори были изучены следы ее пыточной деятельности, которые выявили нанесение тяжких телесных повреждений в течение долгого времени, удушения, удары, пинки, калеченье рук, лиц и половых органов посредством огня; укусы лица, рук и иных частей тела, нанесенные человеком или животными…

Ката направилась в сторону больницы, мимо серого университета и красного здания, окруженного рвом с водой. Пока ждала на перекрестке, почувствовала, как ее охватила безудержная радость; краски стали яркими и мягкими, трава на ближайшем островке безопасности – желтой от дремлющего на ней солнечного света. Припарковывая машину у входа, Ката не чувствовала ног на педалях, но при входе в здание тряхнула ими, и они вновь ожили.

Если верить часам, время капельниц уже закончилось, амбулаторные больные ушли домой и началась вечеринка. Ката засмеялась про себя. Едва она вошла в отделение, как услышала гул голосов и увидела в дверном проеме канцелярии двух сотрудниц в костюмах (одна из них хохотала так, словно завтра никогда не наступит), а из помещения доносились аплодисменты. Ката поспешно переоделась, повесила на шею магнитную карточку и слегка причесалась перед зеркалом. Глаза в зеркале были узенькими щелками, а все же ей казалось, что вокруг слишком яркий свет. Она ненадолго закрыла их – … обморожение, взрезывание тел, зашивание посторонних предметов в живот, голову или органы размножения, сексуальное насилие, применение кислоты, иголок, гвоздей, молотов, цепей, топоров, ножей, дубин и иных тупых орудий… – побрызгала лицо водой и отправилась на вечеринку.

В ординаторской было полным-полно женщин в белых халатах и один врач – тот, добрый, которого так любили пациенты. Посередине стояла Инга со сдержанным выражением лица и вертела в руках бокал с шампанским, но отпивала из него (насколько Ката ее знала) крайне редко. Ката подскочила к ней, обняла и воскликнула: «Поздравляю!» Когда она разжала объятья, в помещении воцарилось молчание; женщины таращили на нее глаза, будто чего-то ждали.

Речь!

Она поняла, что сделала не так: не произнесла речь. Коль скоро Ката – начальник смены отделения, то как бы само собой подразумевалось, что она должна была произнести речь, когда самый ответственный и понимающий сотрудник сбегает от нее в Коупавог. Ката незаметно сказала Инге «Тсс!» – и по ее жестам поняла, что та хочет поговорить с ней с глазу на глаз: Инга явно собиралась пойти на поводу у своей всеподавляющей скромности и не позволять никаких речей.

– Я произнесу речь, – оповестила всех Ката и тотчас начала.

Она вспомнила точное число жертв Батори – разумеется, оно было неизвестно, но, по всей вероятности, с 1586 по 1610 год от ее рук погибли 650 девушек; по причине высокого общественного положения Батори не казнили, а замуровали в ее собственном замке. Затем сказала, что одно время пыталась звать Ингу с собой на фитнес, но та не хотела. «Такая уж она у нас, Инга: ни на фитнес, ни в бар не ходит – а в церковь и подавно! Просто непонятно, как она живет: всегда хочет только помогать другим – а больше ничего! И ее муж, Пьетюр, тут не исключение!» Вспомнила об исследовании Пьетюра, посвященном креветкам, и засмеялась.

Зал молчал – но по-доброму, и Ката продолжила. Взяла с подноса бокал, пригубила и начала вспоминать, как они с Ингой познакомились в отделении; Инга с самого начала была молчаливой, доброй и ответственной…

– И всегда такой и останется! И с тяжелыми пациентами она сидит – и не устает. Просто устали не знает! Ни в чем, кроме канцелярской работы. Поэтому начальником сделали меня, а не ее. А она не хотела – вот и указала на меня. Всегда такая добрая, а уж ласковая настолько, что всех остальных просто посрамляет… Но она делает еще кое-что. Каждый раз, когда кто-нибудь имеет несчастье умереть, вырезает из газеты «Моргюнбладид» некролог и наклеивает в специальную тетрадочку, но только своих больных. В смысле, Ингин конт-ИНГ-ент. А что нового у твоей бабушки? – со смехом спросила Ката.

Ее прошиб пот, внутри нее все по-странному играло и резвилось, мысли связывались неожиданным прихотливым образом; например, читала ли она «Салку Валку» Халльдоура Лакснесса в колледже? Их с Ингой семьи были излюбленным и хорошо знакомым предметом для обсуждения.

Аульврун перебила ее речь и сказала, что хватит; по залу прошел ропот, и Аульврун с Ниной – молодой наштукатуренной дурочкой, которая училась на медсестру по упаковкам телятины в супермаркете – вывели ее в коридор и дали попить воды. Ката потребовала еще шампанского, а они велели ей подождать врача.

– Если мне сейчас что-то и нужно, то не врач, – она помотала головой. – Нет уж, приведите мне лучше венгерскую графиню! – Сказала, что хочет в туалет, но вместо этого вышла из отделения и заскочила в лифт, который закрылся в тот же миг, когда Аульврун побежала догонять ее.

Ката поднялась на лифте на пятый этаж и с помощью своего волшебного пропуска вошла в то отделение, где работала на заре времен. Большинство медсестер были ее приятельницами, но она никого не встретила. Прошмыгнула мимо палат и нажала на дверную ручку операционной № 5, как будто шла туда по делу. Принявшись тереть руки над раковиной, заглянула через окошко в саму операционную, где стояла свита Батори, склонившись над красным склизким отверстием, распяленном сальными крючьями. Все они были в длинных зеленых одеяниях и масках, но Тоумаса Ката узнала сразу: он держал себя более прямо, чем другие, и, казалось, ему было приятнее в этой обстановке.

Она надела маску – а перчатки не стала, – толкнула внутреннюю дверь и прищурилась от яркого света. Звучала музыка: «Токката и фуга» Баха, излюбленная мелодия Тоумаса на протяжении десятилетий (а от Стрейзанд он никогда не был в восторге). Проходя через комнату, Ката прихватила с подноса скальпель, сощурила глаза и со всей силы вонзила его в спину Тоумасу.

25

Он издал сдавленный крик, развернулся и стал пятиться от нее. Она – за ним и снова ударила. Сказала что-то про Валу – но это было уже неважно, они за свою жизнь уже наговорились. Затем ударила его скальпелем в живот, один раз и второй; кто-то схватил ее сзади, но она вырвалась, дернув рукой в сторону женщины, сорвавшей с себя маску. Та велела Кате успокоиться и посмотреть ей прямо в глаза, но Ката эту уловку знала: она не буйный пациент, которого надо утихомирить и заставить спать, – а вменяемая мать, защищающая свою дочь.

Она выбежала из операционной, выронила скальпель, задвинула дверь столом и ринулась вон из отделения. С помощью своего пропуска выбралась в коридор, который вел вниз, в приемный покой, а оттуда – на улицу. Моргнула – и вот она уже сидит в машине, моргнула еще – и едет вдоль берега. Ноги и все тело онемели; машина двигалась между столбов и фонарей. Ката вынула сигарету, но вставить ее в рот не смогла и увидела в зеркале, что до сих пор сидит в маске. Она стрясла ее вниз – и тут же на боковом стекле выступила трещина и машину отбросило в сторону. Ката затормозила, но продолжала ехать. Моргнула – и вот она уже на парковке возле здания с вывеской «Склад».

При входе никого не было. Канцелярия справа была закрыта, только красные лампочки мигали в темноте. Ката осторожно шагала по освещенным коридорам и вглядывалась в номера в их конце. На ключе, который она держала в руке, было написано 220, 22 или 12 – она забывала это тотчас, как только поднимала глаза, чтобы взглянуть на таблички с номерами. Воздух в помещении был холодным.

В одном из коридоров послышался шум; заглянув за угол, Ката увидела спину человека в униформе, который говорил что-то, склонив голову на плечо. Она на цыпочках ушла прочь и принялась вставлять ключ в замки на дверях с теми или другими номерами; наконец одна дверь открылась. На потолке зажегся ослепительно-белый световой луч-меч, осветивший ее вещи, сваленные в кучу на полу: мячик, бывший одновременно фотоаппаратом, коробку с флейтой, фотоальбом, кукольный домик, косметичку и чемодан с одеждой, который она собиралась взять с собой к Кольбрун, но в итоге, очевидно, оставила здесь. Так как было холодно, Ката открыла этот чемодан, надела первый попавшийся свитер и другую одежду, пожевала таблетки от аллергии из коробочки, которую захватила с собой из машины, и села на чемодан. Чтобы уж наверняка впасть в забытье, проглотила еще несколько таблеток, пока их совсем не осталось.

Тогда она легла на спину и стала смотреть в потолок – и ждать.

«Что я сделала? – вдруг спросила себя Ката, вновь села и осмотрелась вокруг. Она была не дома, не в жилище своих родителей, не в объятьях Тоумаса, в комнате Валы или у Кольбрун дома. Она находилась в незнакомой светлой комнате; стены были ползучим туманом, а тело – таким по-странному тяжелым, и его было трудно передвигать. На полу под ней был крошечный домик, и она парила высоко над ним, а потом спустилась на землю рядом. Комнаты, каждая в отдельности, были словно воспоминания из другой жизни. Когда Ката закрыла глаза, перед ней предстали все квартиры, в которых ей довелось пожить на своем веку, расположение комнат относительно друг друга, тишина в каждой из них. Все они купались в мягком свете – ни холодном, ни теплом, словно свет зимнего солнца, которое робко заглядывает в окно во вторник утром. В таком большом количестве мест Ката не жила; она порхала по комнатам в доме своего детства на взморье Айиссида, по подвалу на улице Лёйваусвег – их первом с Тоумасом совместном жилье, по большому типовому дому на окраине Бостона, по дому на Мысе. Во всех этих местах она различала очертания пейзажа за окном, в также видела мебель, украшения, царапины на паркете, потертости на диванах, и могла, когда хотела, сильнее проявлять определенные вещи, словно они лежали у нее на ладони.

Ката немного поиграла этим всем – и вдруг поняла, что тишина во всех этих местах одинакова, хотя в разных комнатах она была глубже или поверхностнее; но этот особый оттенок тишине придавало не расположение стен и не вещи, а только ее собственная личность, какое-то ее глубинное средоточие, сразу ускользавшее от всех слов и

26

определений. Она чувствовала доброту и ум, которые без мысли вели ее по суматохе будней, и еще что-то другое – похуже; что-то, что неожиданно обрушилось на нее. Что-то случилось: что-то настолько особенное и непоправимое, что от одной мысли об этом ей становилось дурно. Она наклонилась и стала провоцировать рвотные позывы, пока не почувствовала, что ее глаза вот-вот вылезут из орбит.

Когда приступ прошел, Ката осмотрелась вокруг: она находится в прихожей домика. На стенах были бурые пятна, похожие на водоросли, плавающие в море. Посреди прихожей валялся сломанный стул, пол был усыпан битым стеклом, а под потолком болталась веревка с петлей на конце.

– Здесь кто-то с кем-то выяснял отношения, – сказала Ката, ни к кому не обращаясь, и сама вздрогнула при звуках собственного голоса. Рядом со стулом лежал нож в коричневой лужице, словно пол вокруг него растаял. «Куда все подевались?» – пробормотала Ката и увидела кровь, залившую лестницу на верхний этаж – этаж, на который она никогда не ходила. Вверху лестницы был свет, такой резкий, что Ката отвернулась и пошла не туда, а пересекла прихожую и приблизилась к дверям, которые, как она догадывалась, вели наружу – что бы это ни значило.

Ката открыла дверь и вышла наружу. Ее окружил чистый, но холодный свет, в котором она снова могла дышать, и когда испуг улегся, она осмотрелась. В одном углу сада было удивительно красивое дерево, которое Ката и раньше заметила; оно мощно и высоко раскинуло свои ветви. На них набухли почки, и Кате показалось, что она чувствует, как жизненная сила течет вверх по его стволу к небесам.

В середине сада она наконец нашла девочку. Та нежилась в шезлонге и щурилась на крошечное солнце в небесах.

Ката поздоровалась, и девочка ответила на приветствие. Рядом с ней стоял пустой шезлонг, и Ката спросила, не занято ли там. Она так устала, что ей было тяжело поддерживать себя в вертикальном положении.

– Нет, я его специално для тебя принесла, – ответила девочка. – Ляг, отдохни.

Ката опустилась в шезлонг: он был мягким и уютным.

– А откуда ты знала, что я приду? – спросила она.

– А разве ты уходила?

Ката задумалась, но не знала, что ответить.

– Наверное, я просто спала, – наконец проговорила она.

– Это я тебя дразню, – сказала девочка. – Я прекрасно знаю, откуда ты пришла. – Лицо у нее было голубоватое, цвет напоминал морозильник в супермаркете, – но иногда делалось зеленым или просто белым, словно кожа была покрыта толстым слоем глазури.

Ката вновь ощутила тошноту, но решила все-таки что-то сказать:

– Ты такая белая… Давно загораешь?

– Да, очень давно. А разве не видно?

– Нет. А почему же ты такая белая?

– От солнца, конечно.

– А разве от солнца не темнеют?

– Темнеют? – Девочка помотала головой. – Почему ты так решила?

– Ну, когда ты загораешь, кожа у тебя темнеет. На солнце ведь загорают специально для этого. По крайней мере, ты не читаешь и в море не плещешься.

– От солнца не темнеют. Откуда ты это взяла?

– Во всяком случае, от него не белеют.

– Интересная мысль. – Девочка резко села и повернулась к Кате. – А ты мне вот что скажи. Если на улице солнце, а ты не хочешь перегреться, то какую одежду наденешь: белую или черную?

– Белую.

– Совершенно верно. – Девочка кивнула. – Вот и здесь то же самое: если долго лежать на солнце, то организм среагирует на это не тем, что будет темнеть и впитывать больше солнца, а тем, что станет белым. А как же иначе?

Ката призадумалась, но не знала, что возразить. Она закрыла глаза и почувствовала, что ей необходим отдых – долгий восстанавливающий отдых. Но даже после того, как она легла, ей было очень трудно успокоиться: мешали тошнота и холод, который охватывал ее через равные промежутки и под конец стал настолько лютым, что у нее задубело лицо и пальцы на руках и ногах.

– Мне нужно отдохнуть, – сказала Ката, и после этого они долго молчали. Белое солнце текло внутрь, за веки. Ката сидела в белой приемной и ждала, пока в белизне рождались солнца, отплывали друг от друга и рассредоточивались по белому пространству.

Когда она открыла глаза, девочка тормошила ее.

– Нам нельзя спать, – сказала она и помогла ей подняться. Затем заявила, что хочет разогнать кровь, и Ката дала ей протащить ее с собой несколько кругов по саду. Солнце не увеличивалось и не уменьшалось, и было все таким же холодным.

– Ты у бога, милая моя? – спросила Ката, но девочка не отвечала и провела ее еще несколько кругов по саду. – А где те трое, которые были здесь раньше? Ты с ними что-нибудь сделала?

– Позже увидишь, – ответила девочка.

– А я сюда еще вернусь?

– Да.

Они остановились под деревом. Закрыв глаза, Ката ощутила жизненную силу, струящуюся от него, и увидела, что на ветвях то тут, то там висят апельсины: рыжие, круглые, пышущие жизнью. И постепенно взбодрилась.

– Что ты здесь делаешь, Вала, родная? – спросила Ката; она больше не могла сдерживаться.

– Я не Вала, – ответила девочка. – Валы больше нет.

– Зачем ты так говоришь… – Ката ненадолго задумалась. – В смысле, ты имя сменила?

– Тут нет имен. Имена только у вещей.

– Не знаю… – Кате это показалось неправдоподобным, и она лишь промычала в ответ.

Девочка взглянула ей в лицо, решительно и немного холодно.

– Тебе придется меня оставить, понятно? Иначе нам обеим несдобровать.

Ката опустила глаза и увидела, что девочка крепко ухватилась за ее предплечье.

– Попробую, – сказала она, и девочка тут же ослабила хватку. Чуть-чуть отошла, но затем обернулась, и выражение лица у нее было уже менее суровое.

– Перед тем как расстаться, я хочу тебе кое-что сказать.

– Я боюсь, – сказала Ката и поняла, что это правда. Она уже давно боялась.

– Слушай меня, – велела девочка, и Ката послушалась. – Вскоре ты встретишь человека, который изменит твою жизнь, а ты – его жизнь. Ты знаешь этого человека. Он следовал за тобой – как тень. Но ты была слишком слепой и не видела его. Когда ты его встретишь, он будет сидеть с лицом, закрытым волосами, а сам он покрыт землей.

Ката кивнула:

– Понимаю. Лицо закрыто волосами.

– А за ним придут еще трое, и у них лица тоже закрыты волосами. У этих троих нет тела. Только головы. Они – призраки.

– Призраки?

– Призраки. Если ты заглянешь им в лицо, агония у тебя будет долгой и трудной, но ни хорошей, ни плохой. Тогда больше ничего не изменится, и твоя судьба будет запечатанной. Запомни это.

Девочка развернулась и зашагала прочь, а Ката бросилась за ней вдогонку и попросила обождать.

– Расскажи мне еще! Что я должна делать? – Она вцепилась в девочку и развернула ее.

– А это ты сама решай. Я могу сказать тебе еще одну вещь, но это ничего не изменит: в следующий раз ты попадешь сюда не по своей воле. Понятно?

– Я не знаю…

– Ты окажешься здесь по решению другого человека… И тогда мы снова встретимся, но ненадолго.

Девочка замолчала, словно обдумывая, сказать ли ей что-нибудь еще, а потом бросила: «Пока».

– Куда ты? – Ката всплеснула руками и по выражению лица девочки поняла, что та больше ничего не скажет. Девочка ушла, не оборачиваясь, и скрылась за углом дома.

Ката осталась под деревом одна. Слова девочки врезались ей в память, и чем больше она о них думала, тем более нелепыми они казались, и под конец Ката решила не придавать им особого значения. Из травы к ее подошвам поднималась жизненная сила, и мало-помалу она, ошалев от радости, сделала несколько бодрых шагов по лужайке. Движимая этой новой энергией, приблизилась к забору, окружавшему сад, поводила глазами по улице, по окрестным домам и поняла, что, конечно же, дом был не сам по себе, он наверняка входит в состав города или хотя бы городишки.

Улица была тиха и пустынна, дома на ней казались покинутыми. На одном конце улицы стоял серый туман, а на другом вздымалась удивительно крутая вертикальная гора, возвышавшаяся над всей округой. Внизу у горы были зеленые склоны, но чем дальше вверх, тем желтее они становились, а еще выше шли песок и щебень, и на самом верху – отвесные черные утесы, терявшиеся в облаках.

Март

2 марта

Всю жизнь, сама того не осознавая, я хотела, чтобы я была взрослая и одна. Возможность быть хозяином собственной жизни – и одиночество. Большинство моих воспоминаний окрашено одиночеством. Между мной и миром всегда была пропасть. Я пыталась навести через нее мост: посредством семьи, работы, бога и многого другого, но, наверное, мне это не нужно. Наверное, одиночество – это не так уж и плохо. По крайней мере, я никогда не бывала настолько одна, как сейчас.

4 марта

Пошла на встречу с кадровиком в больнице и сказала (как можно смиреннее), что хочу вернуться на работу. Я сама завела разговор о случившемся – все равно, по-моему, в больнице об этом уже все знают. Я сказала, что пока не решаюсь вернуться в онкологическое отделение, но готова работать в каком угодно другом. Хоть в отделении «Скорой помощи», хотя там дежурства бывают длинные и трудные. Я чуть было специально не попросила направить меня туда, а ведь для человека с таким опытом работы, как у меня, это ни в какие ворота. А они решили пока направить меня туда, чтобы проверить, можно ли мне доверять. Кадровик сказал, что он «подумает над этим», – это явно подразумевало, что он собирается позвонить Тоумасу и прозондировать почву. (Тоумас звонил мне, чтобы поболтать. Он признался, что дал мне хорошую рекомендацию, но только чтобы мы с ним не были в одном и том же отделении, а я продолжала лечиться. А то вдруг я опять наброшусь на него с зажимом для сосудов и попытаюсь заколоть им его в живот.) Но в нашей стране осталось так мало хороших медсестер, что вряд ли в больнице мою кандидатуру отвергнут.

Терапевт Г. прописал мне «Эсциталофарм», слабодействующий препарат СИОЗС, применяющийся против депрессии и навязчивых состояний. Самый тяжелый период адаптации уже прошел, и сейчас я ощущаю прилив энергии и чувствую, что стала не так зла и беспощадна к самой себе.

В последнее время мне несколько раз снился один и тот же сон. Будто я на площади Эйстюрвётль зимой, идет снег, и снежинки скапливаются на земле и на удивление медленно и красиво поднимаются к небесам. В ладони я держу обжигающую желтую точку и, когда смотрю на нее, как будто что-то вспоминаю.

10 марта

В последние дни много ездила в торговый центр «Крингла». А также заезжала в ИКЕА, «Хабитат» и магазин электротоваров «МАХ» – все это большие складские помещения за городом. В ИКЕА есть что-то такое, внушающее искреннее доверие: во всех этих отсеках, сделанных похожими на настоящие комнаты, эдакие куски идеальных жилищ. Ну, пусть не идеальных, но хотя бы таких, где царит безупречный порядок, где каждая вещь служит своему предназначению и находится строго на своем месте. И это странно, потому что многое из этого не выдерживает более детального рассмотрения. Если открыть холодильник, то там не зажигается лампочка, в кранах нет воды, цветы пластмассовые, а книги на полках, очевидно, ни разу не открывали. Они там только «для мебели», и авторы у них у всех совершенно неизвестные. Мне показалось, что там стояла одна книга Хайнесена[22], но когда я подошла поближе, это оказался какой-то Хайфенберг. Кто этот Хайфенберг? (Меня это так зацепило, что по приходу домой я стала искать его в Интернете, но не увидела никаких признаков того, что он вообще писал книги: ни на «Амазоне», нигде. Кажется, такого имени вовсе и не было. Нигде, кроме магазина ИКЕА.) По дороге домой купила сэндвич в кафе «драйв-ин». По вечерам – фитнес, а иногда и по утрам. Силы крепнут.

11 марта

Моя новая квартира – на верхнем этаже синего дома, обитого рифленым железом, стоящего на улице Бергсдатастрайти, недалеко от Скоулавёрдюстиг. Она всего 40 квадратных метров: кухонный уголок, крошечная гостиная, еще более крошечная спальня и ванная под скатом крыши. В гостиной двуспальный диван, в спальне односпальная кровать.

И чтобы закончить эту запись чем-нибудь веселым: я курила на заднем дворе и заметила, что он весь засыпан обгорелыми палочками от петард. Что это значит, не знаю.

13 марта

Заставила себя пролистать старый фотоальбом, чтобы найти фотографии себя. Лежала на полу и целый час ревела (просто диву даешься, как холодно это звучит сейчас, когда я пишу об этом). Мне еще никогда не было так плохо! И вот, я нашла снимки, на которых я:

А) ребенок;

Б) подросток;

В) взрослая.

Их надо было поставить на видное место и смотреть на каждую из них с позитивным настроем по пять минут в день. По предписанию Г. (Он еще велел мне вести этот дневник.) Я чувствовала себя дурой, зацикленной только на себе. Цель этого действия – чтобы я научилась любить себя. Или прощать, я точно не помню. Попыталась не смотреть на другие фотографии в альбоме. На всех них – люди, которых в моей жизни больше нет.

20 марта

Снова встречалась с кадровиком. Через неделю выхожу на работу в отделение «Скорой помощи». Он спросил, точно ли я хочу туда, и смотрел на меня, будто я не в себе. Я сказала, что больше никуда не хочу. Может, он хотел сперва испытать меня в каком-нибудь более спокойном отделении, проверить, можно ли мне доверять? Я могла бы пойти в «Анализ крови» или «Рентген», в больнице много где народу не хватает, – но мне хочется побольше экшна. Уж не знаю, что меня так влечет в это отделение. Наверное, ощущение, что круг замкнулся и будет какое-то новое начало: ведь в «Скорой помощи» я в последний раз работала, когда мы с Тоумасом жили в Америке.

23 марта

Наверное, не надо об этом писать – но иногда я вижу Валу, ее лицо и все вспоминаю; вижу ее одну, вдали от дома, в лесу на Эскьюхлид, вдали от защиты, любви и всего, что есть на свете хорошего. И тогда я плачу, пока лицо не краснеет и не опухает, как сейчас. Впадаю в отчаяние, что ничего так и не исправилось. Надо это бросать. Г. подчеркивал, что мне надо избегать мыслей о том, чего уже не изменишь, перестать замыкаться в своем личном аду неразрешимых проблем. Избегать плохих мыслей. А если не получается – то дать им волю, а затем переключиться на что-нибудь другое. Домыть посуду, сходить погулять…

С гневом все проще. Но иногда он не дает мне уснуть: жгучая ярость, которая что-то от меня требует. Я поговорила с Г., и он сказал, что гнев – это естественно. Но что в связи с ним есть кое-какие опасения. Что он бесполезен, что изводит человека. Что он – противоположность выздоровления и что питается сам собой, идя по такой темной спирали, в которой я теряю саму себя. Гнев – это другая крайность по отношению к печали, и одно питается от другого. И если я буду заигрывать с гневом – этот приступ перерастет в печаль.

А если заигрывать с печалью, спросила я, то гнев увеличится? Он подтвердил. Вот как все просто. Я пока не рассказывала ему про кукольный домик и таблетки. Наверное, и не буду.

27 марта

Отделение «Скорой помощи» оказалось таким, как я и думала. Светлое, окон нет, сотрудников не хватает. У них непомерная нагрузка – но другого и лучшего рода, чем то, к чему привыкла я. Это можно сравнить с рытьем траншеи на мощном экскаваторе. Онкологическое отделение – это, скорее, как археология: осторожненько вычищать щеточкой. А здесь контакт с врачами больше. Они ставят диагноз, назначают лечение, если есть какие-то трудности, а я забочусь о пациентах. Первые мои случаи (и врача, которому я ассистировала в промежутках между тем, как тот носился по другим местам) были: пожилая женщина, упавшая в душе; восьмилетний мальчик с парализующей болью в животе; подросток, который врезался в столб, когда убегал от какого-то своего мучителя. Их всех аккуратно обслужили и отправили домой, снабдив таблетками, мазями или пластырями. Или к другим специалистам на дальнейшее обследование. У мальчика боли в животе появились оттого, что яички опускались в мошонку, но опустились не туда или перевернулись. Это был самый сложный случай за день. Надеюсь, ему станет лучше. И ничего гнетущего или смертельного. И это меня не разочаровало! До чего же это хорошо – когда ты сделал что-то полезное и пообщался с людьми!

Апрель

1 апреля

Я уже целую неделю ничего не писала. Там, внутри, слишком много думать неудобно. До сих пор прихожу в себя после визита в психиатрическое отделение: я так боюсь, что опять сама попаду туда…

Г. задал мне домашнее задание: составить описание дня, в который исчезла Вала, как можно более подробное. Я думала, что не помню ничего, но вспомнила, когда начала писать.

2 апреля

Мне так тяжело, что у меня забрали мою жизнь… Думать бесполезно – и все же я думаю.

Светлые моменты: Кольбрун отвезла меня в «Уорлд класс» возле бассейна на Сельтьяртнарнесе, чтобы я купила туда абонемент на год. На обратном пути мы колесили по городу, лизали мороженое, глазели на парней. Кольбрун ведет переписку со своим парнем, который наполовину иностранец, и часами зависает в «Скайпе». Он хочет пригласить ее в гости в Монреаль и попутешествовать с ней по Южной Америке. Кольбрун ждет, пока на работе ей дадут годичный отпуск в связи с учебой, получить который у нее, как она утверждает, есть все шансы.

5 апреля

Г. обсуждал со мной гипноз: соглашусь ли я на него. Я пока что отказалась, но эта тема меня заинтересовала. Он объяснил, что терапевтический гипноз не имеет ничего общего с тем, который показывают по телевизору или на сцене. И что первый состоит только из расслабления, и никаких приказов гипнотизер не отдает, кроме приказа расслабиться еще больше, и это облегчает соприкосновение с тяжелыми воспоминаниями и чувствами, которые с ними связаны.

Когда пришла домой, я начала читать о гипнозе в Интернете. Он – своего рода mental block, ментальный тормоз, или стена, которую воздвигли внутри нас, и мы не видим, что за ней. И тогда в наш мозг не проникает ничего, кроме этого приказа: мы пьянеем в стельку по щелчку пальцев, воображаем себя жирафом, видим сквозь одежду, не находим своего носа или грудей и ищем их в зале…

Гипноз применялся при изнасилованиях, в частности в Исландии. Для того, чтобы подчинить человека себе, использовали так называемое rapid induction – быстрое внушение. В большинстве случаев нужно только протянуть руку, как для приветствия, а затем резко поднять руку собеседника, приблизиться к нему вплотную и твердо сказать: «Усни!», «Слушай!», «Замри!» – и человек слушается. Иногда щелкают пальцами перед ухом или просто почесывают пальцем ладонь того, с кем здороваются. Некоторые члены зарубежных преступных группировок в Исландии применяли это для того, чтобы насиловать девушек; что они точно делали, я не знаю, но это упоминалось в интервью с психотерапевтом, который помогает бороться с последствиями сексуального насилия. (Само интервью я нашла в Сети.) Меня также сильно удивило, что гипнологи признают, что гипноз можно применять в преступных целях и что, очевидно, можно заставить человека сделать что-то против его воли так, что потом он ничего не будет помнить. Жуть! Какие же твари так делают? Впрочем, что за глупый вопрос… Я знаю по меньшей мере трех.

6 апреля

Позвонила Хильмару и спросила, что новенького в расследовании. Ничегошеньки. Он спросил, как у меня дела, и я догадалась по голосу, что он знает, что я сделала. Или попыталась сделать. Я не стала развлекать его обсуждением Батори. Я решила больше ни о чем не разговаривать с полицией.

12 апреля

Не знаю, сколько правил я там нарушила за последние дни. А кто учредил для меня эти правила? Какой-то психотерапевтишка. Мама с папой. Во всяком случае, не я! (Как же это просто: медленно-медленно втягиваться в миры, созданные другими, и принимать одно мелкое правило за другим до тех пор, пока наконец не станешь чужой сама для себя, как бы постоянно защищаясь от вечно нагромождающихся вокруг тебя обязанностей.)

Я пошла напролом – и в последние дни разыскала информацию о трех людях и ознакомилась с их блистательными биографиями. Чтобы не ходить вокруг да около, как трусишка, я напишу их имена здесь, чтобы покончить с этим раз навсегда:

Гардар Эйстейнссон. Атли Фрейр Эйнарссон. Бьёртн Аксельссон, известный под прозвищем «Болик» среди друзей и врагов, полиции и журналистов. Я и не знала, что он так знаменит: писал статьи в газетах, давал интервью, его приглашали на радио, а сейчас он собирается представить на телевидении какое-то комедийное шоу, – как бы невероятно это ни звучало. Когда я это увидела, мне стало не по себе. Не помню, что говорили мне о нем полицейские – все это, разумеется, было «секретом», – но они явно хотели пощадить меня: ведь другие люди от него, кажется, без ума.

Гардар отбывает срок – то же самое мне говорил и Хильмар: сел в тюрьму сроком на год и играет там в компьютерные игры, ходит на собрания анонимных алкоголиков и перед сном читает Библию.

Атли и Бьёртн на свободе. Расследование все еще считается «открытым» со стороны полиции, и Хильмар уверяет, что единственное, что мы можем, – это ждать и надеяться, что всплывет новая информация, придет новый свидетель, появятся новые улики…

Сколько мне еще ждать?!

13 апреля

На сайте судьи. is можно ознакомиться с решениями судов первой и второй инстанции, и там много информации обо всех троих: и Гардаре, и Атли, и Бьёртне. Исходя из того, что сообщил мне Хильмар, а также сопоставления судебных протоколов, новостей в СМИ и форумов ясно, кто из этих троих играет главную роль, а кто – второстепенную.

Об Гардара все остальные вытирают ноги. Без сомнения, когда дело доходит до насилия, то он им пригождается. Сильный, тупой, послушный, как собачонка. Преступная «карьера» измеряется нарушениями ПДД, нанесением телесных повреждений, наркодилерством. Но со временем заявлений в полицию на него стало все меньше. На одном из первых судебных процессов было предпринято «измерение умственного развития», которому его подверг назначенный судом психолог. Если верить последнему, то в первые 8—10 лет жизни у Гардара была не развита речь, в школу он почти не ходил, с трудом писал и читал. Его умственное развитие оказалось ниже среднего, а практические навыки – в норме. Я нашла в Сети фотографию Гардара в молодости. Там он стоит возле мотоцикла-«кроссера» и улыбается, потому что победил в какой-то ерунде на пересеченной местности в Хапнарфьорде. На фото Гардар одет в голубой комбинезон, держит в одной руке маленький кубок и улыбается; комплекция у него не толстая и не худощавая. Волосы подстрижены ежиком, глаза прищуренные, маленькие, широко расставленные, челюсть массивная и выдается. Общий вид неуклюжий и глупый. Тогда я увидела его в первый раз.

Атли Фрейр осуждался так же часто, как и Гардар; его преступления – нарушения ПДД, хищение имущества, наркотики, воровство, мошенничество, вымогательства. С шестнадцати лет отбывал наказание восемь раз, и в общей сложности время, которое он провел в тюрьме не условно, составляет чуть менее семи лет, из них два года в Голландии за наркотики. Как и к Гардару, к нему вызывали психолога, когда ему едва исполнилось двадцать. В заключении психолога написано, что Атли «во многих отношениях испытывал трудности», но это нигде и никак не уточнялось. Он отлично читал и писал, получал образование до самого последнего класса колледжа, но был сочтен «морально незрелым». Не умел сдерживать чувства, приходил в ярость сильнее и легче, чем это считается естественным, ему было сложно поставить себя на место другого, и он был способен на «весьма антиобщественное поведение», если хотел произвести на кого-либо впечатление или видел в этом выгоду. До тринадцатилетноего возраста Атли воспитывался в Гриндавике, но потом его семья переехала в Рейкьявик, в район Лёйгарнес.

А с Бьёртном я пока обожду.

14 апреля

Бьёртн Аксельссон. Он у них главный. В отличие от двоих других, его имя в последние годы было на слуху у многих, сперва только в Интернете, а потом и в газетах, – во всех, кроме «Моргюнбладид». Чем и объясняется, почему я раньше никогда не видела его мерзкой рожи. (Тоумас категорически не хотел, чтобы нам приносили «Фрьеттабладид»[23], считая ее «низкопробной газетенкой», а «Де-Вафф» для него просто не существовала – ведь она была бесконечным потоком глупости и злости, обрушивавшимся на читателей, в результате чего массы совсем тупели от раздражения и всякого вздора.) В Интернете я искала информацию по дате и первым делом нашла длинные треды на форумах hugi.is и bland.is; к тому же Бьёртн был весьма активен во всех основных соцсетях вроде «Твиттера» и «Фейсбука». Впервые он упоминается по имени на сайте «dv.is», где его назвали «рэкетир всея Исландии» – и потом это стали повторять все. Там же объяснялось его прозвище «Болик»: потому что он в подростковом возрасте злоупотреблял анаболиками.

Далее о нем говорилось в газете «Де-Вафф» в связи с побоями в доме на Вогар, угрозами в адрес домработницы в Скипхольте, победой на конкурсе бодибилдеров, рекламой спортивного питания и пребыванием в местах развлечений «качков». Я посмотрела в поисковике, кто это такие, но даже близко ничего не поняла, а «телка» – значит, глупая молодая девушка (это Инга мне еще раньше объяснила) …Наверное, для них всегда были специальные слова и даже много слов? В одном из первых своих интервью Бьёртн говорил, что «обожает телочек» и хочет их жрать, жарить, делать из них шашлык и варить в духовке, обожает класть их на хлеб, и чем они моложе, тем лучше… «Не жарьте просроченную телятину!» – высказался он в сетевом интервью о сексе среди молодежи, в котором был представлен как «индивидуальный тренер по бодибилдингу».

На фото Бьёртн кажется в два раза выше и мощнее среднего человека (фото Атли я не нашла), а на его коже – странный оранжевый налет. На губах едва заметная ухмылка, глаза круглые, почти детские, не выражающие ничего, что относилось бы к нему самому, никакого ощутимого чувства – только стойкость и наблюдательность; из-за этого мне даже показалось, что он видит, как я склоняюсь над компьютером.

В общем и целом, из этих обсуждений складывается причудливая смесь здоровья (бодибилдинг и спортивное питание) и весьма отвратительной личности буяна и насильника.

Согласно данным сайта судьи. is его «послужной список» короче, чем у его дружков. В двадцатилетнем возрасте ему вменялось нарушение ПДД, преступления, связанные с наркотиками, и он год сидел в тюрьме за три нетяжких оскорбления действием. А с тех пор – ничего.

17 апреля

Мне сложно понять, что общего у этого человека, Бьёртна, с моей дочерью. Ведь они нигде не упоминаются вместе, нигде ничего не было про Бьёртна и «труп, обнаруженный на Болотах». Как будто они из двух различных миров. Она погибла в одном, а он жив в другом.

А отчего она погибла? Оттого, что ее убили Бьёртн и его дружки. В одном из СМИ Гардар упоминается по имени в связи с указанием на местонахождение трупа, и везде тиражируется его рассказ о том, как он «прогуливался по берегу», а потом все сводится к тому, что «не исключена версия самоубийства». И нигде ни слова об Атли или Бьёртне, или об изнасилованиях, которые они совершали раньше, – о которых рассказал мне Хильмар. И ни слова об Эскьюхлид и девчушках весом в пятьдесят килограмм, которых Болик начинял наркотиками и подминал под себя. Только жареные новости о «рэкетире всея Исландии» – и журналисты, которые заискивают перед этим быком, словно мальчишки-конфирманты, и прямо не знают, с какой ноги сделать шаг.

Да и откуда бы они об этом узнали? Все наше общество буквально пропитано насилием. Его основы вот-вот рухнут. Общество плохих людей, совершающих насилие, и хороших, которые отвечают на него насилием же – и побеждают. Побеждает – насилие! Но разница между добром и злом в этой связи исчезающе мала. А мы – остальные – покуда апатично сидим среди всего этого кошмара и не знаем, что предпринять в первую очередь.

20 апреля

Пришла с дежурства вместе с Анной. Она недавно выпустилась с медицинского факультета, энергична и обычно слегка напоминает клячу, – но сегодня она показала себя с неожиданной стороны. Рассказала, что иногда в наши смены в больницу обращаются изнасилованные женщины и девушки. Я ответила, что знаю это. Мы поговорили о специальном отделении под названием «Скорая помощь жертвам сексуального насилия», которое располагается у нас. Дежурит один сотрудник, мы звоним ему, а потом все происходит по продуманному плану действий: особая комната, инструменты, уход и действия, обеспечивающие как можно более качественный и полный сбор улик, на случай если пострадавшая в дальнейшем соберется писать заявление в полицию. А потом мы звоним специалистам (в основном гинекологам), чтобы те взяли пробы, и юристу, который возьмет на себя юридическую сторону дела, если речь пойдет о заявлении в полицию. Я спросила Анну, называли ли девушки вообще изнасилование в качестве причины, из-за которой поступали в больницу. Она ответила, что бывает по-разному, но это не так важно – ведь она обычно сразу видит, что с ними произошло.

«А как?» – спросила я.

«А потому что они как привидения», – ответила Анна и тотчас закрыла себе рот, сказала «Извини», как будто обидела меня. Я сказала: «Ничего страшного», а она так разозлилась на себя, что бросилась вон. Я же говорю: энергичная. Мне она нравится, хотя, наверное, в подруги мне не годится по возрасту.

Ингу я вижу редко, Кольбрун – иногда. Мне нужно завести новые знакомства.

29 апреля

Только что поболтала с соседкой по дороге домой. Она работает психологом, и оказалось, что она лечила мою мать незадолго до ее смерти. Как тесен мир! Когда я назвала свое имя, соседка как-то странно на меня посмотрела, словно знала о том, что произошло. А может, она видела меня в психиатрическом отделении во время какого-нибудь припадка?

Не помню, как разговор дошел до этого, но соседка вдруг начала рассказывать, как весь задний двор заполнился палками от петард под прошлый Новый год около полуночи. Все петарды, которые пускали с холма Скоулавёрдюхольт, немного погодя падали к нам во двор.

Май

2 мая

Сегодня вечером начинаю заступать в ночные смены. Дело знакомое, хорошее. Недавно виделась с Г. Он слишком зацикливается на моей религиозности. Той, которая была, а теперь больше нет. Уже не помню, что именно искала в церкви. Мне хватает и самой себя. Это надо записать на бумаге. Обнародовать. И, согласно обещанию, которое дала себе самой, я не буду вырывать из этого дневника страницы и ничего не выбрасывать. (Вся первая половина этой тетрадки была разорвана и выброшена.)

4 мая

Сегодня ночью встретила первую. Девушка пришла с подругой, которая все за нее и рассказала – сообщила, что ее изнасиловали в туалете в баре и что они приехали прямо оттуда на такси и знают, кто насильник. Подруга была очень взволнована и собиралась подавать заявление в полицию, а жертва изнасилования молчала и никак не реагировала, даже не плакала, – что показалось мне скверным признаком. Я помогла оказать им помощь и взять пробы. Пришел юрист, чтобы проконсультировать девушку, а полиция составила протокол. А вообще-то мне об этом слишком много думать не хочется. Я должна стать сильнее. Я же этого хотела?

6 мая

Начала читать материалы об изнасилованиях. Взяла в библиотеке книгу Тоурдис Эльвы «Говоря по-человечески». В ней сексуальные преступления рассматриваются с разных сторон, приводится официальная статистика и прочее, что показывает, насколько огромен масштаб преступлений. По данным исследования можно сказать, что в Исландии каждая пятая девушка подвергалась насилию до восемнадцатилетнего возраста, и из каждых четырех женщин одна в своей жизни подвергалась изнасилованию или попытке такового. Наказания следовали далеко не всегда. В общем-то их почти и не было, а если были, то нестрогие. В книге хорошо показана эта вопиющая безнаказанность.

Это же война. А почему это не попадает каждый божий день на первые полосы газет? А коль скоро это не так, почему мы – женщины – ничего не делаем, чтобы изменить ситуацию? Ведь это же насилие, направленное исключительно на нас.

Читая книгу, я не ощущала, что у нее есть какое-то политическое измерение, точнее, если и дальше развивать военную тему: сами контуры войны – политические, а сражения – нет. Пехотницам на поле боя не до политики, а то они проиграют битву. Когда их жизни грозит опасность, они встают все как один и сообща атакуют врага. Так что когда речь заходит о сексуальном насилии, мы, женщины, должны поменьше думать о политических материях и побольше – о том, как идти в бой.

Одна из каждых четырех. Может, остальным трем из этих четырех пора бы прийти к ней на помощь?

7 мая

Допустим, некоему А вменяется насильственное удерживание, многократные изнасилования и избиения в отношении женщины Б. Судя по судебным протоколам, вывешенным в Интернете, вероятнее всего, А упекут в тюрьму, скажем, на пять лет, но по факту он отсидит только два или два с половиной. А что до Б, измученной ПТСР, психотропными лекарствами, приобретенной после них сильной склонностью к наркозависимости (чтобы ничего не чувствовать), то неясно, выздоровеет ли она вообще полностью (а многие ведь кончают самоубийством). Но, допустим, Б борется с последствиями насилия лет десять, пока наконец не оправится настолько, что перестанет бояться ходить по улицам и научится снова доверять людям (если вообще сможет).

И вот у меня возникли вопросы:

1. Если тюремное заключение считается исправительной мерой, то не логично ли, что насильнику требуется для исправления, по крайней мере, такое же долгое время, как его жертве – для исцеления?

2. Не будет ли исцеление жертвы быстрее и качественнее, если она точно будет знать, что не встретит своего мучителя на улице, в толпе, в ресторане или кино?

3. Право жертвы на исцеление должно цениться больше, чем право насильника на исправление.

Последнее – не вопрос (потому что ответ очевиден). И хотя непросто точно определить время, которое требуется женщине, чтобы полностью оправиться после изнасилования, ясно, по крайней мере, то, что судебная система переоценивает наши силы.

Почему в таких делах понятие «права человека» в основном распространяется на преступников?

8 мая

И почему тюремный срок в пять лет обычно сокращают наполовину или на треть? Исправление насильников в тюрьмах происходит не само собой. (Да и как вообще понять, что насильник исправился, если за все это время в тюрьме он и женщин-то не видел?)

Почему основанием для сокращения срока не является (как, например, в США) обязательное посещение курсов, которые были бы призваны изменить нездоровый взгляд на женщин и/или насилие? В Исландии ведь они есть. Но так как лишь немногие насильники понимают или осознают свою вину, ходят на них лишь единицы. Ведь в маскулинной тюремной культуре ходить на какие-то бабьи курсы считается позорным.

12 мая

Немного статистики от ФСБ США. За 2001–2012 гг. 3073 человека погибли в терактах, большинство из них – в Башнях-близнецах. 4486 солдат погибло в Ираке, и 2002 солдата – в Афганистане.

За этот же самый период (2001–2012 гг.) 11766 женщин были убиты своими мужьями или любовниками. И это больше, чем сумма всех вышеприведенных чисел. Это больше, чем число погибших во всех войнах, которые в этот период вели США!

Это война против женщин?

14 мая

Поехала вместе с Кольбрун покупать мне новенькую машину – «Киа Рио». У нее есть GPS-навигатор; снаружи она красная, а внутри «зеленая»; бензина «кушает» мало. Потом мы заехали в «Кринглу», и там я купила себе «Айпод», чтобы слушать музыку на фитнесе, и заплатила за обед в ресторане за нас обеих. В конце концов, надо же мне как-то тратить эти деньги. При разделе нашего с Тоумасом имущества мне прямиком на банковский счет отправилась половина стоимости нашего дома. Половина сбережений, и в придачу еще кое-что. Судя по всему, в последние десять лет мы ничего и не тратили.

16 мая

С утра – еще одна жертва изнасилования. Девчонка лет двадцати, пришла вместе с сестрой. Видимых увечий нет. Она смеялась и держалась так, словно все это пустяки, но, по словам сестры, до этого она несколько дней плакала. Насильник имеет отношение к их семье; речь шла о семейной встрече в сельской местности, опьянении, гостиничном номере. Полиция составила протокол. Я спросила, не подавала ли заявление девушка, обращавшаяся к нам на прошлой неделе, но они не знали. А я все хочу знать.

В отделении «Скорой помощи» на девушек не давят, чтобы они подали заявление. При оказании им помощи во главе угла стоят профессионализм и нейтральность, – но так, чтобы им не приходилось опасаться холодности со стороны сотрудников. А чтобы основания для заявления в полицию были вескими, необходим профессионализм в сборе доказательств. В этом плане статистика не так уж плачевна: из тех, кто подвергается судебно-медицинскому осмотру в отделении «Скорой помощи жертвам изнасилования» у нас, в Центральной больнице, заявления подают от трети до половины пациенток.

Но потом статистика ухудшается.

Согласно новейшему отчету Министерства внутренних дел, в основе которого лежат данные из полицейских управлений всей страны за два года (2008 и 2009), из 189 заявлений об изнасиловании признание вины последовало только в 20 случаях.

В переводе на человеческий язык это означает, что из этого меньшинства женщин, обратившихся в больницу после изнасилования и решивших заявить в полицию, справедливости добивается еще меньший процент. (Да, я говорю именно о справедливости, так как не знаю, наверное, ни одной женщины, которая бы настолько ошалела, обнаглела или озлобилась, чтобы заявить в полицию об изнасиловании, которого на самом деле не было. Да и зачем бы ей так поступать? Чести ей это явно не прибавит.)

Если женщину изнасиловали, после того как она пройдет все ступени судебной системы, можно почти гарантировать, что никто так и не будет признан виновным.

Ведь ничего же не случилось. Ничего, что известно наверняка.

Бремя доказательств в делах об изнасиловании явно подчиняется более строгим требованиям, чем в физике.

17 мая

С тех пор как я так или иначе начала выходить в Сеть, я иногда просматриваю комментарии к новостям (в основном в «Де-Вафф»). Когда там начинаются дискуссии об изнасилованиях и сексуальном насилии вообще, то по какому-то незыблемому правилу находится некий мужчина, считающий себя вынужденным внести равновесие в ход обсуждения, умерить пыл этих истеричек – и начинает разглагольствовать и всячески подчеркивать, что мужчин тоже насилуют.

Правда, что ли?

В отчете Министерства внутренних дел написано, что 98 процентов жертв – женщины или девушки.

Ах, бедненькие мужчины (четыре) …

А в тех редких случаях, когда мужчин все-таки насилуют, то насильники – другие мужчины. Или как? На 189 заявлений об изнасиловании в 188 случаях насильниками были мужчины или мальчишки.

А сколько в итоге среди насильников женщин? Одна.

Женщина года?

20 мая

Встречалась с Г. Он продолжал блеять про гипноз, примирение и прощение. Я сказала, что не знаю, можно ли говорить о «примирении»; если я хочу что-то изменить в моей жизни или в социуме, то вряд ли. А еще я сказала, что посмотрела в Сети информацию о тех троих, которые убили мою дочь, и что, по всей вероятности, один из них или даже двое ни в чем не изменили свою жизнь и так и будут дальше насиловать и губить жизнь молодых девчонок. Разве мой моральный долг не в том, чтобы остановить это? Он мямлил насчет полиции и судебной системы, а я ответила, что прочитала про юридическую сторону таких дел: законы, которые пишутся чинушами (примерно такими, как Г.) и противоречат их уверениям, будто женщинам просто надо ходить в более длинных юбках. Или будто эти мужчины сами уступили настойчивым просьбам «феминисток», и последствий считай что не было, – как показывают цифры.

Жалкий лепет.

Как же этот мужик мне надоел! Он так искренне верит, что он добрый, а меня необходимо исправлять… Я попросила его обратиться к цифрам, хотя бы некоторым: если б один из каждых четырех мужчин/мальчиков раз в жизни пал жертвой секстуального насилия, что тогда было бы? И я сама ответила за него:

– тогда в стране ввели бы военное положение и комендантский час после восьми;

– из аптек изъяли бы «Виагру»;

– за изготовление порнографии ввели бы смертную казнь;

– женщинам запретили бы употреблять алкоголь;

– запретили бы секс-шопы;

– на каждом углу поставили бы полицейского;

– женщин обязали бы носить варежки, башмаки и нерасстегиваемые пуховики – все время;

– женщин жгли бы на кострах.

Но это, конечно, что-то уже совсем из области фантастики. Если б каждый четвертый мужчина подвергался изнасилованию, они, разумеется, не были бы мужчинами. Но – почему?

А потому что мужчины ни за что не стали бы терпеть такую статистику.

Потому что они мужчины? И потому что мы – женщины?

23 мая

В последнее время слишком много сидела в Интернете. Искала новости об изнасилованиях, проституции или о феминизме, а в них достаточно только заглянуть в комменты, чтобы взбеситься. Там называется жутко много причин, почему люди, пекущиеся о том, чтобы женщинам стало лучше жить, должны заняться чем-нибудь другим. И, конечно же, тебя сразу обзывают фашистом, нацистом, наглецом, злыднем, дурой, говорят, что ты «ничего не понимаешь» и что ты ханжа. Ханжа, я так понимаю, потому что земля и тонет, и горит, и весь третий мир голодает, и так далее, – всегда есть что-нибудь поважнее, чем судьба женщин. И мы до сих пор ждем решения. Вот именно.

Бороться против какой-то одной несправедливости не значит забывать обо всех других. Если ты носишь футболку из «H&M», которая, оказывается, сшита детьми на фабрике-потогонке, это совсем не значит, что ты ханжа или не способен бороться против борделей в Непале.

Кстати, рабство у швейной машинки – это не то же самое, что рабство в публичном доме в Штутгарте. Горбатиться за машинкой – не то же самое, что давать себя насиловать по тридцать раз на дню за гроши.

25 мая

Прочитала магистерскую диссертацию, в которой написано, что на рубеже веков за 10 лет количество женщин, обратившихся в отделение «Скорой помощи» по причине изнасилования, возросло с 12,5 до примерно 17 на каждые 10 тысяч женщин в Исландии в возрасте 13–49 лет. И это большое увеличение: до сорока процентов. И снова я задалась вопросом: почему никто ничего не предпринимает? Где газетные заголовки об эпидемии, о войне? И где требования перемен? Почему ничего не происходит – одни обсуждения? И почему дискуссия ходит по кругу? Почему мужчины всё еще хватаются за этих своих четверых собратьев по полу, которых тоже изнасиловали, почему считают, что на них нападают, почему забалтывают дискуссию разными примечаниями и второстепенными деталями?

Да какая разница! Я больше не жду, пока мир станет совершенным, а раз уж так, то я, может, найду в себе силы его исправить.

Исправить его.

Самые весомые вопросы, разумеется, таковы. Как возможно быть женщиной – и при этом все еще позволять затянуть себя в дискуссию? А дискуссия эта – о двух-трех сотнях наших истекающих кровью товарок – ежегодно (и это еще по самым осторожным оценкам). Почему мы до сих пор занимаемся спорами о тех или иных изводах феминизма? Где же солидарность – и где действие?

27 мая

Если Батори – это не Тоумас, то кто же? Я иногда об этом думаю – до сих пор. Мне приходило в голову: а может, поговорить об этом с полицией? Они могли бы раздобыть разрешение посмотреть, на чье имя был зарегистрирован этот абонентский ящик. По крайней мере, это был не Тоумас. Его поездки на почтамт в переулке Поустхусстрайти предпринимались с целью забрать посылки для кукольного домика. На будущее: прежде чем обвинять, надо не спешить с выводами, знать наверняка.

Перечитала письма Батори Вале. Сперва эту пачку напечатанных на машинке, а потом распечатки и-мейлов. Ничего не знаю…

28 мая

Сегодня с утра третий случай. Полиция взяла у меня показания и сказала, что, наверное, через несколько месяцев меня вызовут в суд. Поэтому я хочу как следует запомнить, что произошло. А еще – потому что ту девушку я знаю.

Это было во втором часу, и приемный покой заполнился теми, кто в выходные хватил лишку. Я держала распечатку с именем парня, следующего в очереди, как вдруг мое внимание привлекла одна девушка. Она сидела в самой глубине коридора возле автомата со сластями, уткнувшись лбом в колени, так что лица не было видно из-за светлых волос. Я спросила Хердис, сидевшую за конторкой, кто это, и получила ответ, что она только что пришла в сопровождении шофера такси. Он нашел ее в цветочной клумбе в Лёйгардаль; девушка была не в состоянии назвать домашний адрес, поэтому записали, что она поступила с высокой степенью опьянения.

Я заметила, что у нее идет кровь, а Хердис сказала: «Это что-то новенькое». Мы обе стали рассматривать девушку – и увидели, что ее колени в грязи, а колготки изорваны. Обуви на ней не было, из носа и из раны на плече текла кровь. Время от времени по ее телу пробегали судороги, свидетельствовавшие о высокой степени опьянения или повреждениях, требующих немедленного осмотра. Мы велели отвезти ее на каталке в смотровую, где попытались пообщаться с ней, но безрезультатно. Алкоголем от нее пахло не сильно, и мне показалось, что она была в шоке, при прикосновениях ежилась и время от времени тихонько всхлипывала. Ее волосы были грязные, слипшиеся, пряди вылезали, и в коже под волосами проступали точечные кровоизлияния. Над левой скулой было хорошо заметное покраснение, уже начавшее опухать; на щеках, подбородке и лбу царапины; спереди на правом плече и ключице – рана.

Я спросила о водителе такси, и Хердис ответила, что он оставил свое имя и номер телефона. Она пошла позвать Маргрьет, дежурившую в отделении «Скорой помощи жертвам изнасилования», а я тем временем остановила кровотечение на плече девушки. Она была в куцей курточке, надетой задом наперед, и мне пришло в голову, что одевал ее кто-то другой. В одном из внутренних карманов отыскались женские трусы, но – ни кошелька, ни документов. Закончив процедуру, я села рядом с ней, обняла ее и сказала, что здесь она в безопасности и я за ней присмотрю. Через несколько минут девушка выпрямилась и спросила: «Где я?» Я ответила, но она все равно повторила этот вопрос несколько раз, и я наконец узнала, как ее зовут: Соулей. Она сказала, что ничего не помнит. Я спросила, много ли она выпила, но девушка не помнила и этого.

Вскоре пришли Маргрьет и специалист, и, согласно плану действия, приняли бразды правления. Мне было поручено ассистировать им. Чтобы лучше представить себе, что произошло, мы дали Соулей подуть в трубку для проверки на алкоголь. Оказалось, что выпила она немного. Ее одежду сложили на отдельный поддон, и я надела на девушку майку и больничный халат; мы узнали имя подруги, которой можно позвонить, и начали судебно-медицинский осмотр. Кроме того, о чем я уже рассказала, у нее были глубокая рана на колене, содранная кожа и покраснения на пояснице, и слабый синяк на внешней стороне бедра: похоже, что ее волокли по земле. Я заказала для нее сканирование ушиба в затылочной области. Внутренняя сторона ляжек была залита кровью по причине выделений из влагалища, а на задней стороне ляжек и на заду были следы спермы. Пока у нее брали мазки из влагалища и заднего прохода, я гладила ее по голове и шептала слова утешения, с трудом сдерживаясь, чтобы не расплакаться. Соулей спросила про свои очки.

– Он забрал очки, – сказала она.

Я пошла звонить в полицию и ее подруге.

Откуда же я ее знаю? Я далеко не сразу вспомнила. Соулей – та санитарка, с которой я поскандалила в онкологическом отделении, которая забыла у одного пациента контейнер с едой, а я на нее накричала. Да и она вела себя не как ангел. Хотя какая сейчас разница… Три из четырех.

29 мая

Соулей положили в психиатрическое отделение через короткое время после того, как выписали от нас. Я посмотрела информацию о ней в нашей внутренней сети.

Дочитала Тоурдис Эльву, начала заново. В последнее время я совсем погрязла в этих делах, но все равно ничего лучше поделать не могу. Роль жертвы никогда не красила женщину.

Деревья во дворе оделись листвой, из города доносится шум, на улице сияет солнце. Лето пришло. И все приготовились: взяли палатки, спальники, бутылки. Раз-два – иии: АЙДА НАСИЛОВАТЬ!!![24].

Июнь

2 июня

Навестила Соулей. Вообще-то я собиралась уходить с работы домой, но пошла в противоположную сторону и оказалась в вестибюле психиатрического отделения, прошла прямо в сектор 32С и позвонила у дверей. Мне было немного не по себе: ведь еще совсем недавно я сама лежала там. И все же удивилась собственной решительности. Тем более что это всего лишь отделение в больнице. Сломается нога – наложат шину, сломаются нервы – дадут успокоительное, пару недель полежишь под наблюдением – и выйдешь здоровеньким.

Я узнала женщину, открывшую мне дверь, – Сиггу. В свое время мы с ней беседовали, только я совсем забыла, о чем. Она удивилась при виде меня, а я сказала, что зашла проведать Соулей. Она проводила меня до отдельной палаты, а там постучалась и впустила меня. Соулей лежала на кровати и смотрела в ноутбук. Она спросила, кто я, а я ответила, что мы с ней вместе работали. Я сразу заметила, что она меня не узнаёт. Ее глаза блестели, она была перекачана лекарствами, но телесные повреждения у нее вроде бы уже почти зажили.

Я сказала, что принимала ее в отделении «Скорой помощи» и хочу предложить свою помощь, если ей что-нибудь нужно. Она просто кивнула и сказала, что ничего особенного ей не нужно. Я спросила, можно ли мне опять навестить ее, а она кивнула, как будто ей было все равно.

4 июня

Зашла в магазинчик на «Кругу» и купила для Соулей журналы и сласти. Я не уверена, помнит ли она мой прошлый визит, а она сказала, что не понимает, почему я здесь. Я ответила, что хочу ей помочь. Когда я вошла в ее комнату, Соулей лежала в кровати, и ноутбук был там же; она сказала, что ей нечего делать, кроме как смотреть детективные сериалы и фильмы в своем компьютере.

Я сидела с ней, пока она ела; потом начала собираться домой, но женщины, дежурившие в отделении, сказали, что с радостью позволят мне остаться дольше. К юноше лет двадцати пришла посетительница, очевидно, мать, которая таращила глаза по сторонам и, казалось, была слегка испугана тем, что она – в психиатрическом отделении. Люди ничего так не боятся, как потерять власть над собственным рассудком, и тем, кто этого избежал, повезло больше, чем они предполагают. Соулей отправляла в рот полные ложки картофельного пюре и загадочно ухмылялась мне, и мы немножко похихикали; уж не знаю, что она думала. Дежурная по кухне хотела и мне дать поднос с едой, но я сказала, что уже не пациент – хотя кофе все-таки взяла.

После еды я проводила Соулей на улицу покурить – ее только недавно стали выпускать на улицу. Мы вместе выкурили по две сигареты, и я рассказала, что сама лежала в этом отделении и понимаю, через что ей приходится проходить, а у нее так сильно дрожали колени, что мне было неловко на это смотреть.

6 июня

Дозировку лекарств понизили, я обсудила это с Сиггой. Она сказала, что Соулей уже скоро перестанут давать быстродействующие успокоительные, а дозу антидепрессантов урежут, только это сложно, потому что Соулей долго злоупотребляла алкоголем. Из-за того, что она пережила, ее было небезопасно держать на верхнем этаже, среди пациентов с девиантным поведением: слишком большая угроза. Слишком много мужчин, которые скрежещут зубами и колотят по стенкам.

Я спросила, что ей нравится делать в жизни, когда все нормально и естественно, а она сказала, что у нее так никогда не было. То есть «естественно». Мне показалось, что ей нравится смотреть кино и сериалы – она скачивала из Интернета целые сезоны и смотрела их дни напролет, когда не могла сосредоточиться на чем-нибудь другом. Ее прямо-таки переполняет беспокойство и нерешительность, ей явно не по себе, она вся дрожит, но я вижу, что она старается держать себя в руках. И никакая она не «телка» – я некрасиво поступила, подумав о ней, что она поверхностная тупая блондинка. Просто никто никогда не хотел, чтобы она была умной. Соулей умеет открывать рот только для того, чтобы сказать что-нибудь короткое и простое, но сущность у нее не такая, я это по глазам вижу. Человек, который так много страдал, не может быть тупым.

И она сердится. Никто никогда не позволял ей сердиться, поэтому она сердита только на саму себя. Рассказала, что в двенадцать лет у нее были лучшие в классе оценки по английскому и по исландскому, у нее были способности к языкам и она собиралась как-нибудь применить их, но потом все полетело к чертям. Подробнее мы это обсуждать не стали.

13 июня

Давно я не писала. Соулей выписалась из отделения, и мы в последнее время часто встречались. Сейчас она ожила. Прекратила спрашивать, какое мне дело до ее судьбы, – наверное, потому, что я рассказала ей про Валу. Она сказала, что читала об этом деле в газетах и в итоге знает о нем ничтожно мало. Наверное, я ей про это потом объясню.

Соулей живет в небольшом подвальчике на улице Фрамнесвег, который снимает нелегально. Пособие ей поступает на банковский счет. Иногда через окно к ней приходит кошка, и она угощает ее молоком из блюдца. Соулей запретила мне говорить другим, где она живет, на дверном звонке таблички с ее именем нет, и она боится, что Фьёльнир (ее бывший парень) попытается ее найти. Она шутит, что живет в «Хлёлльском поясе»: компании, возвращающиеся с попойки, покупают сэндвичи в ларьке «Лодочки Хлёлли» на площади Ингоульвсторг, а потом тащатся в западный район и через десять минут выкидывают эти сэндвичи на дорогу на Фрамнесвег или выблевывают их там в палисадники.

Соулей начала выпивать. Она призналась мне, что, выписавшись из отделения, перво-наперво пошла в винный магазин.

20 июня

Я буду помогать Соулей встать на ноги. По крайней мере, мне кажется, что никто другой этим заниматься не собирается. Ее родители живут в деревне, и, насколько я поняла из ее слов, она уже давно сбежала от них в город. Ее друзья – выпивохи и наркоманы, и с ними она пока общаться не хочет. Ей нужна поддержка.

Недавно мы с ней пошли по магазинам на улице Лёйгавег[25]. (Соулей выбрала на меня одежду, в которой я не буду похожа на библиотекаршу или выползка из-под кровати. А я заплатила за нее столько же. И все довольны!) А после этого пригласила ее пообедать в ресторан «Дары моря» – и там она мне открылась. По нашим недавним разговорам я составила общую картину, почему она потянулась ко мне.

Примерно полгода назад, после того как Соулей выгнали из больницы, она переселилась к человеку, с которым к тому моменту общалась уже несколько месяцев. Зовут его Фьёльнир, и, судя по ее описаниям, он козел. Нехорошо так говорить – но как выразиться точнее? У Фьёльнира завелись деньги после того, как он угодил в аварию: мелкую ничтожную аварию, в которой остался невредим. Но потом ему взбрело на ум притвориться нетрудоспособным из-за травмы шеи, и он записался в санаторий в Кверагерди[26], жил там месяц, в нужные моменты вздыхал и стонал, а потом пришел в суд, заплаканный и скрюченный, и там ему присудили десять миллионов крон компенсации от исландского государства. На эти деньги он открыл на автобусной станции «Мьоудд» какой-то ларек с сэндвичами, который обеспечивает ему доходы, чтобы целый месяц не просыхать, при этом не пошевелив и пальцем. Соулей пила с ним, принимала от него деньги и выпивку, а мужика это, очевидно, расстраивало, потому что в плохом настроении он взял моду ее бить. Соулей стала зависеть от него финансово и понимала, что надо бросить пить – она уже раньше лечилась от алкоголизма и не брала в рот ни капли целый год, – и сейчас снова записалась в очередь, чтобы ее положили в клинику «Вог»[27].

Пока она выпивала сколько душе угодно, Фьёльнир был то добрым, то злым, а Соулей заливала горе и ждала, пока в клинике освободятся места – и вот через два месяца ей наконец сообщили, что ее положат туда на две недели. Боясь, что Фьёльнир не даст ей лечиться, она ничего не сказала ему, но через пару дней позвонила ему из телефона-автомата в клинике. Он горько жаловался, что она сбежала от него, поначалу плакал, но потом начал все больше и больше входить в раж и угрожал, что убьет ее, пока Соулей не повесила трубку.

Когда она закончила курс лечения, то боялась зайти домой за вещами, и тут Фьёльнир прислал ей и-мейл, в котором клялся в любви, просил прощения, – но Соулей ему больше не верила. Она сняла жилье в многоквартирном доме в Граварвоге[28], устроилась на работу в торговом центре по соседству – продавщицей в булочную, а по вечерам ходила на собрания общества анонимных алкоголиков. В будущем планировала пойти на вечерние курсы, мечтала выучиться на ветеринара. Она об этом с детства мечтала, но, пока пила, боялась взять на себя заботу о живом существе.

В общем Фьёльнир продолжал ныть, названивал и вел себя жалко, пока Соулей не согласилась с ним встретиться, в частности, надеясь получить назад оставленные у него вещи, бабушкину цепочку и разные мелочи. Они встретились в кафе на Мьоудд днем. Фьёльнир ныл еще больше и говорил, что уже смирился с тем, что потерял ее. При расставании он сказал, что у него будет к ней только одна просьба: он хочет пригласить ее к себе на обед, а пока будет готовить, она может упаковать свои вещи: он, мол, хочет, чтобы они расстались как цивилизованные люди. Именно так он выразился. Она согласилась, но с условием, что алкоголя на столе не будет, – и Фьёльнир посулил ей много хорошего. Для вящей безопасности, на случай если тот вдруг начнет буянить, Соулей описала ситуацию подруге. Они договорились, что если Соулей позвонит и сразу повесит трубку, то подруга тотчас примчится к Фьёльниру домой и позвонит в дверь, а если там никто не откроет, то вызовет полицию.

В пятницу ближе к вечеру Соулей снова вошла в квартиру, где жила раньше. Пока Фьёльнир стряпал, она укладывала вещи, а коробки с ними складывала в прихожей, чтобы Фьёльнир после обеда помог ей донести их до такси. Когда они сели за стол, от него разило выпивкой, но он сказал, что попробовал красное вино, которое пошло на приготовление соуса. Ели они говяжье жаркое. Потом пили кофе в гостиной, Фьёльнир вместе с ним заливал в себя коньяк и заявил, что хочет переспать с ней еще один разочек, последний – и спросил, не против ли она. Соулей встала и собралась уйти, а он побежал за ней в коридор, загородил ей проход и снова спросил – но нет, спать с ним ей не хотелось. Тогда Фьёльнир ударом свалил ее на пол, стал таскать за волосы по всей квартире, сломал ей скулу ножкой стула, а когда она очнулась, он уже сидел верхом на ней и охаживал ее, а под конец выпустил сперму ей на лицо. Потом уселся и выпил еще, оскорблял ее, припоминал из их совместной жизни примеры, говорящие о том, какая она мерзкая и ничтожная, опять протащил ее несколько кругов за волосы, снова изнасиловал и наконец вышвырнул ее из дому, а следом – ее вещи. Соулей заползла в кусты в соседском палисаднике и пришла в себя лишь в больнице, а вспомнила, что произошло, лишь через несколько дней.

С тех пор от Фьёльнира ей не было вестей. Он просто живет своей жизнью – по-прежнему, как ни в чем не бывало. Не рыдает дома со стыда, что избил женщину в десятый или двадцатый раз и дважды за вечер изнасиловал. А впрочем, какая разница, что Фьёльнир делает и чего не делает…

Важно лишь одно: он на свободе. Этот козел – на свободе! И никто его не посадит. Ему можно находиться на воле. И куда бы он ни пошел, за ним тянется след отчаяния и боли, и это надо остановить. Ну что тут сказать?

21 июня

Заявлять в полицию Соулей не собирается. Она говорила, что подумывала об этом, но раздумала – потому что какая разница, все равно же ей не поверят. Я сказала, что система у нас плохая – но это единственное, что вообще есть. И если все решат не подавать жалоб, она так никогда и не изменится или будет меняться ужасно медленно. И еще я рассказала ей о тех троих: Бьёртне, Гардаре и Атли. Выражение лица у Соулей сделалось странным, и она сказала, что они знакомы ей по клубной жизни – но распространяться об этом не стала.

Ну что сказать… Сейчас светло допоздна, сады зеленеют, птицы чирикают. Иногда на меня нисходит такое глубокое умиротворение, что на глаза наворачиваются слезы, все становится каким-то текучим, влажным… Я не могу придумать для себя более благородного занятия, чем сделаться «стражем жизни» – не знаю, что это такое, но в последнее время мне приходило на ум именно это слово. Может, это просто-напросто работа в больнице?

22 июня

Мне внезапно позвонили со склада на Гранди. Как-то неловко: я забыла, какие у меня там вещи. Помню, что сама отвозила туда некоторые предметы, но не помню, чтобы велела оттранспортировать туда все содержимое Валиной комнаты.

Почему я не подумала об этом раньше? Разве нормально, что последняя память о том, что моя дочь жила на земле, будет находиться абы где?

Я была уверена, что вещи из комнаты на склад велел вывезти Тоумас вместе с другой ненужной нам мебелью. А сейчас он утверждает, что это я заочно организовала перевозку вещей, пока лежала в психиатрическом отделении, что это я настояла на ней. А еще, судя по его словам, я будто бы сказала ему тогда, что выбросила или сожгла кукольный домик в приступе помешательства. Во всяком случае, он не надеется вновь увидеть его. Ну и хорошо.

23 июня

Я вспомнила еще кое-что:

– девушка, которая сидит на стуле в дверном проеме и следит за мной (чтобы я себя не покалечила);

– я ощупываю растение и не могу взять в толк, искусственное оно или нет.

И как же невероятно, что я жива! Если б не врезалась в машину возле лодочной пристани, я погибла бы. Из разговоров с Сиггой я поняла, что прохожий тогда заявил в полицию о пьяном водителе, и в итоге меня нашли в помещении на складе, где я лежала, уже посиневшая.

24 июня

Мне пришла на ум странная мысль – не знаю, насколько стоит обращать на нее внимание… Я зашла на сайт «Филадельфии» и увидела, что программа у них абсолютно та же самая, что и раньше. Зайти, что ли, на бдение в выходной? Посмотреть, будет ли органист «глаголом жечь сердца людей»?

26 июня

Теперь вижусь с Соулей почти каждый день. В ней несколько разных человек; наверное, это меня в ней и привлекает. Она не похожа ни на кого из моих знакомых. Одна – невинна, как младенец, таращит глаза и стесняется, робко задает вопросы то об одном, то о другом, словно никогда и не жила. Другая – грубая, на уме у нее один секс, она задает неудобные вопросы и рассказывает мне больше, чем я хочу услышать (что как раз хорошо). Третья еще не родилась, но пытается воплотиться в жизнь, выучившись на ошибках двух других и став целостной.

Общаться с ней непросто, порой она меня задевает – но, в сущности, она хорошая и добрая. Когда у меня смена не ночная, я прихожу домой, немного отдыхаю, а потом зову ее на ужин. За едой Соулей выпивает, а иногда и я тоже с ней за компанию. А потом мы беседуем или смотрим телевизор, пока она наконец не уходит домой, чтобы напиться там до бесчувствия. Если до дому ее подвожу я, то мы иногда ездим «покататься», особенно в выходные, когда на Лёйгавег полным-полно народу. Некоторые ее друзья все еще торчат в барах, но Соулей туда больше не ходит, разве что изредка. Она говорит, что ей стыдно за себя: за внешность, за все свои поступки, – но подробно об этом не распространяется.

На улицах города невероятное количество в стельку пьяных девушек – впрочем, я об этом и так знала по ситуации в приемном покое. К полуночи они выходят на Лёйгавег на заплетающихся ногах – юбка задрана до самой шеи, тушь размазалась по щекам – и орут по телефону на кого-то, кто им изменил. Или ходят толпами, горланят песни, виляют бедрами и размахивают своими маленькими бутылочками. (Если на улице попадаются мужчины-иностранцы, то при виде такого буйного поведения они робеют, как девчонки, – но все же смотрят, как завороженные. А мужчины-исландцы слишком пьяны, чтобы о них можно было сказать что-то еще.) Иногда мы ехали за девушками, которые шли одни, нагрузившись алкоголем настолько, что с трудом переставляли ноги, и, кажется, вообще не соображали, куда направляются. Некоторых из них мы притаскивали к себе домой, чтобы проспались.

27 июня

Одна подруга Соулей сказала, что много раз на неделе видит Бьёртна и Атли в городе, обычно в баре «Б5» в переулке Банкастрайти или в «Востоке» на Эйстюрстрайти. Она говорит, что Атли вроде бы очень плотно сидит на кокаине, а Бьёртн сам никаких запрещенных веществ не употребляет, кроме стероидов, и что после того, как стал совладельцем бодибилдерского клуба, с наркоторговлей он завязал. Соулей говорит, Бьёртн известен тем, что любит молоденьких блондинок, таких, что только кожа да кости. Я ответила, что слышала про это в полиции.

Я спросила, «приставали» ли они к ней, а она не ответила; сказала только, что давно перестала ходить в такие «бодрые» местечки, где проводят время они, окруженные толпой фанатов и молодых девчонок, которых привязывают к себе с помощью наркотиков или денег.

28 июня

Мы с Соулей ведем похожую жизнь, ограниченную, без перемен. «И одинокую», – наверное, скажет кто-то. В больнице я беру себе все возможные дополнительные смены, режим сна вечно нарушен.

29 июня

Видели сегодня вечером Фьёльнира на Лёйгавег, с женщиной под ручку. Меня поразило, какой он плюгавый, – по рассказам я представляла себе другое. Мы поехали за ним по Лёйгавег в потемках, следили за ним, пока он не свернул в переулок и не вошел в «Пивбар». Соулей сказала: «Здесь собираются шарфики». Я спросила, кто это такие, и она объяснила, что это – противоположность «телкам» и «качкам», люди с высшим образованием, опрятно одетые, разговаривают о политике и думают, будто «что-то из себя представляют», а на самом деле просто быдло с дурацкими шарфиками на своих худосочных шейках. Она была очень сердита и, когда я отвезла ее домой, рассказала, что слышала, будто Фьёльнир нашел себе другую, которая была менее забитой копией ее самой. Это ее слова. Да и сама Соулей была более невинной копией предыдущей женщины, и так далее. Всех их Фьёльнир избивал, а потом они надоедали ему, и он заводил вместо них новых.

Она сказала, что знает в тех местах и других мужиков, которые совсем такие же, как Фьёльнир. Которые всегда ухитряются как-то разнюхать, где в стае есть раненый зверь, и начать его терзать. Эти мужчины перекидывали между собой группу женщин, словно шарики в пинг-понге; порой те падали на самое дно, порой их поднимало наверх и снова швыряло на дно. Соулей спросила, не хочу ли я пойти с ней в бар «Облади» и напиться, а когда я отказалась, она вышла, не попрощавшись, и хлопнула дверью. Когда на нее находит такой стих, я ничего не могу поделать. Спокойной ночи.

30 июня

Внутри меня формируется внутренняя сила. Упорство. Я знаю наверняка, что пройду через все это и даже больше. Мне дано так много того, что я никогда до конца не развивала, никогда не замечала из-за множества надуманных причин, которые сама поставила себе в качестве препятствий… Чужое мнение, уважение к другим. Бог. То-се.

А теперь они мне не мешают. Больше меня ничто не удерживает, кроме меня самой. Я ясно ощущаю, как все, что я делаю, снова становится осмысленным, влияет на меня, меняет меня. С каждым решением в повседевной жизни я изменяю ее течение, каждая моя мысль меняет все взаимосвязи в моей жизни – и в прошлой, и в будущей.

А когда я вволю натешусь самокопанием и наконец прекращу его – я собираюсь стать более целеустремленной, чем была, перестану тратить время на ерунду и ждать чего-то, что никогда не настанет. Я смогу изменить мир каким угодно образом. И все мы это можем.

Честь

27

Кату разбудил телефонный звонок. Она потянулась за телефоном и уронила на пол книгу, которую читала.

– Алло? – спросила она и услышала голос Соулей. Та была взволнованная и пьяная, – такой она иногда бывала и раньше. Ката огляделась в поисках сигарет, закурила – последнюю из пяти штук, которые позволяла себе в день.

– Солнышко, говори помедленнее, а то мне непонятно.

Соулей замедлила темп речи, но все равно разобрать было можно только отдельные слова, потому что на заднем плане гремела рок-музыка. Ката разобрала слово «Фьёльнир», потом музыка стихла, и Соулей сказала, что вышла на улицу.

– Я иду за ним по пятам, – сказала она.

– За кем?

– За Фьёльниром. Он пьян. Ваще вдребадан, как крыса.

Соулей сказала, что держится от него на значительном расстоянии, так что Кате не надо за нее опасаться, – а все же ей потребуется помощь.

– Он со своей новой девушкой. А я его рожу знаю – он зол, дико зол. Ему кажется, будто она совершила что-то ужасное: то ли на какого-нибудь мужика слишком долго смотрела, то ли в сортире задержалась… Я знаю, что это такое! – крикнула она и рассмеялась, не дав Кате сказать и слова. – Сейчас они садятся в такси, а до бедной девчонки так ничего и не дошло. А потом они поедут домой, и там он ее изобьет. Как меня. Ровно так же.

– А ты где? Я сейчас за тобой приеду.

Соулей сказала, что идет по улице Банкастрайти и будет ждать ее перед Домом правительства.

Ката потушила сигарету. Она заснула в гостиной одетая, так что ей оставалось только надеть куртку, засунуть в карман ключи – и собраться меньше чем за минуту.

Ката выехала из Тингхольта, проехала мимо Рейкьявикского колледжа, свернула на улицу Лайкьяргата и увидела Соулей, притулившуюся на скамейке перед Домом правительства. Включила поворотник и подъехала к ней.

– Что нам делать? – спросила Соулей; она плюхнулась на пассажирское сиденье, даже не поздоровавшись. Машину заполнил кисло-сладкий перегар и дым сигареты, которую она держала в руке.

– А где они сейчас?

– Сели в такси. Развернулись на светофоре и выехали на проспект Сайбрёйт. К нему домой поехали.

Ката тронулась с места и миновала перекресток, вполуха слушая Соулей; она обдумывала следующие шаги. Соулей повторила, что дома он точно изобьет девушку, а они должны его остановить.

– Как мы это сделаем? – спросила Ката.

– Позвоним в полицию, скажем, что женщину избивают. Он же начнет лупить ее в живот минут через пять после того, как они зайдут в квартиру. А потом ударит ее в лицо и будет колотить. А потом изнасилует, еще немного поколотит, а потом отрубится и наутро уже ничего не будет помнить. Или его совесть заест.

Ката хмыкнула. А через некоторое время спросила:

– Ты же вроде говорила, что в барах выпивать бросила?

– Да я просто зашла прикупить себе добавки: я бутылку на пол грохнула…

– Он тебя видел?

– Нет.

– А что бы он сделал, если б увидел?

– Наверное, набросился бы на меня. Судя по его роже…

– Прямо на улице при прохожих?

– Да он ничего серьезного не сделал бы. Ну, в лицо плюнул бы, в живот ткнул, толкнул, шлюхой обозвал, накричал бы, что я свою мать позорю… что-нибудь в этом духе. Он же мастер доводить людей.

Соулей извлекла из стоявшего на полу пакета бутылку пива, зажгла сигарету и выдохнула дым в окошко. Они молча ехали по берегу моря, затем свернули направо в район Лёйгарнес и снова направо возле Лёйгардальского бассейна. Навстречу им попалось такси, а немного погодя Соулей попросила остановиться. На другой стороне улицы стоял большой белый особняк: два этажа и полуподвал. На первом этаже горел свет.

Ката опустила стекло и шикнула на Соулей. Вокруг было тихо, только из центра города доносился шум уличного движения.

– Надо нам выйти, – через некоторое время сказала Ката. – Но знаешь что: в полицию мы позвоним, только когда убедимся, что у них уже началось. А если полиция приедет раньше, то ничего сделать не получится: его спугнут, а потом он девчонку еще сильнее изобьет. Надо подойти поближе.

Соулей согласилась и вышла из машины вслед за Катой; они перешли улицу и приблизились к забору, которым был обнесен дом. Ката немного помедлила, а потом перелезла в сад.

Через открытое окно первого этажа доносился отзвук сердитого разговора – точнее, невнятный мужской голос, который кого-то распекал.

– Я так и знала, – прошептала Соулей, подошедшая к Кате. – Сейчас он сердится. Совсем остервенел… – Она тихонько фыркнула.

Через миг из дома уже ничего не было слышно. Ката стояла как вкопанная и прислушивалась. Краем глаза она увидела, как Соулей подняла бутылку и отпила глоток.

– Так ты и бутылку захватила? – шикнула она, но неожиданно для самой себя рассмеялась, прикрыла себе рот рукой и снова посмотрела на окно – однако ничего не увидела и не услышала. Такая тишина – это еще хуже…

– Что же нам делать? – спросила Ката, понимая, что простым стоянием на месте делу не поможешь.

– Остановить его, если он что-то сделает.

– А как мы это поймем?

– Мы услышим ее.

– Но мы не слышим. Может, они заснули?

– Быть того не может.

– По крайней мере, в гостиной их нет. А у спальни окна выходят на другую сторону?

– Да.

– А вдруг он ее там избивает? Или вдруг она никаких звуков не издает? Или слишком тихо, и мы ее не слышим? Ты уверена, что он это сделает?

– Да на все сто. Сперва начнет ругаться, наезжать, а потом толкать, тыкать, бить, пинать…

– О’кей.

Ката переминалась с ноги на ногу в траве, ощупывая телефон в кармане и все еще раздумывая, как бы обойти дом, но тут увидела, что Соулей идет прямо через весь сад к крыльцу возле одного из углов дома.

Ката бросилась за ней и, увидев, как та поднимается по ступенькам, шепотом велела ей вернуться. Соулей помотала головой и прошла вверх по лестнице до конца. В дом вели две двери, а между ними стояла пластиковая кадка на ножке с увядшим деревом. Соулей присела на корточки перед одной из дверей, той, из-под которой пробивался свет, просунула палец в щель для писем и заглянула внутрь.

Ката схватилась обеими руками за голову и тихонько застонала. Подняла глаза на окна первого этажа, но никого там не увидела. По логике, Соулей должна бояться больше, чем она – после всего, что натерпелась от этого человека, – но законы мироздания явно были сложнее; к тому же она была под хмельком. Ката сделала несколько нерешительных шагов вверх по лестнице и увидела, что Соулей, повернув голову, приложила к почтовой щели ухо. Пока прислушивалась, она отрешенно смотрела в сторону Каты.

С лестницы просматривалось одно из окон квартиры, и Ката следила за ним: мало ли, вдруг Фьёльнир покажется там с сигаретой и будет тихонько стоять и курить на сон грядущий, или читать книгу, или заниматься еще какой-нибудь ерундой – чем-нибудь совершенно другим, чем то, что ей наговорила Соулей.

Но когда она вновь перевела взгляд на подругу, у той было уже другое выражение лица, глаза вытаращены – и тут дверь распахнулась, и Соулей упала на зад на лестничную площадку. Кто-то, вылетев из дверей, пробежал мимо Каты, преодолев лестницу в несколько прыжков. Она прижалась к стене и смотрела, как полуодетая плачущая женщина мчится через сад и скрывается. За ней выбежал Фьёльнир, прокричал что-то, чего Ката не расслышала, но остановился на площадке, увидев Соулей. Та поднялась с пола, прижалась к перилам и изумленно поглядела на Фьёльнира.

– Ты! – проорал тот, моргая глазами. Он был гол по пояс, тело бледное, хилое, над резинкой от трусов висело бесформенное пузо. – Что тебе надо, сучка ты эдакая? Я думал, ты мне больше надоедать не будешь! – завопил он и загородил Соулей выход с лестницы, так, что она стала не видна Кате.

Соулей сказала что-то, чего Ката не расслышала, а Фьёльнир сделал шаг вперед и отвесил ей звонкую пощечину. Ката взбежала верх по лестнице. Она увидела занесенный для удара кулак, но опередила Фьёльнира: схватила за горлышко бутылку, оброненную Соулей на площадке, и со всего размаху ударила его ею по голове. Раздалось громкое «бум!», но бутылка не разбилась. Ката выпустила ее из рук и увидела, как Фьёльнир одной рукой хватается за голову, а другой шарит в поисках опоры. Он схватился за Кату, подтащил ее вплотную к той кадке между дверьми, кадка опрокинулась, и оба они повалились на землю, барахтаясь и брыкаясь. Фьёльнир не выпускал ее; судя по всему, он еще был в полном сознании, плевался и ругался, пытался перевернуться и оказаться сверху. Повсюду вокруг были камни из кадки, Ката нашла на ощупь большой круглый булыжник и стукнула им Фьёльнира по голове; удар был слабый, но достаточный, чтобы он выпустил ее и повалился на бок. Ката поднялась на колени, вновь схватила булыжник – и ощутила, как из нее вырывается ничем не сдерживаемая злость.

– Козел ты, козел несчастный, – прошипела она, села поудобнее, получше перехватила камень и как следует стукнула мужчину по верхней части головы.

Фьёльнир опрокинулся на спину и пнул ее по ляжке, но Ката не почувствовала этого. Она подмяла его под себя и залепила ему камнем в челюсть: и раз, и другой, – пока его рот не исказился и не стал напоминать дырку на лице. Из его носа хлестала кровь, руки Каты были перемазаны чем-то красным по локоть, да и грудь тоже – она не заметила, как так вышло. Ее схватили за руку, и, подняв глаза, она увидела Соулей: та велела ей прекратить. Опомнилась Ката уже по пути вниз по лестнице, Соулей затолкала ее в машину, а сама села за руль.

– Ты поведешь? – спросила Ката, и собственный голос показался ей далеким-далеким, все тело гудело от прилива адреналина. Вскоре ее руки задрожали так сильно, что ей стало тяжело удерживать их в спокойном состоянии, она терла ими коленки и смотрела в заднее окно – но погони не было. Перевела взгляд на Соулей – а та прищурилась, смотря через лобовое стекло на дорогу, а затем поднесла к губам бутылку и сделала глоток.

– Ты все еще со своей бутылкой? – спросила Ката, повторила про себя собственный вопрос и рассмеялась – наконец она нашла способ снять напряжение, – но велела себе замолчать. Она боялась.

Соулей передала Кате бутылку. Та отпила из нее, посмотрела в окно и увидела, что они приехали на улицу Боргартун.

28

Они отправились к Кате домой. В городе еще было полно народу, но в Тингхольте улицы были пустынны, а дома тихи.

Перед домом парковаться было негде, и Соулей поставила машину возле супермаркета «Бонус». Когда они вошли в квартиру, Ката принесла для них обеих бокалы и налила красного вина.

– А стаканы и лед у тебя есть? – спросила Соулей и пояснила, что хочет выпить рому, который у нее с собой, а с красным вином погодить. Ката принесла то, о чем она просила, поставила диск Сезарии Эворы, и когда адреналиновая горячка улеглась, ей стало страшно; все случившееся показалось ей таким невероятным, что голова пошла кругом.

– Да ты его даже не вырубила, – сказала Соулей. – Тем более, что это была самозащита. Если б ты ничего не делала, он бы меня отпинал, и мне была бы хана. И тебе тоже. Тебе было бы лучше, если б мы обе загремели в отделение «Скорой помощи»? И ты была бы вся избита, и твои же коллеги тебя штопали бы? Да ни за что на свете, подруга, так что всё, проехали.

– Он меня потянул за собой в падении, – сказала Ката. – После того, как я его ударила этой бутылкой.

– Да. После того, как он закатил мне оплеуху и собрался прибить. А ты его остановила.

– Я помешала ему ударить тебя.

– Да. И я ему тоже наваляла, не ты одна.

– Правда?

Соулей кивнула.

– Да. Я его пинала и камнями в него кидалась.

– Не верю. – Ката осушила стакан и снова наполнила. – Ты это выдумала, чтобы мне было не так паршиво?

– Да нет, конечно!

– А как ты думаешь: я его убила? Даже если не вырубился, он мог и после помереть. Или у него будет серьезная травма головы; я такое часто видала…

Соулей зажгла сигарету и положила Кате руку на колено, чтобы успокоить ее.

– Да, это хорошо было, – сказала Ката и кивнула, затем взяла у Соулей сигарету и зажгла, хотя, строго говоря, уже выкурила свою сегодняшнюю «норму». Но ведь уже настал новый день.

Ката вышла в туалет посмотреть, нет ли у нее синяков, но ничего не обнаружила.

– А его соседи? – спросила она, когда вошла.

– Да какая разница. Они услышали либо нас, либо его вопли. По крайней мере, у них в коридоре зажегся свет. Это муж с женой, старенькие.

– И они позвонили в полицию…

– Наверное, А может, нет. Когда он избивал меня, они на такое раскачаться не могли.

– Они открыли дверь и увидели, как он лежит на тротуаре, вот и позвонили. А может, видели и то, как мы бежим по саду. Номер на машине видели. Я же в этой квартире прописана. Как ты думаешь, они могли увидеть номер? Может, к нам сейчас уже кто-нибудь выехал?

Соулей помотала головой и налила себе еще рома; она не казалась ни пьяной, ни трезвой, только слегка потрепанной, волосы спутаны, в глазах блеск – но когда разговаривала, создавалось впечатление, что мыслит она ясно.

– Все обойдется, я тебе это гарантирую. А потом, он сам ничего не будет помнить. Решит, что упал или что-нибудь в этом духе.

– Какая разница, какая, в жопу, разница! – вырвалось у Каты, и она почувствовала, как в ней вспыхивает гнев. – Я об этом не жалею. Я рада; я чувствую, что я живая. – Она вскочила и немного покружилась по комнате, затем повернулась к Соулей и сказала, что снова так поступит, и снова, и снова. – Расскажи мне еще раз, как он с тобой поступал. Если тебе это не противно… Прости. Я больше не буду. – И снова села на диван.

– Если тебе от этого станет легче, то расскажу…

И Соулей принялась вспоминать, как Фьёльнир обращался с ней, пока они были вместе, как бил, как она легла в клинику, а потом дала заманить себя на тот обед, и как он изнасиловал ее, избил до полусмерти и вышвырнул на улицу.

Ката подлила в стаканы и попросила Соулей продолжать рассказ.

– О чем-нибудь, что для тебя не так тяжело. Тебя так хорошо слушать… Что же мы делали?

Она вскочила, сделала несколько кругов по комнате. На столе появлялись все новые стаканы, пепельница переполнялась окурками. А к утру они обе лежали рядышком на диване и спали.

29

В следующие дни Ката, как ни в чем не бывало, ходила на работу. Она дежурила в ночные смены и, хотя работы было много, иногда выбегала позвонить Соулей. На нее никто не подумал. В газете «Де-Вафф» и на сайте «Висир» писали о «тяжких телесных», нанесенных на Лёйгарнесе в ночь на воскресенье, полиция искала свидетелей и просила откликнуться тех, кто в ту ночь проходил по этому району.

– Впустую это все, – буркнула Ката: и время людей понапрасну тратят, и ресурсы общества…

Она устыдилась такой мысли и отогнала ее прочь. Для поднятия духа стала, когда ей казалось нужным, припоминать обед Фьёльнира и Соулей – и, в конце концов, начала считать, что сделала слишком мало. Когда на работе выдавалась свободная минутка, она искала в компьютере всякую любопытную информацию, в частности, книги за последние три года, в которых есть слова «дали/подсыпали/подмешали наркотик» или «наркотик в стакане». Поиск дал несколько десятков результатов, среди них два в сочетании с «Эскьюхлид»: одна девушка «очнулась на Эскьюхлид», другая – «в окрестностях Эскьюхлид» и пошла в гостиницу при аэродроме просить помощи; а третья, насчет которой Ката не была уверена, проснулась на пляже в Нёйтхоульсвике[29], раздетая, в одном белье, а ее одежда была кучей свалена рядом. Все девушки выражали уверенность, что недавно занимались сексом, но не помнили, с кем; все они напились пьяными в центре Рейкьявика, через несколько часов очнулись, а что было в промежутке, не помнили. Ни на одной из них не было ушибов и царапин, никаких следов спермы, и мазки из вагины и заднего прохода у двух девушек (третья не пожелала, чтобы у нее брали пробы) ничего не выявили.

После этого у девушек была возможность подать заявление в полицию, но поскольку было невозможно подтвердить, что им подмешивали наркотик, лишь немногие пошли на это. А ведь без заявления незаконно брать анализ крови на следы веществ, пусть даже женщина утверждает, что им вдруг все начало казаться «странным» в баре, клубе, на семейной встрече, фестивале, соревнованиях по конному спорту. В то же время им талдычили, что шансы найти преступника – а уж тем более упечь его за решетку – исчезающе малы и что найти в крови вещества сложно. А еще их спрашивали, принимают ли они психотропные лекарства, сколько они в тот день съели, выпили, выкурили, какая у них фаза менструального цикла и как это все могло усилить эффект от того одного-двух стаканчиков, которые они выпили до того, как им все начало казаться «странным», – и некоторых девушек стали подозревать в том, что они скрывают свою наркозависимость. Их рассказы подвергали сомнениям, и, как правило, в итоге женщины (все еще под действием веществ или более ошалелые и невнимательные, чем обычно?) уставали от этой канители, махали на все рукой и просились домой проспаться. И им это позволяли.

Зато если в приемный покой привозили мужчину в тяжелом состоянии, который мямлил слова «напали» или «избили», – то немедленно вызывали полицию, та составляла протокол, записывала свидетелей и начинала поиск преступника. Но ведь, может, этот мужчина просто упал?

* * *

Соулей ответила после первого звонка. На заднем плане раздавались галдеж и громкий хохот. Она была в кафе и попросила Кату подождать, пока она выйдет. Ката услышала, как Соулей зажигает сигарету и шумно вдыхает дым. Она сказала, что беседовала со своим доверенным лицом в обществе анонимных алкоголиков.

– Несмотря на то, что ты начала выпивать?

– А вот как раз из-за этого! – Она беззаботно рассмеялась.

– Понимаю… – Ката, собравшись с духом, решила спросить: – А ты своему спонсору про все это расскажешь?

– Через несколько лет, наверное, когда пить брошу. Лет через пять. Или десять…

После короткой паузы она спросила, выпустили ли Фьёльнира из больницы.

– Еще нет. Но до его выписки осталось всего несколько дней.

– Он, как пить дать, будет подозревать меня. Он, конечно, тупой, но у него есть на такие вещи какой-то крысиный нюх; ему может втемяшиться, что надо ко мне зайти. Где я живу, он без понятия, но может разузнать. Наверное.

– Этого не должно случиться, – сказала Ката и задумалась. – По крайней мере, его еще несколько дней не будет в городе… Понадеемся на лучшее и приготовимся к худшему, как говорят у нас в больнице.

Она попросила Соулей не волноваться насчет Фьёльнира; они договорились встретиться в выходые и попрощались.

Ката молча смотрела, как дождь барабанит по стеклам, затем взяла визитную карточку и позвонила человеку, который один раз предложил ей свою помощь, – лукаво подмигнув.

30

В почтовом ящике было еще одно письмо от Ханны, редактора «Новой жизни». Оно пришло еще до всех звонков и писем из СМИ, желавших взять у Каты интервью о Вале – на темы «утрата», «самоубийство», «наркозависимость», – но не о том, что случилось на самом деле. Эта Ханна в свое время развернула дискуссию вокруг Йоуна Бальдвина, бывшего министра и посла, и его переписки с его юной племянницей. Насколько Ката знала, такое называется английским словом groomer: когда старший мужчина становится своего рода наставником молодой девушки или ребенка, постепенно начинает вести себя с ней или с ним все более и более неприлично, убеждает своего подопечного, что это естественно, делает его своим соучастником и, в конце концов, добивается власти над ним в сексуальной сфере.

Ханна была очень настырна и слала ей письма хотя бы раз в месяц. Но Кате было нечего сказать: по причинам юридического характера она не могла назвать имена Бьёртна и Атли, полиция не поддержала бы ее разговоры на темы наркотиков и изнасилований, и к тому же журналист поставил бы ее в тупик теми или иными вопросами, что выставило бы ее в интервью матерью, которая все отрицает: что, мол, да, самоубийство не исключено, и да, ее дочь и раньше сбегала из дома и у нее «были проблемы».

Ката, как обычно, оставила это письмо без ответа, зашла в личный кабинет на сайте банка, заплатила за квартиру, а потом послала письмо Тоумасу по поводу всяких мелочей в разделе имущества. Когда они продали дом, сошлись на том, что надо пригласить антиквара для оценки нескольких больших предметов мебели, мелкие же поделить между собой, а оставшееся отнести в «Красный крест». Тоумас поселился в таунхаусе на улице Хьярдархайи[30], который сдал ему приятель. Ката не знала, начал ли он с кем-нибудь встречаться, но это было и неважно.

Она помешивала в кастрюле на кухне, в промежутках садилась за компьютер и читала новости, которые ее удручали, – и не успела глазом моргнуть, как с головой зарылась в посты о чести, достоинстве и (довольно часто) мужчине или мужчинах, потерявших свое достоинство в чьих-нибудь или в собственных глазах; ведь совсем не ясно, следует ли как-нибудь различать эти два понятия.

Мужчины в Америке, Франции и Германии мстили страшно – приходили на работу, в школу, в детский сад и мстили за свое бесчестье, убивали отца и мать, жену, детей, друзей, всех, кто опозорил их или был всего лишь свидетелем этого позора или мог быть свидетелем. И у японских мужчин честь была велика, а бесчестье – огромно, опоясано высоколобым самурайским кодексом; и мужчины Южной Америки, Средиземноморья, Ближнего Востока, Пакистана, Индии, Афганистана, Малайзии – все они зорко стояли на страже своей чести во имя «семьи» или Христа, Аллаха, Магомета, Авраама, Давида. И в эпоху викингов, и в скандинавском Средневековье тоже все вертелось вокруг чести и достоинства мужчины. Судя по всему, человеческие общества где угодно на планете и в какую угодно эпоху делилось на классы на основе мужских чести и достоинства, и они различались по отношению к этой самой чести и последствиям покушений на нее.

«Мы много ночей думали, что она умрет, потому что нос у нее расплавился и она не могла дышать», – рассказывала мать из Пакистана о своей дочери, Фахре Юнус, которой облили лицо большим количеством кислоты. Кислота попала в рот и постепенно разъела кору мозга. Бывшего мужа Фахры (по их понятиям, опозоренного) суд оправдал, а потом Фахра покончила с собой. И таких покушений за год бывали тысячи, чаще всего в Южной Азии, Пакистане, Индии и Бангладеше, – а сколько женщин из этой статистики действительно были преступницами? Вот именно: ни одна! Наиболее распространенная причина покушений: будто та женщина или девушка опозорила свою семью – например, отказала жениху, не захотела заниматься сексом с мужем, оделась не как предписывается или даже просто посмотрела на парня, несущегося мимо на мотоцикле, – и под конец можно назвать еще ревность. Обливание кислотой обычно приводит к слепоте, травмам лица и/или смерти, а подобных случаев сейчас стало больше, не в последнюю очередь потому, что мужчины стали получать доступ к кислоте.

Так Ката носилась по всему свету и наконец набрела на самое популярное современное развлечение – кино. Она заметила, что и в нем говорится о чести и достоинстве мужчины, и, как и прежде, эти понятия переносились на семью, работу, имущество, города, страны, а порой и на весь мир. Самое популярное кино – фильмы в стиле «экшн»; когда чести и достоинству мужчин что-нибудь угрожает, они начинают отождествлять экшн с местью, а самих себя считать носителями справедливости. А, впрочем, это явление не связано только с каким-то одним жанром кино: ковбой в немом кино – мстил, водитель в «Такси» – мстил, Корлеоне, Джон Коффи – мстили, человек по имени Декстер – мстил, Джек Ричер – мстил, Халк и Железный человек – мстили, Норрис, Лундгрен, Дизель, Джаа, Ли, Йен, Чан, Стейтем и Бронсон – мстили. Ахилл (Брэд Питт) мстил за своего опозоренного побратима, да и сама по себе Троянская война разгорелась из-за того, что мужчина оказался опозоренным из-за женщины. И все это честные, достойные люди, осуществлявшие свою месть из чувства справедливости и милосердия или чего-нибудь подобного, и за это им доставался почет.

Как же много этой мести! Так много, что Кате жизни не хватит все это пересмотреть. И она хорошо понимала, что в ней притягательного. Пустота у нее в желудке – отчаяние, охватывавшее ее в самые неподходящие моменты – происходила от бесчестья; бесчестье порождало страх потерять себя, потерять контроль над собственной жизнью и потерпеть поражение по отношению к другим в обществе. У нее отняли жизнь ее дочери, естественное право Валы на жизнь и свободу попрали, она лежит в земле неотомщенная, а в это время пятно позора лежит на ее родителях – а также и на всем социуме, который должен был бы защитить ее, но предал – и потом предал вторично, потому что никого не покарал…

Ката подняла глаза от компьютера и потянулась к сигарете – третьей за день. В жизни и в культуре есть не одна только месть. Но вот какой момент: кому-то мстить можно, а кому-то – нет. Месть и ее осуществление – это реальность для мужчин. И хотя не все готовы на решительные действия (как-никак, не все – герои), по крайней мере, в их сознании живет сама возможность мести. Как показывают примеры:

Ни одна женщина не застрелила своих детей, мужа, а потом саму себя. Женщины никого не убивают из-за «позора» на работе, в школе, в фитнес-клубе или на семейной встрече.

По данным ООН, женщины выполняют 70 % всей работы в мире, в пересчете на часы, и получают за это 1 % денег. Ни одна женщина не пошла мстить за это.

Женщины никого не обливали кислотой. Они не обливали кислотой своего козла-мужа, который каждую неделю избивал их, волочил детей по комнате за волосы, приходил домой пьяный, снова бил их, мочился в постель и еще говорил о чести семьи.

Женщины не мстили за то, что кислотой облили их дочь, мать, сестру или подругу.

Женщины не мстили за причиненную им несправедливость.

Женщины не мстили за бесчестье. Выходит, у них тогда и чести не было?

Женщины не мстили.

А вот мужчины мстили. Всеми возможными способами: словами, кулаками, изнасилованиями, оружием, кислотой. А женщины думали о мести, видели все возможные минусы мести, мечтали о мести, и лишь очень немногие, совсем дикие женщины ее осуществляли. Месть не прибавляла им чести: они больше не могли терпеть, ломались, доходили до крайности, давали отпор, обливали мужа, десятилетиями избивавшего их, бензином и подносили спичку, – но их поступки не считали геройскими.

Ката вышла на кухню, затушила сигарету, отпила из горлышка красного вина и помешала в кастрюле. Вскоре раздался стук во входную дверь; она сняла фартук, сбежала вниз по лестнице и подошла к дверям. На пороге стояла Соулей.

– Входи, родная, – сказал Ката, обняла подругу, и они поцеловались. Она втолкнула Соулей в дом, выглянула на улицу, чтобы проверить, нет ли за ней погони, а потом закрыла дверь.

31

После еды они валялись на диване и слушали диски, которые принесла Соулей: «Сиси Эй» – электронная музыка с вокалом трех женщин, которые, судя по всему, слишком часто разводились. Ката о них никогда не слышала и вообще не следила за новинками исландской музыки с тех пор, как году в 1990-м купила диск группы «Тодмобиле».

К тому же Соулей привезла целый багажник выпивки на машине, взятой напрокат у доверенного лица; эта женщина была – в той или иной степени – убеждена, что Соулей не пьет. Та же покупала алкоголь каждый раз в разных магазинах и старалась не ходить в один и тот же больше двух раз в неделю, чтобы продавцы не узнали ее: сама она говорила, что вообще-то это никого «не колышет», но все же так лучше. Раз уж Соулей была на машине, она поехала в самый район Хёвдар, взяла целых два ящика бутылок, а кассиру намекнула, что собирается отмечать «юбилей».

– А теперь давай мне мой подарок, – сказала она, садясь на диван. Ката обещала ей подарок, если Соулей съест всю порцию. Один из тех двух, что она купила для нее раньше.

– А ты десерт не доела.

– Да не пори горячку; все я доела. Надо же мне освежиться. Я вчера с работы уволилась.

– А я и не знала, что ты на нее ходила… Ты разве не на пособии по болезни?

– Надеюсь, после выходных я снова на него сяду… Вот черт!

И она рассказала, что решила – когда на нее вдруг нашло упрямство, – что никакое «паршивое пособие» ей не нужно, приоделась получше, сжевала упаковку «Топаза» и устроилась на работу.

– Молодец. А уволилась почему?

– Почему? – Соулей выкатила глаза и притворилась, что сердится. – Я на шоколадной фабрике работала, на «Ноуи Сириус», на конвейере – раскладывала по коробочкам «Мечту».

Они посмеялись, а потом Ката встала, расстегнула брюки, в которых ей после сытного обеда стало тесно, и закурила.

– Тебе надо есть побольше, – сказала она. – А мне – поменьше.

Во время обеда Ката притворялась, будто не замечает, с каким трудом Соулей запихивает в себя еду; она сказала, что в эти дни готовила мало, принимала мультивитамины, а остальное заливала пивом.

– Пора бы появиться первому подарку, – сказала Ката и посмотрела на часы.

– А зачем ты на часы смотришь?

– У тебя телефон далеко? Принеси его.

Соулей принесла телефон из кармана куртки в прихожей. Когда она уселась с ним в гостиной, раздался писк, как при получении эсэмэски.

– Что это?

– А это я для тебя такую программу приобрела. Чтобы от этого твоего смартфона была какая-то польза. Та фирма предложила послать ее прямо на телефон! Не знаю как, но меня эта возможность заинтересовала.

– «С-О-С», – прочла Соулей по буквам, глядя в телефон.

– Это у тебя в телефоне такая функция. Если на тебя кто-нибудь нападет, ты можешь нажать на уголок, и тогда из него раздастся такой громкий крик, что нападающий испугается. Если хочешь, можешь сделать такие настройки, чтобы телефон орал мужским голосом. Или голосом полицейского, который угрожает арестом. Если ты, например, возвращаешься домой одна, то можно держать палец на телефоне, чтобы тот заорал, и крики будут продолжаться, пока ты не наберешь номер.

– Вау! Ваще отлично!

– Но это еще не самый главный подарок, – сказала Ката и встала.

Она зашла в спальню и извлекла из-под кровати серебристый сверток. Этот подарок Ката завернула в самую красивую бумагу, которую только нашла, купила ленточки и ярлычки с изображением группы смеющихся женщин, – а что там такого смешного, было не видно.

Она вышла в гостиную, улыбнулась и вручила подарок Соулей:

– Поздравляю.

– Спасибо, – ответила та, сияя от счастья. – Ты не представляешь, как давно мне ничего не дарили, а тем более так много… Кстати, а с чем поздравляешь? – И она начала разворачивать сверток.

– Ну конечно, с тем, что ты жива! Что ты прошла через все эти трудности и все же осталась такой замечательной и красивой. Разве нам нужен какой-нибудь повод лучше?

Соулей не ответила, но Кате показалось, что она сдерживает слезы. Разорвала обертку, поспешила открыть таящуюся под ней коробку и стала молча смотреть на содержимое.

– Что это? – спросила она, взяв в руку прибор величиной с телефон. Сверху на приборе были два маленьких металлических штырька, на боку – кнопка, чтобы включать и выключать, а на другом боку – кнопка, чтобы пускать ток.

– Какой тяжелый… Это телефон? А почему на нем написано «100 000 вольт»? – И она указала на наклейку на нижней стороне прибора.

Кату вдруг охватило чувство стыда; ей показалось, что она слишком далеко зашла и выставила на обозрение что-то, что лучше было бы держать при себе.

– Прости, – сказала Ката, нащупала сигарету и закурила. – Это дурацкий подарок. Просто на днях ты говорила, что Фьёльнир может начать подозревать, что напала на него ты. А я решила тебе помочь, ведь ответственность за случившееся лежит на мне. Я не хочу, чтобы ты попала в беду, но мне ничего лучше не пришло в голову…

– Это такой пистолет? Который стреляет электрическим разрядом?

– Электрошокер. Поэтому на нем и написано «сто тысяч вольт»; это заряд, который он выпускает в нападающего. Этого хватает, чтобы парализовать ему мышцы и на несколько минут свалить его. Вот эти маленькие штыречки надо на одну секунду вдавить внутрь, но мне сказали, что хватит и полсекунды.

– Ух ты, класс… А почему ты сказала, что это дурацкий подарок?

Ката заставила себя промолчать и смотрела, как Соулей вертит в руках прибор. Она выглядела довольной.

– А можно я его включу?

– Конечно. Но осторожно, он заряжен. К нему прилагается зарядное устройство, такое же, как для телефона. Некоторые такие шокеры одноразовые, но мне показалось, что лучше такой, которым можно пользоваться много раз.

– Конечно! А то можно подумать, что я в будущем попаду в беду только один раз… – Соулей потрогала кнопки прибора; вдруг послышалось потрескивание, и между штырьков пробежали голубые искры. – Боже мой! А где ты его достала, они не запрещенные?

– Да я кое-кого знаю, – ответила Ката.

– Ты – кое-кого знаешь?

– Ничего невозможного нет: вопрос лишь в цене, – и Ката улыбнулась идиотской улыбкой.

– Наверное, дорого вышло?

– Да не особо. Прибор был в употреблении, но мало. А мне хотелось заполучить такой побыстрее, а не ждать, пока на каком-нибудь корабле не провезут контрабандой совсем новый экземпляр. Цвет тебе нравится?

– Розовый – стремный. Особенно если это последний цвет, который ты видишь! – Соулей вскочила и со смехом стала тыкать шокером вокруг себя. Ката попросила ее быть осторожнее.

– Давай его испытаем, – предложила Соулей, окидывая взглядом гостиную. – Мне же надо на чем-то потренироваться. Если я применю его в первый раз только тогда, когда уже во что-нибудь вляпаюсь, толку будет мало. Пойдем на улицу, найдем какого-нибудь мужика.

– Ты ненормальная! – смеясь, ответила Ката.

– Я – ненормальная? А кто мне оружие подарил? Да еще в такой красивой обертке, с миленькими бантиками? Так есть у тебя тут какой-нибудь мужичонка? В соседней квартире кто живет?

Ката поманила ее за собой на кухню и извлекла из морозильника бараний окорок, который еще не успела съесть. Пока лила на окорок горячую воду, она с хихиканьем отгоняла от себя Соулей. Когда верхний слой оттаял, сорвала с окорока пластик и положила на большой железный поднос на кухонном столе.

– Ну давай. Сейчас по-серьезному.

– Вот зараза: окорок! – сказала Соулей, моргая глазами. – У меня он всегда ассоциируется с воскресеньем, а это самый адский день недели – сдохнуть можно со скуки. И знаешь что? По-моему, сейчас пробил час… – она подмигнула Кате и навела шокер, – …моего возмездия! – Сильно ткнула прибором в баранину, и по мясу с шипением побежали синие искры. Окорок задрожал на подносе, потом подскочил под самый потолок и шлепнулся на пол.

– Какой мощный! – оценила Соулей, и они обе в молчании стали разглядывать окорок.

Через день в мясе появились подозрительные белые пузырьки, и Ката поспешила вынести его в мусорный бак.

32

Улица располагалась в самом низу Тингхольта. Она была тихая и мрачная, но явно это никак не проявлялось. В конце улицы располагалось норвежское посольство. Ката когда-то ходила туда на прием вместе с Тоумасом, и там ей объяснили, что эта улица – на самом деле двойная: дома с западной стороны стоят на улице Фьоулюгата, а с другой стороны – на какой-то улице, название которой она забыла.

Они ехали медленно. На бумажке, которую держала Ката, было написано «Фьоулюгата, 19». Она остановила машину в середине улицы перед неопрятным домом желтого цвета. Его крыша была ржавой, бетон местами выкрошился, а краска облупилась.

Во дворе некоторые деревья недавно спилили под самый корень, а на оставшихся висели таблички с подписью «Управление по окружающей среде г. Рейкьявика», гласившие, что власти провели расчистку двора по причине «халатности собственников».

На первом и втором этажах окна были занавешены. Над крыльцом – балкон, который, казалось, вот-вот обрушится, а в подвале некоторые окна забиты фанерой. Ката еще раньше думала, как лучше зайти к нему: постучаться, попросить кофе, устроить так, чтобы Соулей отвлекала его, пока она ищет улики, – но все это было слишком рискованным. Позже вспомнила, как они с Тоумасом и Валой ходили к пастору Видиру – и когда выходили, видели небольшой письменный стол: а вдруг в нем, под серой клеенчатой скатертью, скрывается что-нибудь занятное?

Во всяком случае, взглянуть на дом было любопытно. Как знать, может, потом она вернется сюда?

Ката тронулась с места, и минут через десять они уже въехали на парковку возле «Филадельфии». Там было полным-полно машин, доносились отзвуки весьма оживленного богослужения.

– Просто не верится, что ты всей этой ерундой увлекалась! – удивилась Соулей, уставившись на церковь, а потом отхлебнула из новой бутылки: они всегда появлялись у нее в руках как по мановению волшебной палочки.

– Я мигом, – сказала Ката и вышла из машины.

Она миновала вход в саму церковь и открыла другую дверь, в торцовой стене здания, которая вела в канцелярию. Если кто-нибудь обнаружит ее, она скроит скорбную мину и скажет, что ей нужно поговорить с пастором наедине. И решила подождать того в его кабинете.

Перед помещением большой канцелярии в конце коридора стоял письменный стол Йоуна, или, как его называли, Нонни. За ним Йоун – или Нонни – торчал всю рабочую неделю, сидел смирно и помогал своему начальнику вести дела духовные, а в промежутках служил (со всем смирением) Святому Духу в церкви. Сквозь стенку Ката услышала звуки органа: присутствующие там, небось, уже начали верещать и впадать в транс.

На письменном столе, как ей и запомнилось, стояла печатная машинка. Ноутбук – узкий, блестящий – там тоже был, а печатная машинка, наверное, для того, чтобы угодить Богу: он ведь с современностью не дружит, а может, чем меньше становилась вера в Него, тем больше ему начинали нравиться такие позерские жесты? Ката сняла чехол – машинка оказалась марки «Олимпус», в точности, как говорил Хильмар.

Она присела на колени перед машинкой, вынула заранее припасенный клочок бумаги, заправила в каретку и нажала букву «тортн» – и еще разок, для верности, чтобы пропечаталось как следует. Закончив это, поспешила вон.

33

Когда зазвонил телефон, Ката все еще ожидала, что ее вызовут в полицейский участок для собеседования, но ничего не произошло. Время как шло, так и продолжало идти. Если ей выпадала ночная смена, по вечерам она ходила на фитнес, а потом плавала в бассейне. Посещала библиотеку, читала, покупала для Соулей одежду или ходила с ней в кафе и рестораны, скачивала у нее детективы или даже целые телесериалы, которые Соулей добывала в Интернете пиратским способом.

Ей надо было что-то предпринять. Если она слишком долго сидела без дела, ее охватывала тревога, мысли начинали утомлять, а поскольку они никуда не вели, то и были ей ни к чему. Ката достала из ящика маникюрный набор, уже не помня, почему раньше не позволяла себе это. В маленькой сумочке лежали острая пилка, кусачки для ногтей, ножницы и ножницы для кутикул. Она вычистила ногти; долго возилась с кусачками и пилкой, следя, чтобы ногти получились чуть длиннее, чем кончики пальцев. Под конец нанесла фиксатор и два слоя металлически-голубого лака. По старой привычке посмотрела на результат своих трудов в зеркало: кто-то ей как-то сказал, что качество маникюра лучше видно спереди, а не сверху, так как это непривычный ракурс.

Однажды утром, после разговора с пациентом, который приходил каждую неделю поплакаться на боли в желудке и в спине, Ката схватила телефон и позвонила Инге. Через день они встретились в кафе в центре города, и Ката начала беседу с давно известного трюка: притвориться доброй, чтобы произвести этим хорошее впечатление на свою благочестивую и добросердечную подругу, показать ей, насколько она исцелилась, какая стабильная у нее сейчас психика, – но потом ей надоело. Впервые с их знакомства Ката смотрела на Ингу и слушала ее так, словно у них не было общего прошлого и всяческих сложностей. Инга говорила медленно, уравновешенно, почти не шевеля конечностями и туловищем, смотрела плавающим взглядом слегка вытаращенных глаз на Кату, – которой пришло на ум все, что она недавно читала о микромимике: едва уловимых выражениях лица, появлявшихся и исчезавших за долю секунды, проступавших, словно трещины в маске, которую человек все время носит перед окружающим миром, и возникавших от мыслей, которые никогда не высказываются вслух, но сдержать которые невозможно.

То, что пробегало по обычно каменному лицу Инги, было выражением боли и обиды: стало быть, та на что-то обижена; но Кате было неохота думать, считает ли Инга, что это она, Ката, тому виной. А за вычетом этой обиды Инга была вялой, бледной и невзрачной. Обычно Ката от таких невеселых мыслей начинала мучиться угрызениями совести, – но сейчас ей и это было неохота. Зачем? Она же ни в чем из этого не виновата.

А кто тогда виноват? Если исходить из того, что личность не возникает сама по себе, а формируется под влиянием культуры и общества, не исключено, что на Ингу наложила свою руку отцовская власть, – эта догадка, по крайней мере, любопытна. А пока Инга продолжала вещать своим мягким размеренным голосом, Ката коротала время, перебирая все ее характеристики, которые имели отношение к власти в обществе или считались положительными. Инга – медсестра с низкой зарплатой, занимается неблагодарной работой; она проводит дни, ухаживая за больными, а когда приходит домой, ухаживает за мужем и детьми. Инга – бесстрашная, готовая пожертвовать собой, всех любит, она – просто воплощение доброты и всепрощения. женских добродетелей. Она верит в Иисуса и Новый Завет, и в «человека», созданного по образу и подобию Божьему. Во всех своих мыслях и поступках она – мать: это такое более красивое слово для обозначения домашней скотины, которая расхаживает по хлеву с обиженной, но вечно благодарной мордой, жует комбикорм и обожает хозяина, и всегда такая хорошая, такая добрая, что никто не может перед этим устоять – ведь то, чего ей не хватает, она компенсирует этой самой микромимикой и волнами угрызений совести, которые она, в силу пресловутой жертвенности, транслирует своим подругам.

После того как Ката перестала оправдываться, у них быстро исчерпались темы для разговоров. Они расплатились, поцеловались на прощание; Ката поблагодарила ее за всю помощь, любовь и терпение, проявленные в трудное для нее, Каты, время, и сказала, что ей будет не хватать ее. Затем поспешила прочь, не оглядываясь назад.

* * *

Отцовская власть: представления безумных древних евреев о мужчине в небесах, безумных древних греков – о мужчине на земле, отце, сыне. Вшивобородые мужичонки в своих благочестивых собраниях, изливающие несправедливость, глупость и алчность на нечто под названием «женщина», состряпали из той пугало и выгнали на просторы мира – и с тех пор развлекались охотой на него…

Твари.

34

После пятничной смены Ката закупила продукты и кое-какие мелочи для Соулей, у которой к концу месяца средств на необходимые нужды не оставалось. От здания «JL» она поехала на Фрамнесвег и трезвонила в двери, пока Соулей не открыла. Подруга была в халате до пят, грязные волосы падали на лицо – как тогда, когда они впервые встретились. Она проводила Кату в гостиную и плюхнулась там на диван.

Квартира пропахла сигаретами, алкоголем и чем-то пригоревшим в кастрюле на плите. Весь пол в гостиной был усыпан старыми фотографиями, среди которых попадались и черно-белые. На одной из них была Соулей с чернявым мужчиной, судя по всему, ее отцом в широких джинсах на подтяжках. На голове у него была ковбойская шляпа, а под расстегнутой рубашкой проглядывали накачанные мускулы.

– Как ты знаешь, сегодня вечером нам пора, – сказала Ката, уселась на диван и положила ладонь на поясницу Соулей. Та не ответила.

На кухне Ката обнаружила бутылку рома, налила из нее в стакан, подала его Соулей и включила телевизор: начинались новости.

– Вот подонок! – Соулей села на диване и осушила свой стакан. Они смотрели в новостях сюжет про мужчину, который хотел спасти «семьи».

– Трудная ночь? – спросила Ката.

– Да, трудная. Но интересная.

– Ты фотоальбомы смотрела? – Соулей придавала очень большое значение тому, чтобы вспоминать прошлое, листать бабушкины дневники, залезать в чемоданы, унаследованные от матери. Подоплекой того, что она выпивала у себя дома, была в основном тоска по прошлому.

– Да, чтобы лучше понять.

– Что понять?

– Не помню… А когда пора?

– В десять – одиннадцать. Может, не раньше полуночи.

– Напомни, что мне делать…

– Да ничего. Ждать меня на улице. Следить: вдруг что-нибудь пойдет не так. Ты точно уверена, что хочешь? – Ката все еще колебалась, брать ли ее с собой, но Соулей заявляла, что она в долгу перед ней за Фьёльнира.

– Ну, давай не будем опять начинать эту волынку. Ты таблетки достала?

Ката кивнула, показала ей коробочку, добытую в больнице тем же способом, что и в первый раз.

– А что ты потом будешь делать?

– Я написала ему записку.

– А что в записке?

– Что мы с ним сделаем.

– И всё?

– Еще я скажу ему, что знаю, что он делал. И что я украла его у него самого на… сколько там? – пять или шесть часов.

– А если он побежит в полицию?

– Он туда не пойдет.

– А если будет мстить?

– В записке сказано, что у меня есть улики. Я не хочу, чтобы он видел тебя. Усекла?

– Да, я буду ждать на улице.

– Вот и ладно.

Соулей подкрепилась еще порцией рома, чтобы встать на ноги, наполнила ванну, а Кату уже ничто не могло удержать в доме. Вместо того чтобы сидеть и ждать, она заехала за кофе в «Гаити» возле лодочной пристани, немножко покаталась молча по Лёйгавег, а потом заехала за Соулей.

35

Он пришел на встречу с опозданием на полчаса, уселся за стол напротив нее и даже не потрудился извиниться. Он был одет в черное пальто, синюю рубашку и светлые брюки. Лицо ни красивое, ни безобразное, ни толстое, ни худое, волосы – мышино-бурого цвета, и даже сумка через плечо такая невзрачная, что ее никто и не заметил бы.

Ката сказала, что ждала его, но он пропустил это мимо ушей. Они заказали напитки.

– Ты пьешь? – спросила она, словно не знала.

– Если захочется. Умеренно, – ответил Йоун и резко встал из-за стола, чтобы ответить на телефонный звонок. Стал ходить кругами возле столика и разговаривать по телефону с крайне серьезным выражением лица. В баре было меньше народу, чем Ката ожидала в этом часу вечера. Обслуживали двое официантов: парень и девушка. Посетителей было человек пятнадцать – и никого из Катиных знакомых.

Сердце все еще колотилось с неприятной быстротой, и ей было немножко не по себе в этом месте: не в последнюю очередь из-за того, как изменился ее собеседник с тех пор, как они виделись в последний раз: он был не таким малорослым, как ей помнилось, и его манера держать себя была немного другой. Когда он приходил к ней в сад на Мысе, его глаза бегали, плечи были опущены, и общее впечатление от него было – бессилие и мягкотелость; тогда он напоминал безобидное существо, игравшее в церкви на органе, ходил вокруг нее, горбясь, с виноватой улыбкой, и произносил извинения. А сейчас ничего этого не было, и, если Ката не обманывалась, большая часть этого была наигранной.

Она попросила Йоуна встретиться с ней, чтобы обсудить «прощение», не конкретизируя этого. Он предложил встречу у него дома, но Ката назвала бар на Лёйгавег: сказала, что не решается остаться «наедине с мужчиной». И, как она и подозревала, это не вызвало у него особого удивления – такая реакция могла быть и у более «нормальных» людей.

– У тебя усталый вид, – сказал он, снова садясь за столик. – Спишь плохо?

– Да не особо. А ты?

– Нет. Я могу сам регулировать, когда мне заснуть. – Вдруг Кате показалось, что Йоун растерялся, словно тон разговора оказался иным, чем он рассчитывал. – Знаешь, что я делаю?

– Чтобы заснуть? Нет. Библию читаешь?

– Засыпаю. Вот и всё. А кому заснуть трудно – у тех совесть нечиста.

Принесли напитки: два бокала красного вина. Ката пригубила из своего и решила подпустить побольше смирения, чтобы он не надумал сбежать.

– Мне так не хватает нашей церкви! – сказала она, изобразив грустную улыбку. – Я жалею, что бросила; я плохо поступила с Видиром. И перед тобой мне тоже нужно извиниться.

– Да.

Ката не была уверена, что у этого «да» тон не был вопросительный, – но по выражению лица собеседника решила, что нет.

– Я повела себя неприлично, – сказала она, – когда ты пришел ко мне в гости. Я совершила грех.

– Помню, – он кивнул.

– Большой грех, – продолжала Ката. – Я отдалилась от Бога. Я грешила мыслью и действием. Я была заблудшей… Я верю, что, когда ты пришел ко мне, это было благословение, ниспосланное мне, когда я находилась на самом дне своей жизни… Поданная в знак примирения рука – и именно в тот миг, когда она была нужна больше всего на свете. Но я этого не понимала.

– Зато сейчас понимаешь.

Она кивнула и притворилась, будто эти слова заставили ее задуматься:

– Да, сейчас понимаю. Вот потому-то я и пришла сюда. Чтобы искать прощения и поддержки в дальнейших шагах.

– А почему ты не пошла к Видиру?

– Мне было слишком стыдно. Я понимаю, что он меня простит по доброте своей, но проблема не в этом.

– А в чем?

– Сначала я должна суметь простить саму себя. Я совершила так много некрасивых поступков…

– Да.

Они оба замолчали. Йоун прикрыл глаза, и на его роже была все та же высокомерная улыбка. Он ведь младше Каты на десять лет, а ведет себя так, словно много пережил и продумал, а Ката по сравнению с ним – младенец. И она сама почти в это верила, только он вряд ли догадывался.

– Если хочешь, я тебе помогу. Я готов, – наконец сказал он.

– Спасибо, – ответила Ката. – Я не прошу большего, вовсе нет.

Она помотала головой, словно опасалась, жутко боялась, что повела себя так, словно она чересчур легкомысленна или воспринимает его помощь как что-то само собой разумеющееся, считает все проще, чем на самом деле, – сейчас она чувствовала себя повинной в этих грехах, но о них не стоило распространяться. Если ей не изменяла память, когда они встречались в прошлый раз, она была грешна лишь в злоупотреблении алкоголем (чем мало отличалась от самого Йоуна), ну а еще в том, что разговаривала как человек, который живет своей личной жизнью, а не только мелет об «отце небесном» и «младенце Иисусе», которого впихнули в утробу матери без ее согласия.

– Итак, прощение, – сказала Ката. – Нам надо обсудить его поподробнее. Как ты думаешь, нас простят?

– Нас?

– Ну, нас – человечество. Из-за первородного греха.

Он помотал головой.

– Не надо так.

– Что не надо?

– Раздувать проблему до таких масштабов, что тебе уже и не надо будет ее решать. Делать ее непреодолимой, загораживать собственные проблемы бедами всего мира. Мы же сюда пришли о тебе поговорить? Может, давай я уйду?

– Нет, не уходи. Ты прав, давай говорить обо мне. Я много думала о том, что сделала. Но думать все время только об одном этом тяжело… Если человек виновен – разве не лучше, если он получит наказание по заслугам, чем если избежит его и будет гулять на воле?

– О чем это ты?

– Ну, например, монахи, которые занимались самобичеванием. Во имя искупления. Или когда преступников пороли кнутом… Разве не лучше, не гуманнее принять телесное наказание, чем душевное?

– Ну да, боль очищает. – Йоун кивнул и, кажется, на миг забыл держать себя так, словно главный в этом разговоре он.

– Вот именно. В наше время мы настолько избегаем физической боли, что она просто копится в других местах. И те из нас, кому за что-нибудь стыдно, превращают свою душу (или как ее еще называют) в свою тюрьму. Ты читал «Преступление и наказание» Достоевского? Я вот недавно перечитала. Мой папа его обожал.

Йоун помахал официанту и заказал еще бокал вина, и Ката сделала то же самое.

– Давай не отступать от темы, – сказал он и выдал целую длинную и скучную лекцию об истории прощения, любви и Яхве.

– Любопытно, – сказала Ката, притворившись, что зевает. Йоун замолчал, затем долго смотрел ей в лицо холодным взглядом, так что она даже начала опасаться, что слишком далеко зашла.

– А в деле твоей дочери есть подвижки? – спросил он, приняв новый бокал из рук официантки.

– Никаких, – сказала Ката.

– Ты винишь в ее смерти себя?

Ката улыбнулась.

– Нет. Я вот слышала, что у тебя мать умерла, а брат в клинике – ты себя в этом обвиняешь?

– Не надо о моей родне.

– Но ты же о моей говоришь!

– Бестактность оправдать нельзя – даже со стороны человека, которому в жизни было плохо. Вот как тебе. Я тебя жалею, но такого обращения со мной не позволю.

– Понимаю, – она сделала глоток. – Я грубо себя повела… Ее убили трое. Раз уж ты спрашиваешь. А может, даже и четверо. Я так считаю. Но этому до сих пор нет никаких доказательств. Разве что, вероятно, в отношении четвертого. Но там все по-другому.

– А ты им простила?

– Простить им? – Ката рассмеялась. – Нет. С чего бы мне им прощать!

– Значит, ты не готова простить и самой себе.

– Ну конечно, нет.

– Ты рассуждаешь, как шлюха. Ты погрязла в грехе, и тут уж я молчать не буду! – Йоун пристально смотрел ей в глаза. – Я схожу в туалет, – сказал он, поднимаясь из-за столика. – И если, когда вернусь, ты будешь так же много о себе воображать, то я уйду. И расскажу главному обо всем, что здесь происходило.

Ката кивнула. Йоун ушел, а она извлекла из кармана принадлежавшую Соулей «коробочку для спидов», в которой та иногда носила с собой в бары амфетамин. Взяла на подоконнике газету, загородила ею бокал Йоуна, высыпала туда содержимое коробочки и размешала пальцем. Убедилась, что на стенках бокала не осталось следов порошка, и, когда Йоун вернулся, приняла робкий пристыженный вид.

– Я образумилась, – сказала Ката и попросила у него прощения за свое поведение; она боялась, что слишком незначительна в его глазах, так что не знала, как себя держать. Он принялся распекать ее, разразился целой речью, а Ката притворялась, что слушает. В ту коробочку она натолкла десять миллиграмм гамма-гидроксибутирата: он начнет действовать через четверть часа. Посмотрела украдкой на часы, умылась в туалете и снова села за столик.

Они обсуждали 24-й псалом Давида. Бокал Йоуна опустел, и он заказал себе кофе, а к нему – воду. Ката заметила, как на лбу у него выступили капли пота, и наконец он умолк, не закончив фразу, уставился на нее вопрошающим взглядом, но ничего не сказал.

– Как долго ты работаешь в церкви? – спросила Ката. Он ответил, что не помнит. – Странно. Разве такие вещи можно не помнить?

– Десять лет, – сказал Йоун, но она понимала, что он не уверен.

– А почему ты у себя во дворе деревья не подстригал? Я видела, что за тебя это сделало городское Управление по окружающей среде. Или ты ждал, что это Господь сделает?

Йоун встал из-за стола, смерил ее взглядом и сказал, что пойдет домой.

– Сядь, – сказала Ката. – Я тебе кое-что скажу. – Он сел, но не потому, что выполнял ее просьбу, а потому, что ему было явно трудно поддерживать себя в вертикальном положении. Открыл рот, как будто собирался что-то сказать, но скорчил гримасу и снова закрыл его.

– Йоун, смотри на меня. – Он поднял взгляд, и они посмотрели друг другу в глаза. – Батори, – произнесла Ката и стала наблюдать за его реакцией.

– Что ты сказала? – спросил он, заерзав на стуле.

– Я говорю, Батори. Она тебе знакома? Молоденькая девчонка, которая писала много писем и была жутко зла на всех, особенно на родителей своей подруги, учителей и даже на церковь. Ее мама – иностранка, а отец – исландец; он влез в долги к наркодилерам и из-за этого заставил мать и дочь заниматься проституцией. И тут оказалось, что юной Батори это все нравится. Странно, правда?

Йоун скосил глаза на соседний столик, словно пытаясь что-то сообразить.

– А так – что слышно об Эль Торо и Монике? Они вроде в Лондоне нажили миллионы? Ты до сих пор у себя в темнице узлы исследуешь?

– Мне нехорошо, – проговорил Йоун; его голос дрожал.

– Я знаю, чем ты занимался. Это ты писал письма моей дочери после того, как познакомился с ней в церкви! И со сколькими же подростками ты там познакомился? Это ты предложил ей подписаться на журнал «Юношество»? И завязать переписку с девочкой, которая интересуется Иисусом и парнями? Ты ей жизнь загубил, понимаешь? А все для того, чтобы обсуждать с ней, ребенком, всякие непристойности, а потом из своего членишка крошечного сперму изрыгать – вот как все просто!.. У меня есть на руках первые письма из вашей переписки, – продолжала Ката, заставив себя говорить тише, – которые ты велел ей уничтожить. Но она этого не сделала. Я осмотрела твою печатную машинку и знаю, что письма были напечатаны именно на ней. А еще у меня есть письма, которые ты посылал ей по Интернету, и я наверняка могла бы позвать кого-нибудь заглянуть в твой компьютер…

Ката подалась вперед над столом и велела Йоуну смотреть на нее.

– Но это все неважно. Тебя могли бы оправдать или дать условный срок после долгой усыпляющей канители. Только, милый мой Йоун, не бывать этому. На те танцы она пошла из-за тебя, и я накажу тебя за это и сделаю это сама, крысюк ты несчастный. А ты еще и на органе играл на ее похоронах…

Йоун затряс головой, уронил подбородок на грудь, но потом снова поднял.

– Она сама этого хотела, – произнес он и выпучил глаза. – Сама… Шлюшка озабоченная.

Раздался звон разбитого стекла: Йоун опрокинул свой бокал, ухватился за край стола обеими руками и попытался встать. Люди вокруг замолчали и стали следить за происходящим.

– Тсс! – сказала Ката, переместилась к другой стороне стола, присела перед Йоуном и увидела, что его глаза все еще открыты. Он замахнулся на нее рукой, но она увернулась. Вино из опрокинутого бокала пролилось ему на брюки, и это было кстати: теперь он выглядел и пах, как алкаш.

Пришла официантка и поинтересовалась, всё ли у них в порядке.

– Он хотел вас ударить? – спросила она.

– Это мой муж, – сказала Ката, мотая головой. – Он хватил лишнего. У него дочь умерла.

Она попросила ее помочь поднять Йоуна. Они взяли его под руки и повели к выходу, а в дверях Ката сказала, что дальше он справится сам:

– Ему надо пройтись, проветриться.

Официантка принесла ее сумочку и сумку Йоуна; Ката поблагодарила за помощь. Дверь за ними закрылась, и Йоун тут же зашагал на заплетающихся ногах прочь по улице Клаппарстиг. Ката повесила сумку на плечо, догнала его, схватила за руку и повела по тротуару. На углу улицы Ньяульсгата он шлепнулся на зад, прислонился спиной к стене дома и пробурчал что-то, чего она не расслышала.

Рядом с ней появилась Соулей, и они молча стояли и рассматривали Йоуна. Мимо прошла группа молодежи, держащая путь в центр; один из них указал на Йоуна, и все захихикали.

– Мы его так и оставим тут? – спросила Соулей. Ката помотала головой. – Что же ты тогда будешь делать?

– Что я обычно делаю. Отнесем его в машину!

36

Ката поехала по улице Скоулавёрдюстиг, свернула на Лёйгавег, а оттуда – на улицу Квервисгата. Везде было полно машин и пьяных. И даже если б полиция остановила их, никто не обратил бы внимания на еще одного мертвецки пьяного мужчину на заднем сиденье. Для полного сходства Ката заткнула Йоуну между колен пустую бутылку из-под спиртного.

Он валялся на боку, глаза его были закрыты, и по лицу время от времени пробегали слабые судороги. Ката порылась в его сумке и нашла старый пленочный фотоаппарат, коробочку с какими-то линзами и распечатанные на ксероксе брошюрки с душеспасительной чепухой.

Соулей открыла пакет, в котором лежала куча бутылок, и достала шокер – подарок Каты. Махнула им в сторону Йоуна, и Ката велела ей прекратить.

– Да шучу я, – сказала Соулей и отложила шокер. – А все же неплохо носить его с собой, для безопасности… Ведь ты же мне его для этого и подарила?

Они выехали берегом моря на Мыс, мимо старого дома Каты, и свернули на юг, чтобы пересечь Мыс. Хотя было уже за полночь, а небо пасмурное, все еще было светло. По пути Ката передала фотоаппарат Соулей и спросила, умеет ли та им пользоваться.

– Я такие в музее видела, – ответила Соулей. Она открыла заднюю крышку фотоаппарата и заглянула внутрь. – А в нем пленка.

– Ему этот вечер забывать нельзя, – сказала Ката.

Соулей передала ей пиво, и они выехали к маяку Гроутта. На тропинке, тянущейся вдоль берега моря, никого не было видно, и машин на дороге не было. Недалеко от сарая для гольфа располагалась стоянка, и Ката припарковалась на ней.

– Это безумие, – сказала она, выключая двигатель. – Какие есть меры пресечения за похищение человека?

– Никаких. Ведь мы именно поэтому так и делаем?

– Могу подвезти тебя до дому, если хочешь.

– И ты сейчас так говоришь?

– Я забылась. Наверное, это подходящее слово… Выкинем его здесь и поедем домой.

– Хватит чушь пороть.

Соулей открыла дверь и вышла из машины, Ката – за ней. Они общими усилиями стали тащить Йоуна из машины, но вдруг Соулей выпустила его и издала вопль. Она отпрянула, и Ката от неожиданности сделала то же самое. Йоун упал лицом на каменистую землю и остался лежать без движения.

– Что стряслось? – спросила Ката.

– У него глаза были открыты! И он смотрел на меня – как будто видел, понимаешь?

Они перевернули его. Лицо Йоуна было исцарапано камешками, на лбу темнели кровоподтеки.

– Да пошутила я, – сказала Соулей, когда они вновь стали поднимать его.

– В каком смысле?

– Я не испугалась. Мне просто хотелось сделать ему больно.

Они повели его под руки, добросовестно следуя по ровной тропинке между дюн, на взморье. Порой Йоун тряс головой, словно пытаясь сообразить, что с ним; его ладони были потными и холодными, от него исходил неприятный кислый запах.

– Блин, блин, – ругалась Соулей, когда песок становился глубже, но Ката велела ей терпеть. Море было далеко-далеко, и они проковыляли, ведя между собой Йоуна, до середины приливной полосы, а там Соулей вновь выпустила его. Он навалился всей тяжестью на Кату, и она дала ему упасть на спину в песок.

– Вставай, козел ты эдакий! – крикнула Соулей, легонько пнула его в бок и засмеялась.

Ката уселась около Йоуна, прихлебывая из бутылки. Песок был сухой-сухой. Соулей присела с ней рядом и стала кидать в голову Йоуна камешки, пока Ката не велела ей прекратить.

– Почему? – спросила Соулей. – После всей этой бодяги…

– Прошу тебя… Дай мне время подумать.

– Да чего тут думать! – Соулей взяла ее за руку. – Единственное, что тебе надо сделать, это ощутить ярость – вот тут, в груди. – Она положила ладонь Кате на грудь. – Вся эта мерзость, которая на тебя обрушилась… И тебе надо, чтобы это все из тебя вышло, а этот мужичонка получил свое. Но пока ты будешь это делать, не думай о нем, как о человеке, он этого не стоит. По-твоему, он о Вале думал, как о человеке, когда засовывал ей? Ей же было всего двенадцать! Давай закончим дело. Смотри, что у меня есть… – Она сунула руку в пакет, где хранила выпивку, и вынула что-то остроконечное, покрытое блестками и красными ленточками.

– Что это? – вытаращила глаза Ката.

– Колпачок для вечеринки… Я другого не нашла. Но мне показалось, Йоуну это подойдет. – Она зажала Йоуну челюсть, стиснула ему щеки, крикнула: «Доброе утро!», а потом принялась расстегивать ему рубашку.

– Подожди, – сказала Ката, забирая у нее фотоаппарат. – Я должна отснять один кадр. – И она сфотографировала, как он лежит на песке на спине.

Затем они общими усилиями стащили с него рубашку, брюки и белье, оставив в одних носках.

– Маловат у этой твари инструмент, – сказала Соулей, заглянув ему между ног. – А все же просто уму непостижимо, сколько от таких бывает вреда.

Ката хихикнула, дрожа от холода, и надела на него колпачок. В конце концов, Соулей достала из ниоткуда губную помаду и написала у него на лбу «ПОТРАХУН».

– Ну, вот, теперь начнется, – сказала она, взяв фотоаппарат.

Ката присела возле головы Йоуна, выставила одно колено и оперлась на него рукой: она видела такую позу у охотников, которые хвастаются своей добычей. Соулей отщелкала несколько кадров, они поменялись, и Ката сняла Соулей около Йоуна. Затем они вновь подняли его на ноги. Его глаза открылись, и он смотрел вокруг себя все таким же растерянным взором – наверное, как Вала, когда ее по очереди насиловали те трое.

– Подержи-ка мне его, – сказал Ката и сделала несколько шагов назад.

– Что ты хочешь сделать?

– То, что ты сказала мне сделать… Хочу увидеть, как он упадет.

Ката закрыла глаза, сосредоточила внимание на своей голове, затем на груди, и так вниз до живота. Она почувствовала, как там клубится злость, круг за кругом, и позволила ее потоку увлечь себя, ощутила ее жар и то, как она без конца извергается, отравляя все тело, дала потоку донести себя до конца – и сжала кулак.

Затем открыла глаза, подошла к Йоуну и засветила кулаком ему в лицо. Он упал на спину в песок, а Ката рванулась к нему, и принялась осыпать его лицо ударами, пока не перестала вообще что-либо ощущать. Перед глазами у нее плыли серые точки, ей было трудно вдыхать воздух. Она потеряла равновесие и шлепнулась на песок – и неподвижно лежала на спине, пока не восстановила дыхание, после чего перевернулась, вскочила и ушла.

Над приливной полосой она присела на бугорок, а через миг к ней подсела и Соулей. Они передавали друг другу бутылку, курили и смотрели, как начинается прилив.

– С ним все нормально? – спросила Ката после долгого молчания.

– Тебе не должно быть стыдно; отличные побои получились! А фотоаппарат я повесила ему на шею.

– Не знаю, как это вообще возможно…

– Что?

«Думать о сексе с кем-нибудь, кто находится в таком состоянии: просто лежит, и всё. Совсем беззащитный, потерянный… Не пойму».

– Хорошо… А если б понимала, мне пришлось бы тебя убить.

Они расхохотались, и Кате стало немного легче. Луна выглядывала из-за горной гряды на Снайфетльснесе[31], воздух приобрел белесый оттенок, и море подступило ближе к куче на песке.

– Ну хватит, – в конце концов, сказала Ката и встала. Они подошли к этой куче, оттащили ее дальше от воды, а потом уехали в город.

Обычная женщина

37

Первым, что она увидела, когда очнулась, был пожилой мужчина на соседней скамейке. Он лежал и храпел, на нем были плавки и зеленая рубашка-поло. На груди у него лежала раскрытая книжка в мягкой обложке с изображением окровавленного кулака.

Ката села и потянулась. По правую руку высилась серая бетонная громадина, где она никогда не видела ни единого человека. Она не была точно уверена, но всегда считала, что эти трибуны у открытого бассейна построили для чемпионата Скандинавских стран по плаванию: сооружение вмещало добрую тысячу зрителей, и хотя уже много десятилетий на эти места никто не садился, его можно было считать удачным памятником оптимизму исландцев.

От ближайшего к ней бортика бассейна оттолкнулась девочка-подросток в красном бикини и поплыла вдаль на спине: медленно, словно растягивая удовольствие.

Ката встала и взглянула на часы у дальнего конца бассейна.

Пять минут.

Она вынула из сумки пакетик фруктового сока и села у дверей, ведущих в сауну. Несмотря на радостную солнечную погоду, народу в бассейне было мало, но ведь пора отпусков заканчивалась, уже настал сентябрь.

Четыре минуты.

Ката встала, подошла к бортику и кинула взгляд на трибуны. Тень от козырька крыши пересекала ряды зрительских мест наискосок. Посередине трибун была табличка, которую Ката не могла прочитать. Вроде бы там было написано «Осторожно; те, кто здесь сидит, предназначены для просмотра, а не наоборот» – или что-то в таком же духе.

Накануне на кассе в супермаркете «Хагкёйп» Кате на глаза попалась обложка глянцевого журнала, на которой был представлен Бьёртн в качестве бывшего «индивидуального тренера знаменитостей». А сейчас для него разработали «приложение», на которое желающие могли оформить подписку и по желанию обрастать мышцами или сбрасывать их под его руководством, только его присутствие было исключительно «мысленным».

Три минуты.

В свое время Ката перелопатила все об этом Бьёртне: от первых тредов, где мусолилось его агрессивное поведение, до гламурных обсуждений в телепередачах вроде «Исландии сегодня». Ее поразило, как постепенно все СМИ сошлись на том, что он – эдакий человек «из народа»; в какой-то момент и его прозвище «Болик» стало походить на «Волик»: простой парень – душа нараспашку, который делает то, что ему вольно – и, судя по всему, у Бьёртна и журналистов были общие враги в лице всех, кто относится к жизни чересчур серьезно, лишен чувства юмора и не понимает, что его борьба за улучшение общества может обернуться чудовищным однообразием и попранием человеческих прав, – и Бьёртн стал эдаким рупором мнений, которые разделяли «все», но никто не смел выразить вслух. Надо сказать, что прошлое Бьёртна в среде рэкетиров и наркодилеров никто не забыл – напротив, оно лишь усиливало ту веселость, которая так и бурлила между строк и (как представляла себе Ката) происходила от того, что журналистам было стыдно, – но они и сами удивлялись, как смогли такое провернуть: продвинуть преступника, негодяя в самые популярные в стране СМИ, да еще подать его как что-то интересное и актуальное. И всеобщий интерес зиждился как раз на этой борьбе противоположностей: полстраны испытывало отвращение к зазнайкам и лузерам, которые не могут примириться с собственной отстойностью и посмеяться, – а зазнайки испытывали отвращение ко всяческой уголовщине. В одном интервью – ни с того ни с сего, in flagrante delicto[32] – Бьёртн предупреждал подростков против злоупотребления наркотиками, алкоголем и стероидами и просил их не вставать на преступную дорожку: ведь тамошние нравы суровы.

Две минуты.

Ката увидела, как все это сваливается в один винегрет, представляющий собой душевную болезнь исландского народа: самовозвеличивание, комплекс неполноценности, алчность и юмор, на самом деле являющийся плохо замаскированной агрессией. А еще этому парню нравилось деление на «мы» и «они», по каким бы то ни было признакам – в основном по полу и внешности. Например, хотя без женщин нельзя обойтись, они просто «сосуды» – правда, говорилось это в шутку; и некоторым женщинам будет явно полезно, если их изнасиловать – и тоже в шутку; и нет, ему не было стыдно признаваться: ему хотелось девушек, настолько юных, «насколько возможно», пусть даже в обществе такое считается неприличным (Бьёртн сказал, что знает это), но пока он держится в рамках закона, его никто не посмеет упрекнуть, а в глубине души «с ним согласятся все мужчины», и вообще это закон природы, а он, как всегда, просто выражает то, что никто не смеет сказать. Кроме него.

Одна минута.

Ката допила сок, встала, выкинула упаковку в урну и снова села на скамейку. Ровно в четверть третьего Болик появился на дорожке, ведущей от «качалки» к бассейну. Целых полтора часа он тягал гири и наращивал мышечную массу, подгоняя себя под распространенные в мире стереотипы о качках, – но сейчас он выполнил свою программу и шел (как обычно) к душевым, расположенным с северной стороны от бассейна на открытом воздухе. Часы в тренажерном зале были синхронизированы с часами в бассейне, и в те разы, когда Ката следила за ним, он всегда выходил примерно в одно и то же время. Болик был одет в синюю майку, черные тренировочные штаны, широкие внизу, и белоснежные кроссовки. Через плечо у него висели громоздкая спортивная сумка и белое полотенце, которым он утирал пот со лба, медленно, но решительно шагая к душевым. Если верить интервью журналу «Здоровый образ жизни», после силовых упражнений Болик всегда принимал холодный душ, потому что после «тягания тяжестей» он «весь прямо горел» и тело у него было настолько разгоряченным, что вода на нем закипала и тотчас испарялась, «не успевая долететь до пола». Звучало это невероятно, но, может, он просто перепутал душ с сауной, в которую шел потом, чтобы, как он выражался, «открыть поры» – неожиданно прозаичные слова после такого яркого описания разгоряченного тела под душем.

В душевой он всегда проводил четыре минуты, порой – на полминуты меньше или дольше. Ката ждала, но считать минуты ей не хотелось; вместо этого она прикрыла глаза и представила себе каждое движение Бьёртна за перегородкой. В интервью он рассказывал, что в душе бреется – он явно имел в виду, что бреет все тело, – и давал понять, что иначе и быть не может. Какое же слово он употреблял? «Отврат». «Каждая волосинка – это отврат», – говорил Болик, но на фотографии, сопровождавшей интервью, на его лице красовались и брови, и ресницы – наверное, журналист должен был устроить ему нахлобучку за такую непоследовательность? И хотя на фото было плохо видно, Кате показалось, что у него видны волосы на руке, но это же простительно? И вообще, зачем кому-то брить руки – мужчине или женщине? Разве все не согласны, что это не нужно? А как же «реснички» в глотке и верхней части легких?

Но вот Ката представила себе: весь выбритый полностью, и подбородок, и грудь, и живот, и ноги, и пах…

Она открыла глаза.

Бьёртн завернул за угол душевой; сейчас он был голый по пояс и в шортах до середины бедра. Как и прежде, Ката подивилась объему гладко выбритых грудных мускулов, вогнутому животу с бороздками мышц; при походке он держал руки на расстоянии от бедер, никогда не прислонял их к телу – бедрам, талии или макушке – и никогда не скрещивал их: его поза всегда была очень открытой, а в его случае это означало угрожающей.

Но на это, без сомнения, были свои причины; перед бассейном Ката заметила, что когда он разговаривал по телефону, то если держал телефон в правой руке, то подносил его к левому уху, и наоборот, как будто толщина рук не позволяла ему сделать по-другому. Бьёртн с телефоном в руке представлял невероятное зрелище, порой забавное: казалось, что его руки не принадлежат ему, что они сами – какие-то приборы, а он держит их, словно все эти прикосновения к гирям, железу, телам девушек без сознания превратили его руки в такие вещи, с которыми остальное тело больше не хотело иметь ничего общего.

Болик пронес свою мышечную массу вдоль бортика, мимо сидячих бассейнов с горячей водой, на другой конец дорожки, где опустился в один из бассейнов с массажными приборами около раздевалок. Он почти моментально вылез оттуда и затем проковылял (по своему обычному распорядку) к бассейнам возле трибуны: от тепленького к самому горячему.

Система…

Ката в свое время придумала одну теорию насчет Бьёртна: чтобы перебороть страх (это уже другая теория), лучше всего попробовать проникнуть в сознание человека, которого ты боишься, и забыть его тело, возвышающееся над тобой, давящее, заставляющее цепенеть. Лучше уж наделить его чересчур богатым внутренним миром, выдвинув теорию, что в его жизни все выстроено по некоей системе: тело подчиняется распорядку мышц, сознание – распорядку воли, а время – распорядку дня; а что не вмещается в эти рамки, то обтесывается или отрезается путем насилия. Все это в какой-то мере было наигранным и, в общем-то, не должно было внушать окружающим такой страх, который сопутствовал ему везде; но Ката заметила, что при его приближении самой естественной реакцией у людей было отпрянуть, – как человек может отпрянуть, если ему в нос ударяет сильный запах мертвечины.

И однажды, по дороге домой из бассейна, у нее родилась теория: человек, превративший самого себя в объект, свое тело и жизнь – в раба с целью возвыситься над другими, жил в противоречии настолько умопомрачительном, что на первый взгляд оно могло показаться силой: распорядки были строгие, и он обращался с самим собой как со львом в клетке – и каждый день кидался на прутья, но больше всего на свете опасался, что когда-нибудь клетка окажется открыта. В медицинской физике есть такое понятие – «энтропия», а проще говоря, мера беспорядка: с одной стороны, у тела есть энергия (приравнивающаяся к упорядоченному состоянию), а с другой – это самое состояние хаотичности, которое быстро возрастает, когда человек заболевает, зашкаливает – когда лежит при смерти, достигает апогея в момент смерти, а затем сходит на нет. У них в отделении это понятие использовали, когда обсуждали рост опухолей, но оно применимо и к колоде карт, и к холодильнику, и к Гольфстриму, и к ситуации, если солнце погаснет, – и ко всему, вплоть до людей, день-деньской перемещающих тяжести с одной палки на другую или поднимающих их с пола к потолку, питающихся по определенной энергетической системе и хлещущих напитки под названием «энергетики».

У таких людей, как Бьёртн, которые посвятили все свою жизнь тому, чтобы снизить энтропию до минимума, а упорядоченность возвести в максимум, было хорошо натасканное чутье на упорядоченность и неупорядоченность у других, они отлично вычисляли их слабости (места, где эта самая энтропия больше всего) – и наносили удар именно туда. Он великолепно читал невербальные указания в манере людей держать себя: как они ставят голову при ходьбе, двигаются ли их руки в такт ногам, трудно ли им смотреть собеседнику в глаза, часто или редко они моргают, не шевелят ли постоянно руками или ногами; а может, меняя позу, двигаются робко, застенчиво, словно не хотят, чтобы их заметили, – точь-в-точь малявки, которые испугались и пищат: «Мама, роди меня обратно!» Жертвы!

Вот откуда взялись угроза и тяжесть во взгляде этого человека, которые, казалось, обезоруживали всех вокруг, заставляли их следить за каждым своим движением и мыслью. Как ему удавалось каждую минуту в день дрессировать себя с помощью этих гирь, маний, систем, а потом давать своему напряжению мощную разрядку в те несколько минут в день или в неделю, которые, как представляла себе Ката, были самым главным в деятельности таких людей, как он: в нужный миг порвать мир в клочья путем насилия, – а в промежутках ничего не делать, выжидать и обрастать мясом…

Когда он вылез из третьего бассейна, Ката повязала вокруг бедер полотенце и двинулась вперед. Болик плюхнулся в четвертый бассейн, выдохнул и сел. Чем ближе к нему подходила Ката, тем сильнее билось ее сердце – правда, не так сильно, как в прошлый и позапрошлый разы. Двери сауны открылись, и оттуда, пыхтя, показалась старая женщина; ее голова и плечи были окутаны туманом, который Ката сперва приняла за дым. Ей осталось до дверей всего несколько метров, как Бьёртн вскочил в бассейне (она заранее знала, что он так сделает), подтянулся на перилах своими неживыми руками, выскочил из воды, перемахнул бортик и вбежал в сауну.

Дверь захлопнулась, но в следующий миг Ката потянула за ручку и открыла ее. Внутри был коридор, выложенный кафелем, и она пошла по нему, как всегда, робко, перебирая в уме возражения против того, что сейчас может произойти что-нибудь «ужасное»: самым весомым из них были те слова из интервью, про «просроченную телятину»: если она не ошибается, сама она просрочена уже давным-давно, уже как следует протухла; к тому же она никогда не видела, чтобы он приставал к девушкам в бассейне.

Ката открыла вторую дверь, за которой была сама сауна, с густым удушливым жаром, и услышала из клубов пара крик: «Дверку прикрыл быстро!» Она шагнула внутрь и закрыла за собой дверь. В дальнем углу комнатушки увидела его очертания: колени раздвинуты, глаза открыты, белки блестят, как яйца. Окон в сауне не было, и от этого она напоминала космический корабль, в котором произошел какой-то серьезный сбой. Ката поспешила сесть напротив дверей, держась как можно незаметнее, ощутила непреодолимое желание уйти – но поборола его: она ведь имеет такое же право сидеть здесь, как он, – даже, если на то пошло, больше, чем он.

Ката закрыла глаза и расслабилась. Через некоторое время перед ней поплыли картинки зимнего леса и маленькой избушки в шаре, в котором пойдет снег, если его потрясти. Вокруг нее все было бело, а позади избушки – промерзший до дна пруд. Рыбешки, червяки, букашки – все живое закопалось в грунт, еще хранящий летнее тепло, замедлило свои движения и обмен веществ, дыхание и сердцебиение, и мышление, пока не осталась лишь одна едва уловимая мысль: «Жить!»

Мышцы расслабились, голова стала пустой, и на миг Ката как будто задремала. Очнулась она от того, что дверь сауны открылась. Бьёртн вышел и захлопнул ее за собой.

38

Через несколько дней Гардара Эйстейнссона, человека, сообщившего о трупе Валы, выпустили из тюрьмы на Квиабриггью. Он отбывал там одиннадцатимесячный срок за нарушение условий условного осуждения. Ката получила уведомление об этом по электронной почте; прочитав, удалила его и отправилась прогуляться. Обошла пару кругов вокруг Рейкьявикского озера, а затем села на скамейку в саду Хльоумскалагард. Желтели и алели листья на деревьях, жизненная энергия постепенно утекала из них в землю. Воздух был стылый, пахло осенью, мокрой землей и гниющей растительностью, и это вгоняло ее в печаль.

Под скамейкой Ката обнаружила полупустой пакет с кормом для птиц, рассыпала его на тропинку и стала ждать. Не прошло и нескольких минут, как показался первый дрозд, а потом все новые и новые, один за другим. На Кату нашло глубокое умиротворение, когда она сыпала птицам корм, смотрела, как быстро те скачут меж зернышек и склевывают их. До сих пор ей и в голову не приходило, что она постарела, но пока она сидела там, ощущала себя старой, и ей было хорошо: плечи ссутулились, голова слегка тряслась, лицо стало дряблым, глаза отрешенно смотрели в одну точку; она была старухой, которая хлебнула горя, всю жизнь боролась с трудностями и потерпела поражение, но сейчас это все уже должно было прекратиться – хотя бы на то время, пока она сидит здесь. Мимо проходили люди, но не видели ее – на ней была шапка-невидимка старости и смерти, на которую они инстинктивно закрывали глаза; и студенты, спешащие мимо нее из университета или в университет[33], проплывали мимо, как во сне.

* * *

Соулей открыла ей дверь своей квартиры на Фрамнесвег. Вся гостиная была завалена пустыми футлярами из-под дисков, упаковками от фастфуда, стаканами и переполненными пепельницами. Не успела Ката подумать, или пожаловаться, или притвориться сильнее, чем была, – как у нее вырвалось, что Гардар вышел из тюрьмы, и поэтому ей страшно оставаться дома одной.

– То есть нет, вообще-то не страшно, просто неохота сейчас…

– Тогда ночуй здесь, – предложила Соулей, подошла к ней и обняла.

Ката рассмеялась.

– Не можем же мы здесь жить вдвоем!

– Ну конечно, можем! Пошли! – И Соулей проводила Кату на кухню, где поставила кофе. А Ката тем временем рассказывала ей, какую узнала информацию.

– Я знаю, где он живет. Я наняла человека, чтобы он выяснил для меня, когда его выпустят и где он после этого будет ночевать…

– А зачем тебе это?

– По-моему, так лучше. По крайней мере, буду знать, в каком он районе.

– Понятно.

Ката пошла вслед за Соулей в гостиную; там хозяйка дома сгребла весь хлам в черный мусорный пакет, постелила на стол красивую скатерть, поставила две чашки, кофейник и сверкающую чистотой пепельницу.

– Вот так. – Она просияла.

– Мне нельзя с тобой об этом говорить, – сказала Ката.

– О чем?

– Об этом всем. О Вале. – И она объяснила, что не хочет впутывать Соулей в «свои дела», и попросила ее забыть все, что она ей рассказывала. – К тебе это не имеет никакого отношения. А я женщина взрослая, я справлюсь.

– Сядь, – велела Соулей, указывая на один из стульев. Они сели, пригубили кофе, и Соулей закурила сигарету.

– Почему ты приходила ко мне, пока я лежала в психиатрическом? – нарушила она молчание.

– В каком смысле?

– Ты меня по всему городу возила, одежду мне покупала… И за продуктами ходила, чтобы мне было что поесть… К тебе это имело какое-то отношение? Тебе надо было впутываться в мои дела? – Она потянулась к пепельнице и стряхнула пепел с сигареты. – Это наши общие дела. До конца.

– А как ты можешь знать, что все произошло точно так, как я тебе описала?

– Знаю – и всё!

– Я же могла всё не так понять.

– И что же, в таком случае, произошло с твоей дочерью? Просто пропала? Легавые прекрасно знают, что произошло, так же, как и ты, – ты же сама рассказывала. Они просто ничего не могут поделать… И им так же, как и нам, хочется схватить этих тварей и навалять им как следует, да только они не могут. А мы – можем. И знаешь, что еще? Я готова за это отсидеть. А почему бы и нет? Тогда я хоть пить брошу. Женская тюрьма – очень даже неплохо… Отличный клуб. А еще приговор значительно смягчат, по крайней мере, тебе: типа, от горя умопомрачение нашло – и ты отправишься в Согн[34] и скажешь, что обо всем сожалеешь и не осознавала, что происходит… А через годик выйдешь.

– Мне приходится постоянно напоминать самой себе, отчего она погибла. А иначе недолго и привыкнуть… Того, что случилось, я изменить не могу. Но забвение – такое большое искушение, прямо как жажду утолить. И оно сильнее, чем все разговоры о справедливости. Не сдаться, не простить, не извлечь урок – просто забыть…

– Ты можешь сделать так, чтобы такое повторилось.

– Это причина, по которой ты хочешь продолжать дальше?

– Конечно. Таких выродков надо наказывать.

Ката призадумалась.

– Мне нужно узнать больше… Я убедила себя, что видела это у него на лице – там, в бассейне: как будто на нем лежит печать вины. Понимаешь, он у меня никак не вяжется с Валой. Они и моя дочь – из разных миров.

– Ты же знаешь, что произошло.

Ката помотала головой.

– Нет, не знаю… Не уверена.

– Ну хорошо… Давай принимать меры пошагово. Как на собраниях, куда я хожу. – Соулей улыбнулась.

– У меня от отпуска осталась всего неделя, – сказала Ката. – Я могла бы взять и больше, но не знала, что мне делать.

– А сейчас знаешь.

– Правда?

Соулей кивнула.

– Поедем в горы Блауфетль и наберем килограмм грибов. А потом двинем в «Смауралинд» и купим «Плейстейшн», и дело в шляпе. Сейчас как раз подходящее время.

– Для чего? – спросила Ката, моргая.

– Для грибов… Да ладно, шучу я. Тебе надо бы научиться расслабляться.

Ката погрузилась в свои мысли, но подняла глаза, когда Соулей присела на пол рядом с ней, взяла ее за коленку и сжала.

– Я делаю это не только ради тебя, – сказала она. – Ты меня ни к чему не принуждаешь. Я этих мужиков знаю и знаю девчонок, которые служили им подстилками, с тех самых пор, как у них на лобке первые волоски появились – понимаешь, всего один светленький волосочек, первые месячные… И всё, эти уже тут как тут: на запах прибегают. Это не мужчины, а твари, понимаешь? И не жалей их. В них нет ничего хорошего. – Ката открыла рот, чтобы что-то сказать, но Соулей шикнула на нее. – Я видела, как они измывались над девчонками: срывали с них трусы, фотографировали письку и собирались отправить это фото их маме с папой, а знаешь для чего? – чтобы эти девчонки им отсосали. А еще они их на кокаин подсаживали в какие-нибудь длинные выходные, стоило им только выехать разок на фестиваль на День работника торговли[35] – да и жизнь у них отнимали, если те их не слушались или угрожали им полицией…

– Соулей, родная, хватит.

– Нет, ты прикинь! Я видела, как они поднимают девчонок за волосы и волокут в сортир, чтобы там насиловать, а сами даже не задумываются, что это изнасилование. Я видела, как Гардар, этот козел, которого совесть заела, держал своими жилистыми ручищами голову малолетней девчонки, она плакала, а он ее в лицо трахал, она брыкалась, а он в нее сперму свою сливал, а потом еще стоял и ржал, пока она лежала на полу и ее тошнило. Я видела, как Болик прыснул в лицо новокаином пятнадцатилетней девчонке – пятнадцатилетней! – заморозкой ей прямо в рожу прыснул, чтобы получилась «настоящая маска», просто потому, что решил приколоться! А поскольку он это сказал, поскольку сам был таким уморительным, то девчонке тоже показалось, что это прикольно! Вот такой это жестокий мир, о котором тебе и подумать-то страшно. Но ты знаешь, что он есть. Они вот такие. И так и будут продолжать в том же духе, если их никто не остановит.

Соулей встала с пола, снова села за стол и зажгла сигарету.

– Знаю, что это нелегко, – продолжала она. – Но поверь мне вот в чем: они заслуживают всего, что ты хочешь с ними сделать. Я их знаю. И все мои подруги знают. И мы позволяли им бить нас, насиловать, унижать, пока им не надоедало. Я тебе говорю: они – твари! И везде за ними тянется след боли и унижения. И это нас объединяет.

Соулей выдохнула дым, задумчиво поглядела на потолок, а затем перегнулась через стол и сказала:

– Я скажу, что тебе делать.

39

Гардар жил в районе Бустадакверви, в большом доме, облицованном ракушечником. Его квартира находилась на цокольном этаже; торцевая стена была обращена к запущенному саду, а передняя – к полупустынному перекрестку. Около дверей квартиры располагалось большое окно, а над ним виднелись прямоугольные очертания, очевидно, от вывески маленького магазинчика или парикмахерской, которая была здесь раньше. Этажом выше на окнах висели занавески, вязанные крючком, на подоконниках просматривались полузасохшие растения и статуэтки ангелочков. Когда стемнело, свет на этом этаже не зажегся.

Ката припарковала машину, по возможности дальше от дома, но так, чтобы за ним можно было наблюдать. В первый вечер, в десятом часу, из дома вышел мужчина: высокий, но с удивительно низко опущенными плечами. Он боязливо осмотрелся по сторонам, а затем скрылся в квартире. Через некоторое время там зажегся свет, но тотчас погас. Через два часа, за которые больше ничего не произошло, Ката уехала.

Следующим утром она подъехала к дому Гардара примерно в половине восьмого. Час спустя он шагнул из дверей, внимательно огляделся по сторонам и продолжал озираться, пока запирал за собой дверь ключом. После этого ушел прочь, держа одну руку в кармане таким образом, который показался Кате неестественным: оттопырив напряженный локоть, – и весь вид у него был таким, словно он ожидал нападения. Через некоторое время после того, как Гардар скрылся из виду, она завела машину и подождала, пока с близлежащей улицы не показалась другая машина. Ката поехала за ней до ближайшего светофора и там убедилась, что за рулем сидит Гардар, – она узнала его по фотографиям. Записала номер машины и ехала за ним до супермаркета «10–11». Он сделал покупки и вернулся с полными пакетами, после чего поехал в автосалон в торговом центре «Скейва», там припарковал машину и вошел в здание.

В десять автосалон открылся для клиентов. Ката купила себе в кафе горячий чай, села в машину и стала следить за Гардаром, который водил клиентов по салону.

К вечеру, незадолго до закрытия, она снова приехала в «Скейву» и проследила за Гардаром по дороге к нему домой. Машину он припарковал не на той же улице, на которой жил. Ката немного поездила по округе и остановила свою машину там же, где и раньше: в месте, откуда просматривался дом. Заглушила двигатель, поднесла к уху телефон, чтобы казалось, будто она занята разговором, но не спускала глаз с Гардара, который быстро влетел в двери своего жилища.

Как и прежде, этажом выше все было безжизненно, и в квартире Гардара виднелся лишь тусклый огонек.

Когда стрелка часов подходила к восьми, он вышел из дому, и Ката проследовала за ним до Лаунгхольтской церкви. Гардар вошел в церковь вместе с еще десятью – пятнадцатью людьми, все ближе к пожилому возрасту.

Снова проследовав за ним до дома, Ката позвонила Соулей и спросила, что Гардар делал в церкви. «Ведь никаких объявлений о мессах в этом часу не было».

– Наверное, собрание анонимных алкоголиков, – сказала Соулей. – Они в восемь.

– В церквях?

– Некоторым так хочется. По мне, так они совсем трёхнутые. Вот как Гардар. Теперь ему, видите ли, прощение подавай… А еще он там прячется. Потому что не хочет ни на кого нарваться на таких собраниях, куда ходят люди помоложе.

– А может, он ходит туда просто потому, что туда ему из дому ближе?

– Исключено. Он просто по-другому не смеет.

В следующие дни Ката следила за Гардаром только в обеденный перерыв и после работы. Каждый раз через день она брала ключи от «Яриса» Кольбрун и следила из него. Вечерами Гардар в основном сидел дома, если только не уходил на собрания. В отличие от Бьёртна, старого дружка, его было удивительно легко упустить из виду на улице, даже при том, что он был выше и крепче других мужчин. Но манера держать себя у него была скромная, боязливая; ходил он, всегда опустив голову, хотя иногда вскидывал ее, чтобы проверить, не подкарауливают ли его бывшие друзья. Одежда у него была опрятная, подходящая для его рода занятий: серый или коричневый костюм, белые рубашки, иногда пальто. Со временем Кате начало казаться, будто она жалеет его. Она так и видела этот холод во всей его жизни: ему никогда не давали пощады, родителям было на него наплевать, образования он не получил, пережил травмы – но сколько людей прошло через все то же самое, а чужие жизни при этом не губят! Он так смешно выглядел со своим крошечным оружием в кармане, отрывистыми движениями и глазами навыкате – которые видели, как умирает ее дочь. За рулем он вел себя вежливо, ездил не слишком быстро и не слишком медленно, на обгон шел из левого ряда, поворотник включать не забывал, машины, выезжающие с боковых подъездов, пропускал. Приехав на работу, всегда парковался в одном и том же месте прямо перед салоном – и это единственное, что в нем напоминало Бьёртна: система, – но ему явно всего лишь хотелось, чтобы машина была поблизости, на тот случай, если ему придется удирать. Если клиентов не было, он сидел за столом в конце салона, неуклюже склонившись над компьютером и строча на клавиатуре, щурил глаза, словно был близоруким. В обеденный перерыв иногда выходил вместе с коллегой – молодым толстяком – в закусочную в «Скейве» или в супермаркет «Хагкёйп», где брал коробку суши или выбирал себе что-нибудь в отделе готовых блюд и раскладывал в пластиковые контейнеры.

Ката понятия не имела, что Гардар делал дома по вечерам. Когда он был у себя, она не решалась подойти к дому близко, но однажды, пока он был на работе, заглянула в его окно: в гостиной у него был диван, плоскоэкранник и плакат с рекламой какого-то фильма-боевика; в спальне виднелся угол двуспальной кровати и какой-то боксерской груши, свисавшей с потолка в ее изножье. Окна были закрыты, на всех них были свежие наклейки «Секуритас», а на входной двери два замка, один из них – врезанный недавно.

В первую неделю, покуда Ката следила за ним, Гардар сходил на собрание анонимных алкоголиков четыре раза: два раза в Лаунгхольтскую церковь, и по одному разу – в Бустадскую и на Хаутейг. В следующую неделю на собрании в Лаунгхольтской церкви с ним завязала разговор невероятно милая блондинка: глаза большие, круглые, губы пухлые и броско накрашенные, – и в итоге он подвез ее с собрания. Они расстались на улице Баурюгата, и когда его машина скрылась из виду, блондинка достала телефон и со смехом стала разговаривать по нему, направляясь в свое жилище на Фрамнесвег. В следующий раз, когда они встретились на собрании, блондинка пригласила его с собой в кафе напротив. Гардар отказался: сказал, что занят, но готов пойти туда на следующей неделе. Девушка сказала, что ее зовут Сюнна; она смеялась над его натянутыми, слегка робкими шутками, они рассказывали друг другу истории из своей жизни и делали из них выводы. Сюнна призналась, что, кроме общества анонимных алкоголиков, она еще состоит в обществе анонимных нимфоманов, и Гардара это заинтересовало: раньше он о таком не слышал.

В следующие дни они дважды встречались на собраниях, снова ходили в кафе, и Сюнна рассказала ему о своем неутолимом влечении к сексу, сдерживать которое трудно – совсем как влечение к алкоголю. Сказав это, она заказала пиво, а Гардар заявил, что вынужден (чего не скажешь о других наркоманах) беречь свои органы чувств, и рассказал, что сидел в тюрьме и что его сильно избили друзья его друзей, «с которыми он вместе употреблял». Сюнна спросила, чем он провинился перед ними, но Гардар не стал отвечать. Сейчас, ведя трезвый образ жизни, он казался совершенно сбитым с панталыку, путал понятия, жаждал «высшей силы», словно наркоман – дозы, но все никак не мог ее найти и выработал в себе смирение в смысле «подчиненность». Казалось, главной силой, управлявшей его жизнью, был страх, словно он каждую секунду боялся попасть в окружение людей, желающих ему зла; в его взгляде сквозила недоверчивость, бдительность, испуг и алчность. Он не пил уже полгода; вскоре после заключения в тюрьму на Квиабриггья у него случился какой-то нервный срыв, но после этого ему была оказана поддержка, и в тюрьме он стал ходить на собрания анонимных алкоголиков и анонимных наркоманов. О своей жизни «в преступном мире» он обычно не молчал, но так никому и не рассказывал, что же произошло между ним и его товарищами. Они с Сюнной подробнее обсудили ее сексуальное отклонение (она сказала, что оно родственно эксгибиционизму) и ее отвращение к прикосновениям, за исключением ситуаций после прелюдии, когда она привязывала мужчин к кровати и дразнила их. На следующий вечер они договорились встретиться в ресторане на Бустадавег.

40

Какие шансы у такой женщины, как она? Возраст средний. Зарплата средняя. Рост средний, вес в норме. Некрасивая; по крайней мере, так утверждали ее родители и дочь.

Дети: 1, умер.

Разведена.

С высшим образованием.

Две-три подруги.

Обычная женщина – за исключением внешности.

Единственное, что чуть-чуть приподнимает ее над уровнем посредственности, – профессия родителей: врачи. Ее отец как врач ничего особенного собой не представлял, а вот она вместе с ним?.. Несомненно. Но она сама отказалась от этого, шагнула вниз, в серость, и стала медсестрой.

Она, как и многие другие, принадлежала к среднему классу и, чтобы понять себя лучше, могла бы с равным успехом задать и такой вопрос: «Ради чего живут представители среднего класса? Что для них полезно? Хорошо ли им? Связаны ли их возможности с моими возможностями? Стали бы они до самой смерти сидеть и что-то “гуглить”? Или играть на компьютере в “Крейзи бёрд”? Каково их значение в более широком контексте? В качестве потребителей? Рабсилы? Родителей? Стимуляторов экономического развития? Во имя чего живу я – что уже не оказалось неправильным и/или недостаточным? Может, я живу только в силу привычки? Слепой, безличной жажды жизни, какая есть и у голубей, и у папоротников, и у мышей? И что (применительно к женщине средних лет) лучше отражает мои положение и перспективы, чем этот класс?»

Первый признак класса – экономический; Ката была убеждена, что если все сопоставить, то этот класс задолжал больше, чем имел. Недавно она слышала по радио, что лучшее мерило человеческого счастья – размер долгов в процентном отношении к активному капиталу. А значит, этот класс гораздо чаще бывает несчастен, чем наоборот, – однако утешается… А чем?

Она взяла карандаш и набросала список: сначала ей пришло в голову, что утешение – это дети, фитнес, дачи, диеты, телевизор, кино, компьютеры, Интернет, где все или почти все бесплатно и где ты один, но общаешься с другими в своей усовершенствованной ипостаси, или ты наедине со своими желаниями, и все похоже на грезу. Чтобы не только утешаться, а собраться и сократить процент долгов, средний класс заваливал себя работой, приходил домой с работы усталый и занимался детьми, выполнял основные требования, почерпнутые из СМИ о красивой жизни, касающиеся:

Секса.

Внешнего вида.

Поездок за границу.

Походов в ресторан.

Одежды.

Машин.

Мебели.

Кулинарии.

Воспитания детей.

И досуга, время для которого находилось по выходным, да и то, за исключением лета, нечасто.

Если судить по самой Кате и ее жизни в прошлом, она знала: под всей этой будничной суетой таилась надежда, что когда-нибудь все изменится к лучшему – в каком угодно смысле. Но иногда эта надежда сталкивалась со своей противоположностью: что ничего не изменится (а вот это непорядок) – или даже станет хуже. Это, вероятно, относилось не только к среднему классу, но зато, если жизнь не становилась ни лучше, ни хуже (что у среднего класса бывало не так уж редко), у его представителей, собратьев Каты по классу, часто наступал кризис, и они начинали думать о себе как об обыкновенных: что в их жизни нет ничего выдающегося, ничего такого, что отличало бы их от других внешне и внутренне, что чувства и их выражение не поднимаются на более высокий или низкий план по сравнению с другими и что предмет их любви (при ближайшем рассмотрении и заглядывании под слой «романтики» – что с годами становилось только легче) – самый заурядный человек, как и они сами.

Ката набросала список основных и самых обычных вещей, которых в душе боится средний класс – опасается, что они сделают его чересчур заурядным, – а ведь это то же самое, что «скучный и плохой», правда ведь? Разве не всем известно – для того, чтобы чего-то достичь, надо быть незаурядным?

Список, относящийся к среднему классу, был вот таким; она подумала над ним как следует:

заурядный муж;

заурядные дети, которые в школе звезд с неба не хватают;

машина как у всех;

квартира как у всех;

работа как у всех;

одежда как у всех;

мебель как у всех;

посуда как у всех;

еда как у всех, – разве что ты купил экологичную продукцию марки «Солла»: это выглядело слегка оригинальным, но на самом деле это было не так, потому что данной продукцией оказались наводнены целые стеллажи в дешевом супермаркете «Бонус». И все это заметили.

В конце концов, вещи утрачивали прелесть новизны, и люди искали, чем бы выделиться, в другом месте, толпой устремлялись туда, куда им указал кто-то другой, кто-то, кому в голову пришла незаурядная мысль, – но, в конце концов, и к ней интерес терялся. Порой их осеняло, что они тоже могут проявить инициативу и повести за собой других, как-то выделиться – да только что нового может открыть или сделать заурядный человек? Что такого, что не пришло бы в то же время в голову и другим (во всех отношениях таким же заурядным, как и он сам)? Все они с рождения пребывали в одних и тех же рамках: учеба, работа, семья, хобби, и даже все каждый день читали одну и ту же газету. Нет, если уж обычному человеку средних лет взбредало на ум, что у него есть какая-то идея не как у всех, то, наоборот, более вероятно, что она на самом деле была чуть поплоше, чем обычное осмысление мира. Но при «кризисе заурядности» даже она – лучше, чем ничего.

И, в конце концов, эти люди успокаивались на самых заурядных выводах, что надо научиться ценить то, что им «выпало на долю» – и под этим таилась смутная мысль, что, несмотря ни на что, все по-своему необычны и важны: потому что все – люди, все – человеки.

Так оно было… Ката внесла последний штрих в пункт о выводах и написала, что средний класс мог одновременно делать только что-нибудь одно; его день был вереницей задач, решаемых последовательно; а после них наступал черед усталости, сна, надежд, что завтра будет лучше, или на выходных, или летом, осенью, весной, или зимой, но это маловероятно, потому что зимой, как известно, что-то хорошее бывает редко, да и в дождливое время – тоже. Это все было таким обычным…

О «жизненных победах» здесь речь не идет. Не проиграл с позором – уже, считай, повезло. И так всю жизнь!

Как она вообще это выносила? И все они? Почему никто ничего не предпринимал? Ведь терять им, похоже, было нечего. Пример: если на заурядных людей обрушивались заурядные экономические проблемы и заурядная депрессия, они думали о самоубийстве и порой даже осуществляли его – но и это было заурядным: четвертая по распространенности причина смерти в этой стране. Однако вот в чем вопрос: если депрессия наступила из-за денег, то почему бы не пойти грабить банк и погибнуть при этом или ограбить его, удрать с деньгами и таким образом разрешить свою проблему?

Да потому что проблема, как обычно, – в голове. На самом деле нет особой разницы, стоять на самой низкой ступеньке общественной лестнице или на второй сверху, да только – почему, чем выше взбираешься, тем больше дрожь в ногах?

Заурядная жизнь.

Ей было нечего терять. И всем было нечего терять. Но если все общество – одна большая рамка, внутри которой находятся противоположные желания, которые ничего не значат сами по себе, а их столкновения и борьба – что-то да значат, то ей ничто не мешает найти себе собственное желание, раздуть его на полную и осуществить любыми действенными средствами. Удерживавший ее страх был всего лишь коварным нежеланием перемен и нежеланием выделяться, комплекс неполноценности, взрощенный в ней и основанный на простом условии; этот страх не был тождествен ее личности. Но чтобы не просто рассуждать об этом, а продвинуться дальше (ведь слова и мысли – лишь указатели), ей надо было ступить на путь действия.

41

Гардар пришел в ресторан первым. Он сел за столик в углу, откуда были видны и дверь, и окна.

Немного погодя подошла Сюнна. Они поцеловались в щеку и сели. Сюнна заказала аперитив, а потом – бутылку красного вина (Ката представляла себе, что Гардару это не понравится: из-за свидания он не пошел на собрание анонимных алкоголиков). У Сюнны была сумка через плечо; куртка, юбка до колен, блестящие лаковые туфли и колготки в сеточку – чтобы «завести» Гардара.

Ката следила за ними из машины, припаркованной чуть дальше по улице. Время от времени она подносила к глазам небольшой бинокль – скорее, для того, чтобы самой развлечься зрелищем, а не потому, что ждала, что Соулей влипнет в какую-нибудь историю: в роли Сюнны та казалась увереннее и сильнее, чем в собственной жизни. В ее сумке лежал шокер – подарок Каты и наручники, которые оставил под кроватью один из бывших ухажеров.

Через несколько минут Соулей встала, направилась в туалет, и Кате пришла эсэмэска о том, что все идет, как надо. Она завела машину и поехала к дому Гардара. В доме не было никаких признаков жизни – темные окна на верхнем этаже, и никто не подошел к телефону, номер которого Ката отыскала в Интернете.

Она выехала из этого района на север, купила себе кофе в небольшом торговом центре на Вогар, но пить ей его не хотелось. Ее сердце билось быстро, с перебоями. По плану, Соулей с Гардаром должны были сидеть в ресторане не менее часа – или до тех пор, пока она не вольет в себя нужное количество алкоголя и не получит возможность поехать к нему домой. Он все еще был настороже, но со временем начал доверять Соулей – или женщине, которую называл Сюнной и считал секретаршей из риелторской конторы «РЕМАКС». На собрание анонимных алкоголиков Соулей приходила с новой прической, покрасив волосы в черный цвет, и с другим, нежели обычно, макияжем. Кажется, эта маскировка ей нравилась: она напоминала сериалы, которые Соулей смотрела по телевизору.

Ката вернулась в район Бустадир и припарковала машину. Пока ждала, вынула фотографию Валы. На ней дочке было восемь лет; она стояла перед их домом на Мысе, одетая в дождевик, и, улыбаясь, смотрела прямо в объектив. В ту зиму, выдавшуюся необыкновенно темной, Вала боялась спать в своей комнате одна и часто забиралась к родителям. Когда у Тоумаса были ночные смены, мать с дочерью спали в одной кровати или лежали рядышком и читали каждая свою книжку; лицо дочери было таким открытым, невинным, что Ката понимала: в этом мире ей будет нелегко.

Она посмотрела на фотографию, почувствовала, как внутри нее поднимается волна любви, закрыла глаза и попыталась представить себе лицо Валы. Но вместо этого увидела только гипсовое пузо с неприличными, разбухшими сосками и кукольный домик. Ката съездила на склад на мысе Гранди за фотографиями из семейного альбома, а больше ничего там не тронула. Кукольный домик все еще был запакован в коробку. Пока мир трещал по швам, рушился и вновь выстраивался, – в маленьком домике ничего не изменилось бы; и она не собиралась ни забирать его, ни выбрасывать; а может быть, когда-нибудь, когда она больше не будет в состоянии оплачивать счета по кредитной карточке, его выставят на аукцион, а может, выбросят на свалку, как и любые ненужные деревяшки независимо от степени их оригинальности. Она передвигалась по комнатам домика, видела каждую вещицу, каждую трещину в стене – как будто сама побывала внутри, ощутила тишину и свет в комнатах.

Агония у тебя будет долгой и трудной. Кто же ей такое сказал?

Около девяти пришла эсэмэска от Соулей, что все нормально и что она едет к Гардару домой. Через пятнадцать минут Ката увидела, как они вместе, не спеша, идут по тротуару по направлению к дому; у Гардара рука, как всегда, в кармане, а выражение лица такое, словно ему приспичило в туалет.

Гардар открыл дверь, пропустил Соулей вперед и резко закрыл за собой. Зажегся свет в гостиной, а через миг – в спальне.

– Вот это быстрота, – пробормотала себе под нос Ката и достала из рюкзака, который у нее был с собой, балаклаву. Застегнула молнию на куртке по самую шею и вышла из машины. На улице никого не было. Ката подбежала к дому, забралась в сад и встала в его углу в тени, настолько близко к окну спальни, насколько посмела.

Вскоре окно спальни открылось, и Соулей четким голосом сказала, что ей хочется потрахаться. Гардар что-то пробурчал в ответ, и послышался скрип кровати.

Еще несколько минут ничего не слышалось, кроме скрипа; в спальне погас свет, и до Каты через окно долетел приглушенный шепот. Послышался стон Гардара; Соулей сердито велела ему слушаться.

Мимо дома проехала машина, и тут же в спальне сверкнули яркие вспышки. Потом занавески отъехали в сторону, и в окне показалась Соулей.

– Скорее сюда! – прокричала она, подняла ключи в руке. Но потом передумала бросать их в окно и сказала, что лучше откроет дверь сама.

Она пропала из окна, а Ката подошла к входной двери, услышала, как с той стороны Соулей открывает задвижку, и двери распахнулись.

– Я его шокером… – сказала Соулей. Они заперли дверь, и Ката прошла за ней в квартиру. – Он не хотел, чтобы его связывали; пришлось его вырубить и пристегнуть к кровати наручниками, так даже лучше.

Перед входом в спальню Ката натянула балаклаву на лицо, так что остались видны только глаза. Гардар лежал в кровати на животе, запястья скованы наручниками, цепочка которых охватывала один из столбиков в изголовье.

– Надо его получше привязать, – сказала Соулей, взяла у Каты рюкзак и извлекла оттуда трос, который они купили в строительном магазине: мягкий на вид, толщиной всего в палец, но продавец сказал им, что внутри него проволока, выдерживающая натяжение в несколько тонн.

Гардар был в майке и в трусах-«боксерах». Он попытался подняться, но, очевидно, еще был в шоке от полученного разряда. В изножье кровати свисала с потолка боксерская груша.

– Что вам надо? – спросил он, и тон его голоса был более сдержанным, чем ожидала Ката.

– А ну, заткнулся! – сказала Соулей, подняв шокер.

Гардар поднялся на колени, прислонился лбом к стене и резко дернул за цепь от наручников, пытаясь порвать ее. Брыкнул ногой назад, в сторону Соулей, но она увернулась, ткнула шокером ему в спину и держала несколько секунд. Прибор издал серию щелчков, и по наручникам заплясали синие огоньки – пока Гардар не рухнул в кровать без движения.

Соулей передала шокер Кате.

– Скаутом я не была, но один узел вязать умею. Узел для извращенцев! Его мы на нем и завяжем. – Она сделала на конце троса петлю-затяжку, накинула на обе лодыжки Гардара и затянула. – Подержи-ка, – и дернула пленника за ноги, так что те поднялись вертикально.

Ката не отреагировала, и тогда Соулей сунула трос ей в руки и крикнула: «Тяни!» – и Ката потянула. А Соулей тем временем сделала на тросе другую петлю, накинула ему на шею и завязала так, что трос натянулся между шеей и лодыжками.

Гардар зашевелился. Соулей ослабила петлю на горле, велела Кате ослабить другую на ногах, и Гардар жалобно заойкал: трос врезался ему в шею.

– Ну как – слишком туго? – прокричала Соулей, заглянув ему в лицо. Его лицо раскраснелось, глаза вылезли из орбит и налились кровью, – а потом он сообразил и согнул ноги, приблизив их к спине, чтобы ослабить натяжение. – Поторопимся, – сказала она и посмотрела на Кату, как будто теперь пришел ее черед.

Та что-то промычала.

– Говори с ним! – прошептала Соулей ей на ухо и дернула за трос так, что голова Гардара приподнялась с матраса.

Ката стряхнула с себя оцепенение, кивнула подруге и подошла к изголовью кровати. Соулей забралась на кровать, присела рядом с Гардаром, схватила его за волосы и сказала:

– Сейчас мы зададим тебе пару вопросов. Ответишь на них – все с тобой будет нормально. А если нет – мы сделаем тебе больно.

– Заткнись! – ответил Гардар, и Соулей тотчас дернула за трос, так что на лбу у него выступила крупная артерия, на лице выступил пот, и он застонал.

– Делай, как мы скажем! – велела она и ослабила хватку.

– Первый вопрос, – сказала Ката, присев на пол у кровати. Она придвинула губы близко к уху Гардара и говорила тихо; из-под балаклавы ее голос звучал измененно. – Два года назад ты был с друзьями на Эскьюхлид. Вы изнасиловали молодую девушку, которой перед этим дали наркотик. Ты это помнишь?

– Вы не ведаете, что творите, – сказал Гардар и повернулся на бок. Тут же просунул подбородок под трос, ухитрился стащить петлю с головы, прижав ее плечами, и с такой силой пнул Соулей, что та вылетела с кровати на пол. Попытался выкатиться из кровати и встать на ноги, но Ката подняла шокер, ткнула Гардару в ляжку и держала там, пока он не успокоился.

– Что за херня… – Соулей поднялась с пола, потирая бедро. – По-моему, ему не помешает расслабиться. Какой-то он у нас сердитый, правда? – Она достала из рюкзака воронку и одну из взятых с собой двухлитровых бутылок. Дешевая водка; Соулей говорила, что пила такую в юности. Общими усилиями они вновь накинули петлю на шею Гардара, перевернули его на живот, и Соулей затянула петлю.

– Пить хочешь? – спросила она и плюхнулась на кровать перед ним. Потянула за трос так, что его рот открылся, и вставила туда воронку. Лицо Гардара побелело от натуги. Его стало тошнить, из ноздрей изверглась слизь.

Ката открыла бутылку и передала Соулей. Та принялась лить в воронку, медленно, не торопясь, пока бутылка не опустела на треть.

– Вот, так не лучше? Думаешь, он сейчас станет поспокойнее? – спросила она, притянув к себе воронку.

Изо рта Гардара вылетели водочные брызги, он тихонько завыл.

– Это еще был маленький глоточек, – сказала Соулей. – Гардар, сколько ты весишь? Килограммов сто? Сто двадцать? Не ответишь на вопросы моей подруги – волью в тебя всю эту бутылку. Тогда это будет целый литр алкоголя за несколько минут. Это жутко много, но для человека вроде тебя не смертельно – хотя как знать… А будешь и дальше не слушаться – так у меня для тебя и другая бутылка есть! Скажи, справишься ты с двумя литрами за десять минут?

– А может, у него переносимость выработалась хорошая, – сказала Ката: она почувствовала, что снова может думать, оцепенение ушло. – Он не алкоголик?

– Да! – воскликнула Соулей. – Он очень расстроился по поводу того, как сам однажды в пьяном виде поступил с собственной матерью. И с отцом, и с дедушкой, и с сестрой.

– Если человек ходит на собрания анонимных алкоголиков, – сказала Ката, – не факт, что у него хорошая переносимость алкоголя: печень-то уже барахлит. Тебе трудно разговаривать, Гардар? Если у тебя речевые центры парализовало, то следующие на очереди – дыхательные центры. Еще вариант: тебя может вырвать, но поскольку ты лежишь в такой позе, рвотные массы у тебя до конца изо рта не выйдут. Они потекут обратно, попадут в легкие, и ты задохнешься. Многие попойки кончаются именно так. Но я прослежу, чтобы так не получилось. Ведь мы хотим, чтобы ты остался в живых, чтобы нам не пришлось идти к твоим друзьям и расспрашивать их… Например, Атли.

– А если Атли не ответит, – добавила Соулей, – нам придется расспросить твоего друга Бьёртна.

– Я дам тебе еще один шанс, – сказала Ката. – Два года назад ты вместе с друзьями изнасиловал на Эскьюхлид девушку. Ей было шестнадцать лет, и нашли ее мертвой, по твоей наводке, на Болотах в Боргарфьорде. Как она погибла?

Гардар затряс головой, скосил глаза на Кату, и его стошнило. Из глаз полились слезы – наверное, в них попал алкоголь; несколько капилляров лопнуло.

– Ничего я не скажу, – ответил он. Его голос был хриплым, жалким. Петля затягивалась на его шее все туже, пока Гардар не сообразил и не приблизил ноги к спине. – А что ты шапку не снимешь? Я же знаю, кто ты; видел тебя в этом твоем шикарном домине. С твоим шикарным мужем… – Вдруг он пришел в ярость и заявил, что они не ведают, что творят, он, мол, скоро освободится от пут и тогда убьет их…

– Ты же это не всерьез, – перебила его Соулей. Она хохотала. – Я знаю. Помню, как ты туда однажды приходил. Ты меня не помнишь, но это нормально: у тебя от всех этих наркотиков мозги пришли в негодность, а я для вас, друзей, все равно была слишком старая. И иногда я видела, как вы забавлялись с малолетними девочками. Как это было? Могу показать тебе, напомнить… – Соулей поднялась на колени, открыла бутылку и засунула себе между ног. – Помнишь, ты велел, чтобы они тебе отсасывали; это ведь было как-то так? – Она поелозила горлышком бутылки по его лицу, постучала им по носу и глазам, а Гардар попытался отодвинуться. Соулей потянула одной рукой за трос, рот Гардара открылся, и тогда она засунула бутылку туда и крепко держала до тех пор, пока из нее в рот не вылилась половина содержимого.

Затем она вытащила бутылку – и отпрянула, потому что изо рта у Гардара изверглась прозрачная струя и разбилась о стенку у изголовья.

Соулей посмотрела на Кату, а потом снова разразилась хохотом:

– Вот, они так и норовят что-нибудь из себя излить! Неважно, что!

– Там точно было миллилитров сто, – сказала Ката. – Придется в него еще залить.

– Вот именно, а то еще протрезвеет… И тогда перевозбудится.

Соулей вновь поднесла бутылку ко рту Гардара; тот захрипел и сказал, что больше не хочет. По его щекам катились слезы, он охал и умолял ее прекратить.

– Спрашивай! – попросил он сдавленным голосом. Соулей ослабила петлю, и его рот закрылся. Гардар потерся лицом о простыню, затем повернул голову в сторону и спросил, что им хочется узнать.

– Она не должна была погибнуть… Это случайно вышло…

Ката сняла балаклаву.

– Вы ее сначала изнасиловали? – спросила она. У Гардара от алкоголя дикция стала нечеткой.

– Да.

– Кто с тобой был?

Гардар не отвечал.

– Это не отличат от самоубийства, малыш, – сказала Соулей и постучала бутылкой ему по голове. – У меня для тебя еще и куча «Дисапана» есть. Поэтому уже не так важно, будешь ты отвечать или нет, усёк? Мы знаем, что ты сделал. Единственное, что мы хотим, – чтобы ты сознался и попросил прощения. И обещал бы никогда так больше не делать.

– Кто с тобой был? – спросила Ката, садясь на кровать и смотря на щеку Гардара.

– Атли и Болик.

– И вы все ее насиловали?

– Да.

– В каком порядке? – спросила Соулей.

– Болик, потом я… Потом Атли. Потом снова Болик. Я увидел, что она вся побелела. Мы ее трясли и в рот ей дули. Это произошло так быстро…

– Где вы ее встретили? – спросила Ката.

– Перед домом, где были танцы. Ее Болик увидел… Она была пьяная, но идти еще могла. Болик подозвал ее и заманил в машину.

– А что произошло в машине?

– Болик сказал, что мы ее до дому подвезем… Он угостил ее пивом с «масляной кислотой» и дал выпить всю бутылку. Мы просто катались, ничего такого. Это не должно было закончиться вот так.

– А все же вы так делали и раньше, правда? – спросила Соулей, отхлебывая водку из бутылки. Гардар не ответил, и она стукнула его бутылкой по лбу.

– Несколько раз, – сказал он и зажмурился.

– И всегда на Эскьюхлид? – спросила Ката.

– Однажды на Васмири[36]. И у Болика дома.

– А скольких?

– Не помню.

– Больше десятерых?

– Восьмерых. Не больше.

– А почему? – спросила Соулей. – Вам недостаточно было насиловать девушек в сознании? Или быть с теми, кто сам хотел потрахаться и понюхать?

– Он так хотел.

– Кто? – спросила Ката.

– Болик. Мы его удерживали, чтобы он еще чаще так не делал… А ему хотелось еще.

– И вы всегда были втроем? Ты, Атли и он?

– Да. Только мы. Если б кто-нибудь проболтался, другие должны были его убить. А я не смел, мне было стыдно…

– За то, что накачал восемь девушек наркотиками и убил их? – спросила Соулей. – Восемь девушек?! Я тебя умоляю! Не надо к себе так плохо…

– А потом вы что сделали? – спросила Ката. – После Эскьюхлид?

– Мы поняли, что должны ее спрятать… Если б ее легавые начали обследовать, они чего-нибудь нашли бы, ДНК какие-нибудь… Мы-то были с презервативами, но рисковать не хотели. Болик погрузил ее в багажник, а потом мы поплыли на лодке и опустили ее в ложбину… Мы с ней ничего плохого не сделали.

– Вы ее убили, – прошипела Соулей, постучала по голове Гардару бутылкой, а потом отхлебнула из нее, после чего передала бутылку Кате.

– Что вы сделали с ее одеждой? – спросила Ката, сделала глоток из бутылки, но поперхнулась, вспомнив, что эта бутылка побывала во рту у Гардара. Она передала бутылку назад, сглотнула слюну, набравшуюся во рту, и ей стало дурно от вкуса водки и этого удушливого кислого запаха, исходившего от Гардара и наполнявшего всю комнату.

– Сожгли на взморье… Я молитву прочел.

– Молитву?

– «Отче наш».

– А как ты ее насиловал? – спросила Соулей, продолжая попивать из бутылки. – У тебя есть какие-нибудь любимые позы, когда насилуешь? Такие, каких не принимаешь с девчонками, которые сами хотят?

Ката вновь оцепенела, ее тело стало тяжелым и далеким, и только где-то в его глубинах колотилось сердце. Краем глаза она увидела, как Соулей допивает первую бутылку, выкидывает ее, срывает крышку с другой и заливает выпивку в себя. Гардар лежал под ней без движения, голова повернута на бок. Глаз, смотревший на Кату, настолько заплыл, что почти весь его белок стал алым.

– Отвечай, мразь ты эдакая! – прошипела Соулей и дернула трос так, что в горле у Гардара раздались хрипы. Ката попросила ее ослабить петлю. Соулей соскочила с кровати, подошла к ее изножью, прислонилась спиной к боксерской груше и стала пристально смотреть на Гардара, попивая из бутылки.

– Что ты сказал? – спросила Ката, когда Гардар произнес что-то, чего она не расслышала. Наклонилась к нему.

– Он их колол… После того, как кончал, он вкалывал в них иголки. В бугорок над писькой. До упора. Так, что снаружи видно не было… Он хотел, чтобы они были его собственностью. Так и говорил: «Мои девчонки».

Игла, – подумала Ката; та самая, которая нашлась при вскрытии.

– Ему нравилось думать, что в них сидит эта иголка… Когда они на танцах или со своим парнем в ресторане. Или в аэропорту, сквозь воротца проходят…

– Воротца? – спросила Ката.

– Такие воротца, в которых пищит… Потому что у них внутри иголка.

Ката услышала в комнате плач: он исходил от нее самой. Соулей склонилась над ней и спросила, в чем дело.

– Иди сюда… Вот так. – Она помогла ей подняться с кровати. – Что ты ей сказал? – Вновь повернулась к Гардару, подскочила в кровати и приземлилась на колени возле его головы. – Нет, не говори больше, – сказала она, отпивая из бутылки. – Я вот о чем думаю: восемь девушек! А самого тебя хоть раз насиловали? Вот как ты думаешь, Гардар, это каково? Легко, да? Это такая развлекуха? Давай я тебя попробую хоть немножко изнасиловать, чтобы тебе стало понятно, о чем мы тут говорим. А то мужчинам так трудно это понять… Давай тебе палку в задницу вставим, это же так типично… Да только что я из этого получу? Одно дерьмище, и все! А еще я уверена, что у тебя не встанет, судя по тому, как ты разговаривал на этих дурацких собраниях, Гарди…

Ката утерла лицо и смотрела на то, что творилось на кровати. Она видела, какая Соулей стала пьяная, но ничего не сказала.

– Ну как ты думаешь, Богга, – ее Богга зовут, подругу мою, – может, заставим его нам минет сделать? У тебя язык какой длины? – Она потерлась причинным местом о плечо Гардара, посмотрела себе между ног, словно слабоумная, и отпила из бутылки.

– Ой, Богга, смотри, у него месячные! – На простыни возле плеча Гардара были капли крови, но Кате показалось, что они из пореза на руке Соулей. – С тем, у кого месячные, я сексом не занимаюсь, – сказала Соулей и завинтила крышку бутылки. Затем достала шокер и помахала им у Гардара перед лицом.

Кате показалось, что она упускает что-то важное.

– Ты должен пострадать за то, что натворил, – сказала Соулей, приставила шокер ко лбу Гардара, и в комнате воцарилась тишина.

– Не надо, – сказала Ката, но не пошевелилась.

– Ты ненормальный, – сказала Соулей, – тебя не вылечишь. Тебя надо вырубить. Подумай обо всем, что ты натворил, хоть немножко. Подумай о горе…

Соулей схватила прибор обеими руками, прижала поплотнее ко лбу Гардара и дала разряд. Свет в комнате стал голубым, по телу мужчины прокатилась судорога, и тишину нарушил щелчок, когда ноги дернулись и рванули его голову назад.

Соулей выпустила шокер – и сидела без движения, свесив волосы на лицо, и смотрела на простыню. Через миг лицо Гардара покрыла голубоватая бледность, язык во рту распух и высунулся из-за губ. По телу прошла дрожь, и из горла донесся жалобный хрип.

Соулей соскользнула с кровати и вышла из комнаты. Ката заставила себя оторвать глаза от Гардара, а потом вышла за ней.

42

Они сидели на диване в гостиной, передавали друг другу бутылку и курили, пока Ката не почувствовала, что оцепенение отпускает ее.

– Мы это доделали, – сказала она.

В кухне Ката нашла одноразовые резиновые перчатки, тряпки, черный мусорный пакет и бутылку чистящего средства «Аякс». Она порылась в одежде Гардара, сложенной на стул у самого входа в спальню, и нашла оружие, которое он носил в кармане брюк: кастет и складной нож с не очень длинным, зато острым лезвием. Ножом Ката срезала трос с ног Гардара, оставив петлю на шее и обрезок троса длиной в метр. Соулей отстегнула наручники, сложила в рюкзак все, что было из него вынуто. А Ката тем временем оттирала чистящим средством каркас кровати, задвижку на окне, подоконник, стену у кровати, пол, замки и ручку на внутренней стороне двери.

В конце концов, они принесли из кухни каждая по стулу, встали на них, вместе отцепили с потолка боксерскую грушу и дали ей упасть на пол.

– И что дальше? – спросила Соулей, смотря то на Гардара, то на крюк в потолке. – Мы не можем поднять его на крючок…

– А нам и не нужно, – сказала Ката. – Помоги-ка мне.

Они сняли с кровати простыню и обернули ею Гардара; подняв ткань за края, им удалось спустить его на пол, а затем они подтащили тело к тому месту, где в потолке был крюк, и там Ката развернула простыню. Его лицо было лиловым, язык вывалился изо рта, вытянувшись до самого подбородка. Белки глаз были все в красных трещинах, жилы на руках и ногах вздулись и оплетали все тело частой сеткой.

– Противно? – спросила Ката, просто потому что ей хотелось что-нибудь сказать. В больнице она привыкла видеть мертвецов. Мочевой пузырь наконец подался, по ноге Гардара побежала прозрачная жидкость и собралась в лужицу на полу. Запах водки стал почти невыносим.

– Тебе раньше с покойниками приходилось дело иметь? – спросила Ката.

– Я видела несколько штук, – ответила Соулей. – Когда в больнице работала, помнишь?

– Да, конечно.

Ката подошла к стульям, переставила один из них в угол, а второй опрокинула около Гардара.

– Принеси бутылку, – сказала она. Взяла бутылку в руки, обошла комнату кругом, глядя на лужицу мочи на полу, засохшую водочную блевотину на стене, большой платяной шкаф в углу, полный костюмов, спортивной формы и обуви. Потом открыла бутылку и полила из нее лежащие на полу матрас и одеяло.

– Эй! – крикнула Соулей. – Ты что делаешь?

Ката плеснула из бутылки на платяной шкаф и вылила остаток на голову и лодыжки Гардара, свернула одеяло и положила у одной стены, обшитой деревом.

– Вон, – сказала она, выгоняя Соулей рукой из комнаты; затем остановилась на пороге и попросила сигарету. Соулей зажгла ее и подала ей. Ката сделала затяжку и выкинула сигарету на кровать (та тотчас вспыхнула), подхватила с пола рюкзак и отступила к дверям. Долетающий из спальни жар стал невыносимым. Соулей пошла за ней через гостиную и шагнула вон из дверей, которые Ката, облаченная в резиновые перчатки из кухни, держала открытыми. Затем закрыла за ними и бросилась оттирать дверную ручку и деревянную поверхность около нее.

На улице было, как обычно, пустынно. Они незамеченными дошли до машины, закинули рюкзак в багажник и сели сами.

Подъезжая к перекрестку, увидели, как по занавескам спальни взбираются желтые языки пламени, услышали звон лопающегося оконного стекла.

– Теперь у нас, по крайней мере, есть возможность, – сказала Ката и взяла курс на запад, в центр.

Зима

43

Она ходила в бассейн. На первый и второй день Бьёртна там было не видать, но на третий день в четверть третьего он, как обычно, вышел из дверей качалки, направился в душ и провел там столько же времени, сколько и всегда. Вновь вышел, одетый в длинные шорты, с полотенцем через плечо, и сел на скамейку под часами. Сидел так десять минут, незаметно осматривая бассейн и его бортики. Бьёртн не пошел ни в массажный бассейн, ни в горячий и в сауну тоже не стал. На следующий день он появился на стоянке перед качалкой в полвторого, на полчаса позже обычного, провел внутри час и не выходил к душевой до половины третьего; посидел десять минут в одном горячем бассейне и ушел.

Его система поменялась. На четвертый день она вновь изменилась, и на пятый, но немного: он как будто чувствовал, что за ним следят, и хотел выяснить, кто именно, но при этом понимал, что чрезмерная пунктуальность может оказаться для него рискованной. Чтобы не привлекать внимания, Ката то сидела в горячем бассейне, то плавала в «лягушатнике», массажном бассейне или на дорожке, стараясь держаться как можно дальше от Бьёртна.

Через неделю после трагедии на Бустадавег Ката заметила (за хот-догом и колой в ларьке у бассейна), что маленькая заметка в «Де-Вафф» («Обнаружен труп мужчины») уже разрослась в «Волнения на рейкьявикском “дне”». В первый раз возможной причиной «смерти на Бустадавег» называлось убийство; в газете приводились высказывания сотрудников полиции, заявлявших, что этот случай расследуется как самоубийство, но при этом им не удалось «исключить вмешательство других лиц». Если верить газете, дома у бывших друзей покойного был произведен обыск, но из тех, кто был назван там по имени, Ката никого не знала, кроме Бьёртна и Атли.

В последний день своего отпуска она дала себе труд проплыть свои четыреста метров, все до единого, пусть даже Бьёртн и сидел в конце дорожки. Он притворялся, что загорает, но Ката видела его насквозь. Когда она повернулась к бортику всего в нескольких метрах от него, их глаза встретились; Ката чувствовала на себе его взгляд всю дорогу, пока плыла в другую сторону. Обернулась – а он исчез.

* * *

Она бродила по залам музея Кьярваля[37], слышала разговоры посетителей, говоривших о плодах трудов какого-то художника и «Солнце Арля». Это название вызвало в уме образ человека, чесавшего себя за ухом быстро и с гримасой на лице, одновременно робкой и злой, словно собака, которая чешется задней лапой, плюхнувшись на бедро.

– Ван Гог, – пробормотала Ката, кивнув.

Она не увидела ничего такого, что особенно зацепило бы ее, а когда пробило пять, направилась в кафетерий. Пока размешивала кофе, почувствовала, что за ней следят. Осмотрелась по сторонам, но не заметила ничего, что привлекло бы ее внимание, – и тут ей на плечо опустилась рука.

– Здравствуйте, – сказал Фридьоун и сел за столик напротив нее. На нем был серый пиджак и черная рубашка, туго обтягивающая круглое пузцо, так удивительно напоминающее мускул.

– Давно пришли? – спросил он, и что-то в его голосе насторожило ее.

– Вы за мной следили? – спросила Ката.

– С чего бы мне следить? – Он улыбнулся. – Я знал, что мы собирались тут встретиться.

– Точно… Я плохо выспалась.

– Вы думаете, за вами кто-то следит?

– Нет. Вы что-нибудь будете?

Фридьоун отказался и окинул глазами кафетерий, где совсем не было народу, за исключением одной женщины средних лет с дочкой, которые уписывали вафли и читали журналы.

– Я получил ваше сообщение, – сказал он и сцепил руки на столе. – Не уверен, что вы понимаете, что делаете.

– А что я делаю?

– На сегодняшний момент раздобыть эту информацию сложно. А зачем она вам?

– Вы хотите знать?

Он помотал головой.

– Нет… Вы Интернетом не пользовались?

– Интернетом?

– «Гуглом». – Фридьоун улыбнулся. – Вбиваешь туда слово – а тебе вылезают другие слова или, если угодно, еще и картинки. Там есть все, что вам нужно. И так вы никого не подвергнете риску.

– Не смешно.

– Конечно, нет. Не так, как когда мы встречались в прошлый раз.

– О чем вы?

– Вам хотелось знать, когда Гардара выпустят из тюрьмы и куда он пойдет. Потому, сказали вы, что боитесь его и не хотите с ним столкнуться. Вы ведь так выразились? А сейчас он мертв.

– Да, я видела в газетах.

– Его пытали, чтобы получить от него информацию или чтобы припугнуть кого-нибудь. А потом подожгли комнату, чтобы замести следы. Вы не хотите спросить, кто это сделал? – Он улыбнулся, не сводя глаз с Каты.

– Очевидно, какой-нибудь добрый человек, – ответила та и посмотрела в окно. Через Кламбратун шла женщина с детской коляской. В еще большем отдалении по проспекту Хрингбрёйт бежал поток машин.

– Или нет… Полиция считает, что за этим стоят Атли и Бьёртн, но у нее нет доказательств. Мне сдается, что, по крайней мере, Атли исключается – у него есть алиби. На улице поговаривают, что эти приятели больше друг с другом не общаются, потому что Атли боится своего старого друга. И что не только полиция подозревает Бьёртна в том, что он не сдержал ярость. Атли думает, что на Гардара напал Бьёртн, потому что хотел наказать его за то, что Гардар указал, где находится труп вашей дочери. И что со своим наказанием он перестарался. Зато сам Бьёртн думает, что Гардар – это весть из Литвы, уж не знаю, чем эти друзья там занимались. Но полиции предстоит рассмотреть все версии, уж будьте уверены. И она, кажется, потеряла к Атли интерес – во всяком случае, временно. Они с вами связывались?

– А зачем им было это делать?

– Они наверняка так поступили бы, если б у них была какая-нибудь зацепка. – Фридьоун кивнул и улыбнулся. – Мало ли, вдруг вы кого-нибудь для этого наняли… Например, иностранца, какую-нибудь особую помесь профессионала и недотепы, с поддельным паспортом, но отсутствием судимостей…

– А зачем мне было бы снова обращаться к вам, если б у меня были такие хорошие связи?

– Хорошие связи? Халтура одна вышла!

– И все же, – сказала Ката, нагребая сахар в свою чашку. – Никого же пока не арестовали?

Фридьоун, побарабанив пальцами по столешнице, посмотрел на часы, словно торопился свернуть этот разговор.

– Когда-то я принадлежал тому миру, о котором вы говорите и к которому пытаетесь приблизиться. Но вам там делать нечего: то, что происходит там, для обычного человека слишком просто. В нем процветает только одно: все постоянно торгуются из-за денег, а насилие применяют, чтобы сберечь их или захватить. Это так называемое «дно общества» – социум в его самом оголенном виде, – и оно настолько примитивно, что из него можно слепить что угодно. Но туда нельзя просто заглянуть, туда в гости просто так не придешь, пальчик им не протянешь без последствий…

– Если вы на это намекаете, то я не собираюсь ничего себе представлять. Гардар, Атли и Бьёртн убили мою дочь и изнасиловали по меньшей мере восемь других девушек. Эти люди не должны разгуливать на воле; даже неясно, имеют ли они еще право на существование. Единственное, что нужно сделать, – остановить их.

– Вы это не можете…

Ката подняла руку и жестом велела ему замолчать.

– Я, по крайней мере, пытаюсь. Вы слышали, как один козел похитил девчонку, которая шла в школу? Обычный день в жизни молодой девушки из Хлидар. Но, как и многие до нее, она имела несчастье попасться на пути одному козлу – мужику, у которого куча проблем, он озабочен и не знает меры… И еще у него есть такое смутное представление, что насиловать – это нормально: так, слегка… И он заталкивает ее в машину, увозит на озеро Рёйдаватн и заставляет заниматься с ним оральным сексом, да еще и фотографирует это; а затем рвет ей девственную плеву и насилует ее, блаженствуя в своей мерзостности. А потом снова мчится в город, а девчонку оставляет – как ненужную вещь. А она и ее родня потом всю жизнь борются с последствиями. Вот вы бы с таким мужиком что сделали?.. Судья посчитал, что смягчающих обстоятельств у него нет; и все же, хотя максимальный срок за такие дела – шестнадцать лет, этого козла упекают в тюрьму всего на семь. А выпускают досрочно через три с половиной – четыре. И это справедливость?

– Я не верю, что справедливость нужно осуществлять путем насилия. Насилие растет, подпитываясь само собой: я сам видел. Надо думать не только лишь о своих интересах.

– Я не согласна. Разве социум не творит насилие каждый день? Ведь это тоже разновидность насилия: выводить людей из игры, посадив их за решетку? Разве мы не вынуждены применять насилие, чтобы остановить кое-кого, что бы там ни говорили сторонники мирного пути?

– Ганди целую империю на колени поставил, – усмехнулся Фридьоун. – Не прибегая к насилию.

– Ну, может, и так, – ответила Ката, не понимая, шутит ли он. – Но мы же сейчас говорим не про угнетение целых народов? А про двух человек у себя дома, или двух человек в палатке, или в проулке: мужчину и женщину. И о том, как мужчина нападает на женщину и бьет из-за того, что он не в духе, или забавы ради, или он подминает ее под себя в силу физического преимущества и насилует. И как такое разрешить мирным путем?

– Вызвать полицию?

– А она приедет и применит насилие. И отведет в суд… А тех, кто насилие не применяет, суд за это даже наказывает: если женщина не сопротивлялась, когда ее насиловали, то в суде ее бездействие применяют против нее. Если ты не отвечаешь насилием на насилие – то есть хотя бы не сопротивляешься, – с тем большей вероятностью будут считать, что преступление произошло с твоего согласия… И то же касается нас, всех остальных, которые ничего не делают, несмотря на непрекращающееся, постоянное насилие со стороны мужчин всего мира по отношению к женщинам. Разве своей безучастностью мы не даем на все это согласия? Я не согласна. Я применяю насилие, потому что имею на это право и по той причине, что социум ожидает этого и считается с этим.

– А вы не сдаетесь… – Фридьоун рассмеялся. Мать с дочерью – «вафельницы» – стали коситься на него. – Тогда я продолжу насчет Ганди. Это не он сказал, что если все будут поступать по принципу «око за око», то весь мир ослепнет?

– Я над этим подумаю, – сказала Ката, попивая кофе.

Они молча смотрели друг на друга, пока Фридьоун не нарушил молчание:

– Я вас просто дразню. Если б я был против того, что вы делаете, то не сидел бы здесь с вами. И все же позволю себе усомниться, по силам ли вам это… Вот то, о чем вы меня просили, – зачем оно вам?

– Мне нужно его найти.

– Зачем?

– Просто хочу знать, где он… Я за него беспокоюсь. Вы ведь сказали, что он прячется от Бьёртна?

Фридьоун улыбнулся.

– А сам Бьёртн? Его вам найти не хочется?

– Я знаю, где он. Пять дней в неделю ходит в качалку. Мне осталось найти только Атли. – Ката выложила из сумки конверт с обещанной ему суммой.

– Хорошо, – сказал Фридьоун, посмотрел на конверт, но брать его не стал. – Я наводил справки, немного, но достаточно. Даже его друзья не знают, где он, и, сдается мне, знать не желают. В последнее время Атли употреблял много всяких веществ и забрал себе в голову всякое-разное, что видно по тому, с каким подозрением он относится к Бьёртну. Никому не доверяет, боится старых друзей и властей, а еще Литвы, Латвии, России и старушек с продуктовыми сумками. Поэтому ему хочется побыть одному. Он прячется. Но чтобы доставать еду, сигареты, пиво, всякие необходимые мелочи, ему нужно, чтобы рядом был кто-то, кому он доверяет. По крайней мере, иногда. Сдается мне, у него есть девушка.

– А как ее зовут?

– Элин, отчество не знаю. Она от него беременна, ей едва исполнилось двадцать. Если они не расстались, предполагаю, что она ходит к нему несколько раз в неделю – на съемную квартиру в столичном регионе, снятую недавно и зарегистрированную не на него и не на девушку; окна там занавешены, в гостиной – компьютер для игр, на столе под рукой – оружие, и холодильник набит тем, что приносит девушка. Это она обеспечила ему алиби в день убийства Гардара: сказала, что они тогда вместе ходили в кафе.

Фридьоун встал из-за стола, расстегнул пиджак и засунул руки в карманы.

– Спасибо, – сказала Ката. Она кивнула в сторону конверта, но Фридьоун посмотрел на нее с каменным выражением лица.

– Больше не звоните мне, – сказал он, развернулся и ушел.

Ката осталась за столиком и допила свой кофе. «Вафельницы» сидели, прищурив глаза, и листали каждая свой журнал. На обложке одного из них был изображен вставший на дыбы единорог, а у него радуга над головой и крошечная сверкающая слезинка, готовая вот-вот сорваться с рога.

44

Было одиннадцать часов субботнего вечера. В коридоре (это не называлось «приемным покоем», ведь пациентам в нем не было покойно) сидели «полторы калеки», которые уже записались и ждали осмотра.

Сейчас было затишье. В следующие часы места в коридоре быстро заполнятся, потом – смотровая и койки, и врачи, санитары, медсестры и специалисты по перемещению каталок будут, не покладая рук, штопать пациентов и отправлять домой или распределять в нужные отделения больницы для дальнейшего лечения. В большинстве случаев непременно будут переломы костей: нос, стопа, палец, запястье, плюсна, лодыжка, ребро, смотря по тому, наносил пациент удары или получал их; а еще порезы осколками стекла, если пациент упал, с плачем бросился, покатился или в пьяном виде пополз по тротуару, полу в баре или гостиной в квартире, где проходила вечеринка. Девушки часто калечились, когда ходили в туалет: задирали юбку, спускали колготки, но потом падали задом на осколки и резались, а когда начинала идти кровь, то они считали (иногда), что непременно умрут.

Вообще говоря, ожидающие в коридоре, как правило, считали, что они сами – или их друзья, родственники, или возлюбленные – при смерти. Кате казалось, что чем меньше была такая вероятность, тем больше от них стояло визгу. Несколько дней назад она сходила на прием к заведующему отделением, а потом к кадровику и попросила снова перевести ее в онкологию. Всю минувшую неделю она работала в ночные смены, а по завершении этой последней уходила в недельный отпуск, и ей больше не надо было возвращаться сюда.

В коридор вошли двое мальчишек, которым, наверное, не было еще и пятнадцати, – оба в клетчатых рубашках и брюках, приспущенных настолько, что виднелись трусы с логотипом «Келвин Кляйн». У одного из них рука была в крови, и капли падали на пол.

– Что произошло? – спросила Ката; она знала, что мальчишка наверняка ударил кого-нибудь или в лучшем случае стену.

– Не помню, – ответил он.

Гвюдрун поторопила мальчишек в заднюю комнату, а вскоре вбежали три девочки-подростка, искавшие их. Ката усадила девчонок и велела не беспокоиться. Затем вызвала уборщицу, чтобы вытереть с пола кровь, и полицейских, которые прибыли через несколько минут, чтобы поговорить с окровавленным мальчишкой.

Когда суматоха улеглась, Ката зашла во внутреннюю сеть больницы и нашла данные об Атли. Пять лет назад его привезли в отделение «Скорой помощи» с пищевым отравлением; затем он сломал руку, получив «производственную травму». А год назад ему зашивали костяшку пальца и рану на затылке: он сказал, что упал с мотоцикла. В последнем случае его положили в больницу на сутки с подозрением на сотрясение мозга и в ожидании результатов обследования. В качестве контактного лица была записана Элин Инга Кьяртансдоттир.

Ката зарегистрировалась на сайте island.is и посмотрела данные Статистическго бюро на эту Элин: оказалось, ей около двадцати, живет на Квассалейти, прописана у родителей. Согласно больничной сети она полтора месяца назад ходила на акушерский осмотр в Центральной больнице на проспекте Хрингбрёйт, а это означало, что девица беременна.

Полицейские вывели тех двух мальчишек из больничного отделения в машину. Мальчишка с рукой в гипсе крикнул девочкам, что встретится с ними на какой-то вечеринке позднее этой же ночью. Через несколько минут девочки тоже исчезли, и некоторое время коридор был пуст. Ката посмотрела на часы и поняла, что осталось чуть меньше получаса до того, как на дежурство заступит охранник. В выходные, пока пациенты ждали осмотра, они завязывали новые драки или пытались завершить старые, прерванные на улице, а иногда кто-нибудь набрасывался на медработников. Но последнее в истории больницы начало происходить только около миллениума – примерно в те же годы, когда количество заявлений об изнасиловании подросло до сорока процентов за одно десятилетие. Никто не знал, что именно изменилось, но большинство, кажется, было согласно, что изменение это необратимо.

45

После дежурства Ката сходила в булочную, купила круглую булку и кофе и взяла все это с собой на Квассалейти. Многоквартирный дом, в котором прописалась Элин, был покрашен в белую и синюю краску, трехэтажный, с садом сзади и парковкой спереди. Ката посмотрела, какие имена написаны возле кнопок домофона, и увидела имена ее родителей на втором этаже слева, а имя самой Элин было нацарапано под ними.

Вокруг были похожие дома, и к девяти утра из них начали выходить жильцы; они соскабливали со стекол своих машин иней и уезжали. Ката позавтракала купленной едой и послушала утреннюю передачу по радио. Машину она завела, а фары выключила. Около одиннадцати из дома вышла светловолосая девушка; ее украшал симпатичный беременный живот. К тому же Ката узнала ее по фотографиям в Интернете: она на танцполе, где целуется с подружкой, и в поездке на футбольный матч с Атли и его друзьями. Элин взобралась в серебристый внедорожник «Рав-4», явно принадлежавший ее родителям, и уехала. Едва она скрылась за углом, Ката поехала за ней – до «Кринглы», неподалеку отсюда. С восточной стороны этого торгового центра была парковка для сотрудников; Элин оставила машину там и исчезла за серой дверью.

После часа блуждания по мраморным коридорам Ката наконец нашла тот самый магазин. Элин стояла за прилавком в магазине одежды на втором этаже старой «Кринглы» и листала журнал.

В одном из здешних салонов связи Ката купила телефон, у которого на балансе уже лежали деньги, затем села в кафе, залила в себя два эспрессо и попыталась дозвониться до Соулей. Как она и ожидала, та не ответила – поскольку боялась незнакомых номеров.

После происшествия с Гардаром Ката отключила свой старый телефон, чтобы Соулей не позвонила ей пьяная и не проболталась. Она не думала, что ее прослушивают, но решила быть готовой к худшему. Они привыкли встречаться у Соулей на Фрамнесвег. Во время их первой встречи казалось, что Соулей почти не помнит, что случилось «с тем мужиком», но через несколько дней, выпив для храбрости, она сказала, что Гардар получил по заслугам, но также – что это вышло «нечаянно».

– Ты хотя бы ничего не сделала неправильно, – сказала Соулей, и ее глаза наполнились слезами. – Это все я. Я всегда так: делаю все через меру, об этом даже думать неприятно.

– Ты же пришла туда помогать мне. – Ката обняла ее и сказала, что не хотела, чтобы все пошло так, как пошло, – но что сейчас она ничего не имеет против этого.

– Ты это серьезно? – спросила Соулей своим дрожащим детским голоском.

– Да, милая, серьезно. Мы вместе – и будем беречь друг друга. Но тогда тебе придется еще и слушать меня: если нам позвонят, мы же не можем просто ляпнуть абы что.

И Ката отбарабанила ей легенду, которую сочинила на случай, если с ними свяжется полиция: по этой легенде, Соулей познакомилась с Гардаром на собрании анонимных алкоголиков, они вместе провели вечер у него дома, а затем она узнала о его гибели от анонима на следующем собрании. Вот и всё. Соулей не читала газет, не смотрела новости по телевизору и, казалось, сама почти моментально поверила в эту историю, – и Ката вздохнула с облегчением.

Она решила поехать домой поспать – но в пять вечера снова была возле «Кринглы». К шести Элин вышла из серой двери для персонала, держа битком набитый пакет с логотипом винного магазина. Она села все в ту же «Рав-4» и поехала прямо домой к родителям. Приехав, припарковала машину и потащилась с пакетом в дом. Ката различила в нем очертания пивных банок и вроде бы одной-двух бутылок – слишком много алкоголя, тем более для беременной девушки, живущей с родителями.

Постепенно стемнело. Ката опустилась на сиденье и почувствовала, как в теплой машине ее одолевает сон. Чтобы чем-то занять себя, она достала из бардачка бинокль. На втором этаже справа зажегся свет, замигал телевизор; затем показалась женщина Катиного возраста, прижимающая плечом телефон, и задернула шторы.

К девяти часам не произошло ничего, достойного внимания, и Ката решила позвонить на домашний телефон, зарегистрированный на родителей Элин. Ответил мужчина: тихим «Алло», – и Ката сказала, что проводит небольшой опрос для социологического исследования о результатах последних выборов. Он согласился участвовать. Она задала несколько вопросов, убедилась, что собеседник трезв, и повесила трубку.

После некоторого размышления переставила машину к соседнему дому, откуда просматривалась улица в оба конца – на случай, если Элин куда-нибудь поедет на машине, – а также задняя сторона дома: там Ката видела двери, наверняка ведущие к прачечным и чуланам.

Ровно в девять дверь в середине дома открылась. Оттуда вышел человек в капюшоне с рюкзаком на плече. Он был в спортивных штанах, красно-синих кроссовках, джинсовой куртке поверх «кенгурухи» до ляжек и при ходьбе сгибался так, что лица было не видно. Какого размера у него живот, Ката не поняла, но походка показалась ей знакомой. Элин подошла к парковке у соседнего дома и села в стоящую там маленькую белую машину. Через некоторое время зажглись фары, и машина уехала.

Ката заставила себя выждать. Она провожала машину взглядом, пока та не скрылась из виду, а затем поехала за ней по улице Эвсталейти мимо здания Гостелерадио, мимо магазина «Эйстюрвер», на проспект Сюдюрландсбрёйт, и к северу от перекрестка с Гренсаусвег. На Вогар Элин остановилась у кафе «драйв-ин», а затем подъехала к дому на Сайвидарсюнд. Там припарковала машину, накинула на плечи рюкзак и подошла к двухэтажному дому с крыльцом-пристройкой и открытой галереей, опоясывающей квартиры так, что был виден вход в них.

Элин медленно-медленно поднялась по лестнице, остановилась наверху и перевела дух. Поправила рюкзак, прошла по галерее на второй этаж и остановилась у дверей квартиры № 14. Позвонив, отступила от двери и прижалась лицом к окну справа от нее, ведущему, судя по занавескам, на кухню. Через некоторое время темнота в доме зашевелилась, дверь открылась, и Элин юркнула в квартиру.

* * *

На следующий день, на рассвете Ката снова подъехала к тому дому. Белая машина все еще стояла на месте. Ката припарковалась возле небольшого торгового центра, откуда просматривались парковки возле домов и двери квартиры. Парковки пустели, а белая машина не двигалась с места. Когда рассвело, Ката сделала кружочек по району и заехала с другой стороны дома. В бинокль она разглядела, что балкон и окна квартиры закрыты, а занавески задернуты.

В двенадцатом часу появилась Элин, села в машину, поехала к дому родителей, зашла, переоделась, затем села во вчерашний внедорожник. Ката последовала за ней до «Кринглы» и проводила ее взглядом за серую дверь. После этого вернулась на Сайвидарсюнд и села в засаду возле дома Атли.

К концу дня парковка заполнилась машинами семей, возвращающихся с работы и с учебы. Когда стемнело, везде в доме зажегся свет, кроме квартиры № 14, – но иногда в ней мелькала еле видная тень.

46

– Она с родителями живет. А не здесь.

– Как и все, кому нет сорока, – сказала Соулей и выругалась. – Поколение, у которого ничего нет. Кроме надежды на наследство от этих хапуг, которые приходили до них – и всё у нас на Шхере[38], как пылесосы, в себя всосали. – Она открыла банку пива из захваченной с собой упаковки.

– Шхера, – повторила Ката, не сводя глаз с дома. – А я думала, это слово одни старики употребляют…

– Да; а я его у них хочу украсть. Вот притащу его в это ток-шоу, которое по воскресеньям передают, и выплюну его им в рожу. Они-то думают, что умные, – а на самом деле нет. Животные, блин, и яйца у них свешиваются аж до самой преисподней, а мозг ищет путь… Угадай, куда?

– В парламент?

– Нет, на ближайшую сучку, которая слюну распустила и хочет… – Соулей хихикнула.

– А как ты думаешь, что это за девушка? – спросила Ката, разглядывая распечатанное из Интернета фото Элин.

– Уфф! – Соулей помотала головой. – Наркоманка. Вот что мне в первую очередь в голову приходит. Я это по ее глазам вижу: она двадцать четыре часа в сутки чего-то стыдится. И эта фигня в голове ей покоя не дает. – Она взяла фотографию с приборной панели. – Да, наркоманка. Или, как в этой сфере выражаются, шлюха-мелкодозница. Если она с мужиком типа Атли, тогда точно употребляет, а он дает ей и маленькие дозы, и защиту: то есть ее сиськи – off limits[39] для других суперкачков и придурков. А то к такой супертелке, как она, на всяких тусовках без конца лезли бы все, кому не лень. А взамен она позволяет ему трахать ее, сколько ему вздумается.

– А если она употребляет – как же умудряется еще и работать?

– В магазине одежды несколько месяцев спокойно можно проработать, даже если ты на что-то подсела. А может, она в настоящем загуле была всего год или два, может, только с тех пор, как с Атли познакомилась. Там же всегда одна и та же фигня: сперва выходные на два дня, потом на три, на четыре-пять; тогда в газетах помещают объявления, что эта девушка пропала… А может, она только недавно начала работать и решила завязать и соскочить… Ты вроде говорила, она беременна? – Ката кивнула. – Ну тогда точно, она с этого соскакивает. Чувак типа Атли ни за что не позволит ей в беременном виде что-то употреблять. Он наверняка думает, что она родит мальчика, который будет похож на него, – вот он ей веществ и не дает, чтобы мальчик не родился идиотом.

– Или жопоголовым – они ведь это слово употребляют? – Посмеялись.

– И всё, и больше эта шлюха своих доз не получит. Я так думаю: эта девчонка лет с семнадцати вела разгульную жизнь, а потом встретила Атли, который в нее влюбился. Или ребенка ей сделал, а она на аборт идти не захотела, потому что уже делала его раньше, и это кончилось плохо, или ей просто потом стало стыдно. Или же они оба считают, что ребенок спасет их от наркомании, которой они оба уже стали побаиваться – не сильно, но достаточно. Совсем крыша поехала.

– Почему у них крыша поехала?

– Потому что они хотят ребенка. – И Соулей зашлась в хохоте, как с ней иногда бывало, а затем согнулась в приступе кашля.

Настало пять часов, парковка заполнилась машинами, женщинами с детьми и продуктами, супружескими парами с детьми и продуктами, болтающими по телефону подростками, идущими на тренировку с сумками через плечо.

«Какое же все это по-своему красивое и грустное, – подумала Ката, – повседневность, все, что не происходит, пока человек гонится за своими желаниями, бежит от страха перед тем-то или тем-то, да только при этом все остается как прежде. А в это время тот, из квартиры № 14, поступал ровно наоборот относительно большинства: ничего не откладывал на потом, а ловил свои желания на бегу и удовлетворял их; ему хотелось больше – и он удовлетворял их еще и еще, снова и снова, неважно, что другие от этого страдали».

Небо заволокло тучами, но дождь не начинался. Соулей с каждой минутой все больше беспокоилась: она сказала, что с ней такое бывает, когда приходится сидеть неподвижно, а вокруг сгущается темнота. Она допила пиво, с которым уже долго не могла управиться, сказала, что сходит в магазин, и вышла из машины.

Через пятнадцать минут Соулей вернулась, принесла еще кофе для Каты, а также большую шоколадку с воздушным рисом, изюм в шоколаде и кулек разных конфет, которые тотчас умяла и запила «Кока-колой».

– Ну всё, мне надоело, – сказала она, скомкивая последний фантик и зажигая сигарету. Шел уже восьмой час. – Может, сходить и постучаться к нему в дверь? – Она вытянула шею и посмотрела в окно в сторону дома.

– Зачем?

– Посмотреть, что будет. Мы ведь даже не знаем, точно ли он там. Я скажу, что ищу подружку, малышку Сиггу.

– Он тебе не откроет. Только станет еще осторожнее.

– Дай-ка бинокль… – Соулей взяла бинокль и навела на дом, а через миг опустила его и сказала: – Он в окне.

– Обманываешь?

– Нет, он там. За шторой… Ой, а у него тоже бинокль! И он смотрит прямо в мой!

– Что ты ведешь себя, как дурочка!

– У него колпачок, как у Деда Мороза! Нет, у него рыжий кот на голове!

Соулей отложила бинокль, и они стали ждать дальше.

Когда стрелка часов подходила к девяти, на парковку въехала Элин, вышла из машины и достала из багажника пакет из магазина походного снаряжения и другой – из супермаркета «Хагкёйп». Под капюшоном на ее голове виднелось бледное лицо и хорошо заметные черные брови.

– На каком она месяце? – спросила Соулей, следя за Элин в бинокль.

– На пятом-шестом. Обрати внимание, в какой она одежде.

– А что с ней такого?

На нижней ступеньке лестницы Элин остановилась и выпрямилась, так что беременное пузо оттопырилось далеко вперед. Если не считать этого пуза, она была худощава и изящного сложения. На ней была та же джинсовая куртка, что и раньше, красные штаны на резинке и белые кроссовки.

– И что это за одежда? – спросила Ката.

– О чем ты; ты что – не видишь это так же, как и я?

– Я спрашиваю: какой вид одежды? Если б ты сама себе купила такую, куда бы ты ее надела?

Элин поплыла вразвалочку вверх по ступенькам, держась одной рукой за поясницу, словно старуха.

– По-моему, это обычная одежда телочек. Телка-«лайт». Из того магазина в «Крингле». Такой прикид на каждый день, который надевают, когда идут с подружкой в солярий. Штаны великоваты, но ведь она беременна. Довольно-таки недешевые тряпки – наверное, потому, что у ее мужика деньги есть, а может, она у владельца магазина насосала…

– Не надо о ней так!

Элин подошла к квартире, позвонила у двери, сняла капюшон и наклонилась к окну кухни. Ее волосы были светлыми, хорошо заметными издалека и доходили до плеч, челка подстрижена по линеечке – прямая противоположность манере, которую Ката называла про себя «модерновой».

– У них своя система, – сказала Ката. – Она звонит, а затем показывается ему в окне.

– Этот мужик совсем спятил, – пробормотала Соулей, продолжая смотреть в бинокль. – Как долго он там просидел?

– Не знаю. Дней десять-одиннадцать. Она к нему ходит через день. Приходит между семью и десятью с пакетом всякого барахла, ночует или возвращается домой к полуночи.

Дверь открылась, и Элин юркнула в квартиру – почти как будто ее туда затянули.

Соулей опустила бинокль.

– Он это бросит. Когда поймет, что все это происходит только у него самого в башке.

* * *

По дороге домой Ката расспросила еще об одежде. Соулей описала ей костюм, в котором телкам удобнее всего ходить: черные или белые кроссовки под белую или черную кофту с капюшоном, а повседневная одежда – кофта на молнии, джинсы в обтяжку или леггинсы и майка с резинкой сзади, чтобы ее можно было зауживать и показывать живот.

– Правило телок номер один: показывать кожу! Лифчик пуш-ап на коротких лямках или перекрещенных, чтобы, понимаешь, увеличить подъем, натянуть его на спине как можно дальше. А когда идешь тусоваться – то уже до конца растелешаешься и показываешь еще и руки и ноги; леггинсов не надеваешь, а платье – просто как лоскуток, короткое и тонкое. Иногда на талии ремешок.

– А украшений нет?

– Браслет или бусы, только, знаешь, недорогие, а просто чтобы на одежде было какое-то цветное пятнышко. И каблуки высокие – они продаются в «Мании»: то есть не в психическом расстройстве, а в магазине таком на Лёйгавег; его владелицы – Марья и Бирта. И тогда все у тебя будет тип-топ. А еще не забудь накраситься, как волшебник из Вегаса. И лизаться со всем, что движется перед фотографом, только не со мной, у меня полового влечения больше нет… Так ты одежду покупать собралась?

– Просто интересуюсь.

– Вот именно. Абсолютно. Ты хочешь стать телкой, я это по глазам вижу. А у тебя получится – знаешь, почему? Потому что телки бывают очень разные. Короче, крайности. Кроме рыжих. У телок не бывает рыжих волос.

– А как же жена Тома Круза? Николь Кидман?

– Ты смеешься, что ли? – Соулей закатила глаза. – Ты не поняла, о чем я тут говорила? Ты где вообще жила последние пятнадцать лет? Николь – не телка, а еще она бывшая – дважды. Ты пропустила эпоху Кэти Холмс.

Она закурила и выдохнула дым.

– Значит, ты и она… А ведь сложение у вас примерно одинаковое. Обе низенькие, нос маленький… Но вот волосы – это проблема. И пузо, конечно же.

47

Ката зажмурилась и представила себе ту квартиру: прихожую с зеркалом на стене, рожок для обуви, ботинки на полу; наискосок от прихожей коридор: по левую руку – спальня, по правую – ванная, облицованная кафелем, а затем – кухня и гостиная. Как миллионы других квартир на свете, ничем не отличающаяся от них: ни в самих вещах, ни в том, как они расставлены, ни в том, какие там стены, трубы, батареи, покраска, задвижки или стекла на окнах. Ката представила себе, как она входит и идет по прихожей, по коридору и заглядывает из-за угла в гостиную. Он обитал в гостиной, скрывался там, заклеив окно черным мешком для мусора, играл в компьютерные игры, смотрел телевизор, нюхал, пил, намешивал все в один совершенно безумный коктейль, который не шел ему впрок, но парализовывал сознание. Не знал, кто к нему придет, и придет ли вообще кто-нибудь. Никому не доверял.

На улице Скоулавёрдюстиг Ката купила тонкие перчатки телесного цвета; затем пошла в магазин париков и забрала заказ, изготовленный по фотографии, – так иногда поступали чувствительные пациенты онкологического отделения. Парик ей вручили в изящной коробочке в розовую полоску, с крышкой. Ката сказала владельцу магазина, с которым была немного знакома, что скоро снова начнет работать в этом отделении, а парик – подарок для тетушки, у которой недавно обнаружили рак груди.

Она расплатилась и направилась в маникюрный салон на Лёйгавег, куда ходила и прежде. Девушка, как обычно, сказала ей, что у нее здоровые крепкие ногти, а Ката сказала, что недавно подстригла их на три миллиметра.

– Меньше, чем за неделю, – ответила она, когда девушка спросила, за сколько эти три миллиметра вновь отрастут у нее.

– А за сколько они отрастут на сантиметр?

– Оглянуться не успеешь, – ответила Ката.

– Они очень крепкие и вообще отличные, – сказала девушка, и Ката вышла от нее с отвердителем, новой пилкой для ногтей и красным лаком.

Она села в кафе на углу Ньяульсгаты и Каурастиг. В нем было много молодежи с ноутбуками и проводами из ушей и с таким выражением лица, словно они одновременно были сосредоточены и очень расслаблены. Ката заказала латте на вынос и принялась украдкой разглядывать буфетчицу: она была широка в кости, как мужчина, челюсти тяжелые, будто конские, а под этим мужским лицом у нее была огромная грудь; если Ката не ошибалась, причиной этому служил определенный вид опухолей (она сейчас не могла вспомнить ее названия), которые активировали определенные железы в мозгу в подростковом возрасте, и в итоге кости становились крупнее. А в остальном этой девушке явно удалось справиться со своими опухолями.

Ката шагнула со своим кофе на улицу, стараясь не глядеть по сторонам. В последнее время ее мысли казались все более чужими, словно принадлежали ей не до конца и появлялись и исчезали, как им заблагорассудится. Для борьбы с этим – какими-то непонятными ей самой обходными маневрами – она порой была вынуждена давать самой себе задания: например, вспомнить название улицы, где они с Тоумасом жили в США, и номер квартиры, или где там стоял диван, или чудачества ее подруги Инги, когда она ночью в больнице писала отчеты, или голос отца, когда тот желал ей спокойной ночи, или лицо Валы – как и раньше, по-странному потерянное.

Ката вновь овладела собой и поехала к Соулей; долго звонила в дверь и по телефону, пока та не проснулась.

– А это точно та одежда? – спросила Ката, забирая пакеты с логотипами тех или иных магазинов, порог которых она никогда в жизни не переступала.

– Не волнуйся, милочка, одежду я запоминаю. – И все же Соулей сказала, что ни за что не ручается: насколько Атли будет внимателен к мелочам, зависит от того, в каком состоянии будет его голова. Ката сходила в банкомат и перевела подруге деньги, а затем пригласила ее пообедать в ресторане отеля «Хольт». Соулей напилась, и Ката дотащила ее до дому.

– Когда? – спросила Соулей, повиснув как тряпочка в дверях лифта; ее глаза плавали. Ката поцеловала ее на прощание.

– Не скоро еще… Я тебе скажу… – соврала она и ушла.

* * *

Гипсовый слепок беременного живота лежал на столе, перевернутый; рядом с ним – ножницы, тюбик клея и подстаканник, купленный в магазине «Румфаталагер»[40]. На Кате была тонкая нижняя кофта с длинными рукавами, плотно прилегавшая к телу, ярко-голубые леггинсы и юбка, которую Соулей нашла в «Крингле». Клеем она приклеила подстаканник внутрь гипсового слепка, а затем надела этот слепок на себя, закрепив на плечах и пояснице шнурами, куплеными в магазине «Карнизы и шторы». Наконец оделась в фиолетовую кофту с капюшоном, застегнула молнию, надела парик и перчатки – и была готова. Окинула гостиную взглядом. Ей показалось, что чего-то не хватает, и она решила перейти в другую комнату.

Вошла в спальню, всем телом ощутила, как колотится сердце, и подождала, пока сердцебиение уляжется. Снова вернулась в гостиную, встала посередине и окинула ее равнодушным, немного надменным взором. Окно, выходившее на улицу, было открыто, оттуда доносился приглушенный шум уличного движения, а в остальном в доме было тихо.

– Ой, здравствуй! – нарушила тишину Ката. Она направилась к зеркалу на стене, но резко остановилась в двух метрах от него и изобразила на лице скептическую ухмылку. Почему? Да потому, что к ней сейчас кто-то обратился – неожиданно и грубо – таким тоном, который оскорблял ее. Но чего еще ожидать в этом извращенном больном мире!

– Да-да, вот именно, – сказала она и развернулась, глянула в зеркало через плечо, опять повернулась к нему и ухмыльнулась еще раз. Порой у нее как будто просматривалась (как же это называется?) микромимика гнева, чего-то, что хотело вырваться, но что ей удавалось сдерживать (хотя к ней вечно кто-то лез), – однако, видимо, уже не так сильно и не всегда.

– Ты со мной разговариваешь? – Она посмотрела на себя в зеркало; ее ухмылка стала шире и, в конце концов, переросла в улыбку до ушей. И тотчас Ката как будто по-настоящему развеселилась, прямо словно поразвлечься вышла! Она чувствовала себя по-дурацки, но продолжала:

– А мне кажется, ты со мной разговариваешь. – Окинула взглядом гостиную и снова посмотрела в зеркало. – По крайней мере, никого другого я здесь не вижу.

Ката замолчала, ее лицо сделалось серьезным, а затем опять озарилось этой загадочной усмешкой, когда до нее дошло.

– А-а, понимаю… Ты, наверное, с ребенком разговаривал? – Она прислушалась, снова изобразила скептическую ухмылку, которая тотчас превратилась в выражение самого натурального изумления, – и расхохоталась.

– Ну, парень, ты и даешь! – произнесла Ката и умолкла. Затем выпятила пузо, поставила руку на поясницу и рассмотрела пузо с одного бока, затем с другого. Через миг потянула руку за стеклянной банкой, которую перед этим помыла в раковине снаружи и изнутри, налила до половины водой и завинтила крышку. Взвесила банку на ладони, затем просунула ее сквозь дырку, специально прорезанную в кармане кофты и в гипсе, внутрь слепка, установила в укрепленном там подстаканнике и снова вытащила руку. Опустила руки по швам и посмотрела на себя в зеркало: спереди, с одного бока, потом с другого.

– Козел нечастный, – процедила она. – Тварь ты разэдакая; наверное, мне надо бы… – Быстро просунула руку внутрь гипса, опять вынула и повторила это несколько раз, не сводя глаз с зеркала.

Она потеряла сосредоточенность, но потом снова изобразила ухмылку и посмотрела в зеркало, стараясь держать спину прямо, чуть-чуть вытянулась – а под ее усмешкой так и бурлила всяческая микромимика. Затем ее лицо застыло в выражении праведного, сильного гнева, а рука тотчас нырнула внутрь гипсового слепка, схватила банку, подняла ее вверх и начала отводить в сторону до тех пор, пока та не стала видна в зеркале.

Порепетировав еще несколько раз, Ката прибавила к этому движению еще одно: левой рукой схватить банку, а правой тотчас отвинтить на ней крышку. Вода в банке немного побултыхалась, но не выплеснулась.

Ката закрыла банку, снова поставила ее внутрь слепка и с ухмылкой осмотрела свои перчатки, оставшиеся сухими. Ни капли мимо!

Она репетировала предпоследнее движение до тех пор, пока оно не стало получаться как бы само собой: просто лилось как водопад, – и после этого прекратила.

Последнее движение она репетировать не будет.

48

Около полуночи дверь открылась и почти моментально закрылась вновь. Перед ней стояла Элин и озиралась по сторонам, затем пошла по галерее к лестнице. Она была в красной кофте с капюшоном (капюшон надет на голову), расстегнутой джинсовой куртке и синих кроссовках. Ее движения были медленные, робкие: вниз по лестнице, через парковку, в машину. Тишину нарушил шум мотора, зажглись фары, и машина уехала.

В тот же миг из-за угла появилась другая девушка. До того она сидела на скамейке у ближайшей тропинки и следила за парковкой. Как и другая, эта девушка была в капюшоне, закрывающем лицо; и та, и эта – в черных спортивных штанах, одинаковых кофтах, куртках и кроссовках, и обе беременны, с выпирающим из-под застегнутой кофты округлым пузом.

Поднимаясь по лестнице, девушка что-то бормотала себе под нос. Шла она быстро и решительно, в ее движениях не было ничего неестественного. Свернула на галерею и направилась к квартире № 14. У дверей замедлила шаг и остановилась; украдкой окинула взглядом парковку, улицу и тропинку, но никого не увидела. Тогда она подошла к дверям и позвонила, встала у окна кухни, распахнула куртку, чтобы был заметен живот, и повернулась боком, чтобы его стало видно еще лучше, а лицо – хуже.

Краем глаза уловила движение за занавесками – полупрозрачные белые кружева заколыхались, – а через миг повернулась к двери, стараясь встать от нее как можно дальше. За дверью просматривался темный коридор, а в темноте – движение, когда в этом коридоре открылась другая дверь. За стеклом показались очертания человека; он бросил взгляд в обе стороны галереи, а затем открыл.

– Какого лысого ты тут… – произнес Атли и с руганью отступил в сторону, так что, когда она вошла в квартиру, их разделяла дверь.

– Забыла кое-что, – тихо проговорила Ката без особой уверенности, что ее слышат.

Она оперлась о стену, повернувшись к Атли спиной, притворяясь, что ищет что-то в карманах, а Атли тем временем прошел мимо нее обратно в квартиру, ругаясь. Через миг Ката шагнула за ним в сумрак, держа руки глубоко в карманах, не в силах сказать, дрожат ли они у нее, потому что не чувствовала их. Как она и представляла себе, спальня располагалась сразу же по правую руку, и там, в темноте, виднелась кровать, постельное белье или покрывало на полу. В дальнем конце коридора возвышался «лавовый» светильник в человеческий рост, в котором за стеклом крутился красный воск, так что стены оказывались залиты неверным голубовато-красным светом.

Из гостиной доносились треск и бормотание, как по рации.

– Do it, Lamb![41] – в азарте кричал кто-то в гостиной.

Ката остановилась, оценила вероятность того, что в квартире есть кто-нибудь еще, затем решила, что нет, и зашагала дальше по коридору, пока не увидела гостиную. Единственным источником света там был большой плоскоэкранник на стене, и голоса доносились из него. Посреди гостиной стоял низенький столик и широкий диван, развернутый к экрану. Ката шагнула на кухню, притворившись, что торопится, вытащила руки из карманов, удивилась, как они онемели, и лишь потом вспомнила про свои перчатки телесного цвета, туго облегающие кисть. Она встала спиной к гостиной, выдвинула ящик в шкафу и притворилась, что ищет что-то: например пакет. И точно: первый же ящик, который она открыла, был полон пакетов из «Хагкёйпа» и из винного магазина – тех самых, которые Элин, надрываясь, притаскивала сюда битком набитыми. Из гостиной раздавались истошные крики и стрельба – Лэмб снова вышел на поле боя, – и Ката почувствовала, как ее мышцы отпустило и к ней снова вернулась способность двигаться. «Самое трудное позади, – сказала она себе, – и все идет по плану».

Она сняла куртку, чтобы та не мешала, и бросила на пол в коридоре, чтобы захватить с собой при выходе. Окна в гостиной были завешены черными покрывалами, приклеенными или прибитыми к рамам. По полу разбросаны бутылки и пустые пакеты, грязное белье, объедки, сласти, а кое-где поблескивали осколки стекла.

Ката осторожно пробралась по комнате к Атли, который сидел на диване, держа обеими руками пульт управления, и не сводил глаз с экрана, по которому бегал Лэмб и убивал фигурки, толпами нападающие на него со всех сторон. Внизу экрана блестел нож и какое-то оружие, испускавшее из себя языки голубовато-белого пламени, которые взрывали все вокруг: вспышки освещали комнату, и тогда становился виден тесак, лежащий перед Атли на столе, и горка белого порошка на квадратном зеркальце; а на диване рядом с ним покоились бейсбольная бита и маленький серебристый пистолетик. Диван стоял под углом к дверям гостиной – чтобы к нему нельзя было незаметно подкрасться изнутри квартиры, – но Кате показалось, что Атли не заметил ее из-за мерцания на экране; его массивное тело корпело над пультом управления, словно тот был ключом к удивительной загадке, которую лишь ему одному было суждено разгадать, глаза сосредоточились на одном месте – и все же были живыми; и в тот самый момент, когда Ката поднесла руку к гипсовому животу и собралась подойти поближе, Лэмб достиг в игре какого-то результата. Атли вскочил, поднял кулак к экрану и издал торжествующий клич, затем снова сел на диван, склонился над порошком и вынюхал один угол кучи через трубочку. Потом запрокинул голову, немножко покатал ее затылком по плечам, напрягая мускулы, хорошо видные под тонкой черной майкой.

– Ты что – недоразвитая? – крикнул он, заметив свою возлюбленную в темноте по другую сторону от экрана. – Ты чего там стоишь?! – Тут же потеряв к ней интерес, схватил пульт, резко ударил по нему и снова сосредоточил взгляд на экране, где человек спрыгнул с крыши с ножом в зубах.

Когда Атли в следующий раз поднял глаза, девушка приблизилась настолько, что на ее светлых волосах показался отсвет пламени от горящего на экране дома, – но лицо по-прежнему было в тени. Он закричал на нее: «Выметайся отсюда!» – но она не отвечала и продолжала приближаться. Еще несколько шагов – и ее лицо стало видно, и хотя Атли пока не оторвал глаз от экрана, его охватило легкое отвращение, как бы вгрызающееся в его кайф: что-то в ней изменилось. Когда горящий на экране дом рухнул и погрёб под собой Лэмба, Атли отшвырнул пульт и наконец заглянул девушке в лицо. Он искал под прямой челкой, над набрякшими при беременности грудями – но не видел девушки, которую знал. Вместо нее было бледное, чуть морщинистое лицо и тонкие безжизненные губы какой-то клячи, вселившейся в ее тело. Ката улыбнулась и дала ему увидеть себя. На миг его до предела напряженное лицо расслабилось, и челюсть отвисла.

– За мою дочь! – произнесла Ката, отрепетированным движением поднесла руку к боку живота, вынула из дыры банку, отвернула и уронила на пол крышку. Потом сделала шаг вперед и выплеснула из банки жидкость. Атли все еще стоял с открытым ртом, и на лбу у него проглянула морщина: злость, которая в очередной раз собралась взять над ним власть и вызволить его из очередной передряги – например, дать ему дотянуться до тесака, биты или пистолета, – но сейчас на это не было времени, подумала Ката. Жидкость, поблескивая, завертелась в воздухе между ними – и Ката поняла, что последнее движение было удачным, ощутила, как по всем нервам расходится это ощущение: то движение было верным. Затем она увидела, как жидкость покрыла его лицо: щеки, нос, лоб, глаза, – а еще попала в рот.

Ката отступила в коридор, выпустила банку и посмотрела на дело своих рук. И хотя человеку не дано знать, что творится в чужой душе, ей показалось, что у Атли злость уступила место боли: он начал ловить воздух ртом, со стоном повалился на диван, царапая руками лицо; однако вскоре прекратил это, потому что оно опухло и покраснело от капилляров, которые начали отдавать свое содержимое; издал тихий звук – напоминающий потрескивание рации из той компьютерной игры, – когда кислота стала разъедать ему кожу. От лица пошел пар.

Атли вскочил и стал звать на помощь, но речь изменила ему – изо рта у него вылетало долгое хрипение, которое переросло в кашель или басовитый лай, скорее жалкий, чем злобный. Сделав несколько растерянных шагов, он упал на пол, вставая, опрокинул стол и начал, шатаясь, бродить по комнате, совершая руками причудливые движения. Ката разглядела, что на его висках виднелись полосатые мышцы, сужающиеся к концу там, где к черепу крепились серые сухожилия, словно водоросли к скале. Атли то рвал на себе волосы, то размахивал руками, словно пытаясь стряхнуть что-то, что приклеилось к ним.

Опасаясь, что он побежит на звук, Ката не смела пошевелиться; прижавшись к стене, она смотрела, как он блуждает взад-вперед по гостиной, – но вот Атли вдруг издал вопль, отшвырнул диван, как игрушку, и сделал шаг по направлению к ней. В последний миг она увернулась, и Атли врезался в стену, упал на пол и лежал там на спине без движения. Кожа у него на лице сгорела, от носа остался лишь пенек, а рот стал безгубой дырой; под высоким лбом посверкивали белки глубоко ввалившихся глаз, а вокруг них – разбухшие дрожащие мышцы и желтые полоски жира, напоминающие икру.

Ката, пятясь, отступила в коридор, чуть не споткнулась о куртку, которую сняла там, и, как под гипнозом, нагнулась за ней. Она больше не помнила, каким был ее план, но затаилась в кухне, пока не убедилась, что никто из соседей не постучится и не поинтересуется причиной шума.

При выходе она, стараясь не заглядывать в гостиную, надела куртку, натянула капюшон и тихо закрыла за собой дверь. Заставила себя идти по галерее и по лестнице медленно, а смотрела все время только под ноги, пока не дошла до торца дома, откуда ее уже не было видно из квартиры. У скамейки, на которой она сидела накануне вечером, достала рюкзак, в котором лежала одежда другого цвета – на случай, если бы вчера вечером девушка вздумала переодеться. После этого пошла по тропинке до ближайшей улицы, где за мусорным контейнером был припаркован ее «Ярис», села в машину и, убедившись, что никто не смотрит, отстегнула беременный живот, затем сняла парик и перчатки, вывернула их и сложила все в рюкзак. Затем нагнулась над пассажирским сиденьем – у нее был рвотный позыв. Но вышла только слизь.

– Кошмар! – тихо проговорила Ката, не имея в виду ничего определенного. Она разогнулась и стала приглаживать волосы перед зеркалом заднего вида до тех пор, пока не начала выглядеть более или менее естественно. Потом завела машину и уехала прочь.

Таксотер

49

Все то время, пока Ката жила на Бергстадастрайти, одна дверь в квартире была закрыта. Заперта накрепко: ни один ключ не подходил, а замочная скважина была залита герметиком. Ее расположение – в коротком коридоре между кухней и гостиной – как будто противоречило всей планировке квартиры, ведь за ней был только самый конец верхнего этажа дома. Ката полагала, что когда-то эту квартиру разгородили, когда у жильцов стало меньше финансов или когда понадобилось место для девушки-няни.

Остальная часть дома принадлежала супружеской паре, которую иногда было слышно за стенкой. Их с Катой разделяла только эта тонкая дверца, и порой она слышала, как они ссорятся; и хотя слов было не разобрать, Ката понимала, что муж пьет, – а иногда, когда он выходил, хлопнув дверью, жена сидела одна и плакала. Тогда Ката слушала музыку в наушниках или зажимала одно ухо подушкой, другое затыкала пальцем и читала. В последние недели муж обосновался в подвале, где стояли стиральные машины, и лежал там под столом на походном матрасе в окружении пустых пивных банок. Ката однажды обнаружила его с утра, когда собралась вынимать белье из машины. Он лежал в позе эмбриона, полностью одетый, со всклокоченной бородой, и напоминал хомяка.

Она не жаловалась на него жене, ведь они с ней редко сталкивались, но после этого случая Ката решила переехать; до сих пор маленькая площадь квартиры давала ей чувство защищенности, хорошо подходила для того, чтобы сделать вещи более простыми и выработать к ним свое отношение, – но в последнее время квартира больше напоминала западню. Кате становилось все труднее не замечать дверь в стене, и ей казалось, что та в любой миг может открыться – например, если этому мужу во хмелю придет в голову завалиться к ней, отковырнуть герметик и открыть; или кому-нибудь, кто ходит к ним в гости… У нее была привычка дергать ручку этой двери по приходе домой, чтобы убедиться, что там заперто. Она проверяла, на месте ли герметик, и утешалась тем, что заглянуть под дверь мешает высокий порог. Но, как бы то ни было, в конце концов, она решила припереть эту дверь стулом.

Однако этого почему-то оказалось недостаточно. Чувство, что за ней следят, в течение нескольких недель возросло, хотя об этом, казалось бы, ничто не говорило прямо. Однажды вечером Ката дошла до того, что встала на верхнем этаже многоэтажной парковки на противоположной стороне улицы и стала высматривать, нет ли в доме чего-нибудь подозрительного. Она ничего не высмотрела, но сомнения не оставили ее.

* * *

– Что это? – Соулей ворвалась в квартиру и кинула на кухонный стол газету, которую держала в руках, а вслед за ней – еду из ресторана «Дели»: белые коробочки с макаронами и банку газировки.

Ката взяла газету и посмотрела на первую полосу: «На улице Лаунгхольтсвег мужчине облили лицо кислотой».

– Это ты? – спросила Соулей и посмотрела на Кату. Не дожидаясь ответа, поднялась и перегнулась через стол. – Это твоих рук дело? – прошипела она так, что Ката отпрянула. – Отвечай!

Через миг Соулей пулей вылетела в ванную и захлопнула за собой дверь.

Ката полистала газету. Девушку Атли задержали, но отпустили, после того как ее родители подтвердили, что в момент нападения она была дома. Сам Атли скончался, пролежав в реанимации сутки.

Через миг Соулей вернулась. Она пошла прямиком к столу и держалась уже по-другому: застенчиво, но в то же время удивительно бодро – и попросила прощения: ей, мол, только что звонили из клиники «Вог», подошла ее очередь, и она ляжет туда сразу после Нового года.

– Поздравляю, – сказала Ката, вскинув руки. – Давай отметим это!

– Позже поговорим. – Соулей надела рюкзак с ноутбуком (она хотела показать Кате сериал, который смотрела) и направилась к выходу.

– Ты куда? – спросила Ката, вытаращив глаза.

– Не могу остаться, я спешу.

Не успела Ката произнести хоть слово, как Соулей уже вышла из квартиры; дверь внизу открылась и захлопнулась. Ката побежала в спальню и стала смотреть из окна, как Соулей выходит из калитки во дворе, идет по улице и исчезает из виду.

Небо над Мысом было ярко-алым, окошки в Тингхольте сверкали, в городе царила тишина. Внизу на Бергстадарстрайти машин было мало, а людей и вовсе не видно, если не считать нескольких охламонов в рыбном магазине на той стороне улицы.

50

Соулей было тринадцать лет, когда это произошло в первый раз. Она шла домой через Кламбратун – и какой-то человек ударил ее в лицо кулаком. Это было вечером. Он зажал ей рот, затащил в кусты и изнасиловал. Она не помнила, как долго это длилось, но после того, как он ушел, она еще долго лежала на земле, не в силах подняться. Затем натянула штаны и пошла домой. У ее родителей были гости, и они вместе пьянствовали. Соулей понимала, что, коли так, разговаривать с ними нет смысла. Через день она забыла о том происшествии или решила, что это был сон. Вы же знаете, как трудно вспоминать сны.

Во время изнасилования у тела включается защитный механизм, и оно притворяется мертвым; выделяет соответствующий гормон, и ты уже ни о чем не думаешь; события развиваются быстро и неконтролируемо; тело берет это на себя, мгновенно переключается в фазу, в которой реагирует на угрозу с такой силой, что это потом всю жизнь не отпускает тебя; восприятие меняется, и ты начинаешь крайне болезненно воспринимать любые приставания. Тебя лишили середины – и чувства безопасности. Отныне ты больше не будешь ощущать, что защищена.

И вот я слышу их голоса: людей, у которых намерения добрые, да только сами они ничего не смыслят. По их мнению, «лишиться чувства безопасности» – это звучит как-то слишком жутко: ведь все можно поправить. Это верно. Но трудно: чувство безопасности – как бы основополагающее, оно собирает вместе все остальные чувства, и его утрата меняет все. Ты совсем одна, заперта внутри себя самой, а все остальные – далеко-далеко, и чтобы не бояться к ним приблизиться, тебе нужно полностью отключить все свои чувства. А приблизиться ты жаждешь: ведь именно в близости и испытываешь ту самую защищенность. Но самое парадоксальное здесь вот что: чтобы обрести близость и защищенность, ты обращаешься к тем же самым людям, которые отняли их у тебя; и постоянно попадаешь в лапы к тем же злодеям, от которых тебе больше всего на свете хотелось бы держаться подальше. Ты путаешь защищенность с властностью и думаешь, будто люди, применившие к тебе насилие, обладают нужной властью. Ты кидаешься в крайности: то пытаешься обеспечить хорошее отношение людей к себе, заигрывая с ними или даже балуя, то терпеть их не можешь и набрасываешься на них с руганью. Ты приходишь на коктейль – и, войдя в дверь, тотчас вычисляешь в комнате того человека, который тебе больше всего нравится, который вызывает у тебя чувство защищенности. А знаешь, кто это? Тот, кто больше всех похож на того, кто однажды на тебя напал. Ты залавливаешь его, сама не понимая, что делаешь, и начинаешь заигрывать с ним, подлизываться к нему, чтобы он не обращался с тобой плохо.

Я не верующая, но, когда речь заходит о таком насилии, часто думаю о душе. Люди говорят о душе, «загубить душу» и все такое – я это понимаю. В моем представлении душа – это как бы карта твоей личности, и если ты в ладу с ней, то доберешься в нужное место, легче попадешь из пункта А в пункт Б в самой себе, примешь более удачные решения, будешь лучше жить. Но при изнасиловании, если не принять никаких мер, ты теряешь душу; связь с ней рвется, и поэтому все начинает казаться тебе только оболочками: ты думаешь о любви, мире или справедливости, но это лишь оболочки, ты понимаешь идеи лишь поверхностно, но больше не переживаешь их, не находишь пути к их сущности. Твое тело – оболочка, в которой ты заперта, все пусто, а пустоту надо заполнить, но ты этого больше не умеешь, и чем больше стараешься, тем более пустыми становятся все эти оболочки. Ты продолжаешь жить в своем теле, но тепла в нем нет – кроме того, что тебе удалось урвать снаружи: ведь потребность в нем так велика…

51

Новую начальницу онкологического отделения звали Эйрун. В Центральной больнице она раньше не работала, но у нее был опыт работы в Швеции; рука у Эйрун была уверенная, твердая, а взгляд ясный и колючий. Они с Катой были немного знакомы, и Эйрун спросила, не будет ли проблемой для Каты, если ее понизят в должности, – и та ответила, что нет.

«Я учусь смирению», – ответила Ката, изобразив самопожертвенную улыбку в духе своей старой подруги Инги: замученную, но безгранично добрую.

Сотрудники, знавшие ее раньше, сказали ей «Добро пожаловать!», а некоторые обняли в знак приветствия. Ката села в канцелярии, полистала отчеты и обнаружила, что знает, по крайней мере, одного пациента, ожидавшегося на капельницу, – Фьоулу, девушку двадцати пяти лет, которая выглядела в два раза старше: она уже без малого пять лет боролась с раком, и сначала метастазы были у нее в груди, а в последнее время – по всему телу, в печени, почках и лимфатических узлах.

После прочтения отчетов Ката забрала смеси препаратов, повесила емкость с физраствором и принесла «Таксотер» для пятидесятилетней женщины с раком груди на начальной стадии, которую привел муж, а она села на стул, рыдая.

Затем пришла Фьоула; на голове и на лице у нее совсем не осталось волос. Она была отощавшей; под глазами – темные круги, а на лице – то странное отсутствующее выражение, которое бывает у тех, у кого нет бровей и ресниц, придающих лицу цвет и форму. На горле у нее был краник – прочная фистула; Ката залила туда физраствор и спросила, по-прежнему ли она ведет блог. У Фьоулы был так называемый «онкоблог», собиравший ежедневно много сотен читателей: там она описывала развитие опухолей и ход лечения, критиковала систему здравоохранения и даже отдельно взятых ее сотрудников и излагала милые своему сердцу воззрения, взятые из религиозных книг и изданий из серии «Помоги себе сам» или сформированных в ходе собственных страданий за эти годы. В начале блога, пока Фьоуле еще не поставили диагноз, его страницы изобиловали состряпанными на скорую руку постами об учебе в университете, вечерниках и концертах, со смайликами и глупыми анекдотами, – но все это изменилось. Страх смерти, судя по всему, благотворно повлиял на орфографию, так как сейчас стало важнее оставить по себе что-то, «читабельное» для других. После этого Фьоула перевелась в университете на другой факультет – философский, питалась по какой-то системе, включавшей посты, и медитировала с дзен-буддистами на улице Гренсаусвег.

Ката приблизилась к пятидесятилетней женщине, которая уже перестала рыдать, и сменила ей физраствор на «Таксотер».

Таксотер.

Впервые Ката услышала о нем, пока жила в Америке. За несколько лет до того, как они с Тоумасом переселились туда, там бушевали споры между лесозаготовительными предприятиями и экоактивистами, а также между женщинами с раком груди и защитниками болотных сов. Причиной споров был «Таксол», новое лекарство от рака, в несколько раз более действенное, чем старые, и вырабатывавшееся из коры тисовых деревьев, которые растут только в старых лесах на северо-западе США: коры шестисотлетнего дерева хватало на то, чтобы спасти одного больного. Но поскольку на этих деревьях гнездились болотные совы, их потомство оказалось под угрозой. Экоактивисты выступали в защиту сов, а в качестве запасного аргумента выдвигали «эстетические» переживания, доступные только в старых, девственных лесах – каковые леса было необходимо сохранить, несмотря ни на что. Лесозаготовительные предприятия, напротив, подчеркивали необходимость вырубки реликтовых лесов для производства высококлассных музыкальных инструментов и мебели: древесина в них была более гладкая и менее узловатая, чем в более молодых. И, наконец, онкологи настаивали на том, чтобы их интересы учитывались всесторонне и безотлагательно, дабы они могли спасти своих пациентов.

Этот клубок распутался сам собой, когда «Таксол» заменили на «Таксотер» – еще более сильный препарат, получаемый из листвы этих деревьев, так что их стало можно быстро выращивать в теплицах. Ката вспоминала, как при мысли обо всем этом у нее шла кругом голова – как же много в жизни было предметов для спора и неоднозначных этических вопросов. Совы против женщин, обреченных на смерть? Еще более качественные скрипки против еще более эстетичных прогулок по девственному лесу? А может, она сразу почуяла, что что-то было не так в самой предпосылке этого спора, который, кажется, в итоге вылился в разделение участников на лагеря по принципу «хорошие – плохие»…

Ката вышла за замороженными перчатками для женщины с «Таксотером». Холод от перчаток замедлял приток крови к пальцам и таким образом не давал препарату въедаться в ногти. У половины пациентов из-за действия препарата развивался онихолизис: ногти становились ломкими, меняли цвет, а иногда воспалялись и отслаивались. Первым, что Ката увидела, начав работать в этом отделении, была пожилая женщина на «Таксотере», которая жаловалась, что у нее чешутся ногти; а когда она потянула один из них, он оторвался, и под ним показалось мясо: красно-желтое, воспаленное, блестящее. Кате велели (хотя ей совсем не хотелось) вылущивать эти ногти, чтобы пальцы можно было продезинфицировать и обернуть марлей. Запах, исходивший от мяса, напоминал подогретые отбросы, и запал ей в душу глубже и резче, чем даже запах покойника.

Когда в этом мире требуется занять какую-то позицию – бывают ли методы лучше, чем разделять все на «хорошее» и «плохое»? Разве нельзя сказать, что большинство вещей одновременно и хорошие, и плохие? Вот, например, «Таксотер» – ангел, который летает как сова, пахнет как отбросы и спасает жизни миллионам женщин?

* * *

Под вечер по дороге из больницы Ката попыталась позвонить Соулей, но у той по-прежнему был отключен телефон. О ней уже двое суток как ничего не было слышно. Такое случалось не впервые, однако Ката забеспокоилась. Накануне вечером она прошлась по барам, в которых любила бывать Соулей, когда вообще выходила из дому, – но там никто ее не видел и ничего о ней не знал.

Ката припарковала машину перед своим домом. Заглушив двигатель, она сидела неподвижно и смотрела в зеркала – нет ли на улице какого-нибудь движения – или на окна собственной квартиры. По тротуару прошли ее соседи по дому и вроде бы не заметили ее. Остановились в саду друг напротив друга – и муж, и жена держали спину прямо, но муж не совсем твердо стоял на ногах и казался пьяным. После недолгого разговора жена начала орать на него, при этом не махая руками и не двигая туловищем, – а потом взбежала по ступенькам крыльца в дом.

52

Это было в старом учебнике химии, явно одном из тех, что ее заставлял читать отец, хотя она была еще слишком мала, чтобы интересоваться такими вещами, – про атомы и электроны, исчезающе малое ядро и скорость как основу любой материи. В качестве объяснения там приводился пример о мячике, облетающем вокруг Земли: пока он двигался не очень быстро, было видно, что по небу летит мячик, и ты думал: «Ага! Вот мячик полетел!» – а потом скорость увеличивалась все больше и больше, до тех пор, пока не становилась такой, что стоило мячику исчезнуть справа, как он появлялся слева, и, в конце концов, становился как бы уже и не мячиком, а – чем?

Поясом вокруг Земли!

Но тогда основой этого пояса была уже не материя (как и в любом другом предмете), а скорость. Человеческие тела принимали размер и форму в силу скорости, а значит, все разговоры о покое и движении были во всех отношениях субъективными, что Ката постепенно начала понимать все лучше и лучше, – а если б не скорость, то мир не был бы видим.

Ката оттолкнулась от бортика и проплыла последние 50 метров на спине. Иногда в последнее время, когда она двигалась, все как будто замедляло ход или движение шло навстречу другому движению. Скорость в ее жизни стала другой.

Только скорость.

Она добралась до бортика в мелком конце бассейна и встала. Тело гудело от усталости, но все же ей ни на миг не удавалось отключить свои мысли. Однако Ката не сдалась и погрузилась в большой бассейн с массажными приспособлениями, а потом – в первый бассейн с горячей водой, а потом – во второй, в третий, четвертый; и там ей наконец удалось прогнать усталость из мышц.

Человек, который сидел на верху трибуны и наблюдал за ней, исчез. Он был в пальто, застегнутом до ворота, и в темных очках, так что лицо было видно плохо. Этот человек появился на трибуне через несколько минут после того, как Ката начала плавать, и она ощутила на себе его взгляд и молчаливую ненависть, словно разливавшуюся от него волнами по всему бассейну. А может, это так только казалось… Что-то в его повадке было знакомое, но, по крайней мере, Бьёртна она исключала: тот человек был слишком мал, да и ненависть у него была слабее, чем та, которую излучал Бьёртн, – у нее была меньше скорость.

Ката решила не ходить в сауну, а направилась прямиком в душевую – принять душ и одеться. Первое, что она увидела, когда вошла туда, был коричневый конверт, заткнутый в щель в ее шкафчике. На нем было написано ее имя. Как и обычно в это время дня, она была в душевой одна – и поторопилась вскрыть конверт. В нем лежала черно-белая фотография двух человек возле дома. Ката рассмотрела фотографию получше и увидела, что один из этих людей – она сама, а второй – Соулей с рюкзаком в руке. Если Ката не ошибалась, они были засняты в районе Бустадир в тот вечер, когда погиб Гардар: позади них была дверь в его квартиру.

Внутри шкафчика зазвонил ее телефон. Она поспешила открыть, нашла телефон в кармане куртки и увидела на экране имя Соулей. Ката ответила на вызов, но ничего не сказала. В телефоне мужской голос спросил, не разыскивает ли она свою подругу.

«Я знаю, где она, – сказал он. – Если хочешь вновь увидеть ее, приходи в Хльоумскалагард через пятнадцать минут». Он упомянул скамейку в окружении деревьев к западу от меньшей части Рейкьявикского озера, а затем в телефоне раздались гудки.

* * *

По дороге в центр Ката отыскала в своем телефоне номер Фридьоуна и позвонила ему. На полицию сейчас рассчитывать было нечего, и хотя она и не ждала, что теперь Фридьоун станет ей помогать, она хотела сказать ему хотя бы, куда едет. Он не отвечал.

Ката поехала по проспекту Сайбрёйт, повернула налево у концертного зала «Харпа» и остановилась на светофоре на Лайкьяргате. Человека, следившего за ней в бассейне, нигде не было видно: ни в дверях концертного зала, ни на стоянке перед ним. Ката предположила, что это именно он и звонил, и хотя пытался говорить измененным голосом, его голос был так же знаком ей, как и фигура на трибуне.

Она подумала, что засунуть конверт в щель – само по себе пара пустяков, а вот что кто-то узнал висячий замок, которым она запирает свой шкафчик, – это уже серьезно. И фотография свидетельствовала о том, что за ними наблюдали уже давно; да так оно наверняка и было, если тот человек знал, где живет Соулей, и в ночь ее исчезновения устроил ей засаду.

Зажегся зеленый свет, и Ката поехала по Лайкьяргате на юг. Снова попыталась дозвониться до Фридьоуна, но после десяти-пятнадцати звонков махнула рукой.

Она припарковала машину на улице Бьяркаргата, рядом с деревьями, о которых говорил тот человек, и посмотрела на часы. С тех пор как он звонил, прошло пятнадцать минут. Ката закрыла глаза, еще раз прокрутила в голове недавние события и попробовала прикинуть, что еще она может сделать, но ей ничего не приходило в голову. Ее посетила мысль, что неплохо было бы иметь при себе оружие, но шокер они сожгли в мангале в Хейдмёрке вместе с тросом и воронкой, остатки закопали в яму, а мангал выбросили на обочину в Аурбайре[42].

Ей было нечего терять: так было уже давно – такова была скорость, с которой она двигалась, – и сейчас, осознав это, Ката наконец обрела покой: тот самый, субъективный, который был невозможен и немыслим, но сейчас проявился в улыбке.

А еще она поняла, кто тот человек.

Ката вышла из машины, прошла несколько метров по тротуару, а затем двинулась прямиком через заросли, пока не отыскала в северном конце рощицы стол и скамейки. В парке Хльоумскалагард стояла тишина, между стволами не было заметно никакого движения. На столе стояла небольшая бутылочка, заткнутая пробкой, а на ней записка: «Выпей меня».

Ката присела на краешек скамейки, рассмотрела бутылочку, взвесила в руке. Вытащила пробку и осторожно понюхала содержимое: прозрачное, без запаха. Она подняла бутылку, осмотрелась по сторонам, а затем опрокинула ее содержимое в себя, подняла бутылку еще выше и перевернула вверх дном – на случай если тот человек следит за ней, – после чего поставила обратно на стол.

Она ждала.

Вокруг полянки, где она сидела, деревья расступались к востоку от Озера, а дальше там просматривался Тингхольт с его маленькими домиками. Деревья рядом с ней были безлиственными, серыми, но, слегка прищурив глаза, Ката увидела в них жизнь, желтый налет, лежавший в самом низу вокруг ствола, а по временам быстро взлетал волной, словно пламя, вверх по нему и по ветвям.

– Фу-у-у-ид, – она со свистом вдохнула воздух и стала следить за дроздами на ветке.

Взглянула на часы, – но не помнила, когда села на скамейку. Вещество начало действовать. По другую сторону Озера стоял человек и смотрел в ее сторону.

Время шло, и полянка начала отсвечивать золотистым, стала напоминать пещеру, в которой все звуки становились мягче и эхом отдавались между деревьев. Доски стола приобрели такую плотность, что Ката даже ощутила ее в своей груди, и становились все тяжелее, стоило только посмотреть на них. Она закатила глаза и ощутила сердцевину деревьев, которая сплошь была сливочно-желтой да белой.

Позади нее хрустнула ветка. Между деревьями шел человек; он приближался к ней и не сводил с нее глаз. Неужели нигде в этом мире нет укрытия? Быть внутри древесины, быть ее крошечной частичкой в окружении других частичек, пучков скоростей, составленных в целые эоны других пучков, которые все колеблются и дрожат от одной и той же тяжести, убаюкивающей скорости древесины.

53

Когда Ката открыла глаза, она по-прежнему сидела за столом, но вокруг все было другим. Около нее стоял дом; он так высоко вздымался в небеса, что его верх не было видно.

По другую сторону раскинулся сад. Трава слегка поблескивала и клонилась, точнее, слегка подрагивала, хотя ветра не было. Вокруг сада была изгородь, несколько кустов, а в одном его углу – большое ярко-зеленое дерево с желтыми точками.

Ката поднялась и сделала несколько робких шагов по траве. Она рассмотрела дом: он оказался ниже, чем она думала, – и знакомый.

– Я уже бывала здесь раньше, – пробормотала Ката себе под нос и тотчас удивилась: что она подразумевает под словами «здесь» и «раньше» – откуда же она тогда пришла? Когда-то она жила в этом доме или бывала там в гостях; молоденькая девчонка говорила ей что-то о людях, у которых лица закрыты волосами, и о том, что в следующий раз она попадет сюда не по своей воле…

– И что мы снова встретимся, – сказала Ката; эта мысль подбодрила ее. Она осмотрелась по сторонам, надеясь найти ту девочку, но не увидела никого ни в саду, ни на улице перед ним.

Дверь в дом была заперта. Ката постучалась, однако никто не отозвался, и она пошла вдоль стены, заглядывая в окна в надежде кого-нибудь увидеть, но они везде были завешены шторами. От угла дома просматривался задний двор: запущенные заросли, которые изгибались и закручивались вокруг себя: узловатые, спутанные, рваные, они резко поднимались вверх, и казалось, вот-вот обрушатся на дом, словно вал на берег.

– И во что я только впуталась? – спросила Ката, ни к кому конкретно не обращаясь; ее влекли к себе заросли на заднем дворе, больше напоминавшем лес. Этот хаос принял вид листвы и ветвей, земли, мха, грибов и кустов, усеянных шипами и красными цветами. Листья на опушке этого леса тихонько шевелились под легким ветерком, казалось, веявшим из самой чащи, а в остальном лес был безжизнен и тих.

Ката робкими шагами вошла в лес. Он был темнее и холоднее, чем она ожидала, но признаков жизни в нем сразу оказалось немало: между деревьями слышался шорох, звонкое завывание и жужжание, словно от множества мух.

Она побоялась углубляться дальше в лес, развернулась и подошла к задней стене дома. Посередине ее был расположен спуск в подвал. Растения пробились сквозь стекло в двери и близлежащем окне. Кате внезапно стало неприятно; ей показалось, что до нее кто-то дотрагивается, держит за талию и тащит по земле. Она принялась отмахиваться руками, шикать на кого-то, кто шептал ей в ухо, – но потом и сама перестала понимать, что делает, и прекратила.

Чтобы не застрять безвылазно в лесу, который, казалось, находился в постоянном движении, Ката направилась обратно к углу дома. Она продиралась сквозь зеленый хаос, тянувшийся к ней и желавший поглотить с головой. На пути ей попадались замшелые поваленные стволы, остроконечные серые кучи, кишащие муравьями, растения, которые хватали за лодыжки и царапали или хлестали по лицу, свесившись со стволов, закручивались туда-сюда и вдруг выскакивали из земли, подобно шипастым булавам. Ката перешагивала через сплетенные ветви, лежащие на земле, словно мелкоячеистая сеть, протискивалась между колючих папоротников и целых отрядов стрекучих растений, названия которым она не знала, но быстро научилась защищаться от них. Мухи непрерывно жужжали над ухом, лезли в глаза и в рот, а кроме них, и букашки побольше: хоботок болтается, голова усеяна широко распахнутыми глазами…

Ката шла долго и наконец снова оказалась у угла дома, где остановилась и перевела дух. Если она не ошибалась, перед ней был не обычный, а девственный лес. Раньше она никогда не бывала в девственном лесу. Она-то думала, что они растут не на задних дворах, а в тропиках, опоясывая земной шар, и полны зверей с внимательными глазами, которые делят между собой сутки, прячутся друг от друга в норах, на деревьях, в иле, устраивают друг другу засаду и кусают друг друга, обездвиживают, разрывают в клочья, а растения напирают друг на друга, стараясь протиснуться поближе к свету, затеняют, подминают и душат друг друга…

Ката завернула за угол и тотчас увидела, что обошла весь дом по кругу и что сад перед домом больше не был пустынным. Под деревом в желтую крапинку сидела девочка, и Ката помнила, что видела ее раньше.

– Ну наконец-то! – закричала девочка, не вставая с места. – А я думала, ты не осилишь…

– Лесочек-то густоват, – отвечала Ката, строя из себя «крутую».

Они смотрели друг на друга, улыбаясь, а потом Ката присела рядом с девочкой и прижала ее к себе.

– Душенька моя милая, как я рада тебя снова видеть! – сказала она. Девочка не противилась, но по-странному застыла в ее объятьях. От нее приятно пахло листвой и землей.

Ката разжала объятья и спросила:

– Ты меня узнаёшь?

– Ну конечно, – ответила девочка. – С чего бы мне тебя не узнавать?

– Ты изменилась, – сказала Ката. С их последней встречи девочка вытянулась, похудела, но стала слегка сутулиться; ее волосы были черные, как смоль, подстриженные ежиком, и линия надо лбом идеально ровная – как по линейке. Она была в черной кофте и штанах, на шее – красный платок, контрастировавший с бледным лицом. Морщинки вокруг рта придавали ей суровый вид, а зубы казались более острыми, чем раньше. – Ты стала взрослее.

Девочка не возражала против этого и улыбнулась. Затем похлопала по траве рядом с собой, и Ката уселась.

– Ты ждала меня? – спросила она.

– Да, – ответила девочка и посмотрела сквозь ветви у них над головами.

– А как ты узнала, что я приду?

– А разве ты куда-то уходила?

Сейчас, по зрелом размышлении, Ката не была в этом уверена.

– Наверное, я просто спала, – наконец ответила она.

Девочка помотала головой. Лицо у нее было серьезное.

– Каточка, ты особенная. Тебе предстоит сыграть важную роль. Мне кажется, ты поселишься в этом доме.

– А что в этом особенного? Разве люди не живут в домах?

– А где ты была до того, как попала в этот дом?

Ката задумалась, но ничего особенного ей в голову не пришло.

– Не знаю…

– В отличие от меня и других здесь, ты пришла не снаружи. Те, кто в доме, – они всегда попадают туда снаружи.

– Кроме одного случая, – сказала Ката, поддавшись непреодолимому желанию улыбнуться.

– Ну?

– Когда рождаются. Родильные отделения – они ведь находятся в домах?

Девочка рассмеялась.

– Но это же по-другому, да? Тогда человек попадает в этот дом вместе со своей мамой.

– Да. Но тогда в дом заходит мама. А не ребенок: он тогда еще не сам по себе.

– Понятно. А может, ты еще и не родилась?

– Вполне возможно. Я себя часто так чувствую… А что это за дом? – спросила Ката, и ей почудилось, что дом еще раз изменился. – Он же сейчас больше, чем раньше, так?

– Это всегда один и тот же дом, – ответила девочка.

Они обе умолкли, и у Каты возникло ощущение, что они чего-то ждут. Если б у кого-нибудь из них на запястье были часы – циферблат со стрелками, бегающими по кругу, – то сейчас явно настал бы подходящий момент взглянуть на них.

Едва Ката собралась открыть рот, как на ее голову обрушился удар. Она ойкнула, быстро взглянула под дерево и увидела, как к ее ногам по траве подкатывается что-то круглое и желтое.

Девочка потянулась за этим предметом, ухватила его рукой и показала Кате.

– Ты его помнишь?

– Это же апельсин, – удивилась Ката.

– Да.

– А почему я должна его помнить? Разве он не с дерева упал?

– Не спеши. Смотри на него.

Ката рассматривала апельсин, но не могла вспомнить, откуда он. Зато понимала, что имеется в виду под словом «апельсин». Одновременно с этим она вспомнила, что такое «часы» – наручные часы, стрелки, время, – и в ее сознании начали тесниться различные мысли и образы. Ката вспомнила, как сидела у себя дома на Мысе, а на столе стояло блюдо, в котором лежал апельсин, и Ката увидела, как скатывает его с края стола на пол…

– Это было раньше в нашем повествовании, – сказала она, внезапно вспомнив. – Я была дома одна, настроение у меня было паршивое, и я думала, что позже все, что я видела и думала, будет забыто. Я сидела за столом в гостиной, потянулась к блюду с фруктами, которое стояло там, напоминая мне такую разновидность картин – натюрморт – изображение неживой природы. Взяла один фрукт, апельсин, причем не какой-нибудь, а именно тот, который ты сейчас держишь в руке, – она потянулась к апельсину и положила его себе на ладонь, – и скатила его со стола, а потом смотрела, как он укатывается под диван.

– А что ты тогда думала? – спросила девочка.

– Что позже я его найду, и тогда мне вспомнится этот момент, который я должна была уже забыть, про который я буду думать, что забыла его, – а на самом деле нет. Вот, я вспомнила.

– А что еще ты помнишь?

– Все. – Ката тихо засмеялась. – Я все помню! Улица вон там, – она указала на улицу, проходящую мимо дома, – имеет два названия. На этой стороне она называется Фьоулюгата, а на другой – Соулейяргата. А я – как эта улица.

– Совершенно верно, – девочка кивнула. – А как это?

– Две, но все же одна. Например, сейчас я по эту сторону улицы, а в то же время и по другую – я ее слышу.

– Закрой-ка глаза.

Ката закрыла глаза.

– Сейчас я на другой улице. – Она слышала, как шины катятся по дороге, слышала поскрипывание пружин, чувствовала мягкость обивки, покачивание и то, что она лежала на боку. Между сиденьями Ката видела фигуру человека, который возвышался над ней и иногда двигал руками.

– Я на заднем сиденье машины. А в то же время и здесь… – Она закрыла глаза, снова открыла и взглянула в лицо улыбающейся девушке. – Сейчас я здесь – и могу думать, и двигаться, и делать все, что угодно. Я больше не на той стороне.

– Ага, теперь ты это понимаешь, – сказала девочка, кивнув. Судя по всему, она была весьма довольна. – Теперь все идет в нужном направлении. Ты мне вот что скажи. Где ты была до того, как попала сюда?

– В саду Хльоумскалагард.

– А что ты там делала?

– Из бутылочки пила. Со мной была моя подруга, но она пропала.

– Ты в этом уверена?

Ката объяснила, что произошло потом, рассказала о загадочном человеке, у которого душа серая, а закоулки в ней еще серее. Он хотел отомстить и собирался сделать с ними что-то плохое, потому что знал, что они никому не смогут рассказать об этом.

Вскоре послышался шум мотора, в конце улицы показалась машина и стала приближаться к дому.

– А вот и он, – сказала девочка. Машина была светлого цвета в еще более светлую крапинку и плыла по улице, отчасти напоминая полосу тумана в лунном свете. На переднем сиденье никого не было, а сзади лежало что-то, укрытое покрывалом, на что девочка не велела Кате смотреть.

Машина резко повернула ко въезду и завернула в гараж, которого Ката раньше не заметила. Ворота гаража начали закрываться с пронзительным скрежетом.

– Сейчас тебе придется принять решение; я его за тебя принять не смогу, – сказала девочка.

Ката огляделась в поисках Соулей, но не увидела ее.

– Она в доме. Ты хочешь отправиться за ней?

– А что мне еще делать? – спросила Ката, в упор посмотрев на девочку.

– Ты можешь и дальше сидеть здесь и ждать. Но тогда не будешь помнить ничего из того, что произошло, – только то, что ты сидела в саду.

– Хватит чушь пороть; конечно, я хочу все помнить. Разве я раньше не говорила: помнить хочу! Не хочу сидеть в сторонке и прятаться от жизни; хочу видеть ее такой, как она есть, участвовать в ней, менять ее!

Ката, фыркнув, оставила девочку в саду и вышла на тротуар, где был подъезд к дому. Ворота гаража уже готовы были вот-вот закрыться, но Ката действовала быстро: она подбежала и подкатилась под них.

Стало темно, неприятно, открылась и захлопнулась дверца машины, затем на потолке зажглись неоновые лампочки. Ката услышала тихий смех; ей показалось, что смеются над ней, и ее посетила мысль, что она – вещь среди других вещей, которую запихнули на склад, оставили там, и никто за ней не придет. Она закрыла глаза, а открыла их уже на другой улице и ощутила, как ее обхватывают руки и вынимают из багажника машины, увидела странно белое лицо того человека, словно излучавшее свет, а когда он улыбался, его зубы были острыми, как зубцы пилы.

– А ну тихо, – шепнул он ей на ухо, прижался лбом к ее лбу и зашептал что-то настолько быстрое и убаюкивающее, что Ката слушала как завороженная. Она видела краем глаза или ощущала, как поплыла над полом, словно привидение, странно сутулясь, и на глаза ей ниспадали волосы. Она и тот человек спустились по лестнице в темный подвал, и он то и дело придерживал ее за талию, чтобы она не навернулась. Где-то в темноте хлопнула дверь.

Ката закрыла глаза и открыла их уже на другой улице – и там она была одна, лучше видела вокруг, и все было четким. Посереди коридора стоял большой нелепый платяной шкаф – открытый, и Ката успела проскочить в двери до того, как он закрылся.

Комната, в которую был ход из шкафа, оказалась самым причудливым, что Кате доводилось видеть в жизни. В окно свешивалась листва, шипы, лишайники и ярко-зеленые папоротники. Она догадалась, что это то самое окно в задней стене дома. Лес вливался в комнату, и среди этого сплетения растений висела Соулей. Нити лишайников опутывали ее горло, запястья и живот и раздвигали ноги так, что было видно розовое отверстие между ними. Глаза Соулей были широко открыты, изо рта валила зеленая пена, стекавшая на грудь.

Ката не понимала, как ее подруга могла попасть в такой переплет за то короткое время, которое прошло с их последней встречи, но перестала об этом думать, когда увидела в комнате другую фигуру: в углу, в зеленом сумраке, стояла она сама, отвернувшись лицом к стене; от нее доносились тихие стоны, и она поминутно слегка поднимала локти и колени, словно хотела пройти сквозь стену.

– С ней все нормально, – сказала она самой себе, прищурилась – и оказалась одновременно в обоих местах. В одном месте освещение было красное, а ветви деревьев оказались железными цепями, стволы кожаные, а ветви колючих кустов – хлысты с шипами. Ката широко распахнула глаза – и освещение стало зеленым. Она заметила, что по полу бегают взад-вперед муравьи, некоторые с листиками на спине, и желто-белые сороконожки, которые, если до них дотронуться, плюются ядом, пахнущим ванилью, – Ката знала это, а откуда, сказать не могла, точно так же, как и знала, что человека, притащившего их в эту комнату (она также называлась темницей) зовут Железный человек, или Эль Торо, или Батори на одной из тех двух улиц, а на второй – попросту Йоун.

– По какой улице мне пойти? – спросила она, ни к кому конкретно не обращаясь, и посмотрела на спину другой Каты в углу. Закрыла глаза на одной стороне и открыла на другой, где освещение было красным, и так по очереди то открывала, то закрывала, чтобы другая видела, чем занята первая, пока наконец Ката в углу не взяла верх, не открыла глаза и не повернулась. Она стала всматриваться в темницу, где было сумрачно, но красноватый блеск как бы сочился с потолка.

Близко к середине комнаты она разглядела очертания мужика; он стоял на четвереньках под столом и возился с цепью, замком и арестантскими колодками, которые должны были надеть на шею Кате. Освещение стало зеленым, и Ката переместилась в середину комнаты – и там оно снова стало красным; мужик изумленно посмотрел ей в лицо, и обе Каты встретились, встали друг напротив друга в зеленом и красном и подмигнули друг другу. Ката помахала другой Кате рукой, издала смешок, на который ответили, и он раскатился между ними. Они помахали руками сперва с одной стороны возле головы мужика, затем с другой. Он отпрянул, и тогда одна Ката обвила его руками за шею сзади и придавила, а другая сделала то же самое спереди. Мужик стал отбиваться, а они повисли на нем, сжимая его все сильнее, пока он не обессилел. Его глаза побелели, он рухнул без движения на пол между ними и словно съежился. Тогда они поволокли его по полу и обмотали его цепями и ветвями из леса, которые он приготовил для них. Затем принялись освобождать Соулей, а после этого без сил повалились на пол рядом с ней.

54

Они спали. Кате снились растения, бесконтрольно прорастающие в ней, и от них исходил такой резкий свет, что ей слепило мысли. Она ходила по лесу и видела, как перепрыгивают с дерева на дерево обезьяны, рыжие, как закат, видела сороконожек, которые плюются ванилью, если их пощекотать.

Через некоторое время Ката очнулась: она все еще лежала на полу. С трудом поднялась на ноги; ее охватил приступ дурноты, но ничем не стошнило.

Она огляделась вокруг. Источником света здесь была лампочка под потолком. Окон в комнате не было, и дверей на первый взгляд тоже было не видать. Мужик, которого они одолели, лежал на полу на животе; одна его рука была заперта в колодки, а вторая привязана к его же шее кожаным ремнем, так туго, что пальцы распухли и стали бледно-синими.

Ката потормошила Соулей, все еще лежавшую на полу, убедилась, что та жива, а затем начала искать выход. Стены везде были одинаковыми: нижняя часть обита темной кожей, а верхняя – деревянная, как и пол. От кожи исходил слабый запах чистящего средства. К одной стене была прибита доска из ДСП; по углам из нее торчали толстые гвозди, а с них свисали цепи разной длины. На столе посреди комнаты лежали разнообразные песты, фаллоимитаторы, шары, завязки, хлысты и куски колючей проволоки.

Ката склонилась над мужиком, заглянула ему в лицо – и узнала его. Комната была «темницей» из писем Батори, в которую он пытался залучить Валу. Йоун пробормотал что-то, словно в беспокойном сне. На нем не было заметно никаких телесных повреждений, если не считать руки, которая так и продолжала пухнуть. Он был одет в желтую рубашку-поло, полосатые носки и бархатные брюки. Ката пошарила в карманах брюк и нашла нечто, похожее на ключ: длинный стержень с рядом горизонтально расположенных штифтиков на конце и тяжелым железным шаром на противоположном конце.

Она подошла к ближайшей стене и ощупывала ее, пока не нашла дверь. Как и вся комната, та была обита внизу кожей, а вверху – деревом. Ручки с внутренней стороны не было, но в середине двери имелось отверстие, в которое Ката воткнула стержень, и дверь со щелчком открылась.

Соулей все еще лежала на полу, но Ката решила пока не уносить ее. Осторожно выглянула из «темницы», вылезла вон через шкаф (на вешалках висели белые рубашки и немногочисленные пиджаки) и вышла в освещенный коридор, пахнущий, как сладкая луковица.

В комнате, ближайшей к «темнице», висели фотографии – под потолком на шнурках – или лежали в растворе в емкостях, откуда и доносился этот запах. На фотографиях в емкостях была Соулей, голая и связанная в «темнице»; некоторые из них были увеличены настолько, что на них были только отдельные части тела. На шнурках висели фотографии Каты на улицах города, перед домом на Бергстадастрайти и вместе с Соулей на балконе на Лёйгавег. Две фотографии висели в рамке на стене; на обоих был Йоун, лежащий без сознания на взморье с надписью «ПОТРАХУН» на лбу.

Ката вышла из подвала и осмотрелась. Освещение в доме было зелено-голубым, как в аквариуме, а за окнами стояла темнота.

Ката поспешила обратно в подвал забрать Соулей, в несколько этапов перетащила сквозь шкаф и положила ее, мычащую, на пол в коридоре. Потом рассмотрела Йоуна, все еще валявшегося без сознания. Поскольку ему явно было важно спрятаться, что можно было видеть по тому, как устроен вход в темницу, то, скорее всего, ему очень понравилось бы, если б его оставили там одного, так, чтобы никто о нем не знал. Ката шагнула вон из «темницы» и захлопнула за собой дверь, которая автоматически заперлась. Толкнула ее, убедилась, что та не откроется снова, поправила вешалки и закрыла шкаф.

– Ну, подружка, а теперь пошли домой, – сказала она, склонившись над Соулей, глаза которой были открыты и растерянно блуждали по потолку.

Ката помогла ей подняться, дала опереться на себя и повела по коридору, вверх по лестнице и в гостиную на верхнем этаже, где они некоторое время отдохнули. Чтобы прикрыть ее наготу, она подвязала ей вокруг талии скатерть и одела в рубашку со своего плеча. За окном по-прежнему было темно, и хотя Ката ничего не имела против того, чтобы передохнуть, ненадолго закрыть глаза в этом аквариумном сумраке, она заставила себя встать. Подтолкнула Соулей, задремавшую на диване, вывела ее в коридор, через прихожую и вон из дома.

Воздух был прохладным, освежающим. Соулей недоуменно посмотерла вокруг себя, как если бы была пьяна в стельку. Ката закрыла за ними входную дверь, свела Соулей с крыльца, но та уселась на нижнюю ступеньку и отказалась двигаться.

– Где я? – спросила она.

– Мы домой идем… Мы в бар ходили, – сказала Ката, не сдержалась и хихикнула. Как по заказу, на троутаре возле дома показалась молодая пара: парень и девушка шли на заплетающихся ногах, натыкаясь друг на друга, домой из бара. Девушка злобно шипела и отмахивалась от парня, а он смеялся и щипал ее за бок.

– Вставай! – сказала Ката и потянула Соулей, чтобы та поднялась.

Призраки

55

Лицо Соулей было опухшее, бледное; внутренняя часть ляжек в синяках, а также синяки на сосках, запястьях и лодыжках, и влагалищные мышцы разорваны, что свидетельствовало о том, то туда засовывали что-то, размером больше полового члена. Ката зашила порванную кожу и мышцы, намазала мазью, дала подруге болеутоляющие и противоотечные таблетки, а для облегчения похмелья – «Либриум», который стащила в больнице.

В первые дни с Соулей градом лился пот, она бормотала что-то бессвязное и ворочалась в постели, так что Кате приходилось держать ее, чтобы она не вывалилась. Хотя Соулей явно не помнила ничего из случившегося, ее телу был нужен покой, и Ката установила катетер, чтобы вводить ей питательные вещества.

– Очень хорошо, – бубнила она себе под нос и сидела у ее кровати, не вставая, разве что для того, чтобы размяться или принести для Соулей лекарство.

На второй день подруга ненадолго очнулась и спросила, который час – ей, мол, надо потолковать с соцподдержкой насчет своего пособия, – но Ката остановила ее и, в конце концов, сделала ей укол успокоительного. На четвертый день ее сознание стало более ясным, она сама пила воду, а Ката продолжала врать, что, мол, Соулей перепила в баре, но собиралась сказать ей правду, когда она окрепнет.

По вечерам Ката сидела у окна, выходящего на Бергстадастрайти, и смотрела, как ветви деревьев мотаются под ветром, а о флагшток в саду с приглушенным звуком колотится веревка. Ей не хотелось ни смотреть телевизор, ни читать, и внутри себя она ощущала глубокую, чуть звенящую тишину.

Ближе к Рождеству Ката вымыла и вычистила всю квартиру, сготовила обед и разбудила Соулей, чтобы они поели вместе. Купила в цветочном магазине в соседнем доме букет и поставила в вазу, зажгла свечи, воскурила благовония.

– Вау, а это в честь чего? – спросила Соулей, когда вышла из комнаты.

– В честь того, что ты проснулась, – ответила Ката.

– Я это дело брошу, – сказала Соулей, имея в виду выпивку. Она съела всего несколько кусочков, а больше не смогла; Ката дала ей чаю с медом, халат и полотенце и отправила ее в душ.

После этого они сели в гостиной. Соулей прихлебывала чай. Оказалось, что она не помнит ничего о залитии кислотой и о своем разговоре с Катой, после которого убежала.

– Это было ужасно, – сказала Ката.

– Мы вместе заходили в какой-то дом? – спросила Соулей.

– О чем это ты?

– Я тебя видела. Мы были в желтом доме… Я там раньше бывала. Мы сидели в подвале, и с нами был мужик. Ты с ним что-то сделала… Он лежал на полу, и по нему букашки ползали.

– Это прямо как дурной сон, – сказала Ката.

Во дворе раздалось птичье пение: три короткие ноты, – а четвертая, выше и длиннее, растянулась высоко над домом и поднялась к солнцу.

* * *

Они отпраздновали Рождество и Новый год. Ката подарила Соулей пижаму, чтобы носить в клинике «Вог», и «Силу настоящего» Экхарта Толле. Соулей подарила ей ежедневник в линеечку, с изображением голубя и маленькой обезьянки, которая прижимала этого голубя к себе.

– Они дружат, – смеясь, сказала Соулей. – Я перед этой картинкой просто не смогла устоять. Они так на нас похожи!

– Спасибо, – ответила Ката.

– Не волнуйся; обезьянка – это я.

В канун Нового года Соулей смотрела на своем ноутбуке сериал «Друзья», жевала «Либриум» и позволила Кате приготовить для нее еду. Через несколько дней, утром во вторник, Ката заставила ее встать. Они поехали на Хёвди, где располагалась клиника «Вог» и откуда открывался вид на серое взморье. За заливом стояли особняки и высотки какой-то окраины-пустоши. Соулей села в комнате ожидания, где даже не было журналов на столиках, и стала ждать, пока Ката передаст в окошко ее документы. Девушка-регистраторша вбила данные в компьютер и наконец кивнула на дверь.

– Она должна войти туда сама, – сказала она.

После двух сигарет, выкуренных в молчании при дожде на улице, Соулей крепко обняла Кату, сказала, что позвонит, и скрылась за той дверью.

56

В середине января онкологическое отделение временно закрыли. В больнице ввели режим повышенной готовности по причине эпидемии гриппа в стране, роста нагрузки на отделение «Скорой помощи» и, как следствие, на другие отделения; к тому же целый коридор, где располагались канцелярии, закрыли до лучших времен в связи с грибковой инфекцией, которую не удалось вывести. Все палаты были переполнены, и пациентов клали в коридоре – в том числе и в реанимации, впервые за всю историю больницы.

После этого (был тому виной аврал или нет) в онкологическом отделении вспыхнула инфекция метициллинрезистентного золотистого стафилококка: бактерии, невосприимчивой ко всем обычным антибиотикам. Симптомы появились у одного пациента, лежавшего в отделении уже целую неделю, и сотрудника, который ухаживал за ним. Согласно правилам работы в больнице на время дезинфекции отделение было необходимо полностью освободить, но из-за отсутствия коек в других местах больничное руководство решило просто закрыть его на карантин и постепенно дезинфицировать палату за палатой, ограничить посещения и строго соблюдать правила инфекционной безопасности при входе и выходе. Все сотрудники надели маски и перчатки, облачились в защитные комбинезоны, словно хирурги, а емкости с лекарствами и посуда, вносимые в палаты к пациентам, подвергались дезинфекции.

Назначения капельницы были отложены, а пока дезинфекторы хлопотали в палатах, сотрудники распределили между собой лежачих больных. Ката занялась Фьоулой в «4С» – той самой, двадцатисемилетней, которая вела блог и медитировала с буддистами на Гренсаусвег; она находилась в изоляции после того, как у нее диагностировали синдром иммунной недостаточности, и нуждалась в тщательном уходе.

Палата была разделена надвое. В переднем, более маленьком помещении Ката вымыла лицо и руки до локтя, надела защитную одежду, сетку для волос и маску. После этого постучалась во внутреннюю дверь и вошла. Фьоула уже три недели лежала в этой палате, что было необычно долгим временем изоляции. Фактически врачи уже списали ее, и она это понимала. «Два-три месяца», – сказал один из них Кате.

В палате было сумрачно, одно окно занавешено. Фьоула сидела, выпрямившись, на кровати, озаренная белым светом, который, проходя сквозь пластиковые занавески вокруг кровати, становился сероватым. Занавески были приклеены к полу, а на одной стороне в них имелась молния, чтобы можно было открывать отверстие и всовывать внутрь голову.

Из насоса в аппарате гемодиализа раздавался тихий ритмичный хрип, когда кровь выкачивалась из него, проходила сквозь ряд мелких сит и поступала в него снова. Согласно недавним измерениям активность печени упала до тридцати процентов, а белые кровяные тельца, как и прежде, находились на нуле. Иммунная система была настолько ослаблена после предыдущего курса лечения, что врачи не решались выписывать эту пациентку домой. А поскольку печень так быстро сдавала, то вряд ли ее вообще отправили бы домой, разве что она пожелала умереть бы там, а не в хосписе.

Ката взглянула на датчики на приборах, записала показания на бумажку, лежавшую наверху одного из них, затем постучала по пластиковой занавеске и спросила Фьоулу, как она себя чувствует. Та печатала, положив на колени маленький ноутбук, а в ушах у нее были наушники, из которых доносился тихий отзвук музыки.

– Кто здесь? – спросила Фьоула, сняла наушники и захлопнула крышку ноутбука.

– Это всего лишь я, Ката. Как ты? – Согласно отчету во время праздников Фьоула пережила глубокую депрессию и страх – а сейчас излучала эту самую благодать, иногда присущую тем, кому недолго осталось.

– Как я рада, что ко мне кто-то пришел! Там, в коридоре, такая суета; что там творится? – Дикция у нее была нечеткая.

– Ничего такого, о чем стоит волноваться, – сказала Ката. – Тебе что-нибудь нужно? Может, я штору на окне отодвину?

– Мне лучше так.

Ката немного повозилась с молнией на пластиковой занавеске – та заела, но потом поехала вниз с недовольным «ррр», – заглянула в отверстие, спустила маску с носа и постаралась дышать только ртом. Лицо Фьоулы было бледным, слегка одутловатым, нос усыпан прыщиками, а глаза сонные.

– Как прошла ночь? – спросила Ката.

– Боли сильные. Мне дали морфий, чтобы их заглушить. А заодно и меня приглушить. А ведь я не боль, – она тихонько засмеялась. – Врачи говорят, мне морфий подходит. С него многие блюют, им нехорошо. Да ты и сама это знаешь. Но попробовала бы ты под ним музыку слушать… очень странно.

– Хорошо – сказала Ката, улыбаясь. – Но, в отличие от тебя, меня бы живо спровадили домой, если б я на работе морфий принимала. А что ты писала?

Фьоула вяло повернула к ней голову.

– Мой блог.

– Смотри, не перетрудись… Как у тебя со сном?

– Иногда жуткие кошмары… а так все нормально. Ты не знаешь, кто-нибудь из врачей собирается ко мне зайти?

– Наверное, – сказал Ката, но сама это не помнила. Она расстегнула молнию на занавеске до самого низу и совсем спустила маску, чтобы они могли видеть друг друга. Потом подвинула к кровати стул и уселась. – У тебя сейчас доза большая?

– Это нормально.

– Хочешь, я тебе почитаю? – спросила Ката. Под подушкой у Фьоулы был Новый Завет – тот же, что она читала в возрасте конфирмации[43]. – Если хочешь, я могу принести тебе что-нибудь поинтереснее, журналы из приемной…

– Не волнуйся за меня, – сказала Фьоула и улыбнулась. В ее глазах сияла невинность, и Кате вдруг показалось, что как раз ее она сама и должна обрести, ведь это могло бы стать решением всех ее проблем. Тут же она осознала, что Фьоула, возможно, все еще девственница; в возрасте около двадцати ей ампутировали обе груди, а с тех пор она почти непрерывно находилась на лечении, и если не успела позаниматься сексом до того, то после вряд ли вообще начинала.

– Знаю, тебе из Нового Завета читать не нравится. Ты же больше в Бога не веришь.

– Увы, с этим у меня всё.

– Тогда оставь его, все равно разницы никакой… Наши органы чувств не видят мир таким, каков он есть, но подражают ему. Единственное, что к этому может добавить Бог, – это то, что тогда мир – подражание подражанию.

– Звучит грустно.

– Не уверена, – сказала Фьоула. – Путем подражания мы учимся всему. Дети так учатся. И искусство – это подражание. И ученые строят модели, чтобы имитировать определенные явления действительности. Всё, что мы видим, – это имитация. Слова, произносимые мною, – это звуки, которые в свое время были подражанием свойствам того, что они описывали… Механизмы, предметы, которые мы создаем, – имитация, воссоздание наших желаний или потребностей. Все вещи. Если закрыть глаза, что ты увидишь?

Ката закрыла глаза – но уже понимала, что увидит.

– Ничего, – ответила она, вновь открывая их.

– Ты ощутишь существо, тот фрагмент целого, который является тобой. А если тебе повезет, ты ощутишь это существо полностью, и между вами ничего не будет: ни мыслей, ни слов, картинок или ритма; никаких подражаний.

– Это ты выучила на медитациях на Гренсаусвег?

Фьоула улыбнулась.

– В том числе. – Она закрыла глаза, и у Каты вдруг исчезла уверенность, были ли они раньше открыты и сказала ли Фьоула вообще что-нибудь.

– А зачем ты тогда здесь? – спросила Ката. – Чтобы закрывать глаза и подавать сигналы?

– Вовсе нет… Но, чтобы не потерять свою жизненную силу в этом мире, тебе нужно входить в контакт с этим существом. Между тем, что находится за твоими глазами и миром имитаций есть связи, которые нельзя объяснить. А если они оборвутся, тогда случится плохое… Вот в этом как раз и главное: связи не должны оборваться.

– А что тогда случится?

– Люди превратятся в вещи. И природа тоже… весь мир. А этого случиться не должно… Существо – это не вещь.

Фьоула умолкла, и через некотрое время Ката встала. Она взялась за занавеску, чтобы застегнуть молнию, и увидела, что Фьоула открыла глаза.

– И еще вот что, – сказала она. – Как ты знаешь, такое бывает не сплошь и рядом, но иногда, когда я принимаю морфий, то вижу всякое-разное. Не хочу тебя этим утомлять, но это лучше объясняет то, о чем я сейчас говорила. Несколько дней назад я видела башню… Была ночь, и башня вздымалась из леса, выделяясь на фоне ночного неба. Я видела, как она заслоняет звезды, бросает тень на лес – и в то же время находится как бы внутри этой тени. Там была такая винтовая лестница, и у людей, которые взбирались по ней на башню, виток за витком, лица были пустые. Мне от этого стало ужасно не по себе, но при этом в ней было и что-то величественное, исполненное красоты. Я в мыслях называла ее Башня смерти… Но поскольку я такая немножко ригидная, я знаю, что скажет врач, если я опишу ему эту башню: он скажет, что это видение символизирует хромосомную цепочку, ту самую, в которой копирование не удалось и которая превратилась в опухоль…

– Хорошая версия.

– И не единственная… Этот врач такой наглый. Мы с ним каждую вещь видим со своей стороны, но он воображает, что лишь один знает ее значение. Когда я вижу Башню смерти, он видит хромосомные цепочки и гены: так он может лечить больных, и именно это у него называется реальностью… Но в его версии не хватает чувства, всего того, что я ощущаю в моем видении. А вне лаборатории большинство из нас ведь мыслит посредством чувств. Это Башня смерти; я вижу ее, ощущаю снаружи и изнутри, и это помогает мне: я понимаю смысл, живущий в ней, хотя мне и сложно передать его другим. Так я думаю о своей болезни, изнутри, в другом плане, нежели врач…

– Понимаю, – сказала Ката и кивнула; она почувствовала, что ей хочется что-то добавить к этому, но не стала. Фьоула снова закрыла глаза.

Ката высунула голову из занавески и застегнула молнию.

57

Ката отогнула кутикулу ногтей и состригла ее, предварительно смягчив кремом с витамином «Е». Она старалась не стричь ногти и тем чаще пользовалась пилкой, подтачивая ногти до тех пор, пока они не становились остроконечными и очень длинными. Смыла крем с рук грубозернистым мылом и нанесла на ногти тонкий слой отвердителя, а после этого – два слоя лака с легкой чувствительностью и наконец покрыла их прозрачным лаком.

Ее ногти только что высохли – и тут кто-то позвонил в дверь. На пороге стояли Хильмар – улыбчивый полицейский – и его седовласая приятельница.

– Здравствуйте, – сказал Хильмар. – Вы, как я вижу, переехали. Надеюсь, мы не побеспокоили?..

– Вовсе нет, – ответила Ката и поздоровалась с обоими за руку.

– У вас есть пара минут для небольшой беседы? – спросил Хильмар, и его улыбка стала шире.

– О чем?

– Мне бы хотелось обсудить это там, где нас не услышат.

Ката согласилась и впустила их в дом. Поднялась впереди них по лестнице в квартиру и сказала, что разуваться при входе не нужно.

– Садитесь, – сказала Ката, проводив их в гостиную. – Вы по долгу службы? – c серьезным тоном прибавила она, переводя глаза с одного на другого и пытаясь сдержать смех, готовый сорваться с губ.

– Зачем вы об этом спрашиваете? – Хильмар сел на диван, а седая – рядом.

– У вас лица такие.

– Мы просто хотим немножко побеседовать, – сказала женщина и добавила (хотя на самом деле она явно так не считала), что ей очень жаль, что по делу ее дочери нет никаких новостей, а расследование затянулось.

– Как вас зовут, я забыла? – спросила Ката.

– Сигрун.

– Точно. А сокращенно – Сигга.

– Нет, прошу называть меня именно Сигрун. – Она выдавила улыбку и спросила у Каты, как у нее идут дела.

– Дела хорошо, Сигга. Спасибо, что интересуетесь.

Ката предложила полицейским кофе, но те отказались. Тогда она принесла из кухни стул и села перед ними посреди гостиной. Они обвели помещение глазами, но потом вновь сосредоточили внимание на Кате.

– У нас для вас новости, – сказала Сигрун.

– Как интересно. А какие?

– Недавно в нашем городе был убит человек, – сказал Хильмар, не спуская глаз с Каты. – Он был один из подозреваемых по делу вашей дочери. Атли Фрейр Эйнарссон. Вы его помните?

– Разумеется.

Оба они замолчали и стали ждать, что еще скажет Ката. Та не сказала ничего.

– И как вы к этому относитесь? – наконец спросила Сигрун, сев на диване более прямо.

– Я из-за этого не огорчаюсь – если это то, что вы хотите от меня услышать, – ответила Ката.

– Вы хотите знать, как он погиб? – спросил Хильмар.

– Нет, не особо.

– Ему кто-то облил лицо кислотой, – сказал Хильмар. – В этом ощущается какая-то дикая ненависть, сильнее, чем то, к чему мы привыкли у нас в городе. Вы знаете что-нибудь о таких нападениях – когда обливают кислотой?

– Их жертвами обычно становятся женщины, – ответила Ката. – Везде, где есть общество мужчин, для которых важно понятие чести, и чтобы всегда держать своего пророка в чистоте.

– Вот именно. Так наказывают мужчинки. Но когда настоящие мужчины выясняют отношения между собой – у них такое не принято, тем более в криминальной среде, где Атли провел всю свою жизнь. Это самый жалкий из всех возможных видов насилия. Облить кислотой!.. А человек после этого останется инвалидом или умрет.

– А как обстоят дела в Центральной больнице? – спросила Сигрун. – Там кислоты много?

– Естественно, – ответила Ката. – Как и в аккумуляторе машины, на которой вы приехали.

– Вставать в защитную позу ни к чему, – сказал Хильмар, откидываясь на спинку дивана. – Мы же просто разговариваем по душам. Как же называется то, что вы делаете с кислотой? Вы ее применяете, чтобы титровать – может такое быть? Мы попросим посмотреть на кислоту, которая применялась в том случае; она бывает различной крепости, так что можно проследить, откуда она взята. Мы можем еще и определить ее возраст, это в данной отрасли новейший метод. Но, скорее всего, не будем: нам сказали, что это кислота самой обыкновенной разновидности. Промышленная. Вы в строительный магазин часто ходите?

– Когда вы только переехали, вам не надо было вешать картины и все такое? – вставила Сигрун.

– Интересный вопрос, однако… – Ката, засмеявшись, наклонилась к Сигрун. – А вам мужчины иногда разрешают думать? Как мило! И что, по-вашему, это вам даст? В смысле, в полиции?

– Если б мы попытались быть вежливее, всем было бы веселее, – сказал Хильмар, и его улыбка стала еще шире.

– А вы сюда веселиться пришли? – спросила Ката.

– Мы пришли поговорить…

– Да, точно: о кислоте. Какая интересная тема! Но знаете, что: мне кажется, от этого вашего визита толку не будет. Лично мне в это не верится. Впрочем, может, это из-за того, что я и раньше замечала, как вы работаете…

– И как же мы работаем? – спросил Хильмар.

– Хороший вопрос… Вы собираете как можно больше мелких деталей. Вы эти мелочи просто обожаете. Можно привести пример?

– Конечно.

– Недавно одному мужчине предъявили обвинение в изнасиловании, – или, говоря по-человечески, они с приятелем изнасиловали восемнадцатилетнюю девчонку. Дело было рассмотрено в окружном суде, и они были признаны виновными и получили четыре и пять лет тюрьмы – по-человечески это означает, что по факту им пришлось отсидеть два – два с половиной года. Это они дешево отделались. Но вот в чем дело: в дальнейшем в Верховном суде их оправдали большинством голосов судей: четырех из пяти. А вернее сказать, судей-мужчин. Судья-женщина настаивала на обвинительном приговоре.

– Я об этом слышал… Как же неудачно все сложилось!

– Да; и весьма типично. А знаете, почему их оправдали?

– Нет, не помню. Напомните мне, пожалуйста.

– Потому что девушка не могла толком сказать, взвалил ли подсудимый ее на плечо, когда вносил в сарай, в котором ее изнасиловали, или наоборот, когда выносил из сарая.

– Я слышу, что вы этим рассержены.

– Да. Настолько рассержена, что даже запомнила имена судей. Хотите, я их вам назову?

– Да, было бы неплохо. Правда ведь? – Хильмар посмотрел на Сигрун.

– Да, конечно, – ответила та и кивнула.

– Я вам скажу, как их звали, – продолжала Ката, – чтобы вы запомнили, на тот случай, если столкнетесь с ними на каком-нибудь званом обеде, – не думаю, чтобы они часто заглядывали к вам в участок. Их зовут: Маркус Сигюрбьёртнссон, Ауртни Кольбейнсон, Гюннлёйг Клаессен и, конечно же, Оулав Бёрк Торвальдссон. Ведь этого Оулава взяли на ту должность в обход многих более способных кандидатов лишь потому, что у него дядя – премьер-министр?

– Да, похоже на правду, – ответил Хильмар.

– Там все свои, – сказала Ката. – Но я сейчас веду речь о том, как вы работаете. Мелкие детали. Крошечная мышка, которая рождает гору. Допустим, я взяла бы одного из этих мужиков – Маркуса, Ауртни, Гюннлёйга или того племянника – и взвалила себе на плечо – допустим, у меня была бы такая возможность, если б они отважились высунуть нос из своего суда; допустим, я бы подкараулила их и без предупреждения закинула себе на плечо, так, что они перепугались бы не на шутку, и обошла бы с ними вокруг здания Верховного суда. А через месяц их спросили бы, шла я с ними по часовой стрелке или против. Как вы думаете, они бы правильно ответили? Сигга, вы как думаете?

– Смею надеяться… – ответила Сигрун.

– Вот именно: будем надеяться. И будем считать эти мелочи настолько важными, что умудримся забыть, что бедных мужиков взвалили на плечо против их воли – или, в случае с той девушкой, что ее изнасиловали и втащили на плече насильника на место преступления или вынесли оттуда. Вот это последнее я как раз и называю мелочами. И сейчас вижу по вам: то, что я сейчас говорю, вы тоже считаете мелочью. Вы думаете: да, мол, наверное, все могло сложиться и лучше, но потерпевшая противоречила самой себе, а у вас заведено так, что это считается минусом: если потерпевшая противоречит сама себе, в ее словах следует усомниться или отвергнуть их. Вы так привыкли копаться в мелочах, считать их важными, что иногда целые дела строятся на мелочах или отклоняются из-за мелочей. Потому что вы утратили всякое чувство целого. Вы похожи на человека, который изучал солнце при помощи увеличительного стекла. Вы о нем слышали?

– А что с ним стало? – спросил Хильмар.

– Он ослеп.

– Вот именно… – Полицейский призадумался. – А вы уверены, что его не облили кислотой?.. Простите, я не очень люблю всякие басни да притчи. Верующим они больше по душе. Никогда не понимал все эти рассказы о Христе, которые нас заставляли читать в школе… Как там это, про рыбу, которая проглотила монету?

– Это глупо, если спросите меня, – сказала Сигрун, не спуская глаз с Каты.

– Как бы то ни было, вернемся к реальности, – продолжал Хильмар. – Атли умер, проведя сутки в реанимации. Кислота разъела ему кожу, подкожный жир и кости. Когда она подобралась к костям, он потерял сознание. Нервные окончания вплотную прилегают к костям, как вы сами должны знать. Как медик. Он лежал на полу – сколько? – час, два, по нашим оценкам, и лишь потом ему удалось позвонить и позвать на помощь. Может, эти стимулирующие вещества, которыми он был нашпигован, что-то в нем замедлили? И нам даже удалось вызвать его на разговор, хотя врачи были против.

– И он сказал, что это сделала его девушка, – добавила Сигрун.

– А все же нет: вы помните? – сказал Хильмар и, подавшись вперед, улыбнулся. – Он сказал, что это была она – и все же не она; ему было трудно поддерживать нить разговора.

– Он очень мучился, – прибавила Сигрун.

– Он был обречен. Но странно, что он назвал свою девушку, или ту женщину, которая была на нее так похожа. Он сказал, что у нее были ее волосы и большой живот – его девушка была беременна, – а лицо не ее, другого человека. Атли сказал: лицо как у троллихи, – и когда вспомнил это, сильно разволновался. Не исключаю, что это «лицо как у троллихи» его и доконало.

– Его девушка никогда бы так не сделала, – сказала Сигрун.

– Нет; у нее и повода не было, – ответил Хильмар. – За этим чувствуется слишком большая злость, а у нее не такой характер… Мы вас утомляем?

– Почему вы так решили? – спросила Ката. – Мне радостно слышать, как сложилось дело. Но в то же время, если встать на другую точку зрения, то все это, конечно, печально. Однако когда я думаю, что он сделал другим людям, то вынуждена признать: я не особо печалюсь.

– Понимаю, – Хильмар кивнул. – Это хорошо. Значит, вам лучше, чем когда мы разговаривали в прошлый раз? Тогда вы сказали, что еще не пришли в себя после случившегося – я хочу сказать, после смерти вашей дочери. А сейчас мы ввалились и заставляем вас вспоминать…

– Я этого не говорила. Но, если я верно помню, вы говорите о телефонном разговоре, в котором я сказала, что мне никогда не было так хорошо. Понимаете, тогда я разводилась, и сейчас я одна. А незамужние женщины счастливее. Сигга, вы замужем?

– В вас столько злости, – сказал Хильмар. – Как же вы выпускаете пар?

– У этого мужика, кроме меня, были и другие враги.

– А вы – его враг?

– Конечно. Разве вы не говорили, что он убил мою дочь?

– То, что я когда-то сказал здесь, – это не то же, что говорит закон. Чувствуете разницу?

– Она большая. Интересно, почему так?

– Вам повезло. – Хильмар встал с дивана, а за ним и Сигрун. – Например, если б вы не схватили пластиковую трубку вместо ножа, когда набросились на своего мужа, то мы бы тут сейчас не сидели. Невозможно вчинить иск человеку, который пытается заколоть другого тупым пластиковым предметом. Но знаете, что можно сделать? Констатировать, что он в ярости способен на такие вещи, на которые люди обычно неспособны.

Хильмар заглянул в спальню, затем вышел из гостиной и сказал, что они непременно зайдут в гости позже.

– Мы очень заняты. Мы, видите ли, ведем несколько дел одновременно. Помните Гардара Эйстейнссона? Он пытался повеситься у себя в квартире, но в конечном итоге решил ее попросту поджечь. Вам знакомо это имя?

– Конечно, – ответила Ката.

– У вас хорошая память на имена, – Хильмар кивнул. – Первое, что мне показалось странным в деле Гардара: что он только что вернулся с собрания анонимных алкоголиков. Вы бы пошли на такое собрание перед тем, как напиться, попытаться повеситься, а потом поджечь себя? – Улыбка исчезла с его лица; в отношении Хильмара Ката расценила это как недвумысленную примету смеха.

– Может, у него был тяжелый телефонный разговор?

Хильмар помотал головой.

– Нет, ему никто не звонил.

– Ваша подруга его тоже знала, – сказала Сигрун.

– Моя подруга?

– Соулей Кристьяунсдоттир. Это она рассказала вам о самоубийстве Гардара?

– Я и не знала, что они были знакомы. Мы не настолько близко общаемся.

Все трое остановились в коридоре между кухней и гостиной.

– И тем не менее вы навещали ее в психиатрическом отделении, правда? – спросил Хильмар. – Когда ее положили туда примерно год назад. Это нельзя считать близким общением?

– Вовсе нет. Я наблюдаю за своими пациентами. И если посылаю их в другие отделения, то хочу гарантировать, что о них там будут хорошо заботиться; по-моему, это вполне естественно; разве нет?

– Как раз да. А знаете, что тут неестественно? Что погибли двое людей из тех, которых я назвал вам в качестве подозреваемых по делу вашей дочери.

– Да, странно, – сказала Ката. – А где вы встретили Соулей?

– Мы пришли к ней в клинику «Вог», – сказала Сигрун.

– Обязательно было ее там беспокоить? – Ката почувствовала, как в ней разгорается гнев.

И тут за дверью рядом с ними раздался громкий крик. Хильмар и Сигрун отодвинулись от двери подальше и молча смотрели на нее, пока крик не повторился.

58

– Что это за звук? – спросил Хильмар, нарушив оцепенение. Он подошел к двери и подергал за ручку. – Что за этой дверью?

– Продолжение дома, – ответила Ката, делая вид, что ничего из ряда вон выходящего не произошло. – Хотите посмотреть?

Крик раздался в третий раз, и Хильмар велел ей открыть.

Ката взяла с кухонного стола ключ и открыла дверь в тот момент, когда раздался четвертый вопль, гораздо громче предыдущих. За дверью открылся коридор, проходящий по всей длине верхнего этажа. По обе его стороны располагались двери, ведущие в комнаты. Крики доносились из одной из них.

Хильмар приказал Сигрун ждать.

– И вы, – сказал он Кате и шагнул в коридор.

– Я позвоню, чтобы прислали подкрепление? – спросила Сигрун, но Хильмар отказался. Он поспешил вдоль по коридору, выставив перед собой нечто, похожее на распылитель. Не доходя конца коридора, заглянул за угол и скрылся в одной из комнат.

Через миг он вышел обратно, неся телефон, который через каждые несколько секунд издавал пронзительный крик.

– Мой телефон, – засмеялась Ката и вытянула руку. Хильмар отдал телефон ей. – Слышали о таком приложении? Оно издает крики, если на тебя кто-то нападает, а полиции поблизости нет. – Тронув экран, она отключила звук.

– Это не смешно, – Хильмар отер пот со лба. – А почему он включился?

– Не знаю. Наверное, ему скучно стало, – ответила Ката.

– Эти комнаты тоже ваши? Весь дом ваш? – удивилась Сигрун и пошла вдоль по коридору. Ката и Хильмар вошли за ней в сумрак. Комнаты были выкрашены в белый цвет и пустовали. В некоторых из них из окон струился свет, так что в них было до неприятного светло.

– Я думала, только одна та квартира ваша. Почему вы не сказали?

– Я не знала, что это важно. Несколько недель назад мои соседи выставили дом на продажу, вот я и решила: «А почему бы нет?» Деньги у меня есть, так почему бы себя не порадовать и не создать себе уют? Я после этого развода так разбогатела… Сигга, милочка, вам тоже надо развестись с мужем. Хуже от этого точно не будет.

Ката остановилась в дверях той комнаты, где обнаружился телефон. Соулей не дали взять его с собой в клинику, и она попросила Кату подержать его у себя. В той комнате шторы были задернуты. Посередине стояла кровать с четырьмя столбиками, поддерживавшими балдахин, а с него до полу свисала белая кисея. На столике возле кровати лежал прибор, который тихо попискивал и мигал красным светом.

Хильмар с Сигрун с недоверием осматривали комнаты одну за другой, а потом Ката спросила, не желают ли они осмотреть и нижний этаж.

– Мы в кукольном домике, – добавила она. – Неважно, как мы сюда попали. И этажа тут два. На цокольном этаже игровая комната для престарелых белых мужчин и ресторан, где от мяса отрезали один-единственный кусочек.

– Где-где мы? – спросила Сигрун, нахмурив брови, а Хильмар, судя по всему, и не услышал, так как был занят тем, что смотрел по сторонам.

– В доме, – сказала Ката; они подошли к лестнице на нижний этаж. Люди слышат только то, что соответствует их картине мира. – Только извините, что у меня там бардак: я все еще обустраиваюсь, – бросила она через плечо, спускаясь вниз.

В конце лестницы остановилась. По всей прихожей стояли мебель и предметы из комнаты Валы и другие вещи, доставшиеся Кате после развода. Полицейские встали около нее и осмотрелись по сторонам. Многие предметы мебели были покрыты простынями, и все они выглядели удивительно печально в этом вечном полумраке прихожей; в беспорядке стояли лампы, дававшие резкий, но узкий круг света, на который было неприятно смотреть. Ката не помнила, чтобы включала их – и что вообще видела их, когда жила на Мысе.

Хильмар казался удивленным, и Ката понимала его. Лампы стояли, повесив головы, и напоминали людей, потерпевших неудачу; но все же было в них что-то веселое – как у тех, кто решил свести счеты с жизнью и теперь шатается везде и прощается со всем тем, от чего ему было тошно. Они бессистемно стояли там и тут между мебелью и бросали на предметы яркие круги света, образовывавшие путаный узор.

– Это ваша мебель? – спросил Хильмар, пробираясь между предметами, а Сигрун держалась поближе к лестнице.

– Большая часть этого принадлежит моей дочери, – ответила Ката. – А остальное было на складе на мысе Гранди.

– И вы сейчас забрали все это оттуда? – Он заглянул в один из ящиков.

– После того как я расширила площадь, места стало больше.

– Для чего? Я не понимаю: вы собрались устроить здесь комнату для вашей дочери? С ее мебелью?

– По крайней мере, я не собираюсь арендовать для всего этого складское помещение.

– Где кукольный домик? – спросил Хильмар; он трогал предметы, заглядывал под простыни, в мешки и коробки – и вид у него при этом был такой, словно ему можно творить там, что заблагорассудится, и он провоцирует Кату, чтобы она остановила его. – Помните, я заказал для вас ключ. Когда все мы еще были в одной команде. Вы сказали, что ваша дочь так любила…

– Мы в этом домике.

– О чем вы?

– Мы находимся прямо внутри него.

У Хильмара зазвонил телефон; полицейский извинился и ответил на вызов. Пока он расхаживал по прихожей, тихонько бормоча в телефон, Ката заглянула в боковую комнату, в которой когда-то были камин и бильярд. Она не помнила, чтобы недавно входила туда, – однако дверь была открыта. Комната была пуста, если не считать чучел звериных голов, которые она раньше видела там на стене.

«Десять голов, сорок ног», – именно так, если ей не изменяла память, говорил Кальман. Ката бросила взгляд на головы, затем прошла вдоль стены и сосчитала их.

Тринадцать.

На три больше, чем говорил Кальман, хотя, конечно, не стоило придавать значение его вычислениям; например, насчет сорока ног он был не прав, потому что некоторых из животных нельзя было отнести к четвероногим – например, орла и обезьяну.

Она что-то упустила из виду.

Ката прошла вдоль стены в обратном направлении, тщательно разглядывая каждую голову: лохматые морды, уши, клыки, когти, брови и стекляшки глаз. В середине стены висела голова, на которой были только волосы: русые прямые волосы, свисавшие прямо вниз и закрывавшие лицо. Рядом с этой головой была еще одна такая же – правда, цвет волос другой, – и еще одна.

Три головы, покрытые волосами; между гиеной с ее неприятной ухмылкой и кабаном с торчащими острыми нижними клыками.

Ката опустила глаза и стала смотреть в пол, что-то бормоча, но потом все же заставила себя поднять глаза. Вытянула руку и взяла за волосы ближайшую из голов. Они были холодными на ощупь, хотя, может, это ей только казалось: разве у живого человека волосы не холодные – по крайней мере, такие длинные? Она убрала волосы с лица и увидела приплюснутый нос, выщипанные брови и какую-то бессознательность в чертах лица, хотя сейчас, после смерти, она была заметна меньше, чем прежде. Если Ката не ошибалась, та голова принадлежала женщине по имени Мия.

Она проделала то же самое со следующей головой – и увидела лицо Кальмана, а следующая голова принадлежала человеку грубого сложения, похожему на носорога с отпиленным рогом. Все трое были такими, какими должны были быть, – естественно, за вычетом того, что у них не было туловища и конечностей.

Призраки.

Ката отступила от стены на несколько шагов. Пальцы, прикасавшиеся к волосам, были холодными, и она терла их о внешнюю сторону ляжки и все не могла остановиться. Ей вспомнились слова девочки – вот эти, о призраках и ее собственной агонии, которая будет «долгой и трудной», если она заглянет им в лицо… А она заглянула.

Ката вздрогнула, когда позади нее раздался свист. Повернувшись, она увидела, как в комнату входит Сигрун.

– А здесь у нас что? – радостно спросила она, не сводя глаз с голов.

Ката не ответила; она смотрела, как та подходит к самой большой голове, принадлежавшей медведю, и рассматривает ее, широко распахнув глаза. Затем подошла к антилопе, львице, гиене, но дальше не дошла, потому что в дверях появился Хильмар и сказал, что им пора.

– Точно? – просила Сигрун, и Хильмар кивнул.

– Сию секунду. Как отсюда выйти?

Ката проводила их через прихожую. Открыла входную дверь и подождала, пока они выйдут в сад перед домом. По дороге Хильмар спросил, не было ли у нее в доме на Мысе гипсового слепка на стене.

– Помнится, я его видел: слепок беременного живота. Это со времен вашей беременности? Может, вы его на складе забыли?

Ката помотала головой.

– Я его выбросила. Воспоминания слишком тяжелые.

Она поблагодарила их за визит, полицейские попрощались и пошли через сад к улице. Они сели в машину, и Сигрун развернулась на проезжей части. Когда машина проезжала мимо дома, Хильмар помахал из окошка, но Ката этого не заметила.

– Агония у тебя будет долгой и трудной, – бормотала она и смотрела, не двигаясь, на сад.

И вдруг вспомнила, чем заканчивалась эта фраза девочки: «Агония у тебя будет долгой и трудной, но ни хорошей, ни плохой».

59

Отделение по-прежнему было закрыто на карантин в связи со вспышкой метициллинрезистентного золотистого стафилококка. Сотрудники ходили в марлевых повязках, а чтобы войти в отделение, теперь надо было потратить целых двадцать минут. Однажды днем Кате позвонил по телефону сотрудник ортопедического отделения и сказал, что один его пациент хочет ее видеть.

После работы Ката поехала на лифте в ортопедическое отделение и осведомилась в канцелярии. Ее повели мимо палат, таких же обшарпанных и заставленных койками и устаревшим оборудованием, как и в онкологическом отделении. В одной из них лежал Фридьоун: нога поднята в воздух, от лодыжки до паха – лубок, надо лбом и под подбородком забинтовано.

Они обменялись приветствиями, и женщина, которая привела Кату, велела звонить в звонок, если им что-нибудь потребуется.

– Что случилось? – Ката по старой привычке подошла к изножью кровати, где висела дощечка с медицинской картой, и собралась было полистать ее – но вовремя остановилась. – Простите, – сказала она. – Привычка.

– Да пожалуйста, читайте, – ответил Фридьоун. – Хотя ничего особенного там нет: перелом ноги, сотрясение мозга, сломанная ключица. И трещина в челюсти – правда, насчет этого они и сами не уверены. У них вроде на рентген надо ждать очереди.

– У нас здесь аврал.

– Я слышал… Поэтому решил вляпаться во что-нибудь по-настоящему серьезное, чтобы меня уж точно сюда положили.

– Это был Бьёртн? – спросила Ката, осторожно садясь на край кровати. Ее взгляд упал на человека, лежащего в другом конце палаты, но все же достаточно близко, чтобы он мог слышать их разговор.

Фридьоун заметил, куда она смотрит.

– Он целые сутки спал. А может, вообще, умер… – Он усмехнулся. На его тумбочке лежали очки, круглый черный камешек и книга Кнута Гамсуна «Пан».

– Я потерял бдительность, – сказал Фридьоун. – В дверь позвонили, я и открыл. Даже в глазок не посмотрел. – Голос был хрипловат, а следить за мимикой Кате было трудно, потому что большая часть его лица была забинтована. – Он вошел в двери, не проронив ни слова.

– Кто?

– Бьёртн. Он был один… Несколько раз ударил меня по лицу, затащил в гостиную и связал мне руки скотчем. Как всегда, все просто… Он вызнал, что я наводил справки об Атли: есть ли у него подружка и все такое. Я мог бы добыть эти сведения более изящным путем, но не рассчитал, что последствия привлекут к себе столько внимания. Конечно же, с моей стороны это было наивно.

Ката ничего не сказала.

– Ему хотелось узнать, с чего это я заинтересовался его другом, – продолжал Фридьоун. – Я ответил, что просто любопытен по натуре. Тогда он сломал мне ногу каким-то приемом из борьбы… как она называется… ММА. Я, помнится, сказал ему: «Перестань вести себя, как идиот», – и он больше не посмел ничего мне сделать, вроде бы… Но все равно не поверил мне. Он обо мне знал много чего: где я живу, как зовут мою жену и что я не пью; для людей типа него «не пьет» – достаточное доказательство того, что ты безобиден, и, по-моему, это верное заключение. Вообще, в принципе. По крайней мере, он считал, что я сам ни при чем, а просто на кого-то работаю.

– А что вы сказали?

Фридьоун издал тихое сипение, словно пытался засмеяться.

– Ничего… Я не стал бы болтать после того, как мне уже сломали ногу. Этот парень слишком поторопился с кульминацией… Нет, я просто хотел вам рассказать… Чтобы предупредить. Я ничего ему не сказал – но в ближайшие дни они точно нагрянут к вам домой.

– А почему вы так считаете?

– Он забрал с собой материалы из моего кабинета, в том числе список моих клиентов за последний год. А в нем – ваше имя и адрес на Мысе… Не знаю, насколько у него в последние дни ясное сознание, но, по-моему, достаточно ясное. И если он не вспомнит вас по СМИ, по этой истории с исчезновением дочери, то сообразит, что Гардар слил вам информацию. А это значит, что он знает ваши имя и адрес, и догадается, что мы с вами связаны. Единственное, что его может смутить, – что вы женщина средних лет…

– Это весьма трезво, правда ведь? – Ката улыбнулась.

– Он вас рассмотрит… Я нутром чую, что ему хочется завершить это дело. И, вероятно, он пойдет кратчайшим путем и постучится к вам в дверь, чтобы задать пару вопросов. И увидит, что вы говорите неправду.

– И что тогда будет?

– Ну, не знаю… – Фридьоун хмыкнул. – Вы исчезнете. Или он наберет ванну горячей воды и перережет вам вены опасной бритвой. Вы же были в психиатрическом отделении? – Он на миг замолчал и посмотрел в окно. – Имейте его в виду. Он придет.

– Не волнуйтесь, я в глазок всегда смотрю.

Ката собралась встать, но Фридьоун попросил ее не уходить.

– Я ведь тоже потерял ребенка, как и вы. Дочь. Хотя там все произошло по-другому.

– А сколько ей было лет?

– Двадцать один. Она росла без внимания, в бедности, у кошмарных родителей – пусть лучше это скажу я сам, чем кто-то другой… Мы с ее матерью выпивали и под конец пили буквально все, что подвернется под руку. У нас дома собирались компании и торчали по неделе, по две… Ее изнасиловал наш приятель. Но ситуацию в семье это в целом не изменило – хотя для нее, конечно же, да.

– Мне очень жаль, – сказала Ката просто из вежливости.

– У нее никогда не было выбора. Шестнадцатилетний подросток из неблагополучной семьи не станет выбирать, когда новый парень, на семь лет старше, предлагает ей понюхать волшебного порошка, который на несколько часов делает все напасти в мире преодолимыми… После этого она начала колоться, безвылазно торчала в притонах, вламывалась в дома, била старушек, чтобы отобрать у них кошельки. А потом покончила с собой или по ошибке приняла слишком большую дозу. Точно неизвестно… Нам с вами уже не вернуть их обратно, понимаете? Что бы мы ни делали…

– Да, понимаю. Но мы можем не допустить, чтобы такая же участь постигла других… То, как ты поступаешь с другими, имеет последствия – во всяком случае, должно иметь. Причем не только для жертвы.

– Но на смену этим негодяям придут другие.

– Тогда им тоже придется пожинать последствия, – сказала Ката как можно более ласковым тоном. – Я подумала о том, что вы тогда сказали насчет Ганди: «Если все будут поступать по принципу “око за око”, то весь мир ослепнет». Знаете, как мне кажется? Если будет «око за око», то получатся двое одноглазых: не только жертва, но и преступник. Потому что он заслужил это. И более того: если он будет одноглазым, менее вероятно, что он повторит свой поступок.

Ката встала и направилась к выходу. Человек на другой кровати лежал с открытыми глазами и недоуменно смотрел вокруг, словно только что очнулся от воздействия препаратов.

Фридьоун поднял руку, чтобы попрощаться.

– Выздоравливайте! – сказала Ката и ушла.

60

Она рассматривала головы на стене. Ровно подстриженные волосы до подбородка закрывали лица, словно шторы. Ее внимание привлекло, что на всех них волосы были одинаковой длины, хотя при жизни это было не так.

Ката заставила себя подойти к головам ближе и проверила, нет ли в стене за ними отверстий (мало ли, вдруг ее кто-нибудь разыгрывает). Она тщательно осмотрела кожу голов, потянула за волосы, чтобы убедиться, что это точно не парики. У Кальмана кожа на голове имела синий, почти фиолетовый оттенок, и при ближайшем рассмотрении тот же цвет обнаружился у остальных.

Если у всех троих волосы были одинаковой длины, значит, когда-то их всех обрили и потом дали примерно одинаково отрастить волосы.

Зачем?

Немного подумав, Ката принесла из кухни стул и ножницы. В ванной отыскала тряпку, одноразовые лезвия и пену для бритья, которой пользовалась, когда ей случалось брить ноги.

Она начала с Кальмана: встала на стул, одной рукой подхватила волосы, а в другую взяла ножницы; потом состригла волосы как можно ближе к корням, оставив их только на макушке и на затылке. Ту же процедуру повторила с Мией и Носорогом, и под конец состригла волосы надо лбом, чтобы стали видны лица, – хотя этот момент она старалась оттянуть как можно дольше. У Кальмана вид был печальным, словно ему не по душе перспектива смерти, а Носорог ухмылялся и выглядел вызывающе.

Затем Ката взяла пену и лезвия, обильно полила пеной головы и начала соскабливать волосы, по мере необходимости стирая тряпкой пену и срезанные пряди.

Она провозилась с ними долго – но вот все головы стали лысыми и сияющими, как только что отполированные зеркала, и на них постепенно проступили нанесенные – от верхней части лба до затылка – знаки. На голове Мии было изображение – точнее, контуры – человека, который на первый взгляд показался Кате двухголовым: одна голова над животом, другая на плечах; но потом она увидела, что нижнюю голову он держит в руках.

На голове Кальмана рисунок был уже другой: человек поднимал вторую голову вверх над своей собственной. А у Носорога он держался руками за собственную голову, словно пытаясь вдавить ладони в виски, а второй головы на картинке видно не было.

Эти три картинки содержали в себе инструкции.

Ката опустилась на пол, заглянула под головы и увидела, что все они висят на одинаковых крючках – коротких железных «лапах», торчавших из стены и у шеи загибавшихся вверх. Другие головы крепились к стене на полированных дощечках, к которым прилегали шеи, и Ката определила на глаз почему: в отличие от всех остальных животных, обезьяны и люди – прямоходящие, и голова у них направлена не вперед, а вверх, ведь они ходят на задних ногах, ориентированы уже не по горизонтали, а по вертикали, – и это казалось ей тем более удивительным, чем больше она об этом думала. Каким же гнетущим это должно было быть в ту пору: больше не стоять твердо на четвереньках, когда центр тяжести такой широкий и расположен так близко от земли, а подняться – и обречь себя на непрерывные упражнения по поддержанию равновесия, на точные движения, хождение на цыпочках: сколько же на это все было затрачено энергии! Но эта перемена явно прошла не впустую, тут и сомневаться нечего (Ката улыбнулась про себя), если посмотреть на Землю в наши дни: во всех сферах бал правят люди.

Нет, это решение было верным: в придачу к недостатку равновесия мы явно получили еще что-то – и лучше, – что-то, что компенсировало энергозатраты и со временем позволило нам сажать на привязь и забивать наших братьев, оставшихся на четвереньках у земли, неповоротливых и вялых от своего устойчивого равновесия.

Но сейчас ей надо было думать о другом. Если она не ошибалась, изображение на голове Носорога было последним в ряду, а значит, нужно выбрать именно его, тем более, что его голова была самая крупная. Ката ослабила застежки, державшие голову, осторожно прикоснулась к ней и обнаружила, что та снимается. Тогда она взяла ее за уши, аккуратно потянула на себя, унесла в комнату и положила на пол лицом вниз. Из нижней части головы свисали тонкие нити, похожие на травинки, вперемежку с какими-то шариками от моли. Ката села на пол, аккуратно просунула руку внутрь шеи и выковыряла набивку. Во время этого занятия она нашла внутри головы еще больше застежек, расстегнула некоторые из них и вытащила наружу маленькие гипсовые пластинки. Запустила руку еще дальше внутрь – и постепенно голова потеряла форму и превратилась просто в кучу кожи на полу.

Кожа, подумала Ката, лицо, голова – эти слова тут больше не подходили, но других у нее в запасе не было. Она взяла «голову» обеими руками, нашла внизу шеи отверстие и расширила его, подняла эту «голову» над собственной – как на рисунках, – приставила отверстием к своей голове и натянула себе на макушку. Почувствовала, как к ее коже прижимается другая – прохладная, наклонилась вперед и натянула ее еще глубже, ощутила, как она растягивается, а вместе с тем все теснее облегает ее собственную голову. Когда ощущение тесноты в горле прошло, послышалось тихое чмоканье – «голова» окружила ее собственную и приклеилась к ней.

Ката ловила воздух ртом, задыхалась, но все же ощупью нашла свое новое лицо и потянула за него; подтянула рот так, чтобы он стал на место ее собственного, поправила нос, уши и глаза. Затем выпрямила спину, поморгала и осмотрелась вокруг.

61

В комнате все было по-прежнему – а разве должно было быть иначе? Он поднял руки, повертел ими туда-сюда, окинул взглядом свое тело и решил, что немного располнел.

Немного погодя он вышел в прихожую, движимый смутным желанием найти зеркало. На противоположном конце прихожей открылась дверь, ведущая в ресторан, где, казалось, все было готово: галдели посетители, звучала приятная музыка, горели свечи и, если он не ошибался, морозильник в кухне был набит продуктами. Но было еще слишком рано (в его новом состоянии) выходить на люди и прочно усаживаться за стол.

Вместо этого он подошел к окну в прихожей и увидел отражение своего лица в стекле: курносый нос, покрытый шрамами, грубый подбородок и скулы; губы толстые, нижняя чуть отвисла, глаза маленькие, прищуренные, глубоко посаженные, словно затонувшие. Лысина блестела, а поры в коже были такими грубыми, что на их дне проглядывало мясо.

Он оторвался от окна и сделал по прихожей несколько кругов. Было неприятно нести эту новую голову, она была тяжелая и какая-то беспокойная, так и рвалась вперед. Да только он больше не видел ничего вокруг себя; его дыхание стало хриплым, и в какой-то момент он сделал шаг через комнату, почувствовав, что вся энергия хочет разом вырваться из него. Выставил голову вперед, тотчас наткнулся на стену дома и прошиб ее лбом насквозь. В ноздри ему ударил запах гниющих растений. Он побежал сквозь мрак, ничего не видя вокруг; ветки били его по лицу, листья царапали, и все же ничто не могло его остановить. Он углублялся все дальше в темноту, думая о костях и о том, что ими движет; двигал мышцами, двигающими кости, нервными окончаниями, которые двигают мышцы, мозгом, который двигает нервные окончания, и электрическими импульсами, озаряющими череп бледным светом. Его охватило оцепенение, которое началось в пальцах рук и ног и быстро перекинулось на голову. Сердце билось тяжело и быстро, затем на миг замерло, и он ощутил, как содрогается и исчезает, перемещаясь в какое-то место, где движение прекращается.

Он перевернулся на спину и перевел дух. Подбородок опустился, язык распух и свесился над нижней губой.

Над головой он различал тихий шорох дождевых капель. Их стук стал чаще – и ему взбрело на ум, что звук весело горящего костра похож на дождь, барабанящий по крыше, а шум дождя по крыше похож на гром аплодисментов. И что природа принимает самые невероятные обличия, но их не так много, как думают люди: иногда она срывает маску. Ее края сходятся друг с другом в одной точке, и сознание замолкает, убегает от тяжести мироздания, которой само же нагрузило мир.

И что все – одинаковое.

– Прости, – сказал он и почувствовал, как девушка отдаляется и исчезает. Закрыл глаза – и ему показалось, что он везде одновременно: в баре в центре, на Мысе, в больнице, в доме. Все места соприкасались друг с другом и бились друг о друга, словно листья в лесу.

Башня смерти

62

На последнем развороте газеты «Фрьеттабладид» была фотография Бьёртна в кругу друзей – радостных парней с прической ежиком, накачанными бицепсами и усмешками, говорившими о том, что они – духовные калеки. Если верить журналисту, Якобу Бьяртнару – этому благодушному барану отцовской власти, – их группа собиралась подняться на высочайшую вершину Исландии – Кваннадальсхньюк. В последние недели парни собирали обещания пожертвований в поддержку «хронически больных детей» (что бы это ни значило), а в интервью Бьёртн сказал, что у него есть «маленькая племянница» и это навело его на такую идею.

«Я просто хочу ей помочь», – говорил он. В конце интервью – точнее, этой бодрой беседы, под которой Якоб поставил свою подпись – упоминалось, что завтра вечером Бьёртн с друзьями будут отмечать свое достижение в определенном ресторане в центре и приглашают заглянуть туда «всех красивых девчонок».

Ката расхохоталась и закрыла газету. У этого парня в голове такой забавный бардак… Еще раньше на этой же неделе он попал в эту же газету, на эту же страницу после того, как победил в каком-то соревновании под эгидой «Второго канала»: группа знаменитостей ездила за границу, чтобы принять участие в квесте в аквапарке, пройти ряд испытаний, в каждом из которых определялся победитель; среди испытаний упоминались (Кате это было непонятно) «обшитые палки, которые вертятся», «батут» и «большие пластиковые мячи». Бьёртн заявил, что никогда не сомневался в своей победе.

А еще Ката видела, как он сидит в машине на другой стороне улицы и следит за ее домом. У нее не было уверенности, что он узнает ее в лицо: в Интернете фотографий Каты не было, и хотя он следил за ней рядом с ее домом, на улице освещение было неважнецким. Еще Бьёртн звонил ей на домашний телефон и тотчас давал отбой, она слышала, как он молчит в трубку; во входную дверь кто-то ломился, и из «темницы» в подвале раздавался шум, словно кто-то хотел влезть в окно. Он собирался прийти – совсем как предрекал Фридьоун.

Ката наклонилась вперед и подула на ногти, которые целый день до этого обтачивала пилкой. Они были заостренными, сужавшимися к концам; она провела остриями по тыльной стороне ладони и поцарапала ее до крови. Нанесла на ногти витамин «Е» и отвердитель, а после этого сидела совсем неподвижно, растопырив пальцы, и ждала, пока высохнет лак.

Затем отнесла кофейную чашку на кухню, зашла в спальню, оделась в рубашку и брюки и посмотрелась в зеркало. Ей подумалось, что раньше она никогда не видела саму себя – какая она есть на самом деле. Ката не могла сказать, что это означает, но ее взгляд был спокойным, руки не теребили лоб, нос, щеки или подбородок, она не ощущала необходимости прятаться.

Тело было умиротворенным.

В коридоре свет был ярким, но не резким, и комнаты по обе его стороны создавали ощущение, будто она в больнице, хотя не переступала порог дома. Похоже, мир уменьшился – а может, он изначально и не был таким большим, как она считала?

Комнаты были заставлены кроватями, попискивающими приборами и людьми, пытающимися прогнать страх. Ката зашла в канцелярию, взяла ключи от холодильника, в котором собиралась забрать замороженные перчатки, используемые для «Такситола» – ангела, который летал, как сова, пах, как отбросы, и спасал жизни миллионам. Проходя мимо лестничной клетки в прихожей, она решила сделать круг по нижнему этажу и проверить, не трогал ли кто-нибудь окна или двери дома, и произвести такую же проверку в подвале. Бьёртна она ждала не раньше следующего вечера, но все же взглянуть не помешало бы.

В подвале был запах, напоминавший сладкий лук, – совсем как в желтом доме органиста. Платяной шкаф в коридоре по-прежнему был закрыт. Ката пошарила по его задней стенке, нашла замочную скважину двери, ведущей в «темницу», вынула длинный стержень с железным шаром на конце и открыла. В ее ноздри ударила сильная вонь разложения, смешанная с другим запахом, более кислым, напоминающим старый навоз, – и она зажала нос. Через разбитое окно в подвал лезла растительность, ползучие растения покрывали стены, а посреди комнаты на полу валялось мертвое животное, напоминающее так называемого комодосского дракона, о котором Ката читала в своей прошлой жизни: это ящерицы, которые наносят жертве ядовитые укусы и преследуют до тех пор, пока та не потеряет способность двигаться и обороняться, и тогда съедают ее живьем.

Экземпляр перед ней был мертв и явно уже пролежал так некоторое время; его туловище было толстым и неповоротливым, напоминающим бревно, покрытым чешуей, похожей на серо-зеленые ракушки; глаза запали, на морде появилась ухмылка-оскал – напоминающая ту, какая в былые времена появлялась на лице органиста в самый разгар мессы, – а внутренности, выпавшие из лопнувшего брюха, лежали на полу засохшей кучкой. Если Ката правильно понимала, животное забрело сюда через окно, а наружу выйти не смогло. Одна его передняя нога была сломана, и, судя по следам когтей на стене, оно пыталось вскарабкаться к окну.

Ката представила себе, что встретила такую зверюгу, пробираясь по девственному лесу. Он укусил ее за лодыжку, улепетнул, но все равно держался близко, пока не начал действовать яд; тогда он подошел еще ближе и оскалил зубы. Ката открыла рот, чтобы попросить пощады, дать животному понять, что вовсе не желает того, что сейчас последует – ей хочется жить; но, разумеется, все напрасно: тот, к кому она обращалась, не понимал слов, эта зверюга жила по другим законам и пользовалось другими звуками. Ее мир был замкнутым кругом, в который не могла вместиться Ката с ее миром, – но он был полон движений, ритма и мрака, и отдельных образов, проносившихся во мраке подобно молнии и озарявших его. Форма да движение – вот и все, что она понимала.

* * *

Фьоула выглядела более бодрой, чем раньше. Но дозу морфия ей увеличили, так что большую часть дня она спала или дремала, и в те редкие разы, когда открывала рот, она словно бы говорила во сне.

Ката сидела на стуле у кровати, на обеих руках – охлаждающие перчатки, чтобы ногти были твердыми, а пальцы у нее так онемели, что вообще ничего не чувствовали. Она полностью отодвинула пластиковую штору от кровати, чтобы между ней и Фьоулой во время разговора ничего не было. Для нее всегда было важно, чтобы между ней и теми, кого она любит, не было никаких преград.

Окно в палате занавесили. Глаза Фьоулы были закрыты, а все же выражение лица у нее осталось такое, словно она пристально следит за чем-то, – наверное, оттого, что рот был приоткрыт. Губы сухие, и кожа тоже; морщины тянулись от уголков рта по щекам и пропадали под волосами, словно ее лицо было стеклом с трещиной.

– Я встречусь с ним завтра, – сказала Ката и посмотрела на шторы. Освещение за ними, казалось, ничем не отличалось от обыкновенного дневного света. – Однажды я летела на самолете с мужем и дочерью. Мы возвращались в Исландию и уже подлетали… На самолет обрушился тяжелый удар, и это было так, словно в моем теле вспыхнуло пламя. В моем теле!.. И сердце бешено забилось, и мышцы напряглись и застыли за долю секунды. А знаешь, что удивительно? Я не думала о том, что упаду или погибну. Я вообще не думала – я начала делать это только очень много времени спустя. Это ничего не прибавило бы, хотя, разумеется, было бы удобнее – как-нибудь потом – застолбить это событие у себя в памяти парой слов… Понимаешь, не то чтобы я собираюсь погрузиться в какое-нибудь беспамятство – но в ресторанах меню существуют для того, чтобы по ним заказывать, а не для того, чтобы их есть.

Фьоула молчала.

– Нет ничего хорошего и плохого, – продолжала Ката. – Есть только правильное. То, что правильно, исходит от тебя самой, а все же при этом оно больше тебя. Оно везде и проявляется само собой, если ему не мешать… Если смотришь на животное, которое реагирует на грозящую ему опасность или голод, то понимаешь это. В его жизни нет понятий «хорошо» и «плохо», а есть только обстоятельства, которые возникают и требуют ответных действий, которые не хороши и не плохи, а просто – правильные.

Ката сложила охлаждающие перчатки вместе и вынула из них руки. Они были белыми, как у мертвеца; ногти фиолетовые, острые.

– Чем более реальной становишься ты сама, тем нереальнее становится мир. Кто это сказал? – Она больше не воображала, будто Фьоула слышит ее. – Я стала думать по-другому, чем раньше. Наверное, я заорала бы, если б кто-нибудь вогнал мне иголку под ногти, – но не от страха: его у меня больше нет. Я сделана из того же материала, что и раньше, только все, что было во мне огнеопасного, сгорело; все ненужное ушло, остался только костяк.

Фьоула по-прежнему молчала. Из прибора возле кровати доносилось успокаивающее попискивание.

– Да, вот оно как, – продолжала Ката. – Я вижу вещи такими, как они есть. – Замолчала и попробовала точнее сформулировать это для себя; она все еще чувствовала страх и радость, но теперь чувства были более далекими, чем прежде, – как будто вещи, раньше заполнявшие ее голову, грудь или живот, сейчас выставили в витрину, и они стали просто предметами среди других предметов, и к ним стало невозможно относиться серьезно – если только ты не был совсем уж наивным. До этого момента Ката размышляла над причиной таких перемен; но потом ей надоело, и она стала принимать как данность, – что вот теперь она сама может выбирать, что заинтересует ее и «захватит ее всю целиком» и с большей силой, чем она привыкла. Больше этому ничего не мешало.

– Я собираюсь завершить начатое, – сказала она, – как выражаются мужчины. Он меня боится. И у него есть слабости, я их видела… Мне как-то сказали, что моя агония будет долгой и трудной. Но со всякими пророчествами тебе гарантировано только одно: они сбываются не так, как мы думаем. Я готова встретить что угодно. Но умру не я, а другие. На самом деле речь идет не об агонии, а о войне, и это она будет долгой и трудной. А как же иначе?

Она отвела взгляд от штор. Воздух в комнате был сухим и удушливым.

– Надо проветрить, – сказала Ката и встала. Подошла к окну и откинула шторы.

Ее взору предстал лес, видный как бы с вершины горы. Лесной покров тянулся до самого горизонта и напоминал зеленое шепчущее море. В этом покрове виднелись отдельные гигантские деревья, сучковатые, раскидистые, вздымающиеся из зеленой шири, как горбы. С одного дерева взлетела птица величиной с орла, отчаянно замахала широкими крыльями, потом стала просто парить над лесом без движения, но вот камнем бросилась вниз и улетела, неся что-то в когтях.

Ката снова села.

Весь остаток дня она сидела неподвижно, не в силах оторвать глаз от окна. В сумерках пошел дождь; между деревьями пополз туман и затопил их все: теперь из него были видны только самые высокие. В то же время облака спустились вниз, и от небес осталась видна только узенькая полоска, где орлы описывали свои тихие вечные круги, временами ныряя в туман, где хватали обезьян и исчезали с ними в облаках.

Дождь барабанил по крыше. Когда стемнело, Фьоула наконец открыла глаза. Ката не видела, как она их открывает, но в какой-то момент атмосфера в палате изменилась. Она поздоровалась с подругой, но та не отвечала, а смотрела в окно с выражением лица, которое могло означать и глубокую сосредоточенность, и муку. Далеко в темноте Ката различила очертания башни, которая вздымалась из тумана и скрывалась в облаках. Наверху Башни смерти мигал бледный красный огонек, и его мигание убаюкивало ее. Вокруг огонька образовалась прореха, где клубился пар, – и вот Кате уже стало казаться, что она смотрит сквозь колодец на земную магму или плывет у морского дна и видит закатные отсветы на поверхности.

63

– Я могу чем-нибудь помочь?

Она повернулась. На нее вопросительно смотрел пожилой официант, одетый в смокинг. Его волосы были гладко зачесаны на затылок, и он с трудом скрывал отвращение.

Ката понимала его: было что-то отталкивающее в этой женщине, то есть в ней – то ли блеклый вид, то ли бледное лицо и пристальный взгляд. И все же явного повода придраться к ней как будто не было.

– У меня здесь заказан столик, – сказала эта женщина и назвала свое имя.

Официант пробежал пальцем по списку на своей маленькой конторке.

– Столик для двоих, – уточнил он, кивнул и велел ей следовать за собой.

– Я жду человека, – сказала Ката. – Если вы не возражаете, я сяду у стойки бара.

– Конечно.

Они подошли к стойке, и Ката уселась в конце нее, там, откуда хорошо просматривался весь зал. Заказала минералку и посмотрела по сторонам. Народу в ресторане было много, но длинный стол у стены по-прежнему пустовал. Он был накрыт на десять персон, а на бумажной ленте, тянущейся по всей его длине, сообщалось, что стол заказан.

Гамма зала была черно-белой, на стенах кое-где позолота, а люстра серебряная. В одном углу стоял столб, увитый ползучими растениями, словно остатки старой обстановки. Посреди зала находился ослепительно-белый фонтан, а в его центре – статуя женщины с распростертыми объятьями и запрокинутой к потолку головой.

Ката прихлебывала минералку. В стене рядом с ней был аквариум, и она разглядывала его, пока ждала. В одном углу лениво побулькивал компрессор, а по камням на дне были рассеяны несколько видов водорослей – все пластмассовые. На куске лавы возвышался замок с четырьмя башенками по углам.

Через несколько минут у входа в ресторан собралась группа молодых мужчин. Один из них издал истошный крик, а остальные от души рассмеялись. Посетители ресторана вытаращили на них глаза – некоторые начали перешептываться, – но потом вернулись к своим занятиям. Официант провел парней к длинному столу у стены. У большинства из них были приметно широкие плечи, тонкие талии и могучие ляжки и руки; одеты были в пиджаки, но без галстуков, ворот рубашек расстегнут – а иногда они были расстегнуты до самого пупа. Двое надели рубашки-поло, чтобы предплечьям было больше воздуху, а один – футболку, жилет и рваные джинсы.

На Бьёртне был черный костюм, слегка блестящий и хорошо скроенный: он плотно облегал его тело, а блеск сглаживал медвежеватость фигуры, так бросающуюся в глаза, когда из одежды на нем бывали только плавки. Его лысина сияла, а черты тщательно выбритого лица были все так же грубы, но теперь, при костюме, в них как будто появился какой-то шарм – словно он в первую очередь был бизнесменом, для которого бодибилдинг – побочное занятие; и это, конечно же, так и было. Разве он не бизнесмен? Разве все, к чему он прикасался, не превращалось в желание, в усилие, в товар на рынке? Рубашка у него была белой, с черными полосками на груди; верхняя пуговица расстегнута, так что под ней была видна бронзовая безволосая кожа.

Для Каты оказалось неожиданным, что он умеет со вкусом одеться, – и она порадовалась этому: значит, то, что последует дальше, получится красивее. Проходя к своему столику, Бьёртн осматривался по сторонам – быстро, но уверенно, точь-в-точь, как он привык: сканировал посетителей одного за другим. Надолго задержал взгляд на Кате, словно узнал ее, но не мог вспомнить, откуда, и безрезультатно шарил глазами по ее бесформенному лицу; а может, он и не мог ее увидеть – ведь он привык к более накрашенным девушкам: вместо человека видел только какое-то марево, дрожавшее и клубившееся у стойки бара.

Ката смотрела на него в ответ с улыбкой до тех пор, пока Бьёртн не отвел взгляд, сел в конце стола, перекинулся парой острот с соседями и взял у официанта меню. Раньше она лишь один раз видела его смеющимся – когда он встретил в бассейне знакомого, и, как и тогда, его глаза не смеялись; он позволял себе эту слабость лишь до известного предела. И это говорило о том, что он боится.

Двое официантов стали обслуживать столик парней и приняли у них заказы. Оттуда донесся внезапный взрыв хохота, крики, хлопанье, так что кое-кто из других посетителей послали этому столику взгляд, полный укора. Причиной такого оживления были два человека, вошедшие в ресторан, неся между собой высокую коробку, украшенную лентами. Бьёртн встал, чтобы переговорить с официантами, и один из них сбегал на кухню и принес большой таз и нож. Друзья Бьёртна со смехом перегнулись через стол, и Ката услышала, как они расспрашивают, что в коробке. Одному из них поручили развязать ленту и открыть коробку – в ней оказалась прозрачная, поблескивающая ледяная скульптура: по крикам парней и слову «Кваннадальсхньюк» Ката поняла, что это именно он и есть: горный пик, вырубленный изо льда.

И хотя официантам, судя по всему, не нравился этот галдеж, один из них принялся смешивать у стола голубой коктейль и нарубать в бокалы лед из скульптуры. Когда он закончил, Бьёртн поднялся из-за стола и произнес короткую речь, вызвавшую еще одну волну хохота. В конце концов, парни принялись чокаться, и Ката рассмеялась за компанию с ними и захлопала в ладоши от восторга.

«Жизнь юноше в радость», – подумала она про себя и попросила у бармена еще минералки.

Вслед за коктейлями на столе появились пивные стаканы и бутылки вина, а затем закуски. Парней охватило удивительное молчание; их головы, все как одна, рьяно двигались вверх-вниз на широких плечах, покуда они сгребали в рот креветок, устриц и лососину.

Ката вышла в туалет, где справила нужду, вымыла руки и рассмотрела свои ногти перед зеркалом. Они были покрыты двумя слоями отвердителя, но не покрашены. На лице не было макияжа; распущенные волосы, расчесанные на прямой пробор, доходили до плеч. На ней был бежевый брючный костюм, светлые ботинки и белая рубашка, а украшений не было.

Она снова вышла и медленно прошла мимо Бьёртна – так близко, что могла бы задеть его. Его голова была обрита, макушка гладкая, розовая, словно пончик, на который вылили очень много глазури; затылок от шеи отделяла толстая складка, а под ней еще одна, поменьше.

Ката села у стойки бара, прихлебывая новую порцию минералки, и попросила официанта – еще одного молодого симпатичного юношу – отменить заказ столика: мол, ее кавалер пришел, но предпочел ей компанию других девятерых мужчин. Она подмигнула юноше, снова повернулась к залу, положила ногу на ногу, наклонилась к барной стойке и продолжила следить за Бьёртном.

Тарелки для закусок со стола унесли. Бьёртн взял телефон и ответил на звонок: он держал его в правой руке, а подносил к левому уху. Ката не слышала, что он говорил, из-за гула голосов, но после того как Бьёртн отложил телефон, все за столом расхохотались. Тогда он поднялся – его руки, как и раньше, свисали по бокам, словно два ведра, наполненных цементом, локти слишком оттопырились в стороны – и с ничего не выражающим лицом и мертвым взглядом прошел между столов и скрылся в туалете.

Через миг он вернулся и уселся. Ката увидела, как в кухне растет вереница тарелок – и поняла, что скоро пробьет час. У тарелок собрались трое официантов и принялись подносить их к столу: одну в одной руке, две в другой. На всех тарелках дымилось мясо с разными гарнирами; если Кате не изменяла память, мясо для Бьёртна должно быть мягким, с кровью, но с чуть пригорелой корочкой, и гарнир, про который она думала, что это альфальфа, но это было что-то другое – она кулинарией никогда особо не интересовалась.

– Сейчас, – сказала она сама себе и встала. Разгладила свой костюм от бедер и ниже и направилась меж столами на встречу с Бьёртном.

Никто не обратил на нее особого внимания. Она слышала застольные беседы посетителей – безмятежную болтовню, подходящую для такого шикарного ресторана с фонтаном, статуей и блестящими черными и белыми поверхностями – и представляла себе, что в другой жизни (в которой у нее с мужем родился бы, скажем, сын или дочь, которая смогла бы дать насилию отпор) она сидела бы там себе со своим мужем Тоумасом и больше переживала бы, скажет ли он что-нибудь интересное, чем напьется ли пьяным.

От длинного стола ее отделяло еще два столика; она обогнула их, не спуская с Бьёртна глаз. Как и к закуске, к основному блюду он приступил первым – отрезал кусочек мяса и стал жевать так быстро, что мышцы челюстей под кожей только и успевали сокращаться (он, что ли, в своей качалке гири жевал, чтобы их так натренировать?), но не давал вкусовым ощущениям полностью увлечь себя; его взгляд продолжал бродить по сторонам в поисках потенциальной угрозы – и обнаружил Кату, когда ей оставалось до стола всего несколько шагов.

Ката подошла к нему сбоку и остановилась там, откуда хорошо просматривался весь длинный стол и зал. Бьёртн без слов понял, что она пришла встретиться с ним; он по-прежнему держал в руках вилку и нож, но не стал отрезать себе второй кусок мяса, а повернул голову и, не шевелясь, смерил женщину взглядом. Кое-кто из его приятелей вытаращил на нее глаза, но большинство ее пока что не заметило.

Ката улыбнулась Бьёртну и кивнула.

– Я могу для вас что-то сделать? – спросил Бьёртн. Ростом он был почти с Кату – а ведь он сидел.

– Извините за беспокойство, – сказала Ката. – Но я узнала вас и подумала, что непременно нужно с вами поздороваться. Я читала, что вы, ребята, делаете для бедненьких деток, и мне захотелось поблагодарить вас за то, как вы жертвуете собой и как стараетесь. Спасибо от имени всех детей на земле. – Она засмеялась. – Мне просто хотелось сказать вам это и пожать вашу руку, а потом я дам вам спокойно доесть.

Она подала руку – и увидела, что от мяса на тарелке отрезан один кусочек, а кончик вилки поблескивает от жира. После секундного колебания Бьёртн отложил вилку и нож и подал свою руку, и как-то получилось, что Ката взялась лишь за три крайних пальца: вся пятерня была настолько массивной, что ей было невозможно обхватить ее. Она ощутила, как ему не по нутру, что его побеспокоили, хотя он явно не мог иметь ничего против таких рукопожатий в присутствии своих друзей: это лишь подчеркивало, насколько он знаменит.

Не отпуская руки, Ката приблизилась к нему на шаг и спросила:

– На Кваннадальсхньюке было холодно?

– А как, по-твоему? – ответил он вопросом на вопрос и собрался отдернуть руку, но Ката не ослабляла хватку.

– Ну конечно. На вершине холодно, – она улыбнулась. – А это изображение вершины? – Указала кивком головы на тающую ледяную скульптуру в центре стола.

– Нет, это член, – ответил он с явным намерением отпугнуть.

– Попрошу повежливее, – сказал Ката.

– Если ты отпустишь мне руку, – сказал Бьёртн, но больше не тянул руку к себе – из страха выставить себя дураком перед друзьями – и смотрел ей в лицо пристальным холодным взглядом. Через миг он поднимется.

– Не бойся, – сказала Ката, посылая ему ответный взгляд. – Хотя, в принципе, можешь и бояться. Но я должна кое в чем признаться. Я соврала. Я пришла не поблагодарить тебя, а наказать. Потому что за меня это никто не сделает. А знаешь, за что я тебя накажу? – Бьёртн не отвечал. – За то, что ты изнасиловал мою дочь. Ты поступал так же со многими другими девушками, но она единственная погибла.

Он поднялся, молча посмотрел на нее сверху вниз и ухмыльнулся. Его взгляд был холодным, сверлящим.

– Ты меня боишься, – сказала Ката. – Боишься, потому что я тебя не отпускаю, в отличие от других. – Его друзья замолчали и следили за происходящим у конца стола. – И ты привык, что тебя отпускают, привык уходить. Но сейчас не уйдешь!

Бьёртн рванул руку на себя, и Ката потеряла равновесие; свободной рукой она оперлась на него, чтобы не полететь на пол, – но хватку не ослабляла.

– Ну все, я рассердился, – сказал он с улыбкой. – Если сейчас же не отпустишь – ударю. Поняла? – Кто-то из друзей спросил, что происходит, но Бьёртн даже не взглянул на него.

– А ты боишься, – сказала Ката, улыбаясь в ответ.

Она услышала громкий хлопок, и вдруг все перед ней побелело. Когда вновь огляделась вокруг, перед глазами у нее плыли серые точки. Ката не чувствовала ног, и ее вдруг охватил озноб.

«Он дал мне оплеуху», – подумала она, наклонилась вперед и вбок, но чувствовала: руку она все еще держит. В ресторане было тихо, если не считать звуков гнусной арии из «Кавалерии Рустикана». Некоторые из друзей Бьёртна встали с мест.

– Пусти, – повторил он.

Ката помотала головой. Ноги вновь обрели чувствительность, озноб покинул тело, зато теперь ее лицо горело. Она услышала собственный смех, почуяла, что сейчас ее ждет вторая оплеуха, сильнее первой, – и нырнула под удар. Одновременно с этим отпустила руку, проскользнула за спину Бьёртну, запрыгнула ему на спину, обвила свои руки вокруг его шеи и стиснула талию ногами.

Она не думала, что будет дальше, – все случилось само собой. Бьёртн принялся шарить руками за спиной, но Ката была слишком маленькая, а его движения – слишком неуклюжими, чтобы он мог ее нащупать. Он резко запрокинул голову, пытаясь сбить ее лысиной, но Ката съежилась и прижалась щекой к его спине. Бьёртн схватил ее за ногу и стал сжимать. Ката сдерживалась, чтобы не закричать от боли, и хваталась пальцами за шею Бьёртна, пока не нащупала тяжелое быстрое биение сонной артерии. Она выпрямилась, впилась ногтями в шею как можно глубже, пока не почувствовала, как по пальцам заструилась горячая кровь.

Бьёртн ослабил хватку на ее ногах, зарычал, как старый пес, и начал дергать верхней частью туловища и махать руками за спиной – но не достал ее. Ката вонзила ногти еще глубже, ощутила под пальцами жар его тела и пульсацию артерий, которая становилась тем сильнее, чем больше крови выходило. Она без устали царапала ногтями вверх-вниз вдоль артерий то одной, то другой рукой, – а пока одной рвала в клочья, другой крепко держалась. Ката уже не чувствовала своих рук – но продолжала двигать ими.

Всюду вокруг них слышался грохот разбиваемых предметов и крики. Вскрыв артерии, Ката принялась драть ему лицо – выцарапала глаза, располосовала щеки, разорвала рот до самых ушей. После этого она прекратила царапаться и прижалась к Бьёртну еще теснее, приложив щеку к его спине. Взглянув в сторону, увидела, что они уже на другом конце зала. За ними тянулся след: черепки посуды, кровь, обломки мебели. Все посетители разбежались от Бьёртна; его вопли разносились по всему залу, а размашистые движения (впрочем, совершенно бесполезные) ломали и крушили все, что только попадалось на пути.

Постепенно он прекратил размахивать руками – но продолжал брести вперед по залу, опрокидывая столы и стулья; расколотил бутылки в баре, разбил аквариум, и даже скульптура Кваннадальсхньюка уже лежала на полу в виде тысячи осколков.

После этого Бьёртн затих, и в зале воцарилось спокойствие, нарушаемое лишь звуками, которые издавала сама Ката, – тихими, поскрипывающими: то ли смех, то ли вопль отчаяния. Бьёртн ринулся головой вперед в кухню, где воздух был весь пропитан дымом. В этом чаду горел огонь, который, заползая вверх по стене, вытягивался к потолку. Бьёртн в беспамятстве описал несколько кругов по кухне и наконец прислонился к стене, встрепенулся, словно в последний раз пытаясь стряхнуть со спины это чудовище. Потом стал сползать вниз по стене, пока не сел на зад. Ката разжала ноги вокруг его талии, сошла на пол и повалила Бьёртна на бок.

Ката

64

В детстве Ката ездила в Аргентину, куда ее родители отправились на конференцию, чтобы обсудить методы борьбы с малярией, японским энцефалитом или тифом. В их роскошном отеле в Буэнос-Айресе были надувные замки и водяные горки, и Ката была окружена воспитательницами, хлопотавшими вокруг нее с утра до вечера. Одна из них была малорослая, чернокожая (кое-где кожа у нее казалась почти фиолетовой). Ее звали Джеки, в честь жены Джона Ф. Кеннеди.

Все это вспомнилось Кате гораздо позже, когда папа сказал, что в студенческие годы познакомился с Бобби Кеннеди – братом того самого Кеннеди, – которого тоже убили. Пока Бобби был жив, они посылали друг другу поздравительные открытки и один раз даже разговаривали по телефону, когда Бобби собирался пересесть на другой самолет в Исландии и думал, что у него получится ненадолго заскочить в Рейкьявик, но из этого ничего не вышло. Когда Ката только начала работать в онкологическом отделении, то, чтобы не заснуть на ночных дежурствах, начала смотреть в Интернете видео про то, как Джона убивают в его машине. Из комментов к ним она узнала, что в жаргоне снайперов есть выражение «розовый туман» – когда голову жертвы разносит в клочья; и в первые годы после убийства Джона этот момент – кадр 313 – вырезали из теленовостей.

Кадр 313.

Она представила себя на месте Джеки, которая машет толпе и, наверное, думает, как бы это ей ухитриться сходить в туалет, чтобы расписание от этого не сбилось. Она слышала рев машин и мотоциклов вокруг, аплодисменты и крики толпы, сливавшиеся в один общий гул – и вдруг более резкий звук, словно где-то неподалеку лопнула шина. Краем глаза она увидела, как Джон наклонился к ней, словно чтобы сказать что-то об этих звуках, ведь он привык (наверное) объяснять ей разные вещи вокруг них, что ему, как президенту США, было положено знать. Но потом она ощутила его тяжесть на своем плече, он как-то странно прижался к ней – Ката ощутила и это, а также недоумение, когда раздался следующий выстрел и его голова разлетелась в клочья в розовом тумане. Точнее, даже не недоумение, а оцепенение, в один миг охватившее все тело Джеки: когда глаза увидели, а мозг послал один резкий решающий сигнал по позвоночному столбу, парализовавший мышцы и обошедший стороной сознание или – как лучше сказать? – личность Джеки. Ведь случившееся было немыслимым; электрические цепи, из которых состоял Джон, были слишком многочисленны, чтобы одновременно превратиться в розовый туман, – да еще так, чтобы при этом живое существо не перестало существовать в той форме, к которой привыкла Джеки; к убийству невозможно привыкнуть, разве что в течение долгого времени, вольт за вольтом, в повторениях, в которых нельзя видеть розовый туман.

Джеки была единственной, кто не увидел, что произошло? Ранее днем, когда она подходила к машине – длинной, роскошной легковой машине, которая должна была повезти их по городу, – она не провидела это хотя бы на миг? Когда Джон выходил из двери, окруженный этими вечными конторщиками и референтами, которые талдычили ему о линиях, манерах и обычаях, – разве ее не охватило неприятное чувство, когда машина впервые предстала ее глазам, и она быстро пробежала взглядом по длинному, до блеска отполированному капоту? Он и она, в машине рядом – а потом она на четвереньках у капота, забрызганная кровью и мозгами мужа, – разве она это не провидела? Не видела в сиянии лака, как его голова разлетается на куски, этот самый кадр 313, где ее мелкие клочья разносятся взад, вперед и по сторонам, а потом он вот так странно обмякает и склоняется ей на плечо? Разве в мировой истории когда-нибудь был запечатлен на пленке более искренний момент?

* * *

Женская тюрьма в Коупавоге была белым двухэтажным зданием с полуподвалом. Задний двор, наполовину замощенный камнями, в остальном зарос травой, а вокруг него тянулся высокий забор с колючей проволокой. В передней стене в окнах стояли зеркальные стекла, чтобы нельзя было заглянуть внутрь, – а в остальном ничто не указывало на то, что здесь тюрьма.

Открыв входную дверь, входящий попадал в просторную прихожую, где по одну сторону была канцелярия охранников, а по другую – комната для свиданий. На верхнем этаже располагались камеры, числом 12, не большие, но и не маленькие, с окнами на тюремный двор и лужайку, тянущуюся от здания к югу. За лужайкой посверкивало море – крошечный заливчик в Атлантическом океане, блеск которого порой был таким спокойным, что навевал дремоту на Кату, сидящую на стуле.

Ее камера находилась в отдельном отсеке, приготовленном специально для нее. Коридор и окна камеры забраны решетками, которых во всей тюрьме больше нигде не было. Во время прогулок во дворе она оставалась одна, и в столовой тоже – если не считать конвоира. Во время еды вилка и нож у нее были пластмассовые. Раз в неделю ей осматривали ногти – и стригли, если она не делала этого сама.

Другие заключенные были по большей части мужчинами, которые сидели здесь (в мужской тюрьме мест не было) за мелкие преступления; а женщин в тюрьме обычно бывало по четыре, а иногда и одна.

Женщина года?

Днем женщины ходили на курсы, просвещались, раскладывали щетки для посуды, чтобы заработать лишние деньги на сигареты или сласти, смотрели телевизор или выходили со своих компьютеров в Интернет. Одна из них взяла с собой в камеру грудного ребенка. Кате выход в Интернет был запрещен, но ей можно было заниматься в своей камере вязанием; она приноровилась делать это пластмассовыми спицами с тупыми концами.

Ни Тоумас, ни Кольбрун не захотели навестить ее, а Соулей несколько раз попыталась. В конце концов, Ката позвонила ей, сказала, что не хочет, чтобы к ней приходили в гости, – и Соулей не стала спрашивать, почему. Курс лечения в клинике «Вог» она прошла, а последующую реабилитацию в сельской местности не завершила: поссорилась там с одной девушкой, которая обвинила Соулей в том, будто та отбила у нее парня, и из-за этого завязалась драка. С тех пор Соулей запила – и заявила, что бросать не будет.

Полиция допросила ее о Гардаре и о ее связях с Катой во время ее пребывания в психиатрическом отделении, но потеряла к ней интерес и сосредоточилась на Фридьоуне. На суд Соулей пришла с похмелья и сказала, что ничего не знает. Из разговоров Ката поняла, что та больше не помнит ни Гардара, ни того, что произошло потом; она помнила только душевную теплоту между ними и подарки Каты: шокер и то, как при его применении баранья нога подскочила на блюде. Соулей жила в районе Хлидар, в квартире в подвальном этаже, в течение нескольких недель работала на мысе Гранди в магазине мороженого, а потом бросила и оформила в соцподдержке пособие по инвалидности. Месяц пролежала в психиатрическом отделении после попытки покончить с собой, наглотавшись таблеток, потом уехала в Данию с каким-то человеком, а после этого Ката не получала от нее вестей.

На третью годовщину смерти Валы Кате позволили купить цветы, положили их за нее на могилу и сфотографировали. Дни проходили мирно. Она читала книги, слушала музыку и вязала или отвечала на письма. Исландские и зарубежные СМИ, а также люди, работавшие в университете над исследованиями, просили ее дать интервью, и она присылала им свои ответы в письменном виде, потому что в тюрьме использование звукозаписывающей техники было запрещено, и на это требовалось специальное разрешение.

В случае Каты такое разрешение было выдано только один раз. Она встретилась с Ханной из «Новой жизни» в тюремной комнате для свиданий; перед этим Ханну и фотографа обыскали. Они сели за стол друг напротив друга, а между ними стояли пластмассовый цветок, грязная пепельница и диктофон. У Ханны были русые волнистые волосы, дружелюбный взгляд и решительная манера держать себя. Она сказала, что будет честной, если Ката за это пообещает ей то же самое, и рассказала, как представляет себе будущую статью.

Интервью длилось два часа. Ката не пожелала рассказывать о том, как она росла, или о своей личной жизни, кроме того, что касалось Валы, но не запрещала Ханне использовать то, что она найдет сама. Они говорили о совершении убийств, мыслях Каты в эти моменты и переменах в ее жизни после них. Взамен Ката получила возможность высказать то, что сама считала важным, и она не сомневалась, что Ханна непременно вставит это в свою статью.

Через две недели номер журнала пришел к ней по почте. На обложке была фотография Каты, снятая крупным планом у белой стены в комнате для свиданий, под заголовком «ВОЙНА». Статья сопровождалась и другими фотографиями Каты, Валы, Тоумаса и троих преступников. В ней приводились слова адвоката Каты и прокурора; были и ссылки на «анонимных информантов», знавших ее в молодости, но основное место было отведено интервью с самой Катой.

В конце интервью она просила читателей задуматься о том, почему у женщин в возрасте 15–44 лет в каком угодно уголке мира больше шансов умереть или потерять здоровье по причине насилия со стороны мужчин, чем от рака, малярии, войн и ДТП вместе взятых.

«Насилие над людьми другого пола – величайшая несправедливость нашего времени, – говорила Ката. – И все же у основных общественных институтов нет ни интереса, ни желания сделать в этом плане что-то большее, чем просто обсуждать это, и они обсуждают – уже много десятилетий и без ощутимого результата. Пока свирепствует эта война и мы гибнем сотнями тысяч каждый год, – я отказываюсь вступать в дискуссии о том, так это или не так. Единственное, о чем тут вообще можно дискутировать, – это методы противодействия. Права человека, как их понимают на сегодняшний день, ориентированы на запросы и потребности лишь одной половины человечества – мужчин. Они говорят о свободе, равенстве и братстве, но на этом пиршестве идей нам, женщинам, достаются лишь упавшие со стола крошки. До тех пор, пока мужчины нас насилуют, убивают, продают в рабство миллионами, бьют, давят, а после этого общество унижает нас своей безучастностью, – до тех пор мы не приемлем эти идеи, ориентированные на одних мужчин. До тех пор, пока все мы не сядем за один и тот же стол переговоров и не будем наделены одними и теми же правами, – мы будем расставлять собственные приоритеты: оборона, наказание, сестринство».

Она осталась довольна. Вырезала первую страницу и повесила у себя над кроватью.

По весне дети начали играть на лужайке возле тюрьмы или проходили мимо нее, направляясь в бассейн. Трава зеленела и росла, и в один прекрасный день на лужайке появились три девушки, по возрасту – учащиеся колледжа. Они постелили на траве покрывало, долго сидели и смотрели на окна тюрьмы, словно искали что-то, пока Ката не решила показаться. Тогда они встали, помахали ей и начали кричать, но Ката указала им на свои уши, давая понять, что не слышит. Одна из девушек подняла экземпляр «Новой жизни» и подошла вплотную к забору, продолжая кричать. Вышел охранник и стал разговаривать с ними через забор, а под конец приехали полицейские на машине и прогнали девушек прочь.

Потом Ката получила письмо от одной из них с вырезками из норвежских газет об убийстве из мести: две домохозяйки убили мужа одной из них и сказали, что их вдохновила на это Ката. И из шведских газет, из которых следовало, что ее имя написали краской из баллончика на стенах двух квартир над трупами мужчин. С помощью одной тамошней журналистки она выяснила, что «КАТА» было название женской группы прямого действия – или террористической группировки, как ее характеризовали шведские власти, – данное в честь нее. Первый из убитых мужчин ввозил в страну женщин из Ганы и Нигерии для занятий проституцией в публичном доме, держал их в заточении и под действием наркотических веществ – а под конец убивал их передозировкой. А второй спустил свою девушку с лестницы, так что у нее произошел выкидыш, а перед этим несколько раз изнасиловал ее вместе со своими друзьями. Никто не знал, кто эти женщины, но они заявляли, что их цель – остановить мужчин, когда те используют свое физическое превосходство, чтобы убивать, бить или насиловать женщин, – а до тех пор, пока не будет увеличено финансирование на безопасность, работу полиции и расследование подобных дел, они сами будут наказывать тех, кто ускользнул от правосудия.

По вечерам тюрьма погружалась в туман, наползавший с моря. Ката сидела у окна и, когда прищуривалась, видела: в лесу на поляне стоит дом. Она больше не видела Башню смерти, но с тех пор освещение изменилось, и свет быстрее сливался с темнотой. Деревья в лесу качались без ветра, цветы склоняли головки, так что их лепестки касались земли, а листья свисали с веток вертикально. Над лесом висело большое облако цветочной пыльцы, и когда ветер утих, она опустилась, словно мелкая пыль, на дом, город, на весь мир.

1

Район Рейкьявика.

2

Крупнейшая центральная газета в Исландии, в которой, кроме статей, посвященных текущим событиям, публикуются новости культуры, некрологи; долгое время существовало литературное приложение. Политическая окраска этой газеты тяготеет к консервативной.

3

Город-сателлит Рейкьявика.

4

Рагнхейд Грёндаль – известная современная исландская певица, композитор, пианист. Нередко исполняет свои песни на мероприятиях локального масштаба, так что ее выступление на похоронах обыкновенной исландской девушки не является чем-то из ряда вон выходящим.

5

«Когда мне будет сорок!» (англ.).

6

Район на юго-востоке Рейкьявика.

7

Одна из крупных исландских газет, отдающая предпочтение сенсационным материалам.

8

Радиостанция, транслирующая популярную музыку.

9

Эскьюхлид – большой поросший лесом холм недалеко от центра Рейкьявика, место прогулок столичных жителей; до недавнего времени лес на холме слыл пристанищем наркоманов и других деклассированных элементов. Хейдмёрк – большой лесной массив (лесопосадки) вблизи Рейкьявика; Этлидаватн – озеро на его окраине, окруженное небольшим ельником.

10

Этот отель находится рядом с Эскьюхлид.

11

Район в центре Рейкьявика, недалеко от Озера, застроенный в основном небольшими живописными старинными домиками.

12

Бывшая теплоцентраль, а теперь – культурно-развлекательный центр на холме Эскьюхлид.

13

Фагия – часть сложных слов, означающая «поедание», «поглощение».

14

Известный исландский поп-певец нетрадиционной сексуальной ориентации.

15

Название учебного заведения средней ступени в Рейкьявике, основанного в 1874 г.; сначала оно замышлялось как учебное заведение только для девушек, но к настоящему моменту превратилось в обычный колледж.

16

Пригород Рейкьявика, район богатых особняков.

17

Эта площадь расположена в самом «сердце» Рейкьявика. Отель «Борг», главный собор и здание парламента расположены по ее краям. Сама площадь является излюбленным местом отдыха горожан.

18

Эрроу (Erró; наст. Гвюдмюнд Гвюдмюндссон, р. 1932) – известный исландский художник, работающий в основном в стиле поп-арт; в Рейкьявике есть музей, посвященный его работам. В настоящее время Эрроу живет за границей.

19

Серия детских книг Йоуна Свейнссона (числом 11), много лет не терявших популярности; выходили в свет в период с 1913 по 1944 г. Первоначально они были написаны на немецком языке и изданы в Германии.

20

Уменьшительное от имени Йоун.

21

Речь идет о соседних улицах в историческом центре Рейкьявика. Упоминаемый здесь почтамт – старейший в городе; в 2018 г. он был закрыт.

22

Известных писателей с такой фамилией, по крайней мере, двое: Вильям Хайнесен (1900–1991), знаменитый датско-фарерский писатель, художник и композитор, номинированный на Нобелевскую премию, и крупный фарерский прозаик Йенс Паули Хайнесен (1932–2011).

23

Крупная исландская газета, распространяющаяся бесплатно.

24

Героиня намекает на то, что большое количество изнасилований в Исландии происходит во время летних молодежных фестивалей на открытом воздухе (где публика по несколько дней живет в палатках).

25

Улица в центре Рейкьявика, на которой и в окрестностях которой расположено большое количество магазинов, ресторанов и баров.

26

Город на юго-западе Исландии, в местности, изобилующей термальными источниками.

27

Наркологическая клиника в Рейкьявике.

28

Один из удаленных от центра районов Рейкьявика.

29

Этот пляж также находится рядом с Эскьюхлид.

30

Улица в западной части Рейкьявика, недалеко от Университета Исландии и моря, в районе, имеющем хорошую репутацию.

31

Этот мыс (и ледник Снайфетльсйёкюль) виден из Рейкьявика на другом берегу фьорда в хорошую погоду.

32

В самый разгар (преступления) (лат.).

33

Университет Исландии находится через дорогу от Рейкьявикского озера.

34

Тюрьма в Южной Исландии.

35

Выходной день работников торговли (Verslunarmannahelgi) отмечается в Исландии в начале августа. В этот день по всей стране проводятся музыкальные фестивали на открытом воздухе (самый масштабный и известный из них – на острове Хеймаэй), на которых публика живет в палатках.

36

Местность в центре Рейкьявика, между Эскьюхлид и Озером, по большей части занятая территорией внутреннего аэропорта.

37

Йоуханнес Свейнссон Кьярваль (1885–1972) – один из наиболее знаменитых исландских художников. Прославился своими горными пейзажами, на которых в ландшафт вписаны лица диковинных существ. Музей Кьярваля расположен на лугу Кламбратун на границе районов Нордюрмири и Хлидар, недалеко от центра города. В нем нередко проводятся выставки других художников.

38

Ироническое прозвище острова Исландия.

39

За пределами (англ.).

40

Крупный магазин постельного белья, посуды, походных принадлежностей и пр.

41

Давай, Лэмб! (англ.).

42

Район Рейкьявика, через который протекает река Этлидараур; ее берега в этих местах поросли лесом.

43

Возраст конфирмации – обычно 14 лет. Конфирмация – лютеранский обряд, при котором человек должен сознательно подтвердить выбор веры, в которую был крещен в младенчестве. Конфирмация является торжественным событием в семье, виновник торжества получает много подарков (обычно книг). В наше дни в Скандинавских странах религиозный аспект конфирмации, по сути, не является самым важным: она рассматривается прежде всего как «посвящение во взрослую жизнь» для подростков.

Content

Стейнар Браги
Ката

Похороны

Миниатюра

Потому что Земля вертится

За зубами

Март

Апрель

Май

Июнь

Честь

Обычная женщина

Зима

Таксотер

Призраки

Башня смерти

Ката

1