Константин Стогний

Позывной «Крест»

Глава 1

Монастырь

1

Любопытный голубь-рябок безо всякой опаски плавно снижался с небес прямо на Орлиную гору, где шумно играли черногорскую свадьбу. Здесь раскинулись самая высокая в Цетине обзорная площадка и мавзолей Владыки Данилы[1]. Прохладный, слегка жестковатый вольный ветер гулял среди дорогих каждому потомку «диких горцев» белых холмов с редкими вкраплениями зелени.

И конечно, любой истинный бокелец[2] не сыскал бы более живописного места для того, чтобы разбить свадебный бивуак…

Зорица — юная красавица в восхитительном белом платье — плавно двигалась по кругу, слегка приподняв пышные кружевные края своего наряда. Ее суженый Милош в черном фраке с бабочкой, взятом напрокат за баснословные деньги, в кипенно-белой рубашке, кружился, воздев руки и пританцовывая возле своей любимой, и, казалось, никого не видел, кроме нее.

Музыкант в вороненом картузе с золотыми вензелями, в таком же праздничном жилете поверх национальной белой вышиванки, наяривал на кленовой скрипке-гусле зажигательный коло. Гусле — грушевидной формы, обтянутая сверху кроличьей кожей с проделанными в ней отверстиями — звучала очень по-турецки. Две струны, сплетенные из тридцати конских волос каждая, пронзительно пищали. Изогнутый в дугу смычок музыканта больше напоминал лук с натянутой тетивой. А вот гриф инструмента являл собой произведение искусства. Вверху, где колки закручивают струны, была вырезана фигурка национального героя балканской республики Ивана Черноевича[3]. Гости свадьбы — молодые и не очень, — взявшись за руки, двигались в такт вокруг молодоженов, улыбаясь виновникам торжества и друг другу.

Кроме гусле мелодию поддерживала гайда, похожая на набор кельтских волынок: трубы из кизилового дерева, козий мех и удивительные звуки, превосходно ложащиеся на основную музыкальную тему танца. Мастерство того, кто дул в эти многочисленные трубки, не вызывало сомнений.

Но все же играющий на гусле был заводилой — подсказывал танцующим движения старинного коло, который они явно подзабыли. Незаурядное воображение музыканта, его яркая и живая мимика зажигали веселье гостей и захватывали их целиком. Сочетание струнных и духовых инструментов рождало мелодию и динамичную, и чувственную одновременно.

Наконец мастер игры на гусле завершил свой пассаж виртуозной кодой.

— Браво! — кричали гости, впечатленные игрой балканской скрипки.

— Молодцы! — вторили им сквозь шквал аплодисментов танцоры.

Музыканты взяли граненые фужеры со сливовицей и отсалютовали ими всей свадьбе, весело раскланиваясь.

Подружка невесты заметила, что музыканты утомились, а молодежь еще не наплясалась. Лукаво прищурившись, она прикусила ноготок, а затем проскользнула к диджею, заскучавшему за современной аппаратурой в сторонке, и что-то шепнула ему на ухо. Паренек с роскошной курчавой шевелюрой — видимо, ее старинный приятель, а то и родственник — понимающе кивнул головой и привычным движением вздернул большие наушники с шеи на голову.

Я пiду до рiченьки стрiчати зiрочки,

Зазирать, як падають, ловити їх жменями, —

раздалась над округой задорная песня украинской группы «Воплi Вiдоплясова».

— Очень модная в Европе! — запыхавшись, заговорщически сообщила подружка невесте и жениху, когда подбежала к ним. Они только радостно кивнули в ответ.

Наберу у пазуху оцих бризок-вогникiв,

Затанцюю радiсний, зрадiю до смертi…

Новая песня понравилась всем, никто не захотел уходить со смотровой площадки, превращенной в танцевальную, — ни местные гости, ни приезжие. Диджей, довольный произведенным эффектом, махал руками, приветствуя танцующих.

Поженусь за райдугой, злечу попiд хмарами,

Передам по радiо: «Прощай, рiдна Батькiвщино!» —

несся голос Олега Скрипки над балканскими горами.

Сельские музыканты громко смеялись, внимая популярной украинской музыке, сменившей черногорскую народную. Они снова салютовали ополовиненными фужерами сливовицы исполнителю — теперь невидимому, но очень хорошо слышному.

Весна, весна, весна, весна прийде,

Весна, весна, весна, весна вгамує?

Старики, которые до того невдалеке о чем-то беседовали с монахом — братом Павлом, приглашенным из Цетинского монастыря, расположенного у подножия горы, — прервали свой разговор и прислушались к напеву далекой славянской страны.

— Добро… Одлично… Фино… — хвалили веселье пожилые черногорцы.

Всеобщая радость достигала апогея, когда внезапно раздался первый громкий хлопок. Взрывная волна смела со специального стола старинные бутылки с домашней сливовицей. Раззадоренные гости шумно зааплодировали, выкрикивая обычные здравицы молодоженам.

— Рановато палите, братишки! — сказал кто-то из стариков.

Есть такой старинный черногорский обычай: стрелять на свадьбе, да так, что власти даже штрафуют за нарушение гражданского спокойствия.

Ах, если бы это была праздничная канонада…

Второй взрыв накрыл диджея вместе с его аппаратурой. Песня прервалась на полуслове, раздавались лишь звон бьющейся посуды да женские вопли ужаса. Несчастного диджея буквально разорвало пополам, его голова в наушниках выглядывала из-за упавших колонок, и на лице с открытыми глазами будто застыла гримаса крайнего удивления: «Как так?..»

Легкий тент, закрывавший свадьбу от палящего солнца, обрушился на людей, когда раздался следующий взрыв. Уже никто не сомневался — это не свадебная канонада, а самая настоящая, боевая. Людей обстреливали из гранатометов. Бездыханные тела нескольких юношей и девушек остались на танцполе. Уже лежали мертвые — в обнимку, словно братья, — музыканты-виртуозы Дражен и Божен.

Последнее, что успел сделать в жизни молодой муж Милош — это закрыть собой самое главное сокровище, свою красавицу Зорицу. Он навалился на нее сверху, густо залив подвенечное платье горячей ярко-красной кровью.

Несчастные гости в ужасе разбегались, не разбирая дороги: падали, поднимались, срывались с обрыва, бежали по узкой дороге вниз, ломая ноги и крича, крича…

Они все еще не могли поверить в то, что эта жуткая трагедия происходит именно с ними…

Богослужебное всенощное бдение в Цетинском монастыре было прервано, когда сразу после полуночи в столицу привезли убитых и раненых гостей злополучной свадьбы.

2

Ты опять спешишь на работу. Интересную. Захватывающую. Надоевшую до чертиков. Та же машина, тот же руль. Или новая машина, новый руль. Без разницы. Выпрыгнуть и пойти пешком. Но идти далеко. А может, и не далеко? Так в чем же дело? «Просто не хочу! И на машине не хочу, и пешком не хочу!»

Суета, как капля воды, стучащая в макушку связанного по рукам и ногам, когда-нибудь сведет с ума. Суета…

Удрать отсюда? Из этого города, страны? Не поймут. И сам себя не поймешь. Взять отпуск?

Не обольщайся! Достанут и в отпуске, и в санатории. Выброси свой смартфон! Перестань платить за интернет! Отключи кабельное телевидение. Уволься отовсюду! Наконец, закройся дома и зашторь все окна. Услышишь вой автомобильных сигнализаций на улице, лай собак, детский плач… а соседи, как назло, начнут стучать по батареям. Не тебе стучать. Мимо тебя. Зарвавшемуся несовершеннолетнему подростку, который врубил музыку на полную громкость. Но ты все равно это услышишь! От себя не уйдешь. От такого умного, глупого, взрывного, спокойного, от везучего или неудачника, отца-одиночки или многоженца. Не уйдешь!

«Все не так! — однажды решишь ты. — Все должно быть совсем не так… А как?»

Я спокоен, совершенно спокоен! Настолько спокоен, что сейчас разобью голову этому экстрасенсу. Достал…

«Да ты зажрался!» — скажет случайный или неслучайный знакомый. Почему многие судят о жизни через еду? Позвольте, нельзя же все время только жрать!

«Я тебя люблю!» — скажет та, что рядом. «Или делаю вид, что люблю…» — мысленно добавишь ты.

Не чувствуешь? Не веришь? Не знаешь…

Чем спасти себя от этого равнодушия, суеты, подчас глупой и бессмысленной? Покоем. Раздумьем о вечном, глубоким познанием самого себя. Беседой с тем, кто услышит. А может, молитвой?..

* * *

Монастырь Святого Иоанна Русского был основан в Бериславе в первые годы независимости Украины. Этот праведник родился в землях Войска Запорожского, воевал за крепость Азов в армии Петра I. Попал в плен и до самой смерти в турецком городе Ургюпе работал конюхом. Почитали и по сей день почитают его как святого и православные греки, и турки-мусульмане.

У монастыря были свои виноградники, в основном ради того, чтобы иметь свое вино для таинства евхаристии. Ведь такое вино должно быть изготовлено только из чистого виноградного сока, без примесей, ароматизаторов и иных веществ. Именно на таком вине совершил Вечерю Господню сам Спаситель. Как известно, первым чудом, явленным Иисусом миру, стало обращение воды в вино. Не исцеление больного, не воскрешение умершего — это все было потом, — а обращение воды в вино на свадьбе в Кане.

Впрочем, основной доход община получала от разведения лошадей гуцульской породы — небольших выносливых лошадок, так необходимых в наше время в крестьянских хозяйствах. Была у обители и своя ветлечебница имени святого Антония, где монахи за мзду невеликую лечили крестьянам скотину, а горожанам — домашних питомцев. Так и стоял храм над могучим Днепром, во славу Господа и на радость прихожанам.

Перед вечерней службой настоятель монастыря отец Емельян через служку Захара попросил инока Ермолая, приставленного к конюшне, зайти к нему.

Наскоро обмывшись и переодевшись в чистую рясу, Ермолай отправился из своей отдаленной кельи к центру обители, где бывал нечасто, предпочитая келейную молитву.

Громадный, широкоплечий, недюжинной силы, ровный, как башня собора, он сторонился общения, и за глаза его здесь прозвали Ермола Нелюдим. И правда, чтобы быть отшельником среди отшельников, надо обладать поистине особым даром. Нет, он никогда не отказывался от беседы, но и не искал ее. А если говорил, то непременно попадал в точку. И его ирония, хоть и справедливая, очень не нравилась начальствующим священнослужителям.

— В тебе говорит гордыня! — шипели монахи, приближенные к настоятелю.

— Нет в мире греха, который нельзя искупить молитвой и покаянием! Молитесь, братья мои, — смиренно отвечал инок, чем совершенно обезоруживал злопыхателей.

Да, Ермолай всегда приходил на помощь, если был рядом. Но рядом он практически не бывал: обретался или на конюшне, или в келье. Даже в трапезной он появлялся, когда все уже откушали. Словом, Нелюдим и есть Нелюдим.

«С чего это я понадобился отцу Емельяну?» — думал инок, мерно ступая своими огромными ногами в тяжелых яловых сапогах по мощеной дорожке монастыря, машинально и молча кивая братьям-монахам в знак приветствия.

Ермолая одолевали плохие предчувствия. За последние два года настоятель вызывал его к себе в кабинет дважды: один раз — когда инок отхлестал крапивой мальчишек, которые с забора конюшни бросали в лошадей зеленые абрикосы; другой — когда Ермолай, не дождавшись ветеринара, подсел под больную кобылу и понес ее в келью нерадивого монаха-скотоврача. И вот его вызвали к Емельяну в третий раз.

В обители иерея, прямо у входа, настоятеля дожидалась среднего роста девушка. Она, закинув голову, увлеченно рассматривала большое панно со святым Власием, изображенным в окружении домашних животных.

Прямая и в то же время свободная, нескованная осанка девушки наводила на мысль о долгой дружбе с гимнастикой или акробатикой. Простое темно-коричневое платье, как у дореволюционных гимназисток, и большую белую косынку она, разумеется, надела для того, чтобы выглядеть в храме Божьем подобающе.

Большие черные глаза нежданной гостьи с белками яркими, как у детей, вдруг встретились с глазами инока. Гостья едва заметно улыбнулась ему и извечным девичьим жестом поправила свою косынку, устраняя какие-то невидимые мужскому глазу дефекты. Но могучий светлобородый инок лет сорока пяти, в черной рясе и такого же цвета камилавке, не повел и бровью, будто перед ним стояла не девушка, а пустой буфет.

— Здравствуйте! — весело и открыто сказала прихожанка.

— Спаси вас Господи! — откликнулся мужчина, отметив у девушки еле уловимую нотку нездешнего произношения, и тут же представился: — Инок Ермолай.

— Светлана, Светлана Соломина, — поспешила ответить гостья, а про себя подумала: «Странно. Вроде все в нем говорит о послушании, а так посмотришь — будто и не монах вовсе…»

Сделав ладонью у лба козырек от солнца, Ермолай посмотрел вдаль, на фигурку отца Емельяна, показавшегося где-то у келий, и почувствовал на себе пристальный взгляд черноглазой незнакомки, назвавшейся Светланой.

Действительно, могучий торс священнослужителя угадывался даже под пространным, скрадывающим формы монашеским одеянием. Высокий рост и жилистая шея. Ухоженные, но, похоже, очень сильные пальцы рук, будто созданные держать булаву или меч. Может, такими и были наши предки — Ратибор, Пересвет? Или…

— А вы давно служите? — полюбопытствовала девушка.

— Всю жизнь! Ибо жизнь обрел, найдя покой, смирение и благодать Божью.

— Вот как! — улыбнулась Светлана. — И хорошо кормят?

Этот неожиданный вопрос заставил инока обернуться и уставиться на девушку, будто спрашивая: «Откуда ты свалилась на мою голову?»

— Плоть и кровь Господня, святое причастие, пища духовная — разве этого мало?

— Видать, много нагрешил, батюшка? — продолжала провоцировать Ермолая девушка, видимо, мечтая вывести его на чистую воду.

— Сказано: что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь? — смиренно отвечал инок.

Странная гостья надулась и уже была готова сказать что-то хлесткое и обидное, как подошел отец Емельян, грузный шестидесятилетний мужчина с глубокими морщинами на красном лбу и бородой, некогда рыжей, а теперь полностью поседевшей.

— Рад вас видеть, — сказал он и по-отечески дважды поцеловал гостью в щеки. — Разрешите вам представить… — Священник оглянулся на Ермолая.

— Спасибо. Мы уже познакомились, — недовольно ответила девушка.

— Что ж, тогда прошу!

Настоятель распахнул дверь своего кабинета, жестом приглашая Светлану войти — вопреки храмовому этикету. За спиной у гостьи отец Емельян взял инока за предплечье и забормотал почти шепотом:

— Брат мой Ермолай! Только прошу тебя — без твоего сарказма. Дело-то предстоит Божье.

— Не тревожься, отче, — с тем же смирением ответил инок, — имеющий уши да услышит.

— Смутьян, — недовольно буркнул вдогонку строптивому подданному настоятель и засеменил в кабинет вслед за ним.

Отец Емельян вошел и посмотрел на стоящий в стороне мягкий контейнер для игрушек, приготовленных для детского дома.

— Вот, пожалуйте. Игрушки для деток собрали, — как бы представил свои деяния настоятель и легонько пнул контейнер ногой. Из его недр донеслось: «Fuck!»[4] Инок и гостья переглянулись. Девушка не сдержалась и прыснула в кулак.

— Случайно попал в игрушку, где на кнопочках нарисованы зверушки, а при нажатии звучит по-английски ее название, — объяснился отец Емельян, смущаясь.

— Но почему-то frog[5] звучит как fuck, — возразила прихожанка, однако это было излишне. На ее циничную для обители фразу никто не обратил внимания.

Ермолай наконец-то распознал ее акцент — балканский. Так говорят сербы и хорваты. Девушка заняла стул напротив стола иерея у окна. Сам инок сел ближе к двери.

— Итак, я весь внимание, сестра Светлана!

Девушка вынула из сумки большой плотный конверт с эмблемой Цетинского монастыря, с вощеным шнурочком на клапане, который был обмотан вокруг медного брадса круглой формы, и протянула священнику.

Настоятель костяным ножом разломал сургучную печать. Девушка без любопытства наблюдала за его манипуляциями. Правда, наметанный глаз засек бы некоторое напряжение. Но наметанных глаз здесь, скорее всего, и не было. Она оглянулась. За спиной на иконе святой Вит с бесстрастным лицом держал в руках пальмовую ветвь и двух собачек на цепочках.

— Существует поверье, по которому можно обрести здоровье, танцуя перед иконой святого Вита в день его именин. Для некоторых прихожан эти танцы стали настоящей манией, поэтому я забрал икону к себе в кабинет, — пояснил Емельян Светлане, давая понять, что отвлекаться не стоит. — Послание настоятеля Цетинского монастыря брата нашего во Христе Луки, — наконец объявил он, глядя на собеседников, — вскрывается в присутствии нарочной Светланы Соломиной, а также инока Ермолая.

Настоятель надел маленькие очки с квадратными линзами без оправы и начал чтение:

— «Согласно договору между Цетинским монастырем и монастырем Святого Иоанна Русского, а также нашей братской любви, в препровождение нашей недавней беседы, я, брат Лука, прошу тебя, брат Емельян, о помощи и присылаю это письмо со своей доверенной нарочной сестрой Светланой Соломиной…» Тут я должен сказать, что просьба эта будет касаться тебя, Ермак. — Отец Емельян прекратил чтение и посмотрел на Ермолая из-под очков. — Лично я возражал по телефону, но брат Лука настоял.

— Угу, — тихо пробубнил Ермолай, — маршал Жуков настаивал на капитуляции. Ох, и крепкая получилась, зараза…

— Что? — переспросил Емельян.

— Нет-нет, ничего, отче. Раз его преподобие Лука настоял, то-о-о… — насмешливо протянул инок.

— Да-да, именно так! — поддержал иерей, сделав вид, что не заметил издевки.

Светлана же обиженно закусила губу:

— А что, есть какие-то сомнения по поводу его преподобия Луки?

— Вы знаете, — с чувством молвил отец Емельян, не обращая внимания на реплику Светланы, — брат Лука мне больше, чем брат во Христе. Мы учились вместе в семинарии. Обитали в одной келье. И я не могу ему отказать…

Девушка же смотрела на инока, который сидел молча, уставившись на свои четки сандалового дерева. Пальцы его быстро перебирали костяшки.

Иерей еще немного помялся, покашлял, не дождавшись ответа от инока Ермолая, и продолжил чтение письма, в котором говорилось, что во время нападения на свадьбу вместе с ранеными и убитыми в монастырь проникли злоумышленники и украли реликвию Мальтийского ордена — десницу Иоанна Крестителя, которую тот возложил на голову Сыну Божьему во время Крещения.

Светлана согласно кивала, то и дело бросая взгляды на Ермолая, которому, казалось, было все равно. Наконец она опять не выдержала:

— Вы считаете, отец Емельян, что ваш инок имеет право…

— Я знаю, отче, что десница успела побывать в Антиохии, Халкидоне, Константинополе, на острове Родос, пока в 1522 году не попала на Мальту, — перебил гостью инок. — В 1799 году глава ордена мальтийских рыцарей подарил святыню российскому императору Павлу I, который незадолго до этого принял титул великого магистра ордена…

— Отче! — перебила Светлана, перекрикивая дерзкого инока, которого, видимо, уже по-настоящему записала если не во враги, то в серьезные противники. — Отец Лука говорил, что у вас есть специалист, за которым я, собственно, и приехала…

— Об этом чуть позже, сестра, — мягко откликнулся иерей. — Продолжай, брат Ермак.

— Десница Иоанна Крестителя хранилась в Зимнем дворце до 1917 года, а незадолго до социалистической революции по просьбе матери Николая Второго Марии Федоровны была вывезена митрополитом Антонием в Копенгаген, — продолжал чеканить инок. — Затем некоторое время святыня хранилась в одной из православных церквей Берлина, а впоследствии попала в Белград.

— Ну, историки трактуют по-разному… — опять вклинилась Светлана, по-детски пытаясь соревноваться с «этим несносным дылдой», как его называла про себя.

— Я знаю, — спокойно ответил Ермолай. — Я изучал работы англичан, немцев, французов, евреев, греков… Изучал в подлиннике.

Далее инок принялся скороговоркой тараторить, называя годы, месяцы, дни, места сохранения десницы, цитируя историков на английском, немецком, французском и испанском языках, чем немало удивил даже настоятеля.

— Я провел некоторый анализ и изложил обобщенный вариант истории, — закончил по-русски монах-полиглот.

Светлана смотрела на Ермолая, беспрестанно хлопая глазами, теперь уже точно понимая, с кем имеет дело. Тягаться с человеком энциклопедических знаний глупо и бесполезно, но строптивый характер взял свое.

— Похвалился! Круто! — выкрикнула девушка.

Но и эта реплика словно бы осталась незамеченной священнослужителями монастыря.

— В 1951 году югославские коммунисты реквизировали длань вместе со многими другими ценностями, а в 1993 году реликвия была передана в монастырь в Цетине в Черногории. Десница Иоанна Крестителя хранилась в бывшей опочивальне святого Петра Негоша, в скромном монастырском музее…

— А теперь ее украли! Ты представляешь?! — отчаянно возопил Емельян, давая понять, что ликбез по истории и языкознанию завершен. — Вот такие новости.

— Да… Не новости, а ненависти какие-то, — заключил Ермолай, шумно выдохнул через нос и сжал пальцами переносицу.

— «Выплеснулось наше счастье, потому что слишком было его, и монастырь наш переполнился выше крыши. Вытекло счастье и убежало куда-то. И никто не успел подставить посуду, чтобы себе немного набрать», — продолжил чтение письма Емельян, немного сбиваясь.

По лицу Соломиной было видно, как она взволновалась, снова слушая эти заведомо ей знакомые плохие вести. В ее глазах блеснули слезы, а иерей продолжал:

— «Светлана, отец Емельян даст тебе конверт, откроешь его в том случае, если все сложится так, как я тебе говорил».

С этими словами настоятель показал простой белый конверт и положил его на столешницу напротив девушки, продолжая смотреть в письмо.

— «Виктор Петрович, отец Емельян передаст тебе конверт…»

— Виктор Петрович? Это кто? — удивленно спросила девушка.

— Мирское имя, — прокомментировал Емельян, кивнув головой в сторону инока.

— Так… Я все понял! — стиснув зубы, выдавил Ермолай.

— Я еще не закончил!

Настоятель окинул долгим тяжелым взглядом инока своего монастыря. Однако Ермолай ничуть не испугался. Более того, через полминуты старый иерей сдался и отвел взгляд в сторону, слегка постукивая перстами о столешницу.

— Продолжайте, пожалуйста, отец Емельян! — тихо попросила девушка, пытаясь разрядить обстановку.

— «Виктор Петрович, отец Емельян передаст тебе конверт, — повторил настоятель. — В этом конверте все, что мы знаем о тех, кто украл десницу Иоанна Крестителя. Верни ее для христианского мира».

Иерей положил еще один белый конверт с печатью игумена Луки на столешницу рядом с первым. Затем свернул бумагу, которую читал, снял очки, сцепил кисти своих больших рук в замок и опустил их перед собой.

— Вот, сестра Светлана, кстати, познакомьтесь. Это не просто инок Ермолай. Это Виктор Петрович Лавров. Журналист, следопыт, фотограф, боевик, разведчик… Кто еще?

— Грешник, — потупил взор Виктор, — грешник, искавший прощения и смирения. Но, видимо, мне его никогда не найти.

— Признаю, что ты пришел к нам в монастырь совсем за другим, Ермак, — пошел напролом настоятель. — Но ты ведь… веруешь?

Повисла пауза. Это был запрещенный прием. Да, Виктор веровал. Бывший октябренок, пионер, комсомолец, воспитанный в духе атеизма, нашел свою веру, пройдя тяжелейший жизненный путь. Он отказался от мирской жизни, пришел в Храм. И упреки в неверии, проверки на «веруешь — не веруешь» были для него очень болезненными и несправедливыми.

— Я должен где-то расписаться? — спросил разоблаченный журналист, тяжело переведя дыхание и первым нарушив тишину.

— Нет, — покачал головой иерей.

— Хорошо, — кивнул Лавров и привстал со стула. — Я пойду?

— Так ты не ответил ни да, ни нет! — возмутился Емельян.

— Ну… Если как журналист Виктор Лавров, то нет… А если как инок Ермолай при монастырской конюшне, куда ж я от вас денусь?

Отец Емельян с облегчением вздохнул и, не говоря больше ни слова, достал из ящика стола еще один конверт — из серого картона с красным шнуром, обмотанным вокруг брадса.

Он протянул его иноку, но Ермолай не взял, прекрасно зная, что находится внутри. Когда-то он сам отдал это отцу Емельяну. Светлана позволила себе перехватить протянутый конверт.

— Можно?

— Пожалуйста, мадемуазель. Сколько угодно! Не привлекался, в порочащих связях не замечен, и даже в детскую комнату милиции не приводили! — с иронией, совсем как мирянин, произнес Виктор-Ермолай и поймал на себе взгляд настоятеля, полный укора.

Нарочная игумена Луки размотала красный шнур и достала паспорт на имя Виктора Петровича Лаврова в аккуратной кожаной обложке.

Афганистан, Ирак, Папуа — Новая Гвинея, Непал, Бутан, Мексика, Чили, Аргентина, Сомали, Эфиопия… Все эти визовые отметки настолько впечатлили Светлану, что она в очередной раз потеряла дар речи.

— Мне надо на конюшню, — сообщил Виктор-Ермак. — У меня лошади не кормлены.

— Вот и хорошо, брат! — примирительно воскликнул отец Емельян. — Отслужим вечерю, переспим ночь, а там…

Но Лавров его уже не слышал. Не попрощавшись, он вышел из кабинета и зашагал прочь.

Настоятель монастыря молча проводил его взглядом. Затем кашлянул и посмотрел на Соломину. Та продолжала рассматривать паспорт Виктора. Со страницы на нее взглянула официальная фотография Лаврова — безбородого, сероглазого и с волосами то ли сплошь седыми, то ли просто очень светлыми.

— Он хороший человек, Светлана, — тем же примирительным тоном произнес настоятель. — Зря ты не хочешь ехать с ним.

— Я?!

* * *

Погода совершенно испортилась. Осеннее солнце плавало в небе, как лимонная долька в кипяченой воде, — почти бесцветное, безвкусное и, казалось, бесполезное. Хотелось выжать его и выбросить в помойное ведро. Теплый низовой ветерок нанес плотные тучи, небо стало оловянно-тусклым, брызнуло мелким, похожим на туман дождем. Пространство за левадами расплылось в слякотной завесе. Судя по пейзажу, Бог давно уже пребывал в депрессии. И вот-вот уничтожит тут все. Потому что очень плохо получилось.

«Не кощунствуй, Лавров! — одернул себя инок. — Не упоминай имя Господа всуе».

Ноги экс-журналиста скользили по унавоженной глине. Он в раздражении шлепал по лужам, не задумываясь о чистоте.

«Зачем ты пришел сюда, Лавров? Для чего?

Очистить душу… Но от чего? От того, что она болит за эту землю, за этих людей, за то, что утрачена вера в справедливость? Очистить душу от того, что в самых жарких спорах — до сжатых кулаков, до крови на деснах… до войны — стирается грань между злом и добром? Перестать это чувствовать? Уйти? Спрятаться? Ты жил как жил. Растил детей, кого-то любил, кого-то ненавидел. Срывался в пропасть, терял друзей и снова находил, несся вперед напролом несмотря ни на что, несмотря на титулы, звания, грамоты, награды. И сейчас твоя судьба настигла тебя! Даже здесь, где смиряются души, тебе непременно нужно кого-то спасать. Вывернуться наизнанку. Перевоплотиться. Пойти против всех и вся ради заветной цели и спасти. Может быть, это единственное в жизни, что ты умеешь лучше других? Может быть, кому-то следует молиться, а кому-то спешить туда, где ждут помощи? Вернись, Лавров. Вернись. От себя не убежишь…»

Виктор, брат Ермолай, или Ермола Нелюдим, шел в денник своей любимой чагравой кобылы гуцульской породы. Эти лошади еще в кавалерии Австро-Венгрии славились своей выносливостью. В степях Херсонской области их копыта, маленькие и очень твердые, не требовали подков, что особенно ценили крестьяне, экономившие всякую копеечку.

Светлана только что обогнула монастырский фруктовый сад и вышла к конюшням, огороженным частоколом. Не жалея своих замшевых сапожек, она шла по той же навозной жиже, где несколько минут назад проходил инок. Загон пустовал — видимо, все монастырские лошади были на пастбище. Она осторожно приблизилась к маленькому строению, больше похожему на домик сторожа, чем на конюшню.

— Стой! — услышала она окрик инока.

Невысокая Мелари — так звали лошадь — не отличалась красотой: с длинной «щучьей» головой и маленькими подвижными ушами. У кобылы были длинные передние бабки и вислый зад. Это, конечно, означало мягкую для всадника переступь, но на Мелари никто не ездил верхом. Во-первых, она была заводской маткой, а во-вторых, ее даже не использовали как упряжную. Мелькание белков в углах глаз — знак редкого для гуцулов недоброго нрава — отпугивало желающих запрячь Мелари. Ермаку нравилась диковатая «гуцулка», и Мелари, похоже, распознала в иноке ту спокойную и покоряющую добрую волю, к которой так чувствительны лошади и особенно женщины. Они сразу нашли общий язык. Виктор разговаривал с ней как с человеком, и Мелари, строптивая, но умная, понимала это: водила своими маленькими ушками и позволяла ухаживать за собой только ему одному.

— Стой! — крикнул Виктор маленькой кобылке и взял щетку для мытья. Перед тем он включил воду, чтобы набрать ее из технического крана в тазик.

Светлана несколько секунд стояла как вкопанная после выкрика «Стой!» и испытывала неловкое чувство, как будто попала в чужой дом, где хозяин чем-то занят за стенкой.

— Вы извините, — заикаясь, пробормотала девушка, — я все же о нашей с вами поездке. Вы отправитесь со мной?

— Ты что же, думаешь, я за тобой бегать буду? — донесся строгий глас Лаврова, который пытался усмирить кобылу, чтобы поскрести ее.

— Да, — еще больше смутилась Светлана, — я понимаю, повела себя несколько фамильярно по отношению к вам и хотела извиниться…

— Успокойся! Успокойся, я тебе говорю! — опять не выдержал инок, слегка шлепнув Мелари по широкому крупу своей огромной ладонью.

— Так что же мы будем делать? — после паузы продолжила Светлана.

— Ну, не нервничай, милая, иди сюда! — уже спокойнее проговорил Виктор, одной рукой намыливая бок лошадки, а другой обнимая ее за шею. Мелари одобрительно фыркала.

— Спасибо! — поблагодарила Светлана и вошла в строение. — А то я уже, признаться, и замерзла.

— Ноги поднимай! — в очередной раз крикнул Виктор кобыле, как вдруг услышал сзади шорох и оглянулся.

Перед ним стояла Светлана с согнутой в колене ногой. Она тоже не ожидала увидеть инока, который разговаривал совсем не с ней.

Громкий хохот разнесся над монастырскими конюшнями. Смеялись двое — Виктор и Светлана. Такого веселья эти строения не слышали, пожалуй, с момента возведения. А потом обрывки фраз стали прорываться сквозь смех.

— А я слышу — «Стой!». Подумала, что сюда вообще нельзя. Стала извиняться, мол… — раскраснелась от смеха Светлана.

— А у меня же вода бежит. Я и не слышал вас. Вон, с Мелари разговариваю, — отвечал Виктор, поглаживая свою любимицу по холке.

Звуки разговора и смеха летели над конюшнями, растворяясь в опускающейся на обитель ночи.

И, конечно, уже было ясно, что трения между новыми знакомыми закончились…

3

— Верую в единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого…

Звуки молитвы отражались эхом в полупустой светлице дома паломников. Здесь явно не хватало мебели, и тусклый свет старой люстры не мог разогнать полумрак даже в белый день.

— …и в единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного, рожденного от Отца прежде всех веков: Света от Света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, не сотворенного, одного существа с Отцом, Им же все сотворено.

Женский голос с легким сербским акцентом дрожал то ли от волнения, то ли от желания достучаться до небес.

— …Ради нас, людей, и ради нашего спасения сшедшего с небес, и принявшего плоть от Духа Святого и Марии Девы, и ставшего человеком.

Светлана Соломина не пошла на заутреннюю службу, поскольку монастырь был мужским. Она продолжала читать «Символ веры» там, где и переночевала, — в гостевой комнате при доме паломников.

— …распятого же за нас при Понтийском Пилате, и страдавшего, и погребенного.

Девушка в плотном черном трико сидела в поперечном шпагате и теперь совсем не походила на смиренную нарочную игумена Луки. Ее натренированное тело, два дня страдавшее в пути от недостатка нагрузки, радовалось вместе с душой, которая растворялась в словах древней, как вера, молитвы.

— И воскресшего в третий день согласно писаниям.

Хитрая утренняя гимнастика позволяла размять все суставы и насытить мышцы силой, доступной немногим спортсменам. Вот она выполнила глубокий прогиб спины стоя. Настолько глубокий, что молодая прихожанка сумела просунуть голову между ног, посмотреть прямо, и ее колени оказались как раз возле ушей. Затем она выполнила поворот туловища назад, такой, будто бы в пояснице у нее была мелкая резьба, которую она закрутила. За этим последовали обычные отжимания от пола на шести пальцах. Все это ничуть не сбивало ее дыхания.

— Признаю одно крещение для прощения грехов. Ожидаю воскресения мертвых и жизни будущего века.

Девушка встала на ноги, обернулась к образу Спасителя в восточном углу светлицы, не торопясь осенила себя крестным знамением и глубоко поклонилась.

— Аминь. Истинно так.

* * *

— Смиренный ангел, посетивший наш монастырь, поможет тебе, Ермак, — умиротворенно констатировал Емельян, восседая в своем кресле. — Хрупкая, прекрасная служительница веры сестра Светлана не побоится пойти с тобой, чтобы вернуть реликвию православному храму.

— Она и близко не знает, что такое война на Ближнем Востоке, и вряд ли вообще знает, что такое война, — недовольно ворчал Виктор, глядя в окно.

Спокойный, размеренный день обители после утреннего молебна начинался с уборки территории. Охочие до работы трудники уже распределили между собой участки и принялись за дело.

— Ее мать погибла при бомбардировке Белграда, — возразил Лаврову Емельян, — а отца убили националисты — кувалдой в голову, когда он пришел с миссией в Хорватию. Из-за войны девочка осталась круглой сиротой в четырнадцать лет. Помирись с ней, брат.

Виктор обернулся к Емельяну. На лице того было написано искреннее переживание за судьбу сестры Светланы и за успех миссии в целом.

— Да мы и не ссорились, — выдохнул инок, — и даже уже перешли на «ты».

— Вот и славно, вот и славно! — с облегчением пропел иерей и тут же с умением, присущим в монастыре только ему, переключился на деловой разговор: — Так! У тебя в Сирии связи есть?

— Не знаю, — пожал плечами Виктор, — до войны были.

— Ладно, об этом потом…

Отец Емельян достал из-под квадратной лампы на шарнирах свою распухшую от вложенных бумаг записную книжку и принялся ее листать, вглядываясь в неразборчивые каракули.

— Ты конверт брата Луки вскрыл? — спросил настоятель, продолжая рыться в записях.

— Само собой, — кивнул Лавров, уже совсем превратившись в мирянина. Но старый священник не обращал на это внимания.

— Брат Лука уверен, что десницу украли мандеи, поклоняющиеся Иоанну Крестителю как Мессии. Знаешь, кто такие мандеи?

Виктор задумался, видимо пытаясь сложить логическую цепочку.

— Игумен Лука пишет, что на свадьбе были люди из сирийского города Маалула. Родственники жениха думали, что это гости невесты. А родственники невесты полагали, что это друзья жениха. Ничего удивительного. Так делают все воры на свадьбах.

— Да, скорее всего мандеи, — думая о своем и листая блокнот, согласился настоятель.

— Но почему они сказали, что из Маалулы? Какой им смысл раскрывать себя? Глупо. Может быть, сказали специально, чтобы запутать следы? — продолжал раскручивать цепочку Лавров.

Однако Емельян не слушал рассуждений Виктора и продолжал суетливо копошиться в своих записях.

— Вот! Нашел! — радостно воскликнул он. — Если эти преступники действительно из Маалулы, значит, есть надежда. Протоиерей Иеремей нам поможет! Ты встретишься с моим старым другом — братом Еремой, настоятелем монастыря Святых Сергия и Бахуса в Маалуле. Я с ним учился в семинарии. Ты можешь ему доверять.

«Угу. Старый друг. Что ж ты его имя так долго искал, Емеля?» — подумал Виктор, а вслух сказал:

— Бахус — это тот, который… — Он хлопнул себя тыльной стороной ладони по сонной артерии, изображая опьянение.

— Не богохульствуй, инок! — строго сказал Емельян. — Ты еще на территории храма, а уже ведешь себя как…

— Не обижайся, отец Емельян, — перебил его Виктор. — Я же должен маскироваться под мирянина.

Виктор, конечно, знал, что Бахус был солдатом, а за то, что стал христианином, его переодели в женское платье, чтобы унизить, провели в таком виде по городу, а потом бичами забили до смерти.

— Прояви уважение! Не ко мне, так хотя бы к святыням! — продолжал сердиться Емельян.

— А не проявлял бы — не взялся бы за это дело! — строго сказал Виктор, давая понять, что настала его очередь обижаться.

Повисла долгая пауза, в течение которой настоятель успел дважды мысленно вскипеть и дважды отойти. Затем он встал и подошел к пока еще иноку Ермолаю и обнял его.

— Ну прости. Прости, дорогой… Я же очень волнуюсь.

Так они и стояли несколько секунд — громадный Виктор и маленький пухлый настоятель с красным лицом.

— Бог простит. И я прощаю, — смиренно ответил инок.

— Да! И еще одно! — будто вспомнил Емельян, отстранившись от Виктора и посмотрев ему прямо в глаза. — Мандеи не признают Христа, считают его самозванцем. Так что будьте осторожны, Ермак…

* * *

С холодами, дождями, непогодой, заморозками всегда приходит уют. Инок Ермолай чувствовал себя в своей келье этакой букашкой в коконе. Пусть там хоть конец света за окном, а он в домике. Целый угол в келье «брата Ермака» занимала швейная машинка для кожи — подарок старшей дочери Маши. Тут же были сложены обрезки ремней, коробочки с иглами разных размеров, бобины с вощеными и армированными нитями, бутыль с машинным маслом, скорняцкие ножи и ножницы, металлические линейки, пузырь с резиновым клеем — все для починки и изготовления конской сбруи.

На отдельной тумбе, рядом с гладильной доской, стоял горшок с диффенбахией — подарком младшей дочери Даши.

Нет, он не забыл о них, о своих девочках. Они периодически навещали его и надеялись, что он все-таки когда-нибудь вернется.

«Ну, уже после Сирии…» — тяжело вздохнув, подумал Лавров, пока собирал рюкзак.

Первым делом Виктор достал из дальнего ящика кукри — нож непальских гуркхов с характерным профилем «крыла сокола» и заточкой по вогнутой грани. Затем — ручной тактический фонарь, которым можно не только светить в темноте, но и ослепить противника. Спальник. Мешок с термобельем, зеркальцем, бритвой, мылом и маленьким полотенцем. Комплект титановой посуды. Стальной термос на пару кружек зеленого чая. Навигатор, аптечку и противошоковый набор. Моток изоленты и моток шнура. Сухое горючее и две одноразовые зажигалки, два фальшфейера…

У батареи центрального отопления, в книжном шкафу за книжками, было сухо и тепло. Там лежал много лет рядом со старым авиабилетом один загадочный предмет и, наверное, слушал, как по трубам бежит горячая вода, а на тумбочке увядает домашний цветок. Виктор достал из-за книг кожаную суму, открыл ее и вытащил черный обсидиан правильной формы, похожий на древнерусский кирпич-плинфу.

Бесценная реликвия, оберег родной земли, секрет которого в монастыре знал только инок Ермолай, не единожды помогал журналисту в долгих и пространных беседах с настоятелем Емельяном. Виктор все-таки выучил арамейский и время от времени общался то ли с подголовным камнем Иешуа, то ли с самим собой. Но ни один богословский совет, который дал ему камень, не был пустым. Емельян уважал инока Ермака за его рассудительность, веру и знание Святого Писания. И прощал ему ироничное отношение к братии монастыря.

Да, этой ночью, терзая себя сомнениями, ехать все-таки или не ехать, Лавров порывался прильнуть к камню, чтобы спросить совета. Но что-то говорило внутри: «Это решение ты должен принять сам». И он решился…

Виктор долго держал плинфу перед собой в руках.

«Ну что, друг мой. Не могу я тебя оставить здесь. Если в наше время украли даже длань Крестителя из церкви… Порой собственный рюкзак надежнее всех дверей и замков мира».

Он аккуратно вернул черный камень в суму и спрятал глубоко в рюкзак.

Уже после обедни к центральным воротам монастыря Иоанна Русского вышел не инок Ермолай, а подстриженный, гладко выбритый мужчина в стеганой куртке, джинсах и дорожных ботинках на высоком прочном протекторе. Казалось, он стал еще выше и крепче. Мирское одеяние словно вдохнуло в него новую жизнь. Его спутница сестра Светлана невольно залилась румянцем. А настоятель отец Емельян, посмотрев на Лаврова, а затем на Светлану, почему-то загрустил:

— Помни о долге, чадо. И не греши… чрезмерно. — И тут же закашлялся.

— Благослови, отец! — только и ответил Виктор.

Емельян осенил Виктора крестным знамением.

— Благословляю раба Божьего инока Ермолая на дело православной церкви нашей во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

— Ну вот и все, — выдохнул Лавров. Но не тут-то было…

Высокая нота лошадиного «И-го-го!» донеслась из-за спины. Послушник Захар держал за повод маленькую гуцульскую кобылку Мелари.

— Ты чего это, окаянный! — в сердцах крикнул настоятель Захару.

— Да я что, отче! — оправдывался молоденький послушник. — Она сама меня сюда привела! Как чумная с утра.

— Проститься пришла! — воскликнул Виктор, подошел к кобыле, встал на колено и обнял свою любимицу за шею.

Она фыркала, топала копытом и терлась пушистыми ресницами о его щеку. Минутное прощание бывшего инока с кобылкой было настолько трогательным и будоражащим, что даже у настоятеля Емельяна в глазах стояли слезы.

— Ну, пора! — выпалил срывающимся голосом Виктор, поцеловал «гуцулку» в щеку, встал и зашагал прочь, кинув Светлане: — Пойдем, сестра!

Не оборачиваясь, они быстро вышли за ворота и через считаные минуты скрылись за холмом.

Глава 2

Фекла — дочь язычника

1

Эта зима выдалась небывало холодной. Почти каждую ночь было страшно выходить на улицу — ноги в тонких сандалиях мерзли. Но жители Иконии такого слова не знали — «мерзнуть». Страшно им было оттого, что пальцы на ногах и руках становились невероятно холодными и, казалось, вот-вот остановится сердце. Горожане болели через одного — кашляли, чихали, не могли дышать носом. Эта болезнь передавалась быстрее, чем бесплатные лепешки нищим в дни благодати.

Каждую ночь седели верблюды; правда, с первыми солнечными лучами их седина таяла, что не могло не радовать взволнованных хозяев. А кто-то из торговцев рассказывал: Бог настолько разгневался, что в глубине степей усыпал все белой мукой, мокрой и такой холодной, что можно лечь на нее и умереть… Да что говорить! Даже птицы улетели неизвестно куда! Это было похоже на светопреставление, о котором говорили древние.

И только старец Метушеллах, побывавший в рабстве у русов, где-то там, далеко за Боспором Фракийским, показал, как не умереть от холода, первым сделав глиняную печь. Но все равно это мало успокаивало. Бог явно за что-то гневался, и во что это могло вылиться дальше, не знал никто.

В тишине медленно засыпающего города слышались отдаленный треск костров и перебранки караванщиков, пригнавших верблюдов, груженных товарами, с берегов Тигра, Евфрата и Сирийского моря. Жадные беи не хотели платить высокую ночную пошлину за въезд, и по обыкновению караваны заночевали у стен города.

Девушка в шелковой куфии и длинной льняной рубахе до пят, озираясь, подошла к одному из добротных каменных домов и, прильнув к стене, маленькими шажками медленно приблизилась к резному узорчатому окну. Кожаные сандалии брата были непомерно велики ей и норовили соскочить с ноги, но она не сдавалась. Что заставило девушку из богатой семьи переодеться мужчиной, выйти из дому в кромешную тьму, да еще в такой холод, и, крадучись, словно злоумышленник, проскользнуть мимо ночных римских постов в район, где она ранее никогда не бывала?

Уже третьи сутки по Иконии ползли слухи, что в город тайно прибыл некий богослов, ученик Иешуа — Павел. Он, бывший раввин, гражданин Рима и дознаватель Иерусалимского синедриона, пошел против воли императора и примкнул к страшной секте христиан — стал учить, напутствовать и исцелять именем Господа. За вольнодумцем охотилась едва ли не вся Римская империя, но каждый раз он ускользал, будто умел проходить сквозь камень, убегать по воде, улетать по воздуху. Говорили также, что однажды ему удалось уйти от погони, превратившись в песок и слившись с пустыней. Конечно, лгут… А может, и не лгут?

Отец строго-настрого запретил Фекле думать и даже говорить об этом смутьяне. Но как не думать, когда людская молва разнесла, что благодаря Павлу старый торговец орехами, которого даже самые древние жители города знали незрячим, вдруг взглянул на мир молодыми, чистыми, как небо, глазами?

Присутствовать на мужских собраниях было строго запрещено, но дочка состоятельного и очень уважаемого горожанина стремилась попасть на проповедь, и это ей удалось, хоть и тайно, хоть и стоя за окном. И — о чудо! Она услышала голос Павла Тарсянина:

— Аввун дбищмайя ниткаддах щиммух

Тэтэ Мальчутух

Нэвэ совьянух эйчана дбищмайя аб пара…

Слова, которые все христиане мира назовут первой молитвой Господу, доносились из уст того, кто навсегда останется для верующих «языческим» апостолом, никогда не видевшим Иешуа, но заслужившим свой титул беззаветной верой и мудростью.

Слушая Павла, девушка дрожала. Нет, это был не холод. Впервые в жизни она почувствовала силу, силу духа, всем своим существом, каждой клеточкой своего тела.

Она родилась восемнадцать лун назад, и единственной, кто понимал «странноватую» Феклу, была ее мать, гречанка Аделфа, которая и дала дочери имя[6]. Но что могла знать девочка, выросшая в семье отца-язычника, который не признавал Христа и гневался всякий раз, когда жена упоминала о нем? Мало того, он возненавидел Аделфу за ее убеждения. И назвал одну из самых красивых женщин Иконии страшилищем. Дочку же называл по-своему: Фазият.

Аделфа украдкой учила дочь тому, что могла, но, на беду, ушла из жизни очень рано. Фекле было всего восемь лет, когда рабыня Сая прибежала из покоев матери со слезами на глазах и рассказала, что нашла Аделфу мертвой, упавшей с высокой кованой лестницы… С того дня девочка замкнулась, перестала играть с детьми и улыбаться соседям. Отец смотрел на нее как на товар и только ждал, когда Фекла вырастет, чтобы удачно выдать замуж.

Но сегодня Фекла почувствовала, что родилась заново. Азы, которые закладывала ее покойная мать, никуда не делись, и семена веры проросли мгновенно…

— Ха ля ляхма дсунканан юмана

Вущюкх лан хобэйн эйчана дап ах, нан щуклан хайявин

Ула тъалан лнисьюна, элля пасан мин бищя, —

беззвучно шептала юная иконянка вслед за Павлом.

Да, он был ее учителем, властителем ее чаяний, надежд на справедливость, веры в будущее и…

— Фазият! — послышался сердитый и властный окрик сзади.

Перед девушкой стоял ее жених — в римской тунике до колен и не к месту надетой на голову куфии.

— Что ты здесь делаешь? — возмущенно спросил девушку сын городского богатея. — Или ты забыла, кому должна принадлежать?

— Мустаф, я… — начала было Фекла, но он тут же перебил ее:

— Моей невесте не стоит так себя вести! Марш домой!

Он громко кричал, и его, конечно, услышали на тайном собрании христиан, но сюда уже неслась армада римских воинов. Не убежать, не скрыться. Легионеры, опытные в борьбе со смутьянами, перекрыли все двери и окна, ворвались на собрание и устроили кровавую расправу. Не обращая внимания на крики боли и ужаса, они били несчастных плетьми, вязали им руки, а самых непокорных убивали на месте. Не один короткий римский меч в эту ночь обагрился кровью.

Проповедника Павла с разбитым лицом и сломанными ребрами вывели на улицу.

— Что, бандит? Нового бога тебе захотелось? Бога?! — взвизгнул Мустаф и двинул бывшего дознавателя кулаком по разбитой диафрагме.

Павел вскрикнул от нестерпимой боли и лишился чувств. Двое римлян подхватили его под руки и поволокли в сторону городской префектуры.

Онемевшая от ужаса Фекла впервые в жизни увидела, как жестоко власть расправляется с непокорными. Этой ночью девушка поняла, что такой, как прежде, она уже не будет никогда.

* * *

Три дня и три ночи Феклу по доносу жениха не выпускал из дому отец, три дня и три ночи ей не пилось и не елось. И только губы тихо шептали: «И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…» Наконец девушка просто слегла.

— Это не опасно. Это просто тоска, — констатировал врач Зинэтулла.

— По жениху, — рассмеялся отец и снял охрану.

В тот же вечер изможденная Фекла услышала от рабыни, что ужасного смутьяна и богохульника Павла завтра казнят на рыночной площади.

Ночью, дождавшись, когда весь дом уснет, обессиленная Фекла быстро поднялась и, выйдя из дому, увидела за воротами двух римлян. Легионеры в блестящих касках, пестрых туниках, в полной боевой амуниции охраняли дом отца Феклы, уважаемого горожанина Бахи Челеби — скорее выход из него, нежели вход. Кусая губы, отважная девушка бесшумно подошла к калитке и услышала разговор легионеров.

— Вот, Ругус, служи доблестно, и будет тебе награда, — говорил римлянин постарше, полноватый, с небольшим брюшком.

— Ага, — недовольно откликнулся молодой воин с рыжими усами, — дождешься тут…

— Марс вознаградит нас, я тебе точно говорю! Я верю, что когда-нибудь заплатит с лихвой!

Фекла, закусив губу, беззвучно вернулась в дом. У нее созрел план, основанный на знании о том, как простоваты римские солдаты. Уже через две минуты она вскарабкалась на старый раскидистый кедр, стоявший как раз над ними.

— Я говорю тебе, — продолжал доказывать опытный воин молодому, — не гневи богов! Будь прилежен, проявляй бдительность, и Марс вознаградит тебя.

Вдруг прямо с неба на каменную кладку мостовой богатого квартала упала монета.

— Что это? — Ругус сделал два шага и нагнулся, чтобы посмотреть. — Золото! Корнелиус, золото!

Вторая монета упала рядом.

Ругус схватил и эту монету и посмотрел вверх. На старом кедре никого не было.

— Золото! Неужели правда? Вознаградил! Марс вознаградил!

Затем упала и третья монета, приведя молодого воина в раж. А его товарищ Корнелиус осмотрелся вокруг. Понятное дело, ночью на улицах никого не было. Он быстро подбежал к молодому и оттолкнул его:

— Ну-ка уйди! Это он меня вознаградил!

— Тебя-то за что? Мешок с дерьмом! — разозлился молодой воин и отпихнул товарища.

Завязалась потасовка. А находчивая Фекла, которая умело пряталась в кроне старого кедра, подкинула еще несколько золотых монет с изображением императора Тиберия. Ловко соскользнув вниз, она пробралась через калитку мимо дерущихся римлян, шмыгнула за угол и стремглав понеслась к префектуре.

* * *

Павел лежал в темнице уже четвертые сутки. Голод, холод, тьма. Жуткие кровавые раны от рассечений на бровях, сломанные ребра, синяки и отеки вокруг глаз… Как мелко все это по сравнению с величием мира и всеобъемлющими владениями Господа! Воля, неволя… Мудрец остается свободным и за решеткой.

Только однажды ему принесли воды. Сжалившись, очередной охранник быстро заскочил в темное затхлое помещение, поставил грубый глиняный кувшин на пол и, шепнув: «Пей!», поспешно ретировался, чтобы не навести на себя подозрения в сочувствии преступнику. А потом опять воцарилась тишина. Павел, совершенно обессиленный, полз к воде полночи. Еще ни один путь в жизни не казался ему таким долгим и мучительным. Достигнув цели, он протянул руку, но не рассчитал силы и опрокинул кувшин. «На все воля Божья…» — пролепетал апостол, откинулся на спину и забылся.

— Сегодня утром прибыл скороход из Иерусалима и сообщил волю царя иудейского Ирода Антипы. Предателя Шаула из Тарса казнить немедля! — радостно сообщил Павлу трибун Ангустиклавии[7], конный легион которого столько дней разыскивал проповедника.

— Слава Господу нашему! — отозвался Павел.

— Но ты не умрешь сегодня, — снисходительно добавил римлянин, будто облагодетельствовал пленника. — У тебя еще есть сутки, пока рабочие подготовят место казни.

— Что ж, будет время помолиться, — смиренно выдохнул бывший раввин.

— Я буду милостив, — самодовольно продолжил трибун, — позволю тебе выбрать самому. Как ты хочешь умереть?

— Строже или мягче карать за святотатство — это проконсул должен решать, сообразуясь с личностью преступника, с обстоятельствами дела и времени, а также с возрастом и полом преступника, — процитировал трактат Ульпиана Павел[8]. — А ты ведь не проконсул. Судя по одежде, ты всего лишь трибун.

— Ты прав, — захохотал римлянин, — я просто испытывал тебя.

— Разве это испытание? — с иронией спросил полуживой Павел. — Нет лучшего дара, чем умереть за веру, а вот жить убийцей — это испытание.

— Завтра тебе отрубят голову! — вскричал трибун.

— Я не боюсь, — спокойно продолжил пленник. — Бойся ты! Ибо сказано — не убий!

— Сумасшедший! Ты просто сумасшедший, — не выдержал офицер и выскочил из камеры как ошпаренный.

Да, это было днем. А теперь настала ночь. Последняя ночь Павла на этой грешной земле. Сейчас он лежал и вспоминал. Еще несколько лет назад он был таким же, как этот наглый и самодовольный трибун, когда допрашивал мать Иешуа Мириам, подругу Иешуа Мару… «Сумасшедшие! Безумные преступницы!» — говорил он им, и ничего от них не добился, а они… Они открыли ему дорогу в новую жизнь. Он полностью переродился и встал на путь истины.

«Как было бы хорошо показать этому молодому римскому трибуну путь к Господу. Спасти его. Эх, жаль, нет времени…»

Подумать только! На краю жизни Павел желал спасения души того, кто хотел отрубить ему голову. Но в этом и заключалась вся его жизнь. Скольких заблудших он уже спас! Скольких спасет своей последней проповедью перед казнью!

Тяжелый засов двери вдруг открылся. В темницу вошла молодая девушка в мужской одежде.

— Кто ты? — глухо просипел проповедник. Горло пересохло, он совсем не мог говорить.

— Я пришла, чтобы идти за тобой…

Фекла отдала охраннику последнее, что у нее было, — серебряное зеркальце, лишь бы увидеть того, чья молитва полностью изменила ее внутренний мир.

Из большой холщовой сумки девушка достала бутылку с вином и, откупорив ее, дала испить Павлу, поддерживая его голову. Сделав несколько глотков, он продышался и наконец обрел дар речи.

— Сказано: Господу Богу одному поклоняйся и Ему одному служи.

— Я пришла не поклоняться и не служить тебе, но идти за тобой, дабы поклониться и служить Ему…

Девушка неторопливо вынимала из котомки лепешки, козий сыр и финики, раздобытые по пути. Среди ночи отважная дочка состоятельного горожанина буквально ворвалась в дом своего учителя, старого Саклаба, и попросила еды. Сердобольный старик не отказал ученице и поделился тем, что у него было, дав обет молчать.

— Незачем за мной идти. Завтра меня казнят, — сухо сказал Павел, безучастно глядя на то, как его новая единомышленница колдует над нехитрой трапезой, выкладывая все на кусок чистой ткани.

— Завтра будет завтра, — рассудительно заметила Фекла, — а пока мы живы.

— Мы?.. — удивился Павел.

— Да, равви, мы, — спокойно ответила новая ученица.

Они говорили ночь напролет. Говорили обо всем. Нет, это была не проповедь Учителя. Скорее исповедь. Павел рассказывал о своем пути к Господу, как заблуждался и как прозревал, через какие испытания прошел и что чувствовал, когда пустынный ветер высушил его тело, но не поколебал душу, когда давным-давно камни Иконии убили его друга и брата во Христе прямо на его глазах во время проповеди. Но Павел, чудом выживший в тот злосчастный день, не отступился, и его вера стала только крепче.

Не было лишних слов, непонятных мудреных фраз. В сердце девушки рождалось то самое человеческое начало, которое развеивает иллюзии и в котором правда уступает дорогу истине.

— Ты не верь лицемерам, дочка. Не верь тем, кто говорит, что хочет умереть. Чем дольше человек живет, тем больше ему жить хочется. Но судят не по тому, сколько прожил, а по тому, что сделал. Я не боюсь умирать. Там ждет меня Господь, и я с чистым сердцем предстану перед ним.

Поднималась заря как предвестник казни, и Фекле было невыносимо горько оттого, что ей придется навсегда потерять этого великого человека, едва познакомившись с ним. Тому, чему он мог еще научить ее, нет цены. А глубина такова, что постичь ее не хватит и всей жизни…

Но что это?! Павел вдруг перестал вещать. Его глаза закатились, на губах выступила густая пена. Беспощадная болезнь, которую Павел называл «жало во плоти» и которую позднее назовут эпилепсией, преследовала его с детства и вновь нагрянула одним из своих ужасающих припадков. Откуда молодой девушке было знать, что это падучая? Решив, что учитель умирает, она с отчаянным воплем стала стучаться в дверь темницы. Только через несколько минут ленивый надзиратель щелкнул замком.

— Ну что, натешились? — нагло спросил заспанный римлянин, появившись в дверном проеме. Его полное лоснящееся лицо выражало недовольство.

— Помогите! Он умирает, — только и смогла сказать Фекла, показав на бьющегося в конвульсиях проповедника.

— И что? — поковырявшись в зубах, спросил страж. — Поприсутствовать? Его все равно сегодня казнят.

— Ему нужен врач! Скорее! — крикнула девушка человеку, у которого купила встречу с кумиром за серебряное зеркальце.

— А что у тебя еще есть? — спросил римлянин.

— Ничего, — сникла Фекла.

— А вот и не угадала! — засмеялся охранник. — У тебя есть ты!

Он сделал шаг вперед и приблизился к девушке, снова давая понять, на что намекает.

— Но у меня есть жених! — вспомнила Фекла.

— А мы ему не скажем! — азартно воскликнул римлянин, уже подступая вплотную.

Внезапно его взгляд окаменел, и в ту же секунду из кадыка его показался кончик железного копья. Сластолюбец замертво рухнул прямо под ноги девушке. За спиной у него стояли несколько мужчин явно не римского происхождения.

Ночью сочувствующие горожане, узнавшие о предстоящей казни Павла, спланировали дерзкое освобождение апостола, сняли несколько римских постов в округе и наконец добрались до темницы в префектуре.

— Кто ты? — спросил сухой как жердь бородатый икониец, убивший римлянина.

— Я Фекла, — просто ответила девушка, будто все должны были ее знать, и с тревогой посмотрела на Павла. — Он умирает?

— Нет, но может. Мы этого не хотим, — коротко ответил собеседник.

Он подошел к проповеднику, осмотрел его.

— Знаю… падучая. Выньте ему язык, чтобы не задохнулся, — скомандовал он своим товарищам.

Те быстро выполнили указание и, подхватив Павла на руки, стремительно вынесли из темницы. Девушка, еще не до конца понимая, кто эти люди, побежала вслед за ними.

— Что тебе надо, Фекла? — опять спросил тощий мужчина, остановив процессию.

— Я его ученица и не брошу его, — твердо ответила она.

— Хорошо! — тряхнул головой мужчина после короткой паузы. — Пойдем быстрее, только не отставай.

Семеро мужчин, четверо из которых несли Павла на импровизированных носилках из плаща убитого римлянина, быстро двигались к городской стене.

— Быстрее, скоро проснется легион, — вполголоса командовал тощий бородач.

Вдали раздался крик — это начальник караула обнаружил первый уничтоженный римский патруль.

Мужчины припустили бегом, за ними едва успевала Фекла. Вскоре вдалеке раздался топот множества ног. Но процессия с Павлом была уже возле городской стены, а там висела веревочная лестница. Четверо крепких мужчин без особого труда подняли исходящего пеной проповедника на самый верх ограды, когда из-за угла ближайшего дома показался стройный ряд римских легионеров.

— Римляне! — вскрикнула Фекла.

— Не успеют! Нас верблюды за стеной ждут, — скороговоркой ответил бородач.

Павел был уже по ту сторону стены, и пятеро мужчин, транспортировавших его по очереди, успели перебраться вместе с ним. А римляне меж тем подошли совсем близко.

— Араф! Полезешь последним, — скомандовал с ограждения тощий бородач своему товарищу, а сам протянул руку Фекле: — Давай!

Девушка стала взбираться на стену и вдруг услышала глухой удар и крик за спиной. Тот, кого звали Арафом, замертво упал у лестницы с гастой[9] в спине. Тут же два римских воина схватили девушку за ноги, ее рука выскользнула из крепкой ладони бородача.

— Фекла, держись! — крикнул тот и выхватил из ножен короткий меч.

— Руби! Руби лестницу! — кричала девушка, из последних сил цепляясь за веревочный подъемник обеими руками, и двое дюжих воинов не могли с ней ничего поделать.

Бородач замер в нерешительности. Действительно, единственный способ задержать римлян — обрубить веревочную лестницу ценой свободы Феклы. И девушка это понимала.

— Руби-и-и! И беги-и-и-и! Спасайтесь! — повторила она.

Камень из пращи, выпущенный кем-то из воинов легиона, цели не достиг, но вывел бородача из состояния ступора. Он с остервенением принялся рубить плотные веревки лестницы. Через несколько секунд, пожертвовав собой, Фекла спасла беглецов и упала вниз вместе с повисшими на ней легионерами.

Бородач, стиснув зубы, соскочил на другую сторону ограды. Здесь его единомышленники успели крепко привязать Павла к верблюду.

— Вперед и не отставать! — велел бородач и, резво вскочив на своего верблюда, пришпорил его пятками.

Вереница начала постепенно набирать скорость.

За стеной Иконии послышалось: «Погоня, юг!» Это один из легионеров, чтобы не терять времени, извещал соседей о том, что предстоит римской коннице. И соседи сделали то же.

«Погоня, юг! Погоня, юг! Погоня, юг!» — разнеслось по городу и вскоре затихло вдали.

Никакой лошади, даже самой резвой, не угнаться за верблюдом. На вид медленный и неповоротливый дромадер, набравший скорость, с его выносливостью и врожденной приспособленностью к пустыне, становится недостижимым. И когда римская конница через пять минут выехала за центральные ворота Иконии, хвастливый трибун, который возглавлял легион, увидел вдали лишь маленькое облако песчаной пыли. Догонять Павла и его единомышленников было бесполезно.

2

Павел очнулся ровно в полдень и, не открывая глаз, пытался определить, сколько сейчас времени и долго ли осталось до казни.

В его еще затуманенном мозгу стоял отчетливый образ каменного мешка, вечного полумрака или кромешной тьмы, хоть выколи глаз… Глаза… что с ними? Их надо открыть. Усилием воли он поднял веки, но так и не определил, где же он находится. На его лице лежал кусок полотна.

«Светло. Свет пробивается сквозь холст на лице. Должно быть, меня уже принесли к месту казни и ждут палача, — думалось проповеднику. — Но почему так тихо? И ветер… в ушах ветер… А может, меня уже казнили и положили отрубленную голову в матерчатый мешок, поэтому я и вижу это полотно? Не болтай ерунды! — строго ответил Павел самому себе. — Голова не живет вне тела. А душа? Может быть, моя душа уже покинула бренное тело и…»

Не гадая дальше, Павел снял куфию, которая полностью укутывала его лицо. Должно быть, кто-то специально его накрыл, чтобы песок не задувало в ноздри и рот. Павел на удивление легко поднял голову. Вокруг расстилалась пустыня. В небесной лазури не было ни облачка, и яркое солнце хоть и плыло по-зимнему низко, жалило немилосердно.

По соседству с Павлом лежал молодой, но крепкий навьюченный верблюд и, надменно хлопая ресницами, жевал жвачку. Чуть поодаль у своих верблюдов сидели несколько мужчин, одетых во что попало. Кто-то был в обычной одежде простолюдинов Иконии, кто-то в римских туниках с головными платками, кто-то в арабских куфиях в сочетании с какими-то странными штанами и короткими рубахами. Такие рубахи проповедник видел только на заморских купцах, приплывавших в странных лодках по морю. Все они сидели по-турецки и, едва шевеля губами, беззвучно молились — кто как мог. На арамейском, на иврите, на греческом. Какая разница? Они просили помощи у Бога. Какого? Разве это было важно, когда на кону стояла человеческая жизнь?

Как только один мужчина увидел, что Павел пытается сесть, он тут же сорвался с места и подбежал к нему. Это был тот самый тощий бородач.

— Слава Всевышнему! Мы уже думали, ты не вернешься…

Павел ничего не ответил, только посмотрел на бурдюк, притороченный к спине ближайшего верблюда. Бородач, поймав взгляд проповедника, мигом снял мягкий сосуд с водой и поднес ему. Павел пил жадными глотками, словно боялся, что его вот-вот отнимут, а бородач отчитывался о том, что случилось, хотя никто его об этом не просил.

— Я, Ариан, сын Фатха, и мои друзья хотели попросить прощения у богов… у Бога, но не знали как. А тут пришел ты… в Иконию. Тебя поймали, и мы решили тебя спасти и уйти вместе с тобой из Иконии потому, что мы… — смущенно рассказывал бородач.

Павел слушал своего робкого собеседника, глядя на его товарищей, и даже не представлял, что несколько часов назад совершили эти люди, чтобы вырвать его из лап римлян.

— …а потом мы убили стражу и еще римских патрульных, которые… Ну, в общем… Это мы тебя сюда привезли, — с глубоким выдохом закончил свою речь Ариан.

— Где та иконийка, что была рядом со мной? — наконец спросил Павел.

— Фекла? Она… Ее поймали римляне, когда мы бежали, — более спокойно произнес бородач. — Наверное, сегодня ее казнят вместо тебя. Но если бы не она, мы бы не сбежали… не успели бы…

Гримаса боли исказила лицо Павла. Но болело не «жало во плоти» — болела душа.

— Ты это… ложись. А помолимся потом, — сбивчиво предложил Ариан.

Но Павел не слушал его. Он молча встал, будто и не было никакого припадка, и направился к ближайшей горе.

— Ты хочешь уйти? — спросил бородач. — Так подожди. У нас тут…

Ариан сделал жест одному из товарищей, и тот принес небольшую холщовую суму.

— Вот. Это твое… Мы нашли это в префектуре, в комнате охраны.

Лицо Павла будто окрасилось ореолом. Он бережно достал из сумы черную плинфу, долго смотрел на нее, поглаживая ссохшейся обветренной рукой, а потом, не говоря ни слова, двинулся на вершину холма. Воздев руки с подголовным камнем к небу, он произнес на арамейском:

— Верую, Господи!

* * *

Строптивая Фекла. Непокорная дочь. Неверная невеста. Безбожница и смутьянка.

Досточтимые горожане, которые еще недавно улыбались прекрасной дочке уважаемого Бахи Челеби, приветствовали ее глубоким поклоном и желали всех земных благ, теперь бесновались на площади.

— Сжечь ее! Сжечь! Безбожница! Чудовище!

О, эти убеждения! Пир лицемерия. Они подчас сильнее дружбы, любви и даже голоса крови. Как проклятие, как страшная болезнь, они превращают толпу в стадо, матерей — в фурий, а отцов — в извергов. Они рушат семьи и предают забвению предков, разбивают сердца и губят души.

— Сжечь ее! Сжечь! Ей не место среди нас! — кричала безумная толпа на площади.

— Сжечь ее! Сжечь! — кричали отец и бывший жених.

Фекла, избитая, окровавленная, оплеванная некогда верными друзьями, стояла у столба, к которому была привязана.

Услужливые рабочие, еще недавно строившие беседку для дочки богатого горожанина, аккуратно выкладывали хворост и дрова у самого подножия эшафота. И не было ни слез, ни криков о пощаде. Посиневшие от холода губы девушки лишь шептали: «Веруй, и спасешься…»

В упоении своей жестокостью и жаждой кровавого зрелища никто и не заметил, как в считаные минуты небо заволокли черные тучи и на рыночную площадь Иконии упала тень. Никто и не заметил, что в радиусе десяти стадий[10] отсюда день оставался светлым и солнечным.

Римские легионеры окружили место казни плотным кольцом. С уложенного костра начал подниматься едкий густой дым, и первые языки пламени коснулись деревянного настила под ногами Феклы. Тело девушки, привязанной к столбу, выгнулось дугой. «Веруй, и спасешься!»

Гром, оглушающий и страшный, перекрыл дикие вопли зрителей. Молния ослепила первые ряды пришедших на казнь. Поток воды — не дождь, не ливень, целое море воды рухнуло с небес на проклятое место, в мгновение ока затушив разгорающийся под эшафотом костер.

Жаждавшие крови зрители с воплями ужаса кинулись врассыпную, но потоки воды сбивали их с ног и несли в разные стороны от площади. Только римские легионеры, сдвинув щиты, нерушимой стеной стояли в оцеплении места казни. Но возмездие не обошло и их…

Доселе невиданный град величиной с человеческую голову посыпался из белой тучи, пришедшей на смену черной. От страшных ударов, будто из гигантской пращи, солдаты стали падать на землю один за другим. И те, кто падал, уже не вставали. Паника охватила стройные ряды римлян. Они, как и зрители несколько минут назад, бросились бежать. Первым умчался их отважный трибун Ангустиклавии. Уже никому не было дела до безбожницы Феклы, и никто не увидел, как место у столба опустело. Только в ушах старого безногого нищего, единственного оставшегося на площади и не тронутого возмездием с небес, стояли слова мученицы: «Веруй, и спасешься…»

* * *

— Живее, старичок Лури, а то в следующий раз есть не придется.

Одинокий дромадер, не менее старый, чем его хозяин, вразвалочку топал по песку. Икония уже еле-еле виднелась где-то позади, сливаясь с горизонтом. На спине у «дедушки пустыни» сидели двое — миловидная девушка в мужской одежде и пожилой, очень сутулый мужчина с коротким хлыстиком в морщинистой руке.

Старый Саклаб, наставник и просветитель Феклы, сохранил преданность своей ученице.

Он не стоял на площади, в вожделении ожидая казни, а скрепя сердце наблюдал за чудовищной вакханалией зла, сжимая в кулаке свой языческий амулет, обращаясь к неведомым высшим силам.

— О, Ярило… шанс… дайте ей шанс. Она никому не делала зла. Она не должна умереть. Не должна.

И когда страшный ураган смыл толпу и разогнал римлян, Саклаб, улучив минуту, пробрался к Фекле, разрезал веревки и увел девушку. Вот уже третий час они медленно колыхались в седле на старом верблюде Лури, единственном сокровище учителя Феклы.

— Я отвезу тебя в Алеппо, — вдруг сказал старый Саклаб, и это были его первые слова после спасения Феклы, — там живет мой друг Май. А может, уже и не живет… Но все равно отвезу. Там спокойнее.

— Отвези меня в Антиохию, — твердо сказала девушка. — Павел придет туда.

— Тебе мало того, что случилось с тобой из-за него? — рассердился старик.

— Я должна идти за ним! — упорствовала Фекла.

— Откуда ты знаешь, что он там?

Фекла пожала плечами:

— Просто знаю, и все…

— Ну что ж, Антиохия — значит, Антиохия, — тяжело вздохнул старый учитель и развернул верблюда в совсем другую сторону…

Глава 3

Маалюля

1

— Красивая легенда, — вздохнула Светлана, — и вера, и сила, и бессилие, и любовь… даже любовь.

— Почему легенда? — удивился Виктор, немного обидевшись на то, что его рассказ сочли лишь сказкой.

Лавров и Соломина шли в монастырь Святой Равноапостольной Феклы через живописное ущелье, окруженное высоченными, казалось, упирающимися в небо горами, где были рассеяны гроты и скиты отшельников, которые когда-то здесь обитали. Тысячи лет человек приходил сюда для покаяния, молитвы и просто отдохнуть душой, путешествуя по родине христианства — Сирии…

— В летописях все не так, — отвечала Соломина Виктору.

— Ты, наверное, забываешь, что летописи тоже пишут люди, — с улыбкой сказал Лавров.

— В смысле? — удивилась девушка.

— Где уверенность, что какой-нибудь дядя, наделенный властью, не диктовал летописцу эту историю так, как выгодно ему? Сколько наша новейшая история претерпевала правок только за последние… ну, скажем, двадцать лет? По чьей вине? По вине политиканов, кричащих о справедливости и правде. А правда у них своя.

— Но ты же не думаешь, что святые старцы, создававшие летописи, лгали? — возмутилась спутница.

— Я не думаю, я знаю…

— И это мне говорит инок Ермолай из монастыря Иоанна Русского? — почти прокричала Светлана, отчего несколько сизых голубей, сидевших в горных нишах, взлетели со своих мест и с недовольным воркованием перебрались на другие пустоты между камнями.

— Сейчас я прежде всего журналист и следопыт. К тому же я здесь уже был, — спокойно ответил Виктор. — Поэтому настоятели, и твой, и мой, обратились ко мне, а не к кому-то другому.

Светлана долгим испытующим взглядом смотрела в глаза Лаврову. Безусловно, мужчина он сильный и смелый. Но кто же он на самом деле? Верить ему или остерегаться? Смешанные чувства — он все-таки оставался для нее загадкой. То он говорит как мирянин, то как монах. И вот опять…

— Смирись, сестра, — елейно протянул Виктор. — Пойдем, милая, и да поможет нам Бог…

* * *

Они прибыли в Маалюлю утром. Лавров — под видом бизнесмена, Светлана — в качестве его переводчицы с арабского и на арабский. В последние годы, путешествуя по любой воюющей стране, лучше не говорить, что ты журналист, и это, возможно, сохранит тебе жизнь.

Виктор помнил Маалюлю двенадцатилетней давности — маленькую, тихую, спокойную, изумительную в своей доисторической красоте. Да, тогда в начале нулевых, казалось, здесь остановилось время. Крохотные, будто игрушечные домики, скудная растительность, но при этом — потрясающая энергетика мира, не загаженная рекламными трюками предприимчивых воротил, навязчивым сервисом наглых торговцев. Никакой агрессии и злобы, никакого ощущения безысходности и полного краха. Именно здесь бо́льшая часть населения разговаривает на том самом арамейском, на языке Христа, поэтому и называют они свой город нежно — Маалюля, а не как принято — Маалула.

Но теперь война пришла и сюда.

Свежие развалины христианского монастыря Святых Сергия и Бахуса встретили Виктора и Светлану безлюдными кельями с расстрелянными фресками. В Сирии часто можно увидеть иконы, где надписи греческие, а текст Евангелия — на арабском. Такого сочетания роскошного орнамента и каллиграфии, наложенных на греческую иконопись, не найдешь даже на причудливых иконах Западной Украины. Виктор хранил все это в памяти еще с первого посещения Маалюли, когда снимал здесь эксклюзив. Но сегодня… резиденция епископов Евтихия и Маркиана, которые по крупицам создавали символ христианской веры, была практически полностью уничтожена. Величайшая реликвия мира, построенная в IV веке нашей эры, была утеряна безвозвратно.

«Изуверы… — желваки Виктора заходили, — варвары… твари… Слов не нахожу…» А вслух произнес:

— Так! В церкви матом не крыть!

Это было сказано настолько серьезно и твердо, что Соломина смутилась.

— Да я вообще не ругаюсь матом! Как можно… — начала оправдываться девушка.

— А я не тебе. Я себе…

Виктор давно заметил, что Светлана, в силу того, что воспитывалась достаточно строго, многие вещи воспринимала буквально. Для молодой, но взрослой женщины это было очень неестественно и достаточно забавно. Поэтому его ироничная натура постоянно требовала проверки этой забавной особенности. Девушка же училась жизни по-новому — мирской жизни с ее интеллектуальными лабиринтами, знакомилась с ироничной закваской собеседника.

Дверной проем заставил высокого Лаврова согнуться в три погибели. В такое место не получится зайти мимоходом, как в церковь с высокими дверями-воротами.

— Здесь была икона святых Сергия и Бахуса, — сказал, остановившись, Лавров, глядя на пустую потрескавшуюся стену при входе. — На конях. Сергий в розовой рубахе на рыжем коне и в зеленом плаще, Бахус — в красной рубахе и таком же красном плаще, на вороном жеребце…

— Откуда ты знаешь? — удивилась Светлана.

— Весь мир знает. И религиозный, и научный.

— Весь мир знает, а я не знаю, — фыркнула Соломина.

Лавров изобразил удивление:

— Скажите, уважаемая, вы давно с Марса?

— Заноза, — буркнула девушка.

Но Виктор уже шел дальше и вполголоса комментировал, чего не находил по памяти.

— Вот здесь раньше были иконостас и центральный алтарь. Иконостас создан иконописцем Михаилом с Крита специально для этой церкви в начале XIX века… — Виктор настолько увлекся, что стал активно жестикулировать. — Все святые на иконостасе были в шелковых одеждах с золотыми нитями. Такие тогда носили в Дамаске…

— Где-то я подобное видела, — стала припоминать Соломина.

Виктор опять удостоил спутницу ироничным взглядом, и она насторожилась.

— Картину «Юдифь» Густава Климта знаешь? — с неожиданной серьезностью спросил он.

— Точно! Отец Лука в монастыре показывал репродукцию, когда учили иконопись.

— Ну вот! — облегченно выдохнул Виктор. — Хоть что-то знаешь.

— Это ты типа дразнишься? — завелась Света.

— Нет, типа фигею с тебя, — в тон девушке ответил Виктор и опять ушел в глубины своей памяти.

Перед ним всплывал весь его документальный фильм, который тогда сразу же купили англичане для одного из спутниковых каналов. Виктор частично вспоминал свои стенд-апы[11] двенадцатилетней давности.

Алтарь был полукруглой формы, с бортиком высотой со спичечный коробок. Такая форма — наследие языческих алтарей. В полукруглых языческих алтарях посредине или сбоку всегда имелось отверстие, чтобы кровь жертв стекала вниз. У алтаря церкви Сергия и Бахуса тоже имелась треугольная выемка, куда в дохристианскую эпоху стекала кровь жертв богу Аполлону.

Алтарь слева был посвящен Богоматери. Его основание походило на колонну. Сень над алтарем поражала красотой. По ее углам были изображены четыре евангелиста со своими символами. На синем своде, заполненном золотыми небесными телами, с одной стороны был изображен Христос, напротив него — Богоматерь.

А вот тут находились иконы «Распятие» и «Тайная вечеря» шестнадцатого века. Необычно расположение Христа на «Тайной вечере». Он, следуя восточным традициям, как хозяин, стоял у двери или очага и прислуживал своим гостям-апостолам; форма стола, за которым они сидели, напоминала форму центрального алтаря церкви. Надписи на этой иконе были на арабском языке.

На другой иконе Иоанн Креститель — с ногой, положенной на ногу, указывающий левой рукой на арабскую вязь, — не мог не вызвать улыбки: уж больно его изображение напоминало картинки из «Тысячи и одной ночи». Слева от центра иконостаса висели две иконы XVII века — дар генерала Владислава Андерса, командующего польской армией, сформированной в СССР в 1941–1942 годах. Генерал два месяца лечился в Маалюле в 1943 году, был исцелен и прислал из социалистической Польши эти иконы…

Но нет больше алтаря, посвященного святым мученикам и Богоматери. От дивного некогда иконостаса остались лишь обломки…

— Откуда ты все это знаешь? — удивлялась Соломина.

— Энциклопию читал, — опять ушел в иронию Виктор, намеренно коверкая слово.

— Да ну тебя… — обиделась девушка.

Легкий шорох где-то за стеной полуразвалившегося храма насторожил Лаврова. Он замер, схватил Светлану за руку и приложил указательный палец к губам, давая понять, что нужно помолчать. Он явственно слышал звук шагов, и уже не было сомнения, что в развалинах монастыря за ними кто-то следит. Соломина легким кивком головы показала, что слышит то же, что и ее спутник.

— Не шевелись. Я мигом… — шепнул Лавров Светлане на ухо и, отпустив ее руку, бесшумно скользнул вдоль стены. Через дыру, проломанную снарядом, он увидел быстро передвигающуюся фигуру в черном.

Лавров, пронесший навыки разведчика через всю жизнь, даже при своих внушительных габаритах стремительно, но беззвучно последовал к выходу из храма. Черная фигура была быстрой, но Виктор в свои сорок с достаточным «хвостиком» лет превосходил шпиона в скорости. И все же он понял, что до выхода из монастыря догнать загадочную фигуру не успеет. Оставался последний шанс — огорошить беглеца. Виктор остановился и громко крикнул: «Стой!» Эффект от звука, который, наверное, слышали за пару кварталов отсюда, был невероятный.

В ту же секунду человек в черном остановился и обернулся. Это была женщина. Она резко взмахнула рукой. Интуиция разведчика спецназа сработала молниеносно. Виктор глубоко просел на правую ногу и ушел в сторону. Тонкий длинный кинжал, который в него метнула эта дама, ударился о кирпичную стену и разломился пополам.

— Ах ты ж б… бабушкина радость! — проворчал тот, кто еще вчера был иноком.

Не теряя времени, он взвился, на мгновение замер, а затем полетел вперед, будто ракета, у которой сработал маршевый двигатель. Десять метров до врага — не расстояние, когда обладаешь большой взрывной скоростью. Хорошему спецу ничего не стоит обогнать спринтера-рекордсмена и на первых двадцати метрах.

Виктор никогда не бил женщин, но в воюющей стране — или ты, или тебя. Он уже был рядом с метнувшей нож, но незнакомка обмякла и, обернувшись, упала на колени.

— Не убивайте меня, мистер! Прошу вас. Я ни в чем не виновата! — залепетала она на очень плохом английском.

— Отлично, — ответил Виктор, — а что, мне тебя поцеловать?

— Не убивайте меня, мистер! Прошу вас. Я ни в чем не виновата, — повторила женщина, и стало ясно, что английским она не владеет, просто выучила несколько фраз, как мантру, на всякий случай.

— Кто ты и зачем преследуешь нас? — спросила Светлана на арабском, подойдя к месту событий.

— Вы не террористы? — с надеждой спросила сирийка.

— Ты понимаешь, что чуть не убила его? — разозлилась Соломина и замахнулась было, но Виктор перехватил ее руку:

— Света, лучше переводи.

— Что вы здесь делаете? Почему хотели убить меня? — как можно спокойнее произнес Виктор.

— Я тут, чтобы поесть… найти поесть… Дети… голодают. Трое…

Женщина, видимо от переизбытка эмоций, плашмя упала на каменную дорожку храма и разрыдалась.

Виктор и Светлана подняли сирийку и отвели вглубь монастыря.

— Мы спокойно жили здесь, в Маалюле, в своих домах, со своими детьми и стариками, никого не трогали, — сквозь слезы тихо рассказывала «экстремистка», еще пять минут назад метнувшая нож в Лаврова.

Это была молодая женщина с живыми, черными, как маслины, глазами, в длинной до пят черной мужской рубашке и такой же черной куфии.

Беда случилась два месяца назад, когда восьмого сентября на рассвете в городок вошли боевики «Джебхат ан-Нусры»[12], но несчастная сирийка, которая жила возле монастыря Святых Сергия и Бахуса, переживала все, как будто это случилось вчера. Она была близка к истерике.

— Ну не плачь, не плачь, милая, — перевела слова Лаврова на арабский Светлана, обняв ее за плечо, и тут же добавила от себя: — Сейчас ничего не бойся. Мы рядом, мы сильные.

Женщина действительно как будто успокоилась, посмотрев сначала на Соломину, а затем на Лаврова. Они, скорее всего, были первыми, кто за эти два месяца пытался ее утешить.

— Как тебя зовут? — спросил Виктор.

— Ита Вахба, — шмыгая носом, ответила случайная собеседница.

В тени одного из близлежащих домов Виктор разливал из походного термоса горячий мате.

— Попробуй. Очень помогает… от слез, — предложил он женщине, отхлебнув из своего стаканчика. — Ты такого точно никогда не пила.

Весь багаж он, конечно, оставил в гостинице, но неизменная легкая заплечная сумка, которая видела, пожалуй, все континенты, содержала самое необходимое. В том числе и термос с горячим мате.

Взбодрившись после этого достаточно крепкого зеленого напитка, Ита взяла себя в руки и продолжила рассказ.

— Мы не можем понять, что произошло. Они врывались в наши дома, поджигали их, а также магазины, лавки. Все наше имущество они разграбили, все взяли. Стариков убивали, и женщин тоже, детей выгоняли на улицу. Они резали всех, кто попадался им на пути!

— И мусульман? — удивилась Соломина.

— И мусульман, и христиан.

— Мусульмане убивали мусульман? — недоверчиво переспросила Светлана.

— Боевики — не мусульмане. Они звери! Без роду и племени, — был ответ.

— Скажи, Ита, — перешел к главной теме Лавров, — ты, случайно, не знаешь, в этом монастыре служил протоирей Иеремей…

— Знаю. Хороший такой человек, большой, умный… Наверное, как ты, — отвесила неловкий комплимент Виктору Ита.

— Спасибо, Ита… Где Иеремей сейчас? — нетерпеливо спросил Лавров.

— Он был здесь, когда монастырь разрушили, помогал уезжать христианам. А потом куда делся — не знаю… Может, и нет его уже…

Да, так случилось, что все христиане, проживавшие в Маалюле, покинули свое жилье — ушли неизвестно куда. А как прекрасно играли оркестры в праздник Пасхи! И все православные шли в монастыри, за которыми словно бы присматривала статуя Христа, возвышающаяся над городом. «Совсем как в Рио-де-Жанейро, — думал Лавров тогда, в 2001 году. — Бережет своих детей…»

Теперь тот же Христос с тоской взирал на опустевшую Маалюлю, будто спрашивал: «Что же вы наделали, дети мои?»

Виктор и Светлана помогли сирийке, чем смогли, — купили пару банок мясной тушенки и крупу, после чего отпустили с миром, а сами направились в монастырь Святой Равноапостольной Феклы на другой конец города.

— Уж они точно должны знать, где настоятель, — с надеждой сказала Светлана.

— Все монахи разрушенного монастыря Святых Сергия и Бахуса, наверное, либо перебрались в Баб Тума — христианский квартал в Дамаске, либо вообще ушли в Ливан от греха подальше, — предположил Виктор, завернув в какой-то закоулок.

— Ты так хорошо Сирию знаешь, будто здесь рос, — похвалила его Светлана.

— Да-да, ты разве не знала? Я вырос в христианском квартале Борщаговки, — ответил журналист с нарочитой серьезностью.

— Борщаговка, Борщаговка, — бормотала Соломина, пытаясь вызвать из памяти незнакомое название. Потом не выдержала и взяла в руки навигатор.

Виктор встал за спиной у девушки, нависая над ней.

— Это тут недалеко, пешком — через Турцию, Болгарию, Румынию, Молдову и прямо в Киев. Всего пять тысяч четыреста километров.

— Да иди ты, — фыркнула девушка, спрятала навигатор и двинулась вперед.

— Сестре не должно говорить такие слова, — наставительным тоном произнес Лавров.

— Ты не монах! Ты Вельзевул! Змей-искуситель! — покраснела Светлана.

— Не греши в сердце своем, ибо сказано… — начал Виктор, словно на исповеди.

Соломина остановилась и пристально посмотрела в глаза Виктору. Да. Этот мужчина нравился ей, и она ничего не могла с этим поделать.

— Ты знаешь, кто ты? Ты — липовый инок!

— Да нет, сестра. Не липовый. Самый что ни на есть дубовый…

Девушка не выдержала и расхохоталась, и эхо ее звонкого смеха словно окатило близлежащие дома. Может быть, так молодая монахиня превращалась в любящую женщину, но она почти забыла, для чего сюда прибыла.

2

— Гора Каламун раздвинулась, образовав очень узкий проход, по которому Фекла выбралась к селению Маалюля. Святая так и осталась жить здесь неподалеку, в маленькой пещерке, вокруг которой со временем образовался монастырь ее имени, — так сказано в писаниях! — доказывала Светлана Виктору. — А ты мне тут про каких-то верблюдов рассказываешь!

— Послушай, Свет, — засмеялся Лавров, в очередной раз поддразнивая девушку, — а ты веришь в то, что сказала? Гора раздвинулась… Как такое может быть?

— Значит, тебе врать про Феклу можно, а мне нельзя? — снова вспылила Светлана и обернулась к Виктору.

— Ч-ш-ш, — вдруг произнес Лавров и покраснел, глядя куда-то за спину Соломиной.

— Молодые люди! У нас здесь не шумят.

За Светой стояла пожилая женщина, вся в черном; ее голова была плотно обвязана таким же черным апостольником — платком с вырезом для лица, ниспадающим на плечи и покрывающим равномерно грудь и спину. Она грозно смотрела на шумную парочку. Лавров и Соломина не заметили, как в своих спорах подошли к самому монастырю Святой Равноапостольной Феклы.

— Простите нас, матушка Пелагея, — обратился к ней Лавров, — но мы по делу Божьему, и люди совсем не лишние, не праздные. Просто молодые.

Виктор смотрел то на игуменью, то на статую Божьей Матери, возвышающуюся над монастырем прямо на скале и прошитую автоматной очередью.

— Лишних людей не бывает. Бывают длинные языки, — проворчала настоятельница монастыря. — Пойдемте, раз у вас ко мне дело…

В светлице пахло елеем, было тепло. Виктор и Светлана расположились на деревянных стульях напротив Пелагеи.

— Итак, инок Ермолай, вы утверждаете, что прибыли из далекого монастыря на Украине?

— В Украине, — поправил настоятельницу Виктор-Ермолай.

— И вам нужен протоирей Иеремей?

— Именно так, — смиренно ответил Виктор, в его глазах можно было прочитать боль и раскаяние всех грешников с начала новой эры.

Просить надо так, чтобы человеку, которого просят, стало неудобно перед просящим.

Однако Пелагею не так просто было сбить с толку.

— Где-то я вас видела, — заметила она, пристально глядя на Лаврова.

— Ну, мало ли похожих людей?

— Да, похожих, — будто осенило игуменью. — Вы похожи на одного журналиста…

Пелагея не ошиблась. Она имела на диво хорошую память. Виктор был в монастыре в начале нулевых, писал «синхроны» для своего очередного документального фильма и задавал многим монахиням каверзные вопросы.

«Каверзные вопросы для монахинь — это все равно что непристойные предложения. Особенно для молодых. Они сразу пугаются и отказываются общаться, — думал Лавров. — А память у матушки действительно хорошая. За эти годы сколько здесь народу перебывало?»

— Вы журналист? — еще раз спросила Пелагея.

— Был когда-то, но… неисповедимы пути Господни, — смиренно ответил Виктор-Ермолай.

— А какое у вас дело к настоятелю Иеремею?

Матушка Пелагея смотрела Виктору прямо в глаза. Ему впервые в жизни казалось, что он еще не успел подумать, как не проговориться, а она заранее знала его ответ и просто развлекалась с ним.

«Терпеть, инок! Чего расползся, как квашня? — сам на себя злился Виктор. — Чего дрожишь, как салабон, бача?» Казалось, нервы Виктора настолько обнажились, что с него слетела вся шелуха жизненного опыта. Он словно пришел на первое занятие в школу разведки — маленький, смешной, но с зашкаливающими амбициями. Ох и глаза были у этой настоятельницы!

— У нас к нему письмо от настоятеля Емельяна, — наконец нарушил молчание Виктор.

И это было чистой правдой. Емельян не мог отправить инока Ермолая к своему брату во Христе без послания.

«Ну давай же, раздупляйся, тетушка! — говорил внутри инока Ермолая Виктор Лавров. — Я тебя прошу, не прогони беса».

В тяжелые минуты психологической борьбы Виктор, по обыкновению, успокаивал себя ироничными, не всегда приятными для обывательского уха словами. А сейчас, когда в нем самом боролись двое — инок Ермолай и мирянин Виктор Лавров, — постоянно выигрывал то один, то другой.

«Накажет тебя Господь, грешник. Ох, накажет за мысли твои окаянные», — вздыхал инок Ермолай.

«Да отвали, дедушка. Сам же не рад будешь, если спалят…» — отвечал самому себе бывший афганец Виктор Лавров.

— Ну что ж, думаю, вам можно верить! — торжественно объявила Пелагея, хорошенько поразмыслив.

Светлана и Виктор облегченно вздохнули.

— Но где находится протоирей Иеремей сейчас, я не знаю, — добавила Пелагея.

«Ну вот, приплыли! — подумал Виктор. — Что ж ты мне мозги тут пудришь, матушка, мать твою так!»

И тут же прикусил язык, наказывая себя за такое кощунство. Все-таки время, проведенное в мужском монастыре, не прошло для него даром.

— Сейчас нам принесут трапезу, а затем я проведу вас по территории нашего монастыря, — тоном, не терпящим возражений, объявила матушка.

В Маалюле остались лишь мусульмане и сорок монахинь, присматривавших за воспитанницами своего приюта.

Девочки-сироты учились в монастыре Святой Феклы грамоте, осваивали в местной мастерской искусство церковной вышивки, бисероплетения. Во время нападения боевиков «Аль-Каиды» маленькие дети так же, как две тысячи лет назад, прятались в пещере, где молилась и укрывалась, прося избавления от напасти, святая Фекла.

Лавров шел вслед за Пелагеей, одновременно слушая ее и размышляя.

«Что это — профессия или призвание? Нет! Это состояние души! Высшая степень человеколюбия: рискуя выгореть, теряя душевные силы, изо дня в день нести свой тяжкий крест до глубокой старости. Сколько еще таких людей? И не обязательно в храме. Они живут, умудряясь не приносить с работы чужую боль, и при этом остаются людьми. Учителя в школах для детей с ограниченными возможностями, врачи психиатрических клиник, медсестры хосписов, христианские монахини в мусульманских странах…»

Миссионерский подвиг настоятельницы был отмечен золотым наперсным крестом от патриарха. Но она не возгордилась, а продолжила свое честное служение Богу и людям.

— Вот, что и требовалось доказать! — прервала размышления Лаврова Светлана, которая все это время была рядом.

— Что? — переспросил Виктор, отвлекаясь от мыслей о вечном.

Соломина и Лавров уже поняли, что матушка Пелагея на русском не знает ни слова, поэтому девушка говорила, ничего не опасаясь.

— Мужской монастырь опустел, а женский — нет. Мужики в кусты, а бабы остались! И так всегда! Вам бы только под юбку и в кусты…

— Сестра-а-а, — с укором перебил ее Виктор, изображая святошу, — ты же в Божьем храме. Как можно о постыдном-то?

Но поймав на себе острый взгляд настоятельницы, спутники утихомирились.

Вскоре удивительная чарующая энергетика древнего монастыря наполнила душу такими благостными ощущениями, что не думалось уже ни об иронии, ни о войне, ни о следах автоматной очереди на статуе Божьей Матери.

— Великое место! Намоленное веками место, — восторгалась Светлана.

— Да, — задумчиво подтвердил Виктор, — здесь я впервые услышал, как звучала молитва «Отче наш» из уст Иисуса.

— То есть как?

— Ну, в смысле не самого Иисуса, а на арамейском языке, — поправился Лавров. И тут же начал цитировать:

Аввун дбищмайя ниткаддах щиммух

Тэтэ Мальчутух

Нэвэ совьянух эйчана дбищмайя аб пара

Ха ля ляхма дсунканан юмана

Вущюкх лан хобэйн эйчана дап ахнан щуклан хайявин

Ула тъалан лнисьюна, элля пасан мин бищя.

Мудтуль дилух хай

Мальчута

Ухейла

Утищбухта

Ль альам алльмин.

Амин.

Слушала Светлана, может быть, не менее строптивая, чем сама святая Фекла. Внимательно слушала и Пелагея, полностью растворившись в древней магической формуле этих слов. Слушали монахини, спешившие по своим делам и невольно остановившиеся, увлеченные ораторским искусством украинского инока. Минута восторга, который ничем не скроешь, минута единения всех верующих, просящих Всевышнего и обращающих взоры к небесам.

— Амин! — не сговариваясь, хором повторили за Лавровым все, кто был рядом.

— Я думаю, что Господь не оставит нас, нашу Сирию, — после паузы произнесла игуменья.

В ее голосе было столько скорби, столько волнения за будущее родного города, что Светлана едва не расплакалась.

— В Маалюле жили апостолы, — продолжала Пелагея, начиная движение. Виктор со Светланой устремились за ней. — Именно поэтому Маалюлю не должны тронуть. То, что есть в Маалюле, свято. Все, кто приезжает по этой дороге, всегда видят Маалюлю. Если же едут по другой дороге, тоже видят Маалюлю…

— Матушка, вам плохо? — перебила настоятельницу Светлана, заметив, как та побледнела.

— Нет, дитя мое. Добрая молитва всегда во благо. — Пелагея опять вернулась к повествованию, чтобы завершить мысль. — Этот город — символ разных религий и разных конфессий. Здесь много мусульман. Нет никакой дискриминации. Мы никогда не делаем различий между мусульманами и христианами. Все здесь в добром здравии — все монахини, все, кто находится в нашем монастыре. Единственное, о чем мы мечтаем, чтобы прекратились взрывы за стенами нашего монастыря.

— Да, безусловно, так оно и будет, — поддержал настоятельницу Виктор.

— Вы знаете арамейский? — вдруг спросила украинца Пелагея.

— Нет, просто у меня хорошая память, — скромно ответил журналист.

— Зачем вы лукавите, инок Ермолай? — улыбнулась настоятельница. — Чтобы так читать молитву на арамейском, проживать каждое слово, пропускать через душу каждое ударение, его нужно знать. Не уметь изъясняться, а именно знать.

Виктор впервые не смог применить свое искусство прятать эмоции. Да, он выучил арамейский, чтобы общаться с древней реликвией, которую носил с собой, — с подголовным камнем Иешуа. Но в его планы не входило это раскрывать. И сейчас он был на грани провала…

— Я, наверное, просто хороший артист, — увильнул он.

— Ну что ж, как вам будет угодно, — ответила игуменья. — Благословляю вас на все ваши благие дела! Мне пора к детям.

Осенив Виктора и Светлану крестным знамением, настоятельница засеменила в свои апартаменты, давая понять, что разговор окончен.

«Непростая игуменья, — думал Виктор. — Почему она так допытывалась, зачем мы приехали? И сейчас… вцепилась в мой арамейский, как клещ. Она что-то знает. Она определенно что-то знает…»

— Зря обидел старушку, — с печалью сказала Виктору Светлана, глядя вслед уходящей Пелагее.

— Стару-у-ушку?.. Фигассе! Эта старушка еще нам с тобой сто очков в гору даст, — возмутился Виктор вполголоса.

Действительно, матушке Пелагее было не более шестидесяти, и на старушку она ну никак не тянула.

Да, на душе у Виктора скребли кошки. Расстались они как-то не очень… Лавров не мог подобрать слов, чтобы описать расставание с игуменьей, однако он приехал в Сирию с четко поставленной задачей — найти длань Иоанна Крестителя. Об этой миссии, как и о наличии у него другой реликвии — заветной плинфы, должно знать как можно меньше людей, и тут уже было не до пиетета.

Светлана словно читала его мысли. Подходя к священному источнику в глубине монастыря, девушка неожиданно спросила журналиста:

— А что это за черный камень, о котором ты рассказывал в легенде?

Да, надо сказать, Лавров дал маху. Излагая легенду о святой Фекле, он увлекся повествованием и проболтался.

«Черт дернул тебя о нем вспомнить, Витюша… Вот такой ты разведчик», — подумал он, а вслух сказал:

— Что?.. Какой камень?

— Ну, подголовный. Что это за камень?

— Да, — запнулся Лавров, — эту легенду я слышал от одного монаха. Он уже умер… Да и мало ли люди болтают. Смотри, смотри, источник!

Виктор оживился, переводя разговор на другую тему. Он ускорил шаг и подошел к небольшой арке у самой горы, откуда долгое время брали воду монахини и приходили испить и омыть ланиты гости.

— Ему две тысячи лет. Это тот самый родник, который разрушил гору и спас Феклу, — рассказывал Виктор, зачерпывая воду в большую латунную чашу на длинной цепочке и протягивая ее Соломиной. — Попробуй!

— Ты же не верил, что гора разошлась, — прищурив глаза, напомнила Светлана.

— Но вода-то действительно волшебная, — совершенно серьезно ответил журналист, глядя, как Светлана делает глоток из чаши.

Соломина непонимающе посмотрела на него.

— Вот видишь дерево? Это абрикос, который поливают этой водой. Ему восемьсот лет.

— Ско-о-о-лько?

Виктор не лгал. Абрикос действительно был старше многих дубов на нашей планете. Могучий ствол, весь в узлах, конечно, мешал расти кроне. Но дерево было отмечено в монастырских летописях еще до 1200 года.

На планете есть места, которые для современной цивилизации являются опорными точками, — мечеть Омейядов в Дамаске, где хранится голова Иоанна Предтечи, которого почитают и мусульмане, и христиане. Маалюля, где в женском монастыре хранятся мощи Святой Равноапостольной Феклы, и, конечно, монастырь в Цетине в Черногории, где до недавнего времени хранилась длань Иоанна Крестителя. Именно ее и предстояло вернуть христианской церкви. И Виктор ни на минуту не забывал об этом.

3

Маленький отель «Маалюля», в котором остановились Виктор и Светлана, особенно ничем не привлекал. Да и, честно говоря, было не до развлечений.

— Вы уж простите, но единственное развлечение на данный момент — моя негнущаяся нога! — весело констатировал хозяин гостиницы Аднан Насралла, смешно прыгая к клиентам по ступенькам со второго этажа.

С утра у стойки их семейного бизнеса дежурила его младшая сестра, поэтому Лавров и Соломина не успели познакомиться со столь колоритным местным жителем. Шестидесятилетний мужчина нисколько не унывал и размахивал негнущейся ногой очень смело.

Аднан был весьма приятным, позитивным человеком, поэтому его предложение отужинать на небольшой веранде путешественники, несмотря на усталость, встретили с энтузиазмом. Через какие-нибудь полчаса, освежившись и переодевшись, Лавров и Соломина вышли на веранду, где был накрыт стол.

Аднан бегло говорил по-английски. Это и неудивительно, ведь он прожил сорок два года в Вашингтоне, где владел рестораном «Маалюля». А в начале марта возвратился на родину, чтобы провести здесь остаток жизни.

— И вот, вернулся на свою голову! — заключил Аднан. — Была у меня мечта: заняться туристическим бизнесом в нашей Сирии. Я построил маленькую гостиницу и ветряную электростанцию для жителей Маалюли. И видите! Все пошло прахом… Электростанцию разнесли в клочья.

— А отель? — поинтересовался Виктор.

— А что отель? Вы — седьмые клиенты за два месяца. За это надо выпить! — показав белозубую улыбку, ответил Аднан и открыл бутылку джина.

На столе была отнюдь не арабская пища: паста, горячие свиные отбивные, салат с тунцом и еще, и еще… Глаза разбегались.

— До войны здесь было много и паломников, и туристов, — как бы объясняя совсем не мусульманское разнообразие на столе, сказал Насралла. — Это остатки моих запасов.

Специфический сорокаградусный «пожиратель бифштексов»[13] он разлил по фужерам, добавил дольки лайма…

— А как же Аллах? — провокационно спросил Виктор.

Аднан картинно посмотрел на небо, задумался и так же торжественно изрек:

— Сегодня пасмурно. Он не видит…

Мужчины выпили, а Светлана, посмотрев на это, поежилась.

— Пиво, вино? — вдруг опомнившись, спросил Аднан.

— Спасибо, мистер, — ответила девушка, — я лицо духовное. Не балуюсь…

…Шел третий час «небольшого» ужина. Аднан порядком захмелел и наконец излил душу:

— Тогда, два месяца назад, я услышал первый взрыв. Он снес арку на воротах города. А потом, спустя какое-то время, увидел людей в повязках, на которых было написано «Ан-Нусра». Они стреляли в возвышающиеся над храмами и монастырями кресты. Знаешь, Вик, я хоть и не сильно верую… Мой бог — деньги… Но все же уважаю людей любых религий. Все хотят жить.

— Это наша страна и наша земля! — вдруг вмешалась в разговор Антуанетта — младшая сестра Аднана, которая поднесла компании очередную порцию горячего.

Это была невысокая полная женщина, с виду ровесница Лаврова, в больших темных очках. Ее блестящие черные волосы были непокрыты и подстрижены по европейской моде.

— Мы здесь живем уже семь тысяч лет, поселились тут задолго до прихода Христа, — продолжила она. — И мы здесь останемся. Им не удастся нас уничтожить!

— Молчала бы уж! — вдруг вскрикнул пьяный Аднан. — Благодаря тебе и таким, как ты, моджахеды и пришли сюда! Кто выскакивал на балкон и орал: «Аллах акбар!», а? С детьми выходили! Славили их! А я тебе говорил, что никакого отношения они к Аллаху не имеют! Обычные бандиты!

Насралла до того разошелся, что бросил фужер на пол, и тот разлетелся вдребезги. Антуанетта вздрогнула и опустила глаза, продолжая рассказывать Лаврову и Светлане:

— Они убили мою лучшую подругу за то, что она спрятала у себя двух христиан. Отрезали головы и им, и ей…

— А что им сделал врач Уктам Фикрети? — продолжал Аднан, глядя, как Антуанетта, едва сдерживая слезы, собирает грязную посуду со стола. — Скольких детей он вылечил? И не смотрел, христиане они или мусульмане. А ему приставили пистолет к голове. Давай, говорят, отрекись от своей веры. Прими ислам!

— В Коране нет такой суры, чтобы с пистолетом в веру обращать, — заметил Виктор.

— Вот-вот! И я говорю, бандиты они, — подтвердил Насралла. — Они разъезжали по всему городу, кричали: «Христиане, не высовывайтесь из окон! Если хоть один выстрел будет сделан из окна, мы уничтожим всех, а не только того, кто открыл огонь! Если тут есть мусульмане, они должны держаться вместе, чтобы отделить их от христиан».

— Так что, они его убили, этого доктора? — взволнованно спросила Светлана.

— Он сошел с ума, — объявил Аднан, — а эти идиоты потом врача искали, когда понадобился. И не нашли. «Нет бога, кроме Аллаха!» — кричат они. Да нет в них ни бога, ни Аллаха. Никого!

Крепко выпивший Аднан уже совсем не был похож на человека, далекого от веры.

— У меня отец был христианин, мать — мусульманка, и сестра моя — мусульманка, и я хри… — Он осекся на полуслове, проглотив горечь, и после паузы поправился: — Мой бог — деньги, но я все равно не пойму: чего они добиваются? Чего хотят?

— Уничтожить все христианство на Ближнем Востоке, а не только в Сирии! Вот чего они хотят! — выпалила Светлана. — То же проделывал Буш в Ираке. Теми же методами. А сейчас Обама в Сирии… Столкнуть лбами две религии и понаблюдать, кто выиграет. А затем встать на сторону победившего.

Светлана почему-то тоже осеклась и посмотрела на Виктора. Тот молчал, но лицо его говорило само за себя.

— А что? Что? Я это в интернете прочитала. Перед выездом. Что-то не так? Чего смеешься?

— Да нет. Все так, — с иронией ответил Лавров. — Я просто представил тебя на трибуне парламента.

— А почему бы и нет?

Виктор залился смехом, чем опять вогнал Светлану в краску.

— Нет, ну представь себе предвыборную рекламу! Внимание! Внимание! Впервые на выборах женщина-попугай!

— Это я-то попугай?! — Соломина ущипнула журналиста за предплечье.

— Я не сплю, не сплю! — поддразнил ее Виктор.

— Это я-то попугай?! — наигранно-сердито зашипела Светлана и ущипнула Виктора за ухо.

— Недостойно, сестра! — снова с иронией произнес Виктор. — Уши на то, чтобы слушать, а не кушать…

Началась игривая потасовка. Аднан же к тому времени уронил голову на стол и захрапел.

— Я убью тебя, гад! — продолжала наносить игривые удары Светлана, а Виктор своими могучими руками ставил аккуратные, почти нежные блоки.

— А вдруг завтра война? Кто тебя защищать будет? — спрашивал он.

— Ничего, сама как-то разберусь. Я тебе дам попугая, старый развратник! — Светлана продолжала лупить Виктора ладошками, а он все больше вжимал голову в плечи.

Ее возмущенные возгласы разносились над спящим ночным городом. Завтра их ждал тяжелый день…

Виктор почувствовал состояние некоего «предлюбья» — когда женщина вот-вот станет твоей. Ох, как же он этого не хотел… И, конечно, лгал себе. Любой мужчина этого хочет. Спросите у дедушки, который ходит в парк общаться с бабушками. Пообщаться? Да вздор! Посмотрите, как блестят его глазки, когда мимо проезжает девушка на гироскутере… Не видите? Конечно! Для этого он и надел очки. Так что не будьте наивными, друзья. Неужели вы думаете, что Лаврову могла помешать какая-то война?

* * *

Как трудно помогать людям, когда нет времени, не знаешь, с чего начать, когда на это катастрофически не хватает средств, когда твоего душевного порыва не понимают безразличные люди… Как ни удивительно, но все это отговорки.

Тот, кто хочет помочь, всегда найдет на это время. Его желание само найдет путь к благотворительности. И это не обязательно вложение денег. Помоги словом, накорми, обогрей, поделись, может быть, последним и будь от этого счастлив. Не ищи понимания у черствых людей и, помогая, не звони об этом на всю округу. Тогда это будет действительно не пиар, а благотворительность.

Именно так и жила матушка Пелагея уже много лет, обращая молитвы к Господу, отдавая все силы служению и воспитанию сирот.

Слава храма Маар Такла, как его называли местные жители, или монастыря Святой Равноапостольной Феклы, разнеслась далеко за пределы Сирии. Он заслужил это не рекламой на каждом шагу, а благими делами.

Каждодневные занятия с детьми в приходской школе, молебен, обязательное прочтение Священного Писания, а также общение с прихожанами, представителями других церквей и монастырей, решение всех хозяйственных вопросов собственного прихода были не в тягость матушке Пелагее. В радость! При этом она спала не более четырех часов в сутки. И каждая из двенадцати монахинь ее монастыря, зная это, берегла покой своей настоятельницы и понапрасну не тревожила ее.

Но сегодня ночью кто-то легонько тронул за плечо спящую настоятельницу.

— Матушка… Матушка Пелагея, спаси вас Господи, проснитесь.

Будить игуменью решилась ее молодая помощница — монахиня Емилия. На ее открытом молодом лице отражалась явная тревога и даже испуг.

— Что случилось, сестра Емилия? Что с девочками? — сразу же спросила Пелагея, думая о сиротах.

— С девочками — все хорошо. Спят. К воротам монастыря приполз какой-то страшный человек. Он хочет видеть вас, матушка…

Тщедушный, израненный, весь окровавленный мужчина лет тридцати пластом лежал на лавке в монастырской светлице. Он был в полузабытьи. Его обступили послушницы. Губы их беззвучно шептали молитву. Сюда быстро вошли Пелагея и Емилия. Настоятельница подошла к умирающему и взяла его за черную от запекшейся крови руку.

— Кто ты? Как твое имя?

Он вдруг очнулся и повернул голову так, что игуменья увидела его лицо. Худое, изможденное, с безумными глазами. Черные гнилые зубы делали его облик еще более устрашающим.

— Шафьюиза?! — воскликнула пораженная Пелагея.

— Ма… Матушка Пелагея, — пролепетал раненый, — я… я…

И закашлялся.

— Шафьюиза, мальчик мой! Воды, дайте ему воды! — Пелагея, казалось, была в шоке от увиденного. — Что случилось?!

Окровавленный гость с трудом сделал несколько глотков и, тяжело дыша, продолжил:

— Не сбивайте меня, матушка. Я должен успеть сказать…

— Говори, говори, — попросила Пелагея и бросила взгляд на монахинь. — Откройте окна, ему нечем дышать.

— Они идут сюда… Моджахеды идут сюда. Едут целой колонной, — теряя силы, стал рассказывать мужчина.

Монахини пытались снять с него пропитанную кровью одежду.

— Рубаху рвите, не жалейте! Воду, скорее воду и аптечку. Ему надо обработать раны, — вполголоса командовала Емилия.

— Матушка, простите меня, я был с ними… Воевал. Долго терпел и притворялся… Но вчера услышал… Они хотят прийти именно сюда, в храм Маар Такла…

Две монахини быстро разрезали длинную рубаху Шафьюизы и разорвали ее. То, что они увидели, заставило Пелагею содрогнуться, а одна послушница упала в обморок. Сломанные ребра парня торчали наружу, будто их кто-то выгнул, живот был изрезан крупными осколками снаряда. Оставалось только догадываться, как он сумел доползти до монастыря живым.

— Шафьюиза, мальчик мой! Как же так? — По лицу Пелагеи катились слезы.

Мужественный парень только улыбнулся:

— В меня стреляли трижды, а мне удалось бежать. Но все решила мина. Главное, что я успел предупредить вас. А помните, как мы молились вместе?

Ха ля ляхма дсунканан юмана

Вущююкх лан хобэйн эйчана дап ахнан щуклан хайявин

Ула тъалан лнисьюна, элля пасан мин бищя.

Пелагея произносила слова молитвы вместе с мужчиной.

— Я умираю, матушка. Умираю с чистым сердцем, — грустно улыбнулся Шафьюиза, но вдруг его лицо опять стало сосредоточенным, он как будто что-то вспомнил. — Еще одно! Самое важное! Они хотят забрать длань… длань Иоанна Крестителя…

И это были последние слова подорвавшегося на мине беглеца.

Глава 4

Спецназ возвращается

1

Она знала, что навлечет на себя гнев Господа. Но любовь свободна и жестока, и совладать со страстью к мусульманину-алавиту, поселившейся в сердце христианки, было выше ее сил. Пронзительная и безумная, страсть поразила девушку молниеносно, хотя до того она вела самый аскетический образ жизни. Любовь, которая сильнее веры, немыслима, и нет ей прощения.

«Но лучше увидеть и умереть, чем существовать, а не жить…» — так думала та, которая всего три года назад приняла постриг и еще совсем недавно была готова не выходить за пределы монастыря никогда.

Монахиня Феодосия. Круглая сирота, получившая воспитание в обители Святой Феклы (монастыре Маар Такла), была одной из самых прилежных учениц приюта и любимицей матушки Пелагеи. Чтобы не навлечь на себя гнев настоятельницы, молодая монахиня тщательно скрывала, для чего ходит в дальние пещеры горы Каламун.

Но однажды наступил момент, когда скрывать что-либо стало глупо. За семь месяцев на монастырских харчах так поправиться невозможно.

— Какое пятно на храм! Теперь людская молва оповестит о похождениях Феодосии всю округу, — сокрушалась настоятельница.

Пелагея заперла молодую женщину в монастыре, запретив ей вообще куда-либо выходить до своего вердикта. Сначала игуменья справлялась с гневом, затем ее настигла апатия, а после накатила жалость… В конце концов Феодосия воспитывалась при монастыре, и если так случилось, то этот крест нести лично ей — матушке Пелагее.

Время неумолимо шло вперед, и еще через два месяца своды одной из тайных пещер огласил детский плач. Ехать в госпиталь или больницу для родов Феодосия не хотела. Да и кто бы ей позволил? Узнают врачи, узнает вся Маалюля — позора не оберешься.

Одна из монахинь Маар Такла, бывшая врач-акушер, умела принимать роды. Но судьба решила все по-своему. Роды были тяжкими и долгими. В какой-то момент повитуха поневоле объявила Пелагее, которая стояла рядом и ассистировала, что можно потерять и мать и ребенка…

Пелагея, плюнув на все свои страхи, послала кого-то за скорой помощью, продолжая помогать акушерке. И все же недюжинный опыт женщины позволил спасти хотя бы малыша…

— Мальчик! — воскликнула монахиня после первого крика новорожденного.

— Мальчик! — повторила настоятельница.

Ребенок родился здоровеньким и крепким. Но вот мать… Жить грешнице Феодосии оставалось считаные минуты.

Закончилась исповедь и смолкли звуки молитвы «Сопряжения покаяния и причастия», а где-то вдали угадывался звук сирены уже бесполезной скорой помощи, когда умирающая Феодосия взяла Пелагею за руку.

— Позаботься о нем, матушка. Обещай мне…

Губы настоятельницы дрожали. Она смогла только утвердительно кивнуть головой.

* * *

— Вы в своем уме? — изумленно спрашивала приехавших врачей скорой помощи послушница у ворот. — Какие роды могут быть в монастыре?

И это было чистейшей правдой. Монахиня Феодосия рожала не на территории монастыря, а в одной из пещер горного хребта.

— Но нам позвонили! Сказали, что мы можем не успеть, — оправдывался врач.

— И вы не успели! Уже ночь, и весь город спит! — продолжала возмущаться женщина-охранник.

К ее чести, она действительно ничего не знала. Ее просто не успели предупредить о трагедии в пещере.

— Так, значит, мы здесь не нужны?

— Не нужны, — послышался голос настоятельницы Пелагеи. Она только подошла сюда.

Лицо игуменьи не выражало эмоций. Она сумела сдержать слезы после смерти любимой воспитанницы и стояла в проеме калитки — доверчивая и строгая, как обычно. И ее слова тоже были чистой правдой. Умершей при родах монахине скорая помощь уже ничем бы не помогла.

— Возможно, кто-то баловался, — окончательно сконфузился молодой врач. — До свидания.

— Спасибо за заботу, и благослови вас Господи, — только и ответила Пелагея.

* * *

Однако он был мальчиком. Что такое мальчик в женском монастыре? Это, наверное, еще страшнее, чем монашка-роженица. Как быть?

Давно известно, лучший способ спрятать что-либо — положить на самое видное место. Похоронив бедную Феодосию на монастырском кладбище, матушка Пелагея решилась на удивительную авантюру, даже не предполагая, во что это может вылиться: она выдала ребенка мужского пола за девочку-сироту своего приюта.

Шафьюиза рос бойким, прилежным и смышленым, но до двенадцати лет его одевали как девочку и звали Альмой.

Матушка Пелагея заботилась о нем как о собственном ребенке, что называется, сдувала с него пылинки. Они часто общались на удобные и неудобные темы. Игуменья всеми силами старалась оградить Альму от внешнего мира, говоря, что так надо, что не пришло еще время стать взрослой. (О боги, что она несла!) Плетение макраме, высаживание цветов, занятие кройкой и шитьем, неустанные богослужения и долгие беседы вечерами ничего не дали.

Природу не обманешь: в тринадцать лет подросток сбежал. Окончательно и бесповоротно…

И вот спустя десять лет израненный, окровавленный, умирающий приемный сын монастыря и боевик «Джебхат ан-Нусры» Шафьюиза, убежав от сотоварищей, незаметно проскользнув сквозь посты сирийской армии, охранявшей Маалюлю, приполз, чтобы предупредить матушку Пелагею об опасности.

Ночь заканчивалась. Матушка Пелагея отдавала последние распоряжения касательно похорон несчастного парня на монастырском кладбище рядом с матерью. Конечно, вопреки христианскому обычаю, в ближайшие часы перед утренней службой, но следовало спасать других детей приюта, пока сюда не нагрянули бандиты «Ан-Нусры».

— Соберите детей. Я буду в пещере святой Феклы. Мой долг — молитва, — приказала настоятельница Емилии.

— В пещере святой Феклы? — удивилась монахиня. — Но зачем? Свободоармейцы из «Джебхат тахрир ал-Каламун» обещали наш монастырь не трогать!

— Их вера не приемлет правды, которая отличается от их собственной, — ответила Пелагея. — Тем более они сами не могут разобраться, кто и на кого должен нападать.

В эти секунды по двору монастыря мимо Пелагеи и Емилии пронесли тело Шафьюизы. Скупая слеза скатилась по щеке игуменьи.

— Прощай, сынок. Упокой твою душу Господи, — выдохнула настоятельница и вдруг добавила: — Иногда кажется, что нас с рождения кто-то сверху забивает в землю, как сваи. Сначала по пояс, потом по плечо, потом с головой. Чтобы построить на наших костях лучший мир. Но почему-то этот мир с каждым годом все хуже и хуже…

— Матушка Пелагея, вы ли это? — поразилась такому откровению Емилия.

— А что? — переспросила та.

Она, конечно, не слышала вопроса помощницы, а та и не стала повторять.

— Я проведу отпевание, матушка? — нашлась молодая монахиня.

— Да-да, конечно, — взяла себя в руки Пелагея и стала уже подниматься по лестнице в сторону пещеры святой Феклы, как вдруг остановилась и позвала: — Сестра Емилия, пойдем со мной.

Чтобы добраться до пещеры, в которой молилась святая Фекла, надо подняться по очень крутым лестницам справа от скульптуры Иисуса Христа. В углу довольно просторного грота находятся часовня и гробница с мощами святой. Внутри маленькое помещение сплошь увешано множеством икон, крестов, медальонов и разных украшений. С потолка пещеры падают в каменную чашу капли: отсюда пила еще Фекла. Вода эта считается святой и целебной.

Пожилая монахиня достала из тайника сверток, который выглядел так, как если бы в тряпицу замотали средних размеров высокий термос. Она бережно, двумя руками передала его Емилии и тихо произнесла:

— Ты знаешь, что делать.

— Что бы ни случилось, я сохраню ее! — негромко, но твердо пообещала сестра Емилия.

Эта девушка была одной из немногих, посвященных в секрет игуменьи. Она знала, что Пелагея — тайный член секты мандеев, потомков учеников Иоанна Крестителя, переселившихся в Маалюлю из Иудеи. Ее главная задача заключалась в том, чтобы блюсти храм Иоанна Крестителя в женском монастыре. С недавних пор святыней храма стала добытая мужчинами-мандеями десница Иоанна. И вот теперь реликвии снова грозила опасность…

2

Городские дороги Сирии — грязные и неухоженные. Ржавые развязки, на обочинах — слой мусора, на улицах — неровный, весь в заплатках асфальт. На одной из таких дорог ранним утром 29 ноября батальон «джихадмобилей», состоящий из японских внедорожников марки «Тойота», остановился в пяти километрах от Маалюли. Пикапы группировки «Джебхат ан-Нусра» были оснащены советским автоматическим оружием: пулеметами ДШК и КПВ, одиночными или спаренными.

Когда пыль осела, из «Лэнд Крузер Прадо» вышел лысый как колено казах средних лет с аккуратной бородкой и глазами, как будто накрашенными для сценической роли злодея. Одет он был в китель и форменные брюки пустынной расцветки «триколор дезерт». Такие обычно носили натовцы в Афганистане и Ираке. Воротник-стойка с застежкой-липучкой защищал шею от натираний ремнем мощного армейского бинокля со встроенным дальномером.

То, что казах увидел в бинокль, напомнило ему Нью-Йорк. Кто бывал там, обращал внимание, что красиво только в самом центре Большого Яблока — в районе Центрального парка, Бродвея и Уолл-стрит. Километр в сторону и — начинается какая-то Албания: разруха, дикое количество мусора, разбитый, латаный-перелатаный асфальт, на каждом углу бомжи. Узкие неухоженные тротуары, везде какие-то сомнительные киоски… Вот и Маалюля создавала такое же впечатление: заброшенная дорожная инфраструктура ясно давала понять, что апокалипсис уже случился и все словно бы находятся в фильме-катастрофе. Мусор везде — на обочинах, на тротуарах, в переулках. Особенных красок добавляли кучки бездомных, сидящих на камнях и провожающих чужеземцев недобрым взглядом. Жуткие букеты из проводов на столбах, граффити, покосившиеся ржавые заборы, облупленные неухоженные известковые избушки…

Из остановившегося рядом пикапа «Хайлюкс» вышел молодой сириец, одетый точно так же, но с черной чалмой на голове. Он тоже приложил к глазам окуляры бинокля и произнес:

— Маалюля! Еще более прекрасная, чем я себе представлял!

— Что в ней прекрасного, аль-Джуляни? — возразил казах. — Город как город.

Эту фразу подхватил начальник службы безопасности группировки Ахмад аль-Гизаи, сидевший в только что подъехавшем пикапе «Лэнд Крузер» с зенитной установкой ЗУ-23.

— Город христианских монахов и монахинь! Они заплатят за это!

— Ахмад! Канадец ясно сказал — Маалюлю не трогать! — возразил тридцатидвухлетний главарь группировки Абу Мухаммед аль-Джуляни. — Ее считают священной.

— Это кто считает? — недобро рассмеялся аль-Гизаи, подкуривая сигару. — Неверные собаки?

На этот вопрос у Абу Мухаммеда ответа не нашлось. Он стиснул зубы и посмотрел в сторону Маалюли.

— Всех христиан нужно пустить под нож! — напирал аль-Гизаи.

Главарь достал свой боевой тесак с двойным кровостоком и посмотрел в его зеркальное лезвие на свое отражение:

— Нож — это хорошо, но канадец указал на то…

— Мы мусульмане! — выкрикнул аль-Гизаи, нервно выхватив сигару изо рта. — И никто не вправе указывать нам! Я мусульманин! Это моя земля…

В мгновение ока звук легированной стали разрезал воздух, и английская сигара в руке аль-Гизаи оказалась разрубленной пополам.

Аль-Джуляни со спокойствием удава спрятал кинжал в ножны и посмотрел на хлопающего глазами начальника безопасности.

— Ты забыл, что это и моя земля. И что нам делать, здесь решаю я… Пока не приехал канадец.

— Да я… — замялся испуганный Ахмад. — Я просто люблю свою родину.

— Вот и хорошо, брат, люби, — спокойно продолжил главарь. — Что с предателем?

— Шафьюизу я подстрелил лично, — ответил аль-Гизаи, полный служебного рвения.

— Ты видел его труп? — поднял брови Абу Мухаммед.

— Братья слышали, как машина, которую он угнал, подорвалась на мине. А потом видели саму машину. Она разорвана в клочья.

— И что это означает?

— Это значит, что его кости достанутся шакалам, — засмеялся Ахмад.

— Ты видел труп? — настойчиво повторил главарь.

— Нет, но… Даже если он выжил, его застрелили сторонники Асада.

— А если не застрелили?

— Думаю, ему хватило и мины. Он же не шайтан…

— Ладно, — тряхнул головой Абу Мухаммед. — Сейчас дождемся Абу Хамзу и соберем военный совет.

* * *

Чуть более чем через час командиры отдельного формирования «Джебхат ан-Нусры» собрались в огромном бедуинском шатре. Лысый казах аль-Казаки открыл большой армейский ящик и посветил вглубь мощным фонарем. Луч света прошелся по бокам 155-миллиметровых бинарных снарядов М687 с зарином…

— Братья, мы собрались здесь, чтобы принять правильное решение! — начал аль-Джуляни. — Идти на Маалюлю или все-таки не идти.

— Идти! — крикнул нетерпеливый аль-Гизаи.

— Идти, — взвешенным тоном молвил аль-Казаки, сидевший у открытого ящика со снарядами.

— Надо идти, — подтвердил один из полевых командиров «Ан-Нусры», чеченец Абу Хамза.

— Вы хотите идти! Вы предлагаете напасть на святыню? Для этого должны быть веские основания. Убедите меня в этом, — твердо сказал главарь.

— Они заслуживают смерти! — закричал аль-Гизаи.

— Только и всего? — иронично спросил Мухаммед. — Это не основание.

— Абу Хамза перехватил караван, выходящий из Маалюли, — доложил аль-Казаки главарю группировки, — и кое-что там нашел…

Чеченец Абу Хамза аккуратно достал из ящика артиллерийский снаряд:

— Смотри, брат. Это ХМ 736 калибра 203,2 миллиметров. Он снаряжается отравляющим веществом VX-2. Кроме того, здесь осколочно-химические мины для минометов.

Аль-Джуляни угрюмо смотрел на эту презентацию запрещенного во всем мире оружия.

— Ты хочешь рассказать мне, что такое химическое оружие, брат?

— Мы хотим сказать, брат, что они хранят оружие наших врагов! — вклинился аль-Казаки. — У тебя еще есть сомнения, почему нам нужно взять Маалюлю?

— Но у нас есть другая задача — помочь братьям-мусульманам в городе эн-Небк Каламунского района. Их окружила армия Асада, — сказал главарь, испытующе глядя на подчиненных.

Он, конечно, был готов отдать приказ напасть на Маалюлю, но почему-то упорно хотел доказательств от своих командиров, словно этим снимал с себя ответственность или, наоборот, убеждал себя в правильности давно принятого решения.

— Это оружие собирались применять против нас! — Аль-Казаки взял у Абу Хамзы 155-миллиметровый снаряд и поднял его на уровень глаз своего командира. — И это не последнее оружие в Маалюле! Я чувствую!

Сириец Абу Мухаммед аль-Джуляни был сыном инженера, а его мать преподавала географию. Он учился в Университете Дамаска, когда начавшаяся иракская война заставила его бросить учебу и пойти воевать за веру. Нападать на Маалюлю для сирийца — все равно что для любого украинца напасть на запорожскую Хортицу.

Но что превращает истинного патриота, воина, храброго мужчину в бандита? Когда личные, подчас меркантильные интересы становятся выше зова предков, выше религии, выше всего того, благодаря чему ты появился на свет, развивался и рос!

Абу Мухаммед был бандитом, он имел свой личный интерес, хотя его недалекие подчиненные не замечали этого.

Он демонстративно вскочил и в раздумьях прошелся по шатру.

— Ладно! Будь по-вашему! Объявляю полную боевую готовность! И да поможет нам Аллах!

— Аллах акбар! — хором ответили командиры.

* * *

Старый ржавый грузовик, бронированный толстыми металлическими щитами, укрытый от кумулятивных снарядов защитной решеткой и управляемый террористом-смертником, был практически неуязвим. Внутри его лежали тонны взрывчатки. Боевики часто используют такое оружие для прорыва обороны противника. После уничтожения блокпоста сирийской армии «шахидмобилем» в бой бросились ингимаси — легко вооруженные спецподразделения террористов. Они ворвались в брешь, проделанную «шахидмобилем», забросали солдат Асада гранатами, после чего каждый привел в действие свой пояс шахида. Следом наступали элитные штурмовые отряды Ахмада аль-Гизаи…

3

Наступал рассвет. Услышав звук первого далекого взрыва, Светлана проснулась и подняла голову с плеча Виктора.

— Что это?

— Гроза, — не открывая глаз, ответил Виктор.

— Какая гроза?! — Светлана вскочила, услышав второй взрыв, еще большей мощности.

— Ну я же говорю — гроза. Слышишь гром? — убеждал ее Виктор. — Только к окну не подходи, вдруг шальная градина в голову попадет.

Девушка обернулась к невозмутимому журналисту. Целая гамма чувств читалась у нее на лице.

— Мы теряем время, — заметил Виктор, — до прихода гостей еще целая вечность.

Виктор расставил руки в стороны, и Светлана, скинув покрывало, всем своим обнаженным телом кинулась к нему в объятья.

Внезапный взрыв ударил по барабанным перепонкам и выбил стекло в номере отеля. Дом напротив загорелся, как свеча. Светлана взвизгнула и еще сильнее прижалась к Лаврову.

— Твою мать! — воскликнул Виктор и добавил: — Прости, Господи…

— Что будем делать? — лежа неподвижно, спросила девушка.

— Жить, — спокойно ответил Виктор. — Во всяком случае пока…

Светлана пристально посмотрела на своего первого в жизни любовника:

— Я, быть может, сейчас скажу глупость…

— Говори, может, это и не глупость, — сразу ответил Виктор, демонстрируя хорошее настроение, несмотря ни на что.

— Мне кажется, что с тобой вообще не страшно. Что тебя не только пули, но и бомбы не берут.

Виктор закрыл глаза, поджал губы.

— Ну скажи, скажи еще что-нибудь, — наигранно взмолился он.

— Сколько женщин тебе это говорили?

Виктор замолчал.

— Чего молчишь? Считаешь? — засмеялась Светлана.

— Пятеро, — ответил Виктор.

— Что — пятеро? — удивилась девушка.

— По той стороне улицы идут пятеро мужчин. Разве не слышишь?

Светлана, которая ничего не слышала, смотрела на Виктора как человек, впервые попавший на прием к экстрасенсу.

— Один хромой. Но это не наш Насралла, — продолжал Виктор. — Трое гарцуют, как жеребята. Похоже, молодые. Еще один пожилой — шаркает. Видимо, артрит.

Светлана была поражена:

— Откуда ты знаешь?

— От верблюда. А вот теперь, — Виктор быстро встал с ночного ложа, — можно и одеться.

Внизу, в вестибюле гостиницы, послышался крик Антуанетты, а затем шум борьбы. Но длилось это всего несколько секунд.

Светлана выскочила из-под одеяла и только успела взять вещи.

— Спрячься под кровать! — скомандовал Лавров шепотом.

Неизвестный отряд уже поднимался по лестнице, а Виктор буквально вжался в стену у двери. Светлана затихла под кроватью, даже не успев одеться.

В двери заходила ходуном сердцевина замка. Кто-то аккуратно, чтобы никого не разбудить, открывал его вторым ключом, взятым на рецепции. Дверь бесшумно приоткрылась, и в номер скользнул человек в камуфляже и маске-балаклаве, за ним второй. В ту же секунду Лавров захлопнул дверь перед носом третьего, поставил замок на блокиратор и молниеносно бросился на непрошеных гостей. Ухватив обоих за воротник, он по обыкновению собрался столкнуть их лбами. Но не тут-то было. Неизвестные оказались парнями крепкими. Одной рукой с каждым из них Виктор справиться не смог. Зато они схватили журналиста за руки и приперли к стене. Он моментально сориентировался и ударил одного из нападавших носком ноги под коленную чашечку. Кость хрустнула, боевик отпустил Виктора и упал, крича и корчась от боли. Лавров свободной рукой схватил второго бандита и боднул его головой в переносицу. Тот потерял ориентацию и пошатнулся. Виктор врезал ему своим огромным кулаком в подбородок. В этот момент дверь сорвалась с петель. Кто-то очень мощный приложился к ней всем весом. Вместе с дверью внутрь влетел третий «гость» и на полном ходу сбил Виктора с ног. Тот упал плашмя, не в силах вывернуться. Бандит в камуфляже весил больше его, но действовал легко, как гимнаст. Он поставил колено на грудь Виктору и вынул из-за пояса боевой нож.

«Приплыли, Лавров, — мелькнула у него мысль. — Не для тебя уже такие игры…»

— Где камень? — взревел толстяк на ломаном английском языке и приставил нож к горлу журналиста. — Отвечай, или отрежу башку!

Виктор лежал без сил под этим тяжеленным боровом.

«Вот и все, Витя… Неужели именно так?» — продолжал сбивчиво думать он. Выведенные из строя боевики начали приходить в чувство. А на пороге стоял их предводитель — достаточно пожилой араб в куфии-арафатке и точно таком же камуфляже, как и вся группа.

— Быстрее, Абдулла, — обратился он к толстому.

— Где камень? — еще раз крикнул тот Лаврову, а из-под лезвия на шее украинца показалась тоненькая полоска крови.

— Вот тебе камень! — послышалось в ответ, и удар страшной силы угодил Абдулле прямо в висок.

Здоровенный бандит рухнул на пол рядом с Виктором. А в проеме комнаты вдруг появилась абсолютно голая Светлана. Все три оставшихся араба застыли от неожиданности, но ей только это и было нужно. Секунда — и девушка, оттолкнувшись от туши упавшего толстяка Абдуллы, врезала пяткой в ухо бандиту, который держался за раненую ногу. Второй удар, кулаком в пах, Света нанесла следующему бандиту, когда приземлилась. Пожилой командир полез в карман за оружием, но получил в голову напольной вазой, которую метнул Лавров, вставший на ноги. Еще несколько ударов — и всю бандитскую шайку, обезоруженную и обескураженную, кое-как уволокли вниз по гостиничной лестнице. Гулко хлопнула входная дверь.

Трое бандитов со своим предводителем медленно перебирались на ту сторону улицы, мечтая поскорее скрыться.

— Смотри, смотри! — шептал Светлане Лавров.

— Ничего себе ребятишки, — смеясь, ответила все еще не одетая Светлана. Сзади ее обнял Лавров.

Они стояли у окна в эйфории от своей победы над странными гостями.

— Где ты так драться научилась, красавица? — полюбопытствовал Виктор после долгого поцелуя.

— А что это за камень, который они от тебя требовали?

— А где ты так драться научилась, красавица? — ушел от ответа Виктор.

— А что это за камень, который они от тебя требовали? — парировала Света.

Такая игра заводила обоих.

— А где…

Виктор не закончил. На улице прозвучал взрыв такой силы, что содрогнулась вся гостиница. А четверо налетчиков, убегавших вдаль, оказались в эпицентре попадания снаряда и разлетелись в стороны, как тряпичные куклы…

— Живо вниз! — скомандовал Виктор Светлане. — Ну, когда оденешься.

* * *

В вестибюле гостиницы «Маалюля» царил беспорядок. По всему полу были разбросаны рекламные проспекты отеля, на которых совсем по-американски, в тридцать два зуба, улыбался Аднан Насралла. По правде говоря, ему лучше было бы не улыбаться, но хозяину видней.

В углу пожилой мусульманин, сняв обувь, молился на коврике, будто он в этом мире остался один. Стеклянная панель рецепции была разбита, а за ней Антуанетта с порезанной щекой в неестественной позе откинулась назад, безвольно свесив руки.

— Ее что, убили? — в ужасе спросила Светлана.

Виктор спокойно подошел к женщине и приложил два пальца к сонной артерии.

— Обморок… Света, у меня в номере в заднем кармане сумки коробочка с нашатырем. Тащи сюда. А я пока тут приберусь.

С этими словами Виктор легко поднял довольно упитанную Антуанетту на руки, отнес к сдвоенному креслу и аккуратно уложил ее на бок.

— Вай-уляй! — Это были первые слова Антуанетты Насралла, пришедшей в себя от паров летучей жидкости.

— Не бойся, свои, — перевела слова Лаврова на арабский Светлана.

— Где Аднан? — спросил Виктор на английском.

Словно в ответ на вопрос, послышался сдавленный стон из угла вестибюля. Только сейчас Виктор заметил хозяина отеля, провалившегося в большой кувшин с широким горлом, который стоял в углу для красоты. Причем из него торчали только ноги и голова. Все остальное, сложенное пополам, находилось внутри сосуда.

— Аднан, живой? — спросил Виктор, постучав по кувшину.

— Ай-яй! — ответил араб.

— Выползай отсюда! — потребовал Лавров и попытался вытащить Насраллу за руки.

Пять минут продолжалась борьба человека с кувшином. Но никакие уловки не помогали, и Аднан принялся жалеть себя и плакать. Наконец Лавров не выдержал, ткнул ногой в кувшин и крикнул:

— Вылезай, или разобью твою амфору! Буратино хренов!

Хозяин отеля зашевелился, и Виктор после пятнадцатой попытки наконец-то смог его вытащить. К этому времени окончательно пришедшая в себя Антуанетта принесла воду и полотенце для брата.

— Мистер Лэвров, а что такое «буратино»? — спросил Аднан, когда отдышался и немного оправился от боли в спине.

— Надо же, запомнил, — буркнул тот на родном языке. — Можно подумать, что он знает, что такое «хренов».

Светлана засмеялась. Вместе с ней засмеялась и Антуанетта, видимо решив, что все в порядке, раз гостям весело.

А в углу продолжал тихо молиться мусульманин.

— Он что, глухой? — спросил Виктор Аднана и Антуанетту.

— Это правоверный Захреддин — паломник из Средней Азии, — с уважением сказала Антуанетта. — Сейчас он молится за нас с вами.

Виктор был готов отпустить очередную колкость, как вдруг вспомнил, что он сам православный монах, и решил промолчать.

«Та-та-та-та-та» — раздалось на улице. Это работал автомат Калашникова.

«Неужели зачистка? — подумал Лавров. — Вот только этого нам не хватало».

Виктор вдруг тонко ощутил послевкусие «своей-чужой» войны — Афганистана тридцатилетней давности. Разбитые дома, шумливые духаны, крики муллы с минарета и работа «Градов», которые при ошибке разведчиков могли ударить и по своим. Тот самый предательский страх, когда из каждого окна в городе могла прилететь смерть, и тут уж храбрись — не храбрись… Страшная, никому не нужная бойня, в которой повезло остаться живым… Это послевкусие отпечаталось в мозгу и долгое время возвращалось в снах, а сейчас воплотилось наяву. В одно мгновение с него слетела вся мишура обывательской жизни, церковная патетика и проснулось все то, чему его учили, чтобы выживать.

— Света, а где пятый? — спросил он, оглядываясь по сторонам.

— Какой пятый? — недоумевала девушка.

— Я слышал шаги пятерых, — твердо сказал Виктор.

— Может, ты ошибся?

Виктор обернулся и посмотрел на Светлану так, будто она сказала неимоверную глупость.

— Ты когда красишься, часто промахиваешься и тушью попадаешь в глаз?

— Я, если ты заметил, не крашусь! — обиделась Светлана, но Виктор не обратил на это внимания.

— В общем, так, детка. Слушай меня внимательно. Нам надо проверить отель.

— Как?

— Вот так… Ты у нас девочка слабенькая — больше трех мужиков не завалишь, поэтому будешь прикрывать мой тыл. А я пойду первым. Держи.

Лавров протянул Светлане пистолет «Глок-18», только что отобранный у бандитов. Еще два пистолета он держал в руках.

— А нам что делать? — вмешался в разговор Аднан.

— Покушать приготовьте. А то завтрак скоро, — ответил Виктор.

Медленно, не торопясь, они спина к спине обошли оба этажа отеля, остановившись у последней двери на втором этаже, — это был номер Светы.

— Ну все, — облегченно выдохнула девушка, — в сыщики-разбойники поиграли. Теперь я пойду мыться.

Расслабившись, она потянулась к дверной ручке.

— Стоять! — строго приказал Лавров, и Светлана отдернула руку.

Он жестом велел ей отойти в сторону.

— Прижмись к стене, — почему-то шепотом произнес Виктор.

Сам же он внимательно осмотрел окрестности. На одной стене под стеклом, как предмет интерьера, висела сабля «под старину». Недолго думая, Виктор разбил стекло и снял саблю. Затем подошел к двери сбоку и аккуратно, из-за косяка надавил кончиком сабли на дверную ручку. Язычок замка щелкнул, дверь открылась.

— Все в порядке, растяжки нет, — с облегчением выдохнул Лавров.

Светлана улыбнулась, уже без всякой осторожности подошла к двери и открыла ее.

— Зайдешь, мистер Шерлок Холмс?

— Да надо бы, — серьезно ответил Виктор.

Девушка засмеялась и шагнула в номер, Виктор — за ней. В луче солнца, пробившегося в окно, он вдруг увидел тоненькую леску, натянутую на уровне груди девушки, и резко толкнул ее в спину двумя руками:

— Падай!

Светлана рухнула вниз, и как раз вовремя. Где-то в тишине сработал спусковой крючок и раздался выстрел. Зеркало, висевшее на стене напротив, лопнуло и рассыпалось осколками.

Девушка, еще не понимая, что случилось, обескураженно посмотрела на Виктора.

— Это называется самострел, — спокойно сказал тот. — Такие в лесу ставят на крупную дичь — лося, оленя…

Через десять минут Лавров и Соломина, как ни в чем не бывало, спустились к завтраку.

— Это что? — удивленно спросил Виктор, когда Антуанетта внесла на подносе четыре горячие шаурмы.

— Шаверма, — с гордостью ответил Аднан.

— Не надо меня с ней знакомить. У нас эта дрянь продается на каждом углу. Вчера ты нас угощал гораздо лучше.

Впрочем, «угощал» — слово неподходящее. Вчера после ужина Антуанетта взяла с Лаврова такие деньги за это угощение, что мало не показалось.

— Мой склад, что на той стороне улицы, разбомбило. Там было все, — удрученно ответил Насралла.

Виктору вдруг стало стыдно. Он понял, за счет чего Аднан выживал последние несколько недель. Ведь в воюющей стране ни о каком туризме речи быть не могло, и отель пустовал. Оставалось одно — быстрое и доступное питание.

— Ну что ж, шаурма так шаурма, — вздохнул Лавров и отхватил приличный кусок.

Сейчас уже трудно установить, где именно, в какой арабской стране впервые стали стряпать шаурму, но не вызывает сомнений, что родина ее — Ближний Восток. Во всех арабских странах это блюдо называют «шаурма», а в Израиле и Сирии — «шаверма», на арамейский манер. Надо полагать, что Иисус Христос тоже произносил «шаверма». Поскольку употребление свинины в пищу в арабских странах немыслимо, то шаурма бывает только с бараниной или курицей. А шаверма возможна и со свининой.

Светлана с интересом смотрела, как Виктор уплетает шаурму, но сама попробовать не решалась.

— Шаверма — волшебная вещь, — соблазнял ее Виктор.

— Ты же сказал, что это гадость.

— Это у нас гадость, кошечки-собачки. А здесь шаверма настоящая. Ешь.

Светлана такой еды никогда раньше не пробовала, но, надкусив свой «лапоть», почувствовала вкус настоящей баранины и просветлела:

— О! Вкусно!

— Еще бы! — подтвердил Виктор. — Покупаешь сверток лаваша дешевле кружки кофе, но потом кажется, будто съел трех слонов… Аномально жирных… Беременных… Тройнями.

Светлана чуть не подавилась от таких комментариев.

Антуанетта поставил на стол какую-то мутную жидкость в чашках.

— Это сус — напиток из корня солодки и щепотки соды.

— Какая гадость, — поморщилась девушка.

— А ты попробуй, — настаивал Виктор, отхлебнув из своей чашки. — Кисленько. Приятно…

Светлана, прожевывая кусок шаурмы, доверилась ему и сделала глоток из чашки. В ту же секунду приступ тошноты подкатил к ее горлу. Надо сказать, Виктор забыл предупредить спутницу, что с первого раза сус приятным не кажется. Поэтому девушка пулей вылетела из маленькой столовой.

— У нее повышенная кислотность, наверное, — пояснил Антуанетте и Аднану киевлянин.

Виктор пил эту кислятину и вспоминал, что в Могадишо, столице Сомали, ему довелось попробовать всякой национальной еды, но бывалые земляки отговаривали его лишь от напитка сус, говоря, что большей гадости они еще не пили. И все же Виктор попробовал и привык. Поэтому в Маалюле этот напиток его нисколько не смутил.

— А где же ваш гость? Этот, как его, Замуддин, — спросил Виктор.

— Захреддин, — поправил араб. — У него сейчас пост, и он ничего не ест и не пьет.

Виктор посмотрел на Аднана. Тот с особым уважением говорил о пожилом мусульманине, хоть сам убеждал всех, что лично его бог — деньги. Значит, не только деньги. Что в этом Аднане? Забавный, не по годам энергичный человек с изувеченной ногой. Он уехал из США на родину, где потерял все свои сбережения. При этом не обозлился на всех и вся, оставался общительным и неравнодушным. Он араб. Не бывает плохих национальностей, бывают плохие люди, которые говорят, что бывают плохие национальности. Вот такой невеселый каламбур.

Есть жестокая несправедливость истории в том, что арабский мир стал для всего остального человечества синонимом проблем, и исключительно из-за того, что является источником нефти. С подачи «миллиардерских» СМИ, стремящихся угодить своим хозяевам, положившим глаз на эту нефть, всему свету внушают, что арабы — изгои мира, дикари, что их нужно уничтожить.

Словно не именно здесь было засеяно пшеницей самое первое на планете поле, не здесь зародилась письменность, не от арабского мира европейские математики получили такое понятие, как ноль. Трудно себе представить, что древнеегипетские пирамиды, древнегреческие города и храмы, римские дороги и акведуки были рассчитаны без применения ноля. Европейцы ноль и другие цифры узнали от арабских торговцев лишь в Средние века. Картами арабских картографов Европа пользовалась до самой середины XIX века. А сейчас? Что творится сейчас? Несправедливо и гадко…

— Ах ты ж, твою дивизию! — заорал Лавров.

Это мстительная Светлана украдкой подобралась к нему сзади и вылила за шиворот стакан холодной воды:

— Вот тебе за твой сус!

Виктор втянул голову в плечи, потом подскочил, как ошпаренный.

— Ты что делаешь, женщина?! Это же вода! — в ужасе закричал Аднан.

Такое отношение к пресной воде в стране, где есть пустыня, считается чуть ли не преступлением.

— Ну подожди у меня!

Виктор бросился за убегающей Светланой.

— Убей ее! — сверкая глазами, кричал на английском подошедший мусульманин Захреддин.

— Ага! Обязательно! — ответил Виктор и понесся за Светланой на второй этаж…

4

— А потом меня от боснийских сербов-мусульман отправили учиться в Судан, — задумчиво рассказывала Светлана Виктору.

Они лежали на кровати, уставившись в потолок, будто там показывали историю ее жизни.

— Я училась у знаменитого доктора Хасана ат-Тураби…

— Погоди! Это тот, которого прозвали выдающимся исламским мыслителем? — удивился Лавров.

— Ага. А еще шефом боевого исламского интернационала. Очень такой улыбчивый дядечка.

— Я не сомневаюсь, — с иронией заметил Виктор.

— Ты зря смеешься, — не поддаваясь на провокации, серьезно сказала Светлана. — Он мне открыл глаза на многие вещи.

— На хиджаб, например? Открываешь глаза, надеваешь и больше не снимаешь никогда.

— Кстати, вот как раз про хиджаб он и говорил, что носить его или не носить — дело самой женщины.

— Ну не за это же его прозвали «черным папой терроризма»? — продолжал дразнить ее Лавров.

— Доктор Хасан ат-Тураби отсидел в тюрьме двенадцать лет и прочитал там полторы тысячи книг! В его библиотеке есть и русская классика, и американские писатели. По его мнению, напрасно идеологи «Аль-Каиды» читают только книги, написанные пятьсот лет назад.

— Думаешь, это единственное, что идеологи «Аль-Каиды» делают напрасно?

— Витя, послушай, — увлеченно продолжала девушка, — ат-Тураби на лекциях говорил, что на Западе тех, кто им нравится, называют повстанцами и борцами за свободу. А тех, кто им не по нраву, называют террористами. Выбирают слова в зависимости от симпатий. Получается, что раньше в Афганистане были борцы за независимость, а теперь они же — террористы.

Афганистан всегда был больной темой для Лаврова, тем более сегодня, когда он отчетливо ощутил послевкусие той страшной войны. Он не мог смириться с тем, что «духов», жестоко убивавших его друзей, называют борцами за свободу и повстанцами. Это была война — кровопролитная и ужасная. Он принимал присягу и остался верным ей до сегодняшнего дня. Именно поэтому сейчас, слыша людские крики на улице и звуки перестрелки, он был готов опять вступить в бой — за народ, за веру, против тех, с кем когда-то воевал и не забыл этого.

— В мировой прессе пишут, что Хасан ат-Тураби финансирует моджахедов, — начал заводиться Виктор.

— В продажной мировой прессе могут писать все, что угодно, — рассердилась Светлана. — Он не был дикарем и убийцей, тем более террористом. Благодаря ему я знаю арабский, английский, китайский, испанский. И он сказал, что этого мало. Надо поездить по миру, чтобы поднабраться еще знаний…

— Вот они, — Виктор кивнул в сторону воображаемых бандитов «Ан-Нусры», — и собираются ездить по всему миру, отрезая головы тем, чьи языки ты знаешь. Это и называется «набираться знаний»?

— Он лично никому головы не отрезал…

— …зато был лидером «Братьев-мусульман»[14], — перебил Виктор.

Неизвестно, чем бы закончилась эта дискуссия, если бы Антуанетта, постучав в дверь, не вернула их в реальность.

— Снайпер стал расстреливать обычных прохожих! — объявила запыхавшаяся Антуанетта после того, как ей разрешили войти. — Под огонь попала монахиня. Люди пытаются ее спасти!

Виктор быстро встал и посмотрел на Светлану.

— Китайский язык, говоришь?

Он тут же надел куртку и рассовал по карманам свой боезапас, доставшийся от бандитов.

— Я с тобой! — подскочила Светлана. — Можно?

— Девочка, уметь драться — это еще не значит уметь воевать, — спокойно отказал ей Лавров. — Ты мне пока чайку завари, если что.

Он развернулся и, не говоря более ни слова, заспешил вниз.

Рядом с отелем на небольшой, простреливаемой со всех сторон площади лежало распростертое тело женщины в черном. Трое маалюльцев бросили ей длинную толстую веревку. Та вцепилась в нее одной рукой.

— Аллá! Аллá! — кричали неравнодушные граждане, прячась от выстрелов снайпера за стенами разрушенного здания, в котором раньше находился склад Аднана. — Легче, легче, дайте ей передохнуть!

— Матушка, возьмись и другой рукой! — советовали мужчины с веревкой. — Мама, держись двумя руками! Крепче, мама, крепче! О, алла! Только на Бога мы полагаемся.

Раненая схватилась за веревку двумя руками, но когда мужчины принялись за нее тянуть, сил удержаться у женщины не хватило. Площадь, вымощенная известковым камнем, не давала телу скользить. Веревка натянулась и вырвалась из слабеющих пальцев.

Виктор вынырнул из черного хода отеля и, быстро двигаясь перекрестным шагом, пробрался вдоль стены строения. Крики жителей Маалюли, «спасателей», которые в очередной раз бросали веревку монахине, раззадоривали снайпера. Он пытался перебить веревку.

«Балуешься, гаденыш? Балуйся, балуйся…» — шептал Виктор, опытным взглядом изучая окрестности. Вдруг метрах в ста в окне разрушенного дома он заметил слабый блик. Солнце выдало положение боевика, оптическим прицелом винтовки поймавшего «зайчик». Бежать к снайперу было бесполезно и глупо. Во-первых, существовала вероятность, что моджахеда кто-то прикрывал на огневой точке. Виктор не знал, сколько исламистов встретит на пути. Во-вторых, возможно, за это время снайперу надоест его игра и он просто застрелит женщину в черном.

Все это Лавров держал в подсознании и разложил схему действий в течение нескольких секунд.

Он еще раз прислушался к звуку выстрелов. Ошибки быть не могло. Слух опытного разведчика спецназа определил четко — стреляли из английской снайперской винтовки «Ли-Энфилд МК1», также называемой просто «Бур».

Лавров прекрасно знал ее характеристики. «Бур — любимое оружие моджахеда. Сколько эти гады наших пацанов положили в Гиндукуше…» — пронеслось у него в мозгу. А времени на раскачку не было.

«Ли-Энфилд… Один заряд — десять патронов, две обоймы. Заряжается сбоку. Одна обойма за другой. Сколько секунд на перезарядку? Если он подготовил обоймы — секунд пять. Судя по тому, как медленно стреляет, или никуда не торопится, или под наркотой. Значит, и обоймы достает медленно. Сколько от отеля до женщины? Метров пятнадцать-двадцать? За пять секунд с бабой на руках? Можно не успеть, бача… Маршрут. Нужен маршрут».

Он быстро огляделся вокруг. Мозг работал, как компьютер. Если вызвать огонь на себя, постоянно выскакивая из сектора обстрела, прячась за строениями, десять патронов кончатся быстро. После десятого выстрела нужно обязательно оказаться возле монахини. Тогда есть шанс… Пока снайпер стреляет, у него нет времени готовить обоймы к моментальной перезарядке винтовки. Это еще несколько секунд…

Вдруг выстрелы винтовки затихли. «Перезаряжаешь? Хорошо…»

Люди у площади вскочили с мест.

— Лежать! — заорал Виктор на русском языке и тут же повторил на английском: — Лежать!

Не все поняли, но первый же выстрел снайпера, уложивший какого-то маленького араба наповал, оказался убедительнее любой команды.

«Раз, — начал отсчет Виктор про себя. — Ну что ж, душара! Поиграем в пейнтбол?» Он выпрыгнул из-за угла с пистолетом в руке и выстрелил в сторону окна, где сидел снайпер. Глупо было надеяться, что «Глок-18» с прицельной дальностью около тридцати метров, предназначенный для ближнего боя, поразит цель. Но задача Виктора была не попасть, а отвлечь внимание моджахеда на себя. И это ему удалось. «Два!» — Виктор уже был за каким-то сараем. Выскочив с неожиданной для стреляющего стороны, на противоходе, Лавров проскользнул между стенками двух разрушенных домов и опять пропал из виду. На счет «три» и «четыре» снайпер увидел только голову украинца и опять промахнулся. Самый длинный открытый участок Виктор преодолел, постоянно меняя направление движения, как когда-то учили в разведшколе, — шатаясь, как маятник. «Пять, шесть, семь», — продолжал считать Лавров.

— Она уже не дышит! — воскликнул кто-то из спасателей на английском.

— Всем лежать! — еще раз крикнул Виктор, и восьмая пуля прошла в полуметре от его головы, разбив остатки окна.

«Девять… десять!» — последние выстрелы тоже ушли в «молоко». «Пора!» — скомандовал себе Лавров и стрелой полетел к монахине. Почти не останавливаясь, подхватил ее на руки и помчался в сторону гостиницы.

Подбегая к двери, он почувствовал, что выбивается из сил. Его несло вперед, а ноги не слушались. Кровообращение было уже не то. «Эх, старость — не радость!» Он со всего маху рухнул вперед, уронив женщину, которая была без сознания.

Следующий выстрел снайпера, зарядившего винтовку, уже не достиг цели. Виктор и спасенная им христианка были в недосягаемости. Он на четвереньках пополз к двери, потащив за собой свой ценный груз.

— Аллах акбар! Аллах акбар! — закричали взволнованные «спасатели», когда поняли, что это победа.

— Она жива? — взволнованно спросила Светлана в вестибюле.

— Не знаю, — с раздражением ответил Лавров, подхватывая вывалившийся из-за пазухи монахини длинный увесистый сверток. — Спроси у нее.

— Помоги мне! — вдруг по-русски попросила монахиня, еще совсем молодая женщина с красивыми зелеными глазами. Она едва могла говорить.

«Что ж тебе в келье не сиделось, дура», — с горечью подумал Виктор.

— Матушка, все будет хорошо. Меньше говори — теряешь силы, — посоветовал Лавров вслух.

Вокруг Виктора и раненой монахини столпились Светлана, Аднан, Антуанетта и еще несколько жителей Маалюли, вбежавших в гостиницу через черный ход.

— Меня зовут Емилия…

Монахиня, с трудом пошевелив рукой, сделала короткий жест и моргнула: дескать, нагнись, что-то скажу. Виктор склонился к самым губам раненой и, услышав шепот, только кивнул головой в ответ.

— Я из Запорожья, моя фамилия… Моли… бога… — добавила вслух Емилия.

Глаза ее закрылись, голова безвольно повисла на плече.

— Так. Принесите мне горячую воду и полотенце, Антуанетта, живо, — строго сказал Лавров и, сняв маленькую заплечную сумку, с которой никогда не расставался, стал доставать аптечку. — Аднан, у тебя есть водка? — Он посмотрел в глаза хозяину отеля. — Надо. Иначе мы ее потеряем.

Аднан молча кивнул и затрусил куда-то вслед за Антуанеттой.

— Вы, двое! — продолжал командовать Виктор, глядя на сирийцев-«спасателей», пришедших с черного хода. — Света, переведи им! Один — к черному ходу, другой — к центральному. Увидите моджахедов — кричите.

Все команды Лавров отдавал решительно и четко, и Светлана невольно любовалась им. Сколько же в нем было того, чего не хватает многим современным мужчинам!

— Ты чего стоишь, Света? — добрался до нее Виктор. — Шуруй за бинтами! У меня в номере в большой сумке, в боковом правом кармане четыре пакета стерильных бинтов. Тащи все. Бегом.

Девушка кинулась исполнять приказание журналиста-разведчика.

Вестибюль опустел. Только в углу, подобрав ноги, сидел старый Захреддин и молился.

— Ах ты ж конь с яйцами, — возмущенно буркнул Виктор себе под нос, — кому война, а кому мать родна. Ладно…

Пока выполнялись распоряжения, Лавров спрятал сверток монахини в свою сумку, достал из бокового кармана оранжевую коробочку с обезболивающим, вынул карпулу со шприцом и вколол лекарство тяжелораненой.

Через две минуты после того, как все собрались, Виктор осмотрел раненую и сообщил:

— У нее артериальное кровотечение. Мы сами не справимся. Ее нужно доставить в больницу.

— В трех кварталах отсюда госпиталь, — сообщил сириец, стоявший у стеклянной двери гостиницы.

В этот момент на улице раздались торжествующие крики.

— Наши! — радостно выкрикнул тот же сириец. — Какая-то группа с оружием, сняли снайпера и перешли в наступление.

— Наши, — буркнул Виктор. — Тут хрен разберет, кто наши, а кто ваши…

Еще через пять минут к двери гостиницы подъехала машина и из нее выскочил сириец, которого он отправлял к черному ходу гостиницы.

— Везем матушку в госпиталь! — крикнул тот на арабском.

Монахиню с перебинтованной грудной клеткой уложили сзади, на пассажирское сиденье. Не медля ни минуты, автомобиль сорвался с места.

Виктор вскинул рюкзак на плечо и почувствовал, что тот заметно потяжелел. Вспомнив про сверток, он достал его и развернул серую ветошь. На солнце мягко сверкнула поверхность потемневшей от времени бронзы, покрытой вязью древнего, ни на что не похожего письма, опоясывающего какой-то замысловатый тубус.

«Это что? Термос царя Соломона? Просила сохранить… Вот, мне еще одной реликвии не хватало, к моему камню», — подумал Виктор.

— Витя! — донеслось откуда-то сзади. — Что там?

Это Светлана, сгорая от любопытства, невзирая на приказ Лаврова не высовываться, выглянула в открытые двери.

— Ничего! Ерунда всякая… — ответил Виктор, заворачивая тубус в ветошь. — Я тебя просил чаю заварить! Сделала?

И, положив реликвию в сумку, вернулся в отель.

Глава 5

Неожиданный убийца

1

Боевики Ахмада аль-Гизаи обыскали все помещения монастыря Святой Феклы, все перевернули вверх дном и собрали во дворе монахинь, не убежавших вместе с воспитанницами по узкому проходу в горе Каламун. Наконец они ворвались в главный храм монастыря, посвященный Иоанну Крестителю. Игуменья Пелагея молилась на коленях перед алтарем, не обращая внимания на шум за спиной.

Боевики расступились, давая проход своему командиру. Ахмад аль-Гизаи обошел согнутое в три погибели тело пожилой женщины с распростертыми руками, пнул большой подсвечник с горящими свечами, воткнутыми в песок. Ножка подсвечника подломилась, чаша с песком и свечами гулко упала на пол, рассыпая содержимое. Ахмад аль-Гизаи взошел по двум ступеням на возвышение алтаря, встал перед женщиной так, будто она склонилась перед ним, а не перед Богом, нагнулся над игуменьей и крикнул:

— Ваши молитвы и свечи теперь вряд ли вам помогут!

Игуменья Пелагея встала на ноги. Справа ее обошел Абу Ислям аль-Казаки, успокаивающе похлопал монахиню по плечу и сказал Ахмаду:

— Думаю, она надеется не только на них…

С этими словами он развернул матушку Пелагею лицом к главарю «Ан-Нусры». Игуменья без страха взглянула в глаза Абу Мухаммеду аль-Джуляни. Правая щека сирийца кровоточила, рассеченная мелкими осколками камней или стекла. Тридцатидвухлетний мужчина с иронией взглянул на игуменью:

— Насчет красоты христианских монахинь нам соврали.

Боевики мерзко расхохотались. Монахиня опустила взгляд.

— Спаси их, Господи. Не ведают, что творят, — пробормотала она.

— Мы знаем, вы храните оружие для наших врагов, — произнес за ее спиной аль-Казаки.

Пелагея повернулась на звук его голоса и увидела, что лицо казаха тоже рассечено осколками, мочка левого уха надорвана и кровоточит.

— Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас, — перекрестилась она.

— Ты ручонками своими не маши! Где склады? — сердито выкрикнул аль-Казаки.

— У нас нет никаких складов, все ценное, что было в монастыре, вы отняли еще в сентябре!

— У нас другие сведения! — возразил ей аль-Гизаи, по-прежнему возвышавшийся на алтаре.

Пелагея подняла голову.

— Сойди с алтаря, антихрист! — спокойно сказала она.

Абу Мухаммед сделал жест Ахмаду аль-Гизаи, и тот нехотя повиновался.

— Вот видите, — сказал Пелагее Абу Мухаммед, — мы уважаем ваши законы. Уважайте и вы наши.

— Я уважаю любую религию, — ответила Пелагея и добавила: — Если это только религия.

— Вы можете избежать жертв, если скажете, где искать оружие, — заявил главарь.

— Никакие жертвы не помогут вам найти то, чего у нас нет! — воскликнула настоятельница монастыря. — Если вы не знаете, у нас не то что хранить, даже входить в храм с оружием не принято.

Пелагея посмотрела на автомат в руках Ахмада аль-Гизаи.

— Ваша мудрость, игуменья, оставляет нам шанс на политическое решение, — раздался голос аль-Джуляни у нее за спиной.

Матушка Пелагея обернулась к нему, пронзив взглядом:

— Что вам нужно? Вы ведь не за этим сюда пришли.

— Отдайте нам руку пророка Яхья! — неожиданно предложил молодой главарь «Ан-Нусры».

— Лучше умереть, — спокойно и твердо заявила монахиня.

Ее лицо будто окаменело. Аль-Казаки знал это выражение лица у христианских монахинь и с недоумением посмотрел на командира. Аль-Джуляни делано рассмеялся: он давно уже отвык от женских отказов в чем бы то ни было.

— Да будет так! — сказал он стоявшему рядом с ним чеченцу Абу Хамзе, и тот выхватил кавказский кинжал — длинную полуметровую каму.

— Нет! — крикнул в дверях церкви подоспевший иорданец Абу Мус‘аб аз-Заркави. Он руководил созданной им организацией «Армия Единобожия и Джихада», и все чеченцы в «Аль-Каиде» подчинялись ему. — Сначала для интернета запишем видео с игуменьей о том, как благородно и гуманно ведут себя наши воины Аллаха, а потом возьмем монашек в заложницы, они нам еще пригодятся!

— Хорошая мысль, уважаемый Абу Мус‘аб аз-Заркави, — согласился аль-Джуляни. — Мы ведь не звери христианские. Не едим тело и не пьем кровь пророка своего.

С образованием у Абу Мухаммеда было все в порядке, и он легко извратил слова из Священного Писания.

— Вы можете говорить что угодно. Господь прощает глупцов, но не адово семя, — тихо, но очень твердо заявила настоятельница. — Ты будешь молить о пощаде, но он не услышит.

На скулах аль-Джуляни заходили желваки, он передернул затвор, отправив патрон в патронник, и приставил дуло автомата к голове матушки Пелагеи.

— Не ври, что не боишься смерти.

— Не боюсь, — ответила игуменья.

— Тогда умри…

— Аль-Джуляни! — Резкий окрик заставил бандита опустить автомат и обернуться.

Вслед за аз-Заркави в разоренный храм Иоанна Крестителя вошел рыхлый, давно не бритый рыжий мужчина, явно не уроженец Ближнего Востока. Сколько ему было? Пятьдесят? Шестьдесят? Кто знает. Пристрастие к алкоголю сделало его человеком неопределенного возраста.

Его натовская форма с множеством карманов не имела никаких знаков отличия. Поверх куртки на поясе красовался широкий ремень из отличной кожи с открытой кобурой на правом боку, из которой торчала рифленая рукоять канадского пистолета «Пара Орднанс Р14-45».

— Уведите ее, — буркнул аль-Джуляни двум бойцам своей группировки.

— Ты зачем разорил Маалюлю, аль-Джуляни? — спросил рыжий главаря банды после того, как Пелагею вывели из храма.

— У нас были сведения, что Башар Асад прячет здесь химическое оружие, — пояснил главарь «Ан-Нусры».

— Что?! — возмутился европеец. — Сведения? Мало одних сведений! У Колина Пауэлла тоже были сведения и даже пробирка, которой он тряс в ООН перед вторжением в Ирак. Что еще у тебя было, чтобы занять святой город бойцами, жалованье которым плачу я?

Молодой сириец потупил взгляд.

— Ты дурак, аль-Джуляни! Наши… — мужчина долго подбирал слово, — кураторы не одобрят такую выходку, но об этом, я полагаю, ты и не вспомнил.

Аль-Джуляни потупившись теребил четки, потом перевел взгляд на аль-Казаки.

— Нечего на казаха смотреть, сириец! — прорычал рыжий.

— Это было мое решение, — наконец признался аль-Джуляни. — И за все отвечать только мне!

Он по-прежнему перебирал старинные, искусной работы четки, подарок своего визави. Тот в сильном раздражении резким ударом выбил четки у него из рук и произнес подрагивающим от ярости голосом:

— Ты желаешь управлять Сирией, но поверь моим словам, ты еще не готов! Чтобы добиться благосклонности хозяина, не надо врываться в его дом с оружием. Обещая хозяину освободить дом, не надо этот дом разрушать. Игуменья отдала бы тебе руку пророка Яхья только за обещание не нападать на Маалюлю. И даже взяв Маалюлю, ты мог бы выманить у нее то, что мне надо, просто поклявшись не разорять монастырь.

Аль-Джуляни поднял глаза. Он действительно почувствовал себя дураком. Вот, оказывается, как все просто. Можно было не начинать этот бой, сохранив и боеприпасы, и смертников, которые еще пригодились бы.

— А теперь эти двенадцать монашек возомнили себя двенадцатью апостолами и жаждут мученической смерти! — почти кричал рыжий начальник. — И ты не то что не получишь руку пророка Яхья, но даже крупицы информации о том, где они ее спрятали!

Сириец аль-Джуляни с укоризной посмотрел на аль-Казаки и Абу Хамзу. Те разглядывали стены разрушенного храма, боясь встретиться глазами со своим командиром.

— Я уповаю не на пытки, а на «сыворотку правды», сэр… — нашелся Абу Мухаммед. — И еще: так как я глубоко ценю ваше доверие, то лично буду руководить поисками химического оружия. Я не предстану перед вами, пока не найду свидетельств нарушения Асадом своих обещаний мировому сообществу!

— Тогда ступай и найди его, брат! И да поможет тебе Аллах.

— Аллах акбар! — хором ответили аль-Джуляни, аль-Казаки и Абу Хамза и твердой поступью покинули христианский храм.

— И при чем тут химическое оружие? — тихо сказал себе европеец на не понятном никому языке. — Вот идиоты…

Второго декабря информационная служба радио Ватикана опубликовала заявление папского легата в Сирии монсеньора Марио Зинари. Священнослужитель сообщил о похищении двенадцати православных монахинь сирийского и ливанского гражданства. Цель похищения осталась неизвестной — боевики не выдвигали никаких требований.

2

— Эти люди готовы молиться на тебя за то, что ты спас монахиню! — восторженно произнесла Светлана, глядя в окно.

У отеля «Маалюля» уже собралась толпа, бурно обсуждавшая утреннее происшествие у гостиницы.

— Не сотвори себе кумира окромя Господа Нашего, сестра! — заунывным церковным голосом произнес Виктор.

— Так! Инок Ермолай! Ты, кажется, совсем распоясался! — обернувшись, нарочито строго прикрикнула на него по уши влюбленная Светлана. — Что за это сделать с тобой, инок Ермолай?

Она стала тихо подкрадываться к Виктору. Он же невозмутимо перебирал свои вещи.

— Покрый нас от всякого зла честным твоим омофором, — процитировал «Царице моя преблагая» Лавров, затем вдруг сказал абсолютно серьезно: — Выбираться нам отсюда надо. Убьют нас…

Эти слова подействовали на девушку как ушат холодной воды. Она замерла на месте.

— А как же длань Иоанна Крестителя? Ты забыл о нашей миссии.

Виктор обернулся к Светлане и посмотрел ей прямо в глаза:

— Ты ее хоть раз видела, ту длань? Как она выглядит?

— Ну-у-у… — растерянно протянула Светлана.

— Вот и я о том же. Нас послали за каким-то хреном! В никуда и ни к кому. Понимаешь? И я, дурак, повелся. Как студент-первокурсник.

— Но отец Лука сказал, вернее, написал, что это сделали мандеи…

— Мало ли, что написал отец Лука. У него есть доказательства? — рассердился Виктор. — Я с таким же успехом могу сказать, что это сделали нанайцы. Поехали на Дальний Восток? Может быть, эта длань у нанайцев?

— Что за истерика, брат Ермолай? — взъярилась Светлана, сверкнув глазами. — Мы прибыли сюда с великой миссией! Вернуть длань христианскому миру.

— Хорошо! — успокоился Виктор. — Что ты предлагаешь? У тебя есть план?

— Я предлагаю? А ты здесь для чего нужен? Ты же расследователь!

— Хорошенькое дело! — передразнил Виктор. — Принеси нам длань, брат Ермолай, только мы не знаем, где она, и не знаем, как она выглядит. Понятия не имеем, кто ее видел в последний раз и существовала ли она на самом деле…

— Она была и есть! И отцу Луке я верю. Не кощунствуй! И… у меня уже есть план.

— Какой, если не секрет? — поинтересовался Лавров.

— Пойти к лидеру «Ан-Нусры», поздравить его с победой и преподнести какой-нибудь дар. Как это принято на Ближнем Востоке.

— С чего это вдруг?

— С того, что мы сразу же попадем под его покровительство, и нам будет легче достичь своей цели.

— Отличный план! Глупее не придумаешь!

— Это почему? — обиделась Светлана и покраснела до ушей.

— Деточка, это тебе не звездная европейская тусовка! Мы для них иноверцы, а значит — неверные, а значит — враги. Им наплевать на твои дары. Лучшим подарком для их лидера будет, если ты сама себе отрежешь голову и принесешь ее на подносе.

— Ты очень плохого мнения о мусульманах.

— Я очень плохого мнения не о мусульманах, а о бандитах, которые прикрываются исламом, — не сдавался журналист. — Под их влияние попадают простые честные люди и становятся в лучшем случае бандитами, а в худшем — шахидами-смертниками.

— Делай как знаешь! — не стала спорить Светлана.

— Сделаю, как знаю, — ответил Виктор.

На том и закончили.

* * *

Лавров уже третий час пытался выбраться из Маалюли. Один… Без Светланы. Она осталась в отеле с твердым намерением действовать в одиночку.

«Эмансипированная дура! — злился журналист. — Связался на свою голову. Теперь отвечай за нее. Подожди, Лавров. А почему ты должен отвечать за нее? Она не ребенок». Опять включилась старая привычка Виктора мысленно беседовать с самим собой. Один Лавров был прагматик, преследующий цель, второй Лавров — циник и критик самого себя. В результате таких бесед Виктор часто приходил к единственно верному решению.

— Нет, подожди, дружище. Ты же с ней спал, — отвечал Виктору второй Лавров. — Это уже к чему-то да обязывает.

— К чему?

— Ну, тебе лучше знать.

— А ты типа не спал? — съязвил первый Виктор.

— Вот я-то как раз и спал, — ответил циник, — а ты занимался любовью. И поэтому сейчас коришь себя за то, что с ней не остался.

— Нет, она сама, дура, осталась!

— Хе-хе, — иронизировал критик Лавров, — опять ищешь себе оправдание?

— Да заткнись уже! — отвечал первый Виктор второму.

Размышляя таким образом, он прятался между строений, внимательно наблюдал за постами «Ан-Нусры» на окраине города. Машины, выезжающие из Маалюли, досматривались полностью. Караваны — только по счету верблюдов, и то не каждый раз. Покидать город в открытую, пешком было равносильно смерти. Если даже удалось бы просочиться сквозь блокпост, идти по пустынной местности одному, на своих двоих, да еще в воюющей стране — не вариант. До Дамаска было пятьдесят пять километров. В декабре ночью не холодно — не замерзнешь, но можно или встретить какой-нибудь отряд моджахедов, или нарваться на мину. Из всех возможных вариантов Виктор выбрал наиболее экзотический. Он долго наблюдал за несколькими мужчинами, которые заканчивали грузить караван у какого-то склада на окраине города.

— Муталиб, может быть, не стоит идти в ночь? — спрашивал один караванщик другого.

— Может, и не стоит, но нужно, — отвечал Муталиб. — Время — деньги. Эти специи стоят дорого. Собирай людей, пойдем расплачиваться.

Как только все сирийцы вошли во двор, Виктор выбрался из-под своего укрытия — мостика через небольшой арык, подбежал к ближайшему верблюду и открыл большую корзину на его спине. В ней были мешки с какими-то злаками и специями.

«Ну, да простят меня свободные торгаши Дамаска», — подумал журналист и принялся поспешно выбрасывать груз из корзины в арык. Груженый верблюд спокойно везет по пустыне на спине половину своего веса — не меньше трехсот килограммов груза. Виктор весил чуть больше сотни.

— Не серчай, старина, — вполголоса обратился к дромадеру Лавров, забираясь в корзину через спину жующего гиганта. — Я вешу меньше, чем было в этой корзине.

Он залез как раз вовремя и успел прикрыть себя плетеной крышкой.

— А тут у тебя что? — услышал Виктор фразу, почему-то на ломаном английском, и кто-то постучал пальцем по плетеной крышке, которую он держал над головой.

Сердце ушло в пятки.

— Имбирь, мускатный орех, чечевица, — был ответ, и почему-то тоже на ломаном английском.

Не прошло и пяти минут, как караван начал движение.

«Ну, теперь главное — не уснуть, — с облегчением вздохнул Виктор. — А то еще, чего доброго, храпом выдам себя…»

Виктор трясся в корзине уже целый час. Караван, даже не остановившись у блокпоста, проследовал своим путем, и это радовало. Вот только если бы так не затекали ноги и руки… Но тут вдруг верблюд остановился.

«Привал. Почему так рано?» — закрались нехорошие мысли. Вдруг его корзина оборвалась и он шмякнулся в ней прямо под ноги верблюду, причем плетеная крышка, которой Лавров прикрывал голову, вырвалась из руки и укатилась в сторону. Вокруг раздался хохот. Выбравшись из корзины и разминая затекшие суставы, Виктор увидел, что оказался в плотном кольце вооруженных до зубов моджахедов у центральных ворот монастыря Маар Такла (святой равноапостольной Феклы).

Из толпы к нему вышел молодой заносчивый араб, который был ему чуть выше плеча.

— Не укачало, рус? — спросил он на английском.

— Не ожидал, — не теряя самообладания, ответил Лавров.

— Моя служба безопасности вела тебя с того момента, как ты обманул нашего снайпера, — засмеялся араб. — Да, надо сказать, ты крут, хоть и старик.

«Был бы ты один, я бы показал тебе, какой я старик», — подумал Виктор.

— Я думаю, ты важная птица, — продолжал боевик. — Поэтому мы тебя сразу не убьем. Покажем нашему командованию. Обыщите его!

3

В трапезной монастыря Маар Такла боевики «Аль-Каиды» праздновали победу. Столы ломились от еды, доставленной из всех заведений Маалюли, — жареное мясо, засахаренные и свежие фрукты. Там, где всего пару дней назад тихо и скромно трапезничали христианские монахини, теперь пировали совершенно другие люди. Они иначе говорили, иначе жили, иначе любили и ненавидели, иначе умирали. Даже ели другую пищу. Кроме привычного кебаба и шашлыка, они ели сырое мясо — кеббанию, еду не для слабонервных, из овощей, специй и сырого фарша из парного бараньего мяса.

Сириец аль-Джуляни посмотрел на своего рыжего начальника, осушающего кубок, и шепнул иорданцу аз-Заркави:

— Ты успокоил гнев нашего куратора, уважаемый брат!

— Уметь держать свое слово при любых обстоятельствах — это навык, мешающий тебе жить, аль-Джуляни, и помогающий другим тобой манипулировать. И ты не должен забывать о своей главнейшей задаче.

— И что за задача? — улыбнулся сириец.

— Следить, чтобы его кубок был полон красного церковного вина для причастия.

Аль-Джуляни хмыкнул, иронизируя над пристрастием их рыжего куратора к алкоголю.

Рыжий в то время выслушивал доклад начальника службы безопасности аль-Гизаи.

— Уважаемый брат! Силами наших спецслужб мы обезвредили и обезоружили иностранного агента, замышлявшего худое. Возможно, он будет интересен твоей персоне.

Рыжий бросил затуманенный взор на аль-Гизаи.

— А ну покажи, кому мы сегодня отрубим голову в режиме прямой трансляции!

Громкий хохот окатил помещение трапезной. Так оглушительно смеялись моджахеды над веселой шуткой их белолицего брата и начальника.

Через минуту на пороге трапезной в сопровождении четырех моджахедов появился Виктор Лавров. Он посмотрел на рыжего и замер на месте:

— Густа-а-в?

Да, это был Густав Стурен, ученый-археолог, географ, палеограф и полиглот. Канадский миллионер и потомок выходцев из украинского шведского поселения. Эх, сколько приключений выпало на долю Виктора и Густава в Республике Сомали, на волоске от смерти, на острие у жизни! С каким отчаянием они боролись за себя! Как смогли подружиться, будучи почти врагами! Говорят, что крепче такой дружбы не бывает. Но время прошло, и вот уже Густав здесь, среди боевиков «Ан-Нусры».

— Викто-ор! О май гад! Витя-а-а! — подпрыгнул Густав и кинулся обнимать Лаврова.

Вся мусульманская верхушка группировки была в шоке. Их куратор обнимал этого шайтана-европейца! Минуты три Виктор и Густав общались обрывками фраз и междометиями, причем на непонятном окружающим русском языке.

— Похужел, но возмужал! — сказал Густав вместо «Похудел, но возмужал», когда схлынул первый поток эмоций.

— Я скучал по тебе! — улыбнулся Лавров. — Где бы мы еще встретились?

— Я молился за тебя и за твоих украинцев, Виктор! — серьезно ответил Стурен. — Семья, братские узы — вот то оружие, что хранит наши народы.

— Да уж, — многозначительно произнес Виктор и оглядел бандитов.

— Я молюсь, чтобы это оружие осталось прочным, — продолжил канадец.

— Ты помнишь, в пещере на окраине селения Зейла голос Иисуса из черного камня велел, чтобы обсидиан был со мной? Он и сейчас со мной… был со мной. — Виктор осекся. — Отобрали.

— Братья! Это мой друг и брат — украинский ученый Лавров! — обратился к моджахедам Стурен. — Надеюсь, и для вас он станет другом и братом! Верните Виктору его вещи!

— Но, уважаемый, — начал Ахмад аль-Гизаи, — он чуть не убил нашего снайпера! А потом пытался сбежать из Маалюли.

— Ахмад! Это мой друг и брат! Тебе этого мало? — побагровел от злости и без того краснолицый Стурен.

Канадец подал знак, и перед украинцем поставили пару тарелок с арабскими закусками — хумусом, массой из перетертого зеленого гороха с кунжутным маслом и всевозможными пряностями, и мутабалем — тоже массой, но из печеных баклажанов с чем-то, напоминающим кефир. И то и другое ели со свежим лавашем. Тут же поднесли кубок с вином, от которого Виктор, понятное дело, не отказался.

«Вот тебе пожалуйста: с корабля на бал. Или, как говорила моя соседка тетя Сара, с парохода на концерт», — подумал Виктор, который никак не мог поверить, что фортуна в очередной раз улыбнулась ему.

— Вздрогнули? — поднял кубок Густав.

— Еще как! — согласился Виктор.

И старые друзья, чокнувшись, выпили.

— Поешь чего-нибудь, Викто́р! Когда любишь человека, хочется, чтобы он ел. Если само сознание Иешуа решило, что ты хороший человек, значит, ты хороший человек. Смелый и отважный, чтобы спасти много жизней. Но великий человек умеет допустить, чтобы полезное зло свершилось.

«Что-то он очень говорлив стал не по делу», — насторожился Лавров.

— Вопреки всему, Виктор, — продолжал Стурен, — украинец, встреченный мной в эфиопском поселении Борама, способен не просто быть хорошим. Он способен стать великим. Как Бог и как Аллах.

Лавров кивнул головой, улыбнувшись. Но в голове гудели мысли: «Что-то я про Аллаха не совсем понял…»

Виктор настолько ушел в свои мысли, что не заметил, как последние слова произнес вслух.

— Да, да, Витя. Я уже принял ислам. И теперь я муслим.

— Так ты больше не ученый?

— Ученый, ученый, Витя. Еще какой ученый! Ты знаешь, сколько для меня как для научного деятеля открыл ислам? — весело заявил Густав.

Принесли заплечную сумку Виктора, отобранную при задержании. Он открыл ее и вынул оттуда подголовный камень Иешуа. Стурен посмотрел на плинфу.

— Он… Как же я мечтал о нем когда-то… Но теперь все! То уже пройденный этап. Немногие братья из «Аш-Шабаб»[15] считали мудрым шагом с моей стороны то, что я отпустил на свободу украинских моряков, за которыми приехал в Сомали Виктор Лавров! — обратился по-арабски к присутствующим боевикам Густав Стурен. — Я увидел мужчину, хоть и не мусульманина, но с благородным сердцем, великого воина по духу!

— Алла-а-а! — закричали боевики, вздымая к потолку автоматы Калашникова.

— Спасибо, Густав, спасибо! — поблагодарил Лавров, достал вторую вещицу, замотанную в тряпье, и развернул странный тубус. — Вот видишь, повсюду меня преследуют какие-то реликвии.

Густав увидел странный артефакт и подавился бараниной, потеряв дар речи. Да, это была рука пророка Яхья, или длань Иоанна Крестителя. Но Виктор этого не знал, пусть и охотился именно за ней.

— Откуда это у тебя? — спросил Лаврова Густав, облизав сухие губы.

— Утром забрал у тяжело раненной монахини, — честно ответил журналист. — Она сейчас в местном госпитале. Попросила сохранить. Чуть-чуть придет в себя, и отдам обратно.

Густав тоже охотился за этой реликвией, но, в отличие от Виктора, знал, как она выглядит. Примкнув к бандитам и возглавив их, канадец уже видел не одну человеческую смерть и относился к этому равнодушно. Он, конечно, мог приказать моджахедам расстрелять украинца и забрать артефакт себе. Но все же он считал Виктора другом, и у него даже не возникало мыслей о такой расправе над человеком, который был ему действительно дорог.

— Как интересно, — едва шевеля языком, пробормотал куратор «Ан-Нусры».

— Я вижу, в тебе все же не умер ученый, — улыбнулся Виктор, приняв реакцию пьяного Стурена за чисто научный интерес.

— Ты знаешь, что это? — спросил Густав друга, глядя на артефакт.

— Пока нет…

— Давай выпьем, — кивнул Стурен.

Друзья опять чокнулись и выпили до дна.

— Уважаемый брат! К тебе опять гости! — объявил аль-Гизаи. — Женщина из Европы.

— Оу! — воскликнул Густав и широко улыбнулся. — Введите! Буду рад!

Как и ожидал Виктор, в трапезную вошла Светлана Соломина с большим круглым коробом.

— Уважаемый мистер Стурен! — обратилась она к Густаву, косясь на Виктора. Его появление возле лидера джахадистов стало для нее очень неожиданным и сбивало с толку. — Поздравляю вас со взятием Маалюли!

Девушка говорила на арабском языке, поэтому ее поняли все моджахеды в зале. Торжествуя и улюлюкая, они стали стрелять в потолок из автоматов. Густав, который расцвел, как майский ландыш, поднял руку, и стрельба затихла.

— Позвольте мне в знак восхищения и благодарности преподнести вам этот скромный подарок — чалму визиря Дамаска!

Девушка сняла крышку с короба, и на свету сверкнул крупный рубин на великолепной атласной ткани, из которой была изготовлена чалма. Восторженные моджахеды принялись кричать и стрелять еще громче.

Сияющий от восторга Стурен вытащил чалму, показал присутствующим и водрузил себе на голову.

— Это подарок истинной ученицы доктора Хасана ат-Тураби! — представил Светлану Виктор.

— Оу-у-у! — удивленно воскликнул Стурен.

Моджахеды, которым было известно имя Хасана ат-Тураби, оживленно загомонили.

— Хасан ат-Тураби говорит, что мы живем совсем не так, как хотим, а оттого злимся на внутренне свободных людей, живущих так, как им хочется, — сказал канадец. — Но мы все равно его уважаем! Не правда ли, братья?

— У-у-у! Алла акбар! — наперебой кричали моджахеды.

Канадец рассмеялся, но в тот же момент лицо его перекосилось от боли, он схватился за голову и упал на пол.

— Прочь! Все прочь! Разойдитесь! — закричал начальник службы безопасности аль-Гизаи и бросился к Стурену.

Лавров рухнул перед другом на колени:

— Густав! Что с тобой?

Аль-Гизаи сорвал с канадца головной убор и воскликнул:

— Чалма отравлена!

— За что?! — просипел Стурен, теряя сознание.

— Помогите же ему! — закричал Лавров по-русски, не осознавая, что его почти никто не понимает.

— Схватите бабу! — приказал аль-Гизаи моджахедам.

Но это было не так-то просто сделать. Ловким движением Соломина уклонилась от хватающих ее мужских рук и столкнула друг с другом своих караульных.

— Быстрей за мной! — крикнула она Виктору.

Тот нанес сокрушительный удар в грудь боевику, пытавшемуся остановить девушку, и бросился к выходу из трапезной. Стрелять в них никто не решился из-за начавшейся свалки. Молниеносные удары, которые раздавала Соломина — в глаз, в кадык, в пах, — не оставляли никому никаких шансов. Лавров, как медведь стряхивает с себя лаек, разбрасывал моджахедов, пытавшихся помешать ему вырваться из помещения.

На площадке перед трапезной он вышиб из-за руля задремавшего шофера ближайшего «джихадмобиля», а девушка ловко запрыгнула в кузов с зенитной установкой на базе крупнокалиберного пулемета Владимирова. Длинная очередь спаренных пулеметов прошила другие припаркованные тут же «тачанки» «Аль-Каиды». Боевики падали в страхе наземь, а некоторые заскочили обратно в укрытие. Лавров гнал бежевый «Хайлюкс» прочь из Маалюли, рюкзак у него за плечами прижимал его к рулевому колесу, но Виктор никак не решался его стянуть, потому что дорога петляла среди гор и не позволяла держать руль одной рукой.

Командир «Ан-Нусры», сириец аль-Джуляни, забежал в трапезную и склонился над Густавом Стуреном. Вне всякого сомнения, тот был мертв. Главарь включил полевую рацию:

— Найти! Догнать убийцу! У них мой джип!

Но в темноте новолуния, когда на небе лишь узенький серп месяца, это было непросто сделать. К тому же погибнуть от пули, выпущенной женщиной из зенитки, не особенно и хотелось. Это далеко не почетная смерть.

Виктор долго гнал «джихадмобиль» по узкой дороге между скал, наконец свернул под гору и остановился у широкого, но мелкого ручья, чтобы перевести дух и прислушаться к тишине восточной ночи.

— Ты где взяла этот тюрбан? — спросил он у Светланы, с силой захлопнув водительскую дверцу.

— Мне продал дядечка-антиквар из Дамаска, он жил в нашей гостинице, его звали Захреддин, разве ты его не замечал? — ответила девушка, спрыгивая с кузова.

«Так вот, оказывается, кто был пятым там, когда у меня хотели отобрать камень Иешуа. Никогда бы не подумал, что это звенья одной цепи…» — складывал в голове Виктор.

— Ну что ты такой грустный? Мы же опять вместе! — радостно воскликнула Светлана и прижалась щекой к его плечу.

— Ты ничего не забыла? Ты убила моего друга! — прорычал Виктор.

— Да я ничего не знала! — тихо ответила Света. — Если бы я знала, что произойдет, разве бы я решилась? К тому же… он все-таки был бандит.

— Не надо было мне брать тебя с собой! — более спокойно сказал Лавров. — Теперь нас будет разыскивать вся «Аль-Каида» по всему Ближнему Востоку!

— Для арабов все белые на одно лицо, — утешила его Светлана. — Единственное, что тебя выдает, — это высокий рост. Значит, переоденем тебя в местного немого дедушку, и будешь сидеть! А я буду твоя очень беременная внучка, беременных никто не боится…

Виктору было далеко не до шуток и не до иронии. Он только что потерял человека, которого продолжал считать другом.

Но все миновало. Виктор и Светлана уже отъехали от Маалюли на порядочное расстояние и, убедившись, что за ними нет погони, остановились в горах.

* * *

Шумеры, хетты, греки, римляне вырубали леса Сирии. Процесс вымывания питательных веществ из почвы длился тысячи лет. Местным людям и животным пришлось долго приспосабливаться, чтобы выжить в таких суровых местах. Обитатели Сирийской пустыни без устали рыщут в поисках пищи и воды. Серовато-рыжие шакалы, пустынные кочевники, покрывают огромные пространства, отыскивая издохших животных или трупы людей, убитых другими людьми.

Дрофы и жаворонки умело находят свежие лужи дождевой воды. В пещерах сирийских гор прячутся от зноя ласточки. По утренней прохладе они вылетают из пещер на поиски насекомых. Ласточки пьют на лету, и это помогает им избегать змей. А в пещере их не достанет ни одна хищная птица. Обитатели пустыни ищут еду безостановочно. Вот ядовитая гадюка охотится на ящерицу — спинка с гладкой, похожей на рыбью чешуей. Но саму гадюку уже заметила хищная птица — пустельга. Когда еды мало, кто смел, тот и съел.

Животные и растения, земля и небо — для сирийцев это основа картины мира. Знания, накопленные людьми, передаются от одного народа другому через письменность, здесь она появилась впервые на планете. В долине Тигра и Евфрата древние астрономы записали на глиняных табличках свои наблюдения за Солнцем и звездами. Теми самыми звездами, что мерцали над Лавровым и Соломиной, которые зябли в кабине пикапа, вслушиваясь в тишину сирийской ночи.

Самым ярким над их головами был Сириус, который уже совсем скоро, 24 декабря, образует линию с тремя ярчайшими звездами в поясе Ориона. Эти три звезды, как и в древности, называются «Тремя царями». Эти «Три царя» и Сириус, встав в одну линию, указывают место, где восходит солнце в день зимнего солнцестояния. Вот почему «Три царя» следуют за «звездой на востоке», чтобы найти место рождения Солнца.

Дева Мария — это созвездие Девы. Древний символ созвездия Девы — измененная буква «М». Мария — дева, ставшая матерью, не одинока. Мать финикийского воскресающего бога весны Адониса звали Мирра, а мать Будды — Майя; их имена тоже начинаются на «М». Дева также имеет отношение к созвездию «Дом хлеба». Это созвездие изображают в виде девы с колосьями в руке. Символ «Дома хлеба» — колос — означает август и сентябрь, время жатвы. В свою очередь, Вифлеем переводится как «дом хлеба». То есть это место на небе, а не на земле.

Древние астрономы наблюдали еще один интересный феномен: начиная со времени летнего солнцестояния и до зимнего дни становятся короче, в Северном полушарии солнце движется как бы на юг, становится меньше и дает меньше света. Для первых земледельцев сокращение дня, увядание растений и приближение зимы символизировали смерть — смерть Солнца. Она наступает 22 декабря, когда Солнце оказывается в низшей точке на небосклоне. В это время оно прекращает свое зримое движение на юг на три дня и останавливается в районе Южного Креста. А 25 декабря Солнце поднимается на один градус севернее, предзнаменуя удлинение дня, тепло и весну. Метафорически Солнце умирает на Кресте на три дня, а затем воскресает и начинает жить заново.

Вот поэтому Иисус и другие солнечные божества Ближнего Востока оказывались распятыми, умирали на три дня, а затем воскресали. А переходный период, когда Солнце в Северном полушарии меняет направление, обозначало для них скорый приход весны и Спасение. Однако воскресение Солнца не праздновали до наступления весеннего равноденствия, то есть Пасхи. Так происходило потому, что в день весеннего равноденствия Солнце берет верх над Тьмой: день становится длиннее ночи, что совпадает с приходом весны и возрождением природы.

Ищущим и сомневающимся нет нужды в простых объяснениях. Они чувствуют в этой ясности подвох. Таким людям недопонятое важнее, чем понятное. С этими мыслями Виктор и уснул.

Глава 6

Эль-Кутейфа

1

Виктор проснулся, прислушался, открыл глаза и какое-то время наблюдал, как Светлана рассматривает свое лицо, повернув к себе зеркало заднего вида. Ночью она натянула на себя натовскую куртку шофера. Декабрь давал о себе знать. Хоть это и Сирия, но было прохладно.

«Хороша, чертовка», — подумал Лавров, глядя на спутницу, а вслух сказал:

— Не дразни зеркало, сестра. Лопнет же.

— С добрым утром, Виктор Петрович! — как ни в чем не бывало ответила Светлана. — Доставай твой термос. Давай попьем. А то из лужи как-то стремно, того и гляди в козленочка обратишься.

— Термос я оставил в номере, в большой сумке.

— А это что? — Светлана показала пальцем на обернутый дерюгой цилиндр, который торчал из заплечной сумки Виктора.

— Да не термос это. — Лавров выбрался из кабины пикапа и не стал закрывать дверь, чтобы звук не разнесся по округе. — Монахиня обронила. Надо будет вернуть при случае. Вот в Дамаске найдем отца Иеремея и посоветуемся, как вернуть.

Виктор рылся в рюкзаке, желая понять, что сумел прихватить с собой.

— А где мы сейчас?

— Да вот, навигатор ищу. По-моему, он тоже остался в отеле.

— Так ты что, ночью не знал, куда едешь? — удивилась Светлана.

— Конечно нет, просто петлял по ущельям, — спокойно ответил Виктор.

— Я не понимаю! — взвилась девушка. — Как можно ехать два часа неизвестно куда?

— Ну, знаешь ли! Я здесь таксистом не работал. Хочу напомнить, что мы с тобой убегали от погони. — Виктор напрягся.

— Вот если бы ты не уперся тогда, все было бы по-другому, — заявила Светлана. — Принесли бы подарок лидерам «Ан-Нусры» и сейчас бы ехали с ветерком…

— А какой подарок, не помнишь? — перебил ее Виктор. — Случайно, не отравленную чалму?

— А, ну да, — спохватилась Светлана. — Да, оба мы виноваты.

— Особенно я, — с иронией подтвердил он.

Они обыскали многочисленные рундуки салона, нашли еще совсем новую красно-клетчатую куфию-арафатку для Лаврова, бутылку воды и карту местности. Пикап «Тойота Хайлюкс» с зенитной установкой в кузове — слишком приметное транспортное средство, чтобы передвигаться на нем по округе. Лавров и Соломина решили бросить его на месте ночлега, тем более что бензина в баке почти не осталось.

На глухой дороге, соединяющей Маалюлю с основной автомагистралью Дамаск — Хомс — Алеппо, они грелись не меньше получаса под утренними лучами солнца, прежде чем их подобрал следующий в Хомс грузовик. Все поверхности грузовика покрывали изображения коровьих рогов и хвостов, а также религиозных образов и символов — таких, как небесные кони, на которых, по преданию, пророк Мухаммед отправился в свое духовное путешествие. Помимо символической живописи, грузовик был украшен чеканкой, бантиками, декоративной росписью, мозаикой, аппликациями и надписями на арабском языке. Салон кабины был отделан желтым бархатом, розовой парчой, красным атласом и золотой бахромой с кисточками. Для Светланы у шофера нашелся дымчато-розовый платок дупатта — длинный прямоугольный кусок ткани, который она обернула вокруг головы и подвернула на плечах.

— Вам надо в Хан-аль-Рус, там христиане-ополченцы из национальной обороны «Шабиха». Они, конечно, вам помогут, — подсказал шофер.

Он располагал к себе. Виктору и Светлане было жаль, что им не нужно ехать в Хомс. Добравшись до трассы, они расплатились с сирийцем и направились на поиски старинного караван-сарая, именуемого Хан-аль-Рус.

— Какой же у тебя горделивый вид, — упрекнула Светлана спутника, еле поспевая за ним и сбивая ноги в мягких туфлях о камни. — Грудь колесом, чеканишь шаг, словно кремлевский часовой!

— Да у меня просто раздражение от пота на ногах — брюки тесные, — беззастенчиво ответил Виктор, — вот и напрягаюсь.

— Ты опять дразнишься, вредина? — едва сдерживая смех, спросила Светлана. — Мы же договорились, что ты будешь стареньким дедушкой. А ты даже на монаха не похож!

— Мы также договорились, что ты будешь как бы беременной.

— А как ходят беременные? — провоцировала Виктора Светлана.

— Не знаю. Беременным не был.

— У тебя есть дети?

— А что, тебя удочерить? Выделю тебе комнатку в конюшне при монастыре. С настоятелем договоримся. Но с условием, что ты не будешь громко ржать.

Светлана догнала его и шлепнула ладонью между лопаток.

Эта погоня закончилась долгим поцелуем у заброшенного каменного строения.

Смущенный кашель заставил их отвлечься от приятного занятия. В стороне стоял неизвестно откуда взявшийся старик. Простой сириец в засаленной куфии и выцветшей рубашке до пят держал на поводке козла, который рогами едва не доставал ему до плеч.

— Дедушка, что вам надо? — в легком замешательстве спросил Виктор.

— Сам ты дедушка! — рассердился старик. — У меня жена моложе твоей!

— Извините, — вмешалась Светлана. — Мы ищем караван-сарай Хан-аль-Рус.

— Вот он, — пробурчал хозяин козла и пошел своей дорогой. За ним уныло плелся его рогатый питомец.

Так и оказалось, что памятник истории, древний караван-сарай Хан-аль-Рус представляет собой простой каменный сарай без крыши. Из него несло овечьим пометом. Только тут Виктор и Светлана поняли, что это простой баз — загон для мелкого рогатого скота.

— Так. Похоже, мы прибыли, — с иронией заметил Лавров. — Шофер шутником оказался. Отправил нас к овцам. И где здесь, спрашивается, христиане-ополченцы?

Виктор вынул из сумки карту, найденную в «джихадмобиле».

— Судя по всему, мы находимся здесь, — ткнул он пальцем в точку на мини-планшете. — До Эль-Кутейфы километров пятнадцать и оттуда до Дамаска километров сорок.

— Мне нужно забрать свою сумку из отеля, — сказала Светлана.

— Здравствуйте! — возмутился Виктор. — А больше тебе ничего не нужно?

— Но у меня там вещи!

— У меня там тоже вещи. Что дальше?

— Надо их оттуда забрать.

— Правда? — искренне удивился Лавров. — Предложишь способ? Надо перелететь туда птицей, а потом с баулами вернуться обратно.

— Я позвоню Антуанетте.

— Куда, в рельсу? Тут связи нет.

— У меня спутниковый, — объявила Светлана, достав маленький складной телефончик. — Пусть привезет вещи в Эль-Кутейфу…

— Ну и как ты себе это видишь? Взрослая женщина-мусульманка с двумя европейскими сумками голосует на трассе — подвезите в Эль-Кутейфу, я хочу беглым неверным отвезти их вещи.

— Пусть хоть документы привезет, — сказала девушка, прикладывая трубку телефона к уху.

— Документы всегда нужно носить с собой, — назидательно произнес Виктор, но Светлана его не слушала.

— Так, пойду куда-нибудь повыше, сигнала совсем нет. — И она направилась к небольшому пригорку.

— Смотри не провались никуда, — посоветовал Виктор.

— Тебе что-нибудь привезти из твоего?

— Щипчики для ногтей и машинку для стрижки волос в носу, пожалуйста, — шутя попросил Виктор.

Светлана недовольно поморщилась и, оставив Виктора наедине с каменным сараем, вскоре скрылась за пригорком.

Лавров уселся на земле в тенечке, чтобы отдохнуть после долгой ходьбы. Он едва успел вскочить на ноги, когда к нему подлетел в клубах пыли пикап, набитый вооруженными людьми в полувоенной форме и грязных тряпках.

— Ты знаешь, где ты оказался, американец? — крикнул по-английски здоровяк, спрыгнув с пассажирского сиденья.

Лавров сощурился и приставил к глазам ладонь козырьком, чтобы рассмотреть говорящего в лучах ослепительного солнца, сверкавшего у того за спиной.

— Знаешь, и все же пришел? — продолжал здоровяк в коричневой чалме.

Длинноволосый, усатый, бородатый и бровастый сириец был больше похож на героя комиксов, чем на живого человека. И Виктор едва сдерживался, чтобы не рассмеяться.

Китель сирийской армии сверху накрывал коричневый кафтан-абай, за многослойным шелковым поясом торчал огромный кинжал с широким загнутым клинком без гарды. У других боевиков не было такого кинжала, зато имелись автоматы Калашникова с деревянными прикладами, украшенными изображениями Девы Марии.

— Так скажи, американец, есть ли у меня причины не расстрелять тебя прямо на месте? — с издевкой спросил здоровяк.

Лавров не спешил с ответом. Ведь в теперешнее время, прежде чем открыть рот, нужно учесть мнение феминисток, веганов, национальных и сексуальных меньшинств, религиозных людей и бродячих собак. Иначе вся эта оскорбленная масса с присущей ей человечностью тебя разорвет. Во имя гуманности.

— Я не американец! — ответил Лавров по-русски, и настроение вопрошающего заметно улучшилось.

2

— Да, Антуанетта, договорились. Я обязательно отблагодарю тебя.

Светлана прохаживалась на другой стороне холма, на котором стоял караван-сарай Хан-аль-Рус, и скороговоркой на арабском языке, не хуже любой жительницы Ближнего Востока, договаривалась с Антуанеттой Насралла. Сестра хозяина отеля ей не отказала. Светлана радовалась такой удаче. Заканчивая разговор, она услышала за спиной тяжелую походку нескольких мужчин, но не теряясь продолжала говорить в трубку:

— Нет, нет… только документы. Сумки тебе оттуда не увезти. Мы потом за ними приедем когда-нибудь. Да, дождись нас в Эль-Кутейфе, мы обязательно будем… До встречи.

Не оборачиваясь, она спрятала телефон под лиф платья и ускорила шаг. Не успела она сделать и трех шагов, как ее кто-то схватил за плечи. Девушка расслабилась, словно поддалась, затем что есть силы ударила внешней стороной кисти в пах нападавшему. Мужчина отпустил Светлану, ойкнул и опустился на землю:

— А-а-а-а, бейда-а-а-а…[16]

Светлана резко развернулась и увидела перед собой двух мужчин, одетых кое-как. Они замерли, глядя на своего товарища. В это время из-за холма выскочил пикап, в кузове которого сидели люди.

— Что, Сауд, пообщался с девушкой?

Светлана встала в стойку, затравленно выбирая для себя: драться или попытаться все же прорваться и убежать?

Один мужчина сдернул с головы красно-клетчатую арафатку и оказался Лавровым. Улыбаясь, он протянул ей руку:

— Давай к нам!

Светлана с облегчением выдохнула.

— Ага! Так это она! — высунулся из пассажирского окна пикапа жуткий с виду головорез в коричневой чалме. — Ты был прав, твоя дочь недурна! Хорошо по яйцам бьет.

Девушка запрыгнула в кузов пикапа.

— До-очь? — Она с удивлением посмотрела на Виктора.

— Да, присаживайся, доченька! — громко сказал тот, а шепотом добавил: — Это Хейтам Стайхи из партии «Баас»[17].

— Она как раз будет кстати! — загадочно хрюкнул довольный головорез и скрылся в кабине.

— Кстати для чего? — не поняла она.

— Мы едем на верблюжьи бега, — объяснил ей спутник. — Невероятно популярное здесь зрелище, настоящий национальный вид спорта, не уступающий по вложениям денег футболу!

— А где же эта… как ее… национальная оборона «Шабиха»? — спросила по-русски Светлана.

— Тсс-с, это они и есть, только давай помалкивать пока, — вполголоса ответил Виктор.

Бега были организованы в пустыне километрах в пяти от караван-сарая. Это только кажется, что верблюды неуклюжие и неспособны на какой бы то ни было бег. Но в Хан-аль-Русе европейцы увидели не тех верблюдов, которые возят туристов по руинам. Это были ухоженные и спортивные животные. Тонкие тела, шеи, длинные ноги, мускулистый круп… Импровизированный «ипподром» вмещал и дромадеров, и их хозяев, и погонщиков, да еще у каждого скакуна была своя группа поддержки, состоящая из вооруженных боевиков «Баас», которые кричали и подгоняли верблюдов во время забега.

На верблюдах были яркие попоны с партийной символикой и намордники традиционных панарабских цветов — черного, зеленого, белого и красного. Одну переднюю ногу подвязывали до забега, чтобы верблюды не двигались и не тратили энергию попусту. А на спинах у каждого из них сидел подросток-наездник.

Пронзительно заревела медная труба-хацоцра, объявляющая о начале забега. Погонщики в военной форме вывели двенадцать верблюдов на старт. У Хейтама Стайхи в забеге участвовали две верблюдицы. Он лично выстрелил из пистолета в воздух, и погонщикам потребовалась большая ловкость, чтобы успеть отбежать в сторону и не оказаться затоптанными.

Пыль поднялась столбом. Пикап с Хейтамом Стайхи рванул вслед за верблюдами, которых не было видно в песчаном облаке. Зрители надрывно кричали в охватившем всех азарте, свистели, махали арафатками.

Верблюдица Хейтама врезалась в ограждение и сошла с дистанции. Мальчишка-наездник едва успел спрыгнуть с падающего животного. Все выскочили из пикапа и стали поднимать верблюдицу по кличке Алияна. Она с трудом встала, на нее забросили мальчишку, и она опять присоединилась к гонке.

Боевики Хейтама подгоняли ее как могли, кричали: «Ала азжален!»[18] Потеряв всего минуту времени, она сумела догнать и перегнать нескольких и пришла шестой.

Когда забеги окончились, погонщики развели верблюдов по загонам. Хейтам пригласил Виктора и Светлану посмотреть на его загон с двадцатью молодыми верблюжатами не старше двух-трех лет. Их пригнали сюда, чтобы приучать к шуму, машинам, трассе. Время от времени верблюжата подходили к заграждениям, а хозяин, просунув руку за проволоку, гладил их по мордочкам. Самыми красивыми были два белых дромадера — матка и сын с пушистыми ресницами, очень ласковые. Верблюжонок обсасывал людям пальцы, как теленок, и от этого смеялись даже самые серьезные мужчины. Хейтам предложил Светлане взобраться на одного крупного верблюда — чемпиона прошлого года. Она в легком замешательстве взгромоздилась на великана пустыни, ухватившись за горб и обнажив сильные икры, плотно обтянутые тонким черным трикотажем.

— Ну как? Нравится? — спросил Виктор побледневшую девушку.

— Сними меня отсюда, — попросила Светлана, — а то я не контролирую себя, как будто кто-то подвесил.

Виктор подошел совсем близко и под общий смех и возгласы одобрения сирийцев протянул к Светлане руки.

— Спускайся, поймаю.

Светлана соскользнула с горба вниз, а Виктор, обхватив ее, поставил на землю.

— Не отпускай меня, слушай, что я тебе скажу, — шепотом затараторил Виктор, — сделай вид, что обнимаешь меня от страха, как дочка…

Надо сказать, у Светланы это получилось неплохо. Обняв громадного Лаврова, она по-детски прижалась щекой к его груди.

— Боится, — на ломаном английском пояснил окружающим Лавров, хотя все и так видели, что Светлана напугана.

— Здесь многие учились еще в СССР — русский знают, поэтому говорю шепотом. — Лавров продолжал обнимать Светлану. — Ночью бежим. Не нравится мне эта компания.

— Ты что-то заметил? — так же шепотом поинтересовалась Соломина.

— Нет, но чувствую. Все не так просто, как может показаться. В любой момент будь готова к неожиданностям.

Ночь они встретили в дальнем шатре, где была приготовлена вкуснейшая баранина. Караван отдыхал в стороне, костер освещал достархан, и не было большей радости, чем, откинувшись на подушках, слушать засыпающую пустыню. Светлана же пренебрегла правами гостьи. Вместе с остальными женщинами собрала грязную посуду с объедками и выскользнула из шатра.

— Благородный Хейтам Стайхи, — обратился Виктор к хозяину пиршества, — я ценю твое гостеприимство, у тебя чудесно, но если бы ты дал мне автомобиль, чтобы добраться до Дамаска…

— Послушай-ка, украинец, — рыкнул Хейтам и крепко схватил своего гостя за рукав, — ты удивительно похож на одного европейца, обнимавшегося с главарем наших врагов аль-Джуляни!

— Я ни с кем не обнимался, — спокойно ответил Виктор.

В это время в шатер зашел антиквар Захреддин из маалюльской гостиницы Аднана Насраллы. Но теперь, в форме управления политической безопасности Сирии, он не выглядел безобидным старичком.

— О! Замуддин! Ты же вроде был из Средней Азии? — воскликнул Виктор.

В моменты крайней опасности из него так и сыпались остроты.

— Я Захреддин! — поправил старик. — А утром мы отвезем вас в Дамаск!

Мнимый антиквар указал Хейтаму на рюкзак Лаврова.

— Молился ты лучше, чем говоришь на английском, — продолжал дразнить его Виктор.

Стайхи запустил руку в мешок и вытащил завернутый в тряпицу тубус. Развернул серую ветошь, в свете фонарей тускло блеснула бронза, испещренная таинственными знаками.

— Эй! Тихо, тихо, тихо! — поднял ладони вверх Лавров, втайне радуясь, что до черного обсидиана Хейтам не добрался. — Аккуратно! Колбу разобьете!

Зашедшая обратно в шатер Светлана изменилась в лице и, не разгибаясь из поклона, попятилась обратно.

— Ну-ка, ну-ка. — Захреддин принял из рук Хейтама старинный предмет.

— Это мой термос! — воскликнул Лавров, понимая, что влип. — Что вам надо? Кофейку?

— А еще у него есть один очень интересный камень, — будто вспомнил Захреддин.

Цепочка событий выстроилась у Виктора в голове в логическую связку. Сразу стало ясно, что Захреддин возглавлял тот отряд в отеле, когда у Лаврова хотели отобрать подголовный камень Иешуа, — вот чьи шаги слышал он тогда…

Покинув шатер, Светлана добежала до загона с верблюдами и распахнула его настежь. Заскочила внутрь и принялась пинками поднимать перепуганный молодняк. Первыми из загона побежали верблюжата, причем прямиком на шатер, под защиту любимого хозяина.

В шатре Виктор уже наблюдал, как один из бойцов политбезопасности вынимает черную плинфу из рюкзака.

— Артефактами торгуем? — с нескрываемым сарказмом спросил Захреддин и приказал: — Связать его!

В этот момент шатер будто накрыло ураганом. Стадо верблюдов — маленьких и больших — смяло стену за спиной у Захреддина. Поднялся переполох. Виктор рванулся с места, растолкав охрану, и ударил бойца с подголовным камнем в руках кулаком в темя. Тот обмяк и выпустил реликвию. Виктор быстро закинул камень в сумку и, выхватив из рук Захреддина тубус, сбил старика с ног. Затем бросился в самую гущу верблюжат. Виляя между ними, огибая их как препятствия, он помчался прочь и через минуту был уже у последних шатров бивуака.

— Давай сюда! — раздался женский голос из кустов, обрамлявших средневековые руины.

Второго приглашения Виктору не понадобилось, он резво запрыгнул в заросли саксаула.

Сирийская пустыня представляет собой обширное плато, покрытое сухими степями, которые чередуются с хамадами — громадными каменистыми пустошами. Местами над пустыней возвышаются островные горы. С севера и запада к Евфрату ведут иссохшие речные русла, лишь изредка наполняющиеся влагой после дождей. И снова мрак безлунной ночи позволил Лаврову и Соломиной ускользнуть по такому руслу от преследователей на автомагистраль в сторону Эль-Кутейфы.

Шум переполоха в лагере бойцов политбезопасности уже давно стих, но это не значило, что беглецов не ищут. Поэтому Виктор то и дело оглядывался по сторонам.

Дорога в Эль-Кутейфу была пуста. Виктор и Светлана шли вдоль трассы почти час, не встретив ни единой машины.

— О чем ты думаешь? — спросила Светлана.

— На Маалюлю напали не ради химического оружия. Целью был этот тубус. После битвы Густав хотел забрать его как трофей. Это точно. Я же видел, как он смотрел на него. Теперь я понимаю, что делал в Маалюле этот Захреддин, притворявшийся паломником в отеле Насраллы. Он тоже охотился за тубусом, — бормотал Лавров. — Есть подозрения, что…

— Это то, что мы ищем, Витя, — опередила его Светлана.

— Это десница?! — переспросил он.

— Да, десница Иоанна Крестителя.

Виктор остановился и еще раз огляделся, как будто их подслушивали. В стороне от дороги он заметил каменные бугры, где можно было укрыться от посторонних глаз.

— Смотри! — вскрикнула Светлана. — Машина.

Виктор оглянулся и увидел вдалеке свет фар. Потом еще двух… и еще…

— Не за нами ли едут? — спросил Лавров.

— Что будем делать? — встревожилась девушка.

— Так, Света, спокойно. Надо все тщательно обдумать. За мной!

Он затрусил к камням, а Светлана за ним. Только они успели спрятаться между небольшими валунами, как по трассе промчались три джипа. В первом сидел Захреддин, во втором — Хейтам Стайхи. Все машины были переполнены бойцами, вооруженными автоматами Калашникова.

— Вся королевская рать, — прокомментировал Виктор.

— Интересно, зачем длань нужна сирийской политбезопасности? — задумчиво спросила Светлана.

— Политбезопасности не нужна, Захреддину нужна, — пояснил Виктор, снял рюкзачок с плеч и открыл его, будто хотел убедиться, что ни длань, ни подголовный камень не пропали.

В очередной раз развернув сверток, Лавров внимательно осмотрел его.

— Работа древняя, вне всякого сомнения. На подделку не похожа. Да и кто бы стал подделывать? Для чего? — раздумывал вслух Виктор.

— Ты многого не знаешь, хоть и журналист, — уколола его Светлана. — Мандеи верят в то, что если возложить десницу Иоанна Крестителя на голову Иоанна, которая хранится в дамасской мечети Омейядов, опять произойдет «самокрещение».

— Не понял, — буркнул Лавров.

— Это как бы «обнуление человечества»: все достижения человеческой цивилизации до первого года нашей эры будут забыты. Как плохие, так и хорошие.

— Да это бред! — протянул Лавров. — А может, не бред?

— Почему тогда так охотятся за дланью все эти захреддины?

Виктора вдруг осенило:

— Потому что Захреддин — мандей!

— Но ведь он молился как мусульманин, — неуверенно сказала Соломина.

— В том-то все и дело. — Виктор щелкнул пальцами, будто что-то вспомнил. — Он два раза молился, и оба в вестибюле. Второй раз молился в обуви. А где ты видела мусульманина, молящегося в обуви? Видимо, Захреддин так волновался, что забыл ее снять.

— Ух ты…

— Одного не могу понять: если мандеи похитили длань из Цетинского монастыря, как она оказалась у христианской монахини? Хотя в данный момент для нас это не важно. Бежать надо.

— Мы не сможем вылететь из Дамаска без моих документов.

— А мы не будем никуда лететь, — веско заметил Виктор. — Те, кто нас ищут, уверены, что мы полетим. А мы не полетим, а поедем… Через Турцию, Болгарию, Румынию и Молдавию.

— Витя, ты — голова! — обрадовалась Светлана.

— Как говорил классик, одна голова хорошо, а с туловищем — лучше. Но без твоих документов нам все равно не обойтись.

— Мне надо в Эль-Кутейфу! — решительно сказала Светлана.

— Тебе одной? — удивился Виктор.

— Именно, — засмеялась девушка. — Нас ищут и «Аль-Каида», и политбезопасность. В Кутейфе наверняка уже ждут двух чужестранцев, высокого мужчину и женщину. Но и миновать Кутейфу не удастся, я вызвала туда Антуанетту с моими документами.

— А если она как-то связана с политбезопасностью? Ведь Захреддин жил у них в гостинице.

— Есть такой риск. За ней могут также следить люди «Ан-Нусры», — согласилась Светлана, — но других вариантов нет. Нам надо разделиться, ты слишком заметный. Дождешься меня где-нибудь здесь в убежище. А я знаю арабский, замотаюсь в никаб, доберусь до Кутейфы и встречусь с Антуанеттой.

— Но как же ты сама? — сокрушался Лавров.

— То же я могу сказать и про тебя. Как же ты сам? Не забывай, Витя, у меня третий дан по айкидо.

Ночью пустыня резко отличается от пустыни при дневном освещении. Все живое бодрствует, то и дело между камнями мелькает что-то мелкое, но шустрое, из зарослей саксаула доносятся невнятные шорохи. Свет фонаря часто падает на свежие следы на песке — какое-нибудь животное оставило их.

Расстояния в ночной пустыне представляются как минимум в два раза большими, чем днем. Люди двигаются по огромному, полному шорохов пространству, и за пределами круга света, отбрасываемого фонарями, стоит непроницаемая черная стена. Только в малом радиусе от источника света можно различать цвета. При свете фонаря многое выглядит иначе, чем днем; ветви кустарников и трава приобретают призрачный, подводный оттенок.

Создавалось впечатление, что они бредут по дну моря, где-то глубоко-глубоко, куда с большим трудом добирается солнечный свет. Слабый луч фонаря Лаврова показывал ему участки заостренных камней и блеклую окраску песка между ними. Все представления о формах и размерах искажались. Неподвижные большие камни можно было принять за живых существ.

Достаточно далеко от дороги высились скалы, поросшие саксаулом. У покрытого кустарником подножия скалы лежали беспорядочно разбросанные камни. На откосе можно было разглядеть небольшие пещеры, в которых наверняка спрятались до утра ласточки. Вход в самую большую пещеру соответствовал по размерам маленькой комнате, и оттуда уходили вглубь низкие узкие проходы. Они были слишком тесны для Виктора, даже ползком нельзя было в них пробраться. Оставалось только освещать их фонарем в тщетной надежде что-нибудь увидеть.

— Ну, вот здесь я и обоснуюсь, — решил Виктор. — Ты там это… поаккуратней.

— Если завтра к вечеру не вернусь, беги один, — уверенно сказала девушка. — Миссию надо выполнить.

Она стояла, гордая и стройная, и даже арабское платье не могло скрыть ее великолепной фигуры. Виктор подошел к Светлане вплотную.

— Если ты не появишься, я все равно потом вернусь… чтобы расплатиться, — спокойно сказал он, глядя ей в глаза.

— Появлюсь, появлюсь, — заверила его Светлана, смеясь. — А то ты потом один пол-Дамаска разнесешь.

После долгого поцелуя они разделились, и девушка отправилась назад к автомагистрали, ориентируясь на свет фар редко проезжающих автомобилей впереди и далекие огни Эль-Кутейфы справа.

3

Нагнувшись, Лавров осветил пещеру. Пол был покрыт камешками разных размеров, а угловатые неровные стены, испещренные расщелинами и буграми, возможно, навели бы на кого-то мистический ужас, но только не на Виктора. «Индиана Джонс, наверное, курил бы в сторонке», — подумал он.

Постепенно свод пещеры начал опускаться. С каждым шагом потолок нависал все больше, и вскоре Виктору пришлось встать на четвереньки.

«Так. Стоп, Лавров. Ты у нас кто? Спелеолог? Куда ползем? — Виктор продумывал дальнейшие действия, как обычно, с долей иронии. — Остаться при входе? Попадешь на завтрак к мандеям. Ползти дальше? А если завалит? Да, можно подумать! За тысячи лет не завалило, а сейчас завалит?»

Он мог и остановиться, но страсть путешественника влекла его вперед. И, как оказалось, не зря.

Виктор продолжал ползти. Камни и камешки, обильно усеявшие пол пещеры, как выяснилось, имели острые зазубренные края. Он полз по проходу с максимальной осторожностью и вскоре добрался до другого зала, несколько больших размеров. Но что особенно радовало, он смог встать в полный рост и размять спину. Затем посветил фонариком… О, что это!

Со стен на пришельца взглянул бледный лик Иисуса Христа с выразительными миндалевидными глазами. Пещера оказалась позабытым на века убежищем первых христиан, тех времен, когда христианство еще не оформило свою иконографию, свои символы и предания. Здесь прятались христиане, когда втайне отправляли свои обряды, а посвященные общались со своими святынями в очень укромных местах.

Виктор на своем веку побывал во многих пещерах. Чего только стоила пещера Ринпоче на склонах Гималаев, где он едва не лишился жизни… Или пещера Исцеления на взгорьях Верхнего Мустанга, где чудодейственные испарения спасли ему жизнь. А пещеры под антарктическими льдами, где существовала жизнь вне цивилизации? В основе всего была жизнь… Но здесь… Лавров явственно почувствовал странную энергетику. Ничего подобного ранее он даже не мог себе представить. Жизнь на краю чего-то совершенно нового и неизведанного.

Что это? Путь туда? В мир совсем других материй, астральных тел, о котором ученые только строят предположения, тогда как верующие слепо повторяют слова о загробном существовании?

Для человека, воспитанного на диалектическом материализме, пусть даже соприкоснувшегося с монастырем, путь в бессмертие означал смерть. Потому Лавров поежился от нехорошего ощущения.

Да, когда-то он читал, что первые сирийские христиане приходили в пещеру Покаяния с маленькими масляными светильниками, отмаливали грехи и насыщались атмосферой на краю жизни. Им казалось, что они тут очень близки к переходу в иной мир.

«В пещерах зачастую одолевает такое чувство и без всяких росписей на стенах», — успокаивал себя Виктор. Но ему ли было не знать, как бывает в пещерах! Человеку с запредельной интуицией не надо рассказывать байки — он все почувствует сам.

Вдруг Виктора осенило: «Что ж это я дергаюсь? У меня есть способ найти покой и умиротворение».

Лавров достал из заплечной сумки черную плинфу и впервые за много дней положил ее себе под голову, выключив фонарь. Надо сказать, проживая в монастыре иноком Ермолаем, Виктор порядком отошел от мирских обычаев. В его душу вошло смирение, сердце укрепилось в своей доброте, а помыслы… Какие помыслы могут быть у человека, который ухаживает за лошадьми, любит их, как детей? Инок Ермолай находил умиротворение в каждом дне своей кроткой, добродетельной монашеской жизни. А по ночам свершалось таинство — он говорил с подголовным камнем Иешуа. Это помогало ему в общении с местными завистниками и даже с самим настоятелем монастыря Святого Иоанна. Инока уважали и побаивались за его искренность и правдивость речей. Удивительный, необъяснимый факт, когда человек говорит с камнем и поток информации, словно из уст Господа, откладывается в мыслях на арамейском или греческом языке. Чудо?.. Сколько необъяснимых чудес даровано человечеству? Взять хотя бы благодатный огонь, секрет возникновения и схождения которого не разгадан по сей день…

— Добрый день, Отче! — мысленно произнес на арамейском Виктор, но ответа не последовало.

Он повторил приветствие, затем еще и еще… Камень не отвечал ему. Что же случилось? Лавров поднял голову и оглянулся. Да, все эти дни мирской жизни инок Ермолай не говорил с камнем — не было возможности. Но дело даже не в этом. Почему-то журналист, проживший в монастыре достаточно долго, решил для себя, что, не причастившись и не исповедовавшись, совершать таинство общения с камнем не стоило. Ведь что такое мирская жизнь Лаврова? Каждая мысль — грех, его постоянная ирония — грех. Уже не говоря о его более чем тесных отношениях со Светланой. Как монаху, Виктору Лаврову совсем не хотелось говорить с камнем Иешуа без исповеди и святого причастия. Сегодня же наступил такой день, когда поговорить было просто необходимо. Но камень молчал.

Внезапно в полной тишине в пещере вспыхнули сразу несколько факелов, ослепив журналиста так, что заболели глаза. Секунд тридцать Лавров приходил в себя, протирая веки кулаками. Наконец он смог видеть. Действительно, по всему периметру пещеры горели масляные лампы. Их было много, поэтому тусклый свет, собранный воедино, оказался достаточно ярким. Что это?!

— Тот слеп, кто света не видел, — послышался надтреснутый голос.

На стену пещеры упала огромная человеческая тень…

4

Светало. Светлана устало ковыляла по пустынной дороге в сторону Эль-Кутейфы. Если проезжал грузовик или легковой автомобиль, она укрывалась в придорожных глыбах, не особенно прячась, но и стараясь не попадаться на глаза. Одинокой женщине в мусульманской стране не стоило находиться на автотрассе одной.

Наконец она услышала надсадный гул — приближался небольшой старый автобус, когда-то синий, но теперь давно выгоревший и пыльный. Соломина потуже затянула на голове дупатту, заправила под платок выбившиеся пряди и вышла на середину дороги, размахивая обеими руками, чтобы шофер остановил свою видавшую виды машину с квадратными фарами и помятой радиационной решеткой. Капот автобуса был в таком состоянии, будто машина регулярно налетала на всем ходу на кирпичную стену; шины лысые, как головы стервятников. Когда латаный-перелатаный драндулет, явно похищенный с какой-нибудь автомобильной свалки, остановился, Светлана открыла скрипучую дверцу и спросила по-арабски:

— До Кутейфы довезете?

Шофер был грузным сорокалетним мусульманином в белой вязаной шапочке-такыйе, которая плотно прижимала черные кудри хозяина к голове.

Зачастую мужчины молчат, потому что руководствуются двумя соображениями: во-первых, зачем говорить, если еще ничего не понятно; во-вторых, если и так все понятно, то зачем еще что-то говорить?

Двигатель пыхтел, ворчал, тарахтел с перебоями. Секунд десять Светлана слушала, как «троит» мотор, и поняла, что раз шофер не возражает, то можно подняться в салон.

Так и поступив, Светлана захлопнула за собой скрипучую дверцу с прикрученной изнутри рукояткой от деревянного окна. Автобус не сразу тронулся: шофер учтиво подождал, пока вошедшая женщина сядет на свободное место.

В салоне сидели семеро мужчин разного возраста. Один из них — в арабском платке-куфии, остальные простоволосые. Молодые мужчины в одежде с «блошиного» рынка рассмотрели вошедшую женщину. Светлане показалось, что они потеряли к ней интерес, как только поняли, что она старше двадцати пяти лет. Лишь усач в светло-коричневой куфии с двумя черными обручами и в традиционной длинной хлопчатобумажной рубахе-дишдаш продолжал сердито глазеть на нее, видимо опасаясь, что она займет свободное место рядом с ним.

Здесь же находились и шесть женщин в косынках-ушарбах, оставляющих лицо открытым. Стиль их одежды был наполовину европейским и наполовину восточным. Арабские платья и американские джинсы чередовались и дополняли друг друга. В Сирии нет строгих требований к соблюдению религиозных норм. Европейские колонизаторы и туристы из разных стран оказали влияние на местные порядки. Также стоит учитывать достаточное количество христиан, живущих по своим традициям. Поэтому местным женщинам позволительны некоторые вольности. Главное, чтобы все тело было закрыто.

Одна из пассажирок пересела к женщине постарше, видимо к матери, освободив для новоприбывшей одиночное сиденье. Светлана поблагодарила ее поклоном, с трудом пробираясь через завалы коробок, узлов, тюков и корзин, сваленных в проходе. С верхних полок свисали какие-то тряпки: автобус явно вез торговцев на городской рынок. Шофер убедился, что женщина села, и продолжил движение по неровной дороге, огибающей большую гору. Многие окна были открыты, на сквозняке пыльные выгоревшие серо-оливковые занавески на ослабевшей проволоке развевались, как флаги.

Внимание Светланы привлекла девочка, сидевшая на коленях у матери. Молодая женщина, занимавшая сиденье впереди и напротив, сверстница Светланы, нежно целовала непокрытую головку своей смуглой дочери и приговаривала, что ехать осталось совсем недолго. Егоза наградила Светлану долгим пытливым взглядом. Соломина слегка улыбнулась ей и устало прикрыла веки. Пейзаж за окном был удручающим. Голые каменистые холмы окружали дорогу, плоские участки были засорены и безжизненны. На произраставшей кое-где сорной траве паслись редкие стада грязных овец или кормились тощие одинокие коровы. Светлана устроила локоть на небольшом выступе окна и задремала, убаюкиваемая вибрацией мотора и покачиванием машины на неровностях дороги.

Когда автобус остановился, она крепко спала, откинув голову на спинку сиденья, дупатта сбилась, обнажив щеку и маленькое ухо без серьги и даже без дырочки на мочке. Девушка, не спавшая уже почти сутки, не сразу, но проснулась именно от того, что мотор стих, а автобус остановился. Открыв глаза, Светлана увидела, что все в салоне стоят и смотрят в окна. Светлана выглянула в свое окно, находившееся с левой стороны, и обнаружила все ту же унылую каменистую обочину дороги и идущего вдоль борта автоматчика с тряпкой, намотанной на голову так, что оставалась лишь щель для глаз.

Возле правого борта что-то тараторил по-арабски напряженный мужской голос. Светлана встала и между головами пассажиров рассмотрела, что творится снаружи. Шофер их автобуса что-то яростно объяснял мужчине в гражданских штанах и фиолетовой футболке. На голове у этого мужчины красовалась широкая белая повязка с зелеными арабскими буквами. Вокруг стояли несколько автоматчиков в гражданской одежде с такими же повязками на головах. Шофер ожесточенно жестикулировал, то размахивая руками, то прикладывая их к груди. Внезапно его слушатель выхватил из-за спины пистолет и выстрелил шоферу в голову.

Пассажирки завизжали. Не успел мертвый шофер упасть, как его убийца направил пистолет в сторону автобуса. Светлана, понимая, что сейчас начнется, камнем рухнула на пол. И через миг озверевшие боевики принялись поливать окна и борт автобуса очередями из автоматов.

Пули пробивали стекла, оставляя круглые дырки с изломанными лучами трещин, впивались в человеческую плоть, в сиденья, в тюки с товаром, прошивали салон автобуса насквозь. Светлана лежала на полу, заваленная тюками, трупами и упавшими с верхних полок узлами.

Автоматчики разрядили в автобус по рожку. Наконец выстрелы стихли. Светлана приподняла голову. Над ней на пассажирском сиденье агонизировал усач в коричневой куфии. Он смотрел на нее все так же сердито, но уже невидящим взглядом. Его грудь и плечо были прошиты автоматной очередью. Сверху Светлану прижимали к полу убитые и окровавленные молодая мама с пятилетней девочкой: они так и погибли, прижавшись друг к другу. На лицо Светлане попали мозги из головы женщины, уступившей ей место. Снаружи раздавались каркающие голоса бандитов.

Светлана, единственная оставшаяся в живых, медленно приподнялась и выглянула в разбитое окно. Палачи сгрудились у своего пикапа, показывали друг другу раскаленные стволы автоматов, трогали их пальцами, обменивались деловитыми репликами. На расстрелянный автобус никто из них не смотрел. Светлане показалось, что из пассажиров кто-то еще жив, но это была или агония смертельно раненных, или равнодушный ветер шевелил на трупах волосы и одежду.

Наконец бандиты погрузились в свой пикап и уехали. Соломина дождалась, когда стихнет звук мотора, затем долго прислушивалась к завыванию ветра в разбитых стеклах и хлопанью занавесок. Удостоверившись, что все спокойно, девушка не без труда выбралась из-под трупов. Ее одежда, руки, волосы, лицо были залиты чужой кровью.

Едва сдерживая тошноту, она разворошила тюки с товаром, содрала с себя окровавленную одежду, оставшись в черном трико, как у цирковых гимнастов. Найдя под сиденьем водителя запечатанную бутылку воды, Светлана кое-как умылась и вытерлась чистыми тряпками, которые уже никто и никогда не продаст… Солнце встало, и нужно было торопиться. К счастью, дорога была безлюдна.

Соломина еще раз оглянулась и почему-то обратила внимание на убитую малышку, вспомнив ее черные, как маслины, глаза и пытливый взгляд. Теперь эти глаза закрылись навсегда. Сердце Светланы сжалось, а губы задрожали в почти хищном оскале. Ей, отличной спортсменке, ничего не стоило броситься в Эль-Кутейфу бегом, разыскать грязных убийц и отомстить, жестоко отомстить. Но нельзя… Строгая дисциплина женщины-воина не позволяла ей расслабиться ни на минуту. Светлана решительно развязала узел с женской одеждой, нашла подходящую по размеру чадру черного цвета. Укрытая от чужих глаз с головы до пят, теперь она могла не бояться ничего.

В барсетке сердитого усача нашлась пачка сирийских банкнот.

Вдалеке на горизонте сверкали на солнце искорки окон Эль-Кутейфы.

Городок оказался маленьким и пыльным. Окраины были застроены домами из самодельного, высушенного на солнце кирпича из глины, смешанной с рубленой соломой. Ближе к центру высились многоэтажки из цемента. Постройки были очень скученными, дома по возможности бросали тень друг на друга. Их первые этажи отводились под загоны для скота, вторые — под хозяйственные помещения, а жилье находилось на самом верху и потому хорошо продувалось. Здания имели куполообразные или полукруглые крыши. Под крышами в противоположных стенах с учетом розы ветров были проделаны вентиляционные отверстия. Маленькие окошки-машрабии обязательно имели ставни. Внутри непременно располагался дворик с навесом вдоль стен. Здесь хозяева и стряпали, и трапезничали, и отдыхали.

Дома побогаче определялись по резным деревянным выступам, прикрывающим окна. Они не давали жарким солнечным лучам пробраться внутрь и одновременно пропускали воздух. Через такие окна можно смотреть на улицу, и лица смотрящего снаружи не видно. Очень удобно для правоверных мусульманок. Ведь согласно канонам ислама, они не должны показывать постороннему прохожему свое лицо. А как иначе увидеть то, что делается на улице?

А на улицах у рынка Эль-Кутейфы непрерывно раздавались крики лавочников, зовущих зайти и посмотреть на товар. Самые активные торговцы бросались наперерез и совали Светлане что-то в руки. Всякий предлагал что-нибудь на продажу: кто жестяной чан, кто связку кудахчущих кур, висящих вниз головой, кто заднюю ногу барана, кто десяток-другой яиц. Но опытная Светлана знала, что не получится просто посмотреть товар и отдать обратно. Не выйдет, несмотря на все заверения. Как и многие другие замужние сирийки, замотанные в паранджи, чадры и бурки с ног до головы, она двигалась медленно и неторопливо, высматривая среди по-европейски одетых женщин Антуанетту Насралла.

Светлана нашла ее у лотка с гранатами. Сестра хозяина отеля из Маалюли тщательно отбирала самые лучшие плоды и придирчиво выискивала на их боках невидимые изъяны. Но на самом деле она так же, как и Светлана, внимательно посматривала по сторонам.

— Библейский змей-искуситель предложил Еве не яблоко, а гранат, — произнесла Светлана, приблизившись к Антуанетте.

— А европейские художники стали рисовать более понятное людям яблоко, — откликнулась Насралла и добавила: — Тебе не стоило звать меня сюда, Светлана.

— Мне очень нужны мои документы, — пояснила девушка. — Иди за мной!

Они прошли в пустующий первый этаж недостроенного трехэтажного дома из самана и палок. В просторном помещении для скота Антуанетта сдвинула платок со лба. Ее лицо показалось Светлане очень родным, ведь они вместе пережили тревожное время в Маалюле. К тому же напряжение, накопившееся в путешествии из Хан-аль-Руса до Эль-Кутейфы, требовало эмоционального выхода. Светлана бросилась к Антуанетте и крепко ее обняла. Сирийка поняла, что с девушкой что-то неладно. На глаза ее навернулись слезы, она легонько похлопала чужестранку по спине. Светлана откинула с лица сетку чадры и взглянула в лицо Антуанетте. Сирийка обвела глазами окружающее пространство.

Светлана напряглась, давая взглядом понять, что сообразила: за ними кто-то следит. По всей видимости, Антуанетту вели от самого отеля, а может, и не вели, а привезли сюда в надежде поймать Лаврова и Соломину на живца.

Выхватив сумку из рук сирийки, девушка отбежала к опорной колонне и вынула планшет с документами.

— Вас всюду ищут, — пробормотала Антуанетта.

— Знаю, — спокойно ответила Светлана, проверяя документы в планшете.

— Хотят вас убить, — еще тише произнесла сирийка.

— Я знаю, — повторила Светлана, все еще перебирая документы.

— «Ан-Нусра» все переворачивает вверх дном в Маалюле, ищут химическое оружие…

— Химическое оружие — это ложь, — возразила девушка, застегивая планшет. — Им нужно кое-что другое…

Над головой Соломиной послышался тихий скрип. Девушка бросила взгляд вверх. В проеме недостроенного потолка на втором этаже стоял мужчина.

Быстрым движением девушка скинула чадру, оставшись в облегающем черном трико, натянула на голову тонкий капюшон и набросила через него на плечо длинный ремень планшета с документами.

— В общем, так, Антуанетта. Спасибо тебе. — Светлана взяла сирийку за руку и еще раз обняла ее. — Мы ни в чем не виноваты! Помни это!

Она резко выскочила из больших двустворчатых ворот хлева, увернулась от мужчины с автоматом и лягнула его в рыхлый живот. Подбежал второй боевик и схватил ее за плечо. Соломина не стала вырываться, а напротив, еще сильнее прижала правой рукой его кисть к себе и подалась ему навстречу. Мужчина скорчился от боли, попытался отпрянуть, но девушка повторила это движение и швырнула захватчика на другого боевика. Воины Аллаха повалились наземь, сбивая корзины с фруктами.

Светлана метнулась в толпу, легко проскальзывая в трико между неловкими в своих долгополых одеяниях сирийскими женщинами. По пирамиде ящиков она взбежала на уровень второго этажа и вытянулась, держась руками за один шест навеса, а ногами за другой. Внизу в ее направлении продвигались сквозь толпу пять боевиков с автоматами, с виду воины «Ан-Нусры», но кто же их теперь мог различить?

Девушка подождала, когда мужчины пройдут под ней, соскользнула с навеса и побежала в обратную сторону, но оказалось, что она поспешила покинуть свое убежище. Шестой боевик попался ей навстречу. Она схватилась руками за ближайший столб, подпрыгнула и изо всех сил ударила преследователя двумя ногами в грудь. Тот опрокинулся, не успев вскрикнуть, но хлипкий столб не выдержал такой нагрузки и тоже рухнул, накрывая окружающих брезентовым тентом, который был на нем закреплен. Возникла свалка, громкие возгласы и ругательства привлекли уже ушедших боевиков «Ан-Нусры» обратно.

Выскользнув из-под брезента, Светлана, не поднимаясь, ударила снизу под колено первого, кто подбежал к ней слишком близко. Она успела заметить пистолет в руке второго и укрылась за падающим мужчиной. Грянул выстрел, пуля впилась в грудь боевика, тот захрипел и затих навсегда. Кто-то попытался поймать беглянку, перегнувшись через перила крыльца, под которым произошла стычка, но Светлана вскинула руки, вцепилась в перила, ногами захватила его за голову и резко дернула вниз. Падающий моджахед поймал спиной следующую пулю.

Выстрелы еще сильнее взбудоражили базар. Продавцы спрятались за прилавками, покупатели с визгом бросились кто куда. На бегу Светлана отчетливо различила топот солдатских берцев у себя за спиной. Мирные же сирийцы ходили в шлепанцах на босу ногу.

Светлана, не сбавляя скорости, направилась к дверному проему одного из каменных строений рынка, затем развернулась и подняла руки вверх. Бегущий боевик налетел на нее всем телом. Вдруг девушка сделала шаг в сторону и, схватив нападавшего за руку, продолжила его движение вперед.

Солдат гулко ударился головой о косяк двери. Да так сильно, что его отбросило назад. Чалма съехала, и девушка узнала одного из тех, кто был на верблюжьих бегах «Шабихи».

Взбудораженная еще с утра, девушка выхватила из ножен солдата его же кинжал, занесла руку, но остановилась.

— Сказано — не убий. Живи, мерзавец.

Забросив кинжал неизвестно куда, она стремглав помчалась к выходу с базара.

Метров через двадцать ее все-таки сбили с ног. Светлана кубарем покатилась в сторону, перпендикулярную своему движению, и затихла.

Это был начальник безопасности «Ан-Нусры», молодой и резвый сириец Ахмад аль-Гизаи.

— Добегалась, сучка, — улыбнулся он, подойдя к потерявшей сознание девушке, и нагнулся, чтобы обрезать планшет, висящий у нее на груди. Но тут же получил мощный удар снизу в лицо обеими ногами и опрокинулся на подбежавших подручных.

— Не стрелять! — услышала сзади рык аль-Гизаи убегавшая девушка.

Она снова взмыла вверх на горизонтальные шесты, удерживающие тряпичные тенты, и легкими прыжками с одного на другой значительно опередила боевиков «Ан-Нусры», которым пришлось расталкивать лавочников и пробираться через их коробы с товаром. Снизу краснело разбитое лицо аль-Гизаи: он смотрел преимущественно вверх, на беглянку, поэтому в конце концов споткнулся о мешки с орехами и упал. Рассыпавшиеся орехи хрустели под солдатскими ботинками, и пространство вокруг них сделалось труднопреодолимым.

Светлана поднялась на уровень выше, под глинобитный купол с большим слуховым окном посередине. Сверху оттуда высунулся ополченец национальной обороны Сирии и выстрелил в девушку из пистолета, не особенно целясь. Та увернулась за опорным столбом, пробежала по несущей балке, как цирковой акробат по шесту, с силой дернула ополченца за руку и вырвала у падающего пистолет. Боец «Шабихи» рухнул вниз головой под ноги аль-Гизаи.

Тем временем Светлана выбралась на купол глинобитной крыши и выстрелила в ногу еще одному ополченцу «Шабихи». Тяжелораненый упал за спиной недоумевающего начальника безопасности «Ан-Нусры». Аль-Гизаи жестом остановил своих моджахедов.

— Стоять! Здесь бандиты «Шабихи». Искать и выявить! Быстро!

Светлана метнулась по плоским крышам прочь от базара, но оказавшиеся здесь же на крышах ополченцы национального сопротивления открыли по ней огонь. Светлана старалась двигаться навстречу солнцу, которое слепило стрелков. Попасть по мечущейся фигуре, похожей на тень, было очень непросто. Каждый выстрел обнаруживал стрелка, и в него летели автоматные очереди с земли — то боевики «Ан-Нусры» уничтожали конкурентов.

Перепрыгивая с крыши на крышу, Светлана добралась до большого дома с палаткой-сукка.

Такое сооружение строят евреи каждую осень для Праздника кущей, чтобы напоминать себе о сорокалетнем путешествии их предков по пустыне и жизни в шатрах.

Во время праздника Суккот (Праздника кущей) можно увидеть сотни палаток, которые украшают балконы и крыши домов евреев. Палатка-сукка никогда не предназначалась для того, чтобы быть постоянным жильем. Ежегодно осенью еврейские семьи проводят время в таких палатках, в них они поют, едят и спят. Но когда Светлана убегала по крышам от ополченцев «Шабихи», палатка давно уже опустела. Девушка подхватила толстую веревку, свернутую кольцами и висевшую на опорном столбе сукки, и побежала к противоположному краю крыши.

На пути ее возник невесть откуда взявшийся ополченец. Не останавливаясь, Светлана бросилась ему в объятия и с крыши одновременно. Боец «Шабихи» оторвался от нее в полете и упал вниз, а девушка удержалась за веревку, намотанную на запястье, и больно стукнулась о стену. К неподвижному телу грянувшегося оземь ополченца подбежали шесть моджахедов с направленными к небу стволами автоматов Калашникова.

Соломина посмотрела вверх. К краю крыши подскочили пятеро бойцов «Шабихи», но тут же отпрянули обратно — снизу в них стреляли боевики «Ан-Нусры». Светлана дернула за веревку, опорный столб сукки подломился, и деревянная конструкция обрушилась сзади на ополченцев. Те полетели вниз на расправу моджахедам. Девушка же успела зацепиться рукой за деревянный выступ окошка-машрабии. Пока внизу боевики «Ан-Нусры» добивали бойцов «Шабихи», беглянка ловким акробатическим броском снова перебралась на освобожденную крышу. Ее преследователи увидели только тень, которая пробежала по парапету плоской крыши и солдатиком нырнула во внутренний дворик.

В черном запыленном трико, плотно обтягивающем голову и тело, со сбитыми окровавленными пальцами, Светлана выглядела инопланетянкой среди восьми разодетых девиц, которые слушали музыку за богатым достарханом — восточные сладости, разнообразные фрукты, высокий позолоченный кальян… Девицы вскрикнули от испуга, но, заметив женскую фигуру, весело рассмеялись над нелепым видом неожиданной гостьи. Светлана замерла на мгновение, учтиво улыбнулась праздным девушкам, взяла с подноса рахат-лукум и положила себе в рот.

— Вкусно…

В этот момент ворота двора с грохотом распахнулись, а Соломина бросилась внутрь дома.

— Где она?! — прорычал ворвавшийся аль-Гизаи.

Девицы, от испуга отпрянувшие к стенам, потеряли дар речи. Сириец забежал в дом, но опоздал: беглянка уже выбиралась из окна, выходящего в маленький тесный проулок. Стоявший внизу моджахед ничего не успел сообразить, когда черная молния обрушилась на него из окна — в полете Светлана ударила его ногой в голову, приземлилась на каменную мостовую, схватила двумя руками боевика за воротник и еще раз ударила его затылком о стену. Мужчина без чувств сполз наземь. Но возня с ним задержала беглянку, и выход из тупикового проулка перекрыл подоспевший аль-Гизаи.

Сириец несколько раз попытался схватить ее, но она была в буквальном смысле неуловимой. После нескольких безуспешных попыток аль-Гизаи сделал обманный финт и с силой пнул акробатку в грудь. Девушка отлетела к наружной лестнице, ведущей в другой дом, и упала спиной на ее ступени. Не переворачиваясь, она отползла вверх по лестнице, но мужчина был проворнее. Он с остервенелым криком бросился на поверженную Светлану и… получил сильнейший удар в солнечное сплетение выставленным вперед локтем. Аль-Гизаи открыл рот, силясь вдохнуть, а Светлана резко хлопнула его по ушам ладонями, сложенными в «лодочки». Что-то лопнуло в голове начальника безопасности «Ан-Нусры», он скатился вниз головой с лестницы, пытаясь скрюченными пальцами схватить нечто невидимое в наступившей ослепительной тьме.

— Будь здоров, Али-Баба, — тяжело дыша, произнесла Светлана.

Через несколько минут из ворот, ведущих во двор с праздными девицами, выскользнула женская фигура, с головы до пят закутанная в глухую темно-коричневую бурку, которую удерживали изнутри окровавленные пальцы со сломанными ногтями.

5

Черная тень на стене была неподвижна. Виктор все всматривался и всматривался в нее. Нет, это не походило на оптический обман.

— Кто ты? — крикнул он.

Только пещерное эхо ответило множеством голосов: «Кто ты… Кто ты… Кто ты… Кто ты?..»

Но тень продолжала наблюдать за ним.

— Кто ты? Выйди на свет, если не боишься!

— Ты сам боишься, — был ответ.

— Я никого не боюсь, — засмеялся Виктор. — Я же не ребенок.

— Меня боятся все. Все, кто приходит сюда, — ответил все тот же надтреснутый старческий голос.

Виктор заметил, что раскатистое эхо почему-то пропало.

— Ну, я — не все, — продолжил он вслух. — Я цивилизованный человек и знаю физику. Большую тень может отбрасывать даже мой ботинок, смотря куда его поставить. Выходи и покажись.

Тень на стене стала увеличиваться, заливая собой все бугристое пространство, а потом вдруг исчезла. На середину подземного зала вышел старик, по виду лет восьмидесяти. Его бронзовый загар никак не подходил подземному жителю. Облаченный в серый хитон старец неопределенной национальности, со всклокоченными седыми кудрями и длинной белой бородой, имел на удивление белые и ровные зубы.

«Ишь ты! Наверное, к дантисту ходит каждый месяц», — подумал Виктор.

— О каких глупостях ты думаешь, чужестранец? — гневно молвил старик и вдруг добавил: — Исследуйте писания, ибо вы думаете чрез них иметь жизнь вечную, а они свидетельствуют обо мне. Но вы не хотите прийти ко мне, чтобы иметь жизнь.

— Не юродствуй, старец, — парировал Виктор, — это ведь не твои слова. Это говорил Иисус своим ученикам.

Яркие карие глаза старика смотрели будто бы сквозь журналиста. Только тут Лавров увидел, что лицо этого человека совершенно не старческое. Подумалось, что если бы сам Виктор отпустил такую шевелюру и бородищу, неизвестно, кто из них выглядел бы старше.

— Да-да, — засмеялся странный хозяин пещеры, словно прочитав мысли Виктора, — когда со мной это случилось, я тебе в сыновья годился.

— Не понял. Что случилось? Кто ты, старик?

Седовласый улыбнулся:

— Я тот, кто ждет прихода равви, но никак не дождется.

— Отлично, кто же твой равви? — продолжал Виктор, даже не понимая, что владеет арамейским языком не хуже родного.

— Я тот, что однажды упрекнул его за медлительность, и теперь мне трудно медлить, дожидаясь его.

— Что за бред? — Виктор вдруг подумал, что имеет дело с сумасшедшим. Сколько таких украинский журналист встречал в своих путешествиях — не сосчитать.

— Я тот, кто вечно идет, не зная ни покоя, ни смерти, ибо сказано: я пойду, но и ты пойдешь и будешь меня ждать…

Виктор слушал этого человека, говорящего загадками, и пытался вызвать из памяти все, что знал об этой стране. «О, ужас! Неужели?»

— Ты… Агасфер? — нерешительно спросил он.

До сих пор Виктор не верил в легенду о ремесленнике-иудее, оттолкнувшем Иисуса от своего дома, когда тот нес крест на Голгофу и прислонился отдохнуть. За черствость он был наказан вечной жизнью. В простонародье ремесленника Агасфера прозвали Вечным Жидом. По легенде, он ходит по миру до сих пор и не знает покоя, ожидая второго пришествия Христа.

— Ты же служишь Господу, а не веришь в незыблемое, — упрекнул Виктора старик.

— Но почему ты здесь?

— А где мне еще быть? — засмеялся тот.

Лицо его вдруг осветил блик догорающей лампы, и Виктор потерял дар речи. Перед ним стоял тот самый сириец, которого Лавров и Соломина встретили у караван-сарая Хан-аль-Рус, только этот человек казался гораздо моложе.

— А где твой козел? — с иронией спросил Виктор, но старец, которого он назвал Агасфером, ничего не ответил, будто дал собеседнику осмыслить свою глупую фразу.

— Этот мир состоит из таких, как ты, — молодых и наглых. Когда-то и я был таким, — не меняя спокойного тона, сказал Агасфер.

— Ты мандей?

— Назареи, которых вы называете мандеями, много лет подряд приходили сюда. Иисус тоже был назареем, пока не стал Сыном Божьим. Вот, смотри.

Старец кивнул на стену, и она вмиг осветилась десятками масляных ламп.

На стене был изображен человек с головой шакала. Египетский проводник умерших в загробный мир Анубис предлагал испить из чаши другому человеку с головой ибиса — Тоту. Тот, бог Луны, бог мудрости и знаний, покровитель библиотек, ученых, государственного и мирового порядка, держал в одной руке посох, а в другой египетский крест анкх — ключ жизни. Все это никак не увязывалось с христианской религией.

— Те, кто расписал эту пещеру, не считали его Сыном Божиим, — заключил старик.

— Но как же… — начал было Виктор, но старик продолжал:

— Прошли годы. Те, кто так считал, пали в борьбе с жестоким Римом. Затем сюда приходили те, кто просто решил покаяться.

Виктор наконец понял. Пещера Покаяния — не плод воображения, не миф. Она существует, расположенная в двух шагах от дороги в Эль-Кутейфу. Как это ни странно и неправдоподобно в двадцать первом веке, но она есть… А может, это просто сумасшедший старик, возомнивший себя незнамо кем?..

— Вздор! Какая Пещера Покаяния? — не выдержал Виктор. — Я видел много пещер в своей жизни. Если каждую из них считать…

— Здесь смиряются души, здесь скрепляются сердца. Или тебе мало того, что ты уже здесь увидел, чтобы это понять? — улыбнулся страшной улыбкой подземный старец.

Виктор впервые за много лет своей жизни почувствовал дрожь в коленях.

— И что ты хочешь этим сказать? — взволнованно спросил он.

— Теперь здесь живу я, — печально откликнулся Агасфер, опустив голову, — живу вечно.

— Но если мне не изменяет память, ты должен был ходить вечно…

— Я не могу. Ваш мир не дает мне жить наверху.

— Цивилизация, — понимающе кивнул Виктор.

— Да-да, — обрадовался его пониманию Агасфер, — ваши машины, и паровозы, и эти, как их… Коробки, которые передают человеческий голос на расстояние.

Виктор не верил своим ушам:

— Радио?

— Да, кажется, так оно называется, — подтвердил старик. — Два безбожника с разных материков придумали его в одно и то же время.

Такой простой рассказ об открытии Попова и Маркони развеселил украинца.

— Когда ты в последний раз был наверху? — Виктор понимал, что представления старца о цивилизации несколько устарели.

— Недавно. Как раз когда они передали первый сигнал по своей жуткой машине.

«1896 год? — подумал Виктор. — Что-то… Я, кажется, схожу с ума… А сейчас у нас какой год?»

— Пять тысяч семьсот семьдесят пятый, — ответил Агасфер, — по иудейскому календарю.

«Нет, нет. На сумасшедшего этот старик не похож, — продолжал думать Виктор. — Но как он здесь жил? Без воды, без пищи…»

— Обреченный на вечную муку не думает ни о какой пище, кроме духовной, — ответил старец вслух.

Виктору вдруг стало страшно за этого человека. Обреченный вечно жить ради чего? Ради того, чтобы дождаться? Сколько лет? Две тысячи? Нет страшнее наказания, чем быть гонимым самим собой, безразличным для окружающих, невидимым для мира, невостребованным в жизни…

— Не зови меня наверх. Меня тут же схватит полиция, а никому это не нужно.

— Никто и не поверит в человека-легенду, — согласился Виктор. — Мир сходит с ума от любой ерунды. От лазерного оружия, от новых смартфонов, от метеоритов, от новых ядерных ракет…

— От чего? — переспросил Агасфер.

— Мне жаль тебя, старик, — вздохнул Виктор. — Несмотря ни на что — жаль.

— Так помоги же мне! — вдруг воскликнул Агасфер. — Ты первый человек, который пожалел меня. Умоляю, помоги!

Старик рухнул в ноги Виктору и тихо затрясся в рыданиях.

— Я давно раскаялся. Еще до открытия континента с красными людьми.

«Это он об Америке?» — подумал Лавров.

— …еще до всех этих проклятых войн безбожников с крестами на своих железных хитонах.

«А это о крестовых походах… Ого, старик, как же тебя потрепала жизнь…»

— Я раскаялся и верую! — рыдал Агасфер. — Ты моя единственная надежда. У тебя есть то, что может спасти меня. Подголовный камень. Я поговорю с ним, я вымолю прощение. Сил моих нет… Нет сил жить! Он милосердный. Он простит. Прошу тебя…

— Встань, старик! — властно произнес Виктор. — Я помогу тебе!

Лавров чувствовал себя Галилеем, не меньше, а может быть, и Леонардо да Винчи. Он вынул из заплечной сумки заветную плинфу.

— Даже если у меня ничего не получится, — бормотал старик, — помни: ты обещал! Виктор… Виктор…

«…Виктор! Виктор!» — журналист почувствовал, как кто-то бьет его по щекам, но глаза не открывались. Вот он уже различил голос Светланы: «Витя! Очнись, милый, что с тобой?» Потом в сознание ворвался чей-то ломаный английский: «Он отравился. Я дам ему выпить верблюжьей мочи», затем: «Где моя фляга? Сейчас ему станет легче!»

Виктор открыл глаза. Он лежал у входа в пещеру. Над ним стояли испуганная Светлана и тот самый старик, хозяин козла.

— Агасфер? — удивился Виктор.

— Метушелах, если вам угодно, мистер, — ответил сириец.

Света бросилась к Лаврову на шею:

— Ну, слава богу, жив.

— В эту пещеру нельзя, — продолжал на ломаном английском старый Метушелах, — здесь гибнут люди от природного газа.

Солнце близилось к закату, будто хотело сказать: «И на этот раз тебе повезло, журналист!»

Глава 7. Хариши

1

Солнце садилось, окрашивая сирийскую пустыню во все оттенки красного, пока три всадника на верблюдах ехали все дальше на запад от автотрассы Эль-Кутейфа — Дамаск.

Старик Метушелах оказался своим парнем и любезно согласился одолжить двух своих дромадеров и быть проводником, причем всего за тысячу долларов.

— Ничего себе добряк, — ворчал Лавров.

— Прекрати! Если бы не он, я бы тебя никогда не нашла, — успокаивала Виктора Светлана.

Виктор только что узнал, как вернувшаяся из вынужденного вояжа Светлана не нашла своего спутника у входа. В стороне от дороги шло стадо верблюдов. Его гнал на водопой старый знакомый сириец, которого они встретили с козлом у караван-сарая Хан-аль-Рус. Он и сообщил Соломиной о «ядовитой» пещере, в которую отправился Виктор. Можно себе представить, чего стоило миниатюрной девушке, хоть и спортсменке, и восьмидесятилетнему старику вытащить стокилограммового мужчину в бессознательном состоянии из достаточно далекого ответвления пещеры. Им приходилось то и дело выбегать на воздух, чтобы не угореть самим.

И вот они уже были в пути.

Впереди на верблюде, богато украшенном бедуинскими коврами с тяжелыми кистями, ехал старик Метушелах. Верблюд управлялся чембуром, привязанным к недоуздку слева, и длинной палочкой-хлыстом, которой по его шее постукивали справа. За ним на таком же красавце-дромадере ехала Светлана. Благодаря праздным девицам из Эль-Кутейфы она была одета довольно пестро и ярко: в длинный халат цвета индиго, открытый спереди и демонстрирующий разноцветное платье, подвязанное поясом, дающим возможность укоротить длину одежды для удобства передвижения. Голову она замотала на манер бедуинских женщин — платком из плотной ткани, не слишком заботясь о том, чтобы волосы были закрыты полностью, и из-под него выбивались пряди. Однако она предпочла закрыть лицо, оставив только глаза. На третьем верблюде, ничуть не уступавшем первым двум, в спецназовской полевой форме «Бармица» и сирийской красно-клетчатой арафатке, намотанной на голову, ехал Виктор Лавров. Так что никто не замечал, как он дремал.

Виктор имел удивительную способность спать в любом положении, если того требовали обстоятельства. Этому еще в молодости обучали в школе разведки. Сколько раз их группа попадала в ситуации, когда на отдых были выделены лишь минуты. Иногда приходилось даже засыпать стоя, главное — найти точку опоры. Сейчас Лавров нашел точку опоры в высокой спинке своего седла. Он знал, что в ближайшее время полноценно отдохнуть не придется, поэтому использовал время с максимальной пользой. При этом его рука с палочкой-хлыстом машинально постукивала верблюда по шее, чтобы тот не остановился.

Подремав около часа, он почувствовал себя гораздо лучше.

— В пустыне ощущают себя в своей стихии лишь бедуины и боги, — сказал он, поравнявшись со Светланой. — Мы к ним не относимся. Поверь, для обычного человека это большая жаровня.

— Чуть меньше десяти градусов тепла, — возразила ему девушка. — Не так уж и жарко, надо заметить.

Тем не менее Лавров был прав: песок, который постоянно нес ветер, забивался во все щели и не позволял дышать иначе, как через ткань платка.

Девушка держалась стойко. Она смогла преодолеть свой страх перед «кораблем пустыни» и все ерзала, пытаясь устроиться, то свесив ноги по бокам, как на лошади, то сидя в слишком широком седле по-турецки.

— Правой ногой удерживай левую ногу, как всадница на картине Карла Брюллова, — посоветовал бывалый путешественник Лавров. — Когда захочешь ехать побыстрее, ударь ею и скажи: «Хат-хат!»

Девушка так и поступила, ее дромадер воспрянул, рванул во всю прыть и, обогнав проводника, скрылся за ближайшим гребнем бархана. Виктору, чтобы догнать их, пришлось «угостить» верблюда хлыстом по крупу. За барханом он увидел стоящего в ожидании дромадера и девушку, сидящую в похожем на пудру песке.

— Спасибо, посоветовал, — обиженно ворчала Светлана.

— Сегодня это сложно, — утешил ее Лавров, — завтра будет легко.

— Если вы будете так ездить, то зачем вам проводник? — недовольно сказал подоспевший старый сириец. — Я ваш проводник, а не гонщик на верблюдах. Не в том возрасте!

Виктор и Светлана хором извинились перед стариком. В конце концов он один знал дорогу, и не стоило его раздражать.

Соломина настояла на том, чтобы добираться обратно не через Турцию, как предлагал до этого Виктор, а через Израиль. Для этого нужно было всего лишь проехать на верблюдах по Сирийской пустыне до Голанских высот, а там пересечь почти прозрачную границу с Израилем.

С 1944 года Голанские высоты являлись частью Сирии. Затем две трети Голан были захвачены Израилем в ходе Шестидневной войны в июне 1967 года. Фактической линией размежевания между Сирией и Израилем, которые де-юре пребывают в состоянии войны, оставалась нейтральная демилитаризованная полоса, на которую из-за мин с 1967 года не ступала нога человека. Там не было ни израильских, ни, что особенно важно, сирийских пограничников. Развал Османской империи после Первой мировой войны стал крупным геополитическим катаклизмом, едва ли не большим, чем развал СССР. До сих пор на османской земле идут войны.

Лавров счел план Соломиной вполне реалистичным, но для пущей безопасности предложил ехать по ночам.

Путешественники совершили короткий привал, чтобы немного отдохнуть от непривычной езды на верблюдах. Виктор даже не стал разводить костер, да и, по правде говоря, дрова искать было негде.

— К утру мы должны добраться до колодца Мастура, там пересидим день, и до Голанских высот останется еще одна ночь, — тихо, словно самому себе, сказал старик Метушелах, достав из сумки, притороченной к его верблюду, несколько ячменных лепешек, бутылку козьего молока и несколько кусков вяленого мяса.

Он разложил все на плотном полосатом покрывале и пригласил гостей к столу.

— В пустыне без еды нельзя, — многозначительно сказал сириец.

«А где можно? — весело подумал Виктор и тут же сам себе ответил: — Не юродствуй, Лавров. Что он видел, кроме пустыни, этот старик? А сердце доброе… Мог бы и тайком все сожрать, прямо в пути».

Светлана и Виктор многозначительно переглянулись. Впору было расчувствоваться. Ведь с прошлого вечера у них не было и маковой росинки во рту.

— Сердечный старик, — сказал Виктор Светлане по-русски. — Ой, блин!

Вяленое мясо было настолько жестким, что Виктор чуть не сломал зубы. А Светлана, не успев надкусить лакомство, засмеялась. Метушелах же улыбнулся:

— Смотри, как надо!

Он взял кусок мяса и принялся его сосать, как ребенок соску, затем отправил в рот кусок лепешки и запил молоком.

— Ясно как? — засмеялась Светлана и последовала примеру старого сирийца.

— Мясо вприглядку. Такого я еще не видел, — вымолвил Лавров, хмыкнув от удивления, но все-таки больше есть это блюдо не пробовал даже таким способом. Поди знай, сколько раз это мясо до него уже жевали. Он ограничился куском лепешки и маленькой пиалой молока.

— О-о-о, а вкусно! — обрадовалась Светлана, размочив мясо до того состояния, когда его стало можно жевать.

— Да. Очень вкусно. Это верблюжатина, — подтвердил сириец и разоткровенничался: — Старый Али-Али уже не мог ходить в караване, пришлось забить.

Виктор едва сдержал смех, а Светлана, подскочив, убежала куда-то в темноту.

Вернувшись, она увидела, что Метушелах и Виктор уже собираются в путь.

— Если меня кто-то когда-нибудь еще раз заставит пойти в зоопарк, я прежде всего задам вопрос: а верблюды там будут? Ненавижу… — ворчала девушка. — Скорей бы эта, как ее… Кунейтра. Там отдадим верблюдов старику, и адью!

— Если он сам нас не съест до этого, — ответил Виктор, глядя, как старик собирает недоеденное мясо.

— Ну вот, ты уже и отошел, — обрадовалась девушка. — Я рада за тебя.

И правда, Виктор, который едва не погиб, достаточно легко справился с последствиями отравления. Но даже его железный организм в любую минуту мог дать сбой, поэтому, едва сев на своего дромадера и поймав темп маленького каравана, он опять уснул.

Белый песок под лунным светом был схож со снегом, словно зима сбежала со свадьбы и накрыла все вокруг подолом белоснежного платья. Птички на ветках саксаула напоминали подтаявшие леденцы. Ветер столетиями шлифовал известковые камни-останцы и за века превратил этих толстых «снеговиков» в стройных, подтянутых «снежных баб».

Колодец они нашли на рассвете. Это была полуметровая в диаметре дыра в земле, огороженная почти развалившимся поребриком. Чтобы напоить верблюдов, Метушелах на веревке опустил в колодец мягкое резиновое ведро, сделанное из секции автомобильной камеры.

Пока мужчина поил животных, девушка в его бинокль рассматривала столб пыли, появившийся на горизонте.

— Машина? — спросил у нее Лавров и взглянул вдаль.

На границе, где сливались бледно-желтые, почти белые пески и зыбь бледно-голубого неба, появился вертикальный черный столбик.

Испуганный Метушелах с прытью, достойной юноши, запрыгнул в седло и заорал:

— Хат-хат! — И что есть мочи пустился вдаль.

— Что? Куда? — вскрикнул Виктор.

Светлана в замешательстве посмотрела на спутника.

— Что это с нашим проводником?

Ответ не заставил себя долго ждать. Вскоре черный столбик на горизонте превратился во всадника на верблюде.

Под боками дромадера колыхались тяжелые кисти шерстяных украшений, не таких, как у верблюдов Метушелаха. Его хозяин был в черной накидке-абайе и черном платке-куфии. В двухстах метрах от колодца он снял с плеча карабин и выстрелил, Светлана взвизгнула.

— Спокойно, — обнял ее за плечи Виктор. — Если бы он хотел убить, убил бы. Просто пугает. Сейчас узнаем, что ему нужно.

Виктор успокаивал девушку, а сам держал руку на рукояти «Глока». Если что, он готов был выстрелить прямо из кармана.

Всадник не доехал до них метров пятнадцать. Верблюд остановился и аккуратно, будто оберегая хозяина, опустился на колени, затем стал приседать. Бедуин спешился и походкой хозяина направился к путешественникам. Подойдя к колодцу, он забавным жестом обхватил ведро одной рукой и сверкнул глазами.

— Это мой колодец! — заявил бедуин, на плече которого висел карабин.

«Эх, пальнуть, что ли? — подумал Виктор, вновь трогая «Глок» в правом кармане. — Ладно, не буду. Не бандит же…»

Бедуин левой рукой освободил кончик платка, закрывавший лицо, ткань повисла и обнажила усатую физиономию мужчины лет тридцати, весьма хищно улыбавшегося.

— Это мой колодец! — повторил он.

— Мы не пили из него! — заверила девушка.

— Можете пить на здоровье! — предложил бедуин, и его улыбка изменила оттенок. — Но верблюдам нельзя.

— Это почему? — поинтересовалась Светлана.

— Ваши верблюды в попонах хашимитов! — пояснил человек в черном.

Виктор и Светлана переглянулись.

— Видимо, дело в застарелой войне между кланами хашимитов и харишей, — вполголоса сказал Виктор Светлане по-русски. — Это у них свято.

— Ты русский? — с удивлением спросил боевик на русском же языке, но с приличным акцентом.

— Нет, украинец. Виктор Лавров, — представился журналист, отпустил пистолет, вынул руку из кармана и протянул ее незнакомцу.

— Ты прав, европеец. Ни хашимиты, ни их верблюды не будут пить из колодца харишей. Я Али ибн аль-Хариш! — ответил бедуин, не подавая Виктору руки.

«Почти Гассан Абдурахман ибн Хаттаб, — злился Виктор. — Врезать бы тебе».

На груди хариша красовался патронташ с патронами калибра 7,62 для самозарядного карабина Симонова, на левом боку в большой кобуре оттягивал ремень тульский пистолет системы Токарева.

— Ну, что здесь делают верблюды хашимитов? — спросил бедуин-хариш у Лаврова, заметив, как тот разглядывает его вооружение.

— Мы едем на них в Кунейтру, — ответил Виктор.

— Кунейтра контролируется силами ООН. Город необитаем, — сообщил хариш, продолжая говорить по-русски, и спросил: — Ты из Москвы?

— Из Киева.

— Я был в Москве, учился там, — объяснил бедуин. — Умею читать и писать по-русски.

Али дал ведро Виктору и на правах хозяина колодца обратился к девушке:

— Как твое имя?

— Мое имя для отца! — ответила Светлана и кивнула на Лаврова.

— Ты злая, женщина, — сказал бедуин и направился к своему дромадеру.

Животное неуклюже поднялось на ноги, когда бедуин взгромоздился в седло.

— Верблюдам хашимитов нельзя пить из этого колодца, — еще раз сказал по-русски хозяин колодца. — А вы можете пить. Салам!

Бедуин постучал хлыстиком по шее своего скакуна: «Хат-хат!»

— Али ибн аль-Хариш! — окликнула его Светлана. — Пока бедуины будут драться друг с другом, они навсегда останутся второсортным народом, глупым, жадным, варварским и жестоким! Как ты!

Услышав это, бедуин развернул верблюда обратно.

— С ума сошла? — зашипел на девушку Лавров.

— Извини, вырвалось, — оправдывалась Светлана.

Виктор зачерпнул воды из резинового ведра, плеснул себе в лицо и вытерся.

— Твоя дочь или глупа, или не знает страха, украин? — надменно спросил всадник, глядя сверху вниз на пешего Лаврова.

— Украинец, — поправил Виктор.

— Страх останется при мне, — гордо ответила Светлана. — Если идти, то до конца.

Бедуин хмыкнул и посмотрел на Виктора:

— Ты тоже не боишься меня?

— А чего тебя бояться? — улыбнувшись, спросил Виктор. — Ты же не убийца, чтобы стрелять в безоружного.

— Верно! Все верно… Едем со мной! — предложил хариш. — К нам на стойбище, мы кочуем на запад, в Израиль.

Виктор посмотрел на Светлану, как бы безмолвно советуясь с ней.

— До Кунейтры день пути, но вы не найдете проходы в минных полях, а значит, погибнете, — заверил их аль-Хариш.

— Поехали! — тряхнул головой Виктор.

— А как же старик? — прошептала Светлана.

— Никак. Остались бы с ним, погибли бы на минах, — ответил Лавров. — Приедем — найду, как отправить ему верблюдов обратно. У меня есть друзья в Израиле. Аль-Хариш! — обратился Виктор к черному бедуину. — Верблюдов бы напоить. Животные все-таки.

— Это верблюды хашимитов, — уперся Али.

— А если я с них поклажу сниму и седла хашимитские? — провокационно спросил Виктор.

— Ладно… пои, — немного подумав, сказал Али аль-Хариш. — Но только если кто-то спросит, скажешь, что ты в моем колодце хашимитских верблюдов не поил…

2

Пустыня была усеяна валунами, обломками кремния и известняка, гранитными плитами. Когда-то это было дно озера-моря, затем долина, подвергавшаяся мощным наводнениям, теперь же — необъятная пустыня, созданная солнцем и ветром. Вечно печальная равнина, на которой, казалось, выжжен всякий признак жизни. Но это только на первый взгляд. Как много теряют люди, не посмотрев более пристально! Это место, покой которого ничто не нарушает, но где идет постоянная борьба за существование.

— Пустыня — мой дом, — рассказывал Али, мерно покачиваясь на верблюде. — Здесь я родился, здесь вырос. В общей сложности я провел в пустыне двадцать пять лет. За исключением тех пяти, что учился в Москве.

— А что оканчивал? — попытался завязать контакт Виктор, но хариш, не услышав, увлеченно рассказывал:

— Я люблю пустыню той любовью, какой любит человек ту местность, где он родился.

Их верблюды неторопливо преодолевали участок, покрытый россыпью камней средней величины. Любой автомобиль в этом месте убил бы трансмиссию за полчаса.

Али продолжал свой рассказ о пустыне. Он говорил, что люди обычно не думают о том, чтобы переделать горы и океаны, но почему-то многие считают, что пустыни необходимо уничтожать и заполнять фермами и агропредприятиями.

— Конечно же, — говорил аль-Хариш, — мы должны бороться с расширением пустыни, созданной по вине человека, но необходимо беречь и сохранять настоящую пустыню, созданную природой. У вас есть пустыни?

— Да, самая большая в Европе, — отвечал Лавров. — Называется Алешковские пески, находится в низовьях реки Днепр.

— Большая?

— Более ста шестидесяти тысяч гектаров. Очень засекреченное место. Когда-то это была территория для отработки точности бомбометания летчиками стран Варшавского договора.

— Вот видишь, — грустно сказал Али, — и у вас пустыню уничтожают, как и у нас.

Большинство людей считают, что пустыня безжизненна, но это не так. Ранним утром три всадника на верблюдах слушали пение птиц. Повсюду деловито сновали насекомые. В зарослях саксаула путешественники заметили семейство ласок. Пустынная ласка — быстрый и ловкий хищник, наблюдать за которым одно удовольствие. Ласка — акробат пустыни. Бегает так, будто зверек работает на трамплине. Бывалые охотники рассказывали, что если ласка заметит человека, который в нее целится из ружья, в нее так просто не попасть — сбежит. Она успевает услышать, как курок срабатывает по бойку, и молниеносная реакция позволяет зверьку скрыться.

Самка выбирает прекрасное место для своего гнезда — побеги старого саксаула создают отличную защиту от зимнего ветра, а главное, летом дают густую тень.

После зарослей саксаула верблюды миновали колонию мышей-песчанок — охотничьи угодья ласок. Песчанки селятся в кустарниковых участках пустыни. Они роют в песке лабиринты там, где достаточно корма. Песчанка и ласка — самые мелкие из плотоядных животных, однако это кровожадные хищники. Или кровощедрые. Кому как нравится считать.

Но не только ласки полагают, что песчанки — это вкусная пища, так же думает и каракал. Он меньше обычной рыси, и его окрас больше соответствует цветовой гамме пустыни. Большинство местных хищных птиц, а также крупные пустынные змеи питаются песчанками. К счастью, песчанки весьма плодовиты и поддерживают пищевые запасы хищников на хорошем уровне.

Все выше поднималось солнце. Али, Виктор и Светлана уходили все дальше в пустыню, и к двум последним всадникам постепенно приходило понимание, как большинство существ, обитающих здесь, выживают на такой жаре. Пустынный еж, в отличие от своего европейского собрата, имеет длинные ноги, от перегрева его спасают крупные тонкие уши. Почти каждое животное пустыни находит способ избавиться от жары.

Самый легкий из них — глубоко закопаться в песок, куда не достигают солнечные лучи. Температура песка на поверхности может достигать восьмидесяти градусов, но она резко падает по мере погружения в песок. Например, пустынный таракан проводит в песке всю жизнь на глубине нескольких сантиметров. Скорпионы умеют закапываться в песок за считаные секунды. А песчаные муравьи собирают семена, листочки, веточки в своих обширных подземных кладовых, где трапезничают в прохладных и комфортабельных помещениях.

Находясь на спине верблюда, вы увидите значительно больше, чем двигаясь на каком-либо другом виде транспорта. Особенно рептилий. Пустыня — их собственное королевство. Самая элегантная из рептилий — палестинская гадюка. Когда эта змея, случайно потревоженная кем-то, поднимается в полный рост — а это больше метра, — она как раз может и ударить на это расстояние. В зависимости от подъема верхней части туловища возрастает ее агрессивность. Ее яд смертелен для человека, однако при встрече с верховыми верблюдами палестинские гадюки не проявляют агрессии и стараются уползти.

Варан — самая большая ящерица из всех, которые живут в Сирийской пустыне. Его крупные челюсти перемалывают все, что угодно. Он питается гадюками, ласками, обитающими на земле птицами, истребляет он также и злосчастных песчанок.

— Волк среди ящериц, — охарактеризовал его Али аль-Хариш.

— Я теперь понимаю, какой ты факультет окончил, — улыбнулся Виктор.

— Да, зоология мне всегда нравилась, но я лечу верблюдов, — ответил бедуин.

«Ну вот парень как парень, — думал Виктор. — А то: верблюдов поить не дам, хашимиты наши враги… Детский сад просто. А ведь ты его мог и хлопнуть, Лавров».

На гребнях песчаных барханов за всадниками следили крупные ушастые круглоголовки, которые при приближении верблюдов быстро зарывались в песок вибрирующими движениями тела. Когда агама обеспокоена, она скручивает колечком, а затем раскручивает хвост, а когда хочет отпугнуть врага, то ртом и темно-розовыми ушами имитирует огромную распахнутую окровавленную пасть.

Дюны в пустыне перемещаются под действием ветра, словно волны в океане. Но песчаные волны все же ненадолго застывают на месте, и всадники успевали прочесть оставшиеся на них следы. По ребристой поверхности бархана можно узнать направление ветра и сколько времени оно не менялось. А по цепочке следов легко угадать, кто пробегал здесь совсем недавно.

Больше всего следов оставляют на земле вездесущие жуки-навозники или, как их уважительно называют, скарабеи — один из самых почитаемых символов Древнего Египта. Это жуки-санитары, они содержат пустыню в образцовом порядке и чистоте. Самка должна отложить яйца точно в середине навозного шарика. Малыши появятся на свет среди обильной пищи, достаточной для их роста. Куча навоза, оставленная на краткосрочном привале одним из трех верблюдов, исчезла буквально на глазах. Жуки ожесточенно дрались за кусок верблюжьего кала. Самка, отбив себе кусок экскрементов, формирует шарик, чтобы укатить его прочь. Затем много усилий она тратит на то, чтобы найти подходящее место, дабы закопать навозный шарик.

— Интересно, они покопают немного, потом прекращают, потом опять роют, — комментировала вслух Светлана. — Может быть, песок для них слишком горячий?

— Если два жука катят дерьмо, значит, это супружеская пара, — счел нужным пояснить бедуин.

Для кого-то шарик навоза в лапках жука-скарабея — это кусок дерьма, а для кого-то — символ солнца. Древние египтяне считали, что даже тело умершего несет в себе зародыш новой жизни — бессмертную священную душу, которая после смерти тела освобождается и воскресает в другом мире, продолжая свое путешествие по небесным дорогам. Скарабей всегда считался символом импульса, который получает душа для небесного полета, для возрождения в мире духовном, после чего все материальное начинает умирать и разлагаться.

Скарабей олицетворял сокровенную силу сердца — ее человек должен был пробудить в себе, чтобы родиться, умереть и воскреснуть, одолев любые препятствия, ожидающие в жизни и после смерти.

Символ скарабея в Древнем Египте имел еще одно значение — этот беспокойный жук стал воплощением философа на его пути к мудрости. Подобно тому, как скарабей неустанно и настойчиво превращает бесформенную вязкую массу навоза в шарик, чтобы заложить в него семя жизни, философ, идущий путем мудрости, должен трансформировать бесформенную и вязкую массу своих мыслей в совершенную, как шар, систему, которая отображает устройство вселенной.

3

Страны бедуинов нет ни на одной карте, она никем не признана, даже ими самими, потому что им не нужна страна и не нужно государство. Они живут сегодняшним днем. Каждый день цивилизованного человека состоит из ожиданий — пока закипит чайник, подействует таблетка, освободится туалет, прогреется машина, придет лифт, переключится светофор, подойдет очередь, приедет курьер, перезагрузится компьютер, наберется ванна, закончится стирка, уснут дети, проснется вдохновение… Мы ждем благородных поступков и первых шагов, подходящих моментов и удачных поводов. Мы ждем новую жизнь и собственную радость. Бедуины ничего не ждут. Они живут здесь и сейчас.

Незамысловатый ландшафт сирийской пустыни усыплял, но дневная жара закончилась, и Лавров почувствовал, что вскоре они прибудут в конечную точку сегодняшнего перехода.

— Откуда знаешь? — удивился Али аль-Хариш.

— Не нужно быть зоологом, чтобы понимать, когда верблюд чувствует приближение своего дома, своих самок и знакомые запахи очага, пусть и кочующего, — скромно ответил Виктор.

— Но у вас верблюдов не держат, — надменно хмыкнул Али аль-Хариш.

— Зато у нас держат коров, — нашелся Лавров.

— Ладно, ладно, — снисходительно засмеялся бедуин. — Значит, так. Слушайте внимательно. У нас есть шейх Халаф Ахмед. Он настоящий хариш, настоящий воин! Все его чтят. И я вам советую делать то же, иначе вы просто умрете.

— Могу тебя успокоить, Али аль-Хариш, мы очень хотим жить, — с иронией ответил Виктор.

— Не перебивай! — рассердился Али, сверкнув глазами.

— Молчу, молчу, уважаемый, — кивнул Виктор, а Светлана недовольно взглянула на своего спутника.

— Еще есть достопочтенный кади аль-Бути. Это вообще, как у вас говорят, наше все, — продолжал Али аль-Хариш. — Утверждают, что ему открылся сам Аллах.

— Это как? — наигранно удивился Виктор, едва удержавшись от колкости, а Светлана, почувствовав это, подъехала ближе к Лаврову и пыталась схватить его за руку.

— Аль-Бути — наш вождь и учитель. Он долгое время бродил по пустыне один. Отшельником. И голодал, когда одна из его жен ждала первенца.

— Хм… чем-то не тем занимался, когда жена на сносях была, — проворчал Виктор.

— Что ты хочешь сказать, европеец? — заносчиво спросил бедуин.

— Нет-нет, ничего, уважаемый аль-Хариш. Просто подумалось: голодал человек так, что чуть с Аллахом не встретился…

Светлана накинула на лицо платок и отъехала в сторону.

— Ты просто невыносим, Лавров, — давясь от смеха, бросила она.

Аль-Хариш не заметил иронии Виктора.

— Да! Достопочтенный аль-Бути голодал полгода, прежде чем получил от Аллаха откровение…

— Сколько? — удивился Лавров.

— Полгода! — гордо заявил аль-Хариш.

Полгода голодания! Так не бывает. Виктор отлично знал функциональные особенности организма человека. Он кому угодно мог прочитать лекцию по выживанию и знал, что происходит с голодающим, от начала и до конца. В школе разведки Лавров когда-то проходил целый курс.

Пять дней голодания — еще ничего. Человек теряет вес без особого вреда для организма. Разве что могут возникнуть головная боль, нарушение режима сна и легкая слабость. Ну, у особо впечатлительных начинается нервное расстройство.

Но вот через десять дней, после уничтожения запасов глюкозы и жирных кислот, приходит время мобилизовать свои последние резервы. Белки — строительный материал человеческого тела. Их истощение ведет к разрушению зубов и ногтей, начинают ломаться волосы, которые не получают необходимого питания, скелетная мускулатура уменьшается в объеме и теряет былую силу сокращений.

Нарушается функция надпочечников и половых желез, прекращается синтез таких биологически активных веществ, как тестостерон и эстрогены. Функция репродуктивной системы угнетается полностью, а при голодании свыше двух недель полное ее восстановление становится практически невозможным.

На третьей неделе голодания происходят тяжелые нарушения со стороны желудочно-кишечного тракта, начинаются галлюцинации и помутнение рассудка.

На четвертой неделе наименее важные для поддержания жизни функции организма отключаются. Дыхание ослабевает, пульс на периферических артериях не прощупывается.

Атрофические изменения внутренних органов к этому времени становятся необратимыми даже при введении в организм питательных веществ. Голодовка же, длящаяся более 28 дней, нередко приводит к смерти.

— Двадцать восемь дней, Али! Двадцать восемь дней не поешь — и каюк! Запомни эту цифру. А ты говоришь — полгода голодания? Так не бывает, — повторил Лавров аль-Харишу. — И кому, как не тебе, зоологу с высшим образованием, этого не знать, Али? Не будь дикарем. Ты же лечишь верблюдов по науке, которую получил в Москве. Почему же веришь всякой чепухе?

— Ну, за эти слова меня могли бы и обезглавить, — задумчиво сказал Али Хариш.

— Во-о-от! Это уже ближе к истине, — понимающе и даже сочувственно произнес Виктор. — Ладно, не обидим мы твоего кади, не трясись. Пятна на тебя не бросим. Слово украинского казака.

Это имело особый смысл, и аль-Хариш приободрился.

А тем временем все трое подъехали к стойбищу.

Всадники не успели спешиться, как в нос им ударил резкий запах скота. В стойбище, помимо людей, жили овцы, козы, ослы, гуси и, разумеется, верблюды. Скотина обитала под брезентовыми навесами. Люди размещались в больших шатрах из черной шерсти.

Большинство бедуинов Сирии сторонятся населенных пунктов. Старики учат детей чтению Корана. Женщины занимаются хозяйством, мужчины пасут скот или охотятся, а днем сидят в тени под тентами без движения, размышляя. Не верилось, что за пределами пустыни наступила эпоха, когда человечество успешно запускает в космос огромные тяжелые ракеты, наблюдая за этим в прямом эфире.

Трапеза состояла из свежих огурцов, разрезанных помидоров, отварной ягнятины и вареной капусты с клецками. Все это ели руками у костра и пили кофе.

— Кофе должен быть крепкий, как любовь, и горький, как жизнь, — заметил шейх Халаф Ахмед.

Бедуины стойбища собрались вокруг своего шейха. Это традиция — пить кофе, разговаривать ни о чем и покуривать то, что в городе открыто не покуришь. Кроме шейха поговорить с приезжими европейцами захотел кади, человек, который решал в клане все и которого принято было беспрекословно слушаться.

— У нас все делается естественно, как-то само собой, — рассказывал восьмидесятичетырехлетний аль-Бути своим гостям. — На то я и кади. Всегда разрешу все вопросы. Я вижу, кто из сторон конфликта врет, и мое решение неоспоримо. Я никогда не повышаю голос и умею красноречиво говорить. Кто умеет хорошо говорить — уже богатый человек.

Али аль-Хариш, Виктор Лавров и Халаф Ахмед внимали ему, сидя на толстых шерстяных кошмах, опираясь локтями на верблюжьи седла.

«В ходе эволюции возникло пять способов самовыражения: речь, изготовление орудий, музыка, искусство и религия, — думал Виктор. — Возможно, лежание на диване — тоже способ самовыражения. Стоит ли выделить его в отдельную категорию или же отнести к религии либо к искусству?»

Даже Светлане разрешили присутствовать на благочестивой беседе, но не только как переводчице украинца, а прежде всего как студентке знаменитого доктора Хасана ат-Тураби, и обращались к ней соответственно «имам Соломи`на», как кавказцы называют первую исповедующую ислам переводчицу Корана на русский язык «имам Прохорова».

— Перечитывайте Коран до тех пор, пока не проникнетесь, — поучал аль-Бути. — Бог знает, что среди вас есть немощные, тогда как другие странствуют по миру в поисках Его милости. Кто-то сражается во имя Его… Читайте же, пока не проникнетесь. Повторяйте молитвы. Это будет ваша лучшая награда. Вы обретете прощение. Поистине Бог добр и милостив. Вспомните первое убийство в Коране.

— Охваченный гневом и ревностью Каин убивает своего брата Авеля, — поддакнул Лавров. — Его изгоняют, он обречен скитаться в одиночестве.

— Первое убийство в Коране и Библии — это братоубийство. Иными словами, любое убийство — это убийство брата, — поддержала беседу «имам Соломина».

— Эта история полна загадок. Бог предпочитает одного брата другому, — пыхнув самокруткой, отозвался шейх Халаф Ахмед. — Первое убийство в Писании и первое убийство, когда брат поднимает руку на брата. Это урок не только для одной семьи, но и для всех людей.

— Легенда о Каине и Авеле не для слабонервных, жестокая и краткая, поместившаяся всего в шестнадцати стихах Священного Писания, и каждая ее деталь окутана тайной, — присоединился к беседе Али аль-Хариш и уважительно подал старому кади кофе в маленькой чашке без ручки.

«У-у-у, понеслась…Теперь хоть бери ноутбук и успевай набирать текст. Что-то для бедуинов они больно грамотные», — думал Виктор.

— Что же вы живете, как цыгане, если такие умные? — сказал вполголоса Лавров по-русски, как бы делясь эмоциями со Светланой. В следующую минуту он пожалел о сказанном.

— Умение думать не зависит от образа жизни и образования, — вдруг сказал аль-Бути на русском языке. — Образование совсем не прибавляет ума, поверь мне, европеец. А порой и знаний. Вот ты, например, наверное, два института окончил? Ты не знаешь моего языка, а я твой знаю…

Лавров почувствовал себя мальчишкой, который залез в чужой сад за черешней и нарвался на хозяина: все внутри похолодело, а щеки залил румянец. Он посмотрел на Светлану. Та, едва сдерживая смех, попыталась оправдать Виктора в глазах старика:

— Мистер Лавров просто хотел спросить, почему Иегова предпочел одну жертву другой, одного брата — другому?

— Значит, вегетарианство не угодно Богу, — ответил старый кади, улыбаясь в седые усы.

— Ну да, ну да, — согласился Лавров. — Любое мясо придает капусте смысл…

— Как? — еще шире улыбнулся старик. — Мясо придает капусте смысл? Это интересно, интересно…

Присутствующие бедуины не понимали, о чем речь, поскольку Лавров и Светлана от волнения перешли на родной язык, а аль-Бути спокойно отвечал им.

С чашечками крепкого кофе, дымя самокрутками, они продолжали обсуждать эту историю уже на арабском языке.

— Каин, полный ревности к своему более удачливому брату, набросился на него, — с горечью произнес аль-Бути.

— Если раньше никого не убивали, откуда Каин знал, как убивать? Понял ли он вообще, что натворил? — интересовалась Светлана. — И что значит убийство в мире бессмертия?

— Когда дьявол пришел к Еве, которая еще не знала, что ее младший сын погиб, он рассказал ей об этом: «Твой сын Авель не вернется к тебе». — «О чем ты говоришь?» — «Он умер, он убит». — «Что значит “убит”, что значит “умер”?» И тогда дьявол пояснил: «Он никогда больше не заговорит с тобой. Он никогда не вернется. Он не будет есть, не будет смеяться, не будет дышать». И вот тут Ева разрыдалась.

— Как это ужасно, — поежилась Светлана.

— Что ужасно? — спросил аль-Бути.

— Я просто представила себя на месте Евы в тот момент, — ответила девушка.

— У тебя же нет детей, — вдруг обратился кади к Светлане и хитро прищурился: — Что же ужасно?

— Любая мать боится потерять своего ребенка, даже если это будущая мать, — заявила Соломина.

— Слезы Евы — первые слезы, пролитые человеческим существом. Это первый случай смерти, убийства, братоубийства и горя. Первый страшный опыт, — задумчиво произнес Лавров, глядя на огонь.

— И вот спустя две тысячи лет братья восстали друг против друга из-за семьи, наследства, крови и ревности, — тихо произнес шейх Халаф Ахмед, подбросив в костер сухого верблюжьего навоза.

— Думаю, эта легенда очень значима, — раскрылся Виктор, — потому что она устанавливает принципы войны и мира, доброй воли и ненасилия и двух существующих представлений о мире — мире с войной и мире без войны.

Старый кади посмотрел на Виктора и одобрительно покачал головой, глубоко затянувшись самокруткой.

— Вы хотите попасть в Кунейтру? — обратился Халаф Ахмед к Лаврову, неожиданно сменив тему.

— Да, — подтвердил тот.

— Скажи мне, украинец, ты любишь свою родину?

Услышав это, все вокруг замолчали, будто вопрос предназначался им. Виктор кашлянул, подумав: «Хочешь пафоса, шейх? Будет тебе пафос…», а вслух сказал:

— Знаешь, уважаемый Халаф Ахмед, у нас в стране этот вопрос считается не то чтобы некорректным, скорее не требующим ответа. Настоящий украинец любит свою родину, впитав это чувство с молоком матери, и живет с ним до последнего вздоха. Я люблю путешествовать, люблю мир, вашу пустыню тоже люблю. Но родина для меня превыше всего. И как бы мне ни было хорошо за границей, я все равно вернусь в родной Киев. Пусть даже небо упадет на землю.

«Вот завернул! Даже у самого слезы выступили. Да в конце концов, это же правда. Почему я так волнуюсь?» — размышлял Лавров в окружении курящих бедуинов. Светлана опустила взгляд куда-то вниз, в чашку, будто гадала на кофейной гуще.

— Что ж… Я думаю, вы достойны сопровождать Али аль-Хариша в Израиль, — торжественно произнес Халаф, нарушив долгое молчание.

4

Время и вправду относительно. Семь часов слишком мало для сна, одна минута достаточно длинная, чтобы еще поспать. Но Лаврову за счастье были и эти семь часов, и эта минута. Он впервые за несколько дней спал безмятежно, беззаботно и без задних ног, даже не думая о собственной безопасности. «Кто только что чуть не отравился газом, в те же сутки не умрет», — иронизировал Виктор. На самом же деле он прекрасно понимал, что сон ему необходим для жизни, поэтому решил отпустить ситуацию и просто расслабился. И не ошибся. Ночь прошла прекрасно.

— Мне нравится бедуинский сыр, — сказала за завтраком Светлана, — не только из-за вкуса, но и из-за характерных дырочек разной формы и разного размера. Смотри, на отрезанных кусках часто получаются рожицы — то грустная, то удивленная, то довольная. Сразу они незаметны, но если разглядеть, то есть становится интересней.

— Марья Ивановна, мне б твои проблемы, — ответил Виктор, позавтракав и поднимаясь. — Ладно, схожу-ка я к нашему Али. Надо понимать, куда он нас тащит. Пафос — это, конечно, хорошо, но здравый рассудок им не заменить.

* * *

— Пятьдесят человек? Против голубых касок ООН? — удивленно воскликнул Виктор.

Он стоял у навесов, где ночевали верблюды. Аль-Хариш, который ростом был ему чуть ниже плеча, старался напустить на себя грозный и воинственный вид.

— Если мы пройдем на Голанские высоты, к нам присоединятся еще пятьдесят человек из племени друзов.

— Но они же, мягко говоря, ненадежные люди, — дипломатично заметил Виктор, давая понять, что неплохо осведомлен о недостатках местных племен.

— Да, бандиты! Да, предатели! Зато хорошо знают проходы в минных полях, — ответил Али. — К тому же новые минные поля расположены на севере, со стороны горы Хермон. А с юга минные поля уже давние, им сорок шесть лет, мины заржавели и не срабатывают.

— Убедил, — хмыкнул Виктор.

— Да, еще одна мелочь, — добавил аль-Хариш. — С юга в Кунейтру идти тоже не очень комфортно. Там зыбучие пески… но мы все равно дойдем. Мы же не какие-то там хашимиты. Мы — хариши!

— Детский сад. Мы хариши, поэтому не тонем… — злился Виктор, собираясь в дорогу.

— Что с тобой? — поинтересовалась Светлана.

— Да ничего, — ворчал Виктор, залезая на дромадера, которого кто-то уже успел переодеть в снаряжение харишей. — Этот аль-Хариш просто пацан какой-то… Связались на свою голову. Ты вспомни, каким был Ахмад аль-Гизаи из «Ан-Нусры», и сравни его с этим чижиком.

— У аль-Хариша есть существенное преимущество перед Ахмадом. Он жив, — злорадно сказала Светлана и шлепнула своего дромадера хлыстиком.

Виктор стегнул своего верблюда и быстро догнал ее.

— Света, я чего-то не знаю? Что случилось в Эль-Кутейфе? — спросил он.

— Встретила Антуанетту, забрала документы, — засмеялась девушка, — побегала чуть-чуть, попрыгала. Несколько кульбитов, три-четыре сальто… ну и, похоже, прибила этого Ахмада. Нечего к дамам приставать.

Только тут Виктор понял, что поездка в Эль-Кутейфу для Светланы стала нелегкой прогулкой. Он за чередой событий упустил это. Нет, у него еще не было такой спутницы. Были дочка миллионера, спортсменка-кайтеристка, журналистка, ученая, даже принцесса древнего племени, но… чтобы вот так прихлопнуть крепкого мужчину, как за завтраком пару яиц и сосиску…

— Что стал? Вперед, папик! — засмеялась Светлана, подхлестнув своего верблюда. — Хат-хат!

Караван верховых верблюдов отправился на юг, вдоль линии разъединения, в северной части которой был развернут австрийский батальон, а в южной, в лагере Зиуани, — польский.

Вместе с племенем бедуинов-харишей кочевало полсотни палестинцев. Они хотели покинуть Сирию, где шла гражданская война, чтобы обосноваться в Израиле. Их взялся проводить туда Али аль-Хариш, с ними отправились и Лавров с Соломиной.

Они шли днем. Верблюды двигались неторопливо, всадники на их спинах покачивались, сгорбившись, удерживая чембур в левой руке и мерно постукивая животное по шее палочкой-хлыстом, который у каждого был в правой. Когда какой-нибудь палестинец засыпал, верблюд переставал ощущать это постукивание и останавливался. Подъехавший сзади всадник ударом хлыста будил уснувшего, и они двигались дальше.

Али аль-Хариш внимательно осматривал горизонт и окрестности, опасаясь индийского или непальского патруля из ООН. Виктор скучал в седле и размышлял, что было бы неплохо повстречать какой-нибудь патруль словаков или поляков, с которым можно было бы договориться и уехать в их базовый лагерь, лишь бы не попасться в лапы сирийских пограничников. Однажды он заметил приближающееся со стороны линии разъединения облако песчаной пыли, и крохотная надежда затеплилась у него в груди. Но аль-Хариш не обращал на поднявшуюся пыль никакого внимания.

Через непродолжительное время песчаное облако превратилось в светлый столб с загнутой осью вращения.

Смерч шел стороной, и Виктор устал за ним наблюдать, так как солнечный свет нестерпимо резал глаза. Лавров перевел взгляд на тень своего верблюда. Склонив голову, он следил за этой раскачивающейся тенью, плывущей по песчано-каменистой пустыне, покрытой редкими жесткими травинками.

Впереди колонны темный силуэт аль-Хариша слегка сливался с горизонтом, на котором можно было рассмотреть какие-то деревья и дома, но это был не более чем мираж. Тяжелые кисти шерстяной попоны верблюда Али раскачивались справа налево и навевали непреодолимую дрему. День прошел монотонно. Опять наступила усталость.

Лавров опустил взгляд на шею своего верблюда, по которой легонько и мерно постукивал палочкой. Ритмичные движения белого хлыста, как маятник настенных часов, тоже гипнотизировали его и отключали сознание. Виктор поднял взгляд на идущего впереди колонны всадника. Что-то неуловимо изменилось в нем. О! Это уже был не Али.

«А где же Али?» — сонно и равнодушно подумал Лавров и посмотрел налево, где к нему кто-то приблизился. Это и был Али аль-Хариш с таким выражением лица, какое бывает у старшины роты, заметившего клюющего носом дневального «на тумбочке».

Али остановил караван и собрал всех вокруг себя.

— Спим три часа! — объявил он. — Отныне будем двигаться по ночам и спать несколько часов днем.

Ночью заметно похолодало. Караван снова отправился в путь, не опасаясь, что его засекут разведывательные беспилотники голубых касок ООН. А наутро палестинцы снова рассредоточили на большой площади своих верблюдов так, чтобы они казались мирным стадом. Уставшие после ночного перехода дромадеры с ворчанием улеглись на потрескавшуюся землю. Всадники устроились в их тени, пряча головы от ярких лучей солнца.

Светлана полусидела, опершись на верблюда спиной, и сонно размышляла, облизывая горькие от пота губы: «Что я знаю о соли? То, что она соленая? То, что слезы превращаются в соль на губах? Что соль — это концентрированная печаль? Маленький слоник, солонка, Солоники. В доме всегда найдется соль, чтобы насыпать на раны…»

Аль-Хариш прятался от солнца под своей черной абайей, поставленной шалашиком на палочку-хлыст. В какой-то момент он высунулся из укрытия, посмотрел на солнце, определяя, который час. Счел, что пора, встал, разминая плечи и ноги. Али осмотрел ближайших к нему верблюдов. Всадники тоже поднимались на ноги, заметив движения предводителя. Али указал дежурному по бивуаку на мирно спящего Лаврова. Тот лежал на мягкой овечьей шкуре, одну руку положив под голову, а другую зажав между подогнутыми ногами.

Виктор сквозь сон почувствовал, что к нему кто-то подошел, и привстал на локте. Сверху на него смотрел и снисходительно улыбался Али в черной бурке-абайе на плечах и такой же черной куфии, аккуратно намотанной на голову. Предводитель каравана ничего не сказал, но Лавров и без слов понял, что пора в путь.

Безбрежная пустыня создавала впечатление, что, пока они спали, пески и камни расползлись по всей планете. Верблюды недовольно ревели, преодолевая препятствия в виде бесчисленных неустойчивых камней величиной с арбуз. Всадники спешились и повели дромадеров под уздцы, так как животные решительно не хотели ломать мозолистые ноги о булыжники. Наконец каменистый участок хамады закончился, караван остановился в нерешительности перед плато с мелким и мягким песком.

— Здесь встанем на привал? — поинтересовался Виктор у нагнавшего его Али.

— Остановок не будет, — буркнул бедуин, — вода кончилась.

Они оба вглядывались в темнеющий горизонт.

— Сколько туда добираться? — спросил Лавров.

— Не знаю, — признался бедуин, — но нужно дойти до захода солнца — это зыбучие пески.

На планете есть много мест, в которые лучше не попадать случайно. И намеренно туда попадать тоже надо осмотрительно. Одно из таких мест — зыбучие пески Сирийской пустыни. Хариши успели рассказать Лаврову много леденящих душу историй про это место. По их словам, есть пески, которые могут поглотить человека прямо с верблюдом за несколько минут. Более того, чтобы погибнуть, одинокому путнику в зыбучих песках не обязательно утонуть в них с головой. Достаточно провалиться по колени — и ноги окажутся словно залитыми в бадье с бетоном. Несчастный будет не в состоянии выбраться, и его, умирающего от жары и жажды, съедят падальщики.

Выглядит зыбучий песок как самый обычный, но под толщей его на глубине нескольких метров протекает вода. Двигаясь с Голанских высот, потоки воды бегут по каналам, проточенным внутри известняковых скал. Где-то они пробивают камень и устремляются вверх. Когда на пути воды встречается слой песка, то поток, идущий снизу, может стать колодцем, а может и превратить это место в зыбучие пески. Солнце меняет верхний слой почвы, на нем образуется тонкая твердая корка, на которой даже вырастает трава. Но стоит лишь ступить на него, и земля проваливается под ногами.

Песчинки сверху двигаются вместе с телом наступившего. После этого структура песка вокруг нарушившего их покой становится совсем другой — плотно сжатые влажные песчинки создают капкан. При попытке вытащить ногу образуется разрежение воздуха, тянущее ногу назад, потому что сила атмосферного давления стремится вернуть предмет на прежнее место, и создается ощущение, что зыбучий песок засасывает свою жертву.

Первым на опасный участок ступил верблюд Али аль-Хариша, за ним выстроились по парам верблюды палестинцев. Вначале они двигались с особой осторожностью, зорко глядя вперед и под ноги. Но уже через пару часов, во время которых ничего необычного не происходило, строй разрушился, и всадники полусонно сгорбились, покачиваясь на спинах дромадеров и лениво постукивая их по шее хлыстиком на каждом шагу.

Светлане приснилось, что библейская Ева распустилась внутри нее, словно нежный цветок. Но потом превратилась в венерину мухоловку и сожрала с десяток случайных мужчин. Девушка вывалилась из седла, уснув крепче, чем обычно. Она проснулась уже в полете, упала, успев сгруппироваться, и под издевательские смешки палестинцев бегом выбралась из-под ног идущих сзади верблюдов. Догнала своего дромадера, шагающего так, будто ничего не случилось. На ходу уцепившись рукой за латунную луку, она ловким прыжком взлетела в седло.

Лавров посмотрел на свои наручные часы с запиликавшим будильником, так досаждавшим ему когда-то в келье монастыря Святого Иоанна Русского. Виктор поерзал в седле, устраиваясь так, чтобы поменьше ныла затекшая поясница. Неудержимый зевок разорвал рот в буквальном смысле, а пересохшие губы потрескались с ощутимой болью. Зато эта боль взбодрила его на какое-то время. Однако к полудню сознание снова поплыло, загипнотизированное слепящим солнцем, колыбельным покачиванием, унылым пейзажем, тенями верблюдов под ногами.

Вода поднимается из земли Сирии. Набухли ею вены пустыни. Холодный поток горячее сердце превращает в кипяток. По песчаной глади ходят босые пророки, поджигают автозаправки, курят травку и предсказывают новый всемирный потоп…

«Фу, какая дурь в голову лезет», — подумал Лавров и осмотрелся. Незаметно наступил вечер, и колонна верблюдов, шагавших по двое, окончательно рассыпалась, а пейзаж неуловимо изменился. Лавров догнал Али и поинтересовался:

— Мы дошли?

— Нет! Но зыбучие пески кончились.

— Что ж, слава Богу!

— Виктор, ты понимаешь, что мы испытывали Всевышнего?

— Понимаю! — Лавров перестал понукать своего верблюда, и тот отстал от дромадера аль-Хариша. — Мы справились…

— Волею Аллаха, — заверил его бедуин, оглянувшись назад.

— Когда появятся колодцы? — решился еще на один вопрос Лавров.

— Волею Аллаха, в полночь.

— Али! — вмешался в их диалог палестинец на ближайшем верблюде.

Аль-Хариш и Лавров посмотрели на молодого парня, а тот указал им хлыстом в сторону верблюда без всадника: «Фаррадж!»

— Что с ним случилось? — спросил Виктор, снова нагнав Али.

— Бог знает, — ответил тот.

— Можно остановиться, — предложил Лавров.

— Зачем? — Аль-Хариш взглянул на собеседника и пояснил: — Вот-вот стемнеет, мы его не найдем.

Виктор посмотрел на осиротевшего верблюда с чембуром, волочившимся по земле.

— Надо вернуться, — твердо заявил он.

— Зачем? Чтобы еще кто-нибудь провалился? — спросил предводитель каравана. — Солнце уже садится! Пойми, ради бога, мы не можем возвращаться, люди и верблюды падают с ног от усталости!

— Я могу! — Лавров потянул за чембур и остановил своего верблюда. — Присмотрите за девушкой.

С этими словами Виктор развернул недовольно заревевшего дромадера. Али тоже развернул своего, перегнал Лаврова и преградил ему путь.

— Вернешься — погибнешь, как уже, считай, погиб Фаррадж.

Но тяжелее всего переживать потерю человека, который не умер.

— Уйди с дороги! — потребовал Виктор.

— Час Фарраджа пробил, европеец, — вмешался в их перепалку молодой палестинец, — все предначертано!

— Это чепуха! — возразил палестинцу Лавров и подстегнул своего верблюда. — Подготовка и дисциплина делают нас хозяевами судьбы.

— А ну вернись! — закричал аль-Хариш, опять его догнав. — Так ты не попадешь в Кунейтру!

— Я попаду в Кунейтру! Это предначертано! — Лавров постучал пальцем по своей голове. — Здесь!

Он несколько раз огрел дромадера по ляжкам и отправился назад, в зыбучие пески, всматриваясь в наступающих сумерках в дорожку следов, оставленных прошедшими здесь ранее верблюдами.

— Украинец! Украинец! — надрывался ему вслед аль-Хариш.

Лавров больше не откликался. Бедуин со злостью сорвал с головы куфию и хлестнул этим платком своего верблюда, подгоняя его, чтобы занять ведущее место в караване.

Последние лучи заходящего солнца и взошедшая почти полная луна позволяли двигаться по дорожке следов достаточно бодрым шагом. Впрочем, недовольный дромадер делал это, лишь уступая усиленным понуканиям седока. Измученному животному, похоже, хотелось вернуться в состояние амебы. Плавать в водах древнего мирового океана, быть маленьким, не привлекать внимания хищников, не жевать верблюжьи колючки, не слушать людей в стойбищах, забыть про стадо, самок, колодцы, погрузиться в хаос…

Фаррадж, тридцатилетний палестинец, свалился со своего верблюда часа три назад. Потому что уснул. Он хотел нагнать отклонившееся от каравана животное и провалился в зыбучий песок. Палестинец попытался привлечь внимание последних всадников каравана криком, но ветер относил вопли несчастного обратно в пустыню. Долго бился мужчина, как птица в силках, наконец, обессилев, лег грудью на жухлую траву и затих.

— Фаррадж! Фаррадж! — донесся до него крик откуда-то сверху.

Палестинец поднял голову навстречу лучу мощного фонаря, попытался отозваться, но пересохшая глотка издала лишь сиплый стон. Лавров спешился, чтобы подойти поближе, но верблюд заупрямился и лег. Виктор снял с него седло, забрал вонючую шерстяную попону и пополз к увязшему в песке человеку, как ползут по тонкому льду к проруби с утопающим.

Спасатель бросил палестинцу подпругу, чтобы тот уцепился за нее. Фаррадж схватил брезентовый ремень, попробовал подтянуться, но тщетно. Пустыня накрепко удерживала жертву и не собиралась выпускать ее на свободу. Виктор тянул изо всех сил, но его ноги тоже проваливались. Так они «перетягивали канат» какое-то время, пока пальцы палестинца не отказали. Он, погрузившись уже по грудь, заплакал.

— Сейчас скоропостижно умирать вдвойне неприятно, — подбодрил Лавров скорее самого себя, чем палестинца, который не понимал ни слова. — Мало того что умер, это само по себе не очень здорово, так еще остались тонны интимных фото, видео, аудиотекстов, сообщений на всех гаджетах. И все это наверняка попадет в руки близких, а это уже совсем мерзкая неприятность!

Конечно, такими словами Лавров мог подбодрить тинейджера, упавшего в городской колодец, или девицу-малолетку, по глупости тонущую в проруби. Но несчастному арабу оставалось недолго, если ничего не предпринять. Поэтому, думая, что делать дальше, интонацией своего голоса Виктор старался успокоить попавшего в западню Фарраджа.

Наконец придумал!

Украинец расстелил кошму перед палестинцем, лег на нее грудью и кривым гуркским ножом принялся выкапывать Фарраджа. Копал долго и настойчиво; его усилия можно сравнить с трудом человека, пытающегося выкорчевать огромный пень в лесу. Песок сыпался обратно в яму, стирал в кровь пальцы, сжимавшие рукоять ножа, забивался в рот и ноздри. Один раз Виктор прервался, достал из рюкзака бутылку с зеленым чаем, прихваченную еще в стойбище, попил сам и половину отдал палестинцу.

Почти круглый желтый диск луны равнодушно освещал сверху, казалось, бесполезную возню двух смертных. За несколько километров от них Светлана Соломина смотрела на этот же месяц, почти превратившийся в луну. Ее верблюд отказывался идти дальше; ни пинки по шее, ни удары хлыстом не могли сдвинуть его с места. Караван ушел вперед, на ночлег, а девушка двинулась вслед за Лавровым, просто потому, что не могла вот так спокойно его ожидать до утра вместе со всеми.

— Все проблемы у женщин от отсутствия мужика, а если он есть, то от отсутствия детей, а если и они есть, то просто с жиру бесятся, ведь что еще надо бабе в этой жизни? — сердито сказал своим сподвижникам Али, когда заметил, что европейка отстала от каравана.

Все давно поняли, что Виктор и Светлана — не отец и дочь. Взрослым не надо рассказывать, какая «химия» возникает между любовниками…

Глава 8. Трагедия на Голанских высотах

1

Палестинцы и верблюды облепили края большого, но мелкого бассейна квадратной формы. Периметр бассейна был укреплен неровными камнями. И люди и животные наслаждались холодной мутной водой. Верблюды пили, а палестинцы умывались, мыли руки, не заботясь о том, что рукава одежд намокали до локтей. Ночью в пустыне зябко, но холода никто не чувствовал, лишь пальцы стыли и немели, удерживая горлышко кожаного бурдюка.

Бассейнов было несколько — одни квадратные, другие круглые, но такие же мелкие и с каменистым дном. Четверо палестинцев быстро управлялись с «журавлем» колодца, вычерпывая воду и выливая ее тут же в каналы, по которым она разбегалась по бассейнам так, чтобы хватило сразу полусотне верблюдов, чтобы они не дрались друг с другом.

Лишь один так и не напоенный верблюд отдыхал за несколько километров от колодца, стоя под нетяжелой всадницей, которая чутко вслушивалась в предрассветную тишину. Наконец ей почудилось какое-то движение на горизонте, чуть освещенном первыми лучами восходящего солнца. Соломина пнула дромадера, тот осклабился, но сделал шаг вперед. Девушка постучала хлыстом его по шее, и верблюд пошел порезвее.

Да! Да! Да! На горизонте проявилось черное вертикальное пятнышко. Светлана растормошила своего скакуна и подняла его в галоп. Она мчалась навстречу Лаврову, который, напротив, приближался не спеша, так как на его верблюде были два всадника — позади Виктора сидел Фаррадж, крепко обнимавший его за талию.

— Лавров! — закричала девушка и подняла свой белый хлыст в утреннее небо, как саблю.

— По следам! По следам! — кричал Виктор, размахивая хлыстом над головой.

Но всадница не слышала его. Ее верблюд разогнался так, что проскочил идущего ему навстречу собрата, потом, метров через двадцать, развернулся по большой дуге и лишь после этого маневра позволил поравняться Соломиной и Лаврову. Виктор облегченно перевел дыхание. Ведь в любой момент могла случиться беда, а на то, чтобы вытащить Светлану, сил у него уже не оставалось.

— Ты плакал или так сильно потел? — спросила девушка, всматриваясь в лицо Лаврова.

— Это я мироточил, — устало ответил тот.

— Инок Ермолай! — с нарочитым укором выдохнула Светлана.

— Смирись, дитя, смирись, чадо. Отец твой духовный зело оборзел! — изображая батюшку, затянул Виктор.

А далее были долгие объятья и затяжной поцелуй, прямо на верблюдах. Фаррадж, сидевший за Виктором, беспомощно хлопал глазами: мол, я-то тут что делаю?

* * *

Али аль-Хариш сидел на кошме, расстеленной под сухим кустом саксаула, который, в свою очередь, был накрыт шерстяным одеялом для защиты от ветра. Среди камней дымил костерок, подогревая закопченный чайник. Бедуин всматривался туда, откуда могли вернуться европейцы.

Он с досадой сбивал хлыстиком редкие былинки перед собой.

«Фаррадж!» — вдруг раздался вопль дозорного.

Молодой палестинец попытался быстро сбежать с бархана, но его стопы увязли в песке, и он скатился вниз кубарем. Но не растерялся, а тут же бросился, сверкая босыми пятками, навстречу двум верблюдам с тремя всадниками.

Али поднялся, взял чайник и пошел вслед за дозорным.

Вопли дозорного и движения предводителя каравана всполошили весь бивуак. Отдыхающие на земле верблюды палестинцев встревоженно задрали головы. Хамасовцы поднялись со своих лежбищ и скорым шагом направились к двум измученным дромадерам, на одном из которых сидели двое мужчин в пыльных разорванных одеждах, с лицами, изборожденными потоками давно высохшего пота.

Дозорный схватил Фарраджа за ногу, но тот был настолько измучен, что не мог самостоятельно спешиться. Лавров спустился сам и направил своего корабля пустыни к колодцу. Тогда дозорный, не зная, как еще быть полезным, взял чембур из руки Светланы и повел ее верблюда туда же — к бассейнам с водой.

Подбежавшие палестинцы подхватили Лаврова под руки — он не мог идти, как и спасенный им Фаррадж, которого облепили другие его соплеменники.

— Тише, черти! Затаскаете до смерти! — перевела властный окрик аль-Хариша Светлана.

Виктора усадили там, где он стоял, подложив несколько одеял.

— О-у-у! — простонал Лавров. — Какой кайф!

Сладкая истома растеклась по всему телу, и он готов был уснуть прямо здесь.

Вдруг палестинцы стихли и расступились, давая пройти аль-Харишу. Улыбающийся во все зубы Али подошел к Виктору, налил из закопченного чайника в маленькую белую чашку знаменитый бедуинский чай, заваренный из листьев чая и пустынных трав «хабак» и «мармарея», уважительно подал Лаврову таким жестом, каким подавал кофе шейху Халафу Ахмеду.

Виктор, не ожидавший такого обращения, принял чашечку обеими руками и произнес запекшимися губами:

— Предначертания нет.

Затем выпил горячий крепчайший чай несколькими глотками. Вкус «хабака» немного напоминал вкус шалфея.

— Ты не человек! Ты — шайтан! — сказал аль-Хариш Лаврову вместо приветствия, хотя, конечно, был очень доволен спасением товарища.

— Человек глуп, — спокойно ответил Виктор, отдышавшись после чаепития. — Аллах умен. Он дал человеку жизнь. И не спасти чью-то жизнь, будучи рядом, пусть глупую, но жизнь, — обидеть Аллаха.

— Это слова, достойные пророка, но не человека. Я же говорю, ты шайтан, украин! — взволнованно промолвил аль-Хариш.

— Украинец, — улыбаясь, поправил Виктор, едва ворочая языком.

— Украинец, — согласился бедуин, улыбнулся и тут же посмотрел на присутствующих, сказав по-арабски: — Отныне я буду называть нашего друга аль-Лавров!

— Аль-Лавров! — с огромным уважением произнес один из них и поклонился.

— Аль-Лавров, — повторил другой. Широким жестом он указал на свободный путь перед украинцем, как бы уступая ему дорогу.

В толпе «арафатовцев» послышалось: «Аль-Лавров», «Аль-Лавров», «Аль-Лавров». Все присутствующие подхватили новое имя Виктора.

Аль-Хариш жестом указал европейцу на свою кошму, расстеленную под кустом саксаула с шерстяным одеялом на ветвях, защищавшим спальное место от ветра.

— Отдыхай, брат.

Виктор содрал с головы платок-куфию, трясущимися руками расстегнул пуговицы форменной куртки и попытался встать, но упал без чувств на одеяла и отключился.

Он очнулся, лишь когда полуденное солнце стало светить ему в глаза, а пустой желудок потребовал пищи. Нестерпимо чесалась кожа под щетиной на подбородке. Рядом на кошме сидел по-турецки Али и так же невозмутимо потягивал кофе, подливая себе в чашку из своего неизменного чайника.

— Светлана! — только и произнес аль-Хариш.

Перед Виктором возникла чаша с кускусом и переваренной солониной. Украинец, ни слова не говоря, принялся уплетать кушанье, даже не вставая с импровизированного ложа.

— Аль-Лавров, — обратился к нему предводитель каравана, — некоторые люди сами составляют предначертания.

Украинец проглотил еле пережеванный кусок, чтобы не отвечать с набитым ртом, мягко улыбнулся и ответил:

— Я не аль-Лавров… просто Лавров…

— Аль-Лавров лучше, — спокойно возразил Али.

— Правда, — согласился Виктор, продолжая трапезу.

— Твой отец тоже просто Лавров? — поинтересовался предводитель каравана.

Виктор оторвался от чаши с кускусом, откинулся головой на верблюжье седло и вспомнил своего отца — Петра Федосеевича.

— Мой отец работал бригадиром на стройке.

— Когда он умрет, ты тоже будешь начальником строителей? — уточнил аль-Хариш.

— Нет.

— А-а-а, — понимающе протянул бедуин, — у тебя есть старший брат…

— Нет, — односложно ответил Лавров.

— Но как же…

— Али, мой старший брат пропал без вести.

— Ясно, — ответил бедуин, хотя ничего ему было не ясно.

— Вот так…

— Выходит, ты можешь сам себе выбрать занятие и имя?

— Выходит, так, — согласился Виктор.

— Аль-Лавров лучше, — удовлетворенно заключил аль-Хариш.

— Ладно, пусть будет аль-Лавров, — смирился Виктор, — только дай мне еще немножечко поспать.

Он спрятал голову в убежавшую тень от одеяла, висевшего на ветвях саксаула. А бедуин, совсем как мама в детстве, стащил с его ног берцы, а с плеч — изодранную форменную куртку. (В какой-то момент Лавров использовал ее как буксировочный трос, когда спасал Фарраджа из песчаного плена.)

Аль-Хариш освободил карманы рваной куртки от содержимого и бросил тряпку в костер. Пистолет «Глок-18» он отдал Светлане без особых эмоций, будто это было не оружие, а портсигар. Светлана, присматривавшая за огнем, недоуменно посмотрела на бедуина. Тот приложил палец к губам — помалкивай, мол.

«Хорошо, что я сумку с него сняла прошлой ночью, — подумала Светлана. — А то бы и длань обнаружили…»

Когда Лавров окончательно проснулся, бедуин предложил ему вместо старой, изодранной и провонявшей экипировки спецназа «Бармица» белоснежные бедуинские одежды — шуруки. Надо сказать, этот наряд впечатлял.

Рубаха-мантиян с рукавами из полосатой ткани… У шаровар-сирвал имелась пара вышитых карманов по бокам. Поверх рубахи надевали очень длинный, до самой земли, шелковый кафтан-гунбаз, а на кафтан — жилетку-сидрийю. Кафтан перевязывали шелковым поясом. А поверх всего набрасывали плащ-палатку абайю из белой шерсти. На голову — белый платок-аймемма, удерживаемый на месте при помощи черного обода — агала.

Аль-Хариш помог украинцу облачиться во все эти новенькие одежды и сообщил:

— Это платье бедуинского шейха!

Палестинцы одобрительно улыбались, наблюдая за тем, как отдохнувший и умывшийся европеец одевается в древнейший костюм, известный с библейских времен, с самого хананейского периода. Али покрутил пальцем в воздухе, давая Виктору понять, чтобы тот повернулся против часовой стрелки.

Лавров повернулся, слегка расставив руки, как маленькая девочка в детском саду, впервые надевшая костюм Снежинки к новогоднему утреннику.

— Красиво! — сказал он, ощупывая вышитую полу белого жилета-сидрийи. — Это честь!

— Это честь для нас! — ответил спасенный Фаррадж. — Салам, шейх!

— Салам! — Виктор приложил ладонь ко лбу, потом к животу и слегка поклонился.

Палестинцы радостно засмеялись.

— Это дозволено? — спросил Лавров у аль-Хариша.

Тот кивнул головой.

— Салам! Салам! Салам! — поприветствовал украинец остальных палестинцев, поворачиваясь по полукругу.

— Тот, кто свободен от предначертаний, может создать свое племя, — пояснил ему предводитель каравана и также склонился, протягивая двумя руками широкий восточный кинжал-джамбию с рукоятью из слоновой кости и с загнутыми ножнами из белой кожи.

Фаррадж подвел к Виктору белую верблюдицу, заставил ее лечь на колени и приглашающим взмахом ладони указал на красное, расшитое золотом и камнями седло.

Лавров чинно опустился в седло и почувствовал себя Иисусом Навином, заместителем патриарха Моисея — ни больше, ни меньше. Верблюдица поднялась и пошла. «Хат-хат-хат», — пришпорил ее всадник в белых одеждах. Животное побежало рысью. Палестинцы заулыбались и захлопали в ладоши. Отъехав метров на пятьдесят, Виктор хотел было вернуться, но бедуины заголосили, как на скачках, и замахали руками:

— Еще, еще, пробуй, пробуй!

Украинец уехал за сторожевой холм, остановил верблюдицу и вытащил из ножен джамбию. В широком отполированном лезвии отразилось его лицо с красным обгоревшим лбом. Ветер раздувал полы абайи молочного цвета. Тень всадника как будто махала крыльями.

Откуда ни возьмись, к нему подскакал всадник в грязной синей абайе, на вороном коне, голову которого украшал плюмаж из черных орлиных перьев. Голова всадника была обмотана черной куфией.

— Что ты делаешь, европеец? — спросил всадник по-английски.

— Сам видишь! — ответил Виктор, приветственно взмахнув рукой, и спросил: — Ты один?

— Почти!

Синий всадник пришпорил коня и коротким кентером объехал вокруг белой верблюдицы. Лавров рассмотрел вальтрап под его седлом. Он был длинный, скорее даже это была попона цвета индиго с орнаментом, напоминающим следы животных на песке. Змеиные извилистые полосы, тройные пятна, оставленные лапами каракала, цепочки трасс, словно после маленького танка, — это скарабей катил навозный шарик. Попона заканчивалась тяжелыми темно-синими кистями на толстых шерстяных шнурах.

— Ты здесь с теми псами, что пьют из моего колодца? — опять спросил всадник, указав за спину Лаврова.

— Он твой? — вопросом на вопрос ответил Виктор.

Всадник вытащил из-за пояса огромный револьвер и выстрелил в воздух. Конь под ним занервничал и завертелся. Верблюдица под Лавровым, напротив, вообще никак не отреагировала на резкий звук, пронзивший небо над пустыней.

— Я Дауд, — представился незнакомец в синем.

— Я знаю другого человека с таким именем, — сказал Виктор, имея в виду библейского царя Давида.

— Другого? — заинтересовался стрелок и спрятал револьвер за широкий пояс.

— Тот, кого я знаю, не нуждается в помощи, чтобы охранять колодцы! — добавил Лавров.

— Он, должно быть, герой? — поинтересовался Дауд.

— Да, — подтвердил Виктор, — он дал бы напиться пришедшим из зыбучих песков!

— Неужели? Это кто-то другой… — Всадник в синем оглянулся на приближающегося коня. — Вот моя подмога!

К ним таким же коротким кентером подскакал подросток в абайе цвета индиго и красно-белой арафатке. Увидев европейца в одеяниях бедуинского шейха, отрок поприветствовал его традиционным жестом с поклоном.

— Сын, — обратился к нему Дауд и указал сложенной пополам плеткой на Лаврова, — чье это облачение?

— Хариша, отец!

— Какого он ранга?

— Шейх, мой отец!

— Он хариш?

— Нет, отец, европеец!

Дауд издевательски рассмеялся. Виктор снова почувствовал себя, словно на школьном утреннике, когда все пришли в обычной одежде, а он вырядился одноглазым пиратом с картонной саблей.

— Сын, — опять обратился Дауд к мальчику, — они крадут нашу воду, скажи им, пусть придут.

Так Дауд дал понять Виктору, что не воспринимает его как человека, с которым можно вести дела. Сын кочевника пришпорил каракового жеребца и галопом умчался к колодцу. Отец еще раз издевательски рассмеялся и поскакал следом.

2

Револьверный выстрел переполошил бивуак палестинцев. К колодцу на полном скаку мчались два вооруженных всадника. Бедуины бросились к своим лежащим верблюдам, где под попонами у каждого были припрятаны автоматы Калашникова и карабины Симонова.

Дауд на ходу выхватил у одного из палестинцев мягкое резиновое ведро и демонстративно вылил из него воду на землю. Он грозно осмотрел мужчин, вставших у своих верблюдов с оружием наизготовку, и коротким кентером обскакал колодец. К этому времени подоспел Лавров на своей резвой верблюдице. Сын Дауда, наставив на него маузер, велел остановить движение и поднять руки.

Фаррадж выхватил кинжал и бросился к мальчишке, но был остановлен крепкой хваткой Светланы.

Всадник-отец приблизился к палестинцу, поившему верблюда, и, указывая плетью на резиновое ведро с водой, велел:

— Вылей это!

— Нет! — крикнул безоружный предводитель каравана.

Всадник выпрямился в седле, подбоченился и объявил:

— С тобой говорит Дауд из друзов!

— Али ибн аль-Хариш отвечает!

Всадник на вороном коне и прямой, будто кол проглотил, облаченный в черное бедуин двинулись навстречу друг другу. Метров за десять Дауд ловко спешился и подошел к Али на расстояние двух шагов.

Предводитель каравана рассматривал его патронташ, надетый через плечо, кавказский кинжал-кама в серебряных ножнах и потертый револьвер системы Смита-Вессона III образца 1871 года.

— Ты хариш? Али… твой отец Халаф Ахмед еще ворует?

— Нет. Дауд принял меня за своего ублюдка? — дерзко ответил безоружный аль-Хариш.

Дауд уперся руками в бока:

— Нет! Ничего общего… Ты похож на своего отца.

— Дауд, ты мне льстишь!

— Легко тебе польстить, я знал твоего отца, — ответил друз и пошел обратно к коню.

— А своего знал? — бросил ему вслед бедуин.

Возмущенный друз резко развернулся, схватившись за кинжал.

— Дауд! — закричал по-арабски Виктор со все еще поднятыми руками. — Нас пятьдесят! Вас двое. Мы вас застрелим!

— Друзы вам отомстят! — бесстрашно ответил Дауд и обратился к остальным вооруженным палестинцам: — Хотите?

— Израильтяне, выгнавшие друзов и палестинцев с земель ваших отцов, только спасибо вам скажут! — перейдя на английский, предупредил его Лавров. — Пусть твой сын перестанет в меня целиться!

— Отставить! — махнул сыну Дауд. — Они того недостойны!

Мальчик убрал маузер за пояс и тронул лошадь. Караковый жеребец подскочил к вороному коню, а белая верблюдица — к предводителю каравана.

— Я только начал его обучение, — миролюбиво, как ни в чем не бывало, объяснился Дауд.

— И чему ты его научил? — спросил Лавров, спешиваясь. — Правилам гостеприимства?

— Не умничай, европеец! — осадил его друз и спросил у бедуина: — Кто он?

— Я украинец! — ответил за бедуина Лавров.

— Вы просите о гостеприимстве? — спросил Дауд у аль-Хариша.

— Да! — ответил за бедуина Лавров.

— Он твой язык? — возмутился друз.

— Да, мы просим! — подтвердил предводитель каравана.

— Хм… Тогда вы его получите, — заверил Дауд сварливым голосом и рассмеялся. — Понадоблюсь — ищите меня на нашем стойбище. Как по мне, это жалкое место, но некоторым оно кажется прекрасным!

Один из палестинцев подвел к нему вороного коня. Друз вскочил в седло и уже сверху провозгласил:

— Завтра я, возможно, продам вас сирийцам, друзья Украины, а пока… отужинайте со мной! — Дауд склонился и посмотрел на Лаврова с аль-Харишем. — Отужинай со мной, украинец! Разломи хлеб с друзом, хариш! — Всадник выпрямился и крикнул, обращаясь ко всему каравану: — Я приглашаю вас поужинать в Джебель-Друз!

Конечно, это была хоть маленькая, но победа над своенравным и тщеславным предводителем друзов. Виктор был рад, что именно его слово помогло выиграть в этой битве интересов. Но предстояло еще более сложное противостояние. Как свести за одним столом мусульман харишей и язычников друзов? Как заставить их идти к одной цели ради своих интересов? «Эх, вот сейчас бы с подголовным камнем посоветоваться!» — думал Виктор, собираясь в дорогу, как вдруг его как будто обожгло. Его рюкзак! Где он? Он в растерянности остановился как вкопанный. Эта потеря ставила крест на всем — на поездке, на возвращении домой, на дальнейших целях в жизни…

— Эй, шейх! Не это ли ищешь? — задорно сказала Светлана, вынимая из поклажи своего дромадера заплечную сумку Виктора.

От перепада эмоций Лавров сел на землю.

— Фух-х-х… Ты меня до кондратия доведешь.

В этот момент к ним подбежал палестинец и затараторил так, что Светлана едва успевала переводить.

— Уважаемый аль-Лавров, Али аль-Хариш просил передать, что мы выдвигаемся. Он ждет вас во главе каравана.

— Скажи: едем! — коротко ответил Виктор и по привычке забросил свою сумку за плечи.

Светлана разразилась хохотом. Вид у журналиста был довольно нелепый.

— Шейх с рюкзаком — это приблизительно как раввин в Печерской лавре, — сказала она.

— Да ну его к черту! — рассердился Виктор и, быстро скинув плащ, надел под него сумку. — Пусть будет как в анекдоте: вы или рясу снимите, или штаны наденьте.

Но не так просто оказалось приспособиться. В этот раз Лавров выглядел уже как горбун.

— Ну и пусть, — буркнул он, карабкаясь на верблюда под смех Светланы.

— Не переживай, брат Ермолай. Я тебя и таким люблю.

— Угу, — озадаченно хмыкнул Виктор. — Ну что? Поехали, что ли?

— Подожди.

Светлана протянула Лаврову его «Глок-18».

— Аль-Хариш отдал.

— Ну, и куда я его засуну? Ладно, давай! А твой где?

— Хм… Не знаю, — пожала плечами девушка. — Кажется, в Эль-Кутейфе обронила.

— Как можно! — возмутился Виктор. — Обронила! Это же оружие, а не косметичка!

— Эй, шейх! — поддела его Соломина. — Ты, случайно, не помнишь, кто тебе твой пистолет отдал?

Виктор долго возился, но все же сумел спрятать оружие в складках своего «карнавального» костюма, сердясь про себя: «Лавров, ты клоун!» Наконец он справился и взял в руку хлыстик.

— Хат-хат-хат! — И верблюдица рванулась вперед.

* * *

Верхние Голаны от нижних отделяет долина Васан. Нижнюю часть Голан называют Хаураном. Базальтовые холмы перемежаются здесь большими равнинами, многие из которых пригодны для обработки. Когда иудеи пришли на землю обетованную, Голаны достались колену Менаше. Говорят, еще Моисей завещал, чтобы на Голанах основали три города-убежища для «убивших человека неумышленно». Город Голан в Васане был одним из них. Со временем название города распространилось на весь горный район. Иудеи поселились здесь, когда вернулись из вавилонского плена. Они освоили новые земли, даже те, которые раньше нельзя было возделывать, убрали с них камни и подвели воду. К поселкам проложили дороги.

С тех пор много воды утекло. В Средневековье по этой горной цепи проходили международные торговые пути арабов. Заселенные с древнейших времен Голаны являлись перевалочным пунктом в Малую Азию. В новое время Голаны заселили потомки хеттов — друзы. В мусульманских странах друзов преследовали из-за их религии. Поэтому друзы стали специально селиться вдали от больших городов, в основном в горных районах, чтобы до них было сложно добраться. После оккупации Израилем Голанских высот большая часть населения покинула их.

Друзы — язычники и верят в переселение душ. Они считают библейского Авеля — сына Адама, убитого братом Каином, — одним из друзов, чья душа часто перерождается в друзских вождей. А так как душа оживает в новом теле, то смерть не пугает друзских воинов, которые идут в атаку со знаменитым возгласом «Во чреве матери [я вновь появлюсь]», наводившим ужас на противников — от крестоносцев до израильтян.

Выстрелом в воздух Дауд предупредил стойбище друзов о своем приближении. Второй выстрел прозвучал из маузера его сына, во всем подражавшего отцу. Вместе с двумя конными всадниками к стойбищу друзов приближался отряд палестинцев на полусотне верблюдов.

Друзы ждали возвращения своего вождя, и с десяток всадников на лошадях устремилось навстречу верблюжьему каравану. Шатры друзов были разбиты на обширном плато, поросшем саксаулом и пустынной травой. Со всех сторон плато галопом приближались все новые вопящие всадники. Вскоре их набралось не менее пятидесяти. Они кружились на своих скакунах вокруг верблюдов бедуинов. Правительство Сирии часто оказывается не в состоянии разрешить земельные споры между друзскими общинами и окрестными бедуинскими племенами, что приводит к столкновениям. Вот почему караван палестинцев так взволновал воинов-друзов.

Пыль из-под копыт друзской конницы мешала дышать всадникам на верблюдах, но Али аль-Хариш, весь в черном, и Виктор Лавров, одетый в белое, сохраняя достоинство, ехали во главе своего каравана вслед за Даудом и его сыном. За ними следовала Светлана, стараясь не отставать. Они добрались до самого большого и красивого шатра, где их встретила супруга Дауда.

Друз может иметь только одну жену, в отличие от бедуина. Религиозный друз не должен курить, пить вино, употреблять наркотики. Ему запрещено сбривать усы, однако он должен брить голову. Молитва может быть заменена медитацией и не является обязательной, вместо поста друзы практикуют периоды молчания. Они не едят свинину, как мусульмане и иудеи, но и не обрезают мальчиков, как это делают названные народы.

Друзы считают, что число душ их народа неизменно, поэтому не принимают в свою общину никого извне. Они верят, что друзом может стать лишь человек, рожденный у друза-отца и друза-матери, и убеждены, что души их умерших соплеменников после смерти переселяются в тела новорожденных малышей.

На ужин гостям предложили друзскую питу с козьим сыром и специями, салат из баклажанов с зернами граната, очень вкусный рассыпчатый рис, баранину с местными приправами. А на десерт — сладчайшие восточные лакомства и крепкий кофе с кардамоном.

— Это нападение на Кунейтру, — произнес Дауд, обжигаясь кофе, — какая вам от него выгода?

Виктор мягко улыбнулся и ничего не сказал, обернувшись к Али.

— Это ради справедливости. Хариши не ищут выгоды, — уклончиво ответил бедуин.

— Если человек рожден быть земледельцем, аль-Хариш, он отыщет себе землю, но я не хочу быть земледельцем.

— Ты смирился с тем, что израильтяне прогнали друзов с Голан? — спросил Лавров.

— Да, я не против! — резко ответил ему Дауд и залпом выпил кофе из маленькой чашки.

Виктор, который возлежал на верблюжьем седле, приподнялся на локте, поискал чашечку с кофе, дотянулся до нее, вдохнул аромат и неспешно произнес:

— Мы поступаем так не ради огородов.

После этих слов он сделал большой глоток, смакуя вкус настоящего, собранного с диких кустов кофе, какого не достанешь в Европе.

— Нет? — склонился к Виктору хозяин шатра. — Ради «Аль-Каиды»? Ради палестинцев? — задумался Дауд. — Я знаю рувалла джебалия, хашимитов, даже харишей знаю. А палестинцы… Что это за племя — палестинцы?

Виктор рассмеялся притворному невежеству вождя друзов и ответил:

— Племя изгнанников. Название долины Васан переводится с иврита как «изгнание».

— Они мне чужие, — заявил Дауд. — Мое племя — друзы.

— Искатели выгоды, — вставил аль-Хариш.

— Да, сирийцы ублажают меня, — с вызовом ответил друз.

— А тебе нравится служить сирийцам? — спросил Лавров.

— Служить? — с досадой повторил Дауд и воскликнул, приблизив лицо к украинцу: — Я служу?!

— Ты слуга, — невозмутимо подтвердил европеец, — которому платят.

Друз с негодованием вскочил на ноги и оглядел сидящих перед ним гостей его шатра. Время от времени каждый достает из бочки своего Диогена.

— Я Дауд аль-Атраш! — стукнул он себя в грудь кулаком. — Потомок Фахр ад-Дина Маана, в Пальмире находится замок моего предка. Это Дауд служит?!

— Нет! — отозвались друзы-воины.

— Дауд аль-Атраш служит?! — снова выкрикнул хозяин шатра.

— Нет! — хором отозвались его воины.

Лавров, аль-Хариш и Соломина, сохраняя спокойствие на лицах, смотрели на возмущенно зароптавших друзов.

Дауд опять обернулся к гостям и заявил:

— У меня двадцать три раны, все получены в боях. Я убил своими руками семьдесят пять воинов. Я обращаю врагов в бегство и забираю их стада! Сирийцы платят мне долларами, но я беден, потому что я как река для своего народа! И это служба?!

После этих слов чинно сидевшие друзы вскочили со своих мест и возмущенно заголосили каждый свое, грозя неизвестно кому кулаками и плетками.

— И это служба?! — еще раз повторил Дауд.

— Нет, — без всякого сомнения откликнулся Лавров.

Вождь друзов повернулся к ним и воздел руки к небу. Со спины в своей абайе он был похож на синий квадрат. Друзы стихли и снова уселись.

— Но годы дают Дауду знать о себе, он потерял вкус к битве, — негромко заметила Светлана, когда вождь друзов возвращался на свое место.

Аль-Хариш с недоумением посмотрел на девушку. Ее допустили к мужскому столу как европейку, но слова не давали. Светлане же было решительно наплевать, кому она нравится, а кому нет. Тем более этим «диким племенам» — такое определение в данный момент крутилось у нее в мозгу.

— Радуйся, что ты сказала это в моем шатре, увядающий тюльпан, — прорычал Дауд.

Светлана настолько изменилась в лице, что Виктор взял ее за руку и тихо шепнул:

— Терпение, девочка. Иначе Израиля нам не видать как своих ушей.

— Такой тюльпан не удалось сорвать ни «Аль-Каиде», ни политбезопасности, — поддержал Светлану Али.

— Они просто не позарились! — не поверил Дауд. — Что ж, я скажу, как они мне платят, а вы скажете, так ли одаряют слуг. Они платят мне каждый год ровно сто тысяч долларов! Наличными!

Друзы одобрительно загудели.

— Ровно сто двадцать, Дауд, — еле слышно уточнил Лавров.

— Кто тебе сказал? — поразился вождь друзов.

— У меня хороший слух, — объяснил Виктор.

На самом же деле Лавров, как грамотный журналист, хорошо подготовился к поездке. Еще в Киеве он созвонился со своими друзьями-востоковедами и получил информацию из некоторых источников, которые разглашать не принято.

— У тебя длинные уши и при этом такой же длинный язык! — проворчал Дауд.

— На самом деле, уважаемый Дауд, в мире есть слуги, которые получают не в пример больше тебя, — продолжал давить на самолюбие жадного друза Виктор. — Сто или сто двадцать тысяч — не имеет значения.

— Это ничто, мелочь для твоих огромных табунов в этих бесплодных землях Эд-Друза, — вступил в беседу аль-Хариш. — А в Кунейтре огромные пастбища сочной травы, куда почти пятьдесят лет не ступала нога человека.

— В Кунейтре?.. — задумался Дауд. — Вы смущаете меня, как женщину…

Лавров делано рассмеялся и обернулся к своему бедуинскому товарищу:

— Здравый смысл — это нож, который отрезает крылья мечте. Мы глупцы, друзья. Дауд не пойдет на Кунейтру.

— Нет! — подтвердил вождь друзов.

— А за деньги? — уточнил Али.

— Нет! — отрезал Дауд.

— За Авеля? — спросила Светлана.

— Нет! — отказал хозяин шатра.

— Чтобы прогнать израильтян? — попробовал угадать аль-Хариш.

Аль-Атраш молча покачал головой.

— Он пойдет, если захочет тучных пастбищ для своего народа, — наконец сказал Лавров.

— Твоя душа прошлую жизнь, наверное, провела в теле рыси-каракала, — ответил ему Дауд. Его глаза разгорелись, в душе затрубили походные трубы. И упрямый вождь все-таки сдался.

Друзы очень привязаны к своей земле, но на сегодня из их поселений на Голанах сохранились лишь четыре деревни: Мадждаль-Шамс, Масаде, Буката и Эйн-Киния.

Вы можете подумать, что вы совсем маленький человек и ничто не зависит от вас в этом большом мире. Но кто-то пьет каждый день чай из кружки, которую вы подарили ему на день рождения. А кто-то, услышав песню, улыбается, потому что она напомнила ему о хорошем времени, проведенном с вами. А кто-то прочитал книгу по вашей рекомендации, и теперь она стала основой для его поступков. И кто-то произносит, как свою, поговорку, которую впервые услышал от вас. Не исключено, что кто-то сейчас справился с трудным делом, потому что вы его когда-то вовремя похвалили. Неверно полагать, что от вас ничего не зависит. Ваше влияние, которое вы оказываете порой одним лишь своим присутствием, невозможно отрицать.

3

У выдающихся людей каждый день знаменательный. Тогда все — и палестинцы на верблюдах, и друзы на лошадях, и женщины, остающиеся в Джебель-Друзе в своих запыленных шатрах, — почувствовали, что день наступил особый. Возможно, такой, о котором долго потом будут рассказывать детям.

Полсотни друзов-мужчин на горячих низкорослых арабских лошадях ждали команды от своего вождя. Дауд аль-Атраш от них не отличался ни одеянием цвета индиго, ни экипировкой. Он поднял руку с плетью в небо и прокричал:

— Пусть Бог ведет вас… в Эль-Кунейтру!

Утренний свежий ветер развевал свободные концы куфий на головах его воинов, как флажки.

— В Эль-Кунейтру! — закричали конные друзы, поддерживая своего вождя.

— В Эль-Кунейтру! — подхватили клич второй волной палестинцы на верблюдах.

Они двинулись медленным шагом, дабы не поднимать пыли в стойбище. Дауд, проезжая мимо шатров с остающимися женщинами, детьми и стариками, отсалютовал им сложенной вдвое плетью:

— Да будет с вами Бог!

Проезжая мимо палестинцев, ожидавших своей очереди тронуться в путь, он также благословил своих недавних врагов:

— Да будет с вами Бог!

Верблюды харишей тотчас двинулись за конницей, как только та покинула пределы стойбища. Ни боевых знамен, ни сабель, никакого оружия не выставляли напоказ, всадники были не в военной форме, а в национальных одеждах кочевников. И все же они смотрелись грозно — пять десятков мужчин на лошадях и столько же на верблюдах. Как они ни старались пылить поменьше, мелкий песок поднялся из-под копыт лошадей и верблюдов до уровня лиц всадников.

Друзские женщины под шерстяным тентом никак на это не отреагировали, их лица уже были закутаны до глаз, а волосы покрыты темно-синими бурками. Они сидели на кошмах, между ними копошились годовалые ребятишки, куры и козлята. Неожиданно Лавров заметил старуху в невообразимом тряпье, с клюкой и маленькой собачкой, которая сидела на ее плече, как птица. Фурия вперила в него очень недобрый взгляд. «Ох ты ешкин кот! Смерть друзского разлива…» — Виктор постарался заглушить иронией свой внезапный испуг.

Джебель-Друз — вулканический массив на юге Сирии, бывшей Ассирии. Эд-Друз, как его еще называют, компактно расположился между плодородными долинами Голанских высот и полукружием выжженной солнцем Иордании. Все хребты и вершины Эд-Друза состоят из вулканических пород, которые своим темно-серым базальтом резко отличаются от соседних возвышенностей, сложенных из светло-серого известняка. Оригинальные формы рельефа и пейзажные красоты Эд-Друза могут поспорить с самыми замечательными уголками Йеллоустонского парка в Скалистых горах Северной Америки.

Когда верховой отряд, состоящий из сотни всадников, пылил мимо причудливых базальтовых скал, Лаврову сначала почудился боевой клич индейцев, который он сам издавал в детских играх, постукивая ладошкой себя по губам. Но через несколько секунд Виктор понял, что ему не послышалось. На скалах стояли девушки-подростки в бурках цвета индиго и голосили на манер североамериканских индейцев из киновестернов с Гойко Митичем в роли Чингачгука.

Рядом с Джебель-Друзом живут бедуины-сунниты. С язычниками-друзами они всегда враждуют и поэтому, когда придет ИГИЛ, вырежут их при первой же возможности, причем с удовольствием. Тем более что в качестве боевого трофея им достанутся тысячи девочек-подростков. Это заставляет в страхе биться сердце каждой друзской девочки. Вот почему молодые друзки приветствовали кличем вождя, который повел их старших братьев на разведку боем в Голанские высоты. В огне суннито-шиитского конфликта первыми пострадают друзские девочки. Эхо их «индейского» клича металось среди скал, как раненая чайка.

Разнообразные и необычные формы рельефа вулканического массива Эд-Друз возникли при выветривании и разрушении камня временными водными потоками. Пологий, плоский континентальный склон защищен от разрушения мощным обширным языком застывшей лавы. А противоположный склон, обращенный к Голанским высотам, совсем иной. Он сильно расчленен и труднопроходим, изрезан ущельями и опоясан наклонными лавовыми грядами, вытянувшимися в струнку вдоль склона.

Только друзы знают здешние проходы. Ни бедуинам, ни патрулям ООН земли друзов неподвластны.

Израиль вынашивает планы создать в районе Джебель-Друз независимое друзское государство. Концепцию создания буферного друзского государства между Израилем и Сирией Игаль Алон продвигал сразу после Шестидневной войны. Так что идея эта не нова. Другой вопрос, сколько друзов вырежет до этого момента ИГИЛ…

От Джабель-Друза до Голанских высот всего полсотни километров. К середине ночи верховой отряд спешился в маленькой долине, которую Дауд выбрал по одному ему ведомым признакам. Али ибн аль-Хариш велел Виктору оставить своего верблюда на попечение Светланы, а сам чуть ли не за рукав потащил украинца на ближайшую гору высотой с полкилометра. Внизу, с другой стороны горы, белел под луной заброшенный город Эль-Кунейтра. Его полукольцом обрамляло ожерелье из четырех хребтов, обрывающихся к зеленой долине огромными скалами. Гора, с которой рассматривали город Али и Виктор, была отделена от этих хребтов перевалом на северо-западе, а на северо-востоке — балкой, заминированной в 1967 году.

— Эль-Кунейтра, — выдохнул Лавров, наведя бинокль на полуразрушенные дома и разграбленные магазины.

— Завтра мы ее возьмем! — радостно заверил его аль-Хариш.

— Точно возьмем? — с сомнением переспросил Виктор, заметив блокпосты и пулеметные гнезда Сил Безопасности ООН.

— Да! Глаза боятся, а руки — базуки, — подтвердил Али. — Если Дауд прав насчет проходов в минных полях.

Их беседу прервал звук выстрела. Бивуак под горой всполошился, люди принялись бегать и кричать, лошади биться, верблюды, растревоженные лошадьми, вскочили на ноги.

Спускавшимся с горы Виктору и Али было хорошо видно, как друзы в синих абайях с двумя черными широкими полосами, так похожими на армейские байковые одеяла, полукольцом сгрудились у тела своего соплеменника. Тот лежал на спине, широко раскинув руки, абайя распахнулась, явив луне кроваво-красный шелковый кафтан-гунбаз. Ноги в белых шароварах-сирвалах были согнуты в коленях. Друз был мертв. Рядом его соратники, согнув в три погибели какого-то палестинца, вязали ему задранные к луне вывернутые руки.

— Он убил — он умрет! — заявил аль-Харишу суровый Дауд, заставив того остолбенеть.

— Забудь об Эль-Кунейтре! — только и сказал Али Лаврову.

— Один из наших убил их человека! — пояснила Виктору подбежавшая Светлана.

— За что?!

Виктор был как в тумане, как во сне… или как после автомобильной аварии. Ему казалось, что все это происходит не с ним, не здесь и не сейчас.

— Может, из-за религии или из кровной мести, кто знает, — ответила Светлана.

— Али! — окликнул Виктор покидавшего их хариша, но тот не отреагировал.

— Это давняя история, — вздохнула Светлана.

— Теперь они примутся убивать друг друга?! — возмутился Лавров и бросился к друзам, отыскивая глазами их вождя аль-Атраша.

Горцы уже выстроились в боевую цепь, достав из седельных сумок карабины и автоматы. Дауд снял с предохранителя свой СКС.

— Таков закон, аль-Лавров! — сказал он, предупреждая вопрос Виктора.

— Закон велит убить обидчика? — уточнил Лавров. — Его смерть успокоит друзов?

— Да, — кивнул головой Дауд.

И друзы, и «арафатовцы», приготовив оружие, стояли в нерешительности. Как быть, когда интересы обоих племен выше, чем законы этого дикого мира? Рано или поздно кто-то первый нажмет на спусковой крючок и польется кровь… Вот-вот начнется…

— Есть только один выход, — сказал Дауд.

— Да-да, только один! — подтвердил Али аль-Хариш, словно прочитав мысли Дауда.

— Это какой же? — с подозрением спросил Виктор.

— Ты из другого народа. У тебя нет племени, — коротко сказал Дауд.

— Если ты убьешь его, это успокоит друзов, — обыденно произнес хариш.

— Вы что, предлагаете мне его убить? — Глаза Виктора округлились от возмущения.

— Да-да, — подтвердил Дауд.

— Да-да, — повторил за ним аль-Хариш.

— Люди! Вы что? С ума сошли? — прокричал Виктор. — На земле двадцать первый век. Вы что?! Одумайтесь, люди!

Но оглядев присутствующих с автоматами в руках, он не нашел поддержки. Палестинцы с горечью смотрели на своего соплеменника, а друзы жаждали крови. И те и другие были готовы разорвать друг друга.

— Вы — сумасшедшие дикари! — вырвалось у Виктора. — Я его лучше отпущу!

Широкими шагами, насколько позволяла его белая рубаха-мантиян, Виктор устремился к убийце. Друзы, державшие преступника, поспешно отбежали к своим.

— Аль-Лавров! — крикнул вслед хариш. — Убей его!

— Аль-Лавров, будь мужчиной! Убей его! — добавил Дауд.

Виктор подошел к хамасовцу. Тот сидел на коленях, и его плечи тряслись мелкой дрожью. Руки были связаны за спиной. Он поднял голову. Это был Фаррадж.

Лавров изменился в лице:

— Фаррадж?!

«Арафатовец» с заплывшим глазом и выбитыми передними зубами смеялся.

— Ну что ты сделаешь, неверный? Убьешь меня, да? — на ломаном английском просипел он.

— Зачем ты это сделал? Как ты мог?

— Я знаю свой долг мусульманина! — прокричал Фаррадж. — И не тебе, неверной собаке, учить меня!

— Разве твой долг убивать ближнего? — грустно спросил Виктор.

— Тебе этого не понять. Ты же не мужчина, европеец, — сквозь смех продолжал палестинец. — Ты даже убить не можешь. Только спасти.

— Но я спас тебя, парень… — удивился Виктор.

— Чего стоит твое спасение, когда по моей земле гуляют неверные собаки? — визжал Фаррадж. — Награда им за это только смерть. И тогда я попаду к Аллаху…

— Ты не попадешь к Аллаху, муслим, — спокойно сказал Виктор. — Ты предал его. Ты сгоришь в аду. Но сначала ты помучаешься здесь. На этой грешной земле. Я… отпускаю тебя…

— Витя! Не отпускай его! — крикнула Светлана на русском.

Но было поздно. Лавров вынул нож и разрезал путы на убийце. Затем показал веревки и палестинцам, и друзам.

— Слушайте все! Я, аль-Лавров, говорю вам: он будет жить! Так должно быть! Нельзя кровью смыть кровь! Нельзя горем убить горе! После этого душа становится пустой и черной! Пока вы этого не поймете, не станете людьми! Так и будете убивать друг друга! И умирая, будете проклинать убийц за свою и за их глупость!

Палестинцы и друзы молчали, пораженные, будто ждали кары небесной. Виктор же направился к «своим». Вдруг Фаррадж подпрыгнул, выхватил из-за пояса кинжал, который у него почему-то не отобрали, и бросился на Виктора. Все произошло так быстро, что никто не успел и вскрикнуть. Фаррадж с размаха ударил Виктора кинжалом в спину. Раздался крик Светланы, боевики с обеих сторон громко вздохнули… Железный клинок лязгнул обо что-то твердое. Подголовный камень в заплечной сумке спас журналисту жизнь. Лавров резко развернулся и ловким движением перехватил руку палестинца с ножом, затем отвел ее в сторону и ударил костяшками кулака по внешней стороне кисти, держащей оружие. Кинжал выпал и ударился о камень. Виктор толкнул Фарраджа ладонью в лоб, тот потерял равновесие и упал, но тут же перекатился в сторону и, подбежав к кому-то из палестинцев, вырвал у него из рук автомат Калашникова.

Все происходило настолько быстро, что люди не успевали реагировать. Виктор же молниеносно выхватил из складок своей одежды трофейный «Глок-18» и, опередив передергивающего затвор палестинца, прицельно выстрелил ему в голову. Фаррадж ударился оземь без лишних движений, выронил автомат и раскинул руки в стороны.

Гром оваций и одобрительных возгласов разнесся по горам, отражаясь многократным эхом. Только Виктор смотрел на открытые глаза Фарраджа и дырку между ними.

— Прости, Фаррадж, — прошептал он, — ты сам этого захотел…

Соплеменники Фарраджа, удостоверившись, что казненный мертв, отправились к своим палаткам. Виктор, держа разряженный пистолет стволом вверх, двинулся куда-то с невидящим взглядом. Когда он поравнялся с Даудом, вставшим у него на пути, то услышал:

— Хорошо, аль-Лавров! Ты настоящий воин.

Но Виктор обошел его, как дерево, и побрел себе дальше.

— Что с украинцем? — спросил вождь друзов у предводителя бедуинов.

— Он убил человека, которого спас в зыбучих песках, — пояснил аль-Хариш.

— Это предначертание! — объявил Дауд и, посмотрев на убитого друза, добавил: — Напрасно спас!

Психическое благополучие возможно, если человек способен жить с тремя фрустрациями. Во-первых, он не может быть счастлив постоянно. Часто ему будет «так себе» и даже «плохо». И это нормально. Во-вторых, он не сможет всегда получать то, что хочет. В-третьих, никто ничего ему не должен, в том числе беречь его чувства.

Светлана поравнялась с Виктором, который шел куда глаза глядят с пистолетом, который держал на манер дуэлянта.

— Это казнь, Виктор, она не постыдная! — попыталась утешить его девушка.

Лавров опустил руку с пистолетом.

— Это было необходимо! — продолжила она, показывая на друзов, мирно беседовавших с палестинцами.

Лавров остановился.

— Ты дал ему жизнь, ты и забрал, — утешала его Светлана. — Иногда надо пожертвовать жизнью одного, чтобы спасти ее многим…

Виктор посмотрел ей в лицо, перевел взгляд на «Глок».

— Пересвет сражался своим оружием в открытом бою, а не казнил связанных, стоящих перед ним на коленях, — сказал он.

— В конце концов ты так и поступил.

4

Дауд аль-Атраш был прав. На следующее утро никто не ждал нашествия кочевников на лошадях и верблюдах со стороны минных полей. Лишь однажды сработала старая мина, оторвав лошади переднюю ногу. Животное завалилось на бок, но всадник успел выдернуть ноги из стремян и выскочить из седла, впрочем, тут же попав под копыта других лошадей.

Солдат ООН на дозорной вышке доложил по рации своему командованию о захвате кварталов Кунейтры невооруженными всадниками на верблюдах и лошадях. Еще один палестинец погиб, когда въехал на верблюде в заминированный двор богатого дома.

Юридически Эль-Кунейтра была возвращена Сирии по Договору о разделении сил между Израилем и Сирией от 31 мая 1974 года. Но сирийские власти не разрешили населению вернуться в город к своей обычной жизни и с тех пор демонстрируют мировому сообществу руины города как результат израильского «беспрецедентного терроризма и жестокости». Действительно, почти каждый магазин и каждый дом в Кунейтре были разграблены уходившими евреями. Некоторые здания они после этого подожгли.

Лавров и Соломина на своих неторопливых верблюдах въехали в зеленеющие сады Кунейтры.

— Чудо свершилось! — улыбнулась девушка осунувшемуся спутнику. — Ты, как Моисей, привел объединенный народ из пустыни в плодородную землю.

— Знаешь, Света, — откликнулся Виктор, наблюдая, как его верблюд срывает с ветвей молодые листочки, — Моисей известен тем, что увел евреев из Египта. Он получил от Бога десять заповедей, и шестая из них — «не убий». Но после победоносной битвы против предков курдов, которые спасли его когда-то от преследований фараона, Моисей отдал приказ убить всех младенцев мужского пола и всех женщин, познавших мужа на ложе.

— Да, знаю, — вздохнула Светлана, — седьмая заповедь гласит «не насилуй», ее ошибочно перевели, как «не прелюбодействуй». Всех мадианитянских девочек и девушек, не познавших мужа, евреи оставили в живых для себя. То есть все маленькие девочки в городах мадианитян были изнасилованы по приказу Моисея.

Однако, к ее удивлению, Лаврова, видимо, вполне удовлетворил ее рассказ. Он больше не задавал вопросов, а просто сидел на верблюде и задумчиво глядел перед собой. «Стоит открыть ящик Пандоры, — размышлял Лавров, — и пространство наполняют чужие жизни, чужие беды и радости, гадости, преступления и наказания. Им нет конца и начала нет. Им нужно укрыться, спрятаться, свить гнездо в твоей голове. И так постепенно в ящик Пандоры превращается твоя голова».

У слова «романтик» нет женского рода. Светлана сидела рядом на верблюдице и выцарапывала ногтем по пыльной корке на своем бедре незатейливый бедуинский орнамент. Ей нравилось трогать мужские волосы, особенно короткий «ежик», рукодельную шероховатую бумагу, старинные арабские монеты, холодную воду на листьях, нос верблюда и растрескавшуюся пыльную корку. А потом она решила, что пора уже идти к военным ООН, чтобы договориться о переправе в Израиль. Светлана тронула хлыстиком шею верблюдицы и развернула ее морду, потянув влево чембуром. Дромадер Лаврова тоже отправился следом, встряхиваясь и зевая.

Глава 9. Саломея, дочь Иродиады

1

Был знойный полдень, когда обоз из Рима, сопровождаемый турмой[19] и тремя контуберниями[20] пехотинцев, подходил к Тиберии. Неблизкий трехмесячный путь посуху всех изрядно утомил, и лошади, предчувствуя долгий отдых и сытную кормежку, весело ржали. Впору было ржать от радости и уставшим от жары легионерам — последний водопой был еще утром.

Саломея, дочь состоятельного гражданина Рима, уважаемого Боэта, после смерти отца переезжала к своей матери Иродиаде в Тиберию[21]. Переезжала по принуждению и бесцельно. Император Тиверий, помня заслуги богатого отца красавицы перед Римом, дал целое войско для охраны девушки и отправил ее подальше, к матери, опасаясь, что его племянник женится на «этой идумейке, такой же распутной, как и ее мать».

И вот теперь скрепя сердце после расставания со своим первым возлюбленным, пережив ужас первого в своей жизни дальнего перехода, опустошенная Саломея без интереса созерцала странные постройки нового для нее города.

Тиберию построил дядюшка матери, он же и ее муж — правитель Галилеи Ирод Антипа. А первый муж Иродиады Боэт, отец Саломеи, был братом Антипы и, соответственно, тоже ее дядей. Внучка Ирода Великого, дочка Аристобула, Иродиада жила согласно идумейским устоям того времени — кого идумейская женщина любит, с тем и живет, причем братья были совершенно не против этого.

Мало того, между этими двумя браками у Иродиады случился еще один — с Филиппом Вторым. Филипп же, в свою очередь, был младшим братом Боэта и Антипы. В общем, любви на веку сорокапятилетней Иродиады было достаточно. Но теперь она жила с Антипой и была уважаема всем неиудейским населением Тиберии.

Все эти родственные связи весьма сложны и запутанны, поэтому молодая идумейка Саломея особенно над ними не задумывалась, а знала только одно — кого идумейская женщина любит, с тем и живет. К сожалению, в родном Риме жизнь для нее не сложилась.

— Саломея, доченька! — Сорокапятилетняя сухопарая женщина быстро сбежала с высоких ступенек дворца Ирода Антипы к старой колесничной повозке и растворилась в объятиях девушки.

Двадцатипятилетняя красавица-дочь была так похожа на Иродиаду, что Антипа, вышедший к падчерице, онемел от восхищения. К тому же она была еще и молода. Девушка скромно опустила глаза, представившись правителю. Антипа перевел взгляд на Иродиаду:

— Завидую своему брату, даже усопшему. У него такая красивая дочь…

— Надеюсь, она будет жить с нами, во дворце? — надменно спросила Иродиада, взглянув из-под тонких ресниц на мужа.

— Даже не обсуждается, любовь моя, — взволнованно ответил Антипа. — Как пожелает. Она ведь идумейка…

Радостная встреча с матерью, с которой Саломея не виделась много лет, новые лица и роскошный дворец Антипы быстро сделали свое дело. От грусти и уныния вскоре не осталось и следа.

* * *

Лето выдалось небывало жарким даже для этих мест, и горячие источники Кинеретской долины, словно в насмешку над людьми, настолько обжигали, что и старики-завсегдатаи не решались греть свои больные кости в этом кипятке. Караванщики жаловались, что верблюды стали пить в два раза больше, а лошади вообще отказывались идти. И только смирные маленькие ослики, моргая большими ресницами, покорно вкалывали и за тех, и за других, и за третьих.

Уже пятнадцать лет минуло, как один из пяти отпрысков царя иудейского Ирода Великого, правитель Галилеи и Пиреи Ирод Антипа выстроил город во славу великого императора Тиберия. Выстроил как форпост Галилеи, чтобы защищать скотоводов, рыбаков и земледельцев от набегов диких племен, как перевалбазу для многочисленных торговых караванов, идущих из Византии в Иерусалим. Город процветал, слава о нем разнеслась по всей округе.

Здесь Антипа жил и с упоением правил своим народом.

Все, от жителей саманных хижин на окраине Тиберии до обитателей инсул в центре города, преклонялись перед своим властителем и считали его едва ли не полубогом. Во всяком случае, вассалы Антипы ежедневно докладывали об этом на часах восхваления. Однако народ всегда чем-то недоволен, и мудрый Антипа понимал это, пропуская хвалебные оды придворных льстецов мимо ушей.

На высокой горе с крутыми склонами, которую потом назовут в честь внучки Антипы горой Береники, стоял великолепный дворец Иродов, из серого камня, с величественной римской архитектурой и прекрасным садом, где на причудливых деревьях, свезенных со всего Средиземноморья, пели диковинные птицы.

И все же правитель прославился не только этим дворцом. Он, на удивление галилеянам, построил Римский театр на шесть тысяч мест, куда по большим празднествам стекалась вся галилейская знать. Завсегдатаями зрелищ — спектаклей и казней — были и братья Антипы, Агриппа, Филипп Второй, Аристобул.

В один из дней в начале осени с караваном невиданных громадных двугорбых верблюдов сюда, в Тиберию, прибыли удивительные артисты из-за моря. Бледные желтые лица с узкими, как щелочки, глазами и хитрые улыбки, демонстрирующие кривые зубы, не внушали особого доверия, и все же Ирод Антипа принял иноземцев у себя во дворце и разрешил им выступить в своем театре, при этом щедро заплатив странным гостям.

— Panem et circenses[22], — шепнула правителю на ушко вездесущая возлюбленная Иродиада, что, конечно, повлияло на благополучный исход сделки.

И вот сотни гостей и тысячи благодарных жителей Тиберии заполнили Римский театр до отказа. Еще бы! Ведь для них этот праздник был бесплатным. Чего не сделаешь ради довольства подданных!

— Слава великому императору Тиберию! — вскричал глашатай.

С этого возгласа начиналось любое зрелище в Галилее.

— Слава благодетелю Ироду Антипе! — истово откликнулась толпа.

— Слава! Слава! Слава! — эхом отозвались ближайшие горы.

— Ты у меня самая мудрая и красивая, — проворковал Антипа Иродиаде.

— Ой! В первый раз слышу! — с иронией, но без издевки отозвалась та.

Она, конечно, не в первый раз слышала эти слова от мужа, и нередко ее мудрые советы помогали ему принимать очень важные решения. Тем более сейчас, когда по городу поползли неприятные слухи о том, что горожане кое-где стали проявлять недовольство своим правителем.

Много ли нужно, чтобы народ возмутился? У гончара проблемы с хозяином, а виноват правитель. Караванщик обманул погонщиков, а виноваты те, кто живет во дворце. Работать не желают, а монет хотят получать больше. Так думал Ирод Антипа, глядя из своей ложи на головы беспечных горожан.

По левую руку от него, еще дальше Иродиады, но чуть ниже по уровню, восседали братья Антипы, приехавшие в Тиберию, кто с женами, кто с любовницами. Все были в сборе. А рядом с матерью сидела Саломея, точная копия Иродиады, только более молодая и прекрасная. Конечно, Римский театр Тиберии, пусть и немаленький, но все же не Колизей, однако сегодня девушка чувствовала себя как дома. Атмосфера праздника, яркие эмоции, восторг публики… И опять она — в ложе для сильных мира сего, и снова там, внизу, на сцене — действо, и вновь… Эти похотливые взгляды самцов, брошенные на нее как бы невзначай, украдкой. Да, гордая осанка, умопомрачительная шея, маленькие изящные ушки, открытые нездешней модной прической, блеск глаз Саломеи… Присутствующие мужчины прямо-таки пожирали ее глазами. Каждый мечтал отхватить свой ломтик пирога хотя бы взглядом.

«Старая верблюжатина! — с насмешкой думала юная красавица. — Уже и зубов нет, а все туда же!» И правда, все приближенные Антипы, вплоть до братьев, имели положение, заслуги, а их возраст, сорок-пятьдесят лет, казался Саломее стариковским. Нет, она отнюдь не брезговала, просто ей хотелось кого-то помоложе и в ее статусе.

Тем временем на сцене продолжалось действо. Там расхаживали странные люди в широких одеждах, на них были изображены диковинные звери и надписи огромными золотистыми буквами, которые никто не мог прочесть. Артисты с непомерно узкими глазами и лицами, выкрашенными в пугающий белый цвет, языком жестов под странную музыку демонстрировали зрителям свой природный дар лицедейства. Что они хотели этим сказать?

Поднимись над миром и посмотри…

В лучах восходящего солнца,

В горном ручье, воздающем хвалу богам,

Родился ты, как и твой отец, как и твой дед…

Саломея вдруг почувствовала на себе взгляд, который пронзил ее, будто копьем, сверху вниз, и повернула голову туда, откуда он мог исходить. На нее смотрел молодой мужчина, и глаза его не могли лгать. Или могли, но только не сегодня. Филиппу Второму, брату Антипы, тетрарху Итуреи, Батанеи, Трахонитской области и Аврана, самому молодому из сыновей Ирода Великого, было всего двадцать пять лет. Его молодость, красота и сила влекли… куда? Спросите у молодой женщины, куда ее несет, когда она теряет голову…

Тем временем азиатские мимы на сцене продолжали свой безмолвный рассказ под волшебную музыку.

…Но ты полюбил свою племянницу! Горе тебе!

Ведь она — плоть от плоти, кровь от крови твоей!

Или ты сошел с ума, старый сластолюбец?

Или нет для тебя ни Бога, ни Диавола?

Или ты собака, не знающая роду и племени?

Как удивительно, но язык полного безмолвия — жесты — был понятен всем, кто присутствовал на трибунах. Каждое движение, будто слово, оголяло нерв народа. На трибунах недовольно заворчали, будто соглашаясь с увиденным, поняв каждое «слово» удивительных артистов из-за моря. Увлеченные спектаклем, сидевшие в царской ложе не заметили, как Саломея и Филипп, обменявшись взглядами, удалились. Никто не заметил, кроме Иродиады…

Но дракон настигнет тебя.

Он будет карать твою плоть!

Он будет пить твою кровь!

Кровь губителя человеческого начала.

И разверзнутся небеса, и грянет гром, и ударит молния.

Так будут покараны все, кто позарится

На свою дочь и сына, на мать и отца, на брата и сестру.

Горе! Горе кровь смешивающим,

Ибо лишатся они и крови, и самой жизни!

Ирод Антипа побагровел, играя желваками. Народное недовольство оказалось правдой. Все знали, что он женат на собственной племяннице. И весь этот шум внизу, и косые взгляды в сторону царской ложи для привилегированных ничего хорошего не сулили. Этих актеров надо немедленно схватить и казнить!

— За что? — спросила Иродиада мужа.

Антипа и не заметил, как проговорил последние слова вслух.

— Ну… Они слишком много знают и говорят об этом, — замялся правитель.

— Но они ни слова не сказали! — засмеялась Иродиада. — К тому же они иноземцы. Чего ты от них хочешь?

Антипа успокоился так же быстро, как и завелся. Действительно, что это с ним? Откуда иноземцам известно, кто кому муж или жена? Они и языка-то почти не знают. Если бы один из его рабов не знал персидский язык, они бы и о выступлении не договорились. И народ не возмущается, а радуется такому зрелищу, благодарит своего повелителя, а значит, будет работать в два, а то и в три раза усерднее.

Сын Ирода Великого понял, что все это только его страхи, которые сидят где-то в глубине его души, и избавиться от них поможет лишь любовь.

Он сальными глазами посмотрел на супругу.

— Пойдем во дворец, милая, — с намеком обратился Антипа к жене.

— Слава благодетелю Ироду Антипе! — воскликнул кто-то из служащих дворца.

— Слава! — дружно ответили зрители амфитеатра.

— У нас много дел во славу Галилеи, — продолжил Антипа, глядя на жену.

— О да! — засмеялась Иродиада. — Просто тьма.

2

Глубокой ночью даже внезапный лай собак пронзает громом, а резкий треск цикад наполняет тревогой. Хуже всего страх, что тебя заметят: каждый шаг в тонкой сандалии кажется гулким ударом железного сапога, а собственное дыхание… Такое впечатление, что его слышат за каждым крохотным окошком утлых строений на окраине поселения.

Не радует теплая летняя ночь и яркие неизвестные звезды на черном, как омут, небосклоне. Хочется одного — стать невидимкой. Но так не бывает.

По узким улочкам городка шли двое — мужчина и женщина. Не желая раскрывать себя, оба оделись в длинные серые плащи без подбоя. И правильно: ночью все кошки серы. Мужчина был закутан в клетчатую куфию, женщина скрывала лицо под длинным шелковым платком. Она едва достигала своему спутнику до плеча и могла спокойно спрятаться за его крепкой фигурой, чем и не преминула воспользоваться.

Вот мужчина резко остановился у очередного выхода на большую улицу, и девушка уткнулась носом в его широкую спину. Он обхватил ее рукой и прижал к спине, словно боялся, что она сейчас выпрыгнет и побежит впереди него.

— Никто не должен знать, что мы здесь были, — шепотом произнес Филипп, словно не говорил Саломее об этом ни разу. — Учитель пока не хочет раскрывать себя.

Выждав еще какое-то время, переодетый простым торговцем царь Итуреи, Батанеи и Аврана наконец двинулся вперед, и молодая идумейка засеменила за ним. Они были вместе уже почти месяц, и Саломея все больше привязывалась к этому человеку. Высокий, молодой, красивый, умный, сильный, да еще и состоятельный — что еще надо женщине для любви? Он был так не похож на своего брата Антипу. Похотливый старик с морщинистым лбом и красной гусиной шеей несколько раз пытался приставать к Саломее и возле фонтана в дворцовом саду, и у купальни, и даже стучался в спальню, когда его жена Иродиада спала. Саломея всякий раз успешно избегала домогательств.

Теперь же, когда строптивая идумейка влюбилась в Филиппа, у его старшего брата пропало желание соблазнять падчерицу. Идумейская женщина живет с тем, кого любит. Единственное, чего не понимала Саломея, — как ее мать могла предпочесть такому молодому красавцу, как Филипп, этого старого козла Антипу?

— Стоять!

Резкий окрик оглушил ночных странников. В одном из темных переулков Филипп и Саломея буквально налетели на ночной патруль римлян.

Как ни старался Филипп провести любимую по ночному городу, все же потерял бдительность, и их обнаружили.

— Кто такие и куда идем? — громко спросил командир патруля, полноватый мужчина лет сорока с густой рыжей бородой и глазами навыкате.

Выражение его лица не сулило ничего хорошего. Любой, кто ходит глубокой ночью по городу, будь то мужчина или женщина, — это враг, который что-то замышляет против правителя, общественного строя и императора Тиберия.

— Не кричи, воин. Народ разбудишь, — только и ответил раздосадованный Филипп.

— Ты еще будешь раскрывать рот, простолюдин? — побагровел римлянин.

— Не спеши делать выводы, солдат, — спокойно ответил брат правителя.

Раскрывать себя ему не хотелось, и он не знал, как действовать дальше.

— Фи… — попыталась обратиться к возлюбленному Саломея, но он вовремя чуть сильнее сдавил руку девушки: дескать, стой и молчи.

— Арестовать! — не понижая тона, приказал рыжебородый, и два воина бросились к мужчине и женщине.

Филипп спрятал Саломею за спиной и сделал шаг навстречу легионерам.

Двое римлян уже были готовы схватить его за руки, как вдруг он сделал резкое движение вперед всем корпусом и, подняв руки, ударил нападавших по кадыкам. Оба солдата упали, лишившись чувств. Все произошло настолько быстро, что их командир даже не успел опомниться, когда мощный молодой мужчина подскочил к нему, подмял под себя и сел на грудь.

— Я же сказал, не кричи, воин, — спокойно повторил Филипп.

— Стража, ко мне! — от испуга заорал рыжебородый, круглыми глазами глядя на лицо мужчины в клетчатой куфии.

И в ответ на зов римлянина послышался топот множества ног. И вот уже в узком проходе двора собралось с десяток воинов в боевой амуниции.

Испуганная Саломея упала ничком, а Филиппа схватили за руки четверо и прижали к каменной стенке какого-то дома. Один из легионеров приставил копье прямо к сердцу Филиппа.

— Нет! Нет! Не-е-е-т! — взвизгнула Саломея, от ужаса забыв другие слова.

— Сорвите с него маску, — послышался спокойный голос за спиной у легионеров. Это был трибун Сириус, второе лицо после римского легата в этой области. О его жестокости знали далеко за пределами Иудеи.

Рыжебородый начальник патруля кинулся исполнять приказание.

— О боги!

Возглас удивления вырвался у всех римлян одновременно. Перед ними стоял, спокойно глядя на них, сын Ирода Великого, правитель и брат правителя Ирода Антипы. Все, кто прижимал Филиппа к стенке, в ужасе отшатнулись и согнулись в глубоком поклоне. И только трибун Сириус стоял пораженный, даже забыв, что следует поклониться.

— Откуда вы здесь, повелитель? В поздний час и без охраны…

— Ты же знаешь, Сириус, я могу обойтись и без охраны, — с иронией ответил Филипп, глядя на тех двух римлян, что первыми напали на него. Они только начали приходить в себя.

— Но… мы могли вас убить! — озадаченно произнес Сириус.

— Не убили бы, если б я сам этого не захотел. Или ты забыл, как поступают императоры? Поданный может убить повелителя, когда тот прикажет ему.

— О нет, повелитель. Не забыл, — ответил Сириус, потупив взор. — Мы просто ловим всех, кто ищет встречи с проклятыми христианами и их вождем Иоанном, которого они называют Крестителем, и… Мы несем службу…

— А мы проверяем, как вы несете службу! — нашелся Филипп. — Это секретный приказ моего брата, императора Ирода Антипы. Надеюсь, ты понимаешь, что наша миссия не подлежит разглашению?

— Конечно-конечно, — пробормотал Сириус.

— Я всегда знал, что ты умен, — снисходительно похвалил римлянина молодой правитель, и Саломея, поняв, что больше им ничего не грозит, бросилась к будущему мужу на грудь.

— Пойдем, милая, — обратился к девушке Филипп, погладив ее по голове.

— Может быть, дать вам охрану? — предложил Сириус.

— Эту? — с насмешкой спросил Филипп, кивнув на патруль, имевший жалкий вид. Двое римлян все еще не могли прийти в себя после удара. — Занимайтесь своим делом, — спокойно сказал Филипп и, ведя Саломею за руку, скрылся в соседнем переулке.

* * *

Это было как в сказке, которую в детстве рассказывала старуха-рабыня Руфа. «…И явился человек в шкуре верблюда, и люди слушали его, не в силах заткнуть уши. Но речь его была праведной и чистой, как воды горной реки, а глаза его были яснее звезд, а сердце его было жарче солнца…»

Странник неопределенного возраста в тунике из верблюжьей шерсти, подпоясанной кожаным ремнем, стоял посреди старого хлева на южной окраине Тиберии и вещал:

— Порожденья ехиднины, кто внушил вам бежать от будущего гнева?

Человек, пришедший из пустыни, постился самым удивительным, неподвластным здравому рассудку образом: всю свою молодость он питался только медом диких пчел и акридами.

Лицо его было овеяно горячими ветрами бескрайних просторов. Спутанные волосы порыжели от солнца, а веки воспалились от песчинок, то и дело попадавших в глаза. Но была в нем особая сила — дар убеждения, или дар внушения, или какая-то магия свыше, и все, кто внимал его речам, — ремесленники или скотоводы, торговцы или нищие, праздные или занятые, — молчали, пораженные, углубившись в свои мысли. Каждый задавал самому себе те вопросы, которые ему были ближе. Гончар — сколько лет мне еще работать, пока не умру? Погонщик верблюдов — почему этот скиталец еще не погиб в пустыне? Продавец с базара — скольких же я обманул в своей жизни? Нищий — разве может измениться жизнь, если ты родился бедным?

Даже Филипп, сын Ирода Великого, бывший на проповеди инкогнито, жадно ловил каждое слово Иоанна Крестителя, и все его сознание вопреки воле могучего предка было подчинено этому бродяге из пустыни. Да, тетрарх Итуреи и Батанеи считал его своим учителем. Это была уже не первая проповедь Йоханана бен Зехарья, человека, совершающего ритуальное очищение водой, и Филипп втайне от всех уже был крещен водами Генисаретского озера в прошлый приход Крестителя. Сегодня молодой правитель привел к учителю свою возлюбленную.

Саломея же думала о своем. О чем именно, было известно ей одной. Ее тоже очаровал этот «старец» (знала бы она, что ему всего тридцать два года!), и его слова заставили девушку посмотреть на мир другими глазами. Мир, погрязший во лжи и пороке, не может быть праведным. Но кто знает точно, каким он должен быть?

Однако все ее хрупкие размышления о несовершенстве мироздания разбились, как чаша из тонкого стекла, как только разговор зашел о ее матери.

— Грех прелюбодеяния среди нас, братья! Царь Антипа, старый греховодник, взял на содержание свою племянницу. Разве это угодно Господу нашему, братья? Разве мы не помним, что стало с Содомом и Гоморрой, где процветал разврат?

Три десятка прихожан недовольно загалдели, одобряя возмущение Иоанна.

— Разве мы псы, которым все равно, кто брат их, а кто сестра? Не могут иудеи жить как нелюди, ибо это жизнь во грехе, за который любого из нас постигнет кара небесная.

— То есть ты противопоставляешь выбор женщины выбору мужчины? — вдруг нарушила монолог Крестителя Саломея. — Я не могу жить с тем, кого люблю?

Это было так неожиданно, что Филиппа бросило в дрожь.

— Ты что, с ума сошла? — прошипел он. — Молчи!

— Н-е-ет! Это ты подожди. — Саломея выдернула свою маленькую ручку из руки Филиппа. — Ты тоже так считаешь?

Прихожане, а с ними и проповедник Иоанн, онемели от неожиданности; Саломея же сердилась все больше.

— Ты тоже так считаешь? — повторила она свой вопрос Филиппу. — Я твоя рабыня?

— Да нет. Что ты, любовь моя! — сдавленно произнес тот.

— Значит, мужчина может любить кого угодно, а женщина — нет? Ответь мне, проповедник, которого все называют учителем!

— Кто ее сюда пустил? Откуда она взялась? Кто ее привел? — послышались изумленные возгласы среди учеников проповедника.

— Ага! Не нравлюсь? — торжествующе выкрикнула Саломея. — Вам нравится, только когда вас слушают и хлопают глазами? Но я пришла не к вам, а к Богу! Услышать через проповедь глас Его, почувствовать силу Его, обрести дух Его! Но вы же мужчины! И считаете, что первый и безупречный — мужчина! Абрам родил Исаака, Исаак родил Иакова… Так? А что при этом делала женщина? Была рабыней? Кого может воспитать мать, которая находится на положении рабыни? Мальчика с рабской душой? Народ, у которого женщины содержатся на положении рабынь, обречен быть завоеванным тем народом, у которого женщины свободны и воспитывают непокорных мужчин. Что я неправильно сказала? Ответь мне, пророк!

— Кто ты? — пересохшими губами спросил Иоанн.

Это были его первые слова после выступления Саломеи.

— Я та, кто живет с тем мужчиной, которого любит! Так велит закон идумеев! Так живет моя мать! Так жила моя бабка! И ни отец мой, ни дед не стыдились этого… хоть и не ели кузнечиков, как ты!

Шум нарастал. Филипп обхватил голову руками:

— Что ты наделала, Саломея? Что ты наделала?

Внезапно сквозняк сорвал с лица девушки шелковый платок, и ее узнал один из присутствующих.

— Я видел ее в театре в ложе рядом с царем!

— Она безбожница! Она предаст нас! — послышались крики отовсюду.

— Надо забросать ее камнями, — предложил тот, кто узнал Саломею.

— Только попробуй! — вдруг взорвался Филипп и выпрямился во весь свой гигантский рост, сняв куфию и приготовившись к драке.

— Это правитель Филипп, сын Ирода Антипы! — испуганно воскликнул кто-то.

Напряжение нарастало, как вдруг послышался вопль дозорного:

— Римляне! Они идут сюда!..

Поднялась суматоха, люди кинулись из хлева куда глаза глядят, толкая и давя друг друга. Иоанн исчез, будто испарился, а Филипп подскочил к саманной стене хлева и, растолкав овец, что было силы ударил ногой в стену. Потом еще и еще. Меньше чем через минуту в саманной стене образовалась достаточно широкая дыра.

— Бежим! — скомандовал Филипп и протянул Саломее руку.

Девушка рассмеялась, будто это была веселая игра, и ринулась в проем вслед за будущим мужем. Они лихо перебрались через саманный забор и огляделись. Ни справа, ни слева римлян не оказалось.

— Кажется, повезло, — выдохнул Филипп, подхватил Саломею на руки и шмыгнул в ближайший темный переулок.

* * *

— Он стал легендой еще до того, как родился. О нем ходили слухи по всей Иорданской долине и за ее пределами. Говорили, что он родился у престарелых родителей, и его отец, не веря в то, что у его жены может появиться сын, был наказан Богом и онемел до самого рождения отпрыска.

Они опять шли по темным улицам Тиберии, но уже обратно. Где-то вдалеке слышались крики римлян и избиваемых ими несчастных прихожан, не успевших удрать из укромного двора на окраине города.

Филипп тем временем продолжал рассказывать Саломее:

— Даже имя своего единственного наследника — Иоанн — старец Захария написал на дощечке потому, что был нем.

— Врут, конечно, — шепотом ответила Саломея.

Филипп же с легкой обидой в голосе продолжал шептать:

— Я тебя когда-нибудь обманывал? Слушай, что я говорю…

Саломея только фыркнула в ответ. Конечно, это выглядело смешно. Он ее когда-нибудь обманывал? Да полтора месяца назад они и знать не знали друг друга! Получается, Филипп «никогда не обманывал» Саломею целый месяц. Она посмотрела в глаза своему мужчине. Нет, эти глаза не могли лгать. «А может, он все-таки прав? Иоанн Креститель, учитель и все такое…» — подумала девушка.

— Когда-то он пришел возвестить миру о том, что вскоре явится тот, кто понесет все грехи людские в рай, и очистится мир, и спасется…

— И что? Явился? — опять с иронией в голосе спросила пытливая идумейка.

— Не знаю. Но сам Иоанн — пророк, его ищут по всей Иудее и окрестностям.

— Дай угадаю! Он наодалживал денег? — язвительно спросила Саломея.

— Не кощунствуй, — отрезал Филипп. — Наш род в неоплатном долгу перед этим народом. Мы должны искупить этот грех. Мой отец истребил всех детей, которые были не выше оси телеги.

— Всех, да не всех, — загадочно ответила Саломея, и ее глаза блеснули каким-то диковинным светом…

3

Антипа стоял в Иерусалимском храме с низко опущенной головой. Он сам не помнил, как оказался здесь, за тысячу стадий от своего дворца. Иногда душа требовала уединения, даже такая черная, как у него. Антипа, конечно, знал, что он не подарок и в жестокости не уступил бы и своему отцу. И сейчас он, глядя исподлобья, искал первосвященника. Антипа жаждал исповеди, но старый плут Иосиф Каиафа, который помнил молодым еще его отца, все не появлялся. Раввинов в Иерусалиме было немало, но негоже этим проходимцам из синедриона знать, что на душе у правителя.

— Старый прохиндей решил, что я его буду долго ждать? — недовольно проворчал Антипа и тут же, вздохнув, добавил: — Буду, куда я денусь.

Нелегко нести чашу греха, особенно когда этот грех не твой. Хотя Антипа знал, что будь он на месте отца, Ирода Великого, поступал бы так же, а может быть, и еще хуже. Только страх может удержать народ от смуты.

— Где родившийся царь Иудейский? — послышался надтреснутый старческий голос откуда-то сверху, и Антипа резко посмотрел под своды зала, отчего кровь ударила в голову и перед глазами полетели черные мухи.

— Ибо мы видели свет Его звезды на Востоке, — продолжил другой голос откуда-то из глубины храма, отчего Антипа содрогнулся. Слова эти были до боли знакомы.

— И пришли поклониться Ему, — закончил фразу третий голос.

— Кто смеет?! — закричал, сверкнув глазами, царь и бросился на голос, сжимая в руке резной жезл палисандрового дерева, с которым не расставался.

Голос его провалился в пустоту, будто он находился в каменном мешке, а не в огромном дворцовом зале. Антипа на ватных ногах пробрался к месту, где стоял трон. Пугающая тишина была настолько неестественной, что волосы встали дыбом.

Безмолвие разорвал детский плач, отражаясь громким эхом от невидимых стен храма.

— Каиафа, в чем дело? Откуда здесь дети? — не выдержал Антипа.

Вероятно, это была чья-то дерзкая шутка. Кто смеет шутить с правителем? Антипа был в смятении, через которое проступал дикий ужас. Что его так пугало? Может быть, то, что он находился один в пустой зале ночью. Или не ночью? Это не ночь — светлый день, но почему так темно?

Вдруг откуда-то из-под трона на четвереньках выполз маленький голый мальчик.

— Каиафа! — еще раз позвал первосвященника Антипа. — Каиафа…

Но никто не откликнулся, а мальчик подполз ближе и сел, закусив маленькую пухлую ручку беззубым ртом и глядя на Ирода Младшего.

Что испугало Антипу в этом младенце? Что? О, ужас! Мальчик смотрел на правителя совершенно осознанным взглядом, будто умел думать и рассуждать, как взрослый. И еще одно! Антипа поймал себя на мысли, что он уже видел этот взгляд, знает его, чувствует его…

— Каиафа? — вдруг осенило Антипу. — Каиафа, это ты? Господи! Я схожу с ума?

Вдруг младенец, которому было от роду не более полугода, встал на ножки.

— Г-у-у-у!

По возгласу этого мальчика, как по команде, что-то зашевелилось за спиной у правителя. Антипа, боясь увидеть что-то чудовищное, все же пересилил себя и медленно оглянулся. Из дальнего конца зала к нему на четвереньках полз еще один младенец, а за ним еще один и еще. А после из темных углов зала стали выходить дети — совсем маленькие и чуть побольше, ползком и почти бегом. Их было много, всех не сосчитать. Царь почувствовал, что вот-вот упадет. Ком в горле мешал вскрикнуть. Он опять развернулся к трону. Там стоял все тот же первый малыш и смотрел на него… сквозь колесо телеги. В голове вспыхнуло: «Не выше колеса, не забудь!»

Антипа с воплем кинулся к выходу, перепрыгивая через ползущих, идущих и бегущих детей.

Не помня, как выбрался из храма, правитель набрал полные легкие воздуха. Небо над Храмовой горой затянули серые тучи. Иерусалим был словно в дымке от пожарища. Жуткий смрад заполнил легкие властителя… «За что?» — пронеслось в сознании задыхающегося Антипы.

Но что это? От лестницы и дальше в гору, ко входу в храм, все было усеяно детьми — живыми, веселящимися детьми до двух лет. Они так уверенно двигались сюда, будто на земле больше не осталось взрослых и надеяться следовало только на самих себя. Насмерть перепуганный правитель рванулся в противоположную сторону. Куда? Не важно! Лишь бы не видеть всего этого. Обрыв. Царь не удержался и рухнул вниз, в пропасть, в черную беспощадную пасть бездны…

— А-а-а! — вырвалось из груди.

— Милый, милый! Что с тобой? — Иродиада сидела рядом с ложем Ирода Антипы, положив ладонь ему на грудь.

— Они… опять они, — простонал избавившийся от своего кошмара властитель.

— Младенцы? — сочувственно спросила женщина.

Антипа только кивнул и отхлебнул легкого вина из чаши, стоявшей рядом.

— Грехи наши тяжкие…

* * *

Вода в купели была прозрачной, но не холодной, а именно такой, чтобы найти спасение от жаркого солнечного дня. Здесь, во дворце, под кронами ливанских кедров, под щебетание птиц и легкое дуновение ветерка можно было рассуждать о судьбах Галилеи, Иудеи и всего мира в целом.

Чуть в стороне по стене, сложенной из горного камня, струился пятиметровый искусственный водопад, и звук журчащей воды успокаивал после напряженного дня.

А где-то за стеной четверо крепких рабов крутили громадное колесо, обеспечивающее бесперебойную подачу воды в бассейн Ирода Антипы.

Надо сказать, при постройке дворца мастера, заказанные царем в Риме, потрудились на славу. Вода по хитрой системе доставлялась во дворец прямо из горной реки — чистая и невероятно вкусная. Попав в резервуар, она долго не застаивалась и не покрывалась зеленью, а циркулировала по всем системам дворца и в конце концов сливалась в канализацию. Кроме того, поднимаясь снизу вверх с помощью все того же колеса, вода успевала нагреться до нужной температуры и попадала в бассейн приемлемой для купания. За этим следил специальный человек.

Наконец-то пришло умиротворение после всех ночных кошмаров, и сердце успокоилось, и не ныли виски, и снова хотелось жить. Можно было обстоятельно и вдумчиво поговорить о наболевшем.

— Он сумасшедший, этот Креститель, — лениво улыбался Антипа.

— С чего бы это народу Галилеи слушать сумасшедшего? — не понимала мужа Иродиада, которая плавно раскачивалась, лежа на воде. Ее нагое тело ничуть не потеряло своей привлекательности с возрастом. — Если он поднимает смуту, значит, его слова далеко не бред, — продолжала царица. — К тому же он меня оскорбил.

— Послушай меня, дорогая, — серьезно сказал Антипа. — Иоанн — один из двух, кто выжил в той страшной резне младенцев, которую устроил мой отец тридцать лет назад. Эти двое младенцев выжили потому, что их матери — кстати, двоюродные сестры — спасли их. Одного мать увезла то ли в Египет, то ли в Сирию, а другого спрятала в пустыне.

— То есть как это — спрятала в пустыне? — недоверчиво усмехнулась Иродиада.

— Вот так! Он вырос в пустыне.

— Воистину рехнуться можно!

— Ну а я о чем тебе говорю? Говорят, что мать с детства приучала его питаться саранчой, чтобы он не умер от голода.

— Какой ужас! — поразилась Иродиада и нырнула в бассейн с головой.

— Да, и вот представь себе, — продолжал убеждать вынырнувшую и отфыркавшуюся от воды жену Антипа. — Мальчик, воспитанный полоумной мамашей, уверен в своей исключительности, в своем особом предназначении. В свои тридцать лет он девственник. Вот он на этой почве и сошел с ума. Поэтому и обвиняет тебя в том, что ты женщина.

— Да уж, у властей нет других проблем в государстве, только похоть. Или как это? Пре… пре…

— Прелюбодеяние, — весело подсказал муж.

Антипа и Иродиада расхохотались.

— Действительно, он спятил, — продолжая смеяться, выдохнула Иродиада и опять легла на воду. — Тогда стоит ли обращать на него внимание? Мало ли в Иудее умалишенных?

— Все это было бы просто, — печально произнес Антипа, — если бы не его ученики и последователи.

— Ах, у него и ученики есть? — спросила царица. — Ты шутишь?

— Нет, дорогая, я более чем серьезен. Они считают Иоанна не просто пророком, а Мессией, который пришел, исполнив древние пророчества. И больше они не признают никого. Они называют себя мандеями[23]. А сейчас приготовься, скажу о главном.

Антипа замялся, словно не решаясь продолжить. Повисла пауза. Он сглотнул ком в горле, а Иродиада, предчувствуя что-то нехорошее, стала серьезной и пристально посмотрела на мужа.

Ирод Антипа подплыл к краю бассейна. Здесь на каменном бортике стоял кувшин с молодым генисаретским вином прошлогоднего урожая.

— Тебе налить вина? — спросил он женщину, наполняя две бронзовые чаши, стоящие рядом.

— Ну, не тяни! — не выдержала Иродиада. — О чем ты мне хотел сказать?

Антипа протянул ей чашу с вином:

— Наша… ну, то есть твоя… ну, то есть наша… Саломея связалась с мандеями и ходит на проповеди этого самого Иоанна.

— Что? — переспросила женщина, уронив чашу в купель, и та сразу пошла ко дну.

— Мой брат Филипп уже давно ходит туда… и Саломея вместе с ним…

— Но откуда ты узнал? — не могла прийти в себя Иродиада.

— У меня везде есть свои люди.

— Моя дочь никогда не примет эту скверну. Ни за какие награды! Это ложь!

— Ох, если бы так, — грустно вздохнул властитель. — Мне рассказывали, как она внимательно слушала всю его назорейскую ересь…

«Если б так-так-так… Если б так-так-так!» — послышался чей-то голос неподалеку. Это заговорил в клетке короткохвостый серый жако, подаренный властителю заморским купцом.

«Так-так-так! Так-так-так!» — неслось из клетки.

— Убей его! — после долгой паузы вдруг сказала Иродиада.

— Кого? — перепросил муж. — Попугая?

— Казни Иоанна! Он оболгал меня! — со злостью вскрикнула царица.

Вот этого Антипа боялся больше всего. Помня, какое проклятие настигло его отца Ирода Великого (он умирал в муках за преступления против детей Иудеи), Антипа не хотел связываться с безумным проповедником.

— Так ты убьешь его? — требовательно повторила Иродиада.

— Иоанна казнить нельзя! Поднимется восстание!

— А оно и так поднимется! — разъярилась женщина. — Все происходит оттого, что мой бывший муж и твой брат Филипп дурно влияет на мою дочь и поддерживает Иоанна. За ним пойдут все его поданные, и тогда Иудее конец…

«Ах вот оно в чем дело!» Страшная мысль осенила Антипу. Он совсем не думал, что предатель был не просто рядом, а находился в кровном родстве с ним. Филипп хочет отобрать у него Галилею, Пирею и вообще все, присоединить к своим областям. «Лихо, братец. Очень лихо!» — кусал губы Антипа.

— Так ты казнишь Иоанна? — твердо повторила Иродиада.

Антипа долго молчал, глядя жене в глаза, затем решил, не посвящая ее в свои мысли, ответить по-своему.

— А ты поцелуешь меня? — игриво спросил он.

Иродиада не могла устоять перед мужчиной, которого любила. Что бы ни творилось вокруг, хоть крушение мира, хоть потоп, Антипа был рядом и возбуждал ее всем своим существом: взглядом, телом, дыханием. Голова закружилась, и Иродиада растворилась в объятиях мужа, как бы говоря: «Не требуй от меня многого, я всего лишь женщина…» Но что она задумала, было известно лишь ей одной.

4

Алхимик никогда не останется голодным.

Хочет какой-нибудь богатей стать еще богаче? Обращается к тому, кто ищет и находит золото во всем. А уж каким путем? Это непостижимо для простого смертного. Посредством рецептов, известных только ему одному: для несведущих — колдовством, для знающих — тетрасоматой, хранящейся в строгом секрете, алхимик побеждает пространство и время, открывает портал в мир без границ.

Истинному алхимику не нужны богатства. Ему важен сам процесс — найти золото там, где его нет, в морском песке и речном камне, в оловянной ложке и даже в смертоносной ртути.

Так жил аптекарь Васыляка, пришедший откуда-то из дремучих краев — странной заморской земли по имени Скифия. Неграмотное сословие Тиберии считало его сумасшедшим, но за снадобьями от всякой хвори, презрев все суеверия, обращалось именно к нему. Мало кто знал, что черноволосый аптекарь мог сделать состояние из воздуха. По вечерам хитрый Васыляка закрывал свою лавку в одном из центральных кварталов города и переходил в маленькую лабораторию, в которую никого никогда не пускал и где проводил свои очень полезные химические и зоологические опыты. То была милая его сердцу комнатушка с несколькими плетеными шкафчиками и каменным столиком посредине.

Здесь имелось все, что нужно для работы: набор лезвий египетских мастеров для обрезания, медные иглы и пилочки, щипцы, подаренные знакомым эскулапом из Рима, а также молоточки, зубила для трепанаций и еще многое-многое другое…

Спустя много лет церковь объявит такую деятельность ересью, а мастеров древней медицины — колдунами, будет сжигать их на костре.

Сегодня у алхимика-аптекаря было одно очень неотложное дело. Он утром поймал крысу в погребе и хотел изучить, как влияет ртуть на живой организм. Но для начала ей нужно было перерезать голосовые связки, чтобы писком не привлекала внимания соседей.

— Так. А где у нас голосовые связки? — спросил вслух Васыляка, надевая кольчужную рукавицу и открывая клетку с зубастой пленницей.

Да, он любил разговаривать с самим собой. А скорее привык, потому что ни семьи, ни детей у него не было. Были только химия, зоология и анатомия, иногда и препарирование, которые лишь много веков спустя станут науками. А пока…

— Где у нас голосовые связки? — еще раз спросил Васыляка, вытаскивая за загривок несчастного грызуна. Крыса крутила голым хвостом, бессильно кусала руку в железной перчатке и пыталась отбиваться всеми четырьмя лапками…

Васыляка достал тонкий, остро заточенный ножичек, внимательно глядя на зверька.

В тот же момент раздался громкий стук в дверь черного хода.

— Кого еще принесло? — недовольно проворчал алхимик и бережно положил крысу обратно в клетку, закрыл дверцу на крючок. — Извини, друг, не сложилось. Чуть попозже.

Он быстро прошел к черному ходу.

На пороге стояла женщина в сером хитоне. Лицо ее было закрыто платком.

— Что надо? — неприветливо спросил алхимик.

— В дом пусти! — последовал высокомерный ответ.

По ее тону аптекарь понял, что женщина эта — из привилегированного сословия и с ней лучше не шутить. Он молча отступил, позволяя гостье пройти.

Она сняла платок, и Васыляка опешил от удивления. Перед ним стояла Иродиада. Он не мог ее не узнать, ведь сделал ей уже два аборта. Однако это происходило в одной из тайных комнат дворца Ирода Антипы, и лекарь совсем не ожидал увидеть ее здесь.

— Повелительница? — изумленно протянул он.

— Тсс, — приложила палец к губам Иродиада, давая понять, что о ее визите не должен знать никто.

— Не бойтесь, повелительница. Здесь никто вас не услышит — говорите смело. Стены переложены верблюжьей шерстью, — хитро улыбнулся алхимик.

— Мне нужен яд! — без обиняков начала Иродиада. — Самый сильный.

Страшная догадка поразила Васыляку.

— Ему?

— Какая тебе разница, кому именно? — рассердилась Иродиада. — Я заплачу.

— Повелительница, вы же знаете, — надменно хмыкнул скиф, — я сам могу заплатить кому угодно.

— Хорошо, чего ты хочешь взамен? — решительно спросила царица.

— О боги, как вы прекрасны! — вдруг промямлил алхимик, окидывая сорокапятилетнюю красавицу сальным взглядом.

— Что-о-о? — обомлела от такой наглости Иродиада. — Только этого мне не хватало! Переспать с алхимиком…

— Можно и не переспать, — нагло ответил черноволосый чужеземец, — но тогда и яда не будет.

Иродиада посмотрела на лежак в углу и глубоко вздохнула…

— Ну вот, друг, все у нас хорошо! — Довольный алхимик опять держал подопытную крысу в тяжелой кольчужной рукавице и старательно искал, где же у нее голосовые связки.

Иродиада, получив желаемое, ушла четверть часа назад.

— Дело не в положении, друг, а в цене вопроса! — то ли самому себе, то ли своему подопытному объяснял Васыляка.

Он уже собрался сделать первый надрез, как его опять отвлек стук в дверь. Только в этот раз стучали так, что слышно было, наверное, и на той стороне улицы.

Кто-то молотил в дверь так, что, казалось, сорвет ее с петель, если ему не откроют.

— А это кто? — спросил алхимик крысу.

Он опять положил грызуна в клетку и побежал открывать.

У дверей стояли два огромных легионера.

— Собирайся!

— К-куда? — заикаясь, спросил испуганный хозяин жилища.

— Во дворец, к повелителю!

И сластолюбцу-алхимику почему-то подумалось, что это последний день в его жизни.

— Мне нужен яд! — сразу заявил Антипа, не здороваясь. — Самый сильный…

— Где-то я уже это сегодня слышал, — облегченно вздохнув, пробормотал себе под нос Васыляка.

— Что? — переспросил царь Галилеи.

— Я хотел спросить, для кого, о повелитель! — оправдываясь, выдавил из себя алхимик.

— Какая тебе разница, для кого? — разозлился Антипа. — Я заплачу.

— Я… не хочу, — испуганно ответил Васыляка, вспомнив, как час назад с ним расплачивалась жена Антипы.

— Что? — возмущенно поднял брови царь.

— Не надо платы, повелитель! Я сделаю все, что ты захочешь…

* * *

Иоанн проповедовал уже второй час. Озеро Кинерет или, как его еще называли, Галилейское море, ждало священного обряда водного крещения, но Креститель все не приступал. Сотни людей молча внимали речам пророка. Филипп и Саломея тоже были здесь. Девушка под влиянием любимого мужчины пожелала принять обряд крещения водой. Все размолвки и противоречия были забыты. Поразительное искусство Иоанна — убеждать слушателей — делало свое дело. С каждым его приходом из пустыни у него становилось все больше сторонников и почитателей. Для многих его появление становилось глотком свежего воздуха — они сразу забывали о повседневной рутине и, как им казалось, однообразии этого мира. Не нужно быть умнее и глупее своего пророка — ему нужно просто верить. И они верили.

Иоанн же вещал стоя. Пот лился градом с чела проповедника, резал ему глаза и стекал по всему телу, кусая под мышками и щекоча спину, но Креститель был неподвижен.

— У кого две одежды, тот отдай одну неимущему, и у кого есть пища, делай то же… Воины! Никого не обижайте, не клевещите и довольствуйтесь своим жалованьем. Мытари! Не требуйте более определенного вам! — неслось над Кинеретской долиной.

Эти поучения, как и многие другие, будут передаваться из уст в уста, из поколения в поколение. Много лет спустя евангелист Лука изложит их в своем писании, но тогда люди, впервые слышавшие проповедь, поражались силе слова, его величию…

— Стой! Ты куда? — Филипп перехватил мужчину, идущего с чашей воды, прямо у края поляны, где шла проповедь. Правитель Итуреи, Батанеи и Трахонитской области вместе со своими братьями по вере внимательно следил за безопасностью учителя.

Тщедушный иудей с большой железной чашей остановился, хлопая глазами.

— Это вода, — просто сказал он, — учителю.

Филипп с подозрением посмотрел на него. Чаша в руках мужчины задрожала. Правитель взял у него чашу из рук и приподнял на уровень подбородка, принюхиваясь.

— Это вода. Не веришь — попробуй. Но это вода для учителя, — почти с обидой произнес мужчина.

— Филипп, пусти его, — спокойно сказал Иоанн, — неминуемому быть. Не бойся!

Брат Ирода Антипы, а ныне брат мандеев, еще раз недоверчиво посмотрел на услужливого маленького человечка и молча освободил ему дорогу. Тот, покраснев, двинулся к Иоанну.

— Испей, отче. Устал, наверное?

Иоанн, чьи глаза засветились добром, улыбнулся:

— Благодарю тебя, брат мой… Крещу тебя Именем Господа.

С этими словами он окунул в поднесенную чашу свою кропильницу, сплетенную из конского волоса, и брызнул ею в лицо иудея. В ту же секунду подноситель с криком ужаса упал перед проповедником и закрыл лицо ладонями, яростно катаясь по пыльному грунту побережья. Толпа ахнула, Филипп рванулся к несостоявшемуся отравителю, но было поздно. Тщедушный мужчина раскинул руки и замер навсегда. На его лице застыла гримаса боли, пустой взгляд остекленел.

— Амен, — только и произнес Иоанн.

— Амен, — хором повторили столпившиеся мандеи.

5

Эх, нелегка судьба легионера. Ему бы в битву! Победить равного себе врага! Покрыть себя славой, пусть даже и пасть на поле брани, но остаться героем навеки в умах и сердцах потомков. Они будут прославлять Великий Рим и справедливого императора Тиберия, а вместе с ним и его легионеров, геройски погибших в сражениях. Ан нет! Послали во славу Рима привести какого-то несчастного ученого. А если окажет сопротивление — покалечить и притащить. Разве это работа для настоящего воина?

Трибун Сириус угрюмо плелся вслед за своими воинами, продолжая размышлять.

Стоило ли брать с собой две контубернии легионеров, чтобы справиться с одним доходягой-алхимиком?

Император Антипа действительно погорячился. С утра он бегал по дворцу с криками: «Я лично его уничтожу! Я вырву ему печень и заставлю самого ее сожрать!»

— Ну что ты так горячишься, милый? — успокаивала его Иродиада.

Антипа посмотрел ей в глаза:

— Почему в моих владениях происходит что-то без моего ведома? Кто посмел травить этого сумасшедшего Иоанна? Кто-о-о?

— Его ведь не отравили, правда? — наивно спросила жена.

— Его пытались отравить!

— Но кто? — продолжала удивляться Иродиада.

— А вот это мы сейчас узнаем, — злобно прошипел Антипа после паузы.

Внезапная мысль осенила его. Он еще раз пристально посмотрел на Иродиаду. Но недоумевающая женщина не могла вызвать и тени подозрения.

— Я боюсь за тебя, мой повелитель. Ты очень нервничаешь, — с тревогой сказала она. — Разве так можно? Надо беречь себя для империи и для меня.

Иродиада провела по щеке мужа своей прекрасной холеной ладонью. Царь, похоже, оттаял, поцеловал ее руку:

— Иди к себе, милая. Тут решаются дела государственной важности.

— Слушаюсь, мой повелитель, — официально ответила Иродиада и скрылась в боковой двери.

— Немедленно приведите мне этого алхимика-аптекаря, что живет за водогоном! Марш! — скомандовал царь Сириусу.

Трибун согнулся в глубоком поклоне и двинулся прочь из зала.

— Стой! — продолжил Ирод Антипа, как будто что-то вспомнил.

Сириус повиновался.

— Как справитесь, обратишься к Мотлоху. Он укажет, где найти этого смутьяна Иоанна.

— Я понял! — радостно воскликнул Сириус. — Найти и уничтожить?

— Дурак! — взвился Антипа. — Убить надо было твоего отца, когда он собирался тебя зачать! Арестовать! Арестовать и поместить в тюрьму крепости Махерон! Исполняйте!

«А то моя женушка истребит всех в этом царстве — кого надо и кого не надо», — подумал Антипа.

Конечно, он был неглуп и понимал, кто пытался отравить Иоанна Крестителя. Но как дерзко! Так могла поступить только Иродиада. Обида и гнев застилали ей глаза — ее можно понять. Какой-то нищий зверь оскорбил, оклеветал ее перед народом Галилеи. Но проклятье младенцев не давало Антипе покоя. Уж лучше спрятать этого Иоанна в темнице — пусть подохнет там, — чем убивать в открытую. Но каков этот негодяй алхимик! Плетет какие-то интриги у царя за спиной! Ничего, Антипа узнает. Он все узнает…

Царь налил себе вина и пристально посмотрел на дно чаши. «В Галилее неспокойно. Уже боишься пить вино в собственном дворце». С этими мыслями он отхлебнул пару глотков и не умер. Ну, уже хорошо.

Сириусу и Антипе было невдомек, что пока царь раздавал указания легионерам, Иродиада почти бегом кинулась в женскую часть дворца. Там у фонтана с золотыми статуэтками сидели девушки, обслуживавшие царицу.

— Афенди! — властно крикнула жена Ирода Антипы.

Одна из девушек встала.

— Немедленно отправляйся к алхимику. Скажи ему, пусть спасается — бежит, куда глаза глядят. Быстро!

Стройная красавица с тонкими чертами лица и длинными волосами только кивнула в ответ. Она сняла хлопчатобумажную накидку и осталась в рубище водоноса. Да, это была не просто служанка царицы, а женщина-скороход, всегда готовая исполнить любое указание своей повелительницы. Афенди накинула платок-куфию, отчего стала больше похожа на мальчика из низшего сословия, и выскользнула из дворца незамеченной. Она прекрасно знала Тиберию и понеслась к лавке аптекаря кратчайшим путем. Для нее, чьей прыти, как говорили, мог бы позавидовать и разогнавшийся верблюд, это было всего лишь разминкой.

Итак, Сириус медленно подошел со своим отрядом к лавке алхимика Васыляки. Был знойный день, но дверь в заведение аптекаря была закрыта. На стук ответа не последовало. Сириус огляделся вокруг. Народу почти не было, лишь из-за угла выехал какой-то чужеземец на ишаке, с лысой головой и странным пучком волос, торчащим прямо из макушки. На нем были непомерно широкие штаны синего цвета и красные кожаные сапоги до колен.

— Послушай, чужеземец! — обратился к нему Сириус на латыни, но тот посмотрел на трибуна пустыми глазами, не поняв ни слова.

— Послушай, чужеземец, — повторил римлянин на арамейском, но странник только пожал плечами, а затем что-то сказал на непонятном языке. Вынул из корзины, притороченной к ишаку, короткую белую льняную рубаху с красивой вышивкой вокруг разреза для головы.

Он протянул свой товар Сириусу, как бы предлагая купить.

— А, езжай отсюда! — разозлился римлянин, махнул куда-то рукой и для пущей убедительности схватился за короткий меч.

Странный лысый торговец спрятал товар обратно в корзину и, пришпорив ишака, ускакал прочь по каменной дорожке.

— Трибун! Здесь есть запасной ход! — подбежал к Сириусу легионер, которого отправили на разведку вокруг дома.

— Половина здесь, остальные со мной! — скомандовал Сириус и приказал разведчику: — Показывай, где это.

С тыльной стороны дома дверь была полегче, чем в лавке.

— Ломайте! — приказал Сириус. — И хватайте мерзавца. Первым, кто схватит, плачу серебром!

Четверо крепких воинов сцепили руки и, разбежавшись, одним мощным клубком выломали дверь черного хода. Но то, что ждало их внутри, заставило содрогнуться. Прямо в коридоре висел человеческий скелет, прибитый к одной из дверей гвоздями, а стены были измазаны кровью. Легионеры замерли от неожиданности. Вдруг из дальнего коридора на них кинулась огромная крыса величиной с верблюда. Грызун непомерных размеров целеустремленно летел прямо в гущу столпотворения незваных гостей, на что воины отреагировали по-разному: кто-то кинулся обратно на улицу, кто-то упал, закрыв голову руками. И лишь двое самых отважных римлян выставили копья вперед, желая дать отпор страшному чудовищу. Крыса-великан была уже совсем рядом, и мужественные легионеры зажмурились от страха. Только Сириус не испугался. Крепкой рукой он что было силы метнул свое тяжелое копье прямо в громадную пасть чудовища. Послышался звон разбитого стекла, и наваждение сгинуло. Двухметровый монстр исчез, как будто его никогда и не было. Опешившие римляне окаменели.

Но это было еще не все. Внезапно непонятно откуда на них налетел рой диких пчел. Всем известно, как страшны дикие пчелы в своем гневе. Их яд не раз становился смертельным для несчастных путников, желавших полакомиться медом в горах. Пчелы принялись кусать всех без разбору, и испуганные легионеры кинулись из ужасного дома наутек. Но не всем удалось спастись. Двое смельчаков, оставшихся на ногах во время нападения чудовищной крысы, приняли на себя удар пчел первыми. Это было жестоко и страшно. В диких муках боли они неистово катались по полу коридора, закрывая лица руками. Но пчелы были везде и жалили всюду. Жалили и тут же гибли, жалили и гибли. Их было так много, что, казалось, им нет конца.

— Закройте дверь! — скомандовал запыхавшийся Сириус уже на улице, и спасшиеся легионеры повиновались.

Где-то внутри слышались предсмертные крики их товарищей.

— Сжечь. Все сжечь, — тихо произнес Сириус.

Столб черного дыма повалил с места разыгравшейся трагедии. Он поднимался над горящим домом в лазурный августовский небосвод. Из окрестных домов выскочили испуганные горожане, но, увидев легионеров, равнодушно смотрящих на пожар, понемногу успокоились.

— Сегодня мы спасли город, — объявил Сириус. — В этом доме жил колдун, который получил свое.

Алхимик Васыляка с далекого холма наблюдал за тем, как горит его дом. Да, он был тем самым странным лысым торговцем на ишаке, которого не узнал ни один римлянин. Помогла весточка, которую принесла служанка Иродиады, быстроногая Афенди. Помня, как неспешно римляне идут строем, алхимик успел подготовиться к встрече гостей.

— Эти дикари не знают, что такое преломление света, и не знают, что такое зеркала, — смеясь, рассказывал Васыляка своему ишаку.

Скажем ради справедливости, что о зеркалах, а тем более о светопреломлении, в те времена на Земле знали единицы. А к тому же спрятать за зеркалами обыкновенную крысу, так расставить отражающие поверхности по всем коридору, так увеличить мелкого грызуна не каждому из ученых пришло бы в голову. Это мог, пожалуй, только Васыляка — скиф со странным именем, незаурядной внешностью и умом, опережающим время. Кроме того, покидая свое жилище, за зеркалом он успел повесить улей с дикими пчелами, которых берег для своих опытов.

— Эх, опять все придется начинать сначала, — вздохнул алхимик, оделся во все иудейское и снова стал похож на местного жителя.

Затем он лихо вскочил в седло и его ишачок послушно поплелся куда-то по горной дороге.

6

Неприступная крепость Махерон на горе у Мертвого моря стоит как памятник Ироду Великому. Именно он окружил эту вершину высокими стенами, выстроил башни наблюдения и роскошный дворец в самом центре Моавитского нагорья с удивительной архитектурой и богатыми покоями. Здесь, в крепости, в самой дальней темнице уже вторую неделю томился проповедник Иоанн. «Мудрец чувствует себя свободным и в заточении» — старая, как мир, истина полностью соответствовала поведению Крестителя. Он молился и молчал, не требуя ни воды, ни пищи, — надсмотрщики все приносили сами, когда им заблагорассудится.

В одну из душных иорданских ночей, когда влажность моря не давала дышать, а затхлый воздух подземелья заставлял глаза выкатываться из орбит, засовы на двери вдруг сдвинулись. Кто-то открыл запоры, и к Иоанну вошла… Саломея, которая так и не успела принять обряд святого водного крещения.

Она принесла истощенному учителю все самое вкусное: римский хлеб и нежирную сочную баранину, вяленую рыбу Галилейского моря, лучшие фрукты Кинеретской долины, восточные сладости, привезенные торговцами из Сирии и Египта, и, конечно, вино.

— Я не пью, — сухо сказал Иоанн.

Но и к еде он даже не притронулся, ибо нет пищи сильнее духовной, нет еды чище Святого Духа, нет веры, сильнее веры в Господа.

Всю ночь Саломея внимала речам Иоанна, как завороженная. Всю ночь он укреплялся в своей любви к ближнему и прощал тех, кто неволил его, ибо не ведали, что творили. Наконец Саломея взяла слово, пытаясь убедить учителя в том, что главная его ошибка — неравноправие между мужчиной и женщиной.

— Чем виновата Ева? Тем, что родила Адаму сыновей и дочерей, откуда пошел род людской? — с обидой восклицала Саломея.

— Тем, что вкусила запретный плод в саду Эдемском, и изгнал Господь непослушных детей своих из рая! — твердо ответил проповедник.

— Но если бы они остались в раю, мы сейчас не жили бы на свете. Не было бы человечества! — возразила строптивая идумейка. — Не было бы городов, людей, меня и тебя…

— Я родился волею Господа! Знамением архангела Гавриила! — повысил голос пророк.

— Ты родился от отца с матерью! Как можно узы любви, в которых рождается дитя, считать грехом? Прекращай говорить глупости. Откажись от этих слов… и я… выведу тебя отсюда, чего бы мне это ни стоило.

— Безбожница! Распутница! — окончательно рассердился Иоанн.

— Я просила тебя только об одном — о равноправии между мужчиной и женщиной. Подумай о том, во что превратится этот мир, если женщины станут ненавидеть мужчин, а мужчины — презирать женщин, как презирают рабынь…

— Даже если я покину мир живых, я не откажусь! Мои мощи будут исцелять, спасать и крестить. А мое крещение станет для мира благом — очистит его, и все начнется заново…

Наступал рассвет, и Саломея, уже понявшая, что эту глыбу ей не сдвинуть, тяжело вздохнула:

— Что ж, это твой выбор, учитель…

— Не называй меня своим учителем! — продолжал сердиться Креститель. — Не искушай меня своими телесами и лакомствами, диавол!

— Ты действительно сумасшедший. Антипа был прав, — печально вздохнула Саломея и постучала в дверь.

— Изыди, распутница! — хрипло кричал ей вслед Иоанн, и стены камеры содрогались.

«Распутница-а-а!» — еще долго отдавалось гулким эхом в закоулках темного подземелья, когда идумейка возвращалась наверх.

Боль и обида терзали строптивую девушку. Никто и представить не мог, на что она сможет решиться.

* * *

На дне рождения Антипы гости были пьяны и веселы. Тиберия гудела, отмечая всенародный праздник. В честь дня рождения царя самые бедные получили лепешки и рыбу, а те, кто побогаче, — щедрую денежную премию. Город славил великодушного Ирода Антипу — повелителя и благодетеля.

Царь был доволен собой, и когда пьяные гости убрались, а Иродиада уснула от выпитого вина, предался утехам. Перед ним танцевала наложница с лицом, скрытым вуалью. Прекрасное тело иудейки могло ввести в раж кого угодно, а тем более властителя, который, как и его покойный отец, был падок на доступную любовь. Энергичный танец наложницы подхлестнул Антипу, и он, не в силах сидеть спокойно, приплясывал вместе с молодой танцовщицей. Это был просто сказочный подарок ко дню рождения. На танцовщице было немного нарядов, и ее ровная смуглая спина с четко очерченной ложбинкой позвоночника, в меру широкие бедра и стройные, будто созданные хорошим ваятелем ноги не давали покоя стареющему царю.

Он прямо-таки пожирал девушку глазами.

— Танцуй, красавица, танцуй, — лепетал Антипа, а музыканты в углу продолжали наигрывать сладкую, как патока, мелодию танца живота.

Девушка была настоящей профессионалкой и могла украсить любой праздник не только в Иудее, но и в Риме.

— Открой лицо, покажись, — захлебываясь от похоти, пробормотал изрядно выпивший царь.

Вдруг девушка одним движением сняла вуаль. Это была Саломея. Красавица Саломея — точная копия своей матери, только гораздо моложе. Та Саломея, которая не давала Ироду покоя со дня своего приезда и по сей день. Та Саломея, которая все время отказывала ему, а теперь раскрылась, как весенний цветок, как сладкий плод, в честь его праздника. Антипа был в восторге. Он бросился в пляс рядом с падчерицей, предвкушая ночь страсти, будто вернулась его молодость или открылось второе, третье, четвертое дыхание. Жизнь прекрасна! И этим нужно пользоваться!

По древнему обычаю Саломея, исполнив танец наложницы, была обязана отдаться Антипе. За этим она и пришла. День рождения властителя закончился ночью любви. Крики, вздохи и сладострастные возгласы тонули в роскошном саду царского дворца. Они таяли, как возраст, которого боятся все стареющие правители, как молитвы неверующих в жизнь, как тает солнце каждый вечер в глубинах бескрайнего Иудейского моря…

— Проси, чего хочешь! — вымолвил рано утром усталый, но счастливый Антипа.

Он знал свой долг властителя — щедро вознаградить рабу любви поутру. Это был непререкаемый закон того времени, а слово царя незыблемо.

— Хочу… голову Иоанна Крестителя! — выпалила юная красавица.

Антипа потупил взор, горько задумавшись.

— Ну что застыл, властитель? — игриво спросила Саломея, обнажив бедро из-под шелкового покрывала на все видавшем царском ложе.

— Будь по-твоему! Да будет так! — прорычал Антипа и бросился в объятия своей юной любовницы.

* * *

К обеду голова учителя лежала перед Саломеей на подносе. Девушка долго и пристально смотрела на посиневшие мертвые губы, которые еще прошлой ночью произносили: «Мои мощи будут исцелять, спасать и крестить, мое крещение станет для мира благом — очистит его, и все начнется заново…»

— Никто и ничто не очистит, если я этого не захочу, учитель, — надменно прошептала внучка Ирода Великого мертвой голове.

Да, внучке грозного царя Иудеи удалось сделать то, с чем не справился ее дед.

— Что это? — воскликнула Иродиада, появившись в дверях.

— Это подарок, — хищно улыбнулась Саломея. — Голова твоего врага.

Глаза Иродиады вспыхнули ярким пламенем.

— Ах, вот ты, проклятый!

Царица-мать схватила меч, висевший на стене в светлице Саломеи, подбежала к подносу, размахнулась и…

Крик боли, ярости и бессилия потряс стены комнаты. Иродиада выронила меч и ничком упала на персидский ковер. То ли силы покинули ее, то ли высшая воля уберегла голову Иоанна от вторичного надругательства. Иродиада не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, лишь лежала и шептала:

— Ну наконец-то… Я отомщена… отомщена…

Заботливые служанки, подбежав, стали поднимать царицу, а Саломея, не теряя выдержки, совсем как ее мать в молодости, улыбнулась:

— Не волнуйся, мама, я сама уничтожу голову. Я тебе обещаю…

* * *

Помня о том, что случилось с матерью, Саломея не решалась разрубить голову Иоанна мечом. Она все-таки верила в чудеса. Боясь навлечь на себя гнев мандеев и своего возлюбленного Филиппа, Саломея пыталась втайне от всех сжечь голову, но синее пламя на останках Крестителя не желало разгораться. Утопить голову тоже не удалось. Несмотря на тяжелый груз, голова всплыла, как только ее выбросили с ладьи в Кинеретское озеро.

В отчаянии Саломея втайне от всех закопала голову пророка в безлюдном месте, но ее тут же нашли с помощью рамки, когда искали воду.

С этим проклятием Саломея продолжала жить много лет, но не говорила о нем никому, даже Филиппу, за которого все-таки вышла замуж. Недолго пришлось им наслаждаться своей любовью. Вскоре Филиппа сгубил медленно действующий яд, который когда-то заказал Ирод Антипа у алхимика Васыляки. Филипп умер совсем молодым, не оставив наследника.

Но и братоубийца Ирод Антипа не остался без наказания. Переворот, которого он так боялся, начался там, где его ждали меньше всего. На престол Рима сел новый император — Калигула, и Ирод Антипа был изгнан из Галилеи вместе с Иродиадой.

Нет, Иоанн Креститель ошибался, эта женщина не была безнравственной блудницей. Она и вправду любила Антипу и предпочла умереть с ним в изгнании.

А предприимчивая Саломея, унаследовав царство Филиппа, вышла замуж за двоюродного брата своей матери — Аристобула, царя Северной Сирии, и объединила Сирию в одно государство.

Слова пророка всю жизнь преследовали несчастную идумейку. Чтобы избежать беды, она спрятала десницу Иоанна в Сепфорисе, а голову в Дамаске. Лишь в старости, на смертном одре, она рассказала младшей дочери Саломее Второй свой страшный секрет…

Глава 10. Сепфорис

1

— И ты веришь во всю эту чушь? — со своей обычной иронией спросил Виктор Светлану, выслушав ее длинный исторический рассказ.

Они уже час тряслись в крытом кузове пикапа, добираясь до израильского кибуца Генисар. Девушка молча посмотрела на Лаврова, словно хотела пояснений.

— В то, что сушеную… то есть длань можно приложить к черепу… голове Иоанна, и все начнется заново? Ты в это веришь?

— А ты? — удивленно переспросила Светлана.

— Я верю. А вот ты — не знаю. Поэтому и спросил.

— Ну вот как с тобой разговаривать, вредина? — В шутливом гневе она набросилась на беззвучно смеющегося Лаврова.

Она принялась щипать его за ключицы и за шею, отчего Виктор втянул голову в плечи, продолжая смеяться.

— Ты долго надо мной будешь издеваться, заноза ты такая? — игриво возмущалась девушка, продолжая атаковать журналиста. — Я с ним о вечном, а он…

— Ну отругай, отругай меня. Мне будет приятно! — подзадоривал ее Виктор.

— Ах, тебе приятно! — притворилась сердитой Светлана.

Действительно, после всех приключений на Голанских высотах им была нужна разрядка, и они нашли ее. Жизнь продолжалась, никто их не убил, они избежали крупных неприятностей, и это радовало. Наконец Светлана, переводя дыхание, прижалась щекой к крепкому плечу Виктора.

Конечно, после десятков лет путешествий можно было перестать удивляться всему, пресытиться этим миром. Можно было прекратить работать и, почивая на лаврах, ходить на всякого рода презентации, чтобы поддерживать пиар вокруг своей персоны; посещать светские рауты и званые ужины с миллиардерами, чтобы с умным выражением лица пробовать деликатесы и зарабатывать «сушеные плюсы»: дескать, я пил арманьяк с миллионерами. Но Виктор был не таков. Он не боялся запачкать ноги в грязи африканских болот, не брезговал отведать жареного агути с дикими племенами Амазонии, не гнушался выпить на брудершафт с вождем племени людоедов в Папуа — Новой Гвинее. Он лез в горы и исчезал в пещерах, рисковал жизнью под ледяной толщей Антарктиды и играл в футбол на Северном полюсе. Принимал роды у полинезиек и лечился мочой мула в Непале. Что еще? Самое главное!

Он принимал участие в таких обрядах, которые были за гранью научного объяснения и человеческого понимания в целом. Чего только стоили попытка открытия ворот в Шамбалу или воскрешение нацистского вождя в Южной Америке! И после этого его спрашивают, верит ли он в крещение мощами Иоанна? Конечно, верит! «Ибо каждому будет дано по вере его…» — совсем по-монашески думал бывший инок Ермолай, а ныне опять журналист-следопыт Виктор Лавров.

— Святилище в национальном парке Цепори — это и есть тайный храм города Сепфорис! — вдруг объявила Светлана.

— Ты смотри, а я и не знал! — изображая наивность, ответил Лавров.

— Там раньше и хранилась длань Иоанна Крестителя, — не обращая внимания на иронию Виктора, серьезно сказала девушка.

— И как она попала в Черногорский монастырь?

— Не знаю, — пожала плечами Соломина, — но только там можно спрятать десницу, чтобы остановить зло. Витя… Отдай мне длань.

Светлана замолчала и пристально посмотрела на Лаврова.

— С какого это перепугу? — искренне удивился тот.

— Отдай мне десницу. Я отнесу ее туда.

— Эм-м-м… — Лавров отрицательно покачал головой. — Я не могу. Отец Лука просил вернуть ее христианскому миру.

Он расстегнул заплечную сумку и достал продолговатый бронзовый тубус, похожий на термос. Светлана смотрела на артефакт, как заколдованная.

— Витя… Длань уже была у христиан, ты же видел, что из этого получилось. Отдай ее мне. Я отнесу ее туда, где ей надлежит быть.

— Да меня анафеме предадут! С ума сошла?

— Ты носишься со своим камнем, как дурак с писаной торбой, и ничего! Никто не предает тебя анафеме. А ведь подголовный камень Иешуа — тоже артефакт.

— Ты… Откуда?..

Виктор потерял дар речи, даже не сумев толком задать вопрос. Что же, его плинфа — это тайна, известная всем?

— Откуда ты знаешь? — повторил Лавров после долгой паузы.

— От верблюда… который тебя возил. Он мне шепнул на ушко.

— Откуда ты знаешь, сознавайся! — приказал Виктор.

Светлана хитро улыбнулась:

— Ты мне сам рассказал.

— Не ври! Я ничего тебе не рассказывал!

— Рассказывал, рассказывал. — Девушка, продолжая улыбаться, взяла ладонь Виктора в свои руки. — Мужчина во сне расскажет всю правду, если взять его за мизинец и спросить…

И Светлана взяла Лаврова за мизинец.

Тот опешил, в одной руке держа заветный тубус, а другую оставив Светлане.

«Так-так-так… Разведчик, мать-перемать… — сконфуженно думал Виктор. — Прокололся?»

Он никак не мог поверить, что долгие годы тренировок, специальная подготовка разведшколы, развивающая навыки сопротивления гипнозу, — все рухнуло в один момент только благодаря какой-то девчоночьей забаве.

— Ладно, ладно. Шучу я, — сжалилась девушка, — я сама не верю в эти глупости.

— А откуда узнала о подголовном камне? — неуверенно спросил Виктор.

— Неужели ты думаешь, что только ты один о нем знаешь? — засмеялась Светлана.

Виктор опять замолчал. Кто мог знать о камне, кроме него и еще трех-четырех человек? Да к тому же один из них, Густав Стурен, был уже мертв. От кого же Светлана получила информацию?

— Ладно, — нарушила она молчание. — Предлагаю баш на баш: я молчу о камне, ты отдаешь мне длань.

— И вся любовь? — спросил Виктор.

Эти слова подействовали на девушку, словно известие о большой беде. Она залилась краской, на глазах выступили слезы. Дыхание перехватило, сердце заколотилось, а руки задрожали. Она совсем не думала, что разговор повернет в это русло.

— Ты идиот, Лавров, я действительно люблю тебя, — едва не рыдая, пробормотала Светлана. — Мне просто очень нужна эта длань.

— Вот только не надо мне рассказывать, что она спасет человечество. Мы ведь не в Голливуде, — примирительно проворчал Виктор.

— Да плевала я на твое человечество! Это нужно мне! Было нужно… Но если я при этом потеряю тебя…

Внутренняя борьба не позволяла девушке толком выразить мысль. Ее раздирали какие-то противоречия, о которых молчала. Но она была готова отказаться от длани ради мужчины, которого любила.

— Куда ж от тебя деваться! — громко выдохнул Лавров. — Длань я тебе не отдам. Но! Если это тебе так нужно, мы пойдем вместе и спрячем ее!

— Правда? — еще до конца не веря своему счастью, спросила Светлана, глядя в глаза Виктору.

— Правда-правда, — скороговоркой ответил он.

Светлана бросилась в объятия к своему великодушному спутнику.

* * *

Дорога бежала вдоль большого безбрежного водоема. Издалека виднелась на северном берегу озера нарядная церковь монастыря Двенадцати Апостолов. Купола этого православного храма окрашены вопреки греческой традиции не в синий, а в красный цвет. Здесь царит необычная патриархальная атмосфера: почти запущенный, но богатый сад; куры, павлины и другая домашняя живность. Тенистые аллеи, беседки и изумительные пасторальные пейзажи Кинерета.

У этого прекрасного озера много названий. Одно из них — Галилейское море. Для христиан всего мира оно самое святое на планете. На современном иврите озеро называется Кинерет — от древнего музыкального инструмента кинор. Для израильтян это название действительно звучит, как музыка.

В древности слово «кинор» обозначало не скрипку, как в современном иврите, а арфу, которой Кинерет подобен своими очертаниями на карте. Может быть, звучание арфы напоминает и плеск его волн?

В Капернауме, который в начале I века нашей эры был процветающим рыбным портом, Христос поселился после изгнания из Назарета. Согласно Евангелию, в синагоге Капернаума Иисус совершал чудеса исцеления и воскрешения. Здесь он обрел многих своих учеников и последователей. В том числе двух будущих апостолов — рыбаков Петра и Андрея, которых к нему направил Иоанн Креститель из своей общины мандеев. Почему Иоанн решил избавиться от этих двух молодых парней, мы теперь уже никогда не узнаем.

Над фундаментом древней римской церкви, которую называют Домом святого Петра, и более позднего византийского храма возведена современная католическая церковь. Руины большой Белой синагоги обнаружили францисканцы в XIX веке во время строительства монастыря. Полностью ее раскопали уже в ХХ столетии. Белая синагога построена в III–VI веках, видимо, на месте той самой синагоги в Капернауме, где Иисус проповедовал перед рыбаками.

Даже полуразрушенная, эта удивительная базилика из мрамора и белого доломита считается самой роскошной синагогой Галилеи. Два ряда коринфских колонн служат опорой для второго этажа и крыши. Внешние стороны центрального зала обрамлены выступающими рельефными колоннами, напоминающими архитектуру иудейского храма.

Вместе с Белой синагогой были раскопаны остатки окружавшей ее рыбацкой деревни. С причалами для лодок, жилыми домами, с маслодавильнями и винодельнями из черного базальта.

В первой половине VIII века во время землетрясения Капернаум был полностью разрушен и с тех пор лежит в руинах. Видимо, сбылось предсказание Иисуса: «И ты, Капернаум, до неба вознесшийся, до ада низвергнешься».

В местечке Табха, по свидетельству евангелистов, Иисус совершил чудо, накормив пять тысяч мужей пятью хлебами и двумя рыбами. В церкви Табхи, построенной на руинах древнего византийского храма IV века, есть красивый двор с фонтаном. А внутри центрального зала — знаменитая мозаика «Преумножение хлебов и рыб».

В четырех километрах от Табхи возвышается гора Благовещения, где по преданию Иисус произнес знаменитую Нагорную проповедь. На вершине горы стоит прямоугольная католическая церковь Благовещения. С галереи храма открывается потрясающий вид на Галилейское море.

Одно из имен озера — Генисаретское, по названию прибрежной долины Генисар. Так же назван кибуц, основанный евреями, сбежавшими из нацистской Германии в 30-е годы прошлого века. Кроме гостиницы, летних домиков и отличного песчаного пляжа, которые есть во многих кибуцах на берегу озера, в Генисаре имеется музей одной лодки. Это очень древнее еврейское рыбацкое судно, затопленное и покрытое толстым слоем ила и ракушек, нашли возле Генисара. Очистили, отреставрировали и создали музей.

— Из тебя получился бы неплохой гид! — совершенно искренне похвалила Виктора Светлана.

Он действительно разошелся не на шутку, демонстрируя прекрасное знание истории, архитектуры и даже древнеарамейского языка.

— Меня бы сразу выгнали, — отшутился Виктор, — я слишком много знаю. Даже того, чего нет в книгах.

— Откуда?

— От верблюда, который меня возил! — передразнил он девушку.

Светлана скорчила гримаску и показала язык:

— Бяка!

— Бог благосклонен к нам! — уже по-монашески смиренно воскликнул Лавров, подставляя лицо влажному ветру с озера. — Покатаемся на лодке по Кинерету и к ночи доберемся в Тверию. Пойдем же скорее, сестра! Нас ждут великие дела!

Им удалось вместе с другими туристами занять место в прогулочном катере под названием «Лодка апостола Иуды Фаддея».

Кинерет — главный источник пресной воды в Израиле. Вот почему так отчаянно дрались евреи с сирийцами за это озеро. Здесь вылавливают две трети всей пресноводной рыбы на израильские столы. Водятся в озере и сомы, и толстолобики, и кефаль, но восемь из десяти выловленных рыб — это уникальная кинеретская сардинка, небольшая рыбка, которая обитает только в Кинерете.

Пятнадцать речек впадает в Кинерет, и самая большая из них — Иордан. Она берет начало от подножия горы Хермонона, вливает в озеро две трети всей воды; правда, благополучно ее и уносит, вытекая из Кинерета на юге по направлению к Мертвому морю. В Иордане, согласно Новому Завету, Иоанн Предтеча крестил Иисуса, и теперь христиане всего мира стремятся пройти обряд крещения в заводи Ярденит, которую воспроизводят на Крещение в реках и озерах Украины и России, делая 18 января проруби во льду.

А в Израиле это место специально выделено для проведения обряда крещения паломниками всех течений христианства — католиками, протестантами, евангелистами, православными. На реке Иордан это единственное оборудованное место с хорошим подходом к воде, с достаточной глубиной для погружения и с чистой водой. Ежегодно тут омываются более полумиллиона паломников со всего мира. Вода не холодная, здесь и зимой температура не опускается ниже четырнадцати градусов.

Здесь много веков назад случилось первое покушение на Иоанна Крестителя, но неудачливый наемник сам стал жертвой поднесенного пророку яда. Наверное, только воды этого озера да камни помнят тот злополучный день, когда Саломея, дочь царицы Иродиады, так и не приняла святого водного крещения.

В Новом Завете озеро именуется Галилейским морем, поскольку находится оно в нижней Галилее. А Тивериадским его назвали благодаря Тверии — древнему городу на его берегу. Да, это была та самая Тиберия, которую построил царь Ирод Антипа в честь великого римского императора.

В честь галилейской Тверии (Тиберии) через тысячу сто восемнадцать лет назвали на Руси город Тверь.

Единственная на Кинерете, Тверия раскинулась на западном берегу озера. Ее население — около сорока тысяч человек — иногда увеличивается вдвое, ведь гостеприимный и уютный белый город принимает большинство приезжающих на Кинерет израильтян и туристов.

Трудно себе представить, что когда-то этот уютный курортный городок был форпостом Галилеи, соединяющим два мира — еврейский и арабский…

Здесь жили многие иудейские мудрецы, поэтому Тверия — один из четырех святых для евреев городов. Это город горячих источников и чудотворных могил. Возле набережной в самом центре города — археологический парк. Во время земляных работ при строительстве отеля были обнаружены остатки древней синагоги, городских стен времен крестоносцев и руины византийской церкви с мозаичным полом. А еще останки Римского театра, где почти две тысячи лет назад в царской ложе кипели нешуточные страсти и Саломея, дочь Иродиады, царицы Галилеи, впервые встретилась глазами с Филиппом Вторым и решила остаться в этих краях навсегда.

Вся эта старина прекрасно сочетается с роскошными пляжами и уютными прибрежными ресторанчиками, где всегда можно отведать свежей, только что выловленной в озере рыбы.

— Может быть, и наши предки две тысячи лет назад ели точно такую же рыбу, — задумчиво сказала Светлана, поливая филе карпа, жаренного на гриле, лимонным соком.

— Наши? — удивился Виктор. — Вообще-то наши предки жили чуть-чуть северо-восточнее…

— Если верить Библии, то все мы евреи, — продолжала Светлана.

— Особенно я, — ответил Виктор, глядя на свое отражение в металлической крышке на кастрюле с горячим блюдом, которое только что принес официант.

— Ну, судя по характеру, — да, — фыркнула Светлана.

— Дорогой мой, принесите, пожалуйста, одно пиво, — попросил Виктор официанта на чистом иврите.

— Ты действительно еврей? — удивилась девушка.

— Я и индонезиец, и папуас, и мексиканец, и масай, и бушмен… Я журналист, — улыбнулся Виктор.

— И инок Ермолай, — добавила Светлана.

— Еще какой инок, — согласился Лавров, приступая к ухе.

— И все-таки, для чего ты отправился в эту поездку? — спросила девушка, пристально глядя на Виктора.

— Для того чтобы следить за тобой! Ешь давай! — спокойно ответил Лавров, с удовольствием поглощая великолепно приготовленное первое блюдо. — А то твоя рыба остынет! Наши предки две тысячи лет назад так не поступали.

Да, вопрос, который задала девушка, попал, что называется, в десятку. Виктор не знал на него ответа. Спасти православную святыню — честь для каждого инока. Но какое же это спасение, если Лавров решил помочь спрятать длань в Сепфорисе? Да, может быть, он уезжал из монастыря Святого Иоанна именно с этой миссией и по зову сердца. Но сколько воды утекло с тех пор! «Времени прошло немного, а вот воды утекло…» — подумал Виктор. Он встретил девушку… и она стала им командовать. Смешно? А может быть, и нет. Влюбился? А как она выглядит, эта любовь? Кто ее видел? Кто даст ей определение?

Так что же это? Непреодолимая страсть к путешествиям? Даже без фотокамеры, без задания телеканала он рвался в Сирию, будто последние пару лет провел не в монастыре, а в темнице. Два года назад он бежал от этой суеты, от всех этих заданий, от шумных городов, от смены континентов. Бежал от самого себя.

А теперь? Он вернулся туда, без чего, как оказалось, просто не мог жить. Кто-то не может жить без штурвала самолета, кто-то ходит без страховки по краям крыш самых высоких небоскребов, а Лавров не мог жить без путешествий. Он опять бежал от рутины, но уже монастырской. От постоянных поучений священников, умных и не очень, от безлюдья, от нелюдимости, от лицемерия «якобы монахов», от точно такой же коррупции, как и в мирской жизни.

А если проще… он опять бежал от себя самого. Хотя прекрасно понимал, что это бесполезно.

Единственное, о чем Виктор жалел в данный момент, — о своей маленькой гуцульской кобылке Мелари, которую оставил в конюшне при монастыре. Как она там? Кормят ли ее, поят ли? Надо будет обязательно вернуться. Хотя бы ради нее.

2

Кинерет, Тивериадское озеро, Галилейское море… Трудно найти место, где тело и душа, не ревнуя и не завидуя друг другу, пребывали бы в таком согласии. Не случайно иудейские мудрецы утверждают, что Мессия придет через Кинерет. А он-то места знает…

Но Лаврову сейчас было не до пришествия Мессии. После сорока восьми часов без сна, после сытной еды и под властью изнуряющей жары и тряски в грузовиках так приятно было опустить голову на гостиничную перьевую подушку и мысленно сказать всем: «Абонент недоступен». Однако самые главные мысли порой посещают на пороге сна, тем самым его лишая.

В темном гостиничном номере рядом с Лавровым мирно посапывала его спутница и, должно быть, видела десятый сон. Но измотанный Виктор никак не мог уснуть. Даже эти двое суток без сна и отдыха не заставили его забыть чудовищные события на Голанских высотах.

Он вспоминал убитого им Фарраджа, проклятый самосуд у минных полей близ Кунейтры с ржавыми минами. Трухлявые мины с изъеденными коррозией детонаторами! О, как же детонаторы похожи на его сердце, его душу! Такие же ржавые, непредсказуемые…

«Не кляни себя», — убеждал Виктора его внутренний голос.

Его самоирония, его спасение в трудную минуту, когда не с кем посоветоваться… Без предрассудков, без религии, но и без атеизма. Виктор мысленно разговаривал с собой. Может быть, это и был настоящий Бог? Его совесть?

— Не кляни себя. Ты ведь защищался?

— Но я и убил.

— Ты ведь убивал на войне.

— На войне я защищал родину.

— Где? В чужой стране?

— Но я принимал присягу и не мог иначе!

— А здесь ты мог иначе? Когда на волоске висели десятки, а может, и сотни жизней? Из-за одного ублюдка-фанатика могла разразиться бойня между палестинцами и друзами.

Виктор снова и снова возвращался к событиям трехдневной давности. Ухмыляющееся лицо Фарраджа смотрело на него, как живое.

Нет, Виктор никогда не забудет этого.

— Спасти человека из трясины, чтобы потом убить его? — продолжал он терзать самого себя.

Извечный вопрос, что лучше — пожертвовать одной жизнью, чтобы спасти сотни, или следовать заповеди «Не убий», сохранять себя в чистоте, зная, что при этом погибнет несоизмеримо большее количество людей? Сколько тогда детей не дождутся отцов? Сколько матерей будут оплакивать сыновей после кровопролития? Предотвратить, но самому стать убийцей?

Это как вопрос, чтобы было раньше, яйцо или курица. Этот как извечный спор бессмертных героев детектива: «вор должен сидеть в тюрьме» или «не пойман — не вор».

Что выбрал бы для себя сильный мужчина — убийство или пожизненное самобичевание за то, что не предотвратил бойню? За Виктора решила судьба. Повинуясь инстинкту самосохранения, он нажал на спусковой крючок пистолета…

Лавров встал с постели, запустил руку в рюкзак и выудил оттуда продолговатый предмет, похожий на термос. Странно, глядя на него, Виктор впервые испытал страх. А еще сожаление и, может, растерянность. Почему? Он сам не знал. Древняя бронза приятно холодила разгоряченный лоб. Вот если бы и вправду возложить десницу на голову Иоанна в Дамаске и одним движением зачеркнуть гражданскую войну в Сирии, и Вторую и Первую мировые войны, и костры инквизиции… И убийство Фарраджа…

А если наоборот? Что будет с человечеством? Человечество станет надеяться только на небеса и перестанет развиваться. Лозунг «На все воля Божья» превратит людей в стадо овец. Женщина ничего не будет значить для мужчины — останется лишь самкой, которая живет «во грехе». Человек перестанет бороться за себя, не захочет решать свои насущные проблемы — ведь есть Небеса. И тогда начнутся эпидемии, голод, войны за право любить Небеса, миллионы каинов убьют сотни тысяч авелей… смерть, ужас, невиданная катастрофа…

Виктор опустился в кресло. За окном было тихо и темно, как в гробу. Ни одной звезды, ни единого проблеска — ничего. «Как после катастрофы», — мелькнула страшная мысль, и его сотрясла мелкая дрожь.

«Иегова! Это же просто мандейский миф! Лавров, ты слаб, — безмолвно воскликнул Виктор. — Может быть, потому, что все еще чего-то жду, на что-то надеюсь? А значит, живу! А значит, нет и не будет никакой катастрофы! Прятать десницу, Лавров! Только прятать!»

Он положил реликвию обратно, тихо, чтобы не разбудить Светлану, задвинул сумку под кровать, лег на свое место и погрузился в глубокий сон.

3

Она сидела за маленьким круглым столиком в тесном и темном номере, одетая в легкое европейское платье, с непокрытой головой. Наконец-то в Израиле можно себе это позволить. У молодой женщины красивые тонкие, резкие черты лица и большие темные глаза. Ее назвали Саломеей в честь иудейского царя Соломона. Так звали ее маму и ее бабушку, и прабабушку тоже звали по-еврейски Шломит. Она не еврейка, но умело ее изображает. Ей двадцать восемь. Когда ей было четырнадцать, ее мама погибла в Белграде от гуманитарных бомбардировок авиации США. Она с отрочества одна, если не считать бабушки, и любит делать то, что хочется, но рождена на свет делать то, что обязана. Недавно с ней случилось то, что стало кошмаром для ее матери, бабушки и долгой череды прапрапрабабушек.

Все окна номера были закрыты легкими пластиковыми жалюзи. Но утренний свет кое-где пробивался, поэтому можно было увидеть углы цветных простыней на разворошенной постели. Маленькая комнатка гостиничного номера была декорирована диковинными предметами, купленными на разных распродажах. Круглый стол уже почернел от старости, и полировка с него слезала. В детстве в ее доме тоже стоял круглый стол, которому было больше ста лет. В 1932 году этот стол и еще целый вагон имущества привезла из Берлина прабабушка и поселилась в Дединье — самом престижном, дорогом и красивейшем районе Белграда. Большая круглая столешница держалась на одной толстой, покрытой изящной резьбой ножке, которая книзу разветвлялась на три массивных «пальца».

Маленькая Шлема любила залезать под стол и сидеть там, что-нибудь выдумывая или разглядывая резьбу — головки ангелов в растительном орнаменте. Больше всего ей нравился один ангел, казавшийся самым слабеньким, потому что у него полировка слезла с носа. Она жалела его. И взрослые часто потом замечали, что нос у ангела заклеен пластырем или кусочком синей изоленты.

Тонкие длинные пальцы открыли уже распечатанный конверт. Лист с наказом отца Луки, настоятеля Цетинского монастыря, сам по себе разложился в ровный прямоугольник без каких-либо усилий с ее стороны. Она настолько привыкла к этим рукописным строчкам, что читала, уже почти не глядя.

В юности она мечтала сделать всех счастливыми. Творить добро для людей. Жить только для них. И поступила на психологический факультет для этой благой цели. Отучилась, как положено, окончила вуз с отличием. Знакомые помогли ей продолжить обучение у доктора Хасана ат-Тураби в Судане. Условия там оказались ужасными. Но она терпела и все еще пыталась сделать людей счастливыми.

Прихожане в мужском монастыре Рождества Пресвятой Богородицы бывали самые разные. Мужчин, правда, приходило намного меньше. В основном женщины — от совсем юных девочек до старушек в платочках. И все они просили у Богородицы счастья, скорого богатства… Может быть, конечно, Саломея, служившая полицейской в охране монастыря, не совсем правильно их понимала, но люди в конечном счете оказались неблагодарными.

И начались бесконечные мытарства в поисках десницы. Наконец они обрели ее заново, вот только в Черногорию возвращаться было уже нельзя. Она делает то, что должно, хотя ни от кого вроде бы не зависит. Нигде не найдешь свободу, если клетка внутри тебя. Можешь всю жизнь прожить на одном месте или странствовать, но всегда будешь ощущать в сердце эту пустую и серую несвободу. Душную, вроде бы прозрачную и какую-то даже ненастоящую, но крепко сидящую внутри, словно проросшую и пустившую корни, которые так больно и сложно из себя выдирать. А главное — страшно, ведь никогда не знаешь, что ждет тебя впереди.

Но вот она встретила мужчину. Может, единственного сильного мужчину на своем пути — не только телом, но и духом. С ним не страшно и спокойно, ему веришь, как самой себе. Может быть, этого чувства просили у Господа прихожанки там, в монастыре Пресвятой Богородицы? Кто знает. Но сейчас рядом был мужчина, ради которого она…

«Что это в голову лезет? — одернула себя Светлана. — Ты должна быть сильной и помнить о своей миссии! Ты для этого родилась!»

Прямоугольник инструкции игумена Луки белел в ее пальцах, рассеянный свет из щелей жалюзи падал на «подлинные артефакты», оставляя на стенах причудливые тени. Вьющаяся черная прядь выбилась из копны волос, блестели слезы в больших темных глазах, обрамленных длинными пушистыми ресницами. А внизу с ножки стола хитро поглядывал маленький ангел с облупленным носом.

«Но где же Виктор?» — словно очнулась Светлана.

Проснувшись, она не увидела его рядом с собой и вот уже битый час приводила в порядок свое тело и душу. Но пора… Она спустилась на первый этаж гостиницы к завтраку. Там за столиком кафе ее ждал Лавров.

— Как ты? — спросила Светлана.

— Все хорошо. Правда, в туалете нашего номера есть датчик движения, но свет загорается, только если поднять правую руку вверх. Вот так, как на известной фотографии Фредди Меркьюри, — показал Виктор.

— Ты уже заказал завтрак?

— Да, две порции яичницы с беконом и тосты с конфитюром.

— Чудесно! — обрадовалась девушка. — Что тебе принести, кофе или чай?

Лавров захотел чаю. Светлана вернулась с двумя чашками кипятка и двумя «утопленниками» на ниточках.

— Они не заваривают, — виновато объяснила она.

— Издавна, если чай доставлялся в страну по морю, то жители этой страны называли напиток tea. А если по земле, то chai. Потому что в приморском Фуцзяне говорили te, а в мандаринском Китае — chá. А как назвать чай, если его доставила красавица-сербка?

Но Светлана не услышала шутки Виктора. Она задумалась о Сепфорисе. Во сне она часто видела этот город. Ходила по тихим безлюдным улицам, окутанным предрассветной дымкой. Здесь не слышно грохочущих по асфальту машин, да и самих машин нигде нет. Как нет и асфальта. Вместо него под ногами булыжная мостовая. По обе стороны — высокие каменные дома и множество пальм. Их листья чуть слышно шелестят на ветру, а в кронах оживленно щебечут птицы. Скоро рассвет. Один за другим гаснут фонари, ажурные, словно из сказки. Здесь вообще все как из сказки. И такое же зыбкое, нереальное. Одно неосторожное движение — и все рассыплется в прах, словно и не было вовсе.

Кажется, она кого-то должна здесь встретить. Вот только никак не может вспомнить, кого именно. Кого-то очень хорошо знакомого. Он скоро появится. Обязательно появится.

Она идет дальше. Мимо парка. Мимо роскошных вилл, прячущихся в тени деревьев. Мимо огромного белого дома с колоннами. Мимо серой многоэтажной громады амфитеатра. Мимо пересохшего фонтана…

Постепенно гаснут круглые головки фонарей. Под ногами — большие квадратные светло-серые плиты. Звук ее шагов разносится эхом. В небе кричат чайки. Здесь так же сонно и безмолвно. Нет ни души.

И вот где-то далеко впереди раздаются сначала неясные, а потом все более отчетливые шаги. Из тумана выступает темный расплывчатый силуэт. Он постепенно приближается, и вскоре уже можно различить высокую фигуру в плаще из верблюжьего волоса. Саломея замирает в ожидании. Сердце ее начинает биться сильнее в предвкушении долгожданной встречи. Он все ближе. Она уже различает кожаный пояс на его чреслах. Еще немного — и она сможет разглядеть его лицо. Кажется, все вокруг тоже замирает вместе с ней. Даже ветер стихает. Проходят бесконечные томительные мгновения. И она уже как будто смутно видит черты его лица… Но вдруг они расплываются. Человек в одеяниях из верблюжьего волоса постепенно растворяется в воздухе вместе с небом и самим городом. Она бежит за ним, а он разворачивается и уходит все дальше. Наконец, в тумане остается белеть лишь остов потухшего фонаря. Отовсюду наплывают знакомые, резкие и такие ненавистные звуки реальности. И она просыпается…

— Проснись, Маугли! — потеребил ее за плечо Виктор.

И правда, ее чай давно остыл, а Лавров уже позавтракал.

4

У Моисея было две жены. Первую, темнокожую эфиопку, он привез из военного похода. А вторую нашел среди мадианитян, у которых укрывался от преследования фараона. Правда, при завоевании евреями земли обетованной Моисей приказал всех мадианитян убить, а незамужних женщин изнасиловать. Сепфорис — птица. Так звали вторую жену Моисея — мадианитянку. Женское имя Ципора (уменьшительное от него Ципи) встречается в современном Израиле. В русском языке от слова «сепфора» произошло название птицы «цапля». И как котенок — детеныш кота, так и цыпленок — изначально детеныш цапли. Не удивительно, ведь даже восклицание «кыш!», которым мы разгоняем птицу, по-арабски означает «прочь!».

В вавилонском Талмуде написано: «Ципори восседает на холме, словно птица». Город был основан еще при Иисусе Навине — заместителе Моисея, а назван в честь его второй жены. Сепфорис видел греков и римлян. Он был столицей Галилеи до того, как Антипа построил Тиберию.

В свое время, прибыв в греко-иудейский Сепфорис, римляне решили, что, как и в любом уважающем себя римском городе, в Сепфорисе должен быть солидный запас воды. Они построили грандиозную систему водоснабжения, которая поставляла воду с гор Назарета в Сепфорис. Вода шла в город по системе акведуков, попадала в водосборную яму, откуда поступала в резервуар. Этот резервуар длиной одиннадцать метров находился под землей, его объем составлял более четырех тысяч трехсот кубических метров. Но этим резервуаром дело не ограничивалось. Отсюда вода продолжала свой путь по тоннелю, потом по свинцовым трубам поступала в шахту, а уже дальше выходила наружу и текла в город по акведукам.

В этом городе жили Аким и Анна. В один прекрасный день у них родился внук, которого их дочь Мария назвала Эммануил, что значит «С нами Бог». Хотя более он известен человечеству под именем Иисуса из Назарета.

Во времена римского владычества Сепфорис стал столицей Нижней Галилеи. Его называли «город-убежище». В нем заседал синедрион, то есть горсовет; имелось восемнадцать синагог, то есть домов культуры; множество бейт-мидрашей, «домов учения». Раби Ханина бар Хама прославился как врач, его ученики тоже стали врачами.

Тротуары главных улиц Сепфориса были украшены мозаикой. Проезжая часть улицы шириной в целых четырнадцать метров была вымощена огромными плитами. На одной из мозаик можно увидеть традиционную менору — иудейский семисвечник. А на других — греческие надписи. Бабушка и дедушка Иисуса свободно говорили по-гречески, ведь в Сепфорисе процветала греческая культура. Здесь была основана одна из первых в мире школ мозаичного искусства. Археологи нашли здесь мозаики, которые считаются прекраснейшими мировыми шедеврами.

«Мозаика Нила» на полу общественного здания изображает празднество египтян при разливах Нила. Бог Нила сидит на гиппопотаме, из пасти которого вытекает река. Разнообразные охотничьи сцены радуют глаз. Женщина с обнаженной грудью и рогом изобилия олицетворяет Египет. Однако самым поразительным шедевром признано изображение женщины на фигурной рамке вокруг центральных сюжетов. Ее называют Моной Лизой Галилеи, или Венерой из Сепфориса. Сегодня она стала символом древнего города. И ее сходство со Светланой Соломиной просто поразительно!

Сепфорис был последним пристанищем крестоносцев. В июне 1187 года их войска встретились в кровопролитном бою со своим злейшим врагом Салах ад-Дином. Крестоносцы несли огромные потери. Предводитель крестоносцев Ги де Лузиньян и рыцарь Рено де Шатильон решили оставить крепость в Сепфорисе и броситься на выручку к своим.

Арабы нанесли крестоносцам сокрушительное поражение. Тысячи людей погибли, король был взят в плен, рыцарь Рено де Шатильон казнен. Через несколько месяцев пал Иерусалим.

В 1745 году шейх Захир аль-Омар захватил Галилею и построил новую крепость в Сепфорисе на месте древней.

— Ты вообще знаешь, куда идти? — спросил Лавров у Соломиной, когда они пробирались по огромным каменным подземным цистернам-водохранилищам, находящимся под арабской цитаделью.

— Я с детства знаю дорогу, — заверила его Светлана. — Каждая Саломея знает. Это часть посвящения.

— Каждая Саломея? — удивленно переспросил Лавров.

— Да, Соломина — это не фамилия, это имя, — огорошила его спутница. — По-настоящему оно звучит как «Саломея LX», что значит «шестидесятая». И я — хранительница десницы Иоанна.

— Фигассе, — сдавленно пробормотал Лавров.

— В 1799 году Мальтийский орден рыцарей-иоаннитов передал десницу в Россию, когда император Павел I стал великим магистром ордена, — продолжала удивлять его Светлана. — С тех пор Саломеи, став Соломиными, хранили ее, покуда не перевезли в Югославию… Это здесь.

Соломина-Саломея остановилась, всматриваясь в еле заметные знаки на каменных стенах.

— Только тут можно укрыть десницу, — протараторила она и бросилась в глубину каменных лабиринтов.

— А я ждал золотых статуй, водопадов, — ворчал Лавров, еле поспевая за резвой Саломеей.

Туристы привыкли ходить тут в темноте, как вампиры. От солнца на коже остаются ожоги. От знаний остаются раны. Мысли выжигают клейма на ребрах. В подземелье горят только ночники цвета абсента. Но можно закрепить на лбу маленький фонарик и просто гулять по подземным улицам, не думая ни о чем…

Наконец он нагнал Светлану, которая стояла на коленях прямо в луже воды, скопившейся в каменной цистерне.

— Отдай мне десницу, и я отнесу ее туда, — попросила Саломея, поднимаясь с колен.

Виктор посмотрел на нее испытующе. Есть такая магия — помнить о человеке сквозь время и других людей. Та, первая Саломея, взглянула на Лаврова из зрачков Светланы. Он достал бронзовый тубус и вложил в ее протянутую руку. Она улыбнулась чуть торжествующе, как показалось ему.

— Не урони, Шлема! — произнес он ее имя на иудейский манер.

Саломея молча двинулась вглубь подземных переходов. Прочитать бы известковую кору на камне, как пергамент, как старую рукопись… Сколько пальцев писали новую азбуку в этих изгибах и трещинах? Сколько горя, горечи, гари, пепла и белой муки они запасли? Все перемелется, вырастет новая крепость…

— Есть еще главный завет, — сказала Саломея Лаврову, когда тот догнал ее в очередной раз.

— Какой еще завет? — переспросил тот.

— Я должна остаться здесь навсегда.

— Ты должна стать здесь экскурсоводом? — не понял Виктор.

На глаза Саломеи навернулись слезы, и она двинулась дальше.

— Ты… с ума сошла? — заикаясь от шока, спросил Лавров.

Лавров то ли услышал краем уха какой-то шорох, то ли увидел краем глаза какое-то движение, но остановился и, как хищник, принюхался, прислушался к окружающему пространству.

— Стой там, где стоишь! — приказал ему голос по-русски, и из мрака тени на свет налобного фонарика Лаврова вышел лысый казах Абу Ислям аль-Казаки. Канадский пистолет «Пара Орднанс Р14-15» в правой руке казаха был направлен в живот украинца.

— Послушай меня… — Виктор протянул вперед руки с растопыренными пальцами.

— Отдай руку пророка Яхья! Отдай десницу, если в тебе осталась хоть капля чести!

— Я не убивал Густава Стурена, отравленную чалму мне подсунул сирийский генерал Иссам Захреддин, это он убийца!

— Значит, ты якшался с сирийской политбезопасностью? — прорычал аль-Казаки. — Решил, что ты самый умный, да?

Лавров услышал сдавленный вскрик Саломеи. Судя по всему, ее тоже схватили боевики «Ан-Нусры».

— Захреддин хочет моей смерти, враг твоего врага — твой друг! — мягко, даже заискивающе произнес Виктор.

На лице казаха мелькнула тень заинтересованности.

— Ты знаешь это, верно? Стурен говорил тебе обо мне? У нас с ним было все не так гладко, аль-Казаки. Бывает хорошо, когда после долгих лет разлуки находятся прежние знакомые. Знаешь, жизнь сводит с разными людьми. А потом разводит. Иногда навсегда. И оттого кажется, что и жизни той не было. Потому как свидетелей нет. Но тут появляется человек из прошлого, и прошлое оживает…

«Воспоминания подобны легкой дымке или вовсе незаметны, но как только начинаешь разворачивать их, погружаться в их глубину, появляется и жизнь, и запахи, и чувства, и слова, казалось бы, давно позабытые, сказанные тебе кем-то, кого, как ты думал, уже и не вспомнишь», — подумал аль-Казаки, но вслух произнес недоверчиво:

— Красивые слова под прицелом пистолета?

— Вспомни, что говорил Густав в тот вечер: «Семья, братские узы — вот то оружие, что хранит наши народы». Как ты думаешь, аль-Казаки, пошел бы я на убийство своего товарища, зная, что это так опасно?

Казах задумался, потом дал знак своему приспешнику, чтобы отпустили Саломею.

— Иссам Захреддин хотел твоей смерти, но аль-Джуляни приказал привезти тебя живым, — заявил казах.

— Я стал мешать Захреддину, и он привлек «Шабиху», чтобы не оставить мне шансов. Он боится того, что я могу рассказать про десницу пророка.

Лицо Абу Исляма аль-Казаки вдруг смягчилось.

— Расскажи мне, брат! — проникновенно попросил он.

В эту секунду в нескольких метрах за его спиной раздался вскрик боли — так кричит человек, пораженный острым металлическим лезвием. Казах бросился на звук, но не успел он сделать и четырех шагов, как из темноты прилетели четыре метательных ножа и впились ему в грудь. Воин «Ан-Нусры» зашатался, с удивлением посмотрел на рукоятки ножей, торчавших из его тела, и со сдавленным стоном рухнул на спину.

— Аль-Казаки! — воскликнул Лавров и, присев на корточки, попытался забрать из его руки пистолет.

Из темноты прилетели еще два метательных ножа и выбили каменную пыль в стене у того места, где только что стоял Виктор. «Второй раз так не повезет», — мелькнуло в голове у Лаврова, в кувырке поменявшего дислокацию.

Устраивать перестрелку в каменном мешке было небезопасно — рикошетом к тебе вернется твоя же пуля. Нападавшие дрались с боевиками «Ан-Нусры» на длинных кинжалах. Вторые, не привыкшие к такого рода фехтованию, явно проигрывали. Двое боевиков, захвативших до того Саломею, были зарезаны практически сразу, двумя-тремя движениями. Женщина, подобрав кинжал-джамбию одного из убитых, оказала более ожесточенное и непреодолимое сопротивление.

— Береги десницу! — крикнул ей Лавров, вступая в бой со вторым нападавшим, в то время как Саломея зарезала одного из них.

Женщина ушла в тень уступа и исчезла. Виктор, сбив с ног своего противника, шагнул на ее место и разгоряченной кожей лица почувствовал легкий холодок из замаскированной тьмой щели.

— Света! Не делай этого, они уже знают место! — крикнул Лавров в темноту, еле-еле различая светлую блузку Саломеи.

— Только хранитель может спрятать десницу в камне так, что ее никто не найдет! — ответила ему из полумрака девушка. — Это даже не в твоих силах, Виктор.

Они находились в небольшой рукотворной пещере с ровным, как перевернутая чаша, куполом, под ногами хлюпала мелкая лужа, нагромождение камней посереди лужи скрывало какую-то секретную камеру. Лавров встал между Саломеей и этими камнями.

— Дай хоть поцелую тебя на прощание, пока ты не стала рабыней этого подземелья!

Саломея, попав под очарование момента, медленно приблизилась к нему и запрокинула голову, подставляя губы для поцелуя. В этот момент из темноты, со стороны входа в пещеру, со свистом вылетел кончик хлыста-арапника и обжег женщине руку с тубусом. Бронза с бульканьем ушла в неглубокую лужицу. Саломея отпрянула, поскользнулась и упала в ту же лужу на спину, гулко стукнувшись затылком о камни.

Второй удар хлыста предназначался уже Лаврову, но владелец хлыста ориентировался на звук, а Виктор уже давно переместился. Неизвестный нападающий имел хороший слух, так что третий удар хлыста достиг цели, хотя и пришелся по касательной. Лавров бросился вперед к нападающему, чтобы сократить дистанцию. Взмах арапником — и Лавров с подсеченной ногой повалился на каменный пол. Все-таки ему удалось быстро подняться и еще раз попытаться сократить дистанцию. Но тщетно, боец, противостоящий ему, был весьма опытен и предусмотрителен. Единственное, что его остановило на какое-то время, — это удачно брошенный Лавровым камень. Метательный снаряд размером с мужской кулак угодил в корпус и позволил Виктору выскользнуть из тайного святилища.

Нападавший с арапником после небольшой заминки бросился за ним, предвкушая победу, но внезапно кто-то выдернул хлыст из его руки. Тогда он выхватил пистолет и выстрелил в белеющего в темноте Лаврова. Не попал. Пуля с противным визгом отскочила от стены, выбивая каменную крошку. Снизу раздался еще один выстрел и разворотил лицо человека с арапником в фарш. Это аль-Казаки истратил последние жизненные силы на то, чтобы защитить Лаврова.

— Аль-Казаки! — бросился к нему Виктор.

— Витя, прости… — Казах выкашлял изрядную дозу кровяных сгустков. — Это «Серые Волки». Спаси десницу…

— Где их искать? — спросил украинец.

— Нигде, — был ответ.

— Где? — переспросил Виктор. — Где?

Но Абу Ислам аль-Казаки бессильно откинул голову. Он был мертв.

Лавров услышал шаги за спиной, отпрянул от мертвеца, чтобы принять еще один бой, но это была Саломея с потерянным лицом.

— Где десница? — спросил у нее Виктор, еще надеясь на чудо.

— Она украдена, — вяло произнесла хранительница. — Конец всех надежд…

Глава 11. Нигде

1

— Играй мяч, как он лег…

Идеальной формы крючок-лопатка эксклюзивной клюшки для гольфа плавно раскачивался в руках мастера, целясь в маленький, весь в ямочку, светло-серый мячик «Данлоп». После предыдущего неосмотрительного удара он упал возле красных колышков.

Мяч лежал прямо у кромки воды. Можно было, конечно, вернуть его на прежнее место, но ценой штрафа в один удар. В планы мастера это не входило.

— Мистер Скейен, может быть, все-таки не рисковать? — пытался посоветовать бьющему партнер по команде, молодой сухощавый человек в смешной кепке с непомерно длинным козырьком.

— Играй на поле, как оно есть, — ответили ему.

Казалось, тот, кого звали Скейеном, превратился в изваяние. Он продолжал раскачивать клюшкой, словно маятником, раздражая партнера, но того это совершенно не интересовало. Наконец он нанес хлесткий удар и маленький снаряд устремился куда-то вдаль, в сторону очередной лунки. Немногочисленные зрители хором вздохнули.

Мячик улетел на триста ярдов. Невероятно! Будто заколдованный, он приземлился где-то у зеленого холма, медленно покатился к флажку, обозначающему лунку, и наконец провалился в нее.

— Уау! — разнесся хор голосов над трибунами, и все, кто был свидетелем этого триумфа, громко захлопали удивительно удачливому спортсмену.

— У вас железные нервы, мистер Скейен, — заметил партнер.

— У меня их нет, мистер Кацельник…

Пятидесятилетний мультимиллиардер Мартин Скейен посмотрел на своего молодого партнера по игре серо-стальными глазами, как будто мозг его был отключен: зрачки, суженные до размера игольного ушка, казалось, не реагировали ни на что.

«Так смотрят люди, которые спят с открытыми глазами, либо те, чей мозг подвергся интоксикации», — подумал молодой владелец сети фармацевтических концернов, доктор медицинских наук Славик Кацельник.

Но это только казалось. Мартин Скейен не поддавался ни гипнозу, ни аналитической проработке. Во всяком случае, так говорили люди его круга.

Это была всего лишь тренировка перед турниром, но Мартин играл в гольф, как в последний раз в жизни, полностью отдавая себя игре и рискуя неимоверно. «Никаких штрафных очков, если сделал ошибку — исправляй ее сразу же…» — наставлял миллиардер молодого партнера. Надо сказать, такой мастер-класс Славик вряд ли получил бы где-то в другом месте. Психология победителя дается не каждому, даже не каждому тренеру.

Вот опять последовал филигранный удар в девятую лунку. Скейен умудрился совершить его с закрытыми глазами.

Гольф-клуб «Бафалло Скейен», собственность американца норвежского происхождения Мартина Скейена, готовился встретить турнир для VIP-гостей и таких же VIP- участников в тринадцатый раз. Турнир не транслировали по телевидению и не сообщали о нем в прессе. О нем знали только те, кто привык играть по-крупному. Ставки с пятью и даже шестью нулями способны возбудить аппетиты любого, даже очень состоятельного зрителя и участника. Нередко сюда заезжали и арабские шейхи. Ну и что, что это Флорида? Никакая политика не способна вбить клин между сильными мира сего, если они действительно сильны. Политика — это тоже игра со своими ставками. Настольная игра тех, чьи имена знают немногие.

Люди этого уровня не боятся играть друг с другом в открытую. Вот и в этом году сюда потянутся богачи со всех континентов. Поэтому нужно находиться в форме. Скейен готовился принять гостей.

— Мы должны быть во всеоружии, мистер Кацельник, — очень спокойно говорил миллиардер миллионеру, все тем же страшным взглядом пронзая своего партнера по игре.

— С вами в команде я готов подраться хоть с драконом, — восторженно отвечал Славик.

Беседуя так за игрой, они не слышали испуганных возгласов обслуживающего персонала. Двое мужчин стояли на солнечной лужайке с коротко стриженной травкой и смотрели в глаза друг другу, не подозревая, что из ближайшего озера бесшумно выскользнул огромный аллигатор и направился в их сторону.

— Я всегда помню главное правило гольфа, мистер Кацельник, — если невозможно играть по правилам, поступай по справедливости.

— Что вы имеете в виду?

— Несправедливо будет, если нас съест крокодил, — спокойно сказал Скейен и резко оттолкнул партнера в сторону. Тот кубарем полетел с пологой возвышенности, пачкая свой белый камзол зеленой травой газона. И как раз вовремя. Через мгновение на том самом месте, где стоял бизнесмен, щелкнула огромная розовая пасть промахнувшегося аллигатора.

Скейен тоже не зевал. В последний момент потомок викингов успел отскочить в сторону, присев на корточки. Огромная рептилия была гораздо выше его, сидящего, и развернула свою пасть в сторону такой легкой поживы.

Сколько в нем было в длину? Пятнадцать футов? Семнадцать? По правде говоря, хватило бы и семи, чтобы стать жертвой чудовища. Но не в этот раз. Молодой миллионер Кацельник не растерялся, вскочил и со всех ног бросился к электрокару, стоящему неподалеку. На нем игроки обычно разъезжали от лунки к лунке. Не задумываясь о судьбе старшего партнера по команде, Славик запрыгнул в машину и помчался в сторону гольф-клуба. Навстречу ему, отчаянно крича, бежали полтора десятка служащих — кто с топором, кто с ружьем, кто с граблями. Эта суматоха отвлекла аллигатора, что дало возможность Скейену рвануть в другую сторону. Раскрасневшийся Мартин с юношеским задором вприпрыжку устремился к ближайшему дереву. Громадный монстр с зубами величиной с женскую ладонь кинулся вслед за ним. До дерева оставалось не меньше сотни метров, но у хозяина гольф-клуба был солидный гандикап, и норвежец успел почти по-обезьяньи взлететь на гигантский кипарис и спрятаться в хвое.

— А вы мне нравитесь, Кацельник! — без особой мимики на лице воскликнул Мартин, разливая аперитив по фужерам.

Судя по выражению его лица, это не он двадцать минут назад убегал от гигантской рептилии, которую его прислуга с большим трудом отогнала от кипариса обратно в озеро. Складывалось впечатление, что его резко очерченный скандинавский подбородок никогда не дрожал от страха.

Они сидели в плетеных креслах на мансарде среди декоративных растений. Пять минут назад Скейен запретил слугам выходить сюда. Перед ними раскинулось поле для гольфа, где они только что так неординарно проводили время.

— Веселенькое утро, — наконец отозвался бледный как смерть фармацевтический магнат.

— Вы полагаете? — впервые за все время удивился миллиардер, вскинув брови.

— Нас чуть было не съел крокодил, — напомнил Славик.

— Ну-у-у, мой друг. Это он еще не голоден, — сквозь смех ответил Скейен, подавая спиртное собеседнику, — а вот как раз к турниру уже проголодается.

— Это… что? — выдавил Славик. — Вы так спокойно говорите…

— Да-да. Это милая шутка турнира. Крокодил-людоед. Играть будет интереснее. Поверьте, гости останутся довольны.

— А-а-а…

— А люди за это и платят деньги, — пояснил Мартин. — Кстати, будет еще парочка сюрпризов.

— Каких? — учащенно моргая глазами, нерешительно спросил Кацельник.

— Хм… На то они и сюрпризы, чтобы о них никто не знал, — уклончиво ответил Мартин и отхлебнул дорогущей смеси вин, изготовленной по специальному рецепту, затем, видя, как от ужаса меняется лицо собеседника, как бы невзначай добавил: — Вот в прошлом году тут слон бегал ушами вперед. Даже один автомобиль разбил… Но люди не пострадали. Жить захочешь, и от черта спрячешься.

— Но меня не предупредили, что ожидаются такие шутки, — испуганно пробормотал Кацельник.

— Вы желаете отказаться? Надеюсь, вы помните, что тогда ваш взнос, ваши пять миллионов долларов останутся в казне клуба.

— Нет, нет, мистер Скейен, — закашлялся Славик, — я ничего такого… Я согласен.

— Вот и отлично. Ваше здоровье! — поднял бокал довольный миллиардер.

«Дьявол, — подумал Славик. — Вот и свяжись с таким…Так уже связался». Но после глотка аперитива, терпкого и душистого, молодого миллионера словно отпустило.

— Я давно наблюдаю за вами, мистер Кацельник, — расслабленно произнес Мартин. — И уж понимаете, пригласил вас сюда не просто так…

Кацельник насторожился. Состояние Скейена было как минимум в тысячу раз больше, чем у молодого владельца фармакологической сети. Какие дела у него могли быть с этим мегамагнатом?

— Правильно думаете, Славик, — заявил Мартин, — мы действительно в разных весовых категориях.

Собеседник был окончательно смят. Здесь нельзя даже думать. Этот «сатанинский гриб» читал его мысли.

— Но я еще раз говорю: ничего не бывает в жизни просто так. К тому же мне понравилось, как вы повели себя сегодня, убегая от крокодила. Все правильно! Надо в первую очередь спасать себя. Хранить себя для великих дел! — продолжал миллиардер. — Вы молодец! Поднять свое состояние в восемнадцать раз за три года — это надо уметь. Вы даже лучше, чем президент какой-нибудь средненькой державки, пришедший обокрасть свой народ. Хе-хе…

— Я… — начал было Кацельник.

— Я, — перебил его Мартин, — предлагаю увеличить ваш доход. И заработать свой первый миллиард. А может быть, и второй… Как получится. Тогда вы действительно станете полноценным участником нашего гольф-клуба. А это, сами понимаете, новые связи и новые возможности.

— И… что… что же… что-что-что… — закашлялся Славик, у которого горло пересохло, после того как он услышал названную сумму.

— Все просто. Выпейте вина. Вот так… — медленно и нараспев командовал миллиардер. — У вас хорошая сеть продаж. Несколько фармацевтических фабрик по всему миру. У меня для вас предложение. — Скейен снова посмотрел в глаза Кацельнику, держа его в напряжении. — Новейшая вакцина от рака. Рецепт у меня есть…

— Но как же медицинские исследования, опыты… — промямлил Славик.

— О-о-о, друг мой. Похоже, вы считаете меня бандитом с большой дороги? — издал металлический смешок Мартин. — Все в наличии.

— А сертификация?

— Все есть, за все заплачено.

Запахло финансовой кабалой. Славик лихорадочно считал в уме, какие кредиты придется брать для строительства новых линий.

— Решайтесь, дружище, — вдруг мягко произнес норвежец. — Я все понимаю. На первых порах я даже готов вам чуть-чуть помочь. Вложить немного денег в строительство линий. Ну, скажем, семьсот пятьдесят миллионов долларов. Вам хватит?

Фужер с аперитивом выпал из дрожащей руки Кацельника, ударился о стеклянный пол и разлетелся вдребезги.

2

И сказал Даниил: «Ты царь царей, Навуходоносор, и царство твое золотое. После тебя настанет другое царство — серебряное. И будет еще третье царство — медное. А четвертое царство будет крепко, как железо, но и оно раздробится. И во дни тех царств Бог Небесный воздвигнет последнее Царство, которое вовеки не разрушится, а будет стоять вечно».

Это предсказание пророка Даниила прозвучало здесь, в Антиохии-на-Дафне, и сбылось полностью. Этим городом управлял «царь царей» из золотого Вавилона. По этим дорогам в серебристых доспехах прошли персидские орды Кира и Дария. Эти горы и долины были завоеваны медноблещущим войском Александра Македонского. Здесь владычествовал железный Рим. И именно эта земля стала второй колыбелью того вечного духовного царства, о котором говорил пророк Даниил.

На этих землях начинался когда-то великий апостольский путь, в одном из самых богатых городов Римской империи — блистательной Антиохии Сирийской. К I веку нашей эры Антиохия достигла вершины своего расцвета и могущества. Следы этого расцвета, картины той роскошной жизни можно увидеть в городском музее античной мозаики.

Удобно расположенная в зоне мягкого климата, Антиохия была одним из важнейших торговых, политических и культурных центров того времени. Здесь стояли величественные храмы Дианы и Аполлона. Город украшали роскошные дворцы в кипарисовых и лавровых рощах, богатейшие торговые ряды, комфортные бани, бассейны, набережные с колоннадами. Здесь жили сытые и довольные обыватели, абсолютно равнодушные ко всему, кроме торговли и развлечений, и беспощадно жестокие к любому, кто дерзнет посягнуть на их сытость и благополучие.

То был город вакханалий, фантастических оргий, магических обрядов, роскошных пиров и представлений. И среди этого — несколько человек, за душой которых не было ничего, кроме слов о каком-то неведомом Сыне какого-то неведомого Бога. Как они смогли победить? Как смогли захватить внимание, увлечь, зажечь верой?

Малоприметный пещерный храм в нынешнем турецком городе Антакья и есть то самое место первых апостольских проповедей. Здесь святой Петр тайно собирал своих учеников, чтобы свидетельствовать им о Христе. Именно здесь, в Антиохии на реке Оронт, апостолы стали впервые крестить язычников — эллинов, сирийцев, киликийцев, месопотамцев, армян, киприотов, каппадокийцев. В деяниях об этом сказано: «Целый год собирались они в церкви и учили немалое число людей, и ученики в Антиохии впервые стали называться христианами». Именно отсюда, из Антиохии, отправлялись в свой далекий, чаще всего смертельный путь православные миссионеры, принявшие близко к сердцу проповеди святого Петра.

Антакья сегодня — заурядный город, что-то вроде нашего райцентра, в отнюдь не самом богатом районе Турции. Здешний турецкий ил (провинция) Хатай, исторически ареал со смешанным арабо-турецким населением, после распада Османской империи вошел в состав Сирии. А саму Сирию Лига Наций передала Франции под мандатное управление. Однако во второй половине 30-х годов XX века, когда французы договорились с сирийскими арабами о скором предоставлении Сирии независимости, турки потребовали Антиохию себе. Франция поначалу ответила отказом, но под давлением англичан сдалась. Низовья реки Оронт были переданы туркам и с 1939 года официально включены в состав Турции под наименованием «ил Хатай». На любой политической карте хорошо видно, каким странным, выступающим за пределы правильных очертаний территории Турции «выменем» свешивается Хатай на юг.

Сирия, когда решалась судьба Хатая, еще не имела независимости и не могла вмешаться в процесс. Когда же в начале 40-х годов прошлого века сирийцы обрели государственный суверенитет, Хатай отдали туркам. Сирия не признала этой передачи территории по принципу «меня не спросили» и не признает до сих пор.

Теперь той Антиохии нет. Трудно поверить, но от нее не осталось даже руин. Полтора десятка осад и грабительских набегов, два катастрофических пожара и четыре разрушительных землетрясения стерли с лица земли один из красивейших городов древнего мира. Изменилась даже река Оронт — теперь она называется Эль-Аси. Это не судоходная река, на ней хорошо посидеть в лодочке, поудить рыбу.

3

Рыболов заслышал стрекот в небе и поднял лицо, защищенное от солнца широкополой соломенной шляпой. Ему показалось, что прямо на него с неба падает большая белая лодка. На самом деле это был трехместный гидросамолет «Корвет». Два его двигателя «Джабиру-2200» находились над кабиной пилота, из-за чего нос самолета становился похожим на удивленного ежа. Гидросамолет взлетел на Тивериадском озере, преодолел 384 километра и приводнился на Эль-Аси, взволновав поверхность реки так, что челн бедолаги раскачался и на дне его наживка для рыбы перемешалась с закуской для рыболова.

«Корвет» ткнулся носом в пологий берег с маленьким песчаным пляжем. Из прозрачной кабины выбрались Виктор Лавров и Саломея. Рассчитавшись с израильским пилотом, они двинулись к городу.

— Хорошо приводнились, ничего не скажешь, — оценил работу пилота Виктор. — По-арабски «Эль-Аси» значит «непокорная». Интересно почему?

— В отличие от других сирийских рек, она течет не на юг, а на север и нигде не поворачивает к священной Каабе, — пояснила Саломея.

Она вела их к дервишской текии, уединенному месту для мусульманских проповедников. «Серые Волки», о которых обмолвился умирающий Абу Ислям аль-Казаки, оказались членами турецкой молодежной организации ультраправых националистов. Саломея предложила лететь в Антакью, где текией заведовал ее старинный приятель — боснийский дервиш Ирфан Любиянкич.

Босниец, несмотря на почтенный возраст, радостно выбежал им навстречу, как только заприметил женщину.

— Здраво! — поприветствовал он Саломею по-боснийски.

— Здраво! — ответила ему она по-сербски.

— Какие непохожие языки, — не преминул сострить Лавров.

— Это друг! — пояснила насторожившемуся дервишу Светлана.

— Я думаю, наследница Саломеи Первой не будет водиться с кем попало, — многозначительно сказал старик, взглянув на Виктора.

— Он очень хороший православный монах, — заявила Саломея.

— А что, бывают и плохие? — поймал девушку за язык Виктор.

— Хоть и зануда редкий, — добавила спутница.

Любиянкич, одетый в рубище под названием «ал-хирка»[24], с иронией, понимающе посмотрел на Саломею. Затем крепко обнял ее и с чувством произнес:

— Как хорошо, что довелось увидеть тебя снова!

— Да! — Саломея улыбнулась дервишу. — Все подготовлено?

— Одежда, мотоциклы «Эндуро» — вон там. — Дервиш указал на отдельно стоящий деревянный сарай.

— О! Как кстати! — воскликнула Саломея.

Действительно, свой трофейный «Глок-18» Виктору пришлось оставить еще на границе Сирии и Израиля: как бы чего не вышло. Он подарил его аль-Харишу, который согласился помочь «уважаемому другу аль-Лаврову» и вернуть верблюдов старику Метушелаху несмотря на то, что тот был врагом всех харишей.

А здесь оружие, конечно, пригодилось бы.

— Оружия столько, что хоть опять сражайся с крестоносцами! — воскликнул старый босниец.

Да, дервиш хорошо знал историю…

Когда-то здесь было место яростных сражений, время храбрости и трусости. В октябре 1097 года измотанная походом армия крестоносцев подошла к стенам Антиохии — знаменитой крепости, стоящей на их пути к Святой земле и удерживаемой турками-сельджуками. Городской гарнизон был силен, а запасы продовольствия велики. Однако французские командующие знали, что, не взяв Антиохию, они не доберутся до Иерусалима.

Летом 1097 года крестоносцы успешно захватили Никею и, одержав победу в битве при Дорилее, продвинулись на восток через негостеприимное Анатолийское плато. Турки изменили тактику и теперь сжигали деревни на своем пути. Стало понятно, что это наиэффективнейший способ причинять ущерб европейским захватчикам. Крестоносцы страдали от летнего зноя, а их пищевые запасы значительно сократились, что привело к голоду. Тем не менее они добрались до земель, населенных армянами — дружественным христианским народом. Теперь путь к их следующей цели — Антиохии — выглядел менее опасным.

Основные силы двигались в обход Таврских гор, однако два молодых лидера, Танкред и Балдуин, прошли через горы в надежде заручиться поддержкой киликийских армян. Оба оказались вовлечены в местную политику, но если Танкред позже вернулся к основной армии, то Балдуин проследовал далее на восток, к армянскому городу Эдесса. Вскоре он понял, что позиции местного правителя Тороса шатки, и увидел в этом возможность для себя. Неясно, причастен ли к этому Балдуин, но вскоре Торос был свергнут и убит. Впоследствии население Эдессы выбрало Балдуина своим правителем. Таким образом было основано первое государство крестоносцев — графство Эдесское.

Но оставим успех Балдуина в стороне и вернемся к главной истории. Первые отряды латинской армии достигли окраин Антиохии в октябре 1097 года. С северо-запада город защищала река Оронт, а с юго-востока — гора Силпий. Хотя лучшие годы крепости были позади, она оставалась хорошо защищенной стеной и башнями, построенными императором Юстинианом за четыреста лет до того. Кроме того, над городом возвышалась цитадель — последняя линия обороны. Природная и построенная человеком защита города создавала пугающие перспективы для крестоносцев. Турецкий гарнизон насчитывал пять тысяч человек. Командующий гарнизоном Яги-Сиан был осведомлен о приближении крестоносцев и постарался создать в городе запасы продовольствия. Яги-Сиан также запросил поддержки у правителей ближайших городов — Алеппо, Мосула и Дамаска.

Крестоносцы осадили город с северо-запада, пытаясь заблокировать хотя бы три из шести ворот. Антиохия значительно больше Никеи, и, учитывая потери, европейцам не хватало людей. Изначально Яги-Сиан рассчитывал на штурм, однако, когда стало ясно, что штурма не случится, он стал организовывать вылазки на отделившиеся отряды крестоносцев. Хотя европейцы и захватили близлежащий город Селевкию — главный порт Сирии, куда генуэзские корабли доставили продовольствие в ноябре, источники провизии и воды быстро истощились. К Рождеству армия крестоносцев была на грани смерти от голода и жажды.

Чтобы решить эту проблему, Боэмунд и Роберт Фландрский взяли половину солдат и отправились вдоль Оронта. Неожиданно в трех днях пути от Антиохии авангард под командованием Роберта встретил отряд в десять тысяч человек, собранный Дукаком Дамасским, чтобы снять осаду с Антиохии.

Началось сражение. Роберт крепко удерживал позиции, пока не прибыл Боэмунд, атаковавший турок. Вместе они разгромили войско из Дамаска, однако заметные потери заставили их вернуться к стенам Антиохии.

Тем временем Яги-Сиан заметил разделение армии крестоносцев и неожиданно атаковал солдат Раймунда Тулузского. Однако Раймунд не только успешно отбил вылазку, но и лишь чудом не взял всю крепость. Осада продолжалась.

Зима не улучшила положения крестоносцев, голод подорвал их боевой дух, заставил пустить под нож большую часть лошадей, бывших знаком высокого положения средневековых рыцарей. Многие оставили осаду, многие умерли от голода. Тем не менее они все еще держали земли вокруг Антиохии, а византийское продовольствие, прибывшее в Селевкию в феврале, значительно улучшило их положение. Вскоре пришли новости о еще одном турецком отряде, спешащем на помощь городу.

Яги-Сиан помирился со своим господином Радваном Алеппским, и последний выдвинулся на запад, захватив городок Харим в сорока километрах от Антиохии. Армия из Алеппо насчитывала двенадцать тысяч человек, и европейские лорды согласились выполнить план Боэмунда. Он собрал всех оставшихся лошадей и снарядил отряд из семи сотен тяжеловооруженных воинов, покинувший лагерь ночью. Боэмунд занял хорошую позицию между Оронтом и озером. Однако, завидев турецкую армию, приказал атаковать, надеясь разгромить турок, не дав им подготовиться к бою. Кавалерия ударила по мусульманам, нанеся серьезный урон, но этой атаки было недостаточно, чтобы разбить численно превосходящего противника.

Боэмунд отступил на начальную позицию, надеясь, что турки последуют за ним. Так и случилось. Радван продолжил движение вперед, стремясь использовать численное преимущество. Однако его войска, зажатые с одной стороны рекой, а с другой — озером, не могли развернуться. Нормандский лидер провел еще одну разрушительную атаку, на этот раз с огромным успехом. Легковооруженные турецкие воины не сумели остановить кавалерию и вскоре дрогнули. Это была впечатляющая демонстрация полководческих способностей Боэмунда, разумно распорядившегося своими ресурсами для разгрома превосходящего числом противника.

Тем временем в Селевкию из Англии прибыл флот с материалами для строительства, что позволило крестоносцам построить укрепления для блокировки юго-западных ворот города. Два дополнительных форта практически полностью перекрыли снабжение Антиохии.

Защитники понимали, что осада становится все плотнее. Вместе с потерями, понесенными в вылазках, это подрывало их моральный дух. В апреле Боэмунд тайно установил контакты в городе. Армянский капитан Фируз, командующий юго-западной частью стены, согласился пропустить крестоносцев в город. Неясно, почему он предал Яги-Сиана, но противоречия между ними и обещания богатства и власти, которые дал Боэмунд, вероятно, убедили Фируза сдать свою часть стены.

Но когда план уже был готов к исполнению, пришли страшные новости. Кербога, атабек Мосула, объединив силы с Дукаком и Радваном, вел тридцать пять тысяч человек для снятия осады с Антиохии. Боэмунд выдвинул требование: если он сможет взять Антиохию без помощи других лордов, город останется за ним. Раймунд, Готфрид Бульонский и другие неохотно согласились, вероятно, из-за отсутствия альтернатив.

Второго июня под покровом ночи Боэмунд и некоторые его люди забрались на стену и проникли в город с помощью Фируза. Защитники ворот Святого Георгия были убиты, врата открыты, а крестоносцы ворвались в город. Турецкий гарнизон был разгромлен, многие жители — и мусульмане, и христиане — убиты, поскольку крестоносцы часто не могли их различить. Яги-Сиан погиб, но его сын смог добраться до цитадели, где продолжил обороняться. Развязка осады приближалась.

Несколькими днями позже первые отряды армии Кербоги прибыли к Антиохии. Возможно, они могли бы с легкостью разбить осаждающих неделями ранее, однако попытались захватить Эдессу, контролируемую Балдуином. Но Эдесса под командованием брата Готфрида устояла, что заставило турецких генералов отказаться от планов по захвату города и выдвинуться к Антиохии.

Итак, пока крестоносцы осаждали цитадель Антиохии, их самих окружила большая турецкая армия. Кербога не хотел терять время и попытался взять город штурмом. Сражение длилось два дня, крестоносцы крепко держали город. Хотя штурм прекратился, ситуация в Антиохии была мрачной. Провизии почти не осталось, противник стоял у ворот, боевой дух защитников падал все ниже.

Их последней надеждой был император Алексей Комнин, наконец выдвинувшийся из Константинополя в середине июня. Однако, когда византийцы добрались до Фригии, они встретили французского графа Этьена Блуасского, оставившего армию крестоносцев незадолго до прибытия армии Кербоги. Этьен убедил Алексея в безнадежности позиций крестоносцев, склонив того вернуться домой. Алексей не хотел рисковать своей армией и не стал двигаться дальше.

Тем временем в осажденном городе одного из рыцарей Раймунда по имени Пьер Бартелеми посетило видение десницы Иоанна Крестителя, спрятанной в одной из башен Антиохии[25]. Раймунд отнесся к этому скептически, но все же начал поиски десницы. И он нашел реликвию, точнее, ее местоположение указала потомственная хранительница десницы по имени Саломея ХХХ. Лидеры похода не поверили в подлинность этой «чудесной реликвии», но притворились, что верят. Боевой дух защитников города значительно поднялся, и после неудавшихся переговоров с Кербогой крестоносцы начали подготовку к решающему сражению, выбирая между смертью от голода и смертью с оружием в руках.

Утром в понедельник, 28 июня, после трех дней поста армия крестоносцев покинула город вместе с десницей Иоанна Крестителя в пешем строю, поскольку все лошади были съедены или издохли от бескормицы. Рыцари вышли на последний бой — тот, который «трудный самый».

Кербога не вступил в битву немедленно, дожидаясь, пока они выйдут в открытое поле, чтобы не дать им отступить в город. Турецкие воины, охранявшие близлежащие ворота, атаковали европейцев, но не смогли сломить их ряды. Христианская армия состояла из хорошо вооруженных, закаленных бойцов, переживших трудности предыдущих сражений, маршей и осад, под жестким, но очень эффективным командованием Боэмунда. Армия Кербоги была большой, но оставалась разделенной между эмирами, поэтому еще до того, как он закончил подготовку основных сил, случилось несколько малых нескоординированных атак на крестоносцев. Рыцари Боэмунда отбили эти атаки и с фронта, и с тыла.

Первые отряды основной турецкой армии добрались до крестоносцев, но под тяжестью потерь быстро начали отступать. В панике они бежали через среднюю часть своей армии. Вскоре дрогнули и срединные отряды. В течение получаса вся армия Кербоги обратилась в бегство, не в состоянии нанести один мощный удар по отчаянным христианам. Это была великая, но неожиданная победа крестоносцев. Вскоре сдалась и цитадель. По достигнутому ранее соглашению Боэмунд взял город себе, основав княжество Антиохское. Саломея Тридцатая осталась вместе с ним.

4

Саломея Шестидесятая восхищенно ахнула, увидев приготовленную для них пару полуавтоматических натовских пистолетов «FN Файв-севен». Они были очень легкими, с вместительными магазинами на 20 патронов, с амбидекстральным управлением, слабой силой отдачи, а при использовании определенного патрона из этого оружия можно пробить бронежилет.

До того как стать дервишем, Ирфан Любиянкич воевал на гражданской войне в Югославии, поэтому толк в оружии знал.

— Это серьезный, продуманный, надежный, функциональный и очень легкий в обращении пистолет, — представил он свой арсенал. — Патрон одинаково эффективен в ближнем и дальнем бою, а пуля обладает исключительными поражающими свойствами. Пистолет слегка великоват, зато очень легкий, так что его ношение не принесет неудобств.

— Неплохо для дервиша, — улыбнулся Виктор.

— А то… — Саломея посмотрела на Лаврова, дескать: «Вот видишь? А ты сомневался!»

— И еще, — добавил Любиянкич, продолжая не замечать Лаврова, будто его и не было вовсе. — Ты не говорила, но я позволил себе заправить оба мотоцикла. Бак у них вмещает двадцать с лишним литров, а расход топлива — пять литров на сто километров. Должно хватить на весь путь.

Текия находилась в уединенном месте, и, кроме Ирфана Любиянкича, здесь никто не жил постоянно. Особенно сейчас, перед Новым годом. Рядом с текией находилась небольшая запруда, по берегам которой ходили домашние куры. На том берегу на веревках сушилась одежда. На деревянном помосте, вдававшемся в воду, нещадно дымил маленький костерок в железной жаровне.

Лавров принял холодный душ под большим ржавым баком, укрепленным на четырех деревянных столбах, держащихся друг за друга с помощью массивной железной цепи. Ирфан принес ему полотенце.

— Спасибо, что помогаешь Светлане, — поблагодарил Любиянкич.

Это были первые слова, сказанные дервишем непосредственно Виктору.

— На здоровье, — ответил украинец, фыркая от холодной воды.

Ему это «спасибо» казалось настолько неуместным, что он чуть было не рассмеялся.

— Что вы задумали? — спросил босниец, не поняв иронии Лаврова.

— Прокатиться по горным тропам, — ответил Лавров, насухо растирая тело жестким полотенцем. — Подышать горным воздухом, навестить наших новых знакомых «Серых Волков»…

Старый дервиш молча и с тревогой посмотрел на Саломею, которую видел в дверном проеме сарая с мотоциклами.

— Береги ее, — печально произнес дервиш.

— Она сама кого хочешь сбережет, — ответил Виктор.

Его фигура впечатляла. Немногие мужчины в этом возрасте могли похвастать такой физической формой. Дервиш еще раз внимательно посмотрел на журналиста и кивнул головой, словно благословляя его на подвиги.

Саломея, откинув брезент с двухколесных машин, с удовольствием щелкала переключателями горного байка «Кавасаки KLR 650».

— У «Серых Волков» всюду глаза, — предупредил Любиянкич. — Езжайте окольным путем.

— Лучше коротким, — возразила Саломея спокойным голосом.

— Ты что, плохо слышала? — укоризненно посмотрел Виктор на девушку. — Дедушка дело говорит.

— Видал я таких внучков! — вдруг рассердился дервиш. — Сам небось дед уже!

— Да нет, Бог миловал вроде пока… — выдохнул Виктор.

— Агенты дежурят на всех дорогах вплоть до Нигде, — продолжал увещевать Ирфан.

— Так уж и на всех, — усмехнулась Светлана, завела мотор и каблуком сложила мотоциклетную подножку.

— Ну ты посмотри на нее! — возмутился Любиянкич. — Сколько апломба!

Им предстояло преодолеть триста шестьдесят километров по тропам вулканических гор Мелендиз и Позанты. Там, близ города Нигде, в скальном монастыре византийских времен разместилась база Альпаслана Челика.

— Он что же, пастух, что в горах живет? — спросил Виктор.

— Ну да. Какой там пастух, — крякнул дервиш. — Сын бывшего мэра турецкого города Кебан в провинции Элязыг.

Виктор присвистнул от удивления.

— Я хорошо помню, как все СМИ галдели: мэр Кебана проводил своего сына воевать в Ирак, — запальчиво рассказывал старый босниец. — Обычный исламист-фанатик! Вот он кто! Потом этот подонок вернулся в Турцию и сколотил молодежный отряд из таких же отморозков — «Бозкурт»[26].

— Неофашист? — спросил Виктор.

— Что-то вроде того, — ответил дервиш. — Ультраправые турки мечтают установить халифат, а затем вернуть Турции границы Османской империи. А вот х… — вдруг выругался босниец непечатно и по-русски.

— Я тоже так думаю! — поддержал старика Виктор, заводя мотоцикл.

Через каких-то десять минут Лавров и Саломея уже неслись по горным дорогам навстречу новым приключениям.

5

Новенькие горные мотоциклы «Кавасаки KLR 650» радовали четырехтактным мотором и сверхпрочной трансмиссией. Саломея, как в цирке, совершала прыжки с мотоциклом при первой же подходящей складке местности. Виктор ехал ровно, демонстрируя выдержку, граничащую с равнодушием.

— Мы потеряли форму? — спросила женщина, поравнявшись с ним на расширении горной тропы.

— Очень скоро наверстаем, — ответил Лавров так же спокойно, как ехал.

— Я большего ждала от украинца! — поддела его Саломея.

— А я, по правде сказать, от сербки ничего не жду! — огрызнулся Виктор.

Саломея рассмеялась:

— Вот это ты хорошо делаешь!

Она повернула правую рукоятку руля и опять вырвалась вперед. Тропа была все еще широкой, и это позволило Виктору обогнать ее слева и подсечь поворотом направо, туда, где козья тропа перемежалась неглубокими грязевыми лужицами. Но девушка не сдалась и, обогнав Лаврова справа, вытеснила его с тропы на пологий склон, поросший зеленой травой. По этому склону Лавров обогнал Саломею, опять пересек ей путь, выскочив на правый склон, и ушел в затяжной прыжок, после которого опять очутился на козьей тропе, далеко впереди своей спутницы. Мальчишество? А что? Любой взрослый мужчина хотя бы раз в жизни мечтает опять стать мальчишкой, чтобы доказать девчонке, что он крут. Пусть он миллионер, вдруг остановившийся на дороге и забравшийся по локоть в капот заглохшего «мини-купера» юной красавицы. Пусть он обычный дворник, вдруг решивший поднести чемодан студентке просто так, за одну улыбку. Против этого не попрешь — природа.

На узком мостике всего из двух бревен Саломея подняла мотоцикл «на козу» и преодолела преграду на заднем колесе. Лавров оглянулся на переднее колесо мотоцикла, сверкающее спицами у него над головой, но тропы не уступил. Там, где дорожка обрывалась на трехметровом камне, они прыгнули одновременно, но снова мотоцикл Виктора приземлился первым и на корпус впереди. Так Виктор ни разу не отдал первенства Саломее, пока не остановился на отдых.

— Ну, окей. Повеселились, и хватит, — сказал он, заглушив мотор. — Давай сверимся с картой, где мы находимся.

Каппадокия — центр Анатолии, Малой Азии. Столетиями ее границы менялись. Сегодня установить точные исторические и географические пределы Каппадокии довольно сложно. Современная Каппадокия — это части земель нескольких турецких провинций. В том числе провинции Нигде.

Несколько миллионов лет назад лава вулканов покрыла плато на сотни километров вокруг. Ветер, вода и разность температур создали из вулканических пород — туфа и базальта — нереальные ландшафты с гигантскими валунами, пещерами и долинами. Не надо обладать развитой фантазией, чтобы среди нагромождения скал разглядеть исполинскую женскую грудь или окаменевших верблюдов. А вот камень, похожий на человека в кепке, а вот — на корову, а вот — на слона. Ну честное слово! Слон, но только каменный!

В Каппадокии говорят так: «Когда солнце садится, из своих подземных убежищ вылетают феи. У них под землей есть дома, а у домов — дымовые трубы». Турки называют эти столбы «перибаджаларами» — дымоходами фей.

— А мне кажется, — заметила Саломея, указывая на скалы долины Любви, — да наверняка и тебе тоже, что дымоходы фей какие-то фаллические!

— Ну, это кто о чем думает, — поддел спутницу Лавров. — Лично я о фаллосах и не мечтаю!

— Пошляк! — фыркнула Саломея.

— Ага. А кто ж еще, как не я? — ответил Виктор и добавил: — Ладно. Будем внимательны.

Виктор знал, о чем говорил. С давних пор Каппадокия была краем неспокойным. Через него проходили греки, персы, римляне, арабы, монголы, крестоносцы. Местные жители-хетты от этой милитаризованной братии прятались под землей. Позднее в Каппадокии насчитали около двухсот катакомбных селений, больших и поменьше. Почти все они необитаемы, но некоторые и сейчас прячут исламских экстремистов.

Деревня Соганлы, в переводе с турецкого «Луковая» — одно из каппадокийских селений близ катакомб. Местные жители считают, что название их деревни на самом деле происходит от слов «Сонна кальды» — «дальше некуда», произнесенных в Средние века неким предводителем арабов, захвативших Каппадокию.

Мотоциклисты остановились здесь, чтобы пообедать в местной забегаловке. Саломея попросила ишкембе чорбасы — суп из овощей и требухи: еда сытная, недорогая, для бедных и студентов. А Лавров заказал тести-кебаб. Для него мясо и овощи запекают в глиняном горшке в печи три часа при температуре восемьдесят градусов.

— Ем я свой тести-кебаб и вспоминаю, как первая в мире женщина-космонавт Валентина Терешкова рассказывала: разглядывая планету из космоса, она обратила внимание на две достопримечательности планетарного масштаба — Великую Китайскую стену и Каппадокию, — задумчиво сказал Виктор.

Христианство в Каппадокию принес еще апостол Павел. А первым епископом в IV веке стал Василий Великий — создатель учения о Святой Троице. В пещерном монастыре, где он жил, возвышается огромная туфовая скала-останец с тремя базальтовыми маковками. Глядя на эту скалу, святой Василий и создал свое учение о Боге-отце, Боге-сыне и Духе Святом, которые суть единое.

А еще Василий Великий написал своему сподвижнику Григорию Богослову в Константинополь письмо с предложением отмечать день рождения Иисуса 25 декабря, чтобы отвлечь внимание мирян от популярного в то время праздника бога Митры. Григорий Богослов поделился этим соображением с императором Феодосием, и тот повелел отмечать Рождество не бога Митры, а Сына Божия Иисуса Христа. Так с тех пор и повелось. А когда на самом деле родился Иисус, евангелисты не написали, хотя знали эту дату наверняка. Просто Иисус не желал, чтобы его личность превращали в культ. Но не все получается даже у Сына Божия, как видим.

Христианский монастырь у Василия Великого был не первый, зато святой Василий написал первый монастырский устав. Именно он послужил образцом для всех остальных христианских монастырей в мире. Но не только. Еще образцами послужили церкви монастыря Василия Великого. К концу первого тысячелетия в Каппадокии проживали сорок тысяч христиан. Здесь насчитывается шестьсот скальных и подземных церквей. Они вырублены в туфовых скалах-останцах с базальтовым навершием-луковкой. Все православные церкви в мире своей формой имитируют каппадокийские перибаджалары.

— У тебя есть удивительное качество, инок Ермолай, — с иронией заметила Саломея, — прятать свои мысли за своей поразительной эрудицией. Ведь ты сейчас не о том думаешь, о чем рассказываешь… Ну и о чем ты думаешь?

— А думаю я, — после долгой паузы ответил Виктор, — что вот найдем мы эту чертову длань…

— Не чертову, а Иоанна Крестителя, — строго поправила девушка.

— Ну да. Длань Иоанна Крестителя… черт бы ее побрал.

— Не кощунствуй! — рассердилась Саломея.

— И что дальше? — продолжал Виктор. — Вернемся обратно, и ты войдешь в эту проклятую пещеру, спрячешь артефакт в стену и зароешься в подземелье, как крот?

— Я — хранитель десницы! — уже не так уверенно сказала Саломея. — Моя жизнь посвящена…

— Что за вздор? — выкрикнул Виктор, перебив девушку. — Родиться только для того, чтобы спрятать кусок старого скелета и умереть вместе с ним?

Саломея испуганно огляделась, будто боялась, что их кто-то услышит. Но в маленьком кабаке не было никого. Только в небольшом окошке, откуда они получали еду, виднелась физиономия турка в феске.

— Витя, что ты говоришь? — еще более неуверенно произнесла Саломея.

— А что я говорю? — обиженно откликнулся Лавров. — На дворе двадцать первый век! Люди в космос летают! Атом расщепили! Живут как хотят! А кому-то надо просто умереть, непонятно, на кой хрен!

— Витя! Это моя вера! Я обязана!

— Никому ты и ничем не обязана! — горячился Виктор. — Хранить — может быть, и да, но умирать за это? Бред! Возможно, у мандеев Иоанн и есть Мессия, но я в данном случае не согласен! Ты хочешь остаться в пещере?

— Я должна! Я обязана, — потупила взор Саломея.

— В свои двадцать восемь лет? Ты выросла, поумнела, поняла, что такое любовь… Поняла?

— Поняла.

— И теперь надо умереть, правда? — сердился Виктор.

— Витя, не рви душу… Мне и так тяжело.

— Вот уж дудки! Буду рвать! — взвился Лавров. — Светка! Ты что делаешь? Тебе жить и жить! Жизни радоваться! Детей растить! Светка, одумайся!

— Я — Саломея, — твердо ответила девушка.

— Для меня ты навсегда останешься Светкой! Потому… Потому что жизнь важнее, чем все эти ордены и секты!

— И это мне говорит православный инок?

— Это тебе говорит взрослый мужчина, отец двоих детей, который за свою жизнь столько раз смотрел смерти в лицо, сколько ты, глупышка, в зеркало не смотрелась!

Саломея безмолвно глядела на Виктора, а тот продолжал напирать:

— Ты видала, как девятнадцатилетние мальчишки, необстрелянные пацаны, идут в чужую страну воевать? Просто на убой. Потому что их послали туда какие-то старые маразматики! Видала? За что их лишили жизни? Все говорят о присяге! Да, присяга! Но они присягали не этим старым идиотам, а родине! По какому такому праву зарвавшийся маразматик решил отправлять на смерть этих пацанов? Не знаешь? А я знаю! Потому что эта мразь, возомнившая себя богом, решила вершить судьбы людей ради собственной прихоти!

Виктор давно перестал есть. Ему было совсем не до еды. Его тести-кебаб остыл, но ишкембе чорбасы Саломеи тоже был съеден лишь наполовину. Пораженная, девушка слушала Виктора, а он не унимался:

— А ты видала, как в морг привозят семью: отец, мать и трое детишек — мал мала меньше? Видала? Нет? А я видал! И это не на войне, а в мирной жизни! Они могли бы жить да жить! Но один пьяный ублюдок решил, что он имел право ехать на своей машине так, как ему вздумается. Он живехонек, а они — в куски.

— Витя, я…

— А ты знаешь, как хрустят хрящи и жилы на зубах у людоеда дикого племени? У этого нелюдя стадо свиней! Он их не ест — бережет про запас. А вот заблудившегося в джунглях незнакомца сожрать — это пожалуйста. Миссионера, который приехал бедным помогать, грамоте учить, деток воспитывать! А ему бах по голове мангровой дубинкой, и его ладони — самое лакомое блюдо у людоедов — подают с бататом, пряностями и тропическими плодами. Как? Вкусно? Для чего он родился? Чтобы его кто-то сожрал? А ты в пещере собираешься остаться! Добровольно лишить себя жизни! Да что ты знаешь о жизни и смерти, детка, чтобы так просто взять и покончить с собой?

— Витя… я не знаю… Со мной никто и никогда так не говорил… Я не знаю, что мне делать. Витя… — Саломея растерянно смотрела на Лаврова.

— Слушай меня, и все будет хорошо, — быстро успокоившись, предложил он. — Со мной не пропадешь, если будешь правильно себя вести.

— Ты не хочешь дальше помогать мне? — спросила Саломея.

— Я хочу, чтобы ты включила мозги! — твердо сказал Виктор. — Длань мы найдем и отберем у похитителей. А дальше? Дальше посмотрим, что будем делать. Согласна?

Виктор обнял девушку и почувствовал, как она дрожит всем своим натренированным телом спортсменки.

Саломея, пока плохо понимая, что с ней все-таки происходит, только кивнула головой.

— Глупая, — уже совсем ласково произнес Виктор, — я потому и иду с тобой, чтобы помочь тебе разобраться в этой жизни. Такие глаза не должны закрыться раньше времени, такое отчаянное сердце с повышенным чувством справедливости должно нести пользу людям. Хотя бы тому, кто рядом.

В глазах девушки — стража из Мальтийского ордена — стояли слезы. Как же он был прав… Во всем прав.

6

У ворот древнего храма, вырубленного в скале, собралась группа мужчин, совершенно не похожих на паломников. Все они были одеты как придется, но их штаны и куртки напоминали обмундирование военного образца. Создавалось впечатление, что эту одежду они сняли с убитых солдат разных армий. Возможно, так оно и было. Оружие боевиков тоже не отличалось единообразием — от американской винтовки М-16 до автоматов Калашникова нескольких видов. А кроме того, имелись у них автоматы, пистолеты, ручные пулеметы и даже один гранатомет.

Маленькая армия Альпаслана Челика могла обороняться в этих горах сколь угодно долго. Только им было известно, где спрятаны боеприпасы. Мудрый Челик, как они называли своего предводителя, не стал устраивать оружейный склад, зная, как легко можно остаться без боеприпасов после одного направленного удара ракеты.

Да, не все было идеально в этой группировке, не все бойцы имели на своей форме символ «Серых Волков». Но разведка работала четко.

— Алло? — Альпаслан Челик неторопливо ответил на звонок смартфона, прогуливаясь по широкому выступу в скале и возвышаясь над своей бандой так, чтобы его не было слышно.

— Ты недооценил ее, — сказал, не поздоровавшись, голос в трубке.

— Длань? — без особого удивления спросил турок.

— Нет, Саломею. Она прихлопнет тебя, как ужа, греющегося на солнышке.

— Это вряд ли, — засмеялся Челик. — А вот длань у меня. И она бесценна. То есть с каждым днем ее цена все растет.

Трубка затихла, а Челик продолжал диктовать свои условия:

— Добавь к той сумме, которую ты называл, ну, скажем, нолик, и длань завтра же… нет, сегодня же отправят тебе с оказией.

— Зачем тебе столько денег, боец? Ты же не будешь знать, что с ними делать, — не терял спокойствия голос в трубке.

— Я не боец! — сверкнул глазами Челик. — Я полководец! Я хочу, чтобы у меня было то, что я мог бы передать по наследству.

— Если будет, кому передавать, — послышалось в ответ. — Взяв за руку своего сына или дочь, ты даже не догадаешься, что опасности поджидают их на каждом шагу. А у тебя четверо детей, не так ли?

— Только попробуй убить их! — позеленел от злости турок. Его и без того глубоко посаженные глаза, казалось, провалились куда-то внутрь головы. — Только попробуй, — сказал Челик, который успокоился так же быстро, как и завелся. — И десницу получит Саломея. Мои люди доложили, что она сейчас в паре километров отсюда. Я бы охотно выслушал ее предложение.

— О-о-о! Я вижу, ты умелый переговорщик! — засмеялись в трубке. — Хорошо, я дам тебе на двенадцать миллионов долларов больше.

Турок замер на месте. Он не знал, верить ему своим ушам или нет. Двенадцать миллионов долларов!

— Ты блефуешь! У тебя нет таких денег! Ты проходимец! — закричал Челик в трубку.

— Я никогда не лгу своим партнерам, Челик. Это так же точно, как то, что в данный момент твоей старшей жене Хафизе от твоего имени принесли украшения, которые носит старшая жена арабского шейха.

— Что-о-о? — протянул Челик, и тут у него зазвонил второй телефон. То была его любимая Хафиза, подарившая ему этой весной тройню.

Челик безмолвно выслушал потоки благодарности от старшей жены и отключил телефон.

— Ты еще не понял, с кем имеешь дело, Челик? Я — человек слова, — продолжил неизвестный богач.

— Когда я получу деньги? — покладисто спросил турок, едва сдерживая кашель в пересохшем горле.

— Ты получишь их в тот же миг, как привезешь мне десницу…

— Привезу! — выкрикнул Челик. — Лично привезу!

— Лично не надо. Мне важно, чтобы быстро.

— Длань высылаю уже сейчас, — отрапортовал тот.

— И Саломею в придачу, — добавил голос. — Через два дня я буду в Багдаде. Послезавтра, в девять вечера. Место ты знаешь…

— Привезу! Я тоже человек слова! Ты узнаешь, каким может быть настоящий муслим! Ты узнаешь…

Челик вдруг понял, что его уже никто не слушает.

На другом конце линии связи миллиардер Мартин Скейен отключил смартфон и положил его на стеклянный столик у своего рабочего стола в кабинете.

* * *

— Ох уж эти мне мусульмане… Был у меня один партнер, — вздохнул магнат, разворачиваясь на кресле из белой лайковой кожи, — шведский ученый Густав Стурен. Мы с ним знали друг друга двадцать лет. Познакомились еще на вручении Нобелевской премии в Стокгольме… Долго мы играли вместе. Не справился со своей задачей, принял ислам, пытался обмануть… и погиб.

— Только не говорите, что его съел ваш гиппопотам, — собравшись с силами, ответил Кацельник.

Он сидел в кресле напротив. Огромный кабинет миллиардера мог поспорить роскошью с кабинетом президента ведущей державы мира.

— Славик! Дорогой мой Славик! Что вы такое говорите? У меня и гиппопотама-то никакого нет! — добродушно засмеялся Скейен, поглаживая ручную пуму, которая ласково, как котенок, щурилась у ног хозяина. — Надо же, придумали. Гиппопотам… Так о чем я говорил? Ах да… Был у меня партнер и друг — хорошо играл в гольф. И совершенно не понимал, что такое настоящий бизнес. Но вы-то понимаете?

— По-понимаю… — ответил напуганный миллионер, глядя в ужасные стальные глаза собеседника.

— Отлично! Итак, что с нашими делами? — радостно спросил Скейен.

Перед Славиком лежал многостраничный контракт. Он дрожащими руками открыл свой эксклюзивный «Паркер».

— Я подпишу…

— Вот и славно! — на выдохе произнес миллиардер.

— Но… — вдруг засомневался Кацельник, — ваша вакцина точно лечит онкологию?

— Хотите испытать? — в тон Славику спросил Мартин, продолжая смотреть на него не мигая. — Сейчас принесут вакцину, можете попробовать… на себе.

— Но у меня нет рака! — воскликнул Славик.

— Кто знает, кто знает, дорогой мой. Все мы ходим под Богом.

От этих слов у миллионера засосало под ложечкой. Он принялся лихорадочно перелистывать в памяти, что он делал с момента попадания в этот проклятый гольф-клуб — что ел, что пил, где спал… все пошагово…

— Не волнуйтесь, Славик. Я пошутил, — успокоил его Мартин. — Мои друзья и партнеры давно привыкли к моим шуткам.

Взмыленный Кацельник тяжело выдохнул и плавными росчерками пера стал подписывать страницу за страницей дьявольского контракта.

Рядом стоял служащий в дорогом костюме-тройке с «брегетом» в кармане жилетки. Он переворачивал листы бумаги и прикладывал золоченый валик с промокашкой к каждой росписи владельца фармакологического концерна.

7

Лавров и Соломина, спрятав в камнях свои мотоциклы, пробирались к монастырю Гюмюшлер через колючие кустарники. Блестящие ягоды пираканты — желтые, красные, оранжевые — ярко выделялись на фоне вечнозеленых листьев.

— По-моему, мы там никого не найдем, — засомневалась девушка.

— Кто ищет, тот всегда найдет, — успокаивающе промолвил Виктор, шедший первым.

— Такое впечатление, что ты просто турист и хочешь посмотреть на фрески монастыря.

— Ну и фрески заодно, — согласился Лавров. — Одно другому не мешает.

Его спокойствие вселяло в спутницу уверенность. Она даже не подозревала, что Виктор находился в крайнем напряжении, просто не подавал виду.

— Какой ты инок? Ты самый настоящий диверсант, — засмеялась Саломея.

— Нет, игрушечный, — ответил Лавров. — Если завести, я еще и попрыгать могу.

С этими словами он подскочил к девушке, повалил ее, прикрыл ей рот ладонью и кубарем укатился куда-то в сторону с тропы.

Как раз вовремя. Из укрытия они наблюдали, как несколько мужчин, что-то тараторя по-турецки, прошли мимо них.

— Ну вот, а ты говоришь — фрески, — шепнул Саломее Виктор.

— Не двигаться! — послышалось над головой. Щелкнул затвор автомата.

Заросли пираканты раздвинулись, и Лавров с Саломеей оказались в окружении дюжины вооруженных молодых боевиков.

— Я ошибся. Эти фрески еще и с мозгами. Смотри, сколько их — раз, два, три, — пробормотал Лавров, за что получил прикладом в спину.

Саломея успела сосчитать, что над ними стояло как минимум шестеро бандитов. Она сгруппировалась, готовясь сбить с ног ближайшего автоматчика, обхватить его за шею, закрыться им, как живым щитом, а затем достать пистолет и открыть огонь, катаясь по земле, держа свою «подушку безопасности» ногами.

— Не вздумай, — прошептал Виктор, видя готовность девушки к драке. — Попасть к ним на базу лучше пленниками, чем трупами.

Их везли по горной дороге связанными по рукам и ногам.

— Теперь уже нет смысла скрывать, — вдруг сказала Виктору Саломея. — Заказчик — миллиардер Мартин Скейен. Он тоже охотится за дланью.

— Удивительно! Я понимаю, что в женщине всегда должна быть загадка. Но не до такой же степени, Свет! — с ироничным укором воскликнул Виктор. — Ты раньше могла об этом сказать?

— Я дура… Ох, какая же я дура…

— Ну, это ты слишком хватила. Ты просто дурочка. До дуры тебе еще расти и расти, — невозмутимо ответил Лавров.

— Нас в живых не оставят. Им нужна моя голова.

— Значит, так. Помалкивай, — шепнул Виктор. — Нам надо выиграть время.

— Заткнись, собака! — крикнул по-турецки сидящий рядом конвоир и пнул Виктора сапогом в бок.

— Не трогай его, Тарик! — одернул бойца чей-то строгий голос. — Челик велел привезти их живыми.

Начальник караула сидел здесь же, в кузове кабриолета-вездехода «Сузуки Самурай», который вез пленников и уже въезжал на территорию базы «Бозкурт».

Высеченный в скале монастырь Эски Гюмюшлер простирался вдоль косогора на полтора километра, при этом был расположен углом — этаким полупериметром. Пленников вытолкали из грузовика, развязали им ноги и повели вглубь базы.

Лавров, приподняв голову, заметил гироплан «Кавалон» вишневого цвета. Маленькое «воздушное такси» каплевидной формы с двумя пропеллерами весьма забавно смотрелось на территории бандитского лагеря.

— Опусти башку! — крикнул тот же нервный Тарик.

Виктор не понимал турецкого, но, догадавшись, чего от него хотят, повиновался.

Через прорубленный в скале проход их завели в огромный внутренний двор. Тут же располагалось несколько жилых помещений, склеп, кухня и столовая с глубокими резервуарами для хранения вина и масла.

На монастырских фресках полностью сохранились лики и даже глаза!

Да-да, глаза. Скольких глаз лишились лики святых, когда почти сто лет назад, выселив греков из Каппадокии, безумные религиозные фанатики из числа мусульман выкалывали глаза изображениям на фресках. Как это напоминает уничтожение церквей оголтелыми большевиками и современную войну с памятниками в отдельных странах! Полное варварское безумие!

И вот теперь здесь, в горном монастыре Эски Гюмюшлер, чудом уцелевшие глаза, будто живые, смотрели на несчастье, постигшее древнюю обитель с приходом этой скверны в образе «Серых Волков».

— Фрески! Совсем как я мечтал! — валял дурака Виктор, которого куда-то вели вместе с девушкой.

— Иди, иди! Шакал! — Кто-то ударил Виктора прикладом в спину.

— Ух, с-с-су… — чуть было не выругался тот.

Чтобы не сорваться и не натворить бед раньше времени, Лавров мельком отмечал изображения апостолов, которых не успел идентифицировать, а также сцены некоторых двунадесятых праздников.

Плоские низкие своды украшали большие кресты в окружении богатого и выразительного орнамента. Характерным мотивом были крупные виноградные гроздья.

Наконец пленников привели на самый верхний этаж пещер, откуда при помощи примитивной системы блоков и балок турки спускали вниз какие-то ящики. Связанных остановили, рядом бросили рюкзак Виктора.

Сквозь вырубленное в скале окно просматривались окрестности. Километрах в десяти отсюда виднелся город Нигде. Из глубины пещеры из-за решетчатой ширмы к Лаврову и Соломиной сзади подошел Альпаслан Челик. Он был одет, как торговец сувенирами на турецком курорте Кемер: гавайская рубаха, невнятные джинсы, дешевые сандалии.

— Ну, вот мы и встретились, Саломея Шестидесятая, — улыбнулся глава радикалов.

Саломея, будто не замечая фразы, отпущенной турком вместо приветствия, осматривала средневековые фрески и как бы невзначай произнесла, делясь с Виктором:

— Христиане изображали Создателя мужчиной, а божество женского пола низвели до роли тела-инкубатора. Ведь Марию даже не спросили, ее поставили перед фактом. Где свобода выбора?

«Умница. Делаешь все, как надо…» — подумал Лавров. Девушка была на удивление невозмутима. Это усыпляло бдительность врага.

— Я тоже так думаю, — сказал Челик по-английски.

На самом деле он ни слова не понял из того, что произнесла по-русски девушка, но произнес общую фразу, которая годилась в любом контексте.

— Что ты можешь сказать о женщинах? — наконец заметила турка Саломея и бросила на него презрительный взгляд. — Для вас, мусульман, они вообще ничто.

«Ну вот, понесло…» — недовольный Виктор смотрел, что будет дальше.

— Это ты мне так хамишь? — страшно улыбнувшись, спросил Челик Саломею. — Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь?

— Понимаю, — не меняя тона, ответила девушка. — Таких, как ты, тупых и храбрых, не сосчитать. Было, есть и еще будет. А я — всего лишь Саломея Шестидесятая, а не Челик три миллиона седьмой.

— А если я тебя просто зарежу, как грязную свинью? — спросил турок, взявшись за ножны, притороченные к джинсовому ремню.

Он уже предвкушал, как подойдет к девушке, возьмет ее за волосы и, проведя клинком по шее, пустит тоненькую струйку крови.

— А деньги потерять не боишься? — вклинился в разговор Виктор. — Я слыхал, за живых платят в два раза больше, чем за мертвых.

— Ты кто? — спросил главарь «Серых Волков», уставившись на Виктора.

— Тебе лучше не знать, кто я. Может плохо для тебя закончиться.

— Что-о-о? Ты меня пугаешь? — поднял брови Альпаслан.

— Нет, просто предупредил, — спокойно ответил Лавров. — Я здесь по делу, как ты догадался. У леди есть к тебе разговор, ее надо выслушать. Она приятнее, чем Скейен.

— Выслушать? — усмехнулся турок. — Чего ради?

— Мальтийский орден заплатит больше, чем какой-то там Скейен, — заверил его Виктор.

Альпаслан Челик ненадолго задумался, еле слышно хмыкнул и сказал, глядя на Лаврова:

— Что ж, идем.

Украинец шагнул за ним.

— Не ты, а мы с Саломеей, — остановил его турок.

— Будь благоразумен, туземец! — кинул вслед Виктор и тут же одернул себя: «Это было лишнее, Лавров».

— Вот зря ты это сказал, — засмеялся Альпаслан. — Хакан, развлеките нашего гостя.

В ту же секунду в комнату вошел экстремист, как показалось, высотой с пожарную каланчу. Голова у него была размером с пивной котел, как говорится в былинах.

«Судя по всему, в сумо его не взяли, потому что под ним проваливается дохе[27]», — с иронией подумал Лавров.

— Не продешеви, Светка! — крикнул Виктор уходящей с турком спутнице.

— Пять минут, и все решим, — громко ответила Виктору Саломея, не боясь, что ее русский кто-то поймет.

«Пять минут. Продержаться бы…» — подумал Виктор, глядя на невообразимых размеров Хакана. В этом гиганте, казалось, было не меньше двухсот килограммов веса, а рост… Лаврову почудилось, что он едва доставал мастодонту до плеча.

«Как у меня в баньке до потолка… Эх, жаль, руки связаны», — думалось Виктору.

Громила Хакан с узкими, как у монгола, глазами громко выдохнул:

— Уф-ф-ф!

— Что, братишка, попа дышать мешает? — весело спросил Виктор и снова одернул себя мысленно: «Вот зачем ты задал этот вопрос?»

Турок осмотрелся. Подошел к каменной стене, выдернул оттуда пальцами кованый гвоздь длиной со среднюю кисть руки, затем неторопливо развернулся и двинулся к Виктору. Бежать было некуда.

«Не мала баба клопоту…» — подумал Виктор, цепенея от ужаса.

Тем временем Саломея, ведомая Челиком, вошла в отделенное решетчатой перегородкой помещение пещеры и опешила — перед ней стояли каменные богини. Их руки были подняты и согнуты в локтях, на каждом запястье изображено по браслету с головами львов. В правой руке каждая статуя сжимала дротик, в левой — стебли пшеницы. Девы были крылатыми и полностью обнаженными. Вместо ступней у них были когтистые птичьи лапы, выше — безупречной формы бедра, человеческий живот с пупком, отменные груди. Лица статуй с глазами, инкрустированными белым и черным камнем, поражали застывшим взглядом.

— Это самая крупная коллекция статуй Шавушки — хеттской богини плодородия и страсти, но одновременно войны и насилия. Она же — покровительница проституток и священных оргий, — голосом экскурсовода затянул Челик, обнаруживая весьма неплохие знания. Это никак не вязалось с его поведением минуту назад в соседнем помещении. — В Ветхом Завете Шавушка отмечена как Вирсавия — жена царя Давида и мать царя Соломона. Она невероятно могущественна, но непостоянна — ей нравится изменять мужчинам и предавать их; отдаваться им, чтобы погубить, — продолжал Альпаслан Челик, заводя Саломею вглубь экспозиции, чтобы она смогла увидеть статуи с обратной стороны.

Между крыльями статуй имелась надпись о мирном договоре с Египтом, который был скреплен браком старшей дочери хеттского царя Хаттусили III с фараоном Рамсесом II в 1257 году до нашей эры.

— Царь Хаттусили считал Шавушку своей покровительницей, — продолжал турок.

«Хм… Интересно, чем все это кончится?» — думала Саломея, глядя на то, как преобразился предводитель «Серых Волков».

Челик же вдруг погладил одну из статуй по груди.

— Защитой от всех врагов, приобретенных им при жизни. — Вдруг он перестал растекаться мыслью по древу и в упор посмотрел на Саломею. — Я попрошу вдвое… втрое больше денег, — заявил турок. — У вашего ордена хватит средств, чтобы выкупить вас?

— Разговор шел не обо мне, а о длани! — резко выкрикнула Саломея.

— Ты о своей жизни думай, глупая женщина, — засмеялся Челик.

А Лавров в это время читал детское заклинание:

— Ивашка, ивашка, полети на небо! Там твои детки кушают конфетки!

По связанным кистям Виктора полз маленький красный жучок с черными пятнышками на крыльях. Он карабкался вверх, не меняя скорости, чтобы найти оконечность и взлететь. Наконец ему это удалось. На взлетевшего жучка смотрели Виктор и великан Хакан, которого полностью захватила эта игра. Божья коровка, несмотря на свои размеры, быстро улетела, найдя широкий проем в скале. В этот же момент Виктор нанес Хакану в пах сумасшедшей силы удар. Тот ойкнул и, выронив громадный гвоздь, согнулся пополам, затем упал, держась за отбитое мужское достоинство.

— Не бывает мокрого огня, умных дураков… и чугунных яиц, — сказал Виктор и нанес второй удар ногой в висок конвоиру. Голова Хакана безвольно откинулась в сторону.

Виктор присел рядом и связанными впереди кистями рук вытащил кинжал из ножен на поясе бесчувственного Хакана. Затем зажал его между коленями лезвием вверх и стал пилить свои путы.

— Вы понимаете, что Мартин Скейен убьет вас, как только получит десницу? — продолжала беседу с главой «Серых Волков» Саломея. — Респектабельному коллекционеру древних надписей ни к чему свидетели из числа исламских экстремистов.

Альпаслан нехорошо улыбнулся и спросил в ответ:

— А кто сможет гарантировать мою безопасность?

— Никто, — признала Саломея и заверила: — Кроме меня. Длань здесь?

— Пленница со связанными руками предлагает мне защиту и покровительство? — засмеялся Альпаслан.

— Повторять не буду, — мрачно ответила девушка.

Турок обошел ее слева и приблизился к пирамиде со старинными образцами средневекового оружия. Сербка повернулась к нему лицом, не позволяя зайти за спину. Ее руки по-прежнему были связаны.

— Ты меня пугаешь? — прозвучал голос Альпаслана в наступившей тишине.

— Мои условия все еще в силе, — отчетливо произнесла Саломея.

— Нет! — твердо ответил Челик.

— Тогда я заберу десницу бесплатно! — бросила вызов сербка.

— Тогда я убью тебя! — С этими словами турок выхватил из кобуры турецкий пистолет «Зигана» и направил в лицо пленнице.

Саломея быстрым взмахом правой ноги ударила по запястью турка, выбив оружие. Затем, не давая Челику опомниться, нанесла второй удар той же ногой. Сокрушительный «ап-чаги» в солнечное сплетение отбросил Альпаслана к пирамиде с древним оружием.

У того сбилось дыхание, но он схватил первое попавшееся абордажное копье, бросил без подготовки и промахнулся. Саломея, успев сделать кульбит вперед со связанными руками, ударила турка двумя ногами в голову.

Ошеломленный Челик на удивление стойко выдержал мощнейший удар, выдернул из пирамиды меч и рубанул наотмашь, чем только сделал хуже самому себе. Девушка подставила под рубящее лезвие ослабевшие веревки. Руки моментально освободились.

Только мужская гордость не позволила Альпаслану позвать на помощь конвоиров. Его роста и длины рук хватило, чтобы нанести в скулу Саломеи мощный хук слева. Та вскрикнула и упала. Пока турок подбирал абордажное копье, она успела сесть на корточки, а затем нырнуть в промежуток между каменными статуями богини Шавушки.

Альпаслан, уже отошедший от сокрушительного удара в голову, ходил между крылатых статуй богини секса и насилия с изогнутым однолезвийным широким клинком с заточкой на выгнутой стороне и обухом на вогнутой; крюк под клинком позволял не только рубить и колоть, но и цеплять. Саломея вслушивалась в дыхание противника и бесшумно передвигалась, прячась за крылатыми статуями. Но Челик все же вычислил ее местоположение, заметив движение тени, отбрасываемой в свете настенных ламп. Челик нанес колющий удар и попытался зацепить девушку абордажным крюком, но неудачно. Саломея увернулась и помчалась между статуй, уже не скрываясь. Турок бежал за ней, но размахивать клинком на древке остерегался — он все же хотел привезти Саломею заказчику живой.

Наконец хранительница длани добежала до самой дальней стенки и увидела там ящики с китайскими иероглифами и маркировкой Type 56. В ящике лежали автоматы, с виду похожие на АК-47. Единственным отличием был неотстегиваемый штык, который можно было сложить и раздвинуть только с помощью специального механизма. Саломея схватила автомат, по весу определив, что в пристегнутом рожке нет патронов. И все же она направила ствол на Альпаслана и нажала на спусковой крючок.

Челик в страхе остановился, но, услышав холостой щелчок курка, саркастически улыбнулся. У него абордажное копье, у девки — китайский автомат со штыком. Понятно же, на чьей стороне перевес.

Саломея вытянулась перед ним в струнку, как часовой у мавзолея Ленина. Или Мао Цзедуна. Или Хо Ши Мина. Или Ким Ир Сена. На планете всего четыре усыпальницы коммунистических лидеров, и все они охраняются часовыми со штыковым оружием.

Надо же, в этой битве она даже успевала шутить сама с собой!

Турок схватил древко двумя руками и нанес умопомрачительный рубящий удар справа. Железо средневекового копья наткнулось на сталь коробки современного автомата. Челик немедленно ударил по ногам женщины слева, но и там клинок наткнулся на ствол. Альпаслан отступил на шаг и сделал колющий выпад, который был отбит автоматом, взметнувшимся вверх в тренированных руках Саломеи, а ее нога с силой ударила атакующего в грудь.

Пока главарь «Серых Волков» в очередной раз восстанавливал дыхание, резвая Саломея исполнила несколько акробатических трюков, жонглируя автоматом и вертя его вокруг себя. Это выглядело настолько издевательски, что Челик потерял самообладание и снова бросился в бой со своим абордажным копьем. После нескольких ударов в пустоту или по автомату Альпаслан вдруг почувствовал, как штык вонзился ему в стопу. Как только он взглянул на рану, удар приклада под подбородок опрокинул его на спину.

Турок ощупал языком зубы, натыкаясь на острые кусочки зубной крошки. Штык автомата уперся ему в кадык, над ним блестели яростью женские глаза. Казалось, это очи самой богини Шавушки.

— Говори, где десница, и я оставлю тебя в живых! — негромко, но твердо пообещала Саломея.

— Ворота Адада, Ниневия, послезавтра в девять вечера, — просипел Альпаслан, ощущая кадыком острый кончик штыка.

Окованный железом деревянный приклад китайского автомата обрушился ему на голову и отключил надолго. Автомат Саломея вернула в ящик, абордажное копье поставила обратно в пирамиду. На высокой деревянной полке над узорчатым камином с кованой замысловатой аркой она обнаружила два натовских пистолета, те самые, что презентовал им дервиш и которые отобрали при задержании. «О! Это мое!» — подумала девушка и вложила оба пистолета в кобуры на бедрах. Но что это?

Саломея замерла, затем сделала резкий выпад вправо и глубоко присела на одну ногу. Интуиция ее не подвела. В ту же секунду над ней навис Челик, который, оказывается, не потерял сознание от удара прикладом по голове и бесшумно бросился на «воровку». Однако он промахнулся и своей широкой волосатой грудью напоролся на торчащий из стены железный штырь, предназначенный для аксессуаров камина.

Турок с ничего не понимающим взглядом приоткрыл рот, быстро угасая. Тоненькая черная струйка крови хлынула из уголка его рта.

— Вот дурак, — хмыкнув, сказала Саломея умирающему. — А мог бы жить. Статуи за сиськи лапать…

Охранники, мирно игравшие в нарды за стеной, не ожидали появления разгоряченной боем хранительницы длани. Удар ногой в живот, затем второй удар локтем в кадык — и один из них врезался головой в острые каменные края пещерной стены. Упавший без чувств охранник выпустил из рук автомат «Узи». Саломея перехватила израильский автомат и врезала им второму охраннику в переносицу. Послышался хруст костей, юноша рухнул лицом вперед.

— У меня всё! — задорно воскликнула девушка, выскочив к Лаврову, который наконец распилил проклятую веревку на руках. — А это что за циклоп? — с изумлением спросила она, глядя на безжизненное тело великана Хакана.

— Так вышло, сестра. Так вышло… — виновато и строго ответил Виктор, сложив руки на животе.

Саломея кинула «Узи» напарнику. Тот не отказался от предложенного оружия, поймал его на лету и сразу принял боевое положение. Они вместе бросились к грузовым канатам, по которым артефакты «черных археологов» то ли поднимались наверх в хранилище, то ли, наоборот, выгружались на продажу. Зацепившись стопами за канаты, Саломея расстреливала выскочившую на шум охрану в верхней пещере, а Виктор щедро поливал свинцом часовых внизу — у входа в монастырь.

До гироплана они добрались беспрепятственно. Этот гибрид вертолета и самолета еще называют «автожир». Управлять им не сложнее, чем мотоциклом. Аппарат летит на авторотации, то есть держится в воздухе за счет вращения лопастей ротора, которые внешне похожи на лопасти вертолета, но раскручиваются набегающим потоком воздуха. Преимущество автожира в том, что он может летать очень низко и очень медленно. Если нужно где-то сесть — в поле, на дороге или любой другой неподготовленной местности, — автожир садится безопасно. Стоит только отключить лопасти мотора, находящиеся сзади, — и лопасти ротора наверху, вращаясь, как семена клена, мягко опустят аппарат на поверхность.

Вишневый «Кавалон», который Лавров заметил минут двадцать назад, имел систему посадки side-by-side, как в автомобиле, что позволяло и пилоту и пассажиру оптимально пилотировать и обозревать территорию.

Авионика, радиостанция, высотомер, указатель воздушной скорости, указатель раскрутки ротора — все работало. Буквально в течение нескольких минут Саломея подготовила аппарат к пилотированию, и, разогнавшись не более чем на пятидесяти метрах, они взлетели в воздух. Им предстояло преодолеть 770 километров до города Мосул, что в Северном Ираке, ведь именно там, на левом берегу реки Тигр, на холмах Куюнджик находится древний шумерский город Ниневия.

Глава 12. Дебри Южного Тавра

1

Маленький «Кавалон» уже целый час летел над горами. Виктор с удивлением смотрел вниз. Скорость была настолько низкой, что казалось, будто гироплан стоит на месте.

«Как на фуникулере, — думал Лавров, глядя на желто-оранжевый ландшафт с небольшими вкраплениями лесистых островков. — Вот только отдыхающих с зонтиками не видно внизу. Главное, чтобы не было отдыхающих со “Стингерами”…»

Лавров прекрасно помнил, на что способны переносные зенитные ракетные комплексы и сколько советских вертолетов и самолетов они сбили в горах Афганистана.

«А тут, если что, даже парашютов нет», — продолжал беспокоиться Виктор. Да, он привык всегда полагаться на самого себя, но хуже всего, когда обстоятельства складываются так, что от тебя самого уже ничего не зависит. «А ведь действительно не зависит!» — вдруг осенило Лаврова.

— Куда мы летим? — спросил он Саломею, которая управлялась с гиропланом не хуже, чем с обычным велосипедом на трассе.

— Вить! Ты что, с дуба рухнул? — засмеялась девушка, будто она была не из Белграда, а откуда-то из Харькова. — Мы только что говорили, что летим в Мосул.

Действительно, в горячке последних событий, когда двое спутников устроили в логове «Серых Волков» настоящую диверсию, совсем не думалось, во что такой полет может вылиться. Но Виктор, как любой образованный человек, а тем более журналист, знал, что у большинства развитых стран мира есть войска противовоздушной обороны, которые охраняют свои границы. Проще всего спланировать: летим в Мосул. Только для этого предстояло пересечь две границы: Турция — Сирия и Сирия — Ирак.

— Не знаю, как на границе Сирии и Ирака, — закашлялся Виктор, — но турки свою границу охраняют, не сомневайся. У них стоит натовская техника. А это многофункциональные комплексные РЛС, которые работают даже по низколетящим целям.

— Что? — переспросила Саломея, хлопая глазами.

«Приплыли!» — разозлился Лавров про себя, а вслух добавил:

— Радиолокационные станции нас засекут в момент, и тогда держись!

— Пролетим! — самоуверенно ухмыльнулась девушка.

— Слушай, Светка! С этим не шутят! Ты понимаешь, что нас просто собьют?

— Не собьют! Слишком дорого! — продолжала храбриться Саломея.

— Это ты так шутишь? — уже по-настоящему вышел из себя Лавров.

— Витя, — спокойно сказала девушка, — ты знаешь, что такое триангуляционный метод?

— В смысле? — не понял Лавров.

— Ну, я говорю об определении местоположения источника радиоизлучения в пространстве.

Тут пришла очередь хлопать глазами Виктору, а Саломея продолжила:

— Когда положение источника радиоизлучения определяется как точка пересечения трех плоскостей, задаваемых углами… Это же основы радиолокации, Витя.

— Короче! — крикнул Виктор. — Что ты мне хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что на любых границах есть мертвые зоны. Земля имеет неровную поверхность и рельеф. Происходит дифракция — волны огибают препятствия. За счет этого радиоволны не всегда достают туда, куда нужно. Это как в телефоне. Заходишь в магазин, а связи нет. Антенна далеко — не справляется. Так и здесь. Есть углы закрытия — самолет пролетает, а радиолокационные станции его не видят.

— Как такое может быть?

— Это может быть, когда система радиотехнической разведки не обеспечивает надежного перекрытия всех зон слежения. Проще говоря, не хватает локаторов.

Виктор сидел рядом с Саломеей в маленьком, слегка дрожащем гироплане, который едва справлялся со своей ношей — украинским журналистом и сербской девушкой-боевиком. Удивительно, он постоянно открывал в этой жемчужине Балкан что-то новое. Не каждый профессиональный разведчик может похвастаться таким арсеналом знаний, силой духа, боевыми навыками. Такой спутницы у него еще не было. Кто бы сказал, что эта грациозная девушка, больше похожая на любительницу пляжного волейбола, умеет управлять гиропланом «Кавалон», да еще и оперировать знаниями, которые не получишь в обыкновенном институте?

— А ты откуда все это знаешь? — спросил Лавров после долгого молчания.

— От верблюда, — дерзко ответила Светлана-Саломея.

— Верблюд преподавал в школе разведки? — догадался Виктор.

— Почти, — опять улыбнулась девушка.

Она была очень рада тому, что ее спутник хотя бы чего-то в этой жизни не знал, а она знала.

— У нас в ордене был один брат, который меня готовил перед отъездом в Украину. Один из запасных вариантов перемещения — пересечение границ стран Ближнего Востока воздушным путем на собственном транспортном средстве.

— Но подожди… Это ведь, по идее, секретная информация… — в замешательстве пробормотал Виктор.

— Значит, не настолько секретная, — продолжала удивлять Виктора двадцативосьмилетняя разведчица Мальтийского ордена. — Да и какие в наше время могут быть секреты? Если со спутника можно сфотографировать мячик для гольфа?

— Охренеть. Ты что же, помнишь карту и эти, как их?..

— Мертвые зоны, — подсказала Саломея.

— Мертвые зоны, — кивнул Виктор. — Ты их помнишь наизусть?

— А ты что, думал, у тебя одного не голова, а компьютер?

— Да я вообще не думал, что моя голова — компьютер…

Виктор был смят и подавлен. Он впервые чувствовал себя в путешествии первоклашкой.

«Вот уж действительно, век живи, век учись — дураком помрешь… Ну, девка, умыла по полной программе…»

Саломея с важным видом смотрела на приборы:

— Сколько мы уже летим?

— Часа два, — взглянул на циферблат своего «Улисс Нардин» Виктор.

— Красивые у тебя часы, батюшка. Откуда? — поддела Лаврова девушка.

— Потом расскажу. Следи за маршрутом, — недовольно пробурчал тот.

— Не грусти. Еще часов семь — и будем на месте, инок Ермолай…

Но радоваться Саломее пришлось недолго. Внезапно в рации послышался недовольный голос на турецком языке, и Виктор со Светланой переглянулись. Турецкого языка не знали оба. В ту же секунду над ними пролетели два истребителя.

— Эф-шестнадцать… Многоцелевой истребитель… Похоже, взлетели с базы Инджирлик, — констатировал журналист и тут же язвительно произнес: — Все, дочь моя, приплыли, аки жабы.

У него еще были силы иронизировать! А в рации тем временем раздался металлический голос, на английском языке приказывающий немедленно приземлиться.

«В противном случае вы будете уничтожены!» — звенело в ушах.

— Как же так! — удивилась Саломея. — Я не могла ошибиться.

— Не могла, но ошиблась! — глухо сказал Виктор.

— Что будем делать? — растерянно спросила девушка.

— Мы — не знаю, а вот они — сейчас зайдут на второй круг и ударят по нам. А нам много и не надо. Одной очереди из пулемета хватит.

«Сейчас она отпустит руль и закроет лицо руками, как делают все женщины, когда попадают в ДТП», — почему-то подумалось Виктору, и корни его волос зашевелились.

Но Саломея, наоборот, вцепилась в штурвал, как коршун в добычу.

— Высота метров триста. Посадить сможешь? — спокойно спросил Виктор, глядя вниз.

— Триста шестьдесят два, — уточнила Саломея, посмотрев на приборную панель. — Куда посадить? На горы?

Внизу, насколько хватало глаз, простирался Тавр. Местами заснеженный, местами зеленый, где-то монолитный и серый, как старое кладбище. Горная система, готовая принять обломки любого летательного аппарата. Принять и похоронить…

— А на деревья посадить сможешь? — не теряя спокойствия, спросил Виктор, будто велел жене пожарить яичницу.

— Ни разу не пробовала, — в оцепенении продолжая держаться за штурвал, ответила девушка.

— Ничего. Все когда-то бывает впервые. Давай снижайся и заходи против ветра… Та-а-ак… Хорошо…

Виктор старался как можно спокойнее командовать Саломеей. Он знал, что любой окрик мог обернуться для них катастрофой.

— Молодец, девочка. Теперь гаси скорость до минимума, как сможешь… и вырубай движок…

Саломея удивленно посмотрела на Виктора, не ослышалась ли она.

— Глуши, глуши двигатель, дальше спланируем. Дальше я помогу.

Виктор знал, что говорит. Две пары педалей и параллельное управление очень облегчали задачу пилоту гироплана при экстренном торможении и управлении посадкой на холостом ходу.

— Вот сюда, сюда, сюда… — громким шепотом вещал Виктор.

Вены на его лбу вздулись, а пот лил градом, тек по спине к самой пояснице. Но в данный момент ему было не до этого. Тридцать метров… пятнадцать… Шх-р-р… «Кавалон» вишневого цвета с двумя пассажирами на борту, проскользнув по колючим веткам ливанского кедра, застрял в его густой кроне.

— Баста, карапузики, — выдохнул Виктор.

Гироплан приземлился между двумя возвышенностями, где-то в самой глубине горной системы, на пятачок из нескольких хвойных деревьев.

Где-то высоко промчались турецкие истребители.

— В аккурат успели, — констатировал Лавров. Он посмотрел на бледную как смерть Светлану. — По деревьям лазать умеешь?

— Ты издеваешься? — с трудом переведя дыхание, промолвила девушка.

— Так, значит, нет? — наигранно удивился Виктор.

— Так, значит, да! — возмутилась его спутница.

Лавров попытался посмотреть в боковое окно гироплана, отчего крохотный вертолетик потерял устойчивость и слегка накренился, а Саломея взвизгнула.

— Не верещи! Поросят в игру не берем, — буркнул Виктор и, немного подумав, принял решение: — Значит, так, времени в обрез. Информацию о нас, скорее всего, передали пограничникам.

— О нас? — удивилась Саломея.

— О пилотах «Кавалон», — поправился Виктор. — Хорошо, что они не знают нас в лицо. Надо выбираться отсюда поскорее, а то узнают. Но сначала…

Виктор осторожно обернулся и, немыслимо изогнувшись в крохотном салоне гироплана, заглянул за сиденье. На месте для багажа он обнаружил моток альпинистской веревки.

— Ты гляди! Челик и тут о нас позаботился. Все подготовил для удобного побега.

— Зачем тебе веревка? — спросила Саломея.

— Вешаться буду. Давай, спускайся вниз. Только аккуратно. Дерево высокое — метров двадцать.

— А то я не вижу! — огрызнулась девушка.

— Спустишься — сразу отбеги метров на десять, мало ли что.

— Угу…

Саломея аккуратно открыла дверь и стала выбираться наружу. Виктор изо всех сил пытался удержать равновесие небольшого летательного аппарата, смещаясь к центру салона и упираясь ногами и руками в стенки и потолок. Наконец Светлана соскользнула в хвойную гущу, схватившись за ближайшую ветку. Благодаря своим прекрасным акробатическим навыкам она, легко цепляясь руками, добралась до середины кедра, к его стволу и начала быстро спускаться вниз.

Лавров выждал, пока его спутница окажется у подножия, затем, повесив на плечо моток найденной в багаже веревки, собрался выходить. Он, конечно, очень рисковал, ведь гироплан мог сорваться с кроны в любую минуту и ухнуть вниз, но удача все же была на его стороне. Виктор сумел выбраться из вертолетика через ту же дверь, что и Светлана, и повиснуть на той же ветке. Вдруг страшный хруст известил округу о том, что история киевского журналиста вот-вот завершится. Виктор сорвался. Светлана, наблюдавшая за ним снизу, испуганно вскрикнула, но Лавров с веревкой на плече и с походной сумкой за плечами стал на лету хвататься за все ветки подряд, нещадно царапая ладони. Пролетев метров пять, он все-таки вцепился в крепкую ветвь, и она, пружиня, воткнула его в гущу дерева. Тут уж он не растерялся, нашел более толстые ветки у ствола, и далее жизнь его оказалась вне опасности. Он лихо спустился вниз, хотя израненные ладони так и горели.

У подножия кедра его ждала Саломея, которая бросилась ему на шею.

— Я уж думала, что все…

— Ага! Не дождетесь! Я еще у вас на похоронах простужусь, — как всегда, отшутился Виктор.

Светлана отстранилась от Лаврова с недовольной гримаской:

— Ах ты ж…

— Тсс! — Виктор заострил внимание на каком-то звуке.

Голоса… Да, это были голоса. Где-то неподалеку, внизу.

Лавров и Соломина стояли на небольшом плато, на котором росли несколько больших, раскидистых ливанских кедров. Это плато с одной стороны заканчивалось достаточно крутым обрывом, с другой стороны более пологий спуск вел к горной тропе. Вдалеке, метрах в ста, поднимались несколько мужчин в военной форме с автоматами наперевес.

— А вот и погранцы, — прошептал Виктор, спрятавшись за стволом дерева. — Бегом за мной!

Он бросился бежать по крутому склону к обрыву, Светлана за ним. Метров через пятьдесят Лавров остановился у самого края пропасти. Посмотрев вниз, он увидел широкий выступ на отвесной скале и узенькую тропку без перил, уходящую куда-то в сторону.

— Это выход из пещеры, — прокомментировал Лавров.

Он взял камень и бросил его вниз.

— Раз, два, три, четыре… — беззвучно шептали губы бывшего спецназовца КГБ. — Метров тридцать… Спускаемся.

Он тут же скинул с плеча альпинистскую веревку.

— Куда спускаемся? — испугалась Саломея.

— Туда, — кивнул Виктор.

— По отвесному склону? — воскликнула Светлана, глядя на то, как Виктор бросает моток веревки в пропасть, держа один конец в руке. — Вниз? Ты что, дурак?

В ту же секунду откуда-то сверху, с плато донесся звук автоматной очереди. Это пограничники обнаружили бесхозный гироплан.

— А-а-а, не, не дурак, — сама себе ответила Светлана и тут же согласилась: — Спускаемся.

— Снимай ремень! — скомандовал Виктор.

— Что? — удивилась Светлана.

— Снимай ремень, говорю, — повторил Лавров, глядя на ее натовский камуфляж.

— Да ты что! У меня же штаны свалятся.

Но вторая автоматная очередь наверху решила спор в пользу Лаврова. Девушка не раздумывая вынула ремень из брюк и отдала ему, оставшись в облегающем черном трико.

— А тебе так лучше, — хихикнул Виктор, застегивая ремень в кольцо и вокруг торчащего из коры камня. Затем он привязал к нему веревку каким-то странным узлом.

— А пистолеты? — спросила девушка, показывая Виктору свои трофейные «FN Файв-севен».

— Ко мне в сумку.

— А твой «Узи»?

— Он уже там.

— Мы не успеем по канату…

— Успеем, — настойчиво сказал Виктор.

Разговор происходил настолько быстро, что это не укладывалось в голове. Но надо было спасаться.

— Садись мне на спину, — скомандовал Лавров.

— Как?

— Как обезьяны носят детей, знаешь? Обхвати за шею руками, за пояс ногами. Быстро!

Виктор понимал, что ходит по краю. Но лучше край пропасти, чем заточение в военной тюрьме. И вот через минуту он уже спускался по отвесной стене, используя натяжение альпинистской веревки и отталкиваясь ногами от горного монолита, а на его спине висела цепкая «обезьянка» Саломея.

Все меньше оставалось сил в руках, все больше пачкали веревку кровью израненные ладони с обвисшими лоскутами кожи. Лавров изо всех сил старался не кричать от боли. Вот уже до конца спуска остались какие-то пять метров, когда сверху на Виктора и Саломею посыпались камни. Это подбегал к краю склона пограничный наряд.

— Нас поймают? — испуганно прошептала Светлана, сидя на спине у Лаврова.

— Уже нет, — едва выдохнул Виктор, наконец опустившись на твердую поверхность. Девушка тут же спрыгнула с него, давая свободу его уставшему телу. Перед ними, как и предполагал путешественник, оказался вход в небольшую пещеру.

Светлана посмотрела на веревку, уходящую вверх, будто ждала, что сейчас кто-то начнет спускаться по ней вслед за ними. Виктор, как бы отвечая на вопрос спутницы, ослабил натяжение каната и дернул. Веревка оборвалась где-то там, наверху, и полетела вниз, вслед за теми, кто по ней только что спускался.

— Погони не будет. Сматывай! — устало пробормотал Виктор и, едва волоча ноги, поплелся в пещеру.

— А как ты оборвал веревку? — поинтересовалась Светлана, лежа рядом с Виктором на совершенно голом каменном полу пещеры.

Веревка уже давно была смотана и лежала рядом.

Незадачливый погранотряд так и не обнаружил беглецов, даже глядя с обрыва вниз — Лавров и Соломина успели укрыться в глубине горы.

— Специальный узел, — пояснил Виктор еле слышно, — чтобы веревку сохранить. Главное — не отпускать натяжение во время спуска. Иначе оборвешься.

— А как ты его вязал, этот узел? — не унималась девушка.

— Смотреть надо было.

— Ну покажи-и-и! — по-детски плаксиво протянула Светлана.

— А тебе зачем? Ты ж вроде умирать собралась? — хмыкнув, спросил Лавров.

— Не твое дело! — надула губы девушка. — Когда хочу, тогда умру. Понятно?

— Ну, тогда давай спать.

Ничего другого им и не хотелось. Две головы лежали на одной заплечной сумке с оружием, подголовным камнем и всякой мелочью, и это была лучшая на свете подушка. На горы тихо опустилась ночь.

2

— Это мой муж. Он совсем не говорит и ничего не слышит, — плакала молодая беременная женщина в черном хиджабе. — Во время войны, которую принесли в Багдад проклятые неверные, рядом с нашим домом прогремел взрыв. Это случилось в тот час, когда Вити и его братья предавались молитве. — Рассказывая, женщина все время всхлипывала. Воспоминания жгли ее глаза, к горлу подступал ком. — Все его братья, а также Зара, Мара и Тара погибли. Остались живы только я и мой муж.

Муж несчастной женщины, очень высокий, в длинной рубахе до пят и клетчатой арафатке, стоял рядом с ней с непонимающим взглядом. Он, похоже, действительно ничего не слышал, а только рассматривал узорчатую роспись небогатого мусульманского дома. Безучастное, заросшее седой бородой лицо почти оливкового цвета и серые глаза несчастного мусульманина не оставляли сомнений в его правоверности.

За столом сидел мужчина средних лет, лысый, как коленка, с маленькими щелочками глаз, придававшими его лицу выражение крайней хитрости. Мустафа Насери был предводителем самопровозглашенной организации «Дети Зеленого Знамени», по сути — небольшой банды, кочующей между Турцией и Сирией и совершающей набеги на правительственные войска. Члены ее считали себя настоящими воинами ислама. Чем мельче и немощнее организация, тем больше в ней гордости и величия, тем крикливее ее лозунги.

— А что вы делали в Турции? — задал резонный вопрос Мустафа.

— Мы были на могиле моей матери, — ответила женщина. — Она погибла много лет назад.

Слушая щебетание мусульманки, бездетный Мустафа оттаял. Он вспомнил свое детство, когда мать впервые привела его в медресе. Тогда солнце было ярче, а небо лазурнее. Запахло родным домом, свежим козьим молоком и горячими ячменными лепешками, которые ели во дворике под большим оливковым деревом…

— У тебя лицо европейки, женщина, — обратился к собеседнице Насери.

И правда, несмотря на безупречный арабский язык, эта очень красивая женщина совсем не походила на дочь восточных пустынь.

— Вот муж твой — настоящий муслим, — заявил Мустафа, пристально глядя на глухонемого мусульманина. — Похоже, мы даже где-то с ним встречались. Эй, муслим!

Ни единый мускул не дрогнул на лице высокого мужчины. Он продолжал смотреть на изразцы маленького домика.

«Действительно, глух, как скорпион», — подумал хитрый Мустафа.

— А как зовут твоего мужа, женщина? — спросил Насери.

— Вити аль-Лавров.

Виктор сильно прикусил язык, чтобы не засмеяться. Саломея истово изображала несчастную семейную пару из Багдада, где он был достойным человеком, а она — его четвертой беременной женой, чудом оставшейся в живых.

— А что у него с руками? — обратил внимание Мустафа на ладони Виктора, на которых не было живого места.

— О-о-о, — на секунду замялась девушка, — эта болезнь поразила его от горя. В госпитале Багдада сказали, что это экзема…

Насери подозрительно смотрел на Саломею, которая все не умолкала. Она понимала, что верят, как правило, в самую несусветную чушь.

— Мой муж очень уважаемый и достойный человек. До войны он учил детишек в медресе, а после… Он перестал слышать и говорить. Такая беда, такая беда… — Саломея залилась горькими слезами.

— Не плачь, женщина, — гораздо мягче произнес Мустафа, с уважением взглянув на достойнейшего аль-Лаврова. Он посмотрел и на кругленький животик «мусульманки». — На каком ты месяце?

— На седьмом, уважаемый Мустафа. Надеюсь, будет сын. Воин.

— Хорошо, Сала-хатун, — выдохнул Мустафа. — Вы просите меня помочь перебраться на территорию Латакии.

В этой части гор не появлялись даже военные. Никому не хотелось нести большие потери в перестрелках с бандитами, которые чувствовали себя среди перевалов как рыба в воде. Как сюда добрались украинский журналист и сербская девушка-боевик, замаскированная под жену мусульманина, было известно лишь им одним. Но перейти границу, чтобы попасть в сирийский город Кассаб, можно было только отсюда, и только с помощью головорезов Мустафы Насери.

— Милостью Аллаха мы здесь, — подняла руки к небу Саломея, которая представилась исламисту Салой, — взываем к тебе, брат наш по вере…

— Хорошо, хорошо, — словно оправдываясь, перебил ее Мустафа Насери. — Я не могу не помочь достойнейшему брату моему мусульманину.

Саломея глубоко и с облегчением вздохнула.

— Услышал Аллах молитвы наши…

— Но и ты помоги мне, брат мой! — вдруг обратился хитрый бандит к аль-Лаврову.

Саломея стала переводить Виктору слова Мустафы азбукой глухонемых. Она, конечно, не знала, как это делается, но и Мустафа тоже не знал. Оставалось надеяться, что украинский журналист Виктор Лавров как-то догадается, чего от него хочет Насери, ведь его словарный запас арабского языка был невелик.

— Я тут запамятовал одну суру из Корана. Не мог бы мой брат мударрис[28] помочь мне дописать ее?

«Твою ж дивизию, бога, душу…» — мелькнули в голове у Лаврова совсем не монашеские слова, когда он понял, чего от него хотят.

Мустафа взял «брата» за руку и подвел к столу, где лежала рукопись арабской вязью.

«Это провал», — подумал Виктор, взяв в руку палочку для письма.

«Это провал», — проглотила ком в горле Саломея.

Виктор взглянул на лист бумаги. Немыслимо! Этого просто не могло быть! Там был начертан текст единственной суры, которую он знал, — суры «Ан-Нас».

Когда-то в институте на лекции по востоковедению он ради озорства изучил ее и мог написать с закрытыми глазами. Он мечтал удивлять этим девушек, а получилось, что сейчас сура «Ан-Нас» спасает ему жизнь.

Прибегаю к защите

Господа людей,

Царя людей,

Бога людей,

от зла искусителя, исчезающего при поминании Аллаха…

Виктор, еще сам не веря своей удаче, положил палочку обратно в чернильницу, провел ладонями по небритым щекам, как делают все мусульмане, затем степенно согнулся, опять взял палочку в руку и вывел остаток суры красивой арабской вязью:

…который наущает в груди людей,

от джиннов и людей.

Глаза Мустафы загорелись. Он был в восторге.

— Спасибо тебе, о достойнейший брат мой! Вас отвезут, куда вам надо, сегодня же.

А Саломея якобы перевела эти фразы на язык глухих, хотя и так было понятно, что это были слова благодарности.

* * *

Они тряслись в машине уже третий час. Сначала долго петляли по горной дороге, которую нельзя было назвать серпантином. Попадались участки, где машина даже на холостом ходу продвигалась с большим трудом. Где-то дорогу совсем размыло, где-то ее умышленно взорвали сами же боевики для затруднения передвижения. Виктор и Саломея, не переставая изображать «мужа и жену», сидели в глубине крытого фургона маленького грузовичка. Такого старого, что и не разберешь марку этого чуда техники. В глубине фургона было достаточно темно и не совсем уютно. Скамейки располагались вдоль бортов, и наши путешественники смотрели друг на друга. Рядом с каждым из них сидели по два исламиста в камуфляжах и с автоматами Калашникова «Табук» иракского производства.

Виктор и Саломея почти не заметили, как машина, не останавливаясь, проскочила две таможни, одну за другой. Девушка только вопросительно посмотрела на журналиста. Тот поднял глаза и провел по щетине на щеках ладонями, будто хотел сказать: «Слава Аллаху». Ему прекрасно удавалась эта роль — вслед за ним движение повторили все сидящие здесь мужчины и хором произнесли свое: «Алла у акбар».

Грузовичок теперь быстро мчался по аккуратной дороге сирийского городка Кассаб.

«Будто здесь и не было войны, — подумал Виктор, глядя на то и дело появляющиеся среди деревьев красивые постройки восточной архитектуры. — Не был бы я сейчас мусульманином, снял бы эти тряпки и пошел бы куда-нибудь шастать», — мечталось ему.

Хотя, конечно, никуда бы он не пошел. В эту поездку он даже не взял с собой свой верный «Никон». Впервые без эксклюзива, как без рук.

Виктор посмотрел на свой «Улисс Нардин» с золотым циферблатом. Сразу всплыл в памяти Ирак десятилетней давности…

Тогда в самом центре Багдада располагался поражающий воображение ковровый базар, где прямо на берегу Тигра торговцы приводили свой товар в порядок — стирали, латали, подкрашивали ковры всех размеров и видов. Здесь можно было увидеть потрясающие, изумительной красоты узоры мастеров ткацкого дела на любой вкус — персидские, арабские, турецкие… Не синтетика, не жалкие подделки китайских кустарей, созданные где-нибудь в подвале жуликоватого предпринимателя-хапуги, а чистая шерсть. Та самая, за которую исстари велись настоящие войны нуворишей, жаждущих изысков и зависти окружающих.

Там же находился удивительный блошиный рынок, где можно было купить абсолютно все.

Вместе с товарищем по работе, оператором Егором Бенкендорфом, Виктор снимал эксклюзив для одного из центральных украинских телеканалов и очень любил в свободное от работы время гулять именно по блошиному рынку. Ему нравились многоголосие торговцев, разноязычие покупателей, многонациональная толпа гостей иракской столицы, да и просто колоритные местные жители. Вот молодой и толстый Али Акам, торгующий вездесущей шавермой. Но именно у него она самая вкусная — он так об этом и говорит. А вот Лейла — пожилая, истощенная табаком и желчью, больше похожая на американского индейца, чем на женщину, продавщица благовоний. Откуда она их берет — никто не знает, но трогать ее боится даже базарная полиция. Говорят, у нее черный глаз и обижать ее не стоит.

Хочешь упряжь для своего ишака? Твоей жене нужна новая паранджа или хиджаб? А как насчет средства для мужской потенции, изготовленного из желудка верблюда? Отдадут недорого! Клянусь Аллахом, тут есть все! Даже то, чего и быть не может…

А вот небольшой оркестр, играющий макам[29]. В его музыке угадываются ассирийские, египетские и, похоже, османские нотки. И сколько инструментов! Здесь уд и канун, рика и сантур, дарбука и джозе и даже наккара. И все это — струнное, щипковое, ударное и духовое — создает непередаваемую гармонию настоящей восточной музыки. Как тут не вспомнить сказки «Тысячи и одной ночи»! И повсюду, повсюду, повсюду, конечно, запах пряностей.

— Уважаемый, поделись хлебом!

Негромкий жалобный голос, говоривший на ломаном английском, заставил Виктора оглянуться. Перед ним стоял калека на костылях. Его тощие ноги были истерзаны язвами и изогнуты в дугу. Лицо серое, в глазах удручающий блеск. Нет, так не может выглядеть здоровый человек. Это тебе не наглый попрошайка у Владимирского собора в Киеве, с которым наперегонки не бегай. Просто несчастный больной житель древней столицы.

Лавров как раз только что купил лепешку.

— Возьми! На здоровье. — Журналист протянул свежую выпечку нищему.

— Да благословит тебя Аллах, — радостно ответил калека.

И тут же принялся уплетать дар европейца за обе щеки. Сердце Виктора сжалось. Подумав еще пару минут, он достал припрятанные в брючном ремне пять долларов. На тот момент для Багдада это были огромные деньги.

— Купи себе что-нибудь, — предложил он нищему.

Какое-то время тот отнекивался — не хотел брать, а затем все-таки сдался.

Уже уходя с рынка, Лавров опять повстречал этого несчастного на костылях. Калека двигался навстречу журналисту с широкой улыбкой. В руках его были часы, которые он без всякого сожаления протянул доброму европейцу.

— Золотые? — удивился Виктор. — Нет, не возьму.

Человек на костылях очень огорчился, и теперь уже отнекиваться пришлось украинцу. Но, наверное, в том и состоит суть человеческой порядочности — в умении отплатить за добро добром и уговорить взять подарок. Виктор тоже сдался.

— Пусть эти часы принесут тебе счастье, — улыбнулся инвалид и зашагал восвояси.

Лавров еще раз посмотрел на неожиданный подарок. Это были часы марки «Улисс Нардин». Как потом выяснилось, очень редкая модель — «Астролябия». Он еще раз окинул взглядом этот большой рынок, полный людей, где было место всему: и лепешке журналиста, и золотым часам нищего. Прекрасное место с людьми и для людей…

…А через два дня случился ракетный обстрел — началась война, последствия которой для иракского народа станут самыми ужасными за всю его историю. Виктор и Егор тогда с большим трудом выбрались из Багдада в Дамаск целыми и невредимыми. Но часы, подаренные тем радушным иракцем, журналист носил по сей день, порой выбираясь из таких переделок, что впору было верить: золотой «Улисс Нардин» действительно его оберег.

Часы показывали полдень, а завтра вечером им уже нужно было оказаться за многие километры отсюда — в Мосуле. Виктор слегка повернул голову и обнаружил, что трое из четырех бойцов Мустафы Насери дремлют, убаюканные мерным движением грузовика. Он посмотрел на Саломею, слегка качнув головой, словно хотел сказать: «Смотри на меня». Та кивнула в ответ, внимательно следя за его движениями. Лавров привычными для спецназовца жестами стал показывать спутнице: «Надо бежать. Выпрыгиваем на ходу. Сначала вырубим охрану, чтобы без шума. Двое — твоих, двое — моих». Светлана кивнула в ответ.

Все произошло быстро. Мужчина и женщина, хорошо подготовленные к рукопашной схватке в условиях ограниченного пространства, сработали одновременно. Виктор нанес короткий, но точный удар в подбородок своему соседу, а второго, немного придушив, усыпил минут на десять.

Светлана же одновременно с Лавровым мертвой хваткой вцепилась в шею первого боевика и, изогнувшись, ударила под дых второго, чтобы тот не смог вскрикнуть. Он только успел выдохнуть и тут же получил второй удар каблуком в висок. Сработано было чисто. В кабине водителя, где сидел еще один исламист, никто не заподозрил неладного.

— Оружие не берем, — предупредил Виктор, который обрел дар речи впервые за последние восемь часов. — Прыгаем на ходу. Делай, как я.

Через полминуты Лавров и Соломина сидели в придорожных зарослях, глядя вслед уезжающему грузовику. Виктор тяжело перевел дыхание.

— Ну вот, собственно… Как ты? Как твой живот? Не устала?

— Вроде жива.

Саломея храбрилась, не желая уступать своему спутнику в силе и смелости, хотя прыгать с борта идущего на полном ходу грузовика ей пришлось впервые.

— А вот живот скоро натрет мне мозоль. И жарко.

Удачно замаскированная, обернутая куском кожи заплечная сумка Лаврова с достаточно тяжелым грузом была крепко привязана к талии и ногам девушки на манер парашюта — сказался недюжинный армейский опыт Виктора.

— И, кажется, я натерла мягкие ткани, — наконец призналась Саломея, поморщившись, — под мышками и…

— Ну вот, это ближе к истине. Я тоже… — Виктор взглянул на свои раненые ладони. — Надо все опустить в мочу верблюда ненадолго. И пройдет.

— И меня? — удивилась девушка.

— А тебя — в первую очередь! — поддразнил Светлану Виктор.

Внезапный отдаленный взрыв и треск канонады прервали их разговор. Это где-то за поворотом, на спуске с горы грузовичок с боевиками «Детей Зеленого Знамени» нарвался на засаду.

— А ларчик просто открывался, — вздохнул Виктор, — их ждали. Еще бы пять минут, и нас бы тоже…

— Как ты догадался, что там засада? — поразилась Саломея.

— Ну, не знаю, — пожал плечами Лавров. — Чуйка. — Он посмотрел на девушку, вспомнив, что она все-таки из Черногории, и поправил сам себя: — Интуиция.

Виктор встал и осмотрелся, понимая, что нужно временно отойти от дороги, пробираться тропами, и желательно быстрее.

— Ну что, пойдем, жена моя верная? — весело спросил он Саломею.

— Я не твоя жена, — опять надула губы сербка, — а учителя из медресе Вити аль-Лаврова.

— А я кто? — игриво удивился Виктор.

— А ты… старый облезлый журналистишка-хохол! — фыркнула девушка и, подскочив, с невероятной прытью кинулась по тропинке куда-то вниз от горной дороги.

— Ах ты! Дразниться?! — Виктор побежал вслед за Саломеей.

Но не так-то это просто — бегать в длинной льняной рубашке-джильбабе. Виктор существенно отставал от быстроногой сербки, даже при том, что ей мешала ее липовая беременность. Внезапно девушка ойкнула и, резко остановившись, села. Лавров настиг ее и присел рядом.

— Рюкзак? — спросил Виктор.

— Он самый…

— Снимай, — скомандовал Лавров.

— Но как же…

— Снимай, я сказал! — тоном, не терпящим возражений, повторил журналист.

Черное гимнастическое трико под хиджабом Саломеи было все в рубиновых разводах — потертости на теле девушки превратились в кровоточащие раны. К животу был плотно прикручен «бурдюк» с заплечной сумкой Лаврова.

— Хорошо, что проверять не стали мою беременность, — улыбнулась девушка.

— Ты так искренне плакала. Я сам чуть не поверил, что у меня погибли три жены, — под смех Саломеи ответил Виктор, распуская узлы, которые девять часов назад завязывал собственными руками. — Сильна врать.

— Да и ты не подкачал, — широко улыбалась сербка, превозмогая боль. — Так лихо вывел ему суру «Ан-Нас». А как ты сумел? Ты же не знаешь арабского языка.

— Не-е-е, я как собака. Кое-что понимаю, только сказать не могу.

Высокий раскатистый смех Саломеи разлился над косогором, и это было ошибкой. Где-то неподалеку прозвучал окрик на арабском языке.

— Нас услышали, — испуганно прошептала Саломея.

— Доигрались, — недовольно проворчал Виктор и быстро надел заплечную сумку. — Бежать сможешь?

— Не вопрос.

Девушка, прикусив губу, быстро поднялась на ноги. Виктор видел, как резко расширились ее зрачки, и понял, какую боль Саломея испытала при этом движении. Тем не менее по его жесту, беззвучно указавшему направление, она понеслась прочь от места их неожиданного привала. Виктор устремился за ней. Через несколько секунд они пропали из зоны прямой видимости за валунами, и как раз вовремя. С другой стороны тропинки быстрым шагом вышли несколько боевиков, одетых кто во что горазд и с таким же неодинаковым оружием. Складывалось впечатление, что они собирали свои автоматы по всем горячим точкам мира. Кто знает, может быть, так оно и было на самом деле. Главарь, мужчина с черной окладистой бородой, в черной куфии и такой же полевой форме, нагнулся и поднял с грунта черный женский хиджаб. Наши путешественники, напуганные тем, что их могут раскрыть, второпях забыли эти тряпки.

— Вперед! — скомандовал по-арабски лидер боевиков, и все его люди ринулись за ним, наперебой подбадривая себя криками.

Ах, если бы кто-то видел эту погоню! Стремительно убегала девушка в черном трико, почти нагая, с развевающимися от встречного ветра волосами. Громадный мужчина в клетчатой арафатке, не отставая от нее, бежал вприпрыжку, подобрав подол длинной арабской рубашки. Три десятка боевиков никак не поспевали за беглецами.

Наконец спустя какое-то время Виктор увидел, что Саломея сильно сдает, да и сам почувствовал, как перед глазами поплыли красные круги. Все-таки носиться по горным тропам со всех ног, особенно когда тебе уже далеко за сорок, — затея плохая.

Только тут они заметили, что бегут по глубокому ущелью, где гулко отдаются их шаги. Но что это? Ущелье заканчивалось тупиком.

— Кажется, все, — виновато улыбнулась Саломея и безвольно опустилась на камни. Ее трясло то ли от бега, то ли от начинающейся истерики, а может, и от того, и от другого вместе.

Виктор, понимая, что их продолжают преследовать, ничего не ответил и, стиснув зубы, посмотрел вокруг. «Горы… Будьте вы прокляты. Прокляты… Прокляты… Проклятое место», — проносилось в сознании отчаявшегося Лаврова. Еще никогда он не испытывал такого разочарования. Нет хуже смерти для воина, чем погибнуть столь глупо. Он вынул из заплечной сумки пистолеты Саломеи и свой трофейный «Узи».

— Что ж, помирать, так с музыкой, — спокойно сказал он напарнице, которой, казалось, уже все было безразлично. Длань утеряна, задача не выполнена, и выхода нет…

А в голове продолжало отдаваться эхом: «Проклятое… проклятое… Проклятое место!» Виктор еще раз окинул взглядом окрестности, и вдруг, как это бывает, когда нет выхода, его осенило. Уже слышались тяжелое дыхание и топот преследователей, которые отдавались гулким эхом в этом затерянном в горах месте.

— Живо за мной! — шепнул Виктор Саломее, быстро спрятав все оружие и опять надев сумку.

— Что ты задумал? — без интереса спросила вконец вымотавшаяся девушка.

— Собери силы в кулак, и за мной. Сейчас все поймешь.

Виктор стал карабкаться вверх по довольно крутому склону. Саломея, шумно выдохнув, последовала за ним.

Он продвигался уверенными, размеренными движениями, будто вел тренировку на скалодроме где-нибудь в Карпатах. Взобравшись на довольно широкий выступ, Виктор протянул спутнице руку. Втащив Саломею наверх, он тут же показал ей выемку за камнями.

— Сюда.

Спрятавшись за большим валуном, они наблюдали, что будет дальше. К тому тупику, у которого они совершенно отчаялись, уже стянулись преследователи.

— Смотри, что сейчас будет, — шепнул Виктор.

Он отвернулся в сторону и громко завыл. Так воют голодные волки в тайге февральской ночью. Так в смертельной тоске воет собака, оплакивающая своего хозяина. Так воет душа самоубийцы, не нашедшая пристанища ни в раю, ни в аду.

Жуткий, леденящий душу звук высокой ноты отразился многократным эхом и усилился.

Боевики, упершиеся в горный тупик, застыли.

— Вай-уляй! — испуганно вскрикнул кто-то поглупее.

— Ай-яй-яй! — откликнулось эхо.

— Ах-ха-ха-а-а! — Высокий гадкий смех, повторявшийся многократно, летел со всех сторон.

— Уэлп! Уэлп! Уэлп! — послышался крик ворона в брачный период.

Это больше напоминало вопль неземного существа, ведь откуда бандитам Ближнего Востока знать, как кричит черный ворон европейских широт, когда ему хочется любви?

— Уэлп! Уэлп! Уэлп! — Виктор выжимал из себя все, что мог.

В ответ раздалась автоматная очередь, затем другая, третья. Бандиты беспрестанно палили туда, откуда доносился звук. А он доносился отовсюду.

Виктор прижал к себе дрожащую Саломею. Большой валун в два человеческих роста, за которым они сидели, спасал их от случайной пули.

— Аур-р-р! Аур-р-р! Аур-р-р! Ы-ы-ы! — Так в клетке Киевского цирка кричал умирающий лев. Лавров однажды подслушал этот отчаянный рев крупной кошки в неволе. Выпустив по одному рожку патронов, боевики затихли.

— О-о-о-о-у! — то ли крик, то ли стон донесся из глубины гор.

— О, Алла-а-а! — вырвалось у кого-то из боевиков в ущелье.

— О, Алла-а-а! А-а-а, а-а-ах-ха-ха…

Мольба к Всевышнему превратилась в очередной раскат дикого хохота. Нет, в сотни хохочущих голосов. И вновь воцарилась тишина, только где-то из скалы струился горный ручей.

Наиболее суеверные исламисты пали ниц, простирая руки к небу и шепча слова молитвы.

— Похоже, это сам шайтан глумится над нами, — выдавил из себя предводитель.

— Пойдем отсюда, Назим, — предложил кто-то из приближенных.

— Я знаю, знаю, что это! — выкрикнул кто-то из толпы. — Это шайтан съел женщину и теперь ищет очередную жертву!

Словно в подтверждение его слов, послышались громкий хруст и чавканье. Будто что-то огромное в этих горах поедало кусок мяса с хрящами.

— Слышите? Вы слышите? Он ее еще не доел! — завопил все тот же трусливый голос.

— Отходим, братья! — скомандовал тот, кого звали Назимом, и боевики ринулись обратно еще быстрее, чем прибежали сюда.

Предводитель и еще двое воинов, пятясь, глядели по сторонам и вверх, будто прикрывали отход своего отряда и были готовы выстрелить в любой момент.

— Вот теперь все, — выдохнул Виктор, когда бандиты ушли.

Саломея же, уткнувшись в его плечо, зарыдала от переизбытка эмоций.

— Ну все, все, — успокаивал Лавров плачущую женщину-бойца. — Все кончилось.

— Я теперь понимаю, почему отец Лука выбрал для миссии тебя. Ты не человек — ты демон. Тебя нельзя убить, — всхлипнула Саломея.

— Ну-у-у, это уж слишком, — засмеялся Лавров. — Меня можно убить, только я этого не хочу. Предпочитаю спасаться.

Да, это было спасение. Чудесное спасение, которое приходит порой так же внезапно, как и угроза.

Только к позднему вечеру девушка и журналист выбрались на трассу, построенную задолго до войны.

— Вид у тебя, конечно, потрясающий, — сказал Лавров, глядя на неодетую Саломею. — Модель на сайт для садомазо…

На самом деле девушка еле-еле переставляла ноги. Ее страшные раны, оставленные ремнями от мешка, стали подсыхать и трескаться, отчего все тело пронзала боль.

Что делать? Куда идти и чего ждать?

Да, у Лаврова были деньги, которые он снял в банкомате еще в туристической Тверии. Много денег — несколько тысяч долларов. Но бывают ситуации, когда кусок вонючего козьего мяса и пара лепешек гораздо ценнее пачки самой дорогой валюты мира.

Сирийская зимняя ночь, особенно в горных районах, мало чем отличается от европейской. Иногда температура падает ниже нуля. Сегодня же путникам повезло. Было холодно, но не морозно. Так или иначе, еще немного — и Саломею ждало переохлаждение.

В такой ситуации Виктор был готов на все: остановить какую-нибудь машину, отдать все деньги, лишь бы их со Светланой куда-то отвезли. Да, остановить машину, предложить денег, а если не согласятся, вышвырнуть хозяина из кабины и умчаться прочь. Все, что угодно, только бы не брести по этой ужасной дороге.

И вот словно кто-то свыше прочел мысли Лаврова. Сзади послышался звук двигателя.

— Судя по всему, не грузовик, — шепнул Виктор. — Прячься в кювете. Скажу, когда выйти.

Девушка соскользнула с дороги и спряталась в ближайшей канаве, свернувшись калачиком. Виктор сел на колени прямо на проезжей части, воздев руки к небу. Конечно, он рисковал. Но в мусульманской стране все же существовала вероятность спасения. И он не ошибся. Небольшой кроссовер «Тойота», выпрыгнувший из-за плавного поворота трассы, резко затормозил прямо перед сумасшедшим «мусульманином». Виктор же согнулся и опустил голову к земле, делая вид, что молится. Две передние двери кроссовера хлопнули. Из него вышли водитель и кто-то еще. Послышались шаги — и ни одного щелчка затвора или лязганья ножа, доставаемого из ножен.

«Оба без оружия. Тем лучше. Легче будет справиться», — вертелось в голове у Лаврова.

Он рассчитывал резко вскочить, нанести пару хуков своими кулачищами и, подхватив Светлану, умчаться на кроссовере вдаль. Ничего не поделаешь. В воюющей стране другого варианта выжить не представлялось.

— Бисми-лляхи-ррахмани-ррахйм[30], — произнес один из идущих.

Виктор сразу напрягся. Где он мог слышать этот очень знакомый голос с легкой картавинкой?

— Ихдина ссыраталь-мусьтакым[31].

«Не может быть!» Лавров поднял глаза. Перед ним в одежде богатого араба стоял…

— Его-о-ор? — удивленно протянул журналист.

Да, это был тот самый Егор Бенкендорф, о котором Виктор вспоминал только сегодня днем. Старый товарищ и коллега Виктора Лаврова — парень с удивительной судьбой. Прямой потомок того самого графа Александра Христофоровича Бенкендорфа, генерала от кавалерии и главного начальника Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Предки Егора не захотели эмигрировать после революции 1917 года, а пожелали разделить судьбу своего народа и при любой власти всегда оставались достойными и уважаемыми людьми. Так и сам Егор, пройдя путь от простого продавца петриковской росписи на Андреевском спуске (кстати, создаваемой им самим) до продюсера высшего ранга на украинском телевидении и заслуженного деятеля искусств Украины, всегда оставался простым и понятным человеком, своим парнем на все сто.

Высокий, ростом почти с Виктора, сухой и жилистый Егор со своей европейской внешностью никак не напоминал араба. Однако выражение его лица в обрамлении молочно-белой гутры[32], подвязанной жгутом-ободом «икал», не позволяло усомниться в том, что он имеет самое прямое отношение к мусульманскому миру. Он не знал арабского — просто заучил наизусть несколько расхожих фраз, которыми отвечал на любые случайные вопросы в странах Ближнего Востока, и это всегда сходило ему с рук. Зато он знал английский и умел найти общий язык с кем бы то ни было.

* * *

— А мы здесь программу снимаем, — невозмутимо произнес Егор, кивнув на оператора, который сидел за рулем.

«Тойота» неслась по ночной дороге, и горы заканчивались. На заднем сиденье, прикорнув на руках Лаврова, дремала вымотанная и израненная Саломея.

— Девушку подлечим, одежду ей купим на местном базаре. До Мосула доберемся. Там вообще не граница, а дикий пляж — ни охранника, ни спасателя, — продолжал тараторить Егор, будто речь шла о ночной прогулке по Киеву. — А пока надо заехать что-нибудь покушать. Я тут знаю одно местечко…

Виктор явственно ощутил, что на ближайшие сутки их проблемы закончились, и, глубоко выдохнув, откинулся на спинку своего кресла.

Глава 13. Ниневия

1

Ни одна армия не вела войн на таком пространстве. Их империя простиралась от Персидского залива до Средиземного моря. Они разграбили великий город Вавилон и увели в плен жителей Израиля. Даже египетский фараон платил им дань. У них была самая большая армия, самые лучшие воины, самые жестокие методы войны.

В сентябре 655 года до нашей эры ассирийская армия выступила в поход со своей базы в Южном Ираке. Ее целью был Элам — царство у Персидского залива. Эламиты также вышли из своего города Сузы, пересекли Карун (реку на территории Ирана), отделявшую их от врагов, и стали готовиться к битве.

На рассвете показались первые ассирийцы — подобно грозовой туче, собирались тысячи людей и коней. Прозвучал сигнал атаки, и понеслись колесницы. К концу дня воды реки покраснели от крови животных и людей. От крови эламитов. В час своего торжества ассирийцы были надменны и жестоки.

«Я резал их, как ягнят. Я резал их так же, как иной режет веревку. Земля была залита содержимым их внутренностей так обильно, как растекается вода после ливня. Мои кони, вздымаясь, преодолевали потоки крови и нечистот из их кишок. Трупами их воинов земля была покрыта, словно травой», — сообщает Ашшурбанапал.

Темпти-Хумпан-Иншушинак, царь эламский, бежал ради спасения своей жизни и спрятался в пальмовой роще. Его колесница сломалась и опрокинулась на него. Одного из своих сыновей, Итуни, царь послал к ассирийцам для переговоров о мире, но ассирийский военачальник не пожелал говорить с вестником побежденного царя — Те-Уммана, как они его называли. Второй сын пытался спасти Те-Уммана с оружием в руках, но бесполезно — обоих поймали и обезглавили. Этот трофей доставили ассирийскому царю. «Голову Те-Уммана, царя Элама, воины… бросили под мои колеса», — говорил Ашшурбанапал. «Кинжалом я изрезал все его лицо, а затем плюнул на него… Я же, Ашшурбанапал, царь Ассирии, радостно вошел в Ниневию с отрубленной головой Те-Уммана и выставил ее напротив ворот в центре города на всеобщее обозрение».

Другим сторонникам Те-Уммана пришлось не легче: одних заставили перемалывать кости своих мертвецов, с других заживо содрали кожу. Сохранилась глиняная табличка, на которой изображено, как Ашшурбанапал пирует, а высоко на дереве напротив него висит голова Те-Уммана, привязанная к ветке веревкой за нижнюю челюсть.

Когда ассирийский царь вернулся в Ниневию, ремесленники обессмертили триумф его военной машины. Изображения в многочисленных комнатах его просторного дворца прославляли эту резню: людей сажали на кол, вырывали им глаза, отрезали головы. Любому послу, прибывшему из самой далекой страны, без всяких слов были понятны картины на этих стенах.

Великая ассирийская армия имела древнее происхождение. Маленькая страна Ассирия прилегала к священному городу Ашшуру, от которого и получила название. Расположенная в дождливом поясе, позднее названная Северным Ираком, Ассирия выросла на берегах реки Тигр. Ассирийское царство процветало. Эти равнины, столь пригодные для земледелия, привлекали немало грабителей. Держа в одной руке лемех, ассирийский крестьянин в другой руке сжимал меч.

Примерно за тысячу лет до нашей эры Ассирия, будучи вассалом многих царей, устала от чужеземного владычества. Как представитель богов на земле, ассирийский царь повелел начать войну. «Ашшур, отец богов, дал мне право уничтожать и возрождать, он позволил мне расширить границы страны Ассирии», — сообщает царь Арик-ден-или, имея в виду земли арамеев. Это первое упоминание в исторических памятниках народа, на языке которого будет через тысячу триста лет проповедовать Иисус, а еще через семьсот лет на арамейском языке надиктует первый Коран пророк Мухаммед. Само слово Quran происходит от арамейского Qeryana, что означает «лекционарий».

Но со сменой времен года царство вновь «усыхало». С наступлением осени, когда воины возвращались к своим полям, порабощенные народы восставали. В 745 году до нашей эры на трон взошел новый царь, который изменил историю. Тиглатпаласар III поклялся навеки сделать Ассирию могучей с помощью регулярной армии.

Вдохновляемые перспективой военной карьеры, тысячи молодых людей вступали в армию. Тиглатпаласар предоставил воинам все, что требовалось, начиная с вооружения. Они имели все необходимое, чтобы жить в лагере, чтобы ухаживать за лошадьми, мулами и колесницами, получали боевое снаряжение и военную добычу.

Основу вооружения составляло железо. У каждого воина был конический железный шлем. Дубина, меч, копье или стрела после удара по такому шлему неизбежно меняли траекторию, соскальзывали вниз и в сторону. Удачная форма ассирийских шлемов дожила до времен витязей Киевской Руси.

Еще ассирийский ратник получал крепкий нагрудник из сцепленных бронзовых полос и прочные кожаные сапоги. Самые высокорослые становились копьеносцами, ведь у них и руки самые длинные. Копья имели железный наконечник. Когда вражеские армии сталкивались, из ножен извлекался меч.

Другие воины были лучниками. Третьи вообще не имели оружия, они защищали других бойцов — прикрывали лучников щитами высотой более метра, изготовленными из толстой кожи и отделанными бронзой.

На празднике Нового года, который ассирийцы и поныне отмечают 1 апреля, царь осматривал свою армию, чтобы убедиться в ее готовности к бою. Откормленные, экипированные, вооруженные за счет царя ассирийские воины составили самую профессиональную, невиданную прежде армию.

При хорошем вооружении ассирийцы стремились к большему. Им нужны были лошади для колесниц, железо для оружия, лес для осадных машин. Чтобы получить эти орудия войны, ассирийцы устремлялись все дальше и дальше — в Ливан, Финикию, Палестину — и возвращались с богатой добычей. «Золото, серебро, медь, льняные одежды с красочной отделкой, большие и малые обезьяны, слоновая кость, черное дерево — эту дань они приносили ко мне и обнимали мои ноги, — кичился царь Ашшурнацирапал II, перейдя реку Оронт. — Многих пленных я сжег на огне, и многих я увел живыми к себе. Некоторым я отрезал носы, уши и пальцы, многим я выколол глаза… Двадцать человек я живыми замуровал в стену местного дворца…»

Сидя на троне в Ниневии, царь знал, где соблюдается установленный им закон, а где его нарушают. Дозорные подавали сигналы — огнем ночью и дымом днем — со сторожевых башен, вестники приносили клинописные послания на глиняных табличках. В 701 году до нашей эры ассирийский царь Синаххериб получил тревожные известия из своей провинции Иудеи. Тамошний царь Езекия отказался платить дань. Синаххериб был взбешен. Он собрал армию — десятки тысяч воинов. Затем армию пополнили войска из зависимых государств.

«Соберите своих префектов и тотчас соберите коней и свои конницы. Кто опоздает, тот будет убит посреди своего дома», — приказал ассирийский царь. Перед выступлением армии жрецы приносили в жертву быков и козлов. Войско молилось Иштар. Так ассирийцы называли хеттскую Шавушку — богиню удачи в бою.

По-английски имя богини Иштар пишется как Easter, что означает «Пасха». Главным украшением стола во время этого праздника является кулич, испеченный в форме фаллоса. Фаллос, очевидно, после эякуляции, так как поверхность его покрыта белой глазурью. Когда англоязычные люди слышат слово Easter, они думают, что речь идет о воскресении Христа. Но нет! Речь идет об ассирийской богине Иштар, о культе удачи в сексе и бою.

В английском языке есть другое слово для Пасхи — Passover. И вот это слово обозначает тот праздник Пасхи (Песах), который Иегова повелел отмечать всем верующим в него 14 нисана каждого года в честь исхода евреев из Египта. Казалось бы, при чем тут нагая и крылатая Иштар?

В парижском Лувре есть широко известная статуя древнегреческой богини Ники Самофракийской. Это и есть хеттская Шавушка, или ассирийская Иштар. Богиня успешного результата, счастливого исхода. Понятно вам теперь, почему Пасху называют Easter (Иштар)?

Если вы верите в удачу, если используете в своих рассуждениях слова «повезло» или «не повезло», значит, вы верите в ассирийскую богиню Иштар (греческую Нику и хеттскую Шавушку) — богиню счастливого исхода, нагую вооруженную деву с крыльями.

«О, Иштар! Владычица среди богов, разорви его в битве, как пучок соломы, подними на него бурю — страшный ветер!» — молил Синаххериб, имея в виду царя иудейского Езекию.

С самого начала у ассирийцев было преимущество, отсутствующее у противника, — мобильность. Ассирийцы передвигались по хорошим дорогам, созданными военнопленными. На равнине войска могли проходить по сорок километров в день. Царь ехал впереди войска среди конницы и колесниц. За ними шла пехота. Следом извивался длинный обоз, в котором прямо в движении ремесленники ремонтировали поломки военного транспорта.

В преодолении препятствий, особенно рек, ассирийцы достигли новых высот: колесницы перевозились в разобранном состоянии на больших лодках; вес колесницы с упряжью составлял всего 34 килограмма. За ними плыли лошади, пехота переправлялась на надувных мехах, привязав щиты и оружие к спине.

Такое войско не могло существовать вдали от своей территории. И царь повелел создать огромные амбары по всей империи, позволявшие войску удаляться на пятьсот километров от баз снабжения. Теперь ассирийский царь мог все дальше и дальше распространять свое могущество. Ведь без должного снабжения невозможно прокормить табуны коней, игравших столь важную роль в ассирийской армии, самым опасным оружием которой были колесницы.

Вслед за египтянами ассирийцы улучшили неуклюжие четырехколесные тачанки вавилонян. Ассирийская колесница — это небольшая двухколесная повозка, похожая на низенькую трибуну, запряженная двумя конями. Забирались в нее сзади; передняя стенка колесницы представляла собой своеобразный щит для стоящих ездоков.

Возница управлял лошадьми, боец, стоящий рядом, стрелял из лука, а при достаточном сближении с противником метал дротики. Чтобы вражеские бойцы не могли подобраться к наездникам, к осям колес прикрепляли две остро отточенные трехметровые бронзовые косы — они срезали смельчаков, покусившихся на экипаж, как траву. К переднему дышлу приковывали косы покороче, чтобы никто не смог схватить коней под уздцы.

Сосредотачивая свои двухосные колесницы в виде ударной силы, ассирийцы разламывали строй противника, поливая его стрелами и закидывая дротиками с движущихся повозок, на которых запас метательных снарядов был гораздо больше, нежели может унести пеший воин. Особенно славился маневр, когда колесницы мчались по рядам от фланга к флангу, потом разворачивались и неслись обратно.

В образовавшийся после обстрела беспорядок врывалась конница. Кто бежал, того настигали всадники, кто оставался, того уничтожала подоспевшая пехота. Но ассирийцы старались не убивать лошадей противника. Кони были столь важны для армии, что царь назначал специальных чиновников-ремонтеров — они наблюдали за подбором лошадей, которых получали в основном из Северного Ирана.

Вспомним, как храбрый гусар Николай Ростов в романе Льва Толстого «Война и мир» накануне Бородинского сражения тоже был отправлен в Воронеж «за ремонтом». Кстати, ремонтером в 1812 году был и юный Грибоедов, автор «Горе от ума».

Обеспечив себя лошадьми, ассирийцы получали новое оружие, не менее опасное, чем колесницы, — конницу. Поначалу два наездника перебирались из сломанной двуколки на двух своих коней. Один правил обеими лошадьми и держал щит. Второй стрелял из лука. Ассирийцы учитывали сложную проходимость для колесниц в некоторых местностях и осознали, что верховые лошади могут коренным образом изменить ход сражения. Вскоре лучник стал действовать самостоятельно, и конные воины навсегда разделились на всадников — тех, кто сидит верхом на коне, и наездников — тех, кто в повозке едет за лошадью. У всадников маневренность увеличивалась благодаря скорости и мощи кавалерийских луков.

Иудейский царь Езекия не рискнул вступить в сражение с таким врагом. Он отошел в свою столицу — Иерусалим. По всей Иудее его подданные стекались в города, узкие улицы которых были защищены высокими стенами в семь метров толщиной. Чтобы выдержать неизбежную осаду, Езекия приказал прорыть подземный канал для снабжения Иерусалима водой.

Куда ассирийцы не могли направить армию, туда посылали страх. К стенам Иерусалима подступил полномочный ассирийский посол. Он не обратился к царю Езекии и его военачальникам на языке дипломатии, а говорил защитникам в укреплениях на их родном языке: «Я обращаюсь к людям на стенах! Вам придется есть свой кал и пить свою мочу! Езекия не защитит вас! Пусть он не уговаривает вас надеяться на Иегову! Император Ассирии повелевает вам сдаться!»

Когда он произносил эту угрозу, обещанная судьба уже постигла Лахиш — город, стоявший в пятидесяти километрах к югу. Расположенный по обе стороны дороги в Египет, город Лахиш был столь же силен, сколь и богат. Защищенные крутыми утесами и высокими стенами, жители Лахиша были уверены в своей безопасности. Такие же уверенные ассирийцы разбили лагерь близ крепостных стен Лахиша и стали готовить осадные машины.

Деревянные стенки машин защищали воинов, которые раскачивали железный таран внутри. Тараном били по слабейшим точкам городских стен. Слабой точкой Лахиша были ворота. Чтобы к ним приблизиться, ассирийцы соорудили земляные валы, покрытые бревнами. По ним медленно ползли осадные машины.

Синаххериб так расставил свои войска: позади всех расположились легко вооруженные пращники, потом — лучники, прикрытые высокими щитами, впереди — копьеносцы. Войско продвигалось, прикрытое осадными машинами. Деревянные конструкции осадных машин были уязвимы для огненных стрел иудеев, но их покрывали кожаные щиты. Солдаты с огромными ковшами немедленно заливали занявшийся огонь.

Внизу саперы железными кирками и бронзовыми ломами вели подкопы под стены. Вверху солдаты устанавливали лестницы. Ни одна армия не владела столь совершенным искусством осады! Против такого натиска нельзя было устоять.

Напрасно были заколоты ягнята перед жертвенниками Иеговы и его жены Ашера`! Когда стены наконец были проломлены, ассирийцы ворвались в город. Ашера, она же Иштар, богиня военной удачи, была на стороне ассирийцев. «Пусть не бледнеет твое лицо! Пусть не устанет твоя стопа! Пусть силы не покинут тебя в разгар сражения!» — передавали жрецы ее пожелания.

Иштар говорила верно — резня была неописуемой! Главарей восставших посадили на колья вокруг города. Их растерзанные трупы служили предупреждением все еще сопротивлявшимся иудеям.

Царь Синаххериб наградил своих воинов причитавшимися им колчанами, мечами, луками, конской сбруей и драгоценной посудой. Не всем довелось изведать вкус победы. Полторы тысячи ассирийцев, забытых Иштар, легли под Лахишем в братские могилы. Тем временем Синаххериб списывал потери и подсчитывал добычу: «Двести тысяч человек — взрослых и детей, мужчин и женщин; лошади, мулы, верблюды, ослы, коровы и овцы без счета».

В Иудее, как и везде, ассирийцы стремились окончательно сломить дух побежденных. Cотни тысяч новых подданных они уводили в рабство — в Ассирию. Согласно Библии, таким образом были переселены тридцать тысяч жителей Самарии: пропавшее поколение Израиля.

«Что же до Езекии — иудея, не подчинившегося моему ярму, — то сорок шесть крупных городов, а также соседние с ним малые города без счета я захватил, разрушив стены таранами и осадными машинами», — клинописью на глиняной табличке сообщил потомкам Синаххериб.

В течение пятидесяти лет после подчинения Иудеи Ассирия еще больше расширила свои границы. В 675 году до нашей эры ассирийские войска продвинулись еще на полторы тысячи километров и захватили Египет. Ассирия достигла вершины своего могущества. В ее городах, населенных торговцами, ремесленниками, художниками, учеными, цивилизация процветала, как никогда прежде.

Но ассирийцы зарвались. Их империя раскинулась на весь Средний Восток. Вместо того чтобы править своими подданными, Ассирия сеяла террор. В покоренных народах зрело недовольство. Они ждали своего часа. В 612 году до нашей эры самые крупные враги Ассирии объединились и пошли на Ниневию. Великий город был разграблен. Тысячелетнее общество распалось. Империя исчезла.

Пусть эпитафией ей послужат слова пострадавшего от нее пророка Наума, в память о ком назвали город Капернаум, в котором к Иисусу присоединились Андрей и Петр. О разрушении Ниневии в части Ветхого Завета авторства пророка Наума написано так: «Все, услышавшие весть о тебе, будут рукоплескать тебе. Ибо на кого не простиралась беспрестанная злоба твоя?»

Ныне ассирийцы рассеяны по странам и континентам. В Украине живут 3000 ассирийцев, в России — 13 тысяч, в США — 100 тысяч. На своей родине, на территории современного Ирака (Ниневия — это город Мосул), ассирийцы-христиане — притесняемое арабами-мусульманами меньшинство.

В середине XIX века руины Ниневии начал грабить британец Остин Генри Лейард. Он нашел дворец Синаххериба — того самого, кто воевал с библейским царем иудеев Езекией. Лейард разбивал найденные скульптуры на части, чтобы было удобнее их транспортировать. Забирал самые выразительные фрагменты, а остальное оставлял в раскопе. Хорошо, что он заболел, потому что раскопки продолжил его работник, турецкий ассириец Рассам. Он нашел дворец Ашшурбанапала — того самого, кто искромсал голову поверженного эламского царя Те-Уммана. Но самое главное, он нашел библиотеку, содержащую более тридцати тысяч клинописных глиняных табличек, из которых ученые многое узнали и в наши дни. А британец Остин Лейард такие таблички просто выбрасывал.

И все же обидно, что все эти клинописные свидетельства истории растеклись по всему миру: часть табличек попала в Британский музей, часть — в Лувр, а еще какую-то часть увезли за океан богатеи США. Теперь, чтобы прочесть какой-либо текст целиком, его надо собрать по хранилищам музеев европейских колонизаторов.

До восьмидесятых годов прошлого века Ниневию реставрировали ученые разных стран, но в девяностых США напали на Ирак, и уже отреставрированные руины были разрушены вновь…

2

Этот район все еще стоял в руинах после артобстрела десятилетней давности. Многие дома превратились в развалины, а дворы, где когда-то старики курили кальян под тенистыми деревьями, стали пустырями с выжженными стволами многолетних евфратских тополей и тамарисков. Лишь изредка можно было встретить проникшую сюда верблюжью колючку, пустынную полынь или солянку.

Трое мужчин в камуфляже без знаков различия с трудом открыли старую, будто присохшую дверь засыпанного сарая неподалеку от места, которое из-за прошедшей здесь войны больше никогда не станет реликвией археологов, — от ворот Адада… Все легкое унесли, все ценное украли, все вечное истребили.

Комната реставраторов, усыпанная многолетней пылью, как мукой, не представляла собой ничего интересного. Разве только несколько потрескавшихся картин висели на стенах. В свете небольшого армейского фонарика виднелись большой стол, похожий на столярный верстак, стоящий посредине, несколько шкафов-этажерок у стены и всякий хлам, разбросанный по всему помещению, — кисти, кисточки, какие-то щипцы, бумаги… Очевидно, хозяева этого «богатства» в страхе бросили мастерскую второпях.

Мужчины уныло посмотрели по сторонам.

— Похоже, здесь никого не было со времен 11 сентября! — воскликнул первый.

— Не кощунствуй, Джон, — откликнулся второй, для которого воспоминания об этой дате, видимо, были не пустым звуком.

— Так или иначе, мы должны все проверить, — сказал третий.

Мужчины с фонариками быстро обыскали мастерскую, осмотрели все шкафы, заглянули под стол и простучали глухие стены. Маленькие прорези единственного окошка особого света не давали, а электричества здесь не было уже лет десять, с момента первого взрыва в этом районе.

— Я же говорил, что здесь, пожалуй, Гарри Трумэн умер, — заявил все тот же веселый Джон, когда после осмотра все трое собрались в центре у стола.

— Макфлауэр, остаешься тут, — приказал старший из мужчин.

— Да, сэр, — уже не паясничая, ответил Джон.

— Задачу знаешь. Объект наблюдения — в зоне видимости. Связь непрерывная. Останешься здесь до конца мероприятия. Без команды объект не покидать.

Наконец они ушли, оставив наблюдателя в этом «чудо-склепе», как окрестил мастерскую про себя острослов Джон Макфлауэр.

Из небольшого, узенького, словно закоптелого окошка хорошо просматривалась площадка, куда через несколько минут должны были прибыть очень серьезные люди.

Агент Макфлауэр еще раз проверил свою винтовку с глушителем — М40А5. Привычная работа, заключавшаяся в том, чтобы прикрывать тыл хозяина, не давала возможности расслабиться — все следовало делать четко и вовремя, чтобы в случае чего ни один злоумышленник не ушел.

— «Альфа-три», ответь «Чарли», прием, — послышался голос в гарнитуре.

— «Альфа-три», отвечаю «Чарли», прием.

— Проверка связи. Отбой.

— Да, сэр.

Джон, боец спецподразделения, не услышал, как боковая стена мастерской развернулась, точно карусель, и оттуда вынырнул кто-то более искусный в делах спецопераций. Черная тень бесшумно скользнула в сторону Макфлауэра, и через долю секунды Джон получил короткий тычок ребром ладони в сонную артерию. Нападавший подхватил агента под руки и оттащил бессознательное тело в сторону. Затем взял винтовку Джона, осмотрел ее, проверил наличие патрона в патроннике, отстегнул магазин и спрятал его в кармане своего летнего камуфляжа.

— Света, чисто, — вполголоса произнес боевик.

Из той же стены-карусели появилась Саломея.

— Ловко ты, — удивилась девушка, глядя на бесчувственного американского агента.

— Долго ли умеючи? — без тени гордости ответил Виктор, снимая с Джона гарнитуру для связи и надевая рацию на себя.

— А если он проснется?

— Не проснется, — хмыкнул Виктор и воткнул в плечо Макфлауэра какую-то карпулу. — Часа полтора будет дрыхнуть без задних ног.

Только теперь Саломея поняла, для чего Виктор за полчаса до этого заставил ее собрать пыль в банку и, найдя среди старья сито археолога, усердно рассыпал сквозь него эту пыль ровным слоем по всему полу мастерской. Если бы американская спецгруппа нашла следы Лаврова и Светланы, пришедших сюда ранее, им бы не поздоровилось. К тому же очень помогла стена-тайник, изготовленная кем-то как защита от вандалов. За ней уже не было сокровищ. Скорее всего, их вывезли, когда спешно покидали раскопки в начале войны. Но пользу это чудо техники все-таки принесло, вовремя спрятав Лаврова и Светлану.

Теперь все было в порядке. Агент обезврежен, можно спокойно выполнять задуманное.

Да, они не успели. Так бывает. Они потратили уйму времени на границе Турции и Сирии, притом едва остались в живых. Все, что им удалось, — выспаться, промчаться по дорогам воюющей Сирии за один светлый день и переодеться, купив новую одежду на местном рынке. Теперь они хотели лишь одного — понять, что произойдет в девять вечера у ворот Адада в Ниневии, как сказал Саломее Альпаслан Челик. И вот они, эти ворота, в окошке, в прямой видимости. Без пяти девять, но почему-то пусто…

Виктор снял с бесчувственного Джона очки PVS-7 с прибором ночного видения и протянул Саломее.

— Надень.

— А ты?

Виктор безмолвно указал на винтовку, на которой был свой прибор ночного видения.

— «Альфа-три», ответь «Чарли», прием! — услышал Лавров в наушнике гарнитуры.

Он посмотрел на Саломею и вытер пот со лба. На лице его появилось сосредоточенное выражение.

— Отвечаю, — с южным акцентом американского английского ответил Лавров.

— Кто это? — требовательно спросил «Чарли».

Лаврова передернуло: «Неужели ошибся в тембре голоса?», но он не сдался.

— Опра Уинфри, мать твою! — голосом агента Джона ответил Лавров с непередаваемыми интонациями наглого янки.

Саломея, не выдержав, закрыла рот рукой, чтобы не засмеяться.

— «Альфа-три», опять балуешься в эфире? Будешь наказан.

— Да, сэр.

Виктор совершенно перевоплотился в того, кто лежал у него под ногами без сознания. Английский язык бывшего спецназовца КГБ был настолько безупречен, что он позволял себе даже подражание акцентам и диалектам.

Рация замолчала, а Лавров и Соломина буквально растворились в том, что происходило за маленьким окном мастерской.

Молодой чеченец в новеньком «Гелендвагене» безучастно смотрел в окно, сидя на заднем сиденье. Тонированные стекла «Мерседеса» скрадывали свет в его салоне. Машина только что подъехала к месту встречи с американским миллиардером норвежского происхождения — к воротам Адада. Вместе с «Гелендвагеном» подъехал грузовик с тридцатью вооруженными до зубов боевиками.

— Альпаслан Челик велел ждать его, — с легкой тревогой в голосе произнес сорокалетний араб с желтым лицом, сидящий рядом с чеченцем.

— Велел, — недовольно буркнул чеченец. — Кто вообще придумал эту встречу ночью?

— Какая тебе разница, кто придумал, дорогой? — ответил араб, и в тоне его голоса зазвенел металл. — У нас один хозяин — Альпаслан Челик.

— Это для тебя он хозяин, а для меня брат по оружию, — оборвал его чеченец.

— Но ты же воин «Серых Волков», один из командиров нашего братства! — надменно ответил гонец Альпаслана. — А Челик — глава «Серых Волков», не ты.

Чеченец посмотрел в глаза арабу:

— Рафаили! Ты привез длань пророка Яхья. Мы тебя встретили, приняли как брата и друга, привезли на место встречи с покупателем. И за это ты хочешь унизить меня, свободного воина ислама?

— Да нет, что ты, что ты, — пробормотал Рафаили.

— Давай же будем оставаться воинами, которые служат одному делу.

— Конечно, дорогой Абу, — смиренно ответил араб, крепко сжимая в руках тубус с дланью Иоанна Крестителя.

— Сейчас появится Скейен, мы отдадим ему длань, и нашим воинам будет на что кормить семьи. Разве это плохо? — примирительно спросил чеченец.

— Альпаслан Челик отдаст ему длань, — твердо сказал Рафаили, делая ударение на имени своего предводителя, — и обменяет ее на деньги, и даст тебе и всем нам столько, сколько посчитает нужным…

— Да-да, конечно, так оно и будет, — согласился собеседник. — Вот только где сам Альпаслан Челик?

— Я предпочитаю не звонить уважаемому Альпаслану. Он может рассердиться, — заискивающим тоном ответил Рафаили.

— Тогда это сделаю я, — ответил Абу и достал из кармана айфон последней модели.

Абу долго ждал ответа на звонок, но в трубке не раздавалось ни звука.

— Отключил, — констатировал чеченец и проворчал себе под нос: — Или отключили.

Рафаили бросил на соратника недовольный косой взгляд:

— Ты ведешь себя недостойно, брат мой Абу. Прости, но о твоем поведении я вынужден буду доложить Альпаслану, и тогда поговоришь с ним лично.

— Я думаю, мы всегда с ним договоримся. Ведь мы друзья, — невозмутимо ответил чеченец.

В этот момент у Рафаили зазвонил смартфон, и он поспешил ответить:

— Слушаю тебя, Саади. Что-о-о?!

У Рафаили перехватило дыхание, и он машинально засунул трубку обратно, куда-то в широкие полы своего халата. Он сморщился, казалось, его лицо пожелтело еще больше и стало похожим на лимон.

— Что случилось, уважаемый Рафаили? — серьезно спросил Абу.

— Наш благодетель и вождь Альпаслан Челик… убит.

Над реставрированными руинами Ниневии со свистом затарахтели лопасти полицейского вертолета «Робинсон Хеликоптер R44», прилетевшего из Мосула. Тут же из кузова грузовичка, стоящего рядом с «Гелендвагеном», стали выпрыгивать боевики с автоматами. Откуда им было знать, что весь этот пятачок просматривается и, если что, простреливается со всех сторон? Из надежных укрытий за исламистами следили не менее полутора десятков настоящих профессионалов — спецагентов-наемников американского миллиардера Мартина Скейена. Нет, уже меньше. Ведь из старой мастерской за действом наблюдали Виктор и Саломея.

— «Альфа-три», внимание! — послышалось в наушнике Виктора.

— «Альфа-три» принял, — ответил за Джона Виктор и отключил микрофон гарнитуры. — Что ж они медлят? — волновался он, глядя на спящего агента. — Скоро наш перец проснется, а у меня снотворного больше нет. Все, что было в аптечке…

— Есть вот что. — Саломея, сверкнув глазами, показала Лаврову лезвие кинжала.

— Не вздумай! — воскликнул тот. — На твоих руках мало крови?

— Тебе его жалко? — насмешливо спросила девушка.

— Не стоит убивать врага без лишней надобности. Тогда, возможно, когда-нибудь кто-то пожалеет и тебя, — тихо сказал Лавров, и Саломея, не ожидавшая услышать такое от настоящего профессионала, задумалась.

В «Гелендвагене» молодой чеченец Абу утирал слезы:

— Кто его убил? Я их порежу на ремни. Когда?

— Позавчера вечером. Никак не могли связаться со мной, — еще не отойдя от шока, произнес Рафаили.

— Кто убил Челика? — настойчиво повторил Абу сквозь зубы.

— Это какая-то Саломея…

— Какая-то… Я ее знаю. Задавлю суку, — почти прорычал чеченец, сжав кулаки, и костяшки его пальцев побелели.

— Если успеешь. Она сбежала вместе со своим охранником. Их по всей Турции ищут.

Абу успокоился, слезы его высохли. Он, словно бы не обращая внимания на прилетевший вертолет, задумчиво произнес:

— Когда-то я называл Челика дядей… А теперь…

— А теперь прилетел вертолет с покупателем, и нам нужно выполнить свой долг до конца, — уверенно произнес Рафаили. — Обменом займусь лично.

С этими словами гонец повернулся и приоткрыл дверь «Гелендвагена», чтобы выйти наружу. В мгновение ока Абу выхватил откуда-то тонкий, как спица, нож, вонзил его в шею Рафаили и провернул. Гонец захрипел и откинулся спиной назад, толкнув ногой дверь и залив кровью сиденье и рубашку Абу Хамзы. Молодой чеченец забрал тубус с дланью из руки умирающего Рафаили, глаза которого уже застилала смертельная пелена.

— Прости, о достойнейший, но это нужно живым, — улыбнулся убийца и, держа в руках реликвию, вышел из машины.

— Смотри, смотри! Абу Хамза! — удивленно воскликнул Виктор, когда лицо чеченца осветили фары грузовика. — Маленький гаденыш. Двум богам служишь, и ИГИЛу, и «Серым Волкам»?

Совсем близко, в пятидесяти метрах от окошка мастерской, чеченец поднял руки, что-то активно показывая жестами пилоту вертолета. В одной руке Абу Хамза держал тубус с дланью Иоанна Крестителя.

Саломея, скрипнув зубами, взялась за рукоять пистолета.

— Не вздумай, — одернул девушку Лавров, заметив это движение. — Жить надоело?

Через несколько секунд полицейский вертолет еще снизился, продолжая висеть над площадкой; открылась дверь, откуда выбросили веревочную лестницу. Мужчина с широкой спиной и в дорогом костюме начал осторожно спускаться по ней.

В наушнике у Лаврова затараторили команды:

— Внимание, группа! Полный контроль! «Альфа-один», «Альфа-два», «Альфа-четыре», «Альфа-пять», сектор А! Малейшее резкое движение — огонь на поражение. «Альфа-три»…

— «Альфа-три» на связи, — ответил Виктор.

— Лидера под контроль. Малейшее резкое движение — огонь на поражение.

— Слушаюсь, сэр, — был ответ.

Мужчина в костюме наконец ступил на грунт у ворот Адада и повернулся к вожаку исламистов. Это был немолодой человек с лицом нордического типа, пепельно-седой, какими бывают бывшие блондины. Его стальные глаза с невероятно узкими зрачками обычно запоминались сразу и навсегда. Это был миллиардер Мартин Скейен.

— Абу Хамза? Рад тебя видеть, парень, — обратился он к чеченцу.

— Приветствую уважаемого партнера, — сдержанно и даже вежливо, с легким поклоном, ответил Али. — У меня есть то, что вам нужно.

— А что это? — Мартин указал на пятно свежей крови на рубахе чеченца.

— Так, ничего. Барана резал, — пояснил Абу.

— А где Челик? — словно не услышав последних слов, спросил Мартин.

— Альпаслан убит, — без эмоций ответил Хамза.

— Вот как? — поднял брови Скейен, затем после паузы, будто ничего не случилось, добавил: — Просто он мне кое-что пообещал.

— Саломея бежала, но она не опасна. Ее не выпустят из Турции, по крайней мере пока. Длань у меня, и она до нее так и не добралась, — обрубив лишние вопросы и разъяснения, объявил Абу.

Абу прекрасно знал болевую точку Скейена. Как только длань Иоанна Крестителя попала в круг интересов миллиардера, его спецслужбы быстро вычислили, кто из конкурентов наиболее опасен. Светлана Соломина, на вид обыкновенная девушка спортивного телосложения, гимнастка и акробатка, оказалась хранительницей длани. Великолепно подготовленная женщина-боевик, отлично эрудированная и владеющая навыками логического мышления, была как бельмо на глазу. Дошло до того, что Скейен даже носил с собой ее фотографию — своих врагов надо знать в лицо. Но сейчас, похоже, проблема разрешилась сама собой. Тубус был здесь, рядом, и Мартин его уже никому не отдаст.

— Вот люблю умных людей, — улыбнулся миллиардер. — Хорошая замена моему другу Густаву Стурену, мир его праху. Ладно, теперь о деле. Давай длань.

Мартин протянул руку вперед, и Абу в нерешительности огляделся по сторонам.

— Да не робей, мальчик. Ты имеешь дело не с придурками из ООН. Я — серьезный человек. Просто хочу убедиться, что все в порядке. Давай…

Абу Хамза нерешительно протянул тубус миллиардеру. Тот аккуратно, без лишних резких движений взял реликвию и начал рассматривать ее.

— Отдай! — Саломея отчаянно пыталась вырвать винтовку из рук Виктора. — Я его убью! Отдай.

— Успокойся, Светка, что с тобой?

Виктор отложил оружие в сторону.

— Ах, так? — Светлана вынула пистолет из кобуры и направила его в сторону Скейена.

Виктор перехватил ее руку и сжал у кисти. «FN Файв-севен» выпал из нее.

— Не попадешь. Тут метров пятьдесят, — ухмыльнулся он.

Девушка, словно заведенная, достала другой рукой второй пистолет, но его ждала та же участь. Второй «FN Файв-севен» упал рядом с первым. Виктор не отпускал руки девушки.

— Пусти! Пусти! Слышишь? Я все равно его убью.

Виктор посмотрел спутнице в глаза:

— Ты самоубийца?

— Я его убью! — злобно повторила Саломея.

— Окей, — спокойно сказал Виктор, — умрем вместе.

Он сжал запястья девушки в своей ладони. Силы огромной руки Лаврова хватило, чтобы Соломина не могла вырваться.

— Пусти…

— Бесполезно, Свет… Я этими ладонями подковы гну.

Виктор вытащил из кармана наступательную гранату, отогнул усики, вынул чеку зубами и сплюнул.

— Полетаем?..

Глаза девушки распахнулись.

— Ты сумасшедший?

— Не более, чем ты, — невозмутимо ответил Виктор, зажав спусковой рычаг гранаты, не позволяя тем самым механизму сработать. — Стрелять в Скейена сейчас — полное безумие. Длань не вернешь, только погубишь и себя, и меня. Так уж лучше сразу, не думая, взорваться. Вот сейчас отпущу рычажок — и все. Отпустить?

Саломея обмякла от ужаса, и Виктор освободил ее руки. Девушка села на пол. Виктор вставил чеку обратно и загнул усики на место.

— Ну то-то…

Тем временем на улице Мартин Скейен наконец-то рассмотрел тубус.

— Ну что ж, товар хороший, можно купить, — с облегчением вздохнул он и посмотрел куда-то вверх, в сторону вертолета. Оттуда, как по команде, спустили на тросе тяжелый баул с деньгами.

Мартин отстегнул два карабина от ручек громадной сумки.

— Как и обещал, три миллиона долларов наличными. Они твои.

В первый раз за вечер лицо Абу Хамзы расплылось в широкой улыбке. Он развернулся к своим бойцам:

— Братья-мусульмане! Аллах с нами! Аллах велик!

— Алла у акбар! — хором ответили боевики и принялись палить из оружия в воздух.

— Ладно. Мне пора, — изрек миллиардер, глядя на Абу Хамзу и большое кровавое пятно на его одежде. — А ты молодец. Еще поработаем.

Чеченец с легким поклоном кивнул головой.

— Береги себя, — сказал напоследок Мартин и принялся взбираться по лестнице в вертолет.

Никто не заметил, как Виктор и Саломея покинули свое укрытие и исчезли в темноте руин старой Ниневии.

3

Мосул, ас-саляму‘алейкум! Храни тебя Бог! Райский уголок на Востоке, чей блеск виден всему миру. Восхитительная юная невеста, украшенная благоуханными цветами и растениями, окутанная одеяниями из зеленой парчи своих садов. Возлежащий на берегу реки Тигр Мосул может гордиться тем, что стал последним пристанищем для нескольких пророков из Ветхого Завета. «Стал мне родиной, где струятся воды и тень дарует прохладу. Город — олицетворение красоты, благодеяния, полноты жизни!» — так восхвалял Мосул в VII веке христианский писатель Исаак Сирин.

С незапамятных времен в тени большой мечети пророка Юнуса (Ионы), с его гробницей и с зубом кита, который его проглотил, за чаем у бурлящих кальянов собирается община курдов. Здесь наиболее отчетливо ощущается близость Ниневии (той Ниневии, исторической, а не нынешней, разрушенной), и на неопределенное время переходишь из повседневности в сказочный мир рассказчика, в овеянный прошлым древней Ассирии и средневековой Сирии город, полный преданий. «Вспомните, разве не здесь находится могила библейского пророка Даниила? А в VIII веке Мосул имел статус столицы Месопотамии. И даже узбекский завоеватель Тамерлан в XV веке пощадил и не стал разрушать наш город. Сыновья Саддама Хусейна Кусей и Удей были убиты в ходе битвы за Мосул с солдатами США 22 июля 2003 года».

Как человек видит окружающий мир и как мир видит фотоматрица, которая формирует изображение этого мира на экране компьютера? Фотоматрица видит этот мир как пиксели, один за другим. А человек в этом море разнообразных пикселей выделяет конкретные образы. Распознает их. Именно распознавание этих образов позволяет ему видеть в окружающем мире нечто осмысленное, что дает ему возможность осмысленно себя вести. Точно так же историческое самосознание придает бытию народа некий смысл. Выстроив таким образом свою историю, мы понимаем, что должны делать, чего бояться, на что надеяться.

Миф о Мосуле подпитывается легендами, однако в реальной жизни всегда преобладала хозяйственная деятельность. Город с незапамятных времен был центром торговли. Здесь останавливались караваны, нагруженные пряностями и благовониями, парчой и шелком. Купцы, следовавшие из Индии через Персидский залив вверх по Тигру, в Мосуле отдыхали и заключали сделки.

Среди верующих курдов-езидов во всем мире считается религиозным долгом раз в жизни посетить храм Лалеш, форма куполов которого символизирует солнечные лучи, падающие на землю. Нигде больше в мире не встретить столь самобытного и при этом столь органичного смешения античной и арабо-мусульманской архитектуры.

И если бывший храм Солнца, а сегодня езидский храм Лалеш считается двором у входа в рай, тогда Мосул — тот плодородный сад, что с ним соседствует. Здесь можно вдыхать аромат апельсиновых деревьев, кедровой древесины, свежей зелени. Стоит только взглянуть! Полюбоваться на яркие краски бугенвиллеи, олеандра и гибискуса и прислушаться к шуму воды Белого родника. Что же он нам поведает?

— После того как Мосул был завоеван мусульманами, в городе началось строительство мечети Омейядов, от изначального здания которой сохранился минарет. — Лавров указал на 52-метровое строение, наклонившееся, как Пизанская башня. — Ее прозвали Аль-Хадба — «горбун».

Виктор и Светлана прогуливались, осматривая достопримечательности внешне спокойного Мосула, и журналист демонстрировал свои познания, рассказывая девушке все, что знал. Однако он сделал паузу, взглянул на Саломею и прочитал в ее глазах: «Черт бы тебя побрал, Лавров, с твоими талантами историка и экскурсовода! Ты долго будешь надо мной издеваться?»

— Свет, я просто хотел немножко разгрузить тебя. Отвлечь, — пояснил он.

— Витя, мне очень плохо. Я хранитель и не смогла уберечь длань…

— Мы найдем твою длань! Ну, вернее, не твою, а Иоанна Крестителя…

— Что ты такое говоришь? Где ты ее будешь искать? На Манхэттене? Или сразу на полянке у Белого дома, где жена президента сажает кабачки?

— Я не думаю, что тубус покинул континент. — Виктор посмотрел на свои берцы.

— С его связями ему никакая таможня не помеха…

— Да дело даже не в таможне. Ему нет смысла везти длань куда-то. Зачем ему длань?

Виктор остановился, и Саломея застыла вместе с ним.

— Ну зачем ему длань? — повторил вопрос Виктор. — На самых известных аукционах за нее много не дадут. Недавно одна компания пыталась продать мумию сестры фараона. За миллиард долларов.

— И что? — в предвкушении спросила Саломея.

— Ничего. Фальшивкой оказалась. — Виктор продолжил движение. — Спектральный анализ показал, что мощам всего сто двадцать лет. Просто нашли где-то столетнюю мумию и выдали за находку в египетской пирамиде. Да и так особого интереса этот артефакт не вызвал.

— Я понимаю, к чему ты клонишь. — Встав перед ним, девушка зашагала спиной вперед, к Виктору лицом, как на свидании где-нибудь в парке.

— Я к тому, что… Вот сама подумай. Скейен бросил Абу Хамзе баул с деньгами. Судя по объему, килограмм двадцать-тридцать. То есть где-то два-три миллиона долларов. Так?

— Так.

— Сколько может стоить длань? Пять миллионов долларов? Десять? Двадцать? Нужно ли миллиардеру нанимать армию бандитов, раскручивать целую агентурную сеть, чтобы заработать 15–20 миллионов долларов? Да у него одних процентов по банкам больше в десятки раз — никуда ни бегать, ни ходить не надо. Итак, я еще раз спрашиваю — для чего ему длань?

— Не знаю. Я только хранитель. — Саломея опустила глаза и остановилась в растерянности.

— Очень хорошо! — воскликнул Виктор. — Начальник продуктового склада не знает, что такое макароны по-флотски!

— Ну, может быть, он действительно решил «обнулить» этот мир? Коснуться дланью головы Иоанна Крестителя и…

— …и ты в это веришь?

— А ты веришь? — спросила Саломея, глядя Виктору прямо в глаза.

Они стояли посреди улицы и смотрели друг на друга, как будто окружающего мира не существовало. Он — сверху вниз, она — высоко подняв голову.

— Ты веришь? — повторила сербка.

— Знаешь, Света, после того, как я побывал на Тибете и принял участие в обряде открытия ворот в Шамбалу… Когда вдруг все взорвалось и в горной пещере оказалось двое мертвых четырехметровых мужчин с голубой кожей… После этого я готов поверить во все, что угодно…

— Да-а-а? — вырвалось у пораженной Саломеи.

— Вот поэтому я и думаю, что обряд, если он и будет, пройдет здесь, на Ближнем Востоке. Полицейский вертолет был из Мосула, значит, начнем поиски именно отсюда.

* * *

Мосул может гордиться тем, что принадлежит древнейшей из урбанистических цивилизаций, где постоянно кипит жизнь. И даже по ночам шумит его неугомонное население. Толчея на базарах, эхо в переулках. Здесь царит неутомимый кочевнический дух.

— Мне нравится этот город! — вздохнул Виктор за рулем внедорожника «Тойота Лэнд Крузер 200», который взял напрокат сразу по приезде в Ирак.

Лавров и Саломея, вдоволь нагулявшись по Мосулу, возвращались в гостиницу. Огни ночного города в любой стране мира навевают ощущение уюта. Сразу вспоминается:

Вот уж окна напротив зажглись.

Шум плиты. Разогретый ужин.

Этот запах вечерний так нужен,

Чтобы знать, что не кончилась жизнь…

Хорошо, что окна зажглись…

— Чье это? — задумчиво произнесла Светлана, услышав цитату.

— Андрюха Мартынов, старый товарищ из Киева. Просто городской интеллигент.

— Очень проникновенно… как в жизни, — вздохнула сербка.

— Ага…

Виктор принялся настраивать радиоприемник, который тут же выдал сотни радиостанций, вещающих на арабском, фарси, еще на каких-то смежных языках. Но вот какая-то станция с английским языком едва пробилась в эфир. Арабский диджей неплохо справлялся с языком потенциального врага, хоть и говорил с заметным акцентом:

— А сейчас от компании друзей, которые хотят передать привет своему другу по прозвищу Крест, прозвучит его любимая песня.

— Странно. Крест — в мусульманской стране. И не боятся же, — удивилась Саломея.

— Так отож, — согласился Лавров, — мир меняется. Скоро и сюда революция придет…

Лавров не успел закончить очередную шутку, как в колонках зазвучал мотив знакомой песни на русском языке, от которой все замерло внутри. Хит молодости — «Наутилус Помпилиус», «Прогулки по воде». Вспомнилось беспечное студенчество, зимний парк Шевченко после лекций в университете, прогулки по снегу… как по воде… Песня — сила. Песня — протест. Против чего? А молодость — всегда протест. Против всего, лишь бы нашлось применение растущему организму.

— И Андрей закричал: «Я покину причал, если ты не откроешь секрет», — беззвучно шептали губы Виктора вместе с голосом Бутусова в динамике.

Чем теперь, через годы, была эта песня? Его жизнью. Его заблудшей душой. Его судьбой вечного странника, мыкающегося по всем континентам, несмотря ни на что. Он опять улетел со своей многострадальной родины, даже из тихой обители, даже из монастыря. Что есть вера, когда желание лететь вдаль сильнее? Что есть безверие, когда вера в себя — сильнее любой другой?

— Видишь, там, на горе, возвышается крест. Под ним десяток солдат. Повиси-ка на нем, — вполголоса пел журналист. Он вдруг увидел, как Саломея, сидящая за спиной, отстукивает ладонью по колену ритм музыки, подхватывая последний припев неизвестной ей песни: — А когда надоест, возвращайся назад гулять по воде, гулять по воде, гулять по воде со мной…

Ночью не спалось. Виктор глядел в потолок и слушал неровное дыхание Саломеи, лежащей лицом к окну. Она всеми силами пыталась сделать вид, что уснула, но тщетно. Так продолжалось долго, и наконец девушка, потеряв терпение, села и развернулась лицом к Виктору:

— Ты ничего не хочешь у меня спросить?

— Обычно женщина спрашивает: «Ты ничего не хочешь объяснить мне?» — сквозь смех заметил Виктор.

— Тебя не интересует, почему за мной гоняется половина боевиков Ближнего Востока?

— Ну, это еще не половина. Так, мелкие группы непрофессионалов, — не скрывая улыбки, сказал Лавров.

— А тебя не смутило, что меня знает Скейен?

— Нет. Мало ли кто кого и где знал. Меня не интересует твое прошлое. Меня интересует твое настоящее, когда я рядом с тобой.

— А что тубус — это не просто десница святого, ты не задумывался?

— Нет, не задумывался. Мне он не нужен, — спокойно ответил Виктор, потряхивая ступней, торчащей из-под покрывала, и закинув руки за голову. — Я просто счастлив быть рядом с тобой и помогать во всех твоих делах.

— Но мне казалось, что ты…

Саломея поражалась поведению Виктора, а он был спокоен настолько, что это даже раздражало.

— Я — журналист, — просто заявил Лавров. — Всего лишь, и не более.

— Но мне казалось, что ты поехал со мной…

— Я поехал потому, что меня попросил настоятель моего монастыря. А потом… просто вместе с тобой. Как ты считаешь, могут быть у мужчины, которому под пятьдесят, свои привязанности? Видимо, плохой из меня инок, раз согрешил на службе… и не раз.

Светлана молча смотрела на Виктора, который говорил так спокойно, будто сидел на лужайке перед домом в кресле-качалке, укрытый клетчатым пледом, и ждал, когда нерасторопная прислуга принесет ему бланманже.

— И тебя ничто не волнует? — Саломея готова была сорваться.

— Волнует. Когда ты нервничаешь. Я хочу, чтобы ты была спокойна. Мы не очень сильно устаем, не быстро бегаем, и даже когда кого-то приходится убить, не особенно переживаем. Ведь мы вместе.

Виктор смотрел на девушку таким обыденным, домашним, почти детским взглядом, что трудно было поверить в то, как он вчера вечером легко управился там, у ворот Адада.

— Ты шутишь? Или…?

— Не требуй от меня слишком много, Светочка, — продолжал Лавров, — ведь я всего-навсего журналист, который приехал сюда без кинокамеры и даже без диктофона. Будем считать это туристической поездкой.

Светлана совсем не знала, как вести себя в этом случае. Виктор притворялся обывателем, приехавшим на курорт. Вот сейчас он встанет, почешет волосатое пузо под майкой, наденет тапочки-шлепки и, сладко зевая, отправится в туалет. И она почти угадала — Виктор почесал живот и зевнул, но не более.

Что-то заставило Саломею лечь рядом с ним и прижаться щекой к его рельефному, татуированному наколкой спецназа плечу.

— Я давно хотела тебя спросить. У тебя есть дети?

— Да, я не бесплоден. И это радует.

— Так, может быть, у тебя и жена есть? — вскинулась Саломея.

— Может, и есть.

Лицо девушки окаменело. Виктор заметил это.

— Видишь ли, Светочка, я считаю, что любовь должна быть свободной. Но ради любви, ради человека, с которым ты в данный момент находишься, ты должен сделать все, что можешь. И даже больше.

— Так ты альфонс? Ой, извини! — Светлана поняла, что сказала что-то не то, и тут же поправила себя: — В смысле, ты бабник?

— Опять не туда. — Виктор перевернулся на бок. — Я просто не люблю слово «жена» и считаю его для женщины унизительным. Оно подразумевает кучу обязанностей за деньги мужа. Воспитывать совместных детей, выслушивать его нытье, мыть, стирать, убирать. И этот быт убивает отношения — романтику, учащенное сердцебиение, безумное чувство полета, радость каждого вздоха рядом с тобой. А тут: жена, сковородка, мятая скатерть и извечная скотина муж. Объелся груш… А вот когда все вместе — от начала и до конца, тогда вся эта бытовуха в кайф, потому что вместе. Без всяких наездов, без глупостей вроде: «Мне дадут пожрать в этом доме или нет?» или «Ну да, конечно! У нас же нет мужчины. Есть самец!» Когда весь быт, все неурядицы воспринимаются не как подкоп под отношения и ошибка судьбы, а как награда — вот тогда…

— Так ты романтик! — искренне рассмеялась девушка.

— Нет, я эротик! — игриво ответил Лавров, обхватил Светлану огромными ручищами и, притворно рыча, увлек ее в царство любви.

4

Раннее утро. Саломея, не включая света, чтобы не будить Виктора, хлебнула воды прямо из графина в темноте. Затем взяла смартфон и тихо спросила у «Сири» о погоде.

— Сейчас в Мосуле шесть градусов выше нуля, — громко прошептал Виктор вместо телефона, — а «Сири» тебя не слышит.

Он не спал уже часа полтора, продумывая план дальнейших действий. Как продолжать поиски длани? Чьей поддержкой заручиться? Как спланировать дальнейшие действия? Связываться с родиной бесполезно, не помогут. Не передаст же ему друг, полковник спецслужб в отставке Короленко, свою агентурную сеть и армию наемных убийц в придачу? Генеральному продюсеру телеканала Максу Радуцкому звонить тоже нет смысла — от того ничего, кроме истерики, сейчас не услышишь. Скажет: «Ты опять вляпался!» и поднимет такой шум на всю страну, что вскоре все будут знать, кто, куда и зачем поехал.

Надо каким-то образом связаться с Интерполом, а уж там что-то можно будет решить. Но для этого надо привести себя в порядок.

Виктор взглянул на себя в большое зеркало в прихожей гостиничного номера. Оттуда не него смотрела оливковая, заросшая седой бородой физиономия преподавателя медресе Вити аль-Лаврова. Действительно, увидел бы сам себя в городе, подумал бы, что араб. А чтобы искать официальные власти, нужно выглядеть как европеец; в таком виде показываться на глаза людям просто неприлично.

— Я спущусь побриться, — объявил он Саломее, которая собиралась в душ, и вышел из номера. Еще вчера он заметил на первом этаже отеля парикмахерскую и пошел именно туда.

В холле играла навязчивая арабская музыка. Колокольчик звякнул, когда Виктор шагнул в небольшое, на два кресла, помещение, где пахло профессиональной химией стилиста.

— Я бы хотел побриться, — обратился он к парикмахеру на английском.

Тот молча стоял и хлопал глазами, будто не понял вопроса. На дальнем, втором кресле сидел клиент и внимательно смотрел на себя в зеркало.

— Побриться можно? — повторил Виктор, теряя терпение.

Но парикмахер, маленький араб с густой шевелюрой, продолжал моргать.

— Глухой, что ли? — буркнул самому себе Виктор на русском языке, уже готовясь выйти из заведения.

— Вам нужно побриться? — спросил по-английски парикмахер, вынимая маленькие наушники из ушей. — Проходите, садитесь, уважаемый.

«Вот если бы не назвал меня уважаемым, честное слово, не сел бы», — подумал Виктор и опустился в свободное кресло.

— Привет, братишка! — поприветствовал его клиент из второго кресла.

«Это что там за родня?» — про себя возмутился Виктор и повернул голову.

— Вам нравится в Мосуле? — поинтересовался клиент из второго кресла, и это его «вам» явно не вязалось с «братишкой».

— У вас хороший русский, — вместо ответа похвалил его произношение Лавров.

— Я ассириец, но четыре года учился в Саратовском вертолетном училище, — объяснился незнакомец и снова добавил: — Братишка.

— О! Так вы летаете сейчас? — Лавров оживился.

Он знал, что хороший вертолетчик, тем более в Ираке, дорогого стоит. Его собеседник был уже немолод и учился пилотировать в Советском Союзе. Вчера Лавров видел одного хорошего вертолетчика — над воротами Адада.

— Я — нет, а мой брат еще пилотирует, — ответил ассириец, почему-то обидевшись. — Он переучился на американский геликоптер R44 и служит в полиции.

Подстриженный клиент встал, расплатился с парикмахером и направился к выходу.

— Эй! Подождите! Братишка! — До Виктора вдруг дошло, что он чуть было не упустил важную информацию.

С намыленным лицом и с простыней вокруг шеи он бросился за уходящим. Прямо как был, в мыльной пене, выскочил на улицу, напугав двух прохожих. Ассириец семенил от него на другую сторону улицы.

— Братишка! Приятель! Камрад! — звал обидевшегося вертолетчика Лавров всеми словами, которыми когда-то называли иностранных студентов в Советском Союзе, и теми, что пришли на ум в первую очередь, но тот даже не оборачивался.

Виктора вдруг осенило:

— Земеля! По пивку?

Ассириец остановился посреди улицы и обернулся.

— Ну вот так бы сразу и сказал! — широко улыбнулся бывший вертолетчик.

Они сидели в баре уже второй час — ассириец Ияр и украинец Виктор.

Бывший вертолетчик, которому в этом году исполнилось 55 лет, допивал седьмую бутылку дорогого голландского пива, будто отмечал свой день рождения именно сегодня, а не полгода назад. Немудрено, ведь пиво в баре при отеле можно было продавать только иностранцам, а Виктор не скупился на угощение, так же, как Ияр на комплименты и истории. Ассириец рассказал, как он любит русских братьев, как они с десантниками в Москве забрались в фонтан и им выписали штраф, как он зимой чуть не отморозил свое мужское достоинство на военном аэродроме где-то под Саратовом… В общем, Виктор терпеливо слушал этого старого балагура и подогревал его в надежде услышать главное.

Ради этого Лавров даже не побрился в парикмахерской, а только наскоро вытер намыленный подбородок и расплатился с мастером. Он просто боялся упустить этого вертолетчика.

— Я могу поговорить с твоим братом? — наконец спросил Лавров.

— У-у-у, — отрицательно покачал головой Ияр, — Зайя сейчас далеко.

— Да не нужна мне твоя зая, братишка! — улыбнулся Лавров. — У меня своя есть.

— Зайя — так зовут моего брата! — очень серьезно произнес ассириец. — Зайя значит «сотрясатель»!

Виктор чуть было не засмеялся: «Чем же надо трясти, чтобы тебя так назвали?» Вслух же спросил:

— А ты?

— Ияр, что означает «свет»! — с не меньшей гордостью перевел свое имя вертолетчик и щелкнул зажигалкой, чтобы подкурить.

— Так где же твой брат? — не отставал Лавров.

Ассириец замер, затем жестом велел Виктору наклониться к нему и прошептал:

— Он за пятьсот километров отсюда. Вчера его вертолет арендовал один секретный норвежец — он часто так делает. И они улетели в Тадмор.

— А что за секретный норвежец, если не секрет? — поинтересовался Виктор, понимая, что ему, как всегда, улыбнулась удача.

— Потому и секретный, что секрет! — строго сказал Ияр и посмотрел на опустевшую бутылку из-под пива.

Виктор понял, что следует делать, и приказал бармену принести еще две бутылки.

— Я тебя люблю! — пьяно возрадовался ассириец, когда увидел очередную бутылку перед собой.

— Ну, о любви потом, Ияр… Что же норвежец?

— Ах да… — спохватился собеседник. — Его имя Скейен. — Ияр говорил шепотом, и как только назвал фамилию миллиардера, тут же оглянулся по сторонам, а затем добавил: — Очень уважаемый человек. Он установил в Мосульскую библиотеку компьютеры, собрал ученых, они расшифровывают клинописные таблички.

— В библиотеке?

— У нас не простая библиотека, братишка! Там собрание из сотни тысяч старинных книг и древних рукописей мусульман, коллекция трехсотлетней библиотеки христианского монастыря. Теперь там установлен мощный компьютер, который все читает, запоминает и расшифровывает. И мой брат Зайя — его вертолетчик!

Ассириец поднял палец вверх с такой гордостью, будто не Зайя был вертолетчиком миллиардера, а он лично.

Виктор почувствовал, что нащупал ту самую нить разговора, которую ни в коем случае нельзя оборвать.

— Так если он такой уважаемый, этот Ску…

— Скейен, — поправил простодушный ассириец.

— Ага. Если он такой уважаемый, почему о нем нужно говорить шепотом? — очень тихо, почти беззвучно спросил Виктор, изображая пьяного.

— Тсс, — еще более таинственно присвистнул Ияр, — сейчас он исследует очень и очень секретную надпись на какой-то очень ценной колбе.

С этими словами утомленный Ияр опустил голову на стол и захрапел.

Зная, что за такое состояние опьянения в стране, где вот-вот введут сухой закон, можно схлопотать тюремный срок, Лавров подошел к бармену:

— Помогите ему. Спрячьте, пусть отоспится. Прошу вас.

И положил на прилавок двести долларов.

Когда бармен увидел такую сумму, руки его задрожали, в нем проклюнулась невероятная услужливость:

— Не беспокойтесь, господин. Я все сделаю, как подобает настоящему мусульманину. Я даже знаю, где уважаемый Ияр живет. Лично отведу его домой, когда он проснется. Не волнуйтесь, господин.

* * *

— Мартин Скейен оборудовал в здешней библиотеке центр по расшифровке клинописных текстов, — с порога сообщил Лавров Саломее.

Девушка сидела в одном халате на краешке широкой кровати и листала глянцевый журнал, которых в номере было множество.

— Откуда ты знаешь? — Такое сообщение явно застало ее врасплох.

— От нашего старого знакомого — от верблюда. Он явился мне в парикмахерской и напоил меня пивом, чтоб он был здоров.

— Что?

— Ничего! Собирайся, милая. Сейчас я добреюсь… — Виктор погладил бороду, которая теперь выглядела очень забавно. — Затем выпьем кофе и наведаемся в библиотеку. Сдается мне, что норвежца интересует не столько десница, сколько надпись на бронзовом тубусе.

5

Университет Мосула был основан в 1967 году, в нем обучались медики и инженеры, историки и археологи. В трехэтажной университетской библиотеке хранились сотни тысяч книг на арабском и арамейском, исторические карты и издания османской эпохи, в том числе рукописный Коран IX века.

Перед визитом в знаменитую библиотеку Виктор и Саломея посетили бутик в холле отеля «Кара Сераи» и переоделись. Мужчина постарался выглядеть, как университетский преподаватель средних лет, молодая женщина — как арабская студентка. С улицы до них донесся стрекот полицейского геликоптера R44, но они не придали этому значения.

Между тем в салоне вертолета находился миллиардер и известный коллекционер клинописи Мартин Скейен.

Он был максимально сосредоточен. Только что вернувшись из Пальмиры, миллиардер окончательно убедился: в подземелье под храмом Баала находится вход в заветную пещеру, и это не легенда. О предназначении этой пещеры он боялся говорить даже самому себе. Тубус, который он приобрел вчера вечером, — не просто бронзовая колба для хранения десницы святого. Это ключ, который открывает то, что стоит любого богатства мира. Но пещеру не открыть, не прочитав надписи на этой древней бронзе.

«Только бы все удалось. Надеюсь, программа справилась с этими иероглифами, пока я летал в Пальмиру», — размышлял Мартин.

— Пусть погрузят на борт вертолета все, что нужно для работы в подземелье, — скомандовал он по телефону кому-то из своих помощников.

Как раз в это время Саломея в образе студентки беспрепятственно миновала пост службы безопасности библиотеки. «Профессора» Лаврова остановили — его высокий рост и светлые волосы выглядели слишком необычно.

— Вы откуда, мистер? — вежливо спросил приземистый араб с резиновой дубинкой у пояса.

— Профессор Лавров, Крыжопольский университет культуры восточных языков и религии, — представился Виктор и сунул охраннику светло-зеленую корочку с замысловатым гербом и фотографией.

Надписи на незнакомом языке были для араба совершенно нечитаемыми, но вычурный герб, серийный номер и печать в документе сделали свое дело. Охранник с уважением посмотрел на европейского гостя.

— Готовимся к международной конференции по метрологии и стандартизации измерительной техники Иракского межнационального университета словесности, — пояснил Виктор. «Боже! Что я несу?» — мелькнуло у него в голове.

— Прошу вас, мистер! — торжественно произнес охранник и отдал документ украинцу.

Виктор очень бережно взял корочку члена охотничьего клуба, которую всегда носил рядом с паспортом, и положил во внутренний карман пиджака.

— Благодарю вас.

— Получилось? — спросила Саломея, когда Виктор присоединился к ней, ожидающей за большой квадратной колонной.

— Странно, обычно вообще не останавливают, — хмыкнул Виктор. — Действительно хорошая охрана. Внимательная.

В эпоху, когда журналисту надо все делать быстро, быть первым, быть разнообразным, уметь ужать сложную, неоднозначную историю в двухминутный ролик или текст в пяти абзацах, честной журналистики не может существовать в принципе. Нигде в мире.

Вместе с говорливой толпой студентов они обошли первый этаж и приметили большой, на полстены, загороженный матовым стеклом проход с надписью на арабском «Закрыто на ремонт». Справа от прохода на стене был укреплен домофон с глазом видеокамеры.

К видеоустройству подошел молодой араб в европейском костюме. Саломея и Виктор понимающе переглянулись. Араб пластиковой карточкой провел по щели считывающего устройства. Охранник внутри увидел на экране монитора улыбающееся лицо знакомого сотрудника компьютерного центра и нажал на кнопку, открывающую стеклянную дверь. Вот чего он не увидел, так это того, как его знакомый вздрогнул и посмотрел направо. Там щелкнула затвором и навела на него ствол пистолета студентка в фиолетовом хиджабе.

— Мархаба![33] — сказала студентка с очень серьезным лицом.

Улыбка стекла с лица молодого араба, он дернулся влево, но наткнулся на такой же натовский пистолет в руке профессора-европейца.

Быстро оглянувшись и убедившись, что за ними никто не наблюдает, «профессор» втолкнул араба в проем беззвучно отъехавшей стеклянной двери-купе. Лавров и Саломея прислушались к шуму вентиляции, стрекоту принтеров и гулу компьютеров. Все было тихо. Нежно, но крепко обнимая молодого араба, Лавров подтолкнул его к двери дежурки, выполненной наполовину из матового стекла. Охранник, заметив через верхнюю прозрачную половину, что его знакомый зачем-то движется к нему с необычайно пасмурным лицом, нажал на кнопку, открывающую дверь в дежурку.

Удерживая заломленную кисть араба за его спиной, «профессор» завел его в помещение охраны и отключил резким ударом рукояткой пистолета в затылок, после чего толкнул безвольное тело под ноги вскочившему мужчине в форменной рубашке. Второй удар пришелся по голове охранника. Еще одного стража, до того читавшего газету, оглушила таким же ударом «студентка».

Пока Лавров связывал охранников и бедолагу-араба, Саломея внимательно осмотрела мониторы с камер наблюдения. Нашла на одном из них тубус десницы, закрепленный в бесконтактном 3D-сканере.

— Вот и наша пропажа! — удовлетворенно произнес Виктор, заметив, как женщина рассматривает изображение на мониторе.

— Что это такое? — бормотала Саломея, увеличивая изображение на экране. — Они действительно расшифровывают надписи на тубусе.

— Нет, в карты играют, — съязвил Виктор, — разве не видишь? Дурак ходит с трефы.

Девушка стащила с головы хиджаб и нацепила гарнитуру переговорного устройства одного из охранников.

— Возьми себе тоже! — скомандовала она Лаврову.

— Йес, сэр, — голосом Джона Макфлауэра произнес тот.

Саломея недовольно сдвинула брови и осторожно выскользнула из дежурки.

— Сначала надо вывести людей из лаборатории, — прозвучал голос Виктора у нее в ухе.

— И что ты предлагаешь? Пожарную тревогу? — спросила Саломея.

— Так точно! — ответил Лавров и нажал на пульте соответствующую кнопку. — Правда, это всего лишь сигнализация.

— Думаю, они хорошо выдрессированы за время войны со Штатами, — успокоила его спутница.

Она была права. Едва заслышав завывающую сирену, немногочисленные сотрудники компьютерного зала вскочили со своих мест и направились к выходу. Некоторые спешили, иные озирались, пытаясь понять, это настоящая тревога или мнимая, учебная. Одного из них, работавшего с 3D-сканером, поймал за рукав генерал Иссам Захреддин.

— Эй! Не вздумай удирать! — Он усадил лаборанта обратно в кресло, а сам достал пистолет и принялся внимательно осматривать опустевшее пространство лаборатории.

Саломея гусиным шагом пробиралась к 3D-сканеру. Длинная юбка, хоть и была достаточно просторной, но сковывала движения ног. В какой-то момент девушка наступила на подол и упала. Это движение и шум заметил Захреддин, выскочил в проход и сделал несколько неприцельных выстрелов. Саломея с пола ответила ему двумя пулями, но Иссам резким броском ушел из сектора обстрела, а вот несчастный лаборант был убит на месте.

Услышав выстрелы и поняв, что Саломея обнаружена, Лавров, не отключая пожарной сигнализации, вырубил в лаборатории электричество. К воющим звукам прибавился писк блоков аварийного питания.

В наступившем полумраке сириец и сербка вслушивались в эти с трудом переносимые звуки, пытаясь определить точное местонахождение друг друга. Наконец Саломее показалось, что она услышала скрип подошвы ботинка на каменном полу, и она не целясь выпустила туда пару пуль. Захреддин поступил так же, не особенно надеясь на удачу, так как девушка быстро сменила дислокацию.

— Пуля для тебя — слишком легкая смерть! — прорычал раздосадованный промахом генерал политической безопасности Сирии.

— За сколько продался американцу, уважаемый? — ответила Саломея откуда-то, и эхо ее крика разнеслось по всему помещению.

В отражении на стеклянной перегородке хранительница длани увидела скорчившуюся за компьютерным столом фигуру генерала, после чего выстрелила, точно в мишень, несколько раз. Осколки стекла засыпали Иссама и на какое-то время заставили зажмурить глаза, чтобы не лишиться зрения. Когда он их открыл, то увидел искаженное яростью лицо «богини Шавушки» и занесенный над ним пистолет. Удар рукояти пришелся ему прямо в лоб. Иссам охнул и обмяк.

— Готов, дедушка? — злобно оскалившись, проговорила Саломея и скомандовала уже Лаврову: — Витя! Вруби свет!

Зажглись лампы, сквозь шум пожарной сигнализации и блоков аварийного питания компьютеров прорвался звук 3D-сканера с десницей, означавший «Сканирование и расшифровка надписей завершены».

Вместе с новыми звуками в лаборатории появился Мартин Скейен с вооруженными телохранителями. Лавров, заметив это, открыл оружейный шкаф дежурки и достал оттуда винтовку AR-15[34] и магазины с патронами. Саломея же ничего не слышала. Она была поглощена копированием файла с расшифровкой на флеш-карту. Все же спустя какие-то секунды она краем глаза заметила вооруженных мужчин. Бежать было поздно, да и некуда.

— Окей! — улыбнулась девушка-воин. — Поиграем.

Она моментально разрядила всю обойму в мониторы и 3D-сканер.

Заученным до автоматизма движением телохранитель вздернул ее вооруженную руку вверх, а ударом ноги под колено заставил упасть лицом на стол, прямо на мелкие острые осколки.

Захреддин, уже очнувшийся от нокдауна, подскочил к Саломее, схватился за ее заломленную руку и стволом пистолета еще сильнее прижал щеку девушки к столу.

— Не убивай ее! — предупредил Мартин Скейен.

— Вы в самом деле уверены, что десница, положенная на череп Иоанна, способна обнулить этот мир? — спросила Саломея, морщась от боли.

— Перестаньте, Саломея, не смешите меня. Это протоэламское письмо пятитысячелетней давности ничего не может сообщить об Иоанне Крестителе.

— Так вам это и не нужно, — в изумлении пробормотала Светлана. — Десница — это всего лишь кости, а вам нужен сам тубус.

— Ключ к складу оружия предыдущей цивилизации, если быть точным, — подтвердил Мартин Скейен.

В это время Лавров пристегнул магазин к винтовке AR-15 и принялся рассовывать остальные по карманам.

— Применив это оружие, мы оставим из человечества только самых лучших и самых одаренных, — доносились из его гарнитуры слова Скейена. — Нобелевских лауреатов, глав корпораций, глав государств «золотого миллиарда», и жизнь продолжится…

— Угу, а морда не треснет? — буркнул Лавров.

У Саломеи перед глазами растекалась лужица крови из ее собственного изрезанного лица.

— И не говорите, что вы в своем ордене не думали, как избавить человечество от всевозможной шелухи, — слушала она сквозь накатывающее забытье.

— Ну, один-то миллиардер точно заслуживает такой участи! — простонала она сквозь боль и слезы.

— Компьютер все прочитал, шеф! — доложил сотрудник, возившийся с искалеченной техникой.

— Ну вот и все! Мне жаль, Саломея! Вы ведь могли попасть в мой мир! — с чувством произнес миллиардер.

— Din mor suger pikk i helvete![35] — прорычала женщина на его родном языке.

— Закатите ей маслину между глаз! — оскорбился тот.

Телохранитель кивнул и вскинул пистолет. Иссам Захреддин поднял за волосы голову Саломеи и свободной рукой прикрыл лицо, чтобы не испачкаться ее кровью и мозгом…

Очередь из AR-15 прошила несостоявшегося палача и заставила всех остальных укрыться от пуль. Светлана выдернула бронзовый тубус из 3D-сканера, схватила свой пистолет со стола и выпустила остаток обоймы туда, где спрятался сириец Захреддин. На него она была особенно зла за подсунутый в Маалюле отравленный тюрбан.

Лавров, пятясь к выходу, щедро поливал лабораторию длинными очередями из AR-15, не давая никому поднять голову до тех пор, пока Саломея не покинула помещение. Затем бросил бесполезную винтовку и выскочил вслед за девушкой.

Тем не менее сирийский генерал не пострадал. Он заменил обойму в своем пистолете и скомандовал остальным:

— Все за мной!

В разгромленной лаборатории остался лишь Мартин Скейен. Он подключил к компьютеру другой монитор вместо простреленного Саломеей и принялся внимательно изучать расшифровку протоэламской надписи на бронзовом тубусе десницы Иоанна Предтечи.

Беглецам хватило времени, чтобы, смешавшись с толпой посетителей библиотеки, покинуть площадь перед ней и в ближайшем переулке нанять такси. В этом городе легко раствориться — в караван-сараях, переулках, базарах, за непроницаемыми для взгляда каменными оградами. Они укрывают, защищают, хранят.

Наряду с правительственными судами по Тигру и его каналам сновало множество частных лодок. Каждый зажиточный маслави — так себя называют жители Мосула — старался держать в своем гараже внедорожник, а свою лодку-тайар на реке. Уже несколько тысячелетий маслави продолжают двигать колесо истории. И все это время русло Тигра остается судоходным от Персидского залива до Багдада. В половодье транспортный путь увеличивается до Мосула. Этим и воспользовались беглецы, выкупив у капитана речного контейнеровоза одну каюту на двоих еще до визита в библиотеку, и там же они предусмотрительно оставили свои пожитки, чтобы не потерять, как багаж, оставшийся в Маалюле…

Пока Саломея рассматривала берег Тигра в иллюминатор, Виктор положил в заплечную сумку бронзовый тубус:

— Ты уж извини, дорогая, но так будет надежнее.

— Да я и не спорю, — улыбнулась девушка.

— И куда мы теперь? В Цетине? В Ципори?

— Не знаю, — пожала плечами Саломея.

— Ладно, разберемся. Пойду подышу…

Виктор решил еще раз проверить безопасность их укрытия. Контейнеровоз должен был вот-вот отчалить. Палуба была практически безлюдна. Сверху над капитанским мостиком раздался гудок, говорящий о том, что судно отправилось в рейс.

Лавров с облегчением вздохнул и подошел к бортику контейнеровоза. Стоя у кормового кнехта, он с наслаждением смотрел, как позади остается речной порт опасного и непредсказуемого Мосула. Бесшумный выстрел поразил Виктора в мгновение ока. Глаза его закатились. Он, потеряв сознание, перевалился за борт судна и упал в холодную мутную воду Тигра.

Глава 14. Пальмира

1

В далеком 1994 году на территории Республики Босния и Герцеговина между сербами, боснийцами и хорватами шла гражданская война, в которую были вовлечены добровольцы и наемники со всех сторон, а также вооруженные силы НАТО. Изначально все говорящие по-сербски были православными. Но когда в XV веке Сербское царство завоевала Османская империя, некоторые сербы предали христианскую веру и перешли в ислам — религию победителей. Их стали называть боснийцами. Чтобы получить подмогу в борьбе с турками-османами, часть сербов обратилась к Папе Римскому и в обмен на военную помощь отказалась от православия, перекрестившись в католиков. Их стали называть хорватами. Но большинство сербов остались верны себе и своей вере. Именно они в конце концов получили больше всего выгоды от Первой мировой войны, потому что организовали собственное государство Югославию. В этом государстве религиозные отличия были отодвинуты на самый дальний план, все его граждане назывались югославами, то есть южными славянами, ведь помимо сербов оно объединяло православных сербов-черногорцев, католиков-словенцев и македонцев, а также исламских албанцев в Косово. Все они говорили на едином сербском языке.

Гражданская война началась после того, как мусульман и католиков начали ссорить различные спецслужбы, пользуясь их различиями в культуре и вере. Католиков накачивали деньгами инструкторы из стран Западной Европы, а мусульман — из стран Ближнего Востока, союзных США. Политика Римской империи «разделяй и властвуй» сработала в очередной раз. Югославов разделили по национальному и религиозному признакам: католики попали под власть НАТО, а мусульмане под «Аль-Каиду».

На большом дворе загородной гостиницы близ Сараево кипела суета. Благодаря приемнику «Маяк» и работающей на коротких волнах радиостанции ТАСС югославские телевизионщики знали, что испанский спецназ KFOR в одном из заброшенных серебряных рудников нашел склад оружия, завезенного для мусульман-автономистов агентами Саудовской Аравии, несмотря на запрет ООН поставлять оружие в Боснию. Неудивительно, ведь армией мусульман-боснийцев командовал Алия Изетбегович — исламист и близкий друг Усамы Бен Ладена.

Виктор Лавров, украинский репортер, работал для нескольких киевских телеканалов, разъезжая на старом венгерском мотоцикле «Паннония». Лавров принадлежал к поколению постсоветских журналистов, которое впервые услышало выстрелы в начале 1992 года во время приднестровского конфликта, но сам успел повоевать спецназовцем еще в Афганистане в 1987-89 годах.

То были другие времена — материал передавали, спокойно отсортировывая: что-то для отечественных СМИ, что-то для международных. Лавров снимал на черно-белую фотопленку, таскал с собой потертый аппарат «ФЭД» харьковского производства и малоформатный дальномер «Киев», мог сутками пропадать на передовой или с беженцами, не имея возможности отзвониться в редакцию издания по проводному телефону, а по возвращении его материалы недельной давности все равно публиковали на первых полосах газет. В 1994 году на телевидении достаточно было пятиминутного опоздания или сбоя в работе спутниковой связи, чтобы информация устарела и стала никому не нужной.

— Все на месте, кроме Лаврова, — доложил кому-то в радиотелефон Радован, грузный и грубоватый администратор съемочной группы в грязной майке-«алкоголичке».

В это время оператор Лука издалека увидел жужжащий мотоцикл, в той стороне, откуда его совсем не ожидали.

— Ага, вон он, наш бешеный хохол, — указал Лука.

«Паннония» — мотоцикл с неплохими характеристиками для своего времени, устойчивый на ходу и легко управляемый, что особенно ценно в горах. Motorkerе`kpár[36] пришелся по вкусу Виктору Лаврову, выжимавшему из его движка всю возможную мощь.

— Он тормозить вообще не намерен, что ли? — воскликнул Лука, когда «Паннония» промчалась мимо выезжающего со двора французского автобуса RTF Tе`lе`vision, не сбавляя скорости.

Мотоциклист без шлема лихо затормозил в вираже напротив сербов, обдав их чадом выхлопных газов и горстью мелких камушков, и по-цирковому развернулся на переднем колесе. Оператор Лука и его ассистент Лукаш приветственно вскрикнули. Радован, выглянув со второго этажа, покачал головой в притворной укоризне, православный золотой крест запутался в седой шерсти на его груди. Заглушив мотор поворотом ключа, Виктор приземлился на заднее колесо и накатом подъехал к своим югославским коллегам.

Радован поспешил спуститься со второго этажа, чтобы поздороваться с украинцем.

— Привет, — широко улыбнулся оператору и его ассистенту Виктор Лавров, в те времена — двадцатишестилетний парень с коротко стриженными светлыми волосами, широкой спиной и татуировкой спецназа КГБ на левом плече. Носил он десантную тельняшку со светло-голубыми полосками. Его одежда была способом разговаривать с миром без слов. — Что это вы тут такие запыленные, а? — ехидно спросил украинец сербов.

— Все телеканалы уже выезжают на брифинг, а ты один опаздываешь, — ворчливо укорил его Радован.

— Искусство журналиста в том, чтобы быть собранным, а не напряженным! — с добродушной усмешкой ответил Виктор седому сербу.

— Виктор, объясни, в чем причина такой суматохи? Все думают, что Усама Бен Ладен вступил в войну на стороне бошняков, — продолжил Радован.

— Мне неизвестно, что остальные думают, — ответил Лавров, разворачивая карту Боснии. — Поставка вооружения боснийским мусульманам идет несколькими путями. Во-первых, через порты на побережье Адриатического моря и далее через коридор между хорватскими землями на территорию Боснии и Герцеговины. Во-вторых, наземным путем под видом гуманитарной помощи из Европы. В-третьих, воздушным путем, на легких частных самолетах. И наконец, из Албании через Косово, которое начало превращаться в крупнейший перевалочный пункт наркотиков и оружия.

— Одним из главных поставщиков оружия через мусульман Косово выступает Саудовская Аравия, — подтвердил Радован.

— Оружие в Боснию идет без остановки все годы кризиса, — с возмущением согласился Лука.

— Только в прошлом году, по сообщениям газеты «Вашингтон пост», Саудовская Аравия поставила в Боснию оружия на 300 миллионов долларов, — добавил Лукаш.

Жестом руки Лавров остановил поток возмущенных восклицаний:

— Но я нашел канал поставок вооружений боснийским мусульманам с военных складов ГДР, а также Венгрии, Чехии и ряда других стран бывшего Варшавского договора! Вот почему я задержался. — Лавров развернул еще одну карту, выполненную вручную тушью на полупрозрачной кальке. — И хранится это оружие здесь, к северо-западу от Сараево. Эта карта была скопирована через два часа после того, как поступила в штаб мусульман-автономистов. Посмотрите внимательно, где находятся их секретные склады.

Лука склонился над картой и ткнул пальцем на кружок с названием «Сараево».

— Значит, все поедут на брифинг сюда, — палец оператора передвинулся вниз и влево на Хаджичи, — а по-настоящему большой склад находится… — Палец пополз вверх и остановился на кружке с названием «Високо».

— Здесь! — подтвердил Виктор и торжествующе посмотрел на Радована.

Сербы переглянулись. Лука заговорщически хмыкнул.

— Идем за камерой! — хлопнул Луку по плечу Лукаш.

— Знаешь, Виктор, — ворчливо заметил Радован, — не так сложно ставить задачу, как отменять ее. Потому что когда ты ставишь задачу, ты как бы умный, а когда отменяешь — ты как бы глупый.

— Настоящая глупость — игнорировать изменившиеся обстоятельства, — ответил Виктор старому сербу, прищурив один глаз, так как яркое летнее солнце светило ему прямо в лицо из-за серебряной шевелюры Радована.

Через считаные минуты они выехали со двора гостиницы на микроавтобусе «Таурас» Рижской автобусной фабрики. Автобусы РАФ поставляли во все страны Совета Экономической Взаимопомощи. Фургон 1992 года выпуска производства Латвийской Советской Социалистической Республики всего два года служил на Балканах в качестве передвижной телевизионной станции в телерадиокомпании Белграда, но уже имел пробег в почти девять тысяч километров по горным дорогам. Отличительные особенности этой советской машины — усиленная подвеска для двух с половиной тонн груза, высокая пластиковая крыша и белый руль для южной комплектации.

Югославия в СЭВ была лишь ассоциированным членом, но руководство телерадиокомпании Белграда закупило именно рижские автобусы с просторным, хорошо освещенным салоном и отапливаемым пассажирским отсеком, что имело первостепенное значение при использовании микроавтобуса в качестве средства передвижения пишущих на ходу репортеров.

Прекрасная эргономика водительского места и ходовые качества на уровне легковых автомобилей делали возможными длительные поездки на «Таурасе» по всей огромной Социалистической Федеративной Республике Югославия — от Адриатического моря и почти до Эгейского.

Виктор, накинув легкую десантную маскировочную куртку «афганку», расположился на сиденье рядом с водителем Радованом и заметил на лице того тень задумчивого сомнения.

— Что такое, Радован?

— Такой большой склад с оружием не может не охраняться.

— Мы просто приедем и посмотрим.

— Босняки не пустят нас никуда, ведь мы даже не международная пресса, мы — журналисты той стороны, с кем они воюют.

— Но я ведь иностранный журналист, украинский, значит, европейский.

— Ты для босняков такой же европейский журналист, как из волка пастушья собака. Может, ну его, этот склад в Високо? Поедем спокойно в Хаджичи, запишем брифинг испанских миротворцев?

— Радован! Спокойно! Запись брифинга возьмем у россиян. А к самому складу мы даже подъезжать не будем. Встанешь где-нибудь на дороге, капот откроешь, как будто поломался, а мы с ребятами незаметно сбегаем и посмотрим, что там к чему. Сам подумай, если мы засветим в СМИ этот склад с оружием, значит, мы его фактически обезвредим. Сразу убьем двух зайцев — и эксклюзив снимем, который очень хорошо к брифингу подверстается, и людские жизни спасем, что гораздо важнее.

В лесу за городом Високо не увидишь огромных могучих стволов. Это был горный лес, низкорослый, но труднопроходимый из-за колючего кустарника, высокой травы, бурелома. Братьям Луке и Лукашу нравилось работать в команде с Виктором. Точнее, под его командованием. Они никогда не служили в армии, а у Лаврова за плечами была разведшкола КГБ. Они считали его русским, так как украинские наемники воевали на стороне хорватов, а сербы это запомнили. То, что Лавров тоже был украинцем, не укладывалось у них в голове.

Они пробирались по горному лесу к древним заброшенным рудникам, вместо того чтобы вместе со всеми сидеть на пластиковых стульях и слушать доклад военных KFOR. Времени до выпуска новостей оставалось меньше четырех часов, и около часа придется добираться назад, по горным дорогам — до места трансляции.

Лавров отстегнул кнопку на кожаном потертом чехле с «ФЭД» и откинул вниз его верхнюю часть. Снял крышку с объектива. Почти бесшумно взвел затвор. Хорошо, когда фотоаппарат механический — никогда не разрядится аккумулятор. Но, правда, пленки всего 36 кадров, потом надо сматывать и перезаряжать. Виктору вспомнились те два года, которые он проработал спецкором журнала «Нэшнл Джеографик Юкрейн», когда мог прожить в Вилково, что в дельте Дуная, обходясь только тем, что умещалось в армейском рюкзаке на собственной спине.

Их приближение спугнуло крупного лиса. Тот возлежал у входа в старинный рукотворный грот, как будто изображал сторожевую собаку. Большой, редкого темно-красного окраса хозяин этих мест на долю секунды замер, услышав приближающегося Луку, затем стремглав бросился в сторону и наткнулся на Лаврова. Неудивительно, ведь бывший разведчик спецназа передвигался в лесу совершенно бесшумно. Издав резкий выдыхающий звук, лис проскользнул справа от берца фотографа.

Молодые люди вошли в тоннель, ведущий в глубину горного массива. Все трое включили свет, Виктор и Лукаш — ручные фонари, а Лука пристегнул светодиодный накамерный. Широкие пятна света скользили по стенам тоннеля — мох, корни, плесень во многих местах были стесаны твердыми предметами, оставившими глубокие борозды. Пол был затоптан множеством рифленых подошв армейских ботинок. Заброшенный средневековый рудник был заново расчищен и использовался, вот только почему его никто не охранял? Это знал только матерый лис с ирландским окрасом.

Тоннель завершился большой залой, настолько просторной, что лучи фонарей не достигали ее противоположной стены. Виктор достал из рюкзака и зажег файер. Пиротехническое осветительное средство с шипением разгорелось в ярко горящий факел. Лукаш последовал его примеру. Их взорам предстали бесконечные штабеля армейских ящиков с разнообразной маркировкой.

— Екарный бабай! — только и смог произнести Виктор.

Ящики разной формы поднимались до самого свода, где собирались в сизые спирали струйки дыма от шипящих файеров. Лучи светодиодного накамерного света красиво их оттенили, когда Лука снял панораму снизу вверх.

Лукаш специально, «на камеру» отстегнул замки одного из ящиков и открыл крышку. Тускло блеснули автоматы знакомого всему миру профиля. Лука раскадровал: общий план — ящики в масштабах пещеры, средний — сам ящик с автоматами в ячейках, крупный — Лукаш достал один из них и положил под объектив.

— Это автомат Калашникова, — зачем-то оповестил Лукаш, хотя камера не записывала звук.

— Нет, — возразил Виктор, — это чешский VZ-58, внешне схож с советским АК, однако имеет принципиально другую конструкцию. Стреляет на двести выстрелов в минуту быстрее, чем наш АК, но стоя или с колена хер еще попадешь, куда тебе надо!

Следующий вскрытый ящик содержал рожки к автомату VZ-58, снаряженные тридцатью патронами калибра 7,62. Все это явно готовили к отправке в ближайшее время.

Пока парни раскадровывали чешские автоматы, Виктор набрел на ящики с гранатометами РПГ-7 и снарядами к нему. После автомата Калашникова этот гранатомет был, пожалуй, вторым по популярности советским оружием в мире. Эффективный против живой силы противника, его транспорта и бронетехники, РПГ-7 считается также одним из лучших полевых средств против вертолетов, хотя и не разрабатывался с этой целью.

В фотоаппарате у Виктора стояла светочувствительная пленка «Свема 250» высококачественного украинского производства в городе Шостка Сумской области. Лавров выставил своему «ФЭД» максимальную выдержку.

Гранаты были уложены по шесть штук в деревянные ящики и закреплены вкладышами. В этих же ящиках в специальных отделениях лежали шесть пороховых зарядов в пеналах. На стенки и крышку ящика была нанесена маркировка окончательно снаряженных гранат. И гранаты, и пороховые заряды были упакованы в герметические пленочные мешки. На всех армейских ящиках белели бумажные наклейки с логотипом и буквами WFP — World Food Programme[37].

Виктору показалось важным снять максимально общий план со штабелями оружейных ящиков, имеющих маркировку Всемирной продовольственной программы. Но для этого нужен был большой свет, желательно сверху. Лавров сложил фотоаппарат, кофр, рюкзак в аккуратную пирамидку, взял четыре файера и полез по штабелям наверх, чтобы их свет залил всю пещеру, насколько можно, и не давал длинных боковых теней, ужасно загромождавших фотокадр.

Пирамида из тяжелых, заполненных смертоносным металлом ящиков стояла как вкопанная, пока восьмидесятикилограммовый Виктор карабкался все выше и выше, осторожно перенося вес поочередно с руки на ногу. Давным-давно наши предки слезли с деревьев, а поди ж ты — навык карабкаться на верхотуру никуда не девался. Говорят, что всем снятся сны, в которых мы летаем. Это в нас просыпаются воспоминания примата, прыгающего с дерева на дерево. Кто знает, может, и так, недаром мы в первые секунды опасности замираем. Атавистический инстинкт — от резкого движения можно сорваться с дерева.

Луке наскучило снимать военные ящики с железками, ему требовалось хотя бы какое-то движение в кадре, поэтому он навел камеру на Виктора, карабкающегося под самый потолок пещеры. Лавров не возражал, так как накамерный свет помогал ему взбираться наверх.

Известно, что широчайшие мышцы спины человеку нужны, чтобы ходить на четвереньках и чтобы лазать по деревьям, подтягиваясь на руках. В обычной жизни человека широчайшие мышцы спины — это такой же атавизм, как мышцы для шевеления ушами. Но сейчас, когда Виктор лез наверх, ему были нужны как широчайшие мышцы спины, так и мышцы для шевеления ушами. Первые — чтобы подтягиваться, уцепившись пальцами за еле выступающий краешек очередного ящика в пирамиде, а вторые — чтобы направить уши на появившийся новый источник звуков. Из тоннеля в пещеру проскользнули две человеческие тени.

Братья снизу внимательно наблюдали, как Лавров закрепил и зажег два файера и теперь ловко переправлялся по верхним ящикам к противоположной стенке свода, чтобы закрепить еще два.

— Виктор, нормально со светом, снимать можно, спускайся! — крикнул уже обвыкнувшийся в гулкой пещере Лука.

Лавров посмотрел вниз — да, нормально для человеческого глаза, а чтобы на «Свему 250» запечатлелись все мельчайшие детали, надо бы еще парочку. Ведь это будут не просто фото на газетные передовицы, это будет материал для международного трибунала в Гааге. У них нет времени вскрывать все ящики, а следователи Интерпола впоследствии рассмотрят в лупу каждую буковку, каждую циферку маркировки. Это позволит выяснить, с каких складов государств бывшего Варшавского договора, кто конкретно и когда отправлял оружие в Боснию в обход эмбарго ООН.

Чеховский мальчик Ванька Жуков написал очень хорошее письмо, с фактами, с аргументами, почему его не нужно держать в подмастерьях у сапожника-пьяницы. Но на конверте обозначил: «На деревню дедушке». И письмо никуда не дошло. Письмо было твердое, а адрес пустой. Твердое в сумме с пустым всегда дает пустое. Ты завел знакомства, достал секретную карту, сумел забраться на склад с контрабандным оружием, но не смог его подробно заснять — вот и даром оказались все твои усилия. Хуже того, вредом могут обернуться для человека, доверившего тебе информацию.

— Виктор, ну слезай уже, тут светло, как днем! — крикнул Лукаш. Его крик заглушил еле-еле слышные шаги еще трех человек, прокравшихся в пещеру.

— Все-все, спускаюсь! — ответил Лавров, приступив к движению вниз по ящикам, а это, как знают опытные скалолазы, еще труднее, чем двигаться наверх.

Если бы разведчик спускался лицом к сербам, он бы заметил, как яркий свет горящих файеров выхватывает из мрака и лица притаившихся за штабелями боевиков с повязанными по-пиратски головами. Если бы сербы не расслабились до такой степени, что перестали ждать хозяев пещеры, они бы заметили, как пять человек в черном подбираются короткими перебежками к ним все ближе и ближе.

Лука по операторской привычке «снимать все, что движется» сопровождал объективом спуск Лаврова вниз. Ассистент оператора Лукаш просто ротозейничал. Было очень светло от четырех файеров, торчащих под самым сводом пещеры, и мощный фонарь младшего серба оказался временно бесполезным.

По команде главаря один боевик схватил за лицо снимавшего на камеру Луку и вогнал нож ему в печень по самую рукоять. Почти одновременно другой головорез, зажав рот Лукаша, нажимом под нос запрокинул ему голову и ножом перерезал горло.

Первому боевику не удалось закрыть рот Луке — помешал «Бетакам», поэтому серб вскрикнул, заваливаясь на спину, и умер мгновенно. Лавров оглянулся и увидел то, чего он опасался больше всего, — братья лежали бездыханные, над их телами высились пять боевиков в черной униформе с красной круглой эмблемой «Албанской армии освобождения Косово». Один из них вскинул арбалет и выстрелил. Короткий болт чуть было не воткнулся Лаврову в бедро, разорвав штанину и чиркнув по коже. Репортер был отлично освещенной мишенью для трех остальных арбалетчиков — это минус. Но стрелять из огнестрельного оружия в пещере было нельзя — это плюс. Все три арбалета могли выпустить всего по одному болту.

Виктор с силой оттолкнулся и бросился на противоположный штабель ящиков, нисколько не беспокоясь, что ящики могут рухнуть, — именно этого он и дожидался. Еще один болт воткнулся в то место, где миг назад была его спина.

Ящики не рухнули — напрасно он так осторожничал, когда карабкался вверх. Второго шанса обрушить штабель не было. Лавров оттолкнулся, чтобы в кувырке приземлиться на пол пещеры и тут же откатиться в сторону. Третий болт воткнулся в доску ящика, в то место, откуда прыгнул Лавров, четвертый бесполезно звякнул о каменный пол. Лавров стремглав метнулся к ящикам с чешскими автоматами VZ-58, схватил верхний, «раскадрованный», укрылся, пристегнул рожок, не высовываясь из укрытия, выпустил длинную очередь в албанцев. Грудь одного из них окрасилась красным, и боевик опрокинулся на спину со сдавленным стоном, остальные успели упасть на землю раньше.

Пули почти всего рожка ушли в «молоко», только «молоком» на этот раз служили трухлявые своды древнего рудника. Одна дряхлая опора не выдержала волны смертоносного свинца и обрушилась, подняв клубы удушливой пыли. Это позволило Виктору перезарядить автомат и сменить позицию, переместившись гораздо ближе к выходу. Плохо то, что албанцев он тоже упустил из виду, те буквально растворились в клубах пыли.

— Нук гуай![38] — прозвучало из-за ящиков с РПГ-7.

Именно туда, на звук, Лавров засадил полрожка за семь секунд и перекатился еще ближе к выходу, наткнувшись на нож другого албанца. Клинок вошел в легкое репортера, в отместку тот всадил несколько пуль в живот боевику, выпустив ему кишки.

Возможно, тренированный головорез вонзил бы в Лаврова свой испытанный боевой нож более удачно, но их обоих накрыл взрыв ящика с пороховыми зарядами к РПГ-7. Еще одного албанца этим взрывом разорвало в клочья, пятый диверсант, последний из них, был сильно контужен, из его ушей хлынула кровь. Он бросился к выходу, куда уже метнулся ослепший и оглохший Лавров с ножом в груди.

Они ползли друг за другом, не слыша друг друга, с кровоточащими ушами и глазами, засыпанными прахом. Сзади рвались детонирующие ящики с боеприпасами, отчего тоннель осыпался, а падающие опорные балки больно били по спине и затылку.

Первым выбрался Лавров. Он, не вставая, так же на четвереньках отполз в сторону от грота, насколько хватило сил, завалился на спину и потерял сознание. Вторым вылез командир албанского отряда. Он долго приходил в себя, тряс головой, тоже не вставая с четверенек, как большая запыленная собака. Потом поднялся на ноги и, цепляясь за деревья, чтобы снова не упасть, пошел искать Лаврова. Нашел. Перед ним навзничь лежал русский десантник, судя по пропитанной кровью тельняшке. Из груди русского торчал нож.

Израненный командир албанских боевиков от всей души пнул в полосатый бок.

— Собака поганая, такое дело нам испортил! — выругался по-арабски контуженный.

Если бы ушные перепонки сирийца не были разорваны взрывом, он услышал бы, как тихо-тихо застонал русский с ножом в груди. Харкнув в лицо умирающему кровью и слизью, смешанной с пещерной пылью, сириец Иссам Захреддин, воевавший за албанских боевиков, цепляясь за деревья, побрел на спуск, к дороге.

Подземные взрывы разносятся недалеко, но все же люди, живущие в полевых лагерях, уловили эти звуки. Командир отряда Хорватского веча обороны послал пару украинских наемников проверить, отчего такой шум. Наемники — бывшие сержанты спецназа СССР, профессиональные убийцы, настоящие мужики. Во взгляде этих «западенцев» было нечто такое, что сразу становилось ясно: действительно убьют, если понадобится. Как выразить это впечатление? По внешнему облику обычные люди, слегка замкнутые. Спокойные, прохладные, со стальным взглядом. Неживым. Нет жизни в этом взгляде, как в глазах смерти, в отрешенном и спокойном. Почти безразличном.

Профессия такая была у людей во времена СССР в рядах Советской Армии: совершать диверсии, взрывать, убивать. И вот рухнул СССР. Их, сержантов-сверхсрочников, уволили. Начались трудные годы, и они, как и многие сотни тысяч украинцев в родной стране, подались в начале девяностых на заработки. Стали мыкаться по Западной Европе. Предложили им поработать в прежней профессии военного на Балканах, то есть повоевать. Делать было нечего, согласились. Условия такие: их отправляют на базу, там проверяют навыки и физическую выносливость, затем ставят задачу и через какое-то время забрасывают в полевой лагерь хорватов. Срок командировки — примерно год, дальше как получится.

Матерый лис с окрасом ирландского сеттера не был людоедом. Но он проголодался, а кровь на груди у неподвижного раненого была такая горячая и ароматная! Лис лакал ее до последнего мгновения, пока человеческая речь приближающихся украинцев не стала слышна отчетливо.

— Гаром несе, горить щось.

— Може, це торф який під землею горить?

— Який торф? Ти здурів, ми ж на горі, а не на болоті!

— О! Дивись, мрець якийсь!

— У тільнику, кажись, наш.

Один украинец встал, внимательно осматривая кусты и прочие окрестности. Другой принялся тщательно обшаривать карманы «мреца».

— Хлопці, допоможіть! — раздалось еле-еле слышно из пересохших уст Виктора Лаврова.

— О! Так це взагалі наш, українець! Ну-ка, підсоби! Нє, ніж не чіпай, висмикнеш, так він тут же і помре. Так донесемо, зараз носилочки зробимо і донесемо. А там медсестричка його виходить.

Молодой журналист куда-то уплывающим сознанием различал эту мелодию родного украинского говора, и даже было не страшно умирать. «Прорвемся…»

2

Горный археолог Стип Врлич шел вдоль большой колоннады древней Пальмиры. Ветер трепал полы его длинной рубахи-кандуры, а головной платок, прятавший от чужих глаз светло-русые волосы, успешно скрывал его европейскую внешность. Хоть война и не разбирает, кто свои, а кто чужие, и могут шлепнуть так — на всякий случай, или же просто ради забавы, все равно береженого Бог бережет.

Стип, обладающий изысканным художественным вкусом, достойным хорошего творца, на мгновение явственно представил себе, как под этими величественными колоннами некогда хаживала царица Зенобия, которая так любила свой народ, что пожелала сделать его свободным от Рима. Увидел многочисленную свиту арамейской красавицы-царицы, которая наслаждалась игрой музыкантов, сидящих подле вымощенной камнем дороги. Увидел и вьющийся виноград, который поливали прилежные рабыни, и радостных горожан, не знающих, что совсем скоро обрушится на них грозная армия римского императора Аврелиана, и захлебнется земля кровью, и увидит народ горе, и поведут их царицу в золотых цепях по улицам Рима…

Так и в наши дни. Жили люди — со своими радостями и печалями, праздниками и буднями. Любили, рождались, умирали, но своей смертью, а не от снарядов и пуль. А жили своей жизнью, не придуманной кем-то, не навязанной извне. Растили детей, строили планы на будущее. И вдруг… Выжженная земля, тысячи душ, взлетевших в небо, и искореженные судьбы тех, кто все-таки остался жить.

«Ничего не изменилось, ничего, — бормотал Стип, — недолгое счастье, а затем горе и кровь».

Античная улица, знаменитый на весь мир Тетрапилон; для археолога — это как храм для ищущего веры, покоя и смирения, как нечаянная любовь для потерявшего всякую надежду. Только вот сейчас эти вера, покой и смирение могут быть уничтожены вместе с храмом, а сладкая нега любви растает с приходом утра, когда проснешься и поймешь, что это только сон.

Война, испепелившая последнюю веру в людей, уничтожающих бесценные реликвии мира. Война, которая уничтожила все человеческое, дав в руки прирожденным убийцам мечи для обезглавливания мирных, ни в чем не повинных братьев. Война, вырвавшая сердце многострадальной Сирии — прекрасную Пальмиру. Что ждет это человечество? Какая еще небесная кара? И за что?

Он вспомнил родину — разбомбленный авиацией Белград. Город своей юности. Наполовину обвалившееся здание телецентра, обрушенные мосты, сожженные кварталы жилых домов. Разрушенные не стенобитными орудиями, не допотопными пушками, а сверхзвуковыми истребителями, бомбардировщиками и фосфорными снарядами, не оставляющими после себя ничего живого… Ни-че-го!

«Так есть ли путь к спасению? В чем? Сможем ли мы устоять перед этим всемирным ужасом, если не сольемся воедино? Если не научимся самому простому — понимать друг друга? Надо найти общий язык, общую точку отсчета нашей истории, общую меру добра и зла на Земле. Понять друг друга. Подняться над старыми обидами. Простить взаимные счеты и претензии. Ради спасения жизни. Ради себя и своих детей. Неужели не сможем?..»

Стип родился и вырос в огромной Социалистической Федеративной Республике Югославия, простиравшейся от Адриатического моря и почти до Эгейского, — счастливом и свободном государстве, которого вот уже много лет нет на карте мира. Поэтому археолог пытался, но не мог, как ни заставлял себя, простить тех, кто уничтожил его страну и убил его родителей.

«Я не смогу. Никогда не смогу», — сам себе отвечал Стип, еще раз прокручивая в мозгу страшные воспоминания юности: бездыханное тело отца — хорватского инженера Желько Врлича, распростертое на полу, с застрявшим в спине осколком снаряда, и черную дырочку от пули снайперской винтовки во лбу матери — домохозяйки Росицы Врлич. «Мама… Мамочка… Проклятые янки… Никогда не прощу…»

На часах было 18.00. Он сильно задержался. Профессор Михайловский будет ругаться. Надо торопиться.

«Только бы не снайпер, — думал Стип, стараясь как можно скорее покинуть открытое пространство. — От машин спрячусь, от пехоты убегу, проскользну, как мышь, увернусь от любых пуль, выскочу между домами, растворюсь в толпе, выползу на руках, все, что угодно. Только бы не снайпер».

Пальмира, по которой стремительно шагал Стип, — это оазис в восточной части Сирии на пути из Дамаска к Евфрату. А река эта — очень важная торговая магистраль Месопотамии. В древности и поныне воды этой живительной артерии были основой сельского хозяйства всего региона; наконец, Евфрат впадает в Персидский залив — а это торговля с Индией, со Шри-Ланкой, Египтом. Пальмира — оазис, который расцвел на торговых путях. С севера и запада он окружен горными хребтами, а вокруг простирается пустыня. Со всех окрестных гор и холмов собирается конденсированная вода и выходит на поверхность в источнике. Вода в нем минеральная, считается целебной и питает весь оазис, который ныне представляет собой городок Тадмор. Здесь зеленеет более полумиллиона пальм, гранатовых деревьев и прочей плодовой растительности, которая и является настоящим богатством этого оазиса.

Рельеф его далеко не ровный, с перепадами от 400 до 1200 метров над уровнем моря. На самой господствующей над городом высоте арабы воздвигли в Средние века свою крепость.

Это место в Сирийской пустыне привлекало внимание людей еще более десяти тысяч лет назад. В этом оазисе и других мелких оазисах вокруг, со своими ручьями или озерами, люди жили еще в каменном веке.

Пальмира упоминается в аккадских источниках III и II тысячелетий до нашей эры. Есть клинописный документ из столицы хеттов города Каниш, в котором назван житель Пальмиры. В торговом договоре ученые прочли подпись «человека из Тамари»[39]. Грузинская царица Тамара названа в честь этой пальмы, красивого и очень полезного для человека дерева, бывшего на Ближнем Востоке эталоном красоты. В древности люди, жившие в пустыне, полностью зависели от его плодов.

Как не бывает дикой кукурузы, так не бывает дикой финиковой пальмы. Она тоже целиком зависит от человека, потому что насекомые, которые опыляли ее, много тысяч лет назад вымерли, и люди делают это искусственно. В древней Ассирии и Вавилонии были даже жрецы, которые со специальными кожаными ведерками и кисточками опыляли пальмы, иначе никакие финики на них не выросли бы. В нынешнем оазисе Тадмор местные жители занимаются тем же самым, по той же древней технологии, которая была разработана много тысяч лет назад при отсутствии опыляющих насекомых.

Вокруг Пальмиры расположены также погребальные сооружения, а сам город восхищает античной архитектурой, в основном римского времени. И в Библии в связи с царем Соломоном упомянута Пальмира. Дескать, Соломон построил такой город в пустыне. Но это имеется в виду поселение на берегу Мертвого моря. Там тоже есть свой Тадмор, который иудейский царь возвел для своего медового месяца с царицей Савской. Арабы и крестоносцы в Средневековье все перепутали и сирийскую Пальмиру приняли за Пальмиру иудейскую.

Все колоннады, портики и красивые арки Пальмиры построили римляне во II и III веках нашей эры, и ничего более древнего на поверхности человеческому глазу не видно. Одна из этих построек — храм Белла. Это один из богов, которого мы знаем под именем Ваал или Баал. В Библии к нему отношение очень настороженное, хотя древние евреи ему поклонялись. Если мы возьмем Ветхий Завет и прочтем, как звали наложницу, родившую Иакову сына Ашера, то увидим женский вариант имени этого бога — Валла. В VII–VI веках до нашей эры евреи посвящали своих детей этому богу, и Яхве совсем не ревновал. Потом монотеизм взял верх и поклонение Ваалу стало чем-то неприличным.

Но арамеи, которые жили в Сирии, в том числе жители древней Пальмиры, этому Ваалу, которого они называли Беллом, поклонялись и в римскую эпоху. Храм Белла, который возвышается в Пальмире, был построен в I веке нашей эры, он неплохо сохранился и был изучен археологами. Строение тщательно украшено: везде резьба по камню, узоры, красивые колоннады. Примечательны отверстия в стенах. Сначала думали, что это остатки металлических скреп, стягивавших каменные плиты стен. Предполагали, что в Средние века их оттуда вынули, поскольку свинец или железо — слишком ценный материал, чтобы его оставлять в стенах брошенного здания.

Потом, когда рассмотрели, что присоединялось и к чему, пришли к выводу, что это были металлические крючки, которыми к стенам крепились листы металлической же обшивки, скорее всего позолоченной меди. Храм изнутри был сплошь покрыт позолотой.

* * *

Стип, с трудом очнувшийся от внезапно нахлынувших воспоминаний о страшной войне, вошел внутрь храма, как будто ни разу не был здесь. На резном потолке темнела копоть от бедуинских костров. В окрестностях это была единственная сохранившаяся крыша, и кочевники заходили сюда со своими верблюдами отдохнуть, чайку попить, костер разжечь, вот все и закоптили.

Еще в начале ХХ века французская экспедиция заложила шурф в основание храма Белла. Разведочный раскоп показал, что храм римской архитектуры возведен на каком-то древнем основании, сложенном из гигантских плит очень большого размера, весом несколько десятков тонн каждая. Это были следы древнейшей цивилизации, отличавшейся постройками из невероятно больших камней, хорошо обработанных и пригнанных друг к другу.

Теперь эти камни-фундаменты торчат сантиметров на сорок из-под земли. На них сохранились следы ветряной эрозии. Те стены, которые были в римские времена возведены поверх этих плит и простояли две тысячи лет, следов такой эрозии не имеют. То есть основание храма Белла гораздо древнее, чем стены, воздвигнутые на нем из такого же камня.

Сколько тысяч лет этому основанию? Стипу было трудно представить. Он провел пальцами по древним камням, напомнившим ему на ощупь египетского Сфинкса. На том были следы двух видов эрозии, одна из них — водяная, которая образуется от дождя. Климатологи утверждают, что последний дождь в той местности прошел за шесть тысяч лет до нашей эры. То есть получается, что Сфинкс, покрытый поперечными бороздками, проточенными дождевой водой, к этому времени уже стоял. Поверх этой древнейшей водяной эрозии на Сфинксе заметны горизонтальные полоски, то есть ветер тысячелетиями нес песок, который вытирал его и образовал горизонтальные полосы. Вертикальные полоски наидревнейшие, а горизонтальные — помоложе.

Да, такое глубокое погружение в профессиональные тайны и размышления не раз помогало хорватскому археологу справиться со своими страхами, горькими воспоминаниями и всем тем, что рвало израненную душу.

Основание, на котором стоит храм Белла, следов водяной эрозии не имеет, только ветряной. «Возможно, ему меньше восьми тысяч лет, — предположил Стип, — а может, здесь, за восемьсот километров от Сфинкса, был другой климат и дожди не шли».

Надо бы провести спектральный анализ и ряд экспертиз, но сейчас есть дела более весомые и необходимые.

Он знал о Пальмире если не все, то очень многое и не зря в свои тридцать три года стал соавтором одного из школьных учебников по истории Древнего мира. Сейчас же Стип Врлич был одним из членов небольшой археологической экспедиции.

Из-за начавшейся гражданской войны в Сирии бывшие здесь до этого польские археологи свернули свои исследования и покинули страну. Найденную дверь под основанием храма Белла остались исследовать лишь три человека — восьмидесятилетний главный смотритель античного комплекса Пальмиры сириец Халид Асаад, научный руководитель уехавшей польской экспедиции Казимеж Михайловский и горный археолог хорват Стип Врлич.

— Стип, вы сильно задержались, — мягко произнес Михайловский, увидев вошедшего. — Мы подумали, уж не случилось ли чего?

— Прошу простить меня, профессор, — виновато промямлил хорват. — Зато удачно сходил.

Он вынул из-за пазухи небольшую фотокамеру и похлопал по ее корпусу.

— То, что вы просили, здесь.

Трое ученых склонились над дисплеем фотокамеры, рассматривая снимки надписей на Северной стороне Тетрапилона.

— Очень удачные фото, пан Врлич, — оценил работу польский ученый.

— Виктор?! — послышался удивленный женский голос за спиной, и мужчины оглянулись. Перед ними стояла светло-русая девушка в арабском хиджабе…

Саломея уже вторую неделю бродила по стране, как одурманенная. Пропал ее спутник Виктор Лавров. Неожиданно, прямо с контейнеровоза. Настоящий мужчина, который казался ей непоколебимым, струсил, предал, бросил ее. Она не раз вспоминала его слова о свободной любви, о романтике взаимоотношений, о помощи любимой женщине вплоть до самопожертвования… И вот сбежал. Прошла любовь?

Как он мог поступить с ней так в самый тяжелый для нее период? Просто немыслимо. Но самое гадкое то, что она продолжала любить его. Несмотря ни на что…«Гад! Негодяй! — то и дело проносилось в мозгу у девушки. — Кто так делает?»

Видимо, она так надоела ему, что он даже не удосужился забрать с собой свою проклятую заплечную сумку. «Надо будет как-нибудь выбросить ее! Чтоб знал!» — думала Саломея, но все время носила рюкзак Виктора с собой и хранила его как зеницу ока.

Она старалась передвигаться только ночью, зная, что ее обязательно будут искать и найдут. Только бы быстрее дойти до цели…

«Убежал в свою Украину. Не зря он говорил о сухопутном пути в Киев. Нет, не зря. С его навыками он туда и пешком дойдет, минуя все границы и без особых проблем. Гад! Негодяй! Я убью его… и люблю его…»

Но хватит эмоций! Надо было заниматься делом. Добраться до двери в подземелье храма Белла, чего бы это ни стоило.

И вот, когда на девятый день пути Саломея Шестидесятая добралась до храма, вдруг здесь, в одной из комнат, она увидела ту же фигуру, те же плечи… Но нет! Это был не Виктор Лавров. Перед ней стоял человек такого же роста, с тем же ироничным взглядом, но не Виктор. Молодой человек, который годился Лаврову если не в сыновья, то в племянники.

— Что вы тут делаете? — спросил на английском профессор.

— Кто вас сюда пустил? — спросил на арабском Халид Асаад.

— Простите меня, — сбивчиво ответила на английском Саломея, — наш самолет потерпел крушение, но я успела спастись…

И вдруг девушка потеряла сознание.

…Она пришла в себя на небольшой кушетке. Не было сил даже приоткрыть глаза. Возле нее стояли все трое мужчин и переговаривались.

— Она умрет? — с тревогой спрашивал Врлич.

— Не-е-т. — Старый араб пощупал пульс девушки. — Раз попала к нам — не умрет. Она еще нас с вами переживет. Ну, вернее, нас с профессором точно.

— Может быть, она очень напугана? — предположил поляк.

— Не похоже, — сказал Асаад, глядя на Светлану поверх очков, что были на носу. — Скорее всего, это голодный обморок.

Да, она действительно ничего не ела с того самого момента, когда они с Виктором позавтракали перед роковым визитом в библиотеку Мосула.

Хранитель музея приподнял веко девушки и посветил в глаз маленьким фонариком, отчего та дернулась и, открыв глаза, попыталась приподняться.

— Ну, вот видите! — обрадовался Халид. — Рефлексы нормальные. Я же вам говорил.

— Кто вы? — спросил профессор.

— Вы русская? — спросил Стип.

— Нет, я из Черногории, — сбивчиво произнесла Саломея.

— Правда? Неужели землячка? — оживился археолог, задав свой вопрос на сербохорватском языке.

— Цетине, — еле слышно произнесла Саломея и опять потеряла сознание.

3

Такой чистоты нет ни в одной больнице мира. Большая комната — и ни одной двери, ни одного окна.

«Где я?»

Белые глянцевые стены, будто зеркала. Правда, ничего в этих зеркалах не отражается. Есть только блеск идеально гладких поверхностей и безупречно ровно распределенный свет в помещении, где нет ни одной лампы.

«Как будто ты цветок внутри фаянсовой вазы, — думал мужчина, окидывая взглядом пространство вокруг себя. — Да нет, не цветок. Пожалуй, овощ. — Он увидел, что лежит на такой же белой, как и все остальное здесь, кровати в белом хлопчатобумажном белье. — Картофель… Хочу есть», — вдруг подумалось пленнику. Или не пленнику? Пациенту специализированной клиники?

И все-таки дверь тут имелась. Четырехугольный проем очертился внезапно за куском стены, отъехавшей в сторону, как в купе поезда.

«Да нет, как в салоне самолета. Дверь снялась с места, отодвинулась и уехала в сторону…»

В комнату вошла молодая женщина, толкая перед собой тележку с завтраком. Идеально белую тележку из глянцевого белого стекла, на белых колесиках из мягкой резины. Женщина в белоснежном халате и белой шапочке, но без красного креста, как у медсестер. Белые туфли и даже белые колготки…

«Наверное, Белоснежка. А гномы здесь тоже белые?» — подумал мужчина.

— Интересно, а есть у вас что-нибудь не белое? — Это были первые слова, которые он проронил в этом белом заведении, садясь на кровати.

Женщина молча распахнула полу халата, где на белом поясе на фоне белого гольфа, надетого под халат, висели черный пистолет и черный электрошокер. Видимо, это должно было снять все последующие вопросы. Но мужчина будто и не глядел на эти средства подавления мятежа. Он уперся взглядом в женский торс.

— Разве ваша грудь не белая? — удивленно спросил он.

Надзирательница, поджав губы, повернулась и так же молча вышла. Пленник остался наедине со своим завтраком.

«Хм, картофельное пюре. Идеальное, как я люблю».

Под глянцевой белой крышкой лежали две горячие венские сосиски, яйцо всмятку, несколько жареных тостов. Рядом стоял белый кофейник с кофе, розетка с конфитюром и сливочник с горячими сливками.

«Недурно. Ну, если кормят, значит, сразу не убьют», — подумал мужчина и принялся завтракать.

* * *

— Он удивительно спокоен. Не протестует. Не требует адвокатов и представителей суда по правам человека.

В помещении с большим и толстым стеклом, замаскированным под стену, за пациентом следили трое мужчин с незапоминающимися лицами. Даже белые халаты не могли скрыть их принадлежности к специальным службам.

— Говорит на безупречном английском, как будто родился в Суссексе, — комментировал второй наблюдатель. — Я бы даже подумал, что он мой земляк.

— Это так. Но думает, как восточный славянин. Приборы не обманывают, — отозвался первый, глядя на экран компьютера с какими-то десятеричными кодами. — Расшифровка показывает… Да вы на артикуляцию губ посмотрите! Она явно не английская и не американская.

— Думать о картофеле на завтрак может только русский или украинец, — засмеялся третий, висков которого уже коснулась первая седина. — Знаю я эту породу — беспорядочное питание, наплевательское отношение к своему здоровью, непомерное количество спиртного по праздникам…

— Этот не из таких, — не согласился первый «ученый». — На вид ему сорок — сорок пять, а медицинское обследование показало, что возраст организма — чуть старше тридцати, причем он в прекрасной физической форме.

— Коэффициент интеллекта зашкаливает. Думает быстро и логично, — добавил второй человек в халате, глядя на свой монитор, на котором высветился какой-то мудреный график.

— Вы его как будто защищаете! — возмутился третий мужчина. Было понятно, что именно он руководит исследованиями.

— Мы просто констатируем, мистер О’Салливан, — ровно и без эмоций ответил первый.

— Крепкий орешек, — подтвердил второй.

— Окей, — согласился О’Салливан, — Посмотрим, как он отреагирует на психологическое тестирование. Работаем дальше.

* * *

«Почему стены темнеют?»

Подопытный мужчина лежал на кровати, которая тоже стала менять цвет. Странно, то же самое случилось и с его бельем, которое еще минуту назад было белым.

«Да нет, не темнеют… краснеют!» — пугливо озирался мужчина.

Стена вдруг стала кровавого цвета. И вторая стена тоже. А на третьей стене неожиданно все стало оранжевым, затем желтым, зеленым…

Так продолжалось минут пять, пока мужчина не устал удивляться и не сел на кровати. Он с печальным видом обхватил колени руками и произнес:

— Я сумасшедший. Говорила мне бабушка: не рисуй гуашью, Чарли, рисуй акварелями. Вот и доигрался.

Но наконец игра красок закончилась и комната приняла свой привычный глянцевый белый вид. Однако это было только начало. Неожиданно из-под невидимого плинтуса прямо со стороны кровати выполз большой черный таракан, и мужчина остановил на нем свой взгляд. Гадкое насекомое, будь оно чуть побольше, было бы достойно фильмов ужасов. Оно совершенно не боялось света и, поводив длинными усами, продолжило свой путь, словно вышло на прогулку из дому после обеда. Мужчина явно намеревался раздавить его тапкой, но, пошарив под кроватью, сообразил, что тапок у него нет. А таракан не спешил, будто кого-то ждал. И не зря. Вскоре из-под того же воображаемого плинтуса выползли еще несколько таких же черных и больших тараканов и отправились за своим вождем.

Мужчина вскочил с кровати, пристально наблюдая за этим шествием. А тараканы все прибывали и прибывали. Вскоре они оккупировали не только стену, но и кровать.

Глаза подопытного мужчины округлились, готовые выскочить из орбит. «Боже мой! Какая гадость! А я здесь собирался спать!»

Тараканов становилось все больше, и насмерть перепуганный пациент побежал от них по кругу, высоко задирая колени.

— Прекратите! Прекратите! Слышите? — орал он кому-то.

Затем подбежал к месту, где должна была находиться дверь. Под его ногами, которыми он давил насекомых, раздавалось громкое и противное чавканье. Мужчина яростно заколотил кулаками в глянцевую поверхность:

— Откройте! Слышите! Откройте! Уберите меня отсюда, мать вашу!

Никто не ответил, и обессиленный пациент опустился на пол и сел по-турецки.

Но почему его не атакуют преследователи? Эти исчадия ада для больного энтомофобией[40] страшнее действующего вулкана или штормящего моря…

Словно по заказу, мужчина услышал за спиной всплеск воды. Он сидел на берегу океана. Теплое солнышко било в глаза, и легкий ветерок обдувал его тело под крики чаек. Бедолаге было и невдомек, что за стеной кто-то переключил очередной тумблер адской машины.

— Мама миа! — воскликнул подопытный, наскоро скинул с себя одежду и в чем мать родила плюхнулся в солоноватую малахитовую прохладу океана.

За стеной кто-то говорил: «Мама миа! Ты слышал?» — «Да, слышал. Он итальянец?» — «Судя по темпераменту, похож… Но внешность не соответствует».

Тем временем подопытный все греб и греб вперед. Отличный пловец, он очень быстро удалялся от берега. «Я убегу! Обязательно убегу! Они не с тем связались», — думал он.

Вдруг горизонт почернел и сверкнула молния. Море из ласковой лазурной лагуны превратилось в ужасающую смоляную преисподнюю. От иссиня-черных облаков на горизонте к берегу стремительно шла гигантская, чудовищная волна. Волна-убийца, поглощающая корабли… Что корабли? Целые флотилии! И не было от нее спасения. Сейчас она проглотит чудо-остров вместе с уютной бухтой, пустынным пляжем, пальмами и незадачливым пловцом. Он развернулся и направился обратно, теряя силы.

Трое «спецов» за стеной что-то записывали в своих формулярах, переглядывались и с интересом наблюдали, как их голый подопытный, лежа на полу лицом вниз, неистово бьет ногами и выполняет правильные гребки кролем, периодически поднимая голову и глотая живительный воздух.

Спасение! Рядом стояла койка. Мужчина, отплевываясь от соленой воды, еле-еле дыша, с трудом забрался на больничную кровать, перекрестился, сжался в комок, обхватил ноги руками и зажмурился. «Теперь волна обязательно пройдет мимо. Обязательно!»

Внезапный ветер осушил мокрого пловца. Он открыл глаза.

«Где я?» Вокруг него высились заснеженные вершины. «Гималаи? Как я оказался здесь! Господи!»

Да, перед ним раскинулась красавица Аннапурна, десятая по высоте из «восьмитысячников», но самая опасная для восхождения. Мужчина сидел на крохотном каменном пятачке где-то посреди самой большой горной системы мира, без снаряжения, голый, а под ним внизу проплывали редкие облака. Нет, это была еще не вершина, но уже и сюда не залетали орлы…

— А-а-а! — Из груди несчастного горемыки вырвался душераздирающий вопль.

Вдруг верхушка скалы, на которой он сидел, надломилась и мужчина полетел вниз. Прямо с кровати, которая механически перевернулась и скинула его. Он отчаянно махал руками, лежа на полу и «улетая в бездну». Потом затих, рыдая.

— Сволочи, гады, подлецы, мерзавцы… — лепетал он сквозь слезы.

Двое мужчин за стеной еще раз проверили свои приборы.

— Странно, никаких корреляционных скачков. Психофизика в норме, — констатировал первый.

— Датчики или не работают, или… — пожал плечами второй.

— Идиоты! — взорвался О’Салливан и вскочил с места. — Вы что, не видите? Он дурака валяет! Издевается над нами!

О’Салливан постоял еще несколько секунд, затем сплюнул с досадой и вышел из лаборатории, громко хлопнув дверью.

В палате на полу лицом вниз лежал голый, усталый и загадочный подопытный лаборатории Мартина Скейена…

Глава 15. «Вы нужны нам, мистер Лавров…»

1

— Я очень надеюсь на вашу аккуратность, — сказал Саломее восьмидесятилетний профессор Варшавского университета Казимеж Михайловский.

В благодарность за то, что ее поставили на ноги, девушка была готова выполнять любую работу. Но обнаружив ее отличное знание арабского, английского, русского и персидского языков, ей предложили заниматься полевыми дневниками, электронной корреспонденцией и прочим.

Саломея жила в экспедиции уже четвертый день. Благодаря заботе трех ученых она пришла в себя достаточно быстро. Еще бы!

Надо было видеть, как профессор Михайловский разыскивал козье молоко на местном базаре или как Халид Асаад набивал свежими лепешками импровизированный тандыр на территории храма. А Стип Врлич тем временем ни на шаг не отходил от отощавшей и обессиленной гостьи, часами общаясь с ней на родном языке, который он изрядно подзабыл в своих вечных командировках. Это доставляло удовольствие и ему, и самой Светлане, ведь нет ничего лучше, чем внимание мужчины, который понравился с первого взгляда. Тем более что он оказался таким эрудированным, умным… под стать самому Лаврову. «Да брось ты думать о Лаврове! Забудь о нем!» — говорила она себе, но никак не получалось.

— Пишите предельно лаконично: число, час, кто и чем занимается, — продолжал поучать Саломею польский профессор. — Помните: ложное мнение занимает место истины.

В ответ девушка только кивала головой.

Археолог, историк искусства, академик Польской академии наук, Михайловский руководил археологическими экспедициями в Египте, копал Мирмекий в Крыму, Фарас в Нубии. В Сирии он обнаружил, что вся Пальмира стоит на карстовых пустотах, которые образуют сложный подземный ландшафт, состоящий из огромных подземелий, простирающихся под всем городом и выходящих далеко за его пределы. В отличие от наземной части Пальмиры, где шла постоянная перестройка города в течение последних тысяч лет, подземная часть осталась нетронутой. Профессор сделал вывод, что расположение подземных храмов Пальмиры соответствует расположению храмов на земле, поэтому выписал в экспедицию тридцатитрехлетнего горного археолога Стипа Врлича. Но в работу экспедиции вмешалась гражданская война. Ученым осталось лишь законсервировать раскопки до лучших времен, но, завершая свое дело, они наткнулись на замурованную дверь под храмом Белла.

— Тут без приборов не обойтись, — предупредил Халид Асаад, глядя на еле заметный проход неизвестно куда.

Казимеж Михайловский снял очки, в которых он рассматривал слившуюся со скалой каменную кладку, положил их в нагрудный карман и сказал Стипу Врличу:

— Слово за вами, горный археолог.

— Да, пожалуй, — согласился хорват. Он держал в руках мощный фонарь, позволявший увидеть еле заметные признаки замурованного входа в подземелье. — Поработаю, пан Казимеж. Только в затылок мне не дышите, выйдите на солнышко, чтобы я звуки мог послушать в чистом виде.

Оба старичка, сириец Халид Асаад и поляк Казимеж Михайловский, выбрались на поверхность и устроились под стенами храма Белла у темного зева старого французского шурфа столетней давности. Вернее, устроился лишь профессор Асаад. Легкий ветерок шевелил короткие седые волосы на его голове. Профессор Михайловский несколько нервно расхаживал между сирийцем и сидящей на складном стуле Светланой Соломиной. В клетчатой куфии с двумя черными обручами и клетчатой рубахе-ковбойке с короткими рукавами, с курительной трубкой в руке поляк смотрелся весьма эклектично.

Светло-русый Стип Врлич тоже надел ковбойку и в ней больше походил на канадского фермера. В наступившей тишине подземелья он простукивал молотком камни и прислушивался к характеру звука. Стук получался несколько разным, но надо было иметь тонкий музыкальный слух, чтобы понять это различие и сделать соответствующие выводы.

Светлана вскочила со стульчика, а Михайловский бросился навстречу Врличу, когда тот выбрался на поверхность.

— Ну, что там? — нетерпеливо спросил поляк, нервно потирая курительную трубку.

— Дверь? — уточнил Халид Асаад.

— Да, дверь, — кивнул хорват и сел на камни рядом с ним.

— А печати? — поинтересовался Михайловский.

— Девять штук, — доложил Врлич.

— Так… — задумчиво произнес Казимеж.

Он удовлетворенно кивнул Соломиной, заметив, что та внесла записи в полевой дневник. Покопался пальцами в бороде. У настоящего профессора обязательно должна быть борода. И все перед ним трепещут, потому что срабатывает комплекс студента. Вот идет такой профессор по криминальному району, а местные гопники перед ним раскланиваются.

— Ну что, будем вскрывать? — предложил горный археолог.

— Ни в коем случае! — запротестовал Халид Асаад.

— Применим потенциометр? — спросил Казимеж Михайловский.

— Он готов, — заверил сириец.

— Надо ставить датчики по моим отметкам, — предупредил хорват, вытирая запястьем пот, который тек у него по вискам.

— Так… — повторил польский профессор. Он сел между Халидом и Стипом, положил левую стопу на правое колено и, постукивая трубкой о подошву белой кроссовки, выбил пепел из трубки. — Вероятно, полость немалая.

— Да, — с готовностью кивнул горный археолог. — С десятиэтажный дом.

— Надо сделать замеры! — вскочил с насиженного места профессор Асаад. — По стенам, своду и полу.

— Такая большая пустота, — вступила в разговор Соломина. — Что же в ней может быть?

У Светланы разболелась голова, хотелось ее открутить и помыть изнутри под душем, как круглый аквариум.

— Для тайника великовата, — ответил Стип Врлич.

— Смотря что в нем прятать, — возразил многоопытный Казимеж Михайловский.

* * *

Город Тадмор наводняли девушки в никабах, с большими глазами, в очках с черепашьей оправой. В стеклах отражались многоэтажные дома, дорога, уходящая вдаль, троллейбус, небо, мороженое, хна на руках. А иногда попадались и такие девицы, у которых было по мужчине в каждом глазу. Но на раскопках древней Пальмиры конкуренток у двадцативосьмилетней Соломиной не имелось, тем более что никаб она не носила, обходилась хиджабом, оставляющим лицо открытым.

Когда стемнело, ветер усилился и скрутил волосы девушки в тугую косу. Тяжелая, она постоянно тянула голову вниз.

А на пальмах трепетали молодые листья и думали о свободе. Но им свободы не видать до осени, до иудейского праздника Суккот.

В узкие щели с ночного неба смотрели на Стипа и Светлану миллиарды глаз. Лучше не знать, чьи они, что им надо. Лучше быть мотыльком, живущим один день.

Эта скудная, но такая трогательная романтика, может быть, наполняла жизнь смыслом? Светлана впервые поймала себя на том, что стала задумываться, кто она, зачем живет, в чем смысл этих скитаний по стране, в которой, может быть, никогда не кончится война. Но эти вопросы, пробирающиеся в ее сознание, были не более чем игрой разума. Она все-таки оставалась хранительницей длани — жесткой и непримиримой женщиной-воином. А тем более сейчас, когда любимый мужчина предал ее…

— А ты сам как думаешь? — спросила Светлана у Стипа, с которым прогуливалась по безлюдным улицам мертвого города. — За этой дверью что-нибудь есть или все это бред?

— Никакого бреда! Обязательно есть, — твердо ответил Врлич.

— Что? — поспешно спросила девушка.

— Невозможно даже представить, — развел руками Стип.

Соломина провела рукой по крышке пустого каменного саркофага, у которого они остановились. Не отрывая ладони, она обошла его по периметру и присела с другой стороны на каменный выступ.

— Это же не просто археологический объект, — объяснил хорват, опершись руками о крышку саркофага. — Где-то здесь зародилась человеческая цивилизация. История. Десять тысяч лет известного нам бытия. Две мировые религии. Наслоение почти всех человеческих цивилизаций: Бактрийско-Маргианская, ранний Египет, нашествие ассирийцев, персов, потом Александра Македонского, Рима, государство Селевкидов, Омеяды, Аббасиды, крестоносцы, мамлюки… Ты представляешь этот котел культуры, знаний, языков, веры? Тут было что прятать и от кого.

Стип видел, что Светлане по душе его увлеченность древней историей. Он заметил, как блестели в темноте ее широко раскрытые глаза. Она подошла к нему и как-то целомудренно погладила по плечу.

— Ты знаешь, — продолжал Врлич, улыбнувшись, — у меня такое ощущение, что мы еще не прошли до конца…

Светлана прикоснулась прохладными пальцами к его щеке, покрытой короткой щетиной.

— А у тебя сединки… — сказала она невпопад. — Совсем как…

И тут же осеклась. Глядя на Стипа, она все равно видела в нем Виктора.

— Я знаю, — согласился молодой мужчина, — говорят, что седина украшает.

— У меня, наверное, тоже… седина? — спросила она, снимая хиджаб, заставляя собеседника пристально взглянуть на свои роскошные густые волосы и как бы разрешая коснуться их.

— Нет, Света, ты прекрасно выглядишь! — заверил ее Стип и погладил копну податливых волос.

Другой рукой он взял ее за плечо, притянул к себе и хотел было поцеловать, но Соломина мягко избежала этого, положив голову ему на плечо. Обняв руками его талию, она крепко прижалась к мужскому торсу.

— Света… — обратился Стип к спутнице, когда они разъединились и не торопясь продолжили прогулку по булыжной римской дороге.

— М-м? — отозвалась та.

— А может, тебе лучше вернуться домой? — предложил археолог.

— Куда? К кому? Кто меня там ждет? — задала она три риторических вопроса подряд.

— Ну… если найдется, к кому вернуться? — не сдавался ученый.

— Ты что? Серьезно?

— Очень!

— Я могу и вернуться, — поджав губы, ответила девушка.

— Да ладно, — остановился Стип, не веря удаче. — Не слушай меня, дурака! Вместе — значит вместе…

«Опять это проклятое слово — вместе. И Лавров точно так же говорил. Вместе…» — подумала Саломея, чуть ускорив шаг. Она пошла вперед, но потом остановилась в смешанных чувствах.

Что было между ними — между сербской девушкой и хорватским парнем? Какая-то чудовищная несправедливость столкнула их народы лбами, внушив искусственные ценности, посеяв вражду между, по сути, двумя половинами одного народа и разорвав страну в клочья. Ведь они даже говорили на одном языке, и ближе в мире у них не было никого. Но весенним вечером ни Саломея, ни Стип не вспомнили об этих условностях. Серб… Хорват… Какая разница? Просто мужчина и женщина.

Врлич подошел ближе и обнял ее за плечи:

— Я знал, что встречу тебя. Не думал, конечно, что это произойдет именно в этой командировке, в Пальмире, где и женщин-то нет, одни старички-профессора. Но когда тебя увидел, сразу понял, что это ты, та самая, единственная.

Светлана обернулась к нему, всхлипнула. Он прижал ее к себе и принялся целовать мокрые от слез глаза, щеки, губы.

«Он похож. Он только похож на него. Ну что ты делаешь, глупая? — говорил внутренний голос девушке, но тут же и ответил: — Ну и что? Лавров бросил тебя. Просто бросил. Он сам виноват. А-а-а, будь что будет».

На этот раз она не отворачивалась, только чуть слышно и с облегчением рыдала. Наступающая весна била в самое сердце: «Забудь, забудь, забудь… Ты свободна».

Эту ночь она была со Стипом, но так хотелось, чтобы это все-таки был Виктор. Эх! Забудь… Забудь…

2

Виктор Лавров находился в этой белой глянцевой тюрьме несколько дней. Он хорошо помнил речной порт в Мосуле, контейнеровоз, прогулку по палубе, приглушенный звук выстрела и укол в сонную артерию, а затем… Он очнулся в лаборатории. Вокруг него хлопотали странные люди в белых халатах. Затем состоялся поверхностный опрос:

— Кто вы?

— Меня зовут Артур Коузи.

— Откуда вы?

— Остров Святой Елены, округ Джеймстаун.

Лавров все рассчитал верно. Проверить его быстро будет неимоверно трудно, поскольку географически изолированный остров в Атлантике находится вдали от цивилизованного мира, к тому же в тысяче миль от Африки. Ему нужно было выиграть время. Он сразу понял, что имеет дело со спецслужбами Мартина Скейена, и не хотел раскрывать свою принадлежность к родине в воюющей стране. Тем более что миссия его была далеко не публичной. Нужно было перетерпеть и прикинуться простаком, чтобы при малейшей возможности бежать.

— Что вы здесь делаете?

— Кто вы, чтобы я перед вами отчитывался?

— Вопросы здесь задаем мы. Итак, что вы здесь делаете?

— Работаю охранником у девушки по имени Ирэн Кларк. Она наняла меня в Йоханнесбурге и приехала сюда, чтобы найти своего отца.

Виктор плел то, что приходило на ум, однако другой возможности спутать карты у него не было. Конечно, он очень рисковал, но свято верил в то, что, обнаружив его пропажу, Саломея затаится и ее будет не так просто найти. Благо документы Лаврова остались с ней, в его заплечной сумке.

Теперь же, спустя какое-то время, лежа на кровати, он понимал, что если бы Светлану действительно поймали, то не было бы нужды и в нем. Значит, она все-таки успела скрыться, поэтому эти «доктора» и возятся с ним.

«Навесили датчиков на голову!»

И правда, под коротким ежиком светло-русых волос прощупывались горошины то ли родинок, то ли бородавок, то ли папиллом. Но ощущались они как инородные тела. Видимо, их прикрепили, когда Виктор был без сознания. Однажды ночью в полной темноте Лаврову удалось снять один датчик, больше напоминавший обычного лесного клеща, присосавшегося к коже. Эти датчики работали дистанционно, как подслушивающие устройства, только они читали мысли. Журналист в этом убедился. Любой его рефлекс — желание поесть, почитать новости или что-либо другое — тут же находил отклик. Его регулярно кормили, а на одной стене при надобности сразу включался большой экран с интернетом, где страницы перелистывались, а ссылки нажимались усилием воли.

«Фантастика. Можно подумать, что я в гостях у капитана Немо, только современного разлива».

«Быть подопытным обидно, но весело, — думал Виктор. — Правда, кормят хорошо. Сегодня на обед был луковый суп с пармезаном и отбивная. Можно и посидеть в такой тюрьме».

И все же Лаврову не давало покоя то, что в его голову кто-то забрался, и это его откровенно злило.

«Устроили тут цирк. С насекомыми, с океаном, с Гималаями. Ну хорошо! Хотите цирка? Будет вам цирк».

Виктор всегда тянулся к знаниям и не прекращал учиться всю жизнь, отдавая предпочтение не столько интернету, сколько самостоятельной работе с «живыми» документами — с научной и исторической литературой. Только пропустив через себя горы информации, поняв ее, осознав и применив на практике, можно стать настоящим ученым. Лавров никогда не считал себя ученым — и это правильно. Чем меньше самомнения, тем больше реализации замыслов. Или, если проще, меньше говори, больше делай. Этому его еще с детства учил отец — простой и честный рабочий кислородного завода.

Вот и в области функционирования мозга у Лаврова имелись определенные познания. Человеческий мозг, до конца никем не изученный, состоит из двух полушарий, которые связаны между собой нейронами. Связь эта двух видов — постоянная и временная. Постоянная связь — это безусловные рефлексы. То, что человек делает каждый день, даже не задумываясь, — принимает пищу, отправляет естественные надобности, спит, говорит, двигается. Временная связь — нечто другое, то, чем человек живет в данный момент: учится, анализирует, рассуждает, познает для себя новое, приобретает навыки. Временная связь — как записывающее устройство, помещающее информацию на отдельный чистый лист, как компьютерный файл, который заполняется набором клавиш и хранит все это где-то на жестких дисках.

Когда человек спит, работают только постоянные связи мозга, связанные с рефлексами: перевернуться на другой бок, почесаться во сне или, извините, проснуться и сходить в туалет.

Темной стороной науки остается то, что человек видит во сне. Набор непонятных символов и образов, которые порой имеют мистическое значение. Но Виктор не верил снам. Он привык полагаться на свои временные связи мозга — интеллект и здравомыслие. Именно поэтому его ироничная натура и несносный характер сразу же выдали ему идею борьбы с теми, кто попытался проникнуть в тайны его сознания.

«Ладно! Раз вы такие крутые, угадайте, чего я сейчас хочу?» — подумал он, начав приводить свой план в действие.

В ту же секунду в стене напротив обозначилась дверь и на табло загорелась надпись Washroom[41]. Дверь отъехала от стены точно так же, как входная.

«Ну дают! Может, еще за меня и сходят?» — Виктор встал с кровати и засеменил в сторону открытой двери.

Войдя в уборную, он открыл бачок унитаза и, быстро сняв пижамную рубашку, окунул ее в воду. Затем намотал ее себе на голову и вышел обратно в комнату.

В ту же секунду приборы у исследователей за стеной потеряли сигнал и в «стане противника» начался переполох.

— Мэттью, что это? — спрашивал первый спецагент второго.

— Спроси что-нибудь полегче, Билл, — нервничая, отвечал второй.

— Сигнал как будто накрыло простыней… мокрой.

На экране осциллографа на электронной оси координат виднелись сплошные шумовые помехи.

— Не болтай ерунды. Ты же знаешь, на датчики не способно повлиять ничто, — откликнулся Мэттью.

— Не способно, но влияет же, — неуверенно пробормотал ученый.

— Да вроде влияет, — так же неуверенно согласился собеседник.

Подопытный же спокойно лежал на кровати, как помывшаяся дама в чалме из полотенца, и его мысли были нечитаемы.

Тот, которого звали Мэттью, вскочил и стукнул по столу кулаком, его коллега Билли подпрыгнул, не ожидая такой реакции.

— Пойдем, снимем с него эту проклятую чалму! — решительно сказал Мэттью.

Виктор продолжал лежать и уже почти заснул, когда его разбудил звук открывшейся входной двери.

В комнату, аккуратно ступая, вошли двое ученых.

— Оу! Хелло! Поиграем, девочки? — задорно спросил по-английски Виктор, сев на край кровати.

Двое спецов понимали, что в физическом противостоянии с этим странным человеком у них шансов немного. Но тут Виктор заметил за их спинами женщину-охранника с пистолетом и электрошокером наготове.

— Даже не думай! — набираясь смелости, сказал Мэттью Виктору, взглядом давая понять, какая у них с Биллом защита.

— О, да-а-а! Девочки, ведомые мужиком в юбке! — продолжал издеваться Лавров.

Агенты в белых халатах наконец подошли к журналисту, и Билли взял его за голову, пытаясь снять «чалму».

— Б-а-а-х! — резко выкрикнул Виктор, Билли спешно отдернул руки, и дерзкий пленник захохотал.

За это он получил рукоятью пистолета по голове и, оглушенный, упал навзничь. Жестокая, как и положено охраннику, надзирательница без особых церемоний сорвала с головы журналиста его еще мокрую рубашку и молча протянула Мэттью.

— А я думал, вы меня полюбите, мэм, — приглушенно произнес Виктор, улыбнувшись.

— Не надо так, Си, — недовольно пробурчал Мэттью женщине. — О’Салливан нам голову оторвет, если что-то случится.

Вернувшись в потайную комнату, Билл и Мэттью с радостью обнаружили, что сигнал осциллографа пришел в норму. Добросовестный Билл опять сел за дешифратор, однако радоваться пришлось недолго.

Отлежавшись, пленник вновь захотел в туалет и пошатываясь побрел к двери. Во второй раз он вышел из уборной абсолютно голым, в чалме из мокрых штанов на голове, и сигнал опять пропал.

— Да что ж это такое! Черт бы его побрал! — закричал Мэттью.

Женщина-охранник Си и Мэттью с Биллом снова вошли в комнату с неугомонным пленником.

— Опять валяете дурака, мистер Коузи? — грозно спросил Мэттью.

— Наконец-то вы назвали меня по имени! — искренне обрадовался Виктор. — За это вас ожидает приз — мои мокрые штаны.

Он снял новую «чалму» с головы и протянул опешившему Мэттью.

— Придурок! — разозлился Мэттью и выхватил мокрую тряпку из рук пленника.

Все трое быстро вышли из комнаты, и дверь автоматически закрылась.

— Ну вот, я же говорил, что дело в повязке, — с облегчением объявил Билл, когда опять подошел к экрану осциллографа.

— Я все еще не представляю, как такое может быть? — с досадой обронил Мэттью. — Новая система не должна давать сбоев. Уже полгода работала как часы.

— Я думаю, — с азартом ученого начал Билл, глядя на Мэттью. — У меня уже есть версия. Дело в том, что электромагнитное излучение…

— Билл! — резко прервал его товарищ, уставившись в осциллограф. — Смотри!

На экране прибора сигнал то появлялся, то перекрывался плотным шлейфом помех, причем с одинаковой частотой.

Билл и Мэттью переглянулись и посмотрели через стекло на своего подопытного. Лавров лежал на кровати, то закрываясь с головой одеялом, то выныривая из-под него. Причем каждое его исчезновение под одеялом соответствовало пропаже сигнала на осциллографе.

— Ну, это уж слишком! — взвился Мэттью. — Этот сумасшедший доведет меня до инфаркта.

— Что у вас тут происходит? — послышался голос начальника.

О’Салливан бесшумно вошел и наблюдал за беспомощностью своих подчиненных.

— Он достал… — начал было Билл, но начальник перебил его:

— Да? И кто же из вас разведчик? Вы или он?

На стол рядом с приборами упала папка с досье на украинского журналиста Виктора Лаврова.

3

В этот день по просьбе Халида Асаада власти прислали роту охраны из ближайшей части сирийской армии. Ничего особенного не случилось, да и золота в слоях эпохи бронзы найти никто не ожидал, но главный смотритель Пальмиры предпочел перестраховаться. Чтобы не поднимать панику в маленькой экспедиции, старый сирийский ученый никому не рассказал, что вчера вечером неподалеку от храма Белла заметил подозрительное движение людей с теодолитом. Двое мужчин смотрели в узенький глазок прибора по очереди, что-то записывали в тетради и, оживленно махая руками, о чем-то спорили. Издали их можно было принять за геодезистов, но лишь непосвященному. Халид Асаад даже издалека сообразил, что двое мужчин вообще не умеют пользоваться прибором для измерения горизонтальных и вертикальных углов. На самом деле они под видом специалистов по геодезии следили за экспедицией.

А сегодня по прибытии роты охраны «геодезисты» не появились.

Весь состав экспедиции полностью уместился в просторном прохладном кабинете Халида Асаада с искусственным фонтаном, журчание которого впутывалось в негромкую беседу совещания.

— Значит, так, да? — уточнил польский профессор Казимеж Михайловский, как бы продолжая уже начатый разговор.

— Да, так! — уверенно подтвердил доклад хорватский археолог Стип Врлич.

— Перекрытия надежные? — поинтересовался главный смотритель Халид Асаад.

— Вне всяких сомнений, — заверил его хорват, — свод над дверью цельный, монолитный. Это подтверждается и графиками.

— И все-таки тут что-то есть, — оторвалась от протоколирования совещания Светлана Соломина.

— Вы правы, — согласился профессор Михайловский. — Эта пустота не вызывает у меня доверия. Главное, не прощупываются контуры.

— А может, попробовать применить рентген? — неуверенно предложила девушка.

— Бесполезно! — отмахнулся поляк. — Для того чтобы получить контур, надо сделать снимки точек, а где эти точки?

Профессор посмотрел на хорвата, которого сам же и пригласил в экспедицию, чтобы тот отвечал на подобные вопросы.

— Эти точки в глубине скалы, — уверенно сказал Врлич и поводил шариковой ручкой по схеме, лежавшей перед ними на столе.

— Вот именно, — меланхолично кивнул профессор.

— Что же дальше? — поинтересовалась Соломина.

— Вскрывать не будем, — твердо решил Асаад. — Дверь сфотографируем, печати скопируем с помощью кальки, а потом все засыплем до лучших времен.

— Абсолютно с вами согласен, мой друг, — поддержал сирийца Михайловский.

В подземелье храма Белла было холодно и неуютно, несмотря на то что солнце днем припекало совсем по-весеннему. Халид Асаад, открыв клеть для членов экспедиции, еще раз осмотрел окрестности. Неподалеку от храма прогуливался пеший патруль сирийской армии. Можно было вздохнуть спокойно.

Копировать печати поручили Стипу как самому молодому — у него не было артрита, и он мог долго держать поднятые руки на весу.

Хорват накладывал на каждую древнюю печать, размером и формой с айфон, лист кальки и заштриховывал мягким карандашом так, как это делают дети, зарисовывая монетки, подложенные под тетрадный лист. Фотографии, разумеется, тоже были сделаны, но калька давала исследователям дополнительную информацию. К тому же, чего уж греха таить, восьмидесятилетние ученые предпочитали привычные технологии прошлого века.

— Вы можете прочитать знаки на печатях, пан Михайловский? — полюбопытствовала Соломина.

— Нет, милочка, я могу только с достаточной степенью уверенности сказать, что это протоэламское письмо, — развел руками поляк.

— Ну, я тоже могу это сказать, — брякнула Светлана, но тут же смутилась, поймав недовольный взгляд профессора из-под очков.

В это время Врлич, для того чтобы заштриховать кальку, наложенную на самую верхнюю печать, оперся всем телом на каменную кладку дверного проема.

Неожиданно древние камни порога, на котором стоял Стип, сдвинулись и весь дверной проем с грохотом провалился под тяжестью ученого внутрь. Археолог вместе с дверью сорвался в пропасть. Снаружи только услышали его испуганный вопль.

— О-о-о, Матка Боска! — вскрикнул профессор и кинулся к проему.

— Казимеж! — попытался остановить его Халид Асаад.

Светлана моментально среагировала на движение старика и, подскочив к нему, ухватила за плечи. И это спасло Михайловского от гибели. В отчаянии он чуть было не упал вслед за хорватом. Секунд через пятнадцать раздался удар о воду где-то глубоко внизу.

Участники экспедиции с ужасом переглядывались. Что будет дальше? Халид Ассад, сглотнув ком в пересохшем горле, на всякий случай крикнул в проем:

— Сти-и-ип! Мальчик мой!

— А-у-у! — послышалось в ответ.

Присутствующие снова взволнованно переглянулись.

— Стип, ты живой? — крикнула Светлана.

— Живой, живой, — донеслось снизу.

Барахтаясь в холодной и страшной пучине, он все еще до конца не понимал, как сумел не разбиться, падая с тридцатиметровой высоты.

— Фонарь! — скомандовал Асаад.

Соломина кинулась за фонарем.

— Держись! — крикнул в темноту профессор Михайловский.

— Удивительно полезный совет! — огрызнулся глубоко внизу хорват.

Отчаянно загребая руками, он пытался нащупать ногой дно, но безуспешно, и от этого только екало сердце. «Может быть, там глубина до центра Земли?» — испуганно подумал он.

Наконец появилась Соломина с фонарем и большим мотком веревки.

Осветив провал, девушка громко выдохнула.

— Тут какая-то корневая система. Это его и спасло. Падая, цеплялся руками и смягчил удар о воду.

— Да откуда здесь корневая система? — раздраженно спросил Асаад. — Я работаю здесь шестьдесят лет и не видел ни одного дерева поблизости.

— Корни отдельных деревьев могут жить и тысячи лет, — поучительно произнес Михайловский и увлеченно начал рассказывать: — Вот когда я раскапывал старину в Восточной Африке…

Саломея поняла, что этот опус затянется надолго.

— В общем, так, дедушки! Слушайте меня! — сердито сказала она. — Не кричим! Не волнуемся! И ничего не боимся! Вам понятно?

Неожиданная перемена в поведении кроткой участницы экспедиции была настолько разительной, что старики только кивнули головами.

— Тогда скажите мне, вязать альпинистские узлы кто-нибудь умеет?

— Я, — отозвался Халид Асаад и добавил: — Какой тебе узел, дочка?

— Такой, чтоб не сорваться, — улыбнулась Соломина и протянула старику свободный конец веревки, кивнув на стоящую рядом колонну.

Руки старого смотрителя музея отлично помнили то, что нарабатывалось годами. Он быстро обернул веревку вокруг каменного монолитного столпа и затянул мудреный альпинистский узел. Саломея бросила моток веревки вниз.

— Будем спасать. — С этими словами она начала спуск.

Сверху ей светили фонарями Халид и Казимеж, а далеко внизу журчала вода. По правде говоря, она делала это второй раз в жизни. И то, первый ее спуск был с Виктором Лавровым на склонах Южного Тавра. Но отчаянная ситуация вселила уверенность, и девушка все выполняла правильно, отталкиваясь ногами от склизких корней. Она то и дело окликала хорвата, и тот отвечал ей откуда-то из темноты. Наконец Светлана «приводнилась». Но это было еще не все.

Течение подземной реки отнесло Стипа достаточно далеко от места падения. Чтобы добраться до него, Соломиной пришлось погрузиться в холодную темную воду. Резкими взмахами кроля она догнала Стипа, плывущего брассом ей навстречу против течения.

— Осторожно! — сказал он девушке, как будто это не она его спасала, а он ее.

— Осторожно! — вторила ему Светлана, осматривая голову хорвата в поисках ран.

Они добрались до берега, если можно так назвать небольшой каменный уступ с противоположной стороны от провала.

— Вы живы? — послышался крик Михайловского.

— Вашими молитвами, профессор, — с иронией ответил Стип.

Светлана достала из мокрой куртки фонарь, включила его и пошарила лучом света по стенам вверху.

— Смотри! — толкнула она Стипа.

Наверху в стене на высоте не менее пятнадцати метров в скалу была вмурована дверь правильной формы. Они нашли ее! Дверь, которая считалась легендой! Заветная дверь под усыпальницей — мечта мировой истории и археологии… Она была здесь.

Внезапный всплеск и душераздирающий крик Стипа вывел Саломею из состояния эйфории.

Кто-то схватил его за ногу и тянул вниз, в темные глубины. Он всеми силами упирался, продолжая дико орать, отчего пещера наполнилась многократным эхом, а у стариков все похолодело внутри.

Саломея посветила фонарем в смолистую темень заводи. О ужас! Ногу Стипа держала громадная зубастая пасть, торчащая из воды. Гигантский белый крокодил, неизвестно откуда взявшийся, ухватил свою добычу крепко, не желая отпускать.

— Беги! — кричал хорват Саломее. — Он сожрет нас обоих! Беги!

Но девушка будто не слышала. Она почувствовала: еще мгновение, и это страшилище, резко дернув головой, просто оторвет ногу археолога, как обычно делают аллигаторы, разрывая добычу на части. Презрев страх, она выхватила охотничий нож, который висел у нее на поясе, и, совершив умопомрачительный прыжок через голову монстра, развернулась в воде. Оседлав чудовище, она нанесла несколько ударов лезвием по его голове. Как бы не так! Бронированная башка рептилии выдержала эти тычки маленьким клинком, будто это было вовсе и не оружие.

Не теряя самообладания, отважная девушка нацелилась на глаза пещерного убийцы. В течение нескольких секунд страшилище лишилось обоих глаз и отпустило уже, казалось, верную добычу.

Сняв с головы Стипа бандану и разорвав ее пополам, Саломея крепко перетянула этими тряпками изувеченную ногу археолога.

— Да не очень-то и болит, — храбрился хорват.

— Помалкивай, Индиана Джонс, — недовольно ворчала девушка. — От потери крови захотел умереть?

— С тобой хоть от дизентерии готов, — шутил тот.

«Господи, как же он похож на Виктора», — опять подумала Светлана.

— Будем выбираться, — вслух сказала она и посмотрела в далекий проем над пещерой. — Эй, наверху! Вы нас ждете?

— Ждем! — был ответ.

Старики приволокли откуда-то стальной блок и, перекинув через него веревку, соорудили нечто наподобие лебедки. Все было готово к поднятию раненого археолога наверх.

А в древней пещере лежал в углу слепой белый крокодил. Откуда ему было знать, что много лет он не просто жил здесь, а охранял реликвию?

Капли со сталактитов падали, тикая, словно часы на стене вечности. Дверь, может быть, ровесница этой самой вечности, была найдена.

* * *

И снова они собрались в кабинете главного смотрителя Халида Асаада, и снова струи искусственного фонтана впутывались в их речи.

— Значит, точно такая же? — спросил профессор Михайловский, попыхтев своей трубкой.

— Абсолютно! — заверил его Стип Врлич, морщась от боли.

— И с печатями? — уточнил Халид Асаад.

— Естественно! — ответил археолог, хотя ничего естественного в этом не было. — Да еще с какими-то тварями на охране.

— Западноафриканские крокодилы Мавритании приспособились к пустынному климату Сахары и в сухой сезон живут в пещерах, но ничего подобного я про Сирийскую пустыню не слышал, — пожал плечами Казимеж Михайловский.

— Слышал — не слышал! — возмутился Асаад. — Его надо везти в госпиталь! Вы что, не видите, это зубы крокодила!

— Притом уже слепого, — усмехнулась Саломея, глядя в лезвие ножа, как в зеркало, чем привела в ужас обоих стариков. — А в госпиталь, конечно, надо, — добавила она.

— Да не поеду я в госпиталь! — воскликнул Врлич, который вколол себе изрядную долю обезболивающего.

— Тебя тут никто не спрашивает! — сверкнул глазами Казимеж. — Я отвечаю за тебя и не хочу, чтобы…

— А вы не хотите, профессор, чтобы сегодня же здесь столпилась вся Сирия и пара сотен специалистов со всего мира? — осадил поляка Стип и продолжил развивать тему: — Съедутся, привлекут телевидение, начнут кудахтать о великом открытии. Их великом открытии, а не нашем с вами! Придут, так сказать, на все готовенькое…

— А как же война? — недоуменно спросила Саломея.

— Ой, ты не знаешь этих сумасшедших ученых! Кому война, а кому мать родна, как говорят русские. Какая может быть война, когда в воздухе висит сенсация мирового уровня!

Это, конечно, был очень весомый аргумент в пользу хорвата, и все члены экспедиции покорно замолчали.

— И все же, откуда здесь взялись крокодилы? — перевел разговор на другую тему Стип.

— В Сирии, как в Африке, есть понятие «вади». Это арабское название сухих русел рек, заполняемых во время сильных ливней, — пояснил Халид Асаад. — В Сахаре уровень воды в таких местах иногда поддерживается за счет подземных вод, поступающих на поверхность земли. В месте Аршей и месте Такант в Мавритании живут крокодилы.

— Почтенный Халид, вам известно хоть об одной находке костей крокодила в отчетах археологических экспедиций Пальмиры? — возразил ему Михайловский.

Халид Асаад неопределенно развел руками:

— Эти воды могли служить для жертвоприношений богу воды Эа. Божество жило под землей, где, согласно древним шумерским текстам, находилась область подземных вод — «апсу»…

— Да о чем вы спорите? — воскликнула Саломея. — Вам мало живых свидетелей, профессор? Или вы только своим бумажкам верите?

— Ах, да-да, — спохватился старик, — о чем это я?

— Главное, что мы все-таки нашли эту дверь! — радостно заявил Стип.

— Но эта дверь наверняка опять с ловушкой, — задумчиво сказала девушка. — А за ней следующая.

— Да нет же! Нет! Это последняя дверь, я чувствую! — Стип даже вскочил от возбуждения, не обращая внимания на боль в раненой ноге. — Тайник именно здесь!

Немного прихрамывая, археолог принялся расхаживать вокруг искусственного восьмиугольного фонтана.

— А что вы скажете под запись, профессор? — обратилась секретарь собрания к члену Польской академии наук.

— Я? — риторически переспросил Михайловский и запыхтел трубкой. — Я скажу следующее: как руководитель экспедиции я приказываю проем наглухо закрыть, свет убрать. Пригласить смену охраны. Всем участникам экспедиции… отдыхать. И покинуть свои рабочие места.

— А как же дверь? — разочарованно спросил Врлич.

Казимеж Михайловский встал, чтобы не разговаривать с молодым археологом, глядя на него снизу вверх.

— Я хочу быть понятым однозначно и до конца. — Научрук экспедиции тоже принялся расхаживать по кабинету, засунув руки в карманы. — Как ученый, я проявил самую непростительную слабость — нетерпение. Мог погибнуть человек. Больше этого не повторится. Даю слово. Отныне никаких неврозов и никакой спешки! Только ясный археологический план.

— Профессор, — бесцеремонно перебила ход мыслей Михайловского Соломина, — когда мы были в пещере, я заметила несколько ходов там, внизу. Они ведут вглубь.

— Скорее всего, породы обваливаются. Такое бывает, — предположил Стип.

— А может, не породы? Может быть, это сеть подземных ходов, которые ведут куда-то наружу, в неизвестное нам место? — выдвинула гипотезу Саломея.

— Все равно! Тщательная техническая подготовка! Нам необходима дополнительная техника, — решительно сказал поляк. — У меня просьба к вам, господин Асаад…

— Видимо, речь пойдет о надежном альпинистском снаряжении, пан профессор? — попытался угадать Халид.

— Да! — кивнул головой Казимеж. — И еще о портативном газоанализаторе.

— Газоанализатор? — переспросила Соломина. Она записывала за Михайловским, и ей показалось, что она ослышалась. — При чем здесь это?

— Пока ни при чем, — ответил Михайловский, — но не исключена возможность, что газоанализатор понадобится.

4

Если вам кажется, что девушка не умеет хитрить, то она хитрит в три раза больше. Когда мужчина уснул, Саломея еще несколько часов прогоняла протоэламские знаки с девяти печатей через программу дешифровки, скачанную в лаборатории Мартина Скейена. Это был трудный для понимания язык, в котором субъектами были действия: не «птица летит», а «полет птичится», не «мы идем», а «ходьба приняла форму нас двоих». Перевод иероглифов с девяти печатей получался примерно таким:

1. Мы, названные пророками, посланы сюда, чтобы указать вам путь.

2. Пусть погибнут жестокосердные, погибнут от дел рук своих, но только чистые духом, которые дойдут до этого порога, наследуют то, что мы оставляем.

3. Мы посланы, чтобы сообщить вам: в великих муках рождено живое на земле, великие беды ждут вас в будущем. Каждый день. Каждое мгновение.

4. Чем дальше вы пойдете во времени и в познании, тем быстрее приблизите свою гибель.

5. Есть только одна надежда для человека, одна сила, способная его спасти.

6. Главный наш дар — оружие против Зла, оно перед вами, за этой дверью.

7. Оружие дано вам Богом, создавшим землю, но вы забыли о Нем. Вернитесь к Нему.

8. Да будет Бог один для всех племен. Станете понимать друг друга и спасетесь.

9. Пусть звучит цевница…

Компьютерная программа перевела название инструмента на английский язык украинским, в общем-то, словом, означающим многоствольную флейту, состоящую из нескольких трубочек разной длины. Нижние концы трубок закрыты, верхние открыты. Звук образуется путем направления струи воздуха на край трубки. Каждая трубка издает один основной тон. Но программа не написала «сиринга» или «флейта Пана», у которых семь трубочек. Лишь цевница, как человеческая кисть, состоит из пяти пальцев, и каждый палец-трубочка имеет свое название: самая длинная — гудень, покороче — подгудка, средняя — четвертака, мизютка.

Саломея достала бронзовый тубус и открыла его поворачивающим движением, как дети вскрывают желтую пластиковую капсулу «Киндерсюрприза». Внутри покоились пять костяных трубочек, сложенных в человеческую кисть, — десница Иоанна. Теперь до Саломеи дошло, почему хранителем десницы могла быть только женщина, — ведь на этом инструменте играют лишь женщины.

Письмена на поверхности тубуса содержали только название города и храма, а все остальное было знаками древних нот. Саломее не терпелось сыграть, но она опасалась разбудить Стипа Врлича.

Ее первое знакомство с цевницей как с музыкальным инструментом и музыкой с древнего тубуса состоялось под звездами Пальмиры. Саломею потрясло, насколько глубоким оказался этот инструмент при всей своей простоте и внешней примитивности, и настолько же сложна оказалась техника игры на нем.

Кисть из костяных трубочек имела строй си-бемоль, то есть самый длинный полый палец был ля-диез. Пальцы-трубочки нужно было расположить в ладони от самого длинного к самому короткому, выстраивая их ровно в одну линию. Дуть следовало аккуратно на срез, как в бутылочку. Саломея долго училась подавать воздух. У нее начало получаться, когда она стала это делать от диафрагмы — вышел ровный постоянный поток воздуха.

А еще древние ноты требовали от Саломеи квикания. Это именно тот высокий звук, из-за которого пятипалая цевница была строго женским инструментом. Квикать — это значит добавлять подголосок собственным голосом на одной из трубочек, чаще всего на пятой или на третьей. То есть в тон этой трубочке надо петь «в голову» всего лишь один звук, похожий на «кви-и-и-и» или «ви-и-и-и», — очень кричащий, высокий звук, доступный лишь женским связкам. Так получалась музыка, которая по-русски называется «свистопляска».

Дайте дорогу безумным. Весна их время. Пусть пройдут, втопчут в землю зимние окурки, отпоют поминальные песни, возрадуются, в кровь разобьют лбы друг о друга. И остановятся на краю стены, за которой нет ничего. Тогда придется поворачивать назад, в город. Но многие упадут вниз. Вот такая весенняя свистопляска.

5

Виктор лежал под одеялом на глянцевой больничной койке — голый и счастливый.

Он в очередной раз поставил на свою потрясающую интуицию, и она его не подвела.

Как же ему удалось обвести компанию ученых спецслужбы Скейена вокруг пальца? Все просто. Для него это было просто.

В голове человека роятся десятки, сотни, а может быть, тысячи мыслей, которые могут возникать одновременно. Никто доподлинно не знает их физических характеристик — скорости, объема. Но есть такая характеристика, как приоритет. Когда человек задумывается над чем-то конкретно, он выделяет для себя главное — это главное звучит в его мозгу. Он незаметно для себя проговаривает то, о чем думает. Вот и вы, читая эти строки, мысленно проговариваете их про себя? Не правда ли?

Вы увлечены тем, что происходит в вашем мозгу в данный момент. Остальные мысли уходят на второй план, лишь изредка выскакивая и вплетаясь в сюжет книги, которая перед вами.

Но есть области человеческой деятельности, когда человеку нужно использовать свой мозг гораздо шире и эффективнее. Нужно просто избавиться от этого проговаривания — научиться мыслить, не отдавая приказов внутреннему речевому аппарату.

Так, например, учатся скорочтению, когда нужно фиксировать глазами большой объем информации и запоминать ее. Попробуйте про себя петь знакомую вам детскую песенку и одновременно читать книгу. При этом вы должны не сбиваться в песне и постараться понять, что вы читаете, и даже запомнить. Сложно? Но можно. А попрактиковавшись, уже через несколько дней вы будете довольно сносно выполнять это упражнение. Скажем больше, наш мозг может работать параллельно в двух, а то и в трех плоскостях — одновременно напевая, считая до пятидесяти и отстукивая незнакомый ритм, да еще при этом усваивая какую-нибудь информацию.

Виктор Лавров как бывший разведчик владел этими навыками, хотя за тридцать лет порядком подзабыл. Но в случае с этим чудом техники, просто фантастическим аппаратом, читающим мысли человека, он вывел простейшую логическую цепь: аппарат считывает четко оформленную мысль, все остальные для него — помехи ниже уровня приоритетной мысли. Эта главная мысль и является источником информации для тех, кто следит за подопытным объектом. Значит, главной мыслью должна быть какая-нибудь абракадабра, которую расшифровать не получится, а побочную мысль исследователи просто не поймают, поскольку ее сигнал гораздо слабее.

Лавров усердно валял дурака, макая свою пижаму в воду и оборачивая ею голову, затем то и дело прячась под одеялом, сбивая Мэттью и Билла с толку. Они никак не могли понять, что причина помех на осциллографе — не мокрая тряпка и не одеяло, а усиленная работа мозга Виктора Лаврова, который в это время одновременно пел песню и считал до пятидесяти. При этом не забывая думать о том, как вести себя дальше. А думал он, конечно, о побеге. Двое хилых «физиков» и женщина-охранник для него особой проблемой не являлись. Он мог бы их нейтрализовать так же легко, как выключатель у себя в гостиной, но… Что находится за дверью? Сколько еще охраны? Где расположена эта чудо-тюрьма, оборудованная по последнему слову науки? Где окна? И что за этими окнами? На все эти вопросы ему нужно было найти ответы.

А пока он тянул время, и сегодняшняя игра с учеными стала его первой маленькой победой.

Входная дверь открылась, в комнату вошел невысокий мужчина в белом халате с подернутыми сединой висками и в белой накрахмаленной шапочке. Это был руководитель группы исследователей О’Салливан.

— Ой, доктор! Тут такое было! — всплеснул руками Лавров, изображая простака.

— Одевайтесь! — строго сказал спец, бросив ему свежую пижаму. — Не очень приятно разговаривать с голым мужчиной.

— Вы не волнуйтесь! Я не нападаю, когда сыт, — продолжал дурачиться Виктор, одеваясь.

— Не паясничайте. Сядьте! Сегодня поступили данные о вас, — заговорил на чистом русском языке человек с седыми висками. — Мы знаем, что вы — украинский журналист Виктор Лавров. Вы проходили службу в спецназе КГБ СССР в конце восьмидесятых годов прошлого века. Затем учились в Киевском университете, имеете опыт работы следователем. У вас богатая биография, Виктор Петрович. Отпираться бесполезно.

Виктор смотрел на собеседника, как на старый шкаф. На его лице не было ни малейшего понятия о языке, на котором говорил разведчик Скейена. В наушнике у О’Салливана послышался удивленный голос ассистента, сидящего у компьютера.

— Он вас не понимает, мистер.

Это за стенкой Билл смотрел на свои приборы и комментировал:

— Есть любопытство, попытка понять, что вы говорите, найти знакомые слова. Но… он не понимает русского языка.

— Что за черт? — вслух сказал человек с седыми висками.

— У вас какие-то трудности, мистер? — участливо спросил Виктор на английском.

— Извините, я вас должен временно оставить, — ответил О’Салливан и быстро вышел из комнаты.

— Что это такое? — кричал он на своих ассистентов. — Откуда эти данные?

О’Салливан еще раз наскоро просмотрел папку с документами. Досье на Лаврова было составлено качественно.

— Может быть… это не он? — спросил Билли.

— Вы хотите сказать, что наша агентурная сеть в Восточной Европе ест свой хлеб даром? — вновь начал заводиться начальник.

— Нет-нет, — робко оправдывался человек у компьютера, — но вы же видите, что приборы… Похоже, система Алехандро Буза дала сбой. Датчики не могут определить национальную принадлежность объекта исследования.

— Выбросьте знаете куда эти приборы, мать вашу! — вскрикнул О’Салливан, затем быстро взял себя в руки и вернулся к Виктору.

— В общем, так, дорогой наш гость, — заявил с порога О’Салливан, — или вы рассказываете о себе всю правду, или…

— Ой, подождите! — Виктор вскрикнул и закрыл лицо ладонями.

Его руки дрожали.

«А-а-а… Ты все-таки чего-то боишься, — мелькнуло у агента. — Чего?»

— Сыворотка правды? — сквозь руки спросил Виктор. После паузы, убрав ладони от лица, без тени страха продолжил по-русски: — Вы знаете, доктор! Когда моя бабушка делала творог, столько сыворотки оставалось, что мне не страшно. Привык.

Безупречный русский язык из уст Виктора подействовал на человека в халате как ушат холодной воды. Он на мгновение замер и закрыл глаза, а потом продолжил в тон Виктору:

— Вы зря смеетесь. Могу вас уверить, наш химический состав расколет любой камень.

— Могу вас огорчить, доктор. Я не камень. Я плазма, — тихо произнес Виктор, давая понять, что так просто не сдастся.

* * *

По холодному полу тоннеля, откуда-то такому знакомому, было неудобно идти. Пугающе тихие шаги босых ног наводили на размышления о вечном холоде и мраке. Не слышно было капанья воды в сырой пещере, шороха крыльев летучих мышей или даже треска скалистых пород — полный вакуум. Виктор явственно ощутил, что уже был здесь и, может, не один раз. Вот только когда? Он стал перебирать горные системы, где бывал: Карпаты, Крым, Альпы, Кордильеры, Чьяпас… Можно было запутаться и заблудиться в самих названиях, не то что в воспоминаниях. Что-то вело его вперед, будто тянуло непреодолимой силой. А он особенно и не сопротивлялся. Перед ним вдруг зажегся тусклым светом вход в какую-то галерею. Точно. Ошибки быть не могло. Это Непал. Монастырь Белой Летающей Тигрицы, где несколько лет назад буддийский настоятель Лопен Вангчук посвящал его для входа в пещеру Ринпоче.

Но как Лавров здесь оказался? Он даже не задавал себе этих глупых вопросов. Все воспринималось как само собой разумеющееся.

В центре залы среди флажков и деревянных статуй, изображающих пришествие Будды, у каменного алтаря с вечным огнем, принесенным сюда пророком Исой две тысячи лет назад, стоял премудрый Лопен в оранжевой мантии.

— Учитель? — удивленно выдавил из себя Виктор.

Ответа не последовало. В этих краях молчание — порой лучшее утверждение и действует сильнее самого эмоционального «да».

— Но мне сказали, что ты умер, — все с тем же изумлением то ли спросил, то ли подумал Лавров.

— А ты? — спросил Лопен и посмотрел на него узкими живыми глазами.

— Я-а? — протянул Виктор, не зная, что ответить.

Буддийский монах посмотрел теперь куда-то вниз

— Кто эти люди? И чего они хотят от тебя? — гулким эхом отдалось в мозгу у Виктора.

Виктор посмотрел на пол пещеры вслед за Лопеном. О, что же это? Внизу он увидел операционный зал, трех мужчин в белых халатах и… себя, лежащего на столе с безвольно раскинутыми руками.

— Они готовят тебя к очередному посвящению? — спросил Лопен.

— Скорее наоборот, — ответил Лавров, не отрывая глаз от картины внизу, — хотят забрать у меня то, что даровал мне ты. Истину…

— Вздор! Этого не может быть, — твердо ответил прорицатель. — Невозможно забрать то, что дал Будда.

— Отец, что мне делать? Помоги мне! — Виктор перевел взгляд на наставника.

— Чтобы сохранить истину, забери правду своего врага, — спокойно ответил Лопен. — Просочись в него, напейся им, стань им…

Монах поднял руки ладонями к небу, вечный огонь на алтаре вспыхнул и из синего стал ярко-оранжевым.

— Но как?

— Иди и действуй, — был ответ.

О’Салливан, Мэттью и Билли суетились вокруг обездвиженного тела Виктора в замешательстве. Уже десять минут назад они ввели в его вену эксклюзивный химический препарат, но никаких результатов не последовало.

Где-то за стеклом за их действиями внимательно следил Мартин Скейен.

— Рефлексов нет, — отрапортовал Мэттью, проведя стальной указкой по груди Виктора.

— Тоны упали до трех ударов в минуту, — констатировал Билл, следящий за аппаратурой.

— Похоже, мы его теряем, — взволнованно объявил О’Салливан.

— Не более, чем он вас, — откликнулся Мартин, который вышел из своего укрытия и подошел к исследователям. — Это самадхи.

— Самадхи? — поежился О’Салливан.

Речь шла об особом состоянии медитации, которое никто до сих пор не изучил. Его стадии знали лишь избранные. Многие ученые полностью исключают умение человека входить в это состояние, но вот оно — прямо перед глазами О’Салливана, и он ничего не мог с этим сделать.

— Да, самадхи — транс индийских йогов или буддийских монахов, — кивнул Мартин и с досадой произнес: — Надо же, разрабатывая вакцину, я совсем не подумал об этом состоянии.

— Так что, теперь ваша вакцина не подействует? — удрученно спросил Билл.

— Не знаю, — пожал плечами Скейен, — опыта не было…

Все вопросы внезапно разрешил сам Лавров, который вдохнул полные легкие воздуха и… заговорил на чистейшем немецком языке:

— Мамочка! Принеси мне печенье и мармелад!

В его низком мужском голосе слышались детские нотки, будто он вернулся лет на сорок назад.

— У Ганса слишком длинный язык! Он меня постоянно дразнит.

— Что это? — удивился Мэттью, глядя на Виктора, вещающего во сне.

— Подождите, не мешайте, — оборвал ассистента Скейен, взяв его за руку. — Дайте ребенку высказаться.

И тут же вступил в диалог со спящим Виктором на немецком языке:

— Скажи Гансу, что придет папа и оборвет ему уши! — ласково произнес Мартин.

— Папа не придет. Он всегда занят, — обиженно насупившись, сказал «мальчик».

— Как тебя зовут, юнге? — вкрадчиво спросил Мартин.

— Себастьян… Себастьян Реннер, — ответил подопытный.

Люди в белых халатах с восторгом смотрели на своего шефа. Ужасная вакцина Мартина Скейена начала свое действие. Торжествующий химик-миллиардер бесшумно показал пальцами: «Записывайте». В ответ Билл показал ему включенный диктофон.

— Отлично. — Мартин одобрительно кивнул и продолжил допрос на немецком языке: — А где ты живешь?

— Земля Райнгальд-Пфальц, с отцом на ферме…

— Он что же, немец? — не выдержав, спросил Мэттью.

Мартин приставил указательный палец к губам: «Молчи!»

Подопытный затих, не отвечая ни на какие вопросы.

— Тоны опять падают, — объявил Билл.

— Он опять уходит, — догадался О’Салливан. — Состояние волнообразное.

— Видимо, — согласился Скейен.

Тот, кого уже второй день считали Лавровым, опять набрал воздуха в легкие, и его речь превратилась в цитирование.

Отрывистый лающий звук нацистского оратора удивил и возбудил любопытство присутствующих. Теперь Себастьян Реннер ничего не слышал, только говорил. Связно, предельно четко и громко.

— Что это? — растерянно спросил Билл.

— Это? — улыбнулся Мартин. — Это «Майн кампф», мой друг. Самое что ни на есть точное цитирование творений Адольфа Гитлера. Мальчик читает его, словно молитву…

Вторая цитата из уст мужчины звучала не менее фанатично и дерзко.

— А это… доктор Йозеф Геббельс, кто не знает, — расшифровал своим подчиненным Скейен.

— Если международному финансовому еврейству в Европе и вне ее снова удастся втравить народы в еще одну мировую войну, следствием будет не большевизация и победа еврейства, а уничтожение еврейской расы в Европе, — продолжал неадекватный Лавров. Или не Лавров, а то, во что он превратился этим вечером.

— Во-о-от. Я же говорил. Это из записок Пауля Йозефа Геббельса, — с какой-то внутренней теплотой объявил Мартин.

— У него артикуляция губ настоящего немца, — заметил О’Салливан.

— А вы что, до сих пор не поняли, что он немец? — опять улыбнулся Скейен. — Он — двойной агент, причем глубоко законспирированный и с явным нацистским воспитанием. Держу пари, что его немецкие документы уничтожены. Его просто не существует. Но это то, что нам нужно.

Скейен, норвежский миллиардер, секретный химик и технократ, восхищался сам собой. Все-таки его труды не пропали даром. Его вакцина работала во всех случаях, даже если возникали непредсказуемые осложнения. И только что он приобрел не подопытного кролика, не агента, а даже союзника.

Мартин тихо и ласково поглаживал спящего Виктора по руке:

— Спокойно, юнге. Спокойно…

* * *

— Вы мне понравились, мистер Лавров. Или, может быть, герр Лавров, судя по тому, что мы услышали от вас. Ну, если вам угодно, не раскрывайтесь до конца — это сути не меняет.

Виктор и Мартин Скейен сидели в широченных мягких креслах и смотрели в окна роскошного пентхауса где-то посередине небоскреба Бурдж-Халифа. Но даже отсюда один из крупнейших городов ОАЭ был виден как на ладони.

— Люблю высоту, — ответил Виктор. — В ней есть что-то волнующее и дающее надежду жить и бороться. Вы позволите?

Лавров указал на небольшой столик, где стоял графин с дорогим вином.

— О-о-о! Для вас, мой друг, все что угодно, — засмеялся Мартин. — Тем более что мы уже все знаем о вас. На кого вы работаете?

Миллиардер ожидал, что этот вопрос заставит расслабленного Виктора вздрогнуть и пролить вино, которым он наполнял фужер, но ошибся.

— В смысле? — Виктор, делая глоток из фужера, сделал вид, что не понял.

— Вы же… Себастьян Реннер? — вдруг заговорил на немецком Скейен. — Вы из «Штази»?

Мартин, конечно, знал, что часть архивов восточногерманской разведки была уничтожена сразу после падения Берлинской стены, и, попадая пальцем в небо, задел собеседника за живое.

— Чего вы хотите от меня? — строго спросил по-немецки Виктор, играя желваками.

«Кажется, в цель…» — ухмыльнулся про себя Мартин.

— Я предлагаю вам работать со мной. И не спешите отказываться сразу. Подумайте, — взглянув на Виктора в упор, сказал миллиардер. — Ваши идеи близки мне по духу и наиболее точно отражают сущность современного мира. Когда-то «Майн кампф» была моей настольной книгой. А вы, я вижу, преуспели в этом даже больше.

— Так это вы охотились за подголовным камнем? А Густав отдал его мне, — перевел разговор на другую тему Виктор.

— Помилуйте, зачем мне это? То были игрушки Густава Стурена, которые меня никогда не интересовали. Что значит ваш подголовный камень Иешуа? Безделушка. Разве может энергетическая субстанция из космоса помешать настоящей науке?

— Наука бессильна перед космосом, и вы этого не можете не знать, мистер Скейен.

— Смотря какая наука. — Уголки его губ опустились вниз в неком пренебрежении. — Что вы называете наукой? Жалкие изыскания этого старого еврея Эйнштейна?

— Вы называете жалкими изысканиями теорию относительности?

— Он не знал и тысячной доли того, что происходит благодаря этой теории, и не имел права называть ее своей.

— Хорошо. А как же Менделеев?

— Таблица периодических элементов? Неужели вы думаете, что может быть правдой то, что человек увидел во сне? — засмеялся Мартин.

— Но этой неправдой пользуется весь научный мир, — возмутился Лавров.

— Не смешите меня, мистер Лавров. Наша наука настолько слаба, что не в состоянии просчитать самого элементарного. Ну, хотя бы природу шаровых молний, даже дождь, снег, ветер…

— А вы что же, можете? — насмешливо спросил Лавров.

— Я над этим работаю, и есть определенные успехи.

— Благодаря вашей химии?

— И ей в том числе.

— Вы что же, похитили записи Николы Теслы, когда он умер у себя в гостиничном номере? — продолжал насмехаться Лавров. — Знаете секрет вечной молодости?

— Тесла совершил грубейшую ошибку. Записывал свои открытия…

— А как лучше их хранить?

— Вот здесь, — постучал указательным пальцем по лбу Скейен.

Виктор смотрел на этого химика, совершенно спятившего, как ему показалось вначале. Но нет, он не был сумасшедшим. Он знал, о чем говорил, и то, что он находился на несколько ступеней выше, чем официальная наука, пугало.

— Итак, мой дорогой друг. Объясню суть. Мне нужно проникнуть к тайнику девяти пророков, чтобы попасть в пещеру. Я эту сучку Саломею так и не поймал…

— А я чем могу помочь?

— Она вам доверяет. А открыть эту дверь может только женщина. Мне необходимо это оружие, Виктор. Оружие предыдущей цивилизации.

— Вы верите в эти сказки? — пытался усмехнуться Лавров.

— А вы верите в сказки, которые вам рассказывает ваша плинфа? — парировал миллиардер.

— Ну хорошо. Если вы хотите уничтожить существующий миропорядок, где вы возьмете такое количество солдат? — задал резонный вопрос журналист.

— Всегда ценил умных людей, — довольно засмеялся Мартин. — Не зря я ставлю на вас, герр Реннер. Мои солдаты — большая часть населения Земли.

— И каким образом вы собираетесь их перетянуть на свою сторону?

— Все просто. Я разработал несколько видов лекарств, — от рака, от СПИДа, от гепатита С. Все они созданы на основе моей вакцины.

— Вот как, — хмыкнул Виктор. — Опытный военный врач лечит все болезни зеленкой?

— Не смейтесь, дружище, — не обратил внимания на колкость Лаврова Мартин. — Эти лекарства, конечно, лечат, но в один прекрасный момент все, кто их принимал, станут послушными солдатами и придут под мои знамена, взяв в руки новое-старое оружие.

— Вирус с неограниченным инкубационным периодом, — догадался Виктор.

— Именно! — радостно воскликнул Скейен.

— Недурно, — буркнул Виктор.

— Я привык играть по-крупному, герр Реннер, и знаю, с кем имею дело.

— Называйте меня все-таки Лавровым, а то я привыкну, — засмеялся Виктор.

— Ну хорошо, герр Лавров, скоро это совсем не будет иметь значения. Можете называть себя хоть Навуходоносором. Озвучьте сумму, сделайте свою работу, и мы как минимум останемся друзьями.

— А вдруг я не продаюсь?

Виктор продолжал смотреть на Мартина немигающим свинцовым взглядом, будто хотел прожечь миллиардера насквозь.

— В мире все продается. Нужно только знать цену. Вы сами сказали это сегодня ночью, когда спали. Ну, смелее, герр Лавров. Не бойтесь. Мы же деловые люди.

— Десять миллиардов долларов, — сказал Виктор, будто речь шла не о деньгах, а о картошке.

— Что ж, — улыбнулся Мартин. — Но для начала аванс. Скажем так, миллиардов пять. Вас устроит?

— Вполне, — кивнул Лавров.

— Окей. Сейчас мы полетим с вами…

— Мы никуда не полетим с вами, Мартин, — улыбнулся Виктор. — Вы откроете счета на предъявителя в самых крупных банках мира прямо отсюда и сообщите мне коды, а затем при мне уничтожите этот файл.

— Но это двадцать листов информации — не меньше! — удивился Скейен. — Вы не боитесь?

Виктор постучал пальцем по лбу.

— Не боюсь. Мой компьютер всегда со мной.

6

Сирийские солдаты, охранявшие раскопки и музейный комплекс в целом, были довольны своим местом службы. В других местах — в Маалюле, Эль-Кутейфе, Алеппо — шли ожесточенные бои с вооруженными формированиями нового Исламского государства. С тех пор, как изобрели колесо, мир куда-то катится. Но в тихом Тадморе царила тишина — ни боев, ни даже одиночных выстрелов.

Неподалеку от входа в храм Белла стояли два вооруженных солдата.

— Как думаешь, за неделю закончат? — спросил один караульный у другого, имея в виду археологов.

— Конечно! Видишь, как они спешат?

— Да, вижу, но не от них зависит… Я слышал, они ждут какой-то прибор.

— А ты что, на похороны опаздываешь? — возмутился его собеседник. — Плохо, что ли, на одном месте? Жратва, жалованье идет, я бы все лето здесь прожил.

Какое-то время они курили молча, пока не спалили сигареты до фильтра.

— Ладно, пока! — Первый ловким щелчком пальца отправил непотушенный окурок куда-то в темноту. — Смотри не спи, сегодня офицер ходит, посты проверяет.

— Понятно. Я хорошо днем выспался, — заверил его второй солдат и тоже поднялся на ноги. — Будь здоров.

И закинул за спину АК-47.

Знали бы эти люди с ценностями, далекими от археологии, что ради науки им придется отдать свои жизни…

* * *

Профессор Михайловский делал свою обязательную утреннюю гимнастику на свежем воздухе, когда к нему прибежал посыльный роты охраны.

— Пан профессор, извините, случилось несчастье. — При этих словах солдат зачем-то козырнул. — Быстрее!

Казимеж подхватил свой пиджак и скорым шагом устремился за сирийским солдатом. Раньше Пальмира стояла на перекрестке больших дорог, галдела, бряцала, скрежетала и маялась. Однако за прошедшие века торговые пути снесло куда-то за параллели и меридианы. Раскопанный город зазвучал по-другому: будто в маленьких церквушках сотни маленьких батюшек звонили в серебряные колокольчики — то пели весеннюю песню пустынные жаворонки.

Но сейчас было не до жаворонков.

Неподалеку от храма Белла лежало тело, прикрытое белой простыней с огромным пятном крови на груди. Посыльный откинул с мертвого лица ткань. Михайловский увидел караульного, который еще вечером собирался прослужить здесь всю весну и лето.

— Ударили умело, — пояснил посыльный, — всего один раз.

— А что там? Что там? — Поляк показал на пролом в дверном проеме, который по его приказу только вчера замуровали.

— Идемте, там тоже есть на что посмотреть! — пригласил его военный сириец.

У пролома лежал труп солдата с перекошенным ртом.

— Судя по состоянию лица и цвету ротовой полости, — объяснил подошедший офицер, — в воду он упал уже мертвым.

— Вы криминалист? — удивился профессор.

— До войны был следователем, — сказал офицер.

Профессор Михайловский посветил на дверной проем в противоположной стене пещеры. Кладка была повреждена.

— Назад! Газы! — скомандовал многоопытный поляк и вытолкал прочь военных и своих коллег, которые подошли вместе с офицером.

Когда археологи отошли подальше от храма Белла, Стип Врлич, появившийся здесь вместе со Светланой почти случайно, спросил:

— Что произошло, профессор?

— А-а-а, ты? — вздохнул профессор. — Хорошо, что ты здесь. Очередная ловушка — отравляющий газ. Состава его мы не знаем, что-то из стойких соединений. Грабитель убил солдата, затем пробил дыру в двери, а второй солдат, который хотел воспрепятствовать проникновению внутрь, задохнулся.

— А грабитель?

— Как воду канул. — Профессор пожал плечами.

— А военные, а вы? — продолжал спрашивать хорват.

— Видимо, газ потерял убойную силу за тысячи лет, — предположила Светлана. — Иначе мы все давно были бы там, где этот бедный солдат.

У пана Михайловского вдруг ослабели ноги, и он сел на корточки, опершись спиной об античную колонну.

— Грабители о ней прознали. О двери. Теперь нет никакого смысла оставлять все как есть и уезжать. Без нас все разграбят.

У начальника полиции Тадмора Акрама Бассо сложилось другое мнение после того, как он лично приехал на место двойного убийства и встретился с археологами.

— Значит, так. Пока мы не обезвредили эту компанию, работать вы здесь больше не сможете.

— Почему? — встревожилась Соломина.

— Потому что здесь действуют очень решительные и опытные люди, — объяснил Акрам Бассо. — Потеряв одного сообщника, они не остановятся. А мы рисковать вами не имеем права!

Профессор Михайловский выслушал все это с мрачным выражением лица. Он опять был в клетчатой куфии с двумя черными обручами и держал в зубах раскуренную трубку.

— Значит, мы должны сидеть без дела, пока вы не обезвредите банду? — резюмировал старый археолог.

— Другого выхода нет, — развел руками начальник полиции и тяжело опустился на камень.

— Это возмутительно! — сказала Соломина. — Прибыли приборы, которых мы ждали…

— Да и как эти люди смогут помешать нам? — спросил Стип Врлич. — При такой-то охране!

— Извините, господа, я считаю этот вопрос исчерпанным. — Начальник полиции обернулся к мэру города Талалу Барази, тот покивал головой. — Я несу ответственность за вашу безопасность перед правительством Сирии и запрещаю продолжение всяких работ, более того, на случай срочной эвакуации мною вызван специальный вертолет.

— Вы сказали, среди бандитов есть местные? — обратился мэр к полицейскому.

— Убежден в этом, — ответил вместо полицейского командир караульной роты Сухель аль-Хасан. — Судите сами: все дороги, даже тропинки к Пальмире мы перекрыли, в ближних деревнях расставлены наши посты. Полеты вертолетов всегда под нашим контролем. И тем не менее… Тем не менее эта группа где-то рядом. Тут все ясно, их прячет кто-то из местных жителей.

— Этого не может быть, — возразил Талал Барази. — Я обошел все деревни, включая свою, там чужих нет, это слово мэра города Тадмор!

— Видимо, придется подчиниться.

Увидев, что к ним приближается Халид Асаад с большой белой коробкой, профессор Михайловский встал и через головы спросил на арабском:

— Почтенный Халид, покажите, что вы привезли!

Не дожидаясь ответа, поляк двинулся навстречу смотрителю археологического комплекса. За ним потянулись Врлич и Соломина.

— Российский газоанализатор «Дукат», — ответил Халид Асаад. — Универсальный, портативный, отлично проявил себя при самых трудных газовых авариях. Вот инструкция по эксплуатации.

— А это перископ? — спросила Соломина, прочтя надпись на белой коробке.

— Да, — подтвердил смотритель, — итальянский, для работы на завалах после землетрясения, позволяет рассматривать полости.

Когда ученые отошли от места совещания на достаточное расстояние, оставшиеся мужчины понимающе переглянулись: мол, сумасшедшие люди…

— Сынок, я могу дать тебе один совет, — обратился одетый, как бедуин, Талал Барази к начальнику полиции Акраму Бассо, когда ушли археологи.

— Я вас слушаю, господин мэр.

— Надо бы проверить одно местечко.

— Какое?

— Пещеры отшельников на горе Дар Эль-Байда, которая находится в горном хребте Эль-Абьяд. Тут недалеко. О них действительно никто не знает, кроме местных пастухов.

— Сделаем так, — предложил Акрам Бассо. — Я подниму своих людей завтра, на рассвете, договорились?

— Там этих пещер, щелей всяких — не счесть, — предупредил Талал Барази. — Народу нужно больше.

— Пойдут все, — кивнул начальник полиции, — полицейские и солдаты, кроме ученых. В общем, так, уважаемый Талал Барази, об этом никто не должен знать!

Горный хребет Эль-Абьяд находится прямо над Пальмирой, к северо-востоку от города. Дорога в горный район, где прятались от мира средневековые монахи-отшельники, проходит по узкому ущелью — сухому руслу вади. Проезд к месту, где обнаружили пещеру, о которой говорил Талал Барази, был невозможен, так как русло оказалось перегорожено огромным валуном. Здесь солдаты и полицейские спешились. Дальше пошли пешком. Комплекс пещер находился на отвесном обрыве. Под ним простиралось глубокое ущелье — русло сухой реки, уходящей к району Пальмиры.

К пещере протянулась узкая дорога, выдолбленная человеческими руками в отвесных скалах.

— Пещера расположена по координатам Гаусс-Крюгера X45433 Y 22061 на высоте 1047 метров, — доложил радист на базу.

Ко входу вели ступеньки, тоже высеченные в скале. Вход имел характерный фигурный проем, направленный на юго-восток. Общая площадь пещеры составляла примерно семь на семь метров, всего в ней полицейские обнаружили два этажа. На первом этаже из коридора имелся один вход направо, в комнату. Рядом с входом в стене была вытесана небольшая ниша. Комната имела полукруглый свод. В комнате был еще один проем с большой нишей, где полицейские обнаружили колодец. Из коридора также вел проход налево, во вторую комнату, находящуюся напротив главного входа, но отделенную от коридора стеной.

Из этой комнаты на второй этаж вел прямоугольный колодец длиной в два и шириной в один метр, по которому можно было подняться по выдолбленным в стенах выемкам. Второй этаж состоял из одной небольшой комнаты с пробитым в скале окном. На полу комнаты имелись круглые выемки, наполненные свежими окурками. Где-то здесь находились люди.

Стены этого помещения были испещрены многочисленными петроглифами — знаками неизвестного происхождения. Хотя основная масса петроглифов обнаруживалась на втором этаже, такие же рисунки имелись и на первом этаже у подъема в колодец, ведущий на второй этаж. Рисунки, нанесенные достаточно плотно, иногда накладывались один на другой. Часто попадалась шестиконечная звезда, характерная для цивилизации шумеров. Но малообразованные полицейские об этом не знали и списали ее на происки древних евреев и их царя Соломона.

Рядом с первой находился вход в другую пещеру, очевидно искусственного происхождения. И вот оттуда незваных гостей встретил ожесточенный автоматный огонь.

Полицейские оказались в ловушке, из пещеры с петроглифами они не могли высунуться. Но оставшиеся под горой солдаты, получив по рации доклад, двинулись в обход горы Дар Эль-Байда, рассчитывая зайти в тыл засевшим там боевикам, пока полицейские огнем отвлекали их внимание.

Однако оборонявшиеся хорошо знали систему пещер, пронизывающих гору, и их дозорные заметили солдат сирийской армии, еще когда те заходили во фланг. На горе появился знаменосец с флагом партии арабского социалистического возрождения «Баас». Основал ее в конце 40-х годов прошлого века православный христианин Мишель Афляк. В партии всегда были представлены все религии и конфессии, исповедуемые арабами, — и мусульмане, и христиане.

— Переговоры! Переговоры! — кричал знаменосец.

На переговоры от боевиков пришел длинноволосый, усатый, бородатый и бровастый здоровяк. Поверх формы сирийской армии он носил коричневый кафтан-абай, за многослойным шелковым поясом торчал огромный кинжал с широким загнутым клинком без гарды. У других боевиков не было такого кинжала, зато имелись автоматы Калашникова с деревянными прикладами, украшенными изображениями Девы Марии.

— Хейтам Стайхи, командир ополченцев — христиан партии «Баас», — представился главарь боевиков.

— Сухель аль-Хасан, командир роты охраны, — пожал ему руку сирийский военный.

— Уважаемый аль-Хасан, мы дислоцированы в этих пещерах по распоряжению генерала управления политической безопасности Иссама Захреддина. Он возглавляет нашу операцию, — объяснился Хейтам Стайхи.

— Зачем открыли огонь по полицейским? — хмуро спросил офицер сирийской армии.

— Заметили вооруженных людей в форме городской полиции, которой тут, в горах, совершенно нечего делать, вот и подумали, что это шайтаны из ИГИЛ, — оправдался Хейтам Стайхи.

— А где же сам генерал? — спросил Сухель аль-Хасан, уже смягчившись.

— Не знаю, брат. Он мне не докладывает.

Сухель аль-Хасан понимающе посмотрел на Хейтама Стайхи и достал сигарету.

— Да… все они не докладывают. А ты погибай, солдат…

* * *

Саломея стояла у заветного шурфа. Воспользовавшись тем, что члены экспедиции занялись обычными хлопотами в музее, а охрана воевала в горах, резвая женщина-воин наскоро собралась и, никем не замеченная, прибежала к храму Белла. Спокойно открыв клеть, замок которой взломал неизвестный грабитель этой ночью, Светлана скользнула внутрь.

Раскуроченная газом кладка не могла остановить девушку. Сейчас она привяжет веревку к колонне и начнет спуск в это царство Аида…

— Все-таки ты явилась, — раздался за спиной спокойный голос Халида Асаада. Девушка вздрогнула и обернулась.

— Вы?

Старик молча кивнул. Да, он все знал. Глупо думать, что хранитель Пальмиры не знал о старой легенде. Единственной его ошибкой в жизни было то, что он действительно считал эту легенду сказкой. Но вот, случилось…

— Я все это время следил за тобой, Саломея Шестидесятая. С самого твоего прибытия сюда. Я не враг тебе, но и не друг. Я просто старый больной ученый, который хочет знать, зачем тебе это все.

— Мне нужно исполнить свой долг! — уверенно сказала Саломея.

— Ты осознаешь то, что собираешься сделать, девочка? — спросил Халид. — Ты готова к тому, что тебе предстоит познать? Некоторые тайны должны оставаться тайнами. Это очень тяжелое бремя. Невыносимо тяжелое. Однажды взвалив его на плечи, сбросить его ты не сможешь.

— Я понесу его, — без особой живости, но и без тоски в голосе ответила Саломея.

— Никто со времен французов, копавших тут в начале ХХ века, не возвращался оттуда. Тем замурованным склепом владеют тайные хранители.

— Тайные хранители! Отлично! Пусть встретятся с явным хранителем!

— Этим хранителям неведом сон, они стремительны, как ветер, и все, кто проникает в их владения, погибают.

— И это мне говорит ученый?

— Понимаешь, девочка, есть такие силы, которые не способна постичь и вся наука, какой бы она ни была.

— Я не боюсь, — спокойно ответила Светлана.

— А если ты погибнешь?

— Значит, пусть это будет жертва ради вас, почтенный Халид, — засмеялась девушка, не желая больше ничего объяснять, и решительно направилась к провалу.

— Не смей! — крикнул Халид Асаад, и в его руках блеснул старый револьвер системы «Кольт».

— Стреляй, ученый! — с иронией произнесла Саломея, совершая последние приготовления.

— Я выстрелю! — предупредил Халид.

— Ну… Что же ты медлишь? — Глаза девушки смеялись.

Она повернулась и, надев противогаз, нырнула в черный зев страшной пещеры. Халид Асаад, так и не решившийся выстрелить, стоял, молча роняя слезы.

— Глупая… глупая…

Спустившись вниз уже привычным путем, на другой стороне подземной реки, уже поднявшись по отвесной стене к замурованной двери, она достала бронзовый тубус, а из него — костяную цевницу.

В основе организации древней музыки лежала волновая природа, где волна — это наименьшая частица этой музыки. Протяженность волны равна одному дыханию. Звучание дудки подхватывается голосом. В музыке цевницы зашифрован некий текст. И этот текст передавался какому-то приемнику по ту сторону двери с печатями девяти пророков. Получалось, что этот инструмент обладал речью, со своими гласными и согласными звуками. Возможно, цевница говорила пещере «Сезам, откройся!».

Так или иначе, но дверь, несколько тысячелетий не пускавшая людей, вдруг со скрежетом провалилась вниз — по выбитым в скале желобам. Саломея посветила внутрь. Там клубилась пыль тысячелетий и почти ничего не было видно, кроме искусно сделанного серебряного идола в человеческий рост, с двумя золотыми орлиными головами. Идол правой рукой душил напавшего на него крылатого льва, а левой удерживал морду вставшего на дыбы вепря. Ноги у идола тоже были орлиные, с когтями. За спиной идола красовались два золотых крыла.

Газоанализатор не показывал наличия газов, опасных для здоровья человека, и Саломея сняла противогаз. «Никаких газов здесь не было и не могло быть, — подумала она. — Какое-то порошкообразное вещество испарялось…» Она осмотрела идола в свете налобного фонарика: «Цельносеребряное литье, украшено по отливке золотой чеканкой. Работа не просто неординарная, почти уникальная». Идол напомнил Саломее металлические скульптуры из альманаха «Бактрийско-Маргианский археологический комплекс», который она листала у Стипа Врлича в комнате. Последним народом, который придерживается бактрийско-маргианских верований, являются калаши, проживающие в округе Читрал пакистанской провинции Хайбер-Пахтунхва.

За идолом находился базальтовый саркофаг. Саломея пыталась сдвинуть его крышку, но безуспешно. Девушка достала из рюкзака лэптоп и ручной сканер, полагая, что письмена, выбитые на крышке ящика, помогут понять, как его открыть.

«Здесь записано все, что спасет вас, здесь вы узнаете, как продлить свою жизнь до сотен лет, как уничтожить дурных людей, как достичь бессмертия. Кто прочтет это здесь, пусть встанет и нажмет на покров ковчега с северной стороны. Вглядись, человек, вот она, твоя единственная надежда, твоя главная сила, твоя высшая мудрость, вглядись — и ты поймешь, в чьей воле все твои упования и мечты, кто причина всех твоих бед, несчастий, страданий. Кто вершитель всех твоих взлетов, величия и добра. Вглядись, человек, вот она, вся тайна, смысл и надежда бытия. Здесь вы узнаете тайну жизни людей, тайну звезд, тайну войн и мира на земле, тайну болезни и способы исцеления…»

Саломея решила, что дочитает потом, а для начала надо нажать на крышку ковчега с северной стороны. Она решительно поднялась с колен и вскрикнула от неожиданности — перед ней стоял Виктор Лавров.

— Так, значит, это и есть тайник девяти пророков? — спросил он.

— Ви-и-тя?

— Не делай этого, Саломея, — строго сказал Лавров.

Высокий, крепкий, хоть и немолодой спецназовец устремил на хранительницу длани стальной взгляд.

— Зачем тебе это все? Зачем ты разрушила то, что хранила, — вскрыла тубус?

— Тебе этого не понять, инок, — ответила Саломея. Она находилась у цели, и ее уже было не остановить.

— А как же наша… любовь? — испытывал ее на прочность Виктор. Она на мгновение вздрогнула, но, словно заколдованная, сразу же вернулась в свое прежнее состояние.

— Ваша? Не знаю… Уйди с дороги, святоша! — Рука девушки потянулась к «FN Файв-севен», висящему на боку.

— Для чего тебе это? Мальтийский орден решил взять власть над миром?

— А тебе для чего, Виктор Лавров?

— О, найн, фройляйн! Их хайсе Себастьян Реннер, — сбил с толку девушку своим немецким языком Виктор.

Он понимал, что делает, завязывая разговор. Его рука была готова метнуть нож в женщину-воина. Она стояла не более чем в пяти метрах от него, и лезвие боевого кинжала должно было угодить точно в лоб. Бывший разведчик спецназа не утратил навыков и промахнуться не мог. Но все же кто-то оказался быстрее его.

Грянул выстрел. Сквозь пелену и марево ослепляющего облака Виктор видел, как вздрогнула Саломея, как раскрылись ее удивленные глаза, как искривились от нестерпимой боли губы. Она рухнула навзничь, устало и безнадежно посмотрев вверх. Рот беззвучно приоткрылся раз, другой… Вдруг Саломея шумно втянула в себя воздух, и тут же задрожавшие губы выдохнули:

— Витя!

Веки женщины-воина сомкнулись…

— Жив? — спросил у Лаврова мандей Иссам Захреддин, выходя из темного угла пещеры. Из ствола его пистолета исходил дымок.

Виктор, еще до конца не веря в смерть Саломеи, смотрел сквозь сирийца.

— Эта сучка работала на Мальтийский орден, — пояснил генерал управления политической безопасности, — а нам тут не надо нового нашествия крестоносцев с чудо-оружием.

Лавров стоял, как вкопанный. У его ног лежала та, ради которой еще совсем недавно он был готов свернуть горы и поставить их на место.

Сириец подошел к базальтовому саркофагу и попытался сдвинуть крышку. И так уж получилось, что подошел он с северной стороны. Крышка чуть поддалась.

— Эй! — остановил его Лавров. — Ты что делаешь?

— Ты шутишь, да? — изумился Захреддин. — Мы заберем оружие девяти пророков с собой. И накажем американцев.

— Стоять! — вскрикнул Лавров и бросился к генералу.

Неожиданно сириец развернулся и нанес ему мощнейший хук слева. Лавров пошатнулся, рухнул на живот, наткнувшись грудью на пистолет, выпавший из мертвой руки Саломеи.

— Все ваши принципы, все ваши идеалы так далеки от жизни, а оружие — вот оно. Мы, я и Мартин Скейен, станем новыми богами планеты. Присоединяйся к нам, монах!

— Нет… — покачал головой Лавров, едва сумевший сесть.

— Мне очень жаль, — с горечью произнес Иссам и достал из кобуры пистолет. — Я узнал тебя. Зря я не дорезал тогда в Боснии раненого десантника.

Снизу грянул выстрел. Захреддин хрюкнул от неожиданности, колени его подломились, и он упал ничком.

Виктор тяжело перевел дыхание и встал. Но сириец, казалось, бездыханный, вдруг развернулся на спину, и у него в руке оказался второй «FN Файв-севен» Саломеи. Однако сделать выстрел он не успел. Лавров упал на него всем своим могучим телом и всадил боевой кинжал в грудь по самую рукоятку. Он посмотрел в изумленные глаза Захреддина и без особых эмоций произнес:

— Свои долги я привык отдавать. Ты просчитался, сириец. Партнером Скейена буду я…

И это звучало как издевательство над «великим и ужасным» генералом.

Лавров подошел к ковчегу с северной стороны и дожал черную базальтовую крышку, та поддалась. Изнутри сверкнуло что-то ослепительное и завораживающее. Внутренняя борьба заставила Виктора зажмуриться. Так, с накрепко зажмуренными глазами, он задвинул крышку на место и пробормотал: «Есть вещи, которые не должны быть найдены. Такого шанса продать себя, Витя, ты еще не упускал…»

В его руке сверкнула металлическим блеском боевая оборонительная граната «Ф-1»…

Глава 16. Тадмор

1

«Пещера — это совершенно новый мир для многих людей. Всякий раз, оказываясь в новой пещере, оказываешься в новой вселенной. Новая пещера — это новое открытие! В пещере есть что-то живое, там, внизу! Если вы открыты этому, вы сможете это почувствовать! Те, кто ищет встречи, спускаются в пещеры именно поэтому!» — таков расхожий набор обывательских суждений тех, кто сидит на мягком диване с ласковым котиком в ногах.

Увы, это только громкое эхо твоего телевизора, не более. Спустись со своего …надцатого этажа, почувствуй кожей плотный капрон комбинезона, проведи по щеке ладонью в новой рукавице спелеолога, послушай, как щелкает беседочный карабин, от которого в дальнейшем будет зависеть твоя жизнь. И, может быть, тогда ты поймешь…

Пещера — это не сказка, рассказанная на ночь, не стращающая документалка, которую можно выключить в полночь, когда слипаются глаза. Пещера — это мир для избранных, самоотверженных и в чем-то сумасшедших.

Эта вселенная видит свет, только когда незадачливый исследователь проникнет сюда с прожектором. Он расставит, где сможет, свои убогие светильники и объявит себя первооткрывателем. Назовет этот уголок подземелья именем Великого Себя, этот сталактит обозначит на карте как Пик Величия, а вот тому подземному ручью даст имя в честь своей сильной руки или головы. И вдоволь наплещется в потоке своего тщеславия, отфыркиваясь от ярких фотовспышек и отнекиваясь от надоедливых журналистов в своем воображении. Но вдруг остановится, сраженный реальностью.

Как же он глуп, мал и молод, если думает, что покорил эти глубины.

Погаснет фонарик на каске, догорит на прощание светильник из вонючего жира, пшикнет последняя спичка, показав умирающий крохотный уголек, и все. Гордость великого спелеолога обратится в ощущение ничтожности, бесполезности своего бытия и прокатится лентой всей жизни перед утонувшим в темноте взором.

Обычная всепоглощающая, никому не солгавшая темнота. Смирись, первооткрыватель!

Такие мысли одолевали главного смотрителя античного комплекса Пальмиры Халида Асаада, когда он спускался в подземные склепы-усыпальницы, они же гипогеи, расположенные в Долине Гробниц в русле пересохшей реки Вади аль-Кубур.

О чем еще мог думать восьмидесятилетний ученый с шестидесятилетним стажем искателя приключений?

Да, увы, дорогой читатель! Это реальность. Жак-Ив Кусто не думал о потрясающей красоте айсбергов, когда ждал своего сына Филиппа из его последнего полета…

Так и Халид Асаад ждал Светлану Соломину из черной, как бездна, ямы, лежавшей под усыпальницей девяти пророков… и не дождался.

«Девочка погибла… Наша девочка погибла», — сжималось сердце старика.

Сколько сил было отдано, чтобы спасти ее от голодной смерти. Сколько радости она доставила экспедиции, когда влилась в команду, как ручеек в большую реку, и поплыла, поплыла вместе с ними… Теперь все кончено.

Музей Тадмора собирались эвакуировать в Дамаск, и Халид наклеивал стикеры на лучшие погребальные плиты в гипогее, чтобы рабочие демонтировали их и упаковали в ящики. Он пробыл здесь всю ночь, всю эту тяжелую ночь, стараясь успокоиться, и все равно мысли терзали его. Как он скажет о гибели Светланы своим товарищам? Казимеж ответит, что не нужно было брать девушку в экспедицию. Что переживет Стип, у которого только начались отношения? Он весь сиял от счастья, когда видел ее. Ничего нет страшнее, чем брать на себя роль вестника смерти.

В гробницу водили экскурсии, поэтому многие ценные экспонаты в свое время оставили здесь, на месте. Каждая ячейка богатого захоронения закрывалась каменной плитой с портретным изображением умершего. Если это был глава семьи или иной заслуженный человек, его изображали возлежащим на ложе с чашей вина и в окружении членов семьи.

Гипогеи были древнейшим видом погребальных сооружений в Пальмире. Башни над ними начали строить около I века до нашей эры. Все народы пытались создавать запоминающиеся погребальные памятники, чтобы прославить своих предков. Египтяне строили пирамиды, скифы насыпали огромные курганы. А со II века нашей эры погребальные башни Тадмора возводили уже без подземной части. Это потому, что учение Заратустры распространилось от Элама в Иране до Маргуша в Туркменистане. В Пальмире, следуя зороастризму, тела умерших тоже стали хоронить так, чтобы они не касались чистых стихий — земли, воды и огня.

Их стали хоронить в склепах, высеченных в скалах, или в высоких башнях.

Когда в III веке Тадмор вошел в состав Римской империи и здесь появились первые христиане, башни больше не возводили. Основным видом погребения знати в Пальмире опять стали подземные склепы.

В тот день, когда Халид Асаад, оплакивая погибшую Саломею, корпел в гипогее, который построили во II веке нашей эры братья Наамаи, Малэ и Саеди, в гробнице появился вооруженный военный. Асаад вздрогнул от неожиданности, но потом сквозь солнечный свет рассмотрел, что это Сухель аль-Хасан, командир роты охраны. Вслед за ним сюда вошли двое солдат.

— Что случилось? — насторожился Халид, увидев, что солдаты расхаживают по склепу, внимательно осматривая все вокруг.

— Просим вас выйти с нами наружу, почтенный Халид, — официально попросил Сухель аль-Хасан.

Было заметно, что он взволнован.

У гробницы стоял «Лэнд Крузер», шофер которого рассматривал штабель деревянных ящиков.

— Это что за ящики? Для боеприпасов? — не поздоровавшись, спросил водитель.

— Для экспонатов, — пояснил Халид Асаад, хотя был возмущен невежливостью молодого человека.

В мусульманском мире сначала старший приветствует младшего, а потом тот должен ответить. Таков этикет, о котором военный водитель, видимо, забыл.

— Почтенный Халид, надеюсь, документы соглашения с сирийской армией у вас с собой? — поинтересовался Сухель аль-Хасан.

— Нет, в музее.

— Тогда прошу вас проехать с нами туда, чтобы все оформить, как подобает.

— Да что случилось? — взвился старик.

Главный смотритель, не торопясь, аккуратно запер решетку гробницы, прошел к машине и устроился на заднем сиденье за водителем. Дверцу ему услужливо открыл, а потом захлопнул офицер. Вади аль-Кубур тянется с востока на запад, внедорожник ехал на север, в Тадмор, мимо усыпальниц, где упокоились десятки тысяч жителей Пальмиры.

— Кто у вас дома? — спросил аль-Хасан.

— Никого, — сердито ответил Асаад, досадуя, что военный не говорит ничего конкретного. — Я один живу.

Главный смотритель отпер дверь музея и пропустил военных внутрь перед собой.

— Заходите, садитесь, — сухо сказал он.

Офицеры почувствовали легкую неловкость. Долго пристраивали автоматы АК-47, чтобы не поцарапать мебель или не повредить артефакты.

— Присядем, почтенный Халид, — предложил Сухель аль-Хасан.

Старик сел, робея. Таким командира роты охраны он еще не видел. Сразу вспомнились события последних часов, особенно разговор с Саломеей. «Неужели кто-то еще погиб в этой проклятой пещере?» Словно отвечая на вопрос хранителя древностей, офицер, прокашлявшись, начал свое повествование:

— Дело в том, что сегодня в районе пещеры отшельников на горе Дар Эль-Байда пропал без вести генерал управления политической безопасности Иссам Захреддин. Мы его разыскиваем.

«Вот тебе еще один охотник за ценностями мира. Ну, знать, туда ему и дорога», — подумал Асаад, а вслух спросил, изображая замешательство:

— А какое я имею к этому отношение?

— Почтенный Халид, вы ничего такого не подумайте, — заискивающе произнес офицер. — У нас есть два указания, спущенные свыше. Проверить все окрестности, в том числе и ваш музей.

— Меня будут обыскивать? — Возмущению Халида не было предела. — Меня? Человека, который свою жизнь прожил ради культурного наследия родной Сирии?

— Дорогой наш хранитель истории! — почти умоляюще воскликнул офицер. — Так надо — не противьтесь. Это в целях вашей же безопасности.

Офицер беззлобно смотрел на старого чудака из музея, будто хотел от себя добавить, что он искренне выражает свое уважение и признательность, но ничего не может поделать.

— Ладно… Поверяйте, — смягчился старик. — Только аккуратнее. Здесь есть ценности, которые старше даже нашего народа.

Сухель аль-Хасан встал, сделал легкий поклон старику. То же повторили и военные.

— Выполняйте, — коротко приказал командир роты охраны, и офицеры принялись осматривать кабинет.

— Вам понадобятся ключи от других помещений? — осведомился Халид. — Но уверяю вас, туда никто, кроме меня, проникнуть не может. Куда мог пропасть этот ваш генерал?

— Этот же вопрос задает себе наше начальство, — озадаченно ответил офицер. — Вы сами знаете, что вчера наше подразделение потеряло двух солдат возле ваших раскопок. Начальство связывает пропажу генерала с этой гибелью. Очевидно, он тоже убит или похищен врагами нашего правительства.

— О времена, о страсти какие, — проворчал старик, словно речь шла о репортаже в новостях. — Хотите чаю, Сухель?

— Буду очень признателен, почтенный Халид.

— А какое второе указание вы получили от своего начальства? — поинтересовался старик после четвертой пиалы чая с финиковым конфитюром. — Может, я вам чем-то смогу помочь?

— Конечно, сможете, почтеннейший. Ведь речь идет о вас, — улыбнулся Сухель аль-Хасан. — Сказали беречь вас как зеницу ока.

— У-у-у, друг мой, — засмеялся Асаад. — Я настолько стар, что беречь нужно не меня, а то, что я успел сохранить для народа.

В кабинет вошли два офицера. Козырнув, они доложили, что проверка завершена и ничего подозрительного не обнаружено. Вместе с ним зашел и хамоватый шофер Сухеля. Он прошелся по кабинету и остановил взгляд на портрете очень красивой девушки.

— Дочка? — спросил шофер.

— Внучка, — ответил Асаад, рассердившись. — Больше ничего не спрашивай! Не смей! Вообще, что ваши люди себе позволяют? У меня шестеро сыновей и пять дочерей! Все уехали в Дамаск. Я живу один, ничего не боюсь и…

Вдруг шофер, стоявший у портрета внучки, ринулся к хранителю музея и обхватил его за плечи, закрыв своей широкой спиной. Оконное стекло в кабинете звонко лопнуло и рассыпалось осколками. Пуля снайперской винтовки угодила водителю в спину с левой стороны, он обмяк и сполз по старику вниз.

— Снайпер! Живо на улицу! Перехватить! Найти и уничтожить! — скомандовал Сухель аль-Хасан.

Двое подчиненных выскочили из помещения и что-то закричали солдатам небольшого подразделения, сопровождавшего хранителя и офицеров к музею.

— Почтенный Халид! На пол! — командовал офицер. Но старик и так уже опустился вниз. Голова закрывшего его собой солдата лежала на ладонях старика. Парень умирал.

— Наиль! Наиль! — не выдержал офицер и опустился на колени рядом с преданным бойцом.

— Приказ выполнен, командир, — сухими губами прошептал водитель. — Объект не пострадал.

— Он… — сбивчиво пробормотал Асаад. — Пуля в сердце, мы ничего не сделаем.

— Хорошая внучка у тебя, отец, — улыбнулся развязный и хамоватый, но великодушный солдат и, закрыв глаза, обмяк.

* * *

— Снайпер убит. Кто он — ребята из спецслужб выясняют. — Сосредоточенный офицер охраны медленно прогуливался с хранителем по территории комплекса. — Я думаю, после пережитого вы все-таки укрепились в мысли, что нужно уезжать, и немедленно, почтеннейший Халид?

Только что мимо них пронесли тело водителя Наиля в черном полиэтиленовом мешке.

— Как же так? Такой молодой… сильный… — печально проговорил старик.

— Он солдат. И исполнил свой долг до конца, — спокойно сказал офицер. — Это война, дорогой наш хранитель.

— Но я старик. Мои дни сочтены, а он…

— Он принимал присягу на верность родине. А вы — часть этой родины и не меньшее достояние, чем все эти надгробия и саркофаги.

Офицер запнулся, подумав, а не сказал ли чего-то лишнего. Но старик воспринял эти слова по-другому:

— Спасибо вам, мой друг.

— Так что, поедем с нами, почтеннейший Халид? — вернулся к своем вопросу Сухель.

— Нет, уважаемый Сухель аль-Хасан, я свой пост не оставлю, — тихо откликнулся старик. — Вы же не оставляете свой, несмотря ни на что…

Машины уже собрались в обратный путь, когда Асаад вернулся к себе в кабинет. У стола стояли три автомат АК-47. Старик выскочил на улицу и замахал руками.

— Оружие! Оружие! — кричал Асаад, пытаясь перекрыть звук двигателей.

— Совсем забыл, — спохватился аль-Хасан, выпрыгивая из кабины водителя. — Это вам с паном Михайловским. Война уже разгорелась, много бандитов, мародеров. Пусть у вас будет оружие, а смена приедет, так им передадите.

Халид Асаад дождался, пока машины скроются за поворотом, затем тщательно запер музей и устало поплелся вдоль большой колоннады в одноэтажное строение, где располагалась гостиница для археологов.

2

Колоннада была возведена вдоль декумануса — главной улицы всех городов, построенных по римским лекалам. Но часть декумануса не сохранилась, там теперь проходит асфальтовая дорога, ведущая в современный Тадмор.

Почти все колонны имеют специальные консоли-выступы. В древности на них ставили бронзовые бюсты лучших людей города. Люди покоились в гробницах, а их бюсты давно украли и переплавили на оружие, монеты и прочие надобности.

Общая длина декумануса — около километра. Когда-то на этой главной улице шла торговля, за рядом колонн располагались лавки купцов и мастерские ремесленников, здесь в древности прохаживались тадморцы. Пешеходные зоны имели деревянные перекрытия, как на средневековых арабских рынках, например в Дамаске. Градостроительная культура исламских городов почти всегда повторяет формы Древнего Рима. Поэтому всем, кому интересно узнать, как жили римляне в начале нашей эры, надо съездить в Дамаск, где сохранилась средневековая городская застройка.

— Пан Михайловский! Казимеж! — позвал Асаад, добравшись до лабиринта из ящиков перед гостиницей.

Польский профессор упаковывал артефакты для эвакуации в Дамаск.

— Что случилось, коллега? — невозмутимо спросил поляк, и желание Халида огорошить профессора известием о смерти Светланы застряло в горле.

— А где Стип? — оттягивал цель своего прихода Асаад.

— Нога воспалилась. Ходить не может. Вот, сам таскаю…

— Я могу. Я все могу, — послышался из-за ящиков голос Стипа. — Ночь поспал, и на ногах.

Асаад застыл на месте. Перед ним стояли профессор Михайловский и Стип Врлич. Но язык не поворачивался рассказать…

— Что случилось, почтенный Халид? — спросил Стип, явно что-то подозревая.

— Приезжали военные, — доложил Асаад, — оставили нам оружие, пообещали смену на днях. Роту солдат. Ладно, пойду я…

Асаад, кляня себя за трусость, поплелся прочь. Поляк и хорват недоуменно переглянулись.

— Почтенный Халид, с вами все в порядке? — крикнул вслед Стип.

Асаад остановился и обернулся, наконец решившись:

— Друзья… у нас большое горе… Наша Светлана не вернулась из подземелья.

* * *

В современном Тадморе живут около 50 тысяч человек, а в античном обитали 200 тысяч. Но в древности жилые дома строили из сырцовых кирпичей, поэтому от них почти ничего не осталось. Лишь общественные здания, форумы, театры, колоннады возводили из более долговечных материалов. Поэтому сегодня руины Пальмиры — это ряды колонн, стоящие в чистом поле. Колонны обрамляют главные улицы, а вокруг — пустота, только редкие холмики и камни вокруг напоминают, что когда-то здесь были оживленные кварталы.

Халид Асаад возвращался к прерванной работе в гипогее Трех Братьев и слушал новости по карманному приемнику: «… действия на территории Сирии усилила террористическая группировка “Исламское государство”, противостоящая одновременно боевикам оппозиции и законному правительству Башара Асада. ИГИЛ намеревается создать халифат. Вчера было объявлено о формировании международной антитеррористической коалиции западных стран против ИГИЛ, возглавляемой Соединенными Штатами Америки…»

Он пытался заглушить в себе воспоминания о том, как друзья отреагировали на известие о смерти девушки. Как замкнулся в себе поляк, на удивление стойко перенесший услышанное, хотя далось ему это нелегко. Как дико закричал Стип: «Не верю! Я вам не верю! Где она? Пустите меня! Я спущусь за ней!»

Как они, два слабосильных старика, схватили рыдающего парня за руки, едва сдержав его порыв. Как он упал там же, у ящиков, в бессилии своего горя молотя кулачищами по пыльной, выложенной серым камнем дороге, разбивая руки в кровь. «Я не верю! Не верю! Вы обманываете меня… Я спущусь туда. Пусть даже эта тварь белая откусит мне вторую ногу. Я хочу…»

— Не получится, Стип, — с печалью говорил Халид Асаад. — Повторный взрыв полностью завалил спуск в пещеру.

И это было правдой. Последний шанс остаться в живых у девушки-воина забрал взрыв природного газа.

Хранитель музея, едва переставляя ноги от усталости и горя, подошел ко входу в склеп. Еще до того, как отпереть решетку, он заметил лежащего в гипогее человека.

— Что это, о Аллах?!

Пожилой сириец быстро открыл замок и увидел крепкого мужчину в камуфляже, лежащего лицом вниз.

— Стип? Когда ты успел? — изумленный профессор кинулся к раненому. — Стип!

Но это был не хорват. На каменном полу усыпальницы лежал мужчина средних лет: высокий, светловолосый, весь в крови, будто его терзали дикие звери. Это был Виктор Лавров. Измученный, истерзанный, но все же живой.

Разводы грязи на камуфлированном комбинезоне говорили о том, что человек долго и мучительно полз, выбираясь из чудовищного подземного лабиринта.

Халид осторожно тронул мужчину за плечо и услышал сдавленный стон.

— Алло, пан профессор! — позвонил Халид по мобильному.

— Да, господин смотритель, — отозвался в трубке голос поляка.

— Отбросим этикет, дружище, — не сдержался Асаад. — Я вас очень прошу, возьмите бинты, много… и тачку и прикатите ее к гипогею Трех Братьев. Мне нужна ваша помощь. Это важно, но не говорите никому, ради всех святых, которых знаете!

Пока Казимеж Михайловский добирался до Долины Гробниц, Халид Асаад перевернул раненого на спину. Тот беззвучно разевал рот, глаза его закатывались. Сириец расстегнул его комбинезон, пропитанный кровью.

Раненый опять застонал.

— Тихо-тихо-тихо, — успокаивал его старик, осматривая рваные раны на животе и на руках. — Нельзя тебе кричать, умрешь!

Кровавый след от раненого тянулся в темноту древней гробницы.

* * *

Старики прикатили строительную тачку с раненым в гостиницу для археологов и уложили его на кровать в комнате, где прежде жила Светлана Соломина.

Вдвоем они размотали окровавленные бинты, раздели украинца, обмыли бесчисленные рваные и глубокие раны на теле.

— Кто это его так? — удивлялся поляк.

— Похоже на укусы того же зверя, который погрыз ногу нашему Стипу, — предположил Халид. — Мне невдомек, как этот чужестранец оказался в запертом гипогее. Неужто выполз из гробницы? В любом случае нам нужен врач, а то он не выживет.

— Стипу тоже врач нужен, — согласился Михайловский.

Сириец вышел на улицу, чтобы вызвать по телефону знакомого врача из Тадмора, а Михайловский зашел к хорвату.

— Ну как ты? — участливо поинтересовался Казимеж. — Болит?

— Слава богу, немного полегчало, — слабым голосом ответил Врлич.

Он лежал на спине, вытянув перебинтованную распухшую ногу.

— Кого вы там притащили в комнату Светы?

— Какой-то мужчина. Он тяжело ранен.

— Зачем? Вдруг она вернется? Все ее вещи здесь.

Профессор походил взад-вперед по комнате, поскреб бороду и уже у самой двери буркнул:

— Ты же знаешь, что она не вернется…

— Зря вы положили его в ее комнате, зря! — упрямился Стип.

Вступать в пререкания с больным не входило в планы старого профессора, он покинул комнату Врлича и закрыл за собой дверь.

3

Али ибн Сина отмывал окровавленные руки в маленькой кухоньке гостиницы для археологов. Он был старинным приятелем Халида и его ровесником.

— Как они? — спросил Асаад, подавая белое полотенце, когда врач повернулся к нему с чистыми руками.

— Молодой за неделю поправится, — заверил Али, тщательно вытирая руки, — а вот тот, что постарше, — не знаю. От организма зависит. Дядя и племянник?

— Нет, они даже не из одной страны.

— Похожи, — спокойно констатировал врач.

Он взял из металлического кювета большой серый зуб и показал Халиду:

— С этим что делать будем?

Асаад протянул ладонь:

— Что это?

— Похоже на зуб крокодила, в спине у него торчал.

Смотритель спрятал находку в старинном буфете.

— Уколы не забывай делать, — предупредил его Али, собирая свой саквояж.

— Не волнуйся, — успокоил его Халид. — Почему он бредит?

— Это хорошо. Бредит — значит, выживет. — Али ибн Сина нацепил на левое запястье часы и спустил закатанные рукава рубашки. — Я завтра приду в то же время.

Скрипнула дверь, из комнаты хорвата вышел Михайловский с небольшим подносом, на котором стояла пустая глубокая тарелка с ложкой и лежала серая полотняная салфетка.

— Он поел? — спросил Халид, принимая у него ношу.

— Чуть-чуть, — ответил Казимеж.

— Проводите меня, — предложил врач.

— Подожди, я того, что постарше, запру на замок, — попросил поляк, — а то Стип еще вздумает чего…

— А что? — спросил Асаад.

— Считает, что он убил Светлану, — угрюмо ответил профессор.

4

Халид Асаад аккуратно упаковывал экспонаты и складывал в прочные ящики, похожие на армейские. Древнеримские скульптуры, фрагменты каменных строений с затейливой резьбой, древние предметы быта, монеты времен царицы Зенобии, мумифицированные тела из Долины Гробниц…

В музей, как к себе домой, зашел Михайловский:

— Как дела, господин смотритель?

— Неплохо, пан профессор.

— А я упаковал и описал двадцать ящиков, можете забирать.

Поляк потоптался, достал трубку, раскурил от спички, поискал, куда ее деть, не нашел и сунул в карман.

— Кофе будешь? — спросил Халид, достав турку и включив тены под емкостью с песком.

Поляк одобрительно кивнул головой.

— Эти раненые много времени занимают, — пожаловался Казимеж.

— Как они?

— Стип поправляется, все съел. Скоро выздоровеет.

— А второй?

Вместо ответа профессор сокрушенно покачал головой.

— Температуру измерял? — спросил Асаад, заваривая кофе.

— Смысла нет. Лоб горячий, все бредит, что это он виноват в смерти нашей Светы.

— А ты откуда знаешь? Он что, поляк?

— Да вот не могу понять. — Профессор вдохнул аромат свежего кофе и облизнулся от предвкушения. — Он бредит то на английском без акцента, то на немецком без акцента. А вчера сначала на украинском рассказывал о людоедах из Папуа — Новой Гвинеи, потом псалом «Живый в помощи» на русском читал. И поди пойми, кто он.

— Помочь тебе с ним? — предложил Халид, разливая ароматный кофе по чашкам.

— Сам справлюсь, — отказался Казимеж. — Ты своей работой занимайся.

— Я все-таки схожу с тобой, проведаю больного.

Старики неспешным шагом отправились в гостиницу для археологов. Весенний ветер подвывал в башне ворот сельджукской крепости. Когда-то входом в храм Белла служил восьмиколонный портик, в Средние века из него сделали боевую башню. Еще один угол храмовой ограды сельджуки тоже превратили в боевую башню, даже один зубец остался. Рядом — основание круглой башни, состоящей из одних сполий, «барабанов» круглых пальмирских колонн. Сам храм Белла находится внутри обширного двора с выветренными блоками от основания какого-то более крупного сооружения. В эпоху бронзы здесь устраивали жертвенные трапезы — десятки тельцов и баранов поедали лучшие люди города.

К главному храму, стоящему на возвышении, ведет пологий пандус. По нему выносили статую Ваала — в древности вокруг храма устраивали процессии с главной статуей божества. Такие сейчас можно увидеть в Индии, где тысячи людей во время праздников носят статуи Вишну или Шивы по улицам городов.

Вход расположен не с торца, как в Греции и Риме, а с длинной боковой стороны строения. Крыша храма плоская, как принято на Востоке. Высокие тонкие колонны храма по пропорциям больше похожи на персидские, чем на греческие или римские. Наверху — характерные для месопотамской архитектуры зубцы, как в Ниневии.

Старики, придя в гостиницу, обнаружили у дверей комнаты Виктора лежащего в полубессознательном состоянии на полу хорвата с ножом.

— Ты что это задумал? — вскрикнул Казимеж, поднимая под руки Стипа.

— Я все равно его убью! — простонал Врлич и пнул здоровой ногой в запертую дверь. — Клянусь слезами Богородицы!

Они оттащили раненого на постель.

— Забирайте его отсюда, он убийца Светы! Я отомщу за свою невесту! Вы понимаете это?!

— Убить человека, который без сознания? — мрачно спросил главный смотритель. — Разве это порадует Богородицу? Я так не считаю.

Стип задумался. Чувства, доставляющие радость, например любовь, имеют и противоположную сторону — боль от утраты любви. В этом суть жизни.

— Ну, тогда я его убью, когда он очнется и встанет на ноги!

Когда человек без страха берется за очень трудное и проблемное дело, это не всегда означает, что он смел или хорошо подкован в этом вопросе. А может, он просто ничего не понимает в том, за что так храбро взялся. Асаад забрал нож у Стипа и удалился в комнату Виктора. Тот ни разу не пришел в себя. Над ним возвышалась самодельная капельница. Свежие бинты уже не кровоточили. Доктор исторических наук Михайловский оказался хорошим санитаром.

5

Гранатовые деревья во дворе гостиницы шумели, словно убаюкивая двух пожилых участников археологической экспедиции. Они сидели рядом на крылечке. Профессор по обыкновению дымил трубкой.

— Скоро дождь пойдет, — зевая, указал поляк пальцем в хмурое небо, — в сон клонит.

— Не пойдет, — уверил его сириец, тоже посмотрев на небо и зевнув. — А в сон клонит потому, что пора отдыхать.

— Они скоро придут, — проворчал поляк после паузы.

— Кто?

Михайловский зевнул, затем выпятил губы, как бы разминая их, будто хотел предотвратить последующие попытки зевнуть, и продолжил:

— Террористы или американцы. Смысл терроризма, развязанного госдепом по всему миру, — предельное ограничение анонимности и личной свободы граждан. Знаешь, как эта война называется?

Халид Асаад не ответил.

— Борьба с терроризмом, — продолжил Казимеж Михайловский.

— Да брось, — не согласился сириец. — Они за землю воюют, хотят через нее газопровод из Кувейта в Европу провести, а Башар Асад не соглашается, чтобы не подставить нашего союзника Россию.

— У нас в Польше тоже американские базы, — вздохнул профессор.

— Самые крепкие стены выстроены из печали и уныния, — похлопал его по колену коллега. — Из-за них не видно будущего.

Поляк, уже устав зевать, прикрыл рот рукой и издал характерный звук.

— Заразил, старый черт, — едва сдерживаясь от зевоты, пошутил сириец.

Дверь за их спинами открылась, оттуда выглянул Али ибн Сина:

— Спите? Просыпайтесь! Ваш старший больной очнулся!

Старики поспешили зайти в гостиницу. Куриный суп, который состряпал старый поляк, был еще теплый. Профессор плеснул в глубокую тарелку половину половника.

— Еврейская кухня от польского ученого, — улыбнулся Казимеж и подсел на кровать к раненому. — Давай! Только не говори, что не понимаешь.

Он принялся кормить Лаврова с ложечки, как ребенка.

Виктор и не отказывался. Он с трудом открывал спекшиеся губы и проглатывал понемногу.

— Дзякую… — произнес он с огромным трудом по-польски, подождал, пока Казимеж промокнет ему губы чистым платком, и повторил: — Спасибо вам за все!

— Постарайся много не говорить, — предупредил его по-английски ибн Сина.

— У меня все болит, — пожаловался больной.

— Ничего, сделаю укол, и будет лучше, — пообещал врач.

Из соседней комнаты раздалось:

— Ну что, очнулся упырь?

— Кто это? — простонал Лавров.

— Не обращай внимания, это ненормальный! — ответил Халид и ушел в соседнюю «палату» к Стипу Врличу.

Тот лежал на спине и вслушивался в происходящее за тонкой стенкой. Увидев, что к нему заглянул старый сириец, прорычал:

— Я все равно его убью…

— Слушай меня! В моем хозяйстве никто никого не может убить, если я этого не захочу! — с металлом в голосе приструнил молодого мужчину Асаад. — Но если ты все-таки собираешься сделать это, ты сперва должен убить меня.

— Ну что вы, почтенный Халид, я вас очень уважаю, — сглотнув обиду, ответил Стип.

— Ты слышал, что я тебе сказал? — так же твердо вымолвил главный смотритель.

— Хорошо! — громко произнес Врлич, но на остальные слова у него уже не было сил. — Даю слово, что не убью его в вашем хозяйстве. Но как только этот убийца покинет Пальмиру, я сделаю свое дело.

Халид недовольно посмотрел на Стипа и закрыл дверь.

Вместе с Али ибн Синой свои вещи к нему в машину положил Казимеж Михайловский.

— Надеюсь, еще увидимся в Дамаске, — сказал профессор главному смотрителю, спускаясь с крылечка гостиницы.

— В котором часу уезжаете? — спросил Асаад.

— В пять утра из Тадмора выезжают автобус и машина с полицией. Я переночую у Али.

— Будьте осторожны, — напутствовал Халид.

Интересно, кому-нибудь хотя бы раз помогли такие напутствия, как «осторожнее» или «не болей»? Зачем их говорят люди на всех языках мира?

— Не волнуйся, три часа до аэропорта, а оттуда в Польшу. А вы на что надеетесь? Закрывайте музей и уезжайте. Прежняя жизнь закончилась. Все. Если гражданскую войну не удушили в зародыше, то она затянется на многие годы, — сказал на прощание профессор.

Один поляк все время тыкал пальцем в небо. Небо продырявилось и сдулось, как парашют, накрыло Пальмиру. А поляк испугался и сбежал.

— Вы знаете, почему я здесь остаюсь, — уклонился от ответа главный смотритель Пальмиры.

— Подумай о своих внуках, — порекомендовал профессор.

— У них все хорошо, я не беспокоюсь, — заверил Халид.

От волнения они обращались друг к другу то на «вы», то на «ты».

— Спасибо тебе, Казимеж, — расчувствовался Халид.

Старый поляк обнял не менее старого сирийца на прощание и, махнув рукой, пошел к машине.

— Лекарство в шкафу, — предупредил из-за руля Али. — Я написал, сколько давать.

Халид Асаад еще долго стоял в темноте, всматриваясь, как удаляются красные огни стоп-сигналов на машине его старинного приятеля Али ибн Сины. Хранитель решил не возвращаться в Тадмор, в свой большой и опустевший дом, а переселиться в гостиницу для археологов, в номер профессора Михайловского.

6

В городе перепутались улицы и дома. Люди приходили домой, а попадали в чужие квартиры. Многим нравилось, они оставались и начинали другую жизнь. В теплых тапочках и любви. И был это не хаос, а начало нового мира. Никто даже не задумывался, куда подевались старые хозяева этого жилья. Наверное, из этого и состоит жизнь? «Глядь, а часы твои носит коварная ложь…»

Халид Асаад был далек от того, что происходит в городе. Он стряпал чечевичную похлебку, прославленную в Книге Бытия Ветхого Завета. Промыв чечевицу, слегка поджарил на масле нарезанный кольцами лук, сложил все в кастрюлю, посолил, добавил воды и варил на слабом огне полтора часа.

— Еще. Как там? Шпинат… потом лимонный сок, — сам с собой разговаривал хранитель старины. — И будет мне счастье.

Шаркающие шаги отвлекли старика от похлебки. За его спиной стоял Стип, держась за дверной косяк.

— Ты уже встал? — спросил об очевидном Халид.

— Мне уже лучше, — просипел молодой мужчина, — не могу больше лежать.

— А что, тебе идет этот костыль, — пошутил Асаад.

Хорват попытался сесть за стол, но задел больной ногой табурет и вскрикнул.

— Ой, что ж ты так неаккуратно, Стиппи, — запричитал сириец и помог больному удержать равновесие, когда тот усаживался на стул.

— Не называйте меня по-американски. Я обижусь, — предупредил хорват.

Халид поставил перед археологом плоскую тарелку с лахмой — молочным мягким хлебом, популярным в Сирии. Его традиционно выпекали в круглой оловянной форме, а потом разрезали на треугольники.

В глубокую тарелку Асаад налил свежеприготовленной чечевичной похлебки.

— Тебе надо много есть, чтобы поправиться, — сказал он на старушечий манер.

— Я не хочу кушать, — возразил Стип по-детски.

— Ешь, говорю! — строго приказал главный смотритель и тут же смягчил тон: — Чай будешь? Я черный в термосе заварил, с имбирем, грейпфрутом, гвоздикой, с перцем горошком. Прямо супер!

— Спасибо, что ухаживаете за мной, — поблагодарил смущенный хорват, улыбаясь далеко не старческому лексикону деда.

— Я рад помочь! — ответил старик без всяких лицемерных экивоков наподобие «не за что» или «не стоит благодарности».

— Простите меня за те плохие слова, что я говорил. Я не в себе был… Я уважаю старших… очень.

— Твои извинения приняты, — ответил Халид.

Старик налил в кружку чаю из термоса и вернулся к столу.

— Нога болит?

Стип отрицательно покачал головой, чтобы не говорить с полным ртом.

— Где похоронили Свету? — спросил он, проглотив ложку чечевичной похлебки.

— Ее тело осталось в тайнике девяти пророков. Ты же знаешь, что достать ее оттуда не представляется возможным. Во всяком случае, пока не кончится война.

— Я все равно вернусь туда, — пробормотал хорват, потом посмотрел на старика и взвился: — Вот только не надо мне сейчас мораль читать! Я сказал, что старших уважаю, но это не ваше дело! Не ваше дело, почтенный Халид.

— Правильно, — согласился Асаад. — Я, Халид, главный смотритель археологического комплекса Пальмиры.

Он наполнил еще одну тарелку чечевичной похлебкой и пошел в комнату к украинцу, но, прежде чем открыть дверь ключом, обернулся к Стипу:

— Я хочу кое о чем тебя попросить…

— Да, пожалуйста! — насторожился хорват.

— Должен тебе сказать: когда я даю человеку честное слово, то умру, но сдержу его, — сказал сириец.

— Я тоже такой, — согласно кивнул Стип.

— Значит, я могу больше не запирать его дверь? — повертел ключ от номера Асаад.

— Вы, араб, спрашиваете у меня, хорвата, сдержу ли я слово? Без вариантов, обязательно сдержу! — с пафосом ответил Врлич.

— Хорошо, — улыбнулся Халид и вставил ключ в замочную скважину. Пробубнил себе под нос: — Араб или хорват, какая разница? Глупость какая. Хоть китаец. Человеком нужно быть…

— Почтенный Халид, — позвал смотрителя Стип, когда тот отпер дверь в комнату Лаврова, — а зачем вы ему помогаете?

— А вот это уже не твое дело, сынок! — отрезал Асаад.

Стип усмехнулся и вернулся к ароматной чечевичной похлебке, за тарелку которой Исав когда-то уступил свое право первородства Иакову. И началась их многолетняя вражда.

7

Стоит пойти дождю, как город начинает расползаться по швам. Из трещин сочится вязкая безнадега и прилипает к обуви. Она хуже никотина, ожирения и нищеты. Тащит в землю всех без разбору.

Теперь уже выздоравливающий Стип Врлич помогал Халиду Асааду готовить коллекцию музея Пальмиры к эвакуации. Он был в состоянии упаковывать, каталогизировать, но ходить много не мог, только от гостиницы и до музея, а потом копил силы на обратную дорогу.

— Без помощи мы тут зря время тратим, — заметил он как-то музейщику. — Я только два ящика наполнил, сил больше нет. Что вам майор сказал?

— Что приедут, если ничего не случится, — в сотый раз пояснил Асаад.

— А-а-а, если не случится, — огорченно протянул Стип. — Мне лет семь было, когда у нас в Югославии гражданская война началась, постоянно что-то случалось.

— Уже две недели дорогу охраняют, и ничего завтра не случится, — заверил его Халид.

— Странная картина будет: во время войны солдаты спасают мумии умерших жителей Пальмиры, вместо того чтобы спасать живых жителей Тадмора, — усмехнулся хорватский археолог.

— Майор обещал, — упрямо повторил Асаад. — А спасать они будут не мумии, а искусство, и для человечества это важнее всего. И тебе ли как археологу этого не знать?

Стипу стало стыдно за свои слова. Личная трагедия — потеря Светланы — обнажила в нем нервы, и он перестал думать о вечном…

Умирая, мы оставляем потомкам в память о себе произведения искусства. Это наш дар будущему. Мерило нашей цивилизации. Наше наследие. Возникает вопрос: что о нас подумают потомки, если мы не сохраним то, что для нас оставили предки? Сегодня многие люди не способны получать удовольствие от искусства и не понимают его эмоциональной сути. И этому нет названия.

Назад они возвращались очень медленно, так как молодой ковылял с костылем, а старый слушал портативный радиоприемник:

«…США пытаются обособить часть Сирии от Дейр эз-Зора на север, к границе с Турцией. По планам США, эта часть должна сомкнуться с Иракским Курдистаном, благодаря чему вдоль турецкой границы возникнет широкий курдский пояс с выходом на востоке в Иран. Этот регион традиционно считается сердцем сирийской нефтяной индустрии. Часть нефтяных месторождений располагается к западу от города, а часть — к востоку, по левому берегу Евфрата. Именно захват Дейр эз-Зора — наряду с нефтяными полями севера Ирака и Сирии — поможет “Исламскому государству” начать обеспечивать себя за счет нелегальной продажи нефти. По оценкам экспертов, только два месторождения провинции — Аль-Танак и Аль-Омар — будут приносить боевикам до шестидесяти процентов всех доходов от продажи нефти…»

— Вот видишь, — заострил внимание Стипа Асаад, — а ты говоришь, что не надо спасать историю. Эти изверги здесь все разнесут. И что тогда останется детям, внукам? Кроме нас, никто не сохранит и не вывезет. Если ты мнишь себя ученым, об этом нужно помнить всегда.

В гостинце Халид впервые помог подняться тяжело раненному украинцу и, поддерживая его под руку, довел до столовой.

— Тихо, тихо, тихо… Молодец. Вот, садись, — пододвинул ему табурет Асаад.

— Спасибо, — поблагодарил раненый и аккуратно опустился на табуретку, порадовавшись, что это не стул. Его израненная спина устала от долгого лежания.

— Как себя чувствуешь? — спросил Халид.

— Немного голова кружится, — ответил его подопечный.

— Это ничего, — подбадривал его старик, а сам принялся что-то искать среди чашек в старинном буфете. Наконец нашел и приблизился к раненому. — Вытащили из твоей спины.

Виктор взял в руку серо-желтый зуб чудовищных размеров и с иронией улыбнулся.

Виктор вспомнил, как там, в тайнике девяти пророков, стоя над трупами Саломеи и продажного генерала сирийской безопасности Захреддина, у самого саркофага, в который невозможно поверить, но вскрытие которого грозило большой бедой всему человечеству, он достал боевую оборонительную гранату, чтобы все это прекратить… Лавров долго не решался выдернуть чеку, ведь шансов остаться в живых у него не было. Он еще раз прошелся по пещере, мысленно прощаясь с родиной, со своими девочками, с друзьями, которые так и не увидели его возвращения из монастыря в мир. Вдруг из темного провала в стене на него набросился огромный белый крокодил. Набросился украдкой, из-за спины. Очевидно, привлеченная выстрелами в пещере или запахом крови громадная рептилия выбралась из своего укрытия — подземной реки — и двинулась по невообразимым ходам подземелья.

Не рассчитав расстояния, монстр не схватил журналиста зубами, а ударил его в спину всей пастью с такой силой, что Лавров отлетел в сторону и всем телом рухнул на острые камни у стены. Перепуганный, он почувствовал, что не может двинуть ни рукой, ни ногой. Ребра справа были сломаны. Это была не сказка, не «Парк юрского периода» в 4D-кинотеатре.

Белый страж этих пустот под храмом Белла, судя по размерам, живущий здесь не меньше ста лет, медленно, будто растягивая удовольствие охотника, искал упавшую жертву. На самом же деле он просто был слеп. На его громадной голове зияли две глубокие раны в области глазниц, оставленные Саломеей пару дней назад.

Виктор ничего не мог поделать. Страшная боль во всем теле не давала ему пошевелиться, а крокодил двигался прямо на него. Лавров посмотрел вокруг и увидел в стороне гранату, которую еще недавно держал в руке. Она выпала, когда крокодил сбил его с ног. В кармане у него лежал пистолет «Глок-18», которым снабдили его агенты Скейена, когда отправляли на операцию. Но что мог пистолет против этого ровесника динозавров? «Граната!» — радостно подумал Виктор. Да, у него была еще одна граната. Страшным усилием воли он повернулся, прикусив губу до крови, вынул из кармана комбинезона вторую оборонительную гранату и, вырвав чеку, стал ждать.

Рептилия подходила все ближе, а Виктор, казалось, даже перестал дышать, но невероятное обоняние аллигатора вело его в правильном направлении. Вот он уже совсем рядом… Собрав последние силы, Лавров, превозмогая нечеловеческую боль, поднялся и сделал шаг вперед. В одной руке он держал армейский нож, в другой — гранату, зажав пальцами предохранительную скобу. Он резко, наотмашь ударил крокодила ножом в нос, и тот сразу же открыл пасть. Забросив в этот огромный зев гранату, Лавров отпрыгнул в сторону и кубарем укатился за саркофаг. Дальше он не помнил ничего…

— Не все крокодилы понимают по-украински, — усмехнулся Лавров, глядя на зуб пещерного стража.

— Как ты выжил, парень? — удивленно спросил Халид.

— А черт его знает…

— Не пристало чертыхаться священнослужителю, — огорошил его старый ученый.

Он открыл нижний ящик буфета и вынул оттуда… заплечную сумку Лаврова.

— Держи, Виктор Лавров, инок Ермолай. Я тебя сразу узнал, когда нашел в этой сумке твои документы.

— А откуда?..

Виктор не верил своим глазам. Ему казалось, он потерял все, что у него было.

Документы, какие-то безделушки, но очень нужные… Все оказалось на месте. Здесь же лежал и подголовный камень Иешуа.

— Да! — Лавров с любовью провел ладонью по гладкой обсидиановой поверхности.

— Какая-то привязанность? — полюбопытствовал Асаад.

Старик, конечно, не слышал о существовании этого артефакта, хоть и знал в этой жизни очень многое.

— Да, пожалуй, — в первый раз улыбнулся Лавров.

«Он действительно очень похож на Стипа», — заметил про себя Халид.

Неожиданно, легок на помине, в дверях появился Стип Врлич. Он готов был сказать какую-то гадость, но увидел Виктора и замер на месте.

Халид Асаад заметил хорвата и, невозмутимо плеснув себе в крохотную чашку кофе из бронзового кофейника, сказал:

— Сти-и-ип! Чай пей! Остынет! Кстати, вот, познакомься — это Виктор Лавров, украинский журналист. А это Стип Врлич — хорватский ученый…

— Да пошли вы! — разозлился Стип и, захлопнув дверь, захромал в свою комнату.

Виктор недоуменно посмотрел на старика.

— Тебе придется многое объяснить ему, парень, — не теряя самообладания, сказал Асаад и отхлебнул горячего кофе.

— Послушайте, уважаемый…

— Я все знаю, — вполголоса перебил старик. — Женщина не будет тащить рюкзак чужого мужчины через всю страну, притом всячески оберегая его. Отдыхай, парень.

Старик допил свой кофе и вышел из кухни.

* * *

Машина приехала только утром, точнее, приехали две машины. Одна была темная — седан иранского производства «Иран Ходро Саманд», на нем прибыл мэр города Тадмор Талал Барази с охраной. На второй — японском, цвета светлого пустынного камуфляжа внедорожнике «Лэнд Крузер Прадо» — прикатил начальник городской полиции Акрам Бассо со своими подчиненными.

Халид внимательно рассмотрел приехавшие машины в окно столовой и обратился к хорвату:

— Стип, это полиция. Когда они придут, ты сдашь его? — Асаад указал пальцем на комнату украинца, которого в это время перевязывал Али ибн Сина.

— Конечно нет! — заверил его Врлич. — Они его заберут, и где я его потом найду? Убийцу своей любимой женщины я должен казнить сам.

— Хорошо, тогда скажем им, будто он вместо Светланы работает в польской экспедиции, — предложил Халид.

Он заглянул к Лаврову:

— Ты не можешь говорить, так что сиди тихо. Знаешь, почему ты должен молчать?

Виктор в недоумении помотал головой.

— Потому что полиция сейчас арестовывает и сажает в тюрьму всех чужаков без определенного рода занятий, которые могут оказаться наемниками из европейских стран. К тому же здесь за последние двое суток погибли три солдата сирийской армии и пропал без вести генерал политбезопасности. Сначала сажают, потом разбираются. А в тюрьме ты умрешь! — объяснил Али.

Халид подошел к двери и, прежде чем открыть ее, еще раз напомнил Стипу:

— Украинец не может говорить из-за ран!

Врлич опять посмотрел на дверь в комнату Лаврова таким взглядом, каким смотрит лев сквозь сухую траву на мирно пасущуюся антилопу.

— Ас-саляму алейкум ва-рахмату-Ллахи ва-баракятух[42], почтенный Халид Асаад! — приветствовал главного смотрителя музея мэр города Тадмор.

— Ва-алейкум ас-салям ва-рахмату-Ллахи ва-баракятух[43], уважаемый Талал Барази! — ответствовал музейщик.

— Соседи сказали, что вы не ночевали дома, телефон не отвечает, вот мы и приехали проведать, — объяснил Талал Барази свой нечаянный визит.

В это время из гостиницы вышел врач Али ибн Сина.

— Доктор, и вы здесь? Салям! — помахал ему рукой мэр и опять обратился к музейщику: — Что произошло? Почему здесь врач?

— Я остался переночевать в гостинице, а телефон поставил на зарядку в музее, да и забыл там, — объяснился Халид Асаад. — Один из археологов упал на ступеньках гипогея Трех Братьев, сильно травмировался.

— Археологи здесь? — удивился мэр. — Мне доложили, что они эвакуировались…

— Нет-нет, только профессор Михайловский. Заходите в дом, выпейте с нами кофе, — пригласил Асаад, не дав закончить фразу Барази.

— Конечно! — с удовольствием согласился мэр. — Руку хочу пожать!

Главный смотритель обернулся на подошедших полицейских и обратился к Акраму Бассо:

— Вы тоже проходите!

В столовую первым зашел Халид, за ним мэр, затем начальник полиции.

— Стип Врлич, — указал на хорвата Халид Асаад. — На случай, если запамятовали имя, уважаемые. У европейцев странные имена, которые трудно запомнить и легко забыть.

— Здравствуйте, уважаемый Талал Барази и уважаемый Акрам Бассо, — приподнялся со стула серб.

— Сиди, дорогой! — мягко усадил его мэр. — Мы видим, что ты на костылях.

— Ничего, — вежливо возразил Стип Врлич, но обратно сел потому, что столовую наполняли охранники мэра и полицейские, из-за чего места недоставало.

Начальник полиции заглянул в свободные комнаты и вошел в ту, что занимал Лавров, вслед за врачом. Протянул руку для рукопожатия украинцу.

— Акрам Бассо, — представился начальник полиции.

— Его зовут Виктор Лавров, он не может говорить, — поспешил встрять Али. — Невралгия третьей ветви тройничного и языкоглоточного нервов на фоне сильного ушиба, полученного при падении.

— Как это? — не понял начальник полиции. — С лестницы упал, а язык не работает?

— Э-э-э, чего же тут непонятного? — вместо врача ответил заглянувший в комнату мэр. — Мне зуб мудрости когда удаляли, неврит третьей ветви тройничного нерва случился, я три дня разговаривать не мог, разве вы не заметили?

— Заметили, спасибо большое! — поблагодарил Акрам: то ли за то, что мэр потрудился ему разъяснить непонятное, то ли за то, что тот целых три дня молчал и не поучал его.

— От сильной дозы обезболивающего действительно иногда на некоторое время утрачивается функция речи, — еще раз объяснил Али ибн Сина.

— У меня есть хорошее гранатовое вино, — заглянул к ним Асаад. — Садитесь за стол.

— Спасибо, почтенный Халид, но я на службе, — отказался начальник полиции.

— Мне тоже пока ни к чему, — отрицательно покачал головой мэр.

Он, как и сирийский президент Башар Асад, был алавитом, однако в повседневной и ритуальной практике шииты-алавиты отступают от некоторых важных предписаний ислама — вплоть до обрезания и запрета на употребление в пищу свинины. Поддерживают даже такие элементы языческих верований, как культ солнца, луны и звезд. Но при этом отмечают Пасху и Рождество, верят в святую Троицу и причащаются вином.

— Ну, уважаемый Виктор, выздоравливайте! — сказал на прощание мэр. — Надеюсь, поговорим, когда увидимся в следующий раз. Я очень уважаю вашего президента Владимира Путина!

— Он украинец, — поправил мэра начальник полиции, уже полиставший украинский паспорт с трезубцем.

— Неважно, поговорим, значит, про Крым, — отмахнулся Талал Барази, мягко подталкивая его к выходу.

Когда полицейские упаковались в свой внедорожник, а охранники ожидали посадки своего подопечного, Халид обратился к мэру:

— Помогите мне с отправкой экспонатов в Дамаск. Машины оттуда пришлют, а вот грузчиков у меня нет. Сами видели: в музее — старики, у археологов — сплошь калеки.

— Они что, археологов из десантников набирают? — пошутил Талал Барази. — Здоровые, как черти. Да еще и без травм жить не могут…

Все в окружении Талала Барази засмеялись, и старик вместе с ними.

— Сколько надо человек? — спросил Талал.

— Тридцать, а лучше сорок.

— Хорошо. Когда приедут грузовики из Дамаска, пришлю роту полицейских. Но вы их покормите.

— С удовольствием! — наконец-то улыбнулся мэру Тадмора глава древней Пальмиры.

Когда машины уехали, из гостиницы вышли ковыляющий с костылем Стип Врлич и еле шаркающий ногами Виктор Лавров, которого поддерживал Али ибн Сина.

— Стип, нам мэр пообещал людей на погрузку! — поделился радостью Халид Асаад.

— Отлично! — ответил хорват, посмотрел на украинца, и желваки его заходили ходуном.

«Ну что ты собачишься, пацан? — спокойно подумал журналист. — Думаешь, у тебя одного потеря?»

Но промолчал. Что объяснять этому глупому мальчишке? Да, Лавров не был таким эмоциональным и задиристым, как хорват, в силу своего характера, да и возраста. Но боль, которую он испытывал физически, была ничем по сравнению с его душевной раной.

«Этот Стип погорюет от силы год, может быть, два. Затем, молодой и красивый, встретит прелестную хорватку, которая родит ему кучу маленьких югославчиков, и все его горести забудутся. А я?..»

Вот и пришла весна в Тадмор. Весна, которая, со всеми ее земными соками и ароматами свежей зелени, может быть, впервые в жизни не радует…

8

Арабская кухня для славян слишком пряная, вот почему Стип взялся стряпать штрукли — это была его любимая хорватская еда. Практически каждый раз в ресторане он заказывал штрукли — на закуску или на десерт. Но сам их никогда не готовил. Его бабушка когда-то, сто лет назад (на самом деле лет двадцать назад), рассказывала ему о том, какое это искусство — готовить домашние штрукли, это далеко не каждому дано.

— А я бы вареников наварил… украинских, настоящих, со шкварками и лучком золотистым, — сказал как-то Лавров.

Врлич воспринял это как вызов! Прежде всего — тесто. Оно должно быть упругим и хорошо раскатываться тонким слоем. Оказывается, лучше раскатывается тесто без яиц. Начинка — хорошо отжатый творог, яйца, соль, сметана, вместо которой Стип использовал местный йогурт — «лабан» из тадморского гастронома. Сметана в арабских магазинах редкость, а если и найдется, то она более кислая, чем наша, или безумно дорогая французская, поэтому на полтора литра мало кто разорится.

Главное, Врлич знал тайну хорватских хозяек: не следует сворачивать тесто рулоном по длине. С помощью прорезанного ножом креста в середине раскатанного блина он сделал кольцо, насыпал на него начинку и скрутил в своеобразный толстый обруч, который разрезал на десять отдельных штруклей краем плоской тарелки. Должно быть так, и никак иначе, потому что таким образом слепляются края теста и штрукли не распадаются при варке.

«Ну наконец-то. Может, хоть на кухне поладят. Не будут мне тут устраивать петушиных боев», — улыбался Халид, глядя на Стипа в накрахмаленном белом халате, хлопочущего на кухне.

Хорват аккуратно опустил штрукли в подсоленную кипящую воду, поварил пять минут, выловил шумовкой и перед подачей на стол залил сметаной.

— Вот, попробуйте и скажите, — потребовал Стип, — ели что-либо подобное?

— Сейчас попробуем, — пообещал Халид.

— Никогда не ели, да! — усмехнулся Виктор.

— Сперва попробуй, потом говори! — обиделся Врлич.

— Вкусно, — оценил Асаад, расправившись с обжигающе горячей штруклей.

— Вы, украинцы, не умеете варить вареники, — безапелляционно заявил Стип. — Хотя думаете, что умеете. Такие вы и в остальном.

— В чем остальном? — уточнил Лавров. — А что мы еще не умеем?

— Многое! — уклончиво ответил археолог.

— Например? — не отставал Виктор.

Стип ответил не сразу. Он доел очередную штруклю, промокнул губы салфеткой и сказал:

— Например, воевать не умеете! Совсем!

Лавров тоже посмеялся, вспомнив, как хорватские формирования Третьего рейха были наголову разбиты Третьим Украинским фронтом.

— Смейся-смейся, — обиделся хорват, — не умеете, но воюете… и всегда проигрываете. Крым-то у вас отняли и Донбасс, вот это смешно!

— Чушь ты несешь, образования тебе не хватает, истории совсем не знаешь, — возразил Лавров и достал из кармана стофунтовую банкноту. — Видишь арку ворот Адриана? — спросил украинец. — Она же была изображена на моем учебнике истории Древнего мира за пятый класс.

— Это ничего не меняет! — не согласился археолог. — Не умеете вареники варить и не умеете воевать. Это факт! How in Ukraine is the «tie»?[44]

— Краватка.

— Это от французского слова croate — «хорватский», которое разошлось по многим языкам, — пояснил Стип. — В XVII веке хорватский полк, состоявший на службе при французском дворе, в очередной раз победил турок. И Луи XIV тоже решил носить такой шарф, как повязанный на шеях хорватских солдат для защиты от натирания кирасой. Хорватские шарфы, завязанные особым узлом, стал носить весь французский двор как символ воинской доблести, даже если не надо было защищать шею от натирания острым краем железного панциря. Все, кто носит галстук, несут на своей шее символ доблести хорватского оружия!

Виктор, превозмогая боль, ложкой разламывал штрукли на куски, подцеплял вместе с куском немного сметаны и отправлял в рот. Ему вспомнился казак-характерник Пацюк из фильма «Вечера на хуторе близ Диканьки» (характерник может обладать сверхъестественными умениями — ловить либо отворачивать пули, становиться невидимым, превращаться в волка и т. д.). У Гоголя «Пацюк разинул рот, поглядел на вареники и еще сильнее разинул рот. В это время вареник выплеснул из миски, шлепнулся в сметану, перевернулся на другую сторону, подскочил вверх и как раз попал ему в рот. Пацюк съел и снова разинул рот, и вареник таким же порядком отправился снова». На себя он только принимал труд жевать и проглатывать.

«Мне бы сейчас такое умение, — подумал раненый. — Вот только хорватские штрукли крупнее наших вареников. Целой штруклей, пожалуй, подавишься!» А вслух ответил хорвату:

— Помнишь барельефы с пальмирцами? Они одеты в парфянскую одежду и, заметь, характерные скифские штаны. Изначально парфяне были союзом кочевых скифских племен, живших на юге Украины. Впоследствии они подчинили себе Иран, Армению и Месопотамию. С собой они принесли степную моду. Именно скифы первыми придумали и стали носить штаны. Причиной, побудившей их к такой инновации, стал преимущественно кочевой образ жизни. Когда большую часть дня проводишь на коне, штаны просто необходимы. Иначе сотрешь мошонку и сломаешь пенис. От скифов штаны переняли их соседи — германцы и кельты. Все, кто ходит в штанах, носит символ доблести украинских предков — скифов.

— О чем вы спорите, молодые люди? — возмутился Халид Асаад. — Кто из ваших предков убил больше людей? Что такое галстук? Абсолютно бессмысленная деталь одежды. Что такое штаны? Это женская одежда! Да-да, в наши дни, когда никто уже не ездит верхом, нет смысла носить штаны и подвергать свои чресла бессмысленным мучениям от сжатия и перегрева. Куда лучше мужчинам носить юбки или длинные рубахи. А штаны практическую пользу имеют лишь для женщин — не видно потеков менструальной крови на внутренней поверхности бедер, и не трутся друг о друга жирные ляжки. Это великая глупость мужчин всего мира — ходить в штанах, когда нет необходимости ездить верхом и портить свое мужское здоровье, и все из-за твоих предков, — еще раз подчеркнул старый смотритель Пальмиры, в упор глядя на Лаврова.

Лавров на минуту представил, как заходит на совещание инвесторов какого-нибудь телеканала в юбке: «Здравствуйте, куколки мои!» «Они бы там и офигели от такого нежданчика». Представив это, Виктор улыбнулся.

— Не смейся, не смейся, — проворчал старик, — я дело говорю. — И тут же набросился на Стипа, который тоже улыбался выкладкам старика: — И ты не смейся! Носить никчемушную удавку нам приходится из-за хорватов?

— Из-за французов, мы-то что, мы — славяне, — переобулся на лету тот.

— У меня есть арака — водка из фиников. Давайте выпьем? — предложил хитрый сириец.

— А давайте вздрогнем, — почти хором согласились славяне.

На каждой пьянке наступает такой момент, когда тостом становится последнее слово в разговоре.

— Когда из экспедиции все эвакуировались, мы поняли, что некому вести полевую документацию, и тогда появилась Светлана.

— Ну, давайте за Светлану!

— Только не чокаясь, по православному обычаю, — предупредил Лавров.

— Я уважаю православную веру, — согласился Врлич и выпил очередную стопку финиковой водки, поморщился, закусил и спросил у Виктора: — Кем тебе была Светлана?

Лавров ответил не сразу. Помолчал, расковырял гранат.

— Зачем тебе знать? — оборвал он разговор.

Крепкая финиковая водка подействовала как обезболивающее. Виктор изъявил желание немного пройтись, размяться и развеяться.

— Подожди, Лавров! — окликнул Виктора Стип, догоняя его в тесной прихожей. — Ты ведь любил ее? Любил?

Виктор смотрел в глаза своему сопернику. Да какому сопернику, когда та, ради которой был этот спор, давно ушла из жизни?..

— Как ты допустил, что она погибла? Как?! — сдавленно спросил Стип, в отчаянии схватив Виктора за предплечье.

Лавров посмотрел на руку хорвата, потом ему в глаза, и тот обреченно опустил свою широченную ладонь вниз.

— Я знаю, — с болью в голосе продолжил Врлич. — Она была со мной потому, что я… похож на тебя. Она видела во мне… тебя. Я чувствую это.

— Как бы то ни было, парень, — вздохнул Виктор, — ты заслуживал ее больше, чем я. Хотя бы потому, что вы молоды…

Не говоря более ни слова, он двинулся к выходу.

— Так знай! Ты все равно не будешь моим другом! Я тебе руки не подам! Никогда! — бросил вслед Стип, срываясь на истерику. — Никогда!..

* * *

Этот город заколдован, сбежать из него нельзя. Проходишь километры кварталов, огибаешь храмы, продираешься сквозь колоннады, а на горизонте снова он — этот вечный Тадмор.

У храма Белла Лавров остановился передохнуть. Здесь, под барельефами, он прятался, пытаясь проникнуть в пещеру девяти пророков. Тогда ему было не до изображений над головой, а теперь он их рассмотрел. Сохранились они не в лучшем состоянии, но все же кое-что разглядеть было можно. Вот бог солнца Малакбел с характерным венцом с солнечными лучами, как у христианских святых. Он же — бог плодородия, поэтому рядом с ним на жертвеннике покоятся фрукты, выращиваемые в садах оазиса Тадмор. Дальше изображены воины в римском боевом облачении. Внизу интересный барельеф: верблюд, несущий на себе тент, справа от него — три женские фигуры, закутанные с головы до пят в складчатую ткань. Наверное, такова была повседневная уличная одежда тадморских женщин, характерная ныне для всего мусульманского мира.

Эта традиция закрывать себя полностью тканью, видимо, пришла из времен, когда красивых женщин похищали. Как украл троянский царевич Парис супругу спартанского царя Елену. А еще в пыльном климате Ближнего Востока покрывала защищали тадморских дам от песка пустыни. В Коране, насколько было известно Лаврову, нет требований полностью скрывать женщину от посторонних глаз с помощью тканей, там есть предписания закрывать только первичные и вторичные половые признаки. Интересно, что языческая традиция, требующая прятать женщин под чадрами и паранджами, не была преодолена даже заповедями ислама.

Виктор вспомнил, как вернулась из Эль-Кутейфы Светлана Соломина — в глухой темно-коричневой бурке, которую она удерживала изнутри окровавленными пальцами со сломанными ногтями. Как она в строгой арабской одежде на грани провала доказывала бандиту Мустафе Насери, что Лавров — учитель медресе… Сердце опять сдавила боль.

Музей был закрыт, но в его дворе находилось много каменных саркофагов с барельефами. Как правило, все пальмирские эпитафии были написаны на арамейском языке и отличались краткостью. Начинались они всегда со слова «увы», дальше шло имя умершего: «Увы! Ярхибол, сын Сасана. Увы! Ярхаи его сын».

— Увы, Саломея! — тихо и с горечью произнес Виктор, рассматривая погребальный женский портрет. Возможно, так выглядела легендарная царица Зенобия.

По дороге обратно Лавров вспомнил, как бил себя в грудь предводитель друзов: «Я Дауд аль-Атраш! Потомок Фахр ад-Дина Маани, в Пальмире находится замок моего предка!»

Творение друзского эмира Фахр ад-Дина аль-Маани, жившего в XVII веке, нависает над Тадмором, его можно увидеть из любой точки древнего города. С властью Фахр ад-Дина какое-то время приходилось считаться даже османским султанам. Аль-Маани контролировал Ливан, часть Сирии и Палестины. Но в 1634 году османы разгромили войско друзов, и тадморскую крепость захватили турки.

Для осмотра суровая и аскетичная крепость была не очень интересна. Единственное, что поначалу поразило Виктора, — это огромный ров, выдолбленный в скале. Лавров даже пожалел, что заставил себя до нее добираться сто пятьдесят метров вверх. На самой верхней площадке казалось, что крепость сливается с окружающей местностью, но это обманчивый зрительный эффект — высота была огромная, весь оазис Тадмор как на ладони!

На переднем плане высились руины редких погребальных башен, затем виднелась полоска крепостной стены, которая слева уходила в заросли финиковых пальм, а справа поднималась на небольшую гору. С высоты друзской крепости было особенно заметно, что центральные колоннады города — это лишь небольшой участок, а жилые кварталы древнего Тадмора простираются на север и юг. С запада, из города Хомс, тянулась асфальтовая дорога, поблескивая на солнце. По ней в сторону Тадмора ехал пикап «Хонда Риджелайн», редкий для этих мест. Виктор видел такой на верблюжьих бегах в Хан-аль-Русе.

9

Даже птицы привыкли жить в безлюдном городе. Ходят вальяжно по тротуарам, как самые настоящие работорговцы. Правда, почти разучились летать. Халид Асаад смотрел на них из окна столовой гостиницы. Стип Врлич тоже подошел посмотреть, но не увидел ничего интересного. В руках он вертел оставленный на столе зуб громадного серого крокодила.

— Ты стал часто брать его в руки, — заметил Халид, — почему?

— Нет, не часто, вы ошибаетесь, — не согласился Стип и положил зуб, где взял.

— Нет, часто! — упрекнул Асаад и присел рядом.

— Если честно, я постоянно думаю о том, что он где-то сейчас плавает под нами, — наконец-то признался Врлич. — Наверно, я слишком испугался тогда, извините.

— Это существо описано на глиняных табличках… — счел нужным напомнить музейщик. — Его зовут Ям, бог воды. А вода в пустыне — это все.

— Этот крокодил Ям живет под землей?

— Раньше он жил на поверхности, но ушел под землю, когда изменился климат.

— А почему вы не уехали в Дамаск? Не можете расстаться с этими местами? Очень любите Тадмор?

Асаад молча кивнул.

— А у тебя семья есть? — спросил Халид.

— Никого, — поделился Стип. — Отца и мать убили проклятые янки. И вот опять война. Видимо, и мне не избежать этой участи.

— Это город с главным храмом бога Белла, — напомнил главный смотритель. — Здесь, на Ближнем Востоке, гражданская война шла испокон веков, с древней-древней древности. Об этом боге записи сохранились в Ветхом Завете, там он называется Ваал или Баал. Помнишь, во Второзаконии описано, как иудеи сорок лет бродили по разным землям?

— По пустыне, — отозвался археолог.

— Нет, не по пустыне, — заметил музейщик. — По пустыне они ходили всего два года, а потом ушли на плодородные земли Иордании. Землю обетованную Моисей увидел лишь издали, с горы Нево, но прежде чем он на нее поднялся, Моисей обратился к иудеям с прощальной речью по поручению Бога. Здесь все написано, — похлопал Халид по обложке Библии.

Богословскую беседу ученых прервал звук подъехавшего автомобиля. Халид Асаад выглянул в окно и увидел пикап «Хонда Риджелайн». Стип Врлич тоже выглянул и обнаружил мужчин в военной форме без знаков различия, которые остановились у гостиницы. Старший из них, Хейтам Стайхи, командир ополченцев-христиан партии «Баас», приказал подошедшему со стороны руин Виктору Лаврову:

— Иди сюда, ты!

Тон командира ополченцев был настолько враждебным, что Асаад поспешил на помощь украинцу, а хорвату лишь посоветовал:

— Сиди тихо и не высовывайся!

— А где наши автоматы, Халид? — спросил на всякий случай Стип.

— В моей комнате, на вешалке, — ответил сириец перед тем, как выйти во двор. — Но ты их не трогай!

Из вышедших ополченцев только один, тот, что стал слева, у капота, держал автомат АК-47 наизготовку. На деревянный приклад была наклеена католическая икона Девы Марии. Еще у двух приехавших автоматы висели на ремне через плечо.

— Ты что здесь ходишь, ты турист? — лающим голосом спросил Хейтам Стайхи.

— Нет, я не турист, — ответил Виктор Лавров.

— Американец?

— Украинец я.

На крылечко выскочил главный смотритель с возгласом:

— Э-э-э! Уважаемые! Он ваш, христианин.

— Стой там, старик! — резко приказал командир ополченцев и обратился к Лаврову: — Ну, перекрестись, раз ты христианин.

— Украинец я, — увещевающим тоном произнес Виктор. — Работаю здесь на раскопках, сильно поранился, а уважаемый Халид меня вылечил.

Хейтам Стайхи вглядывался в лицо украинца. Было заметно, что он силится что-то вспомнить.

— Послушайте! — опять вступился Асаад. — Начальник полиции Акрам Бассо уже проверял у него документы.

— Молчать! — оборвал музейщика Хейтам и обратился с перекошенным от злости лицом к украинцу: — Ты что, глухой? Перекрестись, ну!

Лаврову очень не понравилось, как распоряжается здесь этот любитель верблюжьих бегов. Осенять себя крестным знамением по такому поводу тоже не хотелось.

— Перекрестись! — прорычал Стайхи.

Виктор нехотя, как через силу, сложил пальцы правой руки щепотью, приложил ко лбу, потом к животу, к правому плечу, к левому.

— Что это было? — спросил Хейтам. — Ты же неправильно крестишься!

— Крестное знамение это было, — ответил монашеским тоном Лавров, — православное…

— Я тебя узнал! — выкрикнул Хейтам Стайхи, зловеще рассмеялся и обратился к своим ополченцам: — Он в Маалюле обнимался с главарем наших врагов аль-Джуляни! Расстрелять!

— Да подождите, он свой! — еще раз обратился к ополченцам Халид Асаад.

— Молчать, я сказал! — рыкнул Стайхи.

— Может, он и вправду наш? — нерешительно спросил боец, стоявший у капота с автоматом наизготовку.

Хейтаму Стайхи надоело пререкаться, он выхватил из-за пояса пистолет и направил в лицо украинца с явным намерением пристрелить на всякий случай непонятного чужестранца. Во время гражданской войны надеяться не на кого. Свои, не свои, чужие, не чужие… Внешне все одинаковые — игиловцы, оппозиция. Одеты одинаково, врут одинаково. На гражданской войне все «не свои». Свои — это только твое подразделение, где знают тебя в лицо. Никому не докажешь, что ты не ИГИЛ, что не ради военной хитрости перекрестился. Все равно тебя убьют на всякий случай. В такие моменты у кого военный перевес, тот и прав…

— Не надо! — страшно закричал Халид Асаад человеку с пистолетом.

Раздался звон стекла, из окна столовой прогремела короткая автоматная очередь. Это Стип Врлич добавил свои аргументы в дискуссию о том, кто свой, а кто нет. С этой секунды приезжие и встречающие стали смертельными врагами.

Две пули калибра 7,62 разворотили голову командира ополченцев, как переспелый арбуз, и тот рухнул замертво. Халид Асаад резко присел, развернулся и головой вперед юркнул обратно в помещение. Ополченец с автоматом наизготовку выпустил длинную очередь в окно, из которого по ним велся огонь, и заученным движением метнулся под защиту капота пикапа.

Виктор подхватил пистолет, выпавший из руки мертвого Хейтама Стайхи, и бросился за угол гостиницы. Вслед ему застучали автоматы двух ополченцев, но пока они упали, одновременно скидывая с плеч АК-47, пока снимали с предохранителя и передергивали затворы, Лавров уже оказался вне досягаемости — пули впились в каменный угол здания.

Хорват высунулся из окна и несколько раз выстрелил в ополченцев, лежащих перед пикапом. Его очередью заставил спрятаться обратно автоматчик, укрывавшийся за капотом с другой стороны машины. Лавров прижался спиной к стене, вслушиваясь в скупые одиночные выстрелы из окна и щедрые длинные очереди от пикапа. Виктор проверил самозарядный «Кольт Браунинг M1911»: магазин на семь патронов был полон. «Ну, Господи, помоги!» — прочел православный инок наикратчайшую молитву, высунулся из-за угла, прицелился с двух рук и застрелил ближайшего к себе автоматчика, укрывавшегося от выстрелов хорвата за задним колесом пикапа.

— Стип, прикрой меня! — крикнул Виктор и побежал за кузов «Хонды Риджелайн».

Второй автоматчик, прятавшийся за трупом своего командира, попытался убить Лаврова, но был поражен из окна хорватом. Бойца, который из-за капота вел огонь по окну Стипа, тремя выстрелами прикончил Лавров. Наступила звенящая тишина. Виктор, держа килограммовый кольт на вытянутых руках, кругом обошел пикап.

— Все, Стип, они мертвы! — предупредил он соратника.

Хорват не ответил. Изрешеченная дверь гостиницы для археологов медленно открылась, оттуда вышел Халид Асаад.

— Стип убит, — сказал он Лаврову.

— Стип?! — вскрикнул Виктор и побежал в дом.

Под подоконником, уткнувшись лицом в стеклянную крошку, лежал хорват. Лавров перевернул его и увидел, что автоматная пуля вошла ему под нос. Врлич умер мгновенно еще до окончания боя. Лаврову ничего не оставалось, как закрыть веки на застывших глазах своего соперника, навсегда оставшегося его спасителем.

Стоит дотронуться до ящика Пандоры, и судьбу наполняют чужие жизни, чужие беды и радости, гадости, преступления и наказания. Им нет конца и начала нет. Им нужно укрыться, спрятаться, свить гнездо в твоей голове. И так постепенно в ящик Пандоры превращается твоя голова.

* * *

«Никому нельзя верить… Никому!» — сокрушался Мартин Скейен в салоне VIP-класса, вылетая из Абу-Даби в Лондон. Проект оказался заведомо провальным. Его грандиозным планам не суждено было сбыться, даже с колоссальными капиталовложениями. Тайник девяти пророков был недоступен. По крайней мере в ближайшие несколько лет — пока идет война в этой дикой Сирии. Конечно, потом под видом научной экспедиции он проникнет под своды храма Белла, не пожалеет никаких денег, чтобы добраться до заветного саркофага. Но это будет не сегодня.

Радовало одно. Тех, кто мог помешать миллиардеру и знал что-либо о его проекте, уже не осталось в живых. Тупой генерал Захреддин, как и мерзкая воительница Саломея, нашли свою смерть у того тайника. Этот хитрый немец Себастьян Реннер выкарабкался, но был застрелен боевиками в музее Пальмиры (миллиардер ошибался, поверив кому-то из своих агентов, перепутавших Лаврова и Стипа Врлича.)

Да, Мартину придется улететь в свою Америку и до времени затаиться, ведь, как доложила его агентурная сеть, он попал в разработку к спецслужбам почти всего Ближнего Востока. Пришлось закрыть лаборатории в Багдаде, Дамаске и даже в нескольких городах ОАЭ. «А, не страшно. Копейки. Я еще вернусь, — успокоил себя Мартин, надевая наушники и опуская спинку мягкого кресла авиалайнера. — Мартин Скейен все помнит. Мартин Скейен ничего не забыл…»

10

Трупы ополченцев партии «Баас» Халид и Виктор погрузили в кузов пикапа. Это была тяжкая работа для восьмидесятилетнего старика и для мужчины средних лет, чьи глубокие раны на теле только затянулись. После погрузки каждого трупа они отдыхали, сидя на стульях — их Лавров вынес из гостиницы.

Потом отвезли кровавый груз к храму Белла, к шурфу, который выкопали французские археологи в начале ХХ века. Там их так же, по одному, перетаскали к двери с печатями девяти пророков и сбросили в пролом.

— Мастер Ям порадуется, — тяжело дыша, сказал Халид. — Здесь ему еды лет на пять.

— Кто это — мастер Ям? — полюбопытствовал Лавров.

— Тот, что оставил свой зуб у тебя в спине.

Виктора передернуло. Он опять вспомнил жуткую схватку с огромным крокодилом.

— Могу вас успокоить, почтенный Халид: я его убил.

— Ты ошибаешься, пан Лавров, — ответил хранитель музея, загадочно улыбнувшись. — Его нельзя убить. Он — дух, бог воды. Надписи о нем есть еще на древних табличках.

Белому духу, cыну Черного Солнца,

В жертву красавицу города мы принесем.

Будет земля плодородна, и воды пустыни

Нас не оставят в беде, подарив урожай.

— Вы же ученый, пан Асаад, — в тон Халиду ответил Лавров, — что вы такое говорите?

— Витья, ты знаешь, почему этот французский шурф был заброшен сто лет назад? — интригующим тоном спросил сириец. — А я знаю. Двух человек из французской экспедиции съел белый крокодил. Власти прислали взвод солдат. Спецназа тогда еще не было…

— Ну-ну, и что дальше? — с интересом слушал Виктор.

— А дальше — все. Ни один из группы не вернулся. Планировали специальную операцию. Но не было тогда ни снаряжения, ни приспособлений. А тут очередные политические события и война — битва у перевала Мейсалун. И никому уже не было дела до заброшенного французского шурфа.

— Похоже, там целая династия этих духов пещеры. Но я туда больше не сунусь! — воскликнул Виктор.

— Вот это разумное решение, — похвалил старик.

Халид Асаад совсем выбился из сил, и Виктор в одиночку замуровал дверь и засыпал ее землей.

Стипа Врлича похоронили в другом месте — в хорошо сохранившейся погребальной башне Элахбела II века нашей эры. Эту башню построили сыновья некоего Вахбаллата — Элахбел, Шокаи, Малик и Маанаи. По имени одного из них ее и назвали. На северной стене сохранились бюсты семьи Вахбаллата. В отличие от ранних башен, гробница Элахбела богато украшена, на стенах — коринфские пилястры, на потолке, который находится на высоте десяти метров, сохранились даже остатки росписи.

Сириец и украинец похоронили хорвата в пустом каменном саркофаге, сохранившемся с римских времен.

«Зарыли, как собаку», — с грустью подумал Виктор.

— Это хорошее последнее пристанище для археолога, — пояснил свое решение главный смотритель античной Пальмиры.

— Но как же родня?

— Он потерял всех еще в югославскую войну. Он никому не нужен… разве только этим руинам.

На ночном небе над Тадмором звезды — будто рассыпчатая каша. Будто толстая повариха из детского сада насыпала от души черпаком. И в горле ком, хочется выкрикнуть: «А мне не больно — курица довольна!», но курицы нет, ее уже зарезали. Ноги вязнут в холодном песке все глубже. Холодно, ветрено, и спать ложиться пора.

«Какая ахинея в голову лезет», — думал Лавров, готовясь ко сну. Только один он знал, как бороться с душевной болью: придумай какую-нибудь глупость, белиберду, ироничный памфлет. Это хоть ненадолго, но отвлечет от суровой реальности.

Утром Виктор насилу отмыл кузов пикапа от запекшейся человеческой крови. Проверил, не вытекла ли из пробоины тормозная жидкость, хватит ли бензина до Дамаска, померил щупом уровень масла в моторе, залил воды в бачок для омывающей жидкости.

— Ну что, прямо домой? — спросил у него Халид Асаад.

— Да, давно пора, соскучился очень, — честно признался Лавров и спросил: — Скажите, почтенный Халид, если бы меня убили, а не Стипа, вы бы тоже похоронили меня в тадморской гробнице?

— Да, тоже, — подтвердил главный смотритель. — Только в подземной, православной, они же православными были, первые христиане?

Виктор улыбнулся вместо ответа, потом с чувством вымолвил:

— Даже не знаю, как вас благодарить.

— Увези этот пикап подальше, — подсказал ему сириец.

Лавров открыл пробитую пулей дверцу, устроился на водительском сиденье, поправил зеркало заднего вида. Оглянулся на старика. Тот собирал осколки стекол, вывалившиеся во время перестрелки из фрамуги окна. Халид почувствовал, что на него смотрят, обернулся и махнул Виктору рукой — поезжай, мол. Лавров повернул ключ в замке зажигания. Мягко зарокотал мотор.

Декуманусом в градостроительстве Римской империи называют улицу города, ориентированную с востока на запад. Часть декумануса Пальмиры, непосредственно прилегающая к храму Белла, не сохранилась, там теперь проходит современная дорога, по которой покидал Тадмор пикап «Хонда Риджелайн».

Среди вещей хорвата Виктор заприметил DVD-диск без обложки на коробке. Удерживая руль левой рукой, он правой открыл плоскую пластиковую коробочку, достал блестящий диск и вставил в щель автомагнитолы. Раздались звуки исполняемой на скрипке-гусле мелодии зажигательного танца коло. Гусле звучала очень по-турецки. Две струны пронзительно пищали под смычком из конского волоса. Помимо гусле, мелодию поддерживала гайде, похожая на набор кельтских волынок. Но играющий на гусле был заводилой — этот музыкант разгонял энергию старинного народного танца и мелодии. Получалась очень динамичная и чувственная композиция, сочетающая и струнную музыку, и духовую. Виктору было невдомек, что с этого зажигательного коло близ Цетинского монастыря в Черногории и началась вся кровавая история.

В салоне пахло древностью — раскаленной пустыней, деревней, ночными кострами, глиной, камнями, одиночеством. До Дамаска оставалось 240 километров.

Глава 17. Вместо эпилога

1

«Каждый нуждается во множестве документов: справка о беременности, регистрационная карточка, разрешение, свидетельство о рождении, медицинская книжка с отметками о прививках, диплом об образовании, членский билет, удостоверение личности, пропуск, характеристика, медицинская страховка, свидетельство о браке, контракт, лицензия, пенсионное удостоверение, завещание, свидетельство о смерти, ну и что там еще? Как будто ничего не забыл», — думал инок Ермолай, стоя позади молодого священника, отпевающего покойника.

У поющего батюшки была взъерошенная светлая шевелюра, вихры которой, сколько ни старайся, невозможно было пригладить, большие томные синие глаза и широкий рот, обрамленный жидкой бороденкой. Во время отпевания он втягивал носом воздух так энергично, что мягкие волоски его усов шевелились, как трава от ветра.

Открытый гроб стоял на двух табуретах в большой горнице. Дом был полон родственников, соседей и близких. Ковровые дорожки, обычно застилавшие полы, покрытые истертым линолеумом и крашеной фанерой, были свернуты. Приходящие попрощаться с покойником не разувались, как обычно, а проходили внутрь в пыльной обуви. Июньская Пальмира была пыльной, гости — в основном старики. Они подходили к вдове и говорили что-то вроде: «Алевтина, прими мои соболезнования! Николай был хорошим человеком…» Вдова в черной косынке мелко кивала, промокнув несуществующие слезы на сухих глазах уголком платочка, и отвечала: «Спасибо, что пришли». Корни ее волос цвета красного дерева покрылись белой пылью дорог. Дороги эти морщинами легли на лицо. И каждый, кого она встречала, замечал: она прошла долгий путь. Своевременно вышла замуж, в положенное время родила, вовремя овдовела. Все, как у людей.

Детишки, насильно притащенные родственниками, одеты были неподобающе: в ярких футболках, модных джинсах, одна отроковица явилась даже с непокрытой головой и в коротком розовом топике, не закрывающем пупка с золотой серьгой. Девушки надели летние наряды. Дедушки рады. Молодой священник, казалось, ничего этого не замечал.

Инок Ермолай смотрел на все это с мрачной обреченностью. Терпение — это борьба. Он так устал за последние пару лет, что ничего уже не хотел. Кроме самого главного: времени. Главного невосполнимого ресурса. Прямо посреди его жизни появилась песчаная воронка. И чем больше он в нее бросал, тем больше осыпались ее края, тем бездоннее она становилась, тем безнадежнее…

Старший сын покойного жил в Золотоноше, недалеко, и приехал с женой. Младший устроился в Черкассах, явился один. Они потихонечку переговаривались, не обращая внимания на песнопения православного священника.

— Мать живет в прошлом веке, — говорил старший, — закинет мобильный в буфет, и не дозвонишься до нее.

— Она все равно недовольна, — отвечал младший. — Дозвонишься или не дозвонишься, она все равно будет недовольна, это неизбежно.

— Звонил ей на Восьмое марта, потом на День Победы, ей безразлично, все ее выводит из себя. Кроме упреков и жалоб на здоровье, больше ничего и не услышишь, — подтвердил старший.

— И что нам делать с ней? — озадачился младший. — Ей же будет не по себе в пустом доме одной.

— Пусть поживет у тебя, — предложил старший и несколько театрально вздохнул.

Младший сын посмотрел на старшего пристальнее, чем обычно, пытаясь понять: он пошутил или вправду предлагает такое? Старший не выдержал и глумливо рассмеялся.

— Ха-ха-ха, — с досадой передразнил его младший.

— Тш-ш-ш, — упрекнула жена старшего обоих.

— Я понял, — кивнул ее муж и снова придал своему лицу скорбно-внемлющее выражение.

Инок Ермолай все это видел и почти все слышал. Его это категорически огорчало, и утешением служила лишь мысль о том, что епитимья, наложенная на него настоятелем монастыря отцом Емельяном, заканчивается. На целый год иерей Емельян отлучил инока от причастия и отослал в поселок Пальмира в Золотоношском районе Черкасской области — служкой ко вчерашнему семинаристу отцу Карпу.

Не выполнил инок Ермолай задания, подвел монастырь: десницу не вернул, подопечная его погибла, сам осквернился убийствами. Не допускают такого к причастию. Ермолай новое послушание принял безропотно: приехал в Пальмиру, занял половину дома, а на второй половине отделанной сайдингом, как коммерческий ларек, пальмирской церквушки-новостроя проживал неженатый священник — настоятель.

На самом деле иерей Емельян спрятал своего инока в украинской Пальмире от событий, развернувшихся на Донбассе. Это инок Ермолай тоже понимал. Страшно проснуться однажды и увидеть, что за окном пустыня, сухой песок просочился в квартиру и жжет ступни. Это ад. А рай — красивый балкон, выходящий в сад. Открытое ночью окно. Тишина. Аромат черемухи и сирени. Лавандовый чай.

— Смерть мы, православные, воспринимаем как светлую печаль, — обратился к пастве молодой отец Карп. — Скорбь наша печальна, но светло искупление. В скорби и печали пребывают родственники усопшего…

Каким бы унылым казался поселок Пальмира, если бы в нем не было продавцов желто-голубых шариков, полосатых дворовых котов и молодого батюшки, по утрам открывающего ставни церковных окон! Чтобы послушать священника, протолкалась поближе древняя старуха баба Клава, горбатая, с клюкой, железными зубами. Она была настоящей фронтовичкой, единственной, кто дожил в Пальмире с Великой Отечественной войны до лета 2015 года.

— Свет грядущего спасения осеняет всех нас, — продолжил батюшка Карп, дождавшись, когда угомонится баба Клава. — Кто-то спросит: «Что есть смерть? Конец ли это? А может быть, начало? И что есть жизнь? Что тогда мы зовем жизнью?» Подобные вопросы тревожат нас в такие моменты, как этот.

Подростки не слушали священника, они, спрятавшись за спинами взрослых, листали электронные страницы на экранах своих смартфонов. Баба Клава, бывшая на фронте полевой медсестрой и повидавшая премного разных смертей — от пули, от разрыва снаряда, от инфекции, гангрены, голода, холода, — слушала батюшку внимательно.

— Вот почему нужно обращаться к Господу, — пояснил священник, — ибо Господь и есть Свет.

Инок Ермолай скользил взглядом по лицу покойника. Оно было воскового цвета, кустились густые брови, сросшиеся на переносице. Голова была седая и кучерявая. Он родился во время войны. В семье было четверо детей, но выжил лишь старший, который подростком мог как-то добывать себе пропитание, и он — самый младший, которого кормила мать. Средние дети умерли от недоедания и болезней. Когда покойный пошел в школу, там его учили, что Сталин — самый хороший человек на свете, а еще Ленин. Портреты того и другого висели везде — в школе, в клубе, в библиотеке, в правлении и в хатах. Но когда покойный окончил школу, оказалось, что Сталин был не такой уж и хороший, однако Ленин оставался по-прежнему как святой. При этом взрослые люди, те, кто сначала прославлял Сталина, а потом хулил, не читали его книг и на самом деле понятия не имели о том, о ком так много говорили.

Покойный был октябренком, потом пионером, затем комсомольцем. Всю жизнь проработал шофером на Пальмирском сахарном заводе. В партию так и не вступил, было жалко отдавать процент от зарплаты на взносы в КПСС. В месяц покойный крал на заводе мешок сахара, а директор — вагон. Так обычно и распределяются в поселке материальные блага. Когда покойный прожил полвека, Украина обрела независимость. А когда вышел на пенсию, то ему объяснили, что Ленин тоже был плохой, а хороший — только Иисус Христос. Ни произведений Ленина, ни Евангелие покойный так и не прочитал. Но принялся ходить в новопостроенную церковь, осенять себя крестным знамением и искренне верить, что символ христианской веры — это крест. А на самом деле это молитва:

«Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша. Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы и вочеловечшася. Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребенна. И воскресшаго в третий день по Писанием. И возшедшаго на Небеса, и седяща одесную Отца. И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Его же Царствию не будет конца. И в Духа Святаго, Господа, Животворящаго, Иже от Отца исходящего, Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшаго пророки. Во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь. Исповедую едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвых, и жизни будущаго века».

Во что верят те, кто даже не знает наизусть слов символа веры? Во что верит вдова покойного? Во что верят другие пожилые женщины, пришедшие на отпевание? В крестное знамение? В иконы? В то, что на Крещение надо набрать святой воды, а на Пасху испечь кулич, покрасить яйца и освятить их в церкви? Это суеверие, а не вера. Но попробуй, скажи им об этом, бывшим комсомолкам и коммунисткам, точно так же веровавшим в Ленина и Сталина.

В их головах выстроилась примерно такая схема: Бог-Отец и Святой Дух — это как Маркс и Энгельс. А Богородица — как Ленин. А Иисус Христос — это как Сталин. Соответственно, сатана — это Гитлер…

Инок Ермолай вглядывался в лицо покойного с мыслями о том, что люди не удосуживались прочитать мысли, записанные собственноручно Лениным и Сталиным, но выносили суждения о них. Так что же тогда с мыслями Иисуса, которые он лишь произносил в присутствии апостолов, а те записали их много-много лет позже? Лишь евангелист Матфей был взрослым, когда слушал проповеди Иисуса. Так ли он Его понял? Верно ли запомнил, чтобы дословно воспроизвести спустя двадцать лет? А евангелисты Лука, Марк и племянник Христа Иоанн и вовсе были детьми. Что мы дословно помним из того, что нам в детстве говорили взрослые? Не являются ли эти воспоминания ложными — о том, чего не было? Или, как говорят психологи, «конфабуляцией»?

На поминках скорбящие громыхали ложками, поедая лапшу. Пили водку, не чокаясь. Инок Ермолай тоже для вида поковырялся в кутье — рисовой каше с изюмом. Подумал, что гости не знают даже, почему они едят ложками, а не вилками. Не положено на поминках пользоваться вилками — и все тут. А ведь это самборчанка Марина Мнишек, коронованная как русская царица, привезла в Москву вилки и пользовалась ими в 1605 году на свадебном пиру в московском Кремле, когда выходила замуж за Лжедмитрия I. Вилки на столе шокировали русское боярство и духовенство. Шок этот и сохранился до наших дней в виде запрета вилок на поминках. Каковы бы ни были предрассудки других, вы должны с ними считаться, если хотите иметь влияние на этих людей.

Перестанешь общаться с людьми и уже не можешь начать заново. Отбыв положенное на поминках, инок Ермолай вернулся в свое жилище, но и там ему не было покоя: в соседнем доме большая семья ассирийцев отмечала свой праздник — Шара эд Мар Зая. Из распахнутых окон лилась музыка, которую три тысячи лет назад записал на глиняных табличках неизвестный ассирийский композитор, а в прошлом веке запись расшифровали немецкие исследователи. Величавая мелодия пересекалась пронзительными интонациями, ритм был неспешный.

Не только цыгане и евреи рассеяны по всему миру, ассирийцы тоже живут на всех континентах, тем не менее сохраняя традиции и язык в своих крепких общинах. В открытые окна было видно, как ассирийцы поедали долму, свернутую треугольниками. Хозяйка принесла гирду — рисовую кашу на кислом молоке; курицу, запеченную в шафрановом соусе и оттого оранжевую. Внимание Ермолая привлекло рассыпчатое, медвяно-желтого цвета блюдо, которое он пробовал еще в Мосуле: то была мертоха. Они со Светланой намазывали метроху на лаваш, сворачивали его и так ели. На вкус напоминало подсоленное топленое масло с мукой.

Хозяйка дома увидела, что вернулся сосед в черной рясе, тоже завернула метроху в лаваш, положила на тарелку и пошла угостить православного священнослужителя. Ведь ассирийцы тоже православные христиане, только церковь у них своя — ассирийская, или Церковь Востока.

Инок Ермолай называл соседку хорошим старорусским словом «баламошка». Хоть и ругательное слово, а какое-то доброе. Сейчас уже так не ругаются. Она однажды сожгла в печи внуков мобильник. Думала, что оттуда выходят бесы. И внук действительно излечился и даже научился кататься на велике.

Вернувшись домой, отец Карп счел нужным заглянуть к соседу с вопросом:

— Ты почему так рано ушел с поминок, Ермак?

— Я тебе не приятель, — отозвался инок, — что ж ты продолжаешь звать меня Ермаком?

— Простите, брат Ермолай! — поправился Карп.

— Что на этот раз?

— Я хочу поговорить, брат Ермолай!

— В этой жизни не получится, сынок, — отказался инок. Яркое солнце, слепившее его, казалось чем-то наподобие очень громкого неприятного звука, не позволяющего собраться с мыслями.

— Что так? Я не устраиваю вас, сосед?

— Тебе лучше не знать.

— Но я хочу!

— Я тебя считаю заучившимся двадцатипятилетним девственником, который привык увещевать суеверных старушек и обещать им вечную жизнь, — сварливо заявил священнику инок Ермолай. — Если хочешь ворочать большими бабками — тебе в дом престарелых.

Вам будут говорить, что вы слишком молодой и неопытный, ровно до тех пор, пока вам не начнут говорить, что вы слишком старый и отстали от жизни. Поэтому батюшка не отступился:

— Я обещал отцу Емельяну присмотреть за вами.

— Зачем было обещать? — спросил инок.

— Иерей настаивал, я был вынужден, — оправдывался молодой священник.

— Вы привыкли обещать то, что не может исполниться, батюшка.

— Давайте поговорим о другом.

— О чем?

— О жизни и смерти.

— Ах, вот как! — Ермолай уселся в кресло и жестом указал молодому человеку на другое. — Что вы разумеете в жизни и смерти?

— Надеюсь, что я понимаю главное, — заверил его отец Карп, — я же священник.

— Да, — согласился собеседник, — вы покойников отпеваете и новорожденных крестите, но вся ваша наука получена в семинарии, собрана в пособие для начинающих священников.

— Я с вами согласен. Я думаю… — перебил инока священник.

— …что смерть — это светлая печаль, — не дал ему договорить Ермак и передразнил: — Что скорбь — это печаль, но спасение светло. Вот и все ваше убогое знание о жизни и смерти.

— А вы что знаете, брат Ермолай?

— Я много знаю, — вздохнув, заверил его собеседник. — И год назад я опять эту науку в Сирии постигал. Я убивал. Пристрелил турка, зарезал старого сирийского генерала. Казнил молодого, вот как ты, палестинца. Продолжать?

Глаза священника округлились, казалось, он сейчас подпрыгнет и выскочит из кельи с криком: «Изыди, сатана!»

— Я буду помнить об этом до последних дней, — продолжил Ермолай. — Жуткие воспоминания. Но я с ними смирился.

— Ну а теперь про жизнь, — предложил отец Карп, мужественно выдержав рассказ Виктора до конца.

— Я выжил на афганской войне, семьей обзавелся, — задумался инок.

Ермолай замолк, не желая рассказывать молодому священнику ни о жене, ни о повзрослевших дочерях, ни о приключениях в Новой Гвинее, в Гималаях, на Юкатане, в Южной Америке, в Антарктиде и в Африке.

«Будет эта украинская Пальмира городом ночей, песен, вина, трубадуров или просто дур. Выбирать тебе», — подумал Ермак.

— Кажется, о жизни вы знаете меньше, чем о смерти? — неправильно расценил его молчание отец Карп. — Все, что вы знаете о людях, это то, что вы о них помните, и то, что вы о них вообразили.

— Возможно, батюшка, возможно, — не счел нужным спорить его собеседник. — Мое послушание здесь подошло к концу, я возвращаюсь к жизни в монастыре.

Иногда вселенная сжимается до маленькой квартирки на окраине какого-нибудь городка. И оттуда становится проще всего дотянуться до звезд. Когда отец Карп ушел на свою половину дома, Ермолай включил телевизор. Передавали международные новости: «…боевиками “Исламского государства” был захвачен округ Тадмор и его административный центр — город Пальмира. Жертвами террористов стали 280 человек. Взят в плен знаменитый археолог Халид Асаад, один из главных исследователей Пальмиры…»

«Пум!» — айфон оповестил о приходе нового письма на имейл. Инок активизировал экран, зашел в свой ящик электронной почты.

«Здравствуйте, брат Ермолай! Владелец гостиницы в Маалюле, Аднан Насралла, дал мне ваш электронный адрес со словами, что вы меня очень хотели видеть, когда приезжали из Украины. Я в то время жил в Дамаске, у друзей. Сейчас вернулся в Маалюлю. Чем могу быть вам полезен? Отец Иеремей, протоиерей монастыря Святых Сергия и Бахуса».

— Явился — не запылился, — недовольно пробурчал Лавров.

То, что принес имейл из Маалюли, запуталось в волосах, пробралось под кожу, стало чесаться до дрожи. И осталось навсегда, как детская бородавка, как ямочка после ветрянки. До смерти будет тревожить, копошиться и не давать покоя.

2

Утренние звуки: шорох колес по скомканному жарой асфальту. После какофонии Дамаска это кажется колыбельной. Эти звуки — как проплывающие мимо наблюдателя чужие заботы, они словно говорят ему: «А ты поспи еще». Шестидесятилетий отец Иеремей, встретивший его в аэропорту на машине, так и сказал: «Поспите, пока есть такая возможность».

Седобородый отец Иеремей распахнул пассажирскую дверцу грузового внедорожника. Священник шумно дышал, будто гривастый и бородатый морской лев, всплывший из пучины вод. Мощи его костяка мог бы позавидовать чистопородный тяжеловоз, и на этом прочном каркасе висели толстые валики грузной плоти. Его цилиндрической формы камилавка была изготовлена из черной верблюжьей шерсти и кверху слегка расширялась. Толстую шею облекали три золотые цепи — центральная с крестом, справа с иконой, на которой юная Дева Мария держала на руках младенца Иисуса, а на иконке слева Иисус Христос был уже цветущим мужчиной. Иконки и крест дружно позвякивали, когда вздымалась облаченная в рясу могучая грудь протоиерея Иеремея.

Инок Ермолай, увидев выкрашенный в пустынный камуфляж пикап «Тойота Такома», удовлетворенно кивнул. Когда он просил в ответном письме организовать ему машину с мощным мотором, как раз рассчитывал на нечто вроде пикапа «Тойота Хайлюкс», модифицированного для прерий Северной Америки, по сути, ничем не отличавшихся от Сирийской пустыни.

По дороге в свой монастырь из украинской Пальмиры инок Ермолай решил сделать крюк и заскочить в Пальмиру сирийскую. Он написал иерею Емельяну длинное письмо, но решил не рисковать взаимопониманием. И не отправил послание. Полетел в Сирию без благословения. Ведь напутствия обращаться к протоиерею Иеремею, которое уже дал Ермаку в прошлом году отец Емельян, никто не отменял.

Отец Иеремей, узнав, что инок намеревается спасти из плена Халида Асаада, пожелал самолично участвовать в этой миссии, хотя Ермак просил лишь добыть транспорт и подобрать кого-нибудь из отчаянных местных. Ермак рассчитывал выкрасть или выкупить старого ученого. Во время гражданской войны всегда царит неразбериха, а некрасивых денег не бывает. Оказалось, что отец Иеремей лично знает смотрителя античного комплекса Пальмиры. Придавать случайным совпадениям сакральный смысл — это, наверное, самая любимая забава человеческого мозга. Так что инок не стал отказываться от помощи протоиерея и потребовал лишь переодеться в мирское.

Инок и вправду дремал, пока наблюдал с пассажирского места за однообразным ландшафтом Сирийской пустыни. Отец Иеремей толкнул его в бок:

— Военная полиция, приготовь документы.

Небольшой блокпост с пикапом и двумя сирийскими военными выглядел несколько нелепо посреди песков, как люди без скафандров — где-то среди лунных кратеров.

— Аббас Джума, — прочитал молодой полицейский имя в паспорте отца Иеремея.

— Да, — поднял руку, словно для благословления, протоиерей, — это я.

— Вик-тор Лав-ров, — произнес по слогам полицейский в красном берете с золотой кокардой.

— Это он. — Отец Иеремей указал на своего спутника с серой бородой.

Полицейский несколько раз сличил фото безбородого украинца лет сорока пяти с бородатым мужчиной под пятьдесят.

— Куда направляетесь? — спросил полицейский постарше.

— В Ад-Давву, — ответил отец Иеремей, — на нефтяное месторождение Хайян, у нас есть документы.

— Хайян, — задумчиво повторил полицейский и взял направление на инженерию нефтяного оборудования.

Через минуту пассажир и водитель внедорожника стояли, уперев руки в кузов и широко расставив ноги. Молодой полицейский ощупывал их куртки и штаны, похлопывал по бокам и бедрам.

— У них просто мания какая-то — обыскивать, — пробурчал еле слышно отец Иеремей, утешая Лаврова. — Они ничего не найдут и отпустят.

Затем полицейские осмотрели пустой открытый кузов «Тойоты» и личные вещи пассажира и водителя. В тактическом рюкзаке Виктора обнаружили черный камень правильной формы размером с древний кирпич-плинфу.

— Что это? — спросил полицейский постарше. — Магнитная мина?

— Это вулканическое стекло, называется обсидиан, — пояснил Лавров.

— Все в порядке, — заверил отец Иеремей полицейского. — Это камень, обычный камень, для украинцев это нормально — возить с собой камень с родины, на удачу.

— На вид как шпионский контейнер, — повертел плинфу в руках полицейский.

— Не надо делать из мухи слона. Она потом не сможет улететь, — шутливо укорил его отец Иеремей.

— Это запрещено! — сказал полицейский, потрясая обсидианом у своего уха.

— Это цельный камень, он не раскрывается, как коробочка, — увещевал его Виктор.

— Друзья, это нормально, в Украине у каждого, кто отправляется в путь, есть такие камни. Они есть у туристов, они есть у студентов по обмену, они есть у летчиков и моряков, у инженеров нефтеоборудования, есть… еще у кого-нибудь. — Отец Иеремей потрепал по плечу Лаврова, чтобы тот тоже что-нибудь сказал.

— Это обычный камень, — еще раз повторил Виктор. — Не магнитная мина, не шпионский контейнер, это камень из вымостки возле памятника киевского святого Николая Святоши, ну, знаете, чтобы находиться под его защитой в дороге. Традиция такая.

— Традиция? — удивился отец Иеремей. — Выламывать камни из вымостки возле памятника святому? Ты перегрелся на солнце?

— Народный фольклор. — Лавров нарочно выразился плеоназмом, но именно намеренное дублирование смысла лучше доходит до полицейских, как «бесплатный подарок» например.

— Украинский? — уточнил полицейский.

— Да, — подтвердил отец Иеремей и развел руками, мол, что с этих украинцев взять?

Полицейские не пропустили их по дороге, сказали, что дальше территория находится под контролем вооруженных сил Сирии и гражданским находиться там запрещено. Пришлось возвращаться, но когда они отъехали на достаточное расстояние, такое, что их не стало видно даже в полицейский бинокль, «Тойота» свернула с трассы в пустыню на юг, а через несколько десятков километров они снова взяли курс на Пальмиру. Отец Иеремей устал рулить по бездорожью, и Виктор сменил его, когда стемнело. Фары они не включали, чтобы свет не выдал передвижения машины по пустыне.

— Украинцы не возят с собой камни, — сказал Виктор, заметив, что его спутник вот-вот задремлет. — Но я вожу. Камень и вправду непростой: он из могилы Иисуса, находился у него под головой. Это египетский обычай — класть покойному в могилу вулканическое стекло. Египтяне верили, что черный обсидиан помогает умершему в царстве Осириса. Когда иудеи вернулись из египетского плена, они вынесли оттуда и некоторые египетские обычаи. Вот почему Иисусу положили под голову этот камень. И теперь он говорит со мной голосом Иисуса.

— Этот камень говорит голосом Иисуса? — недоверчиво переспросил отец Иеремей.

— Да, — подтвердил Виктор, правой рукой нашарил и достал плинфу из рюкзака. — Только на арамейском или древнегреческом. Я советуюсь с ним в трудных обстоятельствах.

Отец Иеремей легко читал людей. По глазам, по губам, по движению рук. Но вот появился украинский инок, и протоиерей понял, что эта «книга» написана на языке, которого он не знает.

— А ты говоришь по-арамейски и понимаешь древнегреческий? — еще больше удивился отец Иеремей.

— Чаще со словарем, — признался Лавров. — Но ты ведь из Маалюли, значит, сможешь с Ним поговорить на Его родном языке. Откинь спинку сиденья и положи камень под голову. Придумай вопрос, и ответ Иисус произнесет у тебя в голове.

Отец Иеремей так и сделал. Потом попросил остановить машину и перешел на заднее сиденье. Он восторженно восклицал что-то сзади, Лавров понимающе улыбался. Наконец сириец затих.

— Эй! Ты там уснул, что ли? — возмутился украинец.

— Не мешай нам, пожалуйста! — отозвался отец Иеремей. — Я разговариваю с Богом.

— Ладно, напомни мне только, сегодня воскресенье?

— Да, шестнадцатое августа.

— Окей!

«Ну, мой окей Всевышний точно не поймет», — усмехнулся про себя Виктор.

Свет звезд разрезал небо над пустыней на ромбы, квадраты, круги, треугольники. В этих фигурах мелькали какие-то ангелы, пили вино и ранили крылья о каменистые взгорья. Протекторы колес исполняли на каменистом песке Брамса и Шостаковича. Правда, Виктор был не уверен, что его пассажир на заднем сиденье тоже слышит эту музыку. И то, как ветер грустно поет в щелочке приоткрытого окна.

Навигация в автомобиле не работала, и когда солнце взошло не с той стороны, с которой его ожидали, путники поняли, что заблудились в пустыне. Сориентировались по дневному светилу и снова взяли курс на Пальмиру. К счастью, им повстречалась бедуинская палатка. Это была большая кошма из верблюжьей шерсти, которая держалась на двух низких кольях, установленных посередине, и шести колышках по сторонам — так, чтобы была тень, но с боков все же поддувало. Внутри на самотканых тряпичных попонах восседали три старика в длинных рубахах и платках, повязанных по-женски. Виктор чуть не брякнул: «Привет, девчонки!», но сдержался.

Он узнал узоры племени хашимитов. Старцы кутали в арафатки тощие шеи и курили сырой табак. А ветер выдувал из них ночные сны. Многие не любят и даже боятся стариков, потому что те напоминают о том, о чем думать никому не хочется, — о смерти. Виктор же не думал о смерти. А что о ней думать? Не девушка же. Он с ней встречался не раз, и она ему не понравилась.

Вместе с бедуинскими старцами отец Иеремей и Лавров позавтракали сыром с характерными дырочками разной формы и размера: на отрезанных кусках получались рожицы — то грустная, то удивленная, то довольная. Виктора научила их видеть Светлана на стойбище бедуинов-харишей. Даже сейчас, спустя почти год после тех событий, девушка никак не покидала сознание Виктора. С ней столько было связано, столько пережито. «Эх, беда моя, беда…»

Выпили черного кофе, крепкого, как любовь, и горького, как жизнь. Покурили самокрутки. Под кашель некурящего Виктора, рисуя линии на песке заскорузлыми пальцами с черными ногтями, старики объяснили, как доехать до ближайшего населенного пункта Мархатан к западу от Тадмора. Все дороги в пустыне вели в Тадмор. Даже если приходится делать много поворотов. Понять бедуинов было трудно, так как для объяснений они использовали свои, только им известные ориентиры. Это как в незнакомом городе спросить: «Как проехать на Киев?» и получить ответ: «За два перекрестка до табачной фабрики поверните налево». Откуда нам знать, где тут табачная фабрика? Снова и снова бедуинские старцы терпеливо называли приметы, пока путникам не стало все ясно. В благодарность Виктор одарил их яблоками — фруктами очень дорогими и редкими на Ближнем Востоке.

Мархатан встретил «Тойоту Такома» скопищем таких же бедуинских палаток, кучами товара на обмен и продажу, верблюдами, козами, толпами людей, одетых в пыльные мешки и замотанных в самые рваные тряпки, какие только можно себе представить. Бедуины-хашимиты прибыли сюда на день раньше — поторговать.

Отец Иеремей осторожно продвигал внедорожник через весь этот хаос, иной раз сигналя надменным верблюдам или упрямым пешеходам, не дававшим проехать. Кто-то грозил ему палкой-погонялкой, кто-то, напротив, приветственно кричал: «Салям!»

— Салям! — приветствовал в ответ отец Иеремей незнакомых ему торговцев.

За лобовым окном передвигались какие-то люди. В жарком мареве плавали их силуэты, изгибы и изломы. Как будто в большом аквариуме в гостиной у великана.

— Почему этот Хамет — твой друг? — вспомнил вдруг Виктор заявление отца Иеремея.

— Хамет был иноком у нас в монастыре Сергия и Бахуса в Маалюле. Потом женился и уехал в Мархатан. Он христианин.

Жители селения Мархатан были похожи на планктон, медленно дрейфующий в базарном океане в надежде сторговать что-то нужное подешевле.

Такие одинаковые дома. Такие разные жизни внутри. Заборы, заборы повсюду. За забором не так страшно. Как в детстве под одеялом. Глинобитная сакля Хамета представляла собой жалкое строение из навоза и палок, во дворе бродило множество кур среди самодельных клеток из прутьев. Гости пристроились в тени финиковой пальмы, произраставшей тут же во дворе. А так-то деревья в Мархатане не росли. Им тут не нравилось.

«Может, земля не плодородная. А может, люди злые».

— Хамет моего возраста, а напоминает дедушку, — заметил Виктор, поглядывая на хозяина дома, выносившего из сакли новенькие крашеные табуреты, приготовленные для продажи. Очень давно Хамет спрятал бутылку гранатового вина для каких-нибудь гостей-христиан. А где спрятал — забыл. Так Хамет не переживал, даже когда потерялась его коза.

— Здесь люди стареют быстро, — пояснил отец Иеремей.

— Просто бедные стареют быстрее богатых, — высказал свое соображение Лавров.

— Я тебе кажусь богатым? — поинтересовался протоиерей.

— По сравнению с ними — да. Ты посмотри, где мы! — обвел руками пространство Лавров, спугнув приблизившихся к ним любопытных коз.

— В моем мире я более несчастен, чем он в своем, — философски отметил отец Иеремей.

Лавров недоуменно покачал головой. Он так и не понял, но не счел нужным углубляться в эту тему и переключил внимание на женщину в черной чадре и никабе, которая вышла из сакли, чтобы развесить выстиранные вещи на веревке, растянутой между кривыми кольями.

— Это его жена? — спросил Виктор.

— Нет, его жена умерла, это его дочь Бат-Шеба, — предположил отец Иеремей. — Но она уже не та, что была когда-то, когда я ее крестил. Это призрак.

В старой сакле скрипели ставни. Хамет мерил шагами комнату, и глинобитный пол под ним тоже скрипел песком времени, который был повсюду. На стенах хижины с фотографий улыбались мертвые.

— Вверху уже нет дороги, исламисты перекрыли ее, но есть еще одна внизу. Они захватили наш город, мы не знали, что делать, — рассказывал Хамет обстоятельства прихода в Мархатан боевиков ИГИЛ.

Появилась женщина с чайником и чашками. Чадры на ней уже не было, но платок-никаб, закрывающий все лицо и оставляющий лишь прорезь для глаз, остался. Когда она подавала чашку с чаем Виктору, то встретилась с ним взглядом, и тот оторопел — на него смотрела Саломея!

— Люди зря говорить не станут — еще одна дурацкая фраза, часто принимаемая за догму. Станут. Только этим и занимаются! — горячился Хамет, рассказывая что-то отцу Иеремею.

Хозяин дома заметил, что его дочь долго возится с чайными чашками.

— Бат-Шеба! — Хамет заставил дочь обратить на себя внимание, потом щелкнул пальцами и указал на дверь.

Женщина с грацией гимнастки поднялась с колен и поспешно покинула комнату. Хамет, заметив ошарашенное лицо Лаврова, счел нужным пояснить:

— В прошлом году ей обожгло лицо взрывом. Баллон керосина. Примус…

Хамет замолк и посмотрел, понимает ли его чужестранец с серой бородой, затем похлопал пальцами себя по щетинистой щеке и добавил:

— Лицо Бат-Шебы изуродовано, как будто изъедено собакой.

Лавров огорченно уставился в свою тарелку. Отец Иеремей, уже знавший эту историю, печально покачал головой.

— Дочь — это мое разорение! — заявил Хамет гостям и, заметив недоумение Виктора, пояснил: — Она строптивая! Некрасивую девушку несложно выдать замуж, даже быстрее, чем красивую, но строптивая жена никому не нужна.

Мужчины еще пожевали немного в безмолвии. На вкус курица напоминала старый кирзовый сапог. Но Лавров молчал и ел. Он, конечно, никогда не пробовал кирзовых сапог, но надо же было с чем-то сравнивать этот местный деликатес.

— Когда я ухожу, она смотрит канал «Дискавери» по телевизору, — пожаловался Хамет. — Она хочет изучать инженерию!

— А разве это плохо? — удивился Лавров и тут же получил под столом ощутимый пинок от протоиерея.

— Чужеземец, в моей стране женщина имеет меньший авторитет, чем мужчина, — принялся объяснять хозяин дома иностранному гостю. — И мы говорим им это прямо в лицо. В твоей стране женщину ставят… ну, скажем, на десятое место, так же, как и ты. Но ты думаешь неправильно, ты думаешь, что женщина на седьмом или восьмом месте, не больше. Однако вы не говорите им об этом!

Виктор не совсем понял этот словесный ребус от хозяина, поэтому не нашелся, что ответить Хамету. Да и уточнять не было желания.

— У них в Украине бывает так, что женщина оказывается и на шестом месте, — заверил отец Иеремей хозяина дома. — И даже такие есть, кто оказывается на четвертом!

Гость показал Хамету четыре пальца, тот ответил таким же жестом. Это был какой-то сирийский юмор, потому что они дружно засмеялись, чем сняли неловкость, возникшую после ухода Бат-Шебы.

По ночам в такой жаркий сезон жители Мархатана спали на плоских крышах своих домов. Там и постелила Бат-Шеба тряпье приехавшим гостям. Но Виктору не спалось. Точнее, он так хотел спать, что не мог уснуть. Он спустился по приставной деревянной лестнице во двор, в привычное уже место под финиковой пальмой. В дальнем углу двора у колодца хлопотала женщина в чадре.

— Бат-Шеба! — тихонько окликнул ее Виктор.

Ему ничего от нее не было нужно, но очень хотелось взглянуть еще раз в глаза, так похожие на глаза Светланы Соломиной. Девушка вздрогнула, поставила ведро, из которого наливала воду в большой медный кувшин, подхватила посудину и попыталась уйти. Но она возилась с этим слишком долго — гость уже успел подойти.

— Не бойся! — успокоил ее Виктор.

— А я и не боюсь! — ответила девушка.

Нет, голос был не Саломеи, что тотчас же успокоило душу Виктора.

— Послушай, мне очень жаль по поводу случившегося с примусом… — сказал Лавров.

— Откуда ты приехал? — поинтересовалась девушка.

— Из Пальмиры, у нас в Украине тоже есть место, которое называется Пальмира, это небольшой поселок.

— Как Мархатан?

— Да, это поселок сахарного завода.

— Там растут финиковые пальмы? Почему его так назвали? — поинтересовалась Бат-Шеба.

— Нет, не растут там никакие пальмы, но есть яблони и вишни.

— Стой! — остановила его девушка. — Хватит, ближе не подходи!

Лавров и не собирался с ней сближаться, просто не хотелось громко разговаривать, чтобы не разбудить старших мужчин.

— Как хочешь, — сказал он девушке и спросил: — Я могу что-нибудь сделать для тебя?

Черные выразительные глаза в прорези никаба испытующе смотрели на мужчину.

— Много раз я мечтала уехать от своего отца, — призналась Бат-Шеба, — но у нас идет гражданская война, плохое время для того, чтобы покинуть отчий дом. А теперь уже поздно что-либо предпринимать, потому что Мархатан в руках ИГИЛ.

— Ты еще молодая, — попытался утешить ее Виктор.

— Я не молодая, здесь женщины в моем возрасте уже имеют много детей.

— Твой отец приехал в Мархатан из Маалюли, вы можете вернуться обратно. Маалюлю тоже дважды захватывали боевики ИГИЛ, но сирийская армия ее отбивала. Твой отец столяр?

Бат-Шеба кивнула.

— В Маалюле для него много работы, а ты сможешь учиться в женском монастыре Святой Феклы, — продолжал Лавров.

— Подойди ко мне, — чуть слышно, прерывающимся голосом позвала его девушка.

Виктор сделал четыре оставшихся шага. Она смотрела на него так, как смотрят женщины, впервые раздевающиеся перед мужчиной при свете. Отстегнула левый край никаба и открыла свое лицо. Было ли оно когда-то похожим на лицо Саломеи? Кто знает. Лицо и вправду выглядело так, будто его изгрызла собака.

— За каждой счастливой женщиной стоит обеспеченный мужчина, — сказала Бат-Шеба. — А здесь я сто`ю меньше, чем животное. Я больше не смотрю в зеркало. Все свои оспины, рубцы и шрамы я чувствую и так. А тех, чья кожа, как персик, каждый день встречаю на улице.

Она не успела договорить. С крыши свесилась бородатая голова, и отец Иеремей позвал:

— Брат Ермолай!

Бат-Шеба шагнула в тень колодца и беззвучно исчезла.

— Чего ты хочешь? — отозвался Лавров.

— Иди сюда!

Виктор безропотно поднялся на крышу и улегся на свое место лицом к звездам. В наше время сложно жить своей жизнью, а не поедать каждый день тысячи чужих. В захваченном боевиками Мархатане было спокойно. Спали на крышах взрослые. Дети сопели в постельках. Лишь ветер да отвязавшийся верблюд бродили по ночным улицам города.

Сакля снялась с якоря и поплыла. Туда, где небесное море смыкалось с песчаным берегом пустыни.

3

Утренний Мархатан — что старик, шумно ворочается в постели. Медленно встает, разжигает керосинку и прислушивается к реву вечно недовольных ишаков. Солнечные лучи обрушились вниз и разогнали стаю воронья на местной помойке. Воронье черными комками устремилось в небо, будто кто-то разбрызгал грязь.

До Тадмора они добрались беспрепятственно и въехали в город со стороны разрушенных артиллерией плодоовощных складов. От строений остались лишь стены, кровля ссыпалась вниз, в переулки. Стекла немногочисленных окон были выбиты взрывными волнами. Эти осколки хрустели под колесами автомобиля, который пробирался между складскими помещениями. Отец Иеремей и Виктор рассчитывали спрятать «Тойоту» где-то здесь и незаметно пробраться в центр Тадмора. Кому интересны два старика в рубищах?

— Стой! — раздался окрик, и перед капотом внедорожника возник из руин боевик ИГИЛ с автоматом Калашникова наперевес.

Рядом с ним был еще один, неотличимый от первого, — в камуфлированной форме и красно-клетчатой арафатке, намотанной на чернобородую голову.

— Э! Ага! — откликнулся в ответ отец Иеремей, чье лицо было закрыто концом куфии.

Он остановил машину, выскочил из-за руля, обежал капот и грубо выволок Лаврова с пассажирского кресла. Тот держал руки на груди так, будто они связаны под рваным и пыльным тряпьем. Отец Иеремей подтащил Виктора поближе к игиловцу и с силой опустил на колени. Лавров обреченно склонил голову. В лучах красного солнца волосы мнимого пленника казались рыжими.

— Вот! — торжествующе крикнул отец Иеремей.

— Кто вы такие? — спросил боевик, но палец со спускового крючка автомата убрал.

— Свои! — односложно ответил отец Иеремей.

— Кто ты? Покажи лицо! — потребовал второй боевик.

— Свои-свои! — крикнул протоиерей, отступил к автомобилю и сдернул куфию с лица.

Воспользовавшись тем, что оба игиловца отвлеклись на отца Иеремея, Лавров метнул острый осколок во второго боевика. Стекло глубоко впилось тому в руку. Подсечкой снизу Виктор сбил с ног первого боевика и крепко приложил его головой о камни, перехватил автомат и приставил ствол к голове раненного стеклом. Не теряя времени, отец Иеремей связал руки первого боевика его же арафаткой.

Иеремей и Виктор затащили обезоруженных игиловцев на разрушенный склад. Лавров без жалости пнул раненого по окровавленной руке, тот вскрикнул от боли. Виктор вдавил ствол автомата ему в глаз и прорычал:

— Где пленные?! Даю один шанс ответить! Где они?

— Они в подвале, они в подвале, — простонал раненый и показал куда-то за спину Лаврова.

Тот молниеносным движением перевернул автомат Калашникова и обрушил на голову бедолаги деревянный приклад. Через несколько секунд и его руки оказались связаны клетчато-красной арафаткой.

Вооруженные автоматами священнослужители бросились в центр склада, где виднелись железные перильца лестницы, ведущей в подвал для хранения фруктов. Лавров, громыхая берцами по железным ступеням, быстро спустился вниз. Отец Иеремей отстал. Он тяжело дышал, уцепившись рукой за перила, ему категорически не хватало воздуха. Солнце нещадно пекло сквозь проломы, зияющие в крыше.

Пленных было пятеро. Они испуганно выстроились вдоль дальней стены и смотрели на ворвавшегося в подвал автоматчика с перекошенным европейским лицом.

— Халид! — крикнул украинец. — Халид Асаад!

Пленные молчали. Это были мужчины разного возраста. Избитые, с засохшими пятнами крови на разорванных одеждах. С непокрытыми головами. Лавров всматривался в их заросшие щетиной и бородами лица. Те прятали глаза.

— Где Халид Асаад? — спросил у них вошедший отец Иеремей.

— Они пытали его, хотели, чтобы он выдал тайник с оружием девяти пророков, но он ничего им не сказал, и они опять увели его, на рассвете, — осмелился доложить кто-то из пленных.

— Зачем?

— На казнь.

Виктор, не в силах сдержать нахлынувший гнев, закричал и выпустил длинную автоматную очередь вверх полукругом. Бряцали подпрыгивающие гильзы, подвал заволокло пороховым дымом и пылью побелки, с потолка осыпалась кусками штукатурка. Лавров с ненавистью швырнул бесполезное оружие на бетонный пол.

В центре Тадмора они сперва учуяли запах. Это был запах с примесью страха и смерти. Они обнаружили обезглавленное тело Халида аль-Асаада, привязанное стоя к столбу дорожного знака на площади древнего города. Руки обезглавленного были вздернуты вверх. Оливкового цвета рубаха залита кровью на груди. Отсеченная голова покоилась между босыми ступнями у небольшой лужицы уже запекшейся на солнце крови. На голове казненного глумливо установили белый квадратный плакат со списком «преступлений». Отец Иероним негромко прочитал вслух нацарапанные красным арабские буквы:

«1. Участник богохульных конференций.

2. Директор археологических идолов.

3. Совершил визит в Иран и присутствовал на торжествах в честь революции Хомейни…»

По пустынной мостовой ветер гнал обрывок газеты. Пéкло. Людей нет. Только высокие пальмы качали на ветвях разморенных птиц. И все, тишина. Лаврову вспомнилось высказывание царицы Зенобии: «Ради Пальмиры я умру, как пальма, а пальмы умирают стоя». Нет теперь в этом древнем городе сильнее веры, чем вера в насилие. Для людей наивных и впечатлительных это самая настоящая религия, а для скептиков — философия. С оружием можно прожить и без Бога, считают они. Их безумие заразно, и с каждым днем их все больше и больше.

4

В Маалюле было ветрено и пыльно. Прохожим хотелось повыше натянуть сирийский шарф-куфию. Иногда в окно наблюдать интереснее, чем смотреть телевизор. Тут Лавров был полностью согласен с котами. Из окна, попивая кофе, было приятно наблюдать, как безмятежно идут куда-то местные жители, держась тенистой стороны. Под ногами у них что-то скрипело и хрустело. Шаурма с горячей начинкой помогала меньше грустить. «Голодный — значит, живой», — думал Виктор. И настроение поднималось.

— Ерема, — сказал Ермак отцу Иеремею. Так они уговорились обращаться друг к другу, когда выбрались из Тадмора и даже смогли увезти с собой из Мархатана столяра Хамета с дочерью Бат-Шебой. — У меня не должно быть этого камня.

— Какого камня? — не понял Иеремей.

— Подголовного камня Иисуса. Ты его заслуживаешь больше. Забери его.

— Я не могу согласиться, Ермак! — не принял его дар настоятель монастыря Сергия и Бахуса. — Это слишком щедро. Я понимаю, что ты чувствуешь. У тебя также есть монастырь и братия…

— Я же не милостыню даю. Здесь, в Маалюле, вы говорите на одном языке с Иисусом. Твой монастырь разрушен. Пусть он заново начнется с этого камня! — Инок Ермолай опять вложил камень в руку протоиерея Иеремея, и тот принял его.

За окном дети нашли маленького щенка под балконами. Концентрация малышни возле него теперь стала в пять раз больше, чем в пяти дворах, вместе взятых. На автобусной остановке дремал маленький беззубый бродяга и с ним хромая собака. Автобусы приезжали и уезжали, а они все сидели и кого-то ждали.

— И еще. — Ермак достал из рюкзака увесистый сверток. — Это деньги на выкуп Халида аль-Асаада. К сожалению, не потребовались. Отдай Хамету, пусть заплатит за пластическую операцию дочери в Дамаске.

— Я бедный, я никогда не смогу поступить так же, — посчитал нужным ответить отец Иеремей, но деньги взял. — Спасибо! Спасибо тебе, Ермак!

Отец Иеремей взял руку инока Ермолая за кисть и покрыл ее поцелуями. Виктор аккуратно отнял руку, легонько похлопал протоиерея по плечу. Под окном нетерпеливо квакнуло такси, вызванное, чтобы отвезти Лаврова в аэропорт Дамаска. Он возвращался домой, в Киев. Провожать себя до автомобиля украинец не разрешил. Пообещал лишь как-нибудь вернуться.

Все было совсем не так. Виктор не хотел возвращаться сюда. Никогда… А просто вернуться домой, забиться в уже привычный монастырь Святого Иоанна, уйти от всех и от себя самого…

— Уважаемый, вас кто-то зовет, — вывел его из размышлений таксист.

И вправду, за автомобилем бежала женщина в чадре и никабе.

— Эстенна! Эстенна![45] — кричала она надрывно.

Шофер остановил машину. Девушка остановилась тоже.

Лавров вышел из такси и двинулся навстречу Бат-Шебе. Таксист опустил запыленное стекло, чтобы лучше видеть в боковое зеркало, что происходит. Девушка вглядывалась в смотревшие на нее пронзительно-серые молодые глаза подошедшего мужчины. «Не знаю, как возможно принять свою старость с такими глазами», — подумала она.

— Хвала на свему![46] — поблагодарила Бат-Шеба. Ее большие черные очи с яркими, как у детей, белками заполнились слезами. — Витя, забери меня отсюда. Поскорее. Навсегда…

У Виктора перехватило дыхание. Это была Светлана Соломина. Это был ее голос! И ее глаза! Он обнял девушку и прижал ее голову в черном никабе к своей щеке, обросшей годовалой седой бородой. Где-то за каменным углом старинного дома спряталось счастье. Но в мире было много старых домов и много каменных углов. А счастье одно…

5

Бесполезно пытаться обмануть миллиардера. Так считал Виктор, сидя в роскошном ресторане не менее богатого багдадского отеля «Аль-Мансур».

В современном мире при желании можно узнать о каждом человеческом шаге, а при наличии больших денег это желание воплощается в жизнь в мгновение ока. Человек, если что, не спрячется и в подземелье. Можно и не долететь никуда в самолете, где вместе с тобой на борту двести человек. Несчастные пассажиры и знать не будут, что погибли всего лишь из-за одного отважного дурака, который решился играть в прятки с великими мира сего.

Да, Виктору удалось ввести в заблуждение коварного Мартина Скейена, но предугадать, что будет дальше, он все-таки не мог. Ладно, неудачная попытка добраться до реликвии мира — это еще полбеды, но десять миллиардов долларов он ему действительно не простит. Лавров и не собирался воспользоваться этими деньгами. Сейчас никому нельзя верить, и даже самые надежные банки готовы предоставить информацию о вкладчиках по политическим мотивам, и где вероятность, что в каждом из банков, куда придет Виктор за своим «гонораром», его не будут ждать с наручниками?

«Бесполезно пытаться обмануть миллиардера, — еще раз сказал себе Виктор. — Но мы попробуем. Не добрался же он до меня в течение этого года?»

Напротив сидела Светлана Соломина, ее лицо было изуродовано до безобразия. Но это была она — вся мимика, жесты, даже потрясающая энергетика были, что называется, своими. Лавров не мог ошибиться там, в Тадморе. Это как если бы вы увидели фотографию своей первой любви спустя много лет после разлуки, и что-то екнуло с правой стороны, и ожили старые воспоминания. И если вы действительно любили, то будете смотреть на постаревшего, облысевшего, больного человека теми глазами молодости и не видеть изменений, потому что браки свершаются на небесах и существуют вечно.

Как Светлана выжила? Как выбралась из этой чудовищной преисподней? Как оказалась в семье сирийца под видом дочери, искусно играя роль кроткого мусульманского создания?

Виктор не хотел ничего знать и ничего не спрашивал. Зачем оживлять боль страданий, зачем заставлять любимого человека переживать эти ужасы еще раз? Главное, что они снова вместе.

А вместе не страшно ничего. Поэтому Виктор решил добираться в Киев посуху.

— В самом деле? — удивилась Светлана.

— Даже не сомневайся. Проберемся. Самолетом лететь весьма опасно. К тому же у тебя нет документов. После твоей гибели никто их и не найдет.

— Но это же очень далеко!

— По прямой — две с половиной тысячи километров. А огородами — думаю, месяца за два доберемся. Устрою тебе романтическое путешествие. Я уже все рассчитал. Ты увидишь половину республик некогда большой страны — Советского Союза. Главное — не хнычь, что ноги устали. Но есть одно маленькое условие…

— Какое?

— Ты навсегда забудешь свое имя и останешься для меня Светой. А то Саломея, Саломея, Сало… Приедем в Киев, я тебе такого сала куплю на базаре — пальчики оближешь.

— Ты — святой, — задумчиво обронила Светлана, устремив на Виктора взгляд.

— Угу, мне уже доложили, — обыденно ответил журналист, доедая шикарную мраморную говядину со своей тарелки. — Я святой, а ты — Штирлиц. Неплохая парочка.

— Что-что? Кто? — удивилась девушка.

— Ну, Штирлиц. Был у нас такой литературный и киношный герой Макс Отто фон Штирлиц — глубоко законспирированный резидент разведки в годы Второй мировой войны в Германии. Он чуть ли не с самим Гитлером пил на брудершафт и был одновременно полковником Максимом Максимовичем Исаевым.

— Лавров! Витя! — послышался громкий радостный голос.

Перед столиком стоял пьяненький мужчина лет сорока — сорока пяти, видимо из праздных гостей иракской столицы. В дорогом костюме, английских туфлях и с кучей побрякушек на пальцах, он напоминал загулявшего купчика из Восточной Европы, из тех, кого еще в девяностые годы прошлого столетия называли «новыми русскими».

— Витюня! Это ж я! Кукушкин!

Виктор, который был одет, как арабский шейх, и со своей бородой и загаром, цеплявшимся в жарких странах к нему очень быстро, мог сойти за араба. Но этот Кукушкин, которого Лавров едва помнил, раскрыл его одним возгласом.

— Ты что, охренел, Кукушкин? — еле слышно проворчал Виктор, глядя на испуганное лицо Светланы, сидящей напротив. — Какой я тебе Витя?

Кукушкин только икнул и пошатываясь хлопнул в ладоши.

— Вы ошиблись! — громко сказал Виктор на английском языке.

— О, благодарю вас! — ответил гуляка. Бесцеремонно сев за стол Лаврова и Соломиной спиной к официантам, он подозвал одного щелчком пальцев.

— Музыку моему другу, — и протянул триста долларов.

Тот поклонился и побежал исполнять.

Девушка поежилась, а Лавров допил сок из фужера и налил рюмку водки проходимцу:

— Хлебай и сваливай, земеля, пока я не разозлился.

— Как бы не так, — вдруг абсолютно трезвым голосом тихо проговорил Кукушкин, когда заиграла музыка. — Вылетаете из Абу-Даби послезавтра.

Светлана, все еще не понимая, что происходит, недоуменно посмотрела на Виктора, а потом опять на внезапно протрезвевшего гуляку.

— Билеты, банковские карты и документы, — мужчина взглянул на девушку как бы между прочим, — на ваше имя, мисс Рейчел Харди, вам доставят завтра в шесть утра — принесет портье и просунет под дверь. Не прозевайте.

— Это все? — вальяжно спросил Лавров, недовольно глядя на агента. Понятное дело, что он играл роль недовольного миллиардера.

— Не, не все! — ответил Кукушкин, залихватски тяпнув водочки. — Группа арабских товарищей попросила передать агенту «Крест» слова искренней благодарности.

Светлану будто прошило током. Она вдруг вспомнила ночной город, салон взятого в аренду автомобиля и слова диджея о том, что компания друзей просит исполнить для своего приятеля песню. И то ли девушке показалось, то ли такими яркими были эти воспоминания, но она готова была поклясться, что оркестр в углу зала ресторана в отеле «Аль-Мансур» исполнял ту же самую музыку.

А когда надоест, возвращайся назад.

Гулять по воде, гулять по воде, гулять по воде со мной.

Это было словно во сне. Она даже не заметила, как назойливый Кукушкин испарился.

Светлана решила не задавать лишних вопросов, но все же тихо обронила:

— Теперь я понимаю, кто тут настоящий Штирлиц.

— Ну, ты и Штирлиц, — утвердительно произнес Лавров по-английски, подхватив десертной вилкой кусочек ананаса. — Мисс Рейчел Харди, дочка английского дипломата, погибшего при крушении самолета над Атлантикой в 1998 году.

— Это чтобы нас не достал Скейен? — вдруг догадалась Светлана.

— Мы сами кого хошь достанем, — улыбнулся Виктор.

Девушка опять посмотрела в глаза любимому мужчине:

— Что ты задумал?

— Имей терпение, мисс Соломина. Не спеши, как голый в баню, — отшутился Лавров.

6

— Играй мяч, как он лег…

Исключительный в своей идеальности крючок-лопатка эксклюзивной клюшки для гольфа плавно раскачивался в руках мастера, прицеливаясь к маленькому, светло-серому в ямочку мячику «Данлоп». После предыдущего удара тот упал возле красных колышков.

Мяч лежал прямо у кромки воды. Можно было, конечно, вернуть его на прежнее место, но ценой штрафа в один удар. В планы мастера это не входило.

— Мистер Скейен, может быть, все-таки не рисковать? — пытался посоветовать бьющему партнер по команде — сухощавый молодой человек в смешной кепке с непомерно длинным козырьком.

— Играй на поле, как оно есть, — ответили ему.

«Все это когда-то уже было», — подумал миллиардер, тщательно прицеливаясь.

Его эксклюзивный турнир по гольфу для любителей пощекотать свои нервы, для настоящих экстремалов мировой элиты, который не афишировался в прессе, набирал обороты. Деньги внесены, ставки с шестью, а то и семью нолями были сделаны. Мартин Скейен, будучи хозяином турнира, сам разрабатывал сценарий, состоящий из щекочущих нервы сюрпризов, сам принимал в нем участие. Это позволяло ему не столько хорошо заработать, сколько поддержать авторитет в элитном обществе. Его все считали загадкой современного мира — это ему льстило и позволяло войти в доверие к любому члену клуба.

Рядом стоял его новый партнер Славик Кацельник, с которым они только что затеяли новое дело.

Молодой миллионер готовился стать миллиардером, запустив сеть конвейеров по изготовлению лекарств на основе вакцины от онкозаболеваний. Знал бы этот глупый нувориш, что готовит миру его партнер… Стыдно сказать, но сегодня Скейену, человеку без нервов, было неспокойно: «Что-то будет, Мартин, что-то будет…»

— Не отсвечивай, Славик, — с раздражением сказал миллиардер. — Удар в триста ярдов — это серьезно. Совершим задел перед перерывом. Пойди лучше приготовь шерри.

— Слушаюсь, — ответил Кацельник и, сев на мотороллер, укатил к трибунам.

Казалось, тот, кого звали Скейеном, превратился в изваяние. Он продолжал, словно маятником, раскачивать клюшкой.

«Было. Это все уже было…» — не успокаивался мозг.

Вдруг он, подняв глаза, увидел за речушкой под деревом давно похороненных им Саломею и Себастьяна Реннера. «Что это? Дерьмо собачье! Бей!» — прозвучало где-то внутри. И Мартин ударил.

Может быть, впервые в жизни его рука дрогнула и мяч улетел в никуда. Зашумели трибуны: «Промахнулся!», «Промахнулся!», «Промахнулся!», «Мартин Скейен промахнулся! Не может быть», «Ой, что это?! О, мой бог, смотрите!»

Мартин поднял глаза. Нет, он не ошибся. Он видел перед собой метрах в тридцати Виктора Лаврова и Светлану Соломину. Потери бдительности хватило, чтобы встретить свой ужасный конец. Громадный крокодил невиданных размеров, бесшумно подобравшийся сзади, набросился на своего хозяина, и голова Мартина вместе с плечами исчезла в его громадной пасти. Скейен дважды дернулся и затих…

Шумная толпа неслась в сторону места трагедии, позабыв об опасности. Здесь находились те, кто был должен Мартину, и те, кому был должен он. Все хотели спасти хозяина гольф-клуба «Бафалло Скейен». Но было поздно. Крокодил уже утащил миллиардера в ближайший канал.

А где-то в миле отсюда, воспользовавшись замешательством охраны в связи с внезапной гибелью шефа, с высокого забора закрытого клуба спрыгнули двое — мужчина и женщина. Виктор и Светлана пулей бросились к спрятанному в посадке автомобилю.

— Ну, обошлось, — выдохнула девушка, когда старенький «Форд» выскочил на трассу и укатил на приличное расстояние.

— Да-а-а, — многозначительно протянул Лавров. — Кто к нам с крокодилом придет, от крокодила и…

И правда, ничто так не путает планы по завоеванию мира и порабощению воли, как внезапная смерть.

7

Давно отцвели сады и собран урожай. Все дорожки, вымощенные тротуарной плиткой, приведены в порядок перед приходом зимы, а кусты, с которых опал последний лист, аккуратно пострижены заботливым озеленителем иноком Феодосием.

Монастырь Святого Иоанна жил своей обычной жизнью и был далек от суетного грешного мира, в котором падали бомбы, рвались снаряды, велось растление по телевидению, вселялась скверна в души непокорных грешников. Что еще? Как может быть чуждым мир, который произвел тебя на свет? Не будь лицемером. Никакие обеты и посулы, никакие красивые одежды и украшения, никакие увещевания о перерождении души не прояснят для человека главного: поступай по совести, и будешь с Богом.

— Итак, инок Ермолай, ты пришел, чтобы окончательно расстроить меня? — грозно возопил отец Емельян. — Мало того что ты не выполнил свой долг год назад, ты еще куда-то пропал после наказания и вовремя не явился в святую обитель.

— Дорогой мой отец Емельян, я пришел, чтобы проститься, — смиренно заявил Виктор-Ермолай.

— То есть как? — опешил настоятель.

— Вот так, — только и ответил инок, в котором уже не было ни капли монашеского.

— Но ты не исполнил долг… — начал было Емельян.

— Мой долг — спасение душ. Разве не призывает нас Господь помогать ему?

— Но я думал…

— …что погасил пламя грешной и строптивой души моей? — угадал мысли настоятеля Виктор, отчего тот побледнел.

Емельян был настолько поражен попаданием Виктора в точку, что молча стоял, глядя на него, и не знал, что сказать.

— Душа наша, — продолжил бывший инок, — нуждается в том, чтобы лечить ее, время от времени чистить. Пребывая здесь, я многое понял, осознал, покаялся в том, о чем раньше и не думал. Человеку необходимо чистить душу. Это нужно так же, как путнику в тяжелом походе — глоток воды, как в пустыне — оазис…

— Но ты не исполнил долг, — промямлил Емельян.

— Перед тобой, отче?

— Перед православной церковью. Ты пришел ко мне три года назад и молил, чтобы я дал тебе приют и благословение на служение Господу…

— Не спеши произносить высокие слова, — перебил священника Лавров. — Вспомни первый вопрос, который ты мне задал, когда я переступил порог монастыря Святого Иоанна. Ты спросил: «А что ты умеешь делать, чадо?» Благо я умею многое и честно служил здесь два года. А если бы не умел? Ты бы взял меня? Просто не корысти ради, а как заблудшую душу?

От такого откровения Емельян снова потерял дар речи.

— Так что для тебя первично — душа или тело с физической силой, умениями, ремеслами? Господу нашему, я знаю, важна душа, какой бы она ни была, ибо один кающийся грешник ценнее, чем десять праведников. И ты после этого решаешь, исполнил я свой долг перед храмом или не исполнил?

— Хорошо же, — выдавил Емельян, расхаживая по кабинету. — Я всегда знал, что ты смутьян. Мне такие здесь не нужны. Но ты честно работал и служил, по крайней мере здесь, в монастыре, и там, в Пальмире… в нашей Пальмире, а не какой-то там арабской. — Настоятель подошел к Виктору. — Умный ты слишком, инок Ермолай. Вернее, Виктор Лавров. Умный — а это в жизни… мирской жизни, — поправился настоятель, — очень может навредить.

— На том и стою, отец Емельян, — улыбнулся Виктор.

— А вообще, — запнулся священник, — я всегда рад видеть тебя. Ты мне многое дал понять.

Емельян неожиданно искренне обнял Виктора, и у того защемило сердце: «Может быть, не стоило так резко? Неплохой дядька ведь?»

— Иди, сын мой. Иди с Богом, и Господь с тобой, — перекрестил бывшего инока настоятель.

— Я еще с братьями попрощаюсь, — объявил Лавров и вышел из кабинета.

* * *

Прощание с братией вышло веселым и радостным. Все, конечно, понимали, что инок Ермолай со своим строптивым характером в монастыре не усидит, и все-таки весомая часть его жизни, пусть и не такая длинная, прошла здесь, в месте, где большинство послушников остаются до конца своих дней, так и не разобравшись в своей душе. Или разобравшись, но по призванию… Впрочем, как и везде. Не отделяйте церковь от мира — она его часть, пусть и такая непонятная многим.

Житейский разговор с монахами прервал страшный грохот. А это из конюшни, услышав дорогой лошадиному сердцу голос, вырвалась гуцульская кобылка Мелари — верный друг и товарищ инока Ермолая.

— Мелари, крошка моя дорогая! Жива! — воскликнул Виктор и, встав на колено, обнял маленькую лошадку.

— Жива! А что ей сделается? Такая же упертая, как ты! — воскликнул неожиданно появившийся настоятель монастыря Емельян, и все, кто был рядом, рассмеялись. — Слушай, Лавров, хорошо, что ты еще не успел уйти. Я вот тут подумал… Ты у нас все-таки работал долго и хорошо. Может, возьмешь денег? Тебе ведь сейчас трудно будет. А там сумма немаленькая.

— Отец Емельян, — улыбнулся Виктор, — не пропаду. Купите лучше на эти деньги новой одежды бездомным или покормите бездомных в приюте клубникой среди зимы!

— Клубни-и-икой? — удивленно протянул настоятель.

— Отец Емельян, много ли у них счастья? Теплое лето да банка сгущенки после крестного хода. А вы — среди зимы. Просто милостью Господа.

Емельян посмотрел на своих монахов, потом на Виктора и гулко выдохнул:

— Ну, будь по-твоему, мирянин!

Присутствующие одобрительно загудели.

— Ну а как же ты? — не унимался Емельян.

— А мне… лучше кобылку отдайте, — скромно попросил Виктор. — Пойдешь со мной, Мелари?

Они шли вдоль дороги в сторону трассы, человек и маленькая лошадка. Виктор Лавров, легко перевернув очередную страницу своей непростой жизни, возвращался к семье, к друзьям, к бесконечным путешествиям. Вместе со своими новыми мыслями, чистой душой и своим Богом — совестью.

Примечания

1

Даниило Петрович Негош (ок. 1670–1735) — церковный и государственный деятель, митрополит Черногории, основатель правящей династии Негошей. (Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.)

2

Так черногорцы называют сами себя. (Примеч. авт.)

3

Иван I Черноевич (? —1490) — господарь княжества Зета в 1465–1490 годах из династии Черноевичей, государственный и культурный деятель, основатель города Цетине — одной из столиц Черногории.

4

Нецензурное ругательство (англ.).

5

Лягушка (англ.).

6

Фекла — слава Божья (др. — греч.). (Примеч. авт.)

7

Трибун Ангустиклавии — старший офицер римского легиона.

8

Имеется в виду трактат Домиция Ульпиана «Об обязанностях проконсула».

9

Гаста — короткое римское метательное копье. (Примеч. авт.)

10

Стадия — римская единица измерения расстояния, соответствует 185 м. (Примеч. авт.)

11

Стенд-ап — краткое вступление репортера с речью в сюжет телефильма. (Примеч. авт.)

12

«Джебхат ан-Нусра» (Фронт Победы) — отделение международной исламистской террористической организации «Аль-Каида» на территории Сирии и Ливана.

13

Имеется в виду джин «Бифитер» (от beef eater — «пожиратель бифштексов», неофициальное название церемониальных стражей лондонского Тауэра (англ.).

14

«Братья-мусульмане» — международная религиозно-политическая ассоциация, основанная в марте 1928 года учителем Хасаном аль-Банна в Исмаилии (Египет). В одних странах она является легальной, а связанные с ней политические партии имеют места в парламентах соответствующих стран (Тунис, Судан, Йемен). В то же время она признана террористической организацией в Бахрейне, Египте, России, Сирии, Саудовской Аравии и ОАЭ.

15

Харакат аш-Шабаб аль-Муджахидин (Народное Движение Сопротивления в Стране Двух Государств) — группа сомалийских исламистов, прежде всего действующих в Сомали.

16

Яйца (араб.). (Примеч. авт.)

17

Партия арабского социалистического возрождения, кратко именуется «Баас» (возрождение, воскрешение) — политическая партия, основанная в Сирии в 1947 году. Идеология партии — баасизм, представляющая собой синтез арабского социализма и панарабизма.

18

Быстрей! (араб.) (Примеч. авт.)

19

Турма — подразделение конницы из 30 человек. (Примеч. авт.)

20

Контуберний — приблизительно один взвод солдат, около 8 воинов. (Примеч. авт.)

21

Ныне город Тверия на севере Израиля. (Примеч. авт.)

22

Хлеба и зрелищ (лат.). (Примеч. авт.)

23

От manda — знания (арам.). (Примеч. авт.)

24

Одеяние наподобие халата, сшитое из лоскутков материи голубого и белого цвета. (Примеч. авт.)

25

В действительности при осаде Антиохии было обнаружено копье Лонгина, или Святое копье — то самое, которое пронзило бок умирающего на кресте Иисуса. Это и правда подняло боевой дух крестоносцев.

26

«Серые Волки» (тур.). (Примеч. авт.)

27

Площадка для борьбы сумо. (Примеч. авт.)

28

Учитель в медресе. (Примеч. авт.)

29

Макам — многозначный термин в профессиональной арабской и турецкой музыке, одно из значений которого — текстомузыкальная композиция с особыми свойствами.

30

С именем Аллаха милостивого, милосердного (араб.).

31

Веди нас прямым путем (араб.).

32

Мужской головной платок.

33

Привет! (араб.) (Примеч. авт.)

34

Полуавтоматическая винтовка производства США. (Примеч. авт.)

35

Грубое норвежское ругательство. (Примеч. авт.)

36

Мотоцикл (венг.). (Примеч. авт.)

37

Всемирная продовольственная программа (англ.). Это крупнейшая в мире гуманитарная организация, борющаяся с голодом и нищетой.

38

Не стрелять! (албан.) (Примеч. авт.)

39

Тамарь — финиковая пальма по-арамейски. (Примеч. авт.)

40

Боязнь насекомых. (Примеч. авт.)

41

Уборная (англ.).

42

Мир вам и милость Божья и Его благословение (араб.). (Примеч. авт.)

43

И вам мир и милость Божья и Его благословение (араб.). (Примеч. авт.)

44

Как по-украински «галстук»? (англ.)

45

Подождите! (араб.) (Примеч. авт.)

46

Спасибо за все! (серб.) (Примеч. авт.)

Content

Константин Стогний
Позывной «Крест»

Глава 1 Монастырь

Глава 2 Фекла — дочь язычника

Глава 3 Маалюля

Глава 4 Спецназ возвращается

Глава 5 Неожиданный убийца

Глава 6 Эль-Кутейфа

Глава 7. Хариши

Глава 8. Трагедия на Голанских высотах

Глава 9. Саломея, дочь Иродиады

Глава 10. Сепфорис

Глава 11. Нигде

Глава 12. Дебри Южного Тавра

Глава 13. Ниневия

Глава 14. Пальмира

Глава 15. «Вы нужны нам, мистер Лавров…»

Глава 16. Тадмор

Глава 17. Вместо эпилога

Примечания