Франко Нембрини

От отца к сыну. Как передать ребенку христианские ценности

Сократ из Бергамо

Архимандрит Савва (Мажуко)

С творчеством Франко Нембрини меня познакомил мой друг Миша Фадеев. Он так рассказывал об этом загадочном итальянце, что мой читательский скепсис дрогнул и я обещал познакомиться с небольшой книжечкой «От отца к сыну». Дело в том, что я не выношу книг по педагогике. Это травма, которая осталась еще с университетских времен. Педагогическое чтение оставило после себя не только стойкое неприятие подобной литературы, но и недоумение: если воспитание это одно из увлекательнейших приключений, почему книги по воспитанию так убийственно скучны?

С подобными чувствами я принялся уныло листать книгу Нембрини и тут же натолкнулся на совершенно «пиратские» фразы: «Я не боюсь шлепнуть, если нужно». Согласитесь, звучит обнадеживающе!

А это зацепило еще сильнее: «Пока дети не забивают друг друга насмерть, я бы не волновался». Это что? Так разговаривают суровые итальянские учителя? Надо проверить! И я приступил к чтению, надеясь осилить эту небольшую книжечку за вечер. Но читал я ее гораздо дольше, потому что «От отца к сыну» – одна из книг, которую можно смело разобрать на цитаты, так что ничего лишнего не останется. И каждая фраза требует времени, требует раздумий, потому что это не речь кабинетного ученого, а слова, подкрепленные опытом очень мудрого и очень честного человека. Это именно Слова – не статьи, не трактаты, а тексты выступлений Нембрини в разные годы его наставнического служения.

Франко Нембрини – наш современник. Он родился в 1955 году в Бергамо в бедной многодетной семье. В 16 лет он вынужден был оставить школу и пойти на завод, чтобы помочь больным родителям. Однако ему удалось поступить в университет Милана, из которого он вышел с двумя дипломами: учителя-словесника и богослова, и первые свои уроки он провел именно как теолог – первый преподаватель теологии без священного сана в истории диоцеза Бергамо.

Столкнувшись с пороками системы образования, Нембрини с друзьями в 1983 году основал частную общеобразовательную школу «La Traccia», директором которой он был на протяжении многих лет. Мировую известность он получил как популяризатор творчества Данте. Чтобы понять, насколько гениален Нембрини как педагог, достаточно оценить тот факт, что этот простой итальянский учитель так смог заразить любовью к средневековому автору своих учеников и слушателей, что появилось общество Данте, а дети добровольно учат наизусть целые страницы из «Божественной комедии» и охотно декламируют отрывки в дни памяти поэта.

В 2011 году Франко Нембрини опубликовал свою первую книгу «От отца к сыну». С этого же года он начал издавать свои знаменитые комментарии к «Божественной комедии», которые доступны теперь и на русском языке.

Когда слышишь такие «интеллигентные» слова – «Данте», «поэзия», «Италия», – поневоле представляешь себе утонченного аристократа, подавляющего своей эрудицией и воспитанием. Но вы открываете «От отца к сыну» и видите простого человека, настолько простого и настоящего, что можете почти услышать его запах, когда он рассказывает, как любит анчоусы, как их правильно готовить, как он с трудом просыпается по утрам и приходит в себя только после четырех, как в детстве его пленил аромат горячего шоколада. Это живой человек! И вместе с тем воистину мудрый! Мудрый в том исконном значении этого слова, которое подразумевают, когда говорят о мудрости Сократа.

Для Сократа философия была неотделима от педагогики. Сократ не писал книг, он не отдавался теории, он был весь целиком и полностью здесь – в этом месте, с этими конкретными людьми, с их проблемами. Он не делился мудростью, он учил своих собеседников обнаруживать ее самим, потому что все на самом деле очень просто. Нембрини, подобно Сократу, весь здесь, он из плоти и крови, и это так важно для человека, задача которого – научить принимать жизнь и себя живого, научить дружбе и любви, побороть страх перед реальностью, отказаться от иллюзий, потому что то, что есть, гораздо интереснее и увлекательнее любых выдуманных миров.

• Почему современные дети и даже взрослые не хотят взрослеть?

• Откуда у детей страх и паника перед реальностью?

• Почему наши дети такие «старые» и уставшие?

• Почему школа и учителя вызывают ненависть у детей?

• Откуда в детях столько отчаяния?

• Отчего современные дети ничего не доводят до конца?

• Откуда в них леденящий душу скепсис и безграничный страх перед жизнью?

Это тот небольшой перечень вопросов, ответы на которые дает Нембрини, и его ответы потрясают своей простотой и эффективностью, потому что все, что говорит этот итальянский учитель, пережито на личном опыте.

С первых страниц книги вы понимаете, что это писал мужчина и для мужчин, точнее, отец для отцов, и это придает книге невероятную ценность, потому что дело воспитания у нас передано в женские руки и давно перестало быть мужской профессией. Мамы, бабушки и конечно же измотанные и мудрые учительницы – вот оплот педагогики, которая истосковалась по мужскому участию и твердой руке. Только Франко Нембрини говорит не о крепкой руке с ремнем, а о той первозданной и естественной основе воспитания, которую я бы назвал педагогикой счастья.

Франко уверен, что воспитывать могут лишь счастливые люди. Если вы несчастны, вам не стоит ввязываться. Он уверен, что дело вовсе не в правильных словах, не в продуманных стратегиях, которые будто расставляют ловушки и капканы для детей, а в том свидетельстве, которое должен нести каждый взрослый человек. На самом деле детям нужны не правильные слова и схемы, они ждут от нас ответа на вопрос: «Стоит ли жизнь того, чтобы быть прожитой?»

Дети совсем недавно в этом мире, и им нужно твердое свидетельство, что они попали в правильное место, что жить стоит. И если они не видят рядом с собой взрослых, которым нравится жить, которые рады жить, любые самые продуманные педагогические эксперименты обернутся прахом. Воспитывать может только счастливый человек, человек, каждый жест, каждый взгляд которого кричит: «Жить стоит! жить хорошо! жить – это здорово! мне очень нравится жить!» Педагогика Нембрини – это педагогика счастья и любви!

Однако подобные ответы мы найдем не только у Нембрини, собственно, сегодня каждый психолог и педагог проповедует позитивное мышление. В чем уникальность Нембрини? В том, что он находит основание этой радости и любви не в словах и самогипнозе, а в своем христианском опыте. «Ты не можешь быть ничьим отцом, – говорит Нембрини, – если прежде не являешься братом, если не предстоишь перед Живым Отцом, который воспитывает тебя» (с. 68).

Франко Нембрини – Сократ, но Сократ христианский. Его опыт глубоко укоренен в опыте Церкви. Он вырос в религиозной семье, но в подростковом возрасте потерял веру. Вернуться в Церковь ему помогла встреча с отцом Луиджи Джуссани, общение с которым потрясло молодого человека. В лице падре Джуссани он увидел свидетеля живого Христа, человека, который живет в присутствии Бога.

Допускаю, что некоторых православных читателей может смутить католичество Нембрини: он часто поминает Папу, энциклики, приводит изречения святых Западной Церкви. Не смущайтесь, друзья мои! Франко Нембрини вовсе не ватиканский шпион и не церковный чиновник. Это простой итальянский педагог, в проблемах которого мы увидим столько нам, обычным людям, понятного и близкого. Он просто делится своим бесценным опытом, а если вас смущает слово «католический», я напомню вам, что оно греческого происхождения, а сам Франко Нембрини понимает католичество как открытость миру, и вы найдете в этой книге нужную цитату.

А упорным скептикам я предложу смотреть на католика Нембрини как на юродивого, лишь бы его слова принесли вам пользу, ведь и сам Франко не претендует на роль мудреца. «Не факт, что с возрастом приходит мудрость, – говорит он своим коллегам, – может произойти наоборот, более того, Бог очень часто веселится, делая все наоборот: выбирает последнего и ставит его в пример мудрецам и старейшинам» (с. 123).

Как христианин Нембрини понимает всю трагичность нашего мира, и каждый из нас помнит, что «мир во зле лежит» и в нас самих, и в наших детях спят и зреют семена абсолютно всех пороков, но это не повод для отчаяния. Это откровение о невероятном доверии, которое Бог оказывает каждому из нас. «Зло у нас в крови, пишет Нембрини, – так что оно не должно ни удивлять нас, ни чрезмерно возмущать. Бог поступил смелее нас: Он дал нам детей – зная всю нашу подноготную, зная, какое зло гнездится в нас» (с. 81). Бог верит в человека настолько, что доверяет ему растить и воспитывать детей! Это открытие так восхищает Нембрини, что он заражает своей радостью и читателя!

Мне бы не хотелось предвосхищать вашу читательскую радость, приводя мои любимые высказывания. Замечу только, что это очень ободряющая книга, что совсем неудивительно, ведь ее написал такой мудрый человек. В одном из текстов вы найдете упоминание о плачущей девочке, которую как-то Нембрини приободрил, идя в школу. В этом рассказе нет подробностей, поэтому я позволю себе привести всю историю, как я ее слышал от самого автора.

Однажды к профессору Нембрини подошла ученица старших классов и сказала: «Сеньор Нембрини, я давно хотела поблагодарить вас за то, что вы спасли мою жизнь!» Франко растерялся. Да, он помнил лицо этой девочки, но она не из его класса, он никогда не вел у них уроки. И девочка рассказала ему, что ровно год назад она переживала настолько страшный период в своей жизни, что решилась на самоубийство. Перед уроками она стояла в холле и просто рыдала от отчаяния. В это время в школу влетел профессор Нембрини. Видно было, что он опаздывает на урок, но, заметив плачущую девочку, свернул в ее сторону, обнял за плечи и сказал: «Смелее! Это будет прекрасный день!» – и побежал на занятия. Нембрини даже не запомнил этого происшествия, но он спас жизнь человеку, живому, настоящему, конкретному человеку. Этот простой итальянский учитель обладает такой любовью к жизни и сочувствием, что от него нельзя не заразиться.

Вокруг нас столько плачущих от отчаяния девочек и мальчиков, взрослых и пожилых, и каждый нуждается в ободрении к жизни. Рядом нет Нембрини, но есть его чудесная книга. В некоторых случаях даже книги достаточно!

Успешный отец? Это мужчина, который нашел в себе этот дар

Моим родителям, Дарио и Клементине, которые дали мне жизнь, а вместе с ней ощущение ее величия и красоты

Клементине Маццолени, моей учительнице, которой я обязан страстью к литературе и преподаванию

Отцу Луиджи Джуссани, который придал этому ощущению и этой страсти твердость и непоколебимость веры

Протоиерей Андрей Лоргус

директор Института христианской психологии

Автор этой книги – необыкновенная личность и человек удивительной судьбы. Мы познакомимся с Франко Нембрини-отцом и Франко Нембрини-педагогом.

Он необыкновенно успешный отец. Но не в том смысле, что воспитал идеальных детей. Его сыновья – дети как дети, и он – отец как отец. Успешным его можно назвать потому, что он нашел в себе удивительный глубочайший дар быть отцом. Это ведь мало кому удается.

Да! Нембрини удалось стать отцом. И, глядя на него, слушая его лекции, перечитывая книги, невозможно не поверить, невозможно сказать: «Ты сам не пробовал, не знаешь» или «То, что ты предлагаешь, неприменимо». Он говорит так просто, естественно и убедительно, что его слова не вызывают никакого сомнения. Это голос пророка. Он открывает глубины отцовского чувства, отцовского понимания и отцовской миссии в самом высоком смысле этого слова, поскольку миссия отца пересекается с миссией пророка, и даже Творца. Нембрини говорит о том, что отец в семье действительно становится проводником, голосом Всевышнего.

Читая это свидетельство, важно понимать, что среда, в которой вырос сам Нембрини, не знает такого дефицита отцовства, как Россия. Катастрофы, которые настигли нас в XX веке, травма революции и геноцида 20–30-х годов, война, снова геноцид 1947 года и т. д. и т. д. оставили неизгладимый след в сердцах многих людей. Наша история лишила отцов несколько поколений.

Тема отцовства, представленная Нембрини в своей книге, чрезвычайно увлекает и дает мужчине вдохновение реализовать себя в этом качестве или хотя бы попробовать освоиться в нем. А женщины найдут здесь откровение о том, каким может быть отец, муж и мужчина сегодня. Многие современные российские мужчины не знают, что им делать с детьми. И не только потому, что росли в неполных семьях. Есть много людей, живших в условиях, в которых отец, став молчаливой жертвой матери, не имевший права на свое слово, мнение, вовсе не вступал с ребенком в близкие отношения. Недавно я разговаривал с одной женщиной, с которой мы пытались разобраться в ее отношениях с отцом. Она призналась: «У нас никогда не было разговоров о моих чувствах. Отец никогда не рассказывал мне о своих переживаниях, это запретная тема».

А для Франко Нембрини такая постановка вопроса невозможна. Дело в том, что традиционная итальянская семья – по сути дела, патриархальная и со строгими правилами – не может жить без эмоций. Для итальянцев эмоции – часть национальной культуры. Они очень темпераментные и открытые люди. Они и поют, и танцуют, и разговаривают. И конечно, дети погружаются в эти традиции с измальства – они участвуют и в переживаниях отца, и в переживаниях матери. Другое дело, что отцы бывают разные, их стиль отношения к детям различается, но это не та закрытая суровость, которая царит у нас, она совсем другая. Отцовство Нембрини – это школа эмоциональной жизни.

Книга, которую вы сейчас держите в руках, необходима отцам, сыновьям, матерям, дочерям – всем. Франко Нембрини дает разумное и жизнеутверждающее представление о том, что родительские роли не могут быть выравнены между отцом и матерью или заменены, они не могут не различаться.

Нембрини известен в своем городе Бергамо как учредитель знаменитой школы «La Traccia» (1984 г.), в которой сейчас учится около тысячи детей. Причем школа эта частная. Он создал ее вместе с другими родителями и педагогами для детей из небогатых и неблагополучных семей. Верхний город Бергамо – красивейший, замечательный, прекрасный, как все в Италии. Но вот «La Traccia» находится в небогатом пригороде. Она живет и процветает благодаря усилиям активистов-родителей и благословению местного епископа, с которым Нембрини часто советуется по многим вопросам. Хотя «La Traccia» – школа светская.

В Бергамо Франко Нембрини стал личностью номер два после всемирно известного Гаэтано Доницетти, оперного композитора. Профессор филологии и яркий проповедник христианства, который толкует Данте не просто как филолог, но как пророк, Нембрини дал замечательный пример успеха религиозной педагогики в школе – классической по содержанию и глубоко христианской по духу. При том, что делает он это очень оригинально. Он обращается к простому человеку – к ребенку, его матери, которая, может быть, вовсе не имеет образования, к водителю, который проезжает мимо по трассе, к подросткам, которые вообще в школу не ходят… Нембрини проводит свои беседы в самых разных, неакадемических аудиториях. Он приходит туда, куда его зовут. Кстати, сегодня он приобрел широкую известность далеко за пределами родной Италии благодаря телевизионным передачам, в которых толкует Данте и… сказку о Пиноккио. Эти телесериалы стали классикой нового телевизионного жанра.

Известность Франко Нембрини в России связана не только с его книгами. Он неоднократно приезжал в Россию. В 2015 году Нембрини побывал в Кемерово, в гимназии, с которой «La Traccia» дружит давно, где получил благословение от Святейшего Патриарха Кирилла на «дружбу и сотрудничество на благо молодежи» и на воспитание детей «в первую очередь в той христианской нравственности, которая является неизменной и вечной»[1].

Франко Нембрини – удивительный пример органичного христианства XXI века. Он – ученый, филолог, современный итальянец, европеец, у которого религия и наука, религия и политика, религия и семья, религия и общественная жизнь никогда не расходятся. Настолько органично они проникают друг в друга.

Необыкновенная харизма Нембрини помогает ему находить удивительные слова. И так поворачивать и слово, и фразу, чтобы убедить человека, что тот слышит Слово Божие. Кстати, первое время после окончания института Нембрини несколько лет преподавал религию, поскольку не получил место как филолог. Он раскрывает все культурное наследие как проповедь. Да, в Италии это немудрено, потому что там каждая колонна, каждая площадь и каждый камень свидетельствуют о христианстве или о том, что было до него. И как легко представить себе на этом фоне Франко Нембрини – плоть от плоти, кость от костей римлянина, настоящего римского проповедника, поэта, по сути дела, пророка, поскольку то, что он временами говорит, звучит как предсказание. Ведь для того, чтобы проповедовать сегодня, когда антиклерикализм моден и популярен, требуется смелость пророка.

Нембрини принадлежит к числу итальянской научной элиты. Будучи профессором филологии, он стал народным учителем, педагогом такого масштаба, как известные в России Макаренко или Сухомлинский. И в этой области ему тоже принадлежит открытие. Его педагогика это педагогика личности, свидетельства и встречи. Встречи учителя и ученика, двух личностей, стоящих перед Богом. Когда я читаю его тексты, отчетливо чувствую страх Божий, ощущаю трепет Нембрини перед каждым учеником, его взглядом, его вопросами. В книге он описывает, как пришел в класс, который его, молодого учителя, еще не знал, и один из самых трудных учеников, который всегда портил все уроки, вдруг прочитал наизусть целую главу из Данте. Это был обычный, что называется, девиантный подросток. И с такими ребятами, со своими сыновьями и с сыновьями соседей Нембрини проводит свои поразительные уроки, уроки-проповеди, разбирая поэзию «итальянского Пушкина» Данте. Делает он это на примерах из жизни, нашей жизни, настолько виртуозно, так сильно, что искусство педагогики превращается для него во встречу с личностями учеников и слушателей. Причем стать ими может любой. Школа Нембрини – открытая. Обучая и воспитывая, Нембрини убеждает собою: он и есть воспитание.

Что в этой книге еще может быть важно для современного читателя? Она дает яркий пример того, что педагогика – это прекрасное дело, которому стоит посвятить жизнь, ведь она может стать проповедью, миссией, величайшим служением, которое прекрасно удается мужчине. И как было бы замечательно, если бы эта книга попала в руки абитуриентов педагогических факультетов или мальчиков, которые выбирают будущую профессию педагога, и творчество Франко Нембрини вдохновило бы их стать учителями… философии, химии, физики, математики… Любой урок может стать пророческим, таким же истинным посланием, как слова Франко Нембрини.

Часть 1

Сын своих родителей[2]

Споры о «реформе Моратти»[3] не стихают, а, напротив, лишь накаляются. Но, если мы спорим о школе, нужно четко понимать, о чем идет речь: главный школьный вопрос – воспитание. Трагедия же нашего времени состоит в его отсутствии. Важно, чтобы по крайней мере те взрослые, на ком лежит ответственность за воспитание, сознавали: быть может, мы первое поколение, столь драматично столкнувшееся с проблемой традиции, то есть передачи из рода в род знаний, ценностей, обретенных истин и положительного восприятия жизни. Ныне это чудо воспитания, благодаря которому в счастье и несчастье, в радостные и трагические моменты истории мир двигался вперед, уже не воспринимается как нечто очевидное, не происходит само собой.

Конечно, на то есть причины. Например, медленное, но верное разрушение нынешней культурой представлений об отце. А ведь это основа основ: воспитание возможно там, где в первую очередь присутствует взрослый. Разрушено представление о Боге как воплощении понятия отцовства, к которому причастен или стремится быть причастным каждый человек. После уже естественным образом разрушилось и все остальное. Место Бога заняли великие идеологии, призывавшие жить надеждами или устремлениями коммунизма. Но при этом человек обнаружил, что ему нечего сказать – ни доброго, ни разумного – собственным детям. Как говорит неподражаемый Вуди Аллен: «Бог умер, Маркс умер, да и мне что-то нездоровится». В одной фразе через запятую – три этапа уничтожения идеи отцовства. Все мы, а особенно наши дети, выросли на «Микки-Маусе»: это мир дядюшек и тетушек, как правило, одиноких, где невозможно встретить ни одного отца. Вот культура, выпестовавшая идею о том, что отцовство исчезло.

Отправная точка – воспитание. Отец Джуссани[4] недавно сказал: «Если бы кто-нибудь занялся воспитанием народа, всем было бы лучше». Из этого и нужно исходить. Так пора бы уже кому- нибудь из взрослых, засучив рукава, решительно заявить: «Я хочу изобрести его, хочу сам заняться воспитанием». Нужно, чтобы каждый пытался это делать, присматриваясь к тем немногим людям, к тем ситуациям, отдельным примерам, где мы наблюдаем воспитание в действии.

* * *

Сам я смотрю, прежде всего, на своих отца и мать, поскольку рядом с ними расцвела моя жизнь. Мы жили в непростых условиях. К сорока годам у моего отца начался рассеянный склероз, и болезнь сопровождала его до самой смерти. Он с трудом передвигался, из-за чего потерял работу. После он устроился в школу присматривать за детьми и стал важной шишкой… Так что я действительно сын своих родителей!

Какие воспоминания я храню о своем покойном отце, помимо игры в карты и его рассказов о дружбе с отцом Джуссани, которого он знал лично и безмерно уважал? С детства у меня сохранилось очень яркое воспоминание: вечером, когда мы укладывались спать, он приходил к нам в комнату прочитать молитву. В нашей квартире была спальня для мальчиков и спальня для девочек, и у нас, в мальчишеской комнате, стояли две трехъярусные кровати. Так вот, я очень живо помню, как отец входил в нашу комнату и, встав на колени, начинал: «Отче наш…» Меня это всегда поражало, поскольку отец был не из тех, кто любит читать проповеди. Он вообще не отличался разговорчивостью. Когда он пытался говорить по-итальянски, то получалось очень забавно: мы выросли в Бергамо, итальянский для нас не родной язык[5] – не каждый его учил и не каждый им владеет. Мой папа плохо знал итальянский и, беседуя с отцом Джуссани, смешил его до слез своим произношением. Так что, когда отец, без каких-либо вступлений и лишних слов, опускался на колени, чтобы прочитать «Отче наш», мы, дети, воспринимали это как нечто совершенно естественное. Отец вырастил нас, просто-напросто призывая – без открытого призыва – смотреть на вещи так, как он сам на них смотрел. «Мы с вами, ребята, – говорил он, – плывем в одной лодке, и единственное, что вам необходимо, – двигаться в верном направлении. Я пытаюсь – и мне хорошо. Так действительно хорошо живется, следуйте за мной – и, возможно, вы тоже станете взрослыми».

Мы выросли с представлением об отце как о великом человеке, и это представление осталось с нами навсегда. Когда я видел, как он «трюхает» по дорогам на своем велосипеде (слава Богу, болезнь протекала у него с длительными периодами ремиссии, позволявшими ему иногда садиться за руль велосипеда, даже если нажимать на педали стоило ему нечеловеческих усилий), он казался мне королем.

Я смотрел на него – и мой отец, в сравнении с другими, был царем Вселенной. Я смотрел на него и понимал, что его жизнь – воплощение мудрости. Он обладал таким взглядом на вещи, о каком не мог мечтать ни один из университетских преподавателей, пытавшихся впоследствии объяснить мне, что такое воспитание. Отец доходил до сути вещей. Об этом свидетельствовало все: как он вел себя, как он пел, как играл в карты, как обращался за столом с нами, детьми, и с нашими друзьями, которые приходили в гости. Можно было поспорить, что он разбирается во всем, умеет объяснить, что есть добро и зло, радость и боль, почему люди умирают, зачем нужно трудиться в поте лица, почему стоит жить и что ожидает нас в конце. Он сам показывал пример того, как нужно жить, оставаясь в мире с самим собой и со всем миром, никогда не отрекаясь от ответственности, не отворачиваясь от вызовов со стороны реальности. И когда в детстве я смотрел на него, то говорил себе: «Вот каким я хочу быть, когда вырасту». Я смотрел на своего отца и говорил: «Господи, я хочу быть, как он. Не знаю, буду ли я богатым или бедным, стану ли преподавателем, чем стану заниматься, когда вырасту, знаю только, что хочу быть вот таким человеком – обладать вещами, зная, Кому они принадлежат на самом деле». Ведь именно благодаря этому отец был хозяином любого положения.

А теперь прибавьте к этому еще и мою маму! Дочь простых крестьян, она всю свою жизнь провела в заботах о семье, почти не выходя из дома а как иначе, если у тебя десять детей, родившихся за одиннадцать лет, – и практически непрерывно была беременна: то на сносях, то в больнице. Когда же она умерла в 1985 году, умерла очень молодой, мы обнаружили у нее в шкафу шкатулку с запиской: «Если вы когда-нибудь найдете эти вещи, не выбрасывайте их. Это История внутри истории мира». Знаете, что было в той шкатулке? Вырезки из газет, относящиеся к Церкви: папа Иоанн, канонизация того или иного святого… Она сохраняла их и периодически просматривала, вспоминая историю Церкви – так, как сама понимала ее, читая «Христианскую семью» и другие подобные газеты. Помню вырезку из «Эха Бергамо»: «Избран папа Иоанн XXIII, уроженец Бергамо». Вот она, «История внутри истории мира». С таким сознанием жила крестьянка, окончившая три класса школы.

* * *

И вот, хвала Господу, я вырос в семье таких родителей. Для меня всегда было очевидно, что значит воспитание: не нотации и не постоянная обеспокоенность. Это человек, который живет. Проблема воспитания – не в молодежи, не в детях, не в учениках, студентах или школьниках. Это твоя проблема: воспитание – твоя способность или неспособность предоставить личное свидетельство. Кем бы ты ни был, где бы ты ни был, нужно лишь, чтобы твои дети могли видеть твое свидетельство о том, что ты уверен в жизни. И этого вполне достаточно.

Приведу несколько конкретных примеров. Думаю, впервые я осознал, в чем суть воспитания, когда у меня самого начали появляться дети (их всего четверо, зато у меня было множество учеников, и я всегда стремился передать им то, что воспринял от своих родителей). Однажды случился эпизод, в котором, если можно так сказать, сконденсировалось все, о чем я говорю. Моему старшему было около четырех-пяти лет, а роста он был такого, что, когда подходил вплотную к столу, виднелись одни глаза. Вот представьте себе: он стоит у стола, вытаращив глазенки. А я как раз проверял сочинения – истинная голгофа для учителей-словесников. И в какой-то момент, помню, заметил, что сын рядом. Я не слышал, как он подошел, и не знал, сколько времени он уже стоит у моего стола. Он просто стоял и наблюдал, как работает его отец. И в тот день, заглянув ему в глаза, я вдруг понял, что такое воспитание. Ведь тогда мой сын подошел ко мне без какой бы то ни было определенной нужды: его не надо было поить, кормить, одевать, укладывать спать; он просто стоял и смотрел. А я, посмотрев на него, прочел в его глазах вопрос, вдруг пронзивший мое сознание. Сын словно просил: «Папа, убеди меня, что стоило являться на свет. Скажи, что имело смысл рождаться. Объясни, с какой надеждой ты встаешь рано утром и засыпаешь ночью. Стоит ли труда жить, умирать, страдать, хранить верность и приносить жертвы? Какова истинная цель моего появления на свет, ради которой я мог бы с достоинством, мужеством и надеждой выносить тяготы жизни? Помоги мне разобраться: только о том и прошу». С того дня, заходя в аудиторию и встречая взгляды своих учеников, я не могу не слышать вопроса: «А зачем вы живете, профессор Нембрини?» В том и состоит суть воспитания:

в честной попытке ответить на этот вопрос. Что мы и делаем – и я, и моя жена, ведь детям ничего не нужно, кроме свидетельства, которое они видят в нас, взрослых, знающих причины, ради которых стоит нести бремя жизни. Все остальное приходит как следствие, во всем остальном воспитатель совершенно свободен.

А дети наши растут в атмосфере, утверждающей прямо противоположное: им будто приходится пробираться по минному полю среди отчаяния, цинизма, сомнений, отравляющих «положительность» жизни и отношений. Положительность школы, положительность законов, положительность отношений между отцом и матерью – ничего этого наши дети не ощущают, а потому растут с отчаянием, ведущим к наркотикам, поножовщине и прочим драмам, свидетелями которых нам приходится быть.

Несколько лет назад мне довелось прочитать лаконичную формулировку – синтез окружающей нас культуры. Индро Монтанелли, переписываясь с кардиналом Мартини на страницах газеты «Коррьере делла сера», заметил: «Признаюсь искренне, я никогда не переживал и не переживаю отсутствие веры как отчаянную ситуацию; но всегда – а особенно сейчас, когда подходит время подводить итоги, – видел в нем крайнюю несправедливость, лишающую меня в жизни всякого смысла. Если все это было лишь для того, чтобы закрыть глаза, не узнав, откуда я пришел, куда иду и зачем, то проще было бы и не открывать их». Такой человек, как Индро Монтанелли, в свои восемьдесят лет заявляет: если прийти в мир – значит находиться в нем, не зная, откуда и куда ты идешь (то есть ради чего стоит жить), то лучше было и не рождаться. Вот сжатая формулировка того леденящего душу цинизма, которым наши дети заражаются в школе, а часто и дома, и уж точно – с экранов телевизора и от фраз, брошенных кем-то из приятелей. Таков мир, в котором они живут. Необходимо всеми силами противостоять этому цинизму!

* * *

Мне вспоминается очень красноречивый эпизод. Лет десять назад я заменял преподавателя в одном из старших классов (это было отделение бухгалтерского дела). С полчаса мы мирно беседовали, и разговор как-то плавно перетек к основополагающим вопросам. Класс был не мой, я никого не знал и в определенный момент спросил у какого-то мальчика: «Послушай, а что ты сам можешь сказать о себе?» Знаете, что ответил мне пятнадцатилетний школьник? «А что тут говорить, – простите за выражение, но я привожу его ответ дословно, – я родился в результате сношения». Понимаете, о чем говорят его слова? Единственное, что способен сказать о себе этот мальчик в свои пятнадцать лет, – это то, что он ощущает себя сугубо биологическим продуктом полового акта! Даже не «занятий любовью», а просто полового акта. Понимаете, какое потенциальное насилие таится в сердце такого подростка? Если ему взбредет в голову уничтожить полмира, то никаких контраргументов не найдется. Он может убить себя самого при помощи наркотиков, а может убивать из ружья других, как случается в Америке, или же прийти в школу с пистолетом и расстреливать всех подряд – вполне логичные следствия столь атрофированного, столь звериного сознания.

Минут десять я не мог прийти в себя. Потом стал пытаться рассуждать, убеждать. Кризис нашего времени на самом деле в том, что молодежь пронизана подобным цинизмом. Стоит ли удивляться, что в дальнейшем он проявляется в виде разрушительного насилия? И тогда начинаются выяснения: виноват ли преподаватель, поставивший плохую отметку, или виноват отец, давший парню подзатыльник… Не в этом дело. Все дело в повсеместном цинизме, который не дает стоящей причины для жизни. Вот в чем проблема воспитания.

И, как нарочно, в тот же день после потрясшего меня до глубины души эпизода в классе мне на пути попалась коллега – яркая женщина, убежденная социалистка. Она как раз недавно узнала, что мы с женой ожидаем четвертого, и решила пошутить: «Ага! Ты в очередной раз подзалетел!» Я ответил: «Вовсе даже не „подзалетел“. Ты можешь, конечно, радоваться, что „не залетела“, а для меня мои дети желанны». На что она, изображая великую умницу, заявила:

«Знаю-знаю, ты ведь из тех, кто полагает, что дети – дар небес». Тут я не сдержался: «Послушай, милая коллега, если уж разговор пошел серьезный, то выбирать приходится из двух вариантов: либо дети – дар свыше, как ты и сказала, – и это действительно так, дети – проявление Бытия, присутствия Тайны, чего-то, что превосходит меня и тебя, – или же я могу отвести тебя в класс, откуда только что вышел, и там один мальчик объяснит тебе, что такое дети. Но тебе придется выбрать одно из двух, ибо третьего не дано. Либо дети – результат сношения (только тебе нужно будет набраться смелости, чтобы прямо сказать об этом своим детям, глядя им в глаза), либо они – дар небес. Иначе говоря, они входят в нашу жизнь, как тайна, как нечто большее, чем я, и ты, и твой муж, вместе взятые. А третьего не дано».

Проблема в том, что эта преподавательница рассуждает как все и за ее шуткой стоит циничность всей культуры, разрушившей то единственное, в чем нуждаются наши дети, – осознание того, кому они принадлежат. Осознание того, чьи они, ибо это единственное, что их воспитывает и оберегает, в том числе психологически, от всякого рода расстройств. Но чтобы ребенок знал, кому он принадлежит, нужно, чтобы отец его тоже знал, кому принадлежит. Когда ваши дети начинают задавать вам вопросы вроде: «Папа, а почему мы живем бедно? Почему у нас нет бассейна?» – читайте и перечитывайте конец шестой главы Второзакония: Если спросит у тебя сын твой в последующее время, говоря: „что значат сии уставы, постановления и законы, которые заповедал нам Господь, Бог наш?“ (Втор. 6: 20). Другими словами: «Извини, папа, но почему я должен тебя слушаться? Почему нужно быть добрым? Священники твердят, что нужно быть добрыми, а весь мир говорит об обратном». Кажется, сегодня гораздо важнее быть изворотливыми, уметь схитрить, когда нужно. Зачем поступать иначе? Ради чего терпеть лишения?

Доводилось ли вам убеждать детей в том, что хотя бы иногда нужно чем-то пожертвовать? Дети бунтуют: чего ради? И их можно понять. Ты предлагаешь мне поступить так ради какой-то важной, великой цели? Если нет, то зачем? Зачем быть добрым? Честным? Порядочным? Почему нельзя красть? Что плохого в добрачных связях? Вообще, что это за правила, что это за законы, нормы, диктуемые Богом? Диктуемые Церковью, переданные нам как опора христианства?

Ответ вполне определенный. Скажи сыну твоему: „Рабами были мы у фараона в Египте; но Господь вывел нас из Египта рукою крепкою; и явил Господь знамения и чудеса великие и казни над Египтом, над фараоном и над всем домом его, пред глазами нашими. А нас вывел оттуда, чтобы ввести нас и дать нам землю, которую клялся отцам нашим дать нам. И заповедал нам Господь исполнять все постановления сии, чтобы мы боялись Господа, Бога нашего, дабы хорошо было нам во все дни, дабы сохранить нашу жизнь, как и теперь“ (Втор. 6: 21–24).

Вот и прекрасно! Значит, ты можешь ответить своему сыну: «Смотри сам. Я прошу тебя поступать так, и, если ты хочешь, следуй за мной. А прошу я тебя так поступать для того, чтобы и тебе быть счастливым, как я». Но для этого он уже с колыбели, с первого дня, с первого часа должен дышать этим счастьем, этой радостью, а иначе сразу почувствует фальшь, и ты потерпишь поражение, не успев начать игру. Необходимо, чтобы ты мог сказать ему: «Сынок, иди вслед за мной. Я выбрал этот жертвенный путь, поскольку признаю его абсолютную целесообразность». Твоя просьба должна опираться на все то, чем он живет с рождения. И только тогда он сможет тебе ответить: «Это правда! Я иду по твоим стопам, потому что понимаю, ради чего это нужно. Я понимаю, что это в высшей степени целесообразно».

* * *

Беседуя со школьниками о христианстве, я всегда говорю одно и то же: либо оно в высшей степени целесообразно, либо нет. Кого интересовало бы христианство, не будь оно целесообразным с человеческой точки зрения? Кому не хочется жить под кровом великого Отца? А значит, несмотря ни на что, утверждать свою связь с Ним и потому молиться? Глядя на тебя, твой сын должен иметь возможность сказать то же, что я с детства говорил о своем отце. И это единственное, о чем я прошу Бога, чтобы мои дети, глядя на меня, могли сказать: «Вот бы и нам стать такими же!» Меня бросает в дрожь от осознания того, что единственное мое отцовское желание – чтобы мои дети могли сказать так же. Не утверждать, что их отец идеальный, совершенный и безотказно надежный, ведь они прекрасно понимают, что я такой же «бедолага», как и они. И ваши дети знают точно, что вы ничем не лучше их. Ни к чему изображать совершенство – наигранность лишь обострит отношения, принесет в них ложь и неестественность. Детям следует говорить: «Я такой же бедолага, как и вы. Однако у меня есть великое достоинство – я прощен!»

Я сам ощущаю прощение и принятие и потому без страха иду навстречу жизни и смерти, боли и радости, красоте и ужасу. «Ну же! Ты тоже способен жить так!» Думается, это и есть, в конечном итоге, секрет воспитания. Можно сказать, что секрет воспитания парадоксальным образом состоит именно в том, чтобы о воспитании не заботиться. Не концентрироваться на нем как на проблеме – ведь если для тебя оно становится проблемой, то и дети будут ощущать его так же. Если ты ставишь перед собой задачу в чем-то их убедить и определенным образом их сформировать, они впадают в неистовство. Дети чувствуют, когда им что-то навязывают, и противятся этому всем своим существом, ощущая покушение на их свободу. И они правы. Их задача в жизни встретить Христа самим. И для этого им нужны такие взрослые, которые не ставят перед собой цель сделать их христианами. Возможно, мы действительно просим о спасении наших детей, принимая Причастие; но после не стоит об этом даже и думать. Если наши мысли откроются детям, то вызовут у них лишь негодование. Им нужны взрослые, любящие их свободу, готовые все на нее поставить; поступая так, вы передадите им любовь, какой любит их Бог, – и не потеряете их.

Отец отпустил блудного сына, как ни очевидно было, что тот совершает ошибку и действует во вред самому себе. Сын пришел к отцу и сказал: «Мне надоел этот дом, я хочу уйти». Все дети в какой-то момент решают уйти из дома: кто в три года, кто в пять, кто в одиннадцать… Хотя бы раз в жизни каждый ребенок «собирает чемодан». Но если в пять лет это вызывает лишь улыбку, то в восемнадцать, когда подросток говорит: «Мне надоел этот дом, я хочу уйти», – его слова ранят до глубины души. Отец отпустил блудного сына. Мы же никогда не поступаем таким образом! Мы запираем дверь на ключ и заявляем: «Ты отсюда не выйдешь. Твой дом здесь. После всего того, что я для тебя сделал, после стольких лет стараний и заботы о тебе…» – и сыну не остается ничего, как только застрелиться самому либо застрелить тебя. Мы запираем дверь на ключ. А отец блудного сына отдал полагавшуюся тому часть наследства и сказал: «Иди».

Почему у блудного сына была возможность вернуться? Он знал, что у него есть родной дом и что его там ждут. В Евангелии говорится, что он истратил все деньги и стал питаться плодами рожкового дерева – кормом для свиней. То есть дошел до настоящего голода. И, опустившись на самое дно, наконец сказал себе: «Какой же я глупец! Там, в доме моего отца, даже слуги едят, пьют и спят вдоволь, а я здесь питаюсь тем, что едят свиньи. Вернусь к отцу! Брошусь ему в ноги и скажу: „Отец, прости меня!“»[6] Но спасительный шаг к возвращению стал возможен лишь благодаря тому, что сын понимал: отец, которому он своим уходом разбил сердце, ждет его. Мы можем представить себе, как отец ежедневно всматривается в даль, надеясь увидеть возвращающегося сына, и готов устроить пир, если такое произойдет. Вот он спешит при первых лучах солнца к самому высокому окну и устремляет взор к горизонту – не покажется ли знакомый силуэт, не возвращается ли уже сын. Это и есть воспитание. Выматывая тебе все нервы, сын испытывает тебя. Он хочет убедиться, что отец и мать все там же, где и раньше, что они продолжают быть той надежной опорой, в которой он нуждается. Ему нужно знать, крепко ли стоит дом. И поэтому он испытывает тебя, проверяет на прочность. Не двигайся с места.

Другая ошибка, которую мы часто совершаем, оберегая своих детей и защищаясь от ран, которые может нанести нам их свобода, заключается в том, что мы закрываем дом и говорим:

«Хорошо, я пойду с тобой». Пойду с ним – по крайней мере, он будет под родительским надзором и мне будет легче за ним приглядывать. Но представьте: в день, когда, оказавшись рядом со свиньями и питаясь их кормом, блудный сын осознает свое безрассудство, он вместе с тем поймет, что возвращаться ему некуда, что дома его никто не ждет, поскольку его отец – рядом с ним и в таком же состоянии, как и он сам. Какое горькое отчаяние! Ты желаешь вернуться домой, но оказывается – дома больше нет, отец закрыл его и продал, и уже никто не может принять тебя и простить.

Вот две ошибки: не позволять детям уйти или же уходить вместе с ними. Взрослый – это тот, кто остается. Когда мой старший брат покинул родной дом, мама еще несколько месяцев продолжала готовить на одну порцию больше, рассчитывая на него. Мы ей говорили: «Мама, пойми, наконец, он здесь уже не живет!» Но она отвечала: «Он может вернуться. Он может вернуться сегодня вечером». И месяцами она накрывала для него на стол и никому не позволяла садиться на его место – между отцом и вторым по старшинству сыном. Она ждала, что в любой вечер он может вернуться. Вот какими были наши родители. И вот какими хотят видеть нас наши дети. Они нуждаются в людях, которые ни на шаг не отдаляются от того, в чем находят счастье, в чем видят благо, в чем обретают надежду. Это единственное, в чем нуждаются наши дети.

* * *

Из всего сказанного вытекают два-три следствия, которые я вкратце изложу. Прежде всего, никогда не бойтесь ошибиться, ведь для своих детей мы лучшие в мире родители. Если верно все то, что мы сказали о воспитании, проблема последовательности и непоследовательности отпадает сама собой. Твои дети не глупы, они знают, что ты непоследовательный человек; не стоит даже пытаться внушать им представление об идеальном, во всем последовательном отце – они все равно не дадут себя обмануть. Они слишком хорошо знают, на какую непоследовательность мы способны, знают, что мы такие же бедолаги, как они, и вам никогда не удастся убедить их в обратном. Детям нет дела до нашей последовательности в морализаторском смысле. Им нужно то, что отец Джуссани в книге «Рискованное дело воспитания» называет «идеальной функцией когерентности»: то самое пресловутое «оставаться на месте». Наши дети прощают нам нашу моральную неустойчивость; чего они не могут простить, так это трусости, безответственности перед лицом жизни, отсутствия твердой уверенности перед лицом судьбы.

По этому поводу приведу пример, пережитый (буквально!) на собственной шкуре. Когда десять детей на протяжении пятнадцати лет вынуждены сосуществовать на шестидесяти квадратных метрах, домашний «зоопарк» неизбежен. Особенно зимой – и погулять не выйдешь! Поэтому иногда, возвращаясь с работы усталым, отец попадал в настоящие «джунгли»: весь дом вверх тормашками, мама совсем без сил, ведь она или была беременна, или кормила… Отцу ничего не оставалось делать, как снять ремень, и спасайся кто может! Увидев разбитое окно, двух раненых, плачущую маму и истошно орущего младенца у нее на руках, он не сильно-то интересовался, кто виноват, кто начал.

Помню, как-то раз я вернулся домой из школы и не успел еще скинуть ранец, как зашел отец. Увидев, что в доме содом и гоморра, он тут же всыпал мне по первое число – другие оказались проворнее меня и успели скрыться. Мама, которая, кроме всего прочего, питала ко мне особую нежность, бросилась на помощь – впрочем, я уже успел получить изрядную порцию! и остановила отца, восклицая: «Дарио, ну что же ты? Ведь Франко только вернулся, он ни при чем!» Отец с самым серьезным выражением лица положил руку мне на плечо и сказал: «Значит, будем считать, что эта взбучка пойдет в счет следующей». Ему и в голову не пришло делать из этого происшествия проблему: «Ах, у бедного Франко будет теперь психологическая травма из-за незаслуженного наказания». Он просто сказал: «В счет следующей». Уверяю вас, в тот момент я искренне ненавидел своих братьев за то, что они оказались шустрее меня – только за это! – но даже в самый отдаленный уголок моего сознания не закралась мысль, будто отец меня не любит. Такая мысль никогда меня не посещала, даже в тот день, когда он допустил столь явную несправедливость по отношению ко мне (и очень ощутимую несправедливость, скажу я вам).

Вот что я имею в виду, когда говорю: «Беспокоиться не нужно». К чему эта всеобщая мания заводить семейных психологов? Никто не способен быть отцом, быть матерью – и теперь, чуть что, мы спешим к специалисту! Школа и семья превращаются в больницу! Чтобы воспитать ребенка, нужно иметь три диплома о высшем образовании! Не поддавайтесь этому безумию – вы лучшие родители в мире, а если допустили ошибку, то не беспокойтесь, не это наносит детям психологические травмы. Их травмирует ощущение, что они идут по зыбучим пескам, неуверенность на лицах родителей, когда те переглядываются за столом, ощущение, что их дом стоит на непрочном фундаменте и может рухнуть от одного- единственного порыва ветра. Вот что пугает их ночью и не дает уснуть – даже если они не кричат во сне и не жалуются на ночные кошмары.

Но, если дом стоит на твердом фундаменте, твой ребенок, несмотря на все твои ошибки, скажет: «Я уверен». Поймите, мы создаем проблемы на пустом месте: «Дать ему оплеуху или не давать?»; «О Боже! Я прочитал у одного психолога, что где-то школьник бросился с моста из-за плохой оценки по математике. Что же делать?»; «Жена постоянно мне перечит. Если я хочу наказать сына, она возражает; если не хочу наказывать, она настаивает!» Всыпьте ему, и дело с концом! Сомневаетесь – лучше всыпать. Не в этом проблема.

* * *

Еще есть такая коварная вещь, как телевизор. Мы говорим: «Мой сын смотрит только познавательные программы и мультфильмы», естественно, диснеевские, где нет секса, нет насилия, нет ничего плохого, так почему бы их не разрешить (если уж на то пошло, в них также нет отцов и матерей). Мы устанавливаем дозы: один час в день, полтора часа, в зависимости от оценок и только после выполнения домашних заданий… В конце-то концов, говорим мы, это же не вредно часик-другой посмотреть документальное кино. Когда родители начинают задавать вопрос: «Ну и что в этом плохого?» – битва проиграна. Вопрос «Что плохого?» – это капитуляция, верная погибель. Настоящий воспитатель спрашивает не «что в этом плохого?», а «что в этом хорошего?». В девяноста процентах случаев обнаруживаешь, что можно предложить ребенку что-нибудь получше; и тогда не телевидение, а ты сам выступаешь активным участником воспитательного процесса. Задавая вопрос: «Ну и что плохого?» – ты отходишь назад и отдаешь своего сына на произвол телевидения. Вопрос должен ставиться так: «Что в этом хорошего?» Какую пользу принесет это моему сыну в данный момент? Что пойдет ему во благо, что я могу ему предложить? Может, прогулку на велосипеде? Или поездку в горы? Всегда можно предложить что-то хорошее!

Еще один больной вопрос – навязчивое убеждение, преследующее всех итальянских мам и заключающееся в том, что школа – вещь чрезвычайно серьезная. Как-то раз у меня отменилось совещание и образовался целый свободный день, четверг. В среду вечером, вернувшись домой, я объявил великолепную новость: «Грация, завтра я свободен – совещание отменилось, и поэтому я повезу детей в горы». Грация – моя жена, думаю, вы догадались. Знаете, какова была ее реакция? «А как же школа?» – «Какая школа? В кои-то веки я могу провести день с детьми, которых никогда не вижу, а у тебя на уме одна только школа!»

Не понимаю, почему сегодняшние мамы склонны считать, будто бы провести время с родителями менее важно, чем пойти в школу. Я ничего не имею против школы, поймите меня правильно, я сам учитель, да еще из тех, кто пойдет на работу даже с температурой 40°. Но у родителей бывает такое отношение к школе, которое способно вызвать у ребенка лишь отторжение. Смертельно уставший, он возвращается после уроков домой (представьте себе, каково ему сидеть пять часов подряд за партой, слушая господ и дам, рассказывающих о совершенно неинтересных вещах), он голоден как волк (буфет-автомат, как назло, сломался). Бросает рюкзачок в прихожей на пол: «Мам, привет!» И в ответ неизменное: «Положи рюкзак куда следует!» Потом ты ставишь перед ним тарелку спагетти, он набрасывается на еду, но, не успев поднести вилку ко рту, слышит: «Как дела в школе?» После такого хочется пустить пулю в лоб! А какое еще желание может возникнуть у подростка, если он каждый божий день, не успев взяться за ложку, уже слышит: «Как дела сегодня в школе?» Любой нормальный школьник ответит: «Никак». И школа для него – «ничто».

Я говорю об этом полушутя, но здесь действительно встают определенные вопросы психологического и духовного плана. Дай ему проглотить хотя бы три вилки спагетти, а после посмотри в глаза и задай вопрос: «Как прошел вчерашний вечер, вы с друзьями хорошо провели время?» Это же совсем другое дело! Так он поймет, что речь идет о его судьбе, о его счастье. И если у вас завяжется разговор, то потом ему, возможно, станет легче говорить и о школьных делах. Ведь это так просто! А если ты будешь непрестанно донимать его темой, которая ему ненавистна, она встанет между вами как стена. И тебе нелегко будет выпытать у ребенка, какие вопросы на самом деле его волнуют, что его беспокоит, что ему нравится и чего он не приемлет. Он будет чувствовать себя чужим, будет настроен враждебно и ничего не захочет рассказывать. А потом мы жалуемся, что дети не делятся с нами своей жизнью… Делая акцент на вещах, которые того не стоят, мы сами создаем пропасть, отделяющую нас от них.

* * *

В итоге решающее значение приобретает личное свидетельство. Мне мои дети прощают даже то, что меня никогда нет дома. Раньше я проводил с семьей два вечера в неделю, а теперь меня не бывает и по воскресеньям, сейчас объясню почему. Но, мне кажется, мои дети вовсе не нуждаются в том, чтобы я постоянно был с ними. Во-первых, потому, что без меня они быстрее взрослеют; во-вторых, таким образом обретает еще большую ценность время, проведенное вместе, и происходят удивительные вещи.

А с воскресеньями случилось вот что. Года два назад субботним вечером один из моих сыновей сказал мне: «Папа, это несправедливо – ты разъезжаешь по всей Италии и читаешь лекции о Данте, но мне никогда ничего о нем не рассказывал!» А в понедельник ему предстоял опрос по творчеству Данте. Совесть заставила меня признать: «Это правда. Завтра вечером я дома, давай почитаем Данте вместе». В итоге собрались: он, старший брат и двое соседских мальчиков. Я объяснил им первую песнь «Ада» так же, как объясняю своим ученикам в школе. Всем понравилось, и меня попросили продолжать. С тех пор каждое воскресенье мы с детьми и их друзьями встречаемся по вечерам, читаем Данте и Леопарди, смотрим фильмы; либо приглашаем кого-нибудь из журналистов и просим рассказать о войне в Израиле. Две или три недели назад мы читали пятую песнь «Ада», повествование о Паоло и Франческе. Собралось около двухсот пятидесяти ребят – да-да, вместо того чтобы искать развлечения на дискотеке или в наркотиках, они приходят поговорить о Данте. Мы обошли все мыслимые и немыслимые дома в поисках вместительного зала… Теперь устроились в одной школе, так как нигде больше не помещаемся.

Это значит, что сегодня возможности воспитания велики, как, может быть, никогда ранее. Современные ребята всеми силами стараются ухватиться за каждый фрагмент, несущий в себе новизну, воодушевление, красоту! И делятся обретенным друг с другом – слух о наших встречах передавался от приятеля к приятелю, от девушки одного к двоюродному брату другого и племяннику третьего. Собираются не только школьники, но уже и работающие люди. Когда настоящий взрослый проявляет себя, рождается феномен воспитания.

И еще. Детей нужно вести за собой. Суть не в том, чтобы рассказать, а в том, чтобы показать. И тогда, если ты отправляешься в Сьерра-Леоне, берешь их с собой. На Рождество я поехал в Сьерра-Леоне вместе с женой и детьми. Это стоило нам всех сбережений, и даже пришлось занимать, но ради этой поездки можно было просить подаяния на улице с протянутой рукой, потому что десять дней, проведенные с детьми в Сьерра-Леоне, были фантастическими. Они допытывались: «Почему тебя так тянет в Сьерра-Леоне? Разве у тебя мало забот здесь?» – «А что, по-вашему, я должен был ответить отцу Бертону? – спрашивал я у них. – Ведь он пришел ко мне, посмотрел мне в глаза и сказал: „Ты же поможешь мне?“ Как я мог ему отказать? Ребята, ну мог ли я ответить ему „нет“?» В итоге я повез их с собой.

И теперь моя семья уже не та, что была раньше, – мы изменились после Сьерра-Леоне. Мы стали иначе смотреть на самих себя. В период пребывания там я ни о чем с ними не говорил. Только сказал: «Смотрите вокруг, потом обсудим». Когда мы вернулись, отношения полностью изменились. Они смотрели вокруг, они все видели, они разделили со мной ответственность, которую я взял на себя. Теперь, когда меня десять вечеров подряд нет дома, они понимают почему и, вместо того чтобы огорчаться, всячески меня поддерживают. Например, звонят и спрашивают: «Как прошел вечер? Как ты там? Будь осторожен за рулем!» И это великолепно! Нужно просто сопровождать их, чтобы они увидели то же, что видишь ты.

Иисус – Господь[7]

Воспитание – это введение в жизнь

Говоря о воспитании, я могу лишь пересказать некоторые эпизоды, факты, благодаря которым, как мне кажется, я понял, о чем идет речь. Но начать я должен с одной предпосылки: чтобы говорить о своем опыте отца и преподавателя, я должен исходить из своего опыта сына – ведь сам я был объектом воспитания, находясь рядом с моими папой и мамой.

Я четвертый из десяти детей. Образ отца, запечатлевшийся в моей памяти: он стоит на коленях посреди нашей с братьями спальни (нас было семь мальчиков и три девочки) и читает «Отче наш». Вот мой отец: человек, который смотрел на что-то более великое, чем он сам, и без лишних слов призывал нас последовать его примеру.

Когда я подрос и стал возвращаться домой поздно из-за множества разных дел, он всегда встречал меня; ни разу в жизни отец не пошел спать, не дождавшись последнего из возвращающихся домой сыновей. Иногда я приходил домой в два или три часа ночи и, чтобы он не очень сердился, предлагал ему: «Пап, давай прочитаем вместе молитву перед сном», – на что он отвечал: «Иди спать, бестолочь, тебе завтра на работу ни свет ни заря; я сам прочитаю за тебя молитву», – и в четвертый или пятый раз читал одну и ту же молитву – на этот раз за меня, чтобы я мог пойти отдыхать.

Однажды я спросил его, уже прикованного к постели и совершенно потерявшего голос, о его самочувствии. Он ответил мне так же, как отвечал всю жизнь: «Грех жаловаться». В переводе на более высокий стиль эти слова звучали бы так: «Все по благодати Божией». Вот каким человеком был мой отец.

Такой же была и моя мама, которая умерла много лет назад, в 1985-м. Простая женщина из крестьянской семьи, она вырастила десятерых детей и, умирая, призналась: «Мне жаль уходить, ведь теперь, когда вы все уже подросли, я могла бы сделать что-то нужное».

Да, вы могли бы упрекнуть меня: «Это все истории из старых фильмов, сейчас такие уже не происходят, люди себя так не ведут», – и ваше замечание было бы вполне обоснованным. Но я рассказал вам о своих родителях, потому что именно от них я воспринял самый важный для воспитания критерий, и его важность подтвердилась временем. Этот критерий можно сформулировать так: воспитание – вопрос свидетельства. Проблема не в детях, не в подростках, не в молодежи; если они совершенно потеряны, это не их вина. То есть отчасти это и их вина, но основная ответственность лежит на нас.

Главная проблема воспитания – становление не детей, но отцов; не учеников, но учителей.

Другими словами, дети появляются на свет такими же, какими появлялись сто или тысячу лет назад, с тем же сердцем, с тем же желанием, с тем же разумом, что и всегда, – в них всегда живет неугасимое желание истины, добра, красоты, то есть желание быть счастливыми.

Но каких отцов, каких учителей, каких свидетелей они видят перед собой?

Думаю, я совершенно отчетливо осознал это в тот день, когда однажды, сидя за работой дома, встретился со взглядом сына. Мой старший сын Стефано, которому тогда было четыре или пять, подошел к столу и стал молча смотреть на меня. Помню, когда я заглянул ему в глаза, меня поразило ощущение, что взгляд моего сына содержал в себе совершенно радикальный, неизбежный вопрос, ответа на который я не мог избежать. Глядя на меня, он словно просил: «Папа, докажи мне, что приходить в этот мир имело смысл».

Я сказал себе: вот в чем суть воспитания, и с тех пор не могу входить в класс и встречаться глазами со своими учениками, не чувствуя, что ко мне обращен тот же вопрос: «Какая надежда тебя поддерживает? Это необходимо мне, чтобы прислушиваться к твоим советам, твоим урокам, выполнять задания, которые ты мне даешь. Я могу прислушиваться к тебе только в силу великой надежды, которую ты мне открываешь».

Воспитание начинается, когда взрослый улавливает этот вопрос и чувствует свой долг и ответственность в том, чтобы дать ответ. Но очевидно, что ответ не может вылиться в правила, рекомендации или теории: ответить можно только жизнью.

Подобные вопросы звучат, например, у Данте, который в «Рае» слышит обращенный к нему вопрос о вере: «Этот бисер, всех дороже, / Рождающий все добрые дела, / Где ты обрел?»[8].

Почему в детстве я желал стать таким, как мой отец? Потому что чувствовал: он знает вещи, которые в жизни знать важно. Он знал, что такое добро и зло, истина и ложь, радость и боль, жизнь и смерть. Без длинных фраз и проповедей он подводил меня к позитивному взгляду на существование, к восприятию всех аспектов жизни. Это было живое свидетельство о познанной Истине.

Отец Джуссани говорит, что воспитание есть введение в полноту реальности, подразумевающее утверждение ее смысла; вот, ровно это и делал мой отец.

И ровно этого, мне кажется, не хватает сегодня молодым людям. Они выросли – и никто не предложил им «гипотезу объяснения реальности»; поэтому их переполняют страх, нерешительность и грусть, и поэтому так часто они становятся жестокими. Ведь мы, взрослые, знаем: невозможно долго быть грустным и не стать злым.

Но отдадим себе отчет в том, что грусть наших детей – дитя нашей грусти, их незаинтересованность – порождение скуки, охватившей нас самих.

Мой отец – я намеренно формулирую это в виде парадокса – воспитал нас именно благодаря тому, что не ставил перед собой цели нас воспитать, убедить в чем-либо. Конечно, он этого желал, молился об этом, но словно бросал нам вызов: «Я счастлив. Посмотрите на мою жизнь, посмотрите, найдете ли вы что-то лучшее, и решайте сами». Он упорно стремился к святости своей, а не нашей. Он знал, что мы можем стать святыми только через свой свободный выбор.

Воспитание – это милосердие

Но этого оказалось недостаточно. В отношениях между мной и моими родителями будто появилась трещина. Мне было семнадцать, и, несмотря на воспитание, полученное в отцовском доме, во мне поселилось сомнение, скепсис – в общем, я впал в кризис, глубокий кризис, и очень от этого страдал.

Одно обстоятельство мучило меня больше всех остальных: неизбежное и безжалостное ничто пожирало все самое для меня дорогое, пожирало моего отца и мою мать, моих братьев и сестер и моих друзей. Я ощущал некую подвешенность, неустойчивость бытия, вокруг меня все рушилось.

Я смотрел, как моя мать работает по дому, и плакал от ощущения, словно что-то уносит ее от меня, и даже моя любовь к ней казалась хрупкой. Все, что было мне дорого, теряло под собой основу.

Год или два я прожил в глубочайшем кризисе – естественно, отдалившись от жизни Церкви, слова которой были для меня пустым звуком. Более того, я со злостью обрушивался на свою сестру, которая тем временем познакомилась с движением Comunione e Liberazione[9]. Я повторял: «Ну скажи, от чего спас тебя твой Спаситель, от чего твой Искупитель тебя искупил? Вы такие же, как все остальные, вы даже хуже других, вы страдаете и умираете как все: где же спасение? От чего Он тебя спас? Когда ты выходишь с воскресной мессы, что такого ты можешь сказать о себе, чего не могу сказать о себе я?»

Тогда (ей было 19 лет) она еще не могла ответить так, как сегодня ответили бы мы все: отличием, которое Иисус принес в ее жизнь, было ее «я». Человеческое «я»: личность, которой раньше не было, самосознание, которого раньше не было, – то, что я на самом деле искал.

Чего не хватало в воспитании, которое я получил? С моими родителями случилось то же, что потом произошло с отцом одной из моих учениц несколько лет спустя. Я кратко остановлюсь на эпизоде встречи с ним.

Итак, однажды ко мне пришел отец одной из моих учениц, отличавшейся несколько вызывающим поведением. Он был в волнении и печали, его дочь приносила ему большие страдания. В тот вечер он пришел ко мне домой, мы вместе поужинали, и он рассказал о проблемах, которые его тревожат (он понимал, что между мной и его дочерью завязалась дружба). В конце рассказа он разрыдался, а потом отвернул рукав рубашки и, показывая на свои вены и ударяя по запястью, почти в отчаянии закричал: «Профессор, вера у меня в крови, но я не могу никому ее передать. А вы можете? Ведь вы действительно можете; прошу вас, сделайте это. У меня она в крови, но я не могу поделиться ею даже со своей дочерью».

В тот момент я понял, что вся проблема Церкви заключается в методе, в пути; и вся гениальность идеи, предложенной отцом Джуссани Церкви и миру, состояла в открытии того, что, если вера вновь станет событием настоящего, ее можно будет передать, сообщить другим.

Потом я понял, в чем драма этого папы. Он думал, что его отделяет от дочери одно поколение.

А на самом деле между ними легла пропасть в четыреста, пятьсот лет – целая эпоха, культура которой посредством телевидения и школы нивелировала всю его традицию, все, чем он жил.

Вот чего не хватало ему и моим родителям: осознания этой дистанции и метода, пути, чтобы ее преодолеть. А преодолеть ее можно лишь в том случае, если христианство вновь будет воспринято в его изначальной всеохватности: как живое присутствие, способное по-новому осветить противоречия жизни. Не решение проблем, а новый подход к их решению, не теория, противопоставленная другим, а, говоря словами Романо Гвардини, «опыт великой любви, светом которой освещается любое событие».

Это великий призыв, с которым Бенедикт XVI обратился в Вероне к Итальянской Церкви: расширяйте разум, исследуйте современность, чтобы найти в ней все позитивное и в то же время выявить недостатки нигилистичной и релятивистской культуры, сформировавшейся в последние века и в разных аспектах враждебной человеку[10].

Потом произошла встреча с отцом Джуссани: это был словно гром среди ясного неба. Он пришел к нам домой. Моя мама тогда очень болезненно переживала тот факт, что старший из моих братьев, который был в семинарии, на волне протеста покинул ее и не только перестал ходить в церковь, но и основал одну из первых в наших местах внепарламентскую группировку вместе с другими семью бывшими семинаристами. Отец Джуссани познакомился с моими родителями. Он исповедал мою маму, которая, верно, поделилась с ним своими тревогами. Брата в тот день не было дома. Через неделю из Милана на его имя пришла посылка. Это были книги. К моему величайшему изумлению, среди них не оказалось ни Библии, ни даже Евангелия, а был «Капитал» Маркса и еще несколько сочинений подобного рода.

В тот день я впервые задумался о том, что Бог, может быть, все же существует – ведь поступить так мог только Он. Я подумал, что одно из имен Бога – милосердие, любовь, благодаря которым Он идет тебе навстречу там, где ты находишься: не требует от тебя изменения, не призывает к совершению каких-то действий, а просто приходит туда, где ты живешь – с твоими вкусами, интересами, характером, с твоими грехами…

Увидев, как Джуссани без страха, без опаски, что его действия будут восприняты как не подобающие его положению, дарил Карла Маркса моему брату, зная о его увлечении, я понял: воспитание – это живое милосердие, руководствуясь которым Бог приходит к нам на встречу туда, где мы находимся. Так во мне зародилось подозрение, что этот человек и в самом деле имеет какое-то отношение к Богу; он никогда не попросил бы меня измениться, прежде чем полюбить меня – он любил меня таким, каким я был.

Такова природа любви – абсолютное бескорыстие. Бог первым возлюбил нас, когда мы были еще грешниками.

Уравнивая воспитание и милосердие, мы сталкиваемся с некоторыми следствиями, и они представляются мне принципиальными.

• Воспитание не опирается на психологические, педагогические или социологические приемы. Это идея, которую человек реализует в своей собственной жизни и обращает ко всем вокруг, идея значимая и убедительная, коренящаяся в радостном и уверенном опыте свидетеля. Если бы для воспитания было достаточно слов, на нас просто пролился бы дождь из Евангелий – а Он пришел Сам, став спутником в нашем жалком существовании.

• Если так, то миссионерские действия христианина и всей Церкви не могут состоять ни в чем ином, кроме храброго свидетельства о вере там, где живут люди, где молодежь проводит свою юность, – прежде всего, в школе. В наше время уже невозможно думать о том, чтобы вести пастырскую деятельность в закрытой среде, отгороженной от мест, где человек учится, работает или проводит свободное время. Нужно вновь выходить навстречу людям там, где задействованы их интересы, привязанность, разум и творчество. Вера, которая не проявит связи с реальной жизнью и не окажется способной утвердить «я», сердце и ожидание каждого, никогда не вызовет в других любопытства, интереса, желания следовать за ней.

• В отношении собственных детей или учеников нельзя ставить цель сделать их христианами, научить молиться, заставить ходить в церковь. Если ты позиционируешь себя таким образом, они будут ощущать это как претензию, будут защищаться и держаться на безопасном расстоянии.

Весь секрет воспитания, мне кажется, именно в этом: дети смотрят на тебя. Когда они играют, они не просто играют; что бы они ни делали, на самом деле краешком глаза они всегда смотрят на тебя, и если они видят в тебе радость и силу перед лицом реальности, то это единственное средство, которое находится в твоем распоряжении для их воспитания.

Радость и сила появляются в тебе не от совершенства (в это дети никогда и не поверят; какое ощущение искусственности вызывает родитель, если старается скрыть от детей свои ошибки!), а оттого, что каждый день ты первым просишь о прощении и получаешь его.

Между прочим, так ты становишься свободным и в отношении с детьми – ты свободен даже ошибаться! Тебя не гнетет беспокойство, что ты должен своим примером продемонстрировать им последовательность во всех своих действиях. Твоя задача как отца – просто смотреть, непрестанно смотреть на великий идеал. А они испытывают тебя, проверяют на прочность; все они – блудные сыны.

Это то, что в «Рискованном деле воспитания» называется «идеальной последовательностью», от которой зависит все воспитание: остаешься ли ты, пребываешь ли ты там же, где и прежде… Может быть, сами они отдаляются, но краешком глаза следят: там ли ты еще, есть ли у тебя еще дом, являешься ли ты сам еще их домом, – и они вернутся, даже совершив самые ужасные поступки.

Незыблемость, уверенность, которой ты обладаешь и которой живешь вместе с женой и друзьями, – вот то единственное, в чем нуждаются дети, чтобы получить воспитание, единственное, о чем, сами того не зная, они просят нас. И на нашем свидетельстве строится их надежда. Нужно только действительно полностью положиться на их свободу.

Вдумайтесь в притчу о блудном сыне: нам хотелось бы удержать детей дома, а они хотят выйти, померяться силами с реальностью, в то время как мы пытаемся сохранить их под стеклянным колпаком. Мы боимся их свободы: это всегда разрыв, кровоточащая рана. С другой стороны, мы можем и сами попытаться стать такими же, как они, предлагая им: «Давай я тоже оставлю дом, так мне будет легче находиться поблизости и приглядывать за тобой». Но какое отчаяние постигло бы наших детей, если бы однажды, желая вернуться домой, они обнаружили, что им некуда больше возвращаться, что их никто уже не ждет и никто не простит?!

В этом и состоит рискованное дело воспитания: безграничная любовь к свободе другого человека, потому что именно эту свободу Отец возлюбил и сохранил – вплоть до того, что Сам пережил разрыв с Сыном.

Воспитание – это миссионерский порыв

Однажды мой сын Андреа (он был тогда в первом классе лицея) очень серьезно спросил: «Папа, а мы вообще нормальная семья?» Ведь вокруг нас все говорят по-другому: школа, телевидение, друзья. Тогда я понял, что он ощутил некое разобщение между тем, чему его учили дома, и жизнью как таковой, жизнью нормального мира. И нужно было показать ему иной мир – иной мир в этом мире.

Я понял, что он просил меня доказать ему, что все реально: что существуют друзья, семьи, группы, движения, церкви, воскресные школы, миссии, в которых все, о чем мы говорим, «работает», и что, когда наступит время встретить мир лицом к лицу, ему будет на что опереться; в его багаже будет вся сила и весомость множества свидетельств. Возможно, этот мир, живущий иным образом, нежели все вокруг, будет миром меньшинства, но это будет настоящий мир – настоящие семьи, настоящие друзья, настоящие дома и т. д.

После того как наша семья какое-то время опекала мальчика из Сьерра-Леоне, меня пригласили посетить эту страну. Там я понял, что Бог помогает нам. Это было невообразимо, но Бог словно на серебряном блюде преподнес нам опыт миссии как ответ на вопрос моих сыновей. Зародившаяся там дружба помогла ответить на их вызов: она показала, что можно выйти из отчего дома, обладая такой силой суждения, культуры, любви, надежды, которая будет способна противостоять культурным категориям этого мира, на первый взгляд столь непримиримым.

И это созвучно тому, о чем я говорил раньше: свидетельство о великом идеале, который каждый может и призван проверять ежедневно, сопоставляя со всей широтой человеческого опыта, со всем миром.

Тогда в конце концов наши дети сами смогут сказать: «Сия есть победа, победившая мир, вера наша». Но они должны получить идею – внятную, полную, учитывающую все аспекты реальности и все измерения личности. А мы должны сознавать, что исход не в наших руках: мы не знаем, что приберег Господь для нас, для нашей страны, для мира. Скорее всего, нам стоит свыкнуться с мыслью, что долгое время мы останемся меньшинством, малым стадом. Мы должны быть уверены в двух вещах: в том, что это стадо «врата ада не одолеют», и в Его милосердии, – такую уверенность традиция называет «заслугой».

Быть нареченным Отцом[11]

Опыт Ассоциации приемных семей[12] всегда был для меня особенно важным: мне кажется, что абсолютное бескорыстие, с каким отец и мать принимают в семью ребенка, не родного для них, – именно то, что позволяет им быть отцом и матерью для их собственных детей. Для меня это единственное, чем определяется истинность отцовства и материнства. Каждый из нас – нареченный отец, потому что наши дети не наши дети. Через Крещение мы вверяем их Церкви, чтобы открылась истина их существования: они не наши дети, но дети Истины, дети Бога. Апостол Иоанн говорит, что мы на самом деле «дети Божии»; но если человек утверждает, что его дети – дети Божии, то он должен сделать все подразумеваемые выводы, должен признать, что дети не принадлежат ему.

Вы попросили меня рассказать об отношении между воспитанием и принятием другого. Я думаю, что это просто одно и то же: синонимы. Как можно говорить о том, чтобы принять кого-то в семью, и не говорить о воспитании? И можно ли вообще говорить о воспитании, обходя стороной способность принимать другого? Есть слово, которое вбирает в себя оба понятия: милосердие. Это то, что вы переживаете. Милосердие – природа Бога. Бог есть милосердие, и только Бог есть милосердие. Это означает, что Бог утверждает «положительность» существования, вещей, реальности, жизни каждого из нас еще до того, как мы станем этого достойны. Сама природа Бога состоит в том, чтобы утверждать нас, принимать и прощать, – я настаиваю, – не дожидаясь, пока мы этого заслужим. В этом и заключается любовь: святой Павел говорит, что Бог возлюбил нас, когда мы были еще грешниками (Рим. 5: 8). Отсюда рождается способность принять другого, отсюда же рождается воспитание как утверждение другого.

Воспитание начинается в тот момент, когда я принимаю другого таким, какой он есть. По-моему, в этом весь секрет воспитания и состоит. Если ты волнуешься о том, как изменить детей, они чувствуют, что ты словно расставляешь им ловушки, ощущают покушение на свою свободу и защищаются. Не устану повторять: секрет воспитания в том, чтобы не ставить перед собой проблему воспитания. Если эта проблема волнует тебя, ее почувствует и ребенок. А если ребенок чувствует проблему, вторжение извне, слышит: «Ты должен измениться», – он начинает защищаться.

Если, напротив, отношение воспитателя к ребенку определяется позицией: «Я люблю тебя таким, какой ты есть, каким ты являешься. Ты знаешь, что я иду вот по этой дороге, вот в этом направлении, я смотрю на то, что делает меня счастливым. Хочешь, пойдем вместе», ребенок чувствует себя свободным. Более того, в нем просыпается интерес, любопытство. И может быть, он действительно захочет последовать за тобой. Если же ты ставишь перед собой вопрос о том, как воспитывать, для ребенка эта проблема становится психологически невыносимой. Ты должен заботиться лишь о том, как воспитать самого себя, – и все, этого хватит с избытком. Для воспитания почти не нужно слов. Вернее, единственные слова, которые в воспитании имеют смысл, – ответы на вопросы, которые открыто задаются, ставятся детьми. Никогда не нужно давать ответов на вопросы, которые дети не ставят, не ощущают.

Итак, лишь от осознания, что каждый из нас является нареченным отцом, и от уверенности, что воспитание – второе имя милосердия, рождается бескорыстие, на котором созидается истинное отцовство и материнство. Иначе отцовство и материнство становятся чем-то двусмысленным – мечтой, реализация которой позволит нам осуществить наши неудовлетворенные и искаженные желания. Только если мы ощущаем себя нареченными отцами, то есть людьми, которым Бог доверил жизнь других (это происходит как в обычной, так и в приемной семье), только в этом случае мы сможем надеяться, что по-настоящему станем отцами и матерями.

Когда я встречался с преподавателями, работающими в Бразилии, один из них сказал мне: «Извини, может быть, ты не понял: здесь нет семей как таковых. Здесь нет понятия семьи. Дети, с которыми мы работаем, лишены всего – это сироты, выросшие в трущобах. На окраинах крупных латиноамериканских городов нет семей; на что же нам тогда опираться?» Я ответил им: «В чем проблема? Вы-то здесь». Передо мной сидела целая аудитория преподавателей, и я сказал им: «В чем проблема? Вы – отцы и матери этих детей». В течение веков традиция Церкви учила нас называть священников – отцами, а монахинь – матерями, «матушками». Почему? Потому что когда мужчина и женщина дарят себя, отдавая жизнь ради идеала, посвящая всю жизнь детям других, в этом – истинное отцовство и материнство. А значит, то, что переживаете вы как приемные семьи, ровным счетом то же самое, что Церковь всегда предчувствовала и хранила в течение двух тысяч лет христианства: отцовство и материнство – задача, доверенная Богом мужчине или женщине, способным прощать, принимать другого и быть бескорыстным. (Кстати, с этими «батюшками» и «матушками» очень интересная ситуация, потому что их же называют братьями и сестрами. И это прекрасно: ты не можешь быть ничьим отцом, если прежде не являешься братом, если не предстоишь перед живым отцом, который воспитывает тебя.)

Мне кажется, тот факт, что людей, облеченных церковным чином или саном, называют отцами или матерями, и нам, родителям, дает богатую пищу для размышлений. Например, невозможно быть отцом или матерью в одиночку, необходима общность с другими. Народ – и только народ – способен породить истинную жизнь; одиночество ничего не порождает. Семья – это малый народ, пример народа; не случайно Собор назвал ее домашней церковью. Только в народе обитает Бог, и именно ради созидания народа человек идет на бескорыстные действия и принимает другого. Бог действует через общину, пробуждая святых, пробуждая призвания… все это – чтобы создать народ спасенных, чтобы постоянно порождать Свой народ.

С этой точки зрения самый показательный святой – святой Иосиф, нареченный отец; сложившееся у меня представление об отцовстве именно таково. Для каждого из нас (в том числе для нас, рождающих детей по плоти) отцовство то же, что для святого Иосифа. Иисус был его сыном, но при этом не был им. А Иоанн Креститель – тот, в ком наиболее сильно и выразительно проявилась задача, стоящая перед всеми людьми. Если свести понятие о воспитании к одному-единственному образу, что это будет за образ? Человек, стоящий перед толпой молодых людей, который говорит: «Смотри туда! Вот Агнец Божий, вот Тот, Кто берет на Себя грехи мира!» Вот и все воспитание. Необходим взрослый человек, способный сказать о себе самом: «Я видел, где находится истина, и указываю вам на нее. Я не указываю вам на себя самого, не призываю идти за мной; идти нужно за Ним». В конце концов, воспитание есть не что иное, как способность взрослого непрестанно воспитывать самого себя.

* * *

В отношении с детьми главным для меня всегда было отвечать реальности, когда она зовет; ведь через реальность Сам Бог обращается к тебе с просьбой, с призывом. Отвечать реальности радостно, великодушно, стараясь сделать все возможное, – вот то великое свидетельство, в котором нуждаются наши дети. Принимать реальность и открываться нужде, перед лицом которой она тебя ставит, – это знак того, что в жизни будет счастье и твердая опора под ногами, и это единственное, что нужно для воспитания. И тогда с вами может случиться то, что произошло со мной.

Однажды (шел 1984-й год) ко мне пришли три взрослых отца семейства и начали плакаться в жилетку: «Профессор Нембрини, все плохо, школа портит наших детей, что нам делать?» Что тут можно сделать? Сказать им: «Ваши дети ваши проблемы»? Нет, я создал кооператив и открыл школу. Сейчас это уже большая школа, но началась она именно так: чтобы ответить на отчаянный вопль родителей, мы с четырьмя друзьями собрались у меня дома…

Или же случается тебе встретить на Митинге[13] в Римини отца-салезианца Бепи Бертона, который занимается детьми-солдатами в Сьерра- Леоне и просит тебя помочь: что делать, сказать ему «нет»? Он спрашивает: «Я хочу поселить одного мальчика на год в твою семью, примешь?» Отказать ему? Ты даже не можешь ему отказать, тебе приходится сказать «да», потому что, когда кто-то стучится в твою дверь или звонит по телефону – это Бог зовет тебя. Он Сам тебя зовет, и что ты Ему ответишь? Откажешься? Нет, ты едешь в Африку. Твои дети говорят: «Ну конечно, только негров нам и не хватало», – и тогда что ты делаешь? Как я мог объяснить им, что связывать свою жизнь с Африкой и неграми было моей последней мыслью, а теперь Африка и негры будут у нас дома? Как такое вообще можно объяснить? Я и не стал объяснять, а занял денег (потому что это дорого), и в прошлом году мы вшестером поехали в Африку на рождественские каникулы. Когда мы вернулись домой, они сказали: «Папа, мы теперь словно ходим с табличкой „Если я буду жаловаться, расстреляй меня“, потому что больше не можем жаловаться на то, что имеем». Детям нужно показывать то же, что видишь сам. Ты будешь читать им лекцию о бедственном положении негров в Африке? Нет, ты везешь их в Африку – и они своими глазами видят твоих друзей, видят, что там происходит, и все понимают сами.

Или же звонит тебе подруга-психолог и говорит: «Тут у меня один подросток нуждается в опеке». И что, ты откажешь ей? Ты смотришь на своих детей и спрашиваешь: «Осилим?» Они отвечают: «Осилим». И с тех пор у нас уже восемь месяцев живет один «проблемный» мальчик шестнадцати лет… Вот великий секрет воспитания: ты отвечаешь на вызовы, которые жизнь ставит перед тобой, а дети за тобой следуют; а если они не следуют, то это их дело! И здесь нужно полное спокойствие: они свободные и взрослые люди, и пусть Бог Сам позаботится о них и проведет за руку.

* * *

Кто-то из вас спросил в начале: «Каким образом опыт опеки, воспитавший нас, воспитывает наших детей? Чему научились они, принеся эту жертву – приняв, в свою очередь, тех, кого мы приняли в дом?» Мой ответ – всему! Никаких проблем, продолжайте в том же духе: вы уже воспитываете детей, которые учатся, безусловно, большему, чем то, что вы им демонстрируете. Я не могу сказать, полезно ли будет принять в дом чужого ребенка и могут ли возникнуть от этого трудности у ваших собственных детей, никто не может знать лучше вас. Мы, например, прежде чем принять того подростка, спросили мнения своих детей, и один (тот, которого ситуация затрагивала больше других, потому что двое старших учатся в университете и живут в Милане, а он ровесник мальчика, которого мы собирались принять, и конечно же на отношения с ним возлагались основные надежды) сказал «нет». И тогда мне пришлось сказать «нет» своей подруге-психологу. Разве я мог принуждать сына? Но он, услышав однажды мои слова о том, что, когда звонит телефон, это призыв Бога, передумал сам: «Если Бог стучит к нам в дверь, мне кажется, это не тот случай, чтобы не открывать». Он сказал «да»; тогда сказали «да» и мы с женой.

Мы должны принимать то, к чему призывает нас Бог, не претендуя на титанические подвиги, не воображая, будто мы совершаем неимоверные жертвы; нужно жить тем, что дает Бог, насколько позволяют наши способности, с реализмом. Но ни в коем случае нельзя перекладывать собственную щедрость на плечи другого человека. Если бы меня сейчас попросили принять еще одного ребенка, думаю, я бы сказал «нет». Наш дом уже полон, и при нашей жизни большего не сделаешь. Может быть, мне даже больно сказать «нет», но реализм требует учитывать все факторы ситуации. Такая позиция, основанная на открытости, на великом идеале, ради которого человек в любом случае жертвует своей жизнью, – единственное, что воспитывает наших детей. И даже если они отрицают это сейчас, потому что у них «трудный возраст», – не важно. Они запомнят, что у них были отец и мать, которые отвечали реальности в соответствии с тем благом, которое видели в жизни, к которому стремились, в соответствии с тем, в чем были уверены. Наши дети ни в чем другом не нуждаются, и мы передаем им это благо и уверенность через то, как мы живем. Обо всем остальном не стоит даже заботиться, оно придет само собой.

Даже если они не отвечают сразу, не волнуйтесь. Один из вас спрашивал, что делать с ребенком, который в восемь лет не хочет идти на мессу. Мне в этом смысле повезло. Когда я был маленьким, моя мама каждый день ходила на раннюю мессу, начинавшуюся в пять утра, и одно из моих самых прекрасных воспоминаний – то, как она сообщала, что в этот день с ней пойду именно я.

Каждое утро мама выбирала одного из нас. В полумраке она подходила к моей кровати, тихонько будила меня и говорила: «Франко, пойдем на мессу?» Это означало, что в этот день она выбрала меня. Может быть, мы были глупыми, я не знаю, конечно, сегодня дети совсем другие… Но это была очень остроумная идея: я чувствовал себя избранным. Избрание влекло за собой два следствия. Во-первых, часы, проведенные один на один с мамой: в течение дня у нее совсем не бывало свободного времени, а в тот момент она подумала именно обо мне! И во-вторых, потом, возвращаясь с мессы, мы заходили к молочнику и пили горячий шоколад. По нашим меркам совсем непозволительное лакомство; но если ты шел на раннюю мессу, горячий шоколад был тебе обеспечен. И для меня Иисус был не в Причастии, Он был в горячем шоколаде! Конечно, сейчас я говорю это почти шутя, но, может быть, это не так уж и смешно.

Если ребенок не хочет идти с тобой на мессу, возможно, ответы «потому что туда ходим мы с мамой, потому что это важно» не будут ему понятны, ведь ему-то это не важно. Лучше позволь ему остаться дома и отправь играть в мяч. Нужно придумать что-то прекрасное. Моя мама придумала шоколад, дон Боско ходил к детям, живущим на окраинах Турина, с полными карманами конфет. Каждый должен придумать что-то свое, чтобы у ребенка родилось желание. Он должен ощущать, что поход на мессу – не жертва, а что-то вроде горячего шоколада, когда хочется сказать: «Знал бы ты, что теряешь…» Попробуй сказать ему так! Нет, лучше даже не говори, но пусть у тебя самого будет такое ощущение!

Конечно, могут пройти годы, может пройти целая жизнь, и будет трудно, и у каждого будет свой путь, потому что все дети разные. Когда мой второй сын Андреа был маленьким (три или четыре года, но с ним было сложно уже тогда; честно говоря, с самого рождения, он был непоседой по призванию, по внутреннему строению), каждый вечер перед сном мы с детьми читали короткую молитву: «Бабушка Анна и бабушка Клементина (мама жены и моя мама), помогите нам стать послушными мальчиками». Однажды мы шли на мессу, а рядом с церковью стоял прилавок, где продавали конфеты, Андреа капризничал и выпрашивал сладости. Тогда я заметил ему: «Знаешь, Андреа, если бы ты был хоть немного послушнее, папе и маме было бы проще покупать конфеты, чтобы доставить тебе радость, а так…» И этот малец с самым серьезным выражением лица изрек: «А знаешь, папа, мы каждый вечер просим бабушку Анну и бабушку Клементину сделать нас послушнее, но, по-моему, они относятся к нашим просьбам просто наплевательски!» А вы говорите – на мессу! Этому хотелось только конфет, до остального ему не было дела! Но и он повзрослел, сейчас он просто замечательный юноша…

* * *

Часто мы начинаем волноваться, звать на помощь экспертов, психологов, соцработников… Позвольте мне сказать об этом пару слов: нужно четко различать все то, о чем мы говорили до сих пор, и вспомогательные средства. Иначе мы запутаемся и уже не найдем выхода. Я утверждаю со всей серьезностью: вы – лучшие родители для ваших детей, и пусть психологи, социологи, педагоги и социальные работники говорят все, что им вздумается. На этом я упорно настаиваю. Каждый день мне приходится видеть, как школа превращается в больницу, а воспитание – в медицинскую проблему. Как только появляется малейшая трудность, преподаватель, зачастую не умеющий общаться с детьми, говорит: «Это не моя задача, мое дело учить, а здесь должен вмешаться специалист». И, чтобы решать воспитательную проблему, тут же сбегаются психолог, врач. Полнейшее безумие. Превращая школу в медицинское учреждение, мы уничтожаем воспитание. Напротив, стать достойным отцом и матерью, принять ребенка помогают тебе только сила и величие сердца, которые дал тебе Бог, посылая в мир. Не отступайте.

Что делает нас способными принять другого? Только величие, серьезность и широта души, с какими вы ставите этот вопрос о себе самих. Ты тем вернее примешь другого, чем ты смиреннее, чем больше просишь о том, чтобы кто-то другой принял тебя. Подумайте о детях-солдатах, с которыми работает отец Бертон в Сьерра-Леоне. Это ребята, которым сейчас пятнадцать-двадцать лет. В четыре или пять их увели из родных сел и заставили работать в джунглях; в восемь дали в руки автомат, накачали наркотиками и алкоголем и послали поджигать деревни и убивать людей – а если они умирали, то тут же в горящей деревне находили им смену. Взрослые шли позади, посылая вперед себя этих восьмилетних детей с автоматами и огнеметами, чтобы они убивали живых людей. Понимаете, что это за ситуация? И какова главная проблема этих детей? Им нужно только одно: чтобы кто-то простил их за то зло, которое они совершили. Их память полна ужаса: в десять лет они бензопилой резали живых людей на части. Если спросить у отца Бертона: «В чем секрет твоего дела? Как тебе удалось принять три тысячи таких детей и из них две тысячи вернуть в семьи?» – то он спокойно отвечает: «Нужно лишь одно – простить их. Они нуждаются только в том, чтобы их простили».

Меня поразило, когда один из моих сыновей сказал мне: «Папа, на самом деле все мы дети- солдаты». Да, мы все дети-солдаты, потому что зло сидит во всех нас; конечно, мы не режем людей на части бензопилой, не используем огнеметов, но мы все злы. И только такое осознание позволяет тебе принять другого человека; все остальные причины – это лишь неоправданная гордость, щедрость, которая убивает другого, бесконечная претензия. Если же ты исходишь из того, что все мы злы, как сказал Иисус: Если вы, будучи злы, умеете даяния благие давать детям вашим, тем более Отец ваш Небесный даст блага просящим у Него (Мф. 7: 11), – то можешь принимать другого и давать ему воспитание, ибо ты сам нуждаешься в прощении, и зло ребенка, зло подростка, зло всего мира – это твое зло. Либо ты действительно ощущаешь, что твое зло прощено, либо… Что ты хочешь прощать другим? Ты не способен прощать, ты можешь лишь вылить на других свой морализм, свои правила, выбросить на них худшее из того, что есть в тебе, в красивой упаковке, где нет свободы, нет даже тени свободы. Но если ты просишь прощения и постоянно получаешь его, оно делает тебя способным к свободе, к приятию, к бесконечному милосердию; и тогда ты – лучший отец для своих детей.

Конечно, поскольку мы католики, прощения мы просим не в ночных мечтаниях, а в церковной общине. И я хочу подчеркнуть, что мы просим у нее суждения и совета даже в таком решении, как прием ребенка в семью, которое, может быть, уже зреет у нас в уме: «Как ты думаешь, хорошо ли будет принять такого ребенка в моей семейной ситуации?» Ты принимаешь решение не один, а подходишь к нему вместе с друзьями. Ты знаешь, сколько в тебе зла, насколько ты слаб; поэтому просить прощения – значит спрашивать у общины: «Что ты об этом думаешь? Как бы ты поступил?» Высшая степень способности принять другого – это услышать от более опытного, чем ты, человека: «Нет, не делай этого, ты не готов, твоя семья не готова, нет нужных условий; я понимаю тебя, меня восхищает твой порыв, твоя щедрость, но не делай этого», – и принять это суждение, последовать ему. Эта высшая степень приятия – послушание друзьям, единству с ними – заставляет тебя отказаться от желанного для тебя, чтобы совершить нечто более великое: принять себя таким, какой ты есть, со всеми твоими ограниченными возможностями.

На что опирается твоя способность принять другого? На сердце, которое вложил в тебя Бог, на твоих друзей и на то, что кто-то принимает тебя самого. За опорой для приятия другого невозможно идти к психологу: если у тебя ее нет, ни один психолог, педагог или социальный работник тебе не поможет. Социальный работник подсобит с бюрократическими сложностями; психолог – специалист, который может посоветовать: «Знаешь, отец Бертон, этого мальчика лучше оставить ночевать одного, после всего того, что ему пришлось пережить», – или наоборот: «Лучше ему не оставаться в комнате одному на целую ночь». Может быть, это очень важный совет, на который знаний отца Бертона не хватает, но вы же понимаете, что он – лишь вспомогательное средство! Мне кажется, очевидна грань между прощением, которое переживает сам отец Бертон, и средствами, способными помочь ему в работе. Методики – прекрасная вещь, ведь часто нам действительно приходится иметь дело с отчаянными случаями; но они – только средства. Обращайся к психологу, обращайся к кому хочешь: все это средства. Пожалуйста, не стирайте здесь границы, иначе запутаемся вовсе… и в конце концов окажется, что единственным законным опекуном может быть признано государство! И тогда – игра окончена: победа за диктатурой государственности, ставящей государство превыше семьи.

* * *

Если мы твердо стоим на ногах, то можем преодолеть все – даже поражения. Можем преодолеть даже то самое «отвращение», о котором говорил один из вас. Действительно, в нас может возникнуть отвращение к приемному ребенку, которого мы начинаем ненавидеть, на которого смотрим как на самое ужасное из поражений, потому что он воплощает в себе несбывшиеся благие намерения, двигавшие нами когда-то. Но будем честны с самими собой: кто из нас ни разу не испытывал отвращения к детям, к мужу, к жене – пусть лишь в какие-то моменты, в особых обстоятельствах? Если бы каким-то чудом мы вдруг увидели все зло, на которое способны, то провалились бы сквозь землю от стыда. Или, может быть, кто-то полагает, что в нем нет зла? Иногда я говорю в шутку: мне не очень-то хочется идти в рай, где откроется все зло, которое я совершил; мне будет стыдно до смерти – ведь вокруг, скорее всего, будут знакомые люди… Надеюсь, там не будет видно все мое прошлое, оно будет погребено под спудом, и мы сможем наслаждаться компанией друг друга. Но шутки в сторону, всем нам есть чего стыдиться. Важно, чтобы при этом мы были окружены такими друзьями, которые все равно нас прощают, которые любят нас, несмотря на то что мы испытываем отвращение.

В отношениях с детьми вовсе не нужно всеми силами утверждать свою способность любить, нужно утверждать, что кто-то любит нас. Единственное, о чем я действительно могу свидетельствовать, – любовь Божия, а не моя собственная. Я могу лишь показать (детям, жене, всем) то «верное объятие», которое исходит от Бога, то есть общину друзей, которыми я окружен. Для меня это движение Comunione e Liberazione, для других что-то другое, у каждого компания своя; но если она заключает в себе верность Бога, то охватывает всю жизнь. Каков срок твоей верности? Она не дотянет и до сегодняшнего вечера. Мы ограниченны, мы такими рождены, зло у нас в крови, так что оно не должно ни удивлять нас, ни чрезмерно возмущать. Бог поступил смелее нас: Он дал нам детей – зная всю нашу подноготную, зная, какое зло гнездится в нас. Или, вы думаете, Он лишь потом спохватывается? Нет, Он создал нас и знает о нас абсолютно все. И все равно дает нам детей!

«Не хорошо быть человеку одному»[14]

Оглядываясь на события последних месяцев – таинственных месяцев, отмеченных кончиной отца Джуссани, с которым многих из нас, в том числе и меня, связывали близкие отношения, и Папы Иоанна Павла II, – каждый оказался перед радикальным вопросом. Или, по крайней мере, я перед собой этот вопрос поставил. Когда умирает человек, которого в каком-то смысле воспринимаешь как старшего, на тех, кто его любит, ложится великая ответственность. Сама природа смерти ставит других людей в положение, которое иначе было бы невозможным. Когда умирает отец (так было для меня), он вверяет ответственность тебе: в этот момент ты окончательно становишься взрослым. Так случилось, когда умерли мои родители. Наверное, то же пережили и Апостолы, когда Иисус сказал им: «Лучше для вас, чтобы Я ушел, – вы станете тем, чем должны стать»[15]. Поэтому факт смерти отца Джуссани и Папы, этих двух величайших отцов, величайших воспитателей, требует, чтобы мы окончательно взяли на себя огромную ответственность – как родители и как воспитатели. Я хотел бы сделать три замечания.

На чем основывается учительство, дошедшее до нас через этих великих людей и через всю традицию Церкви? На доверии и внимании к сердцу и нашей личности, потому что наше сердце в глубине доброе. Бог дал нам появиться на свет с добрым сердцем, похожим на Его сердце, – хотя мы и можем его предать. Мое первое открытие при встрече с христианством заключалось именно в этом: мое сердце, а потому и сердце каждого человека, которого я встречаю на пути, устроено так, сотворено ради великой любви к истине. Оно сотворено из бесконечной жажды познания того, что есть добро и зло, жизнь и смерть, радость и боль. Оно сотворено из желания познать истину вещей, как в большом, так и в малом.

Когда я смотрю на своего сына, когда думаю о звездах и о смысле мира, во мне, как и в любом человеке, желание истины моментально становится желанием блага. Я хочу, чтобы жизнь была благом для меня и для всех людей – моих братьев. Воля к благу, желание блага – вот то, что составляет нас; по утрам мы встаем с постели и идем на работу, чтобы искать это благо, чтобы время становилось полезным! С такой надеждой, пусть даже неосознанной, мы встаем каждое утро. Мы желаем, чтобы время не прошло впустую, чтобы день принес благо, был созидательным для нас и наших братьев. Кроме надежды на благо, не существует иной причины, которая позволила бы осмелиться дать жизнь детям. Мы должны помнить, что природа нашего сердца это желание познавать истинное, любить благое и созидать доброе.

Если таков наш состав, если мы состоим из желания благого, доброго и прекрасного, то и действия наши проистекают из стремления жить соответствующим образом. Любое действие, совершаемое человеком, его работа всегда находятся в этом русле. Человек всегда действует – вот идея «дела». Иисус сказал, что Бог доныне делает, то есть работает всегда, и если человек причастен природе Бога, он поступает так же. Свое дело есть у матери, которая смиренно заботится о детях у себя дома, и ее дело перед Богом и перед историей обладает не меньшим достоинством, нежели дело промышленного магната. Таково же дело политика, священника, рабочего или учителя – разницы нет.

Поэтому люди объединяются: когда дело зарождается, они ощущают потребность быть в компании тех, кто действует так же, как они, – доверяются желанию собственного сердца и входят в реальность, пытаясь изменить ее, улучшить, приблизить к тому образу, согласно которому ее задумал Бог. Еще со времен Адама и Евы над людьми висит проклятие: «Горе одинокому человеку!» Библия говорит, что Бог, увидев человека, сказал: Не хорошо быть человеку одному (Быт. 2: 18). И эти слова относятся не только к браку, не только к природе супружеских отношений. Они описывают природу человека в действии. Поэтому в попытке менять реальность, утверждать благо, делать мир добрее человек не может действовать один. Более того, разделение, приводящее к одиночеству человека, – дело рук дьявола. Оставить человека одного – это действие дьявола, потому что одиночество – полная противоположность тому, для чего человек был создан. Человек – образ Божий, а Бог – это Троица, и именно в стремлении к единству с другими мы реализуем себя, подобно тому, как для рождения нового человека на биологическом уровне необходимо единение мужчины и женщины. Наша природа такова, что бы ни утверждала лживая культура, которая нас окружает.

Для того чтобы поддерживать действие в мире, усилия человеческого «я», стремящегося проникнуть в глубь мира, нужны друзья. Если бы меня спросили, с какой целью Бог пришел на землю, я бы ответил: для того, чтобы дружба между нами стала возможной. На первый взгляд она невозможна, но появляется надежда: Я назвал вас друзьями (Ин. 15: 15). Кстати, в Евангелии единственный, кого Иисус прямо называет другом, – тот, кто Его предал…[16]

Я с тобой, потому что мне дорого мое сердце и дорого твое – во всей широте его желаний. Меня очень поразили слова Джорджо Виттадини, основателя и в течение долгого времени президента «Компании дел»[17], который после смерти отца Джуссани написал: «Спасибо, отец Джуссани, за то, что позволил нам жить „на высоте нашего желания“; ты был пророком мира…» Понимаете, если человек живет «на высоте своего желания», он не может быть равнодушным к желанию другого человека; любой мельчайший знак истины, красоты и блага он ощущает как что-то свое, оценивает его и принимает. Поэтому люди, принадлежащие различным религиям и культурам, могут быть друзьями и работать вместе: в силу признания общего истока, общего сердца.

Если наша цель – встречать жизнь лицом к лицу и объединяться, чтобы помогать друг другу в этой задаче, то единственная проблема – воспитать себя, приготовив к такой жизни.

Воспитание – величайшая задача взрослого человека, и речь не только о родителях или работниках сферы образования и воспитания. Любой человек нуждается в воспитании – иначе, один на один, он не сумеет устоять перед вызовом реальности, и особенно в наше время, когда все способствует человеческому одиночеству. Мы все яснее видим, как действуют в мире две культуры: одна, объединяющая правые и левые политические течения, стремится обречь человека на одиночество и сделать марионеткой власти; и другая культура, христианская, разделяемая, по счастью, и мирянами, встает на защиту человеческого сердца и его стремления к дружбе и единству.

Мы должны осознавать это, чтобы не поддаваться искушению думать, что воспитание – тема для обсуждения в узком кругу специалистов. Это проблема человека вообще, который является таковым, только если его воспитывают. Но правда в том, что сейчас по-настоящему не воспитывает никто и ничто. Не воспитывает семья, разрушаемая культурой, в которой задача мужчины и женщины исчерпывается созданием биологической ячейки; не воспитывает работа, хотя в европейской традиции ей всегда по праву принадлежала ведущая роль в воспитании, когда мудрость и мастерство целых поколений промышленников, ремесленников и крестьян передавались молодым. Сегодня культура одиночества выливается в конкуренцию и соперничество, порождая совсем иную позицию: «Я не стану передавать тебе свои навыки, чтобы ты не занял мое место». В Италии существует пласт ремесленников и мелких предпринимателей, деятельность которых была успешной и принесла добрые плоды, но сегодня их проблема в том, что они не могут передать это достояние детям, поскольку те не повзрослели, не стали зрелыми. Мы видим, что на производствах, передаваемых из поколения в поколение, наблюдается сейчас крайне высокий уровень банкротства.

Я всегда говорю своим детям: ваши прадеды в восемнадцать лет шли на войну, в двадцать создавали семью, а к тридцати приобретали в житейских делах мудрость, не сопоставимую с сознанием сегодняшнего молодого человека, который в тридцать лет боится создать семью и продолжает жить в доме родителей, цепляясь за юбку матери. Когда я вижу мам, которые, глядя на своих двух- или трехлетних детей, говорят: «Какой у меня умный малыш, участвует в разговоре, как взрослый!» – то вспоминаю себя, ведь, когда мои родители говорили, я молчал. Слова о том, что сегодняшние дети умнее, – ложь, они просто получают чрезмерное количество стимулов по телевидению и другим каналам, но остаются поверхностными, ни в чем не доходят до глубины, у них нет собственных суждений и критериев. Они полностью в руках власти – тех, кто громче кричит, газет, которые они читают, передач, которые слушают. В тридцать лет у них может быть одно мнение утром, другое к полудню и третье вечером. Сердце человека желает исключительно познания истины, а эти ребята растут с сознанием, что все относительно, и окружающий менталитет заставляет их говорить: «Какая разница, истины все равно не существует!» Сердце несет в себе потребность созидать что-то доброе, а эти ребята словно лишены возможности созидать, ничего не доводят до конца, и потому в них живет леденящий душу скепсис и безграничный страх перед жизнью.

Перед лицом столь экстренной ситуации в воспитании наша задача ясна: нужно вновь засучить рукава и начать работать. Поэтому тот факт, что есть ассоциация, причиной существования которой является воспитательная задача, – великий знак для всех нас. Если есть такая школа, как ваша, значит, воспитывать еще возможно, надежда есть. Если те, кто организует работу этой школы – родители и учителя, считают, что воспитывать детей еще возможно, значит, на то же могу надеяться и я. Вокруг одной школы может вырасти целая компания: мама, которая изо всех сил заботится о своих детях и растит их, знает, что она не одна, человек, испытывающий трудности на работе, знает, что не одинок; так рождается народ.

Перед смертью отец Джуссани оставил нам важнейшее указание: в мир должно вернуться воспитание народа. Вокруг матери, воспитывающей своих детей, могут объединиться другие люди: те, кто живет рядом с ней, могут захотеть созидать вместе, стать ее друзьями, и так родится новое дело. Трое друзей решают помочь семье, оказавшейся в критической ситуации, и объединяются, чтобы ее спасти, – это тоже великое дело. Один предприниматель объединяется с другими, чтобы помочь молодежи в устройстве на работу (ведь не иметь работы – величайшая несправедливость), и постепенно создается «Компания дел», занимающаяся работой исключительной важности. «Компания дел» – это целый народ, который живет, чья деятельность видна другим, чьи дела приносят плоды. Это христианский народ, где все люди доброй воли считают себя друзьями. Когда Иисус родился в Вифлеемских яслях, ангелы воспели: «Мир людям доброй воли!» Это и есть христианство.

И последнее. Я хочу призвать вас к объединению со всем тем, что есть лучшего в обществе. Воспитание должно быть приоритетной задачей общества, семьи, любого взрослого – вплоть до политики по защите прав людей, самым незащищенным из которых является ребенок. Незыблемое право ребенка – видеть перед собой взрослого, который свидетельствует ему о позитивности жизни, а единственное истинное преступление по отношению к детству – отсутствие надежды. Этот союз должен вылиться в движение взрослых, работающих людей из различных культурных и социальных слоев, всех людей доброй воли, которые объединяются, чтобы принять на себя эту ответственность.

Учеба как отношения любви[18]

В работе преподавателя воспитание идет через обучение. Не бывает так, что здесь мы воспитываем, а вот тут обучаем; это была бы шизофрения. Если я преподаватель итальянской словесности, то я воспитываю тем, как преподаю свой предмет. Простая аналогия: если передо мной окажется голодный ребенок из Сьерра-Леоне, я дам ему кусок хлеба. Он голоден, и, отвечая на его голод, я даю ему хлеб. Что еще я могу сделать для его воспитания? Сказать ему (может быть, даже показывая кусок хлеба – чтобы слушал): «Погоди, сперва я расскажу тебе о Боге, Церкви, христианской морали, крещу тебя…»?

Я дам ему хлеб – и точка. Вся проблема в том, с каким сознанием я даю ему этот кусок хлеба.

Так же и любая мама кормит своего ребенка: дает ему свое молоко – и все. Но кормить можно по-разному. Бывает, что вместе с молоком ребенок впитывает любовь своей матери; а бывает, что оно отравляет ребенку ощущение жизни. Действительно, способы бывают разными; но мама дает ему молоко, а не читает проповеди о том, какой ценностью будет обладать его жизнь, когда он вырастет: все зависит от того, как мать ощущает себя и мир вокруг.

Значит, если я призван преподавать словесность, я и должен преподавать ее, а не читать проповеди. На сам предмет можно смотреть так, что ребята вдруг широко открывают глаза от удивления: оказывается, учиться интересно! И сами задают вопросы, сами начинают спрашивать: откуда ты такой взялся, почему говоришь такие вещи? Если ты заходишь в класс и методично размазываешь их по стенке, раскладывая «Божественную комедию» на структуру, песни, рифмы, отсылки, риторические приемы… они сходят с ума и уже через полчаса готовы тебя пристрелить! Поскольку в тебя они не могут выстрелить, дело заканчивается «самоотстрелом»: они засыпают, теряют внимание, как могут, развлекают себя сами. Но ты можешь войти в класс и сказать: «Ребята, когда мне было столько же лет, сколько вам сейчас, я открыл, что Данте говорит обо мне; и знаете, может быть, он говорит и о вас». И даже если в их взгляде отчетливо прочитывается: «Профессор, не болтайте глупости», – ты рассказываешь о себе.

Может быть, ты расскажешь им о том, как однажды летом, окончив первый класс средней школы, устроился работать посыльным в одну из закусочных Бергамо (в те времена приходилось подрабатывать, чтобы сводить концы с концами). Тебе было двенадцать лет, и жить в доме хозяев с утра понедельника до вечера субботы оказалось нелегко – мучения и слезы без конца и края. И вот, после того как ты весь день ходил вверх-вниз по подвальной лестнице, перетаскивая тяжелейшие упаковки с водой, неожиданно твое сознание прорезал стих Данте – тот самый, что заставила тебя выучить наизусть твоя преподавательница, где прадед Каччагвида предрекает поэту изгнание: «Ты будешь знать, как горестен устам / Чужой ломоть, как трудно на чужбине / Сходить и восходить по ступеням». Там, на ступенях подвальной лестницы, я плакал от этих строк: я ощутил, что человек, живший в XIV веке, описал весь мой опыт, сфотографировал в трех строках все, что со мной происходило. Вернувшись домой, я бросился читать Данте, потом Леопарди, Пиранделло… И в конце концов, благодаря этому открытию стал преподавать литературу: вся литература говорит обо мне и тем самым воодушевляет меня, потому что я понимаю самого себя. Я обретаю себя и обретаю тебя.

Ты заходишь в класс и говоришь: «Ребята, только послушайте: „Земную жизнь пройдя до половины, / Я очутился в сумрачном лесу“. Не ощущаете ли и вы себя „в сумрачном лесу“, когда идете спать с комом в горле или даже со слезами, если воскресный вечер, на который вы возлагали столько надежд, не оправдал ожиданий? Ведь как верно сказано! Жизнь – сумрачный лес, где не понятно ничего». И тогда ученики смотрят на тебя и говорят: «И правда!» – и в них тоже просыпается желание, и одного урока уже мало они приходят к тебе домой, чтобы читать дальше. И вместе мы следуем за Данте, проходим его путь, стремимся увидеть реальность, приходим к догадке о благе (холм, озаренный солнцем) и тоже желаем идти ввысь, но не можем, потому что рысь, лев и волчица (то есть грех, немощь человека) отбрасывают нас назад; и вместе с Данте мы доходим до крика: «Miserere!» – кто-нибудь, смилуйся надо мной! Можно ли сказать что-то более прекрасное о себе самих? Именно это я и имею в виду, когда говорю, что ты воспитываешь, преподавая свой предмет, точно так же, как папа – работая, мама – занимаясь домашними делами. От слов в воспитании мало толку; если ты живешь тем, чем призван жить, тогда твое свидетельство воспитывает.

Что делать преподавателям? Поступать таким образом самим и помогать друг другу – вот и все. Если человек один, это невозможно, он не в силах выдержать такой вызов; поэтому задача преподавателей, работающих в одной школе или даже в разных, – помогать друг другу. Поскольку мне всегда было важно качество моей работы, я просил о помощи, обращался к кому-нибудь из своих друзей-преподавателей: «Помоги мне приготовиться к занятиям по Ариосто», – или по Макиавелли, или кто там еще был в программе. Я просил их рассказать о том, как они готовились и что потом происходило у них на уроке.

Всем «фокусам» нашего ремесла можно научиться! Если кому-то пришла в голову удачная идея, то зачем тебе тратить еще десять лет, чтобы дойти до нее самому? Можно перенять ее у другого. Так проще! Нужно, чтобы рядом были друзья; я всегда старался преподавать в окружении друзей – как только что описал.

Прежде всего, такая дружба напоминает тебе о том, что воспитание начинается еще до того, как ты произнесешь первое слово. Вы прекрасно знаете, как ваши дети делятся впечатлениями о преподавателях после первого учебного дня, после первого урока: «Знаешь, папа, с учительницей по литературе в этом году шутки плохи; а вот математик – ему все равно, можно даже не открывать учебник…» Они действительно способны «сканировать» тебя в один миг. Ты сообщаешь им себя, сам того не желая, – тем, как входишь в класс и здороваешься, своим внешним видом, вниманием к порядку в аудитории.

Каким образом можно приучить ребят к порядку и красоте? Через напоминание о том, что они имеют право обитать в красивом месте а значит, бросать мусор на пол просто глупо. И ты из раза в раз придумываешь, как повести себя в той или иной ситуации. Однажды, например, остановившись на пороге класса, я сказал: «В этот свинарник я не войду. Посижу лучше в кафе, а вы позовите меня, когда наведете порядок». И не вошел, пока они не сходили к уборщице за веником и совком. Когда они спросили меня, почему я так резко отреагировал, я ответил: «Ведь вы имеете право жить в красивом месте. Нельзя же так обрастать грязью, вы не свиньи. Вам дано великое право на прекрасную жизнь, и поэтому аудитория должна быть в порядке». В другом классе, может быть, ведешь себя по-другому, понимая, что так только настроишь их против себя, – и начинаешь наводить порядок сам. И, когда они видят преподавателя, который принимается убирать мусор, им становится стыдно, и кто-то из них начинает тебе помогать. И это твоя победа. Если даже лишь один из них, стыдясь оттого, что преподаватель подметает бумажки, приходит тебе на помощь – ты победил всех. Эти истории можно и нужно рассказывать друг другу, учиться друг у друга; нужны друзья, которые помогают тебе не опускать руки и смотреть вперед.

Если мы подходим к делу таким образом, то школа, предметы, изучение реальности становятся дорогой к истине – и так осуществляется то единственное, что по-настоящему заботит ребят: потребность в том, чтобы все обучение, все знания несли в себе великую ценность, ради которой имеет смысл жить. Я всегда задумывался над тем, почему различные дисциплины, то есть различные способы познания реальности, в Средние века назывались «тривиум» и «квадривиум» дословно «трехпутье» и «четырехпутье». Формы познания, ракурсы рассмотрения реальности это пути, дороги к единому смыслу, которого все ищут и благодаря которому все обретает смысл. Те же самые дисциплины в Средневековье назывались «служанками теологии»: все они служили для того, чтобы познать Бога и самих себя.

* * *

Мне кажется важным подчеркнуть и другой аспект: познание возможно только в рамках аффективного отношения. В жизни мы учимся лишь тому, что каким-то образом уже любим. Без любви не существует воспитания. Это закон динамики познания как таковой. В чем, в каком человеческом «органе» живет увлечение физикой, астрономией, географией? Почему в наше время дети больше ничего не усваивают? То, что мы им говорим, не воспринимается, словно не хватает «клея». Что это за клей? Что способно удержать знания, которые мы передаем ученикам? Интерес к смыслу всего. Еще до того, как молодой человек выразит свою потребность: «Сделай меня инженером, сделай меня механиком», – он, глядя на тебя (признает он это или нет – не важно, все равно он на тебя смотрит!), словно спрашивает: «Зачем ты живешь? Дай мне понять, почему имеет смысл трудиться, учиться, прилагать усилия, – должна же быть какая-то всеобъемлющая причина». Если взрослый предлагает причину и она воодушевляет молодого человека, «клей» срабатывает, позволяет воспринять информацию. Вдумайтесь в само слово «воспринять», «восприятие»: присоединить к себе, словно наклеить на себя. Не будет клея – ничто не удержится. Если не окажется рядом такого взрослого, который через свой предмет сумеет выразить основания своей надежды, мотивы своего энтузиазма, причины своего счастья, то у ребят не будет достаточных поводов, чтобы чему-то в школе научиться.

Знания, которые передает тебе другой человек, приклеиваются к тебе тем сильнее, чем крепче твоя связь с ним, чем больше «клея» вас связывает. В отношении «воспитатель – воспитуемый» этим «клеем» является сила любви, исходящей от взрослого. Молодой человек, вроде имеющий непоправимые трудности в каком-то предмете и, казалось бы, даже при всем желании в принципе не способный его выучить, вдруг начинает усваивать материал быстро и в больших объемах, если становится участником важных для него отношений.

Часто в Италии детям трудно дается английский – может даже показаться, что они совершенно лишены способностей к языкам; но если им понравилась какая-то песня на английском, они запомнят ее наизусть после нескольких прослушиваний! Значит, выучить английский они способны. Просто в одних видах деятельности их интерес к реальности задействован, а в других исключен. Проблема всей современной педагогики, самой идеи преподавания заключается в том, что мы стремимся исключить из рассмотрения такой аспект, как отношения, а он, напротив, является центральным. Постоянно высказываемое утверждение, что задачей образовательных учреждений является образование и ни в коем случае не воспитание, только обезображивает школу.

За две тысячи лет истории Церкви случались периоды варварства и неоднократно подвергалась нападкам идея «отца» (хотя, по-видимому, ни в одну эпоху не доходили до таких крайностей, как в наше время, когда во всем мире совершаются попытки уничтожить Отца Небесного – а вместе с ним и земного). В подобных обстоятельствах церковная традиция стала называть отцом священника: и до сих пор мы называем отцом мужчину, принявшего священный сан, а монахиню – матерью. Следовательно, Церковь всегда воспринимала свое присутствие – в особенности присутствие людей, посвятивших свою жизнь Богу, – как источник возможного отцовства и материнства. С этой точки зрения, каждый христианин – отец и мать; но в еще большей степени является родителем тот, кто посвящает себя истине, Христу, в мире, где уже нет «отца». А если так, то наша роль в мире – быть домом, в котором есть отец и мать.

И в самом деле, в определенный момент отец Джуссани больше стал для меня отцом, нежели мой собственный отец; и именно благодаря отношениям с отцом Джуссани я открыл и по-настоящему оценил отношения с моим собственным папой. И преподавателям, которые живут в обществе, где нет отцов и матерей, я могу сказать только одно: «Будьте отцами и матерями для всех ваших учеников. Пусть наши школы будут домами, где каждый сможет пережить отношения отцовства и материнства; не исключено, что и тех родителей, которых вы встретите, это научит в большей степени быть отцами и матерями».

В преподавательской работе мне довелось все это пережить во плоти. Как-то раз, входя в аудиторию к новому классу (их специализацией был бухгалтерский учет), я увидел, что одна девочка сидит на полу. Никому из преподавателей не удавалось заставить ее сесть за парту, каждый день она снова и снова садилась на пол. Кроме того, она страдала неврозом – выдергивала у себя волосы и брови и была поэтому наполовину лысой. Я начал свой урок о Данте (да-да, и в этот раз тоже о Данте). Постепенно я стал замечать, как в ней рождается интерес: она начала поднимать голову, на втором уроке уже сидела на корточках, в следующий раз простояла на ногах все время занятия, а еще через какое-то время и вовсе села за парту. Потом я узнал, что незаметно для других она записывала мои лекции на диктофон и дома расшифровывала их; через два года, сдавая экзамен на аттестат зрелости, она подарила мне огромный пакет тетрадей, где были переписаны все мои лекции за два года. Когда я спросил ее, почему она решилась на такой каторжный труд – переписать все лекции слово в слово, она ответила: «Ведь это прекрасно, эти вещи прекрасны!»

Мы сдружились, а через некоторое время ко мне пришла ее мать: «Я вижу, насколько радостнее стала моя дочь с тех пор, как познакомилась с вами. Вы не могли бы мне помочь? К кому мне обратиться, чтобы она избавилась от этой навязчивой привычки выдергивать волосы?» У меня был на примете один центр психологического консультирования (необходимость во вмешательстве подобного рода действительно существовала), и я посоветовал обратиться туда. Через месяц ее мать вновь пришла ко мне и показала заключение психолога. Там было написано примерно следующее: «Тяжелое состояние вызвано конфликтом с отцовской фигурой (отец ее бросил), заместителем которой стал профессор Нембрини. Рекомендуется срочно отдалить пациентку от школы и от любой возможности общения с вышеназванным преподавателем». Мать в слезах: «Что мне делать? С тех пор, как вы начали помогать моей дочери, ей лучше». Я ответил: «Смотрите сами, конечно… но на вашем месте я бы порвал эту бумагу. А потом поглядим, как пойдут дела дальше».

В конце концов девочка поправилась. Потом она счастливо вышла замуж, защитила диплом по филологии (она, которая должна была стать бухгалтером) с высшим баллом в Католическом университете Милана, и я – крестный отец одного из ее сыновей. Что произошло с этой девочкой, не имеющей отца? Она встретила взрослого человека, который (в той мере, в какой это вообще возможно, ведь человек – всего лишь человек, он делает то, что в его силах, и не может успеть всюду) сказал ей: «Я с тобой; я не твой отец, но какой-то отрезок пути мы можем пройти вместе».

Если бы сотни преподавателей обращались так с учениками своих классов!.. У нас все больше учеников, которые растут без отца или у которых отец есть только на словах. Нужно, чтобы каждый из нас мог сказать им: «Ребята, я не знаю, есть ли у вас отец и мать, но мы можем проделать вместе часть пути!» К такому отцовству мы все можем быть причастны, предлагая неожиданные возможности и ребятам, у которых нет отца. В каком-то смысле все мы потенциальные отцы всего человечества. Конечно, каждый откликается, насколько это в его силах; миллионы детей живут без отцов, и обо всех позаботится Отец наш Небесный – я же отвечаю только за тех, которые коснулись меня.

Так школа, главная задача которой – образование, берет на себя и тот уровень воспитания, с которым уже не справляется семья. Безусловно, школа должна реалистично смотреть на ситуацию: у нее своя организация, свое время и пространство, свойственные ей и не свойственные семье. Но если мы ощущаем преподавание именно так, нередко случается, что и семья чувствует обращенный к ней призыв и с помощью школы может вновь обрести свою воспитательную роль.

Все чаще происходит так, что оба родителя днем работают, а по вечерам хотели бы жить той беззаботной жизнью, которую вели до свадьбы, – и массмедиа сегодня активно внедряют в наше сознание эту «молодежную» модель как единственный достойный подражания образец; такие семьи нередко пытаются переложить задачу воспитания на школу. Мы же стараемся выстроить работу таким образом, чтобы не упрощать родителям уход от обязанностей; например, составляем расписание так, чтобы занятия велись только по утрам, а во второй половине дня дети могли вернуться домой. С другой стороны, часто родители действительно нуждаются в помощи: надо поддерживать их и одновременно давать им осознать их ответственность, напоминая о том, что они – лучшие родители для своих детей. Здесь тоже могут быть различные стратегии – у нас, например, организована школа для пап и мам, уже зарекомендовавшая себя как весьма полезная инициатива. Некоторые говорили нам: «Опыт, прожитый в этой школе, оказался более важным для меня, чем для моих детей».

Очевидно, для того, чтобы преподавательская работа велась в таком русле, нужна истинная дружба среди самих преподавателей. Ты не можешь порождать, если сам не порождаем; и порождение не остается делом одного мгновения, но непрестанно происходит в жизни. Это значит, что члены преподавательского состава не могут не задаваться вопросами о своей работе и не советоваться друг с другом, не сопровождать друг друга в деле воспитания, неразрывно связанного с ведением занятий.

Здесь действует то же правило, что и для детей: как не существует класса без учителя, потому что группа детей, брошенных на произвол судьбы, не в состоянии воспитать себя самих, так и коллектив учителей не может не иметь ориентира, задающего критерии суждений, поддерживающего работу и направляющего ее в нужное русло. Между экзистенциальным и организационным аспектом проходит глубинная аналогия: как для нормальной работы школы необходим некий лидер, придающий ей форму и ведущий за собой, так и с экзистенциальной точки зрения всегда есть кто-то, кто бросает вызов моей свободе и воспитывает ее. Если в школе не переживается подобный опыт, лучше ее закрыть: она принесет больше вреда, чем пользы. Если же хоть кто-то живет таким отношением, тогда вокруг одного человека постепенно могут созреть и другие – возможно, не имевшие ранее подобного опыта.

Группа преподавателей, связанных между собой такой дружбой, может найти все доступные средства, оценить по достоинству и перенять то, что когда-либо делали другие. Это извечный вопрос «компетенций», особых профессиональных качеств, которые должны быть у преподавателя. Очевидно, все, о чем мы говорили до сих пор, реализуется только в том случае, если обретет какую-то определенную форму; вне форм ничто не может быть пережито или передано. Невозможно просто перенести воду с одного места на другое: нужно, чтобы она приняла какую-то форму, необходимо поместить ее в некий контейнер; иначе в лучшем случае я смогу принести капли, которые останутся у меня на руках. И, работая над формами, ты начинаешь заниматься самообразованием, читать книги, учиться у других, узнавать, как поступали они. Было бы глупо пытаться открыть все самостоятельно, не пользуясь тем, что уже наработано другими. Но формы должны остаться лишь средствами. К ним надо относиться свободно, обсуждать их, менять и исправлять постоянно. Первое условие – нужно смело рисковать, придумывая способы и инструменты, и с помощью них содержание, о котором мы говорили, может быть пережито и передано другим.

Твои связи и отношения – главное, на что стоит при этом рассчитывать; но ты не сможешь просто скопировать то, что делают другие, если сам не воспринимаешь это как помощь в твоих стараниях. Просто копировать то, что делают другие, очень опасно, так в нас поселяется затверделость и насилие; напротив же, видеть пример другого и пытаться применить его к собственной животрепещущей проблеме – самое интересное, что только может быть.

Будем, однако, смотреть на жизнь с реализмом и помнить: мир спасаем не мы! Будем делать то, что в наших силах, а после спокойно ложиться спать. Святой Франциск Ксаверий говорил: «Переплыть море, спасти душу человека и умереть». И таких свидетельств множество! Мать Тереза из Калькутты, которой приходилось встречаться с самыми острыми проблемами и нуждами мира, когда один журналист спросил ее: «Если бы вы могли изменить две-три вещи, что бы вы изменили?» – ответила: «Я бы попросила Его изменить мое сердце и сердце другого человека». Великие святые знают, что мир не у нас в руках, а в воле Божественного Провидения.

Оценка: утверждение ценности другого[19]

В работе преподавателя оценивание занимает центральное место, ибо влияет и на то, как мы сопровождаем каждого ученика в его пути; следовательно, этот вопрос должен быть глубоко осмыслен.

Прежде всего заметим, что все термины, которыми мы ежедневно пользуемся в нашей преподавательской работе, носят позитивный характер. Например, глагол «оценивать»: первое его значение – признавать ценность, признавать и утверждать ценность другого и ценность реальности. Оценивая, ты «придаешь ценность» вещи, признаешь, чувствуешь, предчувствуешь ценность, заключенную в другом (по крайней мере, в тебе рождается этот порыв, движение души, когда ты открываешь дверь в класс). Не ценность, которую он имеет, словно она дается ему извне и он мог бы и не иметь ее; но ценность, которой он является. Еще один глагол – «проверять». Что значит проверять? Тот же корень содержится в слове «верный», то есть истинный. Проверять – значит помогать человеку держаться верного пути, держаться истины, усваивать истину. Проверка – это операция, посредством которой ты как учитель сопровождаешь ученика в пути к истине, учишь признавать ее, усваивать фрагмент истины, содержащийся в том, что ты ему предлагаешь, преподавая. Глагол «исправлять» также означает поддерживать, помогать идти, помогать стоять на ногах, не падать.

Оценивать, проверять, исправлять – все это положительные понятия. Оценивание никогда не связано с наказанием, в нем нет осуждения другого, даже когда речь заходит о том, чтобы оценить знания на «три»[20] или оставить ученика на второй год. Ведь можно написать в табеле «три» или оставить на второй год из любви к другому, из стремления утверждать и сопровождать его, желая ему помочь. Точно так же поступает врач, дающий горькую пилюлю или вскрывающий гнойную рану скальпелем; точно так же поступаешь ты, отвешивая своему сыну пощечину, если она действительно необходима. Оценка – операция всегда положительная; она не может быть отрицательной, не может служить для наказания.

С этой точки зрения оценку сравнивают с воспитанием, ведь оценивать, то есть выносить суждение, значит признавать ценность. А признавать ценность – не та операция, которую ты проделываешь раз в месяц, устраивая проверочную работу в классе, или раз в год, когда на педсовете обсуждаются итоговые оценки. Преподаватель оценивает всегда. Утверждение ценности другого нераздельно связано с отношениями между людьми; невозможно в течение часа утверждать ценность, а потом еще час не утверждать. Конечно, в определенные моменты ты устраиваешь проверочные работы, измеряешь, количественно, результат, усвоение; но оценка как утверждение ценности, как помощь другому в пути вперед – операция ежедневная, ты выполняешь ее всегда, и именно она характеризует отношения между воспитывающим и воспитуемым, она присуща этим отношениям.

Подумайте о том, как родители смотрят на своего ребенка. Они смотрят всегда – и когда он спит, и когда ничего не делает. С тех пор как ребенок появился на свет, он постоянно занимает мысли и внимание родителей – просто в силу того, что он есть. Когда они оглядываются вокруг себя, то не выпускают ребенка из поля зрения, помнят о том, кого любят, о том, что важно; они не могут думать ни о чем из того, что делают, вне связи с ребенком – их благом и их задачей.

В какой-то мере то же происходит и с нами, вопрос лишь в осознании. Поэтому наша цель помогать друг другу осознавать, каких условий, какого поведения в культурном и нравственном плане требует у нас наша работа. А она требует определенной нравственности, определенной позиции, определенного взгляда на ребят, находящихся перед нами; ведь если мы преподаем не на благо, не ради ценности, истины и исправления, не для того, чтобы сопровождать наших детей в пути, – сменим работу! Наша работа такова. Это способ осознать взгляд, которым мы должны смотреть на наших учеников.

Недавно я встречался с писателем Алессандро Д’Авенией, автором книги «Белая как молоко, красная как кровь». Он тоже преподаватель. Меня очень поразил один его рассказ: «Недавно я наблюдал за своим двухлетним племянником и заметил интересный факт. Когда он падает, то, если ему не больно, он не начинает плакать сразу. Он смотрит вокруг, наблюдает за взрослым и, если встречает испуганный взгляд, кидается в плач; если видит улыбку, уверенность, то встает и продолжает играть». Наши дети тоже падают, делают себе больно, чего-то не знают; их изначальная позиция – нужда, незнание, потребность. Смогут ли они продолжить путь и научиться чему-то (идти – значит учиться, усваивать знания, взрослеть в познании реальности; каждый делает это по-своему), зависит от того взгляда, каким смотрит на них взрослый. Если ребенок видит улыбку, уверенность в позитивности, он учится. Если взрослый смотрит на него с испугом, охвачен страхом, то ребенок будет бояться, а страх – плохой учитель: мы ничему не учимся, а лишь защищаемся от того, чему можно было бы научиться. Напротив, уверенность, исходящая от утверждения ценности, признания истины, позволяет расти и учиться – и нам, и им.

Попробую сжато выразить эту мысль при помощи двух слов, которые я часто употреблял и которые приходят мне на ум всякий раз, когда я пытаюсь понять, почему оценивать так трудно, почему мы постоянно возвращаемся к этой проблеме и никогда не перестанем ее осмыслять. Если оценивание сравнимо с воспитанием, то есть образует способ отношений между двумя человеческими существами, очевидно, мы никогда не дойдем до конца, никогда не поймем и не проживем его исчерпывающим образом, потому что это умеет делать только Бог. Цель воспитания в том, чтобы милость и истина могли встретиться, и это великое обетование, данное людям. Псалмопевец говорит: что случится, какую новизну принесет в мир Бог в тот день, когда облечется в тленные одежды и станет нашим попутчиком? Произойдет то, что иначе невозможно: Милость и истина встретятся (Пс. 84: 11), то есть смогут находиться вместе.

* * *

Это не отвлеченная фраза. Что происходит, когда мы выставляем оценки и должны решить, кого перевести в следующий класс, а кого оставить на второй год. Как правило, нам сложно совместить две вещи: мы чувствуем, что созданы быть добрыми и жить милосердием, но словно для того, чтобы жить милосердием, мы должны отказаться от истины, справедливости. С другой стороны, когда мы пытаемся быть справедливыми, то есть утверждать истину, мы как будто должны отказаться от того, чтобы быть добрыми. И так попытку быть добрыми вытесняет долг перед истиной и справедливостью, а попытку быть справедливыми – долг быть добрыми. В этом трудность и воспитания, и преподавания. Смятение, охватывающее нас, когда мы сидим на итоговом педсовете[21] и должны принять решение, имеет одну и ту же причину. Мы словно чувствуем противоречие между двумя элементами и не в силах совместить их. Вот чего мы должны добиваться в своей работе: возможности совмещать любовь к другому (милосердие, привязанность, принятие, благорасположенность) и справедливость, здравое понимание вещей. Мы должны называть вещи своими именами: здесь хорошо, а здесь плохо.

И всем нам предстоит еще учиться и учиться тому, что на ошибку, какой бы тяжелой она ни была, можно смотреть с любовью. Тогда возможно будет преодолеть это раздвоенное восприятие, которым мы часто обладаем сами и передаем своим ученикам. Ведь они тоже делят преподавателей на добрых и злых: добрые – те, кто закрывает один глаз (глаз справедливости), злые второй (глаз милосердия). Но такая «доброта» ни к чему не ведет; мы словно говорим: «Ну ладно, что ж теперь…» – и это создает препятствия на пути. Потворство, сентиментализм, благостное похлопывание по плечу ни к чему не приводят, наоборот, застопоривают. Они только кажутся добром, но на самом деле – зло, они препятствуют реальному исправлению, мешают совершать шаги в нужную сторону, совершать путь.

Мне кажется, это самая тяжелая и самая распространенная в сегодняшних семьях болезнь. Родители, напуганные стоящей перед ними задачей, боящиеся ее, все чаще видят свою роль в том, чтобы устранить все возможные трудности, но, поступая таким образом, они препятствуют росту своих детей, которые остаются детьми до тридцати лет. Потворство не ведет к добру и не имеет ничего общего с воспитанием. Но ничего общего не имеет с ним и жесткость, утверждение истины и справедливости, лишенное милосердия, которое вновь порабощает нас закону. Закон – это правила: я дал тебе то, что должен был дать, и теперь твоя очередь. Твое дело. Я свой долг выполнил, теперь твоя очередь; я встану в сторонке и буду наблюдать, способен ли ты выполнить его. Это искушение мы тоже видим ежедневно, в том числе в семьях: поиск прибежища в законе. Закон, применение правил – вот обходной путь для тех, кто отказывается воспитывать.

Повторю, существует два обходных пути для тех, кто отказывается воспитывать. Один из них – «давайте жить дружно», он никуда не ведет. Второй – жесткое насаждение правил, обязанностей, которое убивает другого, удаляет его от тебя, оставляет в одиночестве и тебя, и его. Кому нужны эти обходные пути? Взрослому, который боится принять в полноте вызов отношений, вызов воспитания.

Почему наша работа такая трудная? Почему преподаватели составляют социальную группу, наиболее подверженную риску нервного истощения? Наша работа требует отношений, требует их поддержания во всей глубине и полноте, в соответствии со всей совокупностью потребностей другого. Если ты способен смотреть так на класс, а может быть, и на три, и на десять классов, если ты переживаешь отношения с сотней учеников и коллег именно таким образом, отвечаешь на этот вызов, то все выливается в высочайшее моральное и, следовательно, психологическое напряжение. Чтобы жить напряжением, то есть жить отношениями на высоте их смысла, нужно большое трудолюбие и устойчивость, которых зачастую мы боимся и тогда ищем простых дорог.

Страх – вот истинная причина, из-за которой мы избегаем воспитания и идем в обход. Чтобы не бояться, нужно быть уверенными в том, чем мы живем. Нужно, чтобы мы сами переживали на опыте то, что пытаемся передать другим.

«Любовь» – вот слово, объединяющее милосердие и истину. Но оно должно быть очищено от всех слащавых, приторных и сентиментальных примесей. Любить – значит утверждать ценность другого и дорожить его судьбой; это любовь к судьбе, забота о том, чтобы в человеке проявилось все благо, ради которого он создан, чтобы он видел и познавал истину, держался ее и оттого рос как личность.

Между утверждением ценности в начале и ее осуществлением – весь учебный год, все время, проводимое в школе. Время, школа, учителя даны для того, чтобы человек мог вырасти и стать тем, к чему он призван; они даны для счастья, к которому он призван. Наша задача как преподавателей – снабжать его всем необходимым и поддерживать, исправлять, чтобы он держался добра. Думаю, слово «любовь» (к другому как к ценности и потому к его предназначению) описывает все содержание текущего времени и, следовательно, повседневной деятельности. А значит, мы постоянно оцениваем. Если оценка – это тот взгляд, которым ты смотришь на тех, кто тебе вверен, то воспитание никогда не прерывается. Даже тогда, когда ты идешь спать или выходишь из школы после пяти проведенных уроков.

* * *

Можно сказать, что, оценивая, мы словно балансируем между двумя позициями, которые выражаются однокоренными словами, – искуплением и подкупом. Иногда, ставя ту или иную оценку, мы действительно участвуем в искуплении, открываем возможность для блага. Бывает такой способ оценивать, проводить проверочные работы, опрашивать, вызывать к доске, быть внимательным к тому, что происходит за каждой партой, такой взгляд, который каждый день открывает другому человеку возможность блага (другому – и в ответ тебе), возможность совершить шаг к своему предназначению. Если оценка несет в себе такой взгляд (внимательный к тому, как другой взрослеет, как он совершает шаг пусть даже самый маленький), то сколь великую радость она тебе доставляет, какой привносит смысл в совершенный тобой труд!..

Оценка (я говорю о самом конкретном, о тех отметках, которые мы выставляем в журнал) может открыть путь к благу, искуплению и для учеников, и для нас; но она же может превратиться в подкуп, шантаж, то есть инструмент власти и в конце концов – насилия. Ты словно пригвождаешь ученика к его недостаткам, незнанию, ошибкам, которые он совершает, – такой способ оценки заточает другого в тюрьме его ограничений. В итоге мы, в том числе в силу нашего статуса, приходим к употреблению власти, осуждению, насилию. Нам вспоминаются слова Иисуса:

Не судите, и не будете судимы (Лк. 6: 37), – ведь может показаться, что оценивать, напротив, и означает судить. В каком смысле Иисус призывал не судить? Он предупреждал нас, что мы будем осуждены в той же мере, в какой осуждаем сами, и это вселяет в нас трепет. Действительно, иногда мы судим так, что пригвождаем другого к его ограниченности и незнанию. Думаю, именно по этой причине (экзистенциальной и психологической) подростки ненавидят школу. Почему школа и учителя вызывают ненависть, почему дети ничему не учатся? Потому что они зажаты в тисках шантажа, насилия. Но реален и такой взгляд, который несет в себе возможность искупления и блага, вызывает желание учиться, усваивать, познавать.

Попытаемся понять лучше. Суждение – самое человеческое действие, какое только может быть, ведь животные суждений не выносят. Следовательно, мы призваны выносить суждение, а в школьной среде суждение, то есть утверждение ценности при помощи определенных способов, называется оценкой. Я спрашивал, почему же тогда Иисус в Евангелии предупреждает, что мы не должны судить, ведь в другие моменты Он Сам говорит, что судить нужно, и апостол Павел тоже призывает: Все испытывайте, хорошего держитесь (1 Фес. 5: 21). Слова Христа означают: не осуждайте, чтобы не быть осужденными; имейте в виду, последнее слово остается за Богом. Ваша задача в отношениях друг с другом – судить, но не осуждать. Следите за тем, чтобы, вынося суждение, не закрывать дверь, не подводить итоговую черту, не отступать от надежды. Никогда не позволяйте себе сказать: «Все, с этим учеником уже ничего нельзя сделать». Но и тут не нужно впадать в заблуждение: это не значит, что, в конце концов, нельзя оставлять никого на второй год или ставить неудовлетворительные оценки. Даже когда мы оставляем ученика на второй год или ставим ему неуд, мы делаем это, чтобы сопровождать его. Даже неудовлетворительная оценка может нести в себе открытость к приятию, более того, если я решаю ее поставить, это подталкивает меня к тому, чтобы любыми способами понять, в чем состоит проблема, каким образом ученик может совершить шаг вперед.

Основа сюжета фильма The Miracle Worker[22] муки учительницы, которая, глядя на девочку, задается вопросом: «Как мне достичь тебя? Между нами словно барьер, стена, не позволяющая мне войти с тобой в отношения, дойти до тебя и вести твой ум, твое сердце, твою нужду, пройти вместе отрезок пути; я не могу тебя достичь». И через весь фильм проходят терзания этой учительницы, ее стремление к другому человеку, находящемуся перед ней. Евангельское «не судите» – это слова, обращенные к тому, кто говорит: «Все, ничего не поделаешь, я никогда не смогу достичь тебя». Ты сдаешься и обрекаешь другого на одиночество, и значит – проявляешь к нему насилие, а насилие нам чуждо. «Не судите, и не будете судимы» означает: никогда не отрицайте возможность. Один из моих знакомых преподавателей как-то раз сказал: «Этот ученик – мой, до самой последней минуты последнего урока». Никогда не отрицайте возможность. В этом смысле не судить – значит прощать. Как часто преподавателю приходится начинать все заново в отношениях с учеником? Всегда, постоянно, до седмижды семидесяти раз, всегда – значит: каждый час, каждый день, каждый миг. Прощение присуще отношениям как таковым, это вопрос нравственности, требующей сохранять открытость, полагаться на возможность блага, продумывать по форме и содержанию все средства проверки. Следовательно, это подразумевает определенную подготовку и заданий в классе, и контрольных работ, чтобы они не превращались в инструменты власти, рассчитанные лишь на измерение, а становились возможностью провести реальную проверку, совершить шаг к познанию, истине. Поэтому контрольные работы нужно продумывать, соотносить с реальностью, с тем или иным классом, если возможно – с тем или иным учеником. И, исправляя работу, я не буду садистски ухмыляться: «А что я тебе говорил, деревянная твоя голова». Нет, здесь учитель – как мать, которая видит, что ее ребенок падает, и она говорит ему: «Стой», а если он снова падает, начинает волноваться: «Почему же у него подворачивается ножка?» и, возможно, показывает сына специалисту. Мать лезет вон из кожи, чтобы разобраться, какая помощь нужна ее ребенку. Она пытается понять причины, собирает сведения, волнуется, просит помощи у тех, кто знает больше ее, чтобы найти метод, способный помочь ее сыну бегать так же, как все остальные. Она не набрасывается на сына с кулаками, крича: «Я показала тебе, как нужно ходить, иди сейчас же!» Мы все понимаем, что значит смотреть на ученика, который не говорит, не учится, с горячим желанием понять, почему он не говорит, почему пружина не срабатывает, в чем он нуждается на самом деле…

* * *

В заключение – некоторые выводы из сделанных мною замечаний.

Первое. Мы открываем, что верный образ действий в каком-то смысле связан с понятием предпочтения. Предпочтение – нормальный, неизбежный способ отношений между людьми. Даже Бог, став человеком, воспользовался тем же методом – иначе Он не смог бы сообщить о Себе всему миру: избрал некоторых, предпочел их, чтобы совместный опыт, который они пережили в отношениях с Ним, мог стать достоянием всех. Такова же и логика в классе: ты действительно можешь предпочесть всех. Когда мои четверо детей были маленькими, меня спрашивали: «Кто из них твой любимчик?» – а я отвечал: «Они все мои любимчики». Я внимателен к каждому, и, когда я смотрю на одного из них, он должен чувствовать, что я смотрю на него с предпочтением, посвящаю ему все свое внимание, что для меня в этот момент существует только он. Вот что такое предпочтение: ты даешь почувствовать тому, на кого смотришь (это можно делать, даже когда у тебя тридцать человек в классе), что ты весь для него и он весь для тебя, как во время разговора один на один. Любовь – это когда другой человек чувствует себя полностью твоим, потому что ты полностью отдаешь себя отношениям с ним. Кроме того, «предпочтение» – самое адекватное название для того, что в министерских письмах обознается термином «индивидуальный подход». Такая любовь способна предпочесть всех: ты горячо желаешь понять каждого, выявить, в чем человек нуждается, идти в одном ритме с ним. Я понимаю, с какими это сопряжено трудностями и какая бесконечная череда вопросов встает перед нами. Но хорошо, что мы никогда не перестаем над ними работать.

* * *

Второе. В таком случае оценка никогда не является действием одного человека, это акт всегда коллегиальный. Уже только для того, чтобы ребенок родился, нужны отец и мать; тем более они нужны, чтобы поддерживать в нем надежду и сопровождать в пути. Это коллегиальность, или, если использовать более глубокий термин, общинность. Воспитывать, поддерживать, исправлять может лишь некое общинное образование. Дело не в стратегии, не в том, что две пары глаз лучше, чем одна; просто каждый из нас со всей своей ограниченностью нуждается в поддержке и помощи извне.

Поэтому ты спрашиваешь у коллеги: «Что ты видишь в этом мальчике? Что в нем такого, чего не вижу я и что видишь ты?» Коллегиальность, общинность значит, что мы действительно стараемся научиться друг у друга. Педсовет – не то место, где я должен защищать идею, которую сам себе выстроил. Часто бывает, что, отправляясь на собрание по итогам года, мы словно идем в бой в непробиваемой кольчуге. Мы знаем, завуч будет защищать учеников, но вот тех троих хотим уничтожить во что бы то ни стало! Да, происходит именно так! Мы приходим туда с самым благообразным видом, но несем с собой сложившееся у нас в голове представление, которое намерены отстаивать до конца. И именно поэтому на итоговом собрании мы озлоблены прежде всего, по отношению к самим себе, а затем и к коллегам.

Именно при выставлении оценок наступает момент самой ужасной жесткости, защиты собственных предрассудков (пред-рассудок: суждение, вынесенное прежде, заранее). Конечно, преподаватель должен приходить на собрание с суждением, иначе какой он преподаватель? Если после года отношений с учеником преподаватель приходит с пустой головой, то лучше ему сменить профессию; у него должно быть обоснованное суждение. Но совет класса[23] в идеале должен быть местом, где ты можешь с любопытством спросить коллегу: а ты что видел? На что ты смотришь? Что ты понял? В этом смысле оценка – операция всегда коллегиальная: тебе любопытно научиться у другого, ведь, слава Богу, нам всегда есть у кого поучиться. Всегда найдется рядом кто-то более глубоко одаренный в деле воспитания, в отношениях, чувствительности к другому, и ты понимаешь, что поучиться действительно стоит. И «садишься за парту» перед своими старшими коллегами. Это не значит, что они непременно старше тебя по возрасту: в жизни ничто не происходит само собой, можно постареть и умудриться, а можно постареть и закоснеть. Не факт, что с возрастом приходит мудрость – Бог очень часто веселится, делая все наоборот: выбирает последнего и ставит его в пример мудрецам и старейшинам.

Вспомните, как Он поставил царем Давида с этим примером можно сравнить любую человеческую ситуацию. Пророк идет к отцу Давида и просит того показать ему своих сыновей; тот подзывает их, а пророк говорит: «Нет, не этот, и не этот, и это тоже не он, и это не он… А они точно все здесь?» – «Да, все, кроме последнего, он там возится с овцами, но какая в нем важность?» – «Позови его». Ребенком, возившимся с овцами, был Давид. Отец даже не принимал его в расчет, представляя своих сыновей пророку, и все же именно он стал царем. В жизни, слава Богу, так и происходит.

* * *

Последние три слова. Любовь к другому как к ценности, любовь к нему, такому, какой он есть (к тому, какой он сейчас – независимо от твоих ожиданий, запросов, целей), зреет с течением времени. Оценка созревает со временем, с развитием отношений, с терпением. Терпение никогда не прекращается: три года, пять лет, для кого-то шесть. Ты никогда не отступаешь. Поэтому важно понимать, как связаны оценка и время. Приведу только один пример неверного понимания этой связи: иногда в нас все еще живет искушение вычислить итоговый результат на основе среднего арифметического всех оценок, полученных в течение года. По-моему, нет ничего более абсурдного. Может быть, это и рациональный метод, но здесь он совершенно неуместен. Метод как таковой верен, но применяется в ошибочном контексте. Позиция, о которой мы говорим, на самом деле отрицает идею о том, что суждение, зреющее со временем, может появиться как среднее арифметическое всех происходящих событий. Мы принадлежим культуре, которой свойственно понимание того, что все прошлое искупается одним мгновением настоящего. Ценность, оценка – это всегда ценность в настоящем, ценность настоящего. Если бы Иисус в ответ на мольбу благоразумного разбойника стал высчитывать среднее арифметическое между всей совокупностью разбоев, убийств и прелюбодеяний, совершенных им за тридцать-сорок лет, и единственным моментом раскаяния, Он вряд ли смог бы ответить: «Сегодня ты будешь со Мной в раю».

Оценка словно принимает все прошлое и спасает его. Можно сказать и так: оценивать – значит спасать в настоящем все прошлое, все зло и все добро, и это возможно благодаря тому, что происходит в настоящем. Подводить итоги года – значит смотреть на ученика через призму того, какой шаг он совершил, какой точки достиг сейчас. Тебе пришлось поставить ему десять четверок, чтобы в конце концов он пришел к «шести»? Это еще более похвально, ведь он как будто десять раз упал и наконец достиг вершины, и, когда ему наконец это удается, ты обнимаешь его и поздравляешь радостнее, чем других! На пути к вершине он упал десять раз, но тот факт, что он до нее добрался, искупает все десять падений и определяет ценность всего пути. Если высчитывать среднюю величину, то «десять падений» плюс «одно достижение цели» в итоге даст «оставлен на второй год»… И что, ты сбросишь его с горы, поскольку он «не заслужил» того, чтобы дойти до вершины? Мы часто слышим такие рассуждения: «Я не могу стерпеть тот факт, что он ничего не делал и издевался надо мной весь год; и теперь, просто потому что он поучился одну неделю, я должен поставить ему положительную оценку, поскольку он гений? Я не позволю ему обвести меня вокруг пальца, он мне за все заплатит». Подобные высказывания выдают нашу озлобленность и претензию на шантаж; о если бы мы, напротив, хоть иногда думали о том, как бы мы хотели, чтобы другие поступали с нами.

* * *

Предпоследнее замечание. Если верно все, что мы до сих пор говорили об оценке, то на нас лежит и ответственность за отношения с родителями. В идеале преподаватель и школа в целом должны быть готовы в любой момент дать оценку происходящему с ребенком, а значит, должны быть способными вступать в общение с семьями, задействовать их в учебном процессе, нести перед ними ответственность. Невозможно представить что-либо более печальное, чем семья, которой приходится пассивно ждать итогового результата детей как приговора с небес, полностью оторванного от пути, ведущего к этому результату.

Наконец, последний пункт. Умение оценивать (в той перспективе, о которой мы говорим) помогает росту профессионализма. Такая оценка не является приблизительной или поверхностной. Напротив, описанный нами подход позволяет «заточить инструменты», лучше осознать и сформулировать, что мы хотим сказать, когда ставим «шесть», «семь», «восемь»…

Любовь изменяет реальность в малейших ее деталях. Более того, именно любовь дает внимание к деталям, а потому и ко всем инструментам, средствам. И наоборот, если любви нет, все, что мы говорим, – макулатура, все наши действия пустая бюрократия, заполнение бланков, формализм; горы бумаг, которые тебе приходится заполнять, никак не связаны с твоей работой. Если инструменты работы никак не связаны с реальным трудом, это свидетельствует об отсутствии любви к себе и к другому. Напротив, если человек привязан к себе, к своей работе, к другому, он заботится и об инструментах: совершенствует их, профессионально растет, становится аккуратнее, внимательнее, креативнее. Если у него нет инструментов, он их придумывает.

Эти слова – не общая рекомендация, после которой ничего не меняется; если в нашей работе ничего не сдвигается с привычной точки, значит, мы даже не начали делать того, о чем говорили до сих пор. Мы убедимся, что находимся в описанном положении, лишь когда начнем оттачивать инструменты – до самых мелких деталей. Инструмент можно изменить, его можно даже выкинуть, потому что мы можем тысячу раз ошибаться; но мы постоянно ищем правильные, адекватные инструменты.

В качестве примера расскажу случай, произошедший с одним преподавателем. В конце третьего класса средней школы ему нужно было провести последний урок, и он задумался о том, как попрощаться с учениками – какой способ будет самым подходящим для завершения трехлетнего пути; последний год оказался самым трудным, практически это было крушение всех ожиданий и надежд. На смену воодушевлению, загоревшемуся было в классе в первые два года, пришло угасание. Как попрощаться с классом, который ты сопровождал в течение трех лет и который разочаровал тебя? Учитель решил посвятить ребятам небольшой рассказ. Я прочитаю вам его начало и окончание.

Садовник сидел в тени оливкового дерева и любовался лучами утреннего солнца. Вдруг его взгляд упал на собственные руки – узловатые, покрытые сажей, мозолистые, словно не принадлежавшие ему. Он уже не помнил, при каких обстоятельствах появились у него все эти шрамы и царапины. Он очень недолго стыдился своих грубых пальцев и обветренных ладоней, ведь это был его рабочий инструмент – и что он мог поделать, если руки стали такими грязными и покрылись мозолями?

За его спиной в молчаливом ожидании замер сад, который доверил ему хозяин и за который в скором времени нужно будет отчитываться. «Хороший сад, – думал он про себя, – вы отдали мне в руки хороший сад, и я надеюсь вернуть его вам в лучшем состоянии». Он повторял про себя эти слова и рисовал в воображении скорую встречу с хозяином. Земля добрая, саженцы крепкие, он знал это. Он не был настолько глуп, чтобы обвинять землю или саженец, если какое-то из деревьев плохо принималось.

В саду росли деревья, и он знал их все до единого, ведь – с Божией помощью – полностью посвятил себя им. Он называл все деревья по именам, и проходящие мимо люди задавались вопросом, не сошел ли он с ума. Но он отвечал с простодушной улыбкой, что не он хозяин сада, и если ему доверили заботу о саженцах, то шутить с ними нельзя – их можно лишь любить.

Он встал, вышел из тени на летний зной, забросил на плечо мотыгу и толкнул вперед дверь в дощатом заборе. Он хотел еще раз зайти в сад и осмотреть его. Перед ним открывалась красивая лужайка – конечно, не без некоторых сорняков и упавших листьев, но садовник знал, что хозяин добрый и на такие мелочи внимания не обращает. «И слава Богу, сказал он, улыбаясь, – слава Богу». И вот он уже стоит, опершись на свою мотыгу, перед первым деревцем, словно скульптор перед статуей, на миг переставший наносить удары по мрамору. «Тебя зовут…» – пробормотал он…

И далее описываются достоинства и недостатки двадцати семи деревьев – учеников его класса. Можно сказать, приводятся суждения о каждом из них. Я прочитаю вам «характеристику» лишь одного мальчика – того, кто за три года принес ему больше всего огорчений.

В стороне стояло дикое дерево с шершавым стволом. Садовник улыбнулся с умилением: «Милый мой, сколько страданий я перенес из-за тебя. В грозовые ночи твои сильные ветви хлестало ветром, и другие деревья дрожали от страха (этот мальчик нередко бил одноклассников). Крестьяне, помогавшие мне работать с землей (другие учителя, работающие с этим классом), уверяли меня, что вырастить тебя невозможно. Но вот ты вырос. Ты научил меня быть терпеливым в засуху и радоваться побегам на засыхающей ветви. Ты больше всех остальных требовал, чтобы я научился древнему искусству отбора семян (то есть был внимательным к тому, что именно необходимо в каждый конкретный момент). Ты, как никто другой, заставлял меня молить о дожде, и я тебе за это благодарен. Ты станешь великим деревом, потому что в тебе течет добрый сок. Если того захочет Бог и ты, многие придут к тебе, чтобы в знойный полдень укрыться под твоей кроной».

И вот завершение:

Садовник умолк и почесал в затылке. Он знал, что времени остается совсем немного и скоро придется вернуть сад владельцу. И он обратился ко всем своим деревьям: «Не знаю, какую судьбу уготовил хозяин каждому из вас, но, помня его мудрые советы и непрестанные наказы давать вам все лучшее, я действительно уверен, что путь ваш будет велик и что вы пустите свои корни в парках и красивых садах города, а может быть, и на вершинах. Я прошу у вас прощения за свои руки – иногда такие грубые и иногда такие слабые (истина и милость). Знайте, что я не боялся порезов и мозолей. Вижу, что ваши корни теперь в доброй земле, а ласковое солнце обнимает вас, как и меня, каждое утро. Вместе с вами я научился радоваться ласкающему солнцу и воде, утоляющей жажду. За все это я благодарен хозяину, который поручил мне, недостойному работнику, позаботиться о вас, взрастить в этом месте и в это время свои самые драгоценные деревья». С такими словами он вышел из сада и затворил за собой дверь. Его уже ждали другие дела.

Думаю, этот рассказ на самом деле прекрасно показывает, что значит видеть потенциальное благо (реализуемое по мере возможности) и при этом быть свободным от результата. Наши руки делают то, что умеют, после чего все решает Бог и свобода другого человека. И еще, в более общем плане, это исключительно показательный пример того, что значит оценивать. Автору приходилось и выступать на итоговом педсовете, и решать, оставлять ли кого-то из учеников на второй год; он, как и все другие учителя, пользовался имевшимися у него в распоряжении инструментами и пытался их совершенствовать. Но в рассказе представлена оценка как нравственная позиция.

Незнакомец Пиноккио[24]

Мой интерес к «Пиноккио» имеет не менее длительную историю, чем увлеченность Данте. Кажется, эта книга, вместе с 16-м выпуском комиксов «Приключения Текса Уиллера», была одной из тех, с помощью которых я, уже первоклассник, только-только научившись читать, начал прикасаться к миру прекрасного. Потом, как часто происходит, я забросил ее и вновь открыл в возрасте 24–25 лет, когда начал преподавать религию (я вел в школе уроки религии в течение восьми лет, а потом стал учителем итальянской словесности). Открытие это было подобно молнии. Мне попалась в руки книга, заинтриговавшая меня своим названием, – думаю, оно вам известно. В жизни нужно быть скромными: признаюсь, этому тексту я обязан всем тем, о чем буду вам рассказывать. Я обнаружил, что к «Пиноккио» можно подходить так, как мы это сделаем сегодня вечером, благодаря труду кардинала Джакомо Биффи «Против мастера Вишни. Богословский комментарий к Приключениям Пиноккио»[25]. Мы только наметим первые шаги, прикоснемся к самому началу истории, но если вам захочется продолжить чтение в том ракурсе, который будет предложен сегодня, просто обратитесь к этой книге.

Интерпретация Биффи показалась мне столь неординарной, что я читал и перечитывал его работу множество раз – и конечно же одновременно с ней читал и перечитывал сказку о Пиноккио. В определенный момент я решил воспользоваться текстом «Приключений Пиноккио» как учебным пособием по моему предмету и с тех пор ежегодно просил учеников первого класса лицея приносить эту книгу на занятия по религии. За совместным чтением следовало свободное комментирование – в той манере, которую я частично попытаюсь воспроизвести сегодня. Этот текст действительно сопровождал меня все восемь лет, и я до сих пор возвращаюсь к нему часто и с большим удовольствием. Устал ли я, должен ли вернуться к осознанию некоторых важных вещей – образы «Приключений Пиноккио» всегда помогают мне. Помогают с задорностью, легкостью, свойственной сказке, которая, однако, как и любая сказка, несет в себе беспримерную содержательность и глубину.

Прежде чем начать чтение, хочу подчеркнуть: для литературы это случай действительно беспрецедентный. Чем объяснить столь ошеломляющий успех сказки, которая, согласно некоторым оценкам, занимает второе место после Библии по количеству переводов? Книга уже издана на более чем ста языках и диалектах, и постоянно появляются все новые и новые переводы. Ведь это всего лишь сказка! Сказка очень странная на первый взгляд, полная противоречий, в немалой степени связанных с процессом ее создания. Коллоди предполагал, что пятнадцатая глава, в которой грабители вешают Пиноккио на ветке большого дуба, станет последней: она выходит в «Коррьере дей рагацци» с крупной подписью «Конец», работа по контракту выполнена, и автор уезжает в Южную Америку. Но тут же редакцию наводняет целое море писем от детей, которые возмущены трагическим финалом приключений Деревянного Человечка: история не может завершиться таким образом! Мамы, дети, целые классы шлют главному редактору жалобы и протесты, требуя иной развязки. Тот вынужден отправиться в Южную Америку, разыскать там Коллоди, привезти его домой и каким-то образом вынудить продолжить историю. Кажется невероятным, но именно эта побочная, случайная история становится решающей, придает новый импульс работе над текстом: приключения Пиноккио продолжаются и завершаются!

История, которую мы будем читать сегодня, не появилась бы, не будь той невообразимой смерти, которая перестает быть лишь смертью и сменяется чем-то, напоминающим воскресение. История странная, действительно очень странная – видимо, ее странностью и объясняется все множество интерпретаций. Почему не умирает эта благословенная сказка? Почему она читается и перечитывается, почему в Италии – а возможно, и по всей Европе – не найдется ребенка, одной из первых книг которого не была бы книга о Пиноккио? Трактовок более чем достаточно, причем каждый из авторов видит что-то свое: кто усматривает в книге савойскую модель воспитания, кто – марксистскую критику буржуазного общества, кто отыскивает скрытые сексуальные символы…

Мне представляется наиболее убедительной интерпретация, которую я попытаюсь изложить вам, – на мой взгляд, она просто гениальна! интерпретация Джакомо Биффи. На момент первого издания он не был еще архиепископом Болоньи. Почему его трактовка кажется мне убедительной? На мой взгляд, по сравнению с другими она учитывает все факторы, то есть убеждает больше остальных с точки зрения соответствия тексту. Меня убеждает! И вы тоже увидите: поразительным образом история от начала до конца филигранно прочитывается через его простейшую и одновременно универсальную гипотезу. Создается ощущение, что «Приключения Пиноккио» есть не что иное, как синтез ортодоксального католичества: в ней заложена совокупность представлений, которым искони учила Церковь, – о человеке, его судьбе, его происхождении и предназначении, о его борьбе за полноту самоосуществления. Излишне даже говорить о том, сколько аналогий можно провести с «Божественной комедией»! Мои размышления о «Приключениях Пиноккио» могли бы называться так же, как и мой комментарий к «Божественной комедии»: «В поисках утраченного „я“». Почему – постараемся понять.

* * *

Чтобы не вызвать ощущения двусмысленности, сразу поставим вопрос: можно ли читать «Пиноккио» таким образом, зная, что Коллоди, позиционировавший себя как ярый антиклерикал, не имел намерения сказать те вещи, которые заставляет его говорить Биффи? Мой ответ – абсолютное, очевидное «да». Важно быть честными, то есть не приписывать автору интенции, которой у него не было. Но, если речь идет о прекрасном, оно прекрасно именно тем, что прекрасно! И остается прекрасным даже за пределами замысла автора – всегда! Что делает плодотворным и интересным общение между людьми? Каждый жест и каждое слово несут в себе нечто большее, чем то, что хотел выразить человек, совершающий их или произносящий. Это самое прекрасное в общении между людьми. Конечно, когда мы исследуем то, что хотел сказать автор, при помощи объективных, строгих критериев, нужно быть честными. Но, независимо от того, как проделана работа по реконструкции авторской интенции[26], прекрасное в литературном произведении открывается по-своему перед каждым, кто подходит к нему с тем, чем живет сам. Произведение прекрасно, когда оно истинно.

Подумаем о Данте: трудно себе представить, что, когда Данте писал «Божественную комедию», он уже думал о всех тех миллионах томов, авторы которых впоследствии будут пытаться понять – каждый со своей точки зрения, – что же заключено в его произведении. Такова динамика творчества: за читателем остается задача завершить произведение искусства. Когда произведение только выходит из-под пера, из-под кисти автора, оно рождается лишь наполовину. Мы останавливаемся перед фресками Джотто в базилике св. Франциска в Ассизи, словно завороженные. Что происходит? Мы добавляем себя, вступаем в диалог с изображением, Джотто говорит что-то именно нам. Мы, сознательно или нет, задаем вопросы автору этой фрески, начинаем беседу с произведением – и так рождается диалог, благодаря которому каждый из нас после встречи с Джотто может унести с собой некое секретное слово, открывшееся лишь ему. И это правомерно: это и есть прекрасное в искусстве, в общении.

Думаю, прояснив этот пункт, мы вполне можем совершить задуманную операцию. Операция будет несколько странной, «презентация в квадрате»: презентация Биффи в моем изложении… Но не важно! Я расскажу вам о том, как сам читаю «Пиноккио», о том, что эта книга подсказывала мне в те годы, когда я читал ее с ребятами, чему учила и учит меня до сих пор. Мое прочтение может стать и вашим – вы можете продолжить читать в той же манере. В жизни у человека есть вопросы, реальность ранит его, бросает ему вызов, обращается с призывом, и во встрече с литературным произведением (казалось бы, адресованным детям, но вы же знаете, что все слова, сказанные маленьким, адресованы и взрослым), пусть и таким легким, как сказка, любой из нас может найти ответы, подходящие ему, его драме, его существованию, – ответы значимые и исключительные. Поэтому подходите к этой операции свободно, мудрые люди всегда поступают именно так: задают реальности вопросы и повсюду ищут ответа. Мы всегда так поступаем. Мне бы не хотелось, чтобы вы ушли отсюда в недоумении: «Объяснение притянуто за уши, Нембрини заставляет Коллоди говорить вещи, которых тот вовсе не хотел сказать». В этом я полностью отдаю себе отчет. То, что я говорю, говорю именно я, а не Коллоди. И говорю потому, что научился так читать эту книгу у Биффи – научился тому, чтобы Коллоди говорил со мной и открыл мне некоторые вещи.

Думаю, с вами такое случалось: часов в восемь утра у вас совершенно неосознанно вырывается какое-нибудь слово. Мой мозг включается где-то к четырем дня, а до этого осознание собственных поступков находится у меня на очень низком уровне. Поэтому, например, я вполне могу встретить у двери класса ученицу и, почти не замечая того (уже через минуту я этого не помню!), похлопать ее по плечу и сказать: «Не бойся, смелее! Ты не одна!» – и потом забыть. В восемь часов утра иногда приходится видеть такие лица, что инстинктивно хочется подбодрить человека – насколько могу, и через мгновение я уже обо всем забыл… А потом, через год или два, оказывается, что доброе слово, сказанное случайно и неосознанно (я не осознавал того смысла, который оно могло бы в себе нести), стало для этой школьницы решающим поворотом! Может быть, впервые кто-то из учителей посмотрел ей в глаза. Каждый мог бы привести собственные примеры – в них красота общения между людьми. Вот с «Пиноккио» – то же самое. Я не знаю, что хотел сказать Коллоди, но когда я его читаю, разговариваю с ним, вступаю в диалог с «Пиноккио», то открываю в своей жизни восхитительные вещи, которые попробую вам сейчас передать.

Приступим к чтению. Может быть, наибольшая странность книги – именно первая глава. Она рассказывает о столяре по прозвищу Вишня, у которого оказался в руках кусок дерева. Но затем мастер Вишня исчезает со сцены: всучив полено Джеппетто, он уже больше не появится. На самом деле эта странность – из разряда тех, что заставляют сомневаться. Мне хочется думать, что иногда наш Предвечный Отец веселится, посылая свои сообщения и поучения самыми немыслимыми путями. Должно быть, так же произошло и с Коллоди. Если бы он начал: «Жил-был кусок дерева, который однажды оказался в мастерской Джеппетто» и т. д., сказка бы все равно задалась. Задалась бы прекрасно. Зачем нужна эта странная глава и этот персонаж, который появляется и сразу же безвозвратно исчезает? Гипотеза Биффи заключается в том, что первая глава – ключ к прочтению всей истории. Понять первую главу – значит понять все устройство сказки, все развитие сюжета. Посмотрим же, о чем идет речь.[27]

Жил-был…

«Король!» – немедленно воскликнут мои маленькие читатели.

Нет, дети, вы не угадали. Жил-был кусок дерева.

То было не какое-нибудь благородное дерево, а самое обыкновенное полено, из тех, которыми в зимнюю пору топят печи и камины, чтобы обогреть комнату.

Не знаю уж, какими путями, но в один прекрасный день этот кусок дерева оказался в мастерской старого столяра. Старика звали мастер Антонио, но весь свет именовал его «мастер Вишня», так как кончик его носа был подобен спелой вишне – вечно блестящий и сизо-красный.

Можно остановиться уже на этих строках, сам зачин приглашает к размышлению. «Жил- был…» Все сказки начинаются с «жил-был», и если хоть на секунду вы задумаетесь о проблеме существования, о его предназначении, о проблеме судьбы каждого из нас и истории человечества, то все зависит от того, как мы отвечаем на вопрос: «Жил-был кто?» Что было вначале? Откуда все происходит? Откуда происходим мы? Что находится в начале всего, в начале действительности? Через две тысячи лет христианской истории к нам пришло представление о том, что в начале «жил-был» некий царь: царь земной, Царь Небесный. Человечество всегда давало на этот вопрос один и тот же ответ: в начале был Царь, Господь всего сущего, Господь вселенной – и от Него расходятся ниточками все истории. А в этом тексте в начале «жил-был кусок дерева». Биффи весьма любопытным образом подступает здесь к прочтению: в наше время трудно исходить из безоговорочного существования Бога, исходить нужно из реальности! Нужно исходить – хотя, может быть, и это тоже трудно – из реальности, из того, что есть. «Жил-был кусок дерева»: вот реальность, природа, вещь, бытие. То, что есть. Попробуем идентифицировать реальность с этим куском дерева – на первый взгляд совершенно обыкновенным, из тех вещей, которые мы привыкли видеть и трогать каждый день.

Нужно обратить внимание на одну тонкость, передаваемую глаголом: «Не знаю уж, какими путями, но в один прекрасный день этот кусок дерева оказался в мастерской старого столяра». Оказался. Это слово характеризует мастера Вишню: события для него происходят случайно. Забегая вперед, скажу: мастер Вишня – тот, кем не надо быть, чтобы войти в историю «Пиноккио». Пролог всей истории говорит о том, как не надо подходить к приключению жизни. Мастер Вишня – абсолютно отрицательный персонаж, поведение которого прямо противоположно поведению столяра Джеппетто. Для мастера Вишни события происходят случайно, ему нет дела до того, каков их исток и откуда они происходят: вещи оказываются у него в руках – и все.

Мастер Вишня страшно обрадовался, обнаружив полено, и, весело потирая руки, пробормотал:

– Этот кусок дерева попался мне довольно кстати. Смастерю-ка я из него ножку для стола.

Материалист-реалист Вишня не может представить реальность ни чем иным, кроме того, что он сам способен с ней сделать. Реальность не несет в себе никакой скрытой загадки, она такая, какую способен увидеть каждый, – такая, какая входит в область его чувств и ощущений и привычно поддается манипуляции. Кусок дерева в лучшем случае может стать ножкой для стола. Предел мечтаний – реальность, подчиненная моей воле и замыслу, используемая для моего удобства, в моих целях и интересах. Это вершина воображения, какой оказывается способен достичь мастер Вишня.

Сказано – сделано. Не мешкая, он взял острый топор, чтобы очистить кору и придать дереву форму ножки. Но не успел он занести топор, как рука его так и повисла в воздухе из полена послышался тонкий, умоляющий голосок:

– Не бейте меня!

Можете себе представить, какое сделалось лицо у доброго старого мастера Вишни.

Изумленный в высшей степени, он начал водить глазами по мастерской, чтобы узнать, откуда взялся этот голосок. Но в комнате никого не было.

Весь ужас – именно ужас – мастера Вишни в том, что события происходят: реальность таинственна, в ней скрывается некое начало, которого он не допускает, не признает и поэтому постоянно стремится найти объяснение – ведь факт-то перед ним, этот треклятый голос он продолжает слышать! Но чтобы голос доносился оттуда, изнутри того, что он продолжает считать просто куском дерева, – это будет последней его мыслью.

Он заглянул под верстак – никого. Посмотрел в шкаф, который обычно держал запертым, – никого. Сунул голову в корзину с опилками и стружками – никого. Наконец открыл ставню и поглядел на улицу – тоже никого.

Таинственного начала, которое обращается к нему изнутри реальности, он просто избегает! Он предпочитает не признавать его, идет на поиски объяснения, соответствующего канонам, имеющимся в его голове. Мне вспоминается, как одна учительница после нескольких месяцев занятий, посвященных строению человеческого тела, подвела детей к блестящему умозаключению: «Дорогие дети, вы видели, как устроен мозг, как устроено сердце, как устроен желудок. Здесь души нет, здесь ее тоже нет, и здесь нет – значит, души не существует». И она заставила учеников второго класса начальной школы записать такой вывод в тетрадях! Здесь та же логика.

– Я все понял, – захихикал он и почесал под париком. – Голосок мне просто померещился. Значит, снова за работу!

Часто материалист бывает вынужден признать собственную глупость, как бы говоря: «Видимо, мне померещилось, нам показалось, мы слишком доверяем фантазии… может быть, это заблуждение, или кошмар, или я просто съел что-то не то. Вернемся же к работе, не будем отрываться от реальности».

И он опять взялся за топор и нанес превосходнейший удар по деревяшке.

– Ой, ты мне сделал больно! – завопил знакомый голосок.

Для мастера Вишни это было уже слишком. Глаза у него от страха полезли на лоб, рот раскрылся, язык свесился до подбородка, так что старик стал похож на одну из тех удивительных статуй, какими в старину украшали фонтаны.

Снова обретя дар речи, он начал рассуждать вслух, хотя еще заикался от страха:

(ведь неведомое в какой-то момент действительно пугает, вызывает страх)

– Кто же все-таки крикнул «ой»? Здесь ведь нет ни одной живой души. Может ли быть, чтобы кусок дерева плакал и вопил, как ребенок?

И вот оно – исповедание веры материалиста:

Нет, никогда не поверю! Это же самое обыкновенное полено…

Подобные суждения – но уже о человеке – мы часто слышим вокруг, даже от серьезных профессоров, от выдающихся ученых, вступающих в дебаты об эвтаназии, генной инженерии, биоэтике… Они словно говорят: «Вот же он, человек» – переплетение нервов, мускулов, костей – да, может быть, совершеннее других, но не более того.

Это же самое обыкновенное полено, как две капли воды похожее на все другие поленья. Если бросить его в огонь, можно прекрасно сварить на нем добрый горшок бобов…

Его предназначение – ничто, разрушение.

А если… кто-нибудь влез в полено, а?

Заканчивается дело тем, что человек начинает рассуждать как полный идиот! Желая остаться последовательным материалистом, он доходит до того, что начинает выдавать немыслимые глупости: он готов скорее предположить, что кто- нибудь спрятался в полене, чем признать тайну, которую может заключать в себе Бытие и которую реальность способна сообщать, передавать человеческому сознанию.

А если… кто-нибудь влез в полено, а? Что ж, тем хуже для него. Сейчас я ему покажу!

В конце концов, идеология – доведенная до исступления, слепо и любой ценой отрицающая таинственный аспект, который несет в себе реальность, – неизбежно приходит к насилию.

С этими словами он схватил несчастное полено обеими руками и начал безжалостно бить его об стену мастерской.

Затем он прислушался – не раздастся ли снова стон или вопль. Он ждал две минуты ни звука; он ждал пять минут – ни звука; десять минут – ни звука.

– Я понял, – сказал он наконец, сконфуженно ухмыльнулся и взъерошил свой парик. – Голосок, крикнувший «ой», мне действительно только померещился. Значит, снова за работу!

Уже во второй раз он вынужден признать, что страдает галлюцинациями.

А так как его испуг еще не совсем прошел, он, дабы не потерять бодрости духа, начал негромко напевать, как делал это обычно.

Отложив топор в сторону, он взял рубанок, чтобы гладко обстругать полено. Но только он начал водить рубанком взад-вперед по дереву, как снова услышал тот же голосок, который, захлебываясь от смеха, выговорил:

– Ах, перестань, пожалуйста! Ты щекочешь меня по всему телу!

На этот раз мастер Вишня свалился как громом пораженный.

Когда он позже пришел в себя, то увидел, что все еще валяется на полу.

Лицо у него было перекошено, а сизо-красный кончик носа теперь от страха стал темно-синим.

Итак, поведение мастера Вишни мы можем охарактеризовать как поведение релятивиста[28], если хотите – сциентиста[29], сегодня весьма распространенное. Ведь, не признавая в реальности некоего начала, большего, чем то, что способна сказать о мире наука, мы рискуем закоснеть в искаженном нами представлении и в итоге насильно (а насилием является и ложь, когда вещи уже не называются их истинными именами) подогнать реальность под свой замысел о ней. Напротив, сейчас мы увидим, как можно обращаться с реальностью. Более того – как может рождаться реальность, как рождается вся вселенная. Это подход, который мы видим у Джеппетто. Если мой ключ прочтения, то есть гипотеза, которую я вам излагаю, работает, то Джеппетто – это Бог. Бог в акте творения.

В это мгновение раздался стук в дверь.

– Войдите, – с трудом выговорил столяр, но встать на ноги не смог.

Вот входит этот бодрый старичок, во многом похожий на мастера Вишню, но на деле являющий полную противоположность ему.

– Добрый день, мастер Антонио, – сказал Джеппетто. – Что вы поделываете на полу?

– Преподаю муравьям таблицу умножения.

– В добрый час!

– Что привело вас ко мне, дядюшка Джеппетто?

– Ноги!.. Знайте, мастер Антонио: я пришел сюда, чтобы просить вас об одном одолжении.

– С превеликим удовольствием, – ответил столяр и приподнялся с пола.

– Сегодня утром мне пришла в голову одна идея.

Видите? У одного вещи в руках оказываются, он совершенно не ставит вопросов о смысле и истоках всего; у другого – идея, желание, волевое действие.

– Я подумал, что неплохо было бы вырезать этакого отменного деревянного человечка. Но это должен быть удивительный деревянный человечек: способный плясать, фехтовать и кувыркаться в воздухе. С этим деревянным человечком я пошел бы по белу свету и зарабатывал бы себе на кусок хлеба и стаканчик винца. Что вы на это скажете?

Поразительно! Джеппетто берется за кусок дерева, имея в мыслях эту абсолютно сумасшедшую идею. Как можно представить себе, что из полена, из бесчувственной материи ты вырежешь удивительного человечка, который станет тебе спутником в жизни – станет спутником Самому Богу на протяжении всей вечности, ибо жизнь Бога – вечность?! Это должен быть человечек радостный и создающий праздничный настрой, «способный плясать, фехтовать и кувыркаться в воздухе». Таким воображением обладает только Бог. Извлечь бытие из пустоты, извлечь человека из материи! И действительно, последовательность действий, которую совершает Джеппетто, отчетливо напоминает работу Бога с глиной: Он создает из нее некое подобие куклы и затем дарует ей душу – причастность к Его собственной природе. Здесь происходит то же самое. Между Вишней и Джеппетто происходит перебранка (и даже потасовка), виной которой – все тот же голосок. Помните, они слышат этот голосок, и каждый из них думает, что другой издевается над ним, – и от этого оба злятся еще больше. В конце Джеппетто, заполучив желаемый кусок дерева, уходит домой.

После потасовки нос мастера Антонио имел на две царапины больше, а куртка его друга – на две пуговицы меньше.

Когда они таким образом свели свои счеты, оба опять пожали друг другу руки и поклялись быть добрыми друзьями на всю жизнь.

Затем Джеппетто взял шальное полено под мышку и, прихрамывая, отправился домой.

Третья глава – сотворение. Оно восхитительно. Здесь опять хочется воскликнуть: как же пришла ему в голову такая идея? Послушайте, через какие этапы проходит работа Джеппетто, когда он вырезает из полена деревянного человечка.

Все жилище Джеппетто состояло из маленькой подвальной каморки; ее единственное окно выходило под лестницу. Обстановка не могла быть скромнее: шатающийся стул, прохудившаяся кровать и старый колченогий стол. У стены виднелся крохотный камин, в котором горел огонь. Но огонь был нарисованный, висевший над ним котелок – тоже нарисованный; он весело кипел и выпускал целое облако пара, и все было в точности как настоящее.

Как только Джеппетто пришел домой, он без промедления взял свой инструмент и начал вырезать деревянного человечка.

«Какое имя я дам ему? – задумался Джеппетто. – Назову-ка его Пиноккио…»

И здесь естественным образом встает вопрос об имени. Кому известно истинное имя каждого из нас? Что значит дать имя? Что происходит, когда Бог показывает Адаму все живое и говорит: «Ты дашь имя каждому из творений»?[30] На языке Библии (а также, например, психоанализа) назвать по имени, знать имя – значит постичь глубинную структуру того, чье имя произносится. Дать имя – значит выразить суть реальности, находящейся перед тобой. Джеппетто, который дает имя, – это Бог-Творец, определяющий природу того, что он творит.

– Назову-ка его Пиноккио.

<…>

Найдя имя для своего деревянного человечка, он стал прилежно работать. Сначала он сделал ему волосы, потом лоб и наконец глаза.

Когда глаза были готовы, он заметил представьте себе его удивление! – что они движутся[31] и в упор глядят на него.

Биффи обращает внимание на эту странность – такую же мы находим и у Данте. Глаза «движутся и в упор глядят на него». Как они могут двигаться и одновременно смотреть в упор? Они движутся из стороны в сторону: глаз, взгляд человека стремится охватить всю реальность.

Человек движется, перескакивает с одного места на другое, ему хотелось бы охватить все и сразу – все понять, все обнять, все полюбить. Но для этого существует условие: нужно неотрывно смотреть на Того, Кто творит все сущее, дает всему основу, поддерживает существование вещей. Как прекрасен взгляд, охватывающий всю реальность и в то же время неподвижно устремленный на Отца! Это взгляд человека, вернее – таким должен быть взгляд человека, выходящего из рук Божиих.

Уловив пристальный взгляд деревянных глаз, Джеппетто почувствовал себя не в своей тарелке и сказал с досадой:

– Глупые деревянные глаза, чего вы на меня вытаращились?

Но никто ему не ответил.

Покончив с глазами, он сделал нос. Как только нос был готов, он начал расти и рос и рос, пока за несколько минут не стал таким носищем, что просто конца-краю ему не было.

Бедный Джеппетто старался укоротить его, но чем больше он его обрезал, отрезал и вырезал, тем длиннее становился нахальный нос.

Оставив нос в покое, он принялся за рот.

Рот был еще не вполне готов, а уже начал смеяться и корчить насмешливые рожи.

Он сразу же начинает насмехаться над собственным отцом. Это первый шаг к выражению протеста, того, что потом выльется в первородный грех, бегство от отца, отказ от собственных корней. И, предваряя трагический поворот истории, автор вводит в описание безусловно значимую деталь: в отличие от всех детей, которые рождаются с плачем и вызывают улыбку родителей, этот ребенок приходит в мир, смеясь и заставляя плакать своего отца.

…начал смеяться и корчить насмешливые рожи.

– Перестань смеяться! – сказал Джеппетто раздраженно.

Но с таким же успехом он мог обратиться к стене.

– Я еще раз тебе говорю, перестань смеяться! – вскричал Джеппетто сердито.

Рот сразу же перестал смеяться, зато высунул длиннющий язык.

Джеппетто, не желая портить себе настроение, перестал обращать внимание на все эти странности и продолжал работать. Вслед за ртом он сделал подбородок, затем шею, плечи, туловище и руки.

Как только руки были закончены, Джеппетто сразу же почувствовал, что кто-то стянул у него с головы парик. Он взглянул вверх – и что же увидел? Деревянный Человечек держал его желтый парик в руках.

– Пиноккио! Ты немедленно вернешь мне мой парик, или…

Вместо того чтобы вернуть парик старику, Пиноккио напялил его себе на голову, причем чуть не задохнулся под ним.

Бесстыдное и наглое поведение Пиноккио навеяло на Джеппетто такую грусть, какой он не испытывал за всю свою жизнь…

Это – тайна грусти Бога, вызванной отказом человека, насмешкой человека над собственным истоком, над отцовским началом, от которого он зависит.

Бесстыдное и наглое поведение Пиноккио навеяло на Джеппетто такую грусть, какой он не испытывал за всю свою жизнь, и он сказал:

– Сынок, какой же ты безобразник![32]

В этой фразе, как гром среди ясного неба, звучит изначальная интенция Джеппетто. В его замысел входила не просто деревянная кукла. С самого начала он знал: его создание станет ему сыном. Сыном – со всеми вытекающими отсюда последствиями. Это слово задает значение всего текста, всех приключений. Путь Пиноккио будет вести к тому, чтобы он вновь стал сыном – реализовал цель, ради которой пришел в мир. Финалом истории, столь же громоподобным, будет изменение природы Деревянного Человечка: в окончательной эсхатологии[33], после Страшного суда, после воскресения он наконец станет тем, кем должен был стать: сыном своего отца, мальчиком из плоти и кости. Вся история Пиноккио – это драма человека, который, сбежав из дома Отца, отвергнув и растеряв природу сына Божия, непрестанно борется за свою жизнь в попытке вернуть ее себе, вновь обрести ее, чтобы она могла стать истинной, полной – такой, какой была задумана изначально.

– Сынок, какой же ты безобразник! Ты еще не совсем готов, а уже проявляешь неуважение к своему отцу. Худо, дитя мое, очень худо!

И он вытер слезу.

Теперь следовало вырезать еще ноги. И лишь только Джеппетто сделал их, как тотчас же получил пинок по носу.

«Я сам во всем виноват, – вздохнул он про себя. – Надо было раньше все предвидеть, теперь уже слишком поздно».

Теперь уже слишком поздно – поздно для вечной верности Бога. Сотворив человека, Он не может поворотить вспять. Почему поздно? Разве может быть поздно для Бога? Поздно, потому что Бог – в своем акте созидания, в своем акте любви – не отрекается от того, что совершил.

Уже поздно. Теперь Ему Самому придется умереть на Кресте, чтобы воссоединить рассеянные фрагменты в одно целое, потому что после того, как Он решил выйти за пределы Своей бесконечности, чтобы сотворить нечто иное, иную почти бесконечность, после того, как Он создал свободу (а свобода человека действительно соучаствует в природе Бога), Он должен претерпеть все ее последствия до самого конца. Но Бог верен, Он не идет на попятную.

Затем он взял Деревянного Человечка под мышки и поставил на землю, чтобы Пиноккио научился ходить.

Но у Пиноккио были еще совсем негнущиеся, неуклюжие ноги, и он еле двигался. Тогда Джеппетто взял его за руку и стал учить, как надо переступать ногами.

Очень напоминает, как в Ветхом Завете у пророка Осии говорится: Я Сам приучал Ефрема ходить (Ос. 11: 3).

Ноги постепенно расходились. Пиноккио начал двигаться свободнее и через несколько минут уже самостоятельно ходил по комнате. В конце концов он переступил порог, выскочил на середину улицы – и поминай как звали.

Бедный Джеппетто побежал следом, но не мог его догнать: этот плут Пиноккио делал прыжки не хуже зайца и так стучал при этом своими деревянными ногами по торцовой мостовой, как двадцать пар крестьянских деревянных башмаков.

– Держи его! Держи! – кричал Джеппетто.

Однако прохожие при виде Деревянного Человечка, бегущего, как гончая собака, замирали, глазели на него и хохотали, так хохотали, что невозможно описать.

К счастью, появился полицейский…

Гражданская власть, силы правопорядка, государство. Власть, которая должна была бы устанавливать и поддерживать справедливое устройство человеческого общежития. Однако она двойственна – как двойственно все в человеке после первородного греха, этой раны, полученной в самом начале истории. Власть двойственна, а посему подвержена даже самым вопиющим ошибкам. Человек пытается установить справедливость, но это всего лишь попытки, суетные и беспорядочные.

К счастью, появился полицейский. Он подумал, что не иначе как жеребенок убежал от своего хозяина. И он встал, мужественный и коренастый, посреди улицы, твердо решившись схватить лошадку и не допустить до беды.

Пиноккио уже издали заметил, что полицейский преградил ему путь, и хотел проскользнуть у него между ног. Но его постигла плачевная неудача.

Полицейский ловким движением ухватил Пиноккио за нос (а это был, как известно, необыкновенно длинный нос, будто для того только и созданный, чтобы полицейские за него хватались) и передал его в руки Джеппетто. Старику не терпелось тут же на месте надрать Пиноккио уши в наказание за бегство.

<…>

Пришлось взять Пиноккио за шиворот и таким порядком повести его обратно домой. При этом Джеппетто твердил, угрожающе покачивая головой:

– Сейчас мы пойдем домой. А когда мы будем дома, я с тобой рассчитаюсь, будь уверен!

Услышав эту угрозу, Пиноккио лег на землю – и ни с места.

Мы присутствуем при эпизоде, когда отец пытается вразумить сына, – и видите, что из этого выходит. Впечатляет и то, с какой легкостью полицейский, который должен был бы служить истине, идет на поводу у городских обывателей – зевак.

Подошли любопытные и бездельники…

(те, кому нечем заняться, кто болтается без всякого полезного занятия и в конце концов выдумывает собственные истории, распускает собственные сплетни. Что-то есть в них общего с иными журналистами…)

Подошли любопытные и бездельники, и вскоре собралась целая толпа.

Все говорили разное.

– Бедный Деревянный Человечек, – сочувствовали одни. – Он совершенно прав, что не хочет идти домой. Этот злодей Джеппетто задаст ему перцу.

Отчетливо проявляются самые разные позиции и подходы к проблеме хулиганства и вообще поведения подростков.

…Он совершенно прав, что не хочет идти домой. Этот злодей Джеппетто задаст ему перцу.

Другие, полные злобы, твердили:

– Этот Джеппетто, хоть и выглядит порядочным человеком, на самом деле груб и безжалостен к детям. Если мы отдадим ему бедного Деревянного Человечка, он его на куски изломает.

И они болтали и подзуживали друг друга до тех пор, пока полицейский не освободил Пиноккио, а вместо него арестовал бедного Джеппетто. От неожиданности старик не сумел найти ни слова себе в оправдание, только заплакал и по дороге в тюрьму всхлипывал, приговаривая:

– Неблагодарный мальчишка! А я-то старался сделать из тебя приличного Деревянного Человечка! Но так мне и надо. Следовало раньше все предвидеть!

И вновь – абсолютная верность Бога.

То, что случилось потом, – совершенно невероятная история, которую я изложу вам в последующих главах.

В достопамятной четвертой главе Пиноккио, «вышедший из состояния своего несовершеннолетия», как сказали бы в XVIII веке деятели Просвещения[34], осознав наконец, что мир – его дом, вытеснив громоздкого хозяина дома Бога, отказавшись от древних мифов (ребенком он еще нуждался в религиозных сказках, сказки занимали место религии), теперь обретает полное сознание своего разума – Разума с большой буквы, того, которому посвящали статуи в храмах, – и объявляет себя господином мира. Джеппетто наконец исчезает с горизонта, Бог больше не путается под ногами. Теперь можно рассуждать как взрослые, состоявшиеся люди. Мы больше не зависим от старых сказок, мы полностью осознаем наши возможности – так проявим же их в полноте, в полной власти над реальностью!

…в то время как Джеппетто был безвинно заключен в тюрьму, наглый мальчишка Пиноккио, избежав когтей полицейского…

(вот она – свобода для современного человека!) …избежав когтей полицейского, пустился прямиком через поле домой. Он прыгал через холмы, густой терновник и канавы с водой, словно затравленный загонщиками дикий козел или заяц. Дома он распахнул незапертую дверь, вошел, задвинул за собой щеколду и плюхнулся на пол с глубоким вздохом облегчения.

Наконец-то! Сам себе господин, хозяин собственной жизни! Хозяин реальности, хозяин мира, хозяин природы.

Но он недолго наслаждался спокойствием вдруг ему послышалось, что в комнате кто-то пропищал:

– Кри-кри-кри…

– Кто меня зовет? – в ужасе спросил Пиноккио.

– Это я!

Пиноккио обернулся и увидел большого Сверчка, который медленно полз вверх по стене.

«Это я» – в точности так же Бог представляется Адаму, Моисею, с такими же словами Иисус предстает перед апостолами. Биффи определяет говорящего сверчка как «тайну совести». Потрясающе! Изгнав Бога, человек сталкивается с маленькой проблемой: в нас есть Его таинственное присутствие, есть то, что Библия называет «образом и подобием Божиим», согласно которому мы созданы, в нас есть нечто напоминающее нам об этом! Голос Божий каким-то образом раздается в нас даже тогда, когда мы изгнали Его из дома, из наших мыслей, из нашего разумения. Его след, Его печать остается в нас и иногда заставляет услышать Его голос. Это совесть: живущее в каждом человеке осознание того, что есть добро и что зло.

– Скажи мне, Сверчок, кто ты такой?

– Я Говорящий Сверчок…

Любопытнейшее замечание: в «Пиноккио» все живые существа разговаривают, но почему же только сверчок называется говорящим? Может быть, именно потому, что он – особое существо, не такое, как все остальные, он представляет собой нечто иное. Что может представлять единственное живое существо, называющее самого себя говорящим? Оно является Тем, Кто по определению – Слово. Живое существо, которое говорит, – это Слово. Это совесть, которая не может молчать, не может не говорить. Поэтому ему и только ему приписывается этот признак: говорящий сверчок.

…и живу уже больше ста лет в этой комнате.

Он словно говорит: «Я был здесь еще до тебя», – и в этом смысле в нем действительно есть нечто Божественное. «Сто лет» обозначает вечность. Я здесь от века, существую от века.

– Теперь это моя комната, – сказал Деревянный Человечек. – Будь любезен, отправляйся вон отсюда, желательно без оглядки!

– Я не уйду, – возразил Сверчок, – прежде чем не скажу тебе великую правду.

– Говори великую правду, только поскорее.

– Горе детям, которые восстают против своих родителей и покидают по неразумию своему отчий дом! Плохо им будет на свете, и они рано или поздно горько пожалеют об этом.

Горе человеку, восстающему против отцовства Бога, против зависимости от Бога, потому что с ним может случиться только беда: «Плохо им будет на свете, и они рано или поздно горько пожалеют об этом».

– Верещи, верещи, Сверчок, если тебе это интересно! Я, во всяком случае, знаю, что уже завтра на рассвете меня тут не будет. Если я останусь, мне придется жить так же скучно, как всем другим детям: меня пошлют в школу, заставят учиться, хочу я этого или не хочу. А между нами говоря, у меня нет ни малейшего желания учиться. Гораздо приятнее бегать за мотыльками, лазать на деревья и воровать из гнезд птенцов.

– Бедный глупыш! Разве ты не понимаешь, что таким образом ты превратишься в настоящего осла и никто тебя ни в грош не будет ставить?

Разве ты не знаешь, что этот путь ведет к обеднению человека – вплоть до превращения его в животное? Вся история отмечена этой альтернативой, третьего не дано: или мы ищем собственную идентичность, свое настоящее лицо, и тогда Пиноккио станет сыном Джеппетто, или выбираем другую дорогу, и тогда происходит, как с Лучиньоло – человек становится ослом, и если бы только ослом! Когда он становится старым ослом, его с камнем на шее бросают в море, чтобы, убив таким образом, снять с него шкуру и сделать из нее барабан, и если бы не вмешательство феи… Пиноккио, который нес в себе славное, светлое предназначение – стать сыном Джеппетто, может скатиться к вырождению, к отрицанию себя самого, к постепенному отказу от себя – вплоть до того, чтобы стать похожим на животных, на вещи, на ничто! Возврат в ничто – вот альтернатива.

– Заткни глотку, старый зловещий Сверчок! – не на шутку рассердился Пиноккио.

Но Сверчок, преисполненный терпения и мудрости, не обиделся и продолжал:

– А если тебе не по нраву ходить в школу, то почему бы тебе не научиться какому-нибудь ремеслу и честно зарабатывать свой хлеб?

– Сказать тебе, почему? – ответил Пиноккио, понемногу теряя терпение. – Потому что из всех ремесел на свете только одно мне действительно по душе.

– И что же это за ремесло?

– Есть, пить, спать, наслаждаться и с утра до вечера бродяжничать.

Пиноккио демонстрирует абсолютную отстраненность от собственной ответственности стать тем, кем он призван стать, что, конечно, требует усилий!

– Заметь себе, – сказал Говорящий Сверчок со свойственным ему спокойствием, – что все, занимающиеся этим ремеслом, всегда кончают жизнь в больнице или в тюрьме.

Лишенные свободы и возможности двигаться, они причиняют боль своему телу и духу.

При последних словах Пиноккио вскочил, разъяренный, схватил с лавки деревянный молоток и швырнул его в Говорящего Сверчка.

Возможно, он не думал, что попадет в цель, но, к несчастью, попал Сверчку прямо в голову, и бедный Сверчок, успев только произнести напоследок «кри-кри-кри», остался висеть на стене как мертвый.

Можно силой заставить замолчать голос совести, который, в какой-то мере являясь эхом голоса Отца, постоянно призывает человека к ответственности. Его можно заставить замолчать инстинктивно, по расчету, из-за нежелания прилагать усилия, пытаясь уйти от ответственности, во имя собственных предпочтений, действительно можно. Можно насмерть поразить собственную совесть. Остается один факт, который удивит вас, когда вы станете читать дальше: говорящий сверчок не умирает. В разном обличье, в разных формах он будет являться вновь и вновь на протяжении всей сказки – ведь, слава Богу, нам никогда не удастся заставить совесть замолчать окончательно. Достаточно самого мелкого трепета, встречи, иногда раскаяния, даже тени раскаяния – и совесть, казалось бы, уже умершая, возвращается к жизни и вновь начинает говорить. Читая далее, мы обнаружим: то, что сейчас кажется нам абсолютным концом сверчка, таковым не является. Сверчок еще вернется, он будет возвращаться в течение всей истории.

На данный момент, однако, Пиноккио удалось ликвидировать отца и ликвидировать совесть. Казалось бы, теперь должен высвободиться разум. Разум, понимаемый в духе Просвещения, – тот, который говорит о прекрасном, о свободе, о полноте жизни, об удовлетворении… На деле же то, что казалось эпохой свободы и абсолютной самореализации, открывается трагически негативной картиной. Если раньше мы могли представлять себе, что действие происходит в мирный солнечный день, то теперь вдруг…

…наступила ночь, и Пиноккио, вспомнив, что ничего не ел, ощутил в желудке некое шебуршение, весьма похожее на аппетит.

До сих пор не шло речи о голоде, о потребности, о нужде, столь укорененной в человеке. А теперь – когда нет больше отца, когда нет совести – все происходит как в афористическом высказывании Вуди Аллена: «Бог умер, Маркс умер, да и мне тоже нездоровится». Эта фраза резюме трех столетий Нового времени.

Бедный Пиноккио стремительно бросился к камину, где кипел горшок, и хотел снять крышку, чтобы увидеть, что там варится.

То, что, казалось, должно принести удовлетворение, на поверку оборачивается сном, фикцией, маской, театром, трагедией.

Представьте себе, каково это показалось Пиноккио! <…> Он обежал всю комнату…

Комната, дом Джеппетто – это мир. Дом, где жил Джеппетто, где Пиноккио мог вести себя свободно, где жили друзья Джеппетто, друзья смысла, друзья Отца.

Он обежал всю комнату, обыскал все ящики и углы в надежде найти хлеба…

Голод, жестокий голод. Очевидно, это не только голод желудка, но другой голод, о котором говорил Иисус: голод по смыслу, по благу, по радости. И человек вынужден довольствоваться чем попало, лишь бы ощутить хоть иллюзию насыщения.

Он обежал всю комнату, обыскал все ящики и углы в надежде найти хлеба, хотя бы кусочек черствого хлеба, хотя бы хлебную корочку или обглоданную собачью кость, кусочек заплесневелой кукурузной лепешки, рыбью кость, вишневую косточку – короче говоря, хоть что-нибудь, что можно запихнуть себе в рот. Но не нашел ничего, ну просто ничегошеньки.

А голод все рос, и рос, и рос, и Пиноккио не мог ничем облегчить свои страдания, кроме как зевотой. И он начал зевать так отчаянно, что его рот раздирало до ушей.

Наконец он совсем потерял мужество и, плача, сказал:

– Говорящий Сверчок был прав. Некрасиво с моей стороны огорчать отца и убегать из дому… Если бы мой отец был дома, я не зевал бы тут до смерти. Ах, какая ужасная болезнь голод!

Иногда у человека случаются моменты прояснения сознания, истины о себе самом, и он, по крайней мере, признает собственную нужду.

Вдруг он заметил такое кругленькое и в куче мусора что-то беленькое, похожее на куриное яйцо. В мгновение ока он очутился там и схватил этот предмет. Действительно, то было яйцо.

Радость Деревянного Человечка невозможно описать. Пиноккио казалось, что он грезит. Он вертел и крутил яйцо в руках, гладил, целовал его и приговаривал:

– А как мне тебя приготовить? Я испеку тебя… Нет, лучше сварю всмятку… А не лучше ли изжарить тебя на сковородке? Или, может быть, все-таки сварить наскоро, чтобы можно было выпить?

Единственная реальность, которая теперь остается во власти Пиноккио, – куриное яйцо; теперь ему приходится искать, чем поживиться, и добывать себе пропитание в куче мусора.

…быстрее всего – разбить в тарелку или сковородку. Я весь горю, так мне хочется скорее сожрать тебя!

Это уже идолопоклонство. Изгнав отца, он доходит до того, что поклоняется яйцу, найденному среди кучи мусора. Вот результат: вся надежда – на куриное яйцо.

Он поставил сковородку на жаровню с горящими углями, вместо масла налил немножко воды, а когда вода превратилась в пар – трах! разбил скорлупу и опрокинул яйцо на сковородку.

Но вместо белка и желтка из яйца выскочил живехонький и весьма учтивый цыпленок. Он сделал изящный поклон и сказал:

– Тысячу благодарностей, синьор Пиноккио! Вы избавили меня от труда разбивать скорлупу. До свидания, пламенный привет!

Бедный Деревянный Человечек так и окаменел на месте с разинутым ртом и вытаращенными глазами, держа яичную скорлупу в руке. Когда прошел первый испуг, он начал хныкать и плакать, топать в отчаянии ногами и говорить сквозь слезы:

– Говорящий Сверчок был прав. Если бы я не убежал из дому и если бы мой отец был теперь здесь, мне не пришлось бы умирать с голоду. Ах, какая поистине страшная болезнь голод!

И, так как в его желудке урчало все громче…

Все выливается в жалость к себе. Он не приходит к решению отправиться на поиски своего отца, а лишь жалуется на свою участь.

…и он не знал, как смягчить свои страдания, он решил уйти из дому и бежать в ближайшую деревню…

Он отваживается пойти в мир на поиски утерянного смысла, утерянной связи с отцом, утерянного сыновства из-за того, что слишком силен голод! Голод по прекрасному, по истине, по благу… По всему тому, что необходимо для жизни! Но мир без Бога, дом без отца – во что он превратился теперь?

На дворе была ужасная зимняя ночь. Гром оглушительно гремел, молнии догоняли одна другую, все небо было охвачено огнем. Холодный, порывистый ветер свирепо завывал, вздымая огромные облака пыли и заставляя деревья на полях плакать и стонать.

Пиноккио очень боялся грома и молнии, но голод был сильнее страха. Он прикрыл за собой дверь, взял подходящий разгон и за каких-нибудь сто прыжков очутился в деревне, правда, при этом он тяжело дышал и высунул язык, как добрая охотничья собака.

Мы видели, как с потерей отца между Пиноккио и реальностью пролегла черта непреодолимой враждебности: очаг оказывается нарисованным, яйцо играет с ним злую шутку. Сама реальность, конкретные вещи не выполняют своих благих обещаний. Голод, вопрос, заключенный в сердце, не находит ответа. В такой ситуации можно надеяться на некую солидарность, на человеческую дружбу. Но вскоре наш герой обнаруживает, что и отношения с людьми лишены твердого основания. Без общего отца – разве можно быть братьями? Чтобы быть братьями, необходим отец. Без единого для всех Отца братство становится невозможным. Дружба между людьми становится немыслимой, связь между людьми подрывается изнутри и складывается в нечто совершенно противоположное. В Библии мы найдем такой образ – это Вавилонская башня. Восстание против Бога влечет за собой невозможность общения между людьми: они перестают понимать друг друга. То же происходит и с Пиноккио. Он идет в деревню, в человеческое сообщество, туда, где есть люди, где каждый ожидает хоть какого-то понимания, какой-то солидарности: ведь там твои братья, там-то кто-нибудь обязательно поможет!

Деревня лежала темная и покинутая. Лавки были закрыты, двери домов закрыты, окна закрыты. На улицах не было даже собаки. Все выглядело вымершим.

Таким становится мир без отца.

Пиноккио, голодный и отчаявшийся, подошел к одному дому, потянул за дверной колокольчик и позвонил, думая про себя: «Авось кто- нибудь да выглянет».

Действительно, в окне показался старик в ночном колпаке. Он сердито крикнул:

– Что вам тут нужно в этакую пору?

– Будьте так добры, подайте мне кусок хлеба.

– Подожди меня, я сейчас вернусь, – сказал старик.

Он решил, что имеет дело с одним из…

Недоразумение! Люди больше не понимают друг друга. Пиноккио на самом деле испытывает голод, но и старик, который ему не верит, отчасти прав.

Он решил, что имеет дело с одним из тех забубенных бродяг, которые забавы ради ночью звонят в квартиры и отрывают честных людей от спокойного сна.

Через полминуты окно снова открылось, и старик крикнул:

– Становись под окно и подставь свою шляпу!

Пиноккио незамедлительно снял свой колпак. И тут на него обрушился поток воды, который промочил его насквозь от головы до пят, как горшок с засохшей геранью.

Мокрый, словно его только что вытащили из водосточной трубы, вернулся он домой, еле живой от усталости и холода. Он сел и протянул свои продрогшие и грязные ноги над жаровней с раскаленными углями.

И теперь мы на третьем, самом ужасающем, уровне отрицания. После того как утрачена дружественность реальности, утрачена дружба с людьми, наступает трагедия трагедий – теряется дружба с самим собой. Тот, кто совершает грех, поступает против себя самого, говорится в Евангелии. Грех – не проблема непослушания Богу или хулы по отношению к Нему. Зло, удаленность от истины, отрицание истины отрывает нас от нас самих, разрушает нас самих, наносит вред нам самим. И так наш Пиноккио, хвалившийся независимостью от отца, оказывается врагом всему и всем, но в первую очередь – врагом самому себе. Не осознавая ничего, он засыпает, и во сне у него обугливаются ноги. Он сгорает, тлеет, сходит на нет, возвращается к той судьбе, которая была ему уготована низкой, безнадежной мыслью мастера Вишни: полено, кусок дерева, годный к тому, чтобы бросить его в огонь и обогреть комнату. Пиноккио сгорает, обращается в пепел. Кажется, все заканчивается здесь, «ничто» побеждает.

Так он уснул. И во сне его деревянные ноги загорелись, обуглились и, наконец, превратились в золу.

Как по-разному мы можем в жизни спать, не осознавая себя самих и того, что окружает нас, не осознавая нашей ответственности! И в конце концов жизнь оказывается не чем иным, как сном, и постепенно превращается в золу, пепел. Последняя часть энциклики Папы, где говорится о Страшном суде, – именно об этом. Что такое Страшный суд? Миг, когда каждый становится тем, чем стремился стать на протяжении жизни. Если всю жизнь ты спал, протянув ноги над жаровней с раскаленными углями, Страшный суд над тобой будет заключаться в том, что ты – пепел, ты ничто. Это ад.

А Пиноккио спал и храпел так, словно это были не его ноги, а чужие.

В жизни ты можешь спать и храпеть так, словно твое сердце, которому грозит беда, – это чужое сердце, твой разум – чужой разум.

Когда рассвело, он проснулся…

Что может привести нас в чувство? Что пробудит нас, если мы заснули и медленно тлеем? Что воссоздаст утерянное? Что вернет нам обгоревшие ноги, ничтожное и убогое сердце, которое мы сами в себе взрастили, ничтожный и убогий разум? Что возродит нас к истине, к полноте жизни?

Когда рассвело, он проснулся: кто-то стучал в дверь.

Как прекрасно! Каждый день мы можем просыпаться оттого, что кто-то стучит в нашу дверь. Если бы все зависело от нас, мы бы спали до сих пор. Но нет, мы проснулись – оттого, что кто-то постучал в нашу дверь. Кто? Бог! Сам Бог ежедневно стучит в дверь каждого из нас, чтобы мы бодрствовали, жили, бдели неусыпно.

– Кто там? – спросил он, зевая, и начал продирать глаза.

– Я, – ответил голос.

Это был голос Джеппетто.

Несчастный Пиноккио еще не совсем проснулся и поэтому не заметил, что его ноги сгорели. Услыхав голос отца, он без раздумий соскочил со стула, чтобы отодвинуть дверной засов. Но после двух-трех нетвердых шагов упал с размаху на пол. И при падении произвел такой грохот, словно мешок с деревянными ложками, упавший с пятого этажа.

Помните, так же неожиданно происходит у Данте… Сумрачный лес, герой близок к смерти, истлевает, как Пиноккио, обращается в ничто, становится пеплом – и тут видит холм, озаренный солнцем; спасение предстает пред ним – и он пытается подойти к подножию холма, подняться, но приходится отступить. Там герою препятствуют рысь, лев и волчица, здесь обугленные ноги. Это то же самое. Крайняя слабость, изначальная рана, неспособность, заложенная в структуре, не позволяет человеку сделать того, что он даже хотел бы сделать: броситься в объятия к Богу, едва заслышав Его голос, ощутив Его присутствие, возжелав Его присутствия.

…упал с размаху на пол.

Притча об Икаре! Древние прекрасно понимали: человеку не дано своими силами достичь Бога, добраться до солнца.

И при падении произвел такой грохот, словно мешок с деревянными ложками, упавший с пятого этажа.

– Отвори! – крикнул Джеппетто с улицы.

– Отец, я не могу, – ответил, плача, Деревянный Человечек и стал кататься по полу.

– Почему не можешь?

– Потому что кто-то сожрал мои ноги.

– А кто их сожрал?

– Кошка, – сказал Пиноккио.

<…>

– Открой, говорю тебе, – повторил Джеппетто, – а не то, как войду, покажу тебе кошку! – Но я вправду не могу стоять, поверьте мне. Ах, я несчастный, несчастный! <…>

Джеппетто, предположив, что все эти вопли не более как очередная проделка Деревянного Человечка, решил положить ей конец, влез на стену и проник в комнату через окно.

Потрясающе. Бог входит в жизнь человека совершенно необычным образом. Такого способа человек не мог себе и представить. Мог ли человек, осознавая свою неспособность, невозможность открыть дверь Богу, – мог ли он вообразить, что Бог войдет к нему через окно? Мог ли человек, осознавая свою неспособность стать Богом, помыслить, что Бог сможет стать таким, как он? Мог ли человек, неспособный летать, представить себе, что Бог сойдет на землю и родится в хлеву, станет ребенком и умрет на Кресте, чтобы составить человеку компанию, чтобы спасти его? Бог неизменно входит в историю абсолютно непредвиденным образом, выбивающимся за рамки любых схем: через окно, а не через парадный вход! Нежданно, непредвиденно, бескорыстно.

Он приготовился было, не откладывая в долгий ящик, проучить наглеца, но, когда увидел своего Пиноккио, распростертого на полу и действительно безногого, жалость охватила его. Он взял Пиноккио на руки, обнял его и облобызал тысячу раз. По его щекам в это время катились крупные слезы, и он сказал, всхлипывая:

– Мой Пиноккушка, как это ты ухитрился спалить себе ноги?

Народ Мой, что ты наделал? Куда ты забрел? Пиноккио начинает рассказывать ему всю свою историю…

И бедный Пиноккио заплакал и завыл так громко, что было слышно за пять километров. Джеппетто, который из всей этой бредовой речи понял только одно…

Что его мучает сильнейший голод! В конце концов, Бог смотрит не на бесконечную череду небылиц, которые изливает ему Пиноккио. Он смотрит на него самого и видит его нужду, принимает к сердцу его нужду. Бог – милосердие, Он обнимает человека в его нужде.

Джеппетто <…> вытащил из кармана три груши, подал их Пиноккио и сказал:

– Эти три груши, собственно говоря, мой завтрак, но я охотно отдаю их тебе. Съешь их на здоровье.

И человек – тотчас, в тот самый миг, когда Бог идет навстречу ему, перелезает через окно, обнимает его, прощает, целует и теперь отдает ему Свой завтрак, чтобы тот утолил голод, – человек уже возгордился и думает, что все вокруг обязаны служить ему.

– Если вы хотите, чтобы я их съел, то очистите их, пожалуйста.

Даже перед лицом Бога человек немыслимым образом выражает претензии. Биффи делает одно из самых парадоксальных своих предположений: «Иногда кажется, что, даже когда человеку удастся в конце времен попасть в рай, он и там будет привередливо оглядываться вокруг, всем своим видом давая понять, что видал места и получше в своих краях». Мы действительно такие: мы способны войти в рай с видом человека, видавшего места куда более приглядные.

Затем Джеппетто дарит Пиноккио букварь. Букварь – это разум; человеку доверен разум, то есть способность рассуждать, способность быть. Школа – обретение самосознания, путь к познанию добра и зла. Приобщение к жизни Бога, то есть Джеппетто, участие в познании добра и зла, то есть истины, истинной жизни. Именно такой должна быть настоящая школа. Пиноккио дает миллион обещаний, как всегда делают люди… Что же позволяет людям после всех обещаний избежать такой детали, как обязанности повседневной жизни?

Представление о том, что завтра они сотворят невесть какие великие вещи.

– Я куплю своему отцу красивую новую куртку, желательно из золота и серебра, с пуговицами из самоцветных камней.

Прекрасные намерения! Жаль лишь, что они столь же прекрасны, сколь неосуществимы. Скромное намерение пойти в школу было бы гораздо более серьезным и достойным. Вместо этого мы видим сцену с синьором Манджафоко: привлеченный кукольным театром, Пиноккио продает букварь, который купил ему Джеппетто, расставшийся для этого со своей курткой. Продавая букварь, Пиноккио продает свой собственный разум – для того, чтобы участвовать в кукольном театре. Мы можем отдать разум, душу, совесть… но правильнее сказать – именно разум!.. мы можем отказаться от своего разума, потому что нам бесконечно проще и удобнее участвовать в кукольном театре, позволить со всех сторон обвязать себя ниточками и жить под руководством различных кукловодов этого мира, ожидая, что в конце Манджафоко бросит нас в огонь и поджарит себе барашка. Манджафоко – альтернатива отцу. И здесь тоже третьего не дано: или отец, или хозяин; или Джеппетто, или Манджафоко; человек или зависим от Бога и свободен от всего остального, или свободен от Бога и раб всего и всех – раб тех многочисленных Манджафоко, которых предлагает нам сегодняшний мир.

Потом – простите меня, но я должен переходить к завершению – Коллоди помещает один за другим эпизоды: спасение, приходящее от Манджафоко, эпизод с монетами, котом и лисой – образами тайны зла, дьявола – и, наконец, повешение, где как в зеркале отражаются события Страстной Пятницы: «Ах, отец мой!.. Если бы ты был здесь…» В крике Пиноккио невозможно не услышать крик Христа на Кресте: «Отче Мой, почему Ты оставил Меня?»[35] – и, как и тогда, вся земля объята мраком. Потом Пиноккио неожиданно спасается, возвращается к жизни благодаря вмешательству невероятной Феи – невероятной, ибо обладающей лазурными волосами. Она – не что иное, как Церковь, присутствие необычное и таинственное, на первый взгляд даже противоречивое. На всем пути от жертвы Пиноккио / Христа (этот эпизод словно делит сказку на Ветхий и Новый Завет) до его возвращения к отцу она будет сопровождать Деревянного Человечка, являясь всякий раз, когда возникнет необходимость. Она будет приходить со своими требованиями, со своими поучениями, со своими лекарствами (как Иисус, приносящий Таинства) – конечно, горькими, и иногда Пиноккио будет отказываться их принимать. Но Церковь и ее лекарства всегда рядом с ним, наготове, чтобы в нужный момент вернуть его на верный путь. Фея с лазурными волосами присутствует в рассказе вплоть до той потрясающей финальной главы, когда Пиноккио наконец возвращается в дом отца (которого не случайно он найдет в океане, среди воды: это тайна Крещения, возрождение жизни из воды). В конечной эсхатологической сцене Пиноккио проснется и с тихой и смиренной улыбкой увидит в углу комнаты старую, безжизненную куклу, обнаружив при этом, что сам стал обыкновенным мальчиком из плоти и костей, настоящим сыном своего отца.

Часть 2

Основы педагогики

Задача для человека[36]

Мы беремся за непростую задачу. Текст, к работе над которым мы собираемся приступить, «Рискованное дело воспитания»[37], весьма непрост. Я намерен лишь кратко представить эту книгу, подчеркнув основные пункты. Сразу хочу предупредить: чтобы понять этот текст, особенно его первую часть, где автор предлагает две основополагающие предпосылки, необходимо известное смирение. Отец Джуссани любил повторять изречение философа Барбары Уорд: «Люди редко усваивают то, что, как им кажется, они уже знают». Поэтому, желая разобраться в том, с чего начинается, как развивается и к каким последствиям приводит процесс, который мы называем воспитанием, мы должны совершить над собой усилие и взглянуть на вещи в их изначальной сути. Чтобы понять, какой вызов, какое предложение[38] отца Джуссани содержится в тексте, в чем коренится проблема, от нас требуется почти подвиг, ведь, как все мы прекрасно знаем, воспитание – это воистину «задача для человека».

Воспитание – взаимодействие между людьми, оно характеризует именно человеческие отношения. Разницу между человеком и животным составляет как раз воспитание, то есть введение в реальность нашей жизни и шире мира: взрослый сопровождает ребенка, сына человеческого, к его призванию, к реальности, к смыслу вещей. Воспитание затрагивает всех людей: и мужчин, и женщин. Конечно, в первую очередь это дело родителей, особым образом преподавателей; но прежде всего это дело человека как такового. По своей природе и в силу отношений с другими людьми человек – воспитывает; он всегда вовлечен в воспитательный процесс. Наша встреча сегодня – воспитание, случайная встреча на улице – тоже воспитание: мы воспитываем себя самих и тех, кто на нас смотрит. И здесь необходима смелость, честность, чтобы видеть вещи такими, какими они являются изначально.

Итак, дерзну предложить вам своего рода введение в работу над текстом, содержательное богатство которого заставляет меня идти практически по заголовкам. Я постараюсь привести некоторые примеры к выделенным пунктам и прокомментировать отдельные фрагменты, чтобы каждый мог унести с собой основные идеи, основные ключевые слова.

Первая предпосылка воспитания – введение в реальность[39]

Начнем с первых же страниц, где содержится элементарнейшее утверждение. Оно может показаться очевидным, но это вовсе не так. Все, что кажется нам знакомым, известным, мы на самом деле должны постоянно пересматривать и узнавать заново.

Мне хочется поставить философский вопрос: что находится вокруг нас? Кто мы? Что мы такое? Что происходит, когда мы появляемся на свет, когда младенец выходит из чрева матери, когда человек входит в реальность? Что мы «констатируем»? Можно повернуть вопрос и так: что сделал Бог, когда создал мир, когда положил начало творению? Он сделал две вещи (и через них проявляется Его верность, ибо Бог – непрестанный и вечный Творец, Он продолжает делать те же две вещи, которые сотворил в самом начале): реальность, то есть бытие, мир, вселенную в том виде, в каком мы ее воспринимаем, и человека, человеческое сердце.

С этим-то человеком и имеет дело воспитание. Представьте себе новорожденного младенца, который выходит из чрева матери; многим из вас, отцам, довелось взять на руки своего ребенка уже в родильной палате, сразу же после его рождения. Придя в мир, он получил от природы, то есть от Бога, две вещи: окружающую реальность и себя самого. Когда отец Джуссани, формулируя первую предпосылку, утверждает, что воспитание есть введение в реальность, он ставит именно этот вопрос: какая ответственность лежит на нас как родителях и учителях? Мы ответственны за встречу ребенка с реальностью, с вещами.

Ребенок имеет право встретиться с реальностью во всей ее полноте, во всех ее измерениях, во всей ее сущности, во всех ее аспектах; у него есть врожденная потребность встретить и охватить всю реальность. Я думаю, что эта потребность существует с того самого момента, когда Бог вдыхает в него душу, то есть с зачатия; специалисты утверждают, что даже в те девять месяцев, когда ребенок находится в утробе матери, он уже начинает выстраивать отношения с реальностью.

Когда отец Джуссани в первой предпосылке говорит о том, что воспитание – это введение в полноту реальности, он имеет в виду следующее: полнота жизни – воспитательный процесс, которому нет конца; конец наступит тогда, когда мы увидим реальность и ее основание, Самого Бога, лицом к лицу, увидим Иисуса как Он есть, если говорить словами апостола Павла. Процесс этот не закончится ни через сто лет, ни через тысячу, потому что суть его – шаг за шагом входить в тайну реальности.

Но с чем мы подходим к ней? С каким орудием? В чем наша сила? Наша сила – наше сердце, то есть неугасимое желание блага, неугасимая потребность в смысле. Сама природа, Сам Бог наделил нас желанием блага, счастья, стремлением все охватить и познать, полюбить реальность и служить ей. В старом издании катехизиса на вопрос «Зачем Бог сотворил нас?» давался ответ: «Чтобы познать Его, полюбить Его и служить Ему в этой жизни и наслаждаться Им в будущей жизни в раю».

Познать, полюбить и служить. Эта потребность неизменно живет в человеческом сердце, в каждом человеке, приходящем в мир: познать истину, понять вещи, знать, почему они существуют и каков их смысл. Но речь идет не о знании в интеллектуальном смысле. Человек создан разумным, но в нем есть и чувственность, и любовь, и привязанность: человек желает знать истину, но не меньше он желает любить ее, охватывать всю реальность; и поэтому он нуждается в том, чтобы жизнь была доброй, прекрасной. На богословском языке мы можем сказать, что жизнь для него должна быть исполнена надежды.

В катехизисе, в христианском опыте эти элементарные потребности, сводимые к понятию «счастье», называются «вера», «любовь» и «надежда». Это три богословские добродетели, три свойства Бога, три Лика Бога, три Ипостаси Троицы: Отец, Сын и Святой Дух. Поскольку мы созданы по образу и подобию Божию, то, несмотря на все наше зло и возможное предательство, в нас заложены потребность в истине, потребность в благе и потребность в красоте. Итак, вот первое, о чем нужно сказать: если воспитание – введение в реальность, то воспитывать – значит по мере взросления ребенка помогать ему удовлетворять эти его потребности, осознавать их и проверять в жизни. Мы делаем это все, и ежедневно.

Это я и имел в виду, когда говорил, что необходимо вновь и вновь повторять то, что, как нам кажется, мы уже знаем. О наиболее очевидных вещах приходится напоминать чаще всего, особенно в нашем мире, где правят упорядоченность, системность и научная определенность. Мы должны напоминать друг другу о том, какими мы созданы, какими созданы наши дети. Об этом говорил и Папа в выступлении, посвященном воспитанию.

Он указывал на то, что наши дети приходят в мир такими же, какими пришли в мир мы, наши деды, наши прадеды, Адам и Ева, сто лет назад, тысячу лет назад[40]. Они рождаются точь-в-точь такими, какими должны быть, то есть с сердцем, созданным для счастья. Воспитание служит для того, чтобы ввести их в реальность, помочь им идти по жизни с уверенностью, чтобы они не скрывали своего сердца, принимали всерьез его и то желание счастья, которое его определяет и которое, скажем прямо, слишком часто предается забвению и изгнанию и культурой, и окружающим нас миром.

Вторая предпосылка воспитания. Невозможно утверждать реальность, не утверждая ее смысл[41]

Прочитаю фрагмент письма, которое одна школьница написала своему преподавателю. «В эти дни я как никогда сильно ощущаю, что живу пассивно (каждый может подумать о своих учениках, о своих детях, потому что слова этой шестнадцатилетней девочки описывают ровным счетом то же сознание, ту же драму, которую переживает каждый из нас). И поэтому я уже как будто мертва, а умирать – последнее мое желание. Если говорить честно, такую пустоту, такое чувство бесполезности, ощущение себя как человека, который существует только потому, что родился, я впервые пережила уже два года назад. Но, как часто происходит, эта горечь жила во мне совсем недолго, а потом я вновь вернулась к нормальной жизни, делая вид, что все в порядке. Но дело в том, что теперь я устала постоянно откладывать проблему на завтра; я хочу всерьез принять то, что я вижу, и не важно, что это принесет мне страдания. Я убеждена: удовлетворение, и мир, и радость, которые я испытаю, когда найду то, что ищу, будут гораздо больше. Я чувствую себя достаточно взрослой, чтобы встретиться лицом к лицу с реальностью, какой бы трудной она ни была. Когда я говорю об этом с людьми, которые окружают меня: с моими друзьями, родителями, другими взрослыми – в большинстве случаев они не понимают меня. Говорят, что мне не на что жаловаться, поскольку у меня все есть: я любима, хорошо учусь, мне дано все необходимое. Столько глупостей приходится слышать! И, что самое ужасное, я поддалась, меня заставили поверить, что эта проблема касается только меня и мои сегодняшние переживания лишь следствие моих комплексов. Напротив, я думаю, что в глубине и они (то есть взрослые, мы) чувствуют себя так же, как я, но они слишком трусливы, чтобы это признать, и сдались прежде, чем что-то сделать. Они продолжают вести свою пустую жизнь и даже не пытаются что-либо предпринять… У тебя могут быть деньги, слава, успех, но счастье – то единственное, что способно сделать тебя живым, – так трудно достижимо». В конце она пишет слова, в которых уже видится возможное решение, возможный путь. Обращаясь к своему преподавателю, она говорит: «Меня поразило, что в юности ты чувствовал себя так же, как и я, потому что я впервые ощутила себя понятой и вообще нормальным человеком. А ведь я уже думала, что сошла с ума».

Вот в чем состоит воспитание: пустота хочет быть наполненной, человек стремится утверждать реальность как что-то положительное. Когда отец Джуссани говорит, что воспитание – это введение в полноту реальности, он добавляет кое-что еще. Воспитывая, мы утверждаем ее смысл, ее значение, благо, в ней заложенное. Наша задача только в этом и состоит. Термин «воспитание» можно заменить словом, в котором присутствует явное указание на метод: «свидетельство». Воспитателю нужно лишь свидетельствовать о собственном опыте, о том, что, согласно ему, жизнь – хорошая штука.

Свидетельствовать на фактах, а не только на словах. Воспитание – это свидетельство. Наши дети, наши ученики нуждаются лишь в одном: увидеть взрослого человека, который знает то, что необходимо знать в жизни. А в жизни нужно знать не физику, не математику, не греческий язык. Думаю, многие из вас не изучали высоких материй. Но истинный рост, ценность человека измеряется не тем, изучал ли он греческий и латынь. Истинный рост человека и его ценность определяется той уверенностью, на которой строится его день, его жизнь, его решения. Вот чего ждут от нас наши дети, вот в чем они нуждаются. И в этом смысле сразу подчеркнем: проблема – не в детях.

*** Если дети действительно приходят в мир такими, какими должны быть от Бога, если они от природы наделены всем необходимым, то вся проблема воспитания переносится на нас. Проблема воспитания – взрослые, а не дети. Задача ребенка – смотреть. Дети об этом, конечно, не знают; они не осознают этого, когда им один год или когда они еще находятся в животе у матери. Но я думаю, что они смотрят на нас – хотя бы краешком глаза – уже из материнской утробы. Они всегда на нас смотрят. Кажется, что они заняты совсем другим: играют друг с другом, капризничают, едят, спят, ходят в детский сад, в школу, – но по правде они только и делают, что смотрят. Они всегда смотрят на взрослых, которые находятся перед ними. Сначала это родители, потом мало-помалу в поле зрения появляются другие – воспитатели, учителя, потом все окружающее общество. И в этом смысле вся проблема действительно лежит на нас: говорить о воспитании – значит говорить о взрослых, а не о детях. Конечно, я не настолько наивен, чтобы полагать, что знания в области психологии развития не имеют малейшей ценности, я понимаю, что нужно говорить о ребенке, о его пути; но главный герой в деле воспитания является взрослый, ведь взгляд ребенка – сына или ученика нацелен именно на него.

Итак, вторая предпосылка: невозможно утверждать реальность, не утверждая существования ее смысла. Что это означает? Взрослый ответственен за то, чтобы каким-то образом отвечать на потребность во благе, в смысле, в счастье. А значит, воспитание есть свидетельство, со всеми вытекающими отсюда следствиями. Воспитание – это не вопрос правильных слов, слова в воспитании вообще отходят на второй план. Мы очень много внимания уделяем своим словам, проповедям, советам, а они, напротив, практически не имеют значимости. Иногда – редко – они нужны для описания пережитого опыта, но никогда не могут его заместить. Воспитание – твое свидетельство о том, что жизнь хороша и ты это ощущаешь всем своим существом.

Традиция как источник уверенности в жизни

Почему важно следовать традиции

От предпосылок воспитания переходим к определению двух важнейших понятий. Первое отец Джуссани определяет так: «Следование традиции – источник уверенности». Эта формулировка может показаться сложной, но на самом деле она выражает то, о чем мы до сих пор говорили: ребенок нуждается в том, чтобы кого-то видеть. Что станет для него традицией? В первую очередь, его родители, его семья – все, что ему предшествует. Следовать за тем, что ему предшествует, – условие, необходимое для того, чтобы ребенок мог расти с уверенностью в жизни. Противоположность этому – болезнь, начало патологии. Уверенность ребенка коренится в уверенности, устойчивости взрослого, который находится перед ним. Только таким образом ребенок вырастет здоровым, ибо будет расти с уверенностью. Следуя за взрослым, который перед ним находится, вступая с ним в диалог, сопоставляя себя с ним, ребенок становится более уверенным.

Я всегда привожу такой пример. Представьте себе трехлетнего малыша, начинающего задавать вопросы обо всем подряд. Он спрашивает у отца: «Папа, что это такое там на небе?», а тот отвечает: «Не знаю. Попробуй узнать у мамы». Тогда он подходит к маме: «Мама, что это?» – а она говорит: «Я думаю, что это луна, хотя тетя утверждает, что это солнце, а бабушка – что это такая странная штука, которая перемещается туда-сюда по небу». Представьте себе ребенка, который, задавая подобные вопросы, вместо ответов получает сомнения по любому поводу. Он словно вынужден брести по зыбучим пескам, он растет без опоры под ногами – это неизбежно. Ему же, напротив, нужно услышать: «Сынок, это солнце! Сол-ны-шко!» Потом он спросит, почему солнце движется, зачем оно обходит кругом землю. Может быть, папа, который не учился в школе, даст ему неверный ответ – неверный с научной точки зрения: «Земля стоит на месте, а солнце движется вокруг нее». Лучше для ребенка поверить ошибочному утверждению, чем расти в том ужасном скептицизме, который рождается от идеи, что ответа не существует. Если он верит тому, что говорит ему отец, что говорит ему мать, если следует той гипотезе, которую предлагает ему взрослый, то он растет с уверенностью и, повзрослев, будет в состоянии эту гипотезу проверить, уточнить и исправить. Он пойдет в школу, и учительница объяснит ему, что это земля вращается вокруг солнца, а не наоборот. Ребенок скорректирует гипотезу, полученную от взрослого; но прежде он имеет право эту гипотезу получить, он имеет право на то, чтобы быть в чем-то уверенным, иначе он вырастет неустойчивым, больным.

Взрослый человек, способный сообщать ребенку смысл вещей и свидетельствовать о том, что жизнь хороша и прекрасна, дает, по словам отца Джуссани, гипотезу, объясняющую действительность[42]. Вот великий секрет воспитания. Джус- сани говорит: «Ребенок, подросток неизбежно встречает людей, которые становятся для него гипотезой, объясняющей действительность». Это не факультативное явление, это именно так! Ребенок смотрит на нас ровно таким взглядом, желая перенять у нас гипотезу, объясняющую реальность, способ пребывания в ней, – хотим мы того или нет, замечаем или нет. Мы можем даже отрицать этот факт, но в любом случае, уже только в силу того, что мы стоим перед ребенком и он смотрит на нас, мы сообщаем ему смысл реальности – хороший или плохой, положительный или отрицательный.

«Первым делом подобная встреча, происходит, конечно, в семье. Первоначальная гипотеза – это представление о мире, присущее родителям или тем, кому родители поручают воспитание ребенка. Невозможно растить ребенка и думать о его становлении, не имея представления, сколь угодно смутного и неясного, о смысле мира. Воспитание состоит в том, чтобы вводить ребенка в познание действительности, развивая и уточняя это изначальное представление. У воспитания есть бесценная задача подводить ребенка к уверенности в существовании смысла вещей».

Вся сегодняшняя трагедия, все то, что мы называем «чрезвычайным положением» в воспитании, заключается в отсутствии этого смысла: наши дети растут, полные страха и неуверенности, они не видят взрослых, у которых было бы достаточно надежды перед лицом жизни. В этом вся проблема. Письмо, что я прочитал вам, это крик, который объединяет всех наших детей и который должен объединять и нас: «Кто-нибудь, сжалься надо мной, помоги мне увидеть, что жизнь имеет смысл, что в конечном итоге жизнь – это благо; папа, покажи мне, что имело смысл приходить в мир. Я нуждаюсь только в этом! Мама, папа, я прощаю вам все, я знаю, что вы бедные горемыки, знаю, что вы можете ошибаться, и прощаю вам ваши ошибки, как вы прощаете мне мои; но прошу вас, скажите мне, покажите, что имело смысл приходить в мир, что на это были достойные причины».

В том, что касается воспитания мы переживаем самую настоящую «чрезвычайную ситуацию»:

уже целое поколение взрослых людей не имеет достаточной уверенности, которую можно было бы передать, показать детям! Не передать при помощи слов, а именно показать. Нужна гипотеза, объясняющая реальность! Это можно выразить и словами из книги Второзакония: Если спросит у тебя сын твой в последующее время, говоря: «что значат сии уставы, постановления и законы, которые заповедал вам Господь, Бог ваш?» То скажи сыну твоему…[43] Что я хочу сказать: не будем стремиться научить детей хорошим вещам, хорошему поведению, добрым поступкам, честности… По мере взросления твой сын словно все более настойчиво спрашивает тебя: «Папа, почему я должен быть добрым, если весь мир говорит обратное? Почему я не должен лгать, если это выгодно? Почему я не могу хоть иногда хоть у кого-нибудь что-нибудь стащить?» Ведь ценности сами по себе ничто; ценности должны на чем-то основываться, более того, должны иметь адекватные основания.

Итак, Если спросит у тебя сын твой <…>: «что значат сии уставы, постановления и законы» – то есть если он спросит: «Мама, папа, почему вы от меня никак не отстанете? Почему я должен трудиться, должен учить латынь, математику и физику?» – худшим ответом будет: «Для твоего будущего, потому что они понадобятся тебе, когда ты вырастешь».

Ни кого из нас подобный ответ не устроил бы. В настоящем мы не тратим сил ради будущего, мы вкладываем силы в то, причины чему видим сейчас, мы трудимся ради блага в настоящем: Скажи сыну твоему: «рабами были мы у фараона в Египте, но Господь Бог вывел нас из Египта рукою крепкою и мышцею высокою, и явил Господь Бог знамения и чудеса великие и казни над Египтом, над фараоном и над всем домом его и над войском его пред глазами нашими; а нас вывел оттуда Господь, Бог наш, чтобы ввести нас и дать нам землю, которую Господь, Бог наш, клялся отцам нашим дать нам» (Втор. 6: 21–23).

Переведем эти слова на современный язык. Что отец должен отвечать сыну, который задает ему вопрос: «Папа, почему я должен быть добрым? На чем основаны ценности, которые ты мне прививаешь?» Ты должен быть в силах сказать ему: «Сынок, я такой же, как и ты, мы с тобой в одной лодке, у меня та же проблема, что и у тебя, мне так же трудно перед лицом зла, скуки, пустоты, которая подчас, кажется, готова пожрать все вокруг, я переживаю ту же драму, что и ты, я тоже могу чувствовать свою жизнь, в конечном счете, трагедией. Но от всего этого от трагедии, от ощущения повсеместного зла, от риска, что жизнь окажется пустой, окажется пылью, разрушением, что победит пустота, – я был спасен, избавлен, со мной произошло нечто иное».

*** Я говорю об этом как христианин, но вызов одинаков для всех. Если даже кто-то из вас встанет и скажет мне: «Но я человек неверующий», я отвечу, что это не важно; принцип один и тот же. Поверните разговор в самую светскую сторону – вызов остается неизменным, твой сын смотрит на тебя в упор: «В любом случае скажи мне, на какую «положительную» гипотезу ты опираешься в жизни». И ты должен уметь ответить не на словах, а через переживаемый опыт, через свидетельство о переживаемом опыте.

Я как христианин стараюсь показать своим детям, что именно спасло меня от житейской пустоты, от зла: Бог сдержал обещание, которое, как говорится в Библии, дал «отцам нашим»; эти слова означают, что обещание передается из поколения в поколение, оно заложено в самой нашей структуре, это надежда, которая является частью нас. Бог сдержал обещание, Он заложил в моем сердце желание счастья. «Знай, мой мальчик, что Бог привел меня в страну, которую обещал отцам нашим». Что это за страна? Это возможность добрых отношений с реальностью, возможность надежды: «Да, сынок, надеяться можно, приходить в этот мир имеет смысл, потому что существует самое великое благо, преодолевающее все». И заповедал нам Господь исполнять все постановления сии, чтобы мы боялись Господа, Бога нашего, дабы хорошо было нам во все дни, дабы сохранить нашу жизнь, как и теперь (Втор. 6: 24).

Весь секрет, все самое восхитительное, самое прекрасное в воспитании заключено здесь: сын должен смотреть на своего отца и свою мать и чувствовать, что жизнь содержит в себе обещание блага, о чем свидетельствуют ему отец и мать. Это обещание придает смелости, силы духа, позволяет не замедлять шаг, вызволяет из зыбучих песков неуверенности – болезни нашего века. Мы все заражены неуверенностью, неустойчивостью, страхом перед реальностью. А потому – злом. Как часто мы вспоминали эти слова: невозможно долго оставаться грустным, не становясь злым, не поддаваясь тому инстинктивному позыву, который толкает к озлоблению. Что же помогает человеку господствовать над своей инстинктивностью? Воспитание! Годы и годы терпеливого воспитания, то есть кропотливой работы, в итоге которой человек приходит к восемнадцатилетнему возрасту, – и он уже видел столько блага в жизни, что ему проще быть добродетельным.

Быть добродетельным возможно только в том случае, если ты очень счастлив; только тогда ты можешь попытаться быть добрым. Это долгий и терпеливый труд. Нельзя настаивать на том, что другой человек должен стать добрым. Другой человек – он такой, какой есть. Так же, как и мы. Нужно стремиться к тому, чтобы он был счастлив, а не требовать, чтобы он выполнил то и это, не упорствовать в призыве к соблюдению правил (которые, безусловно, все же необходимы); упорствовать нужно в свидетельстве о великом благе. Ведь счастливому сердцу легче совладать со своей инстинктивностью, со своей способностью ко злу; оно больше знает и поэтому лучше справляется со своей свободой.

Нужно вместе свидетельствовать о благе. «Сынок, делай то, что я тебе говорю, потому что я, и мама, и наши друзья – все мы делаем то же самое, чтобы было возможным счастье, которое мы переживаем сегодня». Вот в чем суть: мы должны быть способны смотреть в глаза своим детям и – не нуждаясь в словах, не обязательно произнося их – показывать им великое благо, возможное для них, вероятность блага, переживаемую нами уже сейчас. Это и есть надежда – то единственное, о чем наши дети нас просят.

А почему – нет?

• В общем

Отец Джуссани подводит нас к следующему шагу. Утверждая принцип, что у взрослого человека должна быть гипотеза, объясняющая реальность, положительная гипотеза, мы ставим вопрос: к чему приводит его отрицание?

Существуют тысячи книг, где говорится о том, что не нужно влиять на детей, не нужно подменять собой их свободу, что они вольны выбрать любую из тысяч возможностей; тысячи книг разрушают, сводят на нет саму идею воспитания, то есть авторитета, конкретного предложения. Отец Джуссани, напротив, ставит вопрос:

что происходит, если этот принцип отрицается? «Долговременные последствия для самой личности молодого человека – тяжелейшие. Подвижное, восприимчивое сознание ощущает путь без точного направления как пустую трату времени», – ведь у молодого человека, у ребенка от природы существует потребность в ясности, в чем-то положительном, уверенности в том, что есть путь, который имеет смысл проделывать. Он нуждается в конкретном предложении[44]. «При этом рождается та характерная неуверенность, которая пугает молодого человека, ведь по природе он склонен к поиску ясности – а иначе, сталкиваясь с двусмысленностью, он теряется сам или теряет терпение. Неопределенность предложения инстинктивно расценивается им как противоречие призыву, заложенному во всем сущем».

Какое тонкое психологическое замечание! Все сущее призывает нас к себе, кажется, будто вещи нуждаются в том, чтобы мы приняли их. Как это верно! Действительно, реальность по своей сути, по своему устроению нуждается в том, чтобы мы приняли ее, полюбили и обращались с ней как должно. Если же в ребенке постоянно живет сомнение, неуверенность, то он ощущает в этом противоречие своей природе и уже больше не понимает ничего, а только теряется еще больше.

• В школе

Отец Джуссани продолжает: к чему приводит подобная неуверенность в рамках школы? «Обычно ученику не хватает человека, который вел бы его и помогал открывать единство всего сущего, и мир видится ему раздробленным на мелкие части; это не всегда осознается, но всегда разрушительно». В конце концов, ребенок не выдерживает. Почему дети, подростки ненавидят школу? Именно поэтому! Теряясь среди различных предложений, ни одно из которых не охватывает смысла всех вещей, не признает ценности всего сущего, ты ощущаешь, как все разваливается у тебя в руках. И на самом деле все становится разрушительным грузом – жизнь в общем и школа в частности.

В тексте приводится письмо, написанное школьником-подростком: «По-настоящему плохо в школе то, что через все те сведения, с которыми мы имеем дело (часто, слишком часто бесполезные!), она не помогает разглядеть человека. Любое действие человека несет на себе отпечаток его личности, поэтому кажется смешным (а может быть, трагичным?), что, изучая в школе различные сферы, в которых человек проявляет себя, мы охватываем тысячи лет существования цивилизации, но не в силах достаточно отчетливо представить себе облик человека и его роль в мироздании. В основе нашей школьной системы лежит противоестественный нейтрализм, нивелирующий любую ценность. <…> Но слепота нашего времени ведет к тому, что школа редко оказывается на скамье подсудимых из-за того, в чем действительно есть ее вина. Ее могут обвинять в том, что она не в состоянии готовить толковых профессионалов, компетентных специалистов, умных людей; ее могут судить за преподавание латыни или программу экзаменов на аттестат зрелости. Но к ней не предъявляют претензии в том, что она не умеет воспитывать настоящих людей, пока не заметят, что эти „нелюди“ совершают что-нибудь вызывающе грубое и отвратительное – например, акт расовой нетерпимости».

Письмо датировано 1960-м годом, но кажется, что оно написано сейчас, может быть, на следующий день после того, как автор стал свидетелем сцены насилия в подростковой среде таких становится все больше. И вот тогда начинается громкое обсуждение, и все рвут на себе одежды и кричат: «Караул, караул, куда смотрит школа, куда смотрит Церковь, куда смотрит семья, куда смотрит священник, куда смотрит психолог? Спасите, помогите, разве это нормально, что четыре подростка могут до смерти запинать своего одноклассника всего лишь из-за одной сигареты?» Шум стоит примерно с неделю, а может, только пару часов – и потом все стихает. «Скептицизм – скрытый или явный – формирует атмосферу, в которой живет душа учащегося. Легким ветерком он проносится мимо, вызывая по всему телу дрожь, а для самых ранимых превращается в разрушительный ураган или бурю, все сметающую на своем пути. Так или иначе, он гасит в молодой душе всякий истинный порыв, и юноша уподобляется путнику, бредущему по пескам».

• В семье

Совсем бегло коснусь семьи. Родители должны заботиться о том, чтобы своей жизнью предлагать детям нечто реальное, они должны задаваться вопросом о себе самих: «Чем я живу? Мы дали жизнь ребенку, который теперь двадцать четыре часа в сутки не спускает с нас глаз, и что он видит?» Он словно спрашивает: «Куда идете вы, куда вы ведете меня? Какое свидетельство вы можете привести в подтверждение того, что мне стоило являться в этот мир?»

В лексиконе отца Джуссани было слово «чтоугодность», которым он обозначал равнодушие к значимым истинам, ценностям, все то, под предлогом чего родители оттягивают ответ на этот вопрос, серьезно его не рассматривая (например, когда они говорят детям: «Ты пока учись, делай то, что должен делать…»).

«Подобная чтоугодность, царящая в семье, в подавляющем большинстве случаев порождает в душе ребенка скептицизм, искоренить который еще труднее, чем бороться с пагубным влиянием нейтральной школы. Верность традиции требуется прежде всего от родителей. Это значит, что они должны быть верными самим себе, коль скоро по отношению к своим детям они – начало и исток; верность самим себе и дает им право называться родителями».

Верность самим себе – это ровно то, о чем мы говорили прежде: когда твой сын смотрит на тебя, у него есть потребность и право получить от тебя убедительную гипотезу, основания для надежды. Понимаете, какая ответственность лежит на нас, как мы, взрослые, должны испытывать свою совесть? Я говорю это не в упрек, не в осуждение; хочу лишь сказать, что этот вопрос должны задавать себе постоянно те, кто желает отнестись всерьез к своей задаче воспитателя. Его невозможно разрешить раз и навсегда; этот вопрос встает перед тобой и перед твоей женой каждый день, каждое утро, когда вы поднимаетесь с постели. Кстати, даже отношения между вами, мужем и женой, связаны с воспитанием, и уж тем более – между вами и вашими детьми.

Может ли преподаватель, подходя к школе, поднимаясь по ступенькам, ведущим в класс, не испытывать трепета, задаваясь такими вопросами? Может ли он сдержать дрожь, зная, что три десятка ребят – хороших или плохих, прилежных или безалаберных, трудных или простых (дети действительно бывают самые разные) – ожидают от него ответа именно на этом уровне? Они ожидают от него свидетельства об уверенности в жизни, в том, что она является чем-то положительным, глядя на то, как он выполняет свою работу.

Школа не то место, где нужно читать проповеди. Есть священники, есть родители, есть учителя – каждому своя работа. Но задача каждого из них несет в себе один и тот же вызов, одну и ту же рождающую трепет драму. Когда ты объясняешь математику, показываешь физический опыт, кормишь грудью, то в ребенке, подростке, юноше или девушке все выражает одну-единственную потребность: покажи мне, что жизнь того стоит, умоляю тебя, передай мне хоть капельку надежды, блага, потому что без них я не могу жить, ведь жить на зыбучих песках невозможно, по ним невозможно долго идти – рано или поздно ты увязнешь. Увязнуть можно самыми разными способами, речь не только о наркотиках и тому подобном. Увязнуть можно в болезни, в анорексии, в булимии, в смертной скуке, разъедающей нашу молодежь, многих наших подростков; увязнуть можно в любых «чтоугодностях» – в зрелищах, полных насилия, на стадионах или в других местах… В общем, мы всегда можем увязнуть в зыбучих песках этой неуверенности.

Авторитет: тот, кто воплощает традицию в жизнь

Если воспитание – предложение гипотезы, объясняющей реальность, утверждающей ее как что-то положительное, дающее основания для надежды в жизни, то необходимо существование такого человека, который конкретизировал бы это предложение, сделал его доступным для проверки, заметным. Отец Джуссани говорит, что этот человек – авторитет, и таким образом возвращает слову «авторитет» его истинный смысл: «то, что позволяет расти», сопровождает.

Авторитет должен быть последовательным конечно, не в этическом смысле, не в поведенческом, ведь наши дети уже в три года понимают, как далеки мы от совершенства, им не нужно об этом говорить, они рано осознают, что папа или мама не супергерой, не Бог, что мы не совершенны, и прощают нас за это. Трудно простить другое: отсутствие связи с идеалом, идеальной последовательности, отсутствие положительной гипотезы о жизни. Мы можем сколь угодно часто спотыкаться, падать, проявлять слабость, можем обнаруживать все наше убожество, все наши слабости и изъяны – тут дети прекрасно нас понимают.

Это утверждение имеет важнейшее следствие, на котором стоит остановиться: не бойтесь ошибок! Проблема не в них, наша задача не в том, чтобы стать совершенными, – такие попытки с нашей стороны были бы смехотворны. Родители, взрослые, которые не отличают свидетельство о надежде, о котором мы говорили, от показного совершенства, могут лишь вызвать сочувственную улыбку, ведь никто из нас не совершенен, все мы ошибаемся. Напротив, связь с идеалом, которую подчеркивает отец Джуссани, – нечто совсем иное. Это не этическая когерентность, и это не значит, что мы добрые, правильные и честные. Это значит, что мы можем ошибаться во всем, но крепко держимся за ту гипотезу, что позволяет нам жить. У нас есть гипотеза для жизни, и наши дети постоянно наблюдают за тем, как мы ее проверяем. Ребенок ощущает отца и мать как дом, построенный на скале, в силу этой непрерывной связи с идеалом, в силу того, что они выполняют заданную функцию – обеспечивают идеальную последовательность. Это и есть авторитет, позволяющий ученику смотреть с истинным уважением на своего преподавателя (сколько преподавателей могло бы об этом свидетельствовать): не потому, что он все знает, а потому, что знает, куда идет и куда ведет тебя, а значит, ты можешь ему доверять.

Родители, преподаватели, не бойтесь ошибаться – каждый в своей области. Всегда можно сказать: «этого я не знаю» или «я совершил ошибку и сейчас ее исправлю». Отец и мать могут сказать своему ребенку: «Извини, я ошибся, как со всеми нами случается», – проблема не в этом. Проблема в том, чтобы они выполняли свою задачу – обеспечивали непрерывную связь с идеалом, в силу которой ребенок, глядя на родителей, мог бы видеть, что у них есть твердая опора под ногами и ясное осознание цели в жизни, что они не сходят со своих позиций в том, что касается надежды, которую стараются ему показать и передать.

Объяснив, что авторитет выполняет задачу непрерывной связи с идеалом, позволяющей ребенку расти, отец Джуссани замечает: «Прежде всего, авторитетом являются родители (сознают они это или нет). Их роль – порождающая. <…> Их авторитетность – неизбежный факт, и она накладывает на них ответственность. Этот факт может ими не осознаваться, но не перестает быть таковым. В жизни подростка они являются истоком и должны оставаться верными своим ценностям, знаменуют важность целостного смысла действительности, предшествующую самостоятельной воле человека и во всех отношениях ее превосходящую». Эта роль взрослого настолько важна, что, во-первых, определяется как «неизбежная»; во-вторых, это их «единственная настоящая ответственность по отношению к детям»; и, в-третьих, «она не зависит от согласия самого ребенка».

Приведу последний пример. Однажды я был в Мадриде на встрече с родителями, где шла речь о воспитании. В конце ко мне подошла одна мама и со слезами на глазах стала рассказывать о своей дочери и о тяжелых проблемах, с которыми та столкнулась (в 16 или 17 лет ей уже столько пришлось пережить, что я даже не знал, что ответить). Однако уже в том, как женщина рассказывала мне об этих трудностях, было что-то странное, ее рассуждения словно расползались по швам. Тогда я, чтобы понять, задал несколько вопросов. В какой-то момент мне показалось, что я уловил в ее словах нечто ужасное. Я переспросил: «Извините, верно ли я понял, что, когда ваша дочь была маленькой, то, если она говорила вам „нет“, вы начинали плакать? Вы плакали, услышав слово „нет“ из уст вашей дочери?» Она подтвердила мою догадку, ответив: «Я всю жизнь плачу, потому что моя дочь заставляет меня плакать – с самого своего детства, с самого рождения». Тогда мне пришлось сказать: «Вы понимаете, что вы наделали?»

В чем состоит ужасная ошибка, которую неосознанно совершила эта бедная мать? Ужасная ошибка состояла в том, что ее счастье зависело от ответа дочери. Это плохо, потому что трех- или шестилетняя девочка не может вынести на себе такой тяжести – ответственности за счастье мамы и папы, эта ответственность давит на нее. Ее дочь имела и имеет право на то, чтобы рядом с ней находились отец и мать, у которых есть более веская причина быть счастливыми, причина, превосходящая любые «нет», сказанные детьми. Это и есть связь с идеалом, о которой говорит отец Джуссани. Когда потом ребенок становится подростком и входит в трудный период, когда кажется, что он все проверяет на прочность (и делает это специально), то что он совершает? Он выполняет свою работу. Он старается понять, есть ли у его родителей более твердое основание для надежды, чем его изменчивое настроение, его подростковые взлеты и падения, его «нет» и его капризы. Ему необходимо знать, что отец и мать могут жить спокойно и радостно в силу причины, более веской, чем его капризы и жалобы. Самая большая ошибка этой мамы состояла в том, что всю ответственность за свое счастье она перекладывала на дочь. Наши дети имеют право жить иначе, они имеют право на родителей или преподавателей, личность и устойчивость которых (их натура, их способность любить) определяется чем-то иным, нежели ответ детей.

Как отец, естественно, я знаю, какую боль могут испытывать родители, я не говорю, что родителям не должно быть никакого дела до ответа детей. Однако, чем больше сын говорит «нет», тем больше отец должен говорить «да». Чем сильнее разгорается эта борьба, чем острее вызов, чем выше риск, что ребенок отдалится, с возрастом все больше и больше противопоставляя себя родителям, тем глубже родители должны укореняться в уверенности, которая превыше поведения детей. А иначе дети уже не знают, куда им приткнуться. И если, все больше и больше отдаляясь, они в конце концов отрываются совсем и теряют тебя, то это конец. Здесь действительно очень большой риск.

Подведу итог. Первая предпосылка воспитания: воспитание – это введение в реальность; вторая: не существует реальности без утверждения ее смысла, надежды и блага, которые в ней содержатся. Первый пункт: следование традиции – источник уверенности в жизни. Иными словами, единственное, что дает ребенку возможность быть уверенным и расти, – присутствие рядом взрослого, который знает, куда идет, чего хочет от жизни, что для него счастье, и свидетельствует о том, что жизнь хороша. Второе основополагающее понятие – авторитет: предложение должно реально существовать.

Если все это верно, тогда мы должны произнести то великое слово, которым определяется подлинное содержание воспитания, самый близкий синоним, вбирающий в себя все, о чем мы попытались сказать: милосердие!

Воспитание – это великое милосердие; великое, непрерывное прощение, «до седмижды семидесяти раз»[45], как говорится в Библии, это постоянное приятие другого, объятие – еще до того, как он изменится. Милосердие означает, что я люблю тебя прежде, чем ты изменишься, станешь таким, каким я хочу тебя видеть, добрее и лучше, прежде, чем закончишь школу с хорошими отметками; прежде всего этого я люблю тебя, утверждаю твою ценность, которая не зависит от каких-либо результатов и ожиданий… Как часто наши ожидания становятся претензией; напротив, я «утверждаю тебя» прежде всякой претензии.

Вот в чем состоит воспитание: приятие, объятие, прощение, милосердие – это его начало. Именно в этот момент ученик или сын могут посмотреть на тебя с интересом и изумлением, с любопытством и желанием чему-то научиться; и потому они усваивают то, чему ты их учишь, будь то советы, которые ты даешь им как родитель, или объяснение математических задач в классе.

Воспитание как риск[46]

Продолжая тему, начатую в прошлый раз, я хотел бы оттолкнуться от двух особенно значимых вопросов, которые я выбрал из полученного мною множества писем. В первом меня просят пояснить, что имеется в виду под «последовательностью идеальной» и «последовательностью этической». В другом одна мама пишет: «Когда я вижу ошибочные и очевидно неверные действия своего сына, его вранье, плохие отметки, нежелание учиться, плохое прилежание, поступки, совершаемые мне назло, различного рода проблемы (в описании угадываются последние классы школы), то мне кажется, что никаких сдвигов нет. Прибегаю к наказанию – он привыкает и к наказаниям; с другой стороны, некоторые его поступки, вранье я в принципе не могу контролировать. Это сложный период, когда есть риск свести отношения к постоянному напряжению, крикам и оскорблениям». В начале письма эта мама высказывала мысль, что будет достаточно любви и хорошего примера, а закончила вот чем: «Иногда я спрашиваю себя: может быть, я во всем ошибаюсь? Может быть, я должна переживать трудный возраст своего сына спокойнее, принимая его поведение как нормальный путь к взрослению, доверять своему первоначальному методу – любви и хорошему примеру, но страх ошибиться действительно велик».

Лишь одно я могу сказать матери, написавшей мне о своем страхе совершить ошибку: «Добро пожаловать в наш клуб». Воспитание нечто великое и таинственное, и тебя не может не охватывать трепет. Но если трепет – чувство хорошее, то страх – нет. Ошибки бояться не нужно. По одной простой причине: мы все равно ошибемся. Страх не снизит количество ошибок, а наоборот – мы будем ошибаться еще чаще.

Преподаватели прекрасно знают: чтобы успеваемость ученика повысилась, он должен избавиться от страха, от паники, которая охватывает при ответе у доски или во время контрольной работы. Страх парализует, делает нас инертными, беззащитными, пассивными, лишает инициативы. Подобным образом и родитель, и преподаватель, поддавшиеся страху совершить ошибку, уже проиграли в самом начале. Напротив, мы должны быть полны дерзновения, уверенности (не гордости, не самомнения, не претензии на совершенство – они смехотворны), именно в этом нуждаются наши дети. Их уверенность, твердость характера растет и укрепляется той уверенностью, о которой свидетельствует им взрослый. В этом смысле страх ошибиться опасен; наверное, можно даже сказать, что весь секрет воспитания заключается именно в том, чтобы не бояться ошибиться. Но для этого мы сами должны быть абсолютно уверены; сами со всей серьезностью и честностью обязаны жить той гипотезой, объясняющей реальность, которую мы предлагаем нашим детям и нашим ученикам, – и в этом смысле вся ответственность лежит на нас.

Все проверить самому

Сначала – традиция, следование традиции, то есть предложение гипотезы; затем – авторитет, человек, который эту традицию может засвидетельствовать. В определенный момент ребенок должен проверить ее сам, лично. Он начинает размышлять, оценивать собственные потребности, собственную жизнь: ребенок сопоставляет то, что видит, то, что происходит вокруг него, с подсказкой, которую дают ему родители, с их советами, их ценностями – в общем, с гипотезой, предлагаемой взрослыми.

Отец Джуссани выделяет здесь три этапа. Сначала он обосновывает необходимость личной проверки; затем объясняет, при каких условиях она может осуществиться; в конце описывает ее основные характеристики, ее измерения. Наша сегодняшняя встреча посвящена этой теме, а также понятию «риск», которым завершается глава. Риск – необходимое условие для того, чтобы в воспитательном процессе таинственным образом реализовалась свобода, величайший дар Бога человеку.

Почему это важно

Прочитаю несколько фраз, которыми отец Джус- сани выражает свое понимание этой проверки, а также условия и некоторые черты «предложения» как такового.

«Воспитание сегодня не может быть признано удовлетворительным из-за той рационалистической установки, которая игнорирует жизненную вовлеченность как важнейшее условие подлинного опыта истины, а значит – обретения уверенности. Реальность невозможно понять, не живя в ней. Мы понимаем, что живем, ибо действуем. Чем больше мы вовлекаем в дело свою жизненную энергию, тем больше осознаем, чем являемся на самом деле. Следовательно, наиболее распространенный недостаток современного воспитателя – поверхностность и абстрактность; слишком часто под воспитанием понимается лишь толкование определенных идей. Но понятное толкование – еще не конец пути, сами по себе толкования абстрактны, чужды человеку; это все еще лишь слова, пустой звук. Необходимо задействовать человеческую энергию, свободу. Эта энергия позволит мне полностью последовать за идеей, мыслительным алгоритмом».

Часто мы, взрослые люди, живем какой-то необоснованной, почти магической верой в слово: нам кажется, что, однажды проговорив нужные понятия, мы уже достаточно сделали для передачи их другим. Мы считаем, что слова, фразы обладают такой убеждающей силой, что непременно вызовут у молодого человека нужную реакцию – действие или интерес. Я хорошо понял это много лет назад, беседуя с одним из своих учеников, который, говоря о своем отце, с несколько циничной улыбкой произнес: «Знаете, папа думает, что вещи существуют потому, что он так говорит». Человека, столь уверенного в себе, удивляет и даже возмущает: почему все не так, как он сказал? Словно достаточно проговорить что-то – и собеседник уже убежден в верности твоего утверждения.

Подобной абстрактности отец Джуссани противопоставляет важнейший принцип: «Понятное толкование – еще не конец пути, сами по себе толкования абстрактны, чужды человеку; это все еще лишь слова, пустой звук». Даже если идеи понятны мне и я с предельной ясностью предлагаю их другим, основная сила – интерес и энергия ребенка – пока не задействована; ребенок еще не вовлекает в дело свою свободу, не может полностью последовать за тем, что ему предлагается.

Очень ярко это проявляется в преподавании. Основная болезнь нынешних преподавателей: «Материал я знаю, поэтому мне достаточно один раз его рассказать – и ты должен его усвоить». Но мы забываем об одной маленькой детали: человек ничего не усваивает, если каким-то образом не задействована его свобода. Должны быть некие отношения, интересующие человека, благодаря чему он усваивает то, что ему преподносится. Ни ясность идей, ни самый продуманный способ подачи материала не заставят человека чему-либо научиться. Мы выучиваем что-либо только в контексте определенных отношений. Об этом всегда должен помнить любой преподаватель. Но на самом деле, даже зная об этом, мы почти никогда не задаемся вопросом о том, какого типа отношения выстраиваем со своими учениками.

Для родителей такой подход должен быть естественным, но, увы, кажется, что чем дальше, тем менее естественным он становится даже в семье. Все чаще приходится слышать: «Я все ему объяснил, значит, он обязан вести себя соответственно». Это не так: в какой-то момент должен сработать некий механизм, должна включиться свобода. Человек учится только тому, что каким-то образом уже любит. Отношения, качество отношений – словно клей, за счет которого ты приклеиваешься к тому, что говорит тебе другой человек. Если у ученика складывается ощущение, что учитель совершенно не интересуется им (а зачастую и предметом, который преподает), то у него никогда не родится желания усвоить то, что объясняет ему учитель. Ведь усвоить – значит сделать своим, сделать частью себя…

За счет чего то или иное знание усваивается, «приклеивается» к уму и сердцу ученика? За счет чего то, что ты говоришь своему сыну, усваивается им, «приклеивается» к нему и остается навсегда? Исключительно за счет качества отношений между вами. В конце концов, как всегда и происходит во взаимодействии между людьми, это вопрос любви. Без любви не бывает усвоения; тем более нет возможности проверить путь, гипотезу, которую предлагает мне другой человек. Если же, напротив, эта пружина срабатывает и механизм включается, тогда и та ценность, которую предлагают мне родители и учитель, становится моей, позволяет понять, что мне преподают нечто хорошее и нужное. Поскольку я усвоил некоторый фрагмент знания и теперь проверяю его на своей шкуре, он представляет для меня интерес, определяет мои действия. И, если не станет моего отца или моих преподавателей, это не помешает мне воспользоваться приобретенным знанием в жизни. Но если я сам не испытаю, насколько это знание хорошо и полезно для моей жизни, во мне никогда не родится убежденности. Убежденность рождается в тот момент, когда я на собственном опыте переживаю то, что ты говоришь, то, что ты утверждаешь как благо для меня; только таким образом твоя убежденность переходит ко мне, становится моим опытом, моей плотью и кровью.

Здесь то же отличие, что между разговорами о гастрономии и собственно процессом еды. Переживая знания на опыте, ты словно ешь и пьешь их, они становятся твоими навсегда. Человек становится взрослым – в том числе с биологической и физической точки зрения – за счет того, что усваивает часть реальности, делает ее своей; он ест и пьет – и некоторая часть реальности становится настолько неотъемлемой, что входит в состав его растущего и взрослеющего организма. Примерно так же происходит и процесс становления личности: человеку необходимо войти в реальность, в мир окружающих его вещей при помощи суждения, которое он выносит. Мы вновь и вновь пытаемся сопоставить то, что видим вокруг, возникающие проблемы, события с предложенными нам критериями и таким образом постоянно проверяем их. Проверяем, пока они не станут нашими, пока заданные кем-то критерии (может быть, правильные и верные) не будут переживаться нами во всей полноте и глубине, которая подчас превосходит ту, с какой переживали их наши родители и учителя, в свое время нам их предложившие.

Так в воспитании может произойти тот невероятный феномен, которого все мы ожидаем как чуда, – отец может стать сыном своих детей. Как говорит Данте: «О Дева-Мать, дочь своего же Сына»[47]. Это вершина воспитания: твой сын, перенимая у тебя гипотезу, проверяет ее настолько глубоко, что словно превосходит, опережает тебя; и ты видишь, как он растет, и удивляешься тому, что происходит, и с интересом наблюдаешь, как складывается его путь. Ученик превосходит учителя – превосходит в самом глубоком и прекрасном смысле этого слова! Необходимо огромное терпение для сопровождения детей, совершающих эту личную проверку так, чтобы в них возрастала убежденность.

* * *

Однако вопрос о том, что значит «опыт», необходимо прояснить, потому что часто мы сталкиваемся с двусмысленными толкованиями. Самое вопиющее из них: мы называем нейтральным словом «опыт» все совершаемое ребенком. Однако неверно было бы утверждать, что чем больше испробует ребенок, тем опытнее он станет. Эти глупости мы говорим, идя на поводу культуры, в которую погружены.

Пример, лежащий на поверхности и понятный всем: сколько девушек должен сменить молодой человек? Если послушать иных наших подростков, то чем больше у тебя было девушек, тем больше опыта ты набрался. Это неслыханное сумасбродство, ведь личные истории многих людей свидетельствуют как раз об обратном: если ты обжегся на целой череде поверхностных отношений, ни в одном из случаев не дойдя до глубины, то зачастую это мешает тебе выстроить отношения такими, какими они должны быть. Иногда неудачи в личных отношениях преследуют человека всю жизнь. Нередко наша молодежь в двадцать-двадцать пять лет уже имеет за плечами огромный «опыт», состоящий в основном из шрамов, а то и из открытых ран…

Напротив, опыт – это настоящая глубина и истина вещи, когда в отношениях с реальностью человек доходит до итогового суждения, охватывающего все ее измерения. А наш мир заставляет нас верить, что чем больше ты испробуешь в жизни, тем больше накопишь опыта и богатства! Словно для того, чтобы выбрать жену, нужно прежде испробовать всех женщин! Если смотреть на вещи так, то суждение всегда будет оставаться в подвешенном состоянии, всегда будет оставаться сомнение: а вдруг моей женой должна стать та, которую я встречу лишь завтра?

Поэтому мы всегда сомневаемся в своих отношениях с реальностью: они не имеют под собой основы, в них нет уверенности. Чтобы познать добро и зло, не обязательно испытывать зло! Если я должен объяснить ребенку, что огонь обжигает, мне вовсе не нужно десять раз прикладывать его ладонь к плите – так он действительно сожжет себе руку! Будет вполне достаточно, если я помогу ему понять, как делать правильно.

Время не нейтрально: то, что ты делаешь сегодня, имеет значение в масштабах всей вечности, и сегодня в твоих действиях проявляется или добро, или зло.

Подумаем о том, как мы смотрим телевизор. Ведь не все равно, каким образом мы проводим время в этом море скудоумия и грязи. И я говорю даже не о порнографии! Мы с вами выросли в несколько сексофобной среде, и часто нам кажется, что секс – это единственное зло… Но бывает зло куда более коварное! Нас окружает такая культура, которая оказывает гораздо более разрушительное воздействие – с психологической точки зрения. Иные фильмы, книги, комиксы разрушают всякую уверенность в реальности и на самом деле сводят с ума! Целая культура создается специально для того, чтобы дети – а значит, будущие взрослые – росли, не имея уверенности в реальности.

Однажды один ученик с ужасом в глазах сказал мне: «Знаете, профессор, я боюсь заходить в мамину комнату в темноте». – «Почему? Ты боишься темноты вообще?» – «Да, ведь моя мама может превратиться в кого-то другого!» Конечно, семнадцатилетний юноша, который сказал мне эту фразу, без всякого сомнения, имел определенное психическое расстройство; но в поколении наших детей подобные ощущения распространены гораздо шире, чем вы думаете. Отсутствие уверенности в том, что вещи являются тем, чем они очевидным образом являются, – это один из показателей окружающей нас культуры, и он оказывает самое разрушительное влияние на нравственность и психику наших детей. Такие фразы, как: «Ты не можешь быть уверен в том, что твоя мать – это твоя мать, ведь она в любой момент может стать другой, превратиться в кого-то другого», – отражают ту легкость, с какой дети совмещают реальность и ужас, не различая их и даже не испытывая страха. Если я смотрю фильм ужасов, то действительно испытываю ужас, а для детей это развлечение. Они настолько сроднились с ужасным, что уже не чувствуют ужаса от ужасного. Исчезли параметры суждения об уродливом и красивом, о добре и зле, об истине и лжи. Культура, которую впитывают наши дети, стремится разрушить эти измерения, позволяющие человеку быть человеком, – добро и зло, истина и ложь, прекрасное и безобразное; и вовсе не факт, что эти измерения теперь так же знакомы нашим детям, как нам.

Если мальчик говорит: «Я боюсь зайти в темноте в мамину комнату, потому что мама может оказаться кем-то другим», – то попробуйте представить себе, что значит для него слово «дружба». Если он не доверяет даже своей матери, у него будут трудности с обретением друзей, потому что он никогда не поверит, что друг – на самом деле друг. Не знаю, сможет ли он когда-нибудь влюбиться – с такими-то сомнениями в голове! Повторюсь: случай из патологических, но культура, в которую мы погружены, – действительно культура такого типа, культура разрушительная.

В этом смысле наша задача как воспитателей – с ясностью утверждать хотя бы фундаментальные опоры; утверждать не словом, а свидетельством. Ведь если ты говоришь: «Вот прекрасное, а вот безобразное», – абстрактно, в теории, то никому это не нужно. Нужно утверждать такой опыт, который позволит ребенку идти вперед, в переживание которого мы можем его вовлечь. Сегодня перед нами стоит колоссальная задача: переживать опыт прекрасного, доброго и истинного и свидетельствовать детям о том, что это действительно истинное, доброе и прекрасное, ибо приносит счастье, полноту жизни, позитив, дает силы и смелость. Вот о чем мы должны свидетельствовать нашим детям. И не откладывая, потому что время не ждет. Они уже по уши полны разных ужасов, ими забит их мозг; он забит такими картинками, от которых меня просто бросает в дрожь!

Поэтому я стараюсь им сказать: будьте внимательны! Если вы с головой погружаетесь в ужас, ложь, негатив, это не пройдет просто так, а непременно оставит в вас след. Ты не можешь сказать: «Я умный, все понимаю, поэтому даже если я по четыре часа в день пялюсь в телевизор, ничего со мной не случится». Это вовсе не так! Телевидение оставляет след и в нас, взрослых. Но тем более – в детском возрасте, когда впечатлительность сильнее. Нужно объяснять ребятам, почему важно задумываться о том, как они проводят время; ведь если ты часто встречаешься со злом, то часть его остается и в тебе. И после нужно время, нужно много времени, чтобы выздороветь, чтобы от тебя отстало то дурное, что прилипло.

Приведу пример – немного наивный, но все же показательный. Вы когда-нибудь чистили анчоусы? Я обожаю анчоусы, но, когда их покупаешь, в банке много соли, поэтому сначала нужно ополоснуть их под краном, потом удалить кости и залить анчоусы маслом: вкус сказочный! Проблема только в том, что после этих манипуляций я еще двадцать четыре часа не могу никому пожать руку, потому что руки пахнут рыбой! Вот, зло прилепляется к тебе так же, как запах рыбы. И, кстати, на этом в Католической Церкви основывается понятие индульгенции. Даже если грех прощен, ты еще не можешь попасть в рай, потому что до конца не очищен, на тебе еще остался «негатив». А индульгенция – после того, как грех прощен, – стирает и то, что осталось на тебе или в тебе от общения со злом, даже если ты очень долго имел с ним дело. Не думайте, что часы и дни, проведенные во зле, проходят бесследно; они оставляют на нас отпечаток, и мы несем на себе запах этого зла, негатива. Поэтому продуманное распределение времени – вопрос крайне важный.

Иногда у меня такое ощущение, что это зло настолько обосновалось в наших детях, что они уже не способны с ним справиться. Когда один из моих школьников совершил тяжелый проступок, я говорил ему: «Меня не пугает, что ты сделал эту глупость; знаешь, что меня пугает? Что ты этого не замечаешь; не чувствуешь никакой тяжести». Зло живет во всех нас, и если какой-то человек приводит меня в бешенство, я могу подумать: «Я бы его убил». Да, в порыве гнева такая мысль может прийти. Но взрослый, зрелый человек в силах совладать с этим злом, он способен не позволить, чтобы зло определяло его поведение. И даже если злая мысль проскочила в мозгу, не она в конечном итоге диктует наши поступки: отношение между мной и реальностью заключено в чем-то ином, в каком-то более обоснованном, более здравом и разумном суждении обо мне самом, о другом человеке и о дружбе между нами.

Я приводил этому мальчику более близкий для него пример. Если ты стоишь на тротуаре и мимо проходит прекрасная девушка, конечно, у тебя может возникнуть желание вступить с ней в сексуальные отношения; но ведь это не значит, что ровно так ты и будешь действовать. Ты не трогаешь ее, потому что знаешь, это не самый здоровый способ обращения с ней. Идея возникает, но ты управляешь ею, ты сам решаешь, как себя вести, и выбираешь наиболее подходящий в данной ситуации тип поведения.

Так вот, я хочу сказать, что наши дети уже не такие. Их поколением инстинктивный порыв владеет гораздо сильнее, чем должен. Конечно, зло есть – во мне, в тебе, в каждом из нас; не это удивительно. Удивляет, что дети не способны вынести суждение, что они остаются во власти инстинктивности. Это очень опасно. Ведь сложатся определенные условия, некая цепочка совпадений – и зло одержит над ними верх и станет диктовать уже не только мысли, но и действия. Так случаются все эти трагедии, которые мы видим вокруг: лишняя бутылка пива, пара неосторожных слов – и происходит то, чего происходить не должно никогда… Итак, мы должны переосмыслить свое понимание опыта: вовсе не обязательно пробовать все без разбора. У ребенка есть право на то, чтобы переживать доброе, истинное и прекрасное.

* * *

С детьми происходит то же, что и с нами: ребенок, ученик, сын, как говорит отец Джуссани, «понимает, что живет, потому что действует»[48]. Именно в действии человек открывает, кем он является, осознает свой рост, свой вес, выносит суждение о себе самом; именно в действии, то есть в отношениях с реальностью, он измеряет себя самого и познает себя таким, какой он есть. Мы не можем полагать, что воспитаем кого-то советами и поучениями, а прочитав поучение, считать свою задачу выполненной и сердиться оттого, что ребенок почему-то к нему не прислушивается… Мы должны помогать нашим детям лично проверять целесообразность того, что мы им говорим; если ребенок не старается пережить полученные знания на собственном опыте, ощутить их в реальности, в жизни, то как ему понять, нужны они или нет? Почитайте Евангелие: Иисус – величайший воспитатель, учитель. У него был класс из двенадцати учеников, и среди этих двенадцати были совсем непонятливые; после трех лет обучения один из них задал Ему вопрос, который вывел Его из себя: «Филипп, мы вместе уже три года, и как Я только тебе не объяснял, но ты так ничего и не понял!»[49]

Иисус тоже призывал их проверить целесообразность Его слов. Зачем Он совершал чудеса? Таким образом Он демонстрировал высшую степень целесообразности Своих слов: «Идите за Мной». – «Почему я должен за Тобой идти?» «Потому что это в твоих интересах». – «А как я пойму, что это в моих интересах?» – «А закинь сети». – «Что Ты такое говоришь, мы трудились всю ночь и не видели ни одной рыбешки»[50]. «Закинь сети». – «Ну что ж, посмотрим». И вытащили сеть с рыбами, которых было «сто пятьдесят три»[51], и чудом было даже то, что сеть не прорвалась. Тогда им в голову закралась мысль:

может, действительно стоит за Ним пойти. Те пять тысяч людей, что следовали за Ним, были голодны, и Он, волнуясь о них, говорит: «Дайте этим бедным людям что-нибудь поесть». У них ничего не было – никто с утра не сходил в магазин. «Что делать?» – «Приготовь две рыбки, и мы всех накормим!» И еды на всех хватило[52].

Первое, что заставляло людей задуматься о целесообразности слов, которые Он говорил, были чудеса. Все чудеса были направлены на это, и объяснял Он их именно так: «Царство Небесное подобно человеку, который находит в поле сокровище; если человек не глуп, он никому об этом не расскажет, а пойдет и продаст все, что у него есть, и купит поле вместе с сокровищем. Царство Небесное подобно жене, отыскавшей потерянную драхму»[53]. «Царство Небесное, отношения со Мной, которые Я вам предлагаю, полны жертв (Он действительно говорил всем: «Возьми крест твой и следуй за Мной»), но это выгода в чистом виде, попробуйте». И чтобы показать, как реализуется эта выгода, Он творил чудеса.

* * *

Мы же, к сожалению, в силу ошибочного, извращенного воспитания зачастую отождествляем благо с законом, с действиями, обязательными для выполнения. Все говорят: «Делай так, потому что так нужно, ты должен так поступать, потому что так поступать необходимо», – и в конечном итоге воспитательный путь отождествляется с правилом, с законом, в то время как христианство – это избавление от закона, освобождение от нормы и от правил! Полнота целесообразности и соответствие собственным интересам – вот что должен иметь возможность открыть молодой человек.

Например, когда мы говорим детям о грехе, мы всегда описываем его как нарушение закона. Но грех – это то, что нецелесообразно для тебя, в то время как в твоих интересах поступать иначе.

Своим ученикам я приводил такой пример: «Представьте, что вы всем классом готовитесь к поездке: вы ожидаете ее с нетерпением, и вот наступает этот день, вы проведете вместе целую неделю, как это будет прекрасно… Вы хотите, чтобы весь класс был в сборе, чтобы в поездке участвовали все ваши друзья; но вдруг, когда вы уже собрались у автобуса и готовы к отъезду, выясняется, что одного вашего одноклассника не хватает. Вы думаете: куда он пропал? Наконец кто-то звонит ему домой и выясняет, что ваш друг упал с лестницы и сломал себе ногу. И все сокрушаются: „Как жаль!“

Вот, грех – это такое же „как жаль“: тебе жаль, что ты не можешь сделать что-то великое и прекрасное, что-то благое». Так мы сами должны ощущать грех – и тогда сможем сказать об этом нашим детям. Даже не сказать, а (не устану повторяться) показать, прежде всего, через нас самих. Значимость человека – в его действиях, именно в действии становится видно, что для человека дорого. Наше свидетельство проявляется, в первую очередь, в каждодневных поступках: распределении времени, денег, сил, наведении порядка в доме, в отношениях. Ведь наши дети смотрят на нас постоянно.

Выноси суждение о реальности, живи ею как следует – и ты свидетель. Потом ты можешь и говорить о ней, и объяснять, что грех состоит не в нарушении правил, за которым следует наказание (подобная извращенная и развращающая логика обычно достигает результата, обратного желаемому). Мы должны передать детям взгляд на грех как на меньшее благо. А зачастую, наоборот, мы сами видим в нем скорее приобретение, чем потерю. Понимаете, какая революция в нравственном воспитании наших детей? Но прежде всего революция должна произойти у нас в голове, в том, как мы воспринимаем и переживаем проблему добра и зла – в супружеских отношениях, в классе, на педсовете…

Если все, что ты предлагаешь своему ребенку, – это правила, то дело твое гиблое. Соблюсти все правила невозможно, потому что они представляют собой извращенный механизм, который порождает все новые правила и новые их нарушения. Правила превращают жизнь в ад, и вся педагогика, основанная на них, – это преисподняя, из которой дети стараются сбежать.

Добавлю: и хорошо, что сбегают! Правило – самая очевидная характеристика язычества, к которому мы вернулись и в которое впадаем вновь и вновь.

Иисус пришел освободить нас от правил и научить нас тому, что, конечно, они могут быть полезны для чего-то, но в первую очередь – для жизненной связи между человеком и реальностью: «Не человек для субботы, а суббота для человека»[54]. Он Сам признал, что правила прекрасны: «Я ничего не изменяю в законе, закон остался в целости; но если вы просите Меня выразить его в сжатом виде, в виде одной заповеди, Я скажу, какая это заповедь: люби Бога, люби ближнего, смотри на реальность положительно, открывай ее бесконечную благость»[55]. Вот новый закон, принесенный Иисусом; закон, на котором основаны две тысячи лет цивилизации. И сейчас мы видим, что эта основа постепенно исчезает, потому что вновь возвращаемся к правилам, к рабству закона. Быть рабом закона очень опасно, потому что это значит становиться рабом тех, кто пишет закон, то есть власти: когда мы пользуемся правилами как язычники, в школе или дома, мы рискуем выдать за само собой разумеющуюся нашу любовь к детям, но на самом деле мы предлагаем им себя как хранителей закона, священников, первосвященников закона и правил.

Если мы говорим детям: «Грех – это обида, нанесенная Богу», – мы говорим правду, то же самое говорится в катехизисе Пия X. Но проблема в том, что обида, нанесенная Богу, – обида, нанесенная мне самому. «Совершающий грех есть раб греха», – говорит Иисус[56]. Совершающий грех идет против себя самого. И в этом нужно отдать себе отчет – на собственном опыте, в повседневной жизни, в том, как мы живем, а значит, и в свидетельстве, которое мы передаем своим детям. Грех есть умаление того, что могло бы быть. «Знал бы ты, сколько теряешь, поступая так!»

Однажды мне довелось увидеть в одной студенческой квартире на стене икону Богородицы Ченстоховской, а прямо за ней висел календарь – из тех, на которых изображены полуобнаженные красотки. Нужно уметь объяснить, почему тебе жаль смотреть на этот календарь, а не на Богородицу. Если ты говоришь, что это грех, «потому что плохо», человек тебя не поймет, а будет лишь упорствовать. Но если ты ему скажешь, что, поступая так, он что-то теряет (потому что любовь, связь с женщиной, сексуальные отношения прекрасны, если мы проживаем их и помним об истинном предназначении), тогда он поймет. По крайней мере, понять он в состоянии. Объясняя ему, что это грех, ты сам должен уметь свидетельствовать: если смотреть на отношения с женщинами так же, как смотрят на них собака или кошка, то многое теряется. Такой подход может его задеть. И тогда пятнадцатилетний подросток – рассеянный, каким делает его культура, в которой он живет, – прислушивается к тебе; и твои слова приносят плод, ведь ты предлагаешь ему на собственной шкуре, на собственном опыте проверить некоторый критерий. В этом смысле он на самом деле может осуществить проверку гипотезы, которая со временем (и при наличии терпения с твоей стороны) может стать его убеждением.

* * *

Именно на таком уровне отец Джуссани предлагает взрослым сопровождать своих учеников, молодежь в проверке целесообразности сделанного им предложения. В определенный момент он добавляет: «Если начиная с четырнадцати лет…» Прошу вас, позвольте мне сделать небольшую ремарку. Я думаю, что сейчас нужно начинать отсчет даже раньше – и не потому, что дети теперь развиваются быстрее, вовсе нет! Ведь только кажется, что они развиваются быстрее, чем раньше. Я всегда говорю своим ученикам: ваши прадедушки не казались такими взрослыми, как вы сейчас. Помню, как моя бабушка, глядя на нас, говорила моему папе: «Смотри-ка, ишь какие взрослые! – Потому что мы не лезли за словом в карман, когда надо было ответить. – Мы-то в свое время сидели себе тихо-тихо». И кто знает, почему восемнадцатилетние юноши и девушки того поколения были уже сложившимися, взрослыми людьми, а моя бабушка, в тридцать лет оставшаяся вдовой (это было время войны и голода), поставила на ноги шестерых детей, на всю жизнь привив им невероятную твердость и внутреннюю уверенность. Нынешние так называемые «взрослые дети» в тридцать лет все еще тянут за собой нераспутанный клубок подростковых проблем; а значит, что-то здесь не так. С другой стороны, с некоторыми проблемами сегодняшним детям действительно приходится встречаться раньше. Подростковый период растягивается в обе стороны: если раньше он длился три или четыре года, то сегодня – тридцать-сорок. Он раньше начинается и тянется до бесконечности.

Но, так или иначе, к восемнадцати годам личность уже сложилась. Я всегда говорю своим ученикам: в двадцать лет вы уже решили, что будете представлять собой в жизни; потом что-то, конечно, может еще измениться, но структура личности, сформировавшаяся на втором десятилетии жизни, останется с вами навсегда. Вот почему это действительно решающий период. Годы, когда зреют личные убеждения, закладывается та психологическая уверенность в реальности, которая позволяет нам взрослеть, а уверенность основывается на гипотезе, которую предложили нам взрослые и осуществление которой мы видели в них. Единственное замечание: не нужно строго разграничивать возрастные периоды. Динамика воспитания, которую мы пытаемся описать, начинается с рождения, с материнской утробы и не заканчивается никогда: свобода – столь великая тайна, что она может позволить нам в шестьдесят-семьдесят лет пустить по ветру все накопленное, совершить радикальные изменения в лучшую или худшую сторону. Однако есть период, когда этот переход происходит более очевидным образом (по крайней мере, в том, что касается основных конфликтов), и это подростковый возраст, юность.

*** Итак, вернемся к тексту. «Если начиная с четырнадцати лет и далее никто настойчиво и систематически не помогает ребенку увидеть связь между данностью (традицией) и жизнью, то новый опыт, с которым он сталкивается, создает предпосылки к тому, чтобы занять одну из трех позиций, враждебных христианству: безразличие („какая разница“), традиционализм или противостояние. Воспрепятствовать формированию подобных позиций в определенном возрасте можно, лишь способствуя переживанию реальности на личном опыте, в сопоставлении со всеми аспектами и составляющими жизни».

Подумайте, что требуется от воспитателя: он должен быть постоянно «в действии», должен быть активным, полным инициатив. Воспитатель – первый, кто идет в атаку. Он никогда не остается пассивным, никогда не думает, что дети повзрослеют сами по себе, словно достаточно обеспечить их какими-то мелочами, может быть, даже только материального плана, поместить их в определенные условия нормальной жизни а там они станут взрослыми самостоятельно. И когда мы замечаем, что детей вырастили не мы, а мир, то бывает уже слишком поздно, уже запущены необратимые процессы… С самого начала, с момента рождения или входа в класс, воспитатель либо есть, либо его нет; и если он есть, он проявляет инициативу, потому что взросление и личная проверка учеником предложенной гипотезы вплоть до переживания на личном опыте ее высшей целесообразности – не суть самоочевидные вещи.

Напротив, «современный менталитет, – продолжает Джуссани в „Рискованном деле воспитания“, – к сожалению, учит подростка следовать за вещами лишь в меру его собственной прихоти. Поэтому любое „наличие“ чего-либо – позитивное присутствие реальности, существование вещей – рассматривается как повод для утверждения собственных целей, собственных схем; повод, за которым вовсе не обязательно следовать до самого конца. Таким образом, там, где это присутствие не соответствует заранее определенным целям (то есть предрассудкам), целый хор из „а вдруг“, „но“ и „однако“ скрывает под собой отсутствие готовности к восприятию истины и блага и подлинной любви к ним. Так распространяется страх и странная неспособность молодых людей положительно утверждать бытие».

Думаю, это самое совершенное определение, каким только можно охарактеризовать жизнь наших детей: странная неспособность утверждать жизнь как что-то положительное и распространяющийся страх, потому что весь современный менталитет учит не слишком вдаваться в реальность. Именно поэтому слов недостаточно, необходима связь с жизнью. Необходимо, чтобы то, что воспитатель говорит и стремится передать, было доступно сразу же, с момента зарождения отношения, с самого начала. Для родителей – с момента рождения ребенка, для преподавателей – когда они входят в класс: твои слова должны сопровождаться неким реальным предложением, действием, в котором подросток может увидеть подтверждение твоих слов. Без включения свободы человека не существует его «я» и не начинается воспитание.

Следует вместе с отцом Джуссани констатировать, что мы живем в мире, утверждающем совершенно обратное: чем меньше ты входишь в реальность, чем меньше устремляешься в глубину вещей, чем меньше принимаешь всерьез окружающие тебя обстоятельства, среду, с которой тебе приходится встречаться, тем счастливее ты можешь быть; поэтому – не лезь вон из кожи, не напрягайся лишний раз. Как часто, увы, эта формула и для нас, родителей, становится формулой воспитания! Правда, скорее не воспитания, а растления по отношению к тому порыву, которым, слава Богу, природа наделяет наших детей для встречи с реальностью. Природная тяга к любознательности, к взаимодействию с вещами в определенном возрасте пробуждается в наших детях, а культура, при невнимательности с нашей стороны, этот природный порыв очень быстро урезает и убивает, и ребенок уже к двадцати годам может постареть и впасть в состояние, напоминающее деменцию. Как часто мы пособничаем этому менталитету (может быть, неосознанно – иначе это было бы настоящее преступление): так происходит всякий раз, когда ребенок со всей присущей его возрасту энергией, бьющей через край, устремляется внутрь вещей, а мы кричим ему: «Притормози!» (что практически тождественно циничному «это пройдет»), а потом: «Подумай сейчас об учебе». Было бы куда лучше, если бы он начал меняться здоровым образом, если бы у него развивался здоровый интерес к важнейшим жизненным вопросам.

Конечно, процесс изменения может быть болезненным, неприятным, но в утешение могу сказать вот что: часто дети выставляют себя хуже, чем они есть на самом деле, нарочно перегибают палку, говорят вещи, о которых совершенно не думают… Они настолько уверены в отношениях с родителями, что используют их практически как помойное ведро, куда сливают всю свою горечь, ненависть и зависть. Я часто удостоверялся в этом, когда предлагал кому-нибудь из своих детей: «А сейчас посмотрим, действительно ли ты так думаешь. Есть хороший способ это проверить: позови своих друзей и повтори перед ними то же, что сказал при мне. Сделаешь так поверю». Никто ни разу никого не позвал. Ведь они понимали, что несли чушь, которую перед друзьями и произнести-то стыдно! А тебе твой сын говорит всякую ерунду с такой уверенностью, с такой наглостью, что, конечно, хочется надавать ему подзатыльников! Но все потому, что он уверен в тебе.

Следовательно, так называемый «подростковый кризис» – самое прекрасное и здоровое, что только может произойти с ребенком; именно об этом периоде Иисус сказал: Если не будете как дети, не войдете в Царствие Небесное (Мф. 18: 3). Если вся ваша жизнь не будет кризисом (в положительном смысле слова – непрерывной потребностью, чтобы тайна бытия вошла в сегодняшнюю жизнь), если вы не задаетесь вопросами, в вас нет порыва, устремленности к жизни, то не войдете в Царствие Небесное, то есть не будете причастны истине вещей.

Поскольку сами мы, быть может, утратили этот вопрос, этот порыв, эту устремленность, то уже не признаем ее за благо и в наших детях; мы пугаемся того, что они находятся в состоянии кризиса, кричат и выходят из себя по каждому пустяку, суровы, непочтительны и не могут остановиться. И что мы им тогда говорим? «Все пройдет! Подумай сейчас об учебе! Вот увидишь, три-четыре года – и ты, как и я… тоже впадешь в идиотизм!» Это максимум того, что мы осмеливаемся им предложить! Конечно, мы не говорим дословно так, но смысл-то зачастую именно таков, и твой сын думает: «Чем становиться таким же идиотом, как ты, и жить так всю оставшуюся жизнь, пойду-ка я лучше сделаю какую-нибудь глупость!»

«Когда ты вырастешь, то поймешь…»: ты осознаешь, что вопросы твои наивны, что жизнь вовсе не то, что ты о ней думаешь, она трудна, в ней нужно бороться, зарабатывать деньги. Вместо того чтобы поддерживать порыв свободы и целеустремленность наших детей, мы разрушаем их такой двусмысленностью. И я считаю, что это одно из самых страшных преступлений в воспитании. Я говорю о преступлении, потому что это на самом деле тяжкая ошибка – не ощущать как нечто положительное тот вопрос, который природа, слава Богу, вкладывает в наших детей в определенном возрасте и который может позволить нам самим стать моложе. Не в том смысле, чтобы стать как они, попав в то двусмысленное положение, в котором оказывается отец, покидающий дом вслед за взбунтовавшимся сыном; но сопровождать их «вопрошание», ощущая его принципиальное совпадение с нашими собственными вопросами. Современный менталитет, который учит молодых людей следовать за вещами только до какого-то предела и не советует слишком сильно вдаваться в обстоятельства, действительно ведет к леденящей душу неуверенности в том, что жизнь – это что-то положительное, к цинизму, отчаянию, а также к анорексии и всем остальным психическим и соматическим проявлениям этой неуверенности, столь широко распространенным в настоящее время. Наши дети словно растут в неуверенности перед лицом реальности, без опоры и ориентира.

Как происходит понимание? Нужно, чтобы ум, ясная мысль каким-то образом открыли единство и позитивность того, что нам предлагается; и далее, если мы хотим, чтобы предложение действительно переросло в убежденность, нужна любовь – отношения, проверенные в жизни, в реальности, в том порыве, который в определенном возрасте обычно подталкивает ребенка устремиться ко всему, что его окружает.

Итак, для того чтобы способствовать формированию убежденности, воспитание, с одной стороны, должно ясно и решительно предлагать всеобъемлющий смысл вещей, а с другой – неустанно подталкивать подростка к сопоставлению этой гипотезы со всем тем, что он делает в жизни (с каждой встречей, с каждым событием, с каждым аспектом жизни), к личному опыту, к жизненной проверке, к собственной проверке. Ясность идей – это еще не воспитание: идеи могут меняться под влиянием самых разных поверхностных факторов с утра до вечера и с вечера до утра; суждение же, плод опыта, остается навсегда.

Где проходит проверка

Необходимая проверка полученного предложения, как говорит отец Джуссани, осуществляется при выполнении трех условий: она должна происходить в среде, носить общинный характер и совершаться в свободное время. Кратко рассмотрим каждое из этих условий.

В среде

«Первое условие для того, чтобы подросток мог проверить свою гипотезу, – помогать ему действовать согласно идеалу в его среде». Что имеется в виду под средой? Среда – это, прежде всего, место, где человек живет; то есть основная среда жизни ребенка – школа. Каждый Божий день, за исключением воскресенья, он проводит там по пять часов, а если действительно учится, то и все семь-восемь. Он выходит утром из дома и весь день его отношения с реальностью протекают в этом месте, в среде, где он проверяет гипотезу, которую предлагают ему родители. «В этом аспекте на семье и школе лежит столь важная ответственность за убеждения молодого человека, что их непроницаемая и часто неосознанная легкомысленность просто недопустима».

Мы считаем «средой» и внешний мир, который уже проник в наши дома. Как часто мы должны задумываться об иллюзорности убеждения, что, поскольку наши дети пользуются интернетом и имеют доступ ко всему, то им доступно вселенское знание, а потому и вся вселенная. Вопиющая ложь! Будем остерегаться этой иллюзии – говорю как преподавателям, так и родителям.

Как-то раз одна моя бывшая ученица, девятнадцатилетняя девушка, позвонила мне в волнении: «Франко, мне надо поехать на одну встречу в Милан». – «И в чем проблема?» – «Я никогда не была в Милане, а мне сказали, что там надо будет ехать на метро, как мне быть?» Совершенно нормальная смышленая девочка, если дать ей в руки компьютер, она способна сдвинуть горы; но поехать в Милан она не в состоянии. Этот аспект нужно учитывать: теперь существует разделение между миром воображаемого, которым полны умы наших детей, и реальным миром, разделение разрушительное с точки зрения познания. Ты думаешь, что познаешь целый мир, живя в интернете, можешь узнать, где находится тот или иной город в Америке, смотришь в режиме онлайн вручение премии «Оскар». Но в действительности ты не знаешь ничего, потому что в девятнадцать лет ты не в состоянии поехать в Милан, а услышав название соседней деревни, начинаешь гадать, в Венесуэле это или в Бангладеше, в то время как она в пяти километрах от твоего дома.

* * *

Причиной этой ситуации является очень серьезная проблема: воздух, которым дышат наши дети, среда, со всех сторон их окружающая, на первый взгляд совершенно универсальные и открытые перед реальностью, зачастую ядовиты, ибо полны ложных и надуманных образов. Умы наших детей забиты воображаемым – программами, сериалами, мультфильмами, где герои всегда обладают какими-то неординарными, исключительными качествами. Будь то положительные герои или отрицательные, супермен или певец, звезда или какая-нибудь ведьма. Вдумайтесь, уже с трех, четырех, пяти лет головы наших детей полны воображаемыми образами. И что это значит? Что к пятнадцати годам они больше не переносят реального. То, что есть у них в жизни: их городок, семья, друзья в кафе, эта невыносимая школа, эти книги, по которым нужно учиться, – кажется им совершенно банальным, пустым, недостойным жизни. Чем неординарным, необычным я могу похвастаться за день? Ничем. Мой день – сборище всего самого банального, пустого, глупого и невыносимого, что только можно себе вообразить. И тогда поиск неординарного становится ужасным искушением. Неприязнь к невыносимой рутинности жизни может перерасти в неприязнь к себе самим, в психологические расстройства и разного рода болезни.

К влиянию среды нужно проявлять огромное внимание, поскольку она способна ослабить в нас энергию, потенциал связи с реальностью. «Сегодня как никогда среда, понимаемая как ментальный климат и образ жизни, владеет инструментами столь деспотичного вторжения в сознание».

Не думайте, что я вижу что-то демоническое в новых технологиях; интернет – прекрасное изобретение, и компьютер тоже очень полезная вещь. Не хочу на этом даже заострять внимание; я лишь пытаюсь донести одну мысль: среда, понимаемая как мир, который добирается до нас, проникая в наши дома и в наши школы, сейчас владеет инструментами деспотичного вторжения в сознание. «Сегодня как никогда основным воспитателем (или растлителем) является среда во всех ее проявлениях. Поэтому кризис, во-первых, состоит в том, что воспитатель не отдает себе отчет во влиянии этой среды (и таким образом, может быть, неосознанно становится ее соработником); и во-вторых, в нехватке живости воспитания, что не позволяет с достаточной силой бороться с негативной средой, поскольку воспитатели остаются привержены схематично традиционным, формалистским традициям, а не движутся к обновлению вечного искупительного Слова в духе новой борьбы».

Это борьба. И в сражении со средой и ее негативным влиянием мы должны с решимостью сопровождать подростка в его личной проверке реальности. Мы должны с решимостью занять позитивную позицию. Просто сказать: «Не смотри телевизор!» – недостаточно, ведь среда проникает в ум ребенка в любом случае, просачивается через щели, впитывается вместе с воздухом, которым мы дышим. И то, что входит, уже не выходит! Об этом нужно помнить и в те моменты, когда ты показываешь своему трехлетнему сыну мультфильмы Уолта Диснея… Хотя я всегда дарю своим детям в день святой Люции[57] подписку на «Микки-Мауса», я его ненавижу: это мир без отцов, без учителей, без воспитателей. Там только влюбленные, дяди и племянники, а настоящей семьи нет.

В общем, мы всегда должны быть начеку. Если с самого рождения ребенка ты руководствуешься в его воспитании вопросом «ну и что плохого?» – ты уже проиграл, на твое место придет среда, потому что ты бездействуешь. «Что хорошего?» – вот первый вопрос отца, критически подходящего к среде, где растет его сын. «Что я могу ему предложить?»

Каким образом у наших детей рождается ощущение, что повседневная жизнь действительно может быть небанальной, что каждый день может превратиться в исключительный? Если этого не происходит с нами, то как они обнаружат, что жизнь – нечто исключительное папа, мама, преподаватели, день, проведенный в школе, свое собственное существование, как они проверят, что стоит жить на свете?

Когда Иоанн Павел II был в Норче, он одной краткой фразой описал все дело бенедиктинцев – монахов, чьи имена нам теперь неизвестны, но чей медленный и терпеливый труд (они вскапывали землю, возводили стены, прокладывали каналы, строили мосты) постепенно изменил лицо Европы. Папа сказал: «Обыденность должна была стать подвигом, а подвиг – обыденностью». Этот вызов обращен сегодня к воспитанию, и мы должны его принять. Мы сами должны ощущать свою жизнь как подвиг, как нечто великое, нечто невыразимо доброе, что способно тронуть и подвигнуть на что-то и наших детей. Так мы поможем им осознать исключительность их жизни, опыта, поможем осознать собственную уникальность и неповторимость, и они не окажутся во власти ощущения серости, бесполезности, мимолетности своей жизни, им не придется искать прибежища в «виртуальных раях».

В общине

Второе условие: проверка должна носить общинный характер; одного твоего свидетельства уже недостаточно. И раньше лишь одной семьи было недостаточно, даже самой святой и совершенной, но сегодня – особенно. Твой сын должен ощущать твое предложение как часть того мира, который живет иначе, нежели та среда, что находится перед ним.

Приведу один пример. Когда мой сын Андреа учился в последних классах школы, он задал мне вопрос: «Папа, а ты действительно учишь нас нормальной жизни? Меня вот что волнует: ты объясняешь мне какие-то вещи, я тебе верю, ты меня убеждаешь, и мне даже нравится то, как я живу с тобой, мамой и братьями; но весь мир идет в другую сторону. Ты уверен, что прививаешь мне умение жить в этом мире, не останусь ли я потом, как рыба, выброшенная из воды, неспособная находиться в мире?» Помню, как долго мы с женой думали об этом – ведь вопрос действительно серьезный. Как мы можем привить нашим детям представление о том, что гипотеза, которую мы им предлагаем, на самом деле доступна?

Они должны увидеть, что не только папа и мама отчаянно пытаются противостоять всему миру, а существует целый мир, который так и устроен: у нас есть много друзей, которые живут тем же, чем и мы, есть много хороших людей, на которых стоит смотреть, есть учителя, за которыми стоит следовать. И все эти обстоятельства отражаются на том, как мы распределяем свое время, каких гостей приглашаем в дом, на что тратим деньги, куда едем в отпуск, – ведь мы хотим показать детям, что мир велик и, каким бы он ни был злым, в нем есть на что посмотреть. Есть то, о чем говорят папа и мама, плюс к этому есть наша школа «Ла Трачча» (если, конечно, ты доверяешь школе); если ты ведешь эту борьбу – день за днем, участок за участком, статья за статьей, то далеко не все равно, обладаешь ли ты в лице школы союзником или противником. И как в этом отношении драгоценна возможность иметь такую школу! Эта борьба – удел не только рыцарей, сражающихся с ветряными мельницами. Твой сын должен видеть, что предложение, с которым ты обращаешься к нему, многие воспринимают всерьез, и именно поэтому ты распахиваешь двери дома перед своими друзьями и начинаешь водить сына туда, где он может увидеть, сколько доброго, прекрасного и великого есть в нашем мире.

Например, как-то раз в День всех святых мы предложили детям: «Почему бы нам не навестить какого-нибудь святого? Ведь сегодня день святых». Тогда мы пошли в гости к одному мальчику, которого все они знали; он был болен и умирал действительно как святой (после о нем даже написали книгу[58]), и я был поражен, потому что мои дети познакомили меня с этим святым человеком.

Вот, таким образом у тебя могут возникнуть идеи, как творчески подойти к пространству дома, как распорядиться деньгами или временем. Многое нужно сделать, многое нужно увидеть, ведь если бездействуешь ты, то в дело воспитания вмешается среда – и твой сын чем-то да обязательно заполнит свои мозги: либо тем, что предлагаешь ему ты, либо чем-то другим. Ты, воспитатель, должен быть на посту, у тебя должно быть столько предложений, что не хватит и дня, чтобы реализовать все великие задумки, не хватит недели, не хватит целых каникул (а как часто, напротив, время каникул превращается в величайшую тоску, убивающую детей).

Так мы оказываемся перед еще одним интереснейшим вопросом: открытость миру и всему тому положительному, что в нем есть, свидетелям нашего времени, подход к выбору книг, чтению газет, включению или выключению телевизора – все это подразумевает некоторое решение взрослого человека. В конце встреч, подобных нашей сегодняшней, мне часто задают вопрос: если это так, кто воспитает нас, взрослых? Кто воспитывает тебя? Чему ты позволяешь себя удивлять, воспитывать, что значит для тебя, отец, мать, учитель, что значит не упускать из поля зрения истину, благо, прекрасное? Что значит, что в течение дня тобою движет привязанность к чему-то великому, к тому, что делает великой твою жизнь? На что ты смотришь, за кем идешь?

Невозможно воспитывать кого-либо, если сам не получаешь постоянного воспитания: воспитатель – это прежде всего воспитуемый, тот, кто позволяет себя воспитывать. Что только истинно, что честно… что чисто… о том помышляйте, – говорит апостол Павел (Флп. 4: 8); сначала этот ориентир должен стать предметом ваших размышлений и уже потом – ваших детей.

Мы окажемся способными к этому, только если не будем одни! Было бы нестерпимо грустно, если бы на вопрос сына: «Кому ты принадлежишь? За кем ты идешь? Ты (отец, мать, учитель) хочешь убедить меня следовать за тобой, а сам ты за кем идешь?» – тебе пришлось бы отвечать, что на самом деле ты не идешь ни за чем и ни за кем. Ты не можешь не выбрать кого-то или что-то, чему ты принадлежишь со всей преданностью, смелостью и устремленностью, на какую только способен.

Таким же образом нужно передавать ребенку красоту Церкви. Не существует «Церкви вообще», можно говорить лишь о том или ином способе принадлежности к ней. Когда ты рассказываешь о Церкви своему сыну, он должен ясно представлять себе лица твоих друзей, встречи, на которые ты ходишь, слова, которые ты употребляешь, книги, которые ты читаешь, людей, с которыми ты делишься своими деньгами или как-то поддерживаешь; у него перед глазами должна быть некая история, хотя бы небольшой ее фрагмент. Если мы хотим, чтобы Церковь стала частью действительно значимого предложения, она должна иметь конкретные, точные очертания, она должна поддаваться опытной проверке; «Церковь вообще» никто никогда не встречал и не проверял.

Церковь – словно длинный-предлинный поезд. Приходилось ли кому-нибудь из вас когда-нибудь ездить на «поезде вообще»? Никогда и никому. Садясь на поезд, ты попадаешь в определенный вагон. Или ты остаешься на перроне, или, если ты все же решаешь отправиться в путь, тебе нужно выбрать определенное место, купе: это твой способ ехать на поезде. Поезд длинный, в нем есть вагоны разных типов, и каждый человек находит свое место и едет в своем вагоне. Поезд такой длинный, что ты не видишь локомотива – а это Сам Иисус Христос. Да, поезд длинный, локомотива не видно, но поезд идет и поэтому ты готов поклясться, что локомотив есть и отлично работает. Поезд идет, народ Божий растет и продвигается вперед во времени и в истории; но присоединиться к нему можно, только войдя в определенный вагон. И если ты говоришь сыну: «Поедем со мной!» – ты должен сказать ему: «Сядем в этот вагон, он нравится мне больше других».

Это касается всех предложений, которые мы делаем нашим детям: или они доступны для проверки (конкретной, деятельностной, жизненной), или эта часть реальности, эта позитивная гипотеза, которую мы им сообщаем, настолько общая и абстрактная, что им нет до нее никакого дела. Думаю, слова отца Джуссани об общинном характере проверки нужно понимать именно так.

В свободное время

Третье и последнее условие: свободное время. «Предложение, неспособное заинтересовать молодого человека в его свободное время, по-человечески неприемлемо, узко». К воспитанию нельзя подходить как к своего рода катехизации, когда вся проблема свободного времяпрепровождения сводится к тому, чтобы дети вели себя спокойно, не совершали плохих поступков.

Необходимо ясно и без недомолвок прийти к ребенку с ответственным предложением принять всерьез определенные ценности – именно в то время, которым он распоряжается по своему усмотрению. Понимая это, молодые люди принимают предложение; дело взрослого – серьезность в постановке задачи.

«Через деятельность, вдохновленную идеалом, занимающую свободное время, подросток научится следовать своей гипотезе и в остальных ситуациях, где это следование усложняется давлением необходимости». Почему я говорю, что это гениальная догадка? Потому что в ней заложен важнейший педагогический и психологический критерий: «В этот переходный период любое проявление нетерпеливости со стороны воспитателя, идет ли речь о школе или о семье, является безосновательным и обнаруживает абстрактность и непонимание присущей воспитанию динамики».

Не будьте нетерпеливы, закон воспитания любовь, у нее свои сроки; воспитание измеряется терпением, добродетель воспитателя – терпение, потому что нужно время, чтобы истина, реализовавшаяся в одном фрагменте жизни, охватила ее целиком. Невозможно требовать от ребенка, от подростка всей полноты вовлечения сразу, оно приходит постепенно (мы и в зрелом возрасте не всегда на это способны). В предложение уже включена эта полнота, эта итоговая цель воспитания – но развитие происходит постепенно.

Дальше отец Джуссани добавляет: «Поэтому совершенно не имеет под собой оснований призыв к усердию в школьных и домашних делах как приоритетных по сравнению со свободным временем, которое для него (ребенка) уже связано с идеалом». Этот призыв звучит примерно так: «Сначала возьмись за учебу, а потом уже будем говорить обо всем остальном; делу время, потехе час». Мы часто произносим такие нелепости словно самоочевидные вещи, но они только разрушают. Поступать нужно наоборот. Случается, что кто-нибудь из родителей приходит ко мне и рассказывает, что сын не учится, не хочет больше ходить в школу; однако из беседы я узнаю, что, когда ребенок принимает решение сам, то есть речь идет о его свободном времени, он ведет себя вполне ответственно, держится чего-то истинного, доброго, великого. Глупо говорить ему «делу время», потому что воспитательный процесс и психологическая динамика подразумевают обратное.

Ты узнаешь, что у твоего сына, который в данный момент ненавидит школу, есть интересный друг, ты знаком с ним и знаешь, что он хороший человек. Сын, конечно, ведет себя просто ужасно, не хочет учиться, делать домашние задания, не хочет делать вообще ничего, с ним невозможно найти общий язык, обязанности по дому для него каторжный труд – но с этим другом он с удовольствием общается. (Я говорю именно о друге, а не о подруге. Проблемой подруг в этом возрасте я бы вообще не задавался; сегодня девушка запросто может стать могилой воспитания – и детям приходится это объяснять, приводить доводы. Все мы знаем, влюбленность – самое прекрасное, что только есть в мире, но всему свое время. Пустота жизни все больше снижает ту возрастную планку, когда у юноши появляется девушка, и наоборот. Но этой связью молодые люди пытаются заполнить абсолютную пустоту, а когда они обнаруживают ее и во влюбленности, впадают в глухое отчаяние. Необходимо предупреждать их: имейте в виду, такой механизм не работает!) Если я вижу, что мой сын привязан к хорошему мальчику, и понимаю, что его компания ему полезна, чего мне ни в коем случае не следует делать? Заставлять его ощутить противоречие между его выбором, касающимся свободного времяпрепровождения, и обязанностями. Самой страшной ошибкой было бы сказать ему: «Нет, ты не будешь общаться с этим мальчиком, пока не исправишься, пока не начнешь учиться, слушаться маму…» Это просто кошмарно! Что сделает мудрый родитель? Будет всеми силами держаться за эти отношения, потому что они могут стать той возможностью, которая постепенно, словно под давлением, проникнет во всю его жизнь.

Как часто мы совершаем эту ошибку – противопоставляем единственную положительную гипотезу, имеющуюся у наших детей, тем обязанностям, которые они должны выполнять;

и в итоге получаем не выполненные обязанности, а озлобленность вселенского масштаба, и к тому же отнимаем у них единственную возможность для личной проверки. Напротив, хороший воспитатель внимателен к тому, что происходит в свободное время, какой выбор его сын или ученик совершает ответственно – ведь именно в этой эмоционально окрашенной точке может родиться новое начало. Если у моего сына есть умный друг, тем более если это его близкий друг, или родственник, или священник, или преподаватель, и если я понимаю, что мой сын переживает непростой период, то я молюсь каждый вечер, чтобы он не потерял эту связь, чтобы их дружба укреплялась, – и тогда то, что вышло через дверь, сможет вернуться через окно. По мере того как будут крепнуть значимые для него отношения, он сам сможет постепенно (тут нужно время и терпение) восстановить для себя значимость учебы, почтение к семье, уважение к отцу и матери; не наоборот.

Как совершается проверка

Последний пункт, лишь кратко намеченный отцом Джуссани, касается того, в каких измерениях протекает личная проверка реальности. Это крайне интересный вопрос, потому что он связан с тем, о чем мы говорили в самом начале, – с тем, что наше сердце и сердце наших детей по природе желает познавать истину и творить добро, стремится с течением времени достичь красоты, понимания, что жизнь – что-то «положительное» и величественное. Отец Джуссани подчеркивает: проверка должна проходить во всех измерениях, должна соответствовать измерениям каждого человеческого действия, то есть иметь три характеристики – быть делом познания, привязанности и уверенности в будущем (в настоящем, а потому и в будущем). Вера, надежда, любовь.

Культура

Как именно выражается в ребенке это стремление к познанию, любви, красоте и благу? «Причиной для приложения усилий к проверке гипотезы, изложенной воспитателем, должен быть тот факт, что она предлагается как полное объяснение всего, конечный смысл жизни, мира и истории. Всякого рода скептицизм и энциклопедичность, диктующие взгляд на культуру как на нечто сугубо материальное, не в силах дать жизнеспособное объяснение каждого фрагмента реальности; порождаемый ими фидеизм[59], вытесняющий религию и веру за рамки культуры, не объясняет реальность и не отвечает на возникающие проблемы, оставляя в молодом человеке холодность и враждебный настрой».

Должна быть гипотеза. Какой ответственности это требует от нас! Вдумайтесь: если проверка, которую должен провести ваш сын, касается культуры как таковой (то есть подразумевает сопоставление со всеми вещами), то кто научит его этому, если не родители, учителя и школа, переживающие предложенную ему гипотезу на собственном опыте? Где он научится сопоставлять все с этой гипотезой, чтобы понять, истинна ли она?

Милосердие

Второе измерение проверки состоит в том, что необходима безграничная любовь – в самом исходном смысле этого слова. Нужно помогать детям любить то, что они встречают, с почтением относиться к реальности, любить вещи, любить себя самих и все, что их окружает.

Любви, как вы прекрасно знаете, нельзя научить на словах, о ней можно лишь свидетельствовать; если ты желаешь, чтобы другой человек любил что-то, ты должен словно взять его на буксир. Твоя привязанность, любовь к реальности настолько сильна, что ты как будто втягиваешь в эту область позитива все, что встречаешь, – и в первую очередь своих детей и учеников. Ты подводишь сына или ученика к привязанности к реальности, которую переживаешь сам, чтобы он тоже мог понять ее. «Понять» этимологически означает присоединить, приложить к себе. Когда ребенок понимает нечто (то есть некое знание словно приклеивается к нему, становится его собственным), это происходит именно благодаря привязанности, любви, ощущению, что жизнь – нечто позитивное. Вот в этом первом положительном движении перед лицом реальности их нужно сопровождать, к этому их нужно готовить, воспитывая, об этом нужно терпеливо свидетельствовать.

Миссия

В завершение отец Джуссани говорит о «миссионерском измерении». Он утверждает: предложение не может быть истинным для тебя, если оно не истинно для всего мира. Предложение, гипотеза, которыми ты живешь, должны касаться всего мира, быть «кафоличными» – не оставлять ничего за своими пределами, временными или пространственными.

Для нас всегда было важно поддерживать и углублять отношения со Сьерра-Леоне. Мы дорожили тем фактом, что есть школа, которой не все равно, что происходит в Сьерра-Леоне, месте, забытом людьми, но не Богом, и хотели, чтобы она существовала и дальше. Ведь это значит, что ребенок учится в школе «Ла Трачча», но в ней содержится весь мир – по крайней мере, она стремится быть открытой всему миру. Именно в этом смысле наша школа является католической: ничто из существующего в мире не считается неважным, ничто из того, что по-человечески значимо, не ощущается как чуждое. Вот что значит: в основе воспитания должна лежать кафоличность, открытость миру. Как же такая открытость помогает воспитанию, поддерживает его!

Риск, необходимый для свободы

Четвертое и последнее понятие: риск, необходимый для свободы. Свобода требует, чтобы воспитатель пошел на риск. Почему это слово дает название всей книге? Потому что в конце концов на нем все сходится. За всем тем, о чем мы говорили (измерения, условия, чему уделять внимание, а чему нет), наступает тайна – свобода другого человека, сына, ученика. А значит, воспитание всегда подразумевает риск, таинственность, непредвиденность; нет ничего должного и само собой разумеющегося. Риск необходим для свободы, и полностью полагаться на свободу другого – самый трудный и леденящий душу шаг. Потому зачастую мы прибегаем к более простому пути – правилам: если мне удается их навязать, я считаю, что уже выполнил свою задачу как воспитатель. Но, напротив, я делаю из ребенка марионетку, человека, неспособного к жизни, который соблюдает правила, но не имеет своего критерия свободы, своей убежденности: я вырастил его рабом, марионеткой – а ведь мы не хотим, чтобы наши дети росли как рабы.

Поэтому мы желаем сдаться перед свободой, пойти на риск, на этот ужасный риск, которому посвящена притча о блудном сыне – самая прекрасная евангельская притча о воспитании. У отца – самого Бога – двое сыновей, и младший (может быть, тот, на которого отец смотрел даже с большей нежностью, как часто бывает с младшими детьми) приходит к нему со словами: «Ты, конечно, молодец, в жизни ты всегда поступал правильно, но только мне нет до того никакого дела; отдай мне мою часть состояния, а я пойду развлекусь с девушками. Да, я хочу выбросить свою жизнь на помойку, да, я хочу разрушить себя самого». Отец отпускает его, позволяет, чтобы сын действительно рискнул и испил до дна чашу своей свободы. Обычно мы невнимательно прочитываем эту притчу, нам сразу кажется, что она закончилась хорошо – ведь сын в конце возвращается! Но какая драма совершилась между его уходом и возвращением! Что должен был пережить отец! А ведь Иисус указывает на него как на идеал воспитателя.

Что, наверное, испытал отец, слыша, как сын говорит ему: «Я собираюсь растратить свою жизнь, буду жить со свиньями», – ведь это верх позора, худшее из худшего для еврейской культуры… Отец его отпускает.

Какой была бы наша первая реакция? Одно из двух. Либо самая инстинктивная, гнев: «Что ты себе позволяешь, только попробуй, ты не выйдешь из этого дома!» – авторитарный путь, последовав по которому мы уже можем считать, что потеряли сына (мы можем жить под одной крышей, и при этом нас разделяют космические дистанции, ребенок для нас уже потерян). Либо – более модная сегодня тенденция – отец становится другом сына, раздумывает минуту- другую и решает: «Я пойду с тобой, смогу следить за тем, что с тобой происходит; в конце концов, я еще молод, совсем недавно я тоже был в твоем возрасте…» И в какой ситуации оказывается бедный блудный сын? (Так мы еще лучше понимаем, что такое эта пресловутая «идеальная последовательность» в родителях. В чем состоит величайшая задача отца – который может ошибаться всю жизнь и жить привязанным к своему ребенку, как собака к хозяину? Оставаться на месте!) Отец продал все, чтобы пойти за сыном. И в тот день, когда сын, осознав, что ошибся и вел себя как глупец, решает вернуться (он знает, что ему есть куда вернуться), он встает, оборачивается назад… и понимает, что его отец вместе с ним! Тогда этому несчастному юноше хочется застрелиться – ведь у него отнята всякая возможность вернуться, быть прощенным; он приговорен к самому ужасному отчаянию, потому что возвращаться ему некуда. Задача же отца, его следование за идеалом состоит в том, чтобы оставаться дома.

С болью, терзанием в сердце отец остался дома. Может быть, в течение многих лет он день за днем смотрел вдаль из самого высокого окна (в Евангелии говорится, что отец видит возвращающегося сына издали – скорее всего, он продолжал отчаянно ждать его возвращения не пару недель, а годы). И вот он видит сына на вершине холма и бежит ему навстречу. Он был дома. Тот факт, что отец остался, сохранил свой дом, стоящий на твердой опоре, тот факт, что вообще есть отец и мать, – единственная вещь, позволяющая надеяться, что воспитательный путь свершится, несмотря на все ошибки, предательства, капризы и отказы подросткового и юношеского возраста. Можно надеяться на свершение долгожданного блага, только если взрослый остается, если дом пребывает на месте; ведь если дома больше нет это на самом деле крах, сын лишен надежды, лишен прощения. Чтобы жить, мы нуждаемся в прощении, а значит – в месте, куда можно вернуться.

Отец блудного сына пошел на риск, и мы тоже не избавлены от риска, ни преподаватели, ни родители, если мы на самом деле хотим воспитывать. Конечно, если хотим штамповать сериями солдатиков – это другой вопрос. Но если мы любим свободу наших детей и наших учеников, никто не избавит нас от риска, нам придется прожить его до конца.

Закончить сегодняшнюю беседу мне хочется тремя замечаниями. Первое: слава Богу, у нас есть понятие о заслуге – католическое и христианское. Кто видел фильм телекомпании RAI о блаженном Августине[60], знает, какую роль в его жизни сыграла мать – святая Моника: ее сын был отпетым злодеем, а стал великим святым. Меня поражает, что подобные истории я встречаю по всей Италии и по всему миру. В основном нас учат этому именно мамы, такая идея присуща по большей части им: я отдаю всю жизнь ради своих детей, отдаю жизнь ради своих учеников и пусть все сложится так, как пожелает Бог. Даже когда кажется, что все обращается неудачей, я уверен: то, что я приношу свою жизнь Богу, имеет смысл в силу понятия заслуги, присущего самому Богу, Который заслугами Своего Сына спас все человечество. Таким же образом моя сегодняшняя жертва, заслугами Марии, может привести моего сына ко спасению.

Обращусь еще к двум письмам, которые произвели на меня большое впечатление. В одном говорится: «Теперь для меня уже поздно». Вы не можете так говорить, никто из нас не имеет права так говорить! Я знаю многих родителей, переживающих тяжелые, болезненные ситуации в отношении с детьми. Но нельзя сказать: «Уже поздно». Мы – как старый Никодим, который приходит к Иисусу ночью, стыдясь, и говорит Ему: «Уже поздно, я стар», – и Иисус отвечает, что это не так, что можно начать все заново (как дети, которые спрашивают: «Папа, возможно ли начать все заново?»). «Иисус, возможно ли родиться заново, может ли такой старый человек, как я, вновь выйти из чрева матери?» Иисус ответил ему: да, возродиться можно – и это дар Святого Духа[61].

Воспитатель всегда в борьбе. Сердце матери может быть пронзено злом ее сына, однако она никогда не отступится, не скажет: «Все, меня больше ничего не интересует», – что бы ни произошло. Ее сын – до последнего вздоха ее сын, и она верит, и молится, и надеется, чтобы что-то случилось, чтобы что-то вернуло его на верный путь. Так же и учитель именно о самом трудном из своих учеников, который приводит его в отчаяние, говорит: «Я не оставлю тебя до самой последней минуты самого последнего дня учебного года, ты – мой, и я здесь для тебя, я не отступлюсь. После ты будешь поступать как захочешь, как продиктует тебе твоя свобода; но я здесь до последней секунды самого последнего урока». Взрослый, воспитатель просто никогда не может сказать: «Для меня уже поздно», – таких слов не должно быть и в помине!

Последнее замечание рождается из вопроса: «Создается ощущение, что в повседневной жизни господствуют алчность и эгоизм, так что добиться своего и продвинуться в жизни и карьере могут только самые хитрые. Как, видя все это, а также болезнь, страдание и смерть, мы можем продолжать надеяться на что-то доброе, утверждать положительную гипотезу?». Как, видя самое очевидное зло – болезнь, страдания и смерть – утверждать перед своими детьми надежду на благо?

И здесь мы возвращаемся к началу. У тебя, взрослого, должен быть настолько великий и верный опыт этого блага, что ты – в силу того, что видели твои глаза, слышали твои уши и осязали твои руки, не в силу твоих религиозных фантазий, но того опыта, который ты сам пережил, взрослея, будешь в состоянии хотя бы прошептать, может быть, стиснув зубы, стыдясь и краснея перед своими детьми: «Знаешь, это возможно, клянусь тебе, что это возможно, для меня это возможно». И путь, описанный святым Франциском в «Славословии творений»[62], станет реальным. Сначала в твоей жизни должна произойти встреча, рядом с тобой должен быть учитель, кто-то, кто показывает тебе эту возможность. Но потом вся жизнь становится встречей с реальностью – настолько хорошей, что вовлекает людей, братьев, и, даже замечая все существующее зло, эта жизнь способна его обнять. Блаженны те, «что Тебя ради обиды прощают, / Горечь и скорбь с терпением сносят». В конце святой Франциск говорит слова, которые могли быть придуманы только в христианстве, каких не существует ни в одной другой культуре и религии мира: «Хвала тебе, Господи мой, за сестру нашу Смерть». Мы можем знать, что смерть не последнее слово, что побеждена даже она, и потому в состоянии принять любое страдание силой этого всепобеждающего блага, силой окончательной победы. Думаю, в таких условиях мы действительно можем подходить к воспитанию вместе, помогая друг другу.

Вместе все возможно[63]

Франко Нембрини. Прежде всего, должен поблагодарить вас за ваши многочисленные письма. Я прочитал их все с большим вниманием и, чтобы упорядочить нашу сегодняшнюю беседу, заранее попросил выступить некоторых родителей, поскольку мне кажется, что в вопросах, заданных ими, и в их замечаниях так или иначе выражаются общие тревоги и волнения. Мы не ставим перед собой цель ответить на всё. Мы хотим выйти отсюда с правильными вопросами: даже не с ответами, а с рабочей гипотезой, с более ясным осознанием проблем. К этим вопросам мы сможем потом возвращаться – дома и, надеюсь, в диалоге между нами, потому что диалог непременно должен продолжиться. Мы выносим на обсуждение наши попытки, ведь воспитание – приключение человеческое, а значит, оно никогда не заканчивается. Это риск, непредвиденность, мы не знаем, к какому результату оно приведет и когда; в воспитании вызов всегда остается открытым.

Наш курс заканчивается, но начинается работа, которая, надеюсь, будет продолжаться. Мы с вами рассказываем друг другу о попытках – не даем готовых ответов, не делимся рецептами. Рецептов не бывает, ведь мы имеем дело с людьми; следовательно, то, что помогло моему сыну, может навредить твоему, то, что помогло старшему, не поможет младшему, то, что сработало сегодня, может оказаться ошибкой завтра. Воспитание так устроено. Мы должны помочь друг другу усвоить критерии, а дальше каждый будет их применять – там, где он находится, и как умеет.

Еще одно предупреждение: риск не должен вселять в нас страх, мы не должны бояться. Страх звучит во многих письмах – страх ошибиться: «Я боюсь воспитывать; может быть, это страх жизни и страх перед жизнью переносится на воспитание детей». Мы должны помогать друг другу не бояться и понимать, что мы – родители своих детей, учителя своих учеников – наделены всем необходимым, чтобы выполнить нашу задачу. Конечно, работы много, но она не должна нас пугать. Прежде всего, потому, что мы не одни; но еще прежде – потому, что раз Бог доверил нам детей, положился на нас и продолжает полагаться, значит, мы в состоянии справиться. Отсюда не следует, что результат гарантирован; но попытаться – искренне и свободно – мы действительно можем. Не будем позволять обманывать себя менталитету, который нас окружает; нас заставляют верить, что никто не обладает необходимыми для воспитания данными. Кажется, что сегодня для этого требуется целая команда специалистов: социолог, психолог, священник, диетолог… Это не так; так не бывает. Наша цель – подчеркнуть ответственность, лежащую на нас, взрослых, поскольку мы хотим принять ее всерьез и таким образом выполнить нашу задачу, веря, что она нам по силам.

Сегодняшнюю встречу мы будем вести вместе с Роберто Росси, директором средней школы «Ла Трачча», которому я передаю слово для первого выступления.

Роберто Росси. Возвращаясь домой после прошлых двух встреч, я пересказывал их содержание жене, потому что хотел поделиться с ней своими мыслями. Тогда я облек их в словесную форму. Я доволен, что мне были дарованы размышления, идеи, эмоции, которые я мог разделить с женой. С первого же вечера я почувствовал поддержку; я получил множество подтверждений тому, что нужно разделять друг с другом семейную жизнь. Делиться друг с другом трудностями, болью, радостями, сомнениями, уверенностью очень важно, таким образом и для наших детей гипотеза пути становится реальностью.

Ощущения первого вечера сопровождают меня и дальше, вновь пробуждают во мне радость, надежду, терпение. Часто я говорю: «Господи, дай мне еще пять минут терпения!» – и этих пяти минут хватает. Они меняют течение вечера, события, переворачивают их. Нужно большое терпение, нужна любовь, которая умеет прощать, потом прощать еще раз и открывать, насколько это прекрасно. Любовь, способная прощать, нужна, прежде всего, не для осуществления наших интересов, не для того, чтобы другой человек изменился, как мы того хотим; так не бывает. Мы прощаем, чтобы следовать примеру Иисуса, Который даже на кресте говорит: «Отче, прости им, ибо не знают, что делают»[64]. Часто и наши дети не знают, что делают. Если я исхожу из этой предпосылки и думаю о том, что Иисус простил всех, кто заставлял Его страдать, кто предал, осудил и распял Его, то можем ли мы, родители, не поступать так же с детьми, которых Бог доверил нам и которые нас так радуют? Без них в нашей жизни не случалось бы событий, позволяющих нам хоть чуточку продвинуться вперед.

Когда я размышляю об Иисусе как о Сыне, сразу вспоминаю Его отчаянный крик: «Отче, почему Ты оставил Меня?» Я подумал, что такие слова мог бы сказать кто-то из наших детей. И еще хуже – что я не способен услышать этот крик о помощи. Может быть, наши дети ищут нас, а мы заняты своими делами и в спешке и раздражении не слушаем их. Есть ли способ сделать счастливым каждый день повседневной жизни? Если бы мы только понимали, что каждый день – это благодать, может быть, научились бы жить с большей радостью. И если мы передаем такое понимание детям и своим близким, то наша жизнь становится лучше.

Когда я вспоминал притчу о блудном сыне, думал о том, что мы не можем оставить наших детей на произвол судьбы. Если даже они скажут тысячу раз «нет», в тот день, когда станут искать нас, мы должны быть на месте – не столько физически, сколько как пример, как твердый ориентир, даже если нам это стоит труда. Лишь так мы можем свидетельствовать о том, что жить прощением можно не только в теории.

Франко Нембрини. Спасибо. Ты отвечаешь многим, кто поднимал вопрос о риске абстрактности и отрешенности от жизни – всего того, о чем мы говорили на первых двух встречах. Когда опыт другого человека свидетельствует нам, что вся жизнь может наполниться прощением, это на самом деле интересно. Всем нам полезно услышать слова родителя, такого же, как мы, о том, что никогда не нужно останавливаться, что нужно быть рядом с детьми, стоять перед ними, что нужно прощать даже после ста «нет», что вопль: «Почему ты меня оставил?» – может быть неуслышанным воплем наших детей и что мы можем смотреть на них (а также на весь дом, на весь мир) с позитивной точки зрения, как на источник чего-то нового для нас самих. В других случаях мы называли прощение словом «милосердие»; через эти понятия открывается вся суть воспитания.

Я полностью согласен с Роберто Росси. Думаю, мы должны прощать своих детей каждый день, как бы ни расходились наши ожидания с результатами: это всегда прощение. Может быть, вы повышаете голос, ссоритесь, спорите, но все всегда заканчивается встречей, единением между родителями и ребенком. Поскольку я человек практичный, после второй лекции, на которой шла речь о целесообразности, я решил: «Попробую-ка применить этот метод», – но, скорее всего, чего-то я недопонял. Я попытался «создать» для своего сына метод учебы и поведения в доме, облекая все это в форму целесообразности, словно говоря: «В твоих же интересах поступать таким образом». Однако, задумавшись, я понял, что такое поведение похоже скорее на шантаж, чем на заботу о целесообразности. Поэтому все мои попытки ни к чему хорошему не привели, мои слова влетели моему сыну в одно ухо и тут же вылетели из другого – ему пятнадцать лет… Нужно большое терпение и постоянство. Жене постоянства с детьми не занимать, она непрестанно стоит у них над душой, и поэтому спорят они больше с ней, чем со мной.

Но есть риск превратить целесообразность в шантаж, если представлять ее себе в неверном свете.

Франко Нембрини. Это очень точное замечание. Мы говорили о целесообразности в определенном смысле: ребенок должен увидеть в нас и, следовательно, иметь затем возможность ощутить на себе целесообразность предложения, обращенного к нему, почувствовать, что это предложение – благо для него. Вы справедливо замечаете, что попробовали поступить таким образом, а потом осознали, что попытка продемонстрировать ребенку целесообразность послушания тут же превратилась в шантаж: если будешь себя так вести, получишь то и это, иначе ничего не получишь. Где граница между целесообразностью и шантажом? Шантаж – когда обещанное благо находится вне человека: если что-то обещаю ему я, это шантаж. О целесообразности ты должен ему свидетельствовать. Помните важнейшее указание, о котором мы говорили: воспитание – это свидетельство. Ребенок должен видеть в нас все то, о чем мы говорим, это исходная предпосылка. Целесообразность, которую мы должны продемонстрировать ребенку, – рост его личности, тот факт, что он взрослеет. Целесообразность, о которой мы должны ему свидетельствовать, заключается не в том, что он получит какую-то выгоду; это на самом деле шантаж, ужасный шантаж. Хуже того: мы навяжем ему логику потребительства, которой, напротив, хотим противостоять. Целесообразность, предлагаемая нами ребенку, заключается в том, что жизнь обретет ценность, наполнится радостью, что он сможет лучше понимать мир, больше познавать и больше любить и со временем скажет о самом себе: «Я стал счастливее в отношениях с миром, в повседневной жизни; я стал более радостным, чем был раньше». Вот целесообразность, которую должны видеть наши дети и которую мы должны им предлагать. Если же целесообразность – это «у меня что-то есть и я тебе дам», то такой метод не сработает.

Целесообразность, которую предлагал ему я, состояла в его удовлетворении, а не в материальных благах. Я пытался объяснить, что, например, если бы он учился и добивался хороших результатов, то получал бы личное удовлетворение от своего труда, получал бы новое знание, которое можно использовать на практике; получал бы личное вознаграждение, а не поощрение от меня и от мамы. Я хотел дать ему понять: он должен делать все это для себя.

Франко Нембрини. Необходимо время. Не стоит ожидать, что вы придете домой и, поскольку мы говорили о целесообразности здесь, ваш сын тоже сразу все поймет. Необходимо время и большое внимание, особенно в отношении школьной успеваемости. Часто этот вопрос превращается в вопрос оценок, и здесь тоже нужно большое внимание: мы шантажируем ребенка оценками – как учителя, так и родители. Напротив, нас интересует именно та целесообразность, которую описали вы: «Это для тебя, чтобы ты мог познавать мир, быть самим собой, переживать все более полно и человечно». Вот что значит «это для тебя». Но одних слов недостаточно: путь длится годами, и мы сопровождаем наших детей на всем его протяжении.

Моему сыну четырнадцать с половиной лет. Сразу скажу, он не отличается бог весть каким прилежанием, и отсюда рождаются все наши споры. Поначалу я очень сердилась, раздражалась, всегда была на нервах, но в какой-то момент начала думать, что он такой и у него есть свои слабости, а я должна принимать его таким, какой он есть, со всеми его слабостями и ограничениями, и помогать ему расти, становиться взрослым. Я поняла, что не должна переживать его неудачи как свое поражение. Конечно, всем бы хотелось иметь умного и прилежного сына, но я поняла, что, принимая его недостатки, живу радостнее и спокойнее – в том числе и в отношении с ним. Я рада, потому что вижу результаты, новый взгляд приносит плоды, – но при этом всегда нужно большое терпение. Раньше он скрывал от нас какие-то факты, не рассказывал о плохом – мы узнавали от других; теперь же, наоборот, приходит и сам рассказывает, что получил плохую отметку. Это шаг, который совершил он, который мы совершили вместе. Принимая его таким, какой он есть, ты придаешь ему смелости; результаты проявляются медленно, но он стал более сознательным, что позволило ему немного повзрослеть. Для меня это огромный шаг вперед – хоть и потребовавший великого терпения.

Франко Нембрини. Поразительные слова: «Его неудачи – не мое поражение». Почему вы сочетаете два фактора? Как с этим связано то, что ваши отношения изменились и он стал больше вам рассказывать, а может быть – и старательнее учиться?

Часто мы думаем, что знаем наших детей: мы задаем себе вопросы и сами же даем на них ответы, считая своим долгом планировать жизнь своих детей и практически принимая решения за них. Потом, если все устраивается не так, как нам хотелось, мы думаем, что в чем-то ошиблись. В том числе потому, что, может быть, постоянно хотим, чтобы наши дети всегда и во всем были успешнее других, всегда были на первом месте. А этого не происходит. Мне случилось говорить с сыном об этом совсем недавно: придя домой, он рассказал, что одного тринадцатилетнего мальчика взяли игроком в футбольную команду. А он чувствовал себя посредственным, потому что не блестяще играет в футбол и не очень успевает в школе. Я ответила ему, что он просто нормальный, а не посредственный, ведь таких, как он, очень много. Я сказала: «Этот мальчик – феномен, из ряда вон выходящий случай. А все остальные – такие же, как ты; ну, может быть, чуть более прилежные в учебе…»

Роберто Росси. Я бы ответил чуть иначе. Если бы мне сказали, что я нормальный, я бы стал думать, что другому мальчику, этому «феномену», для достижения такого успеха не пришлось прикладывать никаких усилий. А человеческая жизнь – постоянный труд, мы кладем камень за камнем, и никто не избавит тебя от этого труда.

Франко Нембрини. Своему сыну я бы сказал: «Ты – не нормальный, ты – исключительный! Ненормальный в этой ситуации он». Иначе мы рискуем усугубить трагедию, которую и без того переживают наши дети в тринадцать-четырнадцать лет: окружающий мир навязывает им воображаемые образцы для подражания из фильмов, новостей, мира спорта и шоу-бизнеса, которые кажутся неординарными. Подростки сравнивают себя с этими образцами, и сравнение выходит не в их пользу; они ощущают собственную жизнь как нечто банальное, пустое, серое, без единого проблеска незаурядности. Мы непременно должны перевернуть это понимание, убеждая их:

«Ты – исключительный, ты единственный на свете, таких, как ты, больше нет. То же величие, которое проявляется в этом мальчике, когда он играет в футбол, может проявиться в глубине твоего взгляда на мир, в разумности поступков, в любви и познании. У тебя есть все необходимое, чтобы твоя неординарность, которую уже видят в тебе отец и мать, открылась в полноте. Перед Богом, передо мной и перед твоей мамой таких, как ты, больше нет». Нужно помогать детям воспринимать их обычную жизнь как нечто исключительное, великое, а для этого помогать им проделывать ту работу, о которой говорил Росси; иначе, если ты говоришь сыну, что он нормальный, а другой феноменальный, он продолжает считать себя обманутым, думать, что ему не очень повезло в жизни.

Я говорила скорее о таком аспекте, как футбол, но и в этом тоже есть правда. Не знаю, приходилось ли вам бывать на подростковых футбольных матчах: грустное зрелище, когда все родители смотрят на своих детей как на великих чемпионов. Я своему говорю: «Спустись с небес, да, ты играешь в футбол, но не на заоблачных высотах». Думаю, такое сознание в них тоже нужно воспитывать.

Франко Нембрини. В смысле здравого реализма? Да, в этом я с вами соглашусь. Когда видишь этих сумасшедших родителей, готовых растерзать судью, назначающего штрафной их ребенку… Вы смеетесь, но нужно смотреть на примеры из сегодняшней жизни, потому что они касаются всех нас. Все думают, что их ребенок – гений. В этом зачастую и драма школы: «Как он позволяет себе говорить такое о моем сыне, о моем ребенке?» Мне повезло, я всего лишь раз присутствовал на матче, где играл один из моих сыновей, и в тот раз он забил гол в свои ворота. Так закончилась страсть к спорту – у него, у меня и у всех нас.

Мне кажется, необходимо воспитывать в детях нормальность, ведь те образцы, которые прививает нам телевидение, создают иллюзию, будто вся жизнь состоит из одних ярких вспышек. Когда я по утрам провожаю своих детей в школу, мне нравится слышать, как преподаватели призывают их задуматься о том, что их ожидает новый день. Кто-то говорит: «Кто знает, сколько всего невероятного уготовила нам на сегодня тайна жизни!» В мире, где от каждого требуется что-то выдающееся, где нужно быть успешными, красивыми и модными, нормальность сама по себе кажется чем-то незаурядным. Недавно с классом моей дочери мы ездили на пикник, и нас собралось девяносто человек; тот день был совершенно исключительным, и притом мы не делали ничего из ряда вон выходящего. Это событие воспринималось нами как исключительное, потому что мы уже отвыкли от простоты.

Франко Нембрини. Исключительность не в том, что ты делаешь, а в том, как ты это проживаешь; ребенок может ощущать свою жизнь как нечто исключительное, если у него перед глазами пример родителей и взрослых, которые живут так, как мы говорили. Понимаете, если ребенок приходит в школу и в восемь утра слышит от учительницы: «Интересно, что приготовила нам сегодня тайна жизни?» – конечно, он растет с мыслью о том, что урок, наступление весны или дружба с одноклассником – исключительные события, которые без труда выдерживают сравнение с успехами футболиста и жизнью звезд… и даже выигрывают в этом сравнении.

Мои дети в начальной школе, поэтому у меня несколько другие проблемы. Много говорилось о том, что нет смысла настаивать на соблюдении правил, потому что правило как самоцель ни к чему не ведет, более того – мы рискуем получить обратный результат. Я с этим по большому счету согласна, но замечаю, что для моих детей правила необходимы. Есть случаи, когда послушание требуется для их безопасности, и правила дают понять, что некоторые вещи делать нельзя.

У меня возникает вопрос: как поступать, когда я сталкиваюсь с хулиганством или обманом, угрожающими безопасности ребенка? Какая разница между наказанием, к которому мне хотелось бы прибегнуть, и исправлением ошибки, воспитанием? Как сделать, чтобы наказание не только стало попыткой сиюминутного решения проблемы, но и позволило ребенку повзрослеть благодаря тому, что с ним случилось? Мой вопрос не столько в том, что я должна и чего не должна делать; скорее – какова моя позиция как взрослого и что значит выбирать вид наказания, что именно я должна иметь в виду, чтобы, наказывая, в результате получить исправление? И еще один вопрос: когда ребенок очевидным образом не отвечает на целесообразность, которую видит в нас, и ставит нас перед фактом, что он – другой, не такой, как мы, и поэтому является для нас вызовом, что значит для взрослого «не прогнуться», несмотря ни на что?

Я могу привести самые банальные примеры. Например, наш сын долгое время продолжал лгать, и ложь была очевидна. Мы, как родители, говорили: «Мы не такие, лучше жить иначе, быть искренними», – но он все равно так не делал. Что значит для взрослого «не прогнуться», устоять в подобных ситуациях? Другая ситуация – когда дети ссорятся друг с другом. Видя это, родители испытывают боль: что это – опять-таки зауженный взгляд на детей, попытка постоянно видеть в них идеал или же справедливая и подлинная потребность?

Франко Нембрини. С точки зрения воспитания проблемы не зависят от возраста: если отвлечься от тонкостей, динамика воспитания в основном одна и та же. В выступлении прозвучали три или четыре важнейших вопроса: правила, наказание и исправление, как они связаны со свободой, вероятность отсутствия ответа, позиция взрослого, нужно ли упорствовать в исправлении поведения, которое мы считаем неправильным, такого как постоянные ссоры между детьми. Попробую только обозначить основные пункты, факторы, которые полезно принять во внимание, чтобы попытаться дать ответ – каждый для себя.

Прежде всего, если речь идет о безопасности ребенка, то пара шлепков будет к месту: если он пытается засунуть пальцы в розетку, то должен понять, что так делать нельзя – опасно для здоровья и так далее. Это очевидно. Некоторые действия, опасные для самого ребенка и для окружающих, должны быть запрещены, особенно в том возрасте, когда он еще ничего не понимает, а только упрямится. Я не боюсь и шлепнуть, если нужно. Но самый острый вопрос – правила. К нему так или иначе приходят авторы всех писем. Я предлагаю вам подумать вот о чем: Иисус в Евангелии делает два, казалось бы, противоречивых заявления. Когда Он говорит о законе, то утверждает, что пришел освободить нас от рабства закону; потом, когда Его спрашивают, каково золотое правило жизни, Он отвечает, кажется, самыми банальными словами: «Люби Бога». Это означает: «Пусть в вашей жизни будет великий идеал, признавайте величие своей жизни и своей личности – бесконечное величие, данное вам от Бога; признавайте зависимость от Него как дар, созидающий вас, будьте за это благодарны и признательны, любите Бога и любите ближнего как самих себя», – вот и весь закон[65]. В то же время, когда Его упрекают, что Он не чтит субботу и не выполняет других правил, Он неоднократно говорит о том, что не намерен ни на йоту изменить закон[66]. Кажется, что эти два заявления противоречат друг другу, но именно в их совмещении заключается верная позиция.

Правила нужны: если сейчас, во время беседы, мы не соблюдали бы определенных правил, стоял бы шум и гам. В классе и дома – то же самое, ведь невозможно и представить себе, что наша жизнь, настолько привязанная ко времени и пространству, не нуждается в законах и правилах. Мы живем по законам. Возьмите для примера законы физики: никто не может позволить себе прыгать с пятиметровой высоты, потому что существует такой закон, как гравитация. Ты попросту приземлишься с расквашенным носом. Вся наша жизнь подчинена закону; но правила должны быть средством, а не целью. У нас есть прекрасное намерение, которое мы воспринимаем как нечто самоочевидное: мы подразумеваем, что любим своих детей. А после этого наша цель – заставить их соблюдать правила, и это неприемлемо. Мы не имеем права совершать подмену (в большинстве случаев мы совершаем ее неосознанно) между целью и средством. Цель – в том, чтобы ребенок жил, чтобы зрела вся полнота его свободы, чтобы он был свободен даже ошибиться, потому что на ошибках мы исправляемся и испытываем меру реальности.

Это хорошо знает преподаватель: если он сердится всякий раз, когда ученик чего-либо не знает, ему лучше сменить профессию. Его работа как раз в том и состоит, чтобы обнаруживать ошибки ученика, пробелы в знаниях – и исправлять их. Выполняя проверочные работы и отвечая у доски, ребенок усваивает материал. Цель исправления – чтобы ребенок жил, то есть становился взрослым и свободным, чтобы мог быть самим собой. А мы, не замечая того, и в классе, и дома воспринимаем цель как нечто самоочевидное («Конечно, я люблю тебя, ведь я твой отец, твоя мать»), но ведь в том-то и дело, что любовь не самоочевидна. И в конечном итоге отношения между нами и детьми формирует не любовь, а правила. Вот в чем двусмысленность.

Роберто Росси. Во время другой нашей встречи тоже вставал вопрос о правилах, и мне хотелось бы разрешить один неоднозначный момент. Наш курс открылся сильнейшим вызовом Франко: наши дети смотрят на нас. Горе нам, если мы считаем, что, поскольку наши дети смотрят на нас и мы опираемся на правила, мы сами никогда не имеем права ошибаться. Так мы сойдем с ума. Но я хотел рассказать один эпизод, иллюстрирующий взаимоотношения между правилами и любовью.

Как-то раз утром один из наших учеников с силой бросил мячом в своих одноклассников и одному из них разбил очки. Это происходило не в первый раз – его рвение в игре с мячом уже многим было известно. Мы с учителями встретились, чтобы решить, какие принять меры, и этим подать какой-то сигнал ему и его одноклассникам, которые находились в постоянном страхе перед его выходками. В конце той недели весь класс должен был поехать в горы, и мы решили предложить родителям мальчика оплатить новые очки его однокласснику за счет его поездки: он не едет в горы и тем самым частично оплачивает расходы на новые очки, а его семья покрывает разницу. Я позвонил маме мальчика, объяснил ей весь казус, и она согласилась с нашим решением. До окончания занятий я зашел в класс и отдал деньги мальчику, которому разбили очки, пояснив, что его одноклассник в выходные останется дома (сейчас я уже сам сомневаюсь в том, насколько такое решение было обоснованным, об этом действительно можно спорить, но тогда мы его приняли. Для меня тогда важнее всего был тот факт, что перед принятием подобного решения я остался не один; может быть, решение было не из лучших, но мы приняли его вместе).

Но самое поразительное случилось на следующее утро, когда пришла в школу мама «пострадавшего» и сказала, что не возьмет денег, потому что хочет, чтобы и тот мальчик поехал в горы. И с этими словами она вернула нам деньги! Кто-нибудь из нас, следуя букве закона, мог бы сказать: «Я директор, я решил, что он не поедет в горы, значит, он останется дома». Мы снова собрались и попытались понять, что делать дальше, и это была очень интересная работа. В конце концов нам пришлось отступить перед чем-то, что превосходило наши правила, наши принятые меры. Когда эта мама пришла в школу, стало ясно, что существует другой взгляд на провинившегося мальчика – пусть даже он в те дни нетерпимо вел себя с одноклассниками, потому что они не делали того, чего он хотел. Он ошибся и был наказан; но было и прощение – более значительное, чем правило и наказание; даже если нам, преподавателям, и нелегко было принять, что он поедет в горы после того, что совершил, мы оказались лицом к лицу с фактом. Когда я позвал мальчика, который бросил мяч (а он все еще продолжал говорить, что сделал это не нарочно), и все рассказал ему, он заплакал и пообещал, что извинится перед одноклассником, признав свою вину. Под конец учебного дня они пришли ко мне вдвоем, и мальчик с разбитыми очками сказал: «Знаете, он извинился, и я хотел бы, чтобы он поехал с нами в горы».

Мы можем неделями рассуждать о том, правильно ли поступили мы с преподавателями или родители; но мне кажется, этот пример позволяет понять, до каких пределов могут распространяться правила и насколько любовь способна превзойти любое их них в неожиданных ситуациях, какие случаются в школе каждый день. Кто-то смотрит на тебя не так, как ты смотришь на других, и учит тебя взгляду на себя, полному милосердия, прощения и доброжелательности, а потому ты готов начать все заново. Думаю, что мы проявили любовь к этому ученику, даже отказавшись от принятого решения.

Франко Нембрини. Очень понятно. Пример куда показательнее, чем все наши возможные рассуждения.

Роберто Росси. Интересно, что иногда родители других детей помогают нам прощать своих собственных. Еще в этом эпизоде меня поразило, что в какой-то момент кто-то другой может понять лучше, чем мы, какую позицию занять по отношению к нашему ребенку. Мы можем возмутиться и сказать, что, поскольку это наш сын, решение принимаем мы, правила создаем мы, или же преклониться перед благом, превосходящим наши мысли.

Франко Нембрини. Думаю, пример кристально ясен. Одерживает верх инициатива, исходящая от мамы, а не меры, принятые школой. Значит, это действительно возможно; история, которую рассказал Роберто, свидетельствует о глубинной истине, а следовательно, о том, на чем держится весь мир и каждый из нас, – о милосердии. Задумайтесь хоть на секунду: все мы живем милосердием Бога; ведь, если бы нашу участь определяло то, кто мы и что мы, Ему пришлось бы поразить нас молнией прямо здесь, в аудитории. Мы живем в постоянном прощении и в этом можем немного подражать Богу, ибо Он – непрестанное прощение, непрестанная любовь.

Прощение и любовь движут миром, поскольку они означают, что можно всегда начать заново, и это верно для нас, для наших детей и для последних из наших учеников. В любой момент можно начать все заново. Иначе жизнь – это ад, обоюдный шантаж, рабство закону, правилам. Приведу только один пример. Не знаю, все ли вы следили за историей с посланием Папы католикам Ирландии[67]; я бы посоветовал вам прочитать его целиком, потому что в нем поразительным образом объединяются две вещи. В контексте скандала по поводу тягчайшей ошибки, тягчайшей вины – педофилии священников (это самая страшная вина, какую я только могу себе представить) – Папа напоминает и тем и другим, и жертвам и палачам, всей Церкви и каждому из нас, что значит милосердие. Он объясняет, что это вовсе не значит закрыть глаза, он просит о глубоком покаянии, о подчинении закону и наказаниям, просит обо всем том, о чем нужно просить, и таким образом закон полностью соблюдается. Но он не ставит закон во главу угла; совершённое зло – не последнее слово. Послание произвело на меня сильное впечатление, и я продолжаю его перечитывать; мне кажется, глядя на позицию Папы, можно научиться быть отцом даже при виде самых ужасных падений, ошибок и глупостей, какие только может совершить человек. И прежде всего, при виде нас самих, ведь настоящая проблема – в первую очередь прощать себя. Это очень конкретный пример того, что значит любовь во всех ее аспектах, включая соблюдение правил, которые являются средством, а не целью. Еще мне хотелось бы добавить два замечания по поводу предыдущего выступления. Первое: ссоры между детьми – это пустяки. Я мог бы рассказать о своем детстве, когда нам с шестью братьями и тремя сестрами приходилось уживаться на шестидесяти двух квадратных метрах… Пока дети не забивают друг друга насмерть, я бы сильно не волновался, по-моему, некоторое здоровое соперничество между братьями и сестрами – вполне нормальное явление. Вы правильно поступаете, когда говорите им каждый раз, что ссориться не нужно, но проявляйте терпение, не раздувайте из мелких склок огромной проблемы. Интереснее вопрос о лжи. В данном случае я бы тоже не упорствовал и не добивался признания под пытками. Важно, чтобы ребенок знал, что его ложь очевидна для тебя и для всех. Есть причины психологического плана: характер, темперамент, самоуважение и другие, из-за которых признать вину перед родителями не всегда просто. Но ведь ваш сын все равно знает, что обманывает. Не должно быть двусмысленностей: ты это знаешь, и он тоже знает, что ты это знаешь. Вот и все. Мне не кажется, что нужно настаивать на полном признании, ведь проблема не в этом. Проблема – дать ему понять, что ты прекрасно понял, кто сделал ту или иную глупость, и что он, поступая таким образом, не взрослеет, не берет на себя ответственность за свои поступки. Не стоит упорствовать, добиваясь признания вины от шестилетнего ребенка.

Недавно мы ездили во Флоренцию со вторым классом средней школы. На второй день поездки мы обедали перед монастырем Сан- Марко. Ребята набросились на еду, но вскоре мы заметили, что, наевшись, они начали кидаться друг в друга оставшимся хлебом, бросать его голубям, играть в футбол апельсинами. Сначала мы с другими учителями рассердились, потому что это абсурдное выбрасывание денег на ветер и очень плохой поступок, лишенный элементарного понятия о реальности и воспитании. Но потом посмотрели друг на друга и задались вопросом: как мы можем исправить ребят в данный момент? Роберто вспомнил, что, проходя по площади Приюта невинных, заметил там большое количество бездомных. Тогда мы с тремя или четырьмя преподавателями взяли пустые пакеты и начали собирать оставшиеся апельсины и бутерброды; мы набрали четыре пакета, позвали нескольких мальчиков, которые до этого как раз бросались друг в друга хлебом, и велели им следовать за нами. Они посмотрели на нас с некоторым недоумением и пошли. Вместе мы принесли пакеты на соседнюю площадь. Ребята следовали за нами с опаской, не понимая до конца, что происходит. Вместо того чтобы читать проповедь, мы вели их за собой. Мы подошли к первой паре бездомных – это были два подростка, и наши ученики несколько стеснялись их; мы спросили у молодых людей, возьмут ли они у нас немного еды. Они были очень довольны, широко нам улыбнулись и взяли бутерброды и апельсины. Потом мы спросили, нужна ли им вода, но они показали нам маленькую бутылочку, наполненную наполовину, и сказали, что вода у них есть. Потом наши ребята говорили: бездомные подумали, что вода может понадобиться кому-то еще, и поэтому отказались.

Еще было поразительно, как ребята, сопровождая нас, увидели три разных способа получать. Первый – тот, о котором я вам рассказал. Потом в какой-то момент я почувствовал, что кто-то тянет пакет у меня из рук. Это была цыганка, бранясь, она начала кричать, что у нее шестеро детей и что мы должны отдать ей бутерброды; прежде чем мы успели опомниться, она выхватила пакет у меня из рук и скрылась. Так неожиданно у нас с ребятами появилась тема для осмысления. Действительно, это два различных способа получать: первый – глубоко человечный, а второй – когда ты даже не смотришь в лицо дающему; это не по-человечески, и ты на самом деле ничего не получаешь. Третий эпизод был такой: мы почувствовали сильный запах алкоголя и тут же увидели бездомных, которые, едва завидев нас, бросились навстречу и начали спрашивать, являемся ли мы членами какой-то благотворительной организации. Мы ответили, что все из одной школы и приехали во Флоренцию на экскурсию. Они еще до того, как что-либо от нас получить, захотели рассказать нам о себе: один из них из Венето, другой когда-то участвовал в каких-то праздничных мероприятиях неподалеку от Бергамо… Когда мы возвращались к группе, весь негатив словно улетучился и уступил место чему-то более важному и разговор шел уже не о проступке наших учеников, а о том, что произошло после. В ситуацию вошло нечто более значительное, что очевидным образом исправило предшествующий негатив, и никаких проповедей не понадобилось. Когда мы вернулись, Роберто подумал, что о наших приключениях стоит рассказать всем остальным, и поэтому на тех, кто до того запятнал себя стыдом, теперь смотрели не то чтобы как на героев, но как на людей, с которыми случилось нечто грандиозное.

Франко Нембрини. Хватило бы этих двух примеров. При виде ребят, которые играются апельсинами и бутербродами, первой реакцией может стать гнев и попытка навязать правила: «Так не делают, нужно принять меры!» Если бы взрослые так и поступили, приняли бы меры, ничего плохого в этом не было бы, возразить нечего; однако всегда остается место для более великой меры. В этом смысле правила не воспитывают. Мы можем запретить ученикам что-то делать, но в следующий раз ничего не изменится, они снова продолжат играть с апельсинами. Однако здесь рядом с ними оказались такие взрослые, которые попытались представить себе разницу между наказанием и исправлением. Чтобы наказание не было лишь наказанием, но стало исправлением, необходим взрослый, знающий, что предложение может быть убедительным, инициатива может быть позитивной; и тогда он замечает бездомных и бросает ученикам вызов, ставит все на свободу четырех безумных подростков, играющих в футбол апельсинами, призывает их совершить нечто, во сто крат превосходящее их поступок. Если нам удается сделать подобное предложение, потом мы сами удивляемся тому, что с ними происходит; они даже возвращаются, рассуждая о том, что пережили. Пример потрясающе прозрачен. Он показывает, что правила хороши и наказание иногда, вероятно, тоже необходимо, но взрослый воспитатель вносит в ситуацию еще один компонент: во зле, в ошибке, в поражении ему удается увидеть возможность для чего-то большего, он обращает видимое поражение в возможность для чего-то другого, бросает вызов свободе.

Мне все хочется сказать, что мы много говорим о воспитании детей, но воспитывать-то, прежде всего, нужно родителей. Воспитав родителя, можно уже начинать задумываться и о том, чтобы браться за детей. В начале встречи говорилось о страхах; когда я вижу, что так много людей пришло сюда сегодня, чтобы слушать (а я думаю, что и в отношении с детьми главная проблема заключается в том, слушаем ли мы их; часто, в спешке, мы этого не делаем), то у меня исчезает повод для страха. Сам факт, что такое количество людей всерьез подходит к теме воспитания, подсказывает мне, что хотя бы маленький шаг вперед мы все же совершаем и потому не нужно так бояться. Мы ставим перед собой проблему и пытаемся каким-то образом услышать того, кто понимает в ней больше нас, – мне кажется, это уже шаг вперед. В последнее время я иногда по субботам ходил смотреть, как ребята играют в футбол, но потом перестал: не могу больше видеть, как ведут себя родители… Помню, раньше, например, мамы не знали, что такое положение вне игры, и, когда я возвращался домой, моя мама готовила мне чай и слушала то, что я ей рассказывал; теперь же заканчивается матч – и родители готовы сказать тысячу вещей… Но тогда детям уже гораздо меньше хочется говорить.

Франко Нембрини. И нам удается говорить даже вместо них! Конечно, важнейший вопрос – наше собственное воспитание, воспитание взрослых, позиция взрослого, которую нужно уметь усвоить. Я первый, к кому это относится: мне было бы легче остановиться на гневном обличении ошибки; напротив, нужно набраться смелости и взять инициативу в свои руки. Часто мы тоже идем на поводу у разрушительного менталитета: папы, вцепившись в борт футбольного поля, по которому бегают с мячом шестилетние дети, ругают судью на чем свет стоит, а мамы ходят с четырнадцатилетними дочерьми на пустые фильмы или смотрят такие же пустые программы по телевизору. Подобные примеры свидетельствуют о радикальном изменении в нашем менталитете. Мы сами, в силу нашего опыта и в меру глубины того, чем мы живем, должны принять решение не поддаваться обману.

Роберто Росси. Не хочу сгущать краски, но все же нужно иметь в виду, что сегодняшние «образцы для подражания» обладают сильной притягательностью. Общаясь друг с другом, наши дети во всем копируют то, что видят. Например, я замечаю, как сложно донести до двенадцатилетних подростков, что влюбленность можно переживать по-разному, а не только так, как ее показывают по телевизору. Нам изгадили даже короля Артура и мага Мерлина… Недавно вышел фильм, где мускулистый король Артур, кажется, только что оторвал ноги от доски для серфинга и в своем поведении ничем не отличается от обычных подростков! Для многих наших ребят то, что они видят по телевизору, – это единственный способ переживать отношения, особенно если речь идет об отношениях полов. В мире, где они живут, им трудно найти альтернативу самым распространенным формам поведения. Но меня охватывает дрожь, когда я сознаю, что и мы, взрослые, не можем толком предложить им иных способов, а это более существенно, чем правила: проблема не в том, чтобы объявить ученикам, что целоваться и обниматься запрещено, а в том, чтобы поставить перед ними вопрос, что это значит для их жизни. Вот чему должен учиться взрослый. Я ощущаю острую необходимость в общении с коллегами и родителями, чтобы в нас возрастала способность судить о качестве опыта человечности, который мы проживаем. Если мужчина или женщина, муж или жена строят супружеские отношения определенным образом, они не могут не помочь сыну в суждении – а сейчас в суждениях я вижу не ясность, а все больше путаницу.

Франко Нембрини. И это требует от нас создать движение культурного сопротивления. Я уже много лет не смотрю телевизор, но помню, как однажды у меня волосы встали дыбом, когда я увидел какой-то концерт юных дарований, где ведущая, пригласив на сцену мальчика пяти-шести лет, который должен был петь, обратилась к нему с вопросом, есть ли у него невеста. Мне хотелось взять телевизор и выбросить его в окно! Пятилетнего мальчика подобные вопросы калечат! У него нет еще таких проблем, а ему их навязывают. Он хлопает глазами, не зная, что сказать в ответ, а ведущая задает вопрос еще раз. Он смотрит на нее, словно говоря: «О чем ты меня вообще спрашиваешь?» И она опять повторяет вопрос! Сложность в том, что мы живем в культуре, где подобных передач множество; и если это длится десять, двенадцать, четырнадцать лет, представим себе последствия! К двадцати годам наши дети уже испробовали все и во всем отчаялись – и это главная проблема.

Ученики, которым я преподавал в государственной школе, к двадцати годам уже осознали, что девушке или парню не под силу решить их проблемы, сменили с десяток пассий и поняли, что это могила, а вовсе не поддержка в жизни. Они попытались наполнить пустоту любовью, которой жили, следуя образцам окружающего мира, и уже осознали ее тлетворность. Нам действительно предстоит самая настоящая битва, в которой мы должны объединить усилия, поддерживать друг друга, быть друзьями и иметь множество друзей.

Роберто Росси. Сегодня утром один коллега рассказал мне, что встретил в коридоре ученицу и спросил ее: «Что с тобой? В последние дни ты словно погасшая». Для средней школы эта девочка многое испробовала в жизни, по поведению и манере одеваться она кажется очень взрослой. Услышав его слова, она расплакалась и на вопрос: «Почему?» – ответила: «На этой неделе мы с группой по катехизису ходили на встречу к монахиням, которые живут в затворе. Они проводят всю жизнь взаперти, но счастливы так, как я не бываю никогда». Это слова человека с очень богатой коллекцией приключений.

Франко Нембрини. Позволю себе в заключение прочитать одно письмо, которое, думаю, касается всех нас. «Я замечаю, что во мне нет той твердости и уверенности, о которых ты говоришь, но я желаю обрести их и иногда открываю в себе страх. Страх перед смертью, перед болезнью, перед тем, что может случиться с теми, кого я люблю; страх перед реальностью. И после всего того блага, которое я видела и переживала, это причиняет мне сильную боль. Я хотела бы лучше понять, что вселяет в нас неуверенность и страх и возможно ли обрести жизнеутверждающий взгляд». Поскольку подобных писем было много, я хочу завершить встречу именно этим вопросом, который мы унесем с собой.

Проблема боли, тайны жизни, которая тоже причиняет боль, потому что связана с лишением, жертвой, разрывом и раной, касается каждого из нас. Единственное, что мне хочется вам сказать: через десять дней – Пасха, и в Великий Четверг и Пятницу мы вместе будем размышлять о широте тайны невинного страдания и непостижимой боли. У меня нет готовых ответов, но ответ на тайну боли, ранящей жизнь, нашу и наших детей, действительно возможен: нужно смотреть на Крест, на висящего на нем Человека, на Его Воскресение – а значит, победу над всякой болью, страданием и смертью. Если существует какая-то вероятность блага в жизни, если мы имеем право надеяться на его исполнение в жизни наших детей, уповать на то, что в конечном итоге победа окажется не на стороне зла, несмотря на все произнесенные «нет», несмотря на любые отречения и предательства, то все это возможно, если мы обращаем взор к Тому, Кто принял на Себя всякую боль, всякое предательство и всякую рану – и победил их. Эта возможность становится понятной, когда мы переживаем ее вместе. Поэтому не будем оставаться каждый сам по себе!

Подумайте о том, как прекрасна эта встреча: мы вместе приводим примеры, поднимаем вопросы для дальнейшей проверки, работаем, идем вперед. Как это помогает! Необходима смелость, потому что воспитание – одна из тех тем, которые затрагивают самое сокровенное в жизни взрослого человека, и позволить поставить под вопрос свое отношение к собственным детям бывает очень сложно. На такие темы трудно говорить даже с самыми близкими друзьями – и все же необходимо пытаться, необходимо находить в себе смелость пойти на это.

Об издательстве

Живи и верь

Для нас православное христианство – это жизнь во всем ее многообразии. Это уникальная возможность не пропустить себя, сделав маленький шаг навстречу своей душе, стать ближе к Богу. Именно для этого мы издаем книги.

В мире суеты и вечной погони за счастьем человек мечется в поисках чуда. А самое прекрасное, светлое чудо – это изменение человеческой души. От зла – к добру! От бессмысленности – к Смыслу и Истине! Это и есть настоящее счастье!

Мы работаем для того, чтобы помочь вам жить по вере в многосложном современном мире, ощущая достоинство и глубину собственной жизни.

Надеемся, что наши книги принесут вам пользу и радость, помогут найти главное в своей жизни!

Примечания

1

«Патриарх благословил православную гимназию города Кемерово» [Электронный ресурс] // Православная гимназия г. Кемерово: [сайт]. URL: http://моя-гимназия. рф/index.php/about/contentcategory1/146-sergij-radonezhskij-dukhovnyj-uchitelrossii (дата обращения 17.06.2019).

2

Встреча в приходе святого Игнатия Лойолы. Милан, 20 февраля 2004 г.

3

Речь идет о законе № 53/2003, изменившем систему образования, и о дебатах, сопровождавших принятие законопроекта, а затем – применение закона.

4

Луиджи Джуссани (1922–2005) – итальянский богослов, священник. Как и митрополит Антоний Сурожский, был приверженцем «богословия общения» или «богословия встречи». Почти всю жизнь работал с молодежью, преподавал в школе, затем в университете и старался поделиться с молодыми людьми опытом подлинной Встречи, «показать неотъемлемость веры от потребностей жизни». Утверждал, что осознанные глубокие личные отношения с Христом освобождают человека от зависимости в отношении людей и окружающего мира. «Христос – имя, указывающее и определяющее то, с чем я встретился в жизни… Для многих это имя известно, но не соответствует встрече, опыту в настоящем; а Христос столкнулся с моей жизнью, моя жизнь столкнулась с Христом именно для того, чтобы я понял, насколько Он является сутью всего, всей моей жизни», – говорил Луиджи Джуссани. Чем крепче связь каждого члена общины (прихода) с Богом, тем более искренними углубленными и независимыми от внешних влияний становятся взаимоотношения между людьми. Основал движение «Общение и освобождение» (Comunione e Liberazione), развивающееся по сей день и направляющее своих членов в деле воспитания веры, которая может свободно воплощаться в делах и повседневной жизни. Движение получило официальное признание в 1982 г. (Прим. ред.)

5

В провинции Бергамо говорят на диалекте восточноломбардского наречия. (Прим. ред.)

6

См.: Лк. 15: 16–19.

7

Выступление на епархиальном съезде «Иисус Господь. Воспитание в вере, следовании, свидетельстве». Рим, 11 июня 2007 г.

8

Данте Алигьери. Божественная комедия. Рай, песнь XXIV, 89–91.

9

«Общение и освобождение». См. сноску с. 24–25.

10

Речь идет о выступлении Бенедикта XVI на IV Конгрессе Итальянской Церкви в Вероне 19 октября 2006 г.

11

Встреча, организованная Ассоциацией приемных семей. Виченца, 2004 г.

12

Ассоциация приемных семей появилась в 1982 г. У ее истоков стояло несколько супружеских пар, взявших на себя временную или постоянную опеку над детьми. Целью Ассоциации было «все глубже осознавать основания принятия другого и напоминать друг другу о значении начатого дела при помощи встреч, совместных проектов, консультаций со специалистами, а также курсов подготовки для семей, планирующих усыновить или на время принять в семью ребенка» (из описания деятельности Ассоциации на официальном сайте).

13

«Митинг за дружбу между народами» – крупнейший ежегодный христианский европейский форум, его проводит международное движение «Общение и освобождениe» (Comunione e Liberazione). (Прим. ред.)

14

Встреча с «Компанией дел» Испании. Мадрид, 22 апреля 2005 г.

15

См.: Ин. 16: 7.

16

См.: Мф. 26: 50.

17

Ассоциация коммерческих и некоммерческих компаний, основанная в 1986 г., основным деятелем которой стал миланский предприниматель Джорджо Виттадини. Цель Ассоциации – материальная взаимопомощь, а также поддержка в управлении компаниями в духе христианского понимания жизни.

18

Встреча, организованная фондом «Сан Бенедетто». Лугано, 29 сентября 2004 г. Выступление в «Компании дел» по видеосвязи со школами Латинской Америки 29 июня 2004 г.

19

Слово на педсовете школы «Ла Трачча». Кальчинате (Бергамо), 3 сентября 2010 г.

20

В средних и старших классах итальянских школ, как правило, используется десятибалльная система оценки знаний; удовлетворительными считаются отметки не ниже шести. (Прим. пер.)

21

В Италии обсуждение оценок по всем предметам проходит коллегиально, на итоговом собрании, где присутствуют все учителя, работающие с одним и тем же классом. (Прим. пер.)

22

Фильм 1962 г. снят режиссером Артуром Пенном по мотивам реальной истории о слепоглухонемой девочке, которую после долгой работы удается научить вербальному общению через тактильный канал.

23

Регулярные собрания преподавателей, работающих с одним и тем же классом. (Прим. пер.)

24

Выступление на встрече из цикла «Я и бесконечность», организованного Ассоциацией по культурной работе «Паола Бернабей». Рим, 2 декабря 2007 г.

25

Biffi G. Contro maestro Ciliegia. Jaca Book. Milano, 2009.

26

Инте́нция (от лат. intentio) – намерение, стремление. (Прим. ред.)

27

Цитаты даются в переводе Эммануила Казакевича. Случаи, когда мы считаем необходимым предложить свой перевод, оговариваются особо. (Прим. пер.)

28

Релятивизм (от лат. relativus) – относительный. (Прим. ред.)

29

Сциентизм – абсолютизация роли науки в культуре, в идейной жизни общества. (Прим. науч. ред.)

30

См.: Быт. 2: 19.

31

В переводе Э. Казакевича – «моргают». (Прим. пер.)

32

В переводе Э. Казакевича: «Ты, безобразник…» (Прим. пер.)

33

Эсхатология (от греч. ἔσχατος) – последний, конечный. (Прим. ред.)

34

«Просвещение – это выход человека из состояния своего несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине». Кант Иммануил. Ответ на вопрос: Что такое просвещение? / И. Кант // Соч. в 6 т. М.: Мысль, 1966. Т. 6. С. 26. (Прим. ред.)

35

См.: Мк. 15: 34.

36

Первая лекция в курсе для воспитателей школы «Ла Трачча». Кальчинате (Бергамо), 5 февраля 2010 г.

37

Джуссани Л. Рискованное дело воспитания. М.: Христианская Россия, 2007.

38

Предложение – понятие, которое имеет большое значение для Луиджи Джуссани и Франко Нембрини. Своим примером и свидетельством о свойствах реальности воспитатель предлагает ребенку систему ценностей, которую тот захотел бы проверить и подтвердить на своем опыте. (Прим. науч. ред.)

39

Реальность – еще одно важное понятие. В ее понимании – суть педагогики Луиджи Джуссани и Франко Нембрини. Они утверждают, в отличие от идеологического воспитания, что не следует передавать информацию, идеи, нормы и правила, но нужно начинать с внимания и доверия к самой реальности. Потому что христианство есть встреча с реальным Христом, а не идеи и нормы христианского мировоззрения. Но эта встреча невозможна, если мы все время закрываемся от реальности, защищаемся от нее. Об этой губительной стратегии много говорил митрополит Антоний Сурожский. Поэтому прежде идей необходимо внимание к самой реальности. (Прим. науч. ред.)

40

Речь идет о выступлении Святейшего Отца Бенедикта XVI по случаю конгресса «Иисус – Господь. Воспитание в вере, следовании, свидетельстве». Собор св. Иоанна в Латерано, 11 июня 2007 г. (Прим. науч. ред.)

41

Как уже было сказано, внимание к самой реальности – важнейшее условие воспитания (см. сноску на с. 186). Но для этого нужно передать ребенку доверие к реальности как к чему-то положительному. То есть мы говорим о том, что в реальности есть смысл, положительный смысл, есть жизнь, которой стоит доверять, и эту уверенность как раз должен передавать учитель. (Прим. науч. ред.)

42

Понятие «гипотеза» связано, в представлении Луиджи Джуссани, с тем, как передается или не передается традиция. Воспитатель не дает готовое знание и не делится «материалом», не навязывает правила, но своим свидетельством о красоте, положительных свойствах реальности должен еще и «предлагать» то, что ученик может «проверить» в своем опыте. Если нечего проверять, то и не происходит передачи традиции через рождение нового опыта в ученике. Поэтому авторитет не только «вводит в реальность», но и «предлагает гипотезы для проверки», которую должен провести сам ученик, но не может навязать учитель. (Прим. науч. ред.)

43

Втор. 6: 20–21.

44

См. с. 185.

45

См.: Мф. 18: 22.

46

Вторая лекция в курсе для воспитателей школы «Ла Трачча». Кальчинате (Бергамо), 19 февраля 2010 г.

47

Данте Алигьери. Божественная комедия. Рай, песнь XXXIII, 1. (Прим. науч. ред.)

48

Ср. Джуссани Л. Религиозное чувство. М.: Христианская Россия, 2000. С. 42–44.

49

См.: Ин. 14:8–9.

50

См.: Лк. 5: 4–5.

51

См.: Ин. 21: 11.

52

См.: Мф. 14: 15–21.

53

См.: Мф. 13: 44; Лк. 15: 8–9.

54

См.: Мк. 2: 27.

55

См.: Мф. 22: 36–40.

56

См.: Ин. 8: 34.

57

В Бергамо, как и во многих других районах Италии, сохранилась старинная традиция, согласно которой подарки приносит не Дед Мороз или Младенец Иисус, а святая Люция. Таким образом, дети получают подарки в ночь с 12 на 13 декабря. (Прим. науч. ред.)

58

Fambri N. Ne vedremo delle belle. Lettere agli amici. Itacalibri, Castelbolognese, 2007. (Прим. науч. ред.)

59

Философское учение, утверждающее главенство веры над разумом и опирающееся на откровение. (Прим. науч. ред.)

60

Фильм «Святой Августин», режиссер Кристиан Дюгуэй. Телекомпания RAI, 2009 г. (Прим. науч. ред.)

61

См.: Ин. 3: 1–5.

62

«Песнь о солнце, или Славословие творений» святого Франциска Ассизского цитируется в переводе Сергея Аверинцева (Итальянская поэзия XIII–XIX вв. в русских переводах. М.: Радуга, 1992. С. 8–11). (Прим. пер.)

63

Собрание для воспитателей школы «Ла Трачча». Кальчинате (Бергамо), 26 марта 2010 г.

64

См.: Лк. 23: 34.

65

См.: Мф. 22: 36–40.

66

См.: Мф. 5: 17.

67

Бенедикт XVI. Пастырское послание католикам Ирландии от 19 марта 2010 г.

Content

Франко Нембрини
От отца к сыну. Как передать ребенку христианские ценности

Сократ из Бергамо

Успешный отец? Это мужчина, который нашел в себе этот дар

Часть 1 Сын своих родителей

Иисус – Господь

Воспитание – это введение в жизнь

Воспитание – это милосердие

Воспитание – это миссионерский порыв

Быть нареченным Отцом

«Не хорошо быть человеку одному»

Учеба как отношения любви

Оценка: утверждение ценности другого

Незнакомец Пиноккио

Часть 2 Основы педагогики Задача для человека

Воспитание как риск

Все проверить самому

Риск, необходимый для свободы

Вместе все возможно

Об издательстве

Примечания