Анна Васильевна Данилова

Черная перепелка

Роман

Все события и персонажи вымышлены. Любое сходство с реальными событиями случайно…

От автора

1. Из дневника ***

«Главное — не думать о том, какого цвета стали его ресницы… Белые, в инее… Как ножницами вырезать картинку. Забыть, как забываешь сны. Кошмарные сны.

Не думаю, что кому-нибудь придет в голову проверить все кисти, что лежат в коробке с акварельными красками. Кисти как кисти. Обыкновенные. Да и золотая цепочка настолько тонкая, что никогда и никому не бросится в глаза — такие есть почти у каждой. И баночку крема, которую я спрятала в бельевом шкафу, тоже можно найти на туалетном столике любой женщины. Вот только пушистый розовый носок, если найдут у меня, то могут возникнуть проблемы. Но кто ж его будет искать?»

2

Юлия Тропинина поднялась с постели. Посмотрела с отвращением на спящего на другой половине кровати мужчину, набросила на себя халат и направилась в ванную комнату.

Вот так каждое утро она спрашивала себя, почему до сих пор не рассталась с этим мужчиной. С каждым днем он становился ей все неприятнее и неприятнее, раздражал по всяким пустякам. Да если бы даже просто сидел на стуле, молчал и смотрел в окно, даже тогда ей захотелось бы его ударить. И чтобы кровь пошла из его носа. Все в нем вызывало в ней отвращение, что бы он ни говорил, ни делал.

«Вот сегодня же поговорю с ним, скажу, чтобы съезжал».

Она и сама не могла объяснить себе, зачем согласилась, чтобы он переехал к ней. Конечно, всему виной ее растерянность и страхи, с которыми она не могла справляться без таблеток. Ей важно, чтобы в квартире был кто-то, а еще лучше — в постели. Тогда не так страшно.

И ночью она как-то еще терпела его присутствие, он был такой душевной грелкой, она знала, что всегда может по привычке обнять его, забыв о том, что тот, кого она на самом деле хотела бы обнять, уже давно не живет с ней, что они в разводе и у него своя жизнь. А теперь уже, может, и не жизнь…

Она ничего не знала о том, что случилось с ее бывшим мужем, который после своего исчезновения стал ей как будто бы даже ближе, и когда она беседовала со следователем, то представлялась женой, забыв определение «бывшая».

Ей казалось, что вот уж теперь, когда весь город ищет ее мужа, доктора Максима Ивановича Тропинина, она имеет все права на него, на все, что с ним связано. И только она имеет право ловить на себе сочувствующие взгляды, выслушивать слова сопереживания.

Уверенно разговаривать со следователем тоже может только она, его верная спутница жизни, женщина, которая знает о своем муже все, ну, или почти все. Девять лет брака — это вам не фунт изюма съесть.

На первый вопрос, который ей задал следователь Дождев, не знает ли она, где может находиться доктор Тропинин, она ответила, что не знает.

Но о своих предположениях решила не говорить.

Загулял! Если бы она так ответила, то за этим последовал бы незамедлительно второй вопрос: с кем и где? А вот этого она, к своему огорчению и раздражению, не знала.

На третий вопрос, случалось ли раньше с доктором Тропининым нечто подобное, ей пришлось бы ответить, что нет, никогда. Что, несмотря на его внешнее легкомыслие, веселый нрав и неистребимую любовь к женскому полу, он — человек ответственный, замечательный доктор, который печется о своих больных, как если бы они были его самыми близкими людьми. И вот когда Юлия говорила о Тропинине как о враче, причем неважно с кем, слезы текли по щекам, а грудь сдавливало так, что ей трудно было дышать.

С доктором Смушкиным, венерологом, она сблизилась на так называемом корпоративе, на вечеринке, пьянке. У кого-то из сотрудников районной больницы, где Юлия работала заведующей хирургическим отделением, был день рождения.

После развода с Тропининым она считалась свободной женщиной, что давало ей право открыто флиртовать с мужчинами, что она, собственно говоря, и делала на той самой вечеринке в ординаторской. Причем на глазах своего бывшего мужа, Тропинина, который, в отличие от нее, напротив, вел себя вполне пристойно, выпил немного, после чего отправился в реанимацию, где лежал тяжелый больной, да и оставался там почти до утра.

Михаил Смушкин же, которому всегда нравилась высокая стройная брюнетка Тропинина, сначала оказывал ей за столом всяческие знаки внимания, подливал ей вина, накладывал закуски, а потом пригласил потанцевать.

Музыку сделали тихую, чтобы не разбудить пациентов.

Михаил шептал на ухо опьяневшей Юлии такие слова, комплименты, так выражал свои желания, что она уступила. От слабости, злости на Тропинина, бросившего ее, от желания проверить себя как женщину с другим мужчиной.

Но алкоголь смазал картинку соблазнения, а потому наутро, проснувшись в своей спальне рядом с волосатым венерологом, она не то что не могла вспомнить свои ощущения, ее чуть не стошнило от сознания того, что она натворила. И, тем не менее, эта ночь сблизила ее с Михаилом, что дало ей право впоследствии выплеснуть на него всю свою тоску, разбавить новыми ощущениями одиночество, ну и, конечно, дало надежду, что об этих отношениях станет известно бывшему мужу.

Михаил Смушкин, невысокий и полноватый, густо поросший шерстью смуглый мужчина армянских и еврейских кровей, хоть и уступал чисто внешне, физически белокожему красавцу Тропинину, высокому блондину с черными глазами, но обладал множеством качеств, которые привлекали к себе женщин. Он был умен, характер имел мягкий, да и мужчина оказался на редкость ласковый и терпеливый.

Он понимал, что происходит с Юлией, терпел ее вспышки раздражительности, заботился о ней, дарил подарки, часто вывозил ее за город, считая, что свежий воздух и смена обстановки благотворно подействуют на ее нервную систему.

Прошел почти месяц с тех пор, как пропал доктор Тропинин. Его исчезновение выглядело так, словно его забрали к себе инопланетяне. Вот просто исчез человек, и все. Ничего с собой не взял — ни документов, ни теплой одежды, ни чемодана. В квартире, что он снимал после развода, все выглядело так, как если бы он только что встал и вышел на балкон покурить. Постель смята и не убрана, на кухонном столе — чашка с недопитым кофе. В холодильнике, как всегда, почти пусто. Вот только наличных денег нигде не было обнаружено.

Зато на банковских счетах лежало около двух миллионов рублей, не считая тридцати тысяч евро на валютном счете. И с тех пор как он исчез, выйдя из больницы 30 ноября 2019 года, движения денег также не было.

Вот это пугало Юлю больше всего.

Уверенная в том, что он отправился в новую жизнь с очередной возлюбленной, она не могла не понимать, что такой решительный жизненный финт требовал денег. Но деньги не снимались, никому не переводились. Тогда на что они, Тропинин со своей спутницей, жили весь этот месяц?

Доктора знал весь город, он был хирургом и успел за пятнадцать лет своей работы в районной больнице прооперировать много людей. В небольшом волжском городке Марксе его ценили и уважали. А потому предположить, что его исчезновение может носить криминальный характер, было просто невозможно. И перепутать его с кем-то было тоже сложно, уж слишком яркой личностью был Макс Тропинин, его белокурые волосы невозможно было не заметить, спутать с другой шевелюрой, да и ростом был под два метра.

Конечно, следователь Дождев спрашивал Юлию про врагов доктора, не известно ли ей о них. Все же искали мотив преступления. Врачебная ошибка, к примеру. Но ничего такого никто из персонала больницы вспомнить не мог.

Безусловно, у него, у хирурга, было свое маленькое кладбище, но близкие пациентов, которые не выдержали хирургического вмешательства и умерли, сами понимали, что врачи — не боги и что в больнице было сделано все возможное, чтобы только спасти им жизнь. Никаких серьезных конфликтов, разбирательств, жалоб…

Макса Тропинина в больнице любили все, начиная от гардеробщицы тети Зины и кончая хирургами-коллегами.

Талантливый хирург, обворожительный мужчина, остроумный собеседник, весельчак, заводила…

И Смушкин не виноват, что не похож на него, и не заслуживает того, чтобы его ненавидели и презирали. Но уж слишком велик был контраст…

Юлия, приняв душ, сварила себе кофе.

Сидя возле окна и поглядывая на распоясавшуюся за ним метель, она содрогнулась, представив себе, что она уже рассталась с Мишей и живет одна.

Нет-нет, пусть уж живет с ней, здесь, в ее квартире. Одна она точно будет выть от одиночества и тоски.

Она заглянула в спальню — Миша спал, тихонько похрапывая.

— Я пошла… — сказала она, словно для того, чтобы извиниться за недавние к нему нехорошие чувства.

Он мгновенно проснулся и открыл глаза.

— Куда? В магазин?

— К Дождеву.

— А… Хочешь, я с тобой пойду?

— Нет-нет. Это лишнее. Просто спрошу, нет ли новостей каких…

Хотя оба знали, что новостей точно нет, иначе Дмитрий Дождев, следователь, который занимался поиском доктора, непременно позвонил бы им.

— Если нет новостей, это тоже неплохо, значит, он жив, его не нашли…

Она вздохнула. Поняла — он имел в виду, что тела не нашли.

3

— Вы его не ищете! Месяц уже прошел!

Дмитрий Дождев, худощавый высокий мужчина тридцати шести лет, в свитере темно-красного цвета, откинулся на спинку своего стула и теперь молча рассматривал Тропинину.

Бледная, нервная, губная помада бежевого оттенка неровно легла на губах. Она сильно сдала за это время, пока ищут ее бывшего мужа. Совсем потерялась.

Может, скрывает чего? Ждет, когда тело найдут?

Все знали Тропинина как сердцееда, бабника, поговаривали, что он зажимал в углах больницы всех особ женского пола, что был ненасытным, дерзким и веселым.

Да, вот почему-то все называли его веселым. Что, мол, порхал по жизни, беря от нее все удовольствия. Однако пил в меру, никто и никогда не видел его пьяным. Говорят, даже пиво не пил, только дорогой коньяк, и совсем немного.

Светлый человек. Красивый как бог. Это женщины так о нем отзывались.

Вот и куда он мог деться?

Его машина как стояла на парковке рядом с крыльцом больницы, так и стоит до сих пор. Ее обследовали, ничего подозрительного не нашли. В квартире — тоже.

Съемная квартира, безликая, почти пустая. Ни одной женской вещи, ни шпильки, как говорится, ни помады или расчески.

Он жил один. Правда, в ящике письменного стола нашлась одна упаковка презервативов. Но это нормально.

Ни подозрительных документов или писем с угрозами. Никто не слышал, чтобы у него с кем-то был конфликт. Никаких разговоров о том, что он собирается куда-то уезжать, что в его жизни произойдут перемены (как было недавно с одним скромным агрономом, нашедшим клад. Вот он всем своим друзьям трезвонил, что у него скоро изменится жизнь, что разбогатеет…).

Доктор Тропинин пропал. И его исчезновение, как подсказывала интуиция Дождева, было связано с женщиной. И необязательно, что его убила женщина. Это мог сделать муж или любовник женщины, с которой он связался.

— Юлия Андреевна, мы провели ряд необходимых оперативных мероприятий… — начал Дождев, но Тропинина его перебила:

— Да вы это мне уже сто раз говорили! Но что толку-то от ваших мероприятий?! Быть может, стоит еще раз хорошенько проверить его телефон? Хотя… Что я говорю? Вы же и телефон его не нашли.

— Телефона нет, но проверить список его абонентов и разговоров мы смогли. Поверьте мне, там только ваши коллеги по больнице. И всех уже допросили. В некоторых домах произвели обыски, но ничего, что указывало бы на связь вашего бывшего мужа с этими особами, — нет. Я понимаю, вся больница гудит, образ доктора Тропинина обрастает слухами, ему приписывают многочисленные любовные романы, но на деле оказывается, что по большей части все это — фантазии ревнивых женщин, ваших коллег. Безусловно, доктор Тропинин — мужчина интересный, и поскольку он находится сейчас в разводе, то свободен, сами понимаете… Но если у него и были отношения с вашими коллегами, то все они хранились в тайне. Во всяком случае, в их семьях все спокойно, и у мужей нет никаких претензий…

— Так они вам и скажут! — нахмурилась Юлия. — К тому же только я знаю трех его любовниц, и все они, кстати говоря, не замужем. Так что и мужья здесь ни при чем.

— Вы имеете в виду Савушкину, Кравченко и Наполову?

— Да… — выдавила из себя Юлия.

— И что вы хотите сказать? Что одна из них из-за ревности могла бы…

— Да ничего я не хочу сказать! Он жив, слышите?!

— Но если так, то почему же он не сообщил, где находится? Даже если предположить, что он куда-то уехал, то точно уж недалеко, потому что его паспорт дома… И внутренний, и заграничный. К тому же все считают его человеком ответственным, а раз так, то разве мог он вот так взять и оставить работу? Бросить своих пациентов? Причем в конце ноября у него было запланировало целых восемь операций!

— Вот вы спрашивали меня, пропадал ли он раньше, и я ответила вам, что нет. Но вы не спросили, надолго ли. Так вот, надолго — нет, никогда. Но бывало такое, что он исчезал на несколько часов. Телефон оставлял в ординаторской, а сам словно испарялся. Или, к примеру, вечером ехал на своей машине домой, но дома его не было…

— Это уже детский сад, честное слово! — не выдержал Дождев.

Юлия поняла, что перегнула палку, что тот факт, что Тропинин после работы ехал не домой, а куда-то еще, не считалось исчезновением. Это для нее, для его жены, считалось, что выпал из поля ее зрения. Но что, если Дождев догадается, что она следила за ним? Все пыталась выяснить, с кем же он встречается.

— Скажите, что я могу сделать, как помочь следствию? Может, поговорить с кем-то по душам?

Дождев, допросив многих коллег Тропининой, отлично знал, как к ней относится коллектив, как подсмеиваются над ее неоправданной ревностью, а потому лишь развел руками, понимая, что все это будет бессмысленным и никто и никогда не пойдет с ней на сердечный разговор. Не тот это человек, с которым хотелось бы потрепаться по душам.

Подозрительная, иногда даже агрессивная, вся на нервах — она меньше всего располагала к женской дружбе. Единственно, за что ее ценили на работе — это профессионализм.

— Я предполагаю, что он вел двойную жизнь, — зачем-то сказала она, словно для того, чтобы в этом деле появилось что-то новое, интригующее.

Дождев, который и сам вел двойную жизнь, постоянно мотаясь в Москву к своей замужней любовнице, тихо засмеялся.

— Я поняла, что вас так рассмешило… Вы, мужчины, все ведете двойную, а то и тройную жизнь. Ладно, я пойду… Вы, Дождев, лицо незаинтересованное, вы не были с ним знакомы, вы ничего о нем не знаете, а вот если бы он был вашим другом, тогда вы бы поставили на уши весь город, район, область! Такой человек, как Макс, не мог пропасть просто так… Возможно, его похитили какие-нибудь бандиты… Да, я видела кино, там, где разборки, огнестрел, там всегда нужен доктор… Может, его просто вынудили работать на таких вот отморозков, на настоящих бандитов, уголовников!

— Хорошо, я вас услышал.

— Ищите, прошу вас. Ладно, я пойду.

— Всего хорошего, Юлия.

— Постойте… Помните, мы как-то говорили, что тому, кто сообщит о местонахождении моего мужа, будет выплачено вознаграждение в размере пятидесяти тысяч рублей.

— Ну да, конечно, помню.

— Так вот, я готова заплатить сто тысяч рублей. Я уже разместила пост в соцсетях, инстаграме. Вы должны это знать.

— Хорошо, я понял.

Дождев был уверен, что доктора уже нет в живых.

Группа волонтеров в течение недели шерстила леса вокруг города, а сосновый бор, расположенный позади больничной территории, метр за метром обследовали военные. И снег был чистый и белый, и весь лес, каждая сосна как на ладони, а потому искать было легко, но ни одного следа, который указывал бы на пропавшего доктора, не было.

Опросив всех медсестер и врачей, которые дежурили в тот роковой день, Дождев понял, что Тропинин вышел из больницы в темно-синей парке с меховым капюшоном, зимних черных кроссовках, синих джинсах и белом свитере.

Кто-то из персонала заметил, когда Дождев спросил, не заметили ли они каких-то деталей, изменений во внешности доктора или в его поведении, что от него как-то особенно вкусно пахло. И что это не его парфюм. А какой-то новый.

Кто-то еще горько пошутил, что от него, наверное, пахло женскими духами.

Дверь вдруг распахнулась, это снова была Юлия Тропинина.

— Я вспомнила… Это случилось этим августом. Мы были еще тогда женаты. Макс вышел из дома в пятницу, а вернулся в понедельник утром.

— И?! Вы выяснили, где он был?

— Да. На рыбалке.

— Думаете, мне стоит обратить на это внимание?

— Я не знаю… Но до этого он никогда не ездил на рыбалку. Он вообще не любит рыбалку.

— Может, компания была интересная? Не мог отказать?

— Я не знаю точно. Может, пациент? Депутат, к примеру, или какой-то крупный чиновник. Не могу сейчас вспомнить. Но рыбалку, повторяю, он не любит. Он, как и вы, предпочитает не ловить, а есть рыбу. Особенно жареных карпов. И то кафе на пляже — его любимое место… Он часто, когда тепло было, в перерыв заезжал туда, его там хорошо знают. Жаль, что оно зимой не работает.

Она ушла, Дождев какое-то время смотрел на дверь.

Несчастная женщина. Никак не может принять то, что Тропинин ушел от нее. А почему ушел?

В больнице поговаривали, что она изводила его своей ревностью, что просто замучила. Но как тут не замучить, когда вся больница сохла по нему?

Любовь, ревность… Звучит как-то сентиментально, как слова романса. А ведь именно эти чувства зачастую и приводят к смерти, именно эти чувства толкают людей на преступления, убийства. Они сжигают людей изнутри, растапливают мозг, затуманивают все вокруг, и человек страдает, страдает…

Уж он-то, Дождев, это знает, как никто…

Он позвонил оперативнику и попросил выяснить, с кем доктор Тропинин отправился на рыбалку полгода тому назад, в августе. Ведь если человек не любит рыбалку, но едет, да еще и с ночевкой, остается там на двое суток, значит, не может отказать.

Но хотя Дождев и не был сам лично знаком с доктором, но так уже многое о нем узнал, услышал, что ему казалось, что они давно знакомы.

Так вот, доктор Тропинин не из тех людей, которые из вежливости станут ловить рыбу и кормить комаров где-нибудь на острове в течение двух суток, вместо того чтобы заказать себе жареного карпа в кафе на берегу Волги и провести ночь в удобной постели рядом с женой.

Он — человек независимый, ему ни от кого ничего не надо, в смысле, ни звания или должности, ни муниципальной квартиры, ни других благ. Все, что он имел и имеет, он получил, будучи обыкновенным хирургом в районной больнице.

В свое время он прооперировал какого-то чиновника, за что потом и получил квартиру (в которой сейчас благополучно проживает его бывшая супруга). Машину ему подарил один бизнесмен, которому он успел удалить аппендицит до того, как случился гнойный перитонит, просто спас его. Машина не новая, но в хорошем состоянии, «BMW». И он ее принял. Скорее всего, он и деньги от благодарных пациентов принимал, но об этом в больнице не любили говорить, никто не предал доктора. Но вот самому выпрашивать что-то у сильных мира сего, намекая, что, мол, я спас тебе жизнь, а ты мне дай то-то и то-то, — это не про Тропинина.

Мысли вновь и вновь возвращались к рыбалке.

Неужели все вопросы по этой теме были исчерпаны, и он, Дождев, прицепился к рыбалке?

Может, права Юлия Тропинина, упрекнувшая его в том, что он не ищет доктора. Но почему же тогда его начальство не упрекает, молчит? Да все понимают, что следствием действительно сделано все возможное, чтобы найти доктора.

Сотни людей, знавших его, в том числе и пациенты, родственники пациентов, опрошены. Просмотрены все имеющиеся в городе камеры видеонаблюдения с целью найти пропавшего.

Город небольшой, камер не так уж и много, все в основном в центре, на пересечении центральных улиц, рядом со школами, другими учебными заведениями, банками, магазинами, ресторанами.

И нигде Тропинин не засветился. Нигде!

Похоже, им действительно заинтересовались инопланетяне.

Дождев достал сигарету, открыл окно, в кабинет ворвался сладкий морозный воздух, несколько снежинок залетело и тотчас бесследно исчезло. Прямо как доктор Тропинин.

4

— Тропинина ходит злая как собака. На всех бросается, даже на санитарок. Говорят, она сегодня утром у следователя была и там тоже сорвалась, наорала на Дождева, мол, ничего-то вы не делаете. Привыкла изображать из себя жену Макса, хотя давно уже не жена. Я, девочки, вообще не могу понять, как он мог на ней жениться. Ведь ничего особенного, так, мышь серая!

В ординаторской пили кофе три подруги.

Наташа Кравченко, медсестра из гинекологии, яркая шатенка, известная больничная сплетница, любительница красной помады и толстых свитеров — даже в жару всегда мерзнет.

Тамара Савушкина, хирургическая медсестра, работавшая несколько лет вместе с доктором Тропининым, высокая статная брюнетка с синими глазами, человек закрытый, но правильный, принципиальный и очень добрый, хороший организатор.

Соня Наполова — маникюрша из маленькой парикмахерской, расположенной в двух шагах от больницы. Существо безбашенное, помешанное на деньгах, красивой одежде, духах и шоколаде. Ее торчащие крашеные волосы самых разных оттенков напоминают оперенье никому не известной экзотической птицы.

Про Тропинину, про то, что она бросается на всех, сказала, потягивая сладкий кофе, Наташа Кравченко.

Она сидела на диванчике, кутаясь в длинную белую шаль, накинутую поверх больничного бирюзового костюмчика, и на самом деле думала вовсе не о Тропининой, а о том, где и с кем будет встречать Новый год.

Продукты она уже купила, платье ей сшили, туфли она приобрела еще в ноябре, незадолго до исчезновения Тропинина, вот только с очередным любовником поссорилась, разозлилась на него за то, что он не дал ей денег на зубную пломбу, поэтому сейчас, тридцатого декабря, накануне праздника, находилась в растерянности и даже отчаянии.

— Тебе легко так говорить, не ты же его бывшая, — заметила, задумавшись, Тамара.

Она стояла возле приоткрытого окна и курила, надеясь, что ее никто из посторонних не застанет.

Курить, понятное дело, в больнице строго запрещалось. Но кто из курящих врачей или медсестер не курит потихоньку в ординаторской, в открытое окно, когда представляется такая возможность?

Как ни странно, Тамара в тот момент тоже думала о том, где и с кем встретит Новый год.

Мужчины у нее не было, она когда-то давно была замужем, и этого опыта ей хватило на всю оставшуюся жизнь — ее муж пил и один раз сильно избил ее, изуродовал лицо, сломал ей нос. К счастью, хирург областной больницы, куда ее доставили, окровавленную и без сознания, чудесным образом собрал, восстановил все носовые хрящи и вернул лицу прежнюю правильную форму. Вот только ее отношение к мужчинам после этой бойни резко изменилось — с тех пор она была уверена, что в каждом мужчине сидит зверь, и кто знает, когда он сорвется с цепи и набросился на свою жертву.

— Ключевое слово здесь «бывшая», — сказала Соня Наполова.

Никто не помнил, когда она, посторонний человек в больнице, появилась впервые в этой ординаторской.

Возможно, лет десять тому назад, когда она отлеживалась в гинекологии после аборта, и от скуки, забредя в святая святых — уютную просторную ординаторскую, увидела на столе странный аппарат — освежитель воздуха.

Откуда-то она знала, что при отсутствии кондиционера в самую жару и духоту туда наливают немного воды, моторчик внутри этого аппарата крутится, и приятная влажность наполняет воздух.

Соня, от скуки и безделья, воспользовавшись тем, что весь этаж больницы вообще вымер, притих, словно все, как она потом скажет «ушли на фронт» (на самом деле на третьем этаже шло собрание), не нашла ничего забавнее, чем плеснуть в аппарат холодного пива из бутылки, что принесла ей утром соседка.

Как же она хохотала, когда вся ординаторская наполнилась крепким пивным духом, словно в ней разбили ящик знаменитого «марксовского» пива.

Конечно, ей попало, кто-то из врачей, вернувшись с собрания, отругал ее, обматерил даже.

Соня же, развеселившись, в знак извинения пообещала всем врачам и медсестрам в течение месяца сделать бесплатный маникюр.

А кто такая маникюрша? Это не просто женщина, приводящая в порядок ногти. Это, как правило, благодарный и тихий слушатель, которому клиентки зачастую исповедуются по полной.

Не у всех врачей, кто в тот «бонусный» месяц успел воспользоваться услугами Сони, получилось подружиться с ней из-за нежелания «опуститься» до маникюрши. А вот Наташа с Тамарой в первый же день знакомства в благодарность за хороший маникюр пригласили симпатичную веселую девушку в рыбное кафе, что на пляже.

Там под белое вино душевно поговорили, еще выпили, затем переместились в квартиру Тамары, где пили холодное шампанское, заедая его клубникой.

Все три женщины были одинокие, вернее, незамужние. И если Тамара и не пыталась найти себе спутника жизни, то Наташа и Соня находились в поиске, а потому довольно часто меняли половых партнеров, что, собственно говоря, в основном и составляло содержание их душевных разговоров.

Основной спор троицы происходил как раз на тему, что лучше для женщины: относительный покой и одиночество или новые встречи, мужчины, надежды, любовь, страсть, разочарование — одним словом, «движуха».

И как-то так получалось, что именно ближе к новогодним праздникам все трое оставались один на один со своей неустроенной личной жизнью, причем какими бы путями они ни двигались к декабрю.

Словно все новые романы Наташи и Сони разбивались о твердый декабрьский лед, как хрупкое стекло.

И вот уже несколько лет они встречали Новый год втроем в квартире Тамары. Объедались, напивались, рыдали, пели, обзванивали своих бывших любовников, желая хоть как-то им насолить, испортить праздник, а иногда и провоцировали их, зазывая к себе, правда, никогда и ничем хорошим это не заканчивалось.

Тамара на эти проказы смотрела, что называется, сквозь пальцы — она просто развлекалась, глядя на разгулявшихся подруг, жалела их, но помочь ничем не могла, знала, что от мужчин только одни проблемы и несчастья.

Но в январе в жизни Наташи и Сони снова появлялись новые мужчины, а иногда на время возвращались прежние. Но как правило, они все были женаты.

Город Маркс — небольшой, и свободных мужчин не так много, а если и есть, то все какие-то неблагополучные, неустроенные, никакие. И в каждом таком вот ничтожестве (по мнению Тамары) ее подружки пытались найти какие-то положительные черты.

Она уже наизусть выучила все их оправдания:

«Он добрый, когда не пьет». «Он в постели ноль, но душа золотая». «Да он и не спит со своей женой, просто живут под одной крышей, детей воспитывают».

А потом оказывается, что и жены-то у них беременеют, и семейная жизнь такого вот кота-ходока плавно движется, как если бы и не было никакой Наташи или Сони.

Душевные раны залечивали по-разному. То отправятся втроем в областной центр на оперу или в филармонию на какой-нибудь эстрадный концерт. То купят путевку на неделю-другую в дом отдыха или санаторий местного значения, где будут тупо отсыпаться, танцевать вечерами с пенсионерами, ходить на лыжах зимой или на пляж летом.

На море же ездили поодиночке — трудно было запланировать отдых втроем, то отпуска не совпадали, то у кого-то денег не было.

А денег не было, в основном, у Наташи Кравченко. Все заработанное ею (а это небольшая зарплата медсестры плюс подработки уколами) она тратила на дорогую косметику, особенно помаду, да шерсть для вязания.

Ее шкаф в спальне просто забит был свитерами, кофтами и шалями с носками, которые она беспрестанно вязала.

Часть из них она раздаривала подругам или любовникам, остальное копилось и ждало своего часа.

Вязание стало для нее настоящим наркотиком. Когда бы к ней ни пришли, она встречала всех в толстом свитере или кофте, на диване — несколько незаконченных вязаных работ, повсюду спицы, клубки шерсти, и губы всегда ярко накрашены, даже когда их никто не видит и она дома совсем одна.

Соня же своим маникюром (особенно педикюром) зарабатывала больше Наташи, деньги копила, а накопив, спускала на духи. На ее туалетном столике всегда стояло несколько флаконов с драгоценными ароматами. Она разбиралась в брендах, знала, где, в каких интернет-магазинах и когда будут скидки, следила за этим, и когда получала очередную посылочку, радовалась, как ребенок.

Вещей у Сони было не так много, все дорогие, качественные, но и носились они подолгу, даже когда надоедали. А еще она очень любила шоколад. Горький, темный. В ее спальне под кроватью имелся небольшой чемодан, сохранившийся еще со времен детских (как она любила говорить, «пионерских») лагерей, в котором она хранила шоколад. Коробки, плитки, наборы, жестяные банки. Шоколадом она заедала стрессы.

— Да бог с ней, с этой Тропининой! — вдруг встрепенулась Наташа и цокнула чашкой по столешнице. — Я вот сижу и думаю, как бы нам поинтереснее встретить Новый год, а мысли снова и снова возвращаются к Максу. Вот смотрю на его старые кроссовки под столом, на его стол, за которым он много работал, делал назначения — словом, тратил время на писанину, вместо того чтобы оперировать… И мне не верится, что его уже нет здесь почти месяц! Что никто не ущипнет меня за щеку, не поцелует утром, типа, доброе утро, Натка. Он такой ласковый был, такая душка! Куда делся?

— Да уж… Тропинин ваш классный мужик был, — вздохнула Соня.

— Ты дура, что ли? — набросилась на нее Наташа. — Чего это ты про него в прошедшем времени? Да он живее всех живых! Вот увидишь, он вернется! Откроет дверь, войдет, такой здоровый, высокий, проведет ладонью по своим роскошным светлым волосам, взъерошит их, улыбнется, показывая все свои тридцать два зуба и скажет…

— …здорово, девчонки! — с трудом из-за сухого горла продолжила за нее Тамара.

— Тамара, только не вздумай плакать! — пригрозила пальцем Наташа. — Мы все по-своему его любим. Другое дело, что он никогда не станет нам больше чем другом. Мы все знаем, как ты убивалась, когда он пропал. И знаем даже почему. Потому что среди всех мужиков, с которыми мы знакомы и которые нас окружают, он — самый достойный.

— Да он человек какой! — судорожно вздохнула Тамара. — Золотой характер, легкий.

— Я рада, что свитер ему подарила, помните, такой белый, с коричневыми оленями, на прошлое Рождество? — сказала Наташа.

— А я вот ничего никогда ему не дарила, — сказала Соня. — Но разве в этом дело? Макс — это не мужчина, а сказка! Мечта! — Она, в отличие от подруг, видела доктора Тропинина редко, а когда видела, то у нее аж колени подкашивались, когда она представляла себя рядом с ним. И так же, как и они, недоумевала, что он, красавец мужчина, нашел в этой Юлии. — Его фотографию в этом свитере можно было бы поместить на обложку рождественского номера какого-нибудь известного глянцевого журнала, знаете, на фоне елки и горящего камина…

— Камин! Загородный дом — вот где я хотела бы встретить Новый год! — вдруг воскликнула Наташа, и глаза ее заблестели. — Что это мы каждый год собираемся у Тамары. Соня, тебе же твоя родственница оставила ключи от загородного дома, ну, того, что в лесу, да? Когда еще она приедет из своей Германии, делать ей здесь нечего… А дом-то у нее шикарный, с камином!

— Нет! Там холодно! Бррр… — обняла себя за плечи Соня. — Пока его протопишь…

— Да брось! Это же я вроде мерзляка, а не ты! Если в сарае дрова есть, то уже не замерзнем! А электричество там есть?

— Есть, конечно…

— Да мы замерзнем там и простынем, — сказала, тоже поежившись, Тамара. — Его сутки надо протапливать. Не думаю, что там есть дрова. Давайте лучше у меня, в тепле и уюте. У меня в этом году такая елка шикарная!

— Тамара, ну пожалуйста, соглашайся! Вот увидите, если мы встретим Новый год как-то иначе, то, может, и жизнь наша тоже изменится! Вы же помните: как встретишь Новый год…

— Ну, не знаю… — замялась Соня и тут же неловко соврала: — Я не помню, где ключи от дома… Но предупреждаю сразу — газа там нет. Плита, конечно, есть, и кроме настоящего камина есть электрический, плюс обогреватели по всему дому, но вот если бы мы были с мужчинами, то они взяли бы на себя все эти приготовления, отопление…

— А что, девочки, вдруг это на самом деле будет интереснее, чем у меня? Камин — это здорово, — неожиданно, словно только что не отговаривала подруг от этой затеи, поддержала Наташу Тамара, и все посмотрели на нее как на спасительницу.

Подруги знали, что там, где Тамара, там все получится, и они со всем справятся. Не было, казалось бы, ничего такого, чего не умела бы делать Тамара. Она и проводку Наташе в квартире чинила, и прокладки в кранах у Сони в кухне меняла, и вообще обладала кучей полезных для жизни навыков.

— Ну, если уж и ты, Тамара, хочешь в лес, то мне тогда вообще ничего не страшно, — откровенно призналась Соня. — Дрова там в сарае есть, это точно, когда мы были там последний раз с одним моим приятелем, жарили мясо на углях, то дрова брали как раз из сарая. Электричество там круглый год есть, даже интернет, все оплачено…

— А интернет-то зачем?

— На всякий случай, если Марта вдруг приедет… Так вот, она присылает мне деньги, чтобы я следила за домом, поддерживала его. Хотя мне почему-то кажется, что таким образом она просто помогает мне, подкидывая свои евро. Ну, какие там могут быть расходы?

— Но раз ты такая богачка, и у тебя есть евро, вот ты и купишь икру, а? — Наташа сверкнула глазами. — Не представляю себе Новый год без черной икры.

— Эка тебя развезло, — усмехнулась Тамара. — А меня устроила бы и красная икра. И нечего раскулачивать Соню.

— Да я куплю, без проблем. Вот салаты терпеть не могу готовить, а икру принесу и торт испеку.

— Вот и решено, — захлопала в ладоши Наташа. — Я — салаты, Тамара — колбаску и рыбу, а Соня — икру и торт! Ну, и по мелочи кто что хочет принесет! Ох… Вот все вроде бы хорошо, но настроения новогоднего нет. И снег идет, и все вокруг суетятся, елки наряжают, витрины магазинов украшают, в городе иллюминация, красота такая… А я думаю иногда о том, где сейчас находится наш Макс. Вы на самом деле думаете, что он еще жив?

— Надо верить в то, что он жив, — сказала Тамара. — И тогда он вернется.

— Откуда? — Соня как-то по-детски смешно выставила вперед ладошки, растопырив пальцы. — Откуда? Оттуда же не возвращаются.

5. Из дневника ***

«Когда хочешь, чтобы тебя ни в чем не заподозрили, надо вести себя естественно, не говорить того, что тебе нельзя, вести себя так, чтобы на тебя меньше всего подумали.

Вот и я тоже поддержала эту идею с домом в лесу. Знала, что там будет холодно, неуютно, что, возможно, возникнут проблемы с электричеством, и что дом на самом деле надо протапливать сутки прежде, чем он согреется. Но слишком уж невероятно прозвучало предложение встретить Новый год именно там.

И как вообще возникла эта идея?

Макс в белом свитере на фоне горящего камина. Вот из этой картинки родилась идея камина, Мартиного дома, праздника в новых декорациях.

Кто же из нас сказал, что надо встретить Новый год как-то иначе, не так, как всегда?

Наташа? Захотелось перемен?

Мои наивные девочки, несчастные девочки, а я ведь могла тогда отговорить вас поехать в лес, и тогда все сложилось бы по-другому.

Но как? Рано или поздно туда все равно кто-нибудь да поехал бы. Но это могло произойти весной или летом. Когда будет тепло. Не поздно ли?

И все-таки, кто-то за нами следит, тот, кто наверху, и это он заговорил тогда голосом Наташи и предложил поехать туда. Туда, куда я сама не смогла бы.

А если бы меня кто-то увидел?

Нет-нет, все должно было выглядеть естественно, об этом я думала и раньше, когда пыталась построить схему…

Я лихорадочно соображала, как сделать так, чтобы кто-то попал туда естественным образом.

К примеру, если бы из Германии внезапно вернулась Марта, хозяйка дома и наша общая знакомая, немка по национальности, которая уехала в Германию с мужем в качестве поздних переселенцев — немцев Поволжья.

Но все понимали, что она не вернется и что ей куда приятнее и комфортнее встречать Рождество в Германии, там, среди своих многочисленных родственников, эмигрировавших туда первой волной.

Значит, чтобы попасть в дом как бы легально, открыто, всем вместе, сделать это надо было с ведома Сони, доверенного лица Марты, обладательницы ключей.

И как же идеально все сложилось! В какой-то момент я поняла, что уже завтра, нагруженные провизией и подарками, мы с подругами приедем туда, в лес, что находится в трех километрах от города, возле Графского озера, и откроем ворота дома, затем проберемся по сугробам до крыльца, поднимемся и откроем двери.

Сугробы? Об этом я как раз и не подумала. Тогда сугробов не было. Но дом точно остыл. Ведь его протапливали месяц назад…

И как хорошо, что я догадалась выключить все радиаторы.

Макс, мой дорогой Макс, да если бы я знала, чем все это закончится, разве открыла бы этот дом своими руками?

P.S. На ней было темно-зеленое платье и меховая шапочка».

6

Дверь ему открыл доктор Михаил Ильич Смушкин. Он был одет по-домашнему, в широкие спортивные штаны и растянутую футболку с красным солнцем на животе. Темные волосы его обрамляли круглое смугловатое лицо, стекла очков поблескивали в полумраке прихожей.

Поговаривали, что он знает великое множество тайн жителей Маркса. Венеролог, ему открывали душу и тело и женщины, и мужчины. Он знал, кто кого заразил и чем, кто кому изменил и когда. Пациенты ценили его за молчание, умение хранить тайны. Будь он болтуном, сплетником, его карьера в столь замкнутом пространстве, каким являлся маленький провинциальный городок, была бы закончена.

— Вы к Юле, предполагаю, — сказал Смушкин, пропуская Дождева в квартиру. — Сейчас я предупрежу ее.

Юля вышла к Дождеву в халате, сонная, растрепанная.

— Вы? — В глазах вспыхнула тревога. — Нашли? Неужели?

Конечно, она имела в виду тело бывшего мужа. Потому и испугалась.

— Я задам вам несколько вопросов?

— Да, конечно. Проходите, пожалуйста. — А в глазах вопрос, страх. — Прошу вас, не тяните. Вы нашли его?

— Нет. Но я хотел бы поговорить с вами о рыбалке. О той самой рыбалке, которая так напрягла вас в свое время, удивила. Не так ли?

— Ну да… Вот, садитесь, пожалуйста. Миша, поставь чайник, — бросила она небрежно, как разговаривают с прислугой, даже не взглянув на своего сожителя.

Смушкин ушел на кухню, судя по его виду, его не смутила бы ни одна просьба Тропининой. Вплоть до абсурдной.

Кажется, Михаил был влюблен в эту женщину.

— Скажите, Юлия Андреевна, он поехал на рыбалку со своей удочкой, спиннингом или?..

— Какой странный вопрос. — Она прикусила губу. — Вы это серьезно? Пришли ко мне, чтобы поговорить о какой-то там дурацкой рыбалке?

— Вы напрасно относитесь к этой теме легкомысленно. Дело в том, что порой люди совершают поступки, им несвойственные, и на это у них имеются свои причины. Итак — у Максима Тропинина есть снасти, рыболовные принадлежности?

— Нет!!! И никогда не было, я же вам говорила, он терпеть не мог рыбалку.

— Хорошо. Тогда следующий вопрос: как вы думаете, существует ли причина, мотив, по которой он не мог отказать человеку, а потому отправился с ним на рыбалку?

— Его друзья, я имею в виду ближний круг, наши коллеги по больнице, все знают о том, что Макс не любит рыбалку, а потому никогда его с собой не звали. Другое дело — пикники. Вот это он любит. У нас даже специальная корзина для пикника есть, ему подарили ее наши друзья. Очень дорогая вещь, стильная.

— Но какая разница, пикник или рыбалка? И то, и другое — все происходит на свежем воздухе, где-нибудь на берегу реки или на острове.

— Он считает, что люди, собравшиеся отдохнуть на природе, должны общаться друг с другом, разговаривать, петь, наслаждаться природой, солнцем, понимаете? А не стоять по пояс в воде в резиновых сапогах с удочкой, наблюдая за тем, клюет или не клюет.

— Быть может, его отношение к рыбалке было связано у него с каким-нибудь случаем из детства? Он ничего вам не рассказывал?

— Послушайте, Дождев, прекратите делать вид, что вы ищете моего мужа. Зачем вы задаете мне все эти бессмысленные вопросы о какой-то там рыбалке? Это же бред! Ну, поехал он с кем-то, может, на лодке, остался ночевать на острове…

— Он приехал с рыбой?

— Ну да… Поймал две маленькие щучки и так, по мелочи…

— Вам фамилия Закатов ни о чем не говорит?

— Что-то слышала… А кто это?

— А это и есть как раз тот человек, Андрей Закатов, с которым ваш бывший муж в августе этого года отправился на рыбалку, на острова.

— Ну и что? Какое отношение это имеет к тому, что Макс пропал месяц назад?

— Думаю, никакое. Просто для того, чтобы знать, где его искать, я должен знать о вашем муже больше, понимаете?

В гостиную вернулся Михаил Ильич с подносом в руках. Он поставил перед Дождевым чашку с кофе и сахарницу.

— Не буду мешать, — сказал он Юлии и ушел, вероятно, в спальню.

— А что Михаил Ильич думает по поводу исчезновения вашего бывшего мужа?

— Он шутит. Говорит, что его унесли инопланетяне. Хотя мне кажется, что все вокруг уверены, что его уже нет в живых. А Миша отшучивается, чтобы не травмировать меня. Вообще-то он хороший, терпит меня.

Дождев на мгновение отвлекся, разглядывая розовые ноздри Юлии. Вроде такое милое лицо, тонкие черты, а ноздри кажутся раздутыми, злыми.

Дождев подумал, что не смог бы жить с женщиной с такими ноздрями. Она бы раздражала его чрезвычайно. А так — стройная, с полной грудью, темные волосы, большие карие глаза.

— Значит, вы не были знакомы с Андреем Закатовым, так? И ваш муж не рассказывал вам о том, что он в середине августа сделал сложную операцию по удалению желчного пузыря известному предпринимателю Закатову?

— Да вы знаете, сколько он удалил этих желчных пузырей? У него кто только не оперировался, и московские чиновники, и газовики, начальство, из тех, что отдыхают на Волге, на своей турбазе… Знаю, что его много раз звали на разные там банкеты, рыбалку, опять же охоту… Но Макс не любил подобных мероприятий, и вообще он предпочитал проводить время среди своих друзей, он терялся среди чужих, ему было скучно и неловко. К тому же на всех этих пьянках, помимо мужиков, бывают, как правило, девушки легкого поведения, это я точно знаю. У нас в больнице санитарка работает, так вот, ее дочь моет полы как раз в санатории, где отдыхает так называемая элита. Вот уж она там насмотрелась на этих девиц!

— Хорошо, я понял. Тогда еще вопрос. Скажите, Юлия, когда вы были на квартире Тропинина последний раз?

— Не знаю. Не помню. Я время от времени навещала его, приносила ему еду, это правда. Знаю, что не должна была так делать, но ничего не могла с собой поделать. Да вы разве сами не видите, что я до сих пор считаю себя его женой, близким человеком? Не могу привыкнуть к роли постороннего человека. Сварю борщ — несу ему, нажарю котлеты — бегу к нему!

— У вас что же, ключи были от его квартиры?

— Нет. Просто я же знаю, когда он заканчивает дежурство и идет домой. Как правило, он приходит, перекусывает и ложится спать. Он же много работает, устает. Ну, а если его дома нет, то я звоню соседке и оставляю ей пакет с едой.

— А в самой квартире вы бывали?

— Ну, бывала, пару раз. Когда у Макса поднялась температура и он не вышел на работу. Пришла, принесла ему лекарства, мед… А что вас интересует конкретно? Нет, я не видела у него девушек, если вы об этом. Не знаю, где он вообще с ними встречался. Но то, что он был не один, я чувствовала. Он в последнее время вообще выглядел счастливым, умиротворенным. Да он просто летал!

— Давайте вернемся к его квартире. На мой взгляд, она выглядит нежилой.

— Да. Точно. Вот если бы он жил с женщиной, тогда другое дело. Занавесочки, посуда, шкафчики… Всего этого там нет, это верно. Холостяцкая берлога.

— Однако он все-таки кое-что приобрел или ему подарили… Я имею в виду, чтобы как-то украсить эту самую берлогу.

— А… поняла. В спальне над кроватью висит большая картина, букет роз в белой фарфоровой вазе. Да-да, красивая картина. Но только понятия не имею, откуда она у него. Скорее всего, подарил какой-нибудь пациент. Не думаю, чтобы Макс сам пошел и купил ее.

— Этот натюрморт — работа известного художника Валентина Петровича Гришина.

— Это не того ли художника, что живет неподалеку от нас, в Караваево?

— Да, точно.

— Но я не помню, чтобы Макс его оперировал. Вся больница бы об этом знала. Знаменитости нас не жалуют. Мы же живем в дыре!

— Понятно. Ну что ж, спасибо вам большое, — слегка оторопел Дождев от последней фразы Тропининой.

Он, в отличие от нее и ей подобных, что с презрением относятся к провинции, очень любил свой город, считал, что ему крупно повезло, что он родился на Волге, в живописном месте, что может дышать свежим воздухом, наслаждаться прекрасными пейзажами, рыбачить и охотиться и в то же самое время находиться в городе, пользоваться всеми благами цивилизации.

— Вы мне очень помогли. Если вспомните еще что-нибудь…

— Да, понимаю. Позвоню или приду.

Дождева так и подмывало сказать этой Тропининой: мол, держись за Смушкина, хороший мужик, добрый, любит тебя, хватит уже цепляться за прошлое. Но, конечно, ничего не сказал.

Уходя, крикнул в сторону спальни, где из вежливости скрылся венеролог:

— До свидания, и спасибо за кофе!

7

— Девочки, только не на такси! — взмолилась Наташа, когда подруги собрались у Сони, чтобы уже от нее отправиться в сторону Графского озера.

— Почему? — спросила удивленно Тамара.

— И ты еще спрашиваешь? Да в нашем городе такси — раз, два и обчелся! Таксисты друг друга знают, а Генка мой раньше работал вместе с ними, думаешь, они не доложат ему, где я собираюсь отметить Новый год? Не хочу, чтобы он в разгар праздника заявился туда пьяный и все нам испортил!

— Причина, конечно, так себе, — усмехнулась Соня, — и после того, как вы с ним разругались из-за того, что он отказался заплатить за твою пломбу, не думаю, что в новогоднюю ночь он бросит свою семью и отправится разыскивать тебя в лесу, зная, что нас там будет как минимум трое. Если уж ты предполагаешь, что его дружки доложат ему о том, где ты, то расскажут, что ты была не с мужчиной, а с нами, твоими подругами. Но все равно я поддерживаю тебя, город маленький, кто-нибудь да узнает, где мы. А там, у озера в лесу, стоит всего один дом, дом Марты. Вдруг кто-то напишет ей, что в ее доме устраивают пьянки. Вы же знаете, какие у нас люди злые и завистливые. Все преподнесут ей в самом некрасивом свете.

— Твоя причина отказаться от такси еще бредовее! — усмехнулась Тамара. — А может, дело в том, что нам всем будет просто спокойнее, если мы поедем на моей машине? Ведь туда не только добраться нужно, но еще и вернуться обратно. Кто знает, сможем ли мы вызвать такси после, ведь весь город будет пьянствовать неделю, а то и больше. И на таксистов надежды мало.

— Без комментариев! — рассмеялась Наташа. — Твой аргумент не лучше наших. Таксисты в праздничные дни хотя бы заработают немного, подняв цену… Но в одном ты права, если мы поедем на твоей машине, то я буду чувствовать себя спокойнее.

— А может, никуда не поедем? — неожиданно предложила Соня. — Можем остаться у меня, вот прямо сейчас! Или встретим Новый год у Тамары, как всегда.

— Это еще почему? — удивилась Наташа. — Боишься замерзнуть?

— Не знаю… просто предчувствие какое-то нехорошее. К тому же меня уже неделю тошнит. А что, если у меня проблемы с желудком? Если кому-то из нас плохо станет?

— Я взяла с собой лекарства, — сказала Тамара. — Самые необходимые: от обжорства, нервов, обезболивающие. Соня, что случилось?

— Просто представила себе, как мы сейчас приедем, надо будет откапывать ворота от снега, расчищать. А я не знаю даже, где снеговая лопата и есть ли она там. Будем по очереди расчищать снег, вспотеем, надо будет потом принять душ, а в доме холодно… Неуютно. Мы можем заболеть!

— Так может, вообще разбежимся прямо сейчас по своим норам и встретим Новый год поодиночке? — нахмурилась Тамара. — Соня, если ты против, то я не поеду. Я могу спокойно отпраздновать Новый год одна, без проблем.

— Девочки, да что с вами? — Наташа принялась тормошить подруг, заглядывая в их лица. — Что это вы перепуганные какие-то? Мы ведь уже собрались! К празднику все готово! Соня, давай уже, бери себя в руки! Да не будешь ты чистить снег, я сама все сделаю! И если нужно, потом приму душ! Тамара растопит камин! Будет классно! Там же и телевизор есть?

— Огромный, и все ловит, — поджав губы, пробормотала Соня. — Там и интернет есть, я же говорила, так что с этим все в порядке. Ладно, поехали, конечно. Сама не знаю, что это вдруг на меня нашло…

— А может, ты беременна? — улыбнулась Тамара.

— Не знаю… — пожала плечами Соня. — Ну, ладно. Поехали уже.

Тамара купила свой «Фольксваген» подешевке и вот уже три года не могла нарадоваться на свое приобретение. Водителем она была средним, по городу ездила тихо, старалась не обгонять, зато чувствовала себя в этой скромной машине совершенно свободной! Еще только собираясь, она предполагала, что в лесной дом подружки захотят поехать на ее машине. Вот если бы намечалась вечеринка без ночевки, тогда всплыла бы тема такси, а так… Кто знает, сколько дней они проведут за городом? Или часов…

— Я вот смотрю на вас, девочки, и никак не могу взять в толк, что это вы такие сегодня странные, словно вас огрели пыльным мешком по голове? Откуда такое уныние? Нерешительность? Соня, выбрось из головы своего Генку, тем более что никакой он не твой. Котяра он, поняла? Конечно, не мое это дело, но все же знают, что он ни одной юбки не пропустит. — Наташа, выплеснув эмоции, принялась энергично сдвигать свои тяжелые сумки и пакеты к порогу. — Хочешь — обижайся на меня, хочешь — нет, но обидно будет, если ты залетела от этого урода…

— Как будто бы я сама не понимаю… — вздохнула Соня и тоже принялась за свои сумки.

— Да здесь еды на целую неделю, — сказала Тамара.

— Так может, мы там и задержимся, а что? Мне на дежурство только второго, Соне — вообще третьего января. А у тебя что?

— Вообще-то первого в ночь, — ответила Тамара.

— Ой, девочки, а елка? Может, мою возьмем, искусственную? У меня в коробке какие-то игрушки остались, можем нарядить. Она хоть и небольшая, но все равно создаст праздничное настроение!

— Нет! — хором воскликнули Тамара с Соней.

— Ну ладно, как хотите… Ленивые вы, вот что я вам скажу!

В машине ехали молча. Каждая думала о своем.

Выехали из города, убеленного снегом и притихшего, и машина покатила по дороге, ведущей к большому сосновому бору, расположенному по правую сторону от Графского озера.

— Надо же, магазин работает! — резко повернула голову Наташа, уставившись в окно. — Видите, окно горит? Я думала, что он работает только летом, там же, за лесом, дачи…

— А ты думаешь, только мы такие романтики и решили встретить Новый год за городом? Некоторые тоже отправились на дачу, чтобы на природе отпраздновать, шашлыки там и все такое… — вяло прокомментировала Тамара. — Смотрите, дорога накатана! Видите? — Она повернула руль, и машина въехала в лес. — Здесь уже кто-то проезжал.

— Ничего удивительного, — сказала Соня. — Дорога идет как раз к садоводческому товариществу, там, кстати, у сестры моей дача.

— Вот интересно, зачем Марта построила свой дом прямо в лесу? Там же, кроме электричества, ничего и нет. Скважину свою, чтоб вода была, прорубили, столько денег угрохали, чтобы сделать ее автономной, а сами взяли и уехали!

— Она давно мечтала пожить в лесу, и чтобы без соседей. Они собирались там собак разводить бойцовской породы, участок-то большой. Понимали, что соседям не понравится соседство собак, — ответила Соня.

— Томка, как хорошо в твоей машине, тепло! — довольным тоном сказала Наташа.

— Девочки, запишите где-нибудь — нашей Натке тепло! — засмеялась Соня.

8. Из дневника ***

«Первое, на что мы обратили внимание, как только машина остановилась перед воротами, это дорога, ведущая к крыльцу дома. Каким-то волшебным образом она была расчищена от снега! Но кем? Мы все удивились.

Посыпались вопросы:

„А что, если в доме уже кто-то есть?“ „Неужели Марта приехала?“

Соня, как главная, пошла первой, мы — за ней.

И крыльцо было чисто выметено, лишь тонкий слой снега указывал на то, что человек, который так позаботился о нас (или о себе), здесь был совсем недавно.

— Чертовщина какая-то! — это сказала уже Наташа.

Самый на тот момент здравомыслящий и практичный человек из нашей троицы подняла голову к небу и перекрестилась по всем правилам.

— Соня, кто бы это мог быть?

Она обратилась к ней, как к доверенному лицу хозяйки дома, как если бы Соня могла что-то знать.

Но она не знала ничего. Как и я.

Зато я знала другое — вот сейчас мы войдем в дом, разгрузимся, и первое, что придет нам в голову, — это необходимость пробраться по сугробам в сарай, чтобы принести дров для камина.

Но мы и этого не сделаем, не успеем. Потому что дрова нам не понадобятся — от силы через полчаса, а то и меньше, когда мы заглянем в комнаты, точнее, в ту самую комнату, все трое вылетим оттуда с криком и визгом! Что забудем о своих салатах и тортах, и они, мои девчонки, попросят меня позвонить в полицию.

Наташа достанет свои сигареты, Соня вообще забьется в истерике, и только я, как старшая (ведь мне почти сорок, а им чуть за тридцать), позвоню Дождеву. И произнесу всего два слова, если только горло мое не сдавит ледяная лапа ужаса: „Он здесь“.

В спальню, где на кровати, прикрытые одеялом, лежат два трупа, никто из нас уже не вернется.

Соня будет завывать, Наташа откровенно рыдать, а я?

А я буду изо всех сил делать вид, что вижу эту картину впервые, что я, как и мои подруги, потрясена этим двойным убийством.

Я просто окаменею от страха. А чувство предательства по отношению к Соне накроет меня с головой. Ведь это в доме, за которым ей поручили присматривать, произошло убийство.

Получается, что и допрашивать будут в первую очередь ее. Эксперты исследуют замки на дверях и придут к выводу, что никакого взлома не было.

Да и о каком взломе может идти речь, когда я сама, собственными руками украла у Сони ключи. Украла, чтобы сделать копии. И эти копии ключей находились у нее сейчас в сумочке, а родные ключи лежат на прикроватной тумбочке в спальне, на месте преступления, причем тщательно мною протертые. А она, Соня, ничего об этом не знает.

Макс… Его ресницы, должно быть, побелели от мороза. Лицо, красивое, с благородными чертами, окаменело, заледенело. Мраморным стало и лицо девушки, пышные золотистые кудри которой тоже, должно быть, сейчас покрылись инеем.

У нас, у живых людей, отношения с мертвыми бывают подчас слишком близкими и очень простыми. Ведь мы, у кого бьется сердце, знаем точно, что тот, у кого сердце остановилось, не чувствует боли. И что обратного отсчета времени уже не будет, что он не оживет, его глаза не откроются никогда, а губы не произнесут ни слова (и никого уже не поцелуют). И в эту минуту вступает в силу закон живого, стесненного обстоятельствами человека, формулировка которого звучит цинично и жестко, как, впрочем, и сама смерть: они-то уже ничего не почувствуют, их не вернуть.

Такие слова я произнесла тогда, месяц тому назад, укрывая их еще теплые тела одеялом.

Знала, понимала, что они уже никогда не замерзнут, но все равно принесла из другой спальни самое толстое пуховое одеяло, даже перину, и накрыла их, обнаженных, прикрытых скомканными окровавленными простынями.

Сколько раз я представляла себе алгоритм действий, которые развернулись бы вокруг меня, позвони я в полицию и сообщи о трагедии. Сотни вопросов, связанных с моими отношениями с Максом.

Я почти слышала их, они снились мне.

— Какие отношения связывали вас с доктором Тропининым? Как вы оказались в доме Марты Круль? У кого были ключи от этого дома? Вы можете назвать имя и фамилию убитой? Что вам известно об отношениях доктора Тропинина с этой девушкой? Вы ревновали вашего любовника к этой девушке?

Ревность. Любовь. Страсть. Как же тщательно я скрывала все эти чувства от окружающих!

Никто, никто не знал о наших отношениях с Максом. Никто не знал, сколько тайн я в себе хранила. Для всех я была одинокая, немолодая уже женщина, не интересующаяся мужчинами. Женщина, прошлое которой убило в ней саму жизнь.

Быть может, я и на самом деле стала бы такой — бесчувственной, полумертвой особой, если бы не встретила Макса.

Его рыжие волосы, улыбка, веселые глаза растопили мое сердце, заставили кровь бежать по жилам, пробудили во мне жажду жизни, вернули мне, пусть и ненадолго, молодость.

Ревность… Этот мотив всплывет первым. И если даже учесть, что все мои друзья и коллеги на допросах скажут, что между мной и доктором Тропининым были лишь исключительно дружеские отношения, все равно — достаточно попасть в мою спальню, как картина моего женского мира предстанет во всей своей правде.

Десятки фотографий Макса, какие-то принадлежащие ему предметы одежды или обуви, все то, что согревало меня одним своим видом, присутствием в моей квартире.

Да, у меня был целый месяц, чтобы все это, целая коллекция неопровержимых улик, исчезло. Но я не сделала ровным счетом ничего — со всех стен на меня по-прежнему смотрел Макс».

9

Дождев приехал в областной центр к своему другу, подполковнику Ивану Соболеву, заместителю руководителя отдела по расследованию особо важных дел, впервые, как ему казалось, без особого повода.

Встречались они не часто, и все больше по серьезным, профессиональным делам, хотя Иван с женой Лилей всегда с радостью встречали марксовского друга и старались оставить с ночевкой, чтобы угостить, дать возможность отдохнуть, немного развеяться.

В отличие от задумчивого и немногословного Дождева, Ваня Соболев, его ровесник, был шумным, веселым, разговорчивым и производил впечатление человека несерьезного и даже легкомысленного.

Однако таким он бывал в основном дома, с женой или друзьями. На службе же он мог быть молчаливым, жестким и даже жестоким, если это надо было для дела.

На фоне худого и жилистого Дождева Иван казался настоящим великаном, сильным, огромным и громкоголосым. Румяный, светловолосый, широкоплечий, полноватый.

Лиля, его жена, напротив, была миниатюрной брюнеткой, но тоже, как и муж, энергичной, шустрой, веселой.

Дождев приехал к ним поздно вечером, домой, предварительно позвонив.

— Дима, как же я рад тебя видеть! — Иван крепко обнял друга. — А щеки-то, щеки — ледяные! Лиля, смотри, кто к нам приехал! Проходи! Ужасно рад тебя видеть! Понимаю, что ты наверняка не просто так пожаловал, но все равно, главное, что ты здесь!

Лиля быстро собрала на стол, достала бутылку водки.

Дождев достал из портфеля коньяк, конфеты.

— А где ваши дети?

— Они у мамы, — ответила Лиля. — Проходите, мальчики, садитесь. Ваня, открой банку с огурцами! А я, с вашего позволенья, кино посмотрю.

Дождев чувствовал себя неловко.

Вот о чем он, спрашивается, будет разговаривать с Ваней? Спросит, что ему известно о предпринимателе Закатове?

Предварительно, конечно, расскажет ему об исчезновении доктора Тропинина, и, когда выяснится, что Закатовым Дождев заинтересовался исключительно потому, что тот в августе ездил с ним на рыбалку, что о нем подумает Ваня?

Спросит, какая связь между пропажей доктора и его летней рыбалкой? Никакой!

Да, он так и сказал. Но только в другом контексте, к счастью.

— Знаешь, Дима, я понимаю тебя. Иногда люди действительно ведут себя неестественно, странно, совершают поступки, которые им не свойственны, ты прав. И именно это зачастую является зацепкой. Но в случае с рыбалкой ты, думаю, напрасно все принял за чистую монету. Твой доктор мог жене наплести, что он на рыбалке был, где и телефон не ловит и все такое. А сам в это время мог развлекаться с какой-нибудь медсестрой в ее уютной спальне. Ты же сам говоришь, что он был бабником. Я думаю, что Закатов здесь ни при чем. Ну, ничего не указывает на связь между рыбалкой и исчезновением доктора.

— Да я уж и сам понимаю… Но раз приехал, может, мне все-таки встретиться с ним и поговорить?

— Мы вместе можем к нему поехать. Да хоть сейчас. Пока трезвые. А потом со спокойной совестью уговорим эту бутылочку с картошечкой, а?

Андрей Закатов, бизнесмен, предприниматель, жил за городом, в большом доме на берегу Волги.

— Смотри, всю дорогу от трассы расчистили от снега. У него, говорят, целый штат прислуги или обслуги. На широкую ногу живет человек, ни в чем себе не отказывает, — хохотнул Иван, глядя на выросший прямо перед ними из леса темный силуэт настоящего замка на фоне вечернего синеющего декабрьского неба. — Смотри, дом большой, а всего одно окно светится, на первом этаже, видишь? Будем надеяться, что хозяин дома.

Высокие кованые ворота, звонок.

Вышел охранник.

Соболев с Дождевым представились ему, показали удостоверение.

Ворота распахнулись, впуская друзей в голубой заснеженный двор с высокими елями и вычищенной дорожкой, ведущей прямо к крыльцу.

Охранник, видимо, сообщил хозяину о гостях.

Окна первого этажа начали зажигаться, дверь распахнулась, и Дождев увидел Андрея Закатова.

На вид ему было лет сорок. Высокий, худой, лицо уставшее, глаза смотрят пристально, он как будто бы напуган.

— Добрый вечер, Андрей Александрович. Подполковник Соболев из Следственного управления.

— Проходите.

Дождев, попав из темноты в дом, зажмурился от яркого света.

Просторный холл был заставлен кадками с цветами, пальмами.

Закатов, одетый в джинсы и свитер, не оглядываясь, шел вперед, Дождев с Соболевым двигались за ним.

Наконец хозяин открыл дверь, и они все трое оказались в большой гостиной. Кожаные диваны, кресла, телевизор по всю стену, на двух других стенах картины с летними пейзажами, цветами.

Дождев подошел к стене, на которой висела картина, изображавшая букет роз в белой фарфоровой вазе.

Он глазам своим не поверил.

— Чем могу помочь? — Закатов уставился на Соболева немигающими глазами.

Он бледнел на глазах.

— У нас к вам несколько вопросов. Скажите, Андрей Александрович, что вы делали в августе этого года в городе Марксе?

— В августе? Я поехал туда на рыбалку, но на острове, куда меня привезли друзья, мне стало плохо… Просто очень плохо. И меня доставили в местную больницу, где мне сделали операцию, удалили желчный пузырь.

— А кто вам делал эту операцию?

— Один молодой доктор, высокий такой, рыжий, отличный парень, веселый… Кажется, его фамилия Тропинин. Да, точно, Макс Тропинин.

— Вы приглашали Тропинина с собой на рыбалку?

— Вы имеете в виду, до операции? Да нет, конечно! Мы же с ним не были знакомы. А после операции меня просто привезли домой, сюда. Я больше с ним не виделся. А что случилось-то?

— Есть свидетель, который утверждает, что Тропинин ездил, предположительно с вами, на рыбалку и отсутствовал все выходные.

— Нет. Говорю же, я был на рыбалке с друзьями до операции. После операции я пролежал несколько дней в больнице, Тропинин наблюдал меня, после чего я вернулся домой, и больше мы с ним не виделись. Но почему вы меня спрашиваете об этой рыбалке? Я могу назвать вам список моих друзей, всех тех, кто приезжал со мной в Маркс. Они подтвердят мои слова.

— Доктор Тропинин пропал.

— Когда? В августе?

— Нет, он исчез примерно тридцатого ноября, месяц тому назад.

Закатов словно окаменел. Он стоял, смотрел куда-то словно сквозь Соболева и Дождева и был в этот момент явно не с ними, а где-то совсем в другом месте. Возможно, на острове.

— Хорошо, так и решим, — сказал Соболев. — Подготовьте мне список людей, с которыми вы были на рыбалке.

— Но я все равно не понимаю! — словно очнулся Закатов. — При чем здесь вообще рыбалка?! И какая связь между августовскими событиями и пропажей вашего доктора, тем более что он исчез, как вы сказали, в конце ноября. Я не понимаю!!!

— Еще один вопрос, — Дождев снова подошел к картине с розами. — Скажите, Андрей Александрович, откуда у вас эта картина?

— Все эти картины подарил моей жене известный художник, Гришин. А в чем дело? Какой-то бред! При чем здесь картины?

— Мы можем поговорить с вашей женой?

— Послушайте, у меня такое чувство, будто вы ищете какой-то предлог, чтобы просто поговорить со мной, задаете странные вопросы… Теперь вот хотите побеспокоить мою жену. Она нездорова, приняла снотворное и сейчас спит.

— Вы знакомы с художником Гришиным? — Дождев сделал вид, что не слышал возмущения хозяина дома.

— Он что, тоже пропал?

— Вы не ответили на вопрос.

— Нет, я лично не знаком с ним, но интересовался, картины вот купил. Да что, черт возьми, здесь происходит? Что вам от меня нужно?

— Пришлите мне список ваших приятелей с рыбалки вот на эту почту, — Соболев протянул Закатову свою визитку.

Соболев с Дождевым покинули дом, Закатов даже не пошел их провожать. Они слышали, как за ними с грохотом захлопнулась дверь.

— Ты обратил внимание, что мои слова о том, что доктор пропал, не произвели на него ровно никакого впечатления. Ну, разве что немного удивился, не более.

— Но в целом он нервничал, да он вообще как комок нервов! — поддержал друга Дождев. — Пока ты с ним разговаривал, он побледнел. Кулаки постоянно сжимал. Так ведут себя люди, которые чего-то боятся. Может, у него проблемы финансового плана, связанные с его профессиональной деятельностью…

— А что это ты заинтересовался картинами этого Гришина?

— Картина с розами в белой вазе — точно такая, один в один, висит в комнате пропавшего Тропинина.

— Да ты что?! Получается, что мы не напрасно потревожили нашего бизнесмена? Ты же не веришь в такие дичайшие совпадения? Едешь ко мне, не зная, как сказать, зачем тебе Закатов, потому что вроде бы никаких улик против него нет, и ты действовал исключительно интуитивно, и вдруг у него дома находишь копию картины из дома пропавшего доктора… Твои действия, Дождев?

Друзья шагали к воротам, им навстречу вышел охранник, тот же самый, что и впускал их на территорию дома.

Молодой крепыш в форме. Он был напряжен, постоянно оглядывался, словно за заснеженными кустами мог прятаться кто-то, кто за ним следил.

— Скажите, вы ее нашли? — наконец спросил он, когда все трое уже вышли за ворота, где стояла машина Соболева.

— Кого?

— Милу?

— Я не понимаю… — Теперь уже напрягся Соболев.

— Жену Закатова!

— Так она вроде бы спит, приняла снотворное, — сказал Дождев, чувствуя, что и сам уже не верит в это.

— Она пропала в конце ноября. Ее нигде нет. Хозяин ищет ее, нанял еще сотрудников для своей службы безопасности, подключил каких-то детективов, но в полицию не обращался, это я точно знаю.

— Но почему же он не заявил в полицию?

— Думаю, что поначалу он ждал ее, думал, что она вернется, мало ли… А потом, когда прошла неделя и она не появилась, и он собирался уже обратиться в полицию, его юристы отговорили его, мол, первым подозреваемым станешь ты, алиби, типа, нет, да никто же и не знает, куда она поехала и когда… Просто вышла из дома, села в свою машину и укатила по своим делам.

— И что? Ничего до сих пор о ней не известно?

— Как в воду канула, — он говорил быстро, проглатывая окончания слов, торопился. — Я бы и дальше молчал, если бы вы не представились… Подумал, что тело ее нашли… Все, не могу больше говорить, уверен, что хозяин следит сейчас за мной. Я должен закрыть ворота.

— Позвони мне завтра утром, — Соболев протянул ему визитку. — Обязательно позвони. Я скажу тебе, куда приехать. Тебя как зовут-то?

— Виталий я, Родионов.

— Хорошо, Виталий. Значит, до завтра.

В машине Соболев закурил.

— Да, Дима, похоже, не напрасно ты приехал… Я вот думаю, может, развернуться, да и задержать этого Закатова?

— Я бы на твоем месте сначала послушал охранника, потом бы допросил людей из службы безопасности бизнесмена, словом, всех тех, кого он нанял, чтобы искали его жену, связался бы с детективом, а потом уже решал, задерживать Закатова или нет. Человек он в городе, как я понимаю, влиятельный. Перед тем как надевать на него наручники, надо бы проверить слова охранника. Вот представь, ты задерживаешь Закатова, а его адвокат…

— Да понял я, понял… Закатов вообще может сделать вид, что его жена отправилась в гости к матери, к примеру. А где у нас доказательства того, что она пропала месяц тому назад? Только показания охранника? Меня другое интересует — почему он не обратился в полицию? Охранник говорит, что его юристы отговорили. Но почему? Если он не виноват…

— Значит, виноват. Возможно, они поссорились, и этому есть свидетели. Вот чувствую сердцем, между ними что-то произошло, что может послужить мотивом к убийству.

— Убийству?

— Дождев, окстись! Смотри, как все складывается! Закатов в августе едет в Маркс на рыбалку. Вполне вероятно, что с ним была и жена. Закатов попадает с желчным пузырем на операционный стол к Тропинину. Жена, понятное дело, рядом с мужем, волнуется, переживает. Конечно же, она разговаривает с Тропининым. А что, если между ними вспыхнула страсть, и, пока Закатов отлеживается в реанимации, Тропинин с его женой отправляются, не знаю, на острова или куда-нибудь еще, где бы их не могли увидеть, город-то маленький! Мы же не знаем точной даты, когда Тропинин не ночевал дома. Между твоим доктором и женой бизнесмена — роман! Об этом становится известно Закатову, он застает любовников и убивает их! Вот и все! Возвращается домой, возможно, кто-то из окружения знает о том, что произошло, и все хранят молчание.

— Вот это-то как раз и неправильно. Если бы он убил жену или обоих любовников, то, вернувшись домой, первым делом написал бы заявление о пропаже жены. Причем обставил бы все так, как если бы она пропала, когда его хотя бы не было в городе, то есть обеспечил бы себе железное алиби. Но он молчал, в полицию не обращался…

— Хочешь сказать, что он не убивал и на самом деле надеялся, что она вернется?

— Да, Закатов мог узнать о том, что у жены появился любовник. Да она сама могла ему рассказать об этом и просто уйти из дома. Мы же ничего о ней не знаем! Но не думаю, что это он ее убил. Как ее зовут?

— Кажется, Мила. Так сказал охранник. Мила Закатова.

10

— А может, в этой Германии не так уж и хорошо, раз Марта не продала дом, а?

Наташа бродила по дому, то и дело восклицая от восхищения.

Дом был большой, светлый из-за огромных, во всю стену, окон, уютный, несмотря на то что в нем давно никто не жил.

— Девчонки, вы чего застряли на кухне-то? Тома, Соня, неужели вам не интересно осмотреть его? Хотя ты, Соня, здесь все уже видела… Тамара, ау!!! Слышите? Эхо! Какой простор! Да здесь можно на велосипеде кататься!

Тамара, словно и не слыша Наташу, машинально выкладывала из всех сумок подряд контейнеры и банки с закусками. Сердце ее колотилось при каждом возгласе Наташи.

— Надо бы заняться камином… — сказала Соня, делая вид, что собирается куда-то идти. На самом деле она ждала, когда Тамара извлечет из сумки бутылку водки. — Слушай, давай выпьем. Чтобы согреться.

— Ладно… — Тамара откупорила бутылку, позвала Наташу: — Натка, пойдем выпьем, чтобы не замерзнуть!

— Да подождите вы! — Ее голос донесся откуда-то уже издалека. — Сейчас спальню осмотрю!

Тамара встала, открыла буфет, достала два стакана, сполоснула водой и налила себе и Соне по пятьдесят грамм водки. Выпила и зажмурилась.

— И все-таки я не понимаю, кто расчистил дорожку от снега? А, Соня? Марта точно не приехала?

— Нет, не приехала. Я совсем недавно просматривала ее страничку в «Одноклассниках», она там делится рецептом новогоднего кекса, жаркого. Они же там уже справили Рождество, и, хотя немцы практически не отмечают Новый год, наши, я имею в виду русские немцы, конечно же, празднуют! И ни слова о том, что она куда-то там собирается, тем более в Россию. Да что ей здесь делать? У нее там теперь вся семья, они завели себе друзей, из таких же переселенцев, как и они сами. Нет, это точно не Марта…

— Соня, но нам же всем это не приснилось! Дорожка расчищена, причем недавно. А что, если это кто-то из друзей или знакомых Марты решил встретить Новый год здесь, в доме? Все может быть. И что мы будем делать, если вот прямо сейчас за воротами увидим машину, а в ней — всех тех, кто решил воспользоваться этим домом для праздника?

— Я лично не знаю таких людей, которые, не сообщив ничего мне, решили бы занять дом… В любом случае, если бы это было сделано с ведома хозяйки, то Марта бы мне сообщила.

И тут они услышали визг. Он доносился откуда-то издалека, из глубины первого этажа. И визжала Наташа.

Тамара закрыла лицо руками. Соня перекрестилась.

— Девчонки! Сюда, быстрее!!!

Ноги Тамары словно отнялись, она шла из кухни до спальни, как ей показалось, очень долго. Соня плелась следом.

— Водка ударила в ноги, — сказала Соня. — И чего Натка визжит, как поросенок, которого режут?

Тамара приблизилась к двери спальни, сделала шаг, еще один… Сначала зажмурилась, а потом открыла глаза, и ее прошиб пот.

Ната стояла возле платяного шкафа-купе с загадочным видом. И сияла!

— Девочки, смотрите, что я нашла!!! — И тут она с торжественным видом достала из глубины шкафа мятую унылую искусственную елку.

Тамара, осмотрев комнату, нахмурилась. Пошатнулась.

Соня поддержала ее.

— Ты чего, Томка? — Наташа подбежала к ней. — Ты чего испугалась-то? Думала, я тут домового встретила?

— Да что-то водочка ей в голову ударила или в ноги, да? — улыбнулась Соня одними губами.

— Девочки, а чем здесь пахнет? — спросила Наташа, потянув носом. — Или мне просто кажется?

— Это от нас водкой пахнет, — ответила Соня.

— Да нет… Хлоркой несет. А еще — плесенью… Соня, ты что, прибиралась здесь перед тем, как нам приехать? Такое впечатление, будто бы здесь недавно кто-то вымыл полы с хлоркой. А плесенью тянет из шкафа, там какая-то старая одежда висит, ее бы просушить…

— Я? Я что, похожа на самоубийцу? Еще скажете, что я снег расчистила, да? Или отправьте меня за дровами в сарай! Мы, кажется, договаривались…

— За дровами пойду я! — вручив елку в руки Тамаре, торжественно воскликнула Наташа и понеслась по дому к выходу. — И камин разжигать буду тоже я. У меня в сумке где-то есть сухой спирт! А вы поищите пока газету или картонку! Ну, и начинайте уже хозяйничать! Включайте все радиаторы, духовку!

Последние слова донеслись уже откуда-то с улицы.

— Сколько же в ней энергии, — сказала уже просто, чтобы сказать, Тамара. — Вы с ней словно телами, организмами поменялись. Раньше она все мерзла, а теперь ты, Соня. Может, ты правда беременная? Хотя я и медик, но как-то не похоже. Ладно, я пойду на кухню, а ты, милая, протри всю пыль в гостиной, найди скатерть, и начнем накрывать стол. Соня, ау!

— А вдруг я на самом деле беременна? — Соня тяжело вздохнула.

— От кого? От Алика твоего?

Соня не ответила.

11. Из дневника ***

«Могла ли я их остановить, придумать что-нибудь такое, чтобы не поехать туда? Думаю, что могла бы. Достаточно было мне просто заболеть. Сделать вид, что у меня что-то болит. Живот, нога, рука, да что угодно! Без меня они туда точно бы не отправились. Я же для них как мужик. Со мной не страшно, я ж все умею, все смогу правильно организовать, обо всем позаботиться.

Но в который раз я уже повторяю — ничего случайного в нашей жизни нет. И это просто колдовство какое-то, что Наташа вспомнила, как подарила Максу свитер с оленями, а Соня, представив Макса в свитере на фоне пылающего камина, словно подсказала Наташе идею, где можно отпраздновать Новый год.

Ну почему, почему именно там?

Да потому, ответила я тогда сама себе, что уже давно пора было найти нашего доктора Тропинина. Мы все, хоть и старались делать вид, что он жив, подбадривали друг друга, возмущались, когда кто-то случайно проговаривался, говоря о нем в прошедшем времени, но все равно понимали, что его уже нет с нами. Что, будь он жив, он нашел бы способ дать о себе знать.

Готова ли я была к тому, что его найдут, а спустя совсем немного времени выйдут и на меня? Нет, конечно! Разве к этому вообще возможно подготовиться? Ведь толпа захочет меня растерзать!

Иногда, просыпаясь в холодном поту у себя в постели, я словно слышала эти голоса, которые шептали мне в уши, какая я гадина, лживая ханжа, старая шлюха, тварь…

Но все это было ночью, утром же я, смыв следы кошмаров, приводила себя в порядок, надевая строгую черную юбку и белую блузку, аккуратно причесывала свои густые черные волосы, слегка припудривала лицо, подкрашивала губы и приезжала на работу — монашка монашкой.

Мужчины? Да какие мужчины, помилуйте?! Я даже слышать не хочу ваши разговоры и сплетни, кто с кем переспал, кто кого любит или бросил. Все это пустое. Любви нет, а страсть — это чувство животное, а потому относиться к нему нужно несерьезно.

Да, все об этом знали, все, кто испытал эту самую страсть, но с каким же отчаянием и наслаждением все те, кого коснулась эта зараза, бросались в эти сладкие и острые чувства!

Презирала ли я тех, кого прямо на моих глазах губила страсть?

Нет, скорее жалела. В отличие от них я-то знала, понимала, чем все это закончится.

Завидовала ли? Хотела ли испытать эту самую страсть?

Спросите меня еще, хочу ли я попробовать наркотики.

Нет. Я предпочла спокойную и размеренную жизнь. Во всяком случае, мне удалось всех в этом убедить.

Поэтому, когда обнаружат тело Макса и снова пройдет волна допросов всего коллектива, всего его окружения, то никому и в голову не придет, что в этой трагедии замешана я. И какой же бомбой громыхнет по всему городу финал расследования убийства, когда станет известно, кто и за что убил нашего молодого доктора!

Оказывается, у него был роман со своей хирургической сестрой, Тамарой Савушкиной! Вы видели ее? Да она похожа на синий чулок! Страшна, как атомная война! Что он в ней нашел? Сколько же месяцев, лет они тайно встречались? А что, жена ничего не видела и не слышала, они же все работали бок о бок!

Говорят, Савушкина приревновала Тропинина, узнала о его связи с другой и просто сошла с ума! Заманила в какой-то загородный дом, напоила снотворным и убила, вонзила ему шило, простое сапожное шило прямо в сердце!

Да не может этого быть!

Говорят, это муж той девушки приехал, разыскал их и убил.

Нет-нет, это она, ведь на рукоятке шила обнаружили отпечатки ее пальцев. Да там повсюду, в этом доме, следы ее рук.

А что это за дом? Он принадлежит Марте Круль, помнишь, немка, она уехала в Германию, а за домом присматривала ее племянница, маникюрша из парикмахерской, что рядом с больницей.

А что его жена? Ты имеешь в виду бывшую жену Тропинина?..

Таких разговоров будет много, об этом будут судачить все — и бывшие пациенты Макса, и мои коллеги, знакомые, продавщицы, парикмахерши, пенсионеры, водители такси, учителя… Весь город!

А меня посадят в тюрьму. Мне дадут лет восемь, будет трудно, возможно даже, невыносимо, но все же лучше, чем страдать здесь, на воле, глядя, как Макс живет своей жизнью, без меня. Как в перерыве между операциями он уединяется в укромном углу больницы, чтобы позвонить своей новой возлюбленной.

„Ты моя перепелка, — скажет он в трубку, — моя птичка сладкая… Как же я соскучился по твоим перышкам, клювику…“

Он всех своих женщин называет перепелками, и как же нежно у него это получается! И тогда каждая женщина чувствует себя маленькой и беззащитной перепелкой, и ей хочется принадлежать этому страстному, красивому парню…

Понимает ли он, что губит их? Как погубил свою жену!

…Наташа, самая бодрая из нас, забыв про холод и не мучая себя вопросом, кто же расчистил дорожку от снега, отправилась осматривать дом.

Я дала ей всего пару минут на то, чтобы она открыла дверь спальни и увидела трупы. Но время шло, она ходила по дому, открывала какие-то двери, а я в ожидании кошмара не могла найти себе места.

Мне так хотелось выпить! Выпить, чтобы все, что должно было случиться в ближайшие минуты, не накрыло меня с головой, чтобы у меня оставались силы выдержать крики моих подруг, появление полиции, допросы…

И когда мы с Соней уже выпили, и когда нервы мои уже не выдерживали, и я готова была сама уже распахнуть дверь спальни, чтобы увидеть то, что мучило меня весь последний месяц, мы наконец услышали истошный визг Наташи. Бросились в спальню, а наша дурочка, оказывается, нашла в шкафу искусственную елку! А спальня…

Там не было никаких трупов. Постель, которая сейчас должна была заледенеть от застывшей на морозе крови, была чистая. Перины вообще не было. Не говоря уже о трупах. Покрывало с черно-белым шахматным рисунком было совсем новым, белые подушки взбиты и лежат одна подле другой. Кругом в комнате чистота и порядок. Вот только запах хлорки и плесени насторожил меня — здесь явно кто-то был и все чисто вымыл. А вот куда дел трупы?

Кто же обнаружил тела? Кто позаботился о том, чтобы в доме их не было? И тот, кто это сделал, тоже молчит — город не знает о том, что доктор Тропинин мертв. И что убили не только его, но и его возлюбленную.

Возможно, этот человек, так же, как и я, молчит до поры до времени. Но если у меня была причина молчать, вернее, я просто пока не готова была сообщить о том, что произошло в этом доме и какое отношение к этому имею я, мне понадобилось время, то человек, который проник в этот дом и все прибрал, — он-то почему молчит?

Какое отношение он имеет к этому дому? Кто этот неизвестный, который приехал сюда, расчистил дорожку, вошел в дом, открыл дверь спальни, обнаружил там трупы и вывез их куда-то, после чего все вымыл, постелил чистую постель, прикрыл ее этим жутким, рябившим глаза шахматными квадратиками покрывалом?

Почему он сразу не вызвал полицию? Чего ему-то бояться?

Ну, рассказал бы полиции, что приехал в дом, а там трупы… Конечно, начнутся вопросы, кто такой, почему без разрешения проник в дом…

— За дровами пойду я! — Неунывающая Наташа, вручив мне в руки елку, отправилась за дровами. — У меня в сумке где-то есть сухой спирт! А вы поищите газету или картонку! Ну, и начинайте уже хозяйничать! Включайте все радиаторы, духовку»!

12

Дождев по дороге домой заехал в поселок Караваево, расположенный в двадцати километрах от Маркса. Нашел дом художника Гришина. Добротный, кирпичный, с большим садом, который просматривался через сетку-рабицу.

Дождев подумал о том, что в доме художника наверняка имеются картины с зимними пейзажами, убеленными снегом яблонями, зимними розовыми закатами.

Сам Дмитрий зиму не любил, считал, что это смерть для всех растений, что вся природа словно замирает в ожидании тепла и что это несправедливо вот так мучить холодом все живое. Но вслух никогда об этом не говорил, как-то не по-мужски это.

Дождев был сентиментальным, мягким человеком, но всегда старался это спрятать. У него сердце сжималось, когда он видел бездомного котенка, больную собаку, но в дом к себе животное взять не мог, понимал, что не справится с питомцем, что его и дома-то не бывает, и оттого расстраивался еще больше. Поэтому проходил мимо с тяжелым сердцем. Но если у него был при себе бутерброд, то всегда подкармливал голодных животных, а иногда и покупал для них какой-нибудь пирожок или булку.

Никто не подозревал, что в душе он оставался ранимым и нежным мальчиком, честным и справедливым, таким, каким его воспитала мать. Он и в следователи-то пошел, чтобы помогать людям по мере своих сил. Вот только на службе он старался не показывать своей мягкости, с коллегами держался нейтрально, общался преимущественно по работе, ни с кем не дружил.

Исключением для него стал Иван Соболев, с которым им довелось вести общие дела, несмотря на то что тот жил и служил в областном центре.

С Ваней они как-то быстро нашли общий язык, подружились, и, хотя виделись редко, время от времени перезванивались, советовались друг с другом, а иногда просто разговаривали по душам.

Летом Иван с семьей часто приезжал в Маркс — погостить у Дождева, порыбачить, а то, если удастся, и поохотиться.

В охотничьих угодьях Маркса можно было подстрелить вальдшнепа, рябчика, перепелку, была дичь и покрупнее — олени, косули, кабаны…

Пока друзья рыбачили или охотились, жена Вани Лиля проводила с детьми время на пляже, помогала Дмитрию по хозяйству, готовила еду и в душе мечтала купить в Марксе на берегу Волги маленький домик с садом.

Валентин Петрович Гришин, невысокий коренастый старик с шапкой седых волос и молодыми голубыми глазами, встретил гостя в современных джинсах и толстом вязаном свитере. Из распахнутой двери пахнуло теплым скипидарным духом.

Дождев представился.

— Впустите, Валентин Петрович?

— Отчего ж не пустить? Я гостям всегда рад. Проходите, пожалуйста.

Как Дмитрий и предполагал, все стены большой комнаты в доме были увешаны картинами, но вот мольберта там не было — мастерская художника находилась в правом крыле дома, почти в саду, и была она вся застеклена и хорошо протоплена.

Вот там Гришин с удовольствием показал Дождеву свои новые работы, рассказал о том, как ему здесь, в Караваево, уютно и спокойно живется и, главное, хорошо пишется.

— Что привело вас ко мне, молодой человек?

Дождев достал телефон и показал фотографию натюрморта с розами в белой вазе.

— Скажите, Валентин Петрович, это ваша работа?

— Да, моя. Вернее, у меня было две работы, одну я написал летом, в июле этого года, а вторую — примерно в сентябре я скопировал по заказу одного человека.

— Скажите, где находятся эти ваши работы?

— Одну я сам лично подарил своей ученице, Милочке, а вторую она попросила меня написать для своего мужа, в офис.

— Милочка?

— Да, Мила Закатова. Она занималась у меня, брала уроки живописи. Талантливая девочка, у нее много чего получалось. Правда, времени на занятия у нее всегда было в обрез. Все спешила куда-то, а потом и вовсе забросила. Предполагаю, муж ее чрезмерно контролирует. Но это и неудивительно, ведь она такая красавица! Редкой красоты девочка. А почему вы, собственно говоря, заинтересовались этими моими работами? Смею предположить, хотите заказать еще копию?

За каких-то пару секунд он рассказал так много и одновременно почти ничего, чтобы в самом конце спросить, не желает ли товарищ следователь заказать у него натюрморт?

— Быть может, когда-нибудь… Но сейчас я приехал к вам совсем по другому поводу.

— Да? Ну, что ж… Я вас слушаю.

— Вы слышали когда-нибудь о докторе Тропинине?

— Максиме Ивановиче? Разумеется! Кто ж его не знает? Нашли? — Оказывается, и Гришин знал о том, что доктор пропал.

— Увы, пока нет.

— И вы приехали ко мне, чтобы… — Гришин взглянул на Дождева так, что они одновременно все поняли. Вернее, это Дождев понял, что Гришин догадался, какое отношение он может иметь к доктору. Ведь он только что назвал имя девушки, судя по всему, обычной девушки без каких-то особых талантов, которой вдруг вздумалось брать уроки живописи у художника, живущего поблизости с городом, в котором она могла встречаться со своим любовником доктором Тропининым.

— Скажите, когда вы последний раз видели Милу Закатову? — Вот так, прямо в лоб спросил следователь.

— Примерно месяц тому назад.

— При каких обстоятельствах?

— Как обычно.

— Валентин Петрович, доктор Тропинин пропал, сами знаете. Поэтому я прошу вас — будьте предельно честны и откровенны, отвечая на мои вопросы. Возможно, вы поможете нам с поисками. Вы же понимаете, о чем я?

Гришин задумался. Занервничал.

— Хорошо. Значит, дело было так. На обратном пути домой она заезжала ко мне, я показывал ей этюд или набросок, который сам за нее и делал, она платила мне и забирала работу, чтобы показать мужу. Если же это было масло, то работу она взять, конечно же, не могла, просто делала фотографию, но чаще я сам фотографировал ее за мольбертом, чтобы она показала мужу, чтобы он не сомневался, что она действительно занимается у меня.

— Когда Мила появилась у вас впервые?

— Накануне моего дня рождения, двадцать пятого августа, это я точно помню. Я гостей ждал, ко мне еще тогда сестра приезжала, помогала мне готовить… А Мила? Она — девушка прямая, знает, чего хочет. Она сразу объяснила мне, что ей от меня нужно, сказала, что у нее дела в Марксе и что муж не должен об этом знать. Словом, я нужен ей был для алиби. И она готова была мне заплатить за эти несуществующие занятия.

— Она что, художница?

— В детстве Мила ходила в художественную школу, поэтому, думаю, выбрала для своих поездок именно эту тему.

— Но почему она выбрала вас?

— Уверен — по географическому принципу. Узнала, что поблизости от интересующего ее объекта проживает художник, у которого можно позаниматься живописью, вот и обратилась ко мне.

— Она сказала, что у нее в Марксе «дела»?

— Поначалу да. Это уже позже, когда мы с ней сблизились, вы же понимаете, что такого рода отношения не могут не сблизить людей, повязанных тайной и деньгами… Так вот, когда она поняла, что может мне доверять, она и призналась мне, что в Марксе у нее живет любовник. Она не то что наивная, нет, просто, я думаю, ей хотелось об этом поговорить. К тому времени я уже узнал из интернета, кто такой Закатов, ее муж, понял, что человек он серьезный, очень богатый и что Мила не зря так крышуется, что она боится его, с одной стороны, с другой — верит в то, что наши с ней так называемые занятия помогут ей еще какое-то время продлить свой роман с доктором.

— Расскажите, что вам известно об их романе?

— История интересная, между прочим. В августе Закатов приехал в Маркс порыбачить, взял с собой и жену. Она, конечно, рыбачка еще та, но с удочкой посидеть в красивой заводи ей в кайф, это я вам ее слова передаю. Так вот, отправилась вся эта компания на острова, вы же знаете, какая у нас там природа и как много рыбы, надо только знать места. И только они расположились, костер развели и все такое, как Закатова скрутило, он прямо завыл от боли. Оказалось — воспалился желчный пузырь. Его быстренько на лодке доставили в город, в нашу районную больницу, и оперировал его как раз Максим Иванович. И вот пока он там находился, не знаю точно, сколько дней, Мила же там, в больнице находилась, рядом с мужем, вот тогда у них с Тропининым все и закрутилось… Она же, когда приехала ко мне в первый раз, вы бы видели ее — она вся была искусана комарами! Вы же понимаете, Маркс город маленький, все друг у друга на виду, трудно что-то скрыть. Вот он и увез Милу на какой-то остров, лодку у кого-то одолжил, у него у самого нет…

— И как часто они встречались?

— Два раза в неделю, а то и чаще. Она всегда была на нервах, ее всю трясло, когда она приезжала ко мне.

— На машине?

— Да, на своей машине. Она очень боялась, что муж ее заподозрит в чем-то, что проследит, куда она ездит, у него же своя служба безопасности, для него проследить за женой ничего не стоит.

— И все равно она рисковала.

— Да. В планах у нее было, конечно, развестись и выйти замуж за Тропинина. И он, кстати говоря, был к тому времени разведен, то есть у него-то препятствий не было — свободный мужчина! А вот у нее могли быть серьезные последствия. Хотя я же не знаком с Закатовым… Вернее, мы с ним знакомы, он приезжал ко мне вместе с Милой. Он произвел довольно-таки приятное впечатление и уж точно не был похож на тирана или монстра. Молодой еще человек, культурный, образованный, он с большим интересом рассматривал мои работы, несколько штук купил.

— Натюрморт с розами?

— Тот, что я написал в июле, Закатов как раз и купил по просьбе Милы, и они его увезли. А потом Мила заказала мне копию, сказала, что хочет подарить Тропинину на день рождения. Думаю, что эта работа сейчас находится либо у него дома, либо где-нибудь в кабинете на работе. Скажите, Дмитрий… Господи, как же это я не догадался раньше?.. Мила что, тоже пропала?

— Да. Однако ее муж вот уже месяц как пытается найти ее своими силами и даже не обратился в полицию.

— Получается, что они пропали в одно и то же время?

— Да.

— Если вы хотите знать мое мнение, то я не верю в то, что Закатов убил их. Нет-нет, это просто невозможно. Он не такой человек. Конечно, я мало его знаю и понимаю, что у него большие возможности, но не думаю, что он способен на крайние меры. Допускаю даже, что Мила могла ему сама рассказать о том, что хочет развестись. Но если бы все мужья, которых разлюбили, убивали бы своих жен и соперников, народу бы совсем не осталось. Вы же понимаете.

— Но тогда почему же он не обратился в полицию?

— Возможно, он предположил, что она у своего любовника, поэтому и не искал. Может, она вообще заявила ему о том, что уходит от него, и ушла.

— Но что тогда мешало ему рассказать нам об этом? Я же только вчера с ним встречался.

— Этого я вам сказать не могу.

— Мила предупредила вас о том, что больше не приедет к вам, вы закончили с ней свои занятия или же она пропала внезапно?

— Внезапно. Но я не придал этому особого значения потому, что понимал — она сама знает, что делает. И если не звонит, значит, есть причина. Подумал, что ей самой надо во всем разобраться. Но в душе ждал, конечно, что когда-нибудь они появятся у меня вместе с Тропининым, свободные и счастливые, потому что им уже не нужно будет прятаться… Я же фантазер, ждал, что они пригласят меня к себе на свадьбу, и даже планировал подарить им одну картину, с маками.

— Как вы думаете, они могли просто взять и сбежать?

— Вот сейчас, когда я узнал, что Мила пропала, я тоже думаю об этом… Знаете, что я вам скажу? Мила, конечно, могла бы сбежать от мужа и вообще совершить такой вот отчаянный и, прямо скажем, безответственный поступок, но Максим Иванович — нет. Несмотря на его молодость, страсти-мордасти, любовь, он в первую очередь хороший хирург, врач, и если бы он и принял решение уехать из города, все бросить, чтобы начать новую жизнь, то он сделал бы все официально, понимаете? Он бы все тщательно продумал, спланировал.

— Вы не знаете, где они встречались в Марксе?

— Они прятались, это я точно знаю. Кажется, на какой-то тайной квартире или в доме. Но не у него дома, это точно. Мила рассказывала, что бывшая жена Тропинина не оставляла его в покое и даже после развода пыталась заботиться о нем, постоянно таскалась к нему домой, оставляла чуть ли не под дверью какие-то сумки, пакеты с борщами и котлетами.

— А он-то чего прятался?

— Думаю, он не хотел, чтобы его видели именно с Милой. Вероятно, он таким образом пытался уберечь ее от внезапного визита мужа. Он же не глупый человек, понимал, что рано или поздно муж узнает…

— Мила не говорила, чего именно она боится? Ну, знаете, как иногда женщины говорят, мол, муж узнает — убьет.

— Нет, такого она не говорила. Но все равно боялась его. Иногда у нее прорывалось, что она недостаточно хорошо знает своего мужа, не знает, чего от него ждать. Но никогда не говорила о нем плохо, что он жестокий или плохо обращается с ней. Нет. Мне кажется, она испытывала перед ним чувство вины за то, что изменяет ему. Но и остановиться уже не могла.

— Спасибо вам, Валентин Петрович, вы очень мне помогли.

— Как вы думаете, они еще могут быть живы?

Дождев позвонил Соболеву, чтобы ввести его в курс дела.

13

— Послушайте, да что с вами такое сегодня? И прекратите уже пить!

Наташа, развив бурную деятельность и растопив камин, сама постелила скатерть на стол в гостиной, и, расположившись на кухне, принялась выкладывать салаты и закуски в салатницы, менажницы, тарелки.

Соня с Тамарой, уговорив на двоих полбутылки водки, с трудом, подталкиваемые Наташей, накрывали на стол.

— Знаете, у меня такое чувство, будто бы вы к концу года подрастеряли все свои душевные и физические силы… — Наташа двигалась быстро, все-то получалось у нее аккуратно, красиво. — Давайте уже, дорогие мои девочки, приходите в себя. Вы только посмотрите, какая кругом красота!

Она вдруг подбежала к прозрачной стене гостиной, за которой прямо на глазах тонул в голубых сумерках сад, и, всплеснув руками, покачала головой в умилении.

— Сумасшедшая красота!!! Дом, что ли, купить, хоть самый маленький, но с садиком! Соня, где твоя икра?

— В сумке, — отмахнулась от нее Соня, которая мрачнела прямо на глазах. — И масло где-то там, и батон.

Внезапно Наташа резко повернулась и уставилась на подруг:

— Послушайте, может, я ничего не знаю? Что случилось? Тамара, посмотри на меня! На тебе лица нет! Соня, а ты? В чем дело? Может, не хотите встречать здесь Новый год? Что-то не так? Или я накосячила?

Она стояла посреди гостиной растерянная, с широко раскрытыми глазами и недоумевала, не понимала, что происходит. Праздник не получался.

— Если вы думаете, что замерзнете… Но вроде бы теплеет.

— Да брось, Натка, все нормально. И ты молодец, вон как огонь в камине пылает! — сказала Тамара, но по ее виду и тону чувствовалось, что говорит она это словно через силу.

— Вы мне скажите, елку можно наряжать или нет?

— А где ты возьмешь игрушки? — с каменным лицом спросила ее Соня. — Насколько я помню, мы отговорили тебя брать сюда твою елку с игрушками.

— А там, в спальне, в шкафу, я нашла и коробку с игрушками. Их не так много, в основном какие-то красные банты, флажки да несколько шаров…

— Что еще ты нашла в спальне? — усмехнулась как-то нехорошо Соня.

— А что я могла там еще найти? Или вы думаете, что это неприлично — рыться в чужих шкафах? Соня?! Скажи! Я как-то неприлично себя веду?

— Да это я так… Извини. Сама не знаю, что несу, — поспешила успокоить подругу Соня.

— Ну, ладно, проехали, — Наташа взяла себя в руки и, решив, что беспокоиться не о чем, продолжила приготовления. Нашла в сумке все необходимое для бутербродов с икрой. — Ой, девочки, какая икра! Чудо! А лук зеленый кто-нибудь взял?

— Все в сумке, — снова раздраженно бросила Соня. — Выложи все на стол и увидишь…

Тамара, наблюдая за действиями Наташи, заставила и себя тоже присоединиться к ней, достала из буфета большой хрустальный графин, куда вылила апельсиновый сок из коробки.

— Ну вот, у тебя уже и руки дрожат! — заметила Наташа. — И давно это у тебя?

И тут произошло неожиданное. Соня, вдруг вскочив со своего места, метнулась к Тамаре, схватила графин и с силой бросила его прямо на плиточный кухонный пол.

Звук бьющегося тяжелого хрустального графина был похож на взрыв! По звонким красным плиткам быстро разливался сок, острые прозрачные осколки графина плавали в желтой жидкости опасными острыми углами вверх.

Наташа от удивления начала сползать по стенке вниз. Она так испугалась, словно в нее выстрелили.

Тамара выругалась так, как никогда в жизни.

— Сонька, ты сбрендила, что ли? Что с тобой? Узнала, что беременна? — Наташа, собравшись, старалась разговаривать с ней как с тяжело больной. Боялась сказать что-то лишнее, чтобы не спровоцировать на какой-нибудь еще безумный поступок.

— Я не знаю, что мне делать… Совсем не знаю. Мне кажется, что я вижу какой-то дурной, страшный сон… — прошептала Соня, давясь слезами. — И вы все какие-то нереальные… Ущипните меня, ударьте, наконец, чтобы я пришла уже в себя!!!

— О каком сне ты говоришь? Что тебе приснилось? — Тамара, словно протрезвев, взяла себя в руки и теперь вернулась к своей роли старшей.

Она еще не знала, что сейчас услышит, но заранее готовилась к тому, чтобы, вынырнув из своего страшного сна, помочь подруге, как-то успокоить ее.

Соня стояла, вытянув перед собой руки, и видно было, что и они дрожат, как и у Тамары. Она хотела что-то сказать, но челюсть свело, а потом отпустило, и зубы начали стучать так, что было слышно.

— Если я сейчас скажу вам, что случилось, то сразу потеряю вас. Навсегда. Да и жизнь всех нас, троих, сразу же изменится. Причем в худшую сторону. И никто не знает, что будет ждать нас впереди. Вот и решайте сами, вам это нужно?

— Соня, милая, да что с тобой? — Наташа подошла и обняла подругу. — Успокойся. Поверь, что бы ты ни сказала, ты нас уж точно не потеряешь. Мы же подруги. Даже если бы я была замужем и узнала, что ты переспала с моим мужем, думаю, что я и тогда бы простила тебя. А вот его — нет…

— Господи, а ты-то чего несешь?! — воскликнула теперь уже Тамара. — И что только всем вам в голову лезет! Какие мужики, да и причем здесь они вообще, как будто бы в жизни ничего важнее нет!

— Но это же я так, гипотетически! — пожала плечами Наташа. — Просто я хотела сказать Соне, что готова простить ее заранее за все! Ну, что такое она могла совершить, чтобы мы с ней разругались в пух и прах? Я даже представить себе такое не могу!

— Может, она украла у тебя деньги? — гоготнула нервно Тамара.

— Вы что, грибов, что ли, галлюциногенных нажрались? Чего несете-то? — теперь уже Наташа по-настоящему разозлилась, схватила с тарелки только что приготовленный ею же мягкий и жирный бутерброд с икрой и отправила в рот. Целиком. И теперь стояла со смешными надутыми шарообразными щеками и, энергично двигая челюстями, не могла ничего говорить. Только вращала глазами да вертела головой, как если это могло помочь ей поскорее прожевать.

— Спрашиваю вас еще раз — вы действительно хотите знать правду или же все сделаем вид, что ничего не происходит?

— Да что происходит-то?

— Ничего не произойдет до тех пор, пока я не открою рот и не расскажу вам, что со мной случилось, почему я такая. Почему разбила графин, почему мои нервы готовы довести меня до паралича!

— Тамара, может, ей «Скорую» вызвать? — уже сама чуть не плача, спросила с набитым ртом Наташа. — Ну почему всё так? Все же так хорошо начиналось, приехали сюда, стол вот накрываем… Скоро Новый год. Телевизор сейчас включим, праздничную программу посмотрим. Что, что еще тебе нужно, Соня? Ну хочешь, пригласи сюда своего Алика, да кого хочешь, только чтобы тебе хорошо было, чтобы настроение было хорошее.

— Алика? Вы что, серьезно считаете, что автослесарь — предел моих желаний? Или вы думаете, что я недостаточно себя ценю, чтобы пожелать для себя нормального мужика?

— А чем тебе автослесари — не нормальные? Рукастые, толковые мужики, — бросилась защищать слесарей Наташа, у которой брат держал автомастерскую. — Зарабатывают. Ты к чему ведешь-то?

— Да что вы вообще обо мне знаете? Думаете, что я у вас как на ладони? Не-е-ет… Вы ничего, слышите, ничего обо мне не знаете! И никогда не узнаете. Знаете, почему? Да потому, что продолжения уже никогда не будет.

Соня так туманно выражалась, что теперь уже и Тамара забеспокоилась, не тронулась ли умом подружка.

— Я уж не знаю, что могло случиться и за что мне такое наказание, — заскулила Соня, — но в какой-то момент я вдруг поняла, что весь мой мир разрушился. И что теперь мой удел — заниматься сексом на продавленном топчане в мастерской Алика, вечно одалживать ему деньги и бояться забеременеть от него.

— Ты так говоришь, словно познакомилась со своим Аликом только вчера и еще не успела понять, что тебя с ним ждет! — развела руками Наташа. — Так что случилось-то?

— Да просто я — дура!!!

Тамара с Наташей переглянулись.

— У меня мог быть настоящий роман с Максом, а я… я отказала ему, понимаете? Я испугалась, что могу не соответствовать ему, что мне всегда будет перед ним стыдно за то, что я простая маникюрша… К тому же не факт, что он женился бы на мне. Скорее разочаровался бы. Он умный, образованный, начитанный, остроумный, я все это понимала, поэтому словно увидела то, что ждет нас впереди, если я скажу ему «да».

— Он что, кадрил тебя? — Ната скривила свое разрумянившееся лицо усмешкой.

Тамара только сейчас обратила внимание на ее ярко-красное платье, словно до этого она была вообще слепая и ничего вокруг не замечала.

Какое красивое платье, вот только пока что Натка в домашних тапочках, бегает по дому, суетится, готовится к празднику, позже обует новые туфли.

А Соня? В глухом черном платье, на шее — нитка жемчуга, в черных чулочках, такая стройная, изящная. И в сапогах. Словно не поняла еще, что в доме тепло, что можно и переобуться, или вообще не собиралась здесь надолго оставаться.

А Тамара? Она вообще в свитере и брюках, на ногах — зимние ботинки на меху.

— Он пригласил меня на свидание, — серьезно, с глубоким чувством в голосе произнесла Соня.

Брови ее, тонкие, черные, нахмурились, а кончик маленького аккуратного носа покраснел.

— Да? — удивилась Тамара. — Когда? Куда?

— Спросил у меня разрешения заглянуть ко мне вечером, это было как раз за неделю до того, как он исчез.

— И ты, дура, ему отказала? — засвистела, сложив губы вишенкой, Наташа. — Тропинину отказала?

— Ты уверена, что это подразумевало свидание? — строго спросила Тамара.

— А зачем же ему еще напрашиваться ко мне в гости? Он пришел, мы уединились с ним в подсобке, я сразу же закурила, почему-то сильно нервничала… А он подошел ко мне так близко-близко и сказал мне на ухо: «Привет, перепелка!»

— Ну и что? Он всех называл перепелками, — оживилась Наташа. — То птичкой назовет, то перепелкой… Нравилось ему сравнивать всех с перепелками. Но это еще ни о чем не говорило!

— Он даже нашу гардеробщицу тетю Зину перепелкой называл, да так нежно, ласково… — усмехнулась Тамара. — И что было дальше, в подсобке? Лапал тебя?

— Нет… Говорю же, попросился ко мне в гости вечером.

— Да может, у него к тебе дело какое было?

— Завидуете, да?

— Кажется, ты собиралась нам что-то рассказать, — напомнила ей Наташа. — Если история о несостоявшемся свидании с Тропининым и является твоей страшной тайной, которая должна разрушить нашу дружбу, то на меня она не произвела ровно никакого впечатления. Все знают, что Макс обожает женщин, а они — его. Но одно дело — флирт, другое — любовь. Он тебя никогда не любил. И вообще, говорят, он встречался с одной девушкой, кажется, студенткой музыкального училища, во всяком случае, их видели вместе.

— Да брось, Натка, я знаю, о ком ты говоришь, это была его пациентка, ее зовут Татьяна Скворцова.

На кухне пару минут было очень тихо. Слышно было лишь дыхание трех женщин.

— Кто убирать-то будет? — наконец спросила Тамара, продолжая стоять в луже апельсинового сока посреди осколков.

— Не знаю… Я ничего не знаю… — снова заговорила Соня. — Но если я вам сейчас ничего не расскажу, то… Тамара, Ната, это Алик расчистил дорожку. Мы приехали с ним вчера днем сюда. Подумала: что это мы, девочки, будем чистить снег, когда это могут сделать крепкие мужские руки?

— Здесь был Алик? — Тамара опустилась на стул, почувствовав, как заломило в затылке.

— …Мы приехали, и он сразу же пошел в сарай, нашел там снеговую лопату и принялся расчищать снег.

— Молодец, — поджала губы Наташа, не понимая, в чем состоит криминал и почему о таких простых вещах надо говорить таким трагическим тоном.

— А я пробралась до калитки, открыла дверь ключами, вошла, чтобы осмотреть дом, может, прибраться где надо, проверить, все ли исправно, работает ли телевизор, есть ли интернет… Я же понимала, что мы приедем сюда накануне Нового года, и что в каком виде застанем дом, так все и пройдет… Хотелось, чтобы все было в порядке.

— И что? Что случилось-то?

— Макс… — Она хотела сказать что-то еще, но не могла.

Стояла, смотрела не мигая на Тамару, вернее, куда-то сквозь нее, и словно потеряла способность говорить.

— Соня, что с тобой? Тамара, она сейчас потеряет сознание…

Тамара бросилась к Соне, подхватила ее, усадила на стул. Наступила на осколок графина, который хрустнул под подошвой ее сапога.

— Макса убили… Я нашла в спальне два трупа — Макса и какой-то девушки. Они давно уже были мертвы. Окоченели. И кто-то прикрыл их одеялом, — выпалила она на одном дыхании.

Наташа ахнула, зажмурила глаза и закрыла уши ладонями.

— Аааа-а-а… Ааа-а-а!.. — завопила она так, словно до нее постепенно доходил смысл услышанного.

— Прекрати истерику, — Тамара грубо дернула ее за рукав. — Тихо!

Наташа умолкла, но продолжала часто дышать и при этом тихонько завывать.

— Говорю же — тихо! Соня, ты уверена, что тебе это не приснилось?

— Я отправила Алика домой, сказала, что мне надо прибраться и чтобы он заехал за мной через три часа.

— Вот это ты правильно сделала! Значит, он ничего не видел? — Это была уже Тамара.

— Нет.

— И где они?.. Куда ты их дела? — спросила, раскиснув и заливаясь слезами, Наташа. — Господи…

— Я не знала, что мне делать. Понимала, что скоро мы все приедем сюда, что, если я не уберу трупы, то вы все увидите и подумаете, что это я убила Макса. Ведь это у меня были ключи от дома. Это ко мне он клеился последнее время… Возможность войти сюда была только у меня! И полиция будет допрашивать тоже только меня! Поэтому я решила убрать трупы, я спустила их в подвал, живот себе надорвала… Собрала всю постель, она была в крови… И кровь какая-то черная, темная, заледеневшая… А потом долго отмывала спальню «Доместосом». Сменила постельное белье, проветрила комнату. Когда приехал Алик, я была чуть жива от ужаса и усталости. Меня всю трясло…

— Почему же ты нам ничего не рассказала? Зачем было доводить до этого абсурда и везти нас сюда? Соня? — спросила Тамара.

— Я долго думала, как мне поступить. Да, действительно, я могла все переиграть, и мы бы сюда не приезжали. Но тогда Макс с этой девушкой продолжали бы лежать в подвале. И его никто бы не искал, вернее, не нашел. Наступила бы весна, потеплело, что стало бы с трупами? Не дай бог, приехала бы Марта или вы выразили бы желание провести выходные на природе? Вы понимаете, какой бы запах стоял в доме? И все равно допрашивали бы только меня! Тем более что пока я была в доме и убиралась, я же оставила повсюду следы… отпечатки пальцев…

— Но почему ты сразу не вызвала полицию? — спросила Наташа. — Да и мотива убивать Макса, а тем более какую-то девушку, у тебя не было. Как-то все это странно.

— Я испугалась. Вы что, действительно ничего не понимаете? Убийство, даже при отсутствии мотива (а его не так-то трудно и выдумать!) повесили бы на меня! Началось бы следствие, кто-то сказал бы, что видел, как мы с Максом разговаривали в парикмахерской, куда он заходил ко мне… После его ухода я плакала, и Галка, наш мастер, видела все это, она подтвердила бы, что он был, придумала бы еще, что у нас с ним были отношения… Она это может, всегда завидовала мне по части мужиков, а тут ко мне пришел сам доктор Тропинин! Я не хочу в тюрьму! А Максу уже все равно не поможешь.

— И какой же был твой план? Заманить нас сюда, рассказать о трупах и втянуть нас в эту историю? — Наташа смотрела на Соню полными слез глазами.

— Но мы же подруги… — снова заскулила Соня. — Я хотела с вами посоветоваться… Хотела, чтобы мы все вместе вынесли, вывезли трупы куда-нибудь и оставили таким образом, чтобы их поскорее нашли. Чтобы началось следствие, понимаете? И никто и никогда не понял бы, что тела находились в этом доме! Никто и никогда не связал бы его смерть с нами, со мной. А вы, вы сами как поступили бы, если бы попали в такую же ситуацию? Вызвали бы полицию?

— Не знаю… — призналась Наташа.

— Да если бы я позвонила в полицию, представляете себе, что началось бы?! Весь город загудел бы, мое имя появилось бы на страницах газет и в интернете… Марта узнала бы о том, что в ее доме произошло двойное убийство. Приехала бы сюда. Меня затаскали бы на допросы… Все мои знакомые отвернулись бы от меня… Да вы первые записали бы меня в убийцы!

— Бред! — воскликнула Тамара. — Причем здесь вообще ты? Мало ли кто мог проникнуть в дом и убить Макса?

— Но их убили в постели, дело было еще в ноябре, осенью… Макс же тогда и пропал. Они были голые! Их убили, когда они спали или просто лежали в постели… Может, они вообще жили там! Или встречались.

— Но как Макс мог попасть в дом?

— Получается, что он проник туда самовольно… ключи-то были только у меня! А двери здесь мощные, металлические, так просто в дом не попадешь.

— Кажется, я понимаю, зачем Макс просился к тебе в гости, — сказала Ната. — Он хотел поговорить с тобой об этом доме, попросить ключи, чтобы встречаться там со своей девушкой. А когда ты ему отказала, он… Хотя, постойте… Не мог же он проникнуть в твою квартиру и выкрасть ключи? Может, ты носила их с собой?

— Да там целая связка! Зачем бы я их брала с собой? Нет, они висели у меня в прихожей, на крючке, вы же сами видели! Теперь понимаете, почему я не вызвала полицию? Учитывая, как работают наши органы, меня очень быстро обвинили бы в убийстве и посадили!

— Хочешь сказать, что мы должны избавиться от трупов? Прямо сейчас? Успеть до Нового года? — спросила Тамара.

— Да. Не то чтобы должны, но просто другого выхода у нас нет. Возможно даже, оставить их где-нибудь поблизости от полиции.

— Мамадарагая… — запричитала Наташа. — Но это же опасно! До Нового года осталось всего ничего, в городе менты на каждом шагу, пьяных ловят. Нас остановят, попросят открыть багажник, а там — трупы…

— Они и в багажник не поместятся… Они застыли, заледенели. Вы же должны это понимать, — сказала мрачно Тамара. — Если только на заднем сиденье везти…

— Мы можем сделать это поздно ночью или под утро, когда весь город будет спать, — предложила Наташа.

— А может, не рисковать, не ехать в город, а просто вывезти их подальше отсюда, к Графскому озеру, положить таким образом, чтобы их было видно, на обочину дороги. И вот тогда уже позвонить, сказать, что мы ехали в Мартин дом, увидели по дороге что-то непонятное, остановились, оказалось, что это трупы, испугались, позвонили… — сказала Тамара.

— То есть ты хочешь сказать, что нас в машине будет трое, да? — спросила Соня.

— Ну да, — поддержала Тамару Наташа. — И наше присутствие на дороге в это время ни у кого не вызовет подозрения. Конечно, нас допросят, но потом быстро отпустят.

— Да? А теперь давайте подумаем, где нас будут допрашивать? Хорошо, если в полиции, а если предложат поехать сюда? А вдруг им в голову придет осмотреть наш дом? — сказала Соня.

— Это с какого перепугу?

— Да с такого, что только Соня у нас маникюрша, — ответила Наташа, — и не имеет никакого отношения к медицине, к больнице, где работал Макс. А мы-то с тобой, Тамара, коллеги Тропинина. Следователю надо же будет за что-то, вернее, за кого-то уцепиться? Поэтому допрашивать в первую очередь станут нас! И, что вполне возможно, именно в этом доме. Потому что он не принадлежит ни одной из нас. Думаете, следователю не придет в голову спросить, куда именно мы направлялись, чтобы отметить Новый год? Скажем, что в загородный дом нашей знакомой. Последуют вопросы: кто такая? Разрешили ли нам пользоваться домом? Да у них, у следователей, работа такая — задавать вопросы! И стоит только следствию заинтересоваться домом, как все — пиши пропало!

— Тамара, Наташа, думаю, тем не менее, последний вариант самый безопасный из всех… Отвезти тела на дорогу, вернуться домой часа на два, подождать, пока их не присыплет хотя бы немного снегом, чтобы все не выглядело так, будто бы их только что туда положили, и только после этого вернуться на дорогу и позвонить в полицию.

— Ну, хорошо, — согласилась Наташа. — В конце-то концов, не можем же мы оставаться здесь в доме вместе с трупами. Какой это будет праздник? Поминки! Вот только я боюсь спускаться в подвал.

— Вот еще глупости! — фыркнула Тамара. — Ты что, трупов никогда не видела? У нас в больнице каждый день кто-нибудь умирает.

— Так уж и каждый… Как будто ты, Тамарочка, не понимаешь, в чем дело. Там же он… Макс! Кстати, а что это там за девушка?

— Понятия не имею, — ответила Соня. — Первый раз вижу. Ну, так что? Спускаемся в подвал?

— Давайте по сто грамм, а? — И Тамара, не дожидаясь ответа, достала еще одну рюмку и разлила водку на троих. — Наташа, давай и ты.

— Не вопрос, — Наташа залпом выпила. — Ну, давай, Сусанин, веди нас…

Соня, у которой после признания будто бы гора с плеч свалилась, медленно направилась к лестнице, под которой находилась дверь, ведущая в подвал. Щелкнула выключателем, открыла дверь, и все увидели ярко освещенную, уходящую вниз каменную лестницу.

— И здесь тоже хлоркой пахнет, — сказала, потянув носом, Наташа. — Могу представить себе, какую работу ты проделала. Ну и досталось же тебе! Небось и лестницу тоже мыла?

— Нет, это я смочила тряпку раствором отбеливателя и протерла перила. Так что вам лучше к ним не прикасаться, чтобы не оставить следов.

Наташа с Тамарой тут же шарахнулись от перил.

Спустились в подвал, Соня нащупала на стене выключатель, щелкнула им, и подруги увидели просторный сухой подвал, стены которого были заняты полками с пустыми стеклянными банками, консервами, в углах подвала хранились аккуратно сложенные коробки, ящики, винные фляги, деревянные бочки, под окном были сложены дрова. Конечно, было много и просто старых и уже никому не нужных вещей, которые хозяева просто не успели выбросить: старые сломанные качели, три водяных насоса, проржавевшие инструменты и много чего другого.

— А где?.. — Наташа стояла посреди подвала и, кружась на одном месте, осматривала подвал. — Где они?

— Соня, ты что, решила нас разыграть? — низким, севшим от волнения голосом спросила Тамара. — Тебе не кажется, что это жестоко и цинично?

— Да вы за кого меня принимаете?! — прошептала Соня, уставившись в правый угол подвала, где стояла старая швейная машинка. — Вот здесь я их и оставила. Я не сумасшедшая! И это был точно Макс. И девушка. Я прикрыла их постельным бельем, тем самым, что в крови…

— А как они были убиты? — наконец догадалась спросить Наташа. — А то все «кровь» да «кровь»… Застрелили их, что ли?

— Нет. На полу валялось шило. Такое удивительно длинное, с небольшой такой деревянной рукояткой, почти новое. Шилом их убивали…

— И куда ты его дела? — спросила Тамара.

— Завернула в наволочку, что сняла с подушки, и спустила сюда же, в подвал. Надо было сжечь, да?

— Ты правильно сделала, — сказала Тамара. — Там же отпечатки пальцев. Если полиция найдет это шило, это поможет им вычислить убийцу.

— Девочки, да это же счастье! — вдруг воскликнула Наташа. — Если трупов нет, значит, проблем нет, и мы как бы свободны и можем хотя бы какое-то время не думать о них! Скоро Новый год, пойдемте уже наверх и давайте представим, ну, хотя бы на время, что всего этого мы не слышали и не знаем!

— Ты серьезно? — усмехнулась Соня, поднимаясь по лестнице, за ней последовали и остальные. — Ты сможешь не думать о Максе, о том, что его убили, причем здесь, в этом доме?

— Надо научиться владеть собой, — сказала Тамара. — Конечно, все это тяжелое испытание для нас, но мы же не виноваты, что Макса убили. Да и звонить, чтобы сообщить о том, что произошло в этом доме, мы тоже не можем по известным причинам. Поэтому надо просто подождать. Посмотрим, как будут дальше развиваться события. Уверена, тот, кто забрал трупы, тоже хотел, чтобы их поскорее нашли. Иначе какой во всем этом смысл?

— Тому, кто сообщит о местонахождении доктора Тропинина, обещано вознаграждение, кажется, сто тысяч рублей, — заметила Наташа. — Для Маркса это огромные деньги.

— Так, все! — Тамара, когда все вернулись в гостиную, подняла руку кверху, призывая выслушать себя. — Через полчаса Новый год. Вот как Соня промыла дом хлоркой, предлагаю таким же образом, усилием воли, как бы промыть себе мозги и постараться не думать обо всем этом. Никто из нас ни в чем не виноват, среди нас нет преступников, и то, что произошло в этом доме, — просто трагическое стечение обстоятельств. Конечно, для всех нас это стресс, но мы должны пережить все это. В жизни случается всякое, и нужно быть готовым к разного рода испытаниям. Уверена, никто из нас толком до конца не осознал, что произошло. Вот лично я чувствую себя так, словно все это мне приснилось. И лично я не удивлюсь, если сейчас вдруг раздастся звонок и кто-то из наших сообщит, что Макс Тропинин вернулся, живой и здоровый, приехал, предположим, с Гоа или еще откуда-нибудь…

Наташа, с жалостью глядя на Тамару, невольно покрутила пальцем у своего виска. Соня потянулась к бутылке.

И тут на самом деле раздался звонок, вернее, прозвучал отрывок вальса Штрауса «Венская кровь». Так дал о себе знать телефон Тамары.

— Номер незнакомый, — сказала она, глядя на звучащий телефон с недоверием.

— Ты чего испугалась-то? — укоризненно покачала головой Соня. — Может, это на самом деле кто-то из наших, скажут, что Макс нашелся, вернулся из Индии. Он же на самом деле собирался туда на разведку, а вдруг, говорит, там хорошо, и там стоит пожить? Но, скорее всего, кто-то, кого ты забыла внести в свой список абонентов, хочет поздравить тебя с наступающим Новым годом. Да сейчас все наши телефоны вспотеют от десятков звонков с поздравлениями! Да что с тобой? Вон, даже испарина выступила на лбу!

Тамара ответила на звонок. Поскольку она была напугана, то, чтобы разделить с подругами информацию, включила громкую связь:

— Тамара Борисовна? — Все сразу узнали голос бывшей жены Тропинина, Юлии Андреевны.

Как же дико он воспринимался здесь, в этом доме, где, казалось бы, еще витал дух Макса и где едкий запах хлорки перебивал другой запах — его крови.

— Да, Юлия Андреевна, добрый вечер, — ответила Тамара, откуда-то зная, понимая, что далее последует вовсе не новогоднее поздравление.

Новогодний корпоратив в больнице прошел два дня тому назад, и заведующая хирургическим отделением успела поздравить всех своих подчиненных заранее. Они с Тамарой никогда не были подругами, держались на расстоянии друг от друга, обращались подчеркнуто вежливо, испытывая друг к другу обоюдное чувство беспричинной, в сущности, легкой неприязни.

Тропинина ревновала своего мужа ко всем особам женского пола без разбора, Тамара же не любила, когда ею командовали.

— Я скажу вам сейчас кое-что… очень важное… — зашептала Тропинина таким страшным, сумасшедшим шепотом, что даже Наташа почувствовала, как волосы зашевелились у нее на голове.

— Слушаю вас, — не шелохнувшись, проговорила Тамара, тоже начиная волноваться.

— Они нашли его… вернее, их. На Нефтебазе, в лесу.

— Кого, Макса? — вырвалось у Тамары.

— Да. Его убили. Их убили, с ним рядом лежал еще один труп, какая-то девка… Они голые. Прикрытые какими-то окровавленными тряпками, простынями, рядом жуткая перина в крови. Но это все неофициально, понимаете? — она говорила так тихо, что слова было уже трудно разобрать. — Думаете, это Дождев мне позвонил и рассказал? — вдруг истерически захихикала она. — Нет! У меня есть знакомства в органах.

— Юлия Андреевна… Вы уверены? — зачем-то спросила Тамара, и в трубке тотчас послышались короткие гудки.

Обезумевшая от горя Тропинина отключила телефон.

14

Зимнему вечернему небу словно кто-то вспорол живот, и на город посыпался снег, крупными хлопьями, он словно спешил поскорее прикрыть от людских глаз этот людской стыд и жестокость.

Судмедэксперт Вадим Лавров, буквально ползающий вокруг трупов, отплевывался от снега, отмахивался от него, как от крупных назойливых липких шмелей. Тихо матерился, осматривая сначала одно тело, потом второе.

— Какой мужик был… Красавец! Ему бы в актеры податься, а он хирургом заделался! И как же его угораздило? А девушка… ну, просто французская актриса!

Дождев, приехавший на место обнаружения трупа доктора Тропинина, впал в глубочайшее уныние, когда понял, что его догадка оказалась верной — второе тело принадлежало Миле Закатовой.

Прав был Гришин, когда говорил, что она чудо как хороша. Даже смерть не смогла уничтожить следы былой красоты. И надо же было им встретиться, посмотреть друг другу в глаза, чтобы понять, что теперь их жизни изменятся и что с этого мгновенья вся их жизненная энергия, все мысли будут подчинены одной-единственной цели — быть вместе. Но — не суждено…

Нефтебаза — так назывался район волжского залива, расположенный на окраине города. Много десятилетий на Нефтебазе заправлялись горючим маленькие речные суденышки, лодки, катера. Место живописное, поросшее густым лесом, в котором Дождев сам лично видел много лосей и зайцев. Чуть поодаль, возле естественного маленького озерца, стоят добротные коттеджи, жители которых практически все рыбачат, имеют лодки или охотятся. Чуть поодаль тянутся туристические базы — университетская, политехнического института, ведомственные пансионаты или частные базы с летними бунгало.

Женщина, позвонившая в полицию и сообщившая о том, что знает, где находится доктор Тропинин, проживала как раз в районе Нефтебазы. Ее звали Дина Михайловна Логинова. Средних лет, невысокая, полненькая, бойкая, в короткой дубленке и норковом берете, она стояла чуть поодаль от места, где были обнаружены трупы и отдельно от своих соседей (высыпавших из своих теплых домов уже с накрытыми к празднику столами) и молча курила, наблюдая за действиями судмедэксперта.

Лицо ее было темно-красным, одутловатым, видно было, что она любительница выпить. Однако это обстоятельство не мешало ей превратить обыкновенный кирпичный дом в настоящий трехэтажный коттедж со всеми удобствами, держать коров и свиней, не считая кур и уток.

Обо всем этом помощнику Дождева уже тихо, шепотом, доложили соседи. Кто-то обронил, что вроде где-то у Динки есть какой-то ларек или магазин, где она торгует спиртным. Однако другие соседи эту информацию опровергли, мол, он давно закрыт, и теперь Динка торгует на базаре мясом, творогом, сметаной да яйцами.

По словам Дины, она вышла из дома, чтобы покурить, стояла на своем крыльце, и вдруг увидела прямо на дороге, возле леса, что на снегу что-то темнеет. Она знает местный пейзаж наизусть, предположила, что какой-нибудь пьяница свалился в сугроб да и замерзает, и это накануне Нового года. Поэтому набросила на плечи теплый жилет и пошла посмотреть, кто там. И увидела в сугробе грязное тряпье, похожее на постельное белье, все в каких-то темных, бурых пятнах; потянула за край и увидела трупы…

Тропинина она узнала сразу. Соседи говорят, что она заголосила, они еще подумали, что в семье что-то случилось. Дина жила с мужем и взрослым сыном. Но на тот момент муж-нефтяник еще не вернулся из Сургута, где работал вахтовым методом, а сын вообще учился в Москве в Плехановке.

По хозяйству Дине помогал молчаливый и угрюмый великан по имени Юра, раньше стороживший школу. Дина подобрала его, считавшегося немного не от мира сего пятидесятилетнего бомжа, когда он заболел, подхватил воспаление легких. Выходила его, пригрела у себя, да и оставила работать. Он жил во времянке, где ему оборудовали две комнаты и кухню и куда даже провели газ. Так что там было тепло.

Когда Дина нашла трупы, Юра в это время находился у себя и смотрел телевизор. Хозяйка накануне принесла ему закуски, пирог и полбутылки вина, чтоб ему не скучно было в праздник.

— Дмитрий Сергеевич, — Дина подошла к Дождеву и заканючила: — Может, вы меня уже отпустите? Ног уже не чую, замерзли! Ну, на что я вам? Увидела, позвонила… Я не то чтоб из-за денег звонить, но раз уж положены эти сто тыщ, так уж извольте выплатить… А если бы я не пошла по сугробам, если была бы равнодушная какая, так наш Тропинин до весны, может, пролежал бы, до оттепели… Господи, горе-то какое! А с ним-то кто? Жена или?.. Я-то не знаю, люди говорят, что вроде бы развелся он со своей, как ее там, Юлией.

Дождев, устроившись на поваленном бревне с папкой, что-то сосредоточенно записывал, делал вид, что не слышит Дину.

— Дмитрий Сергеевич, Новый год скоро, скажите уже, чтоб все расходились. Чего людей-то мучить? Замерзнут, заболеют…

— Ладно, Логинова, идите уже и всем скажите, чтобы расходились. Завтра в два часа жду вас у себя в кабинете, вы знаете, где это, первый этаж, третий кабинет, продолжим допрос.

— Это первого января, когда все отсыпаются или опохмеляются? Какой еще допрос?

— Так вы ж свидетель, надо все ваши показания запротоколировать, понимаете? Что же касается денежного вознаграждения, то здесь уже не я решаю. Посмотрим, как руководство распорядится или вдова, вернее, бывшая жена, вы же труп нашли, а речь шла о местонахождении живого Максима Ивановича.

Он сказал это просто так, чтобы позлить Дину.

Денежное вознаграждение зависело от решения Юлии Тропининой. Вот как она скажет, так и будет. И ни полиция, ни Следственный комитет здесь ни при чем.

— Идите уже, Логинова!

Отчего-то ему казалось, что в том, что Тропинин убит, виноват и он сам, Дождев. Не смог вовремя его найти, не смог вычислить, где и с кем он был накануне своей смерти.

Судмедэксперт Вадим Лавров высказал предположение, что убийства произошли примерно месяц тому назад (но точнее покажет вскрытие), что обе жертвы были заколоты либо заточкой, либо длинным шилом. Удары были нанесены явно не профессионалом, их было много и наносились они хаотично в области груди и живота, и не всегда в жизненно важные органы. По мнению эксперта, эти удары могли быть нанесены женщиной.

Дождев сразу подумал об этом.

Женщина, предположим, бывшая жена Тропинина, выследив своего любимого с новой подружкой, Милой, застала их в каком-нибудь укромном месте, в постели, возможно, когда они спали, и набросилась на них с заточкой или шилом. Действовала явно в состоянии аффекта. С ума сошла от ревности. А потом сделала вид, что не знает, где он, развила бурную поисковую деятельность и даже назначила вознаграждение за информацию о его местонахождении.

Но где они были убиты? И кто привез тела и почему именно сюда? Может, влюбленная пара пряталась от любопытных глаз в одном из этих нефтебазовских коттеджей?

Несмотря на то что приближался Новый год, местные жители, кроме Дины Логиновой, конечно, неохотно возвращались в свои дома — всем хотелось увидеть процесс, как тела укладывают на носилки и заносят в машину. И только после того, как трупы увезли, а оперативники собрали и упаковали в пакеты грязные простыни, небольшая площадка между домами, своеобразный наблюдательный пункт, опустела, и следы зевак начало засыпать снегом.

Дождев посмотрел на небо — звезд не видно, где-то там, высоко, над городом нависла гигантская снежная туча, откуда сыпал и сыпал снег.

«Словно нарочно, — подумал Дождев, — чтобы скрыть все следы».

Особенно его огорчала невозможность определить следы протекторов проезжающих машин, среди которых была и та, на которой привезли трупы, — дорога была заезжена.

С большим опозданием приехала машина с прокурорскими работниками, его непосредственным начальником.

Дождев, выйдя из своей машины, где он время от времени грелся, рассказал о страшной находке, назвал имя второй жертвы, объяснил, что тела уже увезли в морг, да и большая часть группы покинула место преступления — начиналась метель.

Как всегда, Дождева завалили вопросами, ответа на которые он дать не мог. Он всегда поражался способности своего руководства узнать о преступлении то, чего следователь знать на первых порах просто не может. Даже простой, казалось бы, вопрос, когда было совершено убийство, будет висеть в воздухе до тех пор, пока судмедэксперт не произведет вскрытие тела.

Где находились трупы до того, как их выбросили на обочину дороги? Мотив убийства? Предполагаемый преступник?

Он понимал, буквально завтра весь город будет гудеть, когда узнает об убийстве доктора. Областное начальство приедет, будет всем нервы трепать и требовать немедленно найти убийцу. Но все это будет завтра. А сегодня праздник. И пусть до утра никто и ничего не узнает. Разве что Соболев. Вот ему он не может не позвонить.

Все разъехались, Дождев вернулся в машину, позвонил Соболеву.

— Ваня, ты уж извини, что в такой день и час, понимаю, Новый год…

— Что, нашли ее? — сходу спросил Иван.

— Нашли… — и Дождев в двух словах рассказал о двойном убийстве.

— Надо его брать, — Иван имел в виду мужа, вернее, уже вдовца Андрея Закатова. — Так и знал, что их найдут вместе. Но был уверен, что это случится весной.

— Значит, кому-то нужно было, чтобы их обнаружили сейчас. Возможно, убийца спрятал трупы в жилом доме, в каком-нибудь сарае или погребе, здесь же, поблизости от Нефтебазы, хозяева дома обнаружили, перепугались и, чтобы не ввязываться в это дело, вытащили и положили на обочину дороги. Завтра всех здесь опрошу, обыски, конечно, сделать будет невозможно, права такого у нас нет, но, может, кто что и видел, слышал… Ну, и бывшей женой Тропинина займусь — чувствую здесь женский почерк.

— Шило? Заточка? Не думаю… Знаешь, что я тебе скажу, Дима? Если это не Закатов, то ищи убийцу в больнице. Доктор твой был мужиком видным, баб любил… Уверен, кто-то да видел его с Милой Закатовой, ревновал страшно. Не по воздуху же они летали, по улицам ходили, кто-то да видел эту красивую пару, как бы они ни прятались.

— Я понял… Ладно, Ваня, с наступающим! Лиле от меня большой новогодний привет!

— Спасибо, друг. И тебя тоже с праздником.

Дождев выбрался по заснеженной дороге в город и покатил по пустынным улицам, помутневшим от густого от снега воздуха. Город-призрак.

Ему подумалось, что он, возможно, единственный из всех жителей сейчас находился не дома за накрытым к празднику столом, а в машине, причем даже не определившись с конечным пунктом.

Домой не хотелось, там было неуютно, пусто, даже еды никакой не было. Женщина, которую он любил, жила своей жизнью в Москве, очень далеко от него, и тревожить ее накануне Нового года он просто не посмел: она была замужем и, по-видимому, вполне счастлива.

Машина сама привезла его к дому Юлии Тропининой. Окна ее квартиры горели.

Он поднялся, позвонил в звонок. И когда дверь открылась и он увидел ее, то сразу все понял — она знает.

В доме пахло запеченной курицей и чесноком. На хозяйке были джинсы и черный свитер. Веки припухли от слез.

Они посмотрели друг другу в глаза, все ясно было и без слов. Горе сделало женщину словно бесчувственной, казалось, она и ходила-то с трудом.

На звонок вышел Михаил Смушкин, вообще во всем черном.

— Проходите, — сказал он, словно не замечая стоящей неподвижно в дверях Юлии. — Вот такой у нас Новый год.

— Вы извините, но я должен поговорить с вами, — обратился Дождев к Тропининой.

Она наконец отстранилась, впуская его в квартиру.

Проходя на кухню мимо двери, ведущей в гостиную, Дождев заметил накрытый на двоих стол — шампанское, фужеры, закуски, фрукты…

— Как вы узнали? — спросил он, когда они вдвоем расположились за кухонным столом друг напротив друга. Смушкин снова деликатно удалился куда-то к себе. — Кто вам сказал?

— У меня знакомые в прокуратуре, — ответила Тропинина чуть слышно.

— Вы знали эту девушку? — Он нарочно задал такой вот пространный вопрос, чтобы выяснить, насколько она осведомлена о том, при каких обстоятельствах был обнаружен труп ее мужа.

Она не ответила.

— Мила Закатова. Вы слышали когда-нибудь это имя? Фамилию?

Она посмотрела на него в упор, глаза начали наполняться слезами.

— Фамилия знакомая, — наконец произнесла она.

— И запоминающаяся. Максим Иванович оперировал летом ее супруга, бизнесмена Андрея Закатова. Мы же говорили с вами об этом.

— Ах… да… Точно. И что?

— Вы знали, что они встречались?

— Нет, не знала, — она отвела глаза, как это делают все, кто лжет.

— А где они встречались, тоже не знали?

— Не знала. Но каждая перепелка готова была услужить ему, предоставить свою квартиру с ключами.

— Перепелка?

— Ну да, он всех своих подружек называл перепелками. У нас же не больница, а перепелиное царство.

— Что-то я не пойму… Хотите сказать, что все его подружки, с которыми он был в отношениях, готовы были предоставить ему свою квартиру, зная, что он будет там с другой? Вы серьезно?

— Я сказала «подружки», а не любовницы. Вы просто не знали Макса, а я знала. Он всем им давал надежду, говорил ласковые слова, мог даже поцеловать, как бы авансировал эти самые отношения, но никто не знает, с кем он был на самом деле. Для него все эти девушки были просто милым фоном, игрой, понимаете? Ему нравилось заигрывать с ними, зажимать их в углах, делать комплименты, дарить какие-то маленькие подарки. Он вообще очень хорошо относился к женщинам, расточал свою нежность направо и налево.

— Но почему он называл их перепелками?

Тропинина горько усмехнулась.

— Когда он был еще мальчиком, они с друзьями отправились в лес, построили там шалаш, время не рассчитали, наступила ночь, короче, они заблудились… Утром побоялись двигаться дальше, все ждали, когда их найдут. И чтобы было не так скучно, Макс читал-перечитывал несколько страниц книги, в которые были завернуты бутерброды, кажется она называлась «Книжная полка перепеловодов». А когда подрос, подружился с девочкой по фамилии Перепелкина, которую он звал Перепелкой. Вот так и повелось, перепелка да перепелка… Он и меня одно время так называл.

Интересно, и когда это Тропинина успела подготовиться к его вопросу и даже запомнила название книги про перепелов? К тому же как-то не верится, чтобы мальчик, переживший стресс в лесу, станет так часто вспоминать то, что происходило с ним в то время, и уж тем более называть девушек перепелками лишь только потому, что когда-то прочел несколько страниц об этих птичках.

Наоборот, его ассоциации с перепелками будут напрямую зависеть от того случая, когда они заблудились в лесу. И ассоциации эти будут скорее негативными, неприятными.

Однако Дождев заметил, как ей трудно говорить, поэтому не решился останавливаться на теме перепелок, хотя и подготовился к ней еще в то время, когда допрашивал медперсонал больницы — «перепелиное царство».

Перепелки — что вообще людям известно о них?

Неприметные птички из семейства куропаток, кажется. Такие маленькие, милые. Однако эти птички зачастую сражаются между собой, отстаивая свое «общественное положение» и территорию.

«Внутри группы у каждого перепела есть свое место. То есть здесь царит строгая иерархия. Во время выяснения отношений, связанных с главенствованием и подчинением, эти забавные птички могут быть достаточно жестокими».

«…Свою территорию перепела защищают также достаточно рьяно. Прежде всего, во время спаривания между ними может завязаться ожесточенная борьба».

Так, может, в этом все дело? В борьбе за доктора Тропинина? И кому же, как не его бывшей жене, вернее, тогда еще реальной жене бороться за своего мужа? И тот факт, что доктор всех девушек из своего окружения называл перепелками, был связан именно с этим обстоятельством? И его развод с женой был вызван ее болезненной ревностью? Быть может, он нарочно стал называть девушек перепелками, чтобы позлить жену?

«В группах, где всего лишь один самец, он часто отдает предпочтение одной самке. Может дойти до того, что он не оплодотворяет яйца других самок или делает это чрезвычайно редко, в то время как „дама сердца“ постоянно откладывает оплодотворенные яйца…»

Возможно, он, Дождев, чего-то не знает о Тропининой? О ее отношениях с коллегами? Может, ее разводу с мужем предшествовал какой-нибудь случай? Какое-то событие? Сцена ревности, к примеру, которую она устроила ему публично? С нее станется…

— Я попрошу вас не покидать город, — сказал он, собираясь уже уйти, как вдруг она встала и схватила его за рукав.

— Постойте… Через несколько минут Новый год. Быть может, вы останетесь у нас, встретим вместе?

Ему показалось, что известие о смерти Тропинина ее успокоило? Неужели такое бывает? Или, наоборот, она еще не до конца осознала, что произошло? Но если так, то уже очень скоро с ней может случиться истерика, ливень слез и эмоций. Остаться или уйти?

В кухню заглянул Смушкин.

— Дмитрий Сергеевич, быть может, пройдем к столу? Юля, пойдем, дорогая… Поднимайся, прошу тебя… Пойдемте… Все понимаю, но, тем не менее…

— Ты еще скажи, что жизнь продолжается, — Тропинина все-таки поднялась со своего места и последовала за своим другом в гостиную. — Дмитрий Сергеевич, прошу вас, останьтесь. Сколько уже можно работать?

Да, точно. Она успокоилась. За месяц неведения она уже успела многое передумать и понять, что Макса, скорее всего, нет в живых. Понять и подготовиться к самому худшему.

— Хорошо, спасибо.

Смушкин принес еще один прибор, не спрашивая Дождева, сам положил ему на тарелку салат. Поухаживал и за Юлией. Затем протянул бутылку шампанского Дождеву:

— Откройте, пожалуйста. Не люблю, не умею, вечно всех обливаю.

Дождев в который раз подумал, как же этой Юлии повезло с Михаилом. Человек приятный в общении, спокойный, умный и, главное, надежный, не в пример Тропинину, который постоянно терроризировал жену своими бесконечными и такими болезненными для жены ухаживаниями за другими женщинами. Возможно, ей так никогда и не удалось насладиться чувством обладания этим ускользающим от нее мужчиной. И хотя многие ей завидовали, ведь она была женой харизматичного и яркого мужчины, счастья в этом браке она так и не испытала. Больше того, она постоянно страдала, сгорая от ревности и злости к своим потенциальным соперницам.

Часы пробили полночь, все чокнулись хрустальными фужерами, поздравили друг друга, стараясь вести себя хотя бы просто нейтрально, пусть и с натянутыми улыбками. Но и за это Дождев был им благодарен. Во всяком случае, он встретил Новый год не в машине, как могло бы произойти, а в уютной квартире, в тепле, за столом с хорошей закуской. Другое дело, что уже завтра, возможно, ему придется арестовать хозяйку, обвинив ее в убийстве бывшего мужа. Или не придется.

В третьем часу ночи он почувствовал себя плохо, как если бы у него поднялась температура, и засобирался домой. Все-таки почти три часа, проведенные на морозе на Нефтебазе, дали о себе знать — он промерз там до костей.

Михаил пошел провожать его до машины.

— Ну что ж, спасибо вам, Михаил, за все. Я же понимаю, как вам сейчас трудно… А тут еще я со своими разговорами…

— Я знаю, кто убил Макса и ту девушку, — вдруг сказал Смушкин.

Дождев замер.

— Да? — Он почему-то представил себе Юлию Тропинину в наручниках, а потом и в киношной полосатой тюремной робе.

— Их убила черная перепелка, — сказал Смушкин, резко развернулся и быстрым шагом, словно боясь, что за ним погонятся, направился к подъезду.

15

«Я не изображала удивление, я на самом деле была удивлена, просто выбита из колеи. Еще недавно я, поднимаясь на крыльцо дома Марты, была уверена, что мы там надолго не останемся, что девчонки мои, обнаружив трупы в спальне, поднимут вой и будут растерянно смотреть на меня в ожидании какого-то правильного решения, а что теперь? Теперь впору было успокаивать меня и предлагать какие-то варианты поведения.

Но больше всего меня потряс рассказ Сони.

Получается, я ее совсем и не знала, даже и предположить не могла, что она окажется настолько сильным человеком, которая взвалит на себя такую ответственность за всех нас! Что окажется сильной, решительной и даже хладнокровной.

Другая бы на ее месте, наткнувшись на два трупа, непременно вызвала бы полицию, причем не столько потому, что такая законопослушная, нет, а просто испугавшись, растерявшись.

Соня же наша, подсознательно считая, что у нее рыльце в пушку, испугалась прежде всего за себя, решила, что это ее обвинят в убийствах!

Но почему? Несла нам какой-то бред про встречу с Максом у себя в парикмахерской, приплела туда свою приятельницу, которая почему-то должна была непременно дать против нее показания, мол, да, у Сони с Тропининым роман был…

Вот как бывает, когда влюбляешься в мужчину и так много фантазируешь на тему возможных отношений, что и сама уже начинаешь в них верить.

Или же Соня чего-то не договаривает и у нее действительно с Максом что-то было?

После звонка Тропининой мы, оглушенные известием о том, что „наши“ трупы каким-то невероятным способом оказались в районе Нефтебазы, сели за стол и выпили — помянули Макса. Выпили и за упокой души той, что обошла всех нас, за что и поплатилась.

Надо признаться, что я повела себя тогда неестественно для человека, не посвященного в истинную историю. Если бы я сама не видела трупы в спальне, то восприняла бы рассказ Сони с очень большим недоверием, вплоть до того, что заподозрила бы ее в душевной болезни. Но так сыграть недоверие у меня на тот момент не было никаких сил, я и сама находилась на грани нервного срыва.

Кстати говоря, и Наташа тоже ей поверила, хоть и с трудом, история-то невероятная!

— Скажи, Соня, эта девушка, ну, та, что была с Максом, она тебе никого не напомнила? Ты нигде не могла ее раньше видеть? Предполагаю, что она была красивая все-таки, раз Макс ее выбрал…

— Да, она была очень красивая… при жизни. Как вам сказать… Золотистые длинные волосы, темные глаза… Высокая, стройная… Ну, как вы не понимаете, я не могла ее рассматривать так, как если бы она была живая. Смерть искажает черты лица… Кого она мне напомнила? Видела я одну особу, очень похожую на нее, но она как бы не из нашей оперы, я имею в виду, не из Маркса.

— Где видела? — спросила Наташа.

— Помните, летом к нам привозили одного бизнесмена, фамилия у него еще такая красивая — Закатов. С желчным пузырем, набитым камнями, привезли, Макс сделал ему холецистэктомию.

— Постой! — Наташа даже привстала и замахала руками, спеша перебить Соню, чтобы первой озвучить свою догадку. — Это его жена, совсем молоденькая, ее звали Мила. Тамара, ну ты-то должна ее помнить!

— Мила? Ну, конечно… Она так переживала, сидела в коридоре перед реанимацией, все просила, чтобы ее пустили к мужу. Так это была она?

— Точно сказать не могу, но когда я увидела эту девушку, там, в спальне, то она сразу напомнила мне эту… Закатову. Но они же сразу потом уехали…

— Не знаю, ничего не могу сказать.

— Пока ее муженек приходил в себя в реанимации, она запросто могла поближе познакомиться с Максом, — начала фантазировать, развивая тему, Наташа. — Поговорили, потом прошлись по городу, спустились к Волге, наверняка он повел ее в свое любимое кафе на пляже, посидели, выпили, поели жареных карпов, ну, а потом он мог предложить ей прогуляться в лес, на дикий пляж, я не знаю… Ну и что такого, что она потом уехала? Понравились друг другу, полюбились, созвонились, договорились о встрече, она приехала сюда или он поехал в город. Это вообще не проблема, где и как встретиться.

— Но если это так, — сказала я, — то у меня лично уже есть несколько версий того, кто бы мог их убить.

— Тропинина или Закатов, — перебила меня Наташа. — Хотя с Тропининой я погорячилась, у нее кишка тонка, чтобы убивать… А вот Закатов — у него было много возможностей выследить любовников и наказать их. Как вы думаете, мы должны сообщить Дождеву о наших предположениях? Или хотя бы назвать предполагаемое имя убитой девушки?

— Знаете, что я вам скажу, мои дорогие? — Я старалась говорить спокойно, хотя все во мне кипело, я злилась на то, что теперь и моя судьба, возможно, находилась в руках моих не самых умных подруг. — Давайте договоримся, что не станем действовать, не договорившись друг с другом, не посоветовавшись. И не надо спешить! Уж в этом деле точно нужно все хорошенько взвесить, чтобы не проговориться о том, что было здесь, в этом доме, не накликать беду на себя. Подумайте хорошенько, что изменится в вашей жизни, если вы явитесь к Дождеву и выскажете свое предположение, кем была эта девушка? Во-первых, он спросит, а откуда вы, собственно говоря, вообще знаете о существовании второго трупа и, главное, как он выглядит, на кого похож?

— Точно! — воскликнула Соня, а Наташа просто прикрыла рот рукой, понимая, насколько я права. — Даже если уже завтра весь город будет знать, что трупов было два, на самом деле, откуда нам знать, как выглядел труп девушки?

— Вот поэтому нам надо сидеть тихо, как мышки, понятно? Дождев не дурак, он сделает все возможное, чтобы установить личность жертвы. И первое, что он предпримет, это покажет фотографию девушки бывшей жене Макса. А Тропинина сразу же узнает в ней жену Закатова. Вот и все!

— Я бы на месте Дождева сразу арестовала Тропинину. Она такая, она могла проследить за мужем, выяснить, где они встречались… — сказала Наташа.

— Но как, как, черт возьми, они оказались в этом доме? — недоумевала Соня. — Мне же нужно подготовиться к допросу. Если в полиции все-таки каким-то образом узнают, что эта сладкая парочка встречалась здесь, то меня точно будут допрашивать, потому что я следила за домом и ключи были только у меня.

— Можешь прямо сейчас готовиться. Вот ответь, каким образом ключи от дома могли оказаться у Макса?

— А я откуда знаю?

— Дождев предположит, что Макс бывал у тебя, однако он не из тех людей, что воруют чужие ключи… Нет, Дождев подумает, что это ты сама ему их дала.

— Но я-то не давала!

— Значит, вспоминай, кто бывал у тебя дома и кто мог бы украсть ключи для него.

— Да разве я сейчас вспомню? Да много кто бывал. Я же и на дому маникюр делаю, любая из наших могла пойти на это ради Макса. Ты, Наташа, могла, к примеру, но это я так, гипотетически.

Как я и предполагала, на меня подозрение в краже ключей точно не могло упасть. Кто я такая? Для них я как женщина, соперница, не представляла собой угрозы. Я старше, к тому же некрасива, да и мужчинами как бы не интересуюсь. И разве ко мне мог обратиться доктор Тропинин с такой вот деликатной просьбой — выкрасть ключи от дома у Сони?

— Девочки, вы серьезно считаете, что Макс мог пойти на это? Вы что, его совсем не знаете? Он был благородным человеком и никогда не пошел бы на кражу! Это полный бред! — Это сказала уже я, возмутившись тем, какую роль собираются приписать Максу.

— Но как-то же он попал в дом, — чуть ли не извиняющимся тоном произнесла Наташа.

— Я знаю, как это могло произойти, — с задумчивым видом сказала Соня. — Кто-то из женщин, влюбленных в Макса, выкрав у меня ключи, пригласил его сюда, за город, на свидание. Быть может, и свидание было, и не одно… А когда они расстались, ключи могли остаться у Макса…

— Ты имеешь в виду кого-то из нашего персонала?

— Ну да! Так вот, говорю, когда они расстались, ключи, которые эта особа передала ему для встреч, остались у него, и он пользовался ими уже для свиданий с другими женщинами.

— А мне кажется, что у него не было любовниц среди наших. И что он вообще не был таким, каким его сейчас все представляют. Я имею в виду, он не был бабником. Он просто любил женщин, относился к ним с нежностью и восхищением.

Конечно, это сказала Наташа.

Наташа, Соня — обе были в него влюблены. И сейчас, хоть режь их, правду об отношениях с Максом не скажут. А если и признаются, то позже, когда страсти вокруг истории с убийством улягутся. Когда будет пойман убийца.

— Жаль, что забрали шило, — сказала я. — И зачем это понадобилось тем, кто здесь побывал?

— Хорошо, что забрали, что все забрали. Уверена, они его выбросили по дороге куда-нибудь в сугроб. Ведь на нем же отпечатки пальцев убийцы!

Мои отпечатки…»

16

Он так и не понял, почему не остановил Смушкина, почему не расспросил про черную перепелку. Возможно, не поверил ему, подумал, что тот сказал это в сердцах, в душе разозлившись на то, что Дождев пришел к ним домой в новогоднюю ночь, да еще и в такой момент, когда людей лучше оставить со своим горем наедине.

Возможно, несмотря на то, что внешне Михаил Смушкин производил впечатление человека вежливого и культурного, в душе он желал только одного — чтобы Дождев убрался поскорее из квартиры и не терзал и без того находящуюся на грани нервного срыва Юлию Тропинину.

В любом случае, думал Дождев, Смушкин никуда не денется до следующего дня, они снова встретятся, и тогда уже он сможет его обо всем расспросить. А сейчас надо отдохнуть.

Где-то в буфете должно оставаться малиновое варенье. Надо бы согреть чаю и напиться, чтобы не заболеть.

Он вернулся домой, включил чайник и пошел в ванную комнату, где наполнил ванну горячей водой и погрузился в нее, согреваясь. После этого, пропарившись, набросил на себя банный халат и налил чаю, положив туда варенье. Он так и не понял еще, чего хочет от жизни в плане семьи — отрезать ли от себя прошлое и начать уже жить настоящим, познакомиться с хорошей девушкой, жениться, завести детей. Или, понимая, что работа следователя, подразумевающая долгое отсутствие дома, будет всегда раздражать, напрягать жену, может, оставить все, как есть? И пытаться найти и в этом своем положении какие-то плюсы?

Но пока что он видел лишь два плюса: первый — он был свободен, второй — дома ему никто не выносил мозг за то, что так много работает, и он не чувствовал ни перед кем вины за это.

А минусы? Дома его никто не ждал. У него не было близкого человека, женщины, которая наполнила бы его жизнь одинокого волка новым смыслом. Ему некого было обнять и поцеловать.

В доме было пусто, холодно, грязновато. Он был не ухожен.

Дождев достал из шкафа чистое постельное белье, поменял, грязное отнес в стиральную машинку, заправил ее порошком и включил. После чего уже под утро лег и крепко уснул.

А когда проснулся, то привел себя в порядок, выпил чашку кофе и поехал в больницу, где надеялся найти дежурных врачей, медсестер, которым повезло меньше коллег — ведь им пришлось встречать Новый год в ординаторской.

Все его личные проблемы казались незначительными по сравнению с той, что связана с двойным убийством. Он понимал, что, начиная с той минуты, как стало известно об обнаружении трупов, его начальство будет требовать от него каких-то фантастических усилий по поимке преступника. Все-таки дело громкое, доктора Тропинина в городе уважали и любили. Он должен в самое ближайшее время вычислить убийцу. И интуиция подсказывала ему, что корни этого жестокого преступления надо все-таки искать в больнице, среди тех женщин, что сходили по доктору с ума.

Пока что дежурной версией являлось убийство Тропинина его бывшей женой Юлией.

Но как это доказать? Что он вообще о ней знает? И кто такая «черная перепелка»? Одна из перепелиного царства, но почему черная? Может, она, эта женщина, опасная, роковая, потому черная? Или просто брюнетка?

Первым человеком, кто оплакивал доктора, была гардеробщица тетя Зина. Ладная старушка с добрым лицом, которое сейчас было заплаканным.

Увидев Дождева, она просто разрыдалась. Запричитала, мол, какого парня загубили, молодого, красавца!

— Скажите, Зинаида…

— Да можно просто тетя Зина, — махнула она рукой, мол, какая уже теперь разница, как ее называть.

— Вы слышали когда-нибудь о том, что доктор Тропинин называл женщин перепелками?

— Да… — всхлипнула она. — Такой ласковый был мужчина, всех женщин любил всем сердцем, жалел их. Да, называл их ласково перепелочками, ну, это уж у кого какая фантазия. Некоторые называют девушек рыбками, птичками, а бывают и нехорошие, обидные прозвища… Но никто не обижался, да его все просто обожали!

— Скажите, Зинаида, быть может, вам что-то известно о девушках, с которыми доктор Тропинин был в романтических отношениях? Кому он уделял больше внимания? Больше проводил времени? Выходил из больницы с кем-то вместе, и видно было, что у них роман, отношения?

— Я вам так скажу — Максим Иванович не был бабником, вот так. Это я твердо знаю. Просто заигрывал, флиртовал с девушками, женщинами.

— А его бывшая жена?

— Тропинина? Вот это, между нами говоря, стерва настоящая! Злая баба, как посмотрит, душа в пятки уходит. Мне-то что, я здесь, в гардеробе, работаю… И меня перепелкой Максим Иванович не называл, я не в том возрасте, когда можно записывать меня в птицы… Я, может, сова ночная, бессонница у меня, я так вам скажу… А Тропинина эта — ревновала его ужасно, просто болезненно.

— А к кому именно?

— Да ко всем подряд. Знаете, она однажды как будто бы нечаянно толкнула одну нашу медсестру из гинекологии, Наташу Кравченко. Наташка, она девушка у нас яркая, на выданье… Сама видела, как Максим Иванович шушукался с ней на лестнице, как за локоть брал, как смеялись они над чем-то вместе. Так вот, эту же картину увидела и Тропинина. Я, правда, не видела, но говорят, что она как бы мимо шла, а сама как вильнет бедром, да и толкнула Наташку, та ударилась о стену, чуть не упала. А доктору нашему из терапии, Валентине Петровне, замужней, кстати говоря, пощечину дала, да так, что та отлетела…

— А за что?

— Никто не знает. Тропинина же завхирургией, она к терапии никакого отношения не имеет. Но конфликт был, чего-то не поделили бабы, вернее, кого-то… Сами понимаете, о ком я.

— И что? Эта Валентина Петровна как-то отреагировала? Может, сдачу дала или?..

— Говорят, что Тропинина видела, как Максим Иванович целовался с докторшей на лестнице, между вторым и третьим этажом.

— Все-таки целовался…

— Думаете, Тропинина его убила? Да запросто… Опасная она, так я вам скажу.

— А вы не знаете, кого доктор Тропинин называл черной перепелкой?

— Черной перепелкой? Первый раз слышу…

Ответ на свой вопрос он получил у хирурга Степанова, молодого еще, но абсолютно седого розовощекого мужчины в белом помятом халате — в ординаторской, где тот после дежурства наливался горячим кофе.

В помещении помимо кофе пахло едой, луком и перегаром. В углу комнаты стояла маленькая покосившаяся елочка, украшенная серебряным дождем. На холодильнике стоял поднос со стопкой грязных тарелок и несколькими пластиковыми стаканчиками с розовыми, явно от вина, стенками.

— Так Макса жалко… — посетовал тот, тяжело вздыхая. — Вот уж точно — его красота, прямо какая-то киношная, яркая, довела его до могилы… Ему бы в артисты идти, там было его место. Хотя он ведь и хирург был талантливый, у него вообще все получалось. Вы спрашиваете про черную перепелку? Это он с нашими женщинами щебетал, называл их перепелками, а с нами, мужиками, он был другой. Говорил, что боится женщин, что все они — очень опасные, и никогда не знаешь, чего от них ждать. Что женишься на белой перепелке, а спустя месяц она превращается в черную, готовую заклевать.

— Вы серьезно? А вот кого-то конкретно он мог так называть?

— Понимаете, он считал не только женщин, но и мужчин оборотнями. Рассказывал как-то, когда мы с ним дежурили вместе, что жену свою Юлию просто боготворил, носил ее на руках… А она превратила его жизнь в ад. Вы бы слышали, как она разговаривала с ним — как со слугой, прикрикивала на него, иногда обращалась к нему командным голосом. Ему так стыдно бывало.

— Ревновала? Поэтому так себя вела?

— Не только… Дело в том, что она местная, у нее отец в администрации работает, шишка, короче. После того как Максу кое-кто из администрации помог получить квартиру, тесть сказал, что это халупа и дал дочери деньги на строительство дома прямо на берегу Волги. Короче, родители ее, я думаю, накручивали дочку, мол, зачем вышла замуж за нищеброда… Макс страдал, но об этом мало кто знал. Человеком он был веселым, легким и очень добрым.

— Так что про черную перепелку?

— Он боялся, что влюбится, женится на хорошей девушке, а она тоже окажется той самой черной перепелкой, что погубит его.

— Понятно. А реальные романы у него здесь были?

— Не то что романы. Случались связи у него здесь, на работе. Знаю, кто побывал вот здесь, на этом диване с Максом… Особенно часто это происходило во время ночных дежурств, понятное дело. Да мы все не без греха…

— Валентина Петровна?

Степанов кивнул.

— Там не было ничего серьезного, даже страсти не было. Просто Макс только что развелся, а Валя приняла решение уйти от своего мужа-бизнесмена, который изменял ей с ее же подругой. Там та еще драма была… Вот они и спелись, Валя с Максом. Она вино хорошее делает, вот принесет на дежурство, и, если в больнице тихо, расслабляются… А что? Он был к тому времени уже свободным мужчиной, а она на грани развода.

— А кому он доверял больше всего? Друзья у него были, настоящие?

— Тамаре Борисовне Савушкиной доверял. Вы только не подумайте, там уж точно никакого романа не было, она — женщина-кремень. В свое время пережила драму (господи, бедные женщины, и все-то их бросают или бьют!), после чего разочаровалась в мужчинах и предпочла спокойную жизнь без них, то есть без нас с вами, Дмитрий Сергеевич. Знаете, она часто повторяет одну и ту же фразу, сказанную одной долгожительницей из Швейцарии, кажется. На вопрос, как вам удалось дожить до ста с лишним лет, та дама отвечала: «Теплая овсянка по утрам и никаких мужчин, от них одни проблемы». Вот по этому принципу наша Тамара и живет. И глядя на нее, на то, что она всегда спокойна, улыбчива и внешне выглядит как человек, вполне довольный своей жизнью, невольно задумаешься… Может, для некоторых, особенно чувствительных женщин это на самом деле вариант — жить без мужчины, научившись получать от жизни остальные радости? Не знаю, как вы, а мне не хотелось бы быть женщиной, я не выдержал бы. И вот когда я пытаюсь встать на место женщин, особенно на место Юлии, я начинаю понимать ее…

— Вы это серьезно?

Дождев, произнеся это, смутился, что-то часто он произносит это слово, как человек, совершенно не уверенный в себе.

— Вполне. Я и жене своей не завидую, это сколько же надо иметь терпения, чтобы выдерживать меня со всеми моими недостатками, постоянными вызовами в больницу, небольшой зарплатой и дурным характером. К тому же от моих рубашек тоже иногда пахнет женскими духами…

— Скажите, та квартира, которую Тропинин снимал после развода… Я был там, это ужасная квартира, в старом доме, где в подъезде пахнет кислой капустой и воняет кошачьей мочой. Он что, действительно не мог позволить себе снять получше жилье? Или купить в ипотеку, я не знаю… Врачи так мало зарабатывают?

Степанов посмотрел на Дождева так, как если бы не был уверен, что имеет право говорить на эту тему. Но потом все же решился, но так разволновался, что, забывшись, достал пачку сигарет, распахнул окно в мороз и закурил!

— Сразу после развода Максу сильно подфартило. Он спас какого-то очень богатого человека, причем оперировал где-то на турбазе, в ужасных условиях… Сделал все необходимое, после чего этого человека перевезли в областную клинику. Никто не знает имя этого человека. Люди любопытные, склонные фантазировать. Ну, и придумали, что это нашего мэра подстрелили на охоте, а подстрелил… Лучше промолчу. Словом, Максу хорошо заплатили, подарили машину… А потом, когда он в городе стал своим, когда люди ему стали доверять, он стал принимать гонорары за операцию в конвертах, впрочем, как и все мы… Но параллельно он оперировал и бесплатно, когда этого требовал случай. Вот такой был Макс. А Юля… вы понимаете, что она не могла простить ему то, что когда он был ее мужем, то денег почти не зарабатывал, а когда поднялся, так почти одновременно с этим и развелся.

— Когда вы сказали, что он больше всего доверял Тамаре Савушкиной, вы имели в виду какие-то финансовые дела? Передачу денег, к примеру?

И тут лицо Степанова вытянулось, а щеки стали красные.

Дождев чуть не расхохотался — он понял, что произошло.

Степанов, с утра разбавив новогодние алкогольные пары кофе, а может, и водой, вновь расслабился и, забывшись, что разговаривает со следователем, наговорил много лишнего.

— Да успокойтесь… Все в порядке, — Дмитрий поспешил успокоить хирурга. — Я ищу убийцу Тропинина — это для меня самое главное. А у вас есть какие-либо предположения, кто бы это мог сделать? Юлия Тропинина, к примеру?

Он даже не успел договорить, как услышал уверенное:

— Могла. Она — да. Говорят, их убили заточкой или шилом, я имею в виду, тем, что легко всадить в тело… Проще, чем нож.

— Вот что значит — небольшой городок, где все всех знают и где информацию не скроешь.

— Я бы и подумал сразу на нее, ну, что она выследила бывшего мужа, застала их где-то в постели (они же были обнажены) и набросилась на них, колола куда попало… Но она же хирург, понимаете? Если бы она хотела убить, то и одного удара было бы достаточно, но точного. Это во-первых, а во-вторых, Дмитрий Сергеевич, Юля при всей своей гнилой сущности и злости, как бы себя ни вел Макс, чтобы он ни сделал, да пусть даже переспал прямо на ее глазах с кем-то, никогда и ни за что не причинила бы ему боль и уж тем более не убила его. Любила, понимаете? Она говорила кому-то, что ей доставляет удовольствие даже страдать по нему, главное — видеть и находиться с ним рядом. Вот так.

— А что можете рассказать про его спутницу?

— Про убитую девушку?

— Вам же известно, кто она?

— Конечно, известно. А что вы так удивляетесь? Сами же понимаете, что город маленький, а я — врач, я с годами оброс такими связями… И как вы думаете, когда нашли Макса, думаете, не нашлось бы человека, который позвонил бы мне из прокуратуры и не сообщил об этом? Уверен, сейчас половина жителей нашего города вместо того, чтобы с удовольствием опохмеляться после новогоднего застолья, поминают нашего Тропинина… А про девушку что мне известно? Это жена Закатова, она крутилась здесь в больнице осенью, когда ее мужа оперировали. Вся больница ходила смотреть на нее, когда она однажды уснула на кушетке в коридоре рядом с операционным блоком. Она была в летнем сарафане, такая юная, красивая, лежала на кушетке, как русалка, волосы до пола вьются, колени голые, пяточки розовые… Рот нежный полуоткрыт, губы темно-красные, полные, влажные… Потрясающей красоты девушка. И я не удивился бы, если бы еще тогда узнал, что Макс запал на нее, что встречается… Но никто в больнице не знал, что они вместе. Макс после ее отъезда продолжал вести себя так, словно ничего с ним и не происходит, не подавал вида, что сердце его занято, что он страдает от любви, от невозможности видеть Закатову. Так же пощипывал за попки наших медсестер, оказывал знаки внимания всем подряд — словом, никто ничего и не замечал.

— Но как можно скрыть связь с такой яркой девушкой в вашем городе?

— Значит, можно. Сейчас-то я понимаю, почему они прятались, почему были так аккуратны. Она же была замужем, и муж — серьезный человек, понятное дело, что она боялась… Вот же конспираторы! Но знаете, что я вам хочу сказать? Тамара! Вот она могла быть посвящена в эту тайну Макса, могла им помогать. Я бы даже не удивился, если бы узнал, что она предоставляла нашей парочке для встреч свою квартиру.

— Как вы думаете, вот сейчас, когда Макса уже нет в живых, она согласится нам помочь и рассказать все, что ей известно об этой истории?

— Не знаю… Тамара — сложный человек, но она какая-то настоящая, понимаете? Справедливая, неравнодушная, в коллективе ее уважают.

— А где она сейчас может быть? Дома?

— Скорее всего, дома, обычно на праздники собираются у нее, я имею в виду ее подруг, Соню и Наташу. Если бы дело было летом, то они могли бы на выходные отправиться, к примеру, в какой-нибудь местный санаторий или поехать на море… Но Новый год, зима, думаю, они здесь, дома.

Дождев записал все необходимые сведения в блокнот, поблагодарил доктора за помощь и отправился в кабинет главврача больницы.

Сухой маленький человек с бледным лицом, напуганный визитом следователя, не рассказал Дождеву практически ничего о Тропинине. Разговаривал официально, коротко, боясь, что скажет лишнего.

Разговора не получилось.

Дождев вышел из больницы, глотнул свежего морозного воздуха и позвонил Савушкиной. Но ее телефон был отключен.

17

— Так, все, хватит бездельничать! Стекло я убрала, полы в кухне вымыла… Приходите уже в себя и за стол! — скомандовала Наташа. — Нельзя киснуть, нам надо встретить Новый год, понимаете? Хорошо встретить! Мы все в душе понимали, что Макса нет в живых, и не надо мне говорить, что у вас оставалась хоть какая-то надежда на то, что он жив, все равно не поверю!.. И мы все были готовы к подобному, потому соберитесь с силами, встряхнитесь! Тамара, ты же сильный человек, давай поднимай Соню с кресла, а то она совсем раскисла. Повторю, если кто не понял, нам надо взять себя в руки и постараться абстрагироваться, подумать немного о себе, о том, каким будет для нас новый год. И еще — советую всем выключить телефоны. Пусть мы для всех будем в недосягаемости. Потому что буквально через какое-то время на нас обрушится шквал звонков, потому что все уже очень скоро, от Тропининой, узнают о смерти Макса.

— Да… — очнулась от своего оцепенения Соня и принялась искать свой телефон. — Вот это ты правильно сказала.

— Согласна, — поддержала ее Тамара и тоже выключила свой телефон.

— Постойте… А почему никого из вас не интересует, где одежда Макса и этой девушки? — И Соня, пошатываясь, направилась к двери.

— В спальне никакой одежды нет, — сказала Наташа. — Там в шкафах висит какая-то старая женская одежда, скорее всего Марты. Мы можем, конечно, еще раз посмотреть.

— Я не пойду туда, — категорично заявила Соня.

— Хорошо, тогда мы с Тамарой пойдем, да? Думаю, мы сможем определить, что это за одежда…

Но одежда действительно оказалась старая, какие-то вышедшие из моды платья, жакет, пеньюар блеклого сиреневого цвета, допотопный плащ, протертая кожаная куртка огромного размера и прочий никому не нужный хлам.

— Нет, это не их одежда, — сказала Тамара, и Наташа согласилась с ней.

Они обошли весь дом, спустились даже в подвал, но ничего похожего на одежду не нашли.

Вернулись к Соне, спросили, не было ли одежды тогда, когда она обнаружила трупы в спальне.

— Нет, одежды никакой не было, я еще тогда удивилась. — Она уже начала приходить в себя. — Конечно, я была в шоке и все такое, и сама до сих пор не понимаю, как это я нашла в себе силы оттащить тела в подвал. Действовала как во сне. Знаете, как это иногда бывает в экстремальных случаях, когда у человека открывается вдруг второе дыхание, откуда-то берутся силы. Но когда я мыла полы, подумала: а где одежда, белье? Ведь они были совершенно голые! Получается, что убийца забрал их одежду? Но зачем?

— Может, чтобы продать? Макс в последнее время стал хорошо одеваться, я знаю, он делал заказы в иностранных интернет-магазинах. Помните, ему как-то прислали кожаные мокасины, очень красивые, а они не подошли ему, оказались малы, и он продал их Смушкину?

И вдруг, безо всякого перехода, воскликнула:

— Как же хорошо, что мы отключили телефоны! Вот бы сейчас началось, нас бы вызвали на работу, начали бы допрашивать! Бррр!.. Нет-нет, будем сидеть здесь. Тропинина же не знает, где мы!

— Нет, — успокоила ее Тамара. — Откуда ей знать? Вы же слышали разговор, она сказала пару фраз и отключила телефон. Господи, бедная женщина, даже страшно подумать, в каком она сейчас состоянии.

— Да Смушкин же рядом, успокоит, — с какой-то грустью в голосе проговорила Наташа.

— А что это ты так о нем?

— Он всегда мне нравился. Такой вежливый, культурный мужчина. Спокойный, умный. Всегда мечтала иметь такого мужа. Вот я, к примеру, полная его противоположность, бешеная, взрывная, энергичная, шумная. А мужа мне надо такого, как Михаил Ильич. Он бы меня успокаивал, любил, обнимал, а я бы готовила ему куриный суп с клецками, а на завтрак варила бы ему какао…

— Размечталась! — засмеялась Тамара. — Хотя, ты знаешь, он действительно подошел бы тебе. Не знаю, чего ты ушами хлопала, давно бы уже захомутала Мишу. Подумаешь, старше тебя, не очень красивый, ростом не вышел… Но как человек хороший, порядочный, надежный. И при деньгах, между прочим. Представляешь, какие у него пациенты бывают?

— Знаю-знаю, наслышана!

— Вот и я об этом же.

За десять минут до наступления Нового года все трое сели за стол.

Конечно, забыть вот так сразу обо всем, что произошло за последние часы, было невозможно. Однако, когда пробили куранты, новогоднее праздничное волнение сделало свое дело, все выпили шампанского, поздравили друг друга с Новым годом, пожелали здоровья и счастья, поклевали салаты и вновь вернулись к больной теме — двойному убийству.

— Я вот не понимаю, — говорила Наташа, — кому это понадобилось забирать трупы отсюда. Ну вот совсем не понимаю. В голове не укладывается.

— Так ты же сама и ответила на свой вопрос, не помнишь? Сто тысяч тому, кто сообщит о местонахождении Тропинина, — пожала плечами Соня.

— Да это я просто предположила, но чем больше я об этом думаю, тем больше сомневаюсь в этом. Дурь какая-то! И не верю, что этому человеку заплатят деньги. Кощунство какое-то — платить тому, кто нашел его труп!

— А меня беспокоит другое — кто этот человек, который знал, что трупы здесь. Кто?

— Уж точно не убийца, — сказала Наташа. — Убийца сделал свое черное дело и сбежал. Возможно, прихватив с собой… Так, постойте. Мы все про одежду говорим, а деньги? Где сумочка девушки? А кошелек Макса?

— Если там было что-то ценное, то убийца взял это с собой, — сказала Тамара.

— Ты уверена? Даже если это, к примеру, Тропинина? Да она бы в сердцах убила голубков и сбежала! Она же не профессиональный убийца, она действовала как во сне, колола куда попало…

— Вот в этом-то и дело! Не могла это сделать Тропинина, мы же уже говорили об этом. Девушку еще могла убить, но не так демонстративно… Я хочу сказать, что если бы она задумала убийство соперницы, то сделала бы это тайно, заманила бы куда-нибудь, отравила, а потом закопала труп. Все, нет девушки. Пусть Макс помучается, но будет жив. Нет-нет, она не могла его убить. Да и удары были какие-то глупые…

— Ну, ты и скажешь тоже… Глупые!

— Говорю же, она действовала как сумасшедшая!

— Хорошо, но тогда зачем же ей было забирать с собой вещи?

— Нет-нет, девочки, все не то… — замотала головой Тамара. — Скорее всего, их убил муж, Закатов. Или же кто-то из его окружения, какое-то доверенное лицо.

— В это я тоже не верю. Закатов не бандит. И поручать кому-то убить собственную жену тоже не стал бы из опасения, что будет на крючке того убийцы. Он мог сам приехать сюда, выследить ее, ворваться в дом и убить их двоих!

— И приехал с шилом? Или с заточкой? Да он что, зэк какой-то, что ли? Такие люди, как Закатов, имеют оружие. Он скорее пристрелил бы их. Или одну жену. Или, наоборот, Макса.

— А что будет, если убийцу поймают и он расскажет, что убивал здесь, в этом доме? — захныкала, возвращая к своей больной теме, Соня. — Полиция приедет сюда, а здесь… мы!

— Ну и что? — развела руками Тамара. — Уж не хочешь ли ты сказать, что нас троих заподозрят в убийстве? Это же полная чушь!

— Вот именно! — поддержала ее Наташа. — Мы просто приехали сюда, ни сном ни духом, что называется. Накрыли на стол, сели праздновать. И откуда нам могло быть известно, что Макс с девушкой встречались в этом доме или, тем более, что были здесь убиты? Ты, главное, Соня, молчи. Ты ничего не знаешь. И мы тоже ничего не знаем. Просто приехали сюда праздновать. Все. Для тебя главное — не проговориться!

— Девочки, но какой-то смысл во всех этих перемещениях трупов и исчезновениях вещей должен же быть!

— Так, постойте… Соня, на девушке были украшения?

— Нет, кажется, не было… Думаю, я бы заметила.

— Вот вы спрашиваете себя, кто убил их, да? Типа, если вещей и драгоценностей, денег нет, то это убийство не из-за ревности, что это просто какой-то посторонний жестокий убийца, который совершил все это тупо из-за денег, что он еще и грабитель. Девочки, но разве вы не понимаете, что все это, я имею в виду отсутствие денег и ценных вещей, — просто спектакль, попытка представить преступление именно таким образом, чтобы убийцу не искали в ближнем круге!

— Да, ты права. Такое действительно может быть.

От шампанского перешли к водке.

Наташа заплакала, она, еще недавно самая крепкая и призывающая всех к тому, чтобы держаться, стояла возле окна, глядя, как за прозрачной стеклянной стеной дома бушует метель, заметая сад и дорожку к воротам, и тихо скулила, а потом и вовсе начала подвывать:

— Девочки… Я не верю, что его нет в живых. И все это — просто страшный сон! Он жив, жив! Такие, как он, не могут вот так нелепо, страшно закончить свою жизнь. Это невозможно, несправедливо! Я сейчас проснусь и окажусь в своей постели, а за окном — чистый, убеленный снегом город, и люди в нем ходят по заснеженным тротуарам счастливые, улыбающиеся, и жизнь прекрасна! А в больнице в операционной со скальпелем в руке работает наш чудесный доктор Тропинин, и на его голове цветная в маленьких ромашках по голубому полю шапочка. А в ординаторской на кожаном диванчике лежит аккуратно сложенный кем-то из наших его белый свитер с коричневыми оленями… Когда я вязала его, то думала о нем, о том, как ему будет в нем тепло, и что он, возможно, тоже, надевая его, вспомнит про меня… Вот такая я дура!

— Не люблю я зиму… — сказала Соня. — Зима — это смерть всех растений и многих диких животных. Вот куда им спрятаться, бедным, а? Зайцы, лисицы, даже волки — мне всех жалко! Где они сейчас? Прячутся по своим норам? А думаете, в норе тепло? Там тоже холодно и темно. Вот они скукожатся там, будут греться друг о друга, а наверху, в лесу, завывает метель…

— Я тоже не люблю зиму, — сказала Тамара. — Могу представить себе, как красиво здесь летом, да и весной или осенью, словом, когда сад живой, зеленый, в цветах… Наташенька, дорогая, не плачь! Не трави нам всем душу. Думаешь, нам легко с Соней?

— А представляете, каково сейчас ее мужу? — Наташа вернулась за стол.

— Ты про Закатова?

— Ну да. Он уже знает, что его молодая красавица жена мертва. И что ее труп найден вместе с трупом того самого доктора, который его оперировал. Мало того, что его сердце сейчас готово разорваться от горя и боли, так его еще сейчас приедут арестовывать по подозрению в убийстве.

— Да, скорее всего, уже арестовали, — сказала Соня. — Но вот лично я все же не верю, что это он мог убить или заказать жену. Убийство — это ведь такое дело… Посадят, и вся жизнь насмарку. А все бизнесмены — люди амбициозные, к тому же трудяги, много работают. И чтобы вот так взять и сломать себе жизнь? Не знаю… Если бы он следил за женой, выследил, предположим, вряд ли убил… А если бы и убил, то постарался бы спрятать трупы…

Тамара закрыла уши ладонями. Она не могла уже слушать все это. Ее трясло.

— Предлагаю вернуться домой, — сказала она. — Еще немного, и мы будем отрезаны от города. И что тогда? Неизвестно, когда этот снегопад закончится…

— Но как, мы же пьяные! — воскликнула Соня. — Кто поведет машину?

— Как кто? Я, конечно, — удивилась вопросу Тамара. — Что такого?

— Как что? Ты же выпила! Сама же всегда говорила, что садиться за руль в пьяном виде…

— Брось! Сейчас ночь, все сидят за столом, пьют, менты — в том числе. Ну что с нами может случиться? Думаете, я не смогу проехать по дороге? В кювет точно не сверну, я же не совсем пьяная. В другую машину тоже не врежусь, потому что их просто нет на улицах! Потихоньку доберемся до дома, а там видно будет…

— Но ты плохо выглядишь, — сказала Наташа. — Бледная какая-то… Руки вон трясутся. Может, включить телефоны и попробовать вызвать такси?

— Они не приедут, — уверенно сказала Соня. — Но я могу позвонить кому-то из своих знакомых… Хотя тоже не факт, что приедут. Все же выпили.

— А что, если позвонить Дождеву и сказать, что мы застряли здесь?

— Наташа, что ты такое говоришь?! С какой стати мы будем звонить следователю? Вот если бы мы готовы были ему сообщить обо всем, что здесь произошло, тогда да, он сразу бы примчался, да хоть на тракторе!

— Тамара, ну пожалуйста, не надо! — взмолилась Соня. — Ты же сама говорила, что нам надо молчать.

— Да я теперь уже и не знаю, как правильно поступить, — вдруг сказала Тамара. — С одной стороны, если мы все расскажем, то у нас будет сплошная головная боль. Особенно у Сони, ведь ты же признаешься, что нашла трупы! С другой стороны, если промолчим, то убийцу Макса вообще могут никогда не найти! А это с нашей стороны будет просто свинство!

— Они решат, что это я их убила… — заплакала Соня. — Что мы всё кружимся, говорим одно и то же… Хотите меня сдать? Валяйте! Давайте! Мы же подруги! Будете мне чисто по-дружески передачки в тюрьму носить. Я напишу вам список конфет, которые люблю. И духи купите, хорошие, дорогие… Чтобы моя кожа пахла не тюремным сортиром и баландой, а пачулями.

— Вот дура! — всплеснула руками Наташа. — Сплюнь! Да ты пойми, что никто тебя подозревать не будет, особенно если ты сама обо всем расскажешь! Зато у следствия появится возможность хорошенько обследовать дом, может, найдут отпечатки пальцев убийцы, понимаешь?

— Да? А зачем вы тогда, спросят меня, вымыли с «Доместосом» весь дом? Девочки, твою мать, вы что, действительно не понимаете, что так поступают только убийцы?! Это они зачищают, замывают место преступления. К тому же я спустила тела в подвал!!! Вы понимаете, что я натворила?

— Если честно, то я так и не поняла, зачем ты это сделала, — сказала извиняющимся тоном Наташа. — Ты действительно полагала, что мы примем тебя за убийцу Макса? Нет, я понимаю, конечно, что ты перепугалась до смерти, но не до такой же степени!

— Наташа, прекрати мучить ее, — отреагировала Тамара.

— …Но вот сейчас, когда тела успели вывезти из дома, — продолжала Наташа, — я думаю, что лучше было бы, если бы ты сразу вызвала полицию. А так — мы по уши увязли во всем этом…

— Вот ты говоришь, Наташа, чтобы мы взяли себя в руки и все такое… — хлюпала Соня. — Неужели вам всем не страшно? Неужели вы не задавались вопросом: кто побывал в этом доме до нас и после меня? Сначала произошли убийства, трупы оставили здесь, и тогда никого не интересовало, что они пролежат здесь до весны или лета! Затем кто-то, возможно, это уже другой человек, проник в дом, причем открыл дом родными ключами, я полагаю, ведь взлома не было, и каким-то невероятным образом нашел трупы…

— Это не другой человек, Соня, а убийца, во всяком случае, тот человек, что знал, что трупы в доме… — заметила Тамара.

— Вот-вот! Тогда тем более, неужели вам не страшно?

— И ты думаешь, — усмехнулась Наташа, — что он, подкинув трупы, решил выдать себя с головой, сообщив полиции, где находится Макс, чтобы получить за это деньги? Но этого не может быть!

— Бред какой-то!

— Девочки, — продолжала Соня, уже заливаясь слезами, — до этого Нового года у нас с вами была своя жизнь. Мы с вами были, в сущности, уважаемыми людьми, нас многие знали, дружили с нами. Вот ты, Тамара, хирургическая сестра, все знают, что ты настоящий профессионал, что ты была правой рукой Макса, кроме того, ты — прекрасный человек, отзывчивый, добрый! А ты, Наташа, в своей гинекологии многим женщинам помогла в этом городе. К тому же у тебя золотые руки, ты прекрасно вяжешь! Я, пусть и обыкновенная маникюрша, но и у меня тоже есть свой круг знакомых, подруг… Они улыбаются мне, рассказывают какие-то свои истории, пока я обрабатываю им ногти. И вот теперь все может измениться разом, когда мы, наши имена, наша жизнь может превратиться в настоящий ад, когда все узнают о том, что кто-то из нас мог быть убийцей…

— Соня, ты несешь околесицу! — не выдержала Наташа. — Хватит распускать нюни! Все будет хорошо! Никто и ничего не узнает!

— Предлагаю вернуться к моему предложению и поехать в город. Любыми правдами и неправдами. Понимаете, это неестественно, что мы, после того, как Тропинина сообщила мне, что нашли Макса, будем оставаться здесь и продолжать «праздновать», — она показала пальцами кавычки. — Нас не поймут. Мы должны вернуться, поехать сразу же в больницу, и тогда уже там разберемся на месте. Послушаем, кто что расскажет. Мы-то вроде как не при делах! Посмотрите в окно, снег все метет и метет…

— Ну ладно, давайте тогда одевайтесь, да пойдем расчистим снег хотя бы у ворот, чтобы машина могла выехать. На дороге-то снега не так много, его сдувает…

Снег расчищали всеми лопатами, какие только нашлись в гараже.

Наташа орудовала снеговой, остальные — обычными садовыми лопатами. Снег был легкий, чистилось легко.

Ворота распахнули, Тамара села в машину и выехала на дорогу.

— Девочки, смотрите, что я нашла! — закричала вдруг Соня, попавшая в круг света от садового фонаря. — У самой калитки… Идемте быстрее!

Это было шило. С деревянной ручкой, длинное. Острое.

— Мамадарагая… — прошептала Наташа в ужасе. — Это то самое… с отпечатками пальцев убийцы! И что теперь делать?

— Подкинуть в полицию, — сразу, даже не успев подумать, проронила Тамара.

— Но тогда это не будет доказательством того, что именно этим шилом был убит Макс, — нахмурила брови Соня.

— Как это? На нем — вот видите — следы крови… Это кровь Макса и этой девушки. Это и есть орудие преступления!

— Тоже правильно, — поддержала ее Наташа. — Тогда тем более надо отправляться в город. Сейчас вернемся в дом, соберем все со стола, упакуем, приберемся и поедем в город.

Она и сама не заметила, как стала в эту минуту главной, вместо растерявшейся Тамары.

На сборы ушел почти час. Часы показывали три часа ночи.

Все немного протрезвели. Заперли дом, закрыли ворота, калитку, выключили все наружное освещение, Тамара села за руль, Наташа с Соней заняли свои места в машине.

— Господи, помоги нам… — прошептала Наташа и перекрестилась.

18

Дождев в ожидании Соболева, который выехал с арестованным Закатовым из областного центра, чтобы не тратить время, вызвал к себе в кабинет Михаила Смушкина — поговорить с ним о «черной перепелке». Но, как и предполагал, ничего нового он от него не узнал — венеролог повторил практически в точности рассказ доктора Степанова о женщинах-оборотнях, о том, что на первых порах замужества девушки «белые и пушистые», а позже превращаются вот в таких «черных перепелок». Точнее, о страхах доктора Тропинина в очередной раз жениться на «черной перепелке».

— Я разочаровал вас? — спросил Смушкин, горько усмехаясь.

Выглядел он утомленным, видимо, всю ночь не спал, успокаивая Юлию Тропинину.

— Да нет… Я полагаю, если бы вы знали имя убийцы, то сообщили бы.

— Это да. Вы собираетесь арестовать Юлю?

Дождев промолчал.

— Это ваше, конечно, дело, но она сейчас находится в таком состоянии, что ее лучше не трогать. Я напоил ее успокоительными таблетками, она сейчас спит. И не знаю, какой она проснется. Боюсь, что если ее не поддержать медикаментозно, то она провалится в колодец… Понимаете, о чем я?

— Она сильно ревновала Тропинина, вы же в курсе. Скажите, она могла бы в силу своего характера, из-за сильных чувств, в сердцах убить его?

— Честно? — Смушкин склонил голову набок и какое-то время смотрел Дождеву прямо в глаза. Но Дмитрий этот пронзительный и долгий взгляд выдержал. — Могла бы.

Михаил хрустнул пальцами рук, занервничал.

— Вы же понимаете, что я мог бы сказать, что нет, Юля на это не способна, что она не такой человек и все такое. Но я сказал вам это для того, чтобы вы поняли — даже такой человек, как Юля, тихий и умеющий держать себя в руках, в порыве сильных, даже, я бы сказал, сильнейших чувств может потерять контроль над собой, понимаете?

— Вы сейчас только что подставили Тропинину, — заметил Дождев.

— У вас на нее ничего нет и быть не может, потому что она его не убивала, понимаете? Я всю ночь думал и понял, вернее, представлял себе, что могло бы произойти, если бы она реально застала… Хотя, нет, такое определение к бывшим женам не относится, она просто не имела бы права… Я просто хочу сказать, что если бы Юля, будучи женой, застала Макса в постели с этой девушкой, то, возможно, набросилась бы на нее, на них двоих… Она — великая собственница, она считала, что Макс, как вещь, принадлежит ей. И развод дался ей очень тяжело. И хотя официально они были разведены, она, как вы знаете, продолжала заботиться о нем, правда, это выглядело нелепо, вызывало насмешки у окружающих. Но она хотя бы знала, где он, практически каждый день видела его. И только в последнее время, вот как раз перед тем, как он пропал, она забеспокоилась, заметалась. Она, забывая на время о том, что я живу с ней, что я мужчина и мне может быть неприятно, жаловалась на то, что не может его найти, что он во столько-то вышел из больницы, а потом пропал, что его нет ни дома, нигде, где бы он мог быть в такое-то время. Она следила за ним, знала всего его маршруты. Однажды просто места себе не находила, когда увидела, как он заходит в парикмахерскую, знаете, на улице Маркса, там работает Сонечка Наполова, маникюрша, чудесная девушка, внешне просто красавица. Я знаю, Юля ужасно ревновала Макса к ней, хотя она редко появлялась в больнице…

— Маникюрша в больнице?

— Она — подруга Тамары Савушкиной и Наташи Кравченко, наших медсестер. Заглядывает время от времени к нам в ординаторскую, то пирожные принесет, то просто приходит потрепаться, чайку попить… В больнице ее хорошо знают, она всем нашим женщинам делает маникюр со скидкой. Она — частый гость на наших кооперативах, всегда приготовит что-нибудь к столу, испечет пирог или мясо… Она милая, всегда мне нравилась. Думаю, и Максу тоже.

— И что Макс делал в парикмахерской? Полагаете, навещал Соню? Или заходил постричься?

— Юля сказала, что он пробыл там совсем недолго, что точно не стригся, значит, приходил к Соне.

— Как давно это было?

— Точно не могу сказать, но незадолго до того, как он исчез. Может, за месяц… Сейчас-то все уже знают, кто эта несчастная девушка, которую убили вместе с Максом. Мила Закатова. Вот ее Юля так и не вычислила, хотя подозревала, что у Макса кто-то появился, потому что он на самом деле время от времени исчезал из поля ее зрения, и она носилась по городу в его поисках. Возможно, не будь эта девушка замужем, Макс бы вряд ли прятался, ходил бы с ней открыто, держа ее за руку. А здесь, сами понимаете, какая история — муж-бизнесмен и все такое. Но это не Юля, нет… Скорее уж сам Закатов. Хотя убийство выглядит совсем как женское.

— Знаете, Михаил, я не удивлюсь, если жители нашего славного маленького городка раньше меня, следователя, узнают имя убийцы.

Смушкин попытался улыбнуться, но у него не получилось.

— Михаил, что вы можете рассказать о Тамаре Савушкиной? Я слышал, доктор Тропинин доверял ей, они дружили.

— Да, это правда. Пожалуй, Тамара была единственной женщиной, к которой Юля не ревновала Макса. Она не то что некрасивая, по моему мнению, некрасивых женщин нет. Она очень мила, у нее даже как будто бы правильные черты лица, красивые волосы, но в ней нет сексуальности, того аромата женщины, на который слетались бы мужчины. Не знаю, как объяснить. Ее не интересуют мужчины, и это притом, что она уж точно не лесбиянка. Думаю, ее сделало такой «мертвой», бесчувственной неудачное замужество. Полагаю, что она так настрадалась, так много всего пережила, что решила для себя больше никогда не связывать свою жизнь с мужчиной. А мужчины, все без исключения, я имею в виду ее окружение, словно считывали это с нее, как-то определяли это и не подкатывали…

— А Макс?

— Она была его правой рукой, он много раз, я сам слышал, отзывался о ней как о человеке талантливом, говорил, что она идеальная операционная медсестра, что без нее он бы и не справился. Она первой приходит в операционный зал и уходит последней. Вы же не знаете, что такое — операция, и как важна слаженность действий, взаимопонимание, контакт. Медсестра и наборы для операции подготавливает, стерильный текстиль, скальпели, другие инструменты. Помогает хирургу надеть халат, перчатки, маску. Операционная медсестра должна быть выносливой, ведь операции бывают многочасовыми. Что же касается Тамары, то она, помимо того, что обладает всеми этими качествами и навыками, по словам Макса, с легкостью осваивает новое оборудование, что тоже очень важно. Но, повторюсь, важны личный контакт и взаимопонимание. И между Тамарой и Максом эти «операционные» отношения переросли во что-то большее, в крепкую дружбу. И тут, к счастью для обоих, эти отношения были восприняты окружением прекрасно и именно как дружба. Их, к примеру, невозможно было заподозрить в любовной связи, они своими отношениями никого не ранили, не травмировали, в том числе и себя! Они прекрасно ладили, полагаю, делились друг с другом, советовались, искали друг в друге утешения, и это нормально! Что бы ни происходило в больнице, какие-то конфликты, споры, драмы (а больница, скажу я вам, — сложный организм!), они всегда поддерживали друг друга и, как я теперь понимаю, были в курсе личной жизни друг друга… Я подвожу к тому, что если у Тамары личной жизни не было, а потому Макс вряд ли мог бы что-то ей посоветовать или помочь, то у Макса личная жизнь била ключом, и вот Тамара как раз могла знать о существовании молоденькой любовницы Тропинина, о Закатовой, и помогать им в их любовно-шпионском романе. Предположу даже, что у Макса хранилась копия ключей от ее квартиры, где парочка встречалась.

— Я звонил ей, у нее телефон отключен…

— Вообще-то Тамара — человек собранный, аккуратный, и уж если телефон отключен, значит, тому есть какое-то объяснение. Давайте я позвоню, быть может, мне повезет больше?

Дождев кивнул, и Смушкин достал телефон, позвонил, включил громкую связь, и буквально через несколько секунд кабинет прострелили невероятно громкие и нервные длинные гудки.

Затем послышался характерный телефонный хруст, и послышался ясный женский голос.

— Да, Миша… — женщина в трубке показалась Дождеву встревоженной.

Хотя как же иначе, ведь ей позвонил сожитель Тропининой, а теперь все, что было связано с этой фамилией, было помечено черной краской трагедии.

— Она в порядке?

Смушкин повернул голову и посмотрел на Дождева.

Оба поняли, что Тамара справлялась о самочувствии Юлии.

— Спит, — ответил Михаил. — Ты ведь знаешь, что случилось… Послушай, я сейчас нахожусь в кабинете следователя…

Дождев энергично закивал, постукивая ногтем указательного пальца по столешнице, мол, давай ее сюда.

— …У тебя телефон не отвечал, поэтому я позвонил тебе. Ты где сейчас?

— Мы дома, у меня… Наташа с Соней со мной. Как раз собирались в больницу, к нашим, к вам с Юлей мы бы не решились. Мы все в шоке.

Дождев взял трубку у Смушкина:

— Добрый день, это Дождев. Мне хотелось бы поговорить с вами, Тамара.

— Хорошо, я сейчас приеду, — с готовностью ответила Савушкина. — Вот прямо сейчас соберусь, и выезжаем… Только подруг своих до больницы довезу.

— Не надо в больницу, приезжайте все втроем сюда.

— Хорошо, Дмитрий Сергеевич. Господи, горе-то какое, просто не верится…

Дмитрий поблагодарил Смушкина за помощь и тепло распрощался с ним, договорившись, что если тот узнает или вспомнит что-то, что помогло бы в расследовании, то свяжется с ним.

В дверь кабинета постучали. Это был дежурный, в руках он держал большой конверт формата А-4.

— Вот, мальчишка принес, весь в снегу, румяный такой, симпатяга! Сказал: «Дождеву», — не понимая важности события, заулыбался молодой неопытный, еще не пришедший в себя после новогоднего застолья сержант.

От него так разило перегаром, что Дождев вынужден был отвернуться.

Сделав ему знак, чтобы тот оставался на месте, Дождев нетерпеливо разорвал конверт, чувствуя, как бьется его сердце: по очертаниям находящегося там предмета он уже догадывался, что это.

Длинное острое шило с деревянной ручкой помещалось как раз по диагонали конверта. Острие было выпачкано в запекшейся крови. Во всяком случае, бурые засохшие потеки напоминали кровь.

Дождев достал из ящика стола пару тонких резиновых анатомических перчаток, извлек шило из конверта, положил на стол и принялся рассматривать. Затем, волнуясь, вернул его в конверт.

— Где мальчишка? Беги за ним, Виталя! Быстро! — заорал он, понимая, что тот, кто поручил доставить конверт в Следственный отдел, может иметь непосредственное отношение к убийству или быть важным свидетелем.

Дежурный метнулся вон из кабинета.

Дождев позвонил в лабораторию, сказал, что сейчас приедет и привезет вещдок.

Дежурный вернулся, лицо его, виноватое и глупое, вызывало отвращение.

— Слушай, Скворцов, сейчас приедут свидетели, пусть дождутся меня, я в лабораторию и обратно.

Дождев набросил куртку, вышел из кабинета, запер его и быстрым шагом направился к лестнице.

19

«Когда раздался звонок Смушкина, мы с Наташей и Соней были на распутье, пока еще не определились, кому нанести визит.

Если бы меня спросили, как я ночью на машине добиралась сквозь пургу из леса в город, скажу, что на автопилоте.

Думаю, что я к тому времени уже протрезвела и машину вела тихо, аккуратно, думая только об одном — как бы не застрять в каком-нибудь сугробе.

В основном дорога хорошо проветривалась, то есть снег выдувало ветром, но в каких-то местах, где по правую сторону от шоссе темнел лес, прямо на дороге образовывались голубоватые, подсвеченные небом и сверкающие при свете фар снежные холмы, через которые мне надо было, прибавив скорость, проехать, не застряв. Но, к счастью, снег был легкий, пушистый и, врезаясь в очередной такой холм, я хоть и нервничала, но в душе надеялась, что и на этот раз пронесет, что будет преодолено еще одно препятствие.

Когда же мы доехали до города, я распереживалась, что нас остановят менты, чтобы проверить водителя, то есть меня, на алкоголь. Но я выбрала не основную дорогу, а свернула на тихую маленькую улочку Бебеля и, проехав по ней до первого перекрестка, запетляла по еще более тихим улочкам, направляясь к своему дому.

Девчонки мои сидели молча, Соня тихо похрапывала на заднем сиденье, привалившись к плечу Наташи.

Когда мы приехали, ноги меня не слушались.

Я едва вылезла из машины, сделала несколько шагов и чуть не упала — вот до такой степени я, оказывается, была напряжена. Мне пришлось даже сделать несколько приседаний, чтобы вернуть ногам прежнюю подвижность.

Девчонки мои тоже были уставшие, какие-то вялые, помятые.

Мы, не сговариваясь, поднялись ко мне — ни у кого из них не возникло желание, чтобы я развезла их по домам. Никто не хотел оставаться один на один со своими страхами и переживаниями.

И только оказавшись на своей территории, я почувствовала вдруг какое-то облегчение. Ну вот, собственно говоря, и все. Осталось ждать совсем недолго, и все закончится.

В моей квартире три комнаты: гостиная, спальня и комната для гостей. Конечно, гости у меня ночуют редко, потому что все мои подруги живут неподалеку от меня и смысла в том, чтобы оставаться у меня на ночь, как бы нет. Разве что, когда мы засидимся, выпьем хорошенько, расслабимся, тогда другое дело.

Наташа с Соней ночевали у меня последний раз летом, когда мы все вместе вернулись с турбазы, ночью, уставшие, и рухнули сразу спать.

Девчонки спали в комнате для гостей, узкой, длинной, с широкой кроватью, комодом и шкафом, каждой я дала подушку и одеяло. А в спальню они ко мне не заходили.

Это были острые ощущения. Ведь я не запрещала им этого делать, в любую минуту одна из них могла заглянуть туда и увидеть развешанные по стенам фотографии Макса. Но ведь не заглянули!

Значит, не судьба. А если бы вошли туда и увидели, то удивились бы. Что Соня, что Наташа.

Подошли бы поближе, начали разглядывать, а потом посыпались бы вопросы.

Я много раз представляла себе, как бы я им ответила.

„Ну да, дорогие мои, вот вы меня и раскусили. Да, я люблю Макса, а он любит меня. У нас роман, причем давно. И это из-за меня он развелся со своей женой. Мы просто идеально подходим друг к другу, мы любим друг друга“.

А если они не поверят, то я покажу им некоторые предметы мужского туалета, принадлежавшие Максу, носки, пакет с презервативами в прикроватной тумбочке…

Так думала и представляла себе я до того, как Макса не стало.

А как моя пропитанная любовью и почитанием спальня будет воспринята моими подругами сейчас, когда его нашли мертвым?

Я посажу подруг за стол, налью нам водки и расскажу всю правду. Признаюсь Соне, что это я украла ключи от дома Марты, чтобы сделать дубликаты. Что это я, умирая от ревности, дала эти дубликаты Максу. Что я, его настоящая, но брошенная им любовница, появлялась в этом доме всякий раз, когда влюбленные покидали его после жаркого свидания, чтобы прибраться и, главное, увидеть спальню, где простыни еще хранили тепло их тел…

Мои трофеи были скромными: порванная золотая цепочка Милы, которую я нашла на подушке, баночка с кремом, забытая ею на туалетном столике, розовый женский носочек, обнаруженный мною под кроватью…

Ну и кисти, бутафорский набор которых Мила возила с собой в машине вместе с альбомами и холстами, чтобы имитировать свои занятия с художником.

Я даже слышала их вопросы!

Наташа, закатив глаза, спросила бы:

— Зачем ты устраивала им свидания, ведь ты же любила его?!

— В том-то и дело, — ответила бы я, — любила, а потому делала все это из-за любви к нему. Чтобы он был счастлив.

А Соня, захлебнувшись негодованием, возмущением, потрясенная известием о том, что у нас с Максом был роман, задала бы самый главный вопрос:

— Так это ты могла убить их, его?

Я какое-то время помолчала бы, оттягивая кульминационный момент моего признания, после чего просто кротко так кивнула бы, прошептав, глотая слезы:

— Сама не знаю, как это получилось…

Но и на этот раз все обошлось, и моя игра в рулетку со спальней отодвинула развязку — мы, добравшись до моей квартиры, побросали сумки и, дождавшись, когда я постелю постели, разделись и улеглись спать — я в спальне, девчонки мои в комнате для гостей.

Я предполагаю, что каждая из нас думала перед тем, как провалиться в забытье, о том, что теперь-то можно хотя бы на время расслабиться и обо всем забыть.

Такой вот самообман. Игра в страх.

Утром нас, конечно, снова накрыло отчаянье. Каждая из нас, я заметила, плескалась в ванне дольше обыкновенного, словно мы хотели смыть с себя воспоминания. Но это не сработало.

Мы выпили кофе, перекусили остатками салатов и решили сразу же отправиться к следователю, но шило отдать не лично в руки, потому что это было бы нашим признанием того, что нас с трупами что-то связывает, а через „курьера“, которым мог быть любой мальчишка с улицы.

Так мы и поступили. И когда нашли мальчишку, увлеченного скатыванием кубарем с маленькой горки, и оттого похожего на снеговика с алыми нежными щечками, и отдали ему конверт с шилом, никто из моих подружек, конечно, не понимал, что мы только что подписали мне, по сути, смертный приговор. Обеспечили меня казенным матрацем и вонючей баландой, не говоря уже о всеобщем презрении, лет на восемь-пятнадцать.

А меня уже тогда было не остановить, мне уже хотелось, чтобы все поскорее закончилось. Больше того, мои мозги сыграли со мной злую шутку — я и сама уже поверила в то, что придумала.

Я сама добровольно записала себя в убийцы и готова была понести наказание! И даже гневного общественного презрения захотелось, да так, чтобы в зале суда в меня плевались, чтобы кто-то рыдал, глядя на меня, запертую за решеткой, и недоумевал: „Ну что же он в тебе такое, сука, нашел?!!!“

Заплатив нашему „курьеру“, мы отъехали подальше от здания Следственного комитета, чтобы в случае, если Дождев попытается найти мальчишку и расспросить его, кто дал ему конверт, нас невозможно было найти.

У нас было два варианта, как нам поступить дальше: либо поехать в больницу, либо к Тропининой, чтобы выразить ей свои соболезнования.

Звонок Смушкина заставил мою машину развернуться, и мы поехали к Дождеву»…

20

Семен Макаров, водитель Андрея Закатова, с вечера напился. Его жена Вероника, глядя на мужа, на его страдания, ни слова ему поперек не сказала, все понимала. И в отличие от своей подружки Риты Зотовой, жены начальника службы безопасности Закатова, она переживала не о том, что, если хозяина посадят, муж останется без работы, а об Андрее.

Когда пропала Мила, все всполошились. И никто не понимал, почему Закатов не обращается в полицию.

День прошел, второй, третий…

Все приближенные к Андрею люди, начиная от домработницы и заканчивая охранниками, строили разные догадки, одна нелепее других.

Однако самой распространенной версией была измена. Либо Андрей изменил жене, и она в отчаянии уехала, спряталась от него у матери, сестры или подруги, либо сама Мила изменила и теперь скрывалась где-то с любовником.

Другого объяснения бездействия Закатова найти не могли. Если бы она исчезла на ровном, так сказать, месте, то есть беспричинно, если этому не предшествовал скандал или конфликт между супругами, вот тогда ничего не мешало бы мужу забить тревогу и обратиться в полицию.

Но Закатов принял решение искать Милу исключительно своими силами. Однако люди из его личной службы безопасности, подключив все свои связи, так и не нашли Милу, хотя прошел уже целый месяц!

Семен, хоть и водитель, но человек, преданный Закатову и считавшийся уже его другом, переживал так, что, не выдерживая напряжения и переизбытка чувств, стал делиться ими со своей женой:

— Надо было ему все-таки обратиться в полицию, а сейчас, если случится чего… — Произнося эти слова, он морщился, как от боли. — …Его же первым и арестуют. Так всегда бывает. И вот как он тогда объяснит, что не обращался раньше в полицию?

Он часто повторял одно и то же, Вероника слушала и не перебивала его, боялась, что скажет что-то не то, что-то лишнее, что причинит боль уже самому Семену. И искренне поддерживала мужа.

Хотя черной ядовитой змеей то и дело жалила мысль: «А вдруг Андрей убил Милу?» Но произнести это вслух Вероника никогда не решилась бы.

Начальник охраны позвонил незадолго до Нового года, когда они сидели за праздничным столом.

Дети, дочка с сыном, погодки четырех и пяти лет, спали, Семен принес из холодильника бутылку шампанского и устроил ее на столе между тарелками с закусками. Макаровы, не сговариваясь, решили этот Новый год встретить вдвоем. Как чувствовали, что им будет не до веселья.

Вероника никогда не забудет этого момента, когда Семен, слушая, что ему говорят по телефону, бледнел на глазах, после чего рот его скривился, и по щекам потекли слезы.

— Я понял, выезжаю… — сказал он осипшим от волнения голосом.

Вероника догадалась, что случилось. Ей показалось, что по голове у нее забегали муравьи, и сразу стало страшно.

— Нет, Сёма…

— Ее убили, Ника, тело нашли в сугробе, где-то на окраине Маркса… — произнес Семен каким-то жутким фальцетом.

Вероника ахнула, прикрыв рот рукой.

— Рядом — труп доктора Тропинина.

— Не поняла…

— Ну помнишь, я рассказывал тебе, как в августе, когда мы были в Марксе на рыбалке…

— Конечно, помню, Андрею тогда вырезали желчный пузырь.

— Его оперировал как раз доктор Тропинин.

— А причем здесь доктор, я не поняла…

— Ты бы видела его. Высокий блондин, красавец. Теперь все поняла?

— Да, поняла. Семен…

— Ничего не говори!!! Он не мог, поняла? Это не он. Он никогда бы не смог сделать такое с Милой.

— А вы все… Кто-нибудь знал об этом? Ее же искали? Марксовского следа не было?

— Был. Там, под Марксом, в деревне Караваево, живет один известный художник. Мила ездила туда, брала уроки живописи у него.

— Ясно.

— Ничего тебе не ясно! Она на самом деле брала уроки, мы вместе с ней ездили, покупали бумагу, холсты, краски, кисти… И она рисовала… У нее пальцы были в краске!

— Одно другому не мешает, — вырвалось у Вероники, и она, понимая, что напрасно это сказала, даже зажмурилась, ожидая гневной вспышки мужа.

— Похоже на то, — неожиданно согласился он с ней.

В ту ночь он уехал к Закатову, вернулся под утро, сказал, что Андрея арестовали, выпил не закусывая бутылку водки и сразу же уснул.

Утром Вероника отпаивала мужа шипучкой от похмелья, от куриного супа он отказался.

— Слушай, у меня разговор к тебе один есть, — сказал он, надевая чистую рубашку и собираясь на работу, как если бы ничего не случилось, и его хозяина не арестовали.

— Да, слушаю.

— Я про духи. Примерно неделю тому назад меня остановила одна дамочка. С виду такая простушка, что ли. Обыкновенная тетка, базарная.

— В смысле — простушка? Я вот тоже простушка.

— Сейчас я объясню тебе, и ты все поймешь. Вот Мила, к примеру, не была простушкой. Она красиво одевалась, от нее пахло дорогими духами, она могла себе это позволить, вернее, Андрей.

— Ты мне тоже подарил вчера духи за шесть тысяч, — все еще не могла взять в толк, что имеет в виду муж, говоря о простушках.

— Вероника, прошу тебя, не перебивай меня! Я же не просто так говорю, и дело не в том, кто простой или непростой… Уф, запутала меня. Я же говорю — хочу рассказать тебе про духи. Когда эта тетка села ко мне в машину, вот если бы я ее не видел, то подумал бы, что села Мила. Тетка пахла, как Мила!

— Одни и те же духи? Ну и что?

— А то, что я знаю эти духи. И стоят они охренительных денег!

— Так уж и охренительных! И как же они называются?

— «Перец Карона». У них специфичный запах. Открой интернет, почитай, заодно и узнаешь, сколько они стоят.

Но Веронику не надо было просить, она уже открыла телефон и закопалась в интернете.

— «Caron’s Poivre» — духи, которые были созданы в столице мировой парфюмерии Париже более пятидесяти лет назад. В переводе с французского «poivre» — это «перец». И название полностью оправдывает дерзкое и терпкое содержимое флакончика, — читала она вслух. — «Карон Поивр». «Перец Карона». А у тебя хорошая память! Надо же, запомнил такое сложное название!

— Да всякий бы запомнил, потому что там пузырек интересный, весь в пупырышках, с золотой такой башенкой… Андрей подарил Миле на день рождения, она при мне (мы тогда ездили в город, не помню, зачем) достала коробку из сумки, открыла ее, показала мне пузырек, сказала, что сама не понимает, как можно покупать такие дорогие духи. Подушилась ими, и вот тогда я понял, какие могут быть духи… Яркие, что ли, такие оригинальные, необычные…

— «…Французы наполнили его всевозможными пряностями и смесью красного и черного перца. Фишка парфюма — в нестандартной форме сосуда, который стоит в разы дороже самого содержимого. Венчает его кристалл „Baccara“, выполненный в форме зиккурата. Цена достигает две тысячи триста долларов. К слову, запах подходит как дамам, так и кавалерам».

Прочитав это, Вероника мягко так, но выматерилась.

— Теперь я начинаю понимать, почему ты рассказал про эту тетку. Она не могла позволить себе купить такие духи, так?

— Вот именно! Я высадил ее на рынке, она рассказала еще, что ее муж торгует в рядах зеленым луком, а она сама — подушками. Где лук с подушками, а где — духи за две с половиной тысячи долларов!

— И что?

— Не знаю… Но Андрей не убивал Милу. А тот, кто убил, мог ограбить ее, снять с нее все золото, брильянты, забрать и эти духи. Конечно, все это могло быть просто совпадением, но попробовать-то надо! Давай разыщем эту тетку на базаре, да и поговорим с ней.

— Ты думаешь, что это она?

— Нет, конечно. Но где-то она эти духи взяла. Познакомимся с ней. Или просто проследим.

— Давай!

Она хоть и согласилась, но на самом деле не верила в эту авантюру. Но, с другой стороны, эта тетка могла и не знать, сколько стоят эти духи, да и купить она могла с рук там же, на базаре, у человека двадцать пятого по счету после убийцы.

— Мила часто пользовалась этими духами?

— Думаю, что да. Они очень ей подходили… А почему ты спрашиваешь?

— Ты не понимаешь? Одно дело, когда пузырек полный, и его можно продать или подарить. Но когда он ополовиненный, то просто отдать, понимаешь?

— Нет.

— Думаю, что эта тетка духи не покупала, ей их просто дали. Не подарили, а просто так отдали, потому что он был неполный. И сделать это мог кто-то из близких ей людей. Причем откуда взялся этот «Карон», тетка тоже не знала, потому что если бы знала, что бывшую владелицу духов убили, то вряд ли душилась бы ими и таскалась на рынок… Уф, я запуталась уже.

— Ну что, поехали на рынок?

— Поехали. Так что с Андреем-то? Ты молчишь, ничего не рассказываешь.

— Его обвинили в убийстве жены. Вот так.

— А что с домом? Кто там остался? — Это был чисто женский вопрос.

— Там все в порядке. Никто не верит в его виновность, а потому все наши там продолжают охранять дом, Галка прибирается там. Все ждут возвращения Закатова. И он вернется. Вот увидишь!

Вероника хотела сказать, что, мол, это случится лишь в том случае, если найдут настоящего убийцу, но промолчала.

— Конечно, вернется, — сказала она неуверенно.

21

Андрей Закатов сидел перед Дождевым и Соболевым с видом человека, который не в полной мере осознал, где он находится и по какому поводу.

Он был раздавлен горем, это было видно. Он как-то почернел лицом, глаза потухли, линия рта изменилась — уголки губ опустились. Худой, изможденный, в черном свитере, ворот которого он постоянно подтягивал к подбородку, словно ему было холодно, он всем своим видом вызывал сочувствие.

— Скажите, Закатов, — Дождев собирался задать ему самый главный вопрос, — почему вы не обратились в полицию, когда пропала ваша жена?

Закатов нахмурился. Закашлялся, словно захлебнувшись переполнявшими его чувствами.

— Я знал, где она и с кем, — неожиданно признался он. — Знал, что с ней все в полном порядке.

— Это может означать, что ваша служба безопасности также бездействовала?

Закатов кивнул.

— Можно поподробнее? — спросил Соболев и бросил взгляд на Дождева, мол, ты же не против.

Все понимали, что куда полезнее будет выслушать вдовца, не перебивая, чем задавать ему дежурные вопросы и вытягивать из него информацию.

— Может, я и занят был сильно и недостаточно времени уделял Миле, но какие-то важные вещи и события я все-таки оценивал, понимал, анализировал.

— Что вы имеете в виду? — не выдержал Соболев.

— Уроки живописи. Если первые два визита к Гришину я воспринял нормально, даже обрадовался, но когда Мила накупила сразу все виды художественных красок, масляную и акварель с акрилом плюс наборы пастели, я понял, что она перегнула палку. Что так не бывает. У меня сестра рисует акварелью, к примеру. Да, она может писать маслом и акрилом, но на первом месте у нее акварель, и уж если она начинающий художник и записалась на мастер-класс по акварели, то вряд ли станет покупать пастель… Но даже не это главное — я видел, что она изменилась. Сильно. Плохо спала, я просыпался ночью от того, что ее рядом не было. Сидит, смотрит в окно… Спрашиваю, почему не спишь — говорит, что просто бессонница. Мила — талантливый человек, она действительно ездила к этому художнику, Гришину, он живет в деревне Караваево. Она так тщательно собиралась, упаковывала свои краски, бумагу, холсты… Теперь-то я понимаю, что это не она рисовала, хотя если бы у нее было время, то сама бы писала свои натюрморты… Уф…

— Вы сказали, что знали, где она, — торопил его с рассказом о главном Дождев.

— У нее был роман с доктором Тропининым. Это он оперировал меня в августе прошлого года в Марксе. Он красивый мужик, интересный. Влюбились они. Крепко, видать, влюбились. Крышу основательно сорвало у обоих. Я попросил проследить за Милой, вот тогда все и вскрылось. Я скандалов не устраивал, все ждал, что у нее это пройдет. Но не прошло.

— Где они встречались?

— По этому адресу прописана медсестра той больницы, Савушкина. Она им помогала.

— Когда ваша жена пропала, вы точно знали, где она и с кем?

— Я был уверен, что она с Тропининым. Вернее, знал точно. Сначала она поселилась в местной гостинице, у меня даже есть фотографии, где видно, что они заходят туда вместе с Тропининым. Телефон она отключила.

— Но шло время, она так и не давала о себе знать. Неужели вам не хотелось увидеться с ней, поговорить?

— Это я ждал, когда она решится наконец все рассказать мне.

— И что бы вы сделали? Отпустили бы ее или?..

— Да, конечно, отпустил бы. Но она так и не позвонила. Я понимал, что она боится меня. Не в том смысле, что я мог бы причинить ей физическую боль, нет, ни в коем случае. Я не такой человек. Она просто боялась всего этого, я думаю, не знала, как я отреагирую. Ну и, предполагаю, ей было стыдно за свою ложь, за измену.

— Как долго ваши люди следили за ней?

— После того как я уже точно знал, что она уехала к нему, я прекратил слежку. И не искал ее, хотя своему окружению сказал, что мы как будто бы ищем ее. Я знал, что рано или поздно мне придется все-таки встретиться с ней, поговорить, дать ей развод, если она созреет. Словом, я весь этот месяц ждал ее.

— Вы уже в курсе, что вашу жену убили и что их нашли здесь, в Марксе, в районе Нефтебазы. Быть может, ваша жена проживала где-нибудь поблизости? Может, они с Тропининым снимали там комнату, квартиру, дом?

— Нет, мне ничего об этом не известно. Я знал только о гостинице, они встречались там с доктором в седьмом номере. Можете поговорить с персоналом, вам подтвердят.

— Вашу жену убили примерно в конце ноября.

— Да, я знаю. Мне сообщили. Но тела пролежали все это время не в снегу… — Глаза Андрея Закатова наполнились слезами.

— Нет. Но мы не знаем, где их убили. И если узнаем, то сможем выйти на преступника.

Закатов поднял руки в наручниках и усмехнулся:

— Что-то я не понял… Вы же арестовали меня по подозрению в убийстве!

— Мы отпустим вас, если вы поможете нам найти настоящего убийцу, — сказал Соболев.

— Отпустите, и тогда мои люди поднимут на уши весь город, мы сами найдем того, кто это сделал. Я понимаю, вы не верите мне, потому что вы не знаете меня, что я за человек, и арестовали меня потому, что так положено. Но поверьте, если вы меня отпустите, я сам приведу вам убийцу… Неужели вы не понимаете, что я никогда в жизни не совершил бы этого?! Возможно, хотели убить совсем и не Милу, а Тропинина, а ее не оставили в живых, потому что она свидетель. Может, он сделал кому-то неудачную операцию, после которой пациент умер, и ему таким вот чудовищным образом решили отомстить. Или же это дело рук женщины, которая была влюблена в доктора… Ну, или просто их убили, чтобы ограбить. Мила носила дорогие украшения…

— Вам известно, где находится машина вашей жены?

Но он не знал.

Дождев слушал Закатова и понимал, что тот не убийца. Чувствовал.

Соболев, как ему показалось, был такого же мнения. Но отпускать его они пока не собирались, еще до допроса договорились о дальнейших действиях.

Закатов был прав, убийство могла совершить и женщина, а потому был запланирован ряд мероприятий, встреч, целью которых был сбор информации обо всех женщинах, которые считались любовницами Тропинина.

Работа предстояла большая, а времени было мало — руководство требовало скорейшего результата, убийство доктора Тропинина вызвало резонанс не только в районе, но и в области.

Интернет полнился разного рода информацией о докторе, больнице, блогеры сами встречались с персоналом больницы, задавали вопросы, снимали провокационные видеоролики, подозревая в убийстве всех подряд… Напряжение в городе нарастало, появились люди, двое из которых — представители местной власти — готовы были реально заплатить тому, кто найдет убийцу Тропинина. Понятое дело, что все это было неофициально, многие события носили какой-то стихийный, эмоциональный характер.

Дождеву позвонили и сообщили, что его дожидаются Савушкина, Наполова и Кравченко. Он шепнул Соболеву, чтобы тот продолжал допрос Закатова, и вышел.

Возле кабинета он увидел трех дам, все были в черном — скорбели по своему любимому доктору.

Каждая из трех женщин была по-своему привлекательна, и пока Дмитрий пытался вспомнить, кто из них есть кто, поскольку не запомнил, как выглядят медсестра из гинекологии и маникюрша, Тамару Савушкину он узнал сразу же.

Черные волосы, ярко-голубые глаза, нос слегка припудрен, губы чуть подкрашены бежевой помадой, все подчеркнуто сдержанно и строго.

Две ее подруги выглядят на троечку, помяты, испуганы.

Дождев вызвал сначала Савушкину.

— Тамара Борисовна, я понимаю, в каком состоянии вы все находитесь, примите мои искренние соболезнования, но на вас и ваших подруг вся надежда!

Она могла бы спросить, что было бы естественно, мол, какая еще надежда, чем мы можем вам помочь, нам же ничего не известно, но промолчала.

Просто смотрела на него и слушала. Как если бы его слова доносились до нее с некоторым опозданием.

— Скажите, Тамара, когда вам стало известно о том, что в жизни доктора Тропинина появилась девушка по имени Мила?

Уголок губ ее нервно дрогнул.

— Учитывая, что они познакомились еще летом, можно сказать, что какое-то время им удавалось от всех скрываться. Вернее, им удавалось это почти до вчерашнего дня, но несколько человек были все-таки посвящены в их тайну.

— Кого вы имеете в виду?

— Администратора гостиницы «Ветерок», где Мила, уже окончательно уйдя от мужа, снимала номер, куда к ней наведывался Макс, вернее, доктор Тропинин. Ну, и себя, конечно.

— Вы хотите сказать, что всегда были в курсе того, что происходило в жизни Тропинина?

— Так уж сложилось у нас. Мы были хорошими друзьями. Макс всегда советовался со мной, причем во всем, начиная от профессиональных тем и заканчивая личной жизнью. Другое дело, следовал ли он моим советам… Увы… Я знала, чувствовала, что эта связь, которую он называл «романом», добром не закончится. Уж слишком мощной вырисовывалась фигура обманутого супруга, я имею в виду Андрея Закатова. Уверена, вы читали о нем в интернете, он очень богат, у него хорошие связи, его надо было бояться, причем как девушке, так и Максу. Человек, который многого достиг в жизни, не станет терпеть такого надругательства над своей личностью. Он не сможет простить унижения, а ведь измена — это и есть унижение. Это боль личного плана, а потом и общественного. Кому будет приятно демонстрировать всему своему окружению, подчиненным, друзьям, врагам, если хотите, свои ветвистые рога? Если бы эта девушка включила свои куриные мозги, то она поняла бы, насколько сильно рискует не только собой, но и Максом. Но она, похоже, совсем обезумела. Придумала эти курсы рисования, чтобы обеспечить себе алиби, думаю, вам об этом уже известно.

Дождев промолчал.

Конечно, она блефовала, прощупывала, что ему известно, а что неизвестно. Информация об уроках рисования могла прийти только от самого Закатова, потерявшего жену и проверявшего весь круг общения жены, в число которого входил и художник Гришин.

— Я не понимаю, зачем Тропинину было доверяться вам и рассказывать о своем романе с Закатовой? Какая в этом была необходимость?

Дождев понимал, что этот вопрос, по сути, не имел никакого отношения к расследованию, в нем не было никакого смысла. Это же касалось лишь отношений Тропинина с самой Савушкиной. Но он сформировался как-то сам собой и был озвучен раньше, чем Дмитрий успел притормозить.

— Да какое значение это имеет сейчас, когда Макса нет? Вам что, делать больше нечего, как интересоваться нашими отношениями? Что это за вопрос и какое отношение он имеет к цели вашего расследования? Вам же главное узнать, кто убил Макса и эту девицу.

— Тамара Борисовна, отвечайте на вопрос, — твердым голосом попытался Дождев поставить на место Савушкину. — И это мне решать, что имеет отношение к расследованию, а что — нет. Вряд ли доктор Тропинин обратился бы к вам просто так, чтобы рассказать о том, как сильно он влюблен, все-таки он не был вашей подружкой, к тому же — он мужчина. Предполагаю, что он вынужден был рассказать вам о своей связи с замужней женщиной по той простой причине, что у нее, у Закатовой, появилась мания преследования, и ей постоянно казалось, что за ними следят… Вот почему Тропинин обратился к вам за помощью — в городе для любовников не нашлось бы более спокойного места для свиданий, чем ваша квартира, где их никто не посмел бы потревожить. Вы подтверждаете, что давали Тропинину ключи от своей квартиры?

Тамара кивнула.

— Кто еще об этом знал?

— Никто.

— А ваши подруги?

— Да если бы меня даже ножом резали, никогда не предала бы Макса.

— Как долго продолжалась их связь?

— Вы что, считать не умеете? Если они познакомились в августе, а убили их в конце ноября…

— Я имею в виду, в течение какого времени вы позволяли им пользоваться вашей квартирой? И когда это происходило? Только лишь днем или же вы позволяли им ночевать у вас?

— Нет, они никогда не ночевали у меня.

— Тропинин рассказывал вам что-нибудь о страхах своей подруги перед мужем?

— Вы имеете в виду, боялась ли она, что муж прибьет ее, когда узнает об измене?

— Да.

— Ничего такого я не слышала. Насколько я понимаю, она, Мила, боялась или даже, скорее, стыдилась своего мужа за то, что постоянно врет ему. Она же завралась! Она боялась разоблачения, как ребенок, который постоянно подворовывал у родителей деньги и ждал, когда это откроется…

— Тропинин был искренен с вами? Он сам опасался Закатова?

— Нет, он не такой человек, чтобы чего-то бояться. Он больше переживал за Милу. Предлагал ей поговорить с ее мужем, раз она так боится. Просто дело зашло слишком далеко.

— Когда вы видели доктора Тропинина последний раз?

— Да вот в конце ноября и видела.

— При каких обстоятельствах?

— Я столкнулась с ними на пороге своей квартиры. Они должны были освободить ее в пять, но, видимо, проспали, а я вернулась с работы, причем специально задержалась, чтобы избежать неловкой ситуации… Короче, я пришла, а дверь открыть не могу, сразу поняла, что они еще там. Я даже и звонить не стала, ни в дверь, ни по телефону, повернулась уже, чтобы пойти куда-нибудь еще, в кафе, к примеру, ну, чтобы они могли спокойно собраться и освободить квартиру, и тут вдруг Макс, в одних джинсах, неодетый, открывает дверь. Ему было ужасно неудобно, он покраснел, начал извиняться, знаете, шепотом так, чтобы в подъезде никто ничего не слышал… Сказал, что через пять минут они уйдут. Попросил, чтобы я вошла в квартиру, чтобы наш разговор не привлек внимание соседей. Ну, я и вошла! Прошла быстро на кухню, чтобы не смущать Милу, если она вдруг появится в прихожей в чем мать родила, понимаете? Словом, ситуация была лично для меня некомфортная. Я в собственной квартире почувствовала себя лишней.

— И что потом?

— Ничего. Они собрались и ушли.

— Вам удалось увидеть тогда Милу?

— Да, удалось. Она показалась мне совсем девчонкой, такая худенькая, бледная, в джинсах и толстом свитере. Как загнанный зверек… Я вам сейчас скажу, вот только сейчас вспомнила, какая мысль у меня возникла тогда… Господи, я же не знала, что видела их живых последний раз! — Тамара вдруг всхлипнула, и вся ее собранность и сдержанность улетучились. Перед следователем сидела расстроенная и раскисшая от горя женщина. — Я хотела предложить Максу выступить в роли переговорщицы. Да-да! Подумала, что могла бы сама отправиться к Закатову и поговорить с ним, объяснить ситуацию, попросить его пожалеть девчонку и отпустить безо всяких криминальных последствий…

— Криминальных?

— Ну, это я просто так сказала. Я имела в виду — чтобы не наказывал ее. Господи, ну не знаю я, как сказать… Чтобы просто отпустил, и все.

— Скажите, Тамара Борисовна, а вы сами кого-нибудь подозреваете? Кто мог так жестоко расправиться с Тропининым и Милой?

— Юлия Тропинина сообщила мне по телефону, что их закололи шилом, это правда?

— Да, правда.

— Понятия не имею, кто бы это мог быть. Если вы хотите узнать от меня, не убил ли его кто-то из наших, то я уверена, что нет. Его бывшая жена, Тропинина, тоже не смогла бы. Даже если бы она застала их в постели, я знаю, это бы для нее стало настоящей драмой, несмотря на то, что они разведены, но она не смогла бы причинить боль Максу. Она очень любила его. Так что если вы не хотите терять время, то не занимайтесь Тропининой, это точно не она.

— А ваши подруги? Наполова, Кравченко?

— При чем здесь они? Ну да, обеим нравился Макс, но он нравился половине города!

— С кем встречался Тропинин до того, как встретился с Закатовой?

— Не знаю. Правда. Он вечно заигрывал с кем-нибудь, ему приписывали множество романов, но реальны они были или нет — никто не знает. Макс был не их тех мужчин, что гуляет, взявшись за руки, с замужней дамой по городу и покупает ей мороженое.

— А если девушка незамужняя?

— Не знаю, честно… Может, и был кто.

Дождев понимал, что она лжет, как понимал и то, что ей и смысла никакого нет подставлять кого-то — Макса-то уже не было. Скорее всего, Савушкина просто не верила в то, что убийца будет найден. И уж точно не верила, что кто-то из бывших пассий Макса способен из ревности убить его.

Он отпустил ее, пригласил сначала Софью Наполову, которая постоянно плакала и отвечала на его вопросы невпопад, потом поговорил с Кравченко, которая держалась более уверенно, чем Наполова, однако, рискуя навлечь на себя гнев следователя, настаивала на том, чтобы Дождев не тратил время на допрос «ни в чем не повинных» свидетельниц, а занялся поиском тех, кто подложил трупы на Нефтебазу и теперь требует денег.

Быть может, при другом раскладе фактов Дождев бы разозлился на такой вот дерзкий совет какой-то медсестры, но что-то подсказывало ему, что она права. Она, человек далекий от следствия, вообще посторонняя, сообразила сразу, что трупы подложили именно те, кто спланировал это для того, чтобы получить обещанные сто тысяч.

Там, на Нефтебазе, по-хорошему и надо бы искать следы убийцы, но как, если весь город замело снегом? И ни одного свидетеля, кто видел бы машину, на которой были привезены трупы.

Нефтебаза. Все проживающие там потенциальные свидетели как воды в рот набрали. А ведь запросто могли увидеть из своих окон и машину, и человека, который эти трупы вытаскивал, чтобы уложить на обочину дороги.

Опрос жителей практически ничего не дал, все автомобили, которые проезжали в эту новогоднюю ночь близко от домов, им как раз и принадлежали. Или их гостям, и сложно было поверить в то, что кто-то из друзей или родственников семей перед тем, как заехать в ворота нужного им дома, перед тем, как выгрузить из машины сумки с новогодними закусками и выпивкой, как бы между прочим выложил из багажника два полуразложившихся трупа с тем, чтобы потом получить за них деньги.

Деньги. На получении денег настаивала как раз Дина Михайловна Логинова. А что, если это она и привезла трупы поближе к своему дому, чтобы «никому больше не достались»? Чтобы уж наверняка они долежали до того момента, когда на место прибудет полиция?

После ухода Савушкиной с подругами Дождев вызвал своего помощника и дал ему задание узнать как можно больше о Логиновой, выяснить, нет ли у нее друга, любовника, который мог бы помочь ей подбросить труп, если он вообще не является убийцей Тропинина.

Хотя так рисковать, конечно, мог бы только сумасшедший. Убить, чтобы потом подбросить трупы рядом со своим домом?

Неплохо было бы получить разрешение на обыск дома Логиновой.

К Дождеву заглянул оперативник, сообщил, что за городом, неподалеку от Графского озера, на территории старого магазина, в котором перед праздниками торговали спиртным, один из дачников, заглянув туда за водкой и расстроившись, что магазин заперт, обошел его и заметил засыпанную снегом машину, белый «Мерседес». Он расчистил окно, посветил фонариком внутрь и увидел, как он выразился, «свитер доктора Тропинина».

Этот человек был в свое время пациентом доктора и видел его в этом белом свитере с оленями, а потому описал его во всех подробностях: «Белый, на груди коричневые олени, а по низу бежевые узоры».

При других обстоятельствах Дождев, пожалуй, не особо-то и обратил бы внимание на эту информацию, поскольку многие в городе носили подобные свитера, особенно в зимнее время, но дачник упомянул белый «Мерседес»!

— Белый «Мерседес» был у Закатовой! — воскликнул он. — Этот дачник сообщил тебе номер машины?

К счастью, сообщил, и, когда Дождев сравнил его с номером машины, который сообщил ему Андрей Закатов, и они совпали, он сразу же выехал на место.

22

— Девочки, я вела себя как полная дура…

— Да брось, Соня… Ничего ты не дура, просто вся на нервах!

— Девочки, все нормально. Главное, что все это уже позади, нас допросили, задали те вопросы, которые посчитали необходимыми, и отпустили! Все! Теперь можно спокойно заняться своей душой и дать волю своим чувствам, — подытожила Тамара.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Соня, у которой с лица так и не сошло выражение затравленности и ужаса.

— Теперь мы можем спокойно оплакивать Макса, не думая о том, что мы знаем и видели.

— Может, ты и успокоилась, а я вот лично — нет! — заныла Соня.

После допроса в кабинете следователя подруги вернулись к Тамаре, открыли бутылку коньяку, выпили.

— Ты должна взять себя в руки, иначе расклеишься и проговоришься кому-нибудь, поняла? — строгим тоном приказала Наташа. — Все, вытирай слезы и выпей еще.

Раздался звонок.

Соня, державшая рюмку, чудом не уронила ее, подпрыгнув на месте.

— Это за мной, — прошептала она, начиная бледнеть. — Что делать? Признаваться?

— Ты что, спятила? Если хочешь все рассказать, то подумай о нас! — воскликнула Наташа. — Сидите, я открою! И с чего ты взяла, что это за тобой? Может, кто поздравить пришел?

Наташа заглянула в глазок и крикнула так, чтобы подружки, сидящие в гостиной, услышали ее и успокоились:

— А вот и Алик пришел!

Алик, высокий симпатичный парень в лисьей рыжей шапке и старенькой потертой дубленке, однако, не улыбался, как это ожидалось от человека, который пришел поздравить свою любимую с Новым годом.

— Так я и подумал, раз ее дома нет… Вся кодла тут, где ж вам еще быть-то? — усмехнулся он и тут же поправился: — Пардон! Я имел в виду — компания. Соню позови.

— Да ты проходи, Алик, выпьешь, закусишь! — Наташа подхватила его под руку и потащила в гостиную.

Алик был женат, но весь город знал, что он гуляет от жены, однако почему-то не разводится. Говорили, что вся его семья живет на деньги тестя, поэтому Алик не спешил с разводом, и, хотя жену свою не любил, все же заделал ей троих детей.

С Соней он встречался давно, клялся ей в любви, но на самом деле просто пользовался ею, постоянно занимал у нее деньги, обещал развестись и жениться на ней, а однажды сказал, что хотел бы от нее ребенка.

Большие карие глаза с густыми черными ресницами и ослепительная улыбка очаровывали женщин, к тому же Алик обладал определенными мужскими достоинствами и умел доставить наслаждение женщине. Кроме этого, всегда был рад помочь своим подружкам, кому дрова наколоть, кому кран починить или машину, а кому, вот как Соне, к примеру, расчистить снег.

Соня, заметив Алика, забыв обо всем и увидев почему-то именно в нем своего главного защитника и родного человека, бросилась к нему на грудь и разрыдалась.

Алик, вращая глазами и глядя на Тамару с Наташей, недоумевал, чем вызвана такая реакция его любовницы.

— Она выпила лишнего, — улыбнулась одними губами Наташа. — Эй, на барже! Соня!

Соня, придя в себя, отпрянула от Алика.

— Проходи, — сказала она ему и стянула с его головы шапку, из-под которой показались примятые густые, волнистые волосы.

— С Новым годом, что ли, а, девчонки? — И Алик достал из кармана бутылку ликера, припасенного явно для Сони. — Что, грустите по своему доктору?

Вот теперь их всех объединила общая тема. И женщин как будто бы отпустило.

Они приготовились услышать то, что теперь уже знал весь город. Интересно было узнать все это от представителя народа, человека, который уж точно не имел к этому никакого отношения.

— Вижу, вы в курсе. Да весь город уже знает. Сначала думали, что эта девица — Скворцова, но нет, она вообще в Турцию укатила с каким-то армянином. И вообще ни сном ни духом… Говорят, барышня эта убитая — жена Закатова, бизнесмена. Кстати, он арестован, его уже привезли сюда, допрашивают. И отпускать не собираются, значит, у него рыльце в пуху… Наливай!

Алик обратился к Тамаре, которая, отодвинув в сторону красивую бутылку черносмородинового ликера, открыла бутылку с водкой и взглядом спросила гостя, наливать или нет.

— Соня, ты чего сидишь-то как неродная? Доставай салаты, колбаску, рыбу! — Тамара явно не хотела пока отпускать представителя народа.

На столе появилась закуска, Алик выпил, закусил.

— Слышали, нашли машину этой девицы, причем в очень странном месте. Помните, летом рядом с Графским озером, ну, где дачи, был открыт магазин, в котором торговали всякой всячиной для дачников, лейками там, лопатами, потом туда стали возить хлеб и водку, ну а поздней осенью магазин закрывался до весны. Так вот, говорят, что незадолго до Нового года его снова открыли, и торговал там Юрок, помните такого бомжа? Ну, он малость того… С головой у него не все в порядке. Его Логинова пригрела у себя, и теперь он у нее живет как у Христа за пазухой, но, правда, работает, как зверь. Ну, вспомнили? Здоровый такой мужик, все молчит…

— Ну и что? Чего это ты про магазин вспомнил? Скажи еще, что Макса этот Юрок убил, — поморщилась Наташа.

— Да, причем здесь этот магазин и Юрок? — Соне стало даже как-то стыдно перед подругами за то, что Алик не оправдал их ожиданий и вместо того, чтобы рассказывать им о том, что говорят об убийстве в городе и озвучить все городские сплетни, он завел разговор о каком-то бомже.

— Эта машина принадлежит вроде бы этой девице, ее зовут Мила Закатова. Какой-то хмырь, что живет на даче, решил опохмелиться, пошел в этот магазин, потому что помнил, что он открыт, пришел, а там замок на двери. Ну, он, проваливаясь по уши в сугробы, обошел магазин, и вот там, на задворках, и увидел шикарный белый «мерс», посветил фонариком, а там на заднем сиденье белый свитер с оленями.

— У Макса был белый свитер с оленями, — сказала дрогнувшим голосом Наташа. — Я сама ему лично связала.

— Это что же получается, что вот этот Юрок убил Макса? — У Сони от удивления даже рот открылся.

— Да нет, вряд ли. Думаю, убийца взял ключи от машины, вещей-то нигде нет, скорее всего, их ограбили… Ну вот, я и говорю. Их убили, забрали деньги, драгоценности, ключи, вещи… Они же, пардон, без одежды были… Может, убийца решил угнать, продать «мерс», но пока то да сё, решил спрятать его в каком-нибудь укромном месте, за городом. Не в поле же ему было оставлять машину. Вот он и спрятал за магазином, не знал, что он заработал.

— Значит, убийцу еще не нашли… — вздохнула Тамара.

— Да как его искать, когда трупы подкинули на Нефтебазу, а там — ни заточки с отпечатками пальцев…

— Заточки? — удивилась Соня. — Разве там не шило было?

— Да с чего ты взяла, что шило?

— Люди говорят, — густо краснея, пробормотала Соня.

— А у меня приятель в полиции работает. Говорит, кто-то подкинул заточку, а она в крови доктора, это точно!

— Как это подкинули? — спросила Тамара. — Кто?

— Пацан какой-то. Принес, отдал пакет дежурному, да и убежал. Ищи его теперь…

— Ну, если заточка та самая, которой убивали, значит, на ней отпечатки пальцев, — сказала Наташа. — И если убийца раньше сидел, то его быстро вычислят. Ну вот, уже хоть что-то!

— Получается, что убийца не ревнивая женщина, к примеру Юлия Тропинина, и не Закатов, муж этой девицы, а кто-то вообще посторонний, бандит, только лишь потому, что орудовал заточкой? — спросила Соня.

— Да никто ничего не знает. Заточку можно у кого-нибудь позаимствовать, — рассуждал, уписывая салат из крабовых палочек, Алик. — И если эти двое спали, к примеру, может, в квартире доктора или еще где, то удары эти могла наносить и женщина. А вещи и деньги прихватила, чтобы имитировать ограбление. Вы же детективы смотрите, и такое бывает.

— Значит, будет обыск у Макса, — задумчиво сказала Тамара. — Действительно, вдруг убийства происходили там?

— А я думаю, что полиция там уже сто раз побывала, пока его искали. И уж если там убивали, то можете себе представить, сколько там было кровищи!

— Да, могу себе представить, — сказала, невольно усмехнувшись, Соня.

— Ладно, девчонки, нам пора, да, Сонечка? — Алик потянулся к Соне, поймал ее руку и прижал к своим губам. — А то я что-то соскучился, все-таки с прошлого года не виделись!

— Ликер возьмите! — Тамара вручила бутылку Алику в руки. — И вот еще, постойте, я сейчас сумку соберу, здесь еды — на целый полк!

Они ушли. Наташа, поджав губы, сказала:

— Проговорится. Выпьют, в койку лягут, он обнимет ее, она и раскиснет, расплачется и все ему расскажет.

— Нет, не расскажет. Может, и расплачется, но ничего не скажет. Зачем ей это, он же сразу же разнесет все это по своим дружкам, потом все разойдется по городу. Она как черт ладана боится полицию, допросов. Нет, она будет молчать.

— Ладно, Тома, мне тоже пора домой. Спасибо тебе за гостеприимство, но пора и честь знать. Тебе сегодня в ночь, отоспись, приди в себя. А мне завтра с утра в больницу.

— Хорошо, как скажешь. Только забери вот эти салаты, мясо, рыбу…

Тамара проводила подругу, вернулась в комнату, села и закурила.

В квартире было тихо, за окнами падал и падал снег, и ей вдруг стало так холодно, словно стекол не было вовсе, и снежные хлопья летали совсем рядом — зима хозяйничала уже в гостиной.

Тамара закуталась в плед и взяла еще одну сигарету.

23

В доме Дины Логиновой было жарко, хозяйка, раскрасневшаяся от готовки, сидела напротив Дождева на своей кухне, где пахло тушеным мясом, и, с трудом скрывая свое раздражение, отвечала на его вопросы. Вернее, отвечала вопросом на вопрос.

— Вы что, товарищ следователь, на самом деле считаете, что я такая идиотка, чтобы самой привозить сюда трупы, на своей машине? Да еще пугаете меня экспертизой, мол, если в багажнике обнаружат следы крови… Я законопослушная гражданка своей страны, я никогда не нарушаю законов! И если вы задаете мне подобные вопросы, так я знаю, откуда ноги растут! От моих завистливых соседей! Да, я многого добилась в этой жизни, да только каждую копеечку заработала собственным трудом, понятно? Думаете, мой муж такие уж большие деньги привозит из Сургута? Вот сколько привозит, столько и пропивает, прогуливает со своими дружками на рыбалках да охотах! А я пашу, понятно? И если кто и работает много, так это Юрок, Юра! Но я за это его кормлю как на убой, и живет он в тепле, а не под забором. Думаете, я не понимаю, почему вы пугаете меня обыском или экспертизой моей машины? Да просто не хотите отдавать мне положенное вознаграждение! А ведь я могла просто проехать мимо и никому ничего не сказать. И тогда трупы засыпало бы снегом до весны! Да они сгнили бы!

— Дина Михайловна, успокойтесь, пожалуйста! Скажу честно, что с Юлией Тропининой я еще не разговаривал относительно денег. Вы можете себе представить, в каком она сейчас находится состоянии, чтобы я говорил с ней о деньгах за то, что нашли труп ее бывшего мужа?! Человека, которого она любила!

— Ну ладно, я подожду… В крайнем случае, сама навещу ее, поговорю. Мне, знаете ли, тоже не очень-то приятно было вляпываться в эту историю, звонить в полицию, потом мерзнуть, пока вы там разглядываете трупы, грузите их… Да и соседи мои переполошились и сейчас болтают много лишнего — короче, ославила я сама себя на весь город. А я что сделала-то, просто нашла трупы и позвонила в полицию! Это все! И если бы этот звонок был сделан кем-то другим, какой-нибудь простой учительницей или портнихой, о ней бы сразу и забыли. Но Дина Логинова — она у всех на слуху. Она — миллионерша, богатая баба, и надо же — ей снова светят денежки! Ну как такое можно стерпеть? Еще договорятся, что это я убила доктора и девчонку! Ну, конечно, делать мне больше нечего, как врачей убивать! Уф… — она шумно выдохнула, встала и помешала в кастрюльке рагу. — Вот, Юру кормить надо будет. У него проблемы с зубами, так я тушу до того, чтобы мясо от костей отваливалось.

— Дина Михайловна, скажите, тот маленький магазин, что возле дачного поселка, что у Графского озера, принадлежит вам?

Она изобразила сильнейшее возмущение и даже отвернулась, уставилась в окно. Затем вскинулась, даже встала и уперла руки в свои крутые бока.

— Ну и что? Да, это мой магазин, и я привезла туда накануне праздников пару ящиков водки. Что особенного? Людям добро сделала. Причем водка не паленая, а хорошая, я же понимаю, там, на дачах, соберется нормальная такая публика, все при деньгах, они не станут покупать дешевку. И пиво было. Юрок торговал, да там выручки — кот наплакал! Ну, давайте, и это еще приплетите! Да если бы вы сами встречали Новый год там, на дачах, и вам не хватило бы горючего, неужели не купили бы, если магазин открыт? Да там и не магазин, а так, название одно. Его ремонтировать надо, все приводить в порядок, а потом уже оформлять. Вот весной этим и займусь. Вы что, из-за этого приехали ко мне? Вам что, делать больше нечего, как меня проверять? Вы бы лучше убийцу вашего доктора искали!

— Когда вы были там последний раз?

— Тридцать первого и была, водку привозила, сигареты… Ну да, и сигареты продавала. Убейте меня за это! Вы вот курите? Вы знаете, как хочется курить, а сигареты закончились?..

— Дина Михайловна, скажите, вы видели там, на задворках вашего магазина белый «Мерседес»?

— Чего-чего? «Мерседес»? Какой еще «Мерседес»? Не знаю… На задворках? Мы ящики занесли в магазин, да и все. Да у нас задняя дверь заколочена, мы давно ею не пользуемся, чего мне по сугробам за магазин ходить? А что, там машину нашли? Интересно, и кто же?

— Да вот пришел один человек как раз по вашу душу, вернее, за выпивкой, магазин закрыт, так он обошел его зачем-то…

— А… поняла, должно быть, в магазине свет горел, вот он и подумал, что там кто-то есть, решил в другую дверь постучать. И что с этой машиной? У Тропинина вроде бы «БМВ» была. Если вы по этому делу все интересуетесь.

— Этот белый «Мерседес» принадлежал убитой девушке, Людмиле Закатовой.

— А… Ну тогда понятно, зачем вы здесь. Так вот, я повторяю, никакой машины я не видела.

— Но согласитесь, что это очень странно. Вы и трупы нашли, и машина убитой девушки за вашим магазином спрятана. Все крутится вокруг вас, Дина Михайловна. Быть может, вы расскажете, как вы обнаружили машину за магазином, как открыли ее и увидели там трупы, после чего переложили тела в багажник вашего джипа и перевезли сюда, на Нефтебазу?

— Скажите еще, что я и убила их, — побледнев, произнесла Логинова. — Вы думаете, я не понимаю, что вы сейчас цепляетесь за все и всех, чтобы только выслужиться перед своим начальством?

Наглая, дерзкая баба!

Дождев, продолжая допрос, едва сдерживался, чтобы не нахамить ей, не нагрубить.

Уже перед тем как уйти, он сказал, чтобы она оделась и последовала за ним в машину.

— С какого это перепугу? Чего я у вас там забыла? — Она сдвинула свои черные нарисованные брови и бросила на Дождева полный презрения и ненависти взгляд.

— И работника своего прихватите.

— А его-то зачем? Он же вообще блаженный, его словам верить нельзя!

Вот зачем она это сказала? Словно боялась, что Юра скажет что-то лишнее.

— Отпечатки пальцев снимем, — ответил Дождев и поднялся со своего места. — И поживее!

Надежды на то, что отпечатки Логиновой или Юры совпадут с отпечатками на шиле, вернее, заточке, было мало. Но этих двоих хотя бы исключат из списка подозреваемых.

После процедуры снятия отпечатков пальцев Логинова со своим работником, ругаясь и отплевываясь, ушли, и сразу же в дверь постучали.

Вошла женщина в кроличьей шубке и голубом фетровом берете. Седые кудельки обрамляли бледное, с неестественным малиновым румянцем на скулах, маленькое личико. На руках — белые вязаные шерстяные перчатки.

Дождев узнал ее, это была учительница русского языка и литературы Канавкина Кира Григорьевна.

— Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич.

— Здравствуйте, Кира Григорьевна.

— Я вижу, что вы узнали меня. Хотя вы и учились в другой школе. Но это теперь и неважно. Я пришла к вам, потому что этого требовал мой гражданский долг. Быть может, кто-то и осудит меня, но в свете последних событий я просто не могу оставаться в стороне.

— Каких событий?

— Я имею в виду убийство нашего дорогого доктора Тропинина. Весь город скорбит. Мы все потрясены этой ужасной смертью. Еще эта девочка… Дело в том, что я могу назвать вам имя убийцы. Я до последнего сомневалась, спрашивала себя, правильно ли ты делаешь, Кира, что идешь к следователю. Ведь у меня никаких доказательств нет, но я чувствую, чувствую, что это она.

— Кого вы имеете в виду? — Дождев подумал, что вот и настало то грустное время, когда все, кому не лень, будут строить свои версии и объявлять убийцей всех подозрительных лиц, а то и просто личных врагов.

— Я говорю про свою соседку Тамару Савушкину.

— Да? Интересно.

— Вы только не подумайте, что я спятила, сошла с ума. Это не так. И с Тамарой у меня вполне нормальные, соседские отношения. Но то, что происходило, можно сказать, прямо на моих глазах, невозможно было оставить без внимания, особенно сейчас, когда все ищут убийцу Максима Ивановича. Ведь никто, кроме меня, не знает Тамару так хорошо. И даже ее подруги о ней ничегошеньки не знают. А я знаю. И если бы не смерть Тропинина, я так и продолжала бы молчать. Но его убили, и только поэтому я здесь.

— Давайте по порядку. Что такого вы знаете о Савушкиной и какое отношение это может иметь к расследованию?

— Если вы спросите кого-то из персонала нашей больницы, что они могут сказать о Тамаре, вы услышите одно и то же: мол, одинокая женщина, строгих правил. Полное отсутствие личной жизни. Что мужчины ее не интересуют. Что она одевается просто, без затей. Ну, темная юбка и белая блузка, или какое-нибудь темно-синее платье, или брюки со свитером. Никаких прозрачных нарядов, обтягивающих платьев или юбок, все висит на ней мешком, словно она нарочно прячет свое тело от посторонних глаз. На голове аккуратная прическа, строгая, волосок к волоску. Она хороший товарищ, но держит нейтралитет. Ее уважают, ценят как хорошую операционную сестру. Я точно так же воспринимала ее до недавних пор. Мы здоровались на лестнице, одалживали друг у друга соль или постное масло… И вот однажды ко мне приехала племянница из областного центра. Она, по удивительному стечению обстоятельств, работает в большом торговом центре в отделе женского белья. И вот она, увидев на лестнице Тамару, узнала в ней одну свою покупательницу, которая время от времени покупает у нее очень красивое и дорогое нижнее белье. И не просто там, извините, трусики и лифчики, нет. Речь идет о черных чулках в сеточку, кружевных корсетах, пеньюарах… Вы понимаете, о чем я? Тамара Савушкина ведет двойную жизнь!

— Кира Григорьевна, вы извините меня, но, думаю, черные чулки и убийство… — Дождев уже пожалел, что вообще согласился выслушать ее, мог бы отправить к своему помощнику. У него и без того дел полно! Надо добиться разрешения на обыск дома Логиновой, проверить ее магазин, быть может, там убийца оставил след! Встретиться с Юлией Тропининой, поговорить с ней об этих ста тысячах, будь они неладны!

— Знаете, Дима, это ведь вам только кажется, что я говорю не по делу. Возможно, вы думаете, что я в чем-то завидую Тамаре. Да, она значительно моложе меня, у нее интересная работа, она среди людей… В то время как я давно уже на пенсии и веду очень скучный образ жизни. Но все не так. В моей жизни тоже было много всего такого, о чем никто не знал и не узнает никогда…

«Старая ты кокетка», — разозлился уже не на шутку Дождев.

— Тамара и доктор Тропинин были любовниками, — торжественно заявила Канавкина, стянула с себя перчатки и аккуратно положила на стол. — И это она его убила.

Дождев решил не перебивать учительницу, чтобы ответ не завел ее в какую-то очередную фантазию.

— Вы так смотрите на меня… — ее улыбка вышла грустной. — А ведь я знаю, что говорю. Как вы думаете, на что способна влюбленная женщина? А я вам скажу — на многое! Но начну все по порядку. Итак, ко мне приехала племянница, сказала, что моя соседка покупает у нее дорогое эротическое белье, и я расхохоталась ей в лицо! Сказала, что это просто невозможно! Что Тамара, скорее всего, носит простые белые трусы, извините меня, и толстые колготки. И что бюстгальтеры у нее самые дешевые, на поролоне. И мы так крепко поспорили с моей Дашенькой, так зовут племянницу, что я не выдержала и совершила преступление. Да, я тоже стала преступницей. Тамара дала мне свои ключи на всякий случай, знаете, как это бывает у соседей. И когда она утром уехала на работу, мы с Дашей открыли дверь ее квартиры и вошли туда.

Теперь очередь Дождева была улыбаться. Ох уж эти женщины!

— И когда это было?

— Прошлым летом. Примерно в июле. До того, как Тропинин встретил свою Милу.

Вот теперь становилось интереснее. Значит, Канавкина знает про Милу.

— И? Что же вы увидели в квартире вашей соседки?

— Вот вы думаете, наверное, что я начну сейчас рассказывать о том, как я открыла шкаф и увидела там это самое белье, о котором рассказывала моя племянница. Нет! Дело вовсе не в этом! Когда мы с Дашей прошли в спальню Тамары, меня будто бы парализовало! Представьте — спальня, где все стены увешаны фотографиями с изображением Максима Ивановича.

— Тропинина?

— Да! Говорю же вам! Ну ладно, думаю я, всякое бывает. Влюбилась женщина! Фантазирует долгими одинокими вечерами, надевает на себя белье (которое, кстати, мы с Дашей и обнаружили в комоде!), смотрит на фотографии, разговаривает со своим любимым. И никому-то от этого ни жарко, ни холодно. Живет в воображаемом мире, и ей хорошо. Но так я думала до тех пор, пока собственными глазами не увидела доктора Тропинина на лестничной клетке полураздетого, они разговаривали с Тамарой так, как могут разговаривать только любовники. Тихо, доверительно, с любовью или даже нежностью! Из разговора я поняла, что он дожидался у нее дома, а она была как бы не готова, что ли… Словом, они ворковали. А потом она все же вошла. Вот это, подумала я, настоящая бомба! Я была в шоке. Я никак не могла взять в толк, ну что он, красивый молодой мужчина, мог найти в этой совсем некрасивой и немолодой уже женщине. Но что мы вообще знаем о жизни? Значит, его что-то привлекло в ней. Возможно, ее опыт. Или страсть, которую он сам в ней пробудил. Еще я заметила, уже сама, когда была в магазине, что она покупает деликатесы, красную рыбу, консервированные персики… Нет, персики, конечно, не такие уж и дорогие, но я почему-то представила, как они весте ужинают, воркуют…

— Вы только один раз видели Тропинина у нее в квартире?

— Нет, что вы! Много раз! Он всегда останавливал машину возле соседнего дома, между деревьями. Их роман был тайной для всего города, понимаете? Это в больнице Тропинина считали бабником, приписывали ему многочисленные романы, но все это было просто ширмой, на самом деле у него был роман с нашей Тамарой!

— Ну, хорошо, предположим, у них был роман. С чего вы взяли, что она убила его?

— Да с того, что поначалу он приезжал к ней один, я видела, как он курил на балконе… А потом, вот этот момент я не уловила, когда именно, его стала привозить к Тамаре эта девушка.

— Не понял.

— Да что же тут непонятного? Они приезжали, когда Тамары не было дома.

— Втайне от нее, что ли?

— Да нет же! Какой вы непонятливый, Дима! Она, Тамара, любя его всем сердцем и желая ему счастья, сама дала ему ключи от своей квартиры, чтобы он встречался там с Милой. Подозреваю, что таким образом она зарабатывала себе право хотя бы иногда бывать с ним.

— Кира Григорьевна, что вы такое говорите?! — Дождев брезгливо поморщился, не желая выслушивать весь этот бред. — Какая-то грязь, честное слово!

— Я все это знаю точно! Говорю же, у меня есть ключи от ее квартиры. Конечно, я позволяла себе иногда заглядывать в ее квартиру, чтобы убедиться в том, что я права, что мои подозрения верны. И что же я там находила? Следы свиданий… После того, как доктор со своей девушкой уезжали, они даже не прибирались, в спальне на кровати — мятые простыни, пахнущие духами, а на них, к примеру, фольга от шоколада, апельсиновая кожура, косточки от черешни… Они точно встречались у нее! Это были настоящие любовные свидания! И она этого не могла не знать! Она же потом убиралась, вытряхивала простыни на балконе, я сама лично видела.

— Может, она сдавала ему свою квартиру на время? — усмехнулся Дождев.

— Да вы и сами не верите в то, что говорите.

— Вы полагаете, что доктор со своей возлюбленной проводили время в спальне Тамары, в той самой спальне, стены которой были увешаны его фотографиями?

— Ну да… Может, она снимала их… Хотя нет, это слишком сложно. Думаю, эта парочка вообще не обращала на них внимания. Или же Тамара нашла им какое-то объяснение. Типа, они же друзья… Постойте, у Тамары же две спальни! Получается, что парочка располагалась во второй спальне, там, где не было фотографий.

— Но почему вы решили, что это она убила его?

— Да потому, что просто не выдержала. Я полагаю, что однажды она не рассчитала время и пришла раньше. Возможно, ее воспаленная фантазия требовала пищи, и она хотела своими глазами увидеть их в постели. А когда увидела, то просто не выдержала и набросилась на них…

— С заточкой, да?

— Возможно, она готовилась к убийству… Откуда мне знать? Но то, что это она их убила, — это точно. Вы поймите, я целыми днями сижу дома и смотрю сериалы, обожаю детективы. И кое-что понимаю в расследовании. Так вот, у нее был мотив! — И Кира Григорьевна подняла указательный палец вверх. — Мощнейший мотив — ревность! Ведь связь Тропинина с этой девицей унизила Тамару, неужели вы этого не понимаете?!

— Но как она могла позволить своему любовнику встречаться у нее дома?

— А вот так и позволила. Может, вы никогда не любили и не поймете ее поступка. А я вот понимаю. Да она пошла на это, чтобы видеть его, разговаривать с ним, подсматривать за ним, быть в курсе всего, что с ним происходит. Она всегда была ему верным другом. Возможно, не влюбись она в него, он был бы жив. Но получается, что она, «синий чулок», вдруг очнулась от своего одиночества, в ней проснулась женщина, соки ее женские забурлили, когда она посмотрела на Тропинина как на мужчину. Уж не знаю, как у них все поначалу закрутилось, может, он пришел к ней по какому-то делу, они выпили, да и очнулись в кровати… Не знаю. Вы вызовите ее к себе, поговорите, вот и послушаете, что она вам расскажет про доктора и ее любовь к нему. Но я бы на вашем месте все же побывала на ее квартире. Я оставляю вам ключи, а вы уж сами решайте, что с ними делать. Понимаю, я в некотором смысле предаю свою соседку, но если она решилась на убийство, то какая она мне соседка, вернее, приятельница?! Убийцы должны сидеть в тюрьме. Ну вот и все, Дима, что я хотела вам рассказать.

Ошарашенный, Дождев даже не остановил Канавкину — она пулей, на своих слабых тонких ножках, обутых в меховые ботинки, вылетела из кабинета, словно боясь, что ее остановят и вернут ключи.

Дмитрий же, находясь под впечатлением от услышанного, мысленно уже открывал дверь квартиры Савушкиной…

Может, конечно, учительница и придумала все это, но уж слишком все выглядело правдоподобно. Особенно подкупил рассказ о племяннице, торгующей женским бельем.

Чтобы не столкнуться с Тамарой в ее же квартире в тот момент, когда он будет открывать дверь ключами, он решил сначала позвонить Смушкину, поговорить с ним о возможности разговора с Юлией Тропининой, мол, когда удобно будет затронуть тему вознаграждения, а потом, как бы между прочим, узнать, на работе ли сейчас Тамара Савушкина.

Михаил Смушкин, понизив голос, как если бы ему было неудобно разговаривать, сказал, что Юля находится в глубокой депрессии, и сейчас разговаривать с ней о деньгах категорически запрещено. Он так и сказал: «запрещено».

Дождев спросил об обстановке в больнице, быть может, появилась какая-нибудь полезная для следствия информация, на что венеролог сказал, что все более-менее спокойно, в холле больницы поставили столик с портретом доктора, куда Тамара Савушкина буквально полчаса тому назад принесла охапку красных роз. Что она одна из немногих постоянно плачет и не готова работать. К счастью, операций никаких на сегодня не запланировано.

Еще он сказал: «Хоть бы она не выпила с горя, вдруг кого привезут срочного…»

Таким образом Дождев узнал то, что хотел: Тамара в больнице, а потому он может, не добиваясь официального разрешения на обыск ее квартиры, проникнуть туда и проверить информацию, полученную от Канавкиной.

И он, не сообщив никому о своих намерениях, отправился на проспект Строителей.

24

К Зотовым приехали поздно вечером. О приезде предупредили звонком, Вероника сама позвонила подруге и сказала, что они заедут на пять минут.

Рита, жена начальника безопасности Закатова, сказала, что они в пять минут не уложатся — у нее на ужин голубцы — и что никаких возражений она не принимает.

Рита была женщиной домашней, хлебосольной, и больше всего на свете дорожила своей семьей, была предана мужу и жила его интересами. Когда с Закатовым случилась беда и его арестовали и увезли в Маркс на допрос, она, на удивление Вероники, сразу же поверила в его виновность и забеспокоилась прежде всего о том, что ее муж Женя останется без работы.

О Закатове говорили по телефону, и Веронику поразило, с какой холодностью и как-то слишком уж жестко подруга отзывается о работодателе своего мужа.

— Да Женя давно бы ее нашел, была бы команда, — сказала Рита возмущенно. — И кто бы мне что ни говорил, если муж не ищет свою жену, значит, он знает, где она и что с ней.

— А твой Женя много тебе рассказывает о своей работе? — спросила Вероника.

— Ничего не рассказывает, но я и так все знаю. Не забывай, что в доме Галка, моя сестра, работает, она тоже в курсе почти всех дел. Вроде бы Милка хахаля завела, то ли художника, то ли скульптора, где-то под Марксом… Переехала к нему. Может, Закатов ждал, что она вернется, а она не вернулась. Вот у него терпение и лопнуло. Поехал, подкараулил их, да и убил. Ты видела его в последнее время? Ходил сам не свой, похудел. Может, алиби себе придумывал, может, деньги собирал для судьи, чтобы подкупить. У них, у богатых, сама знаешь, все легко и просто решается деньгами. А Милка красивая была. Жалко ее…

Вероника же не верила в то, что Закатов способен на убийство.

Судя по тому, как о нем отзывался Семен, Андрей Закатов был человеком широкой души, очень добрым, отзывчивым, многим помогал, а жену свою, Милу, просто носил на руках.

— Я не спросила, Женя дома или нет, — сказала Вероника мужу еще в машине. — Не хотела, чтобы Рита знала, что мы едем к ним по делу. Уж не знаю, почему, но она просто ненавидит Андрея…

— Он должен быть дома, мне Виталий Родионов звонил, говорил, что видел Женьку, тот приезжал, проверял, все ли в порядке в доме.

— Что же он тебе не позвонил?

— Были бы хорошие новости, позвонил бы. Думаю, он сильно переживает. Все-таки он начальник службы безопасности, и его наверняка тоже допрашивали, задавали неудобные вопросы. И получается, что он Милу прошляпил, не нашел. И теперь вот Закатова арестовали, получается, что он плохо свою работу выполняет.

— Ника, хватит! Вот приедем сейчас и все узнаем.

Рита, хоть и показалась веселой по телефону, когда зазывала на голубцы, но на самом деле выглядела озабоченной, встревоженной.

— Заходите! Давно у нас не были… Женя, к нам Семен с Вероникой!

Евгений Зотов был высоким крепким мужчиной лет сорока с красивым, хоть и грубо скроенным лицом и седыми курчавыми, шапкой обрамляющими голову волосами.

В домашних широких штанах и черной футболке, он, сидя на диване в гостиной, пил пиво и смотрел телевизор.

Конечно, жена предупредила его о гостях, но как же все это не вовремя! Понятное дело, Макаровых, как и все окружение Андрея, в первую очередь будет интересовать судьба Закатова. Андрей-то остался в Марксе, арестован. Получается, что Зотов, будучи его верным псом и другом, не сумел уберечь хозяина от ареста, ничего не предпринял, чтобы этого не случилось. А ведь он предупреждал Андрея, что в полицию все равно надо бы обратиться, несмотря на то что Мила, как стало им известно, просто сбежала с любовником.

Он понимал, что Закатову стыдно, что, обратись он в полицию, они без труда разыщут его жену, и тогда общественного резонанса уже не избежать.

«Сейчас вообще опасное время», — говорил Андрей, имея в виду интернет с его «циничными блогерами», которые сразу же разродятся нелицеприятной информацией о нем как о рогоносце.

Получается, что он, отказываясь от помощи полиции, и мысли не допускал о том, что с Милой случилось что-то неладное и думал лишь о своей мужской репутации. Или же, наоборот, зная, что ее уже нет в живых, не придумал, как ему поступить: сдаться ли полиции или оттягивать этот момент до самого конца.

Но в последнее Евгений не верил. Не мог представить себе Закатова в роли убийцы. Хотя люди в состоянии шока, паники, в чрезвычайных обстоятельствах порой превращаются в настоящих монстров. Может, от ревности у него планку-то и сорвало.

Однако внешне Зотов держался с Андреем так, как если бы ему это и в голову не приходило. Словом, ему было очень трудно. Очень.

— Семен, привет, дружище! — Евгений крепко пожал руку водителю Закатова. — Здравствуй, Вероника. Проходите, мы вас ждем.

За накрытым столом разговор сразу пошел об Андрее.

— Мне там шепнули, что его недолго продержат в изоляторе. Там толковые парни работают, они найдут убийцу своего доктора. Так что он вернется уже скоро. Но нервы у него, конечно, сдали. Он плохо выглядит. И никак не может поверить, что Милы больше нет. Я считаю, что надо быть настоящим чудовищем, чтобы убить их…

— Жень, мы пришли к тебе не для того, чтобы трепать тебе нервы и расспрашивать про Закатова. Там все ясно. Его наверняка продержат довольно долго, пока не выйдут на след настоящего убийцы. А вот помочь им схватить преступника мы можем прямо сейчас, — сказал чуть ли не торжественно Семен.

Сидящая рядом с ним Вероника энергично закивала, соглашаясь с мужем.

Семен в красках рассказал про торговку, пахнущую «перечными» духами.

На Зотова этот рассказ, как ни странно, произвел сильное впечатление. Он и сам знал стоимость этих духов, поэтому поддержал Семена, сказав, что и сам поступил бы так же, как и он.

— Мы проследили за ней, — с жаром продолжал свой рассказ Семен, — разговорились с ней, придумали, будто бы мы оптовики и хотим закупить у нее какие-то там подушки для гостиницы… Потом пригласили ее выпить кофе в кафе рядом с рынком. Взяли ее координаты, даже адрес! Проводили ее до ее палатки на рынке, договорились созвониться в самое ближайшее время и пошли было уже обратно, как вдруг Вероника схватила меня за руку и сказала: «Семен, смотри!»

— Представляете, уже на выходе из рынка на голове одной молоденькой продавщицы фруктов я увидела… — Тут голос Вероники словно кто-то подрезал ножницами, и она сквозь слезы засипела: — …Я увидела зеленую шапочку Милы, ту самую, ну, вы знаете, украшенную брошью с перепелиными перьями!!!

— Шапочку Милы? — Рита обвела всех присутствующих взглядом, как бы спрашивая: вы вообще понимаете, что это значит?! — И?

— Я действовала как во сне… Другой раз я ни за что не подошла бы, не заговорила с незнакомым человеком и уж тем более не осмелилась бы клянчить шапку. Но тогда все во мне перевернулось! Я поняла, что должна во что бы то ни стало заполучить эту шапку за любые деньги!

— Неужели ты купила ее? — грубовато, но по-доброму гоготнул Зотов.

— Да. Я сказала, что у меня пальто изумрудного цвета, что эта шапка просто идеально к нему подойдет… Стала умолять эту девчонку в замызганном пуховике, поверх которого был повязан грязный фартук, чтобы она уступила мне шапочку. Но перед этим спросила, конечно, где она, типа, в каком бутике «купила» эту прелесть. Понятное дело, что ни в каком бутике она ее купить не могла…

— Да Мила же сама сшила ее и украсила брошкой с перьями, это все знают… У нее вообще руки были золотые, она ко всему творчески подходила. Вроде бы современная такая девица, джинсоногая… Но время от времени позволяла себе носить такие вот оригинальные вещицы… — дрогнувшим голосом начала озвучивать свои воспоминания Рита. — Помните ее воздушное платье цвета пудры? Она сама расшила его розовыми стразами…

Вероника вдруг вскочила со своего места, метнулась в прихожую и вернулась оттуда с пакетом, откуда жестом фокусника извлекла изумрудного цвета фетровую шапочку с зеленоватой сверкающей брошью, к которой были приколоты слегка помятые светлые, в темную крапинку перепелиные перья.

— Вот! Купила за тысячу рублей!

— Она сказала, где взяла ее?

— Да. Кивнула в сторону нашей торговки, ее, кстати, зовут Зинаида. Сказала, что Зина откуда-то привезла, кто-то ей подарил. Шубу, норковую, но маленького размера и дорогую зимнюю мужскую куртку она продала тоже здесь же, на рынке. А вот платье зеленое никому не подошло, оказалось совсем маленьким, сорок четвертого размера.

— Это ее платье, думаю… — сказала убитым голосом Рита. — Вы вернулись к этой Зине?

— Нет. Решили посоветоваться с вами. И вообще, Жень, лучше тебя, твоих людей с этим делом никто не справится. Но это шапка Милы, думаю, никто отрицать не станет. А шуба и прочее могло принадлежать как Миле, так и тому доктору. Надо узнать, откуда у нее эти вещи, духи… Вот адрес, я тебе сейчас скину на телефон. Может, повезет, и эта Зина Логинова приведет нас к убийце?

— Как ты сказал? Логинова? — Зотов плеснул себе водки и выпил. — Логинова, значит… Это ее фамилия по мужу или девичья?

— Она официально не замужем, хотя живет с мужчиной в гражданском браке, так что, может, и девичья. А что?

— А то, что там, в Марксе, трупы обнаружила как раз Логинова, только Дина. Возможно, они сестры. Все, я еду.

— Женя, ты же выпил!

— Так я за руль и не сяду. Сейчас позвоню Виталию, мы с ним и поедем. Ты с нами, Семен?

Мужчины быстро собрались и уехали.

Рита надела на себя шапочку с перьями и подошла к зеркалу.

— Вот и слава богу… Раз шапка нашлась, вещи найдутся, а там, глядишь, и убийцу обнаружат. Теперь все успокоятся насчет Андрея. И он вернется…

— Да, конечно, вернется.

— Всегда завидовала ей… Красивая, муж любит…

— Любовь, значит, была к этому доктору.

— Знаешь, я уже не знаю, как относиться к этой любви, где любовь, там трагедия, какое-то глобальное разрушение семей, судеб… И что вообще такое — любовь?

— Как жалко ее… Вот знаю, что убили, что тело нашли, но мне все не верится, словно это ошибка какая… Горе, страшное горе! Бедный Андрей!

— Наливай!

25

Дождев с Соболевым ужинали дома, купили, как водится, пельменей, квашеной капусты и соленых грибов-песочников на базаре, водки.

Дождев, переполненный впечатлениями, с трудом сдерживался, чтобы не начать рассказывать о своем незаконном «взломе» квартиры Савушкиной прямо в своем кабинете, куда Ваня заглянул вечером, чтобы пригласить его поужинать в кафе.

— Какое кафе?! Ко мне домой, и без разговоров. И ночевать будешь у меня, а не в гостинице. Я тебе, старик, такое сейчас расскажу! Но не для чужих ушей.

Даже пока варились пельмени, Дмитрий молчал, готовясь к разговору и как бы мысленно репетируя его. Меньше всего ему бы хотелось, чтобы Иван воспринял его решение незаконным образом проникнуть квартиру свидетельницы как должностное преступление.

Но едва он только начал рассказывать, причем начал с самого начала, с визита пожилой учительницы Канавкиной, соседки Савушкиной, как Ваня сразу же его поддержал, сказал, что он и сам поступил бы точно так же.

— И что там было? Судя по твоему горящему взгляду, твоя старушка-одуванчик ничего не выдумала?

— Вот все в точности, как она рассказала! Стены спальни все сплошь заклеены фотографиями Тропинина. Фотографии любительские, видимо, она снимала на телефон, потом отдавала распечатать, причем, предполагаю, делала это не в Марксе, а в областном центре, в фотосалоне, где никто не знает Тропинина. Возможно даже, что в разных салонах. Потому что фотографий на самом деле очень много. В основном это какие-то рабочие моменты, да и снимки некачественные. Но очень много крупных планов, то доктор в своей голубой, в ромашках, хирургической шапочке, то в профиль… Красивый был мужик, ничего не скажешь. Ему бы в актеры податься, а он хирургом стал. Ну так вот. Действительно, в комоде у Савушкиной я обнаружил красивое эротическое белье. Поверь мне, я разговаривал с ней неоднократно. Такие женщины и кружевные корсеты — это абсурд, нонсенс! Такие, как Тамара, носят строгие костюмы, глухие водолазки и темные брюки, не пользуются яркой косметикой и все такое… Понимаешь меня, да? А там, в комоде — целый мир полноценной, я бы даже сказал, полнокровной женщины со всеми кружавчиками, чулочками, пеньюарами… Презервативы!

— Ты догадался, думаю, прихватить с собой…

— Конечно! Я забрал чашку с остатками кофе, которую она не успела помыть, чайную ложку, расческу, отдал на экспертизу… Да это первое, что мне пришло в голову, когда я убедился в том, что Савушкина была помешана на Тропинине. Уж не знаю, была ли у них связь, но любила она его — это точно. Ну и, конечно, ревновала. Да, вот еще что! Я же нашел в пакете в нижнем ящике комода розовый носок, один, понимаешь? Плюс крем, я загуглил его, это даже не крем, а наносыворотка с золотом и какими-то драгоценными эфирными маслами, она стоит минимум сто тысяч рублей! Как ты думаешь, кому она могла принадлежать?

— Явно не твоей Савушкиной. Получается — Миле Закатовой?

— Вот и я тоже так решил. Этот черный с золотом флакон Савушкина хранила в пакете с тем, что явно не принадлежало ей, возможно, эти вещи она находила после свиданий Милы с Тропининым, в спальне… Там еще была порваная золотая цепочка и кисть для рисования.

— Значит, Тропинин на самом деле встречался в ее квартире с Милой. И если до встречи с Закатовой у него с Савушкиной были отношения, то можно себе представить степень ревности этой несчастной женщины.

— Вот-вот… Она, Тамара, встречалась с доктором, в ней проснулась страсть, она нафантазировала себе будущее с Тропининым, а он, влюбившись в Закатову и не предполагая даже, какую боль собирается причинить своей бывшей любовнице, признался ей в своей любви и даже попросил разрешения пользоваться ее квартирой для своих свиданий. И Савушкина просто не смогла ему отказать.

— Тропинин в этой истории выглядит как настоящий садист, монстр!

— Все правильно! Вот Савушкина и не выдержала. Пришла раньше, чем договаривались, к себе домой, застала любовников, возможно, спящими и убила их. Потом ночью вынесла тела из дома, погрузила в свою машину и отвезла, спрятала где-нибудь на холоде, в гараже, к примеру, или в сарае, погребе… Не представляю, конечно, зачем ей было все это проделывать, от трупов можно было избавиться другим, более безопасным для нее способом, хотя бы сразу вывезти за город или вообще оставить перед дверями полиции…

— Ваня, но Савушкина — операционная сестра! Спрашивается, если она решила убить любовников, то почему было не нанести точные удары в сердце? Почему тела исколоты этой заточкой? Убийца всаживал заточку куда попало, по всему телу…

— Да потому, что она в тот момент вообще не соображала, что делает. И била, всаживая заточку, не в конкретных людей, в их тела, а в свою любовь, надежду, женское счастье, понимаешь? Она убивала свою жизнь, себя… Как-то так я себе представляю. Ты отдал чашку в лабораторию?

— Отдал. Но все это неофициально, как ты понимаешь.

— Ну и что? Если отпечатки на заточке и на чашке совпадут, ты просто арестуешь ее и допросишь. Вот увидишь, она — не профессиональный убийца. Она сразу во всем сознается. Она сейчас вся на нервах, она ждет, когда ее арестуют, она готова к этому. Слушай, Дождев, какие песочники! Это те самые, что собирают на островах? Обязательно куплю домой. Постой, мне звонят… Зотов, начальник службы безопасности Закатова. Да, слушаю, Женя.

Дождев видел, как вытягивается лицо Соболева, как он начинает вращать глазами, мотать головой, слушая собеседника.

— Хорошо, я понял. Жду тебя. Да-да, вот прямо сейчас и выезжай! Давай, на связи.

Он отключил телефон и какое-то время смотрел на Дождева отстраненным взглядом, словно осмысливая услышанное.

— Представляешь, они нашли женщину, которая продавала на рынке среди своих знакомых вещи Милы Закатовой! И знаешь, кто она такая? Не поверишь! Логинова! Зинаида Логинова, сестра твоей Дины Логиновой, той самой, которая якобы нашла тела на Нефтебазе! Я вообще уже ничего не понимаю! Мало того, что она нашла трупы рядом со своим домом, потом возле ее магазина за городом обнаружили машину Закатовой, а теперь вот эта шапка с перепелиными перьями! Зотов говорит, что эту шапку, ну, или шляпку, сделала своими руками сама Закатова. Я прямо сейчас звоню своим, чтобы они задержали эту Зинаиду и привезли сюда на допрос! Хотя кое-что они уже от нее узнали…

— Логинова… Я все понимаю, да, правильно, пусть задерживают и везут. Но не думаю, что она как-то связана с убийством. Посуди сам, если она имеет к этому какое-то отношение, то зачем бы ей вообще светиться с трупами? Да и мотив?

— А что, если убийца — тот самый Юра или Юрок, работник ее, что «с приветом»? Может, у него в голове что-то заклинило, он и убил их?

— Но, чтобы убить, он должен был знать, где проходят тайные свидания любовников. Про мотив здесь говорить сложно — никто не знает принцип работы слабых, больных мозгов человека. Сам знаешь, когда ищем маньяков или преступников с психическими отклонениями, нам приходится обращаться за консультациями к психиатрам.

— А давай прямо сейчас поедем к этой Логиновой и допросим работника? Может, он вовсе и не слабоумный. Если человек был бомжом, то это вовсе не означает, что у него проблемы с головой. Я знал, к примеру, одного слесаря, у него золотые руки, так вот, его жена изменила ему и выгнала на улицу! А он оказался человеком слабохарактерным, даже бороться не стал, жил в подъезде соседнего дома, жильцы подкармливали его, пока одна женщина, одинокая, не взяла его к себе. Как собаку. И знаешь, они потом поженились, у них родилось двое детей. Он так и слесарил, а потом ему по наследству остался домик в деревне, так они там с женой кур разводили, яйца продавали, потом коз купили… Так что, вполне возможно, что Юра этот из такой же категории слабых, но, в сущности, вполне себе нормальных психически людей.

До Нефтебазы доехали буквально за четверть часа.

По дороге Соболев рассказал то, что его люди успели узнать от Зинаиды Логиновой — откуда вещи, как, кем и при каких условиях они у нее оказались.

Было около десяти вечера, когда они приехали на Нефтебазу, окна большого дома Дины Логиновой почти все светились — хозяйка явно не экономила на электричестве.

Увидев Дождева с Соболевым, она словно окаменела. Стояла в проеме двери и все не решалась их впустить.

— Гражданка Логинова, мы можем войти?

— Входите… — Она кисло поморщилась, словно впускала в свой дом ядовитых змей. — В такое время решили побеспокоить. Случилось чего? Спрашиваю, чего на ночь глядя приехали? Сказала же — ничего не знаю!

— Нам бы сначала с вашим работником поговорить, — сказал Дождев.

— А чего с ним разговаривать-то? Он-то уж точно ничего не знает. Да и лег он, наверное, если сериал какой не смотрит. Ну, пойдемте к нему, коли уж пришли.

Она явно нервничала, выглядела встревоженной.

Набросив на плечи шаль, обула теплые калоши и вместе с «гостями» вышла из дома, спустилась с крыльца и затопала по узкой, недавно почищенной дорожке в сад, где стояла времянка. Одно окно в ней светилось.

— Не спит, вам повезло.

— Он пьет?

— Нет, не пьет. И мирный.

— Что это вы о нем как о звере каком? — спросил Соболев.

— Это вам показалось.

— У него с головой все в порядке?

— Да он умнее многих будет, — коротко охарактеризовала своего работника Логинова.

— А как же бомжем стал?

— Жена пропила его квартиру. Он сначала в школе жил, сторожил, а потом трубу какую-то прорвало, зимой… Он со слесарями исправлял аварию, ну и простыл. Да так, что чуть не помер от воспаления легких. Ну, я его и взяла к себе.

— Что ему известно про найденные вами трупы?

— Поначалу он ничего не знал, ну, а потом я ему рассказала, чего скрывать-то, если я уж и полицию вызвала.

Юра, увидев на пороге столько людей, вскочил с дивана, на котором лежал, глядя телевизор, и перепугался.

Внешне он был похож на сонного богатыря, высокий, крупный, в длинном вязаном свитере ручной вязки и старых джинсах. На ногах — толстые шерстяные носки. Лицо крупное, с прямым аккуратным носом, большими голубыми глазами и толстыми губами. Волосы длинные, доходящие до мочек ушей, седые, но чистые.

— Не бойся, Юра, тебе просто зададут несколько вопросов и все. Не переживай, — как-то мягко, почти по-родственному сказала Дина.

Вопросы ему задавал Соболев. Но как ни пытался разговорить его и расспросить подробнее про трупы, Юра ничего полезного не сказал.

Отвечал четко, коротко и уверенно. Постоянно хмурил брови, словно сердился за то, что его вообще расспрашивали о трупах, словно подозревали его в чем.

— Вы не там ищете, — вдруг сказал он своим низким жирноватым басом. — Может, Дине и не следовало бы, увидев трупы, думать о деньгах, не по-божески это, но она ни в чем не виновата. Кто-то привез их сюда, сбросил и уехал. Вот и ищите убийцу.

Логинова на это «не по-божески» никак не отреагировала. Может, и сама уже пришла к такому же выводу.

Поговорив с Юрой и ничего нового для себя не выяснив, Дождев с Соболевым, вернувшись в хозяйский дом, начали допрашивать Логинову.

Поначалу она вела себя грубовато, огрызалась и всячески демонстрировала свое презрение к следователям, повторяла свои показания, что она давала раньше, а когда уже успокоилась и даже расслабилась, прозвучал вопрос, который заставил ее побледнеть.

— Где вы взяли вещи, которые передали для продажи своей сестре Зине?

Возникла длинная пауза.

Дина хлопала наращенными густыми ресницами, глаза ее, неспокойные, словно искали точку, где бы они могли остановить свой взгляд. Наконец она, женщина сообразительная, умная, ловкая, набрав в легкие воздух, бухнула:

— Я больше ни слова не скажу без своего адвоката.

— Хорошо. Тогда жду вас завтра в десять у себя в кабинете, — сказал Дождев, поднимаясь со своего места. — Но учтите, что завтра наш разговор будет записан. А сегодня, сейчас, вы можете еще рассказать нам правду без записи. К тому же если вы имеете отношение к убийству, то никакой адвокат вам уже не поможет. Слишком много улик против вас.

— Какие еще улики?

— Это вы обнаружили трупы рядом со своим домом и позвонили в полицию с целью получить вознаграждение. Это вы передали своей сестре вещи убитых…

— Но как вы узнали?! — в сердцах воскликнула Логинова.

— Вы же отдали ей и духи убитой Закатовой. А духи уникальные, стоимостью две тысячи долларов. Вот по ним ее совершенно случайно и вычислили.

— Духи? Это те духи, в таком интересном флаконе… Они стоят таких бешеных денег?

— Представьте себе. Знаете, так и хочется спросить, духи-то далеко не новые, зачем ей отдали? Почему не оставили их себе? Чтобы избавиться от них, чтобы их у вас не нашли?

Логинова нахмурилась.

— Хорошо. Я расскажу, но только лишь затем, чтобы вы поняли — я не имею к этому убийству никакого отношения. Машину я не могла не заметить, это понятно. Удивилась. Подошла поближе и увидела за ней, в снегу, трупы. Я сразу узнала доктора Тропинина.

— Так, в этом месте поподробнее. Когда вы увидели машину и трупы?

— Точно не помню, может, пару дней назад… Это было как раз, когда я привезла в магазин водку.

— Допустим. Вы увидели трупы в снегу. Они были засыпаны или нет? Ведь все эти дни мела метель.

— Нет-нет, они не были засыпаны, хотя машину замело. Получалось, что трупы как бы подкинули к машине позже, то есть их не вынимали из машины, а словно привезли на другой машине, а эта была под снегом, можно сказать. Понимаете?

— И что дальше?

— Я расчистила машину, попыталась открыть дверцу — она была открыта! И вот там, в машине, на заднем сиденье я увидела вещи. Хорошие, дорогие. Там же нашла и духи, в ящике, где переднее сиденье. Вот дура, и зачем я их только взяла?

— Почему не позвонили в полицию? Ведь вы же нашли трупы, зачем было вывозить их на Нефтебазу?

— Да как вы не понимаете, зачем мне было светить эту машину? Я испугалась!

— На чем вы перевезли трупы?

— На своей машине. Постелила на заднее сиденье одеяло, чтобы не оставалось следов, мы кое-как уложили тела в машину… Они не гнулись, окоченели же…

— «Мы»? С кем вы были?

— Я была одна, — щеки Дины моментально стали розовыми. Она явно проговорилась.

— С Юрой?

— Нет-нет! Вы что? Зачем мне свидетели? Я просто оговорилась! Я сделала все сама! Господи, и зачем я только привезла их на Нефтебазу?! Хотела бабла срубить… Извините, денег заработать.

— Гражданка Логинова, вы арестованы по подозрению в убийстве Тропинина и Закатовой, — сказал Дождев, поднимаясь со своего места и доставая наручники.

— Да вы что?! — Логинова вскочила и попятилась к стене, пряча руки за спиной. — Вы что, действительно считаете, что я их убила, держала где-то, а потом вдруг решила привезти их к своему дому и тем самым себя выдать? Я похожа на круглую дуру? Ну да, ошиблась, когда отдала все эти вещи Зине, она как раз приехала ко мне за мясом, но я отдала их ей просто так, не на продажу, но она же на рынке торгует, подумала, пусть делает с этой шапкой с перьями что хочет! Она мне-то на что?!

— Но вы отдали ей не только шапку, но норковую шубу, мужскую куртку!.. — не выдержав, воскликнул Соболев. — И не просто так отдали, а продали ей украденное за двадцать тысяч (она сама все рассказала), тем самым подставив свою сестру. Вы же понимали, что это вещи убитых. Вам было все равно, что будет с вашей сестрой, если вдруг вскроется правда?

— Я должна поговорить со своим адвокатом. Это Холодов Владимир Николаевич, вы его знаете. Я вам сейчас продиктую его номер, и он приедет. Я ни в чем не виновата. Я никого не убивала.

Дождев, глядя на нее, на ее растерянность и страх, понимал, что к убийству-то она, конечно, отношения не имеет, однако про машину и обнаруженные рядом с ней трупы — врет. И вообще уже запуталась окончательно.

Вот сейчас она переговорит со своим адвокатом, тот вправит ей мозги, и тогда уже она вряд ли совершит хоть одну ошибку или проговорится. Вот как заставить ее рассказать всю правду?

Они с Соболевым вывели Логинову из дома в наручниках.

Юра, вероятно сильно переживавший за свою хозяйку, крутился возле дома, курил — весь сугроб возле крыльца был прошит темными стрелками окурков.

— Дина! — окликнул он свою хозяйку.

Она притормозила, повернулась, бросила на него полный сожаления взгляд, пожала плечами и бросила ему:

— Ты знаешь, что тебе нужно делать. Не волнуйся, Юра. Все будет хорошо, и я скоро вернусь.

Усадив арестованную в машину, Дождев с Соболевым какое-то время еще поговорили на улице — надо было составить план действий.

Соболев предложил поговорить с адвокатом Холодовым, объяснить ему, что Логинову задержали исключительно для того, чтобы настоящий убийца расслабился и выдал себя.

— Нет, Ваня, ты просто не знаешь этого Холодова. Он хороший адвокат, на такие дела не подпишется и будет защищать Логинову до самого конца — она же сейчас напугана, пообещает ему хороший гонорар. А он, кстати говоря, сейчас дом себе строит неподалеку от старой мельницы, это место у нас такое престижное, там все местные олигархи дома себе построили, и ему деньги сейчас ох как нужны!

— А ты что предлагаешь?

— Давай отвезем ее сейчас в морг, покажем трупы, может, сердце ее дрогнет, и она сама все расскажет? Или же организуем встречу Логиновой с Юлией Тропининой…

— Нет, если у нее такой хороший, как ты говоришь, адвокат, они потом на нас жалобу накатают. Ладно, поехали. Ночь на дворе, а у нас с тобой еще работы невпроворот. Скоро сестру нашей арестованной привезут на допрос.

— Надо было выспаться сначала, а потом уже всех допрашивать, — сказал Дождев, зевая.

Дмитрий уже открывал дверь кабинета, и адвокат Холодов, прибывший в отдел раньше них, уже дышал ему в затылок, когда раздался звонок.

В черном ночном глянце коридорного окна отразились все персонажи готовящегося допроса, и со стороны могло показаться, что на стене висит написанная талантливой рукой художника картина, которая так бы и называлась «Перед допросом».

Звонил друг и верный помощник Дождева, криминалист и судмедэксперт Вадим Лавров.

Убийство местной знаменитости, доктора Тропинина, накладывало на работников правоохранительных органов особую ответственность — все работали на износ, в том числе и эксперты.

Лавров сообщил, что провел сравнительный анализ отпечатков пальцев на заточке и предметов (чашке, расческе и ложке), взятых из квартиры Тамары Савушкиной.

— Не томи, Вадик! — Дождев замер на пороге своего кабинета, телефон буквально прилип к уху.

— Следы совпадают, — сказал Вадим.

Дождев, забыв о том, что за его спиной стоят Соболев, Логинова и адвокат Холодов, выматерился.

— Подождите меня здесь, — приказал он адвокату и Логиновой, которая продолжала оставаться в наручниках.

— Наручники-то снимите, — взвился адвокат. — Никуда мы не денемся. Это не в наших интересах.

Дождев сделал знак Соболеву, тот снял наручники с Логиновой.

Та, поморщившись, принялась растирать затекшие запястья и что-то там ворчать себе под нос.

Дождев с Соболевым зашли в кабинет, плотно прикрыли за собой дверь.

— На заточке отпечатки Савушкиной, — сказал Дождев. — Это как, а, Ваня? У меня просто в голове не укладывается!

— Ее надо арестовывать.

— А что делать с Логиновой?

— Тоже задержать. Допрашивать до посинения, чтобы выяснить, где произошло убийство и каким образом трупы в конечном итоге оказались на Нефтебазе. Разве ты не видишь, что Логинова постоянно врет! Она явно кого-то покрывает или же боится признаться, что трупы эти нашла давно, а вот где и при каких обстоятельствах — сказать боится.

— Предлагаю отпустить Логинову, но проследить за ней, — предложил Соболев. — Вот увидишь, когда мы ее отпустим, это насторожит адвоката, он проведет со своей клиенткой беседу, постарается выпытать у нее всю правду и даст какие-то советы… И я не удивлюсь, если после этого разговора с Холодовым она начнет предпринимать какие-то шаги. Может, встретится с кем-то или свяжется по телефону. Дима, надо действовать быстро! Отпускай ее!

— Как это — отпускаете? — Холодов, поправив на своем бледном длинном носу поблескивающие безоправные очки, переводил взгляд своих голубых выпуклых глаз с Дождева на Логинову и обратно. — Что случилось?

— Володя, да пойдем уже отсюда! — возмутилась реакцией адвоката на то, что ее отпускают, Дина. — Отпускают, значит, не виновата!

— Да-да, конечно, — пробормотал адвокат, который с профессиональной подозрительностью относился ко всему на свете. — Пойдем, Диночка.

Они ушли.

Дождев вскипятил чайник, заварил кофе в двух бокалах.

Пока пили кофе, Соболеву позвонили и сообщили, что машина, в которой везли сестру Логиновой, уже въехала в Маркс. Люди Ивана спрашивали, куда везти, адрес.

Он продиктовал.

— Ну и ночка выдалась! — Дождев, сделав несколько глотков кофе, позвонил, чтобы подготовили служебную квартиру для прибывших из областного центра работников Следственного отдела. — Поехали, здесь неподалеку есть круглосуточный магазин, купим твоим ребятам что-нибудь перекусить и выпить, а утром уже допросим Зинаиду Логинову.

26

— Миша, Миша, просыпайся!!!

Юлия Тропинина, еще в ночной сорочке, будила Михаила Смушкина. Толкала его, вцепившись острыми ногтями в его голое шерстяное смуглое плечо, раскачивала его.

Михаил проснулся, перевернулся с бока на спину и открыл глаза. Лицо его, как и всегда, было спокойным. Он нежно улыбнулся Юле.

— Доброе утро, ласточка. Что случилось? Снова дурной сон? — Он поймал ее руку и притянул к себе, поцеловал в теплую щеку.

— Скажи, ты бы поверил, если бы тебе сказали, что это я убила Макса?

— Конечно, поверил бы! — не раздумывая, ответил Смушкин, любуясь розовым лицом Юлии и поглаживая ладонью ее растрепанные волосы.

Он до сих пор не мог понять, что же его притягивает к этой странной и взбалмошной, вечно ускользающей от него женщине.

Даже живя с ним, она, разведенная, продолжала любить своего бывшего мужа, заботилась о нем, готовила его любимую еду, относила втихаря к нему домой. Говорят, оставляла то у соседки, то прямо под дверью, в пакете.

— Как это? — Она оторопело уставилась на него. — Ты ведь шутишь?

Она даже отстранилась от него, словно он ей неожиданно нагрубил.

— Ты сильная женщина, Юля, и чувства у тебя сильные. Ты же любила Макса, могла просто не совладать со своими чувствами… — Его лицо по-прежнему оставалось непроницаемым, он нисколько не встревожился от ее вопроса. Разве что нежности во взгляде прибавилось.

— Ты хочешь сказать, что даже не удивился бы, если бы узнал, что это я? Вот так ворвалась туда, где застала их, схватила первое, что попалось под руку, шило там, не знаю, заточку, и принялась вонзать…

— Да хоть чем. Я сам бы помог тебе избавиться от трупов, вымыл бы тебя от крови, напоил коньяком и уложил спать. И покрывал бы тебя, храня тайну, до самой своей смерти.

— Миша, скажи, за что ты так любишь меня? Ведь я порой веду себя просто невыносимо!

— А ты за что любила Макса, который был тебе неверен?

Юля вдруг вскочила с постели, отошла к окну, повернулась к Михаилу и встала, обняв себя за плечи, приняла позу человека, который собирается сказать что-то важное.

— Если это ты, то скажи, что мне говорить, как себя вести, я сделаю для тебя все, что возможно и даже невозможно! Обеспечу тебе алиби, подкуплю, кого нужно. Ты знаешь, у меня кругом связи.

Она слушала его и качала головой — в удивлении, в восхищении! Потом нервно так хохотнула и наконец сказала главное:

— Миша, пока ты спал, мне позвонили…

— Кто?

— Это неважно. Один человек. Но не Дождев, конечно, из него ничего даже клещами не вытянешь. Знаешь, чьи отпечатки на заточке? — Она улыбалась одними губами, при этом брови ее приподнялись, словно она и сама еще никак не могла до конца осознать то, что знала и чем собиралась поделиться.

— Не твои, — вздохнул Михаил даже с каким-то разочарованием.

Хотя ясно было, что он пытался пошутить. На самом деле он ни за что не поверил бы, что Юля способна на убийство. Да она жизнью бы своей пожертвовала, чтобы только спасти любимого. Сердце бы свое отдала трансплантологам, если его перестало биться… Какая, к черту, заточка?! Бред полнейший!

— Ты ни за что не поверишь! Даже если назовешь сотню имен из числа тех, кого мы знаем, кто находился в окружении Макса, все равно не угадаешь. Потому что этого не может быть. Это просто невероятно! В это трудно поверить! Его убила женщина, которая не могла это сделать… Не могла. Но сделала. Получается, что у нее были к нему более сильные чувства… А я… я ничего не видела, не замечала.

— Кто это?

— Тамара Савушкина.

Вот только теперь непроницаемость лица Михаила как водой смыло. Он поднялся, оторвавшись от мягких подушек, и теперь смотрел на Юлию с выражением полного недоумения.

— Да это полный бред! Чушь собачья! Тамара? Да зачем ей это?

— Ты у меня спрашиваешь? Видимо, была какая-то причина, мощнейший мотив. Но не ревность, это уж точно, как если бы это произошло со мной.

— Но какой мотив мог быть у нее? Что такого он мог ей сделать, какую боль причинить, что она набросилась на него с заточкой?

— Не знаю… Может, это связано с деньгами? Он не поделился с ней гонораром или же, во что я тоже, конечно, не верю, Макс оказался свидетелем какого-то страшного преступления, которое совершила Тамара. Может, она помогла кому-то уйти на тот свет, ну, эвтаназия, к примеру… Миша, я же просто озвучиваю первое, что приходит в голову! Или же она хотела убить Закатову… — Так уж получилось, что, произнося ненавистную ей фамилию соперницы, Юлия даже голос понизила. — Хотя здесь с мотивом было бы еще сложнее. Если, конечно, не выяснится, что они родственницы или вообще — мать или дочь!

И тут Смушкин вдруг расхохотался. Неуместно, громко, истерично! Отчего-то прыснула и сама Юлия.

— Я дура, да? Мне бы плакать, истерить, а я улыбаюсь… Может, так сходят с ума?

— Думаю, что просто прошло время, и ты уже начинаешь приходить в себя. Ты пойми, Юлечка, что Макс жил своей жизнью. И мы о ней практически ничего не знаем. С кем-то встречался, может, конфликтовал; может, тайно получал деньги с пациентов или, наоборот, кому-то отказал, не взял, поехал отдавать, а человек тот обиделся, Макс наговорил ему лишнего… Это я так, к примеру. Просто у меня у самого был такой случай. А Тамара… Может, настоящий убийца знаком с Тамарой, бывал у нее дома, да и взял эту заточку. Отпечатки на орудии убийства — сильнейшая улика, ничего не скажешь, но без мотива она может и не сработать.

— А что, если ею двигала все-таки ревность?

— Где Тамара, и где ревность? Мы вообще-то об одном и том же человеке говорим?

— Вот смотри, Макс всех называл перепелками, так? С нежностью говорил, обращался к нашим медсестрам, персоналу… Но все же знают, что когда-то он произнес фразу, которую сразу после того, как он исчез, стали повторять все кому ни лень…

— Что его убьет черная перепелка? Кажется, я повторил эту фразу в разговоре с Дождевым. Вот я дурак…

— Подожди, ты же не дослушал меня. Кто такая черная перепелка, кого имел в виду Макс? Думаю, сначала имел в виду меня, свою жену, которая была поначалу хорошая, а потом превратилась в ревнивую, невыносимую ведьму, так?

— Юля!

— Да я все понимаю! Думаешь, с мужчинами все не так? И среди вас нет черных перепелов? — Она горько усмехнулась. — Да сам Тропинин и был самым настоящим черным перепелом, оборотнем, он же изменился до неузнаваемости! Стал совсем чужим!

— А к чему ты вообще вспомнила про перепелок? Что-то я никак не поймаю твою мысль.

— Черная перепелка, оборотень, сначала хорошая, потом плохая. А что, если это Тамара была черной перепелкой, оборотнем, только в зеркальном варианте?

— А… Кажется, я начинаю понимать. Синий чулок, внешне сухарь, существо, которое женщиной-то нельзя назвать, а на самом деле — блестящая любовница, опытная и раскрепощенная, словом, женщина-вамп! Роковая женщина, я правильно тебя понял?

— Ну, а что еще можно придумать? Убийство, вернее, способ убийства — все указывает на то, что совершалось оно на пике эмоционального возбуждения! Тамара, операционная сестра, представляешь, набросилась на Макса и его подружку, подгоняемая ненавистью ли, злостью, я не знаю… И с каким-то исступлением, остервенением вгоняла эту страшную острую штуковину куда попало… А ведь могла профессионально, раз — и сразу в сердце! Ведь их убивали спящих, они не сопротивлялись. Что-то и мне уже не верится, что это она. Ладно, пора вставать… Что же теперь поделать? Макса нет, а мы-то живы. Надо жить дальше. Я постараюсь.

— Обожаю тебя, — Михаил поднялся, обнял Юлию. — Знаешь, ты удивительная женщина. Ты умница! Пообещай мне, что чем бы ни закончилась эта история, кто бы ни оказался настоящим убийцей, ты будешь держать себя в руках.

— Конечно! Хотя как-то странно это прозвучало именно из твоих уст… — Она рассмеялась. — Как если бы ты готовил меня к тому, что имя душегуба — Миша Смушкин.

27

Соня мыла голову клиентке, когда за стеклянной, в затейливых морозных узорах стеной парикмахерской появилась Наташа Кравченко и стала делать ей знаки, энергично махать руками, мол, выходи!

Соня, пальцы которой были погружены в пену, замерла, а потом принялась более энергично массировать голову молодой женщины. Затем быстро смыла шампунь и укутала голову клиентки полотенцем.

— Марина, мне нужно отлучиться, срочно, — обратилась она к своей напарнице, молоденькой парикмахерше, от безделья в ожидании клиентов листающей журнал.

Стриженая голова Марины в оранжевых, ярко окрашенных «перьях», напоминала горящий костер.

— Да не вопрос! — И Марина усадила клиентку за свой рабочий стол.

Соня, набросив дубленку, вышла к Наташе.

— Ты чего? Не видишь разве — я работаю!

— По-моему, ты маникюрша, почему голову моешь?

— Вообще-то я все умею. Знакомая пришла, попросила… И вообще, какая разница?

— Сама не знаю, что говорю… — Наташа выглядела встревоженной и даже какой-то потерянной.

Свою вязаную шапку она почему-то мяла в руках. Снег, падая, застревал в ее каштановых волосах. Помада на губах почти стерлась.

— А чего без шапки?

— Мне жарко… душно… Соня, даже не знаю, как тебе и сказать…

— Господи, да что случилось-то? Кто-то умер?

— Да нет… Вернее, да, я же про Макса. Соня, — она зажмурилась и выпалила: — Я знаю, кто их убил.

— Вот как? И кто же? — Глядя на взволнованную подругу, Соня, однако, меньше всего ожидала, что услышит правду.

«Скорее всего, — подумала она, — впечатлительная Наташа сама себе что-то напридумывала или же принесла свежую сплетню».

— Давай зайдем в кафе, там и поговорим. Да и замерзла я… Поначалу жарко было, я вообще не помню, как выскочила из больницы, как бежала сюда… Соня, да меня сейчас просто разорвет от всего этого! — вдруг вскричала она. — У меня зубы стучат! Сейчас вообще удар хватит!

— Пойдем… Да что случилось-то?

В кафе было пусто, пахло кофе. Девушки сели за самый дальний столик возле пышной изумрудной пальмы.

Знакомой официантке, что сидела за барной стойкой, уткнувшись в свой телефон, они сделали знак, что, мол, пока ничего не нужно.

— Это наша Тамара, — сказала Наташа и заплакала.

— Что — Тамара? — не поняла Соня.

— Это Тамара их убила. Макса и Закатову. Сама убила, представляешь? Заточкой! На заточке отпечатки ее пальцев! Она, наша подруга — убийца!

— Понятно… И кто же это тебя так накрутил? Кто придумал эту ахинею?

— Ее арестовали. Приехали рано утром к ней домой и увезли в наручниках! Спроси кого хочешь. Весь город гудит.

Услышанное Соня не могла осознать. Она смотрела на подругу, хлопала ресницами и нервно пожимала плечами.

Бред! Невозможно! Как Тамара могла убить? Зачем?

Новость никак не воспринималась ее сознанием. Хотя само по себе убийство не могло быть результатом этого самого здравого смысла. Психически здоровый человек способен был на убийство лишь в том случае, когда смерть грозила ему самому. Или кому-то из близких ему людей. К Тамаре это точно не могло иметь отношения.

И вдруг лицо Сони просияло, глаза наполнились светом!

— Наташа! Господи, как же ты меня напугала! Ты что, на самом деле не понимаешь, как на заточке могли остаться следы Тамары?

Наташа, словно в поисках ответа на вопрос, стала крутить головой, рывками, по-птичьи. И вдруг замерла:

— Ты хочешь сказать… Там, возле калитки?.. Господи, Соня, да мы же сами нашли это шило ли, заточку — возле калитки!

— Наконец-то! — И Соня вздохнула с большим облегчением. — Вот и все объяснение! Ты помнишь, кто взял это шило?

— Кажется, Тамара. Да, точно — Тамара. Но только она была в перчатках. Точно-точно, я помню, она достала их из кармана, такие тонкие, кожаные… Она не могла оставить свои отпечатки. И вообще, мы же специально подбросили это шило следователю, потому что там могли быть отпечатки пальцев убийцы.

— Значит, она все-таки коснулась его просто руками, без перчаток… Честно говоря, я подробности не помню. Я не видела самого процесса, как она поднимает со снега шило. Хотя само шило, заточку — не забуду никогда в жизни. Оно же было в запекшейся, почти черной крови.

— Мы должны спасти Тамару, — решительно произнесла Наташа.

— Как это?

— Соня, пожалуйста, пошевели мозгами! Мы должны прямо сейчас пойти к Дождеву и все ему рассказать. О том, как решили встретить Новый год за городом, как ты нашла трупы, как они потом исчезли. Мы должны это сделать. И ничего страшного в этом нет! Я вообще не понимаю, почему мы не сделали этого раньше! Твои страхи вообще ничем не обоснованы. Ну, подумаешь, не сообщила о трупах раньше. Что ж с того? Ты испугалась, у тебя был шок. Ты не знала, как поступить. Но это же не преступление! Преступление произошло месяц тому назад, тебя никто ни в чем не заподозрит! А вот Тамару — посадят! Только лишь за то, что это именно она занялась заточкой, она ее подняла, положила в пакет…

— Наташа, умоляю тебя, пожалуйста… Я не хочу, чтобы весь город узнал, какая я дура. Меня замучают допросами, мне станут задавать такие вопросы, что я запутаюсь и признаюсь, будто бы это я их убила… Ты же сама смотришь сериалы, сколько раз там такое случалось, что человека заставляли признаваться в том, что он не совершал. Скажут, выбирай: либо ты признаешься, и тебе дадут, предположим, условный срок, или же получишь на полную катушку. Да я полиции боюсь с детства! Я не справлюсь, я боюсь…

— Но если ты этого не сделаешь, то тогда посадят нашу Тамару.

— Тамару? — И тут до Сони начал доходить смысл того, о чем она раньше просто не успела подумать. — Тамара… Да она же сама все и расскажет!

И Соня криво усмехнулась, затем тихо, дробно, трясясь всем телом, захихикала.

— Эй, подруга, ну-ка, успокаивайся! Еще только истерики твоей не хватало! Вот и пусть она сама все расскажет! Но тогда нас с тобой вызовут, понимаешь? То есть мы не сами придем, чтобы дать показания, а нас, повторяю, вызовут. А это не одно и то же. Давай поднимайся, пойдем к Дождеву прямо сейчас, поняла? Я вообще не понимаю, почему тебя так волнует, что скажут в городе. Поговорят-поговорят, да и забудут! Каждый живет своей жизнью, поняла? Конечно, первое время нам всем кости будут перемывать, смотреть нам в спину, шушукаться, ну и что? Думаешь, кто-то из них, из жителей нашего прекрасного города, поступил бы по-другому, окажись в твоей ситуации? Сто раз подумали бы, прежде чем принять решение. И девяносто девять процентов из них поступили бы точно так же, как и ты, вернее, как мы, — молчали бы до последнего. Именно из страха, что влипнут в это дело по самые помидоры. Мы и молчали бы, если бы не арестовали Тамару.

— Наташа, я боюсь…

— Я слышала это уже. А теперь представь, как поступила бы сама Тамара, если бы на заточке этой проклятой обнаружили оказавшиеся там совершенно случайно твои отпечатки? А? Представила себе ситуацию? Как ты думаешь, она стала бы тебе помогать?

— Да, ты права. Она точно помогла бы. Во всяком случае, сделала бы все возможное, чтобы меня спасти. Но она — не я. Она — совсем другой человек. Она — сильная.

— Ну что ж, хорошо, — и Наташа поднялась со своего места. — Оставайся здесь со своими страхами, пусть они сожрут тебя со всеми твоими потрохами. А я пойду и все расскажу. И вот что я тебе скажу, моя дорогая. Если бы это было в кино, то по закону жанра ты выхватила бы сейчас пистолет из кармана и пристрелила бы меня здесь, бабах! Чтобы я не пошла к Дождеву. Но то кино. А в жизни все иначе. Я уйду, а ты посидишь здесь, покиснешь, да и поплетешься домой, выпьешь винишка, да и заберешься под одеяло, как страус.

— Ладно, я тоже пойду с тобой.

Соня с трудом, словно тело не подчинялось ей, поднялась и поплелась за Наташей к выходу. Ей казалось, что зубы ее стучат так громко, что могут разбудить прикорнувшую на высоком стуле за барной стойкой официантку.

28

Допрос Зинаиды Логиновой ничего не дал. Она, напуганная до смерти тем, что ее задержали в связи с убийством (!) какого-то доктора, да еще и повезли в другой город на допрос, рассказала всю правду. Что приезжала в Маркс к сестре за мясом, и Дина, сестра, сказала, что нашла в чужой машине какие-то вещи, причем вещи хорошие, дорогие, ну, и предложила ей выкупить у нее за двадцать тысяч.

Зинаида, торгующая с мужем на рынке, моментально оценив свою выгоду, согласилась, взяла вещи и расплатилась с сестрой.

На вопрос Дождева, часто ли сестра обращается к ней с подобным, Зина ответила, что нет, в первый раз. Что в основном она сама приезжает в город и привозит продукты на продажу. Еще добавила, что с этого момента «Дина мне больше не сестра», что нормальная сестра никогда бы так не подставила и что «теперь пусть сама все расхлебывает».

Зинаида собственноручно написала список вещей, проданных ей сестрой, среди которых не было духов.

— Духи она мне просто так подарила, денег не взяла, они же не новые.

«Знала бы она, — подумал Дождев, — что именно специфический запах дорогих „кароновских“ духов и вывел следствие к ней самой».

Организовали очную ставку сестер.

Зинаида вела себя агрессивно, громко материлась, обращаясь к сестре, Дина же, напротив, сидела, поджав губы и постоянно повторяла «прости, Зина».

Картина бы ясная, Зинаиду отпустили, Дина через Дождева передала сестре деньги на дорогу — сумма оказалась внушительной — сто тысяч рублей. Таким образом она, как было понятно, извинялась перед сестрой за причиненные страхи и неудобства.

Все ушли, дверь захлопнулась, кабинет опустел, но обрывки произнесенных сестрами фраз словно продолжали звучать в ушах Дождева.

Утро было густым на события, допросы, разговоры с Соболевым, который настаивал на том, чтобы отпустили Закатова.

— Ваня, да ты пойми, если мы его сейчас отпустим, он точно кого-нибудь убьет. Его люди рыщут по городу, собирают сплетни, практически ночуют в больнице (которая, кстати говоря, превратилась в настоящий источник сомнительной информации) буквально бок о бок с журналистами. Уже все сошлись на мнении, что убийца местный и что информацию о нем нужно искать именно там. Блогеры каждый день выдают в сети по несколько порций клеветы, сочиняют прямо на ходу разные небылицы, да еще и подают под такими забористыми заголовками, что просто волосы встают дыбом… Да ты и сам все знаешь… И вот теперь мы выпускаем Закатова, и он начинает свои разборки…

— Закатов не такой человек, он не станет устраивать самосуд.

— Ваня, брось! Ты только представь… Хотя нет, не надо ничего представлять, но я уверен, что и ты тоже не стал бы дожидаться, когда поймают преступника, ты в каждом подозрительном человеке видел бы убийцу близкого тебе человека.

Однако Закатова он все же отпустил. Понимал — улик против него практически нет. Одни только подозрения. Но прежде они с Соболевым поговорили с вдовцом, объяснили ему, что лучше было бы ему возвратиться домой, что следствие уже вышло на след настоящего убийцы и что люди Закатова могут только помешать его поймать.

Закатова, конечно, интересовала Зинаида Логинова, на след которой вышли его друзья. Тема шляпки с перепелиными перьями, по мнению Андрея, должна была привести прямо к убийце.

Дождев в который раз отметил нездоровый цвет лица Закатова, его потухший взгляд. Подумалось, что не скоро тот вынырнет из колодца своего черного, отчаянного вдовства, что на это, возможно, уйдут годы. Так любить жену, так долго терпеть ее измену в надежде, что она вернется, и вдруг потерять ее навсегда.

Конечно, Закатов никуда не уехал. Дождеву доложили, что он со своими людьми поселился в гостинице «Ветерок», той самой, где в одном из номеров встречалась со своим любовником его жена Мила.

Тамару Савушкину уже привезли, ее допрос откладывался то из-за сестер Логиновых, то из-за беседы с Закатовым, теперь вот появилась еще одна информация, которую нужно было срочно проверить — зачем и к кому ночью после допроса отправилась Дина Логинова.

Сразу же после допроса, когда они со своим адвокатом сели в машину и отправились в сторону Нефтебазы, за ними установили слежку.

Адвокат довез Логинову до самого дома, высадил ее и уехал.

Логинова зашла в дом, включила во всех комнатах свет; к ней в дом поднялся работник Юра, после чего он вышел и отправился в свою времянку, где вскоре погасло окно — судя по всему, он, успокоившись, что хозяйку отпустили, лег спать.

Но Логинова спать не собиралась. Примерно через полчаса она вышла из дома с большой сумкой, открыла багажник своего джипа, стоящего во дворе перед гаражом, открыла ворота, села в машину и выехала с Нефтебазы. Но направилась не в город, а в лес!

Дорога, которая шла от Нефтебазы вдоль залива и которую регулярно расчищали (не в пример городским улицам), вела к ведомственному санаторию, где отдыхали работники нефтяной промышленности.

Логинова остановилась возле одного из спальных корпусов, вышла из машины, взяла сумку из багажника и кому-то позвонила.

Разговор был короткий, после чего женщина вошла в этот корпус беспрепятственно и вышла оттуда примерно через полчаса, снова с сумкой, но явно пустой, легкой. Забросила сумку на заднее сиденье машины, села и поехала обратно на Нефтебазу.

Вернулась домой. Вскоре все окна в доме погасли.

Дождев послал все того же оперативника в санаторий выяснить, к кому приезжала Логинова.

Ну вот, теперь можно было вызывать Савушкину на допрос.

Дождев представить себе не мог, каким образом отпечатки ее пальцев могли оказаться на заточке. На орудии убийства сразу двух человек!

Была у него, конечно, версия, которую нужно было проверить — не она ли подбросила ему эту заточку через мальчишку? Но Тамара Савушкина неглупая женщина, она не могла не понимать, что держит в руках орудие убийства, а потому она, операционная сестра, уж догадалась бы надеть перчатки.

Дождев чувствовал, что разгадка этого громкого убийства где-то рядом, и все его действия, связанные с появлением в деле новых свидетелей и улик, казались ему логичными, правильными. Такого же мнения придерживался и Ваня Соболев. Но как-то все так складывалось, что вместо того, чтобы схватить, поймать преступника, он постепенно всех отпускал. То Дину Логинову, то Закатова…

Он собирался было позвонить, чтобы привели Савушкину, как в дверь кабинета постучали.

Затем, не дожидаясь ответа, вошла знакомая ему женщина — маникюрша Наполова. Подруга Савушкиной, кстати.

Она, войдя в кабинет, остановилась перед столом и теперь стояла, глядя на Дождева широко раскрытыми, полными ужаса глазами.

— Дмитрий Сергеевич, здрасте.

— Проходите, гражданка Наполова, присаживайтесь.

«Ну вот, — подумал Дождев, — сейчас в деле появится новая информация, которую надо будет проверять и которая, скорее всего, не будет иметь к убийству Тропинина никакого отношения. Так, сплошные подозрения, какие-то интересные только окружению доктора детали, фразы, события… Весь город теперь вычисляет убийцу».

— Я должна вам кое-что рассказать, — начала Наполова неуверенно, садясь на стул, — но боюсь это делать потому, что вы меня тогда арестуете. Мне очень трудно было прийти сюда. Вы не могли бы мне гарантировать, что меня выпустят отсюда, потому что я ни в чем не виновата? Меня, можно сказать, заставили это сделать.

— Что сделать?

— Как что? Прийти сюда! Я не хотела, но как-то так получается, что у меня другого выхода нет…

— Я слушаю вас.

— Ну, хорошо. Раз уж пришла… Все началось тогда, когда мы вместе с Тамарой и Наташей решили отпраздновать Новый год за городом…

Поначалу Наполова говорила тихо, проглатывая слова и запинаясь, а потом, уже на эмоциях, заговорила быстро, жестикулируя, сквозь слезы и даже истерично.

Ее рассказ настолько потряс Дождева, что он не задал ей ни одного вопроса, боясь ее спугнуть, опасаясь, что она вдруг замолчит.

История обнаружения трупов в загородном доме возле Графского озера не могла быть ею придумана. Конечно, все это было правдой. И теперь, после рассказа маникюрши, образ потенциальной убийцы Савушкиной просветлел.

Он даже улыбнулся про себя, подумав о том, как же он был прав, когда в поисках причины, по которой на заточке были обнаружены следы Тамары Савушкиной, он предположил версию ее причастности к «подкидыванию» следствию через мальчишку орудия убийства.

Образ женщины-убийцы в лице серьезной операционной медсестры моментально исчез. Он даже вздохнул с облегчением, поскольку именно эту версию он изначально считал невероятной, абсурдной.

Трудно было представить себе, чего натерпелись в новогоднюю ночь три подружки. Сначала признание Наполовой о том, что в доме находятся трупы, затем — их исчезновение. Потом найденная у калитки дома заточка, которую Наполова упорно называла шилом. И идея подбросить ее, чтобы у следствия была возможность с помощью отпечатков пальцев вычислить убийцу.

Задавать этой напуганной женщине вопрос: «Почему вы, гражданка Наполова, не сообщили сразу в полицию о том, что обнаружили в доме вашей знакомой трупы?», не имело уже никакого смысла. Об этом она рассказывала по ходу своей истории. Буквально весь ее рассказ был пронизан ее страхами. Но больше всего она, конечно, боялась, что ее посадят за несовершенное ею преступление.

— Где сейчас находится Кравченко?

— Здесь, за дверью.

— Так, понятно. А что вы можете рассказать о вашей подруге Тамаре Савушкиной? Как она вела себя все это время, что вы находились в доме?

— Как вела? Да она самая сильная из нас. Но тоже, конечно, переживала. Она же живой человек. Постоянно думала, как нам выкарабкаться из этой ситуации, как избавиться от трупов. Поначалу она предложила вывезти их на своей машине поближе к Графскому озеру и там оставить, чтобы какая-нибудь другая машина заметила… Но потом мы передумали…

— В смысле «передумали»?

— Я же рассказывала вам — мы все это планировали, когда думали, что трупы в подвале, ну, а потом-то мы спустились в подвал, выпили перед этим, конечно, для храбрости. Спустились, а трупов-то и нет! И простыней в крови тоже не было. Ничего!

— Как вела себя Тамара?

— Да что вы прицепились со своей Тамарой?! — забывшись, вскричала Соня Наполова, взмахнув руками. — Какая вам разница, как она себя вела? Кстати говоря, уже потом, когда мы поняли, что трупов нет, Тамара посоветовала мне пойти к вам и все рассказать. Но я не могла, не могла… Я и сейчас не знаю, зачем пришла. Но это не я их убивала, не я!

— Скажите, Соня, какие отношения были у Тамары с Тропининым?

— Да какие-какие? — передразнила следователя Наполова. — Обыкновенные. Хотя нет. Они были друзьями. Настоящими друзьями.

— Тогда еще вопрос: вы можете допустить, что Тамара была в романтических отношениях с доктором Тропининым?

— Да вы что?! Какие глупости! Вы что, нашу Тамару не видели? Она — сама серьезность! Да и вообще, она терпеть не может мужиков. У нее своя драма была, но я не могу ничего больше об этом рассказывать, я не сплетница какая. Одно знаю — они всегда защищали друг друга, я имею в виду Макса и Тамару. В больнице, знаете ли, разное случается с пациентами, во время операций. Хирурги же — не боги. Бывали и смертельные случаи… Но об этом вам лучше Наташу спросить. Короче, они были друзьями, вот.

— Еще один вопрос. Как вы думаете, Тамара, зная, что у Тропинина появилась любовница, которую нужно скрывать ото всех, могла позволить им встречаться у себя дома?

— Конечно! Да она готова была для Макса сделать все, что угодно. Она обожала его, боготворила, как и мы все! Да я сама бы отдала ему ключи от своей квартиры, если бы он только попросил. Да только кто я ему? А вот Тамара — настоящий друг!

— Тогда другой вопрос. Тамара знала, где вы храните ключи от загородного дома вашей приятельницы Марты Круль?

— Да, конечно! Они висели в прихожей на гвоздике.

— Она спрашивала вас когда-нибудь об этом доме, просила ли ключи?

— Нет! А зачем ей могли бы понадобиться ключи? Что-то я не понимаю, куда вы клоните.

Дождев сделал паузу и теперь молча смотрел на Соню, давай ей возможность сообразить, что он имел в виду, задавая ей вопросы о ключах.

— Постойте… Вы хотите сказать, что Тамара могла украсть у меня ключи? Но у меня их никто не брал, они как висели в прихожей, так и висят до сих пор. Или вы думаете, что она могла взять их на время, чтобы сделать копии? — Теперь уже Соня смотрела на Дождева долгим задумчивым взглядом, словно просматривая внутри себя варианты возможных событий. — Вы полагаете, что она сделала копии ключей, чтобы отдать их Максу?

— Именно!

— А я-то все думала, как Макс мог оказаться в этом доме… Получается, что Тамара дала ему ключи и Мартин дом стал местом свиданий? Но почему он сам не попросил у меня ключи?

Дождев молчал, давая возможность Наполовой самой найти объяснение.

— Мне кажется, что я знаю… Мне ужасно стыдно, но лучше уж я расскажу, чтобы было все ясно и понятно. Понимаете, Макс нравился всем женщинам, он просто не мог не нравиться. И я тоже была влюблена в него. Но зная о том, с какой легкостью он относится к своим романам, как легко расстается с женщинами, причиняя им боль, я боялась оказаться в их числе. Дело в том, что и мне тоже Макс оказывал знаки внимания, хотя, возможно, я и сама много чего напридумывала себе… Словом, однажды, вернее, это было незадолго до того, как Макс пропал, он пришел ко мне на работу и сказал, что хотел бы заглянуть ко мне домой, что у него ко мне дело. А какое дело могло быть у такого мужчины, как Макс? Да, сейчас это звучит ужасно, я понимаю, но тогда я, только увидев его, почувствовала, как уплываю… Я восприняла его желание навестить меня дома как приглашение к свиданию. А что еще я могла предположить? Какие дела, кроме любовных, могли быть у любвеобильного доктора Тропинина с простой маникюршей? Не о маникюре же договариваться?

— Сейчас-то понимаете, что ему было от вас нужно?

— Ключи от дома Марты. Да-а-а… А ведь девчонки из моей парикмахерской, только увидев нас вместе, решили, что у нас роман. Теперь понимаете, почему я боялась звонить в полицию, чтобы рассказать о том, что увидела в доме… Подумала — будет следствие, начнут опрашивать свидетелей, искать всех, кто находился с Максом в близких отношениях, и найдутся те, кто укажет на меня… А у нас с ним никогда и ничего не было! И когда он попросил меня встретиться, я ему отказала, потому что понимала — ничего серьезного у нас с Максом быть не может. К тому же я… Как бы вам это объяснить… Комплексовала, вот правильное слово! Макс был мужчиной начитанным, умным, харизматичным, выше меня на тысячу голов! Я боялась даже разговаривать с ним, чтобы не выдать свою необразованность, отсутствие культуры, что ли. Я стеснялась его, вот и все! Когда я представила себе, что вот он пришел ко мне, и что дальше? Это все равно как если бы в мою дверь позвонил Бред Питт, понимаете? — Соня перевела дух, помолчала немного и продолжила: — Вот теперь все становится на свои места. Макс хотел прийти ко мне, чтобы попросить у меня ключи. Спрашивается, почему он не мог сделать этого прямо там и тогда, в парикмахерской? Просто надо знать Макса. Думаю, он пришел бы ко мне не с пустыми руками, принес бы букет цветов, конфеты, шампанское, мы посидели бы, поговорили, я бы не знала, куда себя деть, волновалась бы ужасно, предполагая, зачем он пришел, краснела и потела бы, а он, вместо того чтобы завалить меня в койку, попросил бы ключи… Получается, что я правильно сделала, что отказалась встречаться с ним. Представляю, как я была бы разочарована.

— Тамара заходила к вам после вашей последней встречи с доктором Тропининым?

— Думаю, да. Она часто ко мне заглядывала. Мы же все живем рядом. Мы все трое, я, Наташа и Тамара, время от времени забегали друг к другу в гости, выпить кофе, съесть пирожное, покурить или выпить. Значит, Тамара зашла, мы выпили с ней кофе или чай, и, уходя, она прихватила ключи от дома Марты. Возможно, что, сделав копию, она уже на следующий день вернула их на место. Ключи она дала Максу, и он повез туда свою девушку. Потом их там кто-то убил, мы с подружками решили поехать туда на Новый год, ну, а дальше вы все знаете…

— Предположим, так все и было. Я даже могу понять, почему вы спустили тела в подвал — не хотели портить подругам праздник. Но вот кто их потом вынес и куда? Зачем?

— Так известно же, кто! — очнулась от своих воспоминаний Соня.

Она произнесла это так громко, что Дождев вздрогнул.

— Вот как? И кто же?

— Та женщина, которая решила на трупах срубить бабла! — ухмыльнулась Наполова. — Кто ж еще? Смысл было перевозить их на Нефтебазу, чтобы оставить прямо на дороге? Оставили бы их в доме или бросили где-нибудь в лесу. А то вывезли и оставили на видном месте, рядом с домом этой… как ее там… Логиновой.

Теперь очередь Дождева была ухмыляться: весь город уже знает, кто нашел труп и позвонил в полицию.

— Все это делалось ради денег, уж поверьте мне. Вы спросите ее, что ей понадобилось в Мартином доме! Как она там оказалась? Откуда знает про трупы? Она как-то связана с убийцей, это же ясно!

Дождев дал Соне бумагу, ручку и усадил в соседний кабинет, чтобы она записала все то, что рассказала ему. И чтобы девушка не волновалась, успокоил ее, сказав, что никакого наказания за то, что она так долго молчала об обнаруженных трупах, не будет. Ну, и что не считает ее убийцей.

Обещания были озвучены грубовато, скомканно по той лишь причине, что Дождев торопился: после того, что он узнал от Наполовой, допрос Савушкиной должен был окончательно поставить точку в этом деле.

В кабинет заглянула Наташа Кравченко.

Дождев перенес разговор с ней на шесть часов вечера. Но, судя по тому, что она вместо того, чтобы поскорее уйти, вернулась на скамью в коридоре, он понял, что она будет дожидаться свою подругу Наполову.

Дождев позвонил и попросил привести ему Савушкину.

29

Дина Логинова пекла блины, когда увидела в окно, как за воротами остановился белый «Мерседес». Она выключила огонь под сковородой и дрожащей рукой уже машинально принялась смазывать маслом горячий блин.

Кого на этот раз принесло? Что им всем от нее нужно?

Снова будут задавать одни и те же вопросы, мол, зачем она привезла трупы, почему раньше не позвонила в полицию.

Уроды они все там, особенно Дождев. Был бы хороший, умный следователь, давно бы уже все понял. А так… Только делает вид, что работает. Круглыми сутками допрашивает всех подряд. А толку-то?..

Она даже с каким-то злорадством подумала о том, что умнее всех, что ей удалось обмануть даже адвоката, повторив ему в точности историю, рассказанную Дождеву. Слово в слово.

А что адвокат? Сказал, что ей нечего вообще волноваться, что если ей и предъявят обвинение, то лишь за то, что она украла из брошенной машины чужие вещи. Но кто ей предъявит, ведь заявление-то ни от кого не поступало.

Он еще как-то смешно так пожурил ее за то, что она открыла эту машину… Позже она рассказала ему о том, что в машине были трупы.

Вот это уже хуже, вздохнул Холодов. И снова пожурил ее, как ребенка, мол, конечно, лучше было бы позвонить в полицию.

Осел! Знал бы он, как все было на самом деле!

Она и сама не могла понять, почему в том аду, в котором она жила этот месяц, время о времени ей становилось совсем не страшно. Ее словно отпускало, и жизнь казалась ей не такой уж и ужасной. Это как затишье после мощного урагана, который разрушил все, что только можно было, и когда вдруг осознаешь, что все близкие-то остались живы, и это главное! Но после этого ощущения умиротворения и покоя тревога внезапно возвращалась, и тогда Дина чувствовала, как ее начинает колотить, как перед ней проносятся картины ее будущего, и тогда ее охватывал такой леденящий страх, что она просто физически ощущала, как волосы на ее голове шевелятся сотнями маленьких змей. Вот и сейчас несколько таких змеек проползли от темени к самому лбу. Это был пот.

К дому приближалась женщина в сопровождении мужчины.

Кто такие? Чего нужно? Может, просто за молоком приехали? Или за мясом?

Дина сняла передник, набросила шаль и пошла открывать двери.

— Добрый день, — улыбнулась женщина.

Ее бледное, но украшенное нежными розовыми румянами лицо было Дине незнакомо. Женщина куталась в голубую норку, воротник дорогой шубы порозовел от помады. Мужчина держался поодаль, словно слуга или паж.

— Здравствуйте, — вот у Дины улыбка не вышла. — Чем могу помочь?

— Моя фамилия Тропинина. Я привезла вам деньги.

Дина пропустила посетителей в дом. Сердце ее бухало так, что заглушало все вокруг. Ничего себе! Сама Тропинина привезла деньги!

— Проходите, пожалуйста, — проговорила Дина, уже заранее зная, что ответит вдове. Хотя какая она вдова, они же с доктором были в разводе, это все знают.

Гости вошли, Дина помогла им раздеться, усадила за стол.

— Хотите блинов? Горячие еще. И чаю?

— Нет, спасибо, — наконец она услышала и голос мужчины. Он представился: — Доктор Смушкин.

Ах, так это и есть тот самый знаменитый доктор Смушкин, хранящий в своей голове, а также и в медицинских карточках венерические секреты половины города.

Под шубой на Тропининой был черный брючный костюм, на шее — черный кружевной траурный платок.

— Я привезла вам деньги, как и обещала, сто тысяч, — и она достала из сумки конверт, протянула Дине.

— Нет-нет, что вы… Я не возьму. Не могу. Скажу честно, бес попутал, когда я все это сделала… На мне грех большой. Я сразу должна была позвонить в полицию. Но подумала…

— Ты, сука, подумала, что моему мужу уже все равно, он же уже ничего не чувствует и никогда не почувствует, да?

Она говорила тихо и даже ласково. Так говорят перед тем, как всадить нож в свою жертву.

— Вы простите меня, — Дина на всякий случай даже поднялась со стула, не зная, чего ждать от этой убитой горем женщины. — Прошу вас, простите. И заберите обратно деньги!

И она, рванувшись вперед, схватила со стола конверт и швырнула обратно Тропининой. Деньги, к счастью, оставались в конверте. Иначе получилась бы и вовсе отвратительная сцена с денежным дождем.

— Ну, давай, гадина, рассказывай, как и за что ты убила моего мужа, — убийственно спокойным тоном проговорила Тропинина. Румяна на ее щеках стали словно еще розовее, а кончик носа побелел.

— Вы что, я никого не убивала.

— Или ты мне сейчас расскажешь, как все было, или отсюда уже не выйдешь, поняла? — И с этими словами Тропинина достала из сумки настоящее сапожное шило. Новенькое, с деревянной коричневой ручкой. — Я выколю тебе сначала глаза, а потом изрешечу тебя этим шилом и сделаю из тебя отбивную, мягкую и жирную от крови…

— Да вы сумасшедшая! А вы чего смотрите? — обратилась Дина к Смушкину, который наблюдал эту сцену с поразительным спокойствием, как если бы на кухне, кроме него, никого вообще не было. — Не видите, что ваша подруга спятила?

— Мы считаем, что доктора Тропинина убили вы, Дина.

— Но я никого не убивала! Уходите!

— Тогда скажи, подлая, кто убил? Ты же все видела! — вскричала Тропинина.

Дина, у которой от страха подкашивались ноги, понимая, что она имеет дело с сумасшедшей, бросилась к выходу, по дороге сорвав с вешалки куртку, выбежала на крыльцо и оттуда по дорожке к гаражу.

В кармане куртки были ключи от машины. Она распахнула ворота, села в машину и выехала, помчалась прочь от Нефтебазы, направляясь в полицию.

Держась за руль, она так материлась, что ее саму затошнило от этих грязных слов.

«А ведь меня могли убить!» — пронеслось в голове. А еще ее коробило, что она оставила в доме потенциальных убийц. Что они, с грязными, кровавыми мыслями, сидят сейчас на ее чистой кухне и, может, посмеиваясь, жрут ее блины! Хоть бы подавились!

Она притормозила возле Следственного комитета, вышла из машины и поднялась на крыльцо.

К счастью, в куртке была и пачка сигарет с зажигалкой. Она жадно затянулась.

Кому рассказать про Тропинину? С Дождевым встречаться не хотелось.

Она вдруг поняла, что боится его. Ненавидит и боится.

И тут из дверей вышел следователь, тот, второй, она даже запомнила его фамилию — Соболев! Холодов рассказал ей, что этот Соболев привез сюда, в Маркс, Андрея Закатова. Как же его зовут?

— Товарищ Соболев, — обратилась к нему Дина, выплевывая сигарету в снег. — Вы же помните меня, да?

— Гражданка Логинова? — Соболев окинул ее взглядом и прищурился. — У вас появилась новая информация?

Он иронизировал, почти издевался над ней. А скорее всего — презирал. Как и все, кто уже знал про историю с вознаграждением за труп доктора.

— Ко мне только что ворвались Тропинина с доктором Смушкиным, она швырнула мне в лицо сто тысяч в конверте, а потом достала шило, такое же, каким были убиты эти… ну, вы понимаете, и сказала, что убьет меня, а Смушкин, он смотрел и улыбался, он и не собирался ее останавливать!

— Хорошо, пройдемте ко мне в кабинет, там и поговорим, — он как-то нехорошо усмехнулся, взял довольно грубо Дину под локоть и почти с силой втащил в двери Следственного комитета.

— Секундочку… — Щелк — и на запястьях Дины оказались наручники!

— Что такое? Почему?

— Поговорим?

И Соболев под удивленные взгляды присутствующих в коридоре людей, подталкивая ее в спину, повел в отведенный ему кабинет.

Все еще не веря, что это происходит с ней реально, что это не сон, Дина подумала почему-то о том, что как хорошо, что она успела выключить огонь под сковородкой с блинами.

30

— Молчит, значит? — Андрей Закатов сидел в своем гостиничном номере в компании своего друга Евгения Зотова и разговаривал по телефону с Иваном Соболевым.

Новость, что Иван задержал Дину Логинову несколько удивила Андрея. Сама мысль, что эта женщина, пусть и алчная до невозможности, сначала убила двух человек, а потом «нарисовалась» с трупами, чтобы получить вознаграждение, показалась ему абсурдной. С другой стороны, она могла быть свидетелем, что сейчас и предположил Соболев.

— Прикинь, она сказала, что Тропинина достала из сумки точно такое же шило, каким были убиты Макс с Милой.

— Так и сказала?

— А ты думаешь, почему я ее запер? Она явно проговорилась! Она была напугана, ее всю трясло, она же примчалась сюда, к нам, за помощью, ну и забылась, проговорилась! Спрашивается, откуда ей известно, как выглядело шило? Хотя это не шило даже, а длинная такая отвертка, которую заточили, как иглу! Причем это не зэковская заточка, просто кто-то заострил на станке, говорю, отвертку. И не факт, что это делалось специально для того, чтобы убивать, возможно, просто кто-то решил заточить крестовую отвертку со слизанными гранями для работы, да и увлекся, получилась классическая заточка. Отвертка новая, ручка деревянная такая, коричневая.

— И что? Как она это объяснила?

— Побелела вся. Видимо, поняла, что сболтнула лишнего. И сказала, что ни слова не скажет без своего адвоката. Ну, я ее закрыл. Позвонил, рассказал Дождеву.

— А что там эта, операционная сестра? — Закатов был, конечно, в курсе расследования, Соболев щедро делился с ним информацией.

Все были заинтересованы в том, чтобы поскорее найти убийцу Милы. Правда, Соболев за это взял с Закатова слово, что тот не будет действовать самостоятельно. Что даже если ему повезет и он сам найдет убийцу, то не станет расправляться с ним.

— Дима Дождев допрашивает ее. Мне пока ничего не известно. Вот, жду адвоката, чтобы допросить Логинову.

— Значит, она видела эту отвертку…

— Ладно, извини, не могу говорить… — в трубке раздались короткие гудки.

— Эта история с заточкой вообще странная, не находишь? — Андрей подошел к окну, солнце сверкало на белейших, чистейших сугробах, наметенных ночью вокруг высоких елей, окружавших гостиницу. — Господи, Женька, какая же красота! И тишина. Даже не верится, что где-то рядом живет убийца, урод, способный убивать… Никогда не понимал, как можно лишить человека жизни. Только бог решает, когда прекратится жизненный путь…

Зотов, душой болевший за Закатова, тяжело вздохнул.

Который день уже они сидели в гостинице в ожидании информации от Ивана. Это в первый день они поехали в больницу, где работал доктор Тропинин, больницу, с которой все и началось (!), пытались там что-то разузнать, но все это выглядело как-то беспомощно и глупо. Тем более что под ногами крутились журналисты, блогеры с камерами, телефонами.

— Если не хочешь себе навредить и быть в курсе всего, сиди в гостинице, прошу тебя, — сказал Соболев Андрею. — Маркс — город маленький, все ваши передвижения, разговоры не останутся незамеченными, поэтому лучше всего сиди и жди. Если понадобится твоя помощь, я позову. Дождев знает, что делает.

Первая информация, полученная от Соболева, была как раз связана с Тамарой Савушкиной — это отпечатки ее пальцев были обнаружены на заточке. Но ее причастность к убийству и Закатов, и Зотов сразу отмели. Операционная сестра убила бы одним ударом в сердце — других вариантов быть не могло. Тела же были хаотично исколоты. Да и мотива у нее как будто бы не было. Однако Тамару арестовали, и как раз сейчас шел допрос.

Время в гостинице тянулось так медленно, что Андрею в какие-то моменты казалось, что оно и вовсе остановилось. Аппетита не было, он пил минеральную воду, курил, распахнув окно и жадно вдыхая сладкий морозный воздух, и думал только о своей жене.

Почему он раньше ничего не предпринял, чтобы поговорить с ней и не отпустить? И тогда ей не надо было бы прятаться и тем более бояться его. Да он бы и пальцем ее не тронул, постарался бы понять. Хотя, быть может, это сейчас он так рассуждает, когда ее уже нет и ничего не возможно исправить? Обуреваемый ревностью, униженный, возможно, он и наговорил бы ей лишнего или даже оскорбил бы ее. Но никогда, никогда бы не поднял на нее руку. И она это знала. Значит, боялась самого разговора, тянула с признанием, как ребенок, совершивший шалость.

И все это случилось ведь из-за того, что в последнее время он уделял ей слишком мало внимания. А ей хотелось любви, ласки. Воскресни она сейчас, он бы отпустил ее, как птицу, пожелав ей только одного — счастья.

Маленькая перепуганная девочка, подцепившая опасный вирус любви. Да что там, если бы у нее не сложилось с Тропининым, Андрей с радостью принял бы ее обратно и постарался бы окружить ее любовью, зацеловал бы ее, замучил своей любовью. А какая она была красавица! Редкой красоты девочка. И вот он ее потерял. Как теперь жить? Как переболеть эту потерю? Где взять силы, чтобы жить дальше?

…В дверь постучали. Это был Соболев. Глаза его горели.

— Так, поднимайтесь, вот и для вас нашлась работа. В дачном поселке, это за городом, возле Графского озера, на одной из дач нашли труп мужчины.

— И что? Какое отношение это имеет к нашему убийству? — спросил Зотов.

— А то, что оперативники пошли по следам, причем следы свежие… Они привели их в один дом, вернее, в гараж. И там — труп молодого парня. Он умер совсем недавно, от передозировки, это предположительно. У него в кармане нашли перстень…

Закатов взглянул в глаза Соболеву — он сразу все понял.

— Да, Андрей, он числится в том списке вещей, принадлежавших Миле. Перстень из белого золота в виде жабы с изумрудными глазами.

— Поехали! — И Андрей схватил куртку. — Женя, ты чего стоишь?

— Это не все, — замялся Соболев. — При парне нашли телефон, и там несколько номеров, по которым он звонил. Чаще всего, мы уже пробили, он звонил сыну Логиновой, Дины Логиновой — Саше. Последние пять звонков он звонил именно ему.

— А где он сам?

— За Нефтебазой есть один санаторий, вот там засветился его номер. Возможно, мы еще успеем его перехватить.

— Ничего себе поворотец! Едем!

31. Из дневника

«Наконец-то! Они приехали за мной. Рано утром.

Я знала, что это случится. Это мое состояние было как ожидание выхода на сцену. Меня попросили одеться, я надела черную водолазку и черные джинсы, поверх — черный кардиган. Причесалась, подушилась моими любимыми духами, даже подкрасила губы.

Мне казалось, что, когда меня выведут в наручниках, во дворе нашего дома столпится народ. А когда меня повезут по улицам города, то вдоль нашего бульвара будут стоять зеваки, чтобы хотя бы краешком глаза в окошке машины увидеть ту, что изменила историю этого города… Толпа, думала я, будет стоять и перед зданием полиции, чтобы увидеть ту, которую выбрал самый красивый мужчина планеты, чтобы понять, что же в ней (во мне!) такого особенного?

Может, у меня красивое лицо? Или чувственные, с дерзким изгибом губы? Или в глазах переливается огненными бликами еще не успевшая потухнуть страсть? Увидеть под толстым вязаным шерстяным кардиганом мою полную грудь или оценить длину моих стройных ног?

Как бы мне хотелось, чтобы там, возле крыльца полиции, я увидела Наташу с Соней, их удивленные лица. Сколько же сильнейших эмоций им придется испытать, когда они узнают, кто убил Макса! От недоумения до зависти, от сострадания до злости и желания плюнуть мне в лицо.

Но увы… Спектакля не получилось — засыпанный снегом город был пуст. А еще чист и свеж.

Какой же у нас красивый и уютный город! Его милая провинциальность не всякому понятна.

Интересно, когда же я смогу пройти по этому бульвару сама, без сопровождения и без наручников? Сколько лет мне придется отсидеть за возможность чувствовать себя настоящей женщиной? Роковой женщиной. Сильной женщиной, способной доказать всему миру, что любовь существует, как существует и огнедышащая ревность, пожирающая человека изнутри, и сопротивляться которой невозможно простому смертному.

Еще в машине я вдруг почувствовала сильнейший голод и поняла, что сутки ничего не ела. Мысленно я уже просила Дождева (а я была уверена, что меня везут на допрос именно к нему) принести мне что-нибудь поесть, иначе я откажусь говорить.

Но меня отвели в камеру.

Конечно, я понимала, как вычислили меня. Отпечатки пальцев на заточке совпали с отпечатками на предметах, которые кто-то похитил из моей квартиры. Кто-то, может, сам Дождев, незаконным образом проник в мою квартиру (допускаю даже, что не обошлось без вмешательства моей соседки, милейшей, кстати, женщины!), взял чашку или ложку с моими следами… И вот отпечатки совпали.

Первое, что придет в голову следователя, — я либо свидетель убийства, либо свидетель сцены, связанной с убийством, и это я подкинула заточку. Уверена, он и мысли не допустит, что я и убила. Тем интереснее будет мой рассказ…»

32

— Тамара Борисовна, расскажите, в каких отношениях вы были с доктором Тропининым.

Задавая этот вопрос, Дождев до последнего сомневался, что услышит то, что уже сформировалось в его голове и на что указывали все улики и признаки, выявленные в ходе следствия.

— Мы любили друг друга, — сказала Савушкина, при этом лицо ее просветлело, а уголки губ сложились в улыбку.

— У вас был роман?

— Да.

— И как долго это продолжалось?

— Несколько месяцев.

— Это вы убили его?

— Да.

И снова эта улыбка. Словно воспоминания об убийстве доставляли ей радость.

— За что?

— Он разлюбил меня, влюбился в другую. Я бы простила его, и он до сих пор оставался бы жив, если бы он не попросил меня помочь ему в организации своих свиданий с Милой Закатовой. Он повел себя так, словно между нами ничего и не было, словно мы просто друзья. Он вырезал из своего сердца нашу любовь. Убил меня этим своим отношением.

— Но вы могли бы отказать ему.

— В том-то и дело, что не могла. Макс был таким человеком, которому не могла отказать ни одна женщина. Ни в чем. И я не отказала, хотя понимала, что будет очень больно. Они встречались у меня.

— Я слушаю вас внимательно.

— Но я живу в городе, кругом люди, соседи. Мила оставляла свою машину практически под моими окнами. У нас город маленький, сами понимаете. Мила боялась своего мужа, а потому они постоянно чувствовали себя как на сцене. Это выражение Макса. Не знаю, откуда он узнал о существовании дома Марты Круль, дома, за которым присматривала моя подруга Соня Наполова, но он несколько раз спрашивал меня, можно ли снять этот дом. Он даже знал, что он отапливается, что там можно жить и зимой. Тогда я посоветовала ему самому обратиться к Соне и поговорить об этом. Он встретился с Соней, но, насколько я поняла, она почему-то испугалась его предложения встретиться с ним у нее. Она же не знала, о чем пойдет речь, подумала, вероятно, что он решил за ней приударить, а она не была готова… Словом, разговора не получилось.

— А почему он не объяснил ей, зачем пришел и что ему от нее надо?

— Вы просто не знаете Макса. Думаю, он не хотел разговаривать на эту тему на ходу, в парикмахерской, хотел, быть может, объяснить, зачем ему нужен этот дом. Он бы пришел к ней не с пустыми руками, с подарками, чтобы расположить ее к себе, рассказать о том, что ему просто жизненно необходимо найти безопасное место для встреч. Думаю, он боялся еще, что она воспримет его просьбу не так, как бы ему этого хотелось. Он недостаточно хорошо знал ее, чтобы просчитать ее реакцию. А вдруг она поднимет его на смех, а вокруг — люди… Как-то так все было, я думаю.

— И тогда вы украли ключи у Сони?

— Просто взяла на время, чтобы сделать копии.

— Что было потом?

— Мила жила в гостинице, но вечером заезжала за Максом, и они отправлялись туда, к Графскому озеру. Теперь, после того, как я сделала копии ключей и впустила туда влюбленных, я и отвечала за дом, а потому иногда рано утром, до работы, я сама приезжала туда, чтобы прибраться…

— Но это же неправда!

— Да. Неправда. Я приезжала, чтобы просто побыть там, где постель еще хранила тепло Макса. Мила была безалаберной девушкой, никогда не прибиралась, жила, как птичка… Вспорхнет и улетит. Иногда я находила в ванной комнате прямо на полу мокрые полотенца… Я дожидалась, когда они уедут, входила в дом, шла в спальню… Вам дальше рассказывать? — Она усмехнулась, глядя на Дождева. — Ложилась в постель, на то место, где подушка еще пахла духами этой маленькой счастливицы, и представляла, что Макс рядом. Я чувствовала тепло простыней, одеяла… Я любила его, понимаете?

Он понимал. Он, как никто, понимал. Он знал, что такое — любить.

— Как и когда вы убили их?

Она тихонько засмеялась.

— Однажды я приехала туда слишком рано. Всю ночь не спала, чувствовала себя разбитой, уставшей, обманутой, преданной… Приехала еще затемно. Знала, что они там.

— Вы заранее знали, что убьете их?

— Нет, что вы?! Мне просто захотелось увидеть их вместе, посмотреть, как они спят. Лежит ли ее красивая голова на его плече. Обнимает ли он ее за талию, как когда-то меня, или же они спят, отвернувшись друг от друга, чего бы мне так хотелось… Я хотела увидеть момент близости. Теперь понятно?

Дождев покраснел. Слушая Савушкину, он словно вместе с ней сейчас входил в тот дом, направлялся к спальне.

— Что было дальше?

— Я вошла в дом, благо ключи запасные у меня были. Я двигалась очень тихо. Было где-то примерно часа четыре утра. Самый сладкий сон! Я тихо, на цыпочках прошла к спальне, открыла дверь, к счастью, она даже не скрипнула, и застыла на пороге, чтобы мои глаза привыкли к темноте. А когда привыкли, я увидела, что они спят как-то странно, я никогда не видела, чтобы люди так спали. Как один организм. Их тела сплелись, они словно вросли друг в друга. В комнате было жарко, работал масляный обогреватель, там повсюду эти обогреватели… Они спали обнаженные, одеяло свалилось на ковер… Как они были прекрасны!!! Я смотрела на них, долго смотрела, привалившись к стене, слезы катились по моим щекам, смотрела и понимала, что такой любви я еще не видела, что Макс любит ее не так, как меня. Что меня он впустил в свою постель, а Милу — в сердце, в свою жизнь. И что они так счастливы, просто до невозможности! И в какой-то момент поняла, что еще немного, и они оба пресытятся этим счастьем, что однажды все изменится, страсть сожжет их дотла или что-то случится, может, их найдет ее муж и убьет обоих или, что страшнее, они разочаруются друг в друге. И тогда они оба станут несчастными! А мне так хотелось сохранить их любовь. К тому же я вдруг поняла, что если их не станет, если они исчезнут, то я почувствую облегчение. Что если я не буду видеть Макса, страдания мои прекратятся, я начну жизнь с чистого листа.

Дождев готов был пристрелить эту ненормальную.

Что за чушь она несла! Идиотка! Старая кошелка! Влюбленная в молодого парня старуха! Как же она была отвратительна в своей лжи! Почему не сказала правду, что просто позавидовала им, их любви! Что не могла видеть прекрасное тело Милы, не могла вынести вида этих сплетенных в любви тел!

— Где вы взяли заточку?

— Так это все-таки заточка? В больнице кто-то оставил, санитарка принесла, я продезинфицировала и положила в сумку. Подумала — в хозяйстве пригодится, — она улыбалась теперь уже одними губами, словно издевалась над ним. — Обувь чинить! Я вообще думала, что это шило.

— И когда вы нашли это шило?

— Буквально за сутки до того дня…

— Значит, вы не готовились к убийству, не планировали его?

— Вы что, шутите? Разве я похожа на убийцу?

«Какая же ты циничная баба! — подумал Дождев. — Конечно, не похожа на убийцу, а убийца и есть!»

— Что было дальше?

— А дальше было все как в тумане. Я достала шило, подошла к ним и подумала, что если нанесу сразу два точных удара в сердце, то это может показаться подозрительным. Кто знает, может, мы с Максом были не такими уж и осторожными, и нас кто-то увидел, а потому придут ко мне, увидят фотографии на стенах, словом, вычислят меня! Я операционная сестра, я точно знаю, где находится сердце. И тогда я решила нанести удары таким образом, будто бы убивал какой-то ненормальный человек, маньяк… Или же, к примеру, Юля Тропинина, психованная дура, которая, хоть и хирург, но, застав такую вот картину, набросилась бы с шилом и била бы куда попало с остервенением, со злостью, убивая не столько любовников, сколько свою любовь к Максу.

Дождев не мог себе представить этой сцены. Да, вот она сидела перед ним, настоящая убийца, рассказывала в деталях, как все происходило, а он этой картинки не видел.

— Ведь вы же любили его. Как могли убить?

— Хотела, чтобы он умер счастливым. Градус их счастья просто зашкаливал, они горели в своей страсти, понимаете? Но так вечно продолжаться не может, я ведь уже объясняла! — раздраженно сказала она.

— Хотите сказать, что они успели испытать столько счастья, сколько не испытывает простой смертный за всю свою жизнь? Что они исчерпали его?

На этот вопрос она не ответила. Сидела напротив Дождева и смотрела ему прямо в глаза, словно гипнотизировала.

— Где оставили орудие убийства?

— Не знаю, не помню… Помню только, что было много крови, что вся моя одежда была забрызгана кровью, вся постель окрасилась кровью. Тем временем наступил рассвет, и первые розовые лучи солнца сделали спальню вообще всю красной! Я оттащила их, еще теплых, друг от друга. Не могла смотреть, как они и после смерти обнимаются.

— А что вы сделали с их одеждой? Где деньги? Украшения?

— Понятия не имею… Конечно, у меня была мысль взять все это, чтобы вы подумали, будто бы это ограбление, но я просто не смогла… И что бы я со всем этим делала? Куда бы спрятала? А если бы кто нашел? Нет-нет, я не прикасалась к вещам, особенно к деньгам, драгоценностям…

— И что было дальше?

— Вернулась в машину и поехала домой. Сняла с себя всю одежду, положила в пакет, чтобы потом сжечь. Но не сожгла, сразу предупреждаю ваш вопрос. Потом вымылась, сварила себе кофе, да и поехала на работу. Пакет с одеждой бросила в мусорный бак позади больницы. Я ведь думала, что теперь — все! Что смерть этой пары избавит меня, как я уже говорила, от страданий. Что мне станет легче. Я не говорю сейчас о страхах перед разоблачением, о призраках Макса, которые мучали меня потом, нет. Я говорю о том, что я хотела избавиться от боли, вызванной ревностью. А еще — от комплексов. Макс говорил мне, что у меня совершенное тело и что я полная дура, что прячу его под глухой и темной одеждой. Говорил, что я страстная женщина, что меня надо любить и любить… Что я красивая, наконец. Но когда он влюбился в красавицу Милу, я моментально постарела на целую жизнь! Я превратилась в старуху. Прямо на моих глазах начала отвисать моя грудь, появился некрасивый живот, наметился второй подбородок с такими ужасными отвислыми щеками… Словно мой организм понял, что меня не любят, что не для кого стараться быть привлекательной, плюнул на меня, да и начал стареть. И вот после того, как Макса не стало, я думала, что начну восстанавливаться. Что прикажу своему организму не думать о Максе. Что вообще постараюсь забыть его. Но когда он в тот же день не появился в больнице, начались его поиски. Макс был хорошим доктором, ответственным человеком. Он не мог исчезнуть просто так, не позвонив — он всегда заботился о своих пациентах. И когда начались его поиски, я поняла, что вот сейчас как раз и начинается настоящий ад! Вся больница стояла на ушах — доктор Тропинин пропал! Вокруг только о нем и говорили, некоторые плакали, чувствовали, что его нет в живых… Нас всех постоянно допрашивали. А я так и вообще потеряла покой, окончательно. Макс приходил ко мне по ночам, присаживался на кровать и спрашивал, за что я их… Я поседела! Только и успевала подкрашивать седые, почти белые волосы!

— А вам не приходило в голову, что вы подставляете вашу подругу Соню?

— Нет, нисколько. Она-то здесь при чем? Никто никогда не подумал бы на нее. Да и вообще, почему вы спрашиваете про Соню? Мало ли кто мог пробраться в дом и совершить там преступление? Самое удивительное и потрясающее произошло позже, когда мои подруги предложили отметить Новый год в доме Марты Круль. Вот это была бомба!!!

Все, что рассказывала потом Тамара, полностью совпадало с рассказом самой Сони.

— Можете себе представить, в каком я была состоянии, когда мы, нагруженные сумками, вошли в дом и Наташа отправилась его осматривать? Я ждала ее крика, вопля! И она, представьте себе, закричала, но не от страха, что увидела мертвые тела, она, дурочка, нашла, оказывается, в шкафу елку!

— Скажите, Савушкина, кто мог вынести тела?

— Ясно кто — те люди или тот человек, который проник в дом после того, как Соня там прибралась и спустила, бедняжка, тела в подвал. Какие-нибудь бомжи, к примеру! Я слышала, что тела привезла на Нефтебазу Динка Логинова, я знаю ее, баба просто помешана на деньгах. Но не думаю, что это она. Другое дело, она могла случайно найти их где-нибудь… И трупы, и вещи… Это надо с ней говорить. Она баба хитрая, но, если прижать ее и повесить на нее убийство, она все расскажет, никуда не денется.

— Тамара, как вы вообще жили весь этот месяц? Как пережили Новый год в том доме? У вас сердце вообще есть?

— Было, — дрогнувшим голосом произнесла она. — До того самого дня, пока у одного красивого парня на рыбалке не заболел бок и он с острейшей болью не попал на стол доктора Тропинина…

33

Джип лихо затормозил возле одного из корпусов санатория, из него вышла Дина Логинова в длинном пушистом жилете из чернобурки и замерла, не зная, что ей делать — вдоль аккуратной расчищенной дорожки среди высоких заснеженных сосен выстроились пять машин. Это были, судя по номерам, прокурорские, полиция и еще кто-то, возможно, Закатов.

Адвокат предупредил ее, что вдовец обещал весь город перерыть, но убийцу молодой жены найти и уничтожить. Хотя, чего уж тут раздумывать, когда за ней следили и еще вчера вычислили, кому она звонила, кого навещала. Но это же не преступление — навестить своего сына! Да, она определила его в санаторий, подправить здоровье.

Только вот почему они все здесь? Зачем понаехали? Что уже успели узнать? Что он им сказал?

А что, если Закатов первый вычислил Сашу? Что, если, не разобравшись, расправился с ним?

При мысли об этом Дина, воображение которой нарисовало жуткую кровавую картину, почувствовала, как кожа под одеждой отреагировала, покрываясь мурашками. И зубы застучали.

Возле крыльца она увидела мужчин, которые курили и тихо переговаривались.

Вот чего они ждут? Что случилось там, внутри?

Это был не больничный корпус, а гостевой, и там в одном из номеров прятался загнанный в угол Саша, ее единственный сын, который должен был сейчас жить в Москве и учиться на втором курсе престижного экономического института имени Плеханова, а вместо этого лежал сейчас под капельницей, очищая свою кровь от собственных, возможно даже, непоправимых ошибок.

Она не чувствовала своих ног, двигалась как во сне, словно плыла навстречу своему горю. Приблизилась к мужчинам, пытаясь найти среди них знакомое лицо — она хотела говорить только с Дождевым. Но его не было.

Как ни странно, ее никто не остановил, не окликнул, мол, вы кто, куда идете, туда нельзя.

Она шагнула в теплое нутро корпуса, глотнула запах деревянных панелей и мыла, прошла уже знакомым маршрутом до двери, открыла ее, пальцами даже не чувствуя ручки.

В комнате было светло, голубоватый молочный свет осветил широкую кровать, на которой сидел, опустив голову, Саша. Напротив него в кресле сидел Дождев. И, к счастью, больше никого.

Она подумала: «Как же хорошо, что посторонних нет».

Словно он, сам Дождев, в ту минуту перестал быть посторонним.

— Что он вам сказал? — спросила она, усаживаясь на кровать и обнимая сына.

Он совсем раскис. В сером спортивном костюме, худенький, бледный, он смотрелся как раненая птица, с закатанным рукавом и костлявой тоненькой ручкой с каким-то печальным больничным пятном белого пластыря на сгибе. Пузырек в капельнице, сиротливо стоящей в углу комнаты, был пуст. Значит, все-таки прокапал положенное.

— Ма, я все рассказал, — сказал Саша и заплакал.

До ее появления он еще держался, а вот теперь, когда она была рядом, он снова почувствовал себя маленьким мальчиком и стал еще слабее.

— Вы же понимаете, что он ни при чем! Вы же верите ему?!

— Вы, Логинова, на самом деле полагали, что все, о чем вы так долго молчали, останется в тайне? И надеялись, что за двойное убийство будет отвечать обросший случайными уликами невиновный человек? Вы на это надеялись? А ведь вам надо было просто прийти ко мне и все рассказать.

Логинова разрыдалась.

Когда проезжали мимо Графского озера, скованного льдом и припорошенного снегом, а оттого похожего на гигантскую белую поляну, Саша Логинов, сидящий в наручниках рядом с Дождевым, всхлипнул. Совсем как ребенок. А когда машина повернула на дорогу, ведущую к дачному поселку, он начал тихо подвывать.

Дождев никак не мог понять, что двигало его матерью, когда она, заполучив опасные улики, решилась отвезти их своей сестре, базарной торгашке, и это вместо того, чтобы вообще избавиться от них! Да там одна эта шапка с затейливыми перепелиными перьями чего стоила! Наижирнейшая улика!!!

Машина остановилась перед воротами дома Марты Круль. Рядом стояло еще несколько машин, среди которых режущая глаза белая машина «Скорой помощи», — в гараже, где обнаружили труп, работали эксперты.

Примерно в километре от этого дома, на даче, приехавшие родственники нашли исчезнувшего на сутки уже мертвого главу семейства, пятидесятилетнего мужчину.

Во время новогоднего застолья он, хозяин дачи, забыл там свой телефон, вернулся и был убит, зарезан ножом. Так уж случилось, что именно это убийство и привело оперативников в дом Марты Круль — следы убийцы, четкие на свежем снегу, привели их прямо к месту совершения другого преступления — убийства доктора Тропинина. И показания сына Логиновой лишь подтвердили этот факт.

— Выходи! — Дождев с трудом сдерживал себя, чтобы не врезать этому маменькиному сынку прямо сейчас.

Возле гаража он увидел Соболева и Закатова.

Андрей Закатов выглядел совсем больным. Вот зачем Соболев привез его сюда? Чтобы показать убийцу? А что, если тот, не разобравшись, набросится на Логинова?

Соболев, увидев Дождева, быстрым шагом направился к нему.

— Ваня! Ты зачем привез сюда Закатова?

— Скажи спасибо, что я сдерживал его все это время, иначе неизвестно, куда бы привела его месть… А так — он увидел как бы настоящего убийцу и успокоился. Хотя какое уж теперь спокойствие…

— Следствие не закончено, мы работаем, — сухо ответил ему Дождев, кивая на побелевшего от ужаса Сашу Логинова.

Дождев махнул рукой, и к ним присоединился фотограф с камерой.

— Фиксируй! А ты, — обратился он к Саше, — рассказывай! Как все было?

— Я же только что вам рассказал, там, когда мы были в санатории.

Дождев посмотрел на него так, что тот от страха вообще закрыл глаза. Но заговорил.

Камера заработала.

— Нам были нужны деньги. Домой я пойти не мог, мать увидела бы меня, не узнала бы, я так похудел… Я же, типа, в Москве должен был быть. А я уже полгода как жил на квартире сестры Антона. Она уехала в Уфу к матери, и мы вынесли из квартиры все, что можно, чтобы были деньги на наркотики. Антон постоянно твердил, что надо ехать в Маркс, к моей матери, она же типа богатая, постараться там раздобыть денег. Но, говорю, если бы мать меня увидела, то сразу бы все поняла. Я же похудел килограмм на двадцать, если не больше. Она подумала бы, что я заболел. Короче, я не мог показываться ей на глаза. Пройти незамеченным в дом тоже не мог, там этот Юрок, да и соседи… Если бы вынес что-то, то мать вызвала бы полицию… Короче, мы все равно приехали. На автобусе. Еле-еле пешком добрались до Нефтебазы, сил вообще не было. Да и замерзли мы, дожди тогда шли, ветер. Покружили вокруг дома, я так и не решился туда зайти. Видел мать в окне, понимал, что если она меня увидит, все, нам кранты. А Антон настаивал, чтобы я вошел в дом… Короче: я вспомнил, что здесь, неподалеку, в нашем магазине может оставаться какой-то алкоголь там, сигареты… Замок там хилый, место вообще идеальное — кругом не в сезон ни души. Антон даже договорился с кем-то на рынке, что привезет и продаст водку. Главное, договаривался, хотя мы еще тогда не знали, что там есть, в магазине. Мы остановили частника, попросили довезти его сюда, в поселок, типа, нам надо на дачу. Метров за пятьсот остановились, чтобы этот мужик не догадался, что нам нужно в магазин. Иначе, когда мать обнаружила бы, что магазин обнесли, полиция могла бы найти этого частника, и тогда бы он описал нас… Мы еле-еле добрались до магазина, машина уехала, конечно. Хотели открыть магазин, но там такие замки! И двери железные! А окна маленькие, на них решетки! Не магазин — крепость, блин! Стало совсем холодно, мы промокли, замерзли как цуцики. Антон матерился, один раз даже ударил меня, вспомнил, сколько я ему задолжал, короче так… И тут он увидел тачку, она стояла вот здесь, где сейчас стоит ваша. Прямо перед воротами этого дома. Было примерно четыре часа утра. Мы же ночью сюда приехали. Он сказал, что, типа, вот где мы сейчас погреемся. Я отговаривал его, сказал, что там люди, что вызовут полицию, мать узнает… Но он так уверенно пошел, я еле-еле за ним поспевал. И здесь все, как назло (!), все было открыто. Ну, просто все! И ворота, и калитка, и дом! Мы понятия не имели, сколько там людей. Но когда открыли дом, поняли, что люди там, в доме, — так было тепло, даже жарко! Повсюду были включены радиаторы, а в камине еще тлели угли… Сигарету можно?

Соболев протянул ему сигарету, дал закурить.

— Пойдем, все покажешь, — сказал Дождев.

Закатов издали наблюдал за ними. Дмитрий подумал, что еще месяц тому назад он был здоровым и крепким мужчиной, а как сдал!

Они вошли в дом.

— Вот, в этом камине были угли, от них такой жар был. Мы сначала просто грелись. Сидели на ковре и грелись. Потом осмотрелись. В доме было тихо, понятное дело, все спали. На столе стояла бутылка вина, закуска… Антон зачем-то закупорил бутылку и вместе с закуской положил в пакет. А мне было так страшно! Короче, я остался на диване, лег и укутался пледом. Мне вообще тогда казалось, что я умираю, так было плохо. И я даже хотел, чтобы нас нашла полиция, чтобы мать увидела меня и забрала. Умирать не хотелось. Антон куда-то ушел. Его долго не было. А когда он вернулся, то взял вдруг да и включил свет! Я спросил его, ты что, типа, спятил, зачем свет-то включил! А он отмахнулся, мол, все нормально. Я спросил, что, никого нет дома? Он ответил: теперь никого. Тогда меня просто мороз по коже ударил… Я пошел в ту сторону, откуда пришел Антон. Вошел в спальню и увидел… Меня стошнило…

— Ты не слышал никаких звуков?

— Нет. Думаю, я задремал на время, пока он их… убивал.

— Что было потом?

— Потом я орал на него, сказал, что он сошел с ума, что он подставил меня, что все теперь — нам конец. Но он был спокойным. Показал мне перстень, такой крупный, там еще жаба такая с зелеными глазами. Потом достал из кармана другие украшения, принес кошелек, показал деньги… Сказал, что теперь мы богаты.

— Что было потом?

— Он взял все, уложил в сумку, которую мы нашли в доме. Деньги и драгоценности он взял себе, я отказался. Но сумку он приказал взять мне и продать шубу, куртку и все остальное. Я делал все, как он велел, потому что боялся, что он и меня может убить. Мы вышли с сумкой, у Антона были ключи от машины, от белого «мерса», на котором приехали эти двое… Он не умеет водить, сказал, чтобы я отогнал и спрятал машину за нашим магазином, чтобы никто ее не нашел. Ее на самом деле с дороги и не видно. Сумку с вещами мы оставили в машине и пешком добрались до города, он пошел на базар, там есть скупка золота. Я хотел его остановить, сказал, что у него не примут все это и вообще вызовут полицию. Он сказал, что я прав, что у него пока есть деньги, и он купит дурь. Он и мне тоже дал пять тысяч. Мы договорились встретиться с ним на площади в условленном месте. Пригрозил мне, если я не приду, то мне будет плохо. Но как только он ушел, я сразу же остановил такси и поехал домой. Я рассказал все матери.

— И что она? Почему не обратилась в полицию?

— Она сказала, что это опасно, что меня могут посадить за соучастие. Что надо просто обо всем забыть. Но чтобы меня не посадили, надо вернуться в тот дом и вытереть все мои отпечатки пальцев. Я сказал, что не поеду туда. Она сказала, что надо бы еще и избавиться от трупов, но я сказал, что это еще опаснее… Что пусть их найдут весной или уже летом, когда вся эта история забудется.

— И что, вы вернулись туда?

— Мать поехала. Сказала, что в мертвеце узнала доктора Тропинина, которого все ищут. Потом протерла все, к чему я мог прикасаться. Сама надела на свои сапоги обрезанные валенки, чтобы не наследить, была в перчатках. Про машину я ей ничего не рассказал. Не знаю, почему. Мне было так плохо, я прямо подыхал. К тому же я трясся от страха, что меня найдет Антон. Короче, мать определила меня в санаторий, у нее там знакомые. И стала меня лечить. И недавно я рассказал ей про машину, она поехала и забрала оттуда вещи. А потом, когда узнала, что за доктора Тропинина дадут сто тысяч, решила заработать на этом, дура… Она все испортила.

— Она сама забирала трупы или ей помогал ее работник?

— Нет, я помогал. Мы приехали туда ночью, вошли в спальню, а там, прикиньте — никаких трупов. И все чисто вымыто! Пахнет хлоркой. Мы перепугались. Я вообще обалдел. Мать сказала, что надо осмотреть дом. Это она догадалась спуститься в подвал. Там мы их и нашли. Они воняли… Я сказал, что не прикоснусь к ним. Тогда она сказала, что лучше уж избавиться от них, тогда и в доме будет чисто, и никаких следов нигде не будет.

— Антон не появлялся?

— Нет. Думаю, он снял хату, какую-нибудь времянку или вообще уехал отсюда, деньги-то у него были, да и драгоценности. Ему было на что покупать дурь. Он знал, что я его не выдам. Да ему вообще было уже все по барабану… Но я все равно боялся его появления.

— Он ничего не говорил, чем убивал?

— Сказал, что заточкой, но я не спрашивал, откуда она у него, мне-то какая разница.

— А куда он потом ее дел?

— Понятия не имею. Но я ее не видел.

— Он мог оставить ее там, в спальне?

— Мог. У него же мозгов уже нет, там, в голове, одна каша, труха. Запросто мог оставить. Ему тогда хотелось одного — купить дури и забыться.

— Где ты с ним вообще познакомился?

— Он мой одноклассник, мы списались с ним по интернету, я тогда в Москве жил. Он позвал меня на день рождения, а когда я приехал, то понял, что ему от меня просто нужны бабки. В общем, все с этого и началось… Мне понравилось, ну, и пошло, поехало. Мать переводила мне деньги, я просил ее прислать то на куртку, то на новый телефон, то, типа, с девушкой познакомился и мне надо купить ей подарок, водить по кафе… Потом наступил такой момент, когда я просить ее уже не мог, боялся, что она что-то заподозрит. Тогда Антон начал продавать вещи своей сестры, на квартире которой мы тогда жили. Все продал, что можно было вынести из квартиры.

Фотограф, который записывал признание Логинова на камеру, время от времени едва слышно матерился и тяжело вздыхал.

— Что было потом?

— Говорю же, мать — дура! Не понимаю, зачем ей надо было рисоваться так, привезти трупы на Нефтебазу. Я ей, между прочим, говорил, что денег она все равно не получит, что этот доктор со своей подружкой мертвые. Это за живых ей бы заплатили. На что она отвечала мне, что таким образом собирается убить сразу двух зайцев, что, мол, если она, как ты выразился, «нарисуется», то на нее уж точно не подумают, ну, что она как-то причастна ко всей этой истории. К тому же получит деньги. Да, еще сказала, что в доме этом трупов не будет, а это тоже хорошо. Так, мол, спокойнее. Потом я спросил ее, куда она дела вещи, она сказала, что продала по дешевке тете Зине, своей сестре, а та пусть делает с ними, что хочет. Она на рынке торгует, у нее все раскупят, концов потом не найти. Ну, не сжигать же такую шубу, типа! Моя мать думает только о деньгах. Если бы она сожгла вещи доктора, ничего бы не было. Тогда и тетю Зину бы не подставили. Тетя Зина ее не простит. Ведь ее втянули в дело об убийстве!

— А что мешало тебе самому обратиться в полицию и все рассказать?

— Мать сказала, что меня посадят. Что Антон вывернется, все свалит, типа, на меня, и я сяду лет на двадцать. Вот так она и сказала. Хотя я не убивал. Я вообще не могу… Я котят бездомных и блохастых домой приносил, я не убийца, мне всех жалко. А теперь и мать жалко.

— Хорошо, пойдем за мной.

Дождев сделал знак фотографу, что камеру можно отключить.

Он привел Логинова в гараж, где на цементном полу в позе зародыша лежал худенький паренек в тонкой зеленой курточке и кроссовках на босу ногу.

Саша от удивления и страха открыл рот, да так и остался стоять, не веря своим глазам. Трудно было понять по его виду, испытывает ли он жалость к своему приятелю, который вот уже несколько часов как мертв, или же не верит в свое спасение от страха перед ним же, убийцей.

— Вам знаком этот человек?

— Антон. Это Антон. А что с ним?

— Он зарезал одного дачника, потом вот пришел сюда, непонятно, правда, зачем.

— Думаю, он замерз и пришел сюда, думая, что двери открыты и можно согреться. Хотел, думаю, через гараж войти в дом. А дачника убил ради денег. Смотрите, у него и куртки зимней нет, и штаны спортивные, короткие… Все продал. Конченый человек. А от чего он умер?

Дождев ничего ему не ответил.

За последние несколько часов он так много узнал, что теперь ему хотелось только одного — вернуться в свой кабинет, а еще лучше, к себе домой, непременно с Ваней Соболевым, накатить грамм по сто пятьдесят, и все хорошенько обдумать, понять, зачем было Савушкиной признаваться в убийстве, которое она не совершала.

Соболев тем временем беседовал о чем-то с Закатовым.

Должно быть, объяснил ему, что убийца мертв, и теперь ему, Закатову, нужно возвращаться домой, что ему сообщат, когда можно будет забрать тело жены, чтобы похоронить.

Да, скорее всего, об этом шла речь, потому что Закатов, выслушав Ваню, кивнул, щелчком отправил недокуренную сигарету в сугроб, подал знак своим людям, после чего они сели в машину и уехали.

«Вот и славно», — подумал Дождев.

— Что со мной теперь будет? — спросил, заикаясь и дрожа всем телом, Саша Логинов. — Вы разрешите мне вернуться в санаторий, мне надо долечиться?

— Ты бы о матери подумал, — бросил на ходу, направляясь к своей машине, Дождев. — Вам обоим срок грозит. В камеру его!

Два оперативника погрузили Сашу в полицейский микроавтобус.

Соболев подошел к Дождеву.

— Ну что, куда теперь?

— Купим пельменей по дороге да маринованных огурцов, и ко мне.

— И на базар ваш заедем, за песочниками. Водку я уже купил.

34

Во времянке было жарко от газовой печки.

Дина Логинова, крепко выпив в компании своего работника Юры, заснула там же, у него на диване, уложив свою голову ему на колени.

Муж ее был в далеком Сургуте, работал, зарабатывал деньги, и она, считая себя виноватой в том, что произошло с сыном, так и не сообщила ему о беде. Заранее знала, какая будет реакция.

Он с самого начала был против того, чтобы сын учился в Москве, говорил о том, что мальчик слабый, легко поддается влиянию других, что с подросткового возраста любил выпивать с друзьями, а потому нечего ему делать в столице, где он останется без присмотра, будет, как говорится, предоставлен сам себе. Что эта свобода обернется какой-нибудь бедой. Как предчувствовал. Вот чего муж боялся, то и случилось. Дурная компания, наркотики, сомнительные знакомства, Антон, прилепившийся к нему как банный лист и тянувший с него деньги. Теперь Сашу могут обвинить в соучастии в двойном убийстве.

Всю свою боль она излила Юре.

Страх потерять сына и постоянное чувство вины за то, что она сломала его судьбу, отправив в Москву, а теперь еще и эта история с трупами, которая опозорила ее на весь город и сделала посмешищем среди своего окружения — все это лишило ее последних сил.

Она пила водку, как воду, большими глотками, обжигая горло и почти не закусывая. А потом просто отключилась, завалившись на бок, и голова ее оказалась на коленях Юры.

Сам Юра, испытывающий к своей хозяйке чувство благодарности и благоговения, готов был пойти и взять на себя вину Саши. Но понимая, что ему никто не поверит и что его визит к следователю будет выглядеть глупо, он решил все-таки не смешить народ и постараться как-то успокоить Дину, помочь ей в ее сложной ситуации, быть может, работать в два раза больше и лучше. Или отказаться от зарплаты совсем, чтобы она поняла, что он работает на нее не ради денег, а в знак благодарности за то, что она когда-то спасла его, вылечила и дала ему кров и еду.

Он поначалу искренне хотел взять вину за убийство на себя, готов был даже сесть в тюрьму вместо Саши, да только для того, чтобы сделать это, надо было быть в курсе, понимать детали преступления, разработать план обмана следователя.

— Ты хороший человек, Юра, и спасибо тебе за верность, за благородный порыв, не многие на такое способны, но как бы ты ни хотел мне помочь, все равно ничего не выйдет. И не потому, что у тебя ума не хватит разработать план, чтобы взять все на себя, просто это слишком сложно даже для меня. Ты запутаешься, вернее, мы запутаемся, и все поймут, что мы врем. А это еще хуже. Думаю, если Саша ни в чем не виноват, его отпустят. Мой адвокат постарается. А я уж для этого никаких денег не пожалею.

Юра просидел без движения больше трех часов — оберегал сон своей хозяйки. Потом все-таки, услышав какие-то звуки во дворе, осторожно переложил ее голову со своих коленей на подушку, встал, прикрыл Дину одеялом и на затекших ногах вышел из времянки.

Под ногами сухим хрупким пенопластом поскрипывал снег, над головой высоко-высоко высыпали звезды, снега, значит, в ближайшее время не будет. Воздух сладкий, свежий, холодный, приятно наполняет легкие.

Он шел по саду, касаясь широкими плечами, прикрытыми тяжелым овчинным полушубком, ветвей разросшихся яблоневых и грушевых деревьев, и думал о том, что надо бы весной эти ветви подрезать, а сухие и вовсе спилить, замазать варом, вовремя опрыснуть от червей и болезней. Что бетонные дорожки под ногами надо бы подправить, совсем раскрошились; навес над летней верандой починить, землю засыпать щебенкой, залить бетоном и сверху положить красивую плитку. А еще подогнать трактор к огороду и хорошенько все вскопать. И луку побольше посадить, моркови, чтобы продать. Земля здесь хорошая, все растет быстро, плоды крупные. Может, подсказать хозяйке разводить кроликов? Главное в этом деле — не проморгать и вовремя дать им витамины, чтобы они не ослепли, да и клетки сделать крепкие, чтобы ласка не погрызла крольчат.

Он заставлял себя думать о таких вот хозяйственных делах, чтобы не сойти с ума от обрушившегося на семью (членом которой он себя считал) горя.

Прав был Логинов-старший, который не хотел отправлять сына в Москву. Весь город знал, что Сашка выпивает, что носится с друзьями по городу ночами в пьяном виде, что в местных ресторанах и барах пропивает материны деньги. Что работы Сашка не знает, мать всегда берегла его, одевала, кормила, исполняла все его желания и, по сути, сгубила его своей любовью.

Он не представлял себе, как сумеет адвокат, пусть даже и самый опытный и умный, помочь Сашке избежать тюрьмы. Одно дело, Сашка говорит, что не видел, как его урод, наркоман-приятель, убивал, другое — никто же не знает, как было все на самом деле. А что, если это Сашка убивал, а друг в соседней комнате находился? Сейчас-то Антон помер, он уже ничего не скажет. Хотя, может, именно это и поможет Саньку?

Если Логинов-старший узнает, прилетит домой, скандала не оберешься! Мужик он хоть и крепкий, но кто знает, может, сердце не выдержит. Говорят, в Сургуте он начальник, ответственный человек, всех своих подчиненных в узде держит, у него там порядок и дисциплина. Все это Юра знал со слов хозяйки. И что будет, если он узнает, что его единственный сын — наркоман и убийца? Что, если так разозлится на него, что не позволит Дине нанимать адвоката, запретит и все, мол, как сам натворил, так пусть и отвечает.

Звуки, которые насторожили его, когда он находился еще во времянке, были похожи на скрип двери.

Так скрипела наружная железная дверь дома, и хоть смазывали петли, все равно скрипела — какой-то перекос был, надо было дверь приподнять.

«Вот сегодня и займусь этим», — подумал Юра, поднимаясь на крыльцо и продолжая думать обо всем сразу — и о Сашке, который сейчас находился в СИЗО, голодный, грязный, напуганный, а может, уже и избитый какими-нибудь отморозками-сокамерниками, и о скрипучей двери, и о Дине, которая слишком много выпила — как бы не спилась вообще!

Он открыл дверь, затем вторую и вошел в теплый, ярко освещенный коридор.

Как же он любил этот дом, всегда теплый, чистый, уютный, где на кухне постоянно Дина что-то готовила, и аромат горячей еды распространялся по всему дому и саду и даже доходил до времянки.

Так вкусно, как готовила Дина, Юра никогда и нигде не ел.

Его жена-алкоголичка вообще не готовила, почти сразу же после свадьбы запила, загуляла. Постоянно требовала от Юры денег на выпивку, приводила в квартиру каких-то бродяг-алкашей, настоящих «синяков», а в моменты просветления, когда она могла несколько дней не пить, становилась ласковой, нежной, обещала Юре бросить пить. Отмокала, грязная, в ванне, выходила чистая, распаренная, с мокрыми волосами, и Юра старался не замечать характерных припухлостей на ее ставшем одутловатым лице, отсутствия передних зубов…

В один из таких моментов, когда Таня (как звали жену) вместо водки пила чай с вареньем, она попросила его подписать дарственную на принадлежащую ему квартиру. Сказала еще, мол, вдруг с тобой что-то случится, вдруг набегут наследники… Глупость какую-то говорила, а он слушал ее и не понимал, что появившийся в их квартире какой-то Миша-бизнесмен, который обещал устроить Таню на работу и у которого водились деньги, помог ей с деньгами во время оформления документов, возил их к нотариусу, собрался выкупить эту квартиру за полцены.

После того как квартира стала Таниной, Миша зачастил к ним с дорогой водкой, закуской. А потом в какой-то момент Юра вернулся с работы (он работал на заводе железобетонных изделий), а в квартиру попасть уже не мог, ключи не подошли.

Соседка вышла и сказала, крутя пальцем у своего виска, мол, какой же ты дурень, Юрок, Танька твоя квартиру продала, а сама уехала к матери в Подлесное, а ты теперь бомж.

Соседка пригласила его к себе, супу налила, сидела, смотрела на него и вздыхала:

— Ну, что же ты, Юрочка, квартиру-то материну прошляпил? Неужели не видел, что подписывал? Не понимал, что Мишка этот Сапрыкин глаз положил на квартиру? Что Таньку спаивает? И в кого ты такой тугодум? Вроде мать твоя была верткая, смышленая женщина, отца-то я твоего не знала…

Соседка же и помогла ему устроиться сторожем в школу, где ему выделили каморку для ночлега.

Утром рано он успевал подмести школьный двор, к восьми бежал на ЖБИ, основную работу, вечером возвращался, немного отдыхал, готовил себе на плитке ужин и ночью сторожил школу. Так было до тех пор, пока его не сократили. Так что денег, заработанных в школе, хватало только на еду.

Он был рад, что новые хозяева его квартиры вернули ему теплую одежду, постель, одеяла, кое-что необходимое для жизни. Простыл он, когда трубу прорвало, весь тогда промок, а потом его морозом схватило…

Он лежал в своей каморке, никому не нужный, с высокой температурой и помирал.

Уборщица Нина Семеновна, заглянувшая к нему, чтобы обратиться с очередной просьбой, попросить его починить кран в туалете, увидев его, ахнула. Вызвала «Скорую помощь», Юру увезли в больницу. И как раз в это время в школу пришла Дина — по средам она привозила для учителей яйца и молочные продукты.

Увидев машину «Скорой помощи», спросила, что случилось. Вот тогда-то она и узнала, что сторож Юра заболел. Услышала о нем от учителей и уборщиц много хорошего, мол, крепкий здоровый мужик, скромный, одинокий, совестливый, что никогда и никому не отказывал в помощи, человек работящий и бессребреник. Что бомж, своего угла не имеет.

Дина, прикинув, какой хороший работник из него мог бы получиться, уже вечером навестила его в больнице, поговорила с врачом, дала денег кому нужно, чтобы получше ухаживали за Юрой, а потом, когда ему полегчало, приносила ему мясо, фрукты, даже икру. Выздоравливать забрала домой, поселила в доме, пока строители не обустроили ему времянку.

Вспоминая об этом, Юра забыл, зачем вообще пришел в дом. Кажется, он услышал скрип двери. Но в доме было тихо. Повсюду горит свет — Дине нравится, когда повсюду светло. Вот проспится, он поможет ей перебраться в свою спальню. А сейчас пока пусть спит там, во времянке. А он, чтобы не смущать ее, когда она проснется, побудет пока здесь, в доме, чаю выпьет.

Он сбросил с себя полушубок, оставшись в тонком шерстяном свитере, включил электрический чайник, и когда тот зашумел, ему послышались шаги.

Он поднялся, вышел из кухни и снова прислушался. И тут из полумрака коридора показалась фигура.

Юра совсем не трус, но почувствовал, как волоски на его теле вздыбились.

— Где она? — услышал он низкий, с хрипотцой, голос.

Он не сразу понял, кто это, хотя голос показался ему знакомым. И только когда женщина вышла из тени, он понял, что могло бы произойти, останься Дина в доме…

Юлия Тропинина, от которой разило спиртным, как от коньячной бочки, едва стоя на ногах, пошатываясь, шла к Юре, целясь в него длинным острым шилом.

— Мне сказали, что это сынок ее, Саша, убил моего мужа. А? Это правда? Ты, идиот, говори!!!

— Нет, это неправда. Это не он.

— Да-да, — истерично хихикнула она, — скажи еще, что это наша Тома его убила… Тоже мне, байки рассказываете тут!

Она была в джинсах и свитере, без верхней одежды и шапки, что могло означать одно — она приехала на машине. Кто был за рулем, неизвестно. Но, скорее всего, она сама.

«Если бы за рулем был Смушкин, ее хахаль, — подумал Юра, — то он вряд ли отпустил бы ее одну, понимал бы, что она задумала».

— В доме ее нет, я проверила… Значит, где? — Она как-то нехорошо улыбнулась, рот ее скривился, и сама она в эту минуту показалась Юре такой некрасивой, с размазанной по всему рту красной помадой, темными потеками туши под глазами, растрепанными волосами.

Она была пьяная, и напилась, вероятно, когда каким-то образом, через знакомых в прокуратуре или в Следственном комитете, узнала о Саше.

— Значит, она у тебя… Я так и знала, что она наняла тебя, чтобы ты ее трахал! Ты, урод! И что она в тебе нашла?! Вы все уроды! Но скоро для вас все закончится! И сыночек ее сядет лет на двадцать!!!

Она пошатнулась, шквал эмоций и отчаянных слов забрал у нее последние силы. Однако она держась за стену, двинулась в сторону двери, к выходу.

Юра, понимая, куда она направляется, и думая только о том, чтобы не позволить ей добраться до времянки, где спит Дина, набросился на Тропинину, повалил на пол и даже не почувствовал, как острое шило вошло ему в плечо.

Она извивалась поначалу под ним, как змея, потом, когда тонкое горло ее сдавили мощные руки, она затрепыхалась, захрипела и затихла.

Он отпрянул от нее и теперь смотрел страшными глазами.

Неужели убил? Но нет, к счастью, она дышала…

35

— Господи, ну какая же ты дура!!!!!

Наташа схватила Тамару за плечи и встряхнула, как большую растрепанную куклу.

Тамара, сверкая счастливыми глазами, расхохоталась.

Они стояли в тесной прихожей Наташиной квартиры, куда Тамара зашла с видом победительницы.

Конечно, ее было не узнать. Сбросив шубу, она осталась стоять в облегающем черном платье, смелое декольте позволяло увидеть полушария ее пышного бюста. В ушах ее покачивались роскошные длинные, до плеч, золотые, восточного орнамента серьги. Некогда уложенные в высокую прическу волосы теперь походили на растерзанную серую паклю. Одна щека Тамары, щедро напудренная, была ярко-красной.

— Мне позвонили и сказали, что тебя избили! Прямо в холле больницы! Что на тебя набросились и таскали за волосы, это правда?

— Ну да, правда! — Тамара просто сияла.

— Ты спятила, да? У тебя крыша поехала? Зачем ты это сделала? Зачем оставила отпечатки пальцев на этой злосчастной заточке? Тамара, ты слышишь меня?

Наташа и сама уже едва сдерживалась, чтобы не ударить ее, не разукрасить злым румянцем вторую щеку подруги.

Раздался звонок, это пришла Соня. Брови ее были подняты до самой кромки волос на лбу — она была так удивлена, так потрясена, что не сразу и заговорила. Просто стояла впритык к расхристанной и дурашливо улыбающейся Тамаре и только качала головой.

Наташа схватила за руку Тамару и потащила в комнату. Поставила ее в центре и обошла со всех сторон. Затем приблизилась и задрала подол черного, доходящего до середины колена, платья. Черные прозрачные чулочки на бедрах заканчивались кружевными липучками.

— Это ты еще не видела моего корсета! — И Тамара ловкими движениями, скрестив снизу руки, ухватила себя за подол платья и легко потянула вверх, открывая тело и показывая подружкам черный тугой кружевной корсет с маленькими атласными бантиками, розочками…

— Тамара, ты сбрендила? — наконец подала голос Соня. — Сначала мне позвонили из больницы, Валентина из инфекционного рассказала, что случилось в больнице. И не успела я оправиться, как звонишь ты, Натка! Что они с тобой сделали, Тамара?

Тамара показала несколько синяков на руках, затем, пожав плечами, сказала:

— Они заплевали мне шубу. А потом, когда я добралась все-таки до ординаторской и сняла шубу, плевали мне прямо на платье… А одна, не скажу кто, подошла и влепила мне пощечину. Вот, смотрите! — Она ткнула себя острым красным ногтем в щеку. — Мне показалось, что у меня в голове произошел взрыв! Вся больница сбежалась посмотреть на меня!

— Еще бы! — вздохнув, Наташа сбегала на кухню и принесла из холодильника бутылку водки, затем расставила рюмки. Разлила. — Они же увидели убийцу их любимого доктора! Да я сама чуть не сошла с ума, когда мне сказали, что это ты убила Макса!

— Но ты же поверила?

— Конечно, поверила! Я же не слепая, думаешь, не видела, какими глазами ты на него смотришь? Но, признаюсь честно, если бы мне сказали, что у вас с ним роман — ни за что не поверила бы.

— Но почему? — истерично взвизгнула Тамара и тут же залпом отправила в рот водку. Выдула, как дракон, водочный дух изо рта и закашлялась. — Почему? Что во мне не так?

— Тома… Ты не обижайся… — Соня посмотрела на подругу с жалостью. — Но ты же намного старше его, к тому же мы никогда не видели на тебе такое. Я и не знала, что у тебя такая роскошная фигура, просто мы не обращали на тебя внимание. А сейчас ты просто светишься! Да ты помолодела лет на двадцать!

— Смотри, у нее и морщин-то нет, — сказала Наташа, присматриваясь к лицу подруги. — Так ты скажи хотя бы нам правду: у тебя что, действительно был роман с Максом или ты все это придумала?

— Интересные вы люди! — смахнув слезы, произнесла каким-то не своим голосом Тамара. — А для кого, спрашивается, я покупала это белье? И чего ради мне было устраивать весь этот спектакль? Да, я на самом деле была там, в доме Марты однажды рано утром, когда они еще спали… Я хотела увидеть, как они спят…

— А я понимаю тебя, — вдруг сказала Соня. — Томочка, ты присядь, тебя вон трясет всю… Сядь. Наташа, дай ей какую-нибудь шаль или плед, пусть она укроется. Я понимаю тебя, Томочка, ведь он, Макс, поступил с тобой как настоящая свинья!

— Соня, что такое ты говоришь? — Наташа, нахмурившись, прикрыла плечи Тамары пледом, укутала ее. — Как ты можешь о Максе такое сказать и обозвать его свиньей?

— Могу, потому что он сначала спал с нашей Тамарой, а потом попросил у нее разрешения встречаться у нее дома с этой Милой. Это что, по-мужски? Разве так можно? Он что же, решил, что у нее нет сердца? Что она сделана из железа? А потом еще попросил, зная, что она не может ему ни в чем отказать, украсть у меня ключи от дома… со всеми вытекающими последствиями…

— А это правда, что у тебя все стены в спальне в его фотографиях?

Из дневника ***

«Так и знала, что они замучают меня вопросами… А я просто махнула на них рукой. Вернее, на всех махнула рукой. Своей цели я достигла — весь город теперь знал, что это я убила Макса. И далеко не скоро до них дойдет истина о каком-то там парне-наркомане…

Знала ли я, подозревала ли я о той реакции, которая последует после того, как я перешагну порог больницы? Была ли готова к тому, что меня будут терзать там не просто морально, психологически, но и физически? Не знаю…

Никогда не видела своих коллег, врачей и медсестер в ситуации, когда они теряют свое лицо, когда переходят границы дозволенного. Не могла представить себе, что женщины будут плеваться, набрасываться на меня и хватать за волосы… Что их рты будут исторгать такие чудовищные ругательства, оскорбления. Что я, оказывается, гнусь и тварь, что я старуха, сухарь, что я заколдовала Макса, опоила его каким-то зельем…

Слово „сука“ повторялось чаще других. И далеко не сразу до людей доходило, что меня, убийцу, отпустили! И не просто отпустили, что у меня было время вернуться после камеры домой, помыться, привести себя в порядок, нарядиться, чтобы прийти в больницу и показать всем, какой я могу быть… Но только не для них. А для него, единственного.

И только наша гардеробщица тетя Зина, милейший человечек, встала на мою защиту, когда, схватив швабру, замахнулась ею на окружившую меня толпу разъяренных баб…

— Оставьте ее в покое, не видите разве, нехорошо ей… Как бы не вышло чего.

Я недолго пробыла в больнице. Показалась, продемонстрировала себя другую и, написав заявление об уходе и оставив на столе главврача, ушла под улюлюканье толпы.

Я знала, что они смотрят мне вслед. Что обратили внимание и на мои ножки в черных чулочках и черных замшевых сапожках на тоненьком каблучке, и на мою фигурку, затянутую в черное платье, и на грудь в вырезе этого платья, на тонкую шею, на густые волосы, уложенные в затейливую прическу…

Я села в машину и поехала к Наташе.

Мои подружки. Только рядом с ними я могла чувствовать себя в безопасности и дать волю своим чувствам. Но то состояние эйфории и какого-то дурмана, теплого ветра не покидало меня и когда я увидела Наташу.

Мой кураж, мое желание удивлять, потрясать не проходили. Я никак не могла остановиться.

Удивительно, как я вообще не разделась там догола и не показала все свое тело, в свое время зацелованное Максом и им же отвергнутое.

Сказала ли я им правду? О том, что Макс ни разу ко мне так и не прикоснулся и что видел во мне просто товарища? Что я, умирая от ревности и любви, устраивала им с Милой свидания? Что много раз представляла, как она, молодая красавица, вдруг исчезает из жизни Макса, а я успокаиваю его своей любовью? Или рассказать им о том, что, когда Макс исчез, я, придумав историю убийства, поверила в нее? Ведь это я первая, еще давным-давно обнаружив в доме трупы, представила себе, что убийца — это я, сгорающая от ревности женщина, брошенная Максом любовница…

Нет, этого подарка от меня никто не дождется.

Я целый месяц знала о том, что они оба, там, на окровавленных простынях. Холодные, с заиндевевшими ресницами.

Я никак не могла понять, кто это мог сделать? Кто же так ненавидел Макса, что смог его так жестоко убить?

Тропинина? Закатов? Кого я только не подозревала! И только мысленно совершив это убийство, нафантазировав массу деталей, я успокоилась и поверила в него. Мой воспаленный от горя, неразделенной любви и потери мозг принял эту игру, и я, сама непонятно как, превратилась в убийцу!

Мое воображение рисовало мне картины всеобщей ненависти ко мне как к убийце. И мне, как ни странно, это нравилось.

Кем я была до того, как мое имя прогремело в городе в качестве синонима жестокой убийцы?

Обыкновенной операционной медсестрой. И если бы я пропала, исчезла, если бы меня убили и нашли в сточной канаве или утопленной в Графском озере, обо мне бы забыли уже на другой день. Смерть такого человека и доктора, каким был Макс Тропинин, потрясла весь город и держала всех в напряжении до тех пор, пока его тело не нашли на Нефтебазе… И пройдет еще много лет, а о нем будут помнить, и рядом с его именем будет и мое, его любовницы и убийцы. И это притом, что все это — лишь плод моей больной (я и не отрицаю этого) фантазии.

Про настоящего убийцу забудут, и имени его никто не запомнит. Какой-то наркоман… Неинтересно.

Конечно, Дождев спросил меня перед тем, как отпустить:

— Савушкина, зачем ты это сделала? — Он даже перешел на „ты“, не особенно церемонясь.

Он злился, что потратил на меня столько времени, что уже успел отрапортовать начальству о том, что поймал преступницу, убийцу. А получается, что его просто водила за нос какая-то сумасшедшая медсестра, а настоящий убийца в это время убивал дачника.

— Вы все равно не поймете, — ответила я.

Мне тогда хотелось как можно быстрее покинуть его кабинет. Мне хотелось на свежий воздух, туда, где чистота, снег, где дышится легко и где есть люди, которые будут останавливаться, увидев меня, выходящую из отделения.

— Любовь? — он горько усмехнулся.

— Полагаю, да.

— И вы способны были бы на это?

— Не знаю… Знаю только, что мне было очень больно наблюдать их любовь.

Я хотела сказать, что, глядя на них, на эту влюбленную пару, я чувствовала, как старею. Но не сказала. Кто он мне, этот Дождев?»

— Что теперь с тобой будет? Зачем ты уволилась? О тебе поговорят-поговорят, да и забудут, — сказала Соня. — Ты же классный специалист, как будут без тебя в больнице?

— Нет, Сонечка, они не забудут, как не забудут Макса. Все в больнице напоминает о нем. Его все любили так, как будут теперь ненавидеть нашу Тамару, — ответила Наташа, постоянный обитатель больницы и знающая там все.

— Я уеду, — донесся голос Тамары из-под пледа. — В большой город переберусь, где меня никто не знает.

— Но я все равно не понимаю! — воскликнула Соня. — Тома, а что было бы с тобой, если бы этого наркомана не вычислили? Ты что, не понимала, что будет суд и тебе дадут охренительный срок! Что ты всю оставшуюся жизнь проведешь за решеткой!

— Оставь ее. Не видишь разве, что она этого и добивалась. Не приведи господь так влюбиться!

— Дуры вы, девчонки, и ничего не понимаете, — Тамара вынырнула из-под пледа, села на диване, умыла лицо сухими ладонями и выпрямилась, как струнка. — Да, любовь — это такой непередаваемый кайф! Вот он заходит в ординаторскую, а у меня сердце так колотится, так счастливо колотится, что даже во рту становится сладко, словно я мед проглотила…

И она, прикрыв глаза, с жаром, со страстью, от которой захватывало дух, заговорила о своей любви…

36

— Тебе каким лаком покрыть, красным или розовым? Или с рисунком?

— Красным, как кровь, вот этим, — Тамара показала на флакончик с алым лаком.

Соня улыбнулась.

— Ты сегодня какая-то возбужденная, глаза блестят… Лак вот красный, прическу сделала… Куда собралась, подружка?

— Да никуда.

— И платье на тебе красивое, новое, и туфли. На свидание, что ли, собралась?

— Да какое свидание, о чем ты? Надо же время от времени что-то менять, хотя бы платья новые покупать…

Ей не хотелось говорить с Соней на эту тему, вообще не хотелось разговаривать. Ей казалось, что, открывая рот, чтобы что-то объяснить, она может расплескать то состояние счастья, в котором она находилась вот уже целые сутки. Ей нравилось смотреть, как Соня слой за слоем покрывает ее ногти красным-прекрасным лаком, нравился даже запах этого лака. Было в этом что-то завораживающе приятное и дающее возможность подумать, помечтать.

Соня, понимая, что подружка не собирается делиться с ней, тоже замолчала.

Если бы ей сказали, что сидящая перед ней близкая подруга, операционная сестра, человек скромный и, в сущности, закрытый, мысленно дает в это время интервью журналистам, она бы расхохоталась! Какое еще интервью? О чем?

— Скажите, как вам в голову вообще пришла идея написания романа? Что послужило вдохновением? Или кто?

Тамара почти реально слышала голос неизвестной и невидимой журналистки, любопытной и нагловатой.

Наверняка такая будет, и вопросы свои дурацкие озвучит, а потому надо будет отвечать. Но разве можно искренне рассказать о том, о чем рассказывать категорически нельзя? Или даже опасно?

Скорее всего, она, Тамара, ограничится дежурными ответами, и время, чтобы подготовиться к интервью, у нее еще есть. И много!

Во-первых, надо еще раз внимательнейшим образом прочесть написанный ею роман, затем автоматически изменить все имена, фамилии, названия населенных пунктов и все то, что может указывать на ее родной город, ее друзей и знакомых.

Что же касается вдохновения… Да вся ее жизнь, переполненная чувствами, событиями и переживаниями, подвела к тому, чтобы все это нафантазировать, записать и тем самым как бы предостеречь женщин, в руки которых попадет ее книга, о том, как опасна любовь и в то же самое время как она прекрасна.

Фи! Звучит как самый настоящий дежурный, даже пошловатый ответ журналистке.

Разве так можно привлечь внимание читательниц к книге? Нет-нет, все не то.

Многие женщины испытывают любовные переживания, но романов, однако, не пишут… Но если она расскажет, что сюжет книги сложился в тот осенний промозглый вечер, когда она зашла на рынок, чтобы купить кусок говядины, и увидела сидящего прямо на земле грязненького, с бегающими глазками инвалида, разложившего перед собой на цветной тряпке замусоленные цветные катушки ниток, швейные иглы, сапожные шила, заточки?

Нет-нет, о нем она нигде не упомянет. Это глупо и выглядит как-то кровожадно. Однако она зачем-то купила шило или заточку…

— Скажите, эта история реальная или вы все придумали?

Так я вам все и рассказала! Конечно, это моя фантазия. Вот так она и ответит. Но, как говорится, в каждой шутке есть доля шутки. В каждой фантазии есть доля правды.

И здесь ей впервые пришло в голову, что она никогда не станет издавать свою книгу под настоящим именем! Конечно, она придумает себе какой-нибудь интересный псевдоним, чтобы в этом имени и фамилии была тайна и красота. Типа «Екатерина Бархатова». Или «Анжела Гомеопатова»…

Тамара расхохоталась, не понимая, откуда взялся этот идиотский псевдоним! Мозг иногда выдает такую бредятину! Он словно подсмеивается над ней, над медсестрой, решившей стать писательницей! И с чего она вообще решила, что ее издадут? Разве что за свой счет! Хотя, если редактор будет женщина, то она, вполне возможно, прочитав, сочтет просто необходимым издать подобную книгу, чтобы женщинам неповадно было…

А что, собственно говоря, такого особенного в книге? И что эта книга изменит в сознании влюбленной женщины? Ведь ее все равно не остановить! И она, несмотря ни на какие уговоры подруг, близких ей людей, все равно пройдет свой любовный путь от начала и до конца, испытывая кинжальные удары в самое сердце…

Влюбившись, женщина, мать благородного семейства с целым выводком детей, уйдет из дома, да хоть в одной ночной сорочке и с одним рублем в кармане, сядет в машину к своему любовнику и укатит к черту на рога!

Чистая и невинная, запакованная в дорогие кружева невеста (обещанная другому, перспективному и богатому) сбежит из-под венца, чтобы, взявшись за руки со своим возлюбленным, каким-нибудь бедным студентом или вообще узбеком-дворником, спрятаться в набитой клопами комнатушке, под старым одеялом…

Сколько таких историй известно человечеству? А эта — лишь одна из них. И вероятная. И невероятная.

— Тома, с тобой все в порядке?

Она очнулась, вернулась в убогую парикмахерскую, прямо перед ней сидела ее подруга Соня и сушила ей ногти. Та самая Соня, которая послужила прототипом той, другой Сони. Не забыть бы изменить имена…

— Да, просто задумалась.

— Так и не скажешь, куда собралась?

— Завтра на фотосессию в Саратов поеду, пока не старая, пусть запечатлеют… — соврала она, на ходу придумав не самую удачную отговорку.

— Класс! Фотки потом покажешь?

Тамара подумала о том, что имя «Надя» идеально подошло бы Соне в ее романе. А Наташа будет «Катей». Вот так.

Мысленно она привела в порядок свой роман, заменила имена, поискала «блох» в тексте, вычистила его. А как же? Так поступают настоящие писатели. Но в целом она была вполне довольна своим произведением. Хотя некоторые моменты, как ей казалось, можно было подправить, кое-что уточнить. Она даже предполагала, какие вопросы могут возникнуть у редактора. Ведь это она, автор, все знает, а читатель может что-то не так понять, что-то упустить или не так истолковать. Ну, к примеру. Следователь не может без понятых, без постановления обыскивать квартиру Тамары, а тем более воровать у нее. Ни один суд не примет это как улики. Да, все правильно. Обыск квартиры Тамары (и взятие предметов оттуда) действительно был произведен без постановления. Но, увы, такое нередко случается сплошь и рядом. «У меня же это и не было официально нигде не зафиксировано, не подшито к делу, зато помогло добиться чистосердечного признания Тамары!»

Она улыбнулась, глядя рассеянно на то, как Соня трудится над ее ногтями. Если бы не ее серьезные мысли, так бы, глядишь, и уснула.

Что еще может вызвать вопросы у редактора? Возможно, ее провинциальность. Да-да, это так. Могут не поверить, что новость о том, что обнаружены трупы на Нефтебазе, разлетелась мгновенно. Это вам не Москва!!! В нашем городке с населением около 30 тысяч человек все узнали о страшной находке в считаные минуты! А как иначе? Никто бы не промолчал, работники правоохранительных органов, присутствовавшие на месте обнаружения трупов, жители Нефтебазы — у всех мобильные телефоны, весть разлетелась моментально!..

Тамара поместила руку в лампу для сушки гель-лака. Когда она думала о редакторской правке, настроение ее менялось явно не в лучшую сторону. Но что поделать? Надо быть готовой к разного рода вопросам. Тем более что роман густой на события, а сколько там чувств, эмоций, неожиданных поворотов…

Ах да, вот еще что. В романе есть такой эпизод, когда Дина Логинова рассказывает Дождеву, то бишь врет напропалую, что это она нашла трупы в машине. Но этого же не было! Она все это придумала, чтобы выгородить сына Сашу. На самом деле она увидела трупы практически сразу же после убийства, и Саша уговорил ее оставить их в спальне, не трогать… До весны. Впрочем, как и главная героиня Тамара (ох, не забыть бы изменить имя!). Получается, что сначала трупы были в спальне, потом Соня их перетащила в подвал, а Логинова уже позже вывезла их на машине на Нефтебазу. Алчная тетка. И прототип имеется. И тоже на Нефтебазе живет. Она за деньги на все готова! Да уж, есть такие люди… И эта вот тоже польстилась на деньги, а в результате стала подозреваемой, и через нее следствие вышло на ее сына. Алчная дура! Такие дела…

Был еще один момент, и она его чуть не прошляпила! Вовремя, в который раз перечитывая, вспомнила, что нигде нет упоминаний о выключенном радиаторе. Но не просмотрела же, нет! Тамара сразу же выключила радиаторы по всему дому, иначе трупы разложились бы — все это в тексте есть…

Уф… Что еще? Они, москвичи, могут не поверить, что водитель бизнесмена на шикарном авто мог подвозить эту самую Зину, сестру Логиновой, на рынок. Но и этому есть объяснение. И снова — особенность провинции. Здесь водители даже богатеньких буратино получают не так много. А учитывая ситуацию с Закатовым, что весь персонал, вся обслуга переживает, что его посадят за убийство жены и все потеряют работу, то вполне нормально, что водитель калымит. Так что и здесь все вроде бы нормально.

От манипуляций Сони с ее пальцами она впала в такое благостное состояние, что с трудом смогла сосредоточиться на серьезном.

Итак. Могут спросить, как это худой и больной наркоман мог убить пышущего здоровьем, крепкого Макса? Да они же спали… Там в романе несколько мест посвящено этому вопросу. Так что и с этим все в порядке.

Так-так… Мысль вертелась в голове, ускользала, дразнила… Ах, вот! Спрашивается, как это могло случиться, что Макса с Милой никто не заметил, когда они встречались на квартире Тамары. Казалось бы, провинция, маленький городок, где все друг друга знают. «Да потому никто и не обратил внимания, что Макс — частый гость в моем доме! Все привыкли к этому. Что же касается Милы, то не факт, что они входили ко мне, держась за руки или в обнимку… Она вполне могла зайти раньше или позже в подъезд».

— Ну как, нравится? — Соня улыбнулась, показывая свои ровные зубки. Видно было, что она довольна результатом своей работы.

Тамара полюбовалась своими красными лакированными ногтями:

— Спасибо тебе, дорогая! Только ты помогаешь всем нам, твоим клиенткам, почувствовать себя по-настоящему ухоженными и красивыми. Ничего, что я так официально? — И подруги вместе засмеялись.

Тамара вышла из душной, пропитанной запахами шампуня, паленых волос и лака парикмахерской на свежий воздух.

Здесь, на улице, пахло уже не только осенью и ноябрьскими подмерзшими листьями, но и зимой, морозной сладостью. Это хорошо, что на улице холодно, она хотя бы не вспотеет, и тело ее будет пахнуть мылом и дезодорантом.

Она села в машину и поехала домой. Все, хватит уже этих мыслей о редакторах, корректорах… Надо настраиваться на любовь. Роман романом, а жизнь — вот она, прекрасная и полная настоящих чувств!

Примерно через час раздастся звонок в дверь, и она на ослабевших ногах приблизится к двери, откроет ее и…

Вот дальше ее воображение почему-то не срабатывало. Она не видела мужчину, который назначил ей свидание.

Мысленно открывая дверь, она видела лишь пустой подъезд. Но не придумала же она этот разговор, это обещанное шампанское (раньше он никогда не смотрел на нее такими глазами!), не привиделось же ей это прекрасное лицо, эти губы, которые шепнули ей на ухо:

«Мы хорошо проведем время, обещаю, тебе не будет скучно!»

Вот так даже! Ей не будет скучно! Это будет не простой дружеский визит, нет! Она не дура, она все поняла!

Она подготовилась к свиданию, в духовке остывала курочка, в хрустальных салатницах томились салаты, даже пирог с абрикосами испекла. Белая, в розах, скатерть, два старинных подсвечника с красными новенькими свечами, тарелки из сервиза, две серебряные вилки с ножами…

Ей до сих пор не верилось, что все это происходит с ней, с Тамарой!

Когда он увидел в ней женщину, в какой момент у него проснулось желание? Быть может, когда она сменила духи? Или просто он почувствовал ее особенный взгляд? Да какая теперь разница?! Главное, что он сам подошел к ней, приобнял (правда как обычно, он всегда ее приобнимал, когда хотел посекретничать с ней), и сказал прямо в ухо:

— Я загляну к тебе завтра, а, Томочка? Дело есть…

Да, он так и сказал, что дело есть. А что еще он мог сказать? Он всегда так говорил, когда ему было нужно что-то от нее.

Во время операций чего только не случалось, и когда пациент умирал, надо было согласовать показания… И не всегда подобные разговоры велись в стенах больницы. Сейчас же все было по-другому. От него исходило какое-то странное тепло, словно он сгорал внутри от страсти, желания. Ну и что, что она старше его и не такая красивая. Это он не видел ее просто при параде, что называется. А сегодня он сможет разглядеть ее всю-всю, от красивых рук до кончиков пальцев на ногах. А ей есть что ему показать. Тело ее сохранилось прекрасно, и даже грудь оставалась упругой.

Тамара, вернувшись домой, зашла в спальню и обвела взглядом стены, на которых были развешаны его фотографии.

Оставить или убрать? Решила снять. Просто постеснялась подобного выражения своих чувств.

На кнопках, они снимались легко. И вот скоро целая пачка была спрятана в комоде. Стены оклеены обоями, дорогими, немецкими, в розовых розочках. Постель свежая, покрывало белое с лиловым. Шторы она задернула, а ночник, купленный в антикварном магазине, с фарфоровым основанием и маленьким шелковым кремовым абажуром, включила. Красота!

Выдвинула ящик комода и извлекла оттуда черный кружевной корсет, надела, к нему тоненькими резиночками пристегнула чулки. Бедра ровные, стройные, колени округлые, не костлявые, как у Сони, к примеру.

Побрызгала на тело духами, набросила пеньюар темно-вишневого цвета, посмотрела на часы — до его прихода оставалась еще четверть часа. За это время она успеет до конца накрыть на стол и подогреть курицу.

Она завершила все приготовления, села в кресло в гостиной и замерла, время от времени бросая взгляды на настенные часы.

Интересно, прочтет ли он когда-нибудь написанный ею роман? Что скажет? Посмеется или, наоборот, оценит полет ее фантазии, талант?

Нежели она сейчас увидит его, такого красивого, высокого, с чудесной улыбкой?

Интересно, какой он без одежды?

Однажды она увидела, как он переодевался. Заметила только длинную, усыпанную нежными родинками спину, а потом, когда он повернулся, золотистые, даже красноватые, как у многих блондинов, курчавые волосы на груди. Широкие плечи, конечно. На нем были бирюзового цвета медицинские штаны, поэтому живота и ног она не увидела. Но вот сегодня увидит все.

Как же переименовать его в романе? Макс — Егор? Нет, грубовато. Может, Денис? Не то. Марк?

Вот, точно, он будет в романе Марком! Прекрасное имя! А фамилия? Марк Торопов? Ракитин? Озеров?

Ей хотелось, чтобы фамилия была связана с природой. Ладно, она еще придумает.

Вспомнив, что на столе в спальне ноутбук открыт, она вскочила и бросилась туда, захлопнула его — он был распахнут на одной из страниц романа. Прочтет еще! Не дай бог! Вот когда выйдет книга…

Вернулась, хотела уже снова сесть в кресло, как раздался звонок в дверь. Все, обратного хода уже нет. Сейчас она откроет дверь, и с этой минуты ее жизнь разделится на «до» свидания и «после».

Она заглянула в глазок. Да, это был он. К счастью, не соседка, странноватая старая учительница, подсматривающая вечно за всеми, известная в доме сплетница. Не коллега по работе, заглянувшая на чашку кофе. Это был он, Макс Тропинин. Он улыбался ей сквозь толщу глазка, зная, что она на него смотрит.

Она открыла дверь и тоже улыбнулась, глядя куда-то мимо него.

— Привет!

— Привет! Проходи!

Она приняла из его рук коробочку с тортом, под прозрачной крышкой которого видны были розовые розочки из крема.

В голове пронеслось: «А не слишком ли много розочек на сегодня?»

— Какая ты сегодня… роскошная! Просто-таки роковая женщина!

— Не перепелка?

Он рассмеялся, прижал ее к себе, крепко поцеловал в щеку.

— Знаю, все подкалывают меня этими перепелочками… Но знаешь, девушки бывают такими нежными, как еще их назвать? Кошечками? Рыбками, зайками?

— А я… нежная? — Слова сами вылетели прежде, чем она сообразила, что напрашивается на комплимент. И почувствовала, как краснеет. Не хватало еще, чтобы ее бросило в пот.

— Ты, говорю же, роковая женщина! Вамп!!! И вообще, Томочка, ты прелесть!

Она жестом пригласила его в комнату, он увидел накрытый стол, шутливо нахмурился.

— Это все для меня или ты еще кого-то ждешь?

А она просто оторопела. Ей все еще не верилось, что Макс на этот раз пришел именно к ней, что не просто привел сюда очередную девицу, как это он проделывал время от времени, а именно к ней лично, к Тамаре!

— Для тебя, — смутилась она. Нехорошее чувство охватило ее, и она вдруг пожалела, что встретила его в пеньюаре. — Хотела продемонстрировать тебе свои кулинарные способности.

Последнюю фразу она скомкала.

— Да я как бы уже знаком с твоими способностями, ты же то запеканочку на работу принесешь, то пирожки, то салатик какой-нибудь.

Он сел и, продолжая шутить, выпрямился и положил руки на скатерть с видом короля на троне.

— Ох… — вдруг вспомнив что-то, выскочил из-за стола и бросился в прихожую, вернулся с бутылкой шампанского. — Вот, как обещал!

Глаза его черные, огромные, как пропасти, подействовали на Тамару так сильно, что она готова была уже сорвать с себя пеньюар.

Она вообще не понимала, что с ней происходит. Промелькнула мысль, что вот такие же, вероятно, яркие сексуальные чувства, острое желание бывает у мужчин. Сейчас же это происходило с ней, и она не знала, как себя вести, что делать. Однако в силу своей природной сдержанности она, конечно, не разделась перед ним и надеялась, что все-таки он, мужчина, первым начнет действовать.

От волнения у нее поднялась температура, а еще в голове зазвенели какие-то металлические палочки, и звук этот был нервным, тревожным и даже страшноватым. Что это был за звук, она пока не могла понять. И доносился он откуда-то из темного угла гостиной, где стояла кадка с развесистой, мощной, изумрудного цвета пальмой, доставшейся ей еще от бабушки!

Макс Тропинин с аппетитом набросился на еду. Он ловко, с хрустом, порвал куриную ножку и вонзил в розоватое мясо свои крепкие белые зубы. Затем подчерпнул вилкой салат из тунца и запил все это вишневым компотом.

— Ох, что же это я? — спохватился он. — Накинулся на еду, как сто голодных китайцев! Шампанское! Какие у тебя красивые фужеры!

— Богемское стекло, — с трудом проглатывая слюну, прохрипела Тамара.

Макс открыл шампанское, легко и весело, как делал вообще все и всегда, разлил по фужерам.

— За что будем пить?

— Может, за нас? — снова самостоятельно произнесли ее губы.

— Правильно! — Макс поднял кверху указательный палец. — За нас! Ты для меня очень много значишь, Тома. Нет, я правду говорю. Есть на свете такие вещи, которые я могу доверить только тебе. И вообще, ты — мой ангел-хранитель! Никто не понимает меня, как ты. Вот поэтому я здесь, — он допил шампанское, промокнул губы салфеткой.

— Что-нибудь случилось?

Она спросила просто так, потому что знала — ничего не случилось. Это просто прелюдия. А вот сейчас он скажет самое главное, зачем пришел.

Она даже предположила, о чем сейчас пойдет речь. Скорее всего, он скажет, что ему надоели восторженные молоденькие девушки, что ему хотелось бы других отношений, с женщиной более опытной, такой, как она, Тамара.

Подобный разговор у нее был как-то с одним пациентом, разница в возрасте с которым была почти двадцать лет.

Этот красивый, ненасытный и нахальный молокосос, уставший от больницы и послеоперационных перевязок, стал приставать к ней ночами во время ее дежурств, заваливаясь прямо в ординаторскую, где она пыталась уснуть, если было все спокойно. Вот он как раз и говорил о своем желании почувствовать рядом взрослую, опытную женщину.

— Тамара, думаю, ты помнишь одного саратовского пациента, его фамилия Закатов… Его еще с рыбалки привезли, кажется, с камнями в желчном пузыре.

Тамара медленно подняла голову.

Комната медленно поплыла перед глазами. Нет, нет, этого не может быть… Закатов? Такого просто не бывает!!!!!!

— Да, помню. Что с ним?

— Думаю, что ним все в порядке. Но его жена, возможно, ты и ее тоже видела, она спала у нас прямо в коридоре, пока ее муж был в реанимации…

— Мила? — вырвалось у нее.

Что это с ней вообще такое происходит? Почему слова сами решают, когда им произнестись?

Как же она может не помнить Милу Закатову? Ее незаурядную внешность обсуждала вся больница. Потрясающей красоты девушка! Не зря же ее имя рассыпано по всем страницам романа…

Но нет, так не бывает! Это же она сама придумала их роман, свела их вместе, подобрав Максу книжную пару… Нет, нет…

— Понимаешь, у нас роман, — сказал он доверительным тоном, приближаясь к Тамаре так близко, что она почувствовала запах его волос, шампуня или парфюма.

— С Милой?

— Ну да! — зашептал он. — У нас все серьезно, но ее муж ничего не должен знать…

Она слушала его, слезы покатились из глаз, и думала о том, что все в этом мире устроено не так просто, как это может показаться. Она и раньше слышала о том, что слова, даже написанные, могут быть материальными, что писатель может спрогнозировать свое будущее, записав его. И что вообще слова — это магия, волшебство, колдовство!

А Макс все говорил и говорил, рассказывал о том, как у них с Милой все закрутилось, в подробностях и с такой любовью, что Тамаре вдруг захотелось воткнуть ему вилку, которой он размахивал во время разговора, прямо в глаз.

Она, слушая его, почувствовала себя голой, захотелось набросить на себя что-то теплое и длинное. Тесный корсет давил на бока и грудь, мешал дышать.

— Да, я поняла… У вас любовь, — сказала она онемевшими губами. — Что ж, поздравляю. Ты за этим и пришел, чтобы рассказать об этом?

Как-то нехорошо она это произнесла, мол, и что же дальше, зачем было меня отвлекать этой ерундой? Но Макс и не заметил ее изменившегося взгляда, тона. Его вообще не было в гостиной, он грыз свою курицу где-то очень далеко отсюда, возможно, в гостинице, куда поселил свою любовницу, спрятал ее от ревнивого мужа. Он вообще летел! Про таких так и говорят — летящий!

Тамара снова услышала металлический тихий звон. Она повернула голову, и ей показалось, что там, за пальмой, кто-то сидит. Клубы вечернего комнатного сумрака соткали из воздуха рожу рыночного инвалида, перебирающего грязными лапами свои металлические иглы и заточки.

— А я роман написала, — сказала тихим истеричным фальцетом Тамара.

— Она, типа, художница, понимаешь? Приезжает в Подлесное к одному известному художнику…

Тамара незаметно ущипнула себя и даже боли не почувствовала.

Подумалось и вовсе нелепое: может, он каким-то образом прочел ее роман?

Нет-нет, этого не может быть. Это вообще из области фантастики.

— …там про тебя, про Милу… — тихо говорила она, наблюдая за тем, в каком возбужденном состоянии находится Макс.

Но он не слышал ее. И не слушал. Он раскрывался перед Тамарой, выворачивая перед ней всю душу, мечтая, рассказывая о своих планах, и ему ведь на самом деле не было до нее никакого дела. Он пришел к ней как к другу. А она — в корсете. Смешно…

Может, захохотать?

— Хочу выпить за вас, — Тамара вдруг резко поднялась, налила шампанское. — За вас, мои дорогие влюбленные! Так рада, что ты встретил наконец свою любовь, Макс! Ну, на самом деле, сколько можно уже шляться по бабам?

— Нет, Томочка, я не бабник, как может показаться… Просто мне нравятся женщины, я жалею их…

Она захотела, чтобы он ушел. Прямо с тарелкой, с фужером, встал и ушел.

— Я, собственно говоря, чего пришел-то к тебе… У тебя подружка есть, Соней зовут, она маникюрша. Одна немка, Марта Круль, перед тем как эмигрировать в Германию, поручила ей присматривать за ее загородным домом. Дом, кстати говоря, отапливается, мне рассказывали, кто там был… Там можно жить. Я сначала пришел к твоей Соне в парикмахерскую, хотел поговорить с ней по-человечески, чтобы она пустила туда Милу. Я заплатил бы ей! Но она почему-то отказалась со мной говорить и вообще странно себя повела… Типа, она очень занята и все такое. И тогда я подумал, а что, если ты возьмешь ключи от этого дома, незаметно так, сделаешь копии…

Из-за пальмы показалась цветная тряпка, она, как живая, задвигалась, заставляя подрагивать, позванивать и подпрыгивать иглы, шила, острейшие заточки…

Тамара тряхнула головой, и сразу все стихло. Видение исчезло.

…

— Зачем вы купили заточку на рынке у этого бомжа?

Она оглянулась. Макс, сытый и разомлевший от вкусной еды и квартирного теплого уюта, достал сигареты и закурил.

Кто же тогда произнес этот вопрос? Невидимая журналистка или прокурор?

— Я достану для тебя ключи, Макс. Я для тебя все сделаю.

Content

Анна Васильевна Данилова
Черная перепелка
Роман

1. Из дневника ***

2

3

4

5. Из дневника ***

6

7

8. Из дневника ***

9

10

11. Из дневника ***

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31. Из дневника

32

33

34

35

Из дневника ***

36