Дана Шварц

Я уезжаю!

Оригинальное название: And we’re of.

Опубликовано по согласованию с агентством Andrew Nurnberg Associates.

All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form.

This edition published by arrangement with Razorbill, a division of Penguin Young Readers Group, a member of Penguin Group (USA) LLC, а Penguin Random House Company

Copyright © 2017 by Dana Schwartz

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2017

Глава 1

НОРА, ХВАТИТ! Возьми себя в руки.

Я постукиваю пальцами по клавиатуре, но не свожу глаз с экрана. Нет, дело не в том, что у Ника настолько интересный профиль на «Фейс буке». Просто… он поменял аватарку. И теперь на фотографии вместо футбольной команды красуется только он сам: запечатлен на какой-то вечеринке, смеется, не смотрит в камеру. Его вьющиеся волосы кажутся мокрыми. В углу снимка я замечаю знакомую руку, скорее всего, это рука Лены, потому что…

Хватит!

Я захлопываю крышку ноутбука, словно таким образом отрезая все мысли о Нике Дибасилио, и принимаю взрослое ответственное решение: отвлечься на что-то менее сексуальное, чем второй запасной вратарь школьной команды по футболу. Например, на рисунок Гарри Поттера и Драко Малфоя, над которым сейчас работаю. Только вот усмешка Драко мне не совсем нравится. Она получилась какой-то неестественной. Мне нужно ее исправить, ведь это не просто какая-то там дешевая картинка, а настоящий арт, за который я получу от заказчика хорошие деньги.

Кстати говоря, рисовать фан-арт на «Тамблере»[1] оказалось на удивление прибыльным занятием. Иллюстрируя самые необычные сцены, какие только можно придумать, в прошлом месяце я заработала столько денег, что смогла пойти с Леной в парк аттракционов «Шесть флагов». За двадцать долларов я нарисую скетч двух любых персонажей. За тридцать добавлю детализированный фон. Ну а за пятьдесят могу пристроить в эту компанию и самого заказчика.

Сегодняшний мой список дел состоит из упомянутых Гарри и Драко («Никакого фона, а на Гарри пусть тоже будет мантия Слизерина, ладно?») и еще одной иллюстрации с Джоном Ватсоном и Шерлоком Холмсом.

Сколько времени у меня уходит на рисунок? От десяти минут до десяти лет. Например, сейчас я настолько погружаюсь в вырисовывание изгиба губ Драко и придание волосам Гарри нужной взлохмаченности, что к концу работы солнце за окном моей спальни уже полностью скрыто белой крышей магазина.

Осторожно дую на листок, чтобы не размазать сохнущую черную тушь, и кладу его рядом с письмом, которое вот уже два месяца храню на почетном месте в углу стола.

Письмо отпечатано на великолепной бумаге кремового цвета, вверху – лаконичный тисненый логотип в виде маяка. Вот именно для таких фирменных бланков и создан Пинтерест[2] – это же своего рода «канцелярский порн», способный вдохновить на тысячи статей-списков для «БаззФид»[3].

Взглядом пробегаюсь по письму и в который раз останавливаюсь на словах: «Поздравляем! Мы рады предложить Вам одно из восьми мест в программе Общества молодых художников графства Донегол на лето 2017 года».

Я могу воспроизвести по памяти все письмо. А также содержание приветственного пакета: и подробную информацию о жилье и питании, и советы для путешественников.

На рекламном проспекте все эти студенты с блестящими волосами и чистой кожей выглядят так, будто их сфотографировали во время какой-то невероятно смешной шутки. Компания молодых людей – настолько разношерстная, что ее наверняка подбирали специально, – стоит, запрокинув головы, все улыбаются, как Джулия Робертс. Я тоже иногда пытаюсь открывать и закрывать рот, но у меня в жизни не получится разинуть его так широко.

Доносящийся из коридора скрип вырывает меня из раздумий. Даже не нужно оборачиваться, чтобы понять: в дверях стоит мама. Я инстинктивно закрываю конверт и с невинным видом кладу его поверх своего рисунка (к этому времени чернила должны были высохнуть, да?). Потом беру одну из своих недавних работ на заказ – десятилетняя Гермиона Грейнджер читает в постели – и рассматриваю так пристально, будто выискиваю на ней египетские иероглифы.

– Зачем ты все это хранишь? – спрашивает мама.

Она входит в комнату без приглашения (моя теория о том, что она вампир, терпит крах) и принимается перебирать груды старых скетчбуков и листов, превративших мой стол в подобие башни из игры «Дженга»[4]. Я не свожу глаз с рисунка Драко и Гарри, боясь, что тот невзначай выскользнет из-под приветственного пакета и продемонстрирует маме, насколько глубокими стали мои познания в мультяшной мужской анатомии.

– Клянусь, – продолжает она, – эта комната с каждым разом, как я сюда захожу, становится все грязнее. У тебя бумаги размножаются, что ли?

– Ага, пачкованием.

Она пропускает мою удачную шутку мимо ушей и продолжает осматривать комнату. Теребит пальцами объемное бирюзовое колье, надетое поверх отвратительного свитера кораллового цвета. Наверно, ей хотелось бы выглядеть со стороны всемогущей мамочкой, готовой спасать мир, а вместо этого у нее получился косплей Русалочки средних лет.

Тут ее взгляд останавливается на моих волосах. Зеленая прядь в них становится темой каждого нашего разговора, с тех пор как две недели назад я обесцветила ее и покрасила.

– Такое ощущение, будто ты использовала волосы в качестве носового платка, – с кудахтаньем смеется мама. Самая смешная шутка на свете.

– Даже если и так, – ворчу я. – Вообще-то я тут пытаюсь работать.

Она стремительным шагом пересекает комнату и, вырвав у меня рисунок с Гермионой, подносит его к лицу.

– Как-то не похоже на работу для портфолио, – произносит она. – Нора, ты рисуешь мультики. Только посмотри! – Она швыряет смятый лист на пол. – Ты обещала, что перед отъездом напишешь хотя бы черновик своего мотивационного письма.

Я кидаюсь на ковер в попытке спасти рисунок, но уже поздно. Даже если разгладить листок, я все равно не смогу нормально отсканировать изображение. Останется паутина из черточек. И вдобавок тонкая полоска сгиба вот-вот отрежет Гермионе левую ногу.

– Ты порвала его! – Я машу испорченным рисунком перед ее носом.

– Не стоит так драматизировать.

– Я не драматизирую! – Я хлопаю ладонью по шаткой башне из бумаг на столе, и в ту же секунду она с громким шлепком обрушивается на пол. Листы разлетаются в стороны и устилают ковер.

Дженга.

– Ох! – Мама уворачивается от потока бумаг, точно боится промокнуть. – У тебя здесь настоящий свинарник! – Она с отвращением скользит взглядом по разбросанной кипе листов, футболкам и спортивным штанам, сваленным в кучу на полу. – После того как ты уедешь, весь этот хлам отправится на помойку.

– Это не хлам! Это мои рисунки. – Я вытаскиваю клочок бумаги с огромным ананасом-людоедом, у которого с клыков капает слюна. – По крайней мере… большая часть не хлам.

– Почему я должна на это смотреть?

– Не должна. Закрой дверь и не смотри. Я не обижусь.

Она откашливается и повторяет:

– Раз уж я должна смотреть на твою грязную комнату…

– …не должна.

– Нет, должна, потому что это мой дом, – продолжает она, выпрямляя уже и без того идеально ровную спину. – Все это отправится на переработку.

– Это нечестно. Во-первых, мне нужно собраться. А еще не забудь, что завтра папина свадьба, а значит, у меня нет времени, чтобы…

Мама вся напрягается. Удивительно, что она еще не шипит, как вампир, учуявший запах чеснока. После развода она упоминала отца всего три раза: первый – когда тот начал встречаться с миссис Райт, второй – когда она обнаружила в стирке его старую темно-синюю тенниску (я иногда в ней рисовала), и третий – когда пришло приглашение на свадьбу.

Не думаю, что это возможно физически, но мамина спина становится еще прямее.

– Уберись в комнате, или я сама об этом позабочусь в твое отсутствие, – произносит она и уходит.

С тех пор как мама вернулась на работу, она постоянно в стрессе. А последние несколько недель пилит меня по поводу моей летней поездки – трехнедельного участия в одной из самых престижных на свете программ для молодых художников, – словно это ее личная забота. Едва узнав, что меня приняли, она заявила:

– Полагаю, авиаперелет ты оплатишь из своих сбережений с бат-мицвы[5].

Только дедушка меня понимает. Он знает, что для меня значит эта возможность. Знает, что программа Общества молодых художников станет, по сути, моим пропуском в Школу дизайна Род-Айленда. Он видит, как долго и мучительно я корплю над заявкой. Лучше включить пейзаж или абстрактный портрет? (В конце концов я решила добавить оба.) Как лучше всего попросить у мистера Калля, моего учителя рисования, рекомендации? Захотят ли они в принципе принять американку? Ведь в прошлом году, насколько я изучила, или, точнее, с маниакальным упорством разузнала, они зачислили всего трех американцев, а на сайте у них указано, что им хотелось бы видеть «среди своих студентов представителей разных национальностей».

Наверно, дедушка вступился за меня. Потому что два дня спустя, несмотря на нескончаемое ворчание о «пустой трате времени» и «необходимости сосредоточиться на программе подготовки», мама все равно поехала со мной получать загранпаспорт. А когда дедушка обмолвился, что оплатит мою поездку по Европе до и после обучения в графстве Донегол в Ирландии, она даже не возражала.

Я начинаю собирать с пола бумаги. Среди них не только мои ананасовые рисунки. Здесь, например, старые доклады по английскому («Красный цвет и зеленый: «Великий Гэтсби» и американский индустриализм»). И несколько неудавшихся автопортретов (я много часов изучала свое лицо в зеркале, а в итоге получился рисунок Джа-Джа Бинкса[6]). И опросник с какими-то вычислениями, и скетчбуки, которые рука не поднимается выкинуть. Убираться сейчас – то же самое, что вычерпывать океан пипеткой. Так что я бросаю листки обратно на пол и возвращаюсь к столу, чтобы еще раз взглянуть на рисунок с Гарри и Драко, прежде чем отсканировать его и загрузить на «Тамблер». Пускай мама орет о беспорядке у меня в комнате сколько влезет. Скоро я окажусь по другую сторону Атлантического океана.

Глава 2

ВТОРАЯ ПРОБЛЕМА ЭТОГО ВЕЧЕРА – бармен, не обращающий на меня никакого внимания. Со дна своего стакана я выудила ярко-оранжевую вишенку и теперь гоняю во рту черенок от нее, пытаясь закрутить его в узел. Я где-то читала, что это выглядит сексуально, но все равно сомневаюсь, что в случае успеха мне удастся привлечь этого парня. Он слишком занят протиранием винных бокалов пыльной тряпкой, чтобы заметить не такую уж и страшненькую семнадцатилетнюю девушку, которая буквально демонстрирует ему свои отличные навыки в поцелуях.

Первая же проблема заключается в том, что я уезжаю в Европу через два дня, а у меня до сих пор не собраны вещи. Вдобавок, в порыве подросткового бунта – о чем совершенно не жалею, – я, отправившись на свадьбу, оставила комнату заваленной бумагами. Все это слегка усложнит сборы, потому что мне придется делать двойную работу: разбирать мусор и собирать чемодан.

Мне стоило бы побеспокоиться о важных вещах. Например, как отыскать под слоем эссе за три семестра свой плащ (у меня же есть где-то плащ?). Или как перестать все откладывать на потом (неужели мне придется гулять по Парижу в отельном полотенце, потому что я забыла дополнительный комплект нижнего белья?). Но ведь гораздо веселее сосредоточиться исключительно на том, как закадрить бармена!

Он вполне симпатичный и похож на Райана Гослинга, только брюнет. Как если бы у Райана Гослинга был менее привлекательный младший брат, который работает барменом и обижается всякий раз, когда незнакомые люди говорят ему, что он напоминает им того парня из «Дневника памяти».

Наверное, не стоило заказывать «Ширли Темпл». Если бы я подошла к барной стойке с уверенным пресыщенным взглядом и сказала: «Мне двойной, приятель», – он бы точно не стал проверять, есть ли мне двадцать один. А на свадьбах в баре вообще проверяют удостоверение личности? Вроде бы нет. Тем более если ты дочь жениха. Особенно если ты дочь жениха, а его невеста – твоя бывшая учительница математики. Конечно, пока я училась в ее классе, они не встречались, но все же это кошмар. На протяжении шести месяцев мне приходилось терпеть ехидные шуточки о «собраниях родительского комитета», после того как Ник Дибасилио что-то написал об этом в групповом чате. Если бы только бармен все это знал, обязательно налил бы мне настоящей выпивки.

Я накручиваю свою зеленую прядь на палец. Мне так хотелось создать образ клевой басистки – небрежный, в духе «я-только-проснулась-но-я-уже-крута». Подобное можно увидеть в блогах об уличном стиле, где люди в длинных футболках и шляпах выглядят потрясающе. Вот только я в таком прикиде буду похожа на безумную дамочку на пляже. Мне почему-то кажется, эти блоги только для того и созданы – показать, насколько невероятно привлекательные люди могут оставаться невероятно привлекательными в странной одежде.

Но в желтом свете танцевального зала отеля «Чикаго Рэдиссон», с набухшим красным прыщиком на носу и зеленью в волосах, у меня какой-то болезненный вид. Сухие кончики еще и секутся. Должно быть, я все-таки передержала обесцвечивающее средство.

К тому же мое платье – ужас из тафты, который я хранила в дальнем углу шкафа еще с бат-мицвы в седьмом классе, – сидит на мне плохо. Хотя я не стала выше, оно все равно выглядит странно. Я чувствую себя женщиной-полицейским, нарядившейся подростком, чтобы накрыть шайку наркоторговцев в одной из пригородных школ.

А когда несколько дней назад я спустилась в нем в гостиную, пытаясь таким образом убедить маму, что мне нужно купить что-то новое, она лишь сказала:

– Неплохо.

Она рассеянно гоняла пальцами по дну миски шарики попкорна. Даже не удосужилась оторвать взгляд от последней серии реалити-шоу про братьев-дизайнеров, чтобы увидеть мою приплюснутую тканью грудь и блестящий живот, напоминающий сосиску в оболочке. И конечно же, она не видела, что я закатила глаза и ушла наверх, хлопнув дверью спальни, как это обычно делают рассерженные подростки.

Тут свадебный диджей с конским хвостом (интересно, все свадебные диджеи носят хвосты?) с чего-то вдруг решает, что в 2017 году люди до сих пор обожают «Танец маленьких утят». Из колонок раздается кряканье, затем голос:

– Приглашаем на наш танцпол мистера и миссис Холмс!

И внезапно мой отец, Уолтер Холмс, тот, который в детстве забирал меня после футбола и клал мне перед сном в кровать плюшевого слона Бобба, оказывается в центре зала и начинает хлопать руками и вилять задом… Кря-кря-кря-кря.

Не могу на это смотреть. Бармен «почти красавчик» просто обязан меня спасти, но по-прежнему не смотрит в мою сторону, а только пялится в телефон. Отказавшись от плана с черенком (и как можно изящнее выплюнув его в салфетку с монограммой бара), я достаю из разложенной веером стопки картонную подставку. Кладу ее на самый край барной стойки. Ловким движением кисти подбрасываю в воздух и быстро ловлю, едва она успевает взлететь.

Этому трюку меня научил дедушка, когда брал с собой в загородный клуб. После очередного раунда в гольф он входил в здание, а я уже сидела на табурете у бара, болтая ногами, потягивая содовую через соломинку и выковыривая кешью из пластиковых мисок с солеными орешками. И пока мы ждали обед, он подкидывал одну из подставок и ловил ее быстрее, чем я успевала заметить.

– На дам всегда действует безотказно, – говорил он и подмигивал какой-нибудь официантке, при этом во рту у него едва заметно поблескивал золотой зуб.

На первый взгляд никогда не подумаешь, что мой дедушка – великий американский художник Роберт Паркер. С его склонностью носить мятые брюки цвета хаки, вязаные жилеты и подтяжки он больше похож на завуча средней школы на пенсии, чем на гения, когда-то продавшего картину Джорджу и Амаль Клуни.

Но даже если люди не всегда узнают его по внешности, то уж точно – по стилю картин, которыми он так знаменит: обычно это семейные сцены, полные напряжения, но запечатленные на фоне покоя и безмятежности.

В клубе тоже висела одна из дедушкиных картин, в золоченой раме и с небольшим светильником над ней. Она не особо известна: просто пейзаж, водяная мельница на холме. Эта работа точно не стала бы ответом на вопрос-аукцион в «Своей игре» или на отборочном тесте.

Какое из этих полотен великого американского художника Роберта Паркера наиболее известно?

A. «Полуночники»

Б. «Американская готика»

B. «Читатель и наблюдатель»

Г. «Кувшинки»

Динь-динь-динь! Правильный ответ – В. «Читатель и наблюдатель». Там изображены две фигуры в гостиной: маленькая девочка читает на диване, а мужчина у окна во что-то тревожно вглядывается. Картину выделяют за неоднозначность и ощутимое, почти осязаемое напряжение. Написано по меньшей мере две книги о том, что же такое высматривает наблюдатель. Свою жену? Возлюбленную? Босса мафии после неудавшейся наркосделки? Слабую надежду на американскую мечту? Большинство исследователей пришли к выводу, что непотушенный окурок в правой руке мужчины говорит о беспокойстве.

Эта работа всегда становилась лучшей частью экскурсии нашего класса в Чикагский институт искусств. Сначала учительница объявляла, что картина принадлежит кисти Роберта Паркера, а потом делала паузу, припоминая слухи, будто кто-то в классе имеет отношение к этому знаменитому деятелю искусств. Но поскольку она сомневалась, то ничего не произносила вслух. И тогда какой-нибудь одноклассник толкал меня локтем в бок и спрашивал, не мой ли это папа. А я отвечала, чуть громче нужного: «Вообще-то это мой дедушка». Далее следовали завистливые взгляды и отвисшие челюсти.

Пару раз в начальной школе дедушка проводил у нас мастер-классы. Из-за этого поднималась шумиха, и директор и учителя изо всех сил пытались произвести на него хорошее впечатление.

– Давайте акварелью нарисуем небо, внизу оно будет темнее, а вверху – светлее, – говорил он, встряхивая запястьями и засучивая рукава, чтобы показать нам на примере.

Мы, группа семилеток, даже не представлявшая, как нам повезло учиться у самого Роберта Паркера, пытались копировать изображение с его листа, насколько это было возможно. Пока некоторые рисовали солнце в углу листа в виде светло-желтой четвертинки, я уже понимала, что мой пейзаж должен иметь ясный источник света, озаряющий округлые холмы в стиле Тима Бертона. Мои рисунки всегда получались такими, что другие ученики, идя через весь класс за кистями, останавливались и смотрели на них.

– Это у вас семейное, – с понимающей улыбкой говорила учительница, а дедушка подмигивал мне, словно мы хранили только одним нам понятную тайну, и снова макал кисть в краску.

Слава богу, «Танец маленьких утят» подходит к концу. Но диджей ставит песню «Y. M. C. A.» группы Village People, и я даже не знаю, что лучше. Вместо того чтобы наблюдать за взрослыми, машущими руками и раскачивающимися под музыку, я продолжаю подбрасывать подставку и стараюсь с каждым разом поймать ее быстрее.

Мой трюк замечает какая-то скачущая на танцполе девчушка и, бросив родителей, несется ко мне в бар. Ростом она едва достает мне до груди.

– Ты играешь в поймайку? – интересуется она.

Девочка мне незнакома – должно быть, она со стороны миссис Райт (будет как-то странно называть ее Тиной). Ее фиолетовое платье уже заляпано спереди кетчупом, ставшим почти черным. Несколько капель виднеется и в волосах.

– Э-э, вроде того, – отвечаю я и снова показываю трюк с подставкой.

– Кру-у-у-у-уто!

Девочка пытается схватить подставку, но рост не позволяет ей дотянуться до барной стойки, не говоря уже о том, чтобы подбросить картонку и поймать в воздухе.

– Держи.

Я беру вторую подставку, наклоняюсь и, запустив ее вверх точно фрисби, снова ловлю. Это даже не трюк, но девочка все равно под впечатлением. Она загребает своими крошечными ручонками обе подставки и уходит вразвалочку, чтобы показать кому-нибудь еще чудеса силы тяжести.

Раз уж мой трюк не привлек никого старше восьми лет, я решаю действовать с «Барменом Райаном Гослингом» более решительно. Он стоит, прислонившись к стене в задней части бара, и копается в телефоне.

– Эй! – окликаю я его. Он поднимает голову. – Как дела?

Парень пожимает плечами:

– Неплохо вроде. А у тебя?

Я гляжу на салфетку.

– Думаю… райтово, Холмс.

Над ужасной папиной шуткой он, конечно же, не смеется, и у меня начинают гореть уши. Тогда я громко восклицаю:

– Виски! Безо льда!

Бармен сует телефон в карман и, изогнув бровь, поворачивается ко мне. Боже, и зачем я это сказала? С чего вдруг «безо льда»? Теперь он попросит у меня удостоверение личности и позвонит в полицию, а потом меня вышвырнут со свадьбы родного отца. Мама ни за что не отпустит меня в Европу одну, если ей придется вытаскивать меня из тюрьмы за незаконное распитие спиртного. И о чем я только думала? Я даже НЕ ЛЮБЛЮ виски. Уверена, что на вкус он как обуглившаяся фанера.

Поэтому, прежде чем бармен успел бы отреагировать, я ныряю под стойку так стремительно, что должен был раздаться мультяшный звук «вжух!». Пока я размышляю над тем, стоит ли мне и дальше ползать вдоль бара или направиться в сторону уборной, сквозь гомон голосов и музыку до меня доносится голос:

– Нора!

Я непроизвольно замираю. Где-то в глубине подсознания этот голос до сих пор ассоциируется с незнанием теоремы Эйлера. Едва миссис Райт окликает меня по имени, я будто слышу слова: «Ты сделала на сегодня домашнее задание?»

Сейчас на ней кружевное платье с длинными рукавами. Оно было бы миленьким, если бы не украшало учительницу математики, выходящую замуж за моего отца. На носу у нее все те же неизменные очки в толстой красной оправе. Казалось бы, уж на свою-то свадьбу любая женщина захочет их снять, но эта дама – по-видимому, большая поклонница образа библиотекарши с одиннадцатью кошками. А еще я бы не стала выбирать такую цветовую гамму: сочетание мятного и персикового, – но, как говорится, каждому свое.

– Нора! Ты выглядишь… – Миссис Райт, Тина, замолкает, словно решает, стоит ли говорить о том, что в эту минуту я ползаю на корточках по липкому полу танцевального зала.

– Кое-что уронила. – Я быстро поднимаюсь. – Рада вас видеть. Спасибо, что пригласили меня.

Она кажется сбитой с толку. За спиной у нее появляется мой отец и обнимает ее за талию. Мне потребовался целый год, чтобы научиться спокойно смотреть на них вместе и не испытывать тошноты. Но теперь я даже в состоянии сдержать гримасу отвращения.

– Дорогая, ты выглядишь потрясающе.

Вот все отцы такие – никогда не знают, когда ты выглядишь потрясающе. Он же понятия не имеет, что этому платью почти шесть лет. И что на макияж я потратила целых тридцать семь секунд, потому что катастрофически опаздывала на церемонию, где у меня было крайне ответственное задание – прочитать стихотворение («Я несу твое сердце в себе, твое сердце в моем»). Но все же я улыбаюсь и обнимаю отца, стараясь осторожно поднимать руки и не порвать платье. Ну и в порыве благодушия заключаю в объятья свою новоиспеченную мачеху Тину, несмотря на ее очки в красной оправе и мятно-персиковую свадебную гамму.

Тина переводит взгляд с отца на меня.

– Нора, мы так счастливы, что ты здесь и теперь часть нашей семьи. Знай: мы всегда рады видеть тебя в любое время у нас в Аризоне.

Папа улыбается и гладит меня по плечу.

– Там наш дом. И твой тоже. Скажи Элис… своей маме… что мы рады видеть тебя в любое время.

Я ничего не отвечаю. Тина смотрит в пол. У меня начинают еще сильнее потеть подмышки. Папа откашливается и продолжает:

– Мама не смогла сегодня приехать?

– Не-а. – Я стараюсь не встречаться с ним глазами. – Что-то с животом.

Но мы-то все знаем, что я вру.

– Она… в остальном все хорошо? – спрашивает отец, обращаясь к полу.

– Да, – отвечаю я.

Я замечаю, что всякий раз, когда речь заходит об Элис, папа и Тина начинают теребить кольца.

Рассказать им, что я по-прежнему порой слышу мамины всхлипы из ванной? Или что она выпытывает имя и фамилию каждого, с кем я общаюсь? Особенно если собираюсь погулять с компанией друзей, где есть хотя бы один парень, а ведь я практически окончила среднюю школу. Или что она каждое утро цитирует мне новую статью, где говорится о том, что художники не могут обеспечить себе даже прожиточный минимум? «Нора, ты должна заняться чем-нибудь более практичным, ну, скажем, инженерным делом, математикой, наукой, – все, что поможет тебе получить работу. Я знаю, что мой отец состоялся как успешный художник, но помни, что даже он смог продать свою первую картину лишь в сорок пять лет. Неужели ты готова так долго ждать?»

– У нее все отлично, – добавляю я. – У нас обеих.

Папа делает ко мне шаг и кладет руку на плечо.

– А летом Нора собирается в Европу. В творческое путешествие, – сообщает он Тине. Странно, что она до сих пор об этом не знает. – Напомни еще раз, какие города ты посетишь?

– Париж, Брюссель, потом три недели проведу в Обществе молодых художников графства Донегол, а после Флоренция, Лондон и домой, – перечисляю я.

– Общество художников! – практически взвизгивает Тина. – Нора, это же такое важное событие!

Теперь она мне нравится чуть больше.

Папа сжимает мое плечо.

– У тебя в мизинце таланта больше, чем во мне целиком. Это все гены Роберта Паркера.

В эту минуту Тину за локоть тянет какая-то особа в платье, похожем на купол цирка. Они визжат и обнимаются, а папа бросает на меня красноречивый взгляд «Ох уж эти женщины!». Мы обмениваемся улыбками и больше не говорим о маме, потому что оба понимаем, что у него сейчас своих забот хватает: надо порезать торт, сказать речь и переехать из Чикаго в Аризону.

Теперь ему больше не нужно беспокоиться о страдающей после развода женщине, которая только что стала исключительно моей проблемой.

Глава 3

– ГОВОРЮ ТЕБЕ, в Европе никто не носит джинсы.

– Что?

Лена поднимает пару джинсов-бойфрендов, которые я целых пять секунд складывала, и отбрасывает в сторону.

– Так сказала моя сестра, которая училась в Барселоне.

Накручивая зеленую прядь волос на палец, я несколько секунд смотрю на забитый уже под завязку чемодан, лежащий на ковре.

– Ладно. Тогда что они носят?

– Не знаю, – отвечает Лена. – Леггинсы? Юбки? Да, наверно, юбки. Там все выглядят моднее. Если не будешь носить туфли на каблуках и свитер, то они сразу поймут, что ты туристка. Или шарф! В Европе люди носят шарфы!

– Но у меня нет шарфа. Как насчет этого? – Я показываю ей свои кроссовки «Нью Бэланс». – Может, мне просто не брать спортивную обувь?

Я передаю их Лене. Та по какой-то непонятной мне причине обнюхивает их.

– А у тебя есть кроссовки… ну… посимпатичнее?

Я встаю, и от долгого сидения на полу у меня хрустят колени. Ведь я пыталась впихнуть половину шкафа в двадцатидюймовый чемодан. «У европейских авиакомпаний другие ограничения на провоз ручной клади», – со знающим видом заявила Лена.

– А эти?

С нижней полки шкафа я извлекаю свои Вэнсы. Они все расписаны несмываемыми маркерами. Почему-то в средней школе считалось, что исписанные строчками из поп-панковых песен кроссовки – это круто и модно. Словно питчер в софтболе, я замахиваюсь ботинком и со всего маху швыряю его в Лену.

– Ай!

– Да ладно, я знаю, что тебе не больно.

Подруга потирает невидимую шишку на руке.

– Немного больно. – Но тут же забывает о боли, как только замечает фразу на белой резиновой подошве. – Боже мой! «И ты звонишь мне вновь нарушить мой покой?» Это откуда? «Скрипт»?

Я забираю у нее кроссовку и пытаюсь уложить пару вдоль боковой стенки чемодана. Мне это удается только после того, как я перекладываю плащ.

– Ты же прекрасно знаешь, что это Тейлор Свифт. – И начинаю петь чуть громче нужного, придавая своему голосу притворное беспокойство и усиливая произношение: – «И ты звонишь мне вновь нарушить мой покой? Ты что-то там, лишь бы быть честным пред собой».

– «Так жесток», – подсказывает Лена.

– Ха! Я же говорила, что знаешь! Даже не притворяйся, что не пыталась отрезать себе челку, как у Тейлор.

Лена плюхается на живот.

– Боже мой, я думаю, что Ник отстриг себе волосы в прошлом году, потому что у него была самая ужасная прическа на свете. Погоди, сейчас найду фотографию.

Не успеваю я произнести хоть слово, как она уже достает из заднего кармана телефон. Пролистывает в «Фейсбуке» несколько старых фотографий Ника. Я видела их десятки раз: размытые снимки, где он в поло Холлистер с той самой уродливой прической, неровной на лбу и не скрывающей следы подростковых прыщей на лице.

Только я тянусь за телефоном, чтобы рассмотреть фото, как Лена отдергивает руку.

– О боже, прости меня.

– Да все нормально, – отмахиваюсь я, и это правда.

– Нет, ты просила не говорить о нем. Прости.

– Это было… – На минуту задумываюсь. – Несколько месяцев назад.

И тут в моем воображении Лена поворачивается ко мне и говорит что-то вроде: «Нет, я же вижу, что тебя это до сих пор мучает. То, что ты не встречалась с Ником, не означает, что у тебя не осталось к нему чувств. А я, как твоя лучшая подруга, должна это уважать». А в идеале: «Боже мой, забыла сказать: ты была так права насчет Ника! Он конченый кретин, каких мало! Эмоциональный вампир-паразит, который заставляет девушку думать, что она ему небезразлична, а потом переключается на другую, как только та его пальчиком поманит. И как я не замечала этого раньше? Теперь каждая девушка в школе узнает об этом, и с ним никто не будет встречаться».

Но вместо этого она перекатывается на спину и продолжает просматривать на телефоне «Твиттер».

– Честно говоря, ты насчет него права. Иногда я спрашиваю себя, зачем до сих пор хочу встречаться с таким придурком. Он же флиртует с другими у меня на глазах! Прости, тебе-то это знакомо лучше всех.

Мне хочется закричать ей в ответ: «Если ты сама это видишь, то почему ты с ним?» Но я решаю промолчать. Слезаю с кровати и начинаю рыться в косметичке, пытаясь понять, что поместится в пакет на застежке. Я ведь сама виновата, что ничего не сказала, когда подруга спросила, не будет ли странным, если они с Ником всего разочек куда-нибудь сходят вместе.

– Господи, конечно, нет! – отвечаю я, с трудом изображая невозмутимость: типа у меня никогда не было чувств к Нику, потому что мы даже не встречались по-настоящему.

Но теперь слишком поздно. Нужно срочно выкинуть из головы все мысли о Нике, полностью заменив их волнением по поводу предстоящей поездки.

– Ладно, – говорю я. – Итак… одна пара джинсов… – Лена вскидывает бровь. – Которые темные, потертые. Одна пара леггинсов. Две футболки, одна блузка на выход. И все белье, которое на меня налезет.

– А как ты привезешь дедушке свои работы? Будешь хранить их в чемодане? Или…

Черт. Этот вопрос я не продумала.

– Думаешь, стоит взять марки? Постой, в Европе же все по-другому. Блин, об этом я совсем забыла.

Одно из условий моей бесплатной поездки в Европу, помимо посещения лучших музеев в каждом городе, – выполнять дедушкины задания и посылать ему полученный результат. На столе у меня до сих пор лежат запечатанные желтые конверты, каждый из которых подписан его рукой: ПАРИЖ, ГЕНТ, ФЛОРЕНЦИЯ, ЛОНДОН. Мне строго-настрого запрещено открывать задания, пока я не окажусь на месте.

А тем временем Лена раскладывает конверты веером, словно опытный картежник, и начинает ими обмахиваться.

– Почему бы тебе не спросить у мамы, как дедушка хочет их получать? Или узнай, есть ли в Бельгии «ФедЭкс». – Она подбрасывает конверты, и те осыпают ее, как в каком-нибудь рэперском видеоклипе.

– Ха. – Я собираю конверты и аккуратно складываю их в переднее отделение рюкзака. – Мы уже несколько дней не разговариваем. Как будто я – просто незнакомый человек, временно снимающий в нашем доме комнату.

– И все из-за пробных тестов в колледж?

– Ты знала, что в общежитиях Школы дизайна парни и девушки живут вместе? И как эту пикантную подробность включить в наш с ней разговор о моем будущем?

– Кстати, как там поживает твоя заявка? – спрашивает она.

Это парадоксально, но хотя Лена довольно легкомысленна и даже порой любит покурить травку, она уже написала мотивационные письма в пятнадцать выбранных колледжей. Еще с восьмого класса мы с ней планировали, что она поступит в Брауновский университет, а я – в Школу дизайна Род-Айленда.

– Будет гораздо лучше, – тут я начинаю говорить, изображая французский акцент, – когда я увижю все кар-ртини в Евр-ропа. – Затягиваюсь невидимой сигаретой и подкручиваю невидимые усы.

– Куда ты там едешь, я забыла?

Возможно, виновата травка, но у Лены ужасная память.

– В Общество молодых художников графства Донегол. ОМХД. Мне приклеить еще один стикер на крышку твоего телефона, чтобы ты запомнила?

Подруга ничего не отвечает, а вместо этого перекатывается по моей кровати, словно по капоту полицейской машины, как в каком-нибудь боевике.

– Так круто побывать в О-М-Х-Д! Так круто побывать в О-М-Х-Д! – поет она и пытается руками сложить что-то похожее на букву «Д».

Но я отказываюсь участвовать в этой затее и возвращаюсь к сборам.

– Кстати, а ты будешь обновлять свой «Тамблер» в путешествии?

Лена, наверно, первая и главная фанатка «Офелии в раю» – моего блога на «Тамблере», куда я загружаю часть заказов и кое-что нарисованное для себя. В своих работах я в основном изображаю современные версии персонажей прочитанных мною книг. Например, рисунок Китнисс Эвердин, представляющей на Олимпийских играх команду США в стрельбе из лука, получил 800 тысяч репостов.

– Не думаю, – отвечаю я. – Я бы, конечно, могла, но наверняка буду занята выполнением дедушкиных заданий и делами ОМХД.

– Слушай, ты же не поедешь в аэропорт на поезде?

До этого я поведала подруге, какой ужасной оказалась дорога на папину свадьбу: мне пришлось в узком платье и на шпильках добираться до деловой части города на метро. Мама даже не предложила меня подвезти. До вчерашнего вечера я не знала, что она не стала отвечать на приглашение.

Из пластикового контейнера под столом я извлекаю набор своих любимых карандашей и складываю их в рюкзак вместе с новым альбомом на спирали, который купила сегодня утром.

– Не думаю. Мама же захочет попрощаться со своей единственной дочерью?

Когда я вернулась домой со свадьбы, она лежала в постели, возможно, уже спала. Так что я даже не пожелала ей спокойной ночи.

Тут меня осеняет, что мама, возможно, и не поедет в аэропорт. Наверное, своим мрачным упрямством в последние несколько дней мы заключили негласное соглашение: пусть мне официально и разрешено ехать в Европу на деньги ее отца, но Элис Паркер никоим образом не поддержит мой выбор.

– Надо погуглить расписание электричек. Как думаешь, поезда ходят в такую рань?

– А во сколько ты уезжаешь?

Не успеваю я ответить, как распахивается дверь в комнату, и моему взору предстает мама – пять футов и три дюйма новоиспеченного юриста и кошмарнейшее воплощение родителя.

– Ты вчера поздно вернулась домой? – спрашивает она, даже не взглянув на Лену и не поздоровавшись.

Я бросаю на подругу извиняющийся взгляд, надеясь, что та простит мамину грубость. Вообще она обожает Лену и неизменно угощает чем-нибудь вкусным – чего никогда не предлагает мне – в обмен на истории про ее младших братьев-близнецов.

– Да, – отвечаю я. – Вроде бы около двух. От вокзала я доехала на такси.

– Полагаю, пятнадцать долларов? – С этими словами она вытаскивает из сумочки кожаный кошелек и протягивает две купюры, которые мне приходится взять.

– Спасибо.

Какое-то время я молчу, ожидая вопросов о том, как прошла свадьба. Мама откашливается и приглаживает подол юбки.

– Твой отец выглядел хорошо? – наконец произносит она.

Лена смотрит на меня.

– Да, – говорю я. – Выглядел хорошо.

А что еще я могу ответить? Он действительно выглядел хорошо. И, если быть откровенной, таким счастливым я никогда его не видела.

– Только отрастил волосы.

Мама слегка приоткрывает рот, а потом закрывает, так ничего и не сказав.

В голове я прокручиваю сценку: с улыбкой сообщаю ей, каким ужасным оказался палтус. Мы смеемся над тем, как обе ненавидим Аризону и как жаль, что папе приходится жениться на женщине, которая увезет его в захолустье, чтобы быть поближе к ее родственникам. Я бы могла поведать о том, как мне грустно. Рассказать о зияющей пустоте, которую он оставил в моей душе.

Но я вижу, каким взглядом мама окидывает мои принадлежности для рисования, уложенные в сумку, и слова растворяются как мятная пастилка на языке.

– Почему бы не использовать место в чемодане для более практичной обуви. – Ее слова звучат не как вопрос, а как утверждение.

– Вообще-то мне нужны материалы для выполнения дедушкиных заданий.

Мама хмуро сдвигает брови.

Лена откашливается, и мы смотрим в ее сторону. После этого Элис снова бросает на меня взгляд:

– Самолет у тебя в одиннадцать утра, значит, из дому мы выезжаем в 8:45.

И она, развернувшись, направляется по коридору в свою спальню.

– Увидимся в машине, – кричу я вслед, но она уже меня не слышит.

Несколько минут мы с Леной молчим, пока я плотной стопкой укладываю вещи, в которых придется ходить, в невообразимо крошечный чемоданчик. Вдруг Лена спрыгивает с кровати и принимается изучать картины, висящие над столом. Преимущественно это наши портреты, написанные базовыми цветами, где фигуры обведены толстыми линиями, как в комиксах. Даже когда я не рисовала для «Тамблера», все равно тяготела к такому стилю.

– Господи, как же классно, – восхищается Лена.

– Да ну, отвратительно.

По привычке щелкнув пальцами, я подхожу к ней и касаюсь края холста. Когда-то я считала эти картины настолько прекрасными, что хоть звони в Музей современного искусства и устраивай дебютную выставку выдающегося юного таланта! Но теперь, спустя полгода, я вижу лишь плоские невыразительные мазки, как в раскрасках по номерам для школьников.

– Что, если… – Я осекаюсь, делаю вдох и продолжаю: – Что, если я окажусь худшей в этой программе? Что, если меня вышвырнут сразу после первого мастер-класса?

– Ну и пошли они тогда!

– Спасибо, утешила.

Лена понимает, что сморозила глупость, и с поникшим лицом чуть отступает назад.

– Эй! – Она опускается на кровать и хлопает рядом с собой. Я сажусь к ней. – Ты отличный художник, правда. Ты создашь потрясающие работы. Возможно, станешь самой лучшей. А потом встретишь какого-нибудь классного шотландца, влюбишься в него по уши, уедешь, и станете вы творческой парой, как Фрида Кало и Херальдо Ривера.

Впервые за день чувствую, как мышцы лица расслабляются. Улыбаюсь.

– Херальдо Ривера, говоришь?

– Ага, – отвечает Лена, и на ее лице расплывается ухмылка. – А что? Херальдо Ривера[7].

Следующие двенадцать часов я твержу себе, что мне не стоит беспокоиться о том, насколько хороши будут мои работы. О том, найду ли я почтовое отделение, чтобы отправить дедушке задания. И о том, придется ли мне целовать маму на прощание и делать вид, что я буду по ней скучать.

Я лишь прикидываю, каковы мои шансы повстречать в Ирландии шотландского художника по имени Херальдо Ривера.

Глава 4

СИДЯ В МАШИНЕ, я размышляю, что будет, если переключить радио с NPR на какую-нибудь поп-станцию. Честно говоря, мне хочется это сделать отчасти для того, чтобы позлить маму. Есть что-то ненастоящее в том, как мы едем: молча, сидя одинаково прямо, по совершенно пустым дорогам, да еще и слушая, как какая-то дикторша тихим голосом рассказывает про Бангладеш.

Устав от неподвижности, я все-таки поднимаю руку, тянусь к ручке переключателя и кручу ее до тех пор, пока не слышу тяжелые электронные басы. Я бы и звук прибавила, чтобы устроить настоящую сцену, но даже мне в такую рань не вынести бьющей по ушам музыки.

В этот раз, детка,

твои пули

не достанут меня.

– Прости, – говорит мама, но не убирает руки с руля, чтобы переключить радио.

В этот раз, детка,

твои пули

не достанут меня.

– Прощаю, – отвечаю я и тоже не меняю радиостанцию.

Так мы и слушаем эту техно-какофонию, пока песня не заканчивается. Включается реклама, предлагающая услуги по чистке ковров. Мама быстрым уверенным движением своих наманикюренных пальцев выключает радио.

Мы планировали, что из Эванстона до аэропорта О’Хара доберемся за час, но в это утро, благодаря пустым дорогам, оказываемся на месте через двадцать минут. Я искоса наблюдаю за мамой: локти висят неподвижно, взгляд прикован к бамперу идущей впереди «вольво», губы слегка подрагивают, словно повторяют слова неожиданно понравившейся песни.

К черту все. Я достаю из зажатого между коленями рюкзака скетчбук.

– Думаешь… – начинает мама, а потом резко замолкает, чтобы сделать глубокий вдох.

В это время я записываю застрявшие у меня в голове строчки, вытягивая их таким образом, чтобы они заполнили весь лист.

В этот раз, детка, твои пули не достанут меня.

Оторвав взгляд от дороги, мама глядит на мой скетчбук.

– Очень «дружелюбно» с твоей стороны, Нора.

– Ну прости, что игнорирую нашу столь оживленную беседу.

Мама тормозит на красный и разворачивается ко мне.

– Ты действительно думаешь, что, сосредоточившись на искусстве…

– Вообще-то вся моя жизнь сосредоточена на искусстве, – перебиваю я. – Так что да… спасибо, что спросила.

Она шумно вдыхает через нос.

– Ты меня, конечно, прости. Но потратить все лето на этот лагерь? Не лучше ли провести время с большей пользой, общаясь с разносторонними людьми, знающими, чего они хотят? Или же, в конце концов, закончить свою заявку в настоящий колледж?

Отвечая, я не смотрю ей в глаза:

– По правде говоря, я так хочу в Ирландию, потому что там впервые в жизни буду окружена людьми, которые по-настоящему понимают, что значит для меня искусство. И как оно важно для меня.

– Я понимаю, для тебя это полноценное хобби, но обычно ты так ответственно ко всему подходишь, а в свете правильного выбора специализации и карьеры…

– Если я так ответственна, как ты говоришь, то тебе стоит доверять мне и давать право выбора, – парирую я. – Скоро я стану взрослой. А взрослые сами решают, как поступать со своей жизнью.

– Но ты еще не взрослая, Нора, – возражает она. – А я – да. И я забочусь о твоем будущем.

– Тогда мое будущее пройдет в Европе, потом в колледже, а оставшуюся жизнь я проведу вдали от Эванстона, – отвечаю я и снова переключаюсь на скетчбук.

Больше мы с мамой не разговариваем. Чтобы нарушить эту гнетущую тишину, никто даже не осмеливается включить радио. Машина ползет по извилистым эстакадам, следуя знакам со стрелками над словами «Зона вылета международных рейсов».

Регулировщик движения машет, чтобы мы проезжали вперед, на пустое место перед стеклянным зданием. Не успевает машина остановиться, как я уже закидываю рюкзак на колени и продеваю руку в лямку.

– Не забудь свой чемодан, он в багажнике, – напоминает мама.

– Не забуду.

С рюкзаком на спине я жду возле машины, ручка чемодана поднята. Мама тоже решила выйти и теперь стоит у водительской двери.

– Ну ладно, – говорю я. – Спасибо, что подвезла.

– Напиши, когда приземлишься в Париже.

Надо сказать: «Я тебя люблю». Я это осознаю точно так же, как в понедельник в восемь утра, лежа в постели, понимаешь, что нужно встать и почистить зубы. Ты видишь все это у себя в голове, представляешь каждый шаг, но, вернувшись в реальность, по-прежнему лежишь с нечищеными зубами и ничего не делаешь.

– Спасибо, что подвезла, – повторяю я и разворачиваюсь к автоматическим дверям, которые со свистом разъезжаются.

– Постой!

Сначала я не понимаю, что этот голос обращается ко мне. И уж точно – что он принадлежит моей матери. Моя первая мысль? Какая неловкость, кто-то устроил разборки возле аэропорта. Моя вторая мысль (после того как мне стало ясно, что голос доносится из ряда машин у зоны вылета)? Разборки устроили с регулировщиком движения, ответственным за парковку. Не менее неловко.

А после я вижу торопливо входящую в двери Элис Паркер – наша машина позади нее мигает аварийными огнями, – и у меня все внутри переворачивается. Хлопаю руками по карманам и рюкзаку. Неужели я забыла паспорт? Нет. Вглядываюсь в ее лицо и пытаюсь понять, что же я успела натворить за четырнадцать секунд своего начавшегося путешествия.

– Я с тобой, – запыхавшись, говорит она.

– Идешь через пункт досмотра?

– Нет, – выпрямившись, отвечает она. – Лечу с тобой. В Европу. По крайней мере, до Ирландии. Что там у нас идет первым? Париж и Бельгия? – Она уже окидывает взглядом стойки «Американских авиалиний» в поисках свободного агента, который бы помог ей оформить билет.

– Что? Ты… У тебя же нет багажа, – с трудом выговариваю я, чувствуя, как заплетается язык.

Она вздыхает и впервые за утро смотрит мне в глаза.

– Ты улетаешь. Но…

Пока она подбирает правильные слова, между нами протискивается пара в одинаковых спортивных костюмах, с темно-фиолетовыми кругами под глазами и чемоданами на колесиках. Мама предпринимает еще одну попытку:

– Ты отдаляешься. Мы отдаляемся, а так быть не должно. Скоро ты поступишь в колледж, сейчас занята своими друзьями, а я – работой. Я просто поняла, что совсем тебя не знаю. Как с музыкой по радио – я даже не знала, что ты такое слушаешь.

– Я и не слушаю! – отвечаю я. – Я вообще не знаю эту песню. Правда. Ее просто крутили по радио!

– Нора, я не знаю тебя, – продолжает она, словно не слыша. – И не хочу упускать возможность это исправить.

– А как же работа? Ты просто так уедешь на месяц?

На мгновение ее лицо омрачается, но тут же озаряется.

– Я с этим разберусь.

– Я хотела поехать одна…

Не знаю, почему у меня сдавливает горло, будто я вот-вот расплачусь.

– Но ты не обязана! – с горящими глазами восклицает мама.

Мои видения об одиноких безмятежных прогулках по улицам Парижа и Лондона внезапно тают на глазах. Вместо того чтобы попивать эспрессо и не спеша поедать круассан с шоколадом, читая в это время книгу на французском (да, в своих фантазиях я знаю французский), я вижу, как мы с Элис Паркер, обе в джинсах и ужасных кроссовках, тащимся на какую-то неинтересную мне экскурсию.

Она кладет мне руки на плечи и сжимает их чуть сильнее.

– Я так взволнована, – говорит она, по-прежнему выискивая глазами позади меня того, кто помог бы ей с билетом, который разрушит мое лето.

– Да, – отвечаю я, но не могу добавить: «Я тоже».

Глава 5

ПО ДОРОГЕ ДОМОЙ мама делает сотню звонков. Ее голос с бешеной скоростью меняет тональность от угрожающего до приторно-любезного – пока она разговаривает с представителями авиакомпании. Большую часть поездки я сплю, надвинув на голову капюшон и прислонившись щекой к стеклу. Если бы кто-нибудь заснял эту сцену, получился бы очень драматичный черно-белый кадр для музыкального клипа. Например, на песню Адель.

Плюхнув на пол коридора свой чемодан, я едва сдерживаю громкий вздох. Мама даже не замечает, что ее единственная дочь расстроена, а сразу же направляется к обеденному уголку, где обычно работает, и принимается яростно лупить по клавиатуре. Как будто чем сильнее она будет по ней ударять, тем быстрее откликнется ее древний комп.

– Ты бы предпочла остановиться у дома Робеспьера или в местечке, которое я нашла на Рю де ля Гранд? – спрашивает мама, не поднимая головы.

– Мне все равно, – отвечаю я.

Последние несколько недель я часами прочесывала форумы для туристов, путешествующих самостоятельно, чтобы найти хостел с отличными рекомендациями. Что-нибудь в духе «ЗДЕСЬ МОЖНО ВСТРЕТИТЬ НОВЫХ ЛЮДЕЙ!» (и есть бесплатный вай-фай). Но все это было актуально, когда я собиралась одна.

– Конечно, тебе не все равно, – настаивает она. – Так что выбираешь?

Но правда заключается в том, что мне действительно все равно, потому что меня уже лишили права выбора. Все приготовления, волнения и мечты о самостоятельном путешествии покинули меня, оставив внутри пустоту. Я равнодушно киваю в ответ на все бессмысленные названия отелей и ресторанов, которые предлагает Элис.

Я уже полностью продумала альбом в «Фейсбуке», куда буду загружать фотографии на протяжении всего путешествия: вот я пью кофе в Париже, тут я встречаю бродячую группу художников, а здесь я целую незнакомца в щеку, и мы оба смеемся. «Ух ты! – сказали бы все у меня дома. – Да эта Нора – отважная и независимая девчонка, свободная духом. Похоже, мы ее недооценили». А теперь я буду постить фоточки с семейного отдыха. Нет, даже не с семейного. Куда хуже – из поездки для укрепления уз с матерью. Матерью, которая до сих пор считает, что поясная сумка – аксессуар, подходящий для ношения на полном серьезе и не во время музыкального фестиваля.

Всего за пару часов я из европейской искательницы приключений превратилась в узника. Так что мне все равно, какой отель станет моей клеткой.

– У меня уже забронирован хостел, – говорю я.

– Не будь глупой, мы не станем останавливаться в молодежном хостеле. – Мама практически выплевывает эти слова мне в лицо. – Можешь остаться со мной в отеле! – Она отпивает кофе из чашки, оставленной на столе после отъезда в аэропорт, и слегка морщится: остыв, тот стал горьким. – Разве тебе не хотелось бы спать на чистых простынях? Чтобы у тебя убиралась горничная?

– Понимаешь, в хостеле можно завести друзей, – объясняю я, глядя под ноги. Но она меня не слышит.

– У нас будет свой огромный шикарный номер!

Ее улыбка излучает отвратительную гордость. Самое худшее во всем этом – великодушие, с которым она произносит каждое слово. Как будто я должна быть ей благодарна за то, что мы остановимся в каком-нибудь отеле, а не хостеле, где я могла бы повстречать симпатичного британского парня с акцентом и взлохмаченными волосами и позабыть о самом существовании Ника. А теперь, даже если я с ним и познакомлюсь, то нам негде будет встречаться.

Я: «Я такая дура, совсем забыла тебе сказать. Возвращайся и познакомься с моей мамой!»

ОН: «Знаешь, я тут подумал. Ты меня вообще не привлекаешь. Приятно было познакомиться, я возвращаюсь в хостел с семифутовой блондинкой-немкой. Она достаточно взрослая, чтобы путешествовать в одиночку».

Я сажусь на диван и кладу ноги на застегнутый чемодан.

– А что с твоей работой?

Мама снова делает большой глоток кофе, позабыв, что он холодный и его поверхность уже покрывается серебристой пленкой, и морщится.

– Я же сказала, все в порядке. Я со всем разобралась. – А когда я не отвечаю, продолжает: – Нора, я могу работать удаленно. Мы же не в глушь едем. Там есть вай-фай. Я все уладила.

Наверно, среди нескончаемого шквала задач, которые нужно было без промедления решить маме, я пропустила этот звонок. Интересно, а не спланировала ли она все это с самого начала? В течение нескольких недель наблюдала за тем, как я бронирую хостелы и покупаю путеводители, дожидаясь подходящего момента, чтобы вмешаться? Готовила нападение, когда я буду слишком уставшей и измотанной и не смогу найти вескую причину, почему ей не стоит ехать со мной?

Мои параноидальные мысли нарушает сообщение от Лены: «Знаю, ты сейчас в самолете, но желаю тебе ОТЛИЧНО провести время в Париже! Пришли мне 17 открыток и круассан. А еще, ты такая смелая».

Обычно, получив сообщение, я сразу на него отвечаю. Но сейчас, глядя на текст, я ощущаю в животе тяжесть, сродни неподъемному булыжнику, сброшенному в мелкий пруд. Как жаль, что нет смайлика «Похоже, в путешествии по Европе у меня будет комендантский час! Прощайте, дискотеки, привет, дневные сеансы «Кошек» в Вест-Энде!».

Решив не отвечать, я под ритмичное клацанье маминых пальцев по клавиатуре начинаю листать «Инстаграм». Мой палец зависает над фотографией Лены, целующей Ника в щеку во время футбольного матча. От этого мне становится почти так же противно, как от предстоящих нескольких недель в Европе с Элис Паркер. Интересно, не будет ли слишком нагло после того, как ты с кем-то расстался, просить его переехать в Канаду и никогда больше не контактировать с твоими знакомыми?

«Ты не влюблена в него, – твержу я себе самым взрослым голосом, на который только способна. – Когда ты о нем думаешь, у тебя сводит живот, но это не любовь. Это ревность, одержимость, сожаление, замешательство, страсть – все, что угодно, только не любовь. Разум возвышается над материей! И взлетает все выше и выше!»

Преисполненная гордости за себя, я листаю дальше фотографии скелетообразных фешн-блогерш, красующихся в очках, похожих на глаза насекомых, и со стаканами слизеобразного зеленого сока. У всех один и тот же фон: мраморная столешница с журналом, наушниками, кофе и якобы случайно разбросанной помадой для придания художественного беспорядка.

Я закрываю «Инстаграм» и в сотый раз захожу на сайт ОМХД, где меня встречают фотографии идиллической ирландской деревушки и студентов, рисующих на холстах и позирующих у маяка. «Лето художественного роста и дружбы», – сообщает мне баннер в верхней части страницы.

Меня немного утешает то, что в конце концов я тоже окажусь в числе этих студентов, буду точно так же красоваться улыбкой модели со стоков и позировать у маяка с новыми друзьями. И никто из этих друзей не будет встречаться с парнем, в которого я когда-то была влюблена.

Сорок минут спустя мама заканчивает паковать чемодан и, несколько раз хлопнув в ладоши, выпроваживает меня к машине, чтобы снова отправиться в аэропорт. Утро уже в самом разгаре.

По дороге она делает еще один быстрый звонок какой-то бедной женщине из «Юнайтед Эйрлайнз» («Спасибо, Дебора. Хорошего вам дня»), после чего в салоне автомобиля повисает тишина.

– У тебя чемодан больше двадцати дюймов? – спрашиваю я.

Ответ мне уже известен, но я пытаюсь спровоцировать ссору. Имею право! Моя мама, которая вообще не смыслит в искусстве и даже не может отличить Дега от де Гойя, единолично приняла решение перевернуть мою поездку с ног на голову! Так что мне можно лишний раз напомнить ей о том, что только я из нас двоих подготовилась.

Но она не отвечает.

– Двадцать дюймов, – повторяю я. – Твой чемодан.

– Что? – откликается она. – А, нет, это мой светло-коричневый чемодан, он двадцать три дюйма.

– Ох! Мам, у европейских авиакомпаний все по-другому! Для ручной клади установленный размер меньше, чем на американских рейсах, потому что багажные полки меньше! Даже Рик Стивс уточнял, что если вы путешествуете по Европе, то лучше брать с собой самые необходимые вещи. Он сам так и делает.

– Кто такой Рик Стив? – спрашивает мама, совершенно не улавливая сути.

– Стивс. Он гуру путешествий по Европе. Тебе придется регистрировать багаж, если он окажется больше двадцати дюймов.

– Ну, если надо будет, зарегистрирую, – спокойно отвечает она.

Тогда я говорю громче, чем собиралась:

– А я что тогда буду делать? Ждать тебя у багажной ленты, когда могла бы уже быть снаружи и знакомиться, например, с новыми людьми? Изучать новый город, как планировала?

Мама молча разворачивается ко мне со своим типичным взглядом «никакой тебе машины», но тут же ее лицо смягчается. Такое выражение у нее бывает, когда в продуктовом магазине она встречает знакомую, которая не в курсе, что они с папой развелись. И, спрятав левую руку, отвечает: «У нас все замечательно. Спасибо, что спросила».

– Нора, я понимаю, что поездка с мамой тебя не вдохновляет, но мне так хочется провести с тобой время!

Я складываю губы в подобие улыбки, но это больше похоже на оскал собаки, к нёбу которой прилипло арахисовое масло.

Мама ощущает мою минутную слабость и решает меня добить:

– Вот в следующем году уедешь и будешь скучать по мне.

Какой бы ответ ни вертелся у меня на языке, он растворяется во рту подобно кусочку сахара. Поэтому я молча киваю, стараясь быть паинькой, как можно дольше. Я даже не рисую на обратном пути в аэропорт. А мама просит меня выбрать радиостанцию. Она тоже пытается делать все возможное.

Поскольку билеты мы купили в последнюю минуту, места у нас оказываются посередине. И пока у выхода 2B мы ждем приглашения на посадку, я рассматриваю других пассажиров, следующих в Париж, и мысленно составляю список тех, кто в течение всего восьмичасового полета мог бы сидеть по бокам от меня.

Вариант 1. Семейная пара с соломенно-желтыми волосами и в заляпанных спортивных штанах. Оба роются в пакетах из «Макдоналдса». Я молюсь про себя, чтобы всю дорогу меня не окружал этот аромат.

Вариант 2. Невероятно крутая девчонка с черной как сажа челкой. Мотает головой под орущую в огромных наушниках музыку и читает при этом «Майн кампф». Либо она круче всех, кого я видела в Эванстоне, штате Иллинойс, либо неонацистка. Шансы 50 на 50.

Вариант 3. Красивый, похожий на модель, мужчина с рыжими волосами и бородой. Такой, наверное, мог бы участвовать в каком-нибудь высокобюджетном шоу на кабельном, про Шотландию девятнадцатого века, если уже не участвует. Рукой с выступающими венами он обнимает свою девушку – у нее круглое лицо и длинные волосы до попы. Ее рука покоится на его колене. Представляю, что мне придется вытерпеть, сидя между ними.

Меня уже вовсю накрывает беспросветная безнадега, когда я вижу парня – точнее, мужчину, – со стрижкой андеркат, одну руку которого полностью покрывают татуировки. Он читает книгу Джоан Дидион, а между ног у него зажат кейс для гитары. Мне кажется, на одной из его татуировок изображен гном из «Властелина колец».

Не сводя с него глаз, я достаю скетчбук. Надеюсь, он заметит, что я художница. Нахожу пустую страницу и начинаю рисовать Элизабет Беннет из «Гордости и предубеждения» в стиле панк-рок, после каждого штриха поглядывая на парня – нет, на мужчину. Но он не обращает на меня внимания.

Тогда я сосредотачиваюсь на том, чтобы придать своему лицу самый задумчивый вид. Движения карандаша – вот всё, что меня сейчас интересует. Закусываю губу. Если он посмотрит на меня, то увидит сексуальную решительную художницу, слишком увлеченную своим потрясающим скетчем, чтобы отрываться.

Пожалуйста, пусть он сядет рядом со мной. Пожалуйста, пусть он увидит мой скетчбук и решит, что мои работы идеально подойдут на обложку его альбома. Пусть он будет без пяти минут знаменитым музыкантом. И пусть мы вместе будем гулять по улочкам Парижа, обсуждая творчество. «Ничего себе, – тихо скажет он, когда мы устроимся в кафе, и сделает глоток эспрессо, наблюдая за тем, как я рисую. – Да ты… это потрясающе». Конечно, он скажет это по-французски, потому что свободно изъясняется на нем.

А когда мы вместе пойдем получать «Грэмми», папарацци будут шептаться: «Девушка рядом с ним – та самая, что придумала культовый дизайн для обложки его альбома. Кто бы подумал, что они познакомились в самолете по дороге в Париж?»

* * *

Оказавшись на борту самолета, я укладываю свой экономичный (двадцатидюймовый!) чемодан на багажную полку над головой. Устраиваю на коленях книгу и наблюдаю за пассажирами, пробирающимися между проходов вяло, как зомби в одном из фильмов Джорджа Ромеро. Мама уже уселась в двух рядах впереди, ее голову поддерживает синяя подушка-воротник.

Одно из мест в моем ряду занял какой-то суровый бизнесмен с ноутбуком на вид 1987 года, но, к счастью, сиденье у окна остается свободным. Я с облегчением выдыхаю, когда четыре девчонки в уггах усаживаются спереди, а парочка из «Макдоналдса» исчезает на своих местах в другой части самолета. Поток пассажиров редеет, и я замечаю, что тот парень – моя судьба и творческий партнер – пробирается к моему ряду. Может, если долго на него смотреть, он почувствует мой взгляд и посмотрит в глаза?

Ему остается пять рядов.

Он точно сядет рядом со мной.

Четыре ряда.

Наконец-то один из моих выдуманных сценариев осуществится.

Три ряда.

Ладно, надо почитать. Я же не могу на него смотреть, пока он будет садиться?

Раскрываю на коленях книгу и заставляю себя сосредоточиться на словах. Всю мою кожу покалывает от волнения, я готова услышать его голос: «Простите, мое место у окна».

Читаю одно предложение, перечитываю его еще раз и еще. Проходит тридцать секунд, и я понимаю, что уже как-то долго. Пока я решаю, стоит ли поднять голову, тишину нарушает женский голос:

– Вот здесь.

И нам с бизнесменом приходится встать, чтобы пропустить ее. Стоя в проходе, я вижу, что парень с гитарой, клевыми татуировками и красивыми глазами занимает место рядом с моей мамой.

Ну да, конечно.

Весь полет я, пребывая в неудобном положении, периодически проваливаюсь в сон. В какой-то момент, кажется, меня приходит проведать мама, но я не открываю глаза. Успеваю прочесть половину главы «Человека-невидимки» – наше задание на лето по английской литературе, – но из прочитанного почти ничего не помню, только то, что в каком-то месте сделала себе мысленную пометку нарисовать одну из сцен для «Офелии в раю», но теперь уже не забыла какую.

Когда капитан (с невообразимым акцентом) объявляет, что бортпроводникам нужно приготовиться к посадке, я уже не соображаю, сколько мы летим: десять минут или десять часов. Металлическая труба с мерцающими тусклыми лампочками и гудение наушников, доносящееся со всех сторон, сливаются в одно целое.

В салоне вспыхивает свет, и бизнесмен, подняв голову из неудобного положения, смотрит на меня так, будто это я виновата в том, что завтра у него будет болеть шея.

Мама ждет меня снаружи, у дверей самолета. Выглядит она не такой сонной, как я. Она спрашивает: «Как прошел полет?», а я отвечаю: «Нормально». Потом спрашиваю у нее то же самое, она также отвечает: «Нормально». Отличная беседа, я считаю.

– Рядом сидел кто-нибудь интересный? – спрашиваю я. Может, она познакомилась с тем парнем и теперь мы встретимся в Париже.

– Я не заметила, – отвечает она.

– Можно мне выпить кофе или съесть маффин? – говорю я, осознавая, насколько проголодалась, когда мне на глаза впервые в аэропорту попадается «Старбакс».

– Мы же в аэропорту, – даже не глядя на меня, отвечает мама и направляется к выходу. Подошвы ее обуви при ходьбе щелкают по линолеуму. Уверена, именно такой походкой она и запугивает клиентов в своем офисе. – К тому же зачем тебе в Париже «Старбакс»? Мы скоро будем в отеле. Я посмотрела адрес, и там в квартале полно кондитерских.

Слово «кондитерские» она произносит словно напыщенный первокурсник колледжа, проучившийся полгода за рубежом и теперь вернувшийся домой во Францию.

– Но я хочу есть сейчас.

Если бы я путешествовала одна, то могла бы есть, что захочу и где захочу, а не выслушивать ее снобистские речи по поводу маффинов в аэропорту.

Мама с преувеличенным раздражением вздыхает и лезет в карман, откуда извлекает открытый пакетик сырого миндаля.

– Держи. Вот почему такие вещи надо планировать заранее.

Как бы голодна я ни была, но менее аппетитной еды, чем миндаль из маминого кармана, не могу представить.

– Спасибо, – бормочу я, и пакетик перекочевывает в мой карман.

А после, благодаря тому, что мама так и не поняла, насколько проще взять в Европу ручную кладь, вместо того чтобы регистрировать багаж, мы какое-то время таскаемся вдоль багажной ленты, словно зомби-версии девочек из книги «Мадлен». Вот еще одно препятствие на пути к нормальной еде.

– Почему бы тебе не поймать нам такси? – говорит мама, снимая чемодан с багажной карусели. – Мне нужно сделать несколько звонков.

– По работе?

– Нет, не по работе, – огрызается она. – Просто нужно кое-что забронировать для поездки.

В этот миг я что-то ощущаю в ней – что-то неуловимое и острое, подобно осколку, засевшему глубоко под кожей.

– Тебе не нужно никому звонить по работе? – не унимаюсь я.

– Нет, – отвечает она, заинтересованно оценивая чистоту своих ногтей. – Не нужно.

Значит, мама внезапно решает взять отпуск на несколько недель и отправиться со мной через океан? И ей даже не нужно никому позвонить или отправить письмо по электронной почте? У меня в душе снова зарождается смутное подозрение. Она наверняка сообщила об этой поездке на работе еще за месяц. Неужели она все спланировала заранее?

Всю дорогу в такси, петляющем по темным парижским улицам, которые не спят даже ночью, я не перестаю об этом думать. Мама на хорошем французском языке доходчиво и неторопливо разъяснила таксисту, куда нам ехать.

К тому времени, как мы прибываем на место, в лобби отеля уже никого нет, кроме одинокого сонного консьержа-подростка. Взяв у мамы кредитную карту, он протягивает нам огромный медный ключ. Ресторана здесь тоже не оказывается, так что мне ничего не остается, как достать из кармана орехи и с несчастным видом их съесть. На вкус они напоминают смесь опилок и грусти.

Завтра я увижу город, предметы искусства и совершенно новый для меня континент, ради которого мне пришлось пересечь океан. Завтра я посещу места, которые знала только по фотографиям, и буду есть выпечку, похожую на шелк. Завтра у меня не будет так шелушиться кожа, а глаза перестанут слезиться.

Но сегодня я откопаю в вещах свою зубную щетку и заползу в кровать под тяжелое гладкое одеяло. И постараюсь поскорее уснуть, чтобы этот день наконец-то закончился.

Глава 6

В СВЕТЕ УЛИЧНОГО ФОНАРЯ и сквозь мрачную пелену усталости комната показалась мне затхлой и старомодной. Но теперь, в утренних лучах солнца, она обретает новые краски. Мягкие текстильные обои желтого цвета дополняют кресло в углу, обитое той же тканью, и подушки, от досады сброшенные вчера с кровати. Сейчас весь номер будто представляет собой картину Поля Сезанна – широкие мазки в цветах восходящего солнца повторяют узоры на ткани.

Мама уже не спит и занимается тем, что зашнуровывает кроссовки.

– Прости за вчерашнее, – говорит она, когда я выхожу из ванной после душа (и опробованного фарфорового биде).

– Все нормально, – отвечаю я.

Так, что бы мне сегодня надеть? Лена что-то там говорила о юбках. А я взяла шарф? Надеюсь, я его не забыла.

Мама откашливается и тем самым нарушает поток моих мыслей.

– Мне бы хотелось показать тебе тот Париж, который я помню. Я же училась здесь! Ты знала об этом? – Она будто произносит заготовленную речь.

Я гляжу на свой альбом и набор акварели.

– Вообще-то я планировала сегодня сходить в музей Делакруа…

– Мы туда тоже сходим! Но после. Давай позавтракаем, заскочим в пару магазинчиков. Я отведу тебя в пекарню, куда ходила каждый день во времена учебы в колледже. А потом в музей Делакруа, идет?

Идея позавтракать и посетить пекарню звучит неплохо. А раз уж потом мы отправимся в музей, ничего страшного не случится, если я соблазнюсь круассаном и доверюсь гиду, знающему Париж лучше меня, – даже если она не была здесь двадцать пять лет. Честно говоря, я буду согласна практически на что угодно, если сначала мне предложат круассан.

– Идет.

* * *

Не думала, что буду чувствовать себя гораздо счастливее, сидя напротив мамы в кондитерской Ladurée и попивая горячий шоколад. Он такой густой, что напоминает мне тот, который растапливают для фондю. Даже не припомню, чтобы пила что-то настолько вкусное. Уверена, если туда опустить ложку, она будет стоять. Официант подал нам шоколад в серебряных горшочках, отчего я почувствовала себя Марией-Антуанеттой. Во времена ее раннего правления, до нападения перепуганных крестьян на Версаль. Горячий шоколад в Ladurée – истинное воплощение образа австрийской принцессы из одноименного фильма Софии Копполы, чья жизнь до французской революции утопала в роскоши и вседозволенности. Оно и понятно, без головы было бы затруднительно пить.

– Так какое первое задание дал тебе дедушка? – Мама размешивает влитое в черный кофе обезжиренное молоко. Даже в Париже она не нарушит свою диету. – Что нужно сделать?

Я открыла первый конверт еще утром, разорвав оранжевый клапан и отодрав металлический замок – так мне не терпелось посмотреть, что же там. Внутри я обнаружила письмо и конверт поменьше. Дедушкино послание было написано его характерным почерком – полностью заглавными буквами:

«BIENVENUE A PARIS! ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ГОРОД ОГНЕЙ! НЕ ОТКРЫВАЙ ЗАДАНИЕ (ЗАПЕЧАТАННЫЙ КОНВЕРТ), ПОКА НЕ ПОБЫВАЕШЬ В МУЗЕЕ ОРСЕ. Я БЫ ОТПРАВИЛ ТЕБЯ В ЛУВР, НО ТЕРПЕТЬ НЕ МОГУ ЭТИ ЖУТКИЕ ПИРАМИДЫ ПЕРЕД ВХОДОМ.

Р. П.»

– Он хочет, чтобы я сходила в музей Орсе. Но сегодня он закрыт, так что я перенесла его на завтра. Утром – музей, днем – творческое задание.

– Он не хочет, чтобы ты побывала в Лувре? – хмуря брови, спрашивает мама. – Посмотрела на «Мону Лизу»?

– Нет, говорит, что предпочитает музей Орсе.

Мамино лицо слегка меняется. Она подзывает к нам официанта, у которого на щеках рубцы от оспы, и на удивительно хорошем французском заказывает два круассана с шоколадом.

– Ее явно переоценивают, – шутливо шепчет она, когда официант отходит и уже нас не слышит. – «Мону Лизу». Сама размером почти с почтовую марку. А вокруг столько людей, что невозможно ее нормально рассмотреть.

– Ага, – соглашаюсь я. – Мне больше хочется побывать в музее Делакруа. Но завтра он закрыт, так что Делакруа – сегодня, Орсе и задание – завтра.

Мама рассеянно кивает, явно готовясь сменить тему.

– Если у нас сегодня останется время, мне бы хотелось зайти в «Лонгчамп». Уверена, в Париже он дешевле, даже в переводе на евро.

Наверно, я сникаю, потому что она быстро идет на попятную и поспешно говорит:

– Делакруа. Это он писал балерин?

– Нет, – отвечаю я, пытаясь скрыть в голосе снисходительность. – Он писал лошадей. И гаремы. Что-то очень экзотичное для того времени. Например, на тему Северной Африки.

Мама кивает, словно пытается понять, и в душе у меня зарождаются крупицы благодарности.

По правде говоря, в музее меня привлекает далеко не творчество Делакруа. Я даже не уверена, что там хранится большая коллекция его картин. Мне важно то, что музей обустроен в его бывшем доме и остался практически неизменным. Посетив дом Делакруа, я смогу увидеть окна, озарявшие студию светом; столы, где он оставлял полуоткрытые тюбики с красками; зеркала, стоя возле которых он поджимал губы, когда мучился вопросами, насколько хороши его картины. Мне нужно на все это посмотреть своими глазами, чтобы поверить в реальность происходившего – настоящий художник жил в Париже и изображал настоящие вещи, после того как чистил зубы и готовил яичницу на завтрак. Что он не просто имя в учебнике. И что однажды я смогу стать такой же.

Но все это я не пытаюсь объяснить маме: все равно она ответит, что я сотню раз бывала у дедушки дома. Ей не понять, что бедствующий художник из Нейпервилла, штата Иллинойс, продававший машины и рисовавший в своем подвале, пока в возрасте пятидесяти лет прочно не закрепился в мире искусства, – это не то же самое, что представитель богемы, проживший всю жизнь в Париже и занимавшийся исключительно творчеством.

Да и Элис больше не расспрашивает меня о Делакруа. Вместо этого она глядит на мою зеленую прядь, рассеянно теребя кончики своих волос.

– Зачем ты это сделала? Разве обесцвечивание не оказывает пагубное влияние на состояние кутикул?

– Нет, у меня совершенно здоровые кутикулы.

Я тоже смотрю на ее волосы: они каштановые и с рыжеватым оттенком. Не то что мой мышиный, невыразительный цвет. Если бы мне достались такие волосы, как у мамы, я бы наверняка не стала их красить.

Элис вскидывает брови.

– По крайней мере, у тебя будет другой образ, – она подбирает слова, как если бы выбирала макарон, – когда ты будешь устраиваться на работу.

– Скорее всего, нет, потому что мне нравится этот «образ».

Я делаю еще глоток шоколада, принимаясь его смаковать, чтобы не наплести того, о чем могу потом пожалеть.

– Я просто хочу сказать, – снова начинает она, – что у меня в офисе никого не было… – и замолкает на полуслове. Я поднимаю взгляд и встречаюсь с ней глазами. – Давай не будем сегодня ссориться. Мы в Париже, здесь так прекрасно, нужно наслаждаться этими мгновениями.

– Хорошо.

Мама подзывает официантку – девушку с настолько идеальной кожей, что ей не нужен макияж, и ресницами как у скунса из мультика. Все французские девушки такие красавицы? Вот почему модные журналы только и пишут о них («Завтракай как француженка!», «7 основных принципов стиля французских женщин, о которых следует знать!»), словно они какие-то мифические существа.

– Простите, это обезжиренное молоко? – интересуется мама, приподнимая серебряный кувшинчик, который ей подали вместе с кофе.

– Crème, – невыразительным голосом отвечает девушка.

Мама вздрагивает. Мне хочется незаметно сползти с кресла и улизнуть за дверь. Или пересесть за другой столик и сделать вид, что я не знакома с этой «отвратительной американкой», жалующейся на сливки, которые ей подали к кофе.

– Принесите мне, пожалуйста, обезжиренное молоко.

И она возвращает озадаченной официантке сливки и чашку кофе, которая была испорчена недопустимым количеством жиров.

– Crème для кофе, – настаивает официантка. – Да, молоко.

– Погодите, – уточняет мама. – Так это молоко или сливки?

Официантка смотрит на маму, потом на меня, а после на содержимое крошечного кувшина и снова на меня.

– Э-э, молоко? Да, молоко.

Мама недовольно фыркает.

– Понимаете, сначала вы сказали, что это сливки, и, боюсь, это не молоко. – На какой-то миг она задумывается, а потом с фальшивой улыбкой поворачивается к официантке. – Знаете что? Пожалуй, я буду чай.

Официантка удивленно вскидывает брови, но забирает посуду и уходит.

– Как грубо, – возмущается мама, когда официантка не может нас слышать.

– Нет, это ты вела себя грубо, – начинаю я, но быстро передумываю. – Просто расслабься. Все хорошо.

– Если я плачу за кофе, то хочу, чтобы он был именно таким, какой нужен мне. А не выяснять, что я пью: молоко или сливки.

– Ладно, – говорю я.

К тому времени как нам приносят новый кофе и заказанный чай, я уже допиваю свой горячий шоколад. В воздухе повисает неловкость, гуще самых жирных сливок, которые только можно купить в Европе.

Находясь в Париже, я невольно задаюсь вопросом: как такое место, как Эванстон, может поддерживать волю к жизни? Как вообще смеет город занимать какую-то территорию и тратить чернила на карте, если в нем нет мощеных брусчаткой улиц, зелено-голубых крыш или такого огромного количества значимых персон, что они затмевают всю остальную красоту? Ни одно здание в Париже не обладает такими чистыми до тошноты линиями, как дома в пригороде. Париж такой разный. Вот целый квартал уличных художников, продающих туристам картины размером с открытку; а здесь немецкая пара пристегивает замок к перилам моста через Сену; стайка школьников, смеясь и пихаясь, переходит мостовую; мужчина выгуливает на поводке кота. Кажется, будто это место одно временно трещит по швам и срастается миллион раз в секунду.

Я чувствую себя Гарри Поттером, прошедшим сквозь кирпичную стену на заднем дворе «Дырявого котла» и впервые попавшим в Косой переулок. Как жаль, что мои чувства: зрение, обоняние, слух и осязание – развиты не на таком запредельном уровне, чтобы прочувствовать Париж до такой степени, что он никогда не сотрется из моих воспоминаний.

Мы проходим книжный магазинчик с витриной, занимающей почти весь ярко-синий фасад, и вы цветшей фиолетовой вывеской La Belle Hortense. В окне виднеются плотные ряды книг: одни знакомые, но большинство – нет. Их обложки – скорее воплощение любви к современному искусству.

Даже не заходя внутрь магазина, я могу вообразить его запахи (кожи, плотной бумаги, рождественской ели и масла пачули) и бесчисленное количество историй, разворачивающихся за стеклянной витриной. Я представляю себе встречи анархистов, тайком вырывающих страницы; влюбленных туристов; прячущиеся от дождя парочки; одинокие души, ищущие пристанища. Все они существуют в этом крохотном местечке.

Я останавливаюсь. Что-то неведомое так и манит меня туда.

– Хочешь зайти? – спрашивает мама.

Хочу. Но, подойдя к витрине, замечаю, что свет выключен, а перевернутые барные стулья, похожие на сказочные оленьи рога, стоят на столах.

– Он закрыт. Часы работы 17:00 – 02:00.

– С пяти вечера до двух утра, – поясняет мама.

Это бар. Литературный бар, где, судя по прилавку, ты выбираешь какую-то новую книгу в мягкой обложке и читаешь, попивая вино из бокала. В этот миг я рисую себе совершенно новую жизнь: мы с моим женихом – завсегдатаи La Belle Hortense, и владелец уже знает, какие именно новинки меня могут заинтересовать и какое вино к ним может подойти.

– Мы сможем вернуться! – говорит мама, на что я киваю.

На самом деле есть такие места, в которые ты не вписываешься. И здесь, в этом книжном магазине, открытом только по вечерам, нет места для Норы Паркер-Холмс, ученицы средней школы из Эванстона. Конечно, я могу зайти внутрь, но так и останусь туристкой во всех смыслах этого слова. Я не соответствую La Belle Hortense, и это осознание наполняет меня невыразимой пустотой.

Целый день мы ходим по магазинам. Мама ведет меня в «Лонгчамп», где покупает мне темно-синюю сумочку, которую я бы никогда сама себе не купила. Цена вызывает у меня легкий ужас («Это же отдых, – говорит она. – Мы в Париже. Покупай в тех местах, которые имеют для тебя значение!»).

Пройдясь под прохладными сводами собора Парижской Богоматери (и выбрав самую любимую горгулью из тех, что с унылыми лицами расселись снаружи), мы поднимаемся на вершину Монмартра. Сев на ступени у белой церкви, глядим вниз на крыши города. Снующие вокруг люди: туристы, местные, студенты, – по сути, делают то же самое, но мне все равно трудно отделаться от чувства, что мы совершаем что-то особенное и уникальное.

– Раньше я приходила сюда заниматься, – вспоминает мама. – Садилась на эти ступени и читала.

– Ты читала на французском?

Она слегка улыбается:

– Должна была! Но я, как сейчас помню, покупала книгу Золя, которую нужно было прочесть, в английском переводе.

– Так ты специализировалась на английском языке? Я этого не знала.

Я пытаюсь представить себе маму в молодости – не намного старше меня сейчас – с собранными в хвост рыжими волосами. Она сидит на этих самых ступенях, читает Шекспира и Эмиля Золя и пишет доклады. Такое совершенно невозможно вообразить. Самое большее, что мне удается, – это Элис средних лет, сидящая в лекционном зале колледжа.

– Я специализировалась на семиотике, – отвечает она. – Даже не знаю, существует ли еще эта программа дисциплин.

– Никогда о такой не слышала. – Я не упоминаю, что в принципе не знаю, что означает слово «семиотика», а вместо этого говорю: – И кем ты хотела стать, когда вырастешь? То есть…

– Я хотела быть юристом, – деловым тоном произносит она, глядя на меня с грустной кривоватой улыбкой.

Ну конечно. Элис Паркер никогда не хотела быть кем-то иным. Кем-то, кто не носит брючный костюм и черные туфли, щелкающие по линолеуму, и не раздает указания. Неудивительно, что она даже не допускала мысли о совершенно другой для меня карьере.

Мы сидим на ступенях еще несколько минут, а голубь практически у наших ног клюет крошки. Стоит теплый летний день. Легкий ветерок приносит с лестницы смех и крики. Перед нами подобно кукольному набору раскинулся город.

Сейчас должен быть идеальный момент. Я это знаю. Но в голове продолжает кружиться нескончаемая карусель сомнений. Мама что-то от меня скрывает. Поворот. Она с самого начала спланировала эту поездку. Поворот. Бьюсь об заклад, она договорилась с дедушкой. Поворот. Чем сейчас занимаются Лена и Ник? Поворот. Он сказал ей? Поворот. Наверняка сказал. Поворот. Она возненавидит меня. Поворот. Мама что-то скрывает. И так снова и снова по кругу.

Я откашливаюсь и проверяю время на телефоне.

– Полтретьего, – говорю я. – Музей Делакруа закрывается в пять, нам пора выдвигаться.

Еще несколько секунд мама смотрит на город, и мне не ясно, слышала ли она меня. Как только я собираюсь повторить свои слова, она отзывается:

– Еще одно место. Я хочу по-быстрому отвести тебя туда, выпить кофе. Уже к трем мы освободимся, так что у нас останется полно времени!

– Значит, это кофейня?

– Вроде того. Но это… немного другое. Я бывала там много раз, когда училась здесь. Оно на Рю ля Файетт. – Ее взгляд бегает по небу, словно она пытается что-то вспомнить. Даже не знаю, хорошее это воспоминание или плохое. – Называется Le Enrique, – добавляет она. – Погоди, дай посмотрю в телефоне.

Мама уводит меня под тенистый навес, подальше от нескончаемого потока туристов. Она печатает невыносимо долго, у меня так и чешутся руки забрать у нее телефон и сделать все самой. Мне кажется, в магазинах «Эппл» специально обучают родителей пользоваться айфонами таким образом: «На каждое слово тратьте не меньше тридцати секунд. И да, печатая, используйте только один палец, это сведет ваших детей с ума!»

– Не находит, – бормочет она, обращаясь скорее к себе, чем ко мне. – Может, я забыла название. Le… Honorie?

– Стой, ты не помнишь название? Ну и как мы туда попадем?

– Я помню, где это находится, – говорит мама.

– Надеюсь, не слишком далеко, – нетерпеливо ворчу я. Звучит жестче, чем я того хотела. Но мама, к счастью, избавляет меня от ответа.

Глава 7

– УВЕРЕНА, ОНО ЗДЕСЬ, за этим углом, – говорит мама уже в четвертый раз за двадцать минут.

Солнце садится, прячась за неровными крышами, испестрившими своими зигзагообразными тенями улицы. Моя вера стремительно убывает вместе с ним. Я переживаю, хочу пить, и у меня болят ноги – будь проклята Лена с ее болтовней про неизменно модных парижанок, – потому что мы ходим кругами в каком-то непонятном районе города, а на мне – балетки. И там, где кожа соприкасается с обувью, остаются глубокие красные следы.

Должно быть, мы забрели не в самый лучший квартал. Огромные трехэтажные магазины со знакомыми люксовыми брендами сменили узкие ювелирные лавки и дешевые магазины одежды, чьи окна закрыты решетками. Вместо светловолосых женщин в льняных платьях, спешащих на поздний завтрак независимо от времени суток, мы встречаем тощих панков с анархистскими символами на рваных футболках и ботинках, которые на вид тяжелее меня, и мужчин с пивными животами в заляпанных майках. Когда мы проходим мимо, некоторые из них отвешивают скабрезные шуточки – это понятно по манере и тембру голоса даже без знания французского. Но мама с решительным видом продолжает идти.

– Le Henrique, – бормочет она себе под нос.

– Ты уверена, что зашла бы так далеко от кампуса? – Вопрос вполне разумный, хотя в моих устах звучит как нытье и обвинение.

– Уверена, – отвечает она, но не может скрыть сомнения в голосе.

Повернув еще два раза не туда, мама заметно ускоряет шаг. Я стараюсь не думать о содранной коже на ногах.

– Pardone, – обращается она к усатому незнакомцу. Она настигает его так быстро, что я не сразу соображаю, когда слышу ее голос. – Le Henrique? Владелец – американец?

– Oui! Oui! – с энтузиазмом подтверждает мужчина.

Я ни слова не понимаю из его речи, но замечаю, как с маминого лица улетучивается паническое выражение. Мужчина говорит еще какое-то время – не могу не отметить, что занимает это дольше, чем объяснение дороги к бару. Слова сопровождаются резкими взмахами рук.

Вскоре мы снова отправляемся в путь. По новой улице, которой тут не должно быть, но за последние несколько минут она необъяснимым образом материализовалась. Париж превратился в сумеречный лабиринт. Мы еще некоторое время сворачиваем, пока не оказываемся перед уличным художником, которого точно уже встречали.

– Это не та дорога, – вполголоса произносит мама.

Я проверяю часы на телефоне.

– Почти половина четвертого. Нам уже пора в Делакруа.

Мама смотрит на меня так, будто мое присутствие для нее – полный сюрприз.

– Мы уже почти пришли, – настаивает она. – Я правда очень хочу, чтобы ты увидела это место.

Я беру себя в руки и напоминаю:

– Мам. Я не хочу туда идти, мне нужно попасть в музей. У меня и так будет там всего час.

Она еще раз озирается по сторонам, выискивая хоть что-то: какой-нибудь ориентир или вывеску Le Henrique, которая внезапно должна появиться на пройденных нами магазинах. У нее взгляд – как и тогда: когда я вернулась со школы домой, а она сказала, что они с папой хотят со мной «поговорить». Не могу этого видеть. Тоже оглядываю улицу, гадая, не может ли Le Henrique появиться из воздуха между двумя зданиями, как дом № 12 на площади Гриммо в «Гарри Поттере». Но вижу лишь торговца рыбой и мастерскую по ремонту обуви. Снова гляжу на маму, и она наконец покорно опускает плечи. Наши поиски окончены.

До музея Делакруа мы добираемся довольно быстро.

– Вот видишь, мы это сделали, – говорит мама. – Смотри, люди еще идут.

Она права: в двери музея, над которыми растянут баннер с лицом художника, заходит хорошо одетая пара.

Мы пересекаем внутренний двор – я ковыляю, как могу, в своих балетках, похожих на средневековые орудия пыток, – и влетаем в музей подобно марафонцам, достигшим финишной черты.

– Два взрослых, – просит мама, когда мужчина за стойкой поправляет воротник.

– Ах, прошу прощения, но мы не пускаем в музей за час до закрытия.

Однако извинений в его голосе даже не слышно.

– Но мы только что видели, как вошли два человека! – восклицаю я довольно громко.

Выражение лица мужчины остается неизменным.

– У них… как вы там говорите…

Тут вмешивается девушка в форме сотрудницы музея:

– Ре-зер-ва-ция.

– Мы будем рады провести здесь даже пятьдесят минут. – Мама предпринимает попытку договориться. – Пожалуйста, моя дочка так хотела сюда попасть.

Мужчина качает головой, но я не слышу его ответа. Меня слишком одолевают фантазии: как я оборачиваю вокруг его дурацкой шеи галстук и душу, пока эта девчонка смотрит. Пусть сделает себе ре-зер-ва-цию в отделении реанимации.

– Постойте-постойте, – говорю я. – Уверена, мы сможем что-нибудь придумать. Всего полчасика.

Все замолкают и смотрят на меня – я даже не знаю, кого перебила.

– Завтра же вы закрыты.

– Oui, – отвечает мужчина.

Мама оборачивается ко мне. Я вижу, что она чувствует себя виноватой.

– Мне так жаль, дорогая. Правда.

Может, я должна оценить извинение, но вместо этого мечтаю и ее придушить.

– Мы проделали такой путь в Париж… – В моем голосе сквозит отчаяние. – Я даже не знаю, когда смогу еще раз сюда вернуться.

Но моя мольба не находит отклика.

– Пошли.

Мама пытается обнять меня за плечи, но я уворачиваюсь.

– Это все ты виновата! – восклицаю я. Нас слышат работники музея, но мне плевать. – Если бы ты не впала в юность и не таскала меня по Парижу в поисках места, которое уже, может, закрылось лет десять назад, я бы могла быть в музее Делакруа.

– Знаю, – отвечает она. – И прошу у тебя прощения. Мне очень-очень жаль.

– Почему тебе обязательно нужно все контролировать? Это мое путешествие. Я хотела посетить этот музей, но вместо этого ты заставила меня участвовать в этой бессмысленной затее. А теперь я упустила такую прекрасную возможность. Я больше никогда не увижу музей Делакруа.

– Когда-нибудь ты еще вернешься в Париж, – тихо произносит она.

– Ага, когда-нибудь, – передразниваю я. – А через сколько лет ты вернулась?

– Эй, не разговаривай со мной в таком тоне. Я извинилась. Просто так неудачно сложились обстоятельства. Значит, нам не суждено было попасть в музей Дельпон.

– Музей Делакруа, – в один голос поправляем мы с сотрудниками.

Я закатываю глаза и выбегаю из здания, мама следует за мной.

– Я просто хочу вернуться в отель, ясно? – говорю я, развернувшись к ней. – От этой бесконечной ходьбы кругами у меня болят ноги.

Наша обратная поездка в такси проходит в тишине, так что таксист решает включить радио. Временами мама посматривает на меня, набирает в грудь воздуха, словно собирается что-то сказать, но потом просто вздыхает и отворачивается к окну. Я же мечтаю о том, как могла бы сложиться эта поездка: я одна, отправляюсь в музей, встречаю высокого незнакомца, возможно, британца, который учится в Сорбонне, мы влюбляемся друг в друга и по ночам вместе ходим в La Belle Hortense.

Возможно, если бы сегодня все пошло по-другому, я бы попросила маму сходить со мной вечером в тот книжный бар. Но теперь мои ноги опухли, как у теленка, и все, чего мне хочется, так это поспать.

Глава 8

НА УЖИНЕ (молчаливом, в ресторане отеля) царит такая же дружелюбная атмосфера, как и в кафетерии ООН после переговоров по освобождению заложников. На следующее утро я решаю уйти, не выясняя, где сейчас мама: не сидит ли в кафе с чашечкой кофе и газетой. Просто оставляю в номере записку (про музей Орсе и творческий проект, слово «творческий» подчеркнуто несколько раз), посчитав, что выполнила дочерний долг.

Но едва открыв дверь, чтобы выйти, я оказываюсь лицом к лицу с мамой. Она одета в спортивную одежду «Лулулемон», с ее лица капает пот. Где она тут нашла спортзал? Откуда ему взяться в этом старом бутик-отеле?

– Привет, милая, – говорит она, смахивая пот со лба, и протискивается в номер.

– Я собираюсь в музей. – В подтверждение своих слов указываю на заполненный художественными материалами рюкзак.

Она тут же сникает.

– Дай мне полчаса на душ, и я пойду с тобой!

Но я уже шагаю по коридору в сторону лифта.

– Я хочу пробыть там как можно дольше, – бросаю я через плечо. – Прости!

Если она что-то и говорит, то я ее уже не слышу.

* * *

Я прохожу пекарню, и от масляно-сладкого аромата рот наполняется слюной. Я уже представляю, что лечу, как в мультике, вслед за своим носом на источник этого чудесного запаха. Воспользовавшись своими искусными навыками в иностранных языках (жесты и улыбка), я покупаю себе круглую завитушку с изюмом.

Я планирую съесть ее на ходу. Но, сделав первый укус – и очутившись в сладостном и хрустящем хлебном раю, – понимаю, что эта выпечка заслуживает большего. Она слишком хороша. Поэтому я встаю у пекарни и принимаюсь жевать, при этом чувствую себя ужасно взрослой, несмотря на падающие на одежду крошки. Вот таким должно быть мое путешествие, думаю я. Полная свобода.

Очередь в музей Орсе продвигается быстро.

– Одна? – с сильным акцентом интересуется у меня сотрудник, когда я дохожу до бархатного каната. Интересно, как он узнал, что я американка? – Студентка художественного вуза? – продолжает он расспрашивать, заметив мой рюкзак.

Я киваю. Я – студентка художественного вуза! Примеряю на себя этот титул словно шляпу и прихожу к выводу, что он мне очень нравится.

У всех художественных музеев есть нечто общее. Например, скульптуры: посетители не знают точно, как долго их нужно разглядывать. И мужчина с серым хвостиком и в бордовой водолазке, застенчиво потирающий двумя пальцами подбородок, – типичная карикатура на интеллектуала. И еще невероятно худенькая девушка, устанавливающая в одной из галерей мольберт, и пенсионного возраста экскурсовод, рассказывающий так тихо, что его никто в группе не слышит.

Так что музей Орсе тоже чем-то похож на Чикагский институт искусств.

Дедушка раз в год брал меня туда. В любой будний день, в 7:50 утра, он мог позвонить к нам домой как раз тогда, когда я собиралась в школу, и сообщить:

– Притворись больной, сегодня мы прогуливаем!

Мама закатывала глаза и откашливалась, но не возражала. И мы ждали, когда оливковый «понтиак» дедушки покажется на подъездной дорожке.

– Ты не можешь так поступать, – поджав губы, говорила мама.

– Искусство – это важная составляющая ее обучения, Эл, – отвечал он и подмигивал мне. Дедушка Роберт – единственный, кто называл маму «Эл».

Мы уезжали и, предоставленные сами себе, могли остановиться в кафе, где он знал всех официанток по именам. А оказавшись в музее, я уже понимала, что мы начнем со второго этажа – выставки американских художников. Там висели мои любимые картины: в одном зале «Американская готика» – возле нее все время толпилась экскурсионная группа, а в следующем «Полуночники» – классическая сцена, где несколько одиноких людей (и больше никого) ужинают в одной закусочной.

Когда мне исполнилось семь, там появилась еще одна картина. «Читатель и наблюдатель» – самая знаменитая дедушкина работа и единственная в Чикагском институте искусств. Я до сих пор вздрагиваю, вспоминая, как возгордилась (характерное поведение детей, прежде чем они научатся фильтровать свои эмоции), когда впервые увидела ее.

– Дедушка! Смотри!

Я стала указывать пальцем и тянуть его за ветровку. Он улыбнулся мне. Тогда я вырвала руку из его ладони и подбежала к какому-то незнакомцу – молодому мужчине лет тридцати, восторгавшемуся картиной.

– Это мой дедушка! – обратилась я к нему.

– О, здорово.

– Нет! Он написал ее! Вот здесь… – Я тыкнула пальцем в опасной близости к холсту. – Вот его подпись. Р. П. Роберт Паркер.

И я указала на дедушку, который смущенно махнул рукой.

– Да ладно, не может быть!

Молодой человек представился – он оказался студентом академии искусств, – и вскоре все остальные, узнав о происходящем, обступили нас.

– Великолепное использование негативного пространства, – сказал один из незнакомцев.

– Каково это – наконец добиться успеха после стольких лет попыток? – спросил другой.

– Для меня это такая честь, сэр, – добавила женщина, протянув руку.

Все оставшееся время в музее нас сопровождали перешептывания. Я хорохорилась словно петух, ухмылка не сходила с моего лица. Я гордилась тем, что иду рядом с Робертом Паркером, но еще больше тем, что я его внучка и неразрывно связана с ним. Я по крови принадлежу к одному из Великих.

Позже я спросила у дедушки, почему он сразу не признался, что это его картина. Будь я на его месте, заявила бы об этом во всеуслышание и даже организовала небольшой стенд по раздаче автографов.

Тогда дедушка щелкнул по носу и прищурил глаза, всматриваясь в мое лицо.

– Я не для того стал художником, Медвежонок. Я рисовал еще задолго до того, как стал знаменитым, и буду продолжать, даже если никто больше не захочет покупать мои работы.

Я пока не до конца понимаю дедушкино отношение к своей славе. Нет, я могу понять его любовь к искусству – когда ты работаешь, весь мир уходит на второй план, а время летит. Для меня рисование сродни тому, как люди описывают йогу или безглютеновый образ жизни, – оно делает меня цельной. Хотя против известности я бы все-таки не возражала.

Но если быть до конца откровенной, я завидую не столько дедушкиному успеху, сколько стилю: практически кто угодно, глянув на его картину, тут же скажет, что она принадлежит кисти Роберта Паркера. Его узнают по характерным линиям, по подсвеченным сзади фигурам, по тому, как он изображает носы и веки. Мои же рисунки отражают стиль последней понравившейся мне работы. Я по-прежнему ищу свою отличительную особенность, но боюсь никогда ее не найти.

* * *

Стоит ли сейчас заглянуть в дедушкин конверт? Он лежит у меня в том же отделении сумки, что и паспорт. Палец нащупывает сквозь ткань его края. Но мне велели открыть задание только после посещения музея. Поэтому я, удовлетворенно вздохнув, принимаюсь осматривать выставочные залы в надежде, что выгляжу как задумчивая французская художница-модель, а не американская школьница, страдающая от разницы во времени.

Я чуть ли не подпрыгиваю на месте, завидев знакомую картину. Ван Гог – об этом можно судить по широким мазкам и палитре цветов, – и на ней изображена церковь. Я так горжусь тем, что узнала художника, проверив себя по висящей рядом табличке («Церковь в Овере»). Но моя гордость сходит на нет, когда я понимаю: картина кажется знакомой, потому что встречается в эпизоде «Доктора Кто».

Я вспоминаю: мне было десять лет, и мы с отцом отправились в путешествие к Большому каньону, пока мама была в отъезде на конференции. Мы ехали три дня подряд, останавливаясь в мотелях и питаясь в «Макдоналдсах», не выходя из машины, с заговорщическим видом преступников. «Мамы все равно рядом нет, так что она не увидит нашу большую порцию картошки фри!» И наконец одним промозглым утром мы подъехали к живописной смотровой площадке, где от крутого обрыва нас отделял лишь хлипкий деревянный заборчик.

Каньон оказался потрясающим, захватывающим дух – здесь были уместны все слова, которыми люди обычно описывают чудеса природы. А потом, точно по мановению режиссерской руки, тучи расступились, и нашему взору предстала территория в десять раз больше, чем мы думали вначале.

Я потеряла дар речи. Долгое время мы стояли и не могли отвести глаз от оранжевых полос, пытаясь охватить всю величественность природы.

И теперь, стоя в музее, я снова испытываю то самое чувство абсолютного потрясения и ничтожности перед лицом величия.

Вскоре я оказываюсь в задних рядах экскурсионной группы, возглавляемой невысокой девушкой с шотландским акцентом. Должна быть, взрослая: на ней юбка, заправленная белая блузка и цветочный шарф, выдающий сотрудницу музея, – но выглядит не старше шестнадцати лет. Как можно вот так устроиться? Приехать из другой страны и получить работу в одном из лучших музеев Парижа в столь юном возрасте? Даже если ей не шестнадцать, она раздражающе красива – наверняка каждый день наносит солнцезащитный крем, чтобы выглядеть такой молодой, а значит, дела у нее идут неплохо.

Сама того не желая, я присоединяюсь к группе. Сначала прячусь за какой-то американской парочкой – у отца в нагрудной переноске сидит малыш – и компанией немецких ребят на вид лет четырнадцати. Потом, когда становится плохо слышно, я набираюсь наглости и шагаю рядом с экскурсоводом. Та, похоже, не возражает. Наоборот, стоит мне поравняться с ней, как она одаривает меня легкой улыбкой.

Название картины я не слышу, но саму ее вижу очень хорошо: на холсте изображена нижняя часть женского обнаженного тела. Из-под приподнятой материи виднеются раскрытые бедра, ноги расставлены в стороны, в центре – облако лобковых волос. Все остальное осталось за границами полотна – если бы женщина не изгибалась так эротично, можно было бы решить, что это труп, оставленный серийным убийцей.

– Очевидно, когда картина была впервые выставлена напоказ, ее эротичность вызвала некие споры. Но само название, L’Origine du monde, или «Происхождение мира», несет скорее символическое, нежели сексуальное значение. Курбе показывает нам не просто женские, э-э, гениталии, он демонстрирует ее лоно, буквально источник всей жизни. А теперь пройдемте к следующей картине, которая вызвала такие же, если не большие споры во время первого показа… Давайте посмотрим, сможете ли вы догадаться почему.

Она жестом подзывает нас к другой картине, где представлена совершенно унылая сцена: женщина сидит за столиком кафе и смотрит в свой бокал. Рядом на скамье расположился мужчина. Импрессионистские мазки делают его лицо мертвенно-бледным, как у клоуна-зомби.

– Эта картина вызвала возмущение, сравнимое с тем, как если бы сегодня… Дисней выпустил фильм Квентина Тарантино.

Над шуткой смеется лишь один из немецких парней.

– Она, мягко говоря, шокировала посетителей, – продолжает девушка, лишь на долю секунды смутившись безучастностью слушателей. – Некоторые называли ее безобразной. Вы видите лицо женщины, оно угрюмое, почти зеленое, под стать лицу сидящего рядом с ней мужчины. L’Absinthe – так названа картина в честь напитка, стоящего перед женщиной. Это крепкий, горький алкоголь с привкусом аниса. Кто-нибудь из присутствующих пробовал абсент?

Семья американцев смотрит на нее с недоумением. Один из немецких ребят вскидывает руку. Три его товарища прыскают от смеха и пытаются ее опустить.

– Нет? – продолжает экскурсовод, окидывая нас взглядом. – Рекомендую попробовать, пока вы во Франции, но знайте меру.

Тогда я поднимаю руку. Слегка сбитая с толку экскурсовод поворачивается ко мне.

– Вам необязательно так делать, – говорит она.

– Простите, а почему эту картину считали безобразной? По мне, так она нормальная.

И это правда. Конечно, лица мрачные и немного размытые, но сама атмосфера тихая и спокойная. Этакие французские «Полуночники» девятнадцатого века. Я вот не могу себе представить, как с картины с женщиной, спокойно попивающей абсент, сдергивают белую ткань под вздохи и обмороки дам, которые слишком потрясены, чтобы оставаться в вертикальном положении или сознании.

– Понимаете… – начинает она.

Американская парочка, заинтересовавшись, придвигается ближе, но ребенок, почувствовав себя неуютно, начинает хныкать. Кто вообще тащит маленьких детей в музей? Что они тут узнают? Наверное, это сродни эффекту Моцарта: когда ребенку еще в утробе матери включают классическую музыку. Муж бросает на жену сочувствующий взгляд и отходит в сторону. Женщина, у которой я замечаю несколько выглядывающих из-под майки татуировок, приближается к гиду.

– Эта работа – явное отступление от других полотен Дега, картин с балеринами, которыми он известен. Обстановка… печальная. Женщина сама по себе, мужчина рядом с ней косится куда-то в сторону… Полагаю, богатые парижане хотели бы видеть у себя в гостиных не такого рода картины.

В эту минуту в меня врезается один из немецких мальчишек, которого толкнул его хихикающий друг. Поймав равновесие, он окидывает меня взглядом сверху вниз.

– А ты платила за экскурсию? – спрашивает он, поигрывая бровями.

Я медленно пячусь назад, и его гогот постепенно подхватывают остальные парни в одинаковых кофтах.

Группа продолжает осмотр. Остались только ребята и американка; ее муж, устроившись в углу возле картин Моне, тихо напевает ребенку песенку. А я все гляжу на картину, на лицо женщины. Мне кажется, что, если я буду долго, не моргая, на нее смотреть, она шевельнется и позовет меня к себе. Она выглядит грустной, но едва ли ждет кого-то. Нет, одиночество ее устраивает. Она там, где должна быть, просто ей это не нравится.

Я мысленно сравниваю эту работу с дедушкиной картиной «Читатель и наблюдатель». Читатель спокоен и доволен, а выглядывающий в окно мужчина – напротив, встревожен и чего-то ждет. Однажды я спросила у дедушки, кто эти люди, что с ними происходит. Он посмотрел на меня своим глубоким взглядом и откашлялся. Он ответил, что сама история – на картине, а все, что за ее пределами, там и должно оставаться. И теперь, глядя на женщину с бокалом абсента, я понимаю. Мне не хочется знать, кто она и откуда. Мне достаточно видеть, что ей грустно, что она затерялась в жутком месте – коричневом, абстрактном и безобразном. Я не собираюсь падать в обморок. Но как бы я хотела суметь изобразить что-то, передающее хотя бы двадцать процентов этой глубокой печали.

Возможно, мне никогда не было так грустно. Мою драгоценную жизнь слишком оберегал кокон благоустроенного быта. Конечно, я грустила, когда папа от нас ушел, но меня не покидали мысли, что маме намного тяжелее. Это она сидела на кухне с открытой бутылкой белого вина, словно печальная героиня какого-нибудь ситкома. Это она четыре месяца изъяснялась короткими фразами, тоном, подобным остро заточенному ножу. Я же, в отличие от нее, видела отца постоянно. И до сих пор вижу – по крайней мере, так было до сих пор. Не знаю, что теперь будет, когда он окажется в Аризоне, а я – в колледже.

Мне было грустно, когда Ник перестал отвечать на мои сообщения, а потом, несколько дней спустя, прислал такое большое, каких раньше не писал. Но и тогда эта грусть была другая: как в песне Тейлор Свифт, а не художественная грусть перед страхом реальности.

Еще пару часов я брожу по музею. С каждой увиденной картиной во мне крепнет убежденность: насколько увереннее выглядят мазки этих художников, насколько точно и осознанно каждое их движение. Все эти картины вдохновляют меня на создание чего-то столь же прекрасного, хотя бы немного. И одновременно лишают решимости даже пытаться, потому что мне никогда не достигнуть такого мастерства. С гложущими меня изнутри благоговением и страхом, подобно сидящим на плечах дьяволу и ангелу, я выхожу из музея и возвращаюсь в солнечный Париж. Мне не терпится открыть конверт. В конце концов волнение пересиливает, и побеждает ангел.

Я должна что-то нарисовать. В Париже. После посещения одного из самых знаменитых музеев мира. Спрятанные в карманах пальцы уже подрагивают от нетерпения, вырисовывая очертания фигур.

Наверное, где-то в городе меня ждет Элис Паркер, но это не важно. У меня уже есть компания из Ван Гога, Дега, Курбе и Мане. Их мысли, чувства и воспоминания до сих пор кипят во мне, когда я выхожу на залитую солнцем улицу.

Глава 9

«НАДЕЮСЬ, ТЕБЕ ПОНРАВИЛСЯ МУЗЕЙ ОРСЕ ТАК ЖЕ, КАК И МНЕ В МОЮ ПЕРВУЮ ПОЕЗДКУ В ПАРИЖ. КАК И МАМЕ В ЕЕ ПЕРВЫЙ ПРИЕЗД. А ТЕПЕРЬ ТВОЕ ЗАДАНИЕ.

ОТПРАВЛЯЙСЯ К БАНКУ СЛЕВА ОТ МУЗЕЯ И ВЫБЕРИ КАФЕ. СЯДЬ, ЗАКАЖИ КРУАССАН И КАКОЕ-ТО ВРЕМЯ ПОНАБЛЮДАЙ ЗА ЛЮДЬМИ. СМОТРИ СТОЛЬКО, СКОЛЬКО ТЕБЕ ПОНАДОБИТСЯ. КОГДА БУДЕШЬ ГОТОВА, ВЫБЕРИ И НАРИСУЙ КОГО-НИБУДЬ. ПОСТАРАЙСЯ, ЧТОБЫ ТЕБЯ НЕ ЗАМЕТИЛИ. В КОНЦЕ РАБОТЫ ДОЛЖНО ВОЗНИКНУТЬ ОЩУЩЕНИЕ, БУДТО ТЫ ЗНАЕШЬ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА.

МАТЕРИАЛЫ МОГУТ БЫТЬ ЛЮБЫЕ.

Р. П.»

Как жаль, что дедушки нет рядом. Мне бы так хотелось сжать его руку, тем самым показав, как мне не терпится начать. То, что я имею счастье рисовать здесь, в Париже, наполняет меня ощущением, что все правильно.

Как и любой уважающий себя дедушка, он гордится всем, что я делаю. Мою посредственную игру в футбол или четверку с плюсом за доклад по английскому он одаривает такой похвалой, которую обычно получают вместе с медалью почета. Но я-то знаю, что по-настоящему счастливым его делает мое творчество. Морщинки, появляющиеся в уголках его глаз, когда я дописываю какую-то картину, всегда дарят мне чувство, что я особенная, меня понимают и любят.

Но если честно, иногда мне трудно правильно настроиться. Я могу часами сидеть перед чистым холстом, смотреть ролики на YouTube, которые видела уже столько раз, что запомнила наизусть. Могу залить холст цветом фона и дать ему сохнуть в три раза дольше обычного, а сама в это время буду играть в тетрис и подпевать саундтреку к «Отверженным». Откладывать дела на потом было легко до тех пор, пока я не стала всерьез – эх, была не была – рассматривать рисование в качестве своей профессии.

Еще я могу сделать на картине два мазка и вдруг вспомнить, что мне срочно нужно перекусить, а потом благополучно забыть о ней на следующие четыре дня. Вдохновение сродни темпераментной кошке, которая уворачивается и делает вид, что тебя не существует, как только ты захочешь ее погладить. И лишь когда ты действительно рисуешь, оно подкрадывается сзади и начинает тереться о ноги.

Но сейчас у меня море вдохновения. Кто бы ни придумал музеи, он при виде меня сейчас был бы счастлив, потому что ему удалось добиться своей цели. Светит солнышко, небо голубое, а каждая песня «Электрик Лайт Оркестра» обретает еще больше смысла. Я в таком прекрасном настроении, что даже диву даюсь: неужели это все оттого, что впервые за сорок восемь часов я не рядом с мамой?

Вряд ли.

Ну, может.

Возможно.

Ладно, почти наверняка.

Я устраиваюсь в кофейне и глазами ищу официантку. Планирую заказать кофе на безупречном французском («Café», – мысленно произношу я с сексуальным акцентом и зажатой между пальцами сигаретой). Но когда та походит ко мне, у меня язык прилипает к нёбу, и я лишь выдавливаю из себя на чистейшем английском: «Здрасьти можно мне кофе пожалуйста и круассан извините спасибо».

На ее лице не видно понимания, но она больше ничего не спрашивает, а через несколько минут возвращается с чашечкой эспрессо, покачивающейся на крохотном блюдечке, в одной руке и круассаном – в другой. Опускает всё это на стол как бы случайно и, даже не взглянув на меня, уходит.

Проглотив круассан в полтора укуса, я принимаюсь изучать кафе в поисках подходящей натуры. Я сижу возле окна, в ярких лучах жаркого солнца, поэтому снимаю кофту и тихонько достаю блокнот, изо всех сил пытаясь больше не нарушать общественный порядок, как уже это сделала, – громко изъясняясь на отвратительном английском во французском кафе.

Кого бы мне нарисовать? В углу сидят девочки-подростки со сверкающими ремнями и натянутыми на лоб повязками и о чем-то сплетничают. А в двух столиках от них расположились их копии, только среднего возраста: две женщины в белых блузках и с красными губами пьют вино. Я могла бы изобразить бизнесмена, поглощающего чашки с эспрессо одну за другой и читающего газету, но тут замечаю в дальнем углу официантку.

Она стоит, обводя глазами зал ресторана. Взгляд ни на чем не задерживается. Похоже, у нее перерыв, но она не сидит, не курит и не болтает ни с кем. А лишь, немного ссутулившись, прячется в темном углу в самый разгар дня.

Я лезу в сумку за углем, но пальцы нащупывают карандаш, поэтому решаю, что четкие отрывистые линии сюда больше подойдут. Все беспокойство по поводу того, что мне придется слишком явно ее разглядывать, испаряется. Потому что официантка стоит спокойно и вряд ли в ближайшее время сдвинется с места.

Чем больше я смотрю на нее, тем старше она мне кажется. Ее длинные каштановые волосы собраны в высокий хвост, лицо усталое. Черты постепенно становятся для меня лишь набором линий. Фигура превращается в геометрические формы.

Вам знакомо такое чувство: если какое-то слово встречается много раз, то оно перестает выглядеть как слово? Например, «чаша». «Чаша» – вполне себе обычное слово, но если смотреть на него слишком долго или постоянно проговаривать про себя – «чаша-чаша-чаша», – то оно начнет напоминать иностранное. То же самое я ощущаю, глядя на официантку, потом в блокнот и снова на официантку. Для меня она становится не более чем набором углов: наклон локтя относительно бедер, ромб света на носу, пространство между ног.

И когда на мой лист падает тень, я сердито взмахиваю рукой возле головы, надеясь, что та исчезнет.

– Здравствуйте, – произносит голос позади меня.

Вскинув голову, я замечаю мужчину: у него красивый подбородок и волосы с проседью. Он улыбается.

– Вы американка, да? – Потом показывает на мой альбом. – Художница?

Я смотрю на него, а после опускаю взгляд.

– Ага.

Даже периферийным зрением мне видна его улыбка. Он подается вперед, пытаясь заглянуть в мой альбом. Но я не убираю локоть, загораживающий весь обзор, и он быстро сдается.

– Тут недалеко у моего друга небольшая галерея. Не хотите взглянуть?

Я молча продолжаю вырисовывать нос официантки, а потом говорю:

– Я работаю. – И больше ничего.

Он улавливает мой намек и уходит. Каким бы симпатичным он ни был, я не побегу со всех ног с каким-то незнакомцем из кафе, тем более когда я так близка к тому, чтобы нарисовать что-то действительно стоящее. Вот бы Ник видел, как я отшила этого красивого француза. Господи, нет, нельзя сейчас думать о Нике! Мне плевать, видит он меня или нет.

Тут я бегло задумываюсь: Лена до сих пор моя лучшая подруга или нет? Может, он все ей рассказал и теперь они оба меня ненавидят? При мысли об этом мои внутренности перекручиваются, как раздавленная банка из-под колы. Я выкидываю все ненужное из головы и продолжаю думать только о девушке перед собой.

Должно быть, проходит не больше пяти минут, но, когда она со вздохом уходит на кухню и я опускаю блокнот, у меня дико болят пальцы. Я даже не думала, что настолько крепко сжимала карандаш.

Сначала я горжусь собой. Рисунок хороший, это скажет любой. Пропорции правильные и точные, тени показаны верно, выглядит… интересно. Но женщина на бумаге не похожа на официантку. Мне не удалось передать ее грусть, тревогу – то, как безнадежно она смотрела в никуда, как девушка с картины «Абсент».

Первый мой порыв – уничтожить рисунок. Выдрать его из альбома и порвать на мельчайшие кусочки, которые усеют пол кофейни бумажным снегом. Но это же хороший рисунок. Может, не совсем правильный, но хороший.

Тогда я думаю о дедушкиной записке. Чувствую ли я, что знаю эту женщину? Если судить по рисунку, то вот какой я себе представляю ее: за тридцать, живет с мужчиной по имени Жан-Клод, который работает экскурсоводом и не может решиться на брак. Когда-то, очень давно, он изменил ей, но поклялся, что такого больше не повторится. А она по-прежнему переживает, работает официанткой и на всякий случай откладывает деньги на личный сберегательный счет. В этом кафе она проработала достаточно долго, чтобы заслужить повышение, но все время отказывается от него. У нее есть кот, которого зовут каким-то смешным человеческим именем, вроде Чарльза или Фрэнка, но ей это не кажется смешным. И она не счастлива. Не печальна большую часть времени, но и не счастлива. Вот что я смогла увидеть.

А еще эта женщина не стала бы дальше общаться с Ником после его слов: он не хотел, чтобы узнали его друзья, «не хотел, чтобы все это вообще происходило». Эта женщина знает себе цену.

Я снова бросаю взгляд на рисунок.

Она выглядит более одинокой, чем я хотела показать.

* * *

Может, еще доработаю свой рисунок перед сном. Я проверяю телефон: почти пять часов вечера. Странно, что мама до сих пор не объявлялась, тем более скоро ужин.

До отеля я добираюсь с легкостью, достойной парижанки. Или, по крайней мере, американки, настолько часто бывающей в Париже, что может порекомендовать хороший ресторан и знает сотрудников магазина по именам. Я – знаменитая художница! Выдающаяся путешественница! Даже если, обращаясь к французскому швейцару, когда тот открывает мне дверь, вместо слов «добрый вечер» говорю «доброе утро».

Возле нашего номера я останавливаюсь. Не знаю, будет ли правильным триумфально влететь внутрь, или лучше заранее придумать извинение за то, что сбежала на целый день. Но больше всего на свете мне хочется рухнуть на кровать лицом вниз и проспать до ужина. Тут я слышу голос – ее голос, – звучащий резким шепотом. Немного поколебавшись, я все же вхожу в номер. Мама говорит по телефону:

– Нет, нет, я ценю помощь. Правда. Просто… нет, все в порядке. Да. Все хорошо. – Она встречается со мной взглядом, одновременно яростным и испуганным. – Только что пришла моя дочь. Поговорим об этом в другой раз.

Она бросает трубку на рычаг. Звук все еще звенит в воздухе.

– Привет! – Голос у нее довольно резкий. – Как прошел день?

– Отлично, – отвечаю я, но ощущаемое в комнате напряжение остужает мой пыл. – Ходила в музей, порисовала немного.

Я произношу эти слова как заученные строчки из пьесы. Мне хочется спросить, кому мама звонила, но знаю, что она ответит «по работе».

– И все? Ходила в музей, порисовала немного? Я спросила, как прошел твой день в Париже! – Она повышает голос.

Я уже сижу на кровати.

– Я имела в виду… – пытаюсь вставить я.

– Да, я знаю, что ты имела в виду. Надеюсь, ты прекрасно провела время.

– Ладно, только я не понимаю, чего ты злишься.

– Я не злюсь, – возражает она, поправляя расстегнувшиеся часы.

– Тогда ладно.

Она смотрит на меня, поджав губы, а после натягивает ботинок.

– Я собираюсь на ужин. Если хочешь, присоединяйся.

– Нет, – отвечаю я. Как хорошо, что мне теперь не придется быть милой. – Я не голодна, спасибо.

Зашнуровав ботинки, она заматывает шарф.

– Как хочешь, – говорит она. – Спокойной ночи.

После ее ухода в комнате воцаряется странная тишина. Я включаю телевизор, нахожу единственный английский канал и пытаюсь поправить рисунок, но быстро понимаю, что сделаю только хуже.

Потом заказываю себе ужин в обслуживании номеров и засыпаю еще до маминого возвращения. Завтра утром мы отправляемся в Бельгию. Очень надеюсь, что эта поездка не обернется катастрофой.

* * *

И все же катастрофа наступает.

– Вот объясни мне, зачем нам нужно было приезжать на вокзал за четыре часа?

В эту минуту мама с довольным видом сидит на пластиковом сиденье и читает «Атлантик», пока я умираю со скуки.

– Я не хотела, чтобы мы пропустили поезд, – отвечает она и, лизнув палец, переворачивает страницу. Какая отвратительная привычка! И почему взрослые всегда так делают?

Я вздыхаю, а когда мама не реагирует, вздыхаю громче. Ноль внимания. Мы уже выехали из гостиницы и на двух автобусах добрались до вокзала, расположенного в пригороде Парижа, так что здесь абсолютно некуда пойти. Не говоря уже о том, что я вынуждена таскать с собой вещи. Даже если мне и захочется что-то посмотреть, придется плестись с ярко-зеленым чемоданом в виде панциря черепахи. И я снова вздыхаю.

Свою книгу я уже дочитала, так что мне остается лишь болтаться по вокзалу. Рассматривать залежалые конфеты в торговом автомате, которые, видимо, не покупали уже лет десять, и изучать таблички с названиями, куда еще отправляются поезда.

– А с чего ты взяла, что это вообще правильный поезд? – обращаюсь я к маме, сидящей через несколько рядов. – На электронном табло указано: АМСТЕРДАМ.

Она отрывает взгляд от книги, которую раскрыла после того, как пролистала журнал. На долю секунды мне кажется, что она встревожилась. Но вот ее лицо расслабляется, принимая выражение полнейшего спокойствия, – такой взгляд я наблюдала у нее в зале суда в те дни, когда ей не с кем было меня оставить.

– Это трехчасовой поезд. Он останавливается в Брюсселе, а дальше, я так полагаю, следует в Амстердам, – говорит она.

– Ладно. Но тут аж четыре поезда отправляются в три часа – как мы узнаем, который из них останавливается в Брюсселе?

Теперь она вздыхает так, будто я виновата в этой путанице с поездами. Жаль, что здесь почти нет людей – по крайней мере, никого, у кого можно было бы спросить или кому можно было пожаловаться на эту неразбериху. Но станция – точнее, дальний ее угол, где мы сидим, – пустует недолго, до 2:56 (или, как нам сообщают электронные часы, до 14:56, по военному формату времени), когда к платформе со свистом подползает окутанная паром металлическая «гусеница» и со скрежетом распахивает двери.

С пластиковых сидений вокзала мы пересаживаемся в поезд, на пыльные плюшевые кресла под флуоресцентными лампами. В полумраке купе компанию нам составляет единственная пожилая пара, от которой пахнет консервированным супом.

Делать мне особо нечего. Поэтому я слушаю музыку и, наблюдая за тем, как заряд батареи в телефоне медленно убывает, рисую, хотя выбор натуры у меня здесь не велик. Ужасный узор на сиденьях «привет, восьмидесятые», багажная полка и нынешний вид из окна на пыльную платформу.

– Ты не могла бы перестать дергать ногой? – шепотом обращается ко мне мама, явно не желая беспокоить милейшую пару стариков. По ним видно, что они французы. На женщине шарф, ногти покрыты кроваво-красным лаком, мужчина же в фетровой шляпе, которая на нем вовсе не выглядит нелепо.

Я даже не заметила, что дрыгаю ногой, но это единственное, что не давало мне свихнуться. Я просидела так долго, что страшно подумать. И теперь пытаюсь замереть хотя бы на несколько минут, но безуспешно – нога снова подпрыгивает. Это уже не моя вина – просто мое тело, подобно космонавту на Международной космической станции, стремится избежать атрофирования мышц.

– Можно позаимствовать у тебя книгу? – Я показываю на томик в мягкой обложке, лежащий у мамы на коленях. Какой-то триллер про женщину, любовь, поезд и тайную личность. По-моему, я где-то читала, что Риз Уизерспун хочет сделать на нее киноадаптацию.

Мама слюнявит палец и перелистывает страницу журнала.

– Я собираюсь ее почитать потом, – говорит она.

Тогда я снова начинаю дергать ногой, отчасти в знак протеста, а отчасти – потому что мне нечем заняться.

– Ты же сейчас ее не читаешь, – не унимаюсь я.

И понимаю, что совершила ошибку, потому что мама опускает журнал и, развернувшись, впивается в меня холодным и мрачным взглядом акулы.

– В Париже ты вела себя как испорченный ребенок. Может, хотя бы сейчас проявишь немного уважения? Выкажешь толику благодарности?

Почему родители называют тебя испорченным ребенком, а сами при этом подразумевают стерву? Я принимаюсь еще яростнее дергать ногой, глядя прямо маме в глаза.

– Ты меня извини, но это дедушка организовал поездку, а ты увязалась за мной.

В эту секунду пожилая пара французов обменивается красноречивыми взглядами: «Типичные тупые американцы, они думают, что все купе принадлежит только им!» Меня это, конечно, смущает, но я уже ничего не могу с собой поделать. Невозможно просто так, по щелчку пальцев, вернуть хорошее настроение.

Мама с силой придавливает мое колено рукой и шипит:

– Ты можешь, ПОЖАЛУЙСТА, угомониться?

– Ладно, – шиплю я в ответ, стараясь не двигать ногой.

Мама вздыхает:

– Нора, прости меня. Я отправилась в эту поездку, чтобы стать ближе к тебе, а не возвращаться к старым обидам. Расскажи мне, как у тебя дела с Леной?

Лена? Она серьезно интересуется тем, как у меня дела с Леной? И что мне ей сказать? Знаешь, мам, я тут встречалась с одним парнем, которому на меня наплевать, а потом Лена спросила, можно ли ей попытаться, потому что, по ее мнению, мы встречались всего раз. И вместо того, чтобы сказать, что ей не стоит «пытаться», потому что эта ее «попытка» будет для меня как ножом по сердцу, я ответила: «Конечно, валяй». И теперь они вместе и невероятно счастливы.

– У нее все хорошо. Я не знаю. Она же в Эванстоне.

– Честно говоря, я не понимаю, как мы можем лучше узнать друг друга, если ты не собираешься мне открываться.

Я сажусь прямее.

– Я – открываться? А как насчет того телефонного звонка, о котором ты явно мне солгала?

– Солгала – это громко сказано, Нора, – говорит она своим излюбленным тоном «никакой тебе машины».

– Ох, прости, и какое же слово мне стоит употребить?

И в эту самую минуту, без каких-либо слов, пожилая пара забирает свои сумки и покидает купе, одарив нас на прощание убийственным взглядом.

Я тут же отсаживаюсь, чтобы физически быть как можно дальше от Элис Паркер. Безусловно, мы превратились в тех самых тупых американцев, которые не могут даже на поезде проехать, не испортив настроение себе и окружающим. Тут либо побеждай, либо сиди дома.

Глава 10

Дорогая Лена!

Бельгия – это полная катастрофа. Все идет, как в каком-то дешевом ситкоме о семейном Дне благодарения. Бельгию уже можно поставить в один ряд с обуглившейся индейкой и случайно угодившими в начинку бриллиантовыми сережками. Не беда, что я отдала за круассаны семнадцать с половиной миллионов фунтов. К счастью, я потеряю еще больше фунтов в Англии. (Потому что это деньги! Ты улавливаешь? Уже скучаешь по моему чувству юмора?)

Пишу тебе из гостиницы, которую мы наконец-то нашли после того, как сели не на тот трамвай, по случайности не оплатили поездку и вышли на остановке в полутора часах ходьбы от отеля. Представляешь, у них в трамваях даже не указано, куда вставлять билет! Двери сами автоматически открываются и закрываются, а люди просто входят и выходят. А еще все автоматы по продаже билетов полностью на французском языке.

Всю дорогу до отеля, оказавшегося ссохшимся серым зданием на берегу самой грязной в мире реки, мы с мамой препирались. Из окна у меня виден пластиковый стул, висящий на телефонной линии передачи. До центра города еще не добрались, но мое первое впечатление о Брюсселе – серый, грязный, промозглый и излучающий пассивную агрессию. Единственное, что меня утешает, – это завтрашняя обещанная поездка в Гент, где расположен запрестольный образ, после которого, как говорят, меняется жизнь. То, что надо, потому что именно сейчас я бы предпочла, чтобы моя жизнь изменилась.

Я приехала сюда с одной целью: почувствовать себя независимой, – но теперь еще сильнее ощущаю себя ребенком. И вдобавок ко всему я не знаю французского, так что мама – единственный человек, с кем можно поговорить, если я вообще этого захочу. Если бы я путешествовала одна, то остановилась бы в хостеле с кем-нибудь моего возраста. Мы бы общались, устраивали походы по кабакам и стали друзьями на века. Обычно таких друзей показывают в рекламе пива или тампонов, они бегают по пляжу в бикини и танцуют всю ночь напролет у костра.

А вместо этого я сижу в отеле да хожу на задних лапках перед Элис Паркер.

Прости, что веду себя как депрессивный нытик. На самом деле у меня здесь получились очень хорошие рисунки, и мне не терпится отправиться в Ирландию. Надеюсь, у тебя все хорошо и с Ником вы по-прежнему ладите. Передавай привет своим сестренкам и скажи им, чтобы не смотрели «Фокус-покус», пока я не вернулась и мы не собрались вместе с тобой и всем кланом Пейсонов.

Люблю, люблю, люблю, Нора

* * *

Утром я просыпаюсь рано, надеясь, что какое-то время побуду одна. Но мама уже зашнуровывает свои серые кроссовки – «Найки Я Типичный Турист».

– Какие на сегодня планы, Стэн? – произносит она с такой энергичностью, которую не ожидаешь услышать до десяти утра и нескольких чашек очень крепкого кофе.

Она явно пытается таким образом «подставить другую щеку» после нашего вчерашнего спора по пути сюда, на поезде и такси.

– Собираюсь побывать в центре города и выполнить дедушкино задание.

– Отлично! – восклицает она с явно напускным энтузиазмом. – Тогда давай пройдемся вместе. Я зайду в кое-какие магазины шоколада и куплю тебе вафлю, когда ты освободишься.

Она слишком вежлива. Обращается со мной как с соседкой по комнате, которую ты тайно подозреваешь в том, что она может украсть твои вещи, как только ты выйдешь за дверь.

Следуя карте, которую нам дал портье, мы пересекаем грязную реку. Кажется, что архитектура зданий меняется с каждым пройденным кварталом, словно мы идем вдоль музейной диорамы, а не по городу. Обувные магазины со скидками и лотки с морепродуктами – такое ощущение, будто их не обновляли с 1992 года, – сменяют дешевые парикмахерские и захудалые пивнушки, а после – телефонные лавки и «Макдоналдсы». Далее следуют аптеки, пекарни и здания родом из восемнадцатого века. За три городских квартала мы будто проделали путь от Детройта до маленького французского городка из сказки «Красавица и чудовище».

Я решаю посмотреть, что на этот раз приготовил мне дедушка.

«РАТУША СТРОИЛАСЬ НЕСКОЛЬКИМИ КАМЕНЩИКАМИ ОДНОВРЕМЕННО – ЧТОБЫ ПОЛУЧИЛОСЬ БЫСТРЕЕ И ДЕШЕВЛЕ. ЛЕГЕНДА ГЛАСИТ, ЧТО КОГДА АРХИТЕКТОР НАКОНЕЦ УВИДЕЛ СВОЙ ЗАВЕРШЕННЫЙ ПРОЕКТ, ТО ПОДНЯЛСЯ НА ВЕРШИНУ САМОЙ ВЫСОКОЙ БАШНИ, ОСМОТРЕЛ ВЕСЬ ГОРОД И РУХНУЛ ВНИЗ, РАЗБИВШИСЬ НАСМЕРТЬ.

А ТЕПЕРЬ ИЗУЧИ ЗДАНИЕ. УЗНАЙ, ЧТО НАПОЛНИЛО АРХИТЕКТОРА ТАКИМ ГЛУБОКИМ ОТЧАЯНИЕМ. ЗАРИСУЙ РАТУШУ КАК МОЖНО ТЩАТЕЛЬНЕЕ. ВЕДЬ ДЕТАЛИ МОГУТ БЫТЬ ВОПРОСОМ ЖИЗНИ И СМЕРТИ.

Р. П.»

В письмо он вложил дешевенький маленький транспортир, видимо для того, чтобы мои углы были точнее. Вслух я ничего не говорю, потому что маме ни за что не понять, но сама пребываю в тихом ужасе.

Я переживаю, что, как бы ни старалась, у меня в итоге не выйдет ничего хорошего. Прямые линии и перспектива – мое слабое место, а под слабым местом я подразумеваю полное непонимание предмета. Даже на уроках рисования в начальной школе учителя критиковали мой стиль «как курица лапой», хотя при этом мои работы были лучшими. То же самое происходило в средних и старших классах, а также на факультативных занятиях и летних программах. И все из-за коротких отрывистых линий. Потому что я не делаю их жирными и прямыми. Мне хорошо даются хаотичные импрессионистские движения: когда слои накладываются один на другой, пока не получается настоящее произведение искусства. Даже рисуя лица – а это моя специализация, – я оставляю силуэты форм, которые использовала для построения. Так что рисование зданий не покажет, насколько я хороший художник.

Ориентируясь по маленькой карте, взятой на углу улицы, мы с мамой направляемся к Ратуше. И пока идем, нам попадаются одни магазины шоколада – каждый второй фасад. Я не преувеличиваю. Буквально миновав один такой магазин для гурманов, где с витрин смотрят башни зефира и ирисок, мы проходим четыре шага и упираемся в следующий: здесь уже за витиеватыми надписями царит атмосфера роскошной гостиной, каждый кусочек шоколада накрыт отдельным стеклянным колпаком.

– И как экономика может содержать такое количество магазинов с шоколадом?

– За счет туристов, – простодушно отвечает мама.

– Да я пошутила.

Она не сбавляет шаг, и мы заворачиваем в один из таких магазинов.

– Ага, – отвечает она. – Ха-ха.

– Объяснение погубит всю шутку, – замечаю я. – Знаешь, есть такая старая поговорка. Объяснять шутку – все равно что препарировать лягушку: ты узнаешь, что внутри, но лягушка будет уже мертва.

– Как думаешь, тете Джослин это понравится? – Мама показывает мне коробку конфет из темного шоколада в форме цветов.

– Ты даже меня не слушаешь. Я же тебе объясняла про шутку.

– Слушаю. Мертвая лягушка. А может, ей лучше белый шоколад?

Несмотря на великолепные готические здания, окружающие центр города, Ратушу все же не трудно заметить. Она занимает практически целый квартал, а ее высота не поместится даже в квадратный размер «Инстаграма». Весь ее фасад усеян сотнями крошечных окошек. От одних только мыслей об этих окошках у меня сводит живот.

В магазине мама все-таки купила шоколад (глубокомысленное сочетание темного и белого шоколада) и теперь решает устроиться в «Старбаксе» на соседнем углу.

– Надо отправить по электронке несколько писем. По работе, у них там есть вай-фай. – Она указывает на кофейню. – Почему бы тебе не начать рисовать? А потом встретимся здесь, когда ты закончишь.

– Ну, я не знаю, как долго у меня это займет…

– Все нормально, – с отстраненным видом замечает она. – Я буду неподалеку.

И хотя в эту минуту я бы предпочла заняться чем-то другим, все равно киваю и улыбаюсь, изображая волнение.

– Отлично.

Каких-то сорок пять минут – и мой рисунок превращается в кривобокое подобие архитектурной графики Тима Бертона. Даже с транспортиром мои углы выходят шире нужных, а попытка нарисовать прямые линии внизу при помощи шестидюймовой линейки означает, что фундамент здания будет прямым только эти шесть дюймов. И сколько бы раз я ни пересчитывала окна на каждой из сторон, я никак не могу получить правильное число. Если бы у меня не сводило мышцы руки от непрерывного вырисовывания миллиона квадратных окошек, я бы уже вырвала из альбома лист и начала заново.

Я пялюсь на это здание так долго, что все окна расплываются крохотными бесформенными каплями стекла. Смотрю вверх и вижу, что у окна две панели и каменный выступ под ним, опускаю голову. Снова поднимаю и вижу уже одну панель. Рисую, снова смотрю вверх, и теперь выясняется, что у окна две панели, но без выступа. И мне приходится маниакально все стирать и рисовать заново. Кажется, я начинаю понимать, почему Ван Гог отрезал себе ухо. А потом застрелился.

Даже не знаю, сколько времени прошло. Но, должно быть, достаточно, чтобы на главной площади, под огромным оранжевым зонтом, собрались три разные экскурсионные группы, прослушали одно и то же дурацкое вступление и ушли.

Я как раз борюсь с формой самой башни, когда слышу мамин голос:

– Как продвигается?

Быстро прячу за спиной свое ужасное размазанное подобие карандашного наброска.

– Хорошо.

– Интересное здание, – говорит мама, даже не глядя на мой рисунок. – Ты заметила, что башня смещена по центру? И гляди, – показывает она, – арка не по центру. За такое явно полетели чьи-то головы.

Я начинаю смеяться. И ничего не могу с собой поделать. Хохочу так громко, что все бельгийцы наверняка думают, будто у меня нервный срыв. Потом смотрю на свой рисунок, и мне он уже не кажется таким плохим.

– Думаю, я закончила, – объявляю я.

– Выглядит очень хорошо! – выносит вердикт мама, рассматривая мой рисунок ближе, чем мне бы того хотелось. – Так как насчет того, чтобы попробовать их знаменитые вафли?

Всей поэзии языка не хватит, чтобы описать, какие же вкусные эти вафли.

Они шесть дюймов в ширину и совершенно не похожи на круглые, размером с тарелку, «бельгийские вафли», которые в Штатах предлагают на завтрак. Тягучие, плотные и почти полностью посыпанные сахаром. Здесь их кладут в небольшие картонные лодочки, в которых обычно продают хот-доги на бейсбольных матчах. Теплая вафля смазана толстым слоем шоколадной пасты и украшена сверху кусочками клубники (мама предпочла только взбитые сливки). Она похожа на самый вкусный пончик, который я когда-либо пробовала, – если бы этот пончик занялся любовью с гофрированной бумагой, а потом сбежал, узнав о ребенке. Я готова проглотить еще штук семь.

– Оставь место для картошки. – Мама останавливает меня, заметив, что я уже собралась к лотку, где на вафельницу бросают очередную порцию свежего теста. Запах стоит такой аппетитный, что меня буквально к нему тянет.

Конечно, можно сделать вид, что после вафель мы подождали еще часок, но это было бы неправдой. Мы направились прямо к длиннющей очереди в палатку (которую несколько экскурсоводов назвали самым лучшим местом в Брюсселе, где подают картошку) и взяли себе по порции с пряным майонезом. Когда все горячие, хрустящие и такие жирные ломтики были съедены, от них осталась лишь одна упаковка, пропитавшаяся маслом до прозрачности.

– А ты знала, – говорит мама, подбирая с тарелки оставшиеся подгорелые кусочки, – что «французский жареный картофель» – неправильное название? Он был придуман в Бельгии, а во время Первой мировой войны… или Второй мировой? Не важно. В общем, во время какой-то войны американцы увидели, что его едят во Фландрии, и решили: раз бельгийцы говорят по-французски, значит, они находятся во Франции. Отсюда, – она машет последним ломтиком, – и французский картофель.

– Как интересно, – говорю я, только сейчас ощутив в животе оседающий жир от съеденного за последний час. – Откуда ты узнала?

– Прослушала половину экскурсии, пока ждала, когда ты закончишь свой рисуночек.

«Рисуночек». То, каким снисходительным тоном были произнесены эти четыре слога, тут же лишает меня хорошего расположения духа. Лицо застывает в хмурой гримасе, а жир давит такой тяжестью, что как бы меня сейчас не вырвало.

– Итак, чем хочешь заняться в оставшееся время? – спрашивает мама, похлопывая себя по животу. Уже час дня.

Я подумываю о том, чтобы устроить ей бойкот, но сама мысль снова затевать ссору с Элис Паркер меня угнетает. Так что я проглатываю обиду и предлагаю:

– Можно пойти в музей Эрже. Мультипликатора, нарисовавшего Тинтина.

Это единственное, что приходит мне в голову, поскольку мы уже побывали в бутиках шоколада, которых хватит на целую жизнь, поели вафель, слопали по порции картофеля фри и посмотрели знаменитую скульптуру Писающего мальчика. Список главных брюссельских достопримечательностей с каждой минутой становится все меньше.

– Почему бы и нет, мне нравился Тинтин, – говорит она.

На самом деле сама я никогда не читала комиксы про Тинтина. Но мне знакома эта серия и стиль ее рисования. А еще сегодня утром я прочитала про него статью в Википедии, чтобы можно было обсуждать эту тему со знанием дела. Однако меня немного огорчает то, что моя мама больше, чем я, осведомлена в каком-то вопросе, относящемся к искусству.

Следующие пятнадцать минут мы идем молча – точнее, чуть ли не катимся после такого количества жареной пищи. Нам даже не приходится сверяться с картой, когда мы наконец находим музей. Целую стену здания занимает изображение Тинтина, его знаменитое круглое лицо и желтые волосы. Я чувствую себя уже лучше от одной только мысли о походе в музей, посвященный комиксам.

– Закрыто, – читает мама висящую на двери табличку. – Сегодня он закрыт. А завтра работает.

– Завтра у нас поездка в Гент! – практически кричу я.

– Ладно, – с запинкой произносит она. – Но не я же составляла расписание.

– ЗНАЮ! – кричу я в ответ.

Я злюсь на себя. Злюсь на то, что не спланировала, чем мы будем заниматься в Брюсселе; не проверила часы работы музеев, которые хотела посетить; извела себя, рисуя Ратушу, даже не поняв, что та кривая. Но больше всего злюсь на то, что это моя единственная возможность устроить европейское приключение, а мы с мамой портим его на каждом шагу.

– Ну что ж, – решительно произносит она. – Что еще ты хотела тут посмотреть? Чем бы занялась, будь ты одна?

– Не знаю. – Я просматриваю список туристических достопримечательностей: военный музей, финансовый музей, пивной тур – одним словом, ничего, что бы меня заинтересовало. – Похоже, в этом городе вообще нечего делать.

В итоге мы возвращаемся в отель: снова минуем «Макдоналдсы», лотки с морепродуктами, дешевые обувные магазины и переходим через грязную реку. Остаток дня мы проводим за ноутбуками, пользуясь благами бесплатного вай-фая и взаимным решением не разговаривать. Хотя атмосфера лучше, чем в Париже. Она менее враждебная. На самом деле мы с мамой неожиданно стали своего рода командой – союзниками, объединившимися перед лицом ужасного города Брюсселя. Враг моего врага и все такое.

Уже вечером меня внезапно охватывает паранойя: Лена, получив письмо, могла открыть его вместе с Ником, и теперь они читают его и смеются надо мной. Мысль безумная, даже бредовая, но она продолжает крутиться у меня в голове как в каком-то извращенном кошмаре.

Помню, на уроке английского нам рассказывали о Каролине Лэм, которая до безумия влюбилась в лорда Байрона, а после сошла от любви с ума, когда он разорвал их отношения. Она писала ему длинные любовные письма, даже вкладывала локон своих волос и то же самое просила у него в ответ. Но лорд Байрон, как истинный грубиян, в это время встречался с другой, читал с ней письма бедняжки Каролины и смеялся. А дошло все до того, что он прислал в ответ лобковые волосы своей новой подружки, сделав вид, что они с его головы, поскольку цвет и текстура были очень похожи. И это самое страшное и душераздирающее, что я могу себе представить. (Кстати, о лобковых волосах на уроке нам не рассказывали, я уже потом прочитала об этом в сети.) Нет, дело не в том, что я до сих пор влюблена в Ника, – это явно не так и явно никогда таким не было. Но почему-то мне кажется, что сейчас у нас с Каролиной Лэм много общего.

Конечно же, маме я ничего не говорю, потому что она совершенно не смыслит в парнях, подругах и английских поэтах эпохи романтизма. Мы просто ведем себя как вежливые соседи по комнате, и меня это устраивает.

Глава 11

– ВАМ НУЖНЫ БИЛЕТЫ.

Сидящая за стойкой сотрудница туристической компании, с прической в виде улья, как у домохозяйки из комикса «Дальняя сторона»[8], едва взглянув на нас, продолжает очень медленно что-то печатать. Старее женщины с накладными ногтями мне не доводилось видеть.

– У нас есть билеты! – Я снова демонстрирую ей экран своего телефона. – Видите? Полученное по почте подтверждение, чек и билеты.

Дамочка из «Дальней стороны» бросает взгляд на мой телефон и тут же возвращается к своему более увлекательному экрану компьютера.

– Ваши билеты должны быть распечатаны.

Тут вмешивается мама:

– Нигде не написано, что билеты нужно распечатывать.

Женщина тяжко вздыхает, словно Атлант, и морщинистой рукой вырывает у меня телефон. Нам понадобилось сорок минут, чтобы найти офис «Бельгийского приключения», запрятавшийся в самом дальнем районе города, на улице, даже не отмеченной на карте. В электронном письме сообщалось, что ровно в восемь утра здесь собирается наша группа.

– М-м-м, – бормочет она. – А сегодня нет этой экскурсии.

Решив взять ситуацию под контроль, мама встает передо мной живым щитом.

– Мы купили и оплатили эти билеты, потому что они были доступны онлайн… – Она замолкает. Звучащий в ее голосе металл сходит на нет, как только она понимает, что слова вообще не оказывают никакого эффекта на женщину за стойкой.

Тут снаружи я замечаю небольшую группу людей и, хватая маму за руку, тяну за собой.

К нам подходит симпатичный парень старше двадцати.

– У вас тоже билеты на сегодняшнюю экскурсию в Гент?

Он австралиец. Его сопровождает красивая девушка с длинными темными волосами и челкой – наверное, подружка или жена.

– Обслуживание клиентов здесь просто ужасное, – добавляет она. – Больше никогда не будем пользоваться услугами «Бельгийского приключения».

– Ага, – продолжает парень. – Одни наши друзья ездили в Бельгию и тоже были на экскурсии в Генте. Сказали, что это было незабываемо.

– Я всего-то хотела увидеть запрестольный образ, – говорю я.

Может, все дело в их дружелюбии или в том, что мы оказались в одной тонущей лодке, но мне на удивление легко с ними разговаривать, хотя обычно я ненавижу общаться с незнакомцами.

– Что за образ?

– «Гентский алтарь». Один из самых важных шедевров эпохи Северного Возрождения. По-моему, пятнадцатый век. Считается краеугольным камнем христианского искусства. Еще его называют «Поклонение агнцу», предположительно написан Яном ван Эйком.

Все трое – пара австралийцев и моя мама – слушают настолько внимательно, что до меня тут же доходит: я же еще ничего не рассказывала ей про алтарь.

– Да, да, – подтверждает девушка. – Я слышала об этом. Шедевр! – А потом поворачивается к парню. – Ян ван Эйк – это тот, который написал «Портрет четы Арнольфини».

– Да ты что? Обалдеть! Как здорово, что вы оказались в нашей группе, иначе бы мы пропустили такое. А где находится этот образ?

– В кафедральном соборе Святого Бавона, – говорю я. – Не волнуйтесь, он уж точно входит в эту экскурсию.

– Если эта экскурсия вообще состоится, – замечает мама, и мы втроем поворачиваемся к дамочке из «Дальней стороны».

Парень энергично кивает в сторону экскурсионных бюро.

– Сраное шоу уродов. Вот дерьмо… – осекается он и прикрывает рот руками. – Прошу прощения за свой «французский».

– Все нормально, – успокаиваю я. – Я и сама до хрена ругаюсь.

Они с девушкой начинают смеяться, а я решаю не встречаться с мамой глазами хотя бы следующие двадцать минут.

В это время вокруг низенькой женщины с пучком белых волос, как у декоративного пуделя, собирается кучка людей.

– Группа в Гент? – тяжело дыша, произносит она. В ответ раздается одобрительный ропот. – Тогда сдавайте свои билеты и следуйте за мной к автобусу.

– Простите, – окликаю я. – А что, если я не распечатала билеты, но они есть у меня на телефоне?

– Нужны распечатанные билеты, – даже не удостоив меня вниманием, отвечает она и продолжает собирать у остальных туристов добросовестно распечатанные листы.

– Да, но я об этом не знала.

В качестве поддержки за меня вступается мама:

– Нигде не сказано, что билеты нужно распечатывать.

Женщина тяжко вздыхает и просит показать электронное письмо.

– Ладно, – глянув на экран телефона, сдается она. – Идите за мной!

– Такое ощущение, будто она делает нам одолжение, – говорит мама, пока мы идем к парковке. – Мы же за них заплатили.

После того как все мы загружаемся в автобус, наша карликовая экскурсовод сообщает, что ее зовут Эльза, и добавляет: «Пожалуйста, достаньте наушники и вставьте их в сиденье, чтобы включился аудиогид». Мы молча повинуемся. Автобус трогается с места, и с треском оживает наш «аудиогид»: звучит какая-то электронная музыкальная заставка в духе девяностых годов.

Голос с очень сильным акцентом просто называет объекты, которые мы проезжаем: «Мэрия. Старейшая пивная. Дом короля Людвига. Национальный банк». Никакого тебе исторического контекста, качество звука хуже некуда. А еще названия произносятся с небольшой задержкой.

– На самом деле вот Национальный банк, – в каком-то месте поправляет Эльза, вяло махнув рукой на украшенное башенками здание впереди.

– Это, – наклоняюсь я к маме, – самая худшая экскурсия за всю историю экскурсий.

– Им нужно это как-то отметить, настолько она ужасна.

– Поставить бюст Эльзы.

– Нет, статую той женщины из туристической компании.

– Она сама как статуя.

Мы обе разражаемся смехом впервые за время нашей поездки.

– Простите, – к нам через проход склоняется мужчина в панаме, – но я пытаюсь слушать.

Мама тут же прячет улыбку.

– Очень сожалеем.

В эту минуту Эльза перебивает аудиогид своими размышлениями о Брюсселе, где она, по ее словам, прожила со своим вторым мужем четыре месяца.

– А здесь жил друг нашей семьи. – Она указывает на жилой дом, заглушая речь аудиогида, сообщающего нам об общественных садах, до которых еще несколько кварталов.

– Попробую-ка я поспать, – говорю я и прислоняюсь головой к трясущемуся окну автобуса. Меня убаюкивают голоса Эльзы и электронного гида – лучшая на свете колыбельная.

* * *

– Нора, – трясет меня за плечо мама. На миг мне кажется, что мы уже приехали, хотя сквозь полудрему даже не могу вспомнить, куда именно мы должны прибыть. – Нора. По-моему, она сказала, что собор закрыт.

– Мм?

– Женщина. Мне кажется, она сказала, что сегодня собор закрыт. Готовятся к какому-то празднику, что ли. Святого Павла?

– Праздник?

– Нет, название собора. Это там находится запрестольный образ, который ты хотела увидеть, да?

– Святого Бавона.

– По-моему, она сказала, что он закрыт!

Я тут же просыпаюсь.

– Этого не может быть. Уверена, они бы не стали организовывать сегодня экскурсию. Или, по крайней мере, сообщили бы нам перед посадкой в автобус.

– Могу поклясться…

– Зачем закрывать собор? Они же, по идее, не закрываются.

– Ты у меня спрашиваешь?

Да уж. Что два агностика из пригорода (и, к слову, наполовину еврейки) могут вообще знать о рабочих часах кафедральных соборов?

Всю оставшуюся дорогу мы сидим в неловком молчании. Я снова пытаюсь уснуть, а еще жду возможности спросить у Эльзы или Энды, как ее там, работает ли сегодня единственная достопримечательность, которую мне хотелось бы посмотреть в Бельгии. Наконец автобус въезжает на пыльную парковку и со скрипом останавливается. Сбежав по ступенькам, я пулей подлетаю к экскурсоводу и хлопаю ее по плечу.

– Простите? В автобусе вы упоминали, что собор Святого Бавона сегодня закрыт?

– Военная свадьба, – отвечает она, пересчитывая вышедших туристов.

– А как же запрестольный образ? Мы сможем его посмотреть?

– Сегодня – нет. Я сказала об этом в автобусе.

Рядом со мной возникает австралийская парочка.

– Да, но почему вы не сообщили об этом заранее, до посадки в автобус? Может, мы бы поехали на экскурсию в другой день.

Тогда Эльза показывает на рацию размером со страусиное яйцо:

– Я сама узнала только по дороге.

С этими словами она удаляется, размахивая блестящим жезлом, похожим на детскую игрушку. Экскурсионная группа следует за ней в город. Я изумленно качаю головой:

– И как эта компания еще существует? Как эта женщина может быть экскурсоводом?

Мама смеется. Совершенно искренне.

– Что-то мне подсказывает, что европейская система подготовки специалистов оставляет желать лучшего. Ты только погляди!

Она указывает на башню. Стоит признаться, поистине очень живописную.

– Мило, – соглашаюсь я.

Мы обмениваемся кивками, раздумывая над тем, чем еще можно заняться в этом городе. Как оказывается, не многим. Мы проходим мимо симпатичной башни с часами, но путь нам преграждают висящие балки и веревки, из которых вечером соорудят сцену («Для праздника», – со знанием дела сообщила Эльза). После минуем около семисот шоколадных магазинов.

Мне почему-то кажется, что где-то все-таки должен существовать хороший Гент – тот, где знающих туристов с радостью принимают в крошечных подпольных барах, где обсуждают искусство и литературу с мужчинами по имени Клод, попивая коктейли с непроизносимыми названиями. Уверена, где-то найдется очаровательный внутренний дворик с рестораном, в котором официанты знают каждого своего посетителя по имени, а вновь прибывшему туристу предлагают за счет заведения лучшее блюдо от шеф-повара. Я могу представить себе альтернативную вселенную, где Гент – красивый, интересный и культурно богатый город. Только вот эта туристическая компания высадила нас совершенно в другом месте.

Уведя нас в сторону от главной площади, Эльза еще раз взмахивает своей палочкой:

– Собираемся здесь через сорок пять минут. В это время отходит автобус. Если кто-то опоздает, обратно добирается своим ходом.

Мы с мамой, парой австралийцев и, как ни странно, мужчиной в панаме оказываемся вместе в единственном более-менее приличном кафе, которое смогли отыскать. Панамоголовый заказывает пиво. Мы же берем капучино.

– Как досадно вышло с этим запрестольным образом, – делая первый глоток, произносит мужчина в панаме.

Лица австралийцев озаряются.

– Да! Вы тоже о нем знали? Он очень известен?

Похоже, они явно обрадовались тому, что про алтарь слышала не только я, но и другие люди. Потому что, когда Эльза отозвалась о нем как о «просто картине», у них закрались сомнения.

– Да, – продолжает Панамоголовый. – Я же в Гент отправился в первую очередь за ним.

– Мы тоже! – восклицаю я. – А теперь эта свадьба. Нужно ее просто сорвать.

Австралийцы смеются над моим предложением. В отличие от мужчины в панаме.

– Думаете, у нас будут неприятности? – говорит тот.

– Э-э, да, – отвечаю я. – Но я же просто пошутила. У нас действительно будут неприятности.

На этом мы закрываем тему и расплачиваемся. Выйдя из кафе, наша маленькая компания разбредается, чтобы сделать последние фотографии или купить шоколад – в зависимости от того, кому что надо.

Мы уже возвращаемся к автобусу, когда мама тянет меня за рубашку.

– Эй, – шепчет она. – Пошли.

Я поворачиваюсь к ней:

– К автобусам?

– Нет! – Она оглядывается по сторонам и еще сильнее понижает голос. – В церковь. Собор. Давай… просто проверим.

– Ты же сейчас не серьезно?

– Пошли! Просто попробуем.

И не успеваю я опомниться, как следую за мамой по узкой мощеной аллее, тянущейся вдоль собора, в поисках прохода. В одном из окон замечаю мужчин в военной форме и женщин в огромных шляпах, рассаживающихся по скамьям. Может показаться, что они просто толпятся, но не ясно: то ли церемония уже закончилась, то ли еще не началась.

Мама указывает на маленькую неприметную дверь из дерева, которой не дает закрыться ограничитель.

– Идем, – говорит она.

Сердце гулко стучит у меня в груди. Голова кружится. Я никогда такого не проделывала, уж тем более с мамой. Мы протискиваемся в темную комнату, звуки наших шагов заглушает эхо непринужденной болтовни из главного зала. Похоже, мы очутились в классе с несколькими столами и небольшой доской.

– Надо делать вид, что мы тоже отсюда, – говорит мама.

Я чуть ли не давлюсь смехом, ведь мы обе в штанах для йоги и кедах.

– Ты хотя бы сними с пояса сумку, – замечаю я.

Она так и делает, и я прячу сумку в свой рюкзак. По другую сторону двери все громче слышны голоса.

– На счет три. Раз, два…

На «три» я распахиваю дверь с мучительно громким скрипом, и мы проскальзываем внутрь.

Хорошая новость – нас, похоже, никто не замечает. Повсюду расхаживают гости в торжественных нарядах, кто-то расставляет столы и собирает верхнюю одежду. В помещении достаточно людно, чтобы две незваные персоны не привлекали к себе внимания сразу же.

Плохая новость – я нигде не вижу алтарь. В моем представлении он огромен, располагается в центральной части собора и освещается. И еще на него должны указывать неоновые стрелки. Может, я выбрала не тот собор. Или не тот город. А может, вообще все выдумала про этот образ. Может…

– Смотри, – шепчет мама, обращая мое внимание на дальний угол, где за небольшим металлическим ограждением прячется алтарь.

Мы словно призраки тихо направляемся к нему, через каждые несколько шагов оборачиваясь, чтобы убедиться, что нас никто не засек. К счастью, внимание всех присутствующих отвлекло прибытие, видимо, очень важной персоны – пожилого мужчины в окружении нескольких солдат в кушаках и с мечами.

– Как красиво, – шепчет мама, и она абсолютно права.

Несмотря на приглушенные цвета, от обилия сложных деталей захватывает дух. Большинство религиозных алтарей, по крайней мере из тех, что нам показывали на уроках истории искусств, выглядят странно плоскими. А еще там можно встретить маленьких детей с прессом и лицами как у взрослых.

Но этот алтарь просто потрясающий. Он даже лучше, чем на фотографиях.

Меняется освещение. Мы даже не заметили, как большинство гостей заняли свои места. Мы оказались позади скамеек, ровно напротив прохода, где стоит священник. И теперь он смотрит прямо на меня.

Я тяну маму за рукав куртки.

– Думаешь, нам пора…

Звучит свадебный марш. Все устремляют взоры к задней части собора, ожидая увидеть свадебную процессию, следующую к алтарю. Но вместо этого находят нас – двух жительниц пригорода Чикаго с рюкзаком, поясной сумкой и паникой на лицах. Краем глаза я замечаю шагающего к нам по проходу жениха – он в полном военном обмундировании и не сводит с нас взгляда. Тогда я в отчаянии начинаю искать пути отступления.

К нам подлетает женщина со строгой прической и принимается что-то торопливо шептать то ли на французском, то ли на немецком языке. Я слишком нервничаю, чтобы разобрать слова. Мы с мамой быстро срываемся с места, вылетаем из деревянной двери, в которую вошли раньше, и забегаем в классную комнату. Там мы оказываемся лицом к лицу с невестой, ее отцом и двумя другими женщинами.

– Поздравляем, – выкрикиваю я.

И мы выскакиваем на залитую солнцем улицу. Все вокруг прекрасно, знакомо и чуждо одновременно. От бурлящего в крови адреналина мир кажется ярким, словно в рекламе кларитина.

Мы глазами выискиваем на горизонте сверкающую палочку Эльзы и, найдя, присоединяемся к группе. На удивление, никто не делает нам замечаний насчет опоздания. Нырнув под Эльзин жезл, мы хихикаем точно беглые заключенные (интересно, беглые заключенные тоже хихикают?). Всю обратную дорогу домой мы обсуждаем произошедшее в деталях. Помнишь, как мы вошли? А ты видела лицо жениха? Не могу поверить, что ты сказала «Поздравляю!».

Остальные пассажиры в автобусе бросают на нас странные взгляды. Им явно завидно, что мы участвовали в столь веселом мероприятии.

Оказавшись в отеле, мы все еще пребываем в приподнятом настроении.

– Не могу поверить, что мы это сделали, – говорю я, рухнув на кровать.

– Я рада, что нам все-таки удалось посмотреть этот алтарь! – кричит мама из ванной, где чистит зубы.

Внезапно меня накрывает волной благодарности за то, что мама рядом и мне не пришлось одной переживать эту худшую из поездок. Я улыбаюсь в подушку.

– Спасибо, что провела время со мной, – входя в комнату, говорит она.

Я чуть не отвечаю: «Спасибо, что поехала со мной», – но вовремя спохватываюсь.

– Пожалуйста. Рада, что мы это сделали.

Она садится на угол моей кровати.

– В следующем году мне будет тебя не хватать, – произносит она, глядя в пол. Мне почему-то кажется, что если сейчас она посмотрит на меня, то расплачется. – В доме стало так тихо, с тех пор как… ну, ты знаешь. – Она имеет в виду папин уход. – И порой мне одиноко.

– Знаю, – отвечаю я.

– Знаешь? – удивленно переспрашивает она.

– Да. Твои… – Я медлю. – Рыдания…

– Я-то думала, что хорошо справляюсь.

– Мам, я знаю, что ты скучаешь по папе. Это же очевидно.

– Просто, – произносит она, кажется подавляя желание придвинуться ближе, – последние два года ты была для меня ярким лучиком – моей отдушиной.

– Но у тебя есть работа.

– Да, есть. Но ты важнее. – На этих словах она вся напрягается. – Вот почему я так беспокоюсь из-за твоей зацикленности на искусстве. Я знаю, что ты им одержима, и это прекрасно. Но я лишь хочу убедиться, что ты думаешь о своем будущем.

Еще три дня мы вместе будем в Брюсселе, а потом отправимся в Ирландию, где я присоединюсь к программе. И если за это время удастся избежать хотя бы одной из тысяч возможных ссор между нами, я буду счастлива.

– Давай просто подумаем, как проведем оставшееся время в Брюсселе, – предлагаю я.

Мама вздыхает – я это воспринимаю как знак согласия – и оставляет тему моего ужасного будущего в качестве безработного специалиста в области искусств.

– Почему дедушка хочет, чтобы ты задержалась здесь? – спрашивает мама, беря с прикроватной тумбочки книгу Рика Стивса и листая ее.

– На самом деле это я бронировала рейсы. Просто не знала, сколько захочу здесь пробыть. Мне казалось, в Бельгии здорово.

– Тогда ладно! – восклицает она, пытаясь проявить дружелюбие. – Что у нас завтра на повестке дня?

– М-м-м, можем еще погулять по окрестностям? Снова съесть по вафле. И еще картошки фри. О! Зайти в музей Тинтина? А после этого еще по вафле?

Да уж, похоже на пытку. Честно говоря, еще одного дня созерцания грязной реки и висящего над ней пластикового стула мне будет достаточно, чтобы я официально обратилась с предложением снова включить Бельгию в состав Франции и Нидерландов. Потому что это ужасная пародия на страну, которой не должно существовать.

– Ты же в детстве не читала Тинтина, да? – спрашивает мама.

Я качаю головой, и она, к моему удивлению, одаривает меня своей редкой улыбкой истинной Элис Паркер.

– Как насчет того, – начинает она, – чтобы поискать ранние рейсы в Ирландию? – А потом замолкает, ожидая моей реакции.

– Ох, слава богу! – благодарно восклицаю я.

Глава 12

АВТОБУС СО СКРИПОМ ТОРМОЗИТ у дороги без каких-либо опознавательных знаков и открывает двери. До меня вдруг доходит, что водитель даже не объявлял остановки. А если и объявлял, то я не знаю, где нам выходить. Та же мысль, видимо, посещает маму, потому что она впервые с тех пор, как мы сели в автобус, поднимает голову от книги.

– На какой остановке нам выходить? – спрашивает она.

– Э-э, как раз пытаюсь это выяснить.

Тогда она загибает уголок страницы, на которой остановилась, и убирает книгу в сумку.

– Интересно, Нора, и как бы ты это сделала без меня?

Она лезет в сумку и достает листы с информацией, распечатанной с сайта Общества молодых художников.

Автобус снова останавливается, и в салон заскакивает парень – восхитительный, надо заметить, – где-то моего возраста. У него темные вьющиеся волосы, а на носу – очки, делающие его похожим на модель из рекламы «Варби Паркер». Он устраивается в нескольких рядах впереди нас и достает книгу. Мне приходится вытянуть шею, чтобы разглядеть, что же он читает.

– Итак, – говорит мама. – Мы можем сесть либо на поезд до… нет, так не получится… о, мы выходим из автобуса номер два на… думаешь, мы уже проехали Баллишаннон?

– Почему бы нам не спросить у кого-нибудь в автобусе? – предлагаю я, поглядывая на парня.

– Ох, Нора! Мы сели не на тот автобус. Нам нужен второй. А этот, смотри, пятый. Теперь придется выходить на следующей остановке и разбираться.

К сожалению, лучшего плана у меня нет, так что я не возражаю. Пока мы пробираемся в переднюю часть автобуса, я пытаюсь разглядеть лицо парня, но не успеваю. Автобус останавливается, мы сходим и оказываемся на крошечном участке дороги с остановкой, несколькими домами и заведением, похожим на ресторан. Мы направляемся прямо туда, и я молюсь про себя, чтобы у них оказался вай-фай. Но, завидев темные окна, молюсь еще отчаяннее, чтобы ресторан был открыт.

– Хотелось бы, чтобы в путеводителе имелась более подробная информация об общественном транспорте, – вполголоса бормочет мама.

Я видела страницу, где упоминается графство Донегол (да, во всей книге про Ирландию о нем всего одна страница). Прочитала два предложения, которые мама выделила и подчеркнула: «Обширная территория в северной части Ирландии не столь богата выдающимися достопримечательностями и музеями. Но если у вас найдется несколько лишних дней и машина, отправляйтесь туда, чтобы насладиться природной красотой побережья и погрузиться в художественную историю этого графства».

Значок на окне ресторана гласит, что вай-фай есть.

– О, спасибо тебе, Великий Лепрекон на небесах!

Ресторан открыт, однако внутри мы оказываемся единственными посетителями. Когда мы заходим, на нас смотрят как на детей снежного человека. Мы садимся и заказываем две чашечки кофе.

– Надо спросить у официантки, – говорит мама.

Ее волосы начинают завиваться и топорщиться. Да и сама я, наверное, действительно похожа на слегка подстриженного снежного человека. За всю поездку я ни разу не воспользовалась косметикой или средствами для волос, даже в зеркало на себя почти не смотрела. Но теперь, когда я практически добралась до ОМХД, надо бы привести себя в порядок.

– А почему ты заранее не посмотрела, как добраться до лагеря? – спрашивает мама. – Что бы ты делала, не будь меня сейчас рядом?

– Я посмотрела, – возражаю я. – То есть я думала, что посмотрела. И со мной все было бы в порядке. Как будет и с нами.

Тут я вспоминаю надпись на ресторане.

– Постой! Раз у них есть вай-фай, я могу найти электронную почту контактного лица из программы и попросить помочь.

Я просматриваю в почте список писем и останавливаюсь на нужном мне. Ага. Эвелин Рэй. Женщина, у которой мы останавливаемся.

– Простите, – обращается мама к официантке, когда та приносит нам кофе. – На какой автобус нам нужно сесть, чтобы попасть в Донегол?

– Вы уже в графстве Донегол, – отвечает женщина.

– Ну да. Я имею в виду город Донегол.

– Поселок Донегол, – уточняю я.

– А-а-а, тогда вы недалеко. Он дальше по трассе № 56. Садитесь на пятый автобус и едете до площади Даймонд.

– Значит, мы ехали в правильном автобусе! – восклицаю я.

Официантка сочувственно нам улыбается:

– Туристы?

– Как вы догадались?

– Спасибо. Большое вам спасибо, – благодарит мама официантку и выкладывает на стол несколько евро.

Вскоре мы выходим на улицу и, запрыгнув в пятый автобус, предусмотрительно устраиваемся в первом ряду, прямо за креслом водителя. Но маме, как назло, все равно зачем-то нужно на каждой остановке спрашивать у него, не добрались ли мы еще до города Донегол.

* * *

– Ты, должно быть, Нора!

Пожилая женщина с каштановыми волосами до плеч встречает нас, как только мы сходим с автобуса.

– Да, здравствуйте, – отвечаю я. – А вы Эвелин?

Вместо ответа женщина смеется и заключает меня в объятия.

– Уже десять лет мы с мужем принимаем студентов ОМХД, но каждый раз так волнительно встречать новых гостей! Берите ваши чемоданы и пойдемте.

– Я Элис Паркер. – Мама протягивает руку. – Спасибо, что без вопросов разрешили мне остаться с вами.

– Совершенно не за что, дорогая. У нас есть дополнительная спальня, если только вы не возражаете против двух кроватей. И к тому же мы очень рады, что нас посетила семья Роберта Паркера.

Эвелин ловко загружает два наших чемодана в багажник своей машины. Несмотря на то что на вид ей лет шестьдесят, она на удивление сильная и передвигается шустрее нас с мамой. Возможно, во всем виновата дорога, или перелет, или поездка на неправильном-но-на-самом-деле-правильном автобусе, но мы обе сейчас не многим живее зомби.

– ОМХД – чудесное место, – заливается Эвелин, поглядывая на меня в зеркало заднего вида. – Если бы у нас с Шеймусом (Шеймус – это мой муж) были дети, я бы хотела, чтобы их приняли именно в такую программу. Мы уже долгие годы дружим с Декланом и Айне – парой, курирующей ее. Отличные ребята. Айне преподает в Тринити-колледже в Дублине, а Деклан приехал из Кембриджа.

Мама что-то одобрительно бормочет в ответ.

На машине мы едем еще минут двадцать. Все это время Эвелин вкратце рассказывает нам о популярных здесь местечках и магазинах, которые на протяжении многих лет, с тех пор как она живет в Северной Ирландии, открывались и закрывались.

– Вот мы и приехали, – наконец сообщает она, съезжая с ветреной дороги на грязную тропинку. Крыльцо дома заставлено одинаковыми галошами. – Они вам понадобятся, если вы соберетесь на ферму поглядеть на лошадей. Уверена, Мейви и Каллум все тебе покажут, Нора. Привет!

Она легонько машет рукой нескольким лошадям из конюшни на заднем дворе. Надо бы спросить, кто такие Мейви и Каллум, но я слишком заворожена. Эти лошади так близко… и они настоящие!

– Они… ваши? – спрашивает мама.

– Да, только младший повредил ногу, бедняжка. Так что в этот раз, боюсь, покататься не удастся.

Для сельского домика, расположенного на глухом побережье Ирландии, внутри все выглядит необычайно знакомо. Мы проходим стиральную машинку и сушилку, затем – мимо большого кухонного стола и через гостиную. Над очагом бок о бок красуются два портрета: папы Иоанна Павла II и Джона Фицджеральда Кеннеди.

Мы подходим к лестнице, и Эвелин ведет нас наверх, в гостевые спальни.

– Знаю, вы устали с дороги, но вот увидите, душечки. Сейчас я быстренько приготовлю вам чай, вы поедите, а потом отправитесь в город, в какой-нибудь паб. Обещаю, вы отлично повеселитесь.

– Сегодня, наверно, не самое подходящее для этого время, – возражает мама. – Мы действительно вымотались и…

– Пф-ф-ф! – фыркнув и взмахнув рукой, обрывает ее Эвелин. – Вот увидите. Закинете сумки, выпьете чайку и будете как новенькие. Немного крэйка не помешает.

– Крэк? – Мама смотрит то на Эвелин, то на меня, пока мы с женщиной обмениваемся взглядами.

– Крэйк, – медленно выговаривает Эвелин, подчеркивая разницу в произношении.

– A-I–C, – поясняю я. – По-ирландски это означает «веселье».

– Да? А разве есть ирландский язык? Я-то думала, только гэльский.

– Да одно и то же, – быстро отвечает Эвелин. – Это все ирландский. А теперь кладите сумки и пойдемте есть!

* * *

В пабе настолько людно, что я уже сомневаюсь, действительно ли Донегол считается сельской местностью. Кажется, людей здесь намного больше, чем во всем городе или даже во всей стране. Заведение под названием «Закуток» скорее напоминает университетский бар, чем солнечный уголок для завтрака. Внутри стены обиты деревом, все кругом вибрирует от звуков. Воздух точно пропитан запахами пива и чего-то сладкого, незнакомого.

– В Ирландии можно пить только после восемнадцати, да? – шепчу я маме, пока мы протискиваемся в толпе.

Мне еще только семнадцать. Каковы шансы, что огромный ирландский вышибала, проверив мой паспорт, вышвырнет меня отсюда? Я прижимаю сумку к груди, когда мы проскальзываем мимо компании мужчин в футбольных майках, поглощающих пиво пинтами.

– Понятия не имею, – отвечает мама. – Думаешь, с восемнадцати? Все-таки перед самым началом программы тебе лучше не увлекаться.

– Ладно, – по привычке отвечаю я.

Наверное, напившись в ирландском пабе, можно получить незабываемые впечатления, но это совершенно не то, что мне сейчас нужно. Я и дома-то не особенно пью, а делать это в компании мамы… Сомнительное удовольствие.

– Принесу нам попить, – говорит мама, пытаясь перекричать орущую рок-музыку.

– А я займу место! – кричу я в ответ и пробираюсь мимо девушки в дешевой фате, окруженной подругами в футболках с надписями «ДЕВИЧНИК». У дальней стены я нахожу деревянный стол с двумя стульями.

Из своего относительно спокойного укрытия я наблюдаю за мамой. На ней спортивные кеды, штаны для йоги и черная футболка с длинными рукавами. Одним словом, она выглядит так, будто должна посещать дорогой тренажерный зал в Нью-Йорке, а не пить пиво с незнакомцами. Происходящее напоминает сцену из какого-нибудь фильма с канала «Лайфтайм», где деловая штучка, позабывшая дух Рождества, вдруг чудом оказывается в деловом костюме на семейном торжестве. Ну да, все фильмы этого канала почему-то основаны на мнении, что Санта существует.

В толпе посетителей паба мама выделяется – как торчащая заноза, которую чем сильнее тянешь, тем больнее становится. Это настолько забавно, что я неосознанно достаю скетчбук и принимаюсь зарисовывать разворачивающуюся картину в виде комикса: мама, обведенная черным контуром, в окружении кучи розовых незнакомцев.

– Эй, – раздается рядом со мной чей-то голос. – Ты рисуешь.

– Ага, – отзываюсь я. – Именно так.

– В пабе.

– И снова да.

Закончив штриховать мамин левый локоть, я поворачиваюсь на голос.

И вижу копну темных кудрей.

– Ты принес книгу, – парирую я, указывая на торчащий из его сумки пухлый томик в мягкой обложке.

– Ну да.

Он улыбается и вдруг заливается румянцем, от мочек ушей до шеи. Большую часть его лица закрывают очки в толстой оправе, одет он, несмотря на жару в баре, в красную дутую куртку.

– Очень даже хорошо! – замечает он, заглядывая поверх моего плеча. Приподнимает страницу, чтобы видеть и оборот. – И это вполне неплохо.

Даже не знаю, поблагодарить его или рассердиться за то, что рассматривает мои рисунки без спроса. Поэтому останавливаюсь на промежуточном варианте:

– Спасибо, – отвечаю я и дергаю скетчбук на себя. Тот захлопывается. Вот что значит сидеть в баре замкнутым фриком и рисовать.

– Эй-эй! – восклицает парень, указывая на стикеры, приклеенные к обложке скетчбука.

В прошлом году Лена подарила их мне на день рождения – на них изображены персонажи, которых я рисовала для «Тамблера». Она заказала целую коробку, и я стала продавать их на своем сайте. Как оказалось, народ любит стикеры с любимыми персонажами почти так же, как и фан-арт с ними.

На скетчбуке у меня красуются Бильбо и Леголас из «Властелина колец», делающие селфи (это был рисунок на заказ). А также логотип моего тамблеровского блога: Офелия, вместо Гамлета, держит череп Йорика, и оба они в солнечных очках.

– «Властелин колец»! – восклицает парень.

– Ну да, – отвечаю я. – Ха-ха.

– Она тебе нравится? Я имею в виду, книга, – с каким-то щенячьим нетерпением спрашивает он.

– Вообще-то, я ее не читала.

Он отступает на шаг и шутливо хлопает меня по руке:

– Да ладно! Мы с друзьями обожаем эту серию. Я их всех подсадил на нее перед одиннадцатым классом, и мы целое лето зачитывались ею. Должен сказать, эти наклейки мне нравятся больше фильмов. А это что? – спрашивает он, показывая на стикер с Офелией.

Он говорит как-то отрывисто, и это тяжеловато воспринимать.

– О… – начинаю я, а потом слова сами срываются с языка: – Это логотип моего блога «Офелия в раю». На самом деле это я их нарисовала, все стикеры, сама.

– Круто!

И он выхватывает у меня из руки скетчбук, чтобы лучше его рассмотреть.

Я бы должна разозлиться: я никому, даже Лене, не даю мой скетчбук. Но почему-то сейчас я не возражаю. Интересно, все знаменитые люди испытывают подобное каждый день? Они чувствуют себя особенными и интересными, куда бы ни пошли? И как вообще стать знаменитой надолго?

– У меня есть еще. – Я аккуратно высвобождаю скетчбук из его рук и открываю на страницах, скрывающихся под обложкой. – Заказы по «Властелину колец», немного из «Гарри Поттера»… – В эту секунду на глаза нам попадается рисунок с Шерлоком и Ватсоном. – Ну, как-то так, да.

И я торопливо захлопываю скетчбук.

– Они действительно неплохи! Не возражаешь, если я сфоткаю для друзей? И выложу в групповой чат? Погоди. – Несколько секунд он что-то яростно печатает в телефоне, а потом фотографирует стикеры с моего скетчбука. – Хорошо. Превосходно. Так ты приехала в Ом?

– Что? – переспрашиваю я. – Нет, я не… прости, куда?

Парень смеется, и мне нравится его смех. Такой настоящий, чуть выше, чем ожидаешь услышать, но полный радости и слетающий с губ, растянувшихся в улыбке.

– Извини, – говорит он. – Ом. ОМХД. Художественная программа.

Не успеваю я ответить, как замечаю Элис Паркер – на удивление, с двумя кружками пива. Она высится за плечом парня, и на ее лице читается вопрос: «Что это за странный тип сидит за нашим столом?»

Я пожимаю плечами, как бы отвечая: «Не знаю, он просто сел тут. Но он такой симпатяжка, правда? И еще! Ему понравилось мое творчество!» По крайней мере, я пытаюсь все это передать.

– Кстати, меня зовут Каллум, – представляется парень, даже не замечая, что рядом с ним стоит моя мама.

– А это моя мама, – отвечаю я.

– О, привет, я Каллум. – Он поднимается на ноги и протягивает ей руку. Но мама в это время держит кружки и не может ему ответить. Осознав это, он прячет руку. – Точно, – говорит он. – Надо бы заскочить в бар. – И тут же исчезает.

– Кто это был? – спрашивает мама, вскидывая брови.

– Не знаю. Он просто присел. Но ему понравилось мое творчество! То есть не настоящее мое творчество, а то, что в сети.

– Оно есть в сети?

Черт! Что бы такое придумать?

– Нет, это то, что я рисовала из сети, некоторые иллюстрации. Он просто знает персонажей с обложки моего скетчбука. По «Тамблеру». – Мой ответ звучит настолько абсурдно, что я надеюсь лишь на одно: она ничего не поймет, потому что не знает, как работает интернет. – «Инстаграму», – уверенно добавляю я, пытаясь запутать ее как можно больше.

И у меня получается.

– А он милый, – говорит Элис.

Твоя мама называет парня милым – именно о таком нас должны были предупреждать в тех дурацких фильмах, которые показывают на уроках по половому воспитанию.

– Вроде того, – отвечаю я. Но не добавляю, что «если тебе нравятся сексуальные библиотекари, игравшие в школьной эмо-группе и стесняющиеся этого, но при этом в отличие от своих знакомых сохранившие отличный вкус в музыке и книгах», то этот типаж для тебя.

Я делаю довольно большой глоток из бокала. Последний раз я пила пиво у Ника дома, но это не то воспоминание, которое захочется еще раз пережить. Даже находясь за океаном, в маленькой ирландской забегаловке – во всех смыслах очень далеко от пригорода Чикаго, – я до сих пор думаю о Нике, и внутри у меня все сжимается. Мне вдруг нестерпимо хочется зайти в «Фейсбук» и посмотреть на их с Леной селфи, где они лежат вместе на ее диване. Какое-то мазохистское желание. Расковырять заживающую рану.

Надо отметить, что это пиво с тем даже рядом не стояло. То было жидким и водянистым, с привкусом жестяной банки, из которой его разлили. А в этом темном напитке ощущается вкус солода, с легким оттенком корицы и кофе.

– Иди и поговори с ним! – предлагает мама.

– С кем?

– С парнем, который был здесь.

Сейчас моя жизнь отчетливо напоминает эпизод из «Сумеречной зоны», где я пью с мамой пиво в ирландском сельском пабе, а незнакомый парень пытается со мной заговорить и хвалит мои рисунки. А потому я откладываю альбом в сторону и иду искать симпатичного незнакомца, чтобы снова с ним поболтать.

Глава 13

– ТАК ЧТО ЭТО ЗА КНИГА? – спрашиваю я, когда мне наконец удается пробить себе дорогу через компанию полупьяных ирландцев и втиснуться рядом с Каллумом. – Та, что у тебя в сумке.

Он улыбается мне, обнажая чересчур длинные резцы, как у вампира или волчонка. И мне это почему-то кажется невероятно сексуальным.

– Да фигня, – говорит он. – То есть глупость. – Он достает экземпляр «Сильмариллиона»[9] в мягкой обложке. У книги такой помятый и потрепанный вид, будто она пересекла весь океан на спасательном плоту, прежде чем оказаться у Каллума.

– Значит, ты и вправду большой фанат «Властелина колец»?

– О да. Ты хотя бы фильмы видела?

– Видела, – приходится мне соврать.

Под «видела» я подразумеваю, что посмотрела несколько минут первой части по телевизору, а потом выключила, потому что старый хоббит состроил такую страшную гримасу, что в ту ночь мне с трудом удалось сомкнуть глаза. Я едва могу разобраться в реальной истории, что уж говорить про средневековое волшебное королевство. Хотя вот Орландо Блум со светлыми волосами мне нравится.

– Значит, ты приехала в Ом?

– Да, – отвечаю я. – В Ом. – Мне нравится, как звучит это слово. – Ты тоже?

Каллум со смехом опирается мне на плечо, словно пытается устоять на ногах.

– Господи, нет. То есть я, конечно, провожу здесь много времени, потому что знаю Деклана и Айне целую вечность, но лучше тебе не видеть мои потуги в рисовании. Ничего похожего с твоими работами. Мое развитие остановилось на человечках из палочек.

– Ты живешь здесь? – удивляюсь я.

Мне почему-то трудно себе представить, что кто-то может всю жизнь провести в этом маленьком городишке на острове, вдали от всего.

– Типа того. Моя мама живет в Дублине, там я хожу в школу, но лето провожу здесь с отцом и дядями.

– Даже не верится: ты решил, что мои рисунки понравятся твоим друзьям!

Сказав это, я мысленно одергиваю себя. Нора, следи за языком! Ты же не хочешь, чтобы он считал тебя чокнутой эгоистичной американкой – хотя ты ею и являешься. Просто делай все возможное, чтобы он об этом не узнал, ладно?

– Ха, но они действительно классные! Ты классно передаешь характеры персонажей. Такое нужно публиковать в «БаззФиде» или чем-то подобном.

– Постой, у вас здесь есть «БаззФид»?

– Ха! Это же Ирландия, а не Украина советской эпохи. Здесь повсюду есть «БаззФид». Помню, прошлым летом моя подруга – тоже из Америки – была в шоке, что я смотрел «Во все тяжкие». Она даже не предполагала, что у нас тут показывает «Нетфликс».

Пытаюсь сосредоточиться на словах Каллума, но меня начинает изводить звучащий в голове голос: «Он с самого детства каждый год бывает в Оме. Он видел множество приезжающих и уезжающих американок. Ты ничем от них не отличаешься».

Но я заглушаю эти мысли.

– Ну а ты? – спрашивает Каллум. – Откуда приехала? И… О, а как тебя зовут? Господи, я и правда за все это время так и не спросил твоего имени?

– Нора. Нора Паркер-Холмс, через дефис. И я из Чикаго.

– Хорошо, Нора Паркер-Холмс через дефис из Чикаго, какой твой… самый нелюбимый фильм?

– Мой самый нелюбимый фильм?

– Да ладно, разве этот вопрос не интереснее, чем если бы я спросил о самом любимом? – Стул возле Каллума освобождается, и он, похлопывая по нему, предлагает мне сесть. – Хочешь выпить?

– Нет, спасибо, я не хочу. – Не сочтет ли он меня неудачницей из-за того, что я не пью? – И… э-э… мой самый нелюбимый фильм «Донни Дарко».

– Что? Не-е-е-ет! Я обожаю этот фильм! – Взволнованный намечающимся обсуждением, Каллум разворачивается и впивается в меня взглядом. А потом кладет обе руки мне на плечи, и у меня по спине пробегают мурашки. – Стой, – говорит он. – Погоди. Мы еще обсудим наши разногласия, но для начала поведай мне всю эту нудятину о себе: возраст, родной город, надежды, мечты…

– Родилась и выросла в Чикаго… как бы. На самом деле я живу за пределами Чикаго. И… мой дедушка – художник, он оплатил мою поездку в Европу. А… мама решила увязаться за мной.

Произнося эти слова, я вдруг осознаю, насколько ужасающе скучная у меня жизнь. Некоторые подростки в одиночку переплывают океан, другие с детства растут солдатами, а иные на заднем дворе лечат краснуху химическими веществами, найденными в удобрении. Я же просто черкаю в альбоме, крашу волосы зеленым и притворяюсь, что это делает меня особенной.

– А еще у тебя поганый вкус в фильмах, – добавляет Каллум.

– Неправда! А какой у тебя самый нелюбимый фильм? – интересуюсь я.

– «Мстители: Эра Альтрона». Не полная лажа, конечно, но все же Джосс подкачал. Сам-то фильм неплохой, но после такой крутой работы, как «Другая война», ожидаешь большего. Думаю, ты меня понимаешь.

Не знаю, что за ангел послал мне этого классного ирландского парня, который любит «Мстителей» так же сильно, как и я. Но кто бы ты ни был, спасибо тебе! Я буду петь гимны в твою честь. Даже сама напишу их. Если ты ирландский ангел, я стану произносить слово «честь» на британский манер, чтобы должным образом почтить тебя.

Каллум опрокидывает стакан, и на язык ему падают последние капельки пива.

– Можно у тебя еще кое-что спросить? – Не успеваю я ответить, как он продолжает: – Почему твой блог называется «Офелия в раю»?

– Если честно, не знаю, – улыбаюсь я. – На уроке английского мы как-то читали «Гамлета», и мне понравилось. Это была первая шекспировская пьеса, которую я вроде как поняла. Парень возвращается из колледжа, у него в жизни теперь все по-другому, он сталкивается с тем, что ему нужно поступить правильно, хотя никто ему не говорил, что значит правильно. А рядом уже нет родителей, которые могли бы дать тебе «правильный ответ», как это бывало в детстве, понимаешь? В этой проблеме замешана и его мать; он, как и мы, не понимает, настоящий ли его отец или лишь олицетворение его вины. И тогда он придумывает самый худший план: прикидывается сумасшедшим и всю пьесу ведет себя так, убегает от пиратов… Не знаю. Мне его жалко. Я-то вижу его где-нибудь на пляже попивающим пина-коладу и читающим книгу, а не борющимся за судьбу Дании и свою душу.

– А откуда взялась Офелия?

Я делаю глубокий вдох. По правде говоря, я создала этот блог в прошлом году, когда у нас с Ником было… не свидание, а какое-то ужасное невразумительное «нечто». Тогда я ничего об этом не сказала Лене, потому что мне было стыдно. Я понимала, что это ненадолго. Внутренний голос твердил мне, да я и сама это осознавала, что он использует меня.

В тот вечер я ждала на подъездной дорожке, когда за мной на джипе приедет Ник. Маме я соврала, что меня заберет девочка из класса по химии и что мы хотим поработать над презентацией. Я села к нему в машину, и мы обменялись неловкими приветствиями:

– Привет.

– Привет.

Мы не обнимались, не целовались. Просто ехали молча. Как-то в журнале «Севентин» я прочла, что самая чувствительная часть тела у парней – это волосы на границе головы и шеи, потому что к этому месту очень редко прикасаются. И пока Ник вел машину, я погладила левой ладонью мягкий ежик его волос. Он ничего не сказал, но и остановиться не попросил. Так что я не убирала руку, а он тем временем свернул с шоссе и, проехав мимо центра города, направился к пляжу.

По ночам пляж закрывают, но мы сюда приехали не по берегу гулять. Ник заехал на парковку и заглушил двигатель. Я убрала руку с его шеи, а после, поддавшись своей самоуверенности, опустила ладонь на его джинсы. Даже сквозь ткань я почувствовала, насколько он возбудился.

На следующий день я написала ему: «Как дела?»

Через час он ответил: «Не особо».

Больше ничего. Ни подробностей о прошедшем дне, ни даже равнодушного: «У тебя?»

Тогда я поняла Офелию лучше, чем за все время наших лекций по английскому. Либо парень, которого ты любишь, сумасшедший, либо притворяется таковым. И пока желаешь того, кого не можешь понять или кто не позволяет тебе этого сделать, ты сама сойдешь с ума. Надежда на взаимность похожа на китайскую пытку водой: с отчаянием ждешь следующую каплю – хоть какой-то знак, что ты ему нравишься, – но не знаешь, когда она упадет. И упадет ли вообще.

* * *

– Не знаю, – отвечаю я. – Просто мне кажется, что она заслуживает большего интереса.

Каллум ерзает на стуле и откашливается. Проверяет телефон, легонько улыбаясь самому себе, а потом снова обращает на меня все свое внимание.

– На самом деле, если быть честным, я никогда не читал «Гамлета», – говорит он. – Хотя мы должны были.

На этот раз я краснею. Наверное, он считает меня чокнутой. Пустилась в разглагольствования о Шекспире. В баре. А я даже не знаю его фамилии.

– Какая у тебя фамилия? – спрашиваю я.

– Кэссиди.

– Каллум Кэссиди. Неудивительно, что ты так любишь супергероев.

– В смысле?

– Каллум Кэссиди – КК. Ну, это как Лекс Лютор, Лоис Лэйн, Джессика Джонс, Баки Барнс, Брюс Беннер, Пеппер Поттс… Ты сам практически супергерой.

– Да ты не задумываясь можешь назвать столько персонажей!

– Просто в детстве я читала много комиксов. И у меня хорошая память.

– Ну, со мной не все так однозначно – я мог бы оказаться и суперзлодеем, как… Доктор Дум, ДД.

– И какая бы у тебя была суперспособность?

– Я бы уничтожал своих противников знаниями малоизвестных фактов из «Властелина колец». А у тебя?

На минуту я задумываюсь.

– А я бы… могла нарисовать что угодно, а потом это материализовать.

В притворной ярости Каллум стучит кулаком по столу:

– Нечестно, твоя способность лучше моей! Не нужно было мне отвечать первым! Кстати, мне нравится твоя… – Он показывает на мою зеленую прядку.

– Спасибо. – В это время я рассеянно кручу локон волос. – А моя мама ее ненавидит.

Каллум Кэссиди ничего не отвечает и впервые за пятнадцать минут отводит глаза, глядя куда-то поверх моего плеча.

– Нора, дорогая.

Это мама. И она стоит позади меня. К счастью, я почти уверена, что она не слышала слов о том, как она ненавидит мою зеленую прядь волос, иначе бы не стала называть меня «дорогой».

– Уже поздно, – начинает она. – У нас был долгий день. Я устала. Думаю, пора возвращаться.

Как вовремя! Именно тогда, когда симпатичному парню впервые в жизни по-настоящему интересно со мной общаться. Теперь я четко осознаю, почему с самого начала хотела путешествовать одна: я сама по себе, могу выбирать куда и когда идти, ни за кого не отвечать. И не зависеть от чьего-либо самочувствия или усталости в то время, когда я знакомлюсь с крутейшим парнем из всех, что мне доводилось встречать за долгое время.

Но тут же я напоминаю себе, что через несколько дней мама уедет. Все оставшееся время в Ирландии и целую поездку в Лондон и Флоренцию я проведу одна и буду общаться с горячими парнями столько, сколько захочу.

Я бросаю на Каллума извиняющийся взгляд.

– Можешь дать мне свой номер телефона? – просит он.

Мама наблюдает за нами, через руку у нее перекинута куртка.

– Э-э, не уверена, что с моего телефона в роуминге можно отправлять сообщения, – говорю я. – Но есть «Фейсбук». Дай мне свой телефон. – Он протягивает мне мобильник, на котором я открываю приложение «Фейсбука». Ввожу свое имя и отправляю себе запрос на добавление в друзья. – Готово.

– Давай сходим на неделе куда-нибудь, – предлагает Каллум. – А то мне так и не представилась возможность образумить тебя насчет «Донни Драко», шедевра кинематографа.

– Конечно. Звучит здорово.

И когда я уже ухожу, он меня окликает:

– Эй, подожди! Возьми. – Он сует мне в руки «Сильмариллион». – Я читал ее уже сотню раз. Считаю, что истинное учение должно распространяться бесплатно.

– Хорошо, спасибо, – отвечаю я.

Тогда он улыбается мне. И я улыбаюсь в ответ, а потом следую за Элис Паркер на улицу. Снаружи меня оглушает звенящая тишина.

– Хорошо повеселилась? – спрашивает мама.

– Не знаю, наверное, – говорю я. Подростковый страх сложно перебороть.

– А я хорошо провела время, – произносит она.

Я касаюсь пальцами мягких страниц книги, которую дал мне Каллум, и шепчу:

– Да, я тоже.

Глава 14

– Я ДВАДЦАТЬ ЛЕТ учился рисовать как Рафаэль, но мне понадобится вся жизнь, чтобы научиться рисовать как ребенок. – Деклан специально выдерживает паузу. – Эти бессмертные слова были сказаны…

Он снова замолкает и взмахом руки обращается к классу.

– Пикассо, – дружно произносят ученики, за исключением меня.

– Пикассо, – чуть с опозданием повторяю я.

– Да, Пабло Пикассо. Старина Пабло. И на следующие три недели это высказывание станет нашим кредо. Да, искусство субъективно. Но кем бы вы ни были: импрессионистом, кубистом, дадаистом, – здесь, в Оме, мы будем изучать основы.

– И при этом взращивать ваше собственное художественное видение, – дополняет Айне.

Мы знакомы всего два часа, а я уже просекла их тактику: классическая схема «хороший коп – плохой коп». Я бы даже не подумала, что они женаты, если бы они сами об этом не сказали.

Деклан ростом шесть футов и пять дюймов, лысый, с темной бородой, которую постоянно поглаживает. А пальцами подкручивает усы, словно злодей из мультика. На нем костюм, галстук в горошек и такие же носки.

Айне ниже Деклана на полтора фута, со стрижкой и носиком как у пикси. Да и вообще, своей приветливостью и манерой одеваться она чем-то напоминает эльфийку.

– Мы ведем эту программу вот уже пятнадцать лет, – щебечет Айне (похоже, щебет – это ее основной способ общения), – и видели художников всех уровней и стилей. Но важнее то, что каждый из вас находит свой собственный творческий путь и следует ему.

Мы сидим в студии Б. Значит, существуют и другие? Хотя я, следуя сюда кратчайшим путем, указанным Эвелин, не видела ни одной таблички. Впрочем, почти в каждой школе есть предание в духе того, как однажды некая компания бесстрашных старшеклассников где-то взяла двух грязных поросят и запустила в коридоры, пометив номерами 1 и 3. А потом администрация целый день искала несуществующую свинью под номером 2. Так что, судя по всему, велика вероятность, что здесь лишь одна студия, в шутку обозначенная буквой Б.

Сама комната больше похожа на музей, чем на мастерскую: застекленные книжные полки заставлены черепами, а вдоль стен выстроились чучела животных. Одна из стен целиком отдана под коллекцию бабочек. В углу, сгорбившись, стоит скелет – я почти уверена, что настоящий, – в цилиндре и галстуке с британским флагом.

Что касается студентов, то нас всего восемь человек: шесть девочек и два мальчика. Из американцев у нас только один парень из Калифорнии, обладающий невероятно незапоминающимися именем и лицом, как у выбывшего на второй неделе участника реалити-шоу «Холостячка». Он точно мне представлялся. Но как только отвернулся, я поняла, что среди двух приведенных на опознание мужчин не смогу его найти, даже если вторым из них окажется пойманный Зодиак[10].

ПОЛИЦИЯ: Итак, Нора, один из этих мужчин – Зодиак, серийный убийца, наводивший ужас на Сан-Франциско, а второй – подросток из Калифорнии, участвующий с тобой в одной программе. С ним ты познакомилась несколько минут назад. Пожалуйста, скажи нам, кто есть кто.

Я: Можно мне взять подсказку?

Несколько студентов, по-видимому, прибыли из Дублина и уже знакомы друг с другом, кто-то приехал из Англии, а одна девочка, долговязая блондинка, чей смех слышен на весь класс, – из Австралии. И лишь единственная девушка родом из Донегола, ее зовут Мейви.

– А теперь, – говорит Деклан, хлопнув в ладоши и поправив запонки на манжетах, – разбиваемся на пары. Приступим к нашему первому заданию.

Ну вот, как будто снова оказалась на уроке физкультуры. И почему учителя считают, что подросткам нравится работать в парах, тем более в первый день, когда они еще никого не знают? А как же «не суди книгу по ее обложке» и все такое? Как еще мы будем судить, если вынуждены выбирать себе партнера в самый первый день?

Я поворачиваюсь к сидящему возле меня парню, одному из британцев, и пытаюсь заглянуть ему в глаза, но он уже, видимо, объединился в пару с калифорнийским-возможно-Зодиаком.

И тут через всю комнату я ловлю на себе чей-то взгляд.

– Поработаем в паре? – предлагает моя спасительница. Это Мейви.

– Давай.

Айне звенит в колокольчик, чтобы привлечь наше внимание.

– На первом занятии мы попытаемся немного познакомиться. Для начала повернитесь лицом к своему партнеру.

Мы с Мейви разворачиваем наши стулья и смотрим друг на друга. Она слегка улыбается мне и подмигивает. В отличие от меня, она чувствует себя намного спокойнее.

– Откройте альбомы и возьмите карандаши. Вы будете рисовать лицо своего партнера.

– НО, – с ноткой озорства добавляет Деклан, которого все это очень забавляет, – вам нельзя смотреть на лист. Все это время вы не должны сводить глаз со своего партнера. У вас десять минут. НАЧАЛИ!

И тут же раздается шуршание бумаг и скрип стульев. Айне подплывает к стереосистеме в углу и включает какой-то металл с тяжелыми басами.

Я нахожу в альбоме чистый лист и, сделав глубокий вдох, поднимаю взгляд к лицу Мейви. Ее глаза устремлены на меня.

На деле упражнение оказывается сложным. Почти сразу же мне хочется скосить глаза на свой лист. Мейви по-прежнему выглядит расслабленной, она с легкой улыбкой как ни в чем не бывало смотрит мне в лицо.

– Так откуда ты приехала? – спрашивает она, невероятно быстро водя рукой по бумаге. – Из Америки?

– Да, – отвечаю я, но мне с трудом удается делать несколько дел одновременно.

– А точнее? Нью-Йорк, Лос-Анджелес?

– Вообще-то, пригород Чикаго. – Мне не хочется показаться грубой, но я изо всех сил пытаюсь нарисовать что-то не слишком ужасное. Все мое внимание сосредоточено на том, чтобы в итоге у меня не получилась миссис Картофельная башка. – А… ты… местная?

– Ага! – отвечает Мейви. Краем глаза я замечаю, что она уже штрихует. Как она может штриховать? Откуда она вообще знает, где нужны тени? – Мой дом недалеко от студии, вверх по дороге.

– О, твои родители живут здесь? Мило.

Оказывается, когда я на чем-то сосредоточена, мои навыки общения падают до уровня равнодушной официантки и тупого зомби.

Мейви тихонько посмеивается.

– Я провожу с ними мало времени.

И в эту минуту к ней подходит Айне и заглядывает в ее лист.

– Старайся удлинять линии, – говорит она Мейви. Та кивает, не сводя глаз с моего лица.

А посмотрев на мою работу, Айне коротко кивает и чуть улыбается. Меня переполняет гордость, что мой рисунок ее удовлетворил, но при этом я испытываю легкое разочарование, что мне не уделили больше внимания.

Время заканчивается, но я настолько глубоко всматриваюсь в голубые глаза Мейви, что не могу точно сказать, прошло пять минут или сорок.

– И… время! – возвещает Деклан. Все, кроме меня, тотчас же опускают карандаши. Я запаздываю на долю секунды. Похоже, это уже тенденция.

– А теперь самое веселое. Несите мне все свои рисунки, и мы сыграем с вами в угадайку.

Впервые с начала упражнения я опускаю глаза к листу. Моя работа – это сплошное безобразие. Перекошенные черты лица и уши, похожие на мультяшных улиток. Сгорая со стыда, я бреду к Деклану и отдаю ему свой рисунок.

– А теперь перемешаем. – Деклан перетасовывает листы, а потом вешает их на стену. – Попробуйте найти себя! Вперед!

Мой портрет найти легко. Я моментально узнаю свое лицо, потому что Мейви – просто волшебница, которая либо жульничала, либо способна, как слепой персонаж из сказки, видеть руками. Ей каким-то чудом удалось соединить линии так, что они действительно образуют мое лицо. Она уловила самую суть: нетерпеливое выражение, придающее мне тревожность, и задумчивость. Меня бы точно обуяла зависть, не будь я под таким впечатлением.

К счастью, все остальные рисунки, за исключением Мейви, не намного превзошли мою работу.

– Рассаживаемся в круг, – командует Айне. – Давайте сверим ответы и как следует познакомимся.

Звучит несколько неправильных ответов, студенты со смехом обмениваются рисунками. Когда очередь доходит до меня, я решаю представиться коротко и мило: «Привет, меня зовут Нора. Я перехожу в выпускной класс школы и живу в пригороде Чикаго. В Америке». Да, возможно, скучновато, но я стесняюсь. Да и не важно, что я скажу, потому что все тут же переключаются на рисунок Мейви.

– Ух ты! – говорит кто-то. – Она в точности похожа на нее!

– Кто это нарисовал?

– Э-э, Мейви, – отвечаю я.

Мейви очаровательно улыбается и опускает глаза. А после уже никто не высказывается о моей работе. По идее, у тебя остается рисунок твоего партнера, но мне так хочется вернуть себе свой. Чтобы порвать его на тысячу мелких кусочков.

Внезапно у моих ног возникает крупный пыльно-серый кот и, кружась, начинает скорее не мурлыкать, а издавать вибрирующие звуки. Айне наклоняется и подбирает кота, и тот сразу же обвисает в ее руках, словно ему надоедает изображать из себя разумное существо.

– Мейви, не могла бы ты присмотреть за Варфоломяу? – Она сажает кота на колени девушки.

Отлично, теперь Мейви у нас – любимица. У нее лучший рисунок, и Айне уже доверяет ей местного кота. Оказавшись у Мейви на коленях, котяра принимается урчать. Мне кажется, он даже храпит. Великолепно, она еще и заклинательница кошек. Мейви достается вся слава, а нам, остальным, – комплекс неполноценности.

Глава 15

Дорогая Лена!

Итак, я уже два дня в программе, и это невероятно круто/ страшно/ весело/вдохновляюще/ пугающе. Когда я говорю, что мы находимся в сельской Ирландии, тебе нужно представить следующую картину: маленький городок, в двадцати минутах от него – дорога с пабом и церквушкой. Студию, где мы работаем, окружает ферма. Конечно, в самом городе все совершенно по-другому, но, клянусь тебе, в радиусе мили коров и овец здесь больше, чем людей.

Саму программу ведет супружеская пара – Деклан и Айне (их имена я по-прежнему еле выговариваю). Деклан одевается как самый модный в мире директор школы – на нем всегда можно увидеть костюм с пиджаком и галстуком, в основном украшенные узором. Я даже не могу описать словами картину, когда мужчина в костюме в горошек и фиолетовых туфлях разгуливает по полю, окруженному сельскохозяйственной техникой и домашним скотом. Все это похоже на бредовый сон Алисы в Стране чудес. Однако в этой программе он самый крутой. За эти два дня он прочитал нам около полудюжины лекций. А еще сказал позабыть обо всех своих работах, которые мы считаем хорошими, и начать все с чистого листа.

Айне (я даже про себя произношу ее имя неправильно, может, у тебя получится лучше) – для всех здесь как мамочка. Я ни разу не слышала, чтобы она критиковала чью-то работу. Самое ужасное она сказала вчера одному из парней (он из Калифорнии, но я не помню его имени), который рисовал пейзаж из окна, но напортачил с цветами. Тогда Айне предложила ему нарисовать остальное, вообще не используя черную и белую краску. Ему следовало сосредоточиться на цвете самих предметов: например, забор на самом деле не черный, а темно-синий с зелеными прожилками. И ведь действительно вышло гораздо лучше! Вообще Айне ратует за то, чтобы мы «выпустили своего внутреннего художника» (она постоянно об этом твердит). И поэтому ее все просто обожают.

Что касается моей настоящей мамы, чувствует она себя неплохо. Конечно, до сих пор скучает по папе и отчего-то переживает за работу, хотя и говорит, что взять отпуск – вообще не проблема. Но мне ее жалко. Она одинока и ощущает себя такой, с тех пор как они развелись.

По-моему, я рассказывала тебе эту историю. Однажды вечером, часов в одиннадцать, я спустилась вниз и увидела, как она просматривает их свадебное видео. Я стояла позади дивана, так что мне не было видно ее лица, лишь отражение в окне. И она плакала. Я не знала, как поступить. Конечно, сейчас я, оглядываясь назад, понимаю, что должна была утешить ее, сказать, что все к лучшему, что люблю ее и буду рядом. Но в прошлом всегда все кажется проще. Тогда же я смутилась. Тихонько, как мышка, нырнула к себе наверх и легла спать, она даже ничего не услышала.

По-моему, в немецком языке есть такое длинное слово, объединяющее чувство стыда и неловкости, когда ребенок видит слезы своих родителей. Ужасная смесь желания помочь тому, кого любишь, с неприятным ощущением того, что это тебе придется утешать своего родителя. И какой в этом смысл?

Прости, я слишком много болтаю. Хорошая новость – она уезжает через два дня, так что мне больше не придется беспокоиться и отвлекаться от своего творчества.

Кстати, о творчестве! Заниматься здесь действительно трудно, потому что все остальные очень-очень хороши. Мы тут рисовали череп животного, который Деклан поставил перед нами в центр стола. Ты бы его возненавидела! Только представь себе три часа практически гробовой тишины (звучит лишь джазовая музыка), а мы рисуем, сидя кругом. Рисунок у меня вышел неплохим, немного кривоватый, но сойдет. Но вот у остальных получилось… нечто. Два дня, проведенные среди настоящих, серьезно относящихся к своему творчеству художников, заставляют меня нервничать.

Может, я не настолько хороша, как считала. То есть я неплоха. Умею рисовать, бесспорно. Но вот одна из девушек, Мейви, рисует так, что я узнаю ее работы в любом уголке планеты. Есть в ней что-то такое особенное. Возможно, то, что должно быть в настоящем художнике. И конечно же, у Мейви великолепные густые черные волосы и челка как у Зоуи Дешанель. И она такая худенькая, что на ней все сидит хорошо. А самое ужасное – я не могу ее ненавидеть, потому что она безумно милая. Такие люди хуже всего.

Кстати, я тут познакомилась с парнем – далее следует краснеющий смайлик, ха-ха – по имени Каллум Кэссиди. Да, он настоящий, и да, на деле он такой же очаровательный ирландец, как и на словах. Мы встретились в пабе в наш первый вечер здесь (ЭЛИС ТОЖЕ БЫЛА ТАМ, И ЭТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО БЫЛО СТРАННО), и он обещал снова пересечься со мной. Хотя прошло уже целых тридцать часов, а он так и не написал. На деюсь, с Ником у вас дела обстоят лучше. Судя по вашему «Инстаграму», поездка в «Шесть флагов» удалась на славу.

А вообще я надеюсь, что следующие две с половиной недели сделают из меня достаточно хорошего художника, чтобы поступить в Школу дизайна Род-Айленда. Уверена, Мейви взяли бы туда, даже если бы она рисовала с завязанными за спиной руками и кистью во рту.

Люблю, скучаю, обнимаю, целую и все такое, Нора

– Это так мило, что вы с Леной пишете друг другу настоящие письма, на бумаге, – прокрадываясь ко мне в комнату, говорит мама. – Я и не думала, что вы до сих пор так делаете.

Даже не знаю, что она пытается проявлять: дружелюбие или пассивную агрессию? Порой с ней ужасно трудно разговаривать.

– Просто дедушка подарил мне чудесный блокнот.

– Здорово, что ты используешь его на благо.

Она присаживается на угол моей кровати. Совсем как когда она решила мне сказать, что они с отцом разводятся. Похоже, она тоже это осознает, потому что практически сразу вскакивает и разглаживает складки на одеяле.

– У вас с Леной все хорошо? Как там ее новый парень? Знаю, с этим иногда трудно…

К чему этот разговор? Почему мама считает, что стоит ей войти ко мне в комнату, как мы с ней вдруг волшебным образом станем «Девочками Гилмор»?[11] Примемся обсуждать, что моя лучшая подруга начала встречаться с парнем, лишившим меня девственности, а потом переставшим со мной разговаривать? И эта самая подруга до сих пор ничего не знает. Потому что я не сказала. Потому что мне стыдно. Потому что мне разбили сердце.

– Да все нормально, – отвечаю я. – У нас все хорошо. А почему не должно быть?

В нетипичной для себя манере Элис пропускает мимо ушей мою колкость.

– Как прошел первый день программы? – продолжает она расспрашивать.

Что я могла бы ответить?

«Знаешь, если честно, сплошной стресс, потому что у всех остальных ребят уже есть свой классный стиль и опыт. Они обладают уникальным художественным видением, а я лишь пытаюсь перейти от мультяшного стиля к чему-то серьезному и понимаю, что того, чему меня учили, недостаточно. Вдруг ты была права с самого начала? Быть профессиональным художником – огромный труд, и я всегда была готова трудиться. Только вот становится все очевиднее, что мои способности в лучшем случае чуть выше среднего. А если одного труда недостаточно?»

Но я отвечаю:

– Хорошо!

Ее выражение лица говорит мне, что это был неправильный ответ.

– Хорошо? – повторяет она. – Я пришла узнать, как прошел твой день, как тебе программа, ради которой мы пересекли половину земного шара, а ты мне отвечаешь «хорошо»?

– А я не заставляла тебя ехать со мной. И уже не раз давала тебе это понять.

– И все же я здесь и спрашиваю у своей дочери, как прошел ее день.

– Было очень трудно, ясно? Я привыкла рисовать в мультяшном стиле. И многих вещей не умею, а у большинства студентов все отлично получается.

Ей требуется время, чтобы осознать: я только что поведала ей некоторые подробности из своей жизни.

– Может быть, это тот самый звоночек, сообщающий о том, что творчество лучше оставить для хобби.

В груди у меня вспыхивает ярость, которую я так тщательно сдерживала. Вот почему я не хотела с ней ничем делиться.

– Мам, мне не нужны сейчас от тебя советы, – как можно спокойнее произношу я. Если начну кричать, то проиграю этот спор. – Для этого у меня есть подруга. – Я показываю на письмо, которое пишу Лене. – Мне нужны люди, которые действительно уважают то, чем я занимаюсь, и понимают, насколько это тяжело.

Мама открывает рот, и в эту секунду мне неясно, чего ждать: гнева или извинений. Возможно, она и сама не знает. Но тут открывается дверь, и в образовавшуюся щель просовывается голова Эвелин.

– Простите, что прерываю вас, дорогуши. Элис, милочка, мне нужна твоя помощь внизу.

Как раз вовремя. Не удивлюсь, если все это время Эвелин стояла под дверью и подслушивала наш напряженный разговор, выжидая подходящий момент, чтобы увести мою маму, прежде чем мы обе вспыхнем как сигарета и бензоколонка.

Мама кивает и выходит за Эвелин.

Два дня. Еще каких-то два дня, и мама улетит в Чикаго.

Глава 16

ЧУВСТВУЮ СЕБЯ КАК на одной из дедушкиных картин. Мы с мамой и Эвелин сидим возле камина (где, стоит отметить, горит настоящий огонь) и молча читаем, пока дождь барабанит по стеклу. Эвелин настояла на том, чтобы налить нам по бокалу «Бейлиса» («Со льдом! Только так его можно пить!»). И теперь я восседаю в кресле, в левой руке у меня зажата книга, а в правой – алкогольный напиток со вкусом десерта.

Мама жадно поглощает страницы романа «Гордость и предубеждение», найденного в библиотеке Эвелин. Читает его с таким волнением, будто Элизабет Беннет и мистер Дарси флиртуют и ссорятся на самом деле. И мне понятно такое рвение: за исключением стремления, чтобы «ее дочь поскорее вышла замуж», моя мать – истинное воплощение миссис Беннет, которая просто не может не совать свой нос во все мои дела.

– Нашла какого-нибудь близкого по духу персонажа? – интересуюсь я.

– Дорогая, я читаю, – отвечает она и возвращается к книге.

Я вздыхаю. А потом чуть громче, потому что всем, похоже, наплевать, отчего я вообще вздыхаю. А мне скучно, вот в чем дело. Я столько времени провела в студии за рисованием, что, если снова достану скетчбук, руки сами примутся выводить слова: «ПОЖАЛУЙСТА, ПРЕКРАТИ, ДАЙ НАМ ОТДОХНУТЬ». Я вздыхаю в третий раз, еще громче, но ни мама, ни Эвелин не реагируют. Тогда я начинаю слегка подпрыгивать в кресле, дергая ногами.

– Аккуратнее с подушками, – говорит Эвелин, не отрывая взгляда от книги.

Я поворачиваюсь к окну и, выбрав одну капельку, веду по ней пальцем, пока она стекает по стеклу. Это похоже на скачки: я принимаюсь болеть за свою каплю, молясь про себя, чтобы та слилась с соседними каплями и, благодаря массе, увеличила скорость. Ну же! Давай! Она уже почти добралась до карниза и…

– Нора. Перестань дергать ногой. – Мамин голос отвлекает меня от движения капли, и я пропускаю миг, когда та приземляется.

– Я чувствую себя отставным корабельным магнатом в своем поместье на берегу моря, ждущим, когда дрессированный бигль принесет мне тапочки.

Но на мою забавную шутку никто не реагирует.

Я снова вздыхаю, даже громче прежнего, и пытаюсь вернуться к своей книге – сборнику юмористических рассказов, написанных не особо известным белым парнем из Нью-Йорка, и историй, опубликованных в «Нью-Йоркере». Все находят их ироничными и живыми. Но я почему-то не осилила даже первый рассказ (о рыбаке, специально пытающемся поймать ботинок).

Спасает меня восхитительный звук – диньканье моего мобильника. Будь Павлов до сих пор жив, у него нашлась бы уйма материала для наблюдений за тем, как у подростков вырабатывается рефлекс на звук уведомления в телефоне. У меня чуть сердце не выпрыгивает из груди при виде полученного на «Фейсбуке» сообщения от ирландского супергероя Каллума Кэссиди.

Каллум Кэссиди: «Сильно занята?»

Нора Паркер-Холмс: «Не-а. Сижу дома (у Эвелин), читаю и пью „Бейлис“».

Каллум Кэссиди: «Смахивает на идеальный дедушкин вечер».

Вот, я была права!

Нора Паркер-Холмс: «Хахахахахахаха».

Каллум Кэссиди: «У меня новый план: пошли со мной и моими друзьями в город, на кейли».

Проблема: на улице все еще льет дождь, а до города идти двадцать минут. Так что выглядеть буду как утонувшая крыса. Вдобавок опасение: это случайный парень, с которым я познакомилась в баре. Разве не о таком предупреждают молоденьких девушек? Тем более существует вероятность, вполне логичная, что, очарованная акцентом Каллума, я могла и не разглядеть в нем подонка.

САМЫЙ ПРАВДОПОДОБНЫЙ СЦЕНАРИЙ

ПАРЕНЬ С ИРЛАНДСКИМ АКЦЕНТОМ

Мои любимые хобби: смотреть на солнце и пинать детей.

Я (очарованная его акцентом)

Разреши мне тебя поцеловать!

С другой стороны, он любит читать. Ему нравятся мои рисунки. У него такой акцент. И вообще! Я же молода! И хочу пойти на вечеринку с симпатичным ирландским парнем, чье имя трудно произнести.

Только вот проблема с дождем так и не решена.

Каллум Кэссиди: «Могу заехать за тобой через 20 минут».

Все оказалось намного проще.

Нора Паркер-Холмс: «Идет! До встречи:)».

Подумываю поставить подмигивающую рожицу, но решаю оставить место для воображения.

– Я иду на вечеринку! – заявляю я на всю комнату.

Эвелин расплывается в улыбке.

– С кем? – спрашивает мама.

– Э-э, с тем парнем, с которым познакомилась в пабе. И его друзьями.

Элис тут же захлопывает книгу, и тогда я понимаю, что все серьезно. Потому как за последний час она ни разу не оторвала взгляда от страниц.

– Ты уходишь с парнем, чьего имени даже не знаешь? Или откуда он родом?

– Я знаю, как его зовут!

Какое великолепное чувство. Сродни тому, когда учительница окликает тебя, думая, что ты ее не слушаешь, хотя так оно и есть, но ты все равно называешь правильный ответ.

– Каллум. Каллум Кэссиди! И он живет с мамой в Дублине!

Мама медлит какое-то время.

– А где проходит эта вечеринка?

– Точно не знаю, но он обещал за мной заехать.

Произнося эти слова, я практически утверждаю, что абсолютно нормально в незнакомой стране, где ты никого не знаешь, сесть в машину к незнакомому парню и отправиться в неизвестное место. Вот только эти слова буквально кричат об опасности.

Мамины губы складываются в жесткую линию.

– Я волнуюсь за тебя. Знаю, ты хочешь приятно провести время со своими друзьями, я тоже этого хочу, но эта ситуация меня беспокоит.

Я не умею отстаивать свое мнение иначе, кроме как вспылив, а этот способ, по опыту и статистике, имеет самый низкий процент успеха. И не успеваю я опомниться, как слова сами слетают с языка:

– Вот почему всегда лучше там, где нет тебя.

Я вижу, что сделала ей больно. Мама вздрагивает и, крепко сцепив руки, кладет их на колени.

– Прости, – шепчу я.

Не знаю, слышала ли меня мама. Так или иначе, она никак не реагирует. И тут на помощь снова приходит мой ангел-хранитель.

– Каллум – милый мальчик, – опуская книгу, говорит Эвелин и переплетает пальцы.

– Вы его знаете? – Мамино лицо немного смягчается.

– Конечно, – отвечает Эвелин. – Кэссиди живут дальше по дороге. Каллум – хороший мальчик. Я знала его еще малышом. С Норой все будет в порядке!

Мама оборачивается ко мне, и я одариваю ее своей самой обнадеживающей улыбкой.

– Ну ладно, – сдается она. – Только постарайся вернуться до полуночи.

Она смотрит на кивающую Эвелин, и я шумно выдыхаю от облегчения. Я все-таки иду на вечеринку с симпатичным ирландским парнем по имени Каллум! Но тут я опускаю взгляд на свои фланелевые штаны и безразмерную толстовку Северо-Западного университета.

– Пойду переоденусь.

Эвелин расплывается в улыбке, а мама в истинной манере миссис Беннет восторженно кивает. Я невольно улыбаюсь своим мыслям: мама читает, сидя в обитом ситцем кресле Эвелин, и хочет, чтобы я хорошо провела время.

* * *

Каллум прибывает на зеленом пикапе, и моя жизнь внезапно становится похожей на песню Тейлор Свифт. Из колонок орет незнакомая клубная музыка, с приборной панели свисает айфон, ненадежно прикрепленный к ней аудиокабелем. Переднее сиденье занимает какой-то парень, поэтому я забираюсь назад.

– Нора, это Майкл. Майкл, это Нора. – Каллуму приходится перекрикивать музыку, чтобы мы его слышали. – Вообще-то Майкл должен сесть назад, но он у нас не джентльмен.

– Да все нормально, – кричу я в ответ. – Я не обижаюсь.

Но Майкл притворно вздыхает:

– Ну уж нет. Так дело не пойдет.

Прямо на ходу он отстегивает ремень и, перебравшись на заднее сиденье, плюхается рядом со мной.

– Оно в твоем распоряжении.

В зеркале заднего вида я замечаю, как Каллум закатывает глаза.

– Боюсь, мне не удастся пролезть, не запачкав сиденья, – говорю я.

Я скорее сомневаюсь в своей способности изящно приземлиться на место, не показав Каллуму голой задницы, чем беспокоюсь о чистоте его машины. Тот смеется.

– Они видали вещи и похуже твоих ботинок. Напомни мне рассказать историю, как я вез Майкла обратно из Голуэй. Мы спасали теленка. И потом еще несколько месяцев тут воняло навозом. – Он похлопывает по соседнему сиденью, приглашая меня к себе.

– Только не пялься на мою задницу, – оглядываясь через плечо, предупреждаю я Майкла, и тот любезно прикрывает глаза.

Хотя, перелезая, я чуть не заезжаю Каллуму в челюсть, мне все же удается сесть спереди, не уронив своего достоинства.

Мы катим по темным дорогам еще несколько минут, когда я наконец задаю свой главный вопрос:

– А… что такое кейли? – Но у меня выходит «сийли», и я чувствую даже в темноте, как лица парней расползаются в улыбках.

– Может, ты поведаешь? – предлагает Майкл.

– Ну, – начинает Каллум, переводя взгляд с дороги на меня, потом снова на дорогу и снова на меня. – Во-первых, произносится как «кейли».

– В ирландском произношении черт ногу сломит, – с заднего сиденья отзывается Майкл. – Так что я прошу прощения от лица всей нации.

Каллум прочищает горло.

– Как я уже сказал, это, по сути, вечеринка, такая… традиционная. Или не совсем, но, в общем, все танцуют под кельтскую музыку. Мы просто собираемся вместе. И танцуем.

– Если только Каллуму удается уговорить девушку потанцевать с ним, – замечает Майкл.

Глаза Каллума расширяются, и он тянется назад, пытаясь стукнуть друга.

– Да шучу я, шучу! – смеется Майкл. – Сдаюсь!

Каллум убирает руку.

– К тому же, – хитро продолжает Майкл, – мы все знаем, что настоящая проблема заключается в том, с ним хочет потанцевать слишком много девушек. Если ты понимаешь, о чем я.

– Заткнись! – кричит Каллум.

Но при этом мы все улыбаемся.

* * *

Наконец мы на месте. В углу, на самодельной сцене, я замечаю микрофон. Здесь потом кто-то будет выступать?

– Давай, – говорит Майкл. – Возьмем тебе выпить!

– Есть! – восклицает Каллум и исчезает в толпе танцующих подростков.

Перед выходом я переживала, что в джинсах и майке буду выглядеть глупо (вещей у меня с собой немного, я как-то не думала, что симпатичный парень пригласит меня на вечеринку), но теперь вижу, что даже во фланелевых штанах чувствовала бы себя отлично. Народ одет кто во что горазд: одни девушки в платьях, а другие, как я, в джинсах и ботинках. Все мокрые и немного грязные после дождя, но их это совершенно не смущает.

Каллум возвращается с двумя бутылками пива. Чокается со мной и, сделав глоток, предлагает:

– Пойдем потанцуем.

И я соглашаюсь. Шагов я не знаю, поэтому стараюсь смотреть вниз, чтобы не отдавить никому ноги. Весь танец состоит из следующих движений: шаг, взмах ногой, взмах ногой, взмах ногой, поворот – в этот миг Каллум хватает меня под руку и быстро-быстро вращает.

Натанцевавшись, я говорю, что хочу попить, и направляюсь к бару. Я уже ухожу, когда вдруг замечаю Мейви.

– Привет! – Похоже, полстакана «Бейлиса» и бутылка пива сделали меня более общительной.

– Нора! Я так рада, что ты здесь! – Она обнимает меня, и я поражаюсь такому дружелюбию.

– Да, меня Каллум привез, – говорю я. – Каллум Кэссиди.

– Я знаю Каллума!

– И его друг Майкл, – добавляю я, чтобы не казалось, будто я помешана на Каллуме. Хотя есть немного.

Она улыбается и принимается красить губы помадой.

– А скажи мне, – начинаю я. – Каллум – хороший парень?

Мейви смеется:

– Да, хороший.

– А он… свободен?

Мейви аккуратно закручивает помаду и накрывает колпачком.

– Каллум… хороший парень. – Она причмокивает губами и подтирает там, где помада смазалась. – Но я не хочу, чтобы у тебя сложилось, так сказать, неправильное представление. Он невероятно дружелюбный. Он флиртует со всеми. Буквально со всеми. Но это не значит, что ты ему не нравишься, наоборот, просто… ты меня понимаешь.

– Ты встречалась с ним?

Наверняка да. Она же такая потрясающая, живет здесь, а он бывает тут каждое лето. Держу пари, они чуть ли не помолвлены.

– Нет! Господи, нет. Я знаю Каллума с самого детства. Он для меня как чудаковатый младший братец, который на самом деле старше меня. Но в прошлом году он встречался с моей подругой Фионой. Они до сих пор друзья, но он сделал ей больно. Она приревновала его и порвала с ним.

– А-а.

Честно, я и не знаю, что ответить. Мне не нужны проблемы с Каллумом. Я ведь здесь всего на несколько недель. И хочу просто наслаждаться Ирландией, а не ввязываться в любовный треугольник. И почему только в книгах за девушкой ухлестывают два потрясающих парня? В реальной жизни обычно парень – к слову сказать, не такой уж прекрасный – окружен кучей девчонок, считающих его любовью всей своей жизни.

– Тебе нужно познакомиться с Фионой! – говорит Мейви. – Вон она. Рыженькая. Может, одна из многих, но все же красавица. Она тебе понравится.

– Да, конечно, – отвечаю я. – Ладно, я пойду…

И я пожимаю плечами и развожу руки, как бы говоря, что мне пора возвращаться.

– Увидимся позже!

* * *

Каллума я нахожу не сразу. Какое-то время просто стою, наблюдая за движущимися телами, и слушаю, как под музыку накатывают и отступают волны смеха. От громких басов вибрирует все здание и что-то у меня в груди.

Вскоре на горизонте появляется Каллум: он выплясывает степ с хорошенькой рыжеволосой девушкой, на целых четыре дюйма выше него. Меня он не видит, на его лице играет веселая улыбка. Я продолжаю хлопать под музыку, а сама думаю, стоит ли мне подойти к нему или дождаться конца песни. Музыка заканчивается, и я пробираюсь к ним в надежде присоединиться, но Каллум по-прежнему меня не замечает. Звучит новая песня, и он снова пускается в пляс с этой девушкой.

– Давай потанцуем, – слышу я за спиной голос Майкла и с радостью принимаю его приглашение.

У Майкла шапка темных волос и пара прыщей на лице, но я сразу понимаю, что он из тех людей, с кем мы быстро подружимся. Всю следующую песню мы тоже танцуем, и я, позабыв о Каллуме и Фионе, уже вовсю хохочу. Теперь я понимаю, почему Кейт Уинслет предпочла Лео своему богатенькому жениху с подведенными глазами. Ведь ирландские танцы – это самое забавное, что можно только придумать.

– Нора! – окликает меня Каллум, направляясь к нам с Майклом. Одной рукой он обнимает рыжеволосую. Мы все тяжело дышим и улыбаемся. – Ты уже знакома с моей подругой Фионой? – Мы пожимаем друг другу руки. – Майкл, приятель, я видел, что твоя дама сердца вышла на улицу покурить.

– О, спасибо, возьму ей что-нибудь выпить, – отзывается Майкл.

– Я тоже себе что-нибудь возьму, – вторит ему Фиона, и они оба уходят к бару.

– Где ты была? Я тебя потерял, – говорит Каллум.

– Я была… просто… здесь.

Я улыбаюсь, и он отвечает мне улыбкой. А потом одной рукой обнимает меня за плечи. Это так приятно. Даже приятнее, чем должно быть. На нем куртка из невероятно мягкой кожи, от которой до сих пор пахнет дождем.

– А кто у Майкла дама сердца? – интересуюсь я.

– Мейви – уверен, ты с ней уже знакома. Она тоже из Ома. Ее родители управляют этим местом.

– Да! Я знаю Мейви!

Айне и Деклан – ее родители! Мой мозг наводняют сотни восклицательных знаков, не дающих мне вспомнить, не говорила ли я при ней что-нибудь неловкое о Каллуме.

– Не знала, что они с Майклом встречаются.

– Они вместе уже почти три года. Но совершенно спокойно относятся к своим отношениям. Не думаю, чтобы вообще видел, как они на людях обнимаются. Просто Майкл не такой человек. Уже многие годы он держит нашу банду вместе, он – ее душа.

– Это они состоят в твоем групповом чате?

– Да. Майкл, Мейви, Клэр, Кэмерон, Джоно и я. Джоно на лето уехал в Лондон, Клэр – в Дублине. Вот и вся наша банда.

Как бы мне тоже хотелось иметь такую банду. Есть что-то невероятно романтичное в том, что шестеро друзей, знакомые целую вечность, ведут постоянную переписку, даже если находятся далеко друг от друга.

– Значит, вы как в сериале «Друзья»?

Он смеется:

– Да, вроде того.

– И кто есть кто?

– Ну. – Он вдруг становится серьезным. – Наверное, Майкл и Мейви у нас – Росс и Рейчел, хотя он больше похож на Чендлера. Или Фиби? Парень может быть Фиби? А Кэмерон скорее на Росса.

– Так… ты Джоуи?

Ну конечно. Красавчик, бабник, любитель сэндвичей.

– Да, похоже на то, хотя мне хотелось бы думать, что я не настолько тупой.

В эту секунду на сцену взбирается бородатый парень с болтающейся у пояса акустической гитарой и берет в руки микрофон.

– Ну что, ребятки, берите себе еще выпить, потому что теперь будем петь мы.

К нему присоединяются Фиона, которая держит в руках скрипку, и парнишка с другим струнным инструментом, похожим на гибрид банджо и мандолины. Они начинают играть и петь. Всем присутствующим, за исключением меня, знакомы слова песни.

– Это народная песня, – поясняет Каллум. – Такие обычно все знают. Ты быстро схватишь.

И после первого куплета я готова с ним согласиться. С началом припева все дружно поют: «Нет, нет, никогда! Нет, никогда, больше никогда! Больше никогда я не буду пиратом, ни за что-о-о-о-о!» За первыми словами «Нет, нет, никогда» следуют четыре громких хлопка. Получается вот что: «Нет, нет, никогда!» (Х ЛОП-Х ЛОП-Х ЛОП-Х ЛОП) «Нет, никогда, больше никогда!» (ХЛОП-ХЛОП) «Больше никогда я не буду пиратом, ни за что-о-о-о-о!»

Остальные слова песни я не знаю, но с хлопками я отлично справляюсь.

– Прямо как в «Друзьях»! – говорю я Каллуму, когда песня заканчивается.

– В смысле?

Я начинаю напевать: «Тебе и не сказали, что будет жизнь такой». А потом хлопаю четыре раза: ХЛОП-ХЛОП-ХЛОП-ХЛОП – и жду его реакции.

– Их так и хочется смешать!

– Мне кажется, что этот мир еще не готов к твоему музыкальному дарованию, – смеется Каллум. – Но мне ты нравишься. А теперь давай я принесу тебе обещанный напиток.

Каллум буквально излучает феромоны, потому что мне постоянно хочется быть с ним рядом. Хочется, чтобы он снова обнял меня, вдыхать аромат его кожаной куртки. Так же действуют феромоны?

Наверное, все дело в пиве (а еще в шотах, которые мы чуть позже опрокинули с Фионой и Мейви в баре), но, когда мы с Каллумом возвращаемся к его пикапу, меня мотает, а в голове крутится песенка про дикого пирата.

– Нет, нет, никогда-а-а-а! – распеваю я.

Каллум смеется. Дождь давно прекратился, но земля по-прежнему влажная и рыхлая, все блестит от воды. Воздух напоен ароматом Каллума. Он прижимает меня к дверце машины со стороны водителя и, несмотря на мою промокшую спину, какое-то время не отпускает. Наши лица совсем близко.

– Привет, – произношу я.

– Привет, – отвечает он.

Я вглядываюсь в его голубые глаза так долго, что они, мне кажется, вот-вот изменят цвет или форму как в анимированной картинке. А после один из нас, не знаю, кто именно, подается вперед, и мы целуемся. Это потрясающе! На его мягких губах ощущается вкус пива, такой приятный. Я прижимаюсь чуть ближе, и наши ноги соприкасаются. Но вот мы уже отстраняемся. На наших губах играют улыбки.

– Майкл! – зовет Каллум, и тут из сарая, держась за руки, выходят Майкл и Мейви. – Не против сесть за руль? Я чуток перебрал.

– Как и всегда, приятель.

Каллум бросает ключи, а Майкл, поймав их одной рукой, победно целует Мейви в щеку.

– Подвезти? – спрашивает он у нее.

– Не-а, я пройдусь.

Мейви бросает на меня красноречивый взгляд «я знаю, что ты только что подцепила Каллума Кэссиди». Да, я использую слово «подцепила», потому что мне это действительно удалось, я крута. Я отвечаю ей застенчивой улыбкой.

– По местам! – кричит Майкл и запрыгивает на водительское сиденье.

Каллум открывает мне дверь и настаивает на том, чтобы я села спереди. На этот раз я не сопротивляюсь и сажусь в машину. Меня переполняет то же опьяняющее чувство, что и по дороге сюда, только теперь голова кружится по-настоящему: от алкоголя, стоящей в сарае жары и воспоминаний о губах Каллума.

Глава 17

Я ПЬЯНА, НО ВСЕ-ТАКИ НЕ СОВСЕМ. Я смотрела фильмы и знаю, что такое быть совсем пьяным: на ногах не держишься, язык заплетается, шлешь сообщения своим бывшим. Ладно, думаю я про себя. Если быть честной, то я чувствую непреодолимое, сильнейшее желание написать парню своей лучшей подруги, с которым переспала. Я думаю написать Нику (спасибо вай-фаю в Оме), и вот дело сделано. В «Фейсбуке» красуется выразительное «приве-е-е-е-ет». Я как тот злобный мальчишка из «Сумеречной зоны», который отправлял людей в дьявольское кукурузное поле при помощи своих жутких телекинетических способностей. Ему стоило только подумать – и бам! Все готово. Так и мое сообщение отправилось к Нику. Как если бы в этом процессе не участвовали пальцы. Лишь технология прямой связи мозга и сообщения.

Трава темная и скользкая. Весь мир окутан полумраком, как на старой забытой картине. Где-то вдали кричит ястреб.

Я вхожу в дом Эвелин и, стараясь не шуметь – я надеюсь, – пробираюсь в свою комнату. На часах 00:40. Я опоздала на сорок минут, но мой затуманенный пивом мозг уверяет меня не беспокоиться по этому поводу.

А потом я вижу, что в маминой комнате горит свет.

– Привет, – стоя на пороге, говорю я.

Она читает мемуары Тины Фей, эту книгу я подарила ей несколько лет назад на День матери. На ней футболка, еще с папиного сорокалетнего юбилея, которая уже пообтрепалась по краям.

– Как книга?

– Ты опоздала, – игнорирует мой вопрос мама. – Я не ложилась, ждала тебя.

– Прости. Но я не просила меня ждать.

– Конечно, не просила. Но я о тебе беспокоилась! – кричит она полушепотом, стараясь не разбудить Эвелин. Этот шепот-крик звучит еще страшнее.

Мама отчитывает меня за то, что я поздно вернулась с вечеринки – до какого фильма с канала «Лайфтайм» мы теперь докатились? По крайней мере, она вроде не замечает, что я пьяна.

– Ты пьяна? – продолжает она кричать шепотом.

Черт.

– Нет. Я выпила всего одну бутылку пива.

А потом еще одну бутылку, стопку и снова пиво. Мне бы не хотелось ссориться, когда ей скоро уезжать, так что в голове сам собой рождается отличный план:

– Слушай, мам. Завтра у нас нет занятий. Почему бы нам не провести этот день вместе? Только мы.

Какое-то время мама раздумывает, глубоко вздыхая и начиная ходить из стороны в сторону.

– Ладно, – наконец произносит она, и я вздыхаю с облегчением. Я даже и не подозревала, что задержала дыхание. – Только ты и я. А теперь нам пора спать.

* * *

Эвелин собрала нам корзину для пикника. Хотя земля еще влажная после вчерашнего дождя, сидеть на покрывале, по ее словам, будет не так уж плохо. И теперь мы с мамой, расположившись на вершине травянистого холма с видом на дом Эвелин, поедаем сэндвичи с маслом и ветчиной (на деле они оказываются не такими жирными) и картофельные чипсы ирландской марки «Тэйто». Я вдруг понимаю, что никогда не видела, чтобы мама ела чипсы.

– Для тебя это что-то новенькое, – замечаю я.

– О чем ты?

– Ты ешь чипсы! Ешь сэндвичи!

Моя мама из тех женщин, которые нарезают ломтиками огурец и красный сладкий перец, складывают их в лоток с органическим хумусом и берут с собой на работу. Такая уж у нее странная натура – все контролировать, включая рацион.

Сегодня в воздухе пахнет по-другому: чувствуется легкий аромат мульчи, но в основном океана. Мое настроение улучшается с каждым вздохом.

– Просто я смирилась с судьбой! – говорит она и откусывает от своего сэндвича приличный кусок. – Кстати, никогда не пробовала ветчину с маслом.

– На удивление вкусно, да? Помню, такие же маленькие сэндвичи были у… – Я осекаюсь, но поздно. Мама жестом просит договорить. – У папы на свадьбе. Прости, я не хотела…

– Нора, все нормально. Правда.

Я ей, конечно, не верю, но она хотя бы держит себя в руках. Собрав наши вещи, мы уже спускаемся обратно к коттеджу, когда мама вдруг останавливается и в молчании смотрит куда-то вперед. Я тут же вспоминаю времена после папиного ухода: я возвращалась из школы домой и обнаруживала ее сидящей на диване, тупо уставившейся перед собой в экран телевизора, где крутили какой-то рекламный ролик.

– Нора, – наконец выговаривает она.

Я чувствую, что сейчас что-то будет. Она снова заведет песню, как ей тяжело после папиного ухода и как будет еще тяжелее после моего отъезда в колледж. Я с трудом сглатываю и жду. Будто дар речи потеряла.

– Как ты смотришь на то, – она тщательно подбирает слова, ее профиль озаряет солнце, – чтобы я задержалась в Ирландии еще на какое-то время?

Я ничего не отвечаю и принимаюсь водить ладонью по ивовой ручке от корзины. Мама тут же добавляет:

– Просто мы с Эвелин хорошо ладим, и мне так приятно проводить время с тобой.

– А как же… то есть разве тебе не нужно обратно на работу?

Ее лицо мрачнеет – она явно недовольна моей реакцией.

– Я уже договорилась с ними. Все нормально.

– Ты… уже с ними договорилась.

Больше я ничего не говорю и иду к дому. Как она так может? Манипулировать людьми и ситуацией, чтобы все оборачивалось в ее пользу? Мое путешествие превратилось в ее отпуск самопомощи, послеразводную терапию, личное «Ешь, молись, люби».

И я смеюсь. Это все, на что я сейчас способна. Смеюсь горько, в голос, гогочу, как диснеевский злодей, и, швырнув на землю корзину, которая тут же катится по склону, словно глупый ребенок из детского стишка, разворачиваюсь.

– Ты серьезно? – говорю я. – Значит, ты просто задержишься. Просто задержишься. – Я повторяюсь, потому что в моем мозгу будто пластинку заело, и теперь одни и те же мысли снова и снова вращаются по кругу. – Ты вообще понимаешь, что делаешь? Ты вертишь мною как хочешь. Опять.

– Нора, ты раздуваешь из мухи слона.

– Я НИЧЕГО НЕ РАЗДУВАЮ! – уже кричу я. – Сначала ты приехала сюда, а теперь еще хочешь задержаться… и меня это должно устраивать? Будь ты на моем месте, тебя бы тоже это устроило?

Пасущаяся на соседнем поле корова, явно напуганная моим криком, вскидывает голову.

– Я думала, у нас все начало налаживаться, – слишком спокойно произносит мама. – Думала, мы нашли взаимопонимание.

– Дедушкино путешествие – это отдельная история. Но в программу я записалась сама и нахожусь здесь для того, чтобы работать. – Я готова разрыдаться. – Мне очень-очень нужно сосредоточиться, и я не могу сейчас… переживать или отвлекаться на кого-то. А ты даже не поддерживаешь меня!

Она замирает и, к моему удивлению, берет меня за обе руки.

– Обещаю, я не встану на пути твоего творчества. Я знаю, что в ОМХД тебе нужно работать, и не буду тебе мешать. Просто так здорово уехать из Эванстона, отдохнуть. Я не помню, когда в последний раз ездила в отпуск! Знаю, Нора, тебе это нужно, но и мне – тоже.

Она бросает на меня умоляющий, полный надежды взгляд, и я понимаю, что попала.

– Только обещай мне, что не будешь… меня отвлекать. Мне действительно очень нужно сосредоточиться на своем творчестве.

– Обещаю. Ты меня даже не заметишь.

Заскучавшая от нашей перепалки корова возвращается к своему прежнему занятию и продолжает жевать. Теперь нас окружают лишь раскаты грома вдали да шуршание травы под ногами. Мама подбирает корзину. Пока мы спускаемся с холма, воздух становится гуще – наверное, от невысказанных слов, – и я больше не ощущаю запахов мульчи и океана.

Глава 18

КАК ВЫЯСНЯЕТСЯ, в Оме есть и другие студии: А, Б, В и Г. Они раскиданы вдоль грунтовой дороги, а между ними располагается множество пустых участков земли, где в солнечные дни у дальних заборов можно увидеть разлегшихся коров.

Понедельник, среду и пятницу мы ввосьмером проводим с Айне в студии Б, работаем за одним длинным деревянным столом, почему-то напоминающим о «Тайной вечере». Это мое самое любимое время дня: комната заполняется опьяняющими запахами акриловой краски, а Айне врубает тяжелый металл, явно не на английском языке.

Всю неделю мы работаем над натюрмортами. Айне расставляет на столе чаши с фруктами, черепа, винные бутылки, развешивает свитера и просит нас рисовать именно то, что «взывает» к нам. Девочка из Австралии, Тесс, говорила, что ходят слухи, будто в последнюю неделю мы будем работать с живыми моделями, но никто из нас не стал уточнять у Мейви, правда это или нет.

Айне может поправить тебя – сказать, чтобы ты добавил больше теней или глубины, – а может сама сделать несколько мазков на холсте, которые значительно улучшат всю картину. И ни один из нас не уходил после ее занятий с плохими мыслями о своих работах.

А вот настоящим академизмом мы занимаемся на уроках Деклана по вторникам и четвергам. В отличие от Айне, которая уделяет внимание практике и экспериментам, Деклан учит нас теоретическим основам искусства по презентациям в «Пауэр Пойнт». Только его занятия проходят не в студиях; напротив, мы встречаемся в подвале их дома, где обустроена импровизированная классная комната и установлен проектор.

Для меня удивительно, что эти двое вообще поженились. Я уже привыкла к страшным вторникам и четвергам, когда мы спускаемся в мрачное логово, куда с трудом проникает уличный свет, и весь день сидим на неудобных стульях. Первую половину занятия составляет лекция. При помощи настоящей классной доски Деклан обучает нас линейным формам и истории определенных художественных направлений. После обеда мы достаем свои скетчбуки и отрабатываем упражнения, которые он нам дает.

– Повторение тренирует ваши мышцы! Все творчество преимущественно построено на том, что умеют делать ваши руки, а не голова!

* * *

Однако сегодня мы проводим день не в компании загадочной парочки ирландских светил искусства. Впервые за все это время нам сказали прийти в студию Г. К моему удивлению, та оборудована восемью огромными круглыми станками для скульптуры, выстроившимися в два аккуратных ряда, словно сироты из книг Мэделин.

– Привет! – доносится голос из глубины студии.

Мы видим девушку в майке, с двумя длинными хвостиками, взваливающую кусок глины на свой станок. У нее такие мускулистые руки, словно она готовится сниматься в новом экшн-триллере с Мэттом Дэймоном. А уши кажутся практически металлическими от обилия пирсинга. Как столько вообще уместилось на таком небольшом участке тела?

– Меня зовут Бекка, – представляется она. – И я буду обучать вас скульптуре. – Она вытирает рукой лоб и оставляет на коже след серо-зеленый глины. – Правило номер один: не бойтесь испачкаться.

Тут один из парней, Роджер, направляется к огромной глиняной куче, лежащей на станке Бекки. У него на лице вечно играет ухмылка, а закручивающийся на лбу локон делает его похожим на Кларка Кента. Если бы Роджер снимался в кино, то играл бы симпатичного ученика частной школы, который носит свитера пастельных оттенков.

Роджер отщипывает кусок глины, но Бекка бьет его по запястью.

– Правило номер два, – говорит она, – нельзя начинать работу с глиной без знания основ.

Роджер потирает ушибленную руку, словно та до сих пор болит, и ныряет обратно в строй.

– Да перестань, – бросает Бекка. – Не так уж и больно.

У нее сильный акцент, похожий на австралийский, но я не уверена. Сама же Бекка называет себя новозеландкой, что не слишком проясняет ситуацию. Я лишь удивляюсь тому, что женщина, не намного старше меня, может преподавать в любом уголке мира и бить по рукам всяких кретинов, только потому что она крута.

Как выясняется позже, основ нужно знать очень много. Бекка приносит небольшие модели знаменитых римских скульптур и демонстрирует на проекторе работы мировых скульпторов, поясняя название каждой до тех пор, пока мы не научились с закрытыми глазами отличать Родена от Бернини.

– Заметьте, как в один миг меняется скульптура Бернини, если вы смотрите на нее с разных сторон, – рассказывает Бекка, проецируя на стену изображение.

Скульптура изображает Аполлона, греческого бога света и покровителя искусств, который тянется за нимфой Дафной, явно того не желающей. Одна его нога застыла в воздухе, рука лежит на талии девушки. Аполлон догоняет ее. Дафна в страхе оглядывается, ее глаза полны тревоги, а рот приоткрыт в безмолвном крике. Часть ее тела уже обращается в дерево – последняя надежда спастись от преследователя-насильника.

Бекка щелкает пультом, и перед нами крупным планом предстают пальцы Дафны – удлиняясь, они превращаются в тонкие ветви лавра.

Щелчок. И мы уже видим покрывающиеся корой ноги Дафны.

– Нам кажется, что скульптура статична, – продолжает Бекка. – Но в передаче художником движения кроется глубинный смысл. Здесь есть история: напряжение, ожидание и, наконец, развязка.

В качестве наглядного примера она использует крошечную модель.

– Если мы посмотрим на скульптуру сзади, то увидим, что Аполлон преследует девушку. Пойдем против часовой стрелки, – говорит она, вращая статуэтку, – и увидим Дафну, на лице которой застыл ужас, отчаяние. Наконец когда мы посмотрим прямо, нам откроется завершение этой истории: Дафна превращается в дерево. В одной-единственной скульптуре заключено событие в трех действиях.

В конце этой мини-лекции мне хочется похлопать. Никогда раньше, даже отдаленно, меня не интересовали скульптуры. В последний раз я что-то лепила еще в начальной школе, мы делали небольшие чаши: раскатывая глину в колбаски и потом закручивая их. Но это же… совсем другое.

Когда мы уже доказали Бекке (которая, как я все-таки узнала, действительно родом из Новой Зеландии), что в достаточной мере разобрались в основах, нам разрешают приступить к глине.

– Сегодня мы будем лепить только чаши, – предупреждает нас Бекка и пристально смотрит на Тесс, которая успела за четырнадцать секунд, пока ее никто не видит, построить из глины что-то похожее на фигуру человека.

Тесс закатывает глаза.

– Я начала делать чаши еще в четыре года, – произносит она с сильным сиднейским акцентом.

Я ожидаю, что за такое неуважение к учителю Бекка накажет ее, но та лишь щелкает по глиняной фигурке, которая рассыпается кучкой, и парирует:

– А я пререкаюсь с австралийцами еще дольше.

Они начинают смеяться.

Больше всего в занятии с Беккой мне нравится то, что не имеет значения, насколько ужасно у тебя получается – потому что нет однозначного мнения. Моя чаша выходит удлиненной и слегка асимметричной, но все равной красивой.

– Очень здорово, – подходя ко мне сзади, хвалит Бекка. – У тебя есть к этому способности. Только попробуй чуть мягче. – Она накрывает мои ладони своими. – Вот так.

И как по волшебству чаша преображается. Бекка придает ей объем и элегантность, которых не было раньше. Одна небольшая поправка – и все встает на свои места.

С занятия я ухожу вся покрытая глиной и светящаяся от гордости.

* * *

– Эй! – окликает нас Каллум, когда мы с Тесс и Роджером возвращаемся с обеда. На грунтовой парковке его машина единственная, двигатель включен. На заднем сиденье, закинув ноги на колени Майклу, уже сидит Мейви.

– Мы хотим разведать дорогу до маяка, – сложив ладони у рта, кричит Майкл. – Давайте к нам.

И мы втроем несемся к машине. Тесс первая забирается внутрь и усаживается на пассажирское сиденье, запечатлев поцелуй на щеке Каллума. Я пытаюсь понять, откуда они могут быть знакомы, но на ум ничего не приходит. Мы с Роджером оказываемся сзади, втиснувшись между Майклом и Мейви.

Тесс водружает ноги на приборную панель, но чуть не ударяется о ветровое стекло, когда Каллум внезапно тормозит, чтобы пропустить вышагивающих через дорогу уток.

– Полегче, приятель! – возмущается Тесс.

– Хорошо, что за рулем сижу я, а не кто-то из омовцев, иначе на ужин у нас была бы утка, – говорит Каллум, подмигивая Тесс.

Я неожиданно для себя отмечаю, какие у Тесс красивые голубые глаза и коса, достойная «Пинтереста».

Мейви пинает сзади кресло Каллума:

– Эй! Между прочим, я тоже хорошо вожу!

– Ну коне-е-е-е-ечно, – протягивает Каллум и с улыбкой оглядывается на меня. – Не расскажешь Норе, как ты чуть не сбросила нас со скалы, или мне это сделать?

К маяку мы добираемся уже затемно. Майкл откупоривает банку «Гиннесса», а другую бросает Каллуму – тот ловит ее одной рукой.

– Я бы и тебе дал, приятель, – обращается он к Роджеру, – но Кромвель разрушил эту страну, а англичане спровоцировали картофельный голод[12], так что считай это… расплатой.

– Как хорошо, что я из Уэльса, друг, – отзывается Роджер и выхватывает пиво у Майкла. Тот вскидывает руку, признавая поражение, и лезет в сумку за третьей банкой. Предлагает ее мне, но я отказываюсь. Тогда он пожимает плечами, открывает ее и, сделав большой глоток, передает Мейви.

Тесс уже бежит к маяку, ее длинные волосы развеваются сзади, как хвост воздушного змея.

– Ну же, обосранцы, даже моя бабушка бегает быстрее!

Майкл закрывает мне уши:

– Наша американка не привыкла к таким грязным словечкам.

Но я убираю его руки:

– О, этой американке нужно просвещаться.

На лице Майкла появляется дурашливая ухмылка.

– Значит, кто последний – тот обосранец!

И срывается с места, таща за собой Мейви. Она бросает на меня через плечо извиняющийся взгляд и на полной скорости устремляется вперед, ее смех уносит ветер.

В эту секунду ко мне подлетает Каллум. Не успеваю я опомниться, как он подхватывает меня словно пушинку и перекидывает через плечо.

– Что вы там говорили? – обращается он к своим – нашим – друзьям. – «Американцы уже в океане»? Мне кажется, американцы только входят в океан.

Он ступает в воду, я с визгом сопротивляюсь. Зайдя по колено, он наконец отпускает меня, и я принимаю абсолютно здравое решение – опрокинуть его. Он падает лицом в воду, но прежде тянет меня за собой.

Вскоре Майкл, Мейви, Роджер и Тесс, прекратив свой забег, присоединяются к нам. И мы начинаем брызгаться, пока все не промокаем до нитки.

– Все равно он всегда заперт, – говорит Майкл, уныло поглядывая в сторону маяка.

– Тем более, – добавляет Каллум, – вся закуска и пиво в машине.

– Так даже лучше. – Я пытаюсь выбраться из воды, но промокшая одежда с каждым шагом утягивает меня назад.

И вот мы вшестером: Роджер, Мейви, Тесс, Майкл, я и обнимающий меня Каллум – сидим полукругом на мокрой траве, у самого песка, и смотрим на океан. Сейчас отлив, и сквозь воду виден песок, испещренный лучами гаснущего солнца. Мы все мокрые от соленой воды и пролитого пива.

– Ты будешь по нам скучать? – вдруг спрашивает Тесс.

Ее вопрос, по всей видимости, обращен к Мейви, которая повидала в Оме десятки приезжающих и уезжающих студентов, но в то же время будто адресован ко всем нам. Что будет, когда мы все вернемся домой, в свои страны, колледжи, на работу и уже не сможем видеться каждый день в студии?

– Ну, продолжим дружить на «Фейсбуке», – замечает Майкл.

– Я вас всех приглашаю к себе на свое восемнадцатилетие, – говорит Тесс. – Это будет грандиозно. Гулянка на всю улицу. Полный отрыв.

Я поворачиваюсь к Мейви:

– А ты поддерживаешь связь с другими омовцами?

– Иногда, – отвечает она. – Конечно, это сложно после их отъезда, но у меня есть даже друзья, с которыми мы общаемся каждый день. Один в Индии, другой в Калифорнии. В общем, с несколькими…

В этот миг Каллум склоняется ко мне, и его губы касаются моего уха так, будто он его целует.

– Мы не потеряем связь, – шепчет он.

От его дыхания у меня по коже бежит ток, и я не могу сдержать смех. А потом мы уже все хохочем без причины. Когда вода постепенно сливается с темно-синим небом, я прижимаюсь к Каллуму и утыкаюсь лицом в его шею.

– Не забывай обо мне, – шепчу я.

Он отвечает так тихо, что кажется, будто мне это послышалось:

– Я бы не смог, даже если бы захотел.

…Когда я вся мокрая возвращаюсь в дом Эвелин, мама не говорит мне ни слова. Она просто поднимает голову от книги, с легкой улыбкой вздыхает и возвращается к чтению.

– Только не капай на ковер! – доносится с кухни радостный голос Эвелин.

* * *

Дни в Оме пролетают как один миг. За едой, работой в студии и занятиями. За общением с Леной в «Фейсбук» («иду на репетицию, надеюсь, ты весело проводишь время! Л.»), молчаливой обидой на маму и попытками не показывать ей свои альбомы. И у меня очень мало времени на Каллума, меньше, чем я бы хотела.

Однажды вечером, после занятий, я отправляюсь в студию, чтобы закончить работу по заданию Деклана – использовать сочетание пастели и темперы для создания воскового эффекта. Я встречаю Каллума в дверях.

– Я как чувствовал, что найду тебя здесь.

Я решаю не подавать виду, что все эти дни думала о нем, и склоняю голову над картиной.

– Похоже, все не так ужасно!

Отступаю назад. Коровий череп, который я рисую, выглядит почти как настоящий. Дома я никогда не изображала ничего подобного и в таком стиле.

– Ты не отвечала на сообщения, – продолжает Каллум, помахивая телефоном.

– Я работала.

На время работы я выключаю телефон. Это был один из первых уроков Деклана – как устранить мешающие факторы, – но в кои-то веки он учил тому, что я уже и так знала. Я никогда не рисую, если есть хоть малейший шанс, что телефон может отвлечь меня от работы именно тогда, когда нужно сделать решающий мазок. В творчестве мне приходится отключаться от реального мира.

– Пошли, – зовет Каллум. – Я хочу тебя кое-куда отвезти.

– Но я еще не закончила.

– Уже… – проверяет он телефон, – одиннадцать вечера, пятница. Если ты не пойдешь со мной сейчас, я впаду в ужасную депрессию за нас двоих.

– Ладно. Дай только все убрать.

Каллум рассеянно водит пальцем по лежащим на столе кистям.

– А твоя мама не будет против, если ты вернешься позже полуночи?

Я принимаюсь отмывать палитру в каменной раковине и счищать с рук пастель. Несколько секунд вода течет радужными струйками.

– Нет. К счастью, из-за всей этой истории с «я остаюсь в Ирландии» мы заключили соглашение: она не лезет в мою жизнь со своими комментариями.

– Это хорошо, – говорит Каллум, – потому что сегодня тебе суждено сесть в грузовик к малознакомому парню и позволить ему отвезти тебя в одно таинственное место.

– Звучит как начало больших неприятностей.

Он улыбается, и в эту секунду мне хочется поцеловать его. Хочется, чтобы он сорвал с меня одежду, мы повалились на мою картину и катались по еще не высохшей поверхности, а практически идеальный череп коровы отпечатывался на наших спинах. Но я, отогнав эти мысли, беру его за руку и выключаю свет в студии.

– Веди меня.

* * *

– Кладбище? – удивляюсь я, когда мы останавливаемся у ворот и Каллум выключает фары.

– Не просто кладбище, – отвечает он и с улыбкой добавляет: – Хотя, конечно, выглядит вполне обычно.

Я снова сжимаю его руку: отчасти потому, что мне невероятно сильно хочется ощущать его рядом, а отчасти потому, что мы посреди ночи приехали в такое место. Прислушиваюсь к шуршанию мокрого гравия под ногами, пока мы по узкой извилистой тропинке пробираемся сквозь траву. Пытаюсь разглядеть имена на некоторых надгробиях. Многие уже старые и обветшалые, слов не разобрать, лица стерлись от времени и непогоды. На глаза мне попадается склеп с вырезанной на камне фамилией КЭССИДИ, но я ничего не говорю.

Проходит не меньше часа, прежде чем Каллум приводит меня к скамейке под широким раскидистым деревом. В темноте листья выглядят почти черными, кладбище освещает всего несколько далеких фонарей. Не будь мы окружены разлагающимися телами, обстановка показалась бы мне невероятно романтичной.

– Это одно из старейших кладбищ в Ирландии, – замечает Каллум.

– Правда?

– Ну, наверное. Иногда я прихожу сюда. Просто подумать. Здесь так тихо.

– Мне нравится.

– Я могу с тобой поделиться, – говорит Каллум. – Теперь это и твое место.

– Это очень щедрое предложение, Каллум Кэссиди.

– Мы, супергерои, – вообще щедрые ребята. Всегда призываем к человечности, всеобщему благу и все такое.

Я поднимаю с влажной травы свой рюкзак и устраиваю его на коленях.

– Ну-ка, что у тебя там? – интересуется Каллум, заглядывая внутрь. – Альбом – ну, это классика, – карандаши, солнечные очки, смятый чек из «Старбакса» в Бельгии… Кстати, а почему из всех мест ты выбрала Бельгию?

– Честно говоря, – смеюсь я, – понятия не имею. Мой дедушка этого захотел. Да и звучало круто.

– Бельгия – это же какое-то недоразумение.

– Знаю.

– Ладно, – продолжает Каллум. – Не будем отвлекаться! Что тут еще… Гигиеническая помада, очень практично. И…

Он извлекает вторую книгу из трилогии «Категории» – «Преданная кровь». Я брала ее с собой в поездку на случай, если мне захочется перечитать что-то легкое.

– Вообще-то я ее уже читала. Всю серию. Должно быть, просто осталась в сумке.

Теперь он считает меня тупой из-за того, что я читаю такие книги? Наверное, стоило взять «Гордость и предубеждение», «Улисса» или «Радугу земного тяготения».

Каллум крутит книгу в руках. Кажется, он вообще не может усидеть спокойно, ничего при этом не делая.

– Хорошая? – Тут же он принимается читать вслух описание с оборота книги: – Валентина Невервудс никогда не считала себя особенной. До тех пор, пока Испытание не показало, что она единственная, кто может спасти Общество от зловещих сил правительства Цитадели. Вместе с другом детства Эрмиасом, с мрачным и таинственным Антемом… – На этом месте он поворачивается ко мне. – Я уже запутался.

– Короче, события происходят в мрачном будущем. Все подростки, живущие в Колонии, в шестнадцать лет проходят Испытание, которое определяет их дальнейшую судьбу. А поскольку Вэл проходила его в последнем списке, ее результаты оказались подтасованы. Потом она узнала, что заправляющая всем этим Цитадель обманывает людей. И теперь она борется с системой.

– То есть… это что-то вроде «Голодных игр».

– Да, но не совсем. – Я немного сбита с толку. – Хотя вообще мне кажется, большинство этих историй чем-то похожи. А на самом деле все они об одном – о взрослении.

– Что ты имеешь в виду? – Каллум щелкает костяшками пальцев и заглядывает мне в глаза, словно действительно хочет услышать ответ.

– Я имею в виду… что было бы здорово, если бы, пройдя такое Испытание, ты мог найти свое место. Если бы кто-то мог оценить каждую мысль в твоей голове, твой опыт, твои навыки и указать потом: «ВОТ ОНО». Вот то, чем ты должен заниматься. Вот то, что сделает тебя счастливым. Вот кто ты есть.

– Но только никто не знает, кто он есть.

– Согласна. Однако, прочитав достаточно подобных книг, все равно можно утверждать: я гриффиндорец, или Бесстрашный, или, как в «Категориях», Ученый и Ремесленник. В этой серии книг мне бы в шестнадцать лет сказали, суждено ли мне быть художником. Если нет, то я и не стала бы тратить на это свое время.

– А разве не интереснее делать то, что тебе нравится, а потом смотреть, что из этого выйдет?

– У тебя какой-то оптимистичный взгляд на жизнь, – говорю я.

Каллум седлает скамью и оказывается ко мне лицом.

– Но ведь жить так гораздо лучше. Ты сама выбираешь, кем хочешь быть. Тебе не нужно родиться с какими-то особенными способностями или иметь чье-то разрешение. Если хочешь быть художником, просто постарайся и стань им!

– У тебя все так просто. Ну а кем хочешь быть ты?

– Не знаю, – отвечает он и перекидывает ноги на другую сторону скамьи. – Я вроде бы хочу поступить на международное право. Уехать из Ирландии.

– Ты подаешь заявления не только в ирландские колледжи?

– Э-э, да. Ты же сейчас про университеты, да? На Оксфорд шансы малы, так что я еще подал в Тринити-колледж и Университетский колледж Дублина, а также в Уэслианский и Брауновский университеты в Штатах.

– Да ладно! Я подаю в ШДРА – Школу дизайна Род-Айленда. Она прямо по соседству с Университетом Брауна.

– Ха! А я даже не знал, что там есть художественный вуз! Почему именно туда?

– Ну, это одно из лучших учебных заведений для художников в стране. А почему из всех американских колледжей – университетов – ты выбрал именно Брауновский?

– Просто я влюблен в Эмму Уотсон и думал, что она все-таки появится на некоторых встречах выпускников.

Я легонько шлепаю его по руке.

– Ладно, это же великий университет! Входит в Лигу плюща[13], верно? А еще там тебя не заставляют сразу же выбирать, чем ты хочешь заниматься.

– Вообще-то все колледжи не заставляют тебя выбирать сразу.

– А в Соединенном Королевстве все наоборот! Ты поступаешь на какую-то программу и остаешься привязан к ней. Например, ты хочешь быть врачом, в восемнадцать лет подаешь заявку, и тебя зачисляют.

– Но в восемнадцать лет никто не знает точно, чем он хочет заниматься! Это же несправедливо! Люди постоянно меняют свои решения. Как можно узнать, что тебе подходит, еще до поступления в колледж?

– Видимо, поэтому… – Он сверяется с обложкой книги. – Мисс Валентина Невервудс борется с Обществом.

– Она борется с Цитаделью. В Обществе они живут.

– Теперь я понимаю, почему тебе так нравятся эти книги.

– И почему же?

– Она – в Обществе, ты – в Оме…

– Что ты имеешь в виду? – недоумеваю я.

Он хочет сказать, что Ом превращается в поле смертельных схваток за звание любимчика Айне и Деклана?

Каллум, выразительно округлив глаза, ждет, когда до меня дойдет смысл сказанного.

– Ну как же? – наконец поясняет он. – ОБЩЕСТВО молодых художников графства Донегол. Тебя сюда приняли. Ты – художник. Это и есть твое Испытание.

Мой смех разносится по всему кладбищу. Где-то злобно вскрикивает летучая мышь или ястреб.

– К счастью, оно устраивается не каким-то там диктатором.

– Вот уж не знаю… – с улыбкой замечает Каллум. – Мейви мне тут рассказывала про Деклана не самые приятные истории…

– Мне так повезло, что я оказалась тут, – не задумываясь, выдаю я.

– Что значит повезло? – удивляется Каллум. – Ты действительно талантлива. Ты же попала сюда, верно? А это непросто. Каждый год они отказывают сотням людей.

Ощущая ком в горле, я раздумываю: стоит ли говорить ему, кто мой дедушка? И стоит ли делиться догадками, что в программу легче попасть, если находишься в родстве с настоящим сокровищем мира искусства?

Вслух я всего этого не произношу. А просто забираю у Каллума сумку и начинаю в ней рыться.

– А что там у тебя? – кокетливо спрашиваю я, строя из себя Кейт Хадсон в какой-нибудь романтической комедии.

– Вот! – Каллум встает и изящным жестом фокусника извлекает огромное покрывало и горсть шоколадных батончиков. – Я подготовился.

Он расстилает покрывало на земле и подзывает меня к себе.

Я читаю названия батончиков.

– «Виспа»? «Тоффи Крисп»? «Кранчи»? «Дэйри Милк»?

– У вас в Штатах нет «Дэйри Милк»? Его же делает «Кэдбери»!

Я выбираю батончик «Виспы» и откусываю кусочек. У нас точно нет таких – тонкие полоски пористого тягучего шоколада просто тают во рту.

– Наверное, у нас есть «Кэдбери», просто моя мама не из тех, кто покупает сладости. Только на Хэллоуин она раздает «Золотых рыбок».

Каллум выпрямляется:

– Золотых рыбок?

Проходит какое-то время, прежде чем меня осеняет. Я начинаю хохотать, не заботясь о том, что у меня может появиться двойной подбородок или я зафыркаю как пьяная корова.

– «Золотые рыбки». Это крекеры. У нас в Америке продаются маленькие печеньки в форме рыбок.

– Я бы предпочел, – говорит Каллум, – чтобы вы раздавали домашних рыбок.

Некоторое время мы сидим молча и любуемся тем, как небо из серо-голубого становится серым, а потом окрашивается в чернильно-синий цвет. На надгробия ложится лунный свет, оставляет блики на траве. После шоколада мою голову окутывает легкий туман. Мозг словно заполнен белым шумом старого телевизора.

– Уже поздно, – наконец произношу я.

Мы лежим на земле. Его голова у меня на плече, он обнимает меня одной рукой за талию. Я проверяю телефон – 2:14.

– Мы всю ночь проведем на кладбище? Тогда где истории про привидений?

– М-м-м-х-м-м-м, – мычит мне на ухо Каллум.

– Мне пора возвращаться.

Я не уверена, что произношу эти слова вслух. Может, я просто думаю о том, чтобы их сказать.

Мои веки тяжелеют. Каллум такой теплый, от него пахнет травой и краской. И я засыпаю, подложив его руку себе под голову.

* * *

– Мамочка, они шевелятся!

Я со стоном просыпаюсь. Не сразу понимаю, где я, почему солнце такое яркое, а у меня болит плечо. И в эту минуту снова вскрикивает маленький мальчик:

– Мама, мамочка, они шевелятся!

Я шире открываю глаза и вижу ребенка, топающего к своей маме. Через каждые несколько шагов он бросает на нас с Каллумом испуганные взгляды.

– Доброе утро, – бормочет Каллум, переворачиваясь на спину.

– Мы уснули, – осоловело говорю я. А потом вспоминаю, что по утрам у меня пахнет изо рта, и стараюсь чуть отклонить голову от лица Каллума. – Боже мой. – Я с трудом поднимаюсь на ноги и хватаю свою сумку. – Мы уснули.

– Да, да, уснули, – отзывается Каллум и снова закрывает глаза.

– Мы уснули! – повторяю я, и моя настойчивая интонация окончательно будит Каллума. – Мама будет в ярости.

– По-моему, ты говорила, что ей больше нельзя лезть в твою жизнь со своими комментариями.

– Нельзя, но… – Я пытаюсь объяснить, подбирая слова. – Но я всю ночь провела не дома. На кладбище. Разве твои родители не стали бы беспокоиться?

Он дергает плечом.

– Большую часть времени мой отец не знает, где я. Он мне доверяет и понимает, что я могу сам о себе позаботиться.

Я не отвечаю. Внутри меня бушует гнев, страх, а может, еще и настоящая влюбленность. Трудно сказать: гнев и страх сейчас явно сильнее.

– Слушай, – говорит Каллум. – Я не хотел, чтобы у тебя были проблемы. Просто я… давай я отвезу тебя домой.

Он зашнуровывает ботинки и сворачивает покрывало.

Решивший, что мы зомби, малыш по-прежнему прячется за мамой, пока мы не выходим с кладбища. Я шагаю так, словно отправляюсь на какую-нибудь героическую миссию. А Каллум еле плетется за мной.

Глава 19

В КОНЕЧНОМ СЧЕТЕ с Элис все проходит гораздо проще, чем я предполагала. Я выслушиваю лекцию под лозунгом «Я так за тебя беспокоилась, ты даже не представляешь!», и обещаю не возвращаться позже десяти, не предупредив ее. Тогда она просто обнимает меня и, не отпуская, говорит, что все еще злится.

Это все как-то совсем не похоже на Элис. Наверное, на нее так успокаивающе действует морской воздух, зелень или отдых от работы. А еще Эвелин, сообщившая ей, что студенты Ома частенько зависают вместе по ночам и это абсолютно нормальное явление.

Уходя в студию, на встречу с Мейви (до этого как следует выспавшись и выпив чашечку жасминового чая), я говорю маме, что люблю ее. Она отвечает мне тем же, по-прежнему качая головой, будто все еще не может до конца поверить, что ей пришлось переживать за меня всю ночь.

Сейчас мы вырезаем на линолеуме гравюры. В голове у меня складывается идеальная картинка – чашечка кофе, над которой вьется пар. Я вижу ее очень четко, но когда начинаю выскабливать, получается что-то кособокое и детское. Это уже вторая попытка – в первый раз я надавила слишком сильно, и нож прорезал материал насквозь. Работа была испорчена.

– Постарайся углубления делать длиннее, но меньше, вот так.

Мейви кладет ладонь поверх моей руки, показывая, как правильно нажимать. Уже с этой небольшой помощью моя гравюра выглядит куда лучше. Но не успеваю я порадоваться своим успехам, как вижу результат самой Мейви. И мое слабое подобие самолюбия улетучивается подобно стряхиваемым с листа остаткам ластика. На гравюре Мейви изображено лицо греческого бога ветра – он надувает щеки и выдыхает огромные клубы воздуха. На фоне такого моя кривая чашка с кофе выглядит жалко.

– Ты уже делала это раньше? – спрашиваю я.

– Вообще-то нет, – отвечает Мейви. – Но мама попросила меня попробовать, прежде чем мы будем их делать на занятии в понедельник. Когда гравюра будет готова, мы нанесем на нее краску и отпечатаем на бумаге.

– Круто.

Значит, у нее все получается само собой.

Я откладываю свой ножик и несколько минут наблюдаю за Мейви: ее запястья порхают над гравюрой так, словно живут своей жизнью, а на лице читается безмятежная сосредоточенность. Она – талант. Это то, что мне нужно вбить себе в голову. Я могу быть способной, могу усердно трудиться и добиться успеха, но мне никогда не стать лучше кого-то вроде Мейви, обладающей тем самым природным даром, о котором люди упоминают в своих речах во время всяких церемоний награждения.

Но ты же попала в эту программу, – шепчет голосок в моей голове. – Тебя бы не приняли в Ом, не обладай ты потенциалом, не будь ты по-настоящему талантлива.

Но Роберт Паркер – твой дедушка, – откуда-то из темноты доносится другой голос. – Наверняка тебя зачислили, чтобы добавить престижа этой программе. Или в надежде на его пожертвования. Для этих людей ты не более чем имя.

Несколько секунд я гляжу на свою гравюру. И каждая линия в ней мне кажется неправильной. Но может, если смотреть на нее достаточно долго, изображение станет лучше? Что это за суперспособность? Умение делать все так хорошо, как тебе этого хочется? Ах да, точно – это называется талант.

Едва я беру нож, чтобы продолжить и, возможно, добавить теней, как деревянная дверь в студию распахивается и ударяется о стену.

– Рада тебя видеть, Кэл, – отзывается Мейви, не отрывая взгляда от своей гравюры.

Каллум неторопливо приближается к ней сзади и целует в щеку. Мне приходится напоминать себе, что так он ведет себя со всеми. Он же Джоуи из «Друзей».

– Так и знал, дамы, что найду вас тут. В субботу. Когда у вас нет занятий.

– Мы, – поясняет Мейви, – испытываем новый проект Айне и Деклана.

– Учительские подопытные зверушки. – Каллум протискивается между нами, чтобы взглянуть на наши работы. А потом, подражая какому-нибудь самодовольному владельцу художественной галереи, произносит: – Очень хорошо, – о работе Мейви. – О-о-очень хорошо. Ах! А что у нас тут? – Он чуть ли не утыкается носом в мою гравюру. – Мастерское владение линией и перспективой. Очевидно, кофейная чашка символизирует колонизацию Южной Америки, да?

– Конечно, – вторю я ему голосом самодовольного художника, – я ведь полагала, что это будет очевидно.

Мейви хихикает.

– Просто ты завидуешь, что тебе нельзя играть с острыми предметами, – замечает она.

– Верно, – соглашается Каллум и, подобрав один из запасных ножей, принимается крутить его между пальцами. – Всегда мечтал отточить мастерство владения ножом размером с ноготь, чтобы разрезать пластик.

Если раньше мне хотелось, чтобы моя гравюра выглядела хорошо, то теперь, в присутствии Каллума, хочется этого в десять раз сильнее. Ведь я ему в первую очередь понравилась потому, что он счел меня талантливой художницей. А сейчас в студии он может сравнить мою работу и гравюру Мейви и убедиться, что я, в лучшем случае, всего лишь середнячок. Может, если еще раз пройтись по контуру кружки, сделать его глубже, то получится стиль ар-деко…

– Блин! – Я снова прорезаю линолеум насквозь.

Но Мейви и Каллум как раз увлеченно шутят по поводу того, что когда-то вытворил Майкл, и даже не замечают, насколько я расстроена. Да и я стараюсь этого не показывать. Чувствую, что вот-вот расплачусь, а потому лихорадочно думаю о том, как бы убраться подальше от Каллума, чтобы он не увидел, что мое зареванное лицо страшнее, чем у Ким Кардашьян.

– Пойду порисую, – говорю я, и тогда они оба смотрят на меня. Поспешно добавляю: – Я забыла, что мне нужно кое-что нарисовать для дедушки.

– Хочешь, чтобы я отпечатала твою гравюру за тебя? – спрашивает Мейви.

– Нет, – слишком торопливо отвечаю я. – Все равно фигня получилась.

Я хватаю свою сумку и направляюсь прочь из студии. Внезапно лямка от сумки цепляется за дверную ручку, и они молча наблюдают за тем, как я несколько секунд с ней вожусь.

– Ну ладно, – говорю я, когда мне удается отцепиться. – Пока.

Но, оказавшись за дверью, даю волю слезам.

* * *

С холстом и красками в обнимку я взбираюсь на скалистый берег, откуда виден далекий маяк, и устанавливаю в траве мольберт. Буду рисовать пейзаж.

Для Ирландии дедушка не давал мне задания, решив, что мне хватит рисования по программе. Но я все равно ощущаю потребность что-то сделать для него: показать, как я благодарна за то, что оказалась здесь, и как многому научилась всего за несколько недель с мастерами своего дела. Дома я никогда не рисовала пейзажи – они казались мне чем-то скучным, что потом можно повесить лишь в кабинете стоматолога. Но после лекции Деклана об Уильяме Тёрнере я вдруг загорелась идеей нарисовать воду. Тёрнер писал бушующие моря и борющиеся со штормами корабли. Деклан поведал нам об одном его приеме: с помощью света он выделял определенные участки картины для создания контраста между мечтой и суровой реальностью.

В его работах море может быть темным, ненастным, бушующим и страшным. Но в углу холста сквозь облака всегда прорезается луч света, напоминающий клинок и пронзающий картину насквозь. Тернеру словно удавалось изобразить смятение и тревогу, царящие в голове человека. Возможно, и у меня получится.

Никогда раньше я не рисовала воду, по крайней мере такую. Море, залитое угасающим солнцем, простирается до самого горизонта, его испещряют темные и светлые пятна, у поверхности булькают мелкие рыбешки, а волны закручиваются барашками и исчезают. В эту картину я вкладываю все, что меня волнует.

Мои страхи о том, что мама не может начать жить собственной жизнью, отражаются в зловещей волне, которая вот-вот накроет. Беспокойство по поводу того, что я не могу стать хорошим художником, – в отвесных скалах у берега, отбрасывающих тень на остальную часть работы. А одиночество – в крохотном паруснике, который я нарисовала вдали. Этим судном, существующим лишь в моем воображении, управляет девочка, решившая оставить все свои ожидания позади и жить сама по себе. Если мама сможет все это прочувствовать, наши отношения будут больше наполнены приятными мгновениями, как сегодня утром, а не разговорами, постоянно перерастающими в ссоры.

– Привет, Пикассо! – слышу я позади голос Каллума, взбирающегося по холму.

Одного его вида достаточно, чтобы мои губы непроизвольно растянулись в улыбке. Как жаль, что я не из тех, кто умеет долго обижаться, но ничего не поделать. Мой желудок начинает вытворять кульбиты. Серебряную медаль завоевывает Америка!

– Я рисую море, – отзываюсь я. – Так что тебе следовало сказать: «Привет, Тёрнер».

– И представить тебя Тимати Споллом? Ни за что!

– Кем, прости?

Он ведет себя так непринужденно, словно это не я как полоумная вылетела из студии. Он плюхается в траву и скрещивает ноги.

– Тимати Сполл сыграл Тёрнера в фильме «Уильям Тёрнер». И у вас, надо заметить, нет ничего общего.

– Ты смотришь слишком много фильмов.

Каллум хрустит костяшками пальцев.

– Потому что я кучу времени провел в автобусах, катаясь из Донегола в Дублин и обратно. Сначала к маме, потом к отцу. И все для того, чтобы быть милым.

Он снова щелкает пальцами. Меня жутко бесит, когда это делает кто-то другой, но только у Каллума Кэссиди мне это кажется невероятно сексуальным.

Я опускаюсь на траву рядом с ним.

– Как долго твои родители в разводе? – спрашиваю я, немного переживая, что лезу не в свое дело.

– С тех пор как мне исполнилось четыре, – отвечает он, всматриваясь в воду. В подробности он не вдается.

– Ясно. – Я придвигаюсь чуть ближе. – А мои развелись два года назад. Отец снова женился. И маму это подкосило.

Каллум продолжает молчать.

– И, – добавляю я, – он женился на моей бывшей учительнице математики.

Он по-прежнему не смотрит на меня, но улыбается, а его рука скользит к моей ладони.

– Отец думает, что, окончив университет, я вернусь сюда, чтобы работать на ферме с моими дядями, – произносит он. – Мама не сказала ему, что я подал заявку на участие в юридической программе. Он будет в бешенстве – он-то думает, что я хочу быть как он.

– А это не так?

– За всю свою жизнь он ни разу не выезжал за пределы Ирландии! С самого рождения жил в одном доме. Просто я… – Он замолкает и смотрит на меня. – А какой у тебя отец?

– По правде сказать, он не мой биологический отец.

– Что ты имеешь в виду? Тебя удочерили?

Единственная, кто знает об этом, – Лена, но с Каллумом мне так спокойно, что хочется все ему поведать о себе. И я начинаю медленно рассказывать:

– Мои родители поженились, когда мне было три года. Мама забеременела, учась в колледже, но, чтобы заботиться обо мне, бросила учебу. А потом встретила моего отца.

– Но ты все равно зовешь его папой?

– Ну да. Он мой отец. Он вырастил меня. Официально удочерил после того, как женился на маме, и до сих пор остается моим папой, даже несмотря на их развод.

– А ты знаешь, кто твой настоящий отец?

– Мой папа – вот мой настоящий отец. А тот парень, он для меня… вроде донора спермы. Когда мне исполнилось шестнадцать, мама сказала, что если я хочу, то могу с ним связаться, но… Не знаю. У меня уже есть отец. И ни разу не возникало желания встречаться с каким-то незнакомцем, с которым у нас просто совпадает половина ДНК.

Несколько минут мы молча держимся за руки и смотрим на воду. Я чувствую, как Каллум большим пальцем поглаживает мою ладонь. А потом он с улыбкой разворачивается ко мне.

– А скажи, насколько странно себя чувствуешь, когда твой отец внезапно женится на твоей учительнице по математике?

– Это ужасно странно. Но как бы плохо это ни было для меня, маме хуже. Целый месяц, до свадьбы, она ходила по дому словно зомби. Клянусь тебе, она всего лишь раз открыла рот, когда сказала, чтобы я выбирала себе более практичную профессию, чем художник.

– Она не хочет, чтобы ты была художником? Но ты же так здорово рисуешь!

– В какой-то степени я могу ее понять, – отвечаю я. – В двадцать два ей пришлось заботиться обо мне. Мой дедушка – тоже художник и достиг успеха лишь в пожилом возрасте, так что она со всем справлялась сама. А теперь еще с уходом папы она хочет быть уверена, что я ни в чем не нуждаюсь. Все это трудно, понимаешь? Наверно, она боится, что мне тоже придется через это пройти. И хочет, чтобы я могла сама о себе позаботиться.

В этот миг Каллум нежно целует меня в губы. Он едва приоткрывает рот, так что поцелуй выходит почти сухим, но при этом я ощущаю его запах: мятной пасты, влажной земли и глины.

– Что-то мне подсказывает, что ты всегда сможешь о себе позаботиться, Пикассо, – тихонько шепчет он мне на ухо.

Я парю в невесомости. Восхитительно кружится голова. Мне отчаянно хочется навсегда удержать эту близость, все время слышать возле своего уха его голос, от которого в мозгу вспыхивают электрические разряды, передающиеся от нейрона к нейрону. Я уже ни о чем не могу думать, кроме него, его аромата и вкуса.

И почему вся жизнь не может быть такой? Я мыс ленно даю себе обещание зарисовать это мгновение: когда ты открываешься своему возлюбленному, а он – тебе, а потом вы оба лежите в траве и слушаете шум воды в предвкушении нового поцелуя.

Глава 20

ПЯТЬ УТРА, В СТУДИИ А никого, кроме нас с Варфоломяу. Ни разу в жизни я не вставала по своей воле в столь ранний час. На самом деле я встала еще раньше, подгоняемая жгучим желанием поскорее начать картину, которая отобразила бы все мои чувства к Каллуму. Еще в самом начале занятий Айне напомнила нам, что свободное время в студии – это «привилегия». И предоставляется она студентам в последнюю неделю программы, чтобы те могли продемонстрировать полученные навыки и применить их в своем творческом подходе. Что бы это ни значило.

Айне все время твердит о «связи между эмоциями и творчеством». Вспоминая о четверном сальто, которое мой желудок совершил при виде поднимающегося на холм Каллума, я понимаю, что именно он – мое вдохновение. Сама картина будет абстрактной, я в этом уверена, а вот детали пока представляю не совсем четко. Холст я решаю покрыть зеленым, как трава, на которой мы лежали, а в тех местах, где краска еще не подсохла, пройдусь сухой кистью для придания текстуры. Этот прием нам показал Деклан несколько дней назад.

Я оглядываюсь на картину Мейви, она уже близка к завершению. Это автопортрет в оранжевых тонах, черты лица представлены в виде геометрических фигур. Мейви не только великолепная художница, но еще и проста в своем великолепии.

Я вынуждаю себя отвести взгляд от ее картины и посмотреть на слова, выведенные на стене причудливым почерком Айне: «НО ГЛАВНОЕ: БУДЬ ВЕРЕН САМ СЕБЕ».

Как же ты прав, Полоний. Я отворачиваюсь к своему холсту, который за предыдущие шесть с половиной секунд стал выглядеть еще хуже. Но я делаю глубокий вдох и, погрузившись в звучащий тяжелый металл, продолжаю рисовать.

– Потихоньку заканчиваем, – несколько часов спустя говорит нам Айне, выключая музыку.

Под ногами кружит и трется Варфоломяу, словно таким образом выпрашивает награду за то, что не отвлекал нас от работы.

Моя картина не идеальна, но определенно хороша. Приятно выйти из зоны комфорта и нарисовать что-то, что действительно может украсить музей, а не только страничку на «Тамблере». Никогда раньше я не работала с абстрактной живописью. А теперь с каждым ударом сердца проговариваю про себя слова Деклана, особо выделенные им: структура, пространство холста, контраст, композиционный центр. Слова, которые раньше были непонятными и сбивали с толку, теперь обрели смысл. Я мысленно возвращалась к тому, что испытывала рядом с Каллумом, и выплескивала эти эмоции на холсте. Может, это и значит быть художником. Возможно, у меня все получится.

Позади нас расхаживает Айне и комментирует наши работы. Тесс порвала старые газеты и, приклеив кусочки на холст, покрыла краской. Тем самым ей удалось создать интересную фактуру.

– Чудесно, – замечает Айне. – Очень хочу посмотреть, что у тебя получится.

Тесс вся сияет. У нее хорошая работа, но мне на самом деле не терпится услышать, что же Айне скажет, подойдя ко мне. Мой прогресс очевиден. Это лучшее, что я сотворила за время пребывания здесь. Мне казалось, будто моя кисть движется сама по себе, смешивая цвета и создавая узоры, о которых я даже не помышляла до этой программы.

– Нора, – начинает Айне и сглатывает. – Хм.

Ее бусы угрожающе позвякивают. Кто-то откашливается.

– Что скажете? – спрашиваю я.

– Ну. Мне кажется, можно добавить немного глубины.

Глубины? Это она о чем? Это же абстрактная картина. Какая еще глубина?

– Это абстракция, – поясняю я.

– Да, я вижу.

Я не отвечаю, и она продолжает:

– Я вот что тебе скажу: если ты действительно хочешь в будущем добиться значительных успехов в своем творчестве, то тебе придется пожертвовать быстрыми результатами ради создания чего-то более стоящего, требующего больше времени.

Тесс сочувственно глядит на меня, и мне хочется врезать ей. Мне хочется врезать каждому.

– О… – все, что мне удается из себя выдавить.

– Но это неплохо! – быстро добавляет Айне при виде моего лица. – Просто, на мой взгляд, тебе стоит определиться, каким именно художником ты хочешь быть.

– О… – повторяю я.

– У меня предчувствие, что ты не сумеешь максимально развить свой творческий потенциал, если и дальше будешь воспринимать искусство так… линейно.

Я не понимаю ее слов или просто заглушаю их – отгораживаюсь от того же, что всю жизнь нашептывает мне голос в голове.

Я ни разу не слышала, чтобы Айне критиковала чью-то работу. Строже всех она была к Роджеру: сказала ему для восхода солнца использовать более теплую цветовую гамму. А теперь она буквально сообщает, что мне не быть художником. Я борюсь с желанием выплеснуть свою палитру на холст, окончательно испортив картину. Айне одаривает меня улыбкой, будто оказала мне услугу, и переходит к чертовой идеальной картине Мейви.

Мои глаза и щеки пылают. Будь у меня волшебный джинн, я бы в первую очередь пожелала провалиться сквозь землю. Второе и третье желания были бы теми же самыми, дабы убедиться, что он меня расслышал. Я чувствую, что если останусь в студии, то расплачусь. Мне нужно выбраться отсюда.

– Что-то мне нехорошо, – бормочу я и, схватив картину, выбегаю прочь.

Непросохшая краска отпечатывается на футболке, но мне все равно. Сейчас я лишь хочу оказаться как можно дальше от Айне и студии. Я убегаю от неизбежного. Ведь у меня нет того, что нужно художнику.

За мной увязывается Варфоломяу, и я еле сдерживаюсь, чтобы не пнуть его. Я лечу по зловеще тихому коридору, пока не оказываюсь на улице.

«Я двадцать лет учился рисовать как Рафаэль…»

Я мысленно возвращаюсь к слайдам о ранних работах Пикассо, которые на семинаре показывал нам Деклан. В подростковом возрасте Пикассо рисовал фотореалистичные тела и писал портреты, похожие на работы мастеров эпохи Возрождения. Мне же семнадцать, и я не могу нарисовать даже абстрактную картину. Я лишь гожусь для мультяшных рисунков в интернете.

Я еле сдерживаю смех. Самые мои популярные записи в «Офелии в раю» – это перерисованные в мультяшном стиле версии знаменитых персонажей и картин: «Мона Лиза», «Крик», дедушкина работа «Читатель и наблюдатель». И это все, на что я способна – не создавать что-то свое, оригинальное, а как паразит высасывать из других художников их видение и надеяться, что мои заурядные способности пользоваться стилусом на айпаде прославят меня в сети.

Передо мной вырисовывается ясная картина. Если я решу стать художником, то останусь в Эванстоне. Моя работа будет заключаться в том, чтобы делать буклеты и писать твиты для отдела маркетинга какой-нибудь унылой компании, изготавливающей жареный арахис или собачьи штаны для йоги. Я буду носить одежду от «Энн Тейлор Лофт» и не слишком часто ее гладить. Запишусь в спортзал, в который никогда не пойду. Поселюсь в сорока минутах езды от дома, где выросла, и смогу в любое время приезжать, если маме вдруг станет одиноко или она позовет меня на ужин.

Я даже не осознаю, насколько сильно рыдаю, пока не останавливаюсь перевести дух. Наверное, выгляжу просто ужасно: вся в слезах, соплях и краске. Я сбежала с занятия, и теперь мне некуда пойти.

Я даже не могу вернуться домой и поговорить с мамой – они с Эвелин уехали в Голуэй и вернутся только вечером. Мейви еще в студии. И единственный, кого я сейчас хочу видеть, – это Каллум. Ведь он так верит в мое творчество, а моя картина должна олицетворять то, что зародилось между нами. Он все поймет, я надеюсь. А если нет, то просто возьмет меня за руку. И я позабуду про Айне и кошмарную перспективу провести остаток жизни, сидя в офисе, поглощая чуть теплый кофе и накапливая отпускные дни, чтобы на недельку уехать посмотреть мир, а потом вернуться к своему замкнутому кругу.

Не знаю, где сейчас Каллум, но у меня есть догадка. Даже если его там не окажется, я все равно хочу вернуться на кладбище, туда, где мы провели ночь. Сидеть на каменной скамье и смотреть на свою картину, представляя нас вместе.

Сердце радостно екает, когда я вижу фигуру на скамье – Каллум здесь. Он обнимет меня, скажет, что я не безнадежна. А я уткнусь в его мягкую кожаную куртку и закрою глаза.

Он сидит ко мне спиной. Его тень у дерева кажется какой-то слишком большой. Тут я слышу льющийся откуда-то девичий смех, но не могу определить его источник. Странно, потому что на кладбище больше никого не видно. А потом я подхожу ближе, и у меня сдавливает горло. Я даже забываю глотать.

Я вижу темную копну волос Каллума и длинные рыжие волосы, лежащие на его плече. Какая-то девушка прижимается щекой к его мягкой кожаной куртке. Там, где должна быть я. Лиц мне не видно, но когда девушка снова смеется, – Фиона, это точно Фиона, – смех подобно выстрелу взрывается болью в моей голове и груди.

Теперь я думаю только об одном – как незаметно выбраться с кладбища. Хуже всего сейчас будет, если они обернутся ко мне. Улыбка на лице Каллума начнет гаснуть, он станет делать вид, что все в порядке, что не он только что сидел на нашем месте в обнимку со своей бывшей девушкой. А на лице Фионы, чересчур сдвинувшей брови, будет читаться притворное беспокойство, может, даже пренебрежение. Ой-ой-ой, наша маленькая американочка с ядовито-зеленой прядью волос решила, что она особенная? Каллуму нравятся потрясающие рыжеволосые девушки, а не всякие посредственности, мнящие себя художницами.

В последний раз я испытывала нечто подобное, когда Лена написала мне, что они с Ником переспали, а через час Ник написал, что теперь он встречается с Леной. Я заставила его поклясться, что он не расскажет ей о том, что было между нами, и тот пообещал. Но каждый раз, думая о Лене, я представляю, как она злится на меня за этот секрет. Как она сидит с Ником и смеется над тем, какая я жалкая; обсуждает то, что я занималась с ним сексом в надежде, что он заинтересуется мной. А он следующие четыре дня игнорировал мои сообщения, потому что «действительно считает меня классной, просто я не интересую его в этом плане».

А теперь Каллум вернулся к Фионе. Я срываюсь с места и бегу, осознавая, что до сих пор держу в руках картину, которая должна была выразить мои чувства к Каллуму. В бок впивается угол холста. Мне кажется, я слышу, как кто-то зовет меня по имени, но уже слишком поздно.

Я со всех ног несусь к дому и за студией выбрасываю картину. Она с приятным звуком приземляется в мусорный контейнер.

И когда слезы высыхают, этот звук по-прежнему отдается у меня в ушах.

Глава 21

ИМЕННО ДЛЯ ТАКИХ минут и крутят по радио поп-музыку. Наверное, Тейлор Свифт писала свою песню «Отныне и навеки», откуда-то зная, что несколько лет спустя некая девушка окажется одна в доме на северном побережье сельской Ирландии. И пока эта песня будет орать из колонок ее ноутбука, «некая девушка» смешает сахар, масло и какао-порошок и, высыпав все это в кружку, начнет поедать получившееся коричневое месиво ложкой. А для чего «Тридцать секунд до Марса» написали свою песню «Короли и королевы», если не предполагали, что я, Нора Паркер-Холмс, стану ее распевать одна, трезвая как стеклышко, и при этом рисовать грустных девочек, лежащих на диване, стоящих в душе или прячущихся под одеялом?

Когда Эвелин с мамой возвращаются домой, меня уже тошнит от самодельных десертов, которыми я себя напичкала, а охрипшее горло саднит от пения. Я сижу на кровати, укрывшись одеялом, в залитой слезами толстовке и перечитываю первую книгу из «Категорий», «Избранная кровь». Хочется раствориться в знакомых мирах и присоединиться к Вэл, которая живет в своем деспотичном, привычном и таком простом Обществе, где все парни прекрасны и любят тебя до безумия. Я уже как раз дошла до места, где Вэл рассказывает Эрмиасу о том, как она нервничает по поводу Испытания, когда в комнату входит мама.

– Со мной все в порядке, – сразу же говорю я, хотя она ничего еще не спросила. – То есть привет.

Я выглядываю из-под одеяла, мама грустно улыбается и садится на край кровати. Я уже думаю, что она сейчас заговорит о горе грязных от шоколадной пудры кружек, которые я оставила в раковине, но она молча гладит меня по волосам. И тогда я начинаю плакать.

– Я тебе рассказывала о том, как в студенческие годы ездила в Париж? – Она смахивает слезинку с моей щеки.

Я пытаюсь высморкаться в рукав, а мама делает вид, что ей не противно.

– Я тогда была на предпоследнем курсе и записалась в программу, где общаются только на французском языке, хотя сама почти на нем не говорила. Я хотела быть писателем, а то и юристом. И я читала так много, что у меня едва оставалось времени на саму себя. Пока другие студенты ходили по барам, развлекались и заводили друзей, я оставалась в общежитии и пыталась читать Пруста на французском, но у меня ничего не получалось. В отличие от тебя я была не такой умной.

Я пытаюсь возразить, но она останавливает меня жестом.

– И вот однажды возле наших общежитий стал появляться некий британский писатель. Он был тогда, – она замолкает, – еще не очень известен, хотя с тех пор многое изменилось. На несколько лет старше, мне он казался очаровательным, как в то время любой парень на мотоцикле.

Я с трудом представляю маму, которая никогда не превышает скорость, сидящей на мотоцикле.

– И когда он пригласил меня на свидание, мне показалось, что я наконец начинаю узнавать Париж по-настоящему. Я целых два месяца пряталась, боясь одна выходить в город. Но этот мужчина – точнее парень – считал, что я достойна выхода в свет, а потому и я сама начала так думать. Понимаешь?

Я киваю, хотя не до конца улавливаю суть.

– Тогда я еще не осознавала, кто я, – продолжает она. – И позволяла другим мне диктовать. Вернее, позволяла чувствам других определять мое отношение к себе.

Мне это напоминает времена начальной школы, когда я оставалась дома с гриппом, а она сидела рядом и гладила меня по волосам. Я чувствую одновременно и вину, и благодарность.

– Дело не только в Каллуме, – между всхлипами бормочу я. – Но и в творчестве. Еще в Нике. Да вообще во всем.

Ничего не говоря, мама продолжает меня гладить. Утерев нос одеялом, я все же выдавливаю:

– Дело в Каллуме.

Я не могу рассказать больше. Но если не расскажу, то произошедшее перестанет быть реальным и вернется на два дня назад. Тогда я была в него влюблена, он хотел быть со мной, и все было возможно.

– А… чем закончилась история в Париже?

Мама несколько минут молчит, а потом все-таки продолжает:

– Все лето я пыталась быть тем, кем хотел меня видеть этот парень. Потом он уехал, а я осталась с разбитым сердцем. Но мир продолжал вращаться. Жизнь шла своим чередом. И эта жизнь подарила мне нечто более важное, чем все, что я делала раньше. То, что определило меня и дало цель. Она подарила мне тебя.

Мое сердце вдруг словно разбухает, как мокрая губка. Я и понятия не имела, что что-то настолько огромное может помещаться в грудной клетке. И больше не могу молчать. Мне нужно это сказать. И стоит мне произнести эти слова, как они обретают реальность:

– Я видела Каллума с другой.

Несколько мгновений мама сидит молча. А после, откашлявшись, говорит:

– В твоей жизни будет еще немало замечательных людей и чудесных мест. Париж, встреча с незнакомцем, влюбленность, хоть и недолгая, привели меня сюда, к тебе. Благодаря всему этому я стала твоей матерью. Забудь сейчас о Каллуме. Твое путешествие только начинается, и оно, я тебе обещаю, будет невероятно захватывающим.

Вместо ответа я начинаю рыдать, а мама кладет мою голову себе на колени и обнимает, как бывало когда-то в детстве.

– Если ты не можешь отпустить его, поговори с ним. Но помни: никто никогда не сделает тебя цельной личностью. Ты должна сама себя сделать такой.

– Я чувствовала себя цельной, когда думала, что могу быть художником. А сейчас чувствую себя полным ничтожеством.

– Ты вообще понимаешь, какая это честь – что тебя взяли в эту программу? Выбрали из огромного числа молодых художников со всего света? Правда состоит в том, что в жизни нет тестов, которые скажут, кем тебе нужно работать, с кем встречаться или за кого выходить замуж. Ты можешь лишь прислушиваться к себе. Что делает тебя счастливой? Кем ты хочешь быть? А лучшее во всем этом – то, что тебе не нужно причислять себя к какой-то одной категории.

Улыбаться сейчас мне трудно, но я могу повернуться к ней. И впервые за всю поездку я испытываю искреннюю благодарность за то, что она рядом.

– Мама, я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, зайка.

Она не называла меня так с самого детства. Я невольно улыбаюсь, слезы затекают в рот. Все это на самом деле выглядит отвратительно. Если быть откровенной, я ужасная рёва. Плачу я невероятно уродливо, но меня это не волнует.

Я громко шмыгаю носом:

– Не хочешь на выходных съездить со мной в Белфаст? Это недалеко. И я слышала, что там здорово.

– С удовольствием, – отвечает мама, уходит в ванную и возвращается с влажным полотенцем. – А теперь дай я вытру с твоего лица засохший шоколад.

* * *

Ночью мне снится, что я снова сдаю отборочные тесты. Но среди возможных вариантов ответа есть только «Мать», «Художник», «Рабочий» и почему-то «Каллум». Леголас ведет меня по центру Брюсселя и говорит, что раз результаты моего теста неопределенные, я теперь сама должна сделать выбор. Я отвечаю: «Нет, нет, нет, дайте мне еще время». Смеется Ник. Мы с мамой сидим на вершине Ратуши, на ней один из Деклановых костюмов в горошек. Сначала она плачет, потом я рыдаю, а после просыпаюсь. Подушка влажная, но не ясно от чего: то ли от слез, то ли от слюней.

В мамином совете есть смысл. Я поговорю с Каллумом. Как бы больно ни было, расскажу, что почувствовала, увидев его с Фионой, и больше не позволю никакой влюбленности изменить то, как я сама отношусь к себе. К тому же я наконец ощущаю: оставленная Ником рана медленно и мучительно зарастает, зарубцовывается. Сейчас мне не исправить то, что он встречается с моей лучшей подругой и в любую минуту может разрушить нашу дружбу, раскрыв мой секрет.

Но я хотя бы могу разобраться с Каллумом. И продолжать рисовать.

Мама дала мне хороший совет. Но все же… Сама она по-прежнему скрывается здесь, в Ирландии, спустя два года после развода.

И что бы она ни прятала и ни чувствовала, этого не исправить разговором по душам в духе подросткового романа.

Глава 22

РОДЖЕР И ТЕСС ПРИДУМАЛИ, как влезть на маяк, и посчитали меня достойной присоединиться к ним.

– Я слышал, что там остались реликвии еще со времен революции, когда маяк использовался как оружейный склад.

Тесс подмигивает мне:

– А я слышала, что там спрятаны сокровища Кеннеди: деньги, которые его семейство заработало на нелегальной торговле спиртным во время сухого закона в Америке, а потом решило спрятать в надежном месте, не вызывающем подозрений.

– Это все хорошо, но с чего бы «сокровище Кеннеди» прятать в Донеголе, если Кеннеди сами из графства Уэксфорд, которое находится южнее? – возражает Роджер.

– Правильно! – восклицает Тесс. – Это точно не вызвало бы подозрений.

Мы с Тесс смеемся, а Роджер закатывает глаза.

– И все же, Роджер, – говорю я, – как ты узнал, откуда Кеннеди родом? Ты же из Англии, а они – нет!

– Я, – поясняет Роджер, – из Уэльса. Почему ты этого до сих пор не уяснила?

Тесс бежит впереди нас, в сторону пляжа.

– О-о-о-о, наша американская тупица!

– Американская тупица: самый тупой в мире супергерой! – кричу я ей вслед и несусь сломя голову, хотя она, благодаря своим длинным ногам, уже превратилась в пятнышко на горизонте. Конечно же, при одном упоминании о супергероях я вспоминаю о Каллуме, и смех застревает у меня в горле.

Нас догоняет Роджер.

– Ты же понимаешь, что я из Уэльса, да? Не из Англии. Я просто хочу внести ясность. Это разные страны.

– Хорошо, – успокаиваю я его и кладу руку на сердце. – Клянусь больше никогда не совершать такой ошибки. Могилой Кеннеди.

– Принято, – одобряет Роджер.

– А теперь, когда спор улажен, – встревает Тесс, – расскажите, на что потратите свою долю от сокровища?

– На кампанию за независимость Уэльса, – отвечает Роджер.

– А я хочу себе домашнюю акулу, – говорит Тесс. – Нора?

– Наверное, на оплату колледжа. На самом деле с этим мне собирается помогать дедушка, но я-то знаю, в какое неловкое положение попадает мама. Она хочет, чтобы я могла сосредоточиться исключительно на учебе, а не работала на двух работах. Но я не хочу быть кому-то должна, понимаете? Даже если это мама. Или дедушка.

Тесс и Роджер ненадолго замолкают.

– Практично, – заключает Тесс.

Роджер достает швейцарский армейский нож.

– Ладно. Давайте приступим.

– У нас же не будет из-за этого кучи проблем? – уточняет Тесс.

– Кто знает…

И тут я словно вижу галлюцинацию: Каллум на берегу бросает камни. Один.

– Это Каллум? – удивляется Роджер. – Эй, Каллум!

Тот оборачивается и машет нам рукой, а потом возвращается к своему занятию – пытается эффектно запустить по воде плоские камушки, но безуспешно.

– Подойду к нему, – говорю я. – Простите, я не надолго.

Роджер фыркает:

– Снова любовь-морковь?

– Нет, – отвечаю я. – Ну, может. Хотя вряд ли.

– Не забывайте об основах безопасного секса! – восклицает Тесс. – Стой! А как же твоя доля сокровища?

Я, уже шагая по пляжу в сторону Каллума, кричу в ответ:

– Я на девяносто девять процентов уверена, что настоящим сокровищем всегда была дружба!

Каллум видит, что я приближаюсь, но не перестает бросать камни.

– Привет, – говорит он.

– Привет, – отвечаю я. – У тебя отвратительно получается.

– Наверное, поэтому мне нужно практиковаться.

Он делает еще бросок, но камень с гулким шлепком падает в воду. Когда же бросаю я, мой камешек, изящно скользя по поверхности, подпрыгивает четыре раза.

– Меня этому научил дедушка, – пожимаю я плечами. – На озере Мичиган.

Каллум вздыхает и идет вдоль берега. И хотя с собой он меня не зовет, я все равно решаю присоединиться к нему. Он ведет себя отстраненно, отчего мое сердце болезненно сжимается – если ввести эти симптомы в поиск по медицинской онлайн-базе, у меня наверняка окажется какое-нибудь редкое тропическое заболевание. В эту секунду по пляжу разносится глухой металлический стук, а за ним – радостные возгласы.

– Похоже, Тесс и Роджер все-таки проникли на маяк, – замечаю я.

– Да?

Так и подмывает убежать, оставить Каллума одного на пляже, чтобы он обернулся, а меня уже тут не было. А самой вернуться к друзьям, которые будут смеяться и шутить про спрятанные сокровища, а не обжиматься с бывшими подружками на том же самом месте, где вы вместе провели ночь.

Но я этого не делаю. Твержу себе, что, как бы ужасно, страшно и неловко это ни было, я все равно с ним поговорю.

Я торопливо шагаю за ним, пока не оказываюсь рядом.

– Привет, – снова говорит он, как если бы забыл о моем присутствии.

– Каллум, – начинаю я. – Я видела тебя на кладбище. С Фионой.

Он усаживается на песок.

– Ага. Я предполагал, что такое может случиться.

Потом потирает сзади шею, уставившись в землю.

– Да, – выдохнув это, я замолкаю. До меня доносятся лишь щебет птиц и шум разбивающихся волн. – Так вы… снова вместе? Или я неправильно поняла… то, что увидела?

Пожалуйста, пожалуйста, скажи «да». Скажи, что я ошиблась, что ты просто утешал ее из-за плохой оценки или, наоборот, поздравлял с тем, что она безумно влюбилась в нового парня.

– Нет, – говорит Каллум. – Ты все правильно поняла.

Ох, а я и не заметила, что нож у меня в груди раскален и покрыт шипами. Как же это больно.

– Но, – продолжает он, – мы не вместе. То есть да. Мы были там. Флиртовали. И… немного целовались.

Я сказала, раскален и покрыт шипами? Вот тупица! Да он сделан из лазера, который расщепляет тебя на атомы.

– А-а. – Это все, что могу я выговорить.

– Но все совсем не так. То есть да, мы с Фионой встречались, а потом она со мной порвала. Просто у нас это вошло в привычку – быть вместе. Хотя совершенно ничего не складывается. Выходит полная фигня. Я даже и не думал, что что-то будет.

– А-а, – повторяю я. Да я просто Оскар Уайльд по односложным звукам.

– Нора, ты мне нравишься, – наконец произносит он.

– Ты мне тоже нравишься, Каллум. Точнее, нравился.

– И я хочу с тобой общаться, проводить вместе время, узнавать тебя, потому что ты классная, интересная и талантливая, и у тебя отменный вкус в фильмах. – Он усмехается, но его улыбка тут же гаснет. – Вот только ты… уезжаешь.

– Понятно, – отвечаю я.

Хотя на деле ничего мне не понятно. Он что, расстается со мной? Пытается сказать, что хочет быть вместе, только пока я здесь?

– И еще… – продолжает он, глядя себе под ноги. – Я ведь ничего о тебе не знаю. Например, что тебе нравится? Что… Ну, я не знаю… Сколько костей ты ломала? Кто ты?

Ответ – ноль. Наверно, я и правда такая скучная, какой он меня считает. Я начинаю мысленно прокручивать список фактов, которым обычно пользуюсь, когда учителя в первый день школы просят нас рассказать о себе что-то забавное. Меня зовут Нора Паркер-Холмс. Мой дедушка – Роберт Паркер, знаменитый художник. На внутренней стороне запястья у меня шрам, оттого что я в четыре года пыталась приготовить спагетти в томатном соусе. У меня аллергия на пенициллин. Но все это не то.

– Ну, костей я не ломала, – признаюсь я, когда пауза затягивается. – Не знаю даже. По-моему, я сама не понимаю, кто я. Пытаюсь что-то придумать, но на ум приходит ерунда.

Каллум обнимает меня и тесно прижимает к себе.

– Что же мне с тобой делать? – говорит он.

Непонятно, он сейчас серьезно или шутит. Но прямо сейчас, когда он так близко, я понимаю, как сильно хочу быть рядом с ним.

– Что ж. – Мои губы впервые, с тех пор как я его сегодня увидела, складываются в легкую улыбку. – Я здесь еще неделю. Можно не планировать что-то сложное или на более долгий срок. Можешь попытаться лучше узнать меня.

– Живи настоящим, да? – говорит Каллум, но выходит у него не слишком уверенно.

– Я так и не смогла проникнуться «Властелином колец». Может, за неделю объяснишь мне, что в нем такого особенного.

Каллум тоже улыбается – сначала это робкая улыбка, а потом звучит тот самый громкий смех, что я услышала в нашу первую встречу.

– Мы точно не осилим «Сильмариллион» за неделю!

Он притягивает меня к себе и касается ладонями моего лица. Мы целуемся, и это потрясающе. Все мои тревоги о Нике, Лене, маме и карьере художника рассеиваются. Я лишь думаю о том, как приятно пальцами зарываться в волосы Каллума и какие мурашки бегут по коже, когда он ладонями проводит по моим бедрам.

– Эй, – произносит он, отстраняясь. – Завтра я везу тебя в Голуэй.

– Да неужели?

– Я покажу тебе утесы Мохер. Иначе какой из меня романтичный ирландец? Кроме того, это лучшее в мире место для поцелуев.

– Заметано, – соглашаюсь я и на этот раз целую его сама.

– Ц-Е-Л-У-Ю-Т-С-Я! – с ликованием выкрикивает Тесс, выскакивая на пляж.

Мы с Каллумом смущенно отрываемся друг от друга.

– Ну что, залезли на маяк? – интересуюсь я.

– Нашему вундеркинду удалось открыть замок. И-и-и-и, – изящным жестом она выуживает из-за спины кучу хлама, – сокровище Кеннеди. Я же говорила, что оно существует.

В руках она держит сломанную удочку, два пакета из-под чипсов, кусок шины и покореженный номерной знак. Его она протягивает мне:

– Это твоя доля.

– Американское правительство никогда не узнает, что нам о нем известно, – говорю я, и мы с Тесс салютуем друг другу.

До нас наконец добирается Роджер.

– Неужели ты не разочарована? – тяжело дыша, спрашивает он.

– Смеешься? – отвечает Тесс. – Номерной знак и сломанная удочка гораздо лучше сокровища «дружбы».

– Определенно, – соглашается Каллум. – Что в нашей жизни переоценено, так это дружеское отношение людей, которым ты небезразличен.

– Как хорошо, что я вас всех ненавижу, – заключает Роджер.

Но при этом он улыбается.

Глава 23

СОБИРАЯСЬ В ПОЕЗДКУ НА УТЕСЫ Мохер, я решаю взять с собой:

• один (1) дождевик, потому что прогноз погоды так же непостоянен, как и девушка, собирающаяся на свидание;

• скетчбук и три (3) заточенных карандаша;

• два (2) шоколадных батончика «Тоффи Крисп», которые я планирую до отъезда из страны поглощать как можно чаще, а потом нелегально переправить для себя в Штаты пожизненный запас;

• роман-бестселлер о человеке, пытающемся в одиночку выжить в этом сложном мире после 9/11 в Нью-Йорке. Как гласит аннотация на обложке, это «захватывающая… новаторская проза, воплощающая дух тысячелетия» и «работа следующего Дэвида Фостера Уоллеса», но мне все еще не хватает мотивации, чтобы ее открыть. Однако четырехчасовая поездка на автобусе туда и обратно говорит мне о том, что пришло время все же с ней познакомиться;

• один (1) телефон, чтобы сделать парочку селфи и опубликовать их в «Инстаграме».

Все помещается в блестящем черном рюкзаке, который я все это время возила в своем основном чемодане именно для такой цели. Мы с Каллумом договорились встретиться на автобусной остановке в 8 утра. По его словам, у нас еще останется время купить кофе и вернуться к автобусу, отправляющемуся до Голуэя в 8:24.

– Я бы и сам довез нас туда, но папа не может весь день обходиться без грузовика, – сказал он. – К тому же там парковка – сущий кошмар.

Я спускаюсь вниз и вижу, что мама у плиты готовит завтрак, а толстые ломти домашнего хлеба, приготовленного Эвелин, опущены в тостер.

– Ты уже собрала рюкзак? Но мы ведь уезжаем днем.

– Ты о чем? Выходные я провожу с Каллумом. В Голуэе.

Мама роняет лопатку на стол, и кусочки яичницы-болтуньи разлетаются в стороны.

– Что? Ты мне этого не говорила.

Вот черт! Нет, нет, определенно не говорила. Хотя должна бы. Могу поклясться… Не-а. Нет. Не говорила.

– Боже мой, прости меня. Я так была занята: заканчивала проект для Деклана и старалась проводить больше времени с Мейви и Тесс… Что совсем забыла. Но, – говорю я, – в свое оправдание могу сказать, что у нас по-прежнему действует принцип «никаких комментариев по поводу моей жизни, больше свободы», ведь так?

– И ты забыла, – продолжает она, – что в выходные мы собирались в Белфаст?

Дважды черт! Трижды черт!

Вариант А: Бежать. Сбежать со всех ног на автобусную остановку, уехать в Голуэй и остаться там жить навсегда. Сменить имя и начать новую жизнь в качестве судостроителя Эймера.

Вариант Б: Растаять до состояния лужицы и утечь под половицы.

Вариант В: Рассыпаться в извинениях, а потом еще раз извиниться. Молить о прощении и снова извиниться.

– Прости, – говорю я. Вариант В. Я уже подумываю упасть на колени, но все же решаю отказаться от этой мысли. – Я совсем забыла.

– Все нормально. Только не забудь предупредить Каллума заранее, пока он не запланировал кучу всего.

И она возвращается к готовке.

– Постой. – Я с трудом подбираю нужные слова. – Вообще-то я планирую ехать с Каллумом. Я хочу съездить в Голуэй и… и посмотреть на утесы.

– Значит, – говорит она, – ты забиваешь на наши с тобой планы ради поездки с едва знакомым парнем.

– Мам, прости. Я не забиваю. Да, я хочу поехать с Каллумом. Я совершила ошибку, но в этом путешествии я учусь свободе. Ты же обещала мне, помнишь?

– Я думала… – Она осекается. – Я думала, что ты захочешь провести время со своей мамой. Когда ты договорилась с ней. Когда она проехала половину земного шара, чтобы побыть с тобой. Нора, как ты можешь быть такой эгоисткой?

И в эту минуту я взрываюсь.

– А я не просила тебя ехать! – кричу я так громко, что, наверное, уже разбудила Эвелин и половину города, но мне плевать. Я слишком долго копила все, что хотела сказать. И теперь, найдя лазейку, слова обрушиваются сплошным потоком. – Тебя с самого начала не должно быть здесь. И ты не должна была задерживаться настолько! Это я эгоистка? Я? А как же ты? Рушишь всю мою поездку! Мы так не договаривались! Почему ты до сих пор здесь?

Мама садится за кухонный стол. Я никогда не видела, чтобы она так реагировала на наши ссоры. Сковорода с яйцами по-прежнему на огне. Они сейчас подгорят, но ни одна из нас не осмеливается пошевелиться.

– Нора, я потеряла работу.

Звякает тостер.

Я пытаюсь переварить сказанное.

– Из-за… из-за этой поездки? Потому что тебя долго не было?

– Нет, Нора. – Мне не нравится, что она повторяет мое имя. – Перед тем, как мы уехали. Я… – Ее голос срывается. – Возвращаться на работу было не просто. Я уже не так быстро соображаю, как раньше. Так что они наняли более молодых специалистов, а тут еще ты, все как-то поменялось, я просто… Это было дело Эдвардсов. Я совершила ошибку. А после ухода Майкла, то есть твоего отца… Я подумала, что небольшая поездка поможет мне разобраться, что делать дальше.

– Нет… – говорю я, а в это время у меня в мозгу словно бушует ураган. – Погоди. Все это произошло до поездки? Так ты все это время…

Мой голос звучит резче и выше обычного. Я сама не узнаю себя, но в эту минуту важнее то, что мама продолжает говорить, а я пытаюсь разобраться в ее словах. Все какое-то… размытое. И я сейчас вообще ничего не понимаю.

У нее истерика, руки трясутся, волосы на висках закручиваются. Я не видела ее такой, с тех пор как ушел папа, и уже готова броситься утешать, как в голову закрадывается ужасная мысль.

– В аэропорту ты… ты сказала, что хотела отправиться в эту поездку, чтобы «узнать меня». Я согласилась, потому что мне… было приятно. Приятно то, что моя мама наконец-то хочет меня узнать. Но ты же поехала не за этим? Ты… солгала?

– О чем ты, Нора?

– О том, – я повышаю голос, – о том, что ты мне говорила: в аэропорту, здесь. Что ты хочешь узнать меня, пока я не уехала в колледж, но все это чушь собачья! Ты сюда приехала ради себя. Разобраться в себе. Ты солгала мне, заставила испытывать вину, контролировала меня, манипулировала мной! Ты не могла позволить, чтобы у меня что-то получилось.

– Ты не понимаешь, что несешь, – вставая, говорит она. Потом подходит к плите и резко выключает конфорку. – Думаешь, так просто растить ребенка в двадцать два года и надеяться лишь на помощь отца, который даже не уверен, продаст ли следующую картину и когда? Знаешь, как трудно было стать юристом? Я сама пробивала себе путь, Нора, не покладая рук. И просила тебя разработать план Б не потому, что не считаю творчество чудесным занятием. А потому что хочу, чтобы моя дочь могла сама о себе позаботиться, а не полагалась на кого-то другого. Все потому, что ты наивна и нереалистично смотришь на жизнь.

С бешено колотящимся сердцем я кричу ей в ответ:

– Но я способная! Я прошла в Ом!

Из маминого горла вырывается горький, отвратительный смех.

– Ты прошла в Ом, Нора, потому что твой дедушка написал рекомендательное письмо.

– Он даже не знал, что я подала заявку! – выплевываю я. – Я отправила заявление вместе с портфолио, о чем тебе было бы известно, обращай ты внимание на то, что важно для меня. На что-то помимо своей дурацкой работы, дурацкой одежды и дурацких тренировок.

Мама смотрит на меня. Наверное, ее взгляд должен быть сочувственным, но в нем читается лишь снисходительность.

– Конечно же, он знал, Нора. А кто, по-твоему, просил его написать это рекомендательное письмо?

За все утро наши взгляды впервые встречаются. Мы обе тяжело дышим, у мамы в глазах слезы.

Я разворачиваюсь и стремглав несусь по лестнице в свою комнату. Яростно топаю ногами, будто хочу впечатать весь свой гнев и горечь в половицы. Но это не помогает.

На телефоне три непрочитанных сообщения от Каллума: «Эй, ты уже вышла?», «Автобус скоро отправляется!», «Так ты едешь?». Я с силой швыряю телефон на кровать, но тот отскакивает от подушки и летит на пол. Если не буду на него смотреть, он перестанет существовать.

Я слышу, как мама выходит из дома. Я одна, лежу на кровати с закрытыми глазами, прижимая ладонь к пульсирующему от боли лбу в надежде, что голова будет меньше болеть, а все происходящее станет чуточку проще. День идет своим чередом, но уже без меня, застывшей и обессилевшей от слез. Я лежу неподвижно, уведомления о новых сообщениях приходят на телефон все реже и реже, а после и вовсе замолкают.

Глава 24

СЕЙЧАС РАССВЕТ, НО в зеркале заднего вида такси почти не видно восходящего солнца. Не знаю, проснулся ли Каллум, увидит ли он записку, которую я оставила на крыльце его дома. Мне не хотелось показаться чересчур сентиментальной. Но сомневаюсь, что у меня получилось.

Дорогой Каллум!

Мне очень жаль, что я не смогла поехать в Голуэй. И на утесы Мохер. У меня даже не было возможности сказать тебе, как мне понравилось с тобой цитировать «Принцессу-невесту». Я могла бы пуститься в объяснения, как все непросто, но будет лучше, если я просто скажу, что у меня возникли проблемы с мамой. Весь остаток дня я думала о том, кто я и чего хочу (ну очень веселые и беззаботные мысли), и пришла к выводу, что мне нужно побыть одной. Самой испытать, что значит путешествовать – и быть художником – на своих условиях. А потому я поменяла рейс и немного раньше улетела во Флоренцию – следующее место назначения в дедушкином маршруте.

Я так долго поддерживала маму, держала язык за зубами в присутствии своей лучшей подруги, влюблялась в парней, которые не отвечали мне взаимностью. Я совсем позабыла, кто я такая без всего этого. Но, надеюсь, ты понимаешь, что дело не в тебе. Правда. Дело во мне – типичной американской девчонке, приехавшей в Европу, чтобы найти себя.

Что ж, тебе, наверно, интересно, кто такая Нора Паркер-Холмс? Отличный вопрос. И я составила вот такие списки.

Что мне не нравится:

• оранжевый цвет;

• как мама причмокивает губами, когда хочет что-то сказать;

• парни с тоннелями в ушах;

• испачканные пастелью пальцы;

• быстрый джаз, который вызывает у меня чувство тревоги;

• тонкие мажущиеся полоски кожуры, которые прилипают к банану после того, как ты его почистил.

Что нравится:

• сыр бри;

• звук входящего сообщения;

• надевать халат после душа;

• имбирный чай;

• выдавливать краску из алюминиевого тюбика;

• может, ты; возможно, ты; определенно ты.

Конечно, мне бы хотелось обсудить с тобой еще миллион вещей (и посетить миллион мест, где можно целоваться), но на сегодняшний день важнее другое. Я очень надеюсь, что мы снова увидимся. Благодаря чудесам интернета – если ты еще не удалил меня после того, как я тебя кинула, – мы сможем общаться по видеочату даже через Атлантический океан, и ты все мне расскажешь про «Властелина колец». Конечно, существует еще реальная возможность, что ты поступишь в Браун, а я – в ШДРА, и тогда мы увидимся на Род-Айленде. И в качестве компенсации за то, что бросила тебя, я куплю тебе билет на очередной марвеловский фильм, который мы посмотрим вместе.

С любовью, Нора

P. S. Если ты не слишком злишься на меня, посмотри мой аккаунт «Офелия в раю». Перед отъездом я кое-что нарисовала, что может тебе понравиться.

– Едем в аэропорт? – спрашивает таксист через плечо. – Какой терминал?

– Хм-м-м-м.

Так вот что значит путешествовать одной. Отвечать за мелочи, которые позабыл и о которых не подумал. Я принимаюсь искать в электронной почте письмо с подтверждением.

– «Аэр Лингус», – наконец говорю я. – Терминал 1.

Ну вот, я уже чувствую себя умнее и способнее.

Нужно написать еще одно письмо, прежде чем я смогу смело утверждать, что полностью контролирую свою жизнь. Но начать его можно будет только в самолете. Потому что пока я простою в очереди, пройду досмотр, где меня просканируют в ужасной стеклянной коробке во избежание террористических атак, отыщу свой выход, сяду в самолет, найду свое место… Я до сих пор не знаю, что написать в первом предложении. Но, даже не подобрав нужных слов, все равно начну письмо тем, что взбредет в голову, а остальное придет потом.

НОРА ПАРКЕР-ХОЛМС

Кому: LennyLady41@gmail.com

Уезжаю из Ирландии

Дорогая Лена!

Вот и все, я уезжаю из Ирландии. Теперь я официально сама по себе – полная свобода от Элис Паркер. Чувствую себя очень взрослой, самостоятельно садясь в самолет, говоря людям «извините» и делая вид, что я бизнесвумен, путешествующая из Ирландии во Флоренцию по очень важному делу, связанному с искусством. Мне нужно было хоть ненадолго сбежать от мамы. Думаю, я поняла то, о чем ты мне говорила, – я не могу исправить ее жизнь, да и не должна. Иногда нужно быть просто ребенком и давать ей самой справляться с происходящим. Наверное, я рассуждаю так, будто хожу в группу продленного дня, да?

В Оме, помимо того что ирландский акцент нечеловечески привлекателен (и что жители Ирландии относятся к Джону Кеннеди как к папе римскому), я узнала, что быть художником очень трудно. Раньше мне доводилось лишь видеть дедушкин успех, но я не осознавала, как усердно ему приходилось для этого работать, насколько ему повезло или как многим они с мамой пожертвовали.

Думаю, я по-прежнему хочу быть художником, но теперь понимаю, что одного заявления в ШДРА и веры, что все получится, недостаточно. Чем дольше я об этом думаю, тем больше мне нравится твой план поступить в колледж, понять, к чему у тебя есть склонность, и уже исходить из этого.

Да (знаю, ты бы спросила), мне пришлось оставить Каллума. Но сейчас для меня важнее научиться справляться со всем, не пытаясь о ком-то заботиться и когда никто не заботится обо мне.

А еще мне нужно сказать то, о чем я тебе не рассказывала. Во время зимних каникул я потеряла девственность с Ником. После этого он мне больше не писал. Я забыла о произошедшем до тех пор, пока весной ты не начала с ним встречаться. Я была слишком потрясена тогда, мне было стыдно, больно или все вместе, чтобы рассказать тебе правду. А потом я слишком затянула и решила, что ты меня возненавидишь. Пожалуйста, не ненавидь меня.

С любовью навсегда, Нора

Нажав кнопку «отправить», я почему-то чувствую себя еще более одиноко. Я довела истории с Каллумом и Леной до конца, но не могу это обсудить с мамой. Есть только я и стюардесса, которая, увидев, что я путешествую одна, одаривает меня жалостливым взглядом.

И хотя книгу я все-таки открываю, но так и не могу на ней сосредоточиться. Слова не складываются в связные предложения. Так что я поочередно то рисую какие-то непропорциональные фигурки, то слушаю пилотов по встроенному радио.

К моему удивлению, дедушкино задание для Флоренции не требует от меня посмотреть статую Давида Микеланджело или посетить галерею Уффици. В конверте лежит лишь клочок бумаги, где указаны название галереи и адрес. Задания как такового нет, а потому я переживаю, что же меня ждет.

Когда мы приземляемся, я вижу новое письмо, но усилием воли заставляю себя не проверять почту до приезда в хостел.

Инструкция, как на общественном транспорте добраться до «Чао Хостела», гласит, что мне нужно купить за пять долларов билет до центра города и сесть на автобус номер 4. Все это кажется не таким уж сложным, пока я не оказываюсь в зоне прибытия, где около 5000 автобусов вроде бы следуют в центр, а другие 6000 утверждают, что у них номер 4. По-видимому, одни автобусы называются ATAF, а другие – LI-NEA. Судя по тому, что я прочитала дома, мне необходимо сесть на какой-то один из них, а второй – проигнорировать.

Тут я замечаю очередь у стойки. Мне тоже нужно туда встать? Хотя я и не понимаю, чего эти люди ждут. Ладно. Я же не какой-то там ворчливый папаша из пошлой дорожной комедии. Могу и спросить дорогу. Не успеваю я выбрать кого-нибудь, у кого можно что-то спросить, как ко мне подлетает мужчина с усами.

– Такси нужно? – спрашивает он по-английски.

– Нет, спасибо, – отвечаю я.

– Бесплатно! – настаивает он и пытается забрать у меня чемодан, чтобы закинуть его в автомобиль с открытым багажником. Хотя машина черная, ничто не указывает на то, что это настоящее такси.

Я вырываю у него багаж.

– Нет, – отказываюсь я и на случай, если он не понял, грожу ему пальцем. – Нет, нет.

Он вскидывает обе руки и сконфуженно опускает голову, а я тем временем торопливо удаляюсь.

Как жаль, что я не говорю по-итальянски. Иначе бы сошла с самолета, словно на фотосессии «Вэнити Фэйр», в белой накидке, солнечных очках и шляпе. Меня бы встречала подруга на крохотной машинке или нет, нет, на мопеде. Я бы расцеловала ее в обе щеки. Она бы кинула мне шлем, а я с легкостью его поймала. И мы бы гоняли по всему городу, а все остальные лопались бы от зависти.

Тут я вижу сотрудницу полиции! Она курит и, наверное, уже не на службе, но мне нужна помощь, а женщина-полицейский – идеальная кандидатура, к которой можно без страха обратиться в незнакомой стране. Нам, по-моему, даже в начальной школе показывали видео об этом.

– Пожалуйста, por favor. – О боже, это же испанский. Попробую по-английски: – Вы не могли бы… мне, пожалуйста, помочь?

– Я говорю по-английски, – произносит она.

– Слава богу! Мне нужно попасть…

Я сую ей в руку свой телефон, на экране которого открыта карта, а маркер указывает местоположение моего хостела. Она увеличивает картинку.

– А-а! – И она и показывает на одну из автобусных шеренг. Без ее помощи шанс выбрать это направление у меня был бы один к пяти. – Фине Аутострада А11. Купите там билет, сойдете на Виа-Росселли, 66. Оттуда две минуты пешком.

– Ах! Спасибо! Спасибо, – благодарю я и собираюсь уже везти свой чемодан в нужном направлении, повторяя про себя название автобуса и остановку, чтобы не забыть их.

– Очень смело, – кричит она мне вслед.

Я начинаю слегка нервничать, потому что сотрудница полиции считает смелым поступком сесть в автобус, следующий до места моего назначения. И теперь флорентийская система наземного транспорта кажется мне смертельным состязанием в духе «Голодных игр».

– Путешествовать одной, – добавляет она.

– Ох, спасибо, – отвечаю я.

Но женщина уже вернулась к своему прежнему занятию: докуривает сигарету.

Несколько раз свернув не туда и вломившись, как мне показалось, в чью-то частную собственность, я добираюсь до хостела. Девушка за стойкой регистрации вручает мне тонкое ворсистое полотенце и два ключа: один – от моей комнаты (которую я буду делить еще с тринадцатью незнакомцами), а второй – от шкафчика под кроватью для хранения своих вещей.

Устраиваясь на кровати, я продолжаю искать оправдания тому, чтобы не заходить в почту и не открывать новое письмо, но тщетно. И что я надеюсь там увидеть? Наверно, что-то прекрасное и полное понимания вроде этого:

Нор!

Никогда и ни с кем я еще так быстро не рвала отношения. Все равно он дебилоид. Я купила смесь для торта, чтобы после твоего возвращения устроить вечеринку «Мы ненавидим Ника Дибасилио».

И ты ни за что не помешаешь мне оставаться твоей подругой.

Целую, Ленни

P. S. Я так горжусь, что ты пустилась в самостоятельное путешествие. Тебе нужно отдохнуть от Элис. Уверена, она все поймет. И Каллум тоже.

P. P. S. Привези мне джелато».

Обновляю страницу, еще раз и еще… ничего. Новых писем нет, за исключением купона от магазина «Кровать, ванна, и не только». И затянувшегося молчания от моей лучшей в мире подруги, которой я излила свою душу и которая теперь навсегда возненавидит меня, бросит и уйдет к компании друзей Ника.

– С трудом сюда добралась? – интересуется девушка за стойкой регистрации.

– Вроде того, – отвечаю я.

– Да, все эти пересадки выматывают, – отзывается она. – Не хочешь жевательных малышей?

Она протягивает мне пакетик с такими странными конфетами, что на мгновение я совершенно забываю о Лене, маме и Каллуме. Эти жевательные малыши оказываются похожи на огромных мармеладных мишек в форме голых карапузов. А откусить голову голому карапузу – сейчас именно то, что мне нужно.

Глава 25

ПУТЕШЕСТВОВАТЬ ОДНОЙ ЗДОРОВО: никто не осудит тебя за гигантский рожок джелато «мне, пожалуйста, один шарик малиновый, то есть lampone, а другой – лесной орех», съеденный в 11:15. Оно же практически как йогурт, убеждаю я себя: молоко, фрукты и орехи. А это часть здорового завтрака – здесь представлены все группы витаминов. Я стараюсь не капать на дедушкин листок: отчасти потому что мне все еще нужен адрес, но в основном потому что не хочу терять ни капли вкуснейшего лакомства, которое я только что попробовала.

Каждый уголок Флоренции так и просится на открытку. Даже дешевые угловые магазинчики с крошащейся кирпичной кладкой и неброскими навесами (где как раз продаются те самые живописные открытки). Я могу часами бродить по этим улицам. Петлять в толпах людей. Нырять в церквушки, которые снаружи ничем не примечательны, но стоит переступить их порог, как у тебя захватывает дух. Здесь темные, богато украшенные ниши, настолько искусно расписанные своды, что хочется плакать, и позолоченные алтари, которые просто нельзя прятать в таких церквях, потому что мимо них можно пройти, не задумываясь.

Если верить моему путеводителю, всего в двух шагах от последней церкви, куда я заглянула, находится «классическое итальянское местечко, где можно пообедать по умеренным ценам». Завидев ресторан и крошечную надпись на окне «Работает кондиционер!», я тут же убеждаюсь, что выбрала правильное место. Моя одежда прилипает к телу, а по спортивному бюстгальтеру скатываются капельки пота. Дело не только в том, что во Флоренции жарко; просто само солнце как будто решило побыть здесь туристом, который пробирается между невозможно плотными рядами людей и безуспешно пытается казаться незаметным. Простите, извините, тут одна карликовая звезда, расположенная в 430 тысячах миль от Земли, хочет пройти к галерее Уффици.

В меню я вижу слова «грибы», «прошутто» и «пицца», написанные вместе, и в голове сама рождается фраза.

– Fungo e prosciutto pizza, пожалуйста, – произношу я, но слишком поздно спохватываюсь, что не говорю по-итальянски и теперь выставляю себя в неловком свете.

Но официант кивает и уходит, оставляя меня за столом в одиночестве – во Флоренции, в два часа дня понедельника.

Вы только посмотрите на меня! Я же в незнакомом городе, одна, обедаю в ресторане. Это какая-то магия в духе «Ешь, молись, люби», о которой мечтает большинство людей. А я этого добилась! В солнечных очках я, наверное, похожа на Одри Хепберн. Уверена, все посетители ресторана перешептываются между собой:

– Кто эта девушка? Такая молоденькая!

– Она путешествует в одиночку?

– Должно быть, американка.

– Само очарование!

Пиццу придется какое-то время подождать. Я забыла взять с собой книгу, а потому принимаюсь листать путеводитель и перечитывать отрывки, которые уже выучила наизусть.

Когда пиццу мне так и не приносят, моя мысленная беседа принимает иной оборот:

– Она обедает совсем одна?

– Как грустно!

– Держу пари, даже если у нее и был парень, то она бросила его, буквально силой толкнув в объятия его бывшей рыжеволосой подружки.

– А может, и горячей светловолосой австралийки, с которой она состояла в художественной программе! Даже не сомневаюсь, что этот парень не прочь с ней пофлиртовать.

– Да мы точно прорицатели!

Я снова вспоминаю конверт от дедушки. Маленький квадратный лист бумаги, аккуратно вырезанный из блокнота, и указание:

«ЕЩЕ ОДНА ГАЛЕРЕЯ: ВИА-ДЕЛЬ-МОРО, 24».

Но не успеваю я обдумать новое место назначения, как мне приносят горячую пиццу с булькающим сыром и грибами изумительного землистого аромата. В этот миг я заключаю с собой сделку: больше ничего не есть во Флоренции, кроме пиццы. Еда для меня – настоящая погибель. И я буду питаться пиццей, пока не умру. Эта пицца не сравнится с американской вроде «Домино’с», у которой рыхлое тесто, напоминающее губку, и сыр, похожий на соленый пластик. Этот деликатес – словно откровение. Наверное, поэтому дедушка не дал мне задания для Флоренции – он знал, что ни один мой рисунок не сможет соперничать с местной пиццей.

– Постойте, – кричу я вслед официанту, которого совершенно не удивляет то, что на него орет странная американка. – А у вас есть здесь вай-фай?

Официант молча удаляется и возвращается с маленькой полоской бумаги, где записаны числа – пароль.

Всемилостивый боже! Я выбираю название сети, подключаюсь и жду. Наконец телефон показывает полный сигнал вай-фая.

Захожу в свою электронную почту. От Лены письма так и нет. Она даже не смогла ответить «МНЕ ЖАЛЬ», «ТЫ – ПРОСТО ОТСТОЙ» или лаконичное «НАШЕЙ ДРУЖБЕ КОНЕЦ».

Пицца съедена, и мне остается только уныло копаться в телефоне, чтобы еще на несколько минут оттянуть свое возвращение во флорентийское пекло.

И в этот самый миг я вижу в почте его – маленький красный восклицательный знак в папке с исходящими сообщениями. Мое письмо к Лене не отправилось! А с чего бы ему отправиться? Я же была в ирландском такси, в сельской местности, где нет сигнала! Сердце замирает в груди, и я не понимаю, что же испытываю: облегчение или разочарование, а может, все вместе. У меня ощущение, будто я, решив покончить жизнь самоубийством, прыгнула с моста «Золотые Ворота», но приземлилась на тонкую сетку.

Я оглядываюсь по сторонам, точно ищу где-нибудь надпись: «ОТПРАВЬ ЕГО СЕЙЧАС ЖЕ, ПОКА ЕСТЬ ВАЙ-ФАЙ!» или «УДАЛИ ЕГО, ДУРОЧКА!». Но вместо этого натыкаюсь на обыкновенную кирпичную стену и скучающих официантов возле кухни.

Делаю глубокий вдох. Потом еще один.

Но письмо так и не отсылаю.

Это путешествие важно для меня, моего творчества и дедушкиных заданий. А я не хочу, как последние двадцать четыре часа, лихорадочно обновлять почту каждый раз, когда у меня появляется доступ к интернету.

И тут выскакивает уведомление от Лены. А потом еще одно. И еще. Они накопились за все то время, что телефон не принимал сообщения.

«НОРА

НОРА

К ЧЕРТУ

ПУСТЬ КАТИТСЯ К ЧЕРТУ

ОН ИЗМЕНЯЛ МНЕ

НИК

Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ СЕЙЧАС ОТДЫХАЕШЬ В ЕВРОПЕ, НО С ТЕХ ПОР, КАК МЫ НАЧАЛИ С НИМ ВСТРЕЧАТЬСЯ, ОН ПЕРЕСПАЛ С ПОЛОВИНОЙ ШКОЛЬНОЙ КОМАНДЫ ПО ФУТБОЛУ

ЭТО ЯВНО КОНЕЦ НАШИМ ОТНОШЕНИЯМ

ЫЛФДВАЫФЛПДЛОП»

Ответное сообщение рождается с легкостью, в отличие от того вымученного письма, которое я чуть было не отправила:

«Ленни, он же всегда был придурком. Поверь мне, я знаю, что говорю. Ты заслуживаешь большего. Я далеко и не могу оказать тебе поддержку, в которой ты нуждаешься. Но скоро я вернусь домой и привезу смесь для торта, чтобы устроить вечеринку «Я ненавижу Ника Дибасилио».

Это не карма. Друзья такого не заслуживают. Но нам с Леной точно нужен был повод броситься друг к другу в объятия и обрести взаимопонимание в вопросе парней, разбивших нам сердце. А потом пройдет еще немного времени, и все их мелкие предательства покажутся совсем ерундой.

Я оплачиваю счет оставшимися после Ирландии евро (поразительно, что, даже пролетев на самолете несколько стран, ты по-прежнему пользуешься теми же деньгами) и направляюсь к галерее, сверяясь с картой в конце путеводителя.

Галерея оказывается маленькой – это белое здание с большими окнами. Мне приходится несколько раз пройти по улице туда и обратно, чтобы в конце концов ее заметить, так как вывеску обвивает плющ. Сама художественная галерея больше похожа на здание школы или на альтернативную церковь, где священник играет на акустической гитаре.

Я захожу внутрь, и меня окатывает потоком воздуха из кондиционера. После жаркой улицы кажется, будто попала в холодный бассейн. Я тут же смущенно осматриваю свою одежду: на мне леггинсы, которые я не стирала две недели, и футболка, на которой может быть пятно от шоколада. От ходьбы я вся вспотела, во рту – привкус пиццы. О волосах даже думать не хочется – во что они превратились после вчерашних передвижений «самолет – автобус – двухъярусная кровать».

И вдруг на стойке у двери я замечаю буклет и забываю обо всем. Это же выставка Роберта Паркера, и в буклете красуется черно-белая дедушкина фотография, на которой он смеется, слегка наклонив голову.

Раньше я никогда не видела эти работы. Я была настолько занята своими заявками в колледж, парнями и мамой, что много месяцев не рисовала с дедушкой. Картины просто потрясающие: уверенные мазки и образы, которые остаются в голове даже после того, как перестаешь рассматривать холст и идешь по своим делам. В одном пейзаже я узнаю вид из окна его кухни; на другой работе изображена молодая девушка, чем-то похожая на мою маму, – она, лежа на животе, смотрит телевизор и улыбается.

В дальней части галереи, возле какой-то картины, толпятся люди. Хотя та занимает половину стены, я не могу ее разглядеть. Я жду, пока кто-нибудь отойдет, а потом пробираюсь вперед. На небольшой блестящей табличке значится название работы:

«НОВЫЕ ЧИТАТЕЛЬ И НАБЛЮДАТЕЛЬ»

Роберт Паркер и Нора Паркер-Холмс

Смешанная техника

Это репродукция его самой знаменитой картины – «Читатель и наблюдатель». Та же гостиная: продавленный старинный диван, из кухни льется свет, в правой части помещения – окно. Однако фигуры уже другие. Они те же, что и на оригинальной работе: читающая девочка и глядящий в окно мужчина с сигаретой в руке, – но нарисованы мною. Я изобразила их в мультяшном стиле и разместила на «Тамблере». Дедушка пририсовал фон в реалистичной манере и вписал в эту обстановку моих плоских персонажей.

Выглядит невероятно. Теперь это моя самая любимая картина на свете.

– …наиболее эксцентричная из того, что мы видели за годы творчества Паркера, – слышу я чьи-то слова.

– …новое художественное видение…

– …показатель объединения искусства и коммерции… интернет-культуры… молодости.

– Я думаю, это лучшее, что он создал.

Последний голос мне знаком. Я оборачиваюсь и вижу маму. Передо мной, в галерее Флоренции, стоит Элис Паркер со слезами на глазах.

– Она чудесна, не правда ли?

Я забываю о картине, забываю о Лене, забываю о Каллуме.

– Мама?

Она делает ко мне шаг, но неуверенно замирает. Наверное, она не понимает, на какой ноте мы расстались. Да я и сама этого не понимаю. Очень сильно разозлившись на нее, я села в такси до аэропорта, намереваясь в юридическом порядке избавиться от первой половины свой фамилии, написанной через дефис, – Паркер. А теперь, видя ее здесь, во Флоренции, после двух дней пребывания в одиночестве, я лишь хочу ее обнять. И все же я этого не делаю, а спрашиваю:

– Как ты сюда попала?

Она тихонько посмеивается.

– Твой дедушка сказал, что если я не приеду в эту галерею во Флоренции, то… как он там выразился… ах да. Буду жалеть об этом, пока являюсь тебе матерью.

Я даже не знаю, что ответить. И просто стою с ней рядом, а потом перевожу взгляд на картину с нарисованными мной фигурами, которая висит в настоящей галерее. Какое-то время мы молчим.

– Она прекрасна, – наконец произносит мама.

– Ее нарисовал дедушка, – говорю я, не глядя ей в глаза.

Именно благодаря дедушке я попала в Ом. Именно он привел меня в эту галерею. Та часть рассудка, что постоянно гложет меня изнутри, это понимает.

– Нора, – окликает мама, – посмотри на меня.

Я поднимаю голову и вижу, что она чуть ли не плачет, в уголках ее глаз блестят слезы. Без помады она выглядит моложе.

– У тебя замечательный дедушка, – продолжает она. – Он очень тебе помог. Но именно то, как ты воспользовалась этой помощью, наполняет меня гордостью.

– Это он пристроил меня в Ом, – повторяю я, на глаза наворачиваются слезы.

Она поджимает уголки губ и кладет руку мне на плечо:

– Ладно. Он написал письмо. Но ты осознаешь, сколько мужества требуется, чтобы подать заявку в это общество? Найти его? Захотеть туда поехать? Принять решение одной отправиться на другой край света? Ты могла бы попасть в любую престижную художественную программу в стране. Но знаешь, чем я горжусь?

Я мотаю головой.

– Я горжусь, – говорит мама, – тем, кто ты есть. И, – добавляет она, – кем хочешь стать. И всеми теми ошибками, что ты еще совершишь. И теми успехами, которых добьешься.

В этот миг я бросаюсь к ней и обнимаю. Я так благодарна ей за то, что в эту минуту, когда моя работа впервые оказалась в настоящей художественной галерее, она рядом со мной.

– Прости меня, – шепчу я, уткнувшись ей в плечо. – Мне следовало вести себя лучше. Проявить больше понимания. А то, что у тебя получилось с работой… Мне жаль.

– Нора. – Мама отстраняет меня за плечи. Я выше ее на три дюйма, но сейчас она кажется высокой. – Послушай меня. Моя работа и жизнь – не твоя забота. Тебе сейчас стоит думать о том, чтобы выбрать колледж по душе и разобраться, что делает тебя счастливой. Ты меня слышишь?

Я киваю.

– Я найду себе новую работу, – продолжает она. – У меня все будет хорошо. – Держа меня за руку, она снова поворачивается к картине. – Мне очень нравится этот стиль. Я так рада, что у художницы есть блог, где она размещает все свои работы.

– Ты видела мой «Тамблер»?

Она усмехается:

– Да, мисс «Офелия в раю». Твоя мама разобралась, как найти блог. Хотя, признаться, я не совсем понимаю последние записи. – Она достает телефон и открывает страницу из своих закладок. – Это же супергерой, да? Сильмариллионер? Никогда не слышала о таком.

Теперь уже я смеюсь, и посетители галереи бросают на нас взгляды. Но смотрят не как на шумных отвратительных американок, а потому что нам здесь веселее всех.

– Я придумала этого супергероя, – объясняю я. – Его суперспособность – знать все, что связано с «Властелином колец».

– Он кажется каким-то знакомым! – Мама увеличивает лицо на рисунке. – Мы с ним… не встречались?

– Ну, – произношу я, глядя в пол и пытаясь скрыть улыбку, – у него есть тайная личность. Каллум Кэссиди.

– А-а, тогда понятно.

Потом мы, держась за руки, ходим по галерее, внимательно рассматриваем новые дедушкины картины и наблюдаем за лицами посетителей.

– Тебе нужно вернуться, – наконец говорит мама, когда мы направляемся к выходу. – Я имею в виду, в Ирландию. Побыть с Каллумом и своими друзьями. Провести время в Оме. Закончить программу.

Я задумываюсь. Представляю, как возвращаюсь в ОМХД и снова вижу Каллума. Он тут же подхватывает меня словно перышко и кружит, желая как можно дольше держать в своих руках. Я представляю, как мы вдвоем отправляемся к утесам Мохер. И целуемся там. Представляю, как рисую с Мейви и прошу научить меня так же хорошо вырезать гравюры. Мне хочется, чтобы Роджер отвез меня к маяку, чтобы я своими глазами могла увидеть, что же там внутри.

– Думаю, я не вернусь, – отвечаю я.

Мама потрясена, ее рот слегка приоткрыт, будто она хочет что-то сказать, но не решается.

– Пока что, – добавляю я. – Последняя остановка в моем путешествии – Лондон. Я никогда там не была и очень хочу на него посмотреть, пока есть такая возможность. Даже если какое-то время я проведу одна.

Мама снова крепко обнимает меня. От нее пахнет стиральным порошком, самолетными креслами и хлебом Эвелин.

– Я так тобой горжусь, – шепчет она мне на ухо. – Не только твоими картинами или блогом, но и тем, что ты делаешь и кем являешься.

– Я тоже тебя люблю.

Через несколько дней я покину Флоренцию с чемоданом, заполненным грязными вещами и использованными художественными материалами. Я вернусь к дедушке со скетчем парижской официантки из парижского кафе и неровной брюссельской Ратушей, с кривой гравюрой из Ирландии и потрепанным томиком «Сильмариллиона». Но пока я здесь, во Флоренции, я хочу посмотреть как можно больше.

Мама сжимает мою руку:

– Как насчет того, чтобы съесть по джелато?

О съеденной полтора часа назад порции я ничего ей не скажу.

– Я знаю отличное местечко.

– Уже? Ты здесь всего полдня!

– Ну, я же опытная путешественница.

Перед выходом из галереи я хватаю со стенда буклет – еще одна вещь отправится в мой чемодан.

Мы с мамой выходим на улицу и растворяемся в знойной Флоренции. Нас переполняют впечатления от всех произошедших с нами событий и окрыляют возможности, ждущие впереди.

Эпилог

Лондонский конверт от дедушки тяжелее всех остальных. Пока он лежал на дне чемодана, я не замечала его веса. И теперь, сидя в самолете до Лондона, чувствую, что сейчас самое время наконец-то открыть его – мое последнее задание. Из конверта выскальзывает скетчбук в кожаном переплете, а за ним – письмо.

«ПОЗДРАВЛЯЮ! ТЕПЕРЬ ТЕБЯ ОФИЦИАЛЬНО МОЖНО НАЗВАТЬ ПРОФЕССИОНАЛЬНЫМ ХУДОЖНИКОМ, ВЫСТАВЛЯЮЩИМСЯ В ГАЛЕРЕЕ. КОНЕЧНО, ОБЫЧНО ХУДОЖНИКА ЗАРАНЕЕ ОПОВЕЩАЮТ О РАЗМЕЩЕНИИ ЕГО РАБОТЫ, НО МНЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО ДЛЯ ТАКОГО СЮРПРИЗА МОЖНО БЫЛО СДЕЛАТЬ ИСКЛЮЧЕНИЕ.

НАВЕРНОЕ, ЕЩЕ СЛЕДУЕТ СКАЗАТЬ, ЧТО НАШУ КАРТИНУ УЖЕ ПРИОБРЕЛ ОДИН СЕРЬЕЗНЫЙ КОЛЛЕКЦИОНЕР ЗА ВНУШИТЕЛЬНУЮ ЦЕНУ. Я ВЗЯЛ НА СЕБЯ СМЕЛОСТЬ И ВЛОЖИЛ ТВОЮ ДОЛЮ В СУММУ, ОТКЛАДЫВАЕМУЮ НА КОЛЛЕДЖ. А ПОТОМ ЕЩЕ НАБРАЛСЯ СМЕЛОСТИ И ДОБАВИЛ К НЕЙ СВОЮ ЧАСТЬ. ВЕДЬ ЛЮБОЙ, КТО ПОБЫВАЛ НА ВЫСТАВКЕ, ПОДТВЕРДИТ, ЧТО БЕЗ ТВОЕГО УНИКАЛЬНОГО СТИЛЯ ЭТОЙ КАРТИНЫ БЫ НЕ БЫЛО.

ТВОЕ ПОСЛЕДНЕЕ ЗАДАНИЕ: ПОСМОТРИ ЛОНДОН. НАСЛАДИСЬ ГОРОДОМ. ВОЗЬМИ МОЙ СКЕТЧБУК И ЗАПОЛНИ ЕГО ВСЕМ, ЧЕМ СОЧТЕШЬ НУЖНЫМ. Я РЕКОМЕНДУЮ ПОСЕТИТЬ СОБРАНИЕ УОЛЛЕСА И СОВРЕМЕННУЮ ГАЛЕРЕЮ ТЕЙТ. ЗАРИСОВЫВАЙ ВСЕ, ЧТО ВИДИШЬ И О ЧЕМ МЕЧТАЕШЬ. ТЫ – ХУДОЖНИК, МОЯ ДОРОГАЯ, И МИР ЗАСЛУЖИВАЕТ ВИДЕТЬ ТО, КАК ТЫ НА НЕГО СМОТРИШЬ.

СТАНОВЛЕНИЕ ХУДОЖНИКА – ЭТО БЕЗРАССУДНЫЙ ПУТЬ К БЕЗУМИЮ. НО – ТУТ Я ПРОЦИТИРУЮ ТВОЮ, КАК МНЕ КАЖЕТСЯ, ЛЮБИМУЮ ПЬЕСУ – «ЕСЛИ ЭТО БЕЗУМИЕ, ТО В НЕМ ЕСТЬ СИСТЕМА»[14].

ИЗУЧИ ЭТУ СИСТЕМУ, А ПОСЛЕ НАСЛАЖДАЙСЯ БЕЗУМИЕМ.

Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.

Р. П.»

Об авторе

Дана Шварц живет в Нью-Йорке.

Закончила Брауновский университет, где училась на медика, но позже осознала, что хочет посвятить себя литературной деятельности. Проходила практику на «Позднем шоу со Стивеном Кольбером», в еженедельнике The New Yorker работала ассистентом в отделе комиксов. Сейчас Дана пишет статьи об искусстве и развлечениях в еженедельной американской газете The New York Observer.

«Я уезжаю!» – ее дебютный роман.

Twitter – @DanaSchwartzzz

Instagram – @DanaSchwartzzz

Сайт – www.danaschwartzdotcom.com

Отзывы читателей

* * *

«История написана легко, интересно, насыщенно и с юмором. Есть над чем посмеяться, над чем поплакать, над чем подумать. Очень реалистичная история, в нее веришь. В ней нет каких-то притянутых за уши вещей».

Goodreads.com

* * *

«Забавный, душевный, наполненный любовью к путешествиям роман. Читая его, словно отправляешься в приключение с хорошим другом».

Ади Альсаид, автор книг Let’s Get Lost и Never Always Sometimes

* * *

«Весело, остроумно и смешно. Теперь я хочу отправиться в путешествие вместе с Даной, уверена, вы захотите того же».

Морин Джонсон, автор «Тринадцати маленьких голубых конвертов»

Сноски

1

Tumblr («Тамблер») – американский блогерский ресурс. Популярен среди молодежи, в том числе творческой: у художников, сетевых писателей и т. д. На этом сайте чаще всего выставляют фан-арт по книгам, фильмам, сериалам, мультфильмам, играм или фанфики (фанатские произведения на сюжет книг, фильмов, сериалов, игр и мультфильмов), а также видео или картинки в формате gif.

2

Pinterest («Пинтерест») – интернет-ресурс для хранения изображений и создания из них тематических подборок.

3

BuzzFeed («БаззФид») – крупный международный новостной медиапортал.

4

Дженга – настольная игра. Игроки строят башенку из блоков, а потом по очереди достают блоки из ее основания и кладут их наверх. Башня становится всё более высокой и все менее устойчивой. Проигрывает тот, кто ее обрушит.

5

Бат-мицвá – в еврейской культуре достижение ребенком религиозного совершеннолетия (у девочек наступает в 12 лет и 1 день).

6

Персонаж фильма «Скрытая угроза», первой части эпопеи «Звездные войны». Гуманоид с длинными ушами и сильно вытянутым лицом.

7

Херальдо Ривера – американский адвокат, журналист и телеведущий.

8

The Far Side («Дальняя сторона») – серия американских социально-бытовых комиксов. Характерна гротескными изображениями персонажей и нередко – сатирическим подтекстом.

9

«Сильмариллион» – одно из произведений Дж. Р. Толкина. Это монументальный сборник мифов и легенд Средиземья – с момента сотворения мира до конца Третьей эпохи (когда начинаются события «Властелина колец»).

10

Зодиáк – серийный убийца, действовавший в США в конце 1960-х годов. Личность преступника до сих пор не установлена. Зодиак – псевдоним, использованный убийцей в серии язвительных писем, отправленных в редакции местных газет.

11

Гилмор, Лорелай и Рори, – персонажи одноименного комедийного американского сериала, мать и дочь.

12

Великий голод в Ирландии в 1845 – 1849 гг., известный также как картофельный голод, был во многом связан с английской колонизацией и обнищанием коренного населения.

13

Лига плюща – ассоциация восьми старейших и престижнейших университетов Америки: Гарварда, Принстона, Йеля, Брауна, Колумбии, Корнелла, Дартмута и Пенсильвании.

14

Из трагедии «Гамлет» Уильяма Шекспира, слова Полония о поведении принца Гамлета.

Content

Дана Шварц
Я уезжаю!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог

Об авторе

Отзывы читателей

Сноски