Александр Борисов

Так не бывает, или Хрен знат

© Горохов А.А., 2020

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2020

© «Центрполиграф», 2020

* * *

Глава 1. Из дома домой

Я шёл получать пенсию. Это дело долгое и ответственное.

Сегодня одни только сборы заняли не менее часа. Опять потерялись очки. Вот прямо какая-то чертовщина: с вечера лежали в футляре, а с утра уже нет. Весь дом перерыл – тщетно. Хотел уже было идти просить у соседа, да вовремя увидел лопату. Только тогда вспомнил – это ведь я вчера котёнка закапывал! Задавил бесхозную животину какой-то лихач и бросил мне под калитку, чтобы в следующий раз колёса не пачкать. А может, это не он, а кто-то из брезгливых прохожих. Мол, твоя территория – тебе и за порядком следить.

Нет, не те люди пошли! Мальчишкой я знал на этой улице всех. Не только людей, но даже собак и кошек. Жизнь была нараспашку. Женили и хоронили, детей в армию провожали всем обществом. А теперь? Давеча встал напротив меня какой-то нерусский хлыщ на чёрной машине и давай приставать:

– Где здесь, отец, Мнацаканов Миша живёт? Полный такой, армянин, золотом занимается?

А хрен его знает, где. Отвяжись, человек, занят я. Не видишь – яму копаю. Безлюдье у нас. Отгородились соседи от жизни заборами да воротами. Когда-никогда поднимутся жалюзи, выплюнут иномарку, а кто там за окнами – поди разгляди: может, Колька Петряк, может, дети его, может, внуки. Может, нет уже того Кольки, закопали по-тихому. Кто же по нынешним временам будет старого деда на похороны звать? Нерентабельно это. Больше штуки в гроб не положит, а ну как сожрёт на две?!

В общем, нашёл я свои очки под старым орехом. Снял, наверное, вчера, чтобы с носа не падали, и положил на видное место. Да так и забыл. Хорошо хоть, лопату занёс.

Иду я себе, опираюсь на тросточку, посматриваю на часы. Хочется управиться до обеда, да разве успеешь дотелепать такой ходовой частью? Беда с этим тромбофлебитом! Три шага шагнул – перекур, иначе совсем упадёшь. Боль такая, что ноги не поднять. Через железную дорогу я давно не ходок: ни под вагоном пролезть, ни до подножки тамбура не добраться, ни даже через рельсы переступить. Это в детстве я летал напрямик, через железку: восемь минут – и в школе. Ещё успевал по дороге камешки подфутболивать. Теперь вот приходится делать крюк до ближайшего подземного перехода. Хм, до ближайшего! Их тут поблизости два, и оба ближайшие: что туда, что сюда – полтора километра.

Ну вот, светофор опять не работает! Смотрит на меня красным глазом и не моргает. Машины потоками в обе стороны, ну хоть бы одна падла притормозила! С двух попыток добрался до островка безопасности. Выбрал момент – и дальше трусцой… еле успел! Выскочил на тротуар, нога по траве поехала, и так её болью скрутило, аж искры из глаз! Да что ж это за день такой невезучий?!

Вслепую дошёл до заборчика, опёрся на него. Стою отдыхаю, а сам себе думаю: и откуда бы здесь взяться траве? Так нет, вроде бы видел, под ногой зеленела, и запах…

Тут слышу, кто-то за плечи меня обнимает, и голос знакомый:

– Санёк, это ты, что ли? Хоть бы, бляха, предупредил, что в шутку. Я и зарядил бы с разворота…

Смотрю и не верю глазам: да это же Колька Лепёха, которого мы схоронили лет тридцать назад. Он первым из нашего класса в гору пошёл. В том смысле, что кладбище у нас на горе.

Вот тут-то я и смекнул, что тоже, стало быть, помер. То ли от машины не увернулся, то ли сердце вразнос. А Колька у меня типа предсмертных воспоминаний.

В общем, стою я, жду продолжения, а их, эти воспоминания, будто заклинило. Лепёха не пропадает, на цырлах[1] танцует, в извинениях рассыпается. Что типа стоял он, последней спичкой бычок прикуривал, а тут – я его в спину! Окурок сломался, спичка напрасно сгорела – налицо материальный ущерб. Но если бы он знал, что это моя светлость…

Ещё бы он, падла, не извинялся! Тоже, наверное, помнит, как в рыло от меня получал. Я хотел было подсчитать, на сколько ящиков он меня наказал, когда мы в подшефном колхозе огурцы собирали. Но вовремя вспомнил, что о покойниках плохо не говорят. Вот когда закопают, тогда буду и я таким же, как он, а пока есть надежда, что скорая откачает, нужно держать язык за зубами.

Потом Лепёха наконец сгинул. Не исчез, как рассказывали по телику очевидцы, пережившие смерть, а сдёрнул на полусогнутых. Сказал, что водички сейчас принесёт, чтобы я морду свою умыл. Он жил здесь неподалёку – направо четвёртый дом.

А я, значит, стою в подвешенном состоянии. Можно сказать, между жизнью и смертью. Кровища из носа самая натуральная, под глазами свербит, наливается, быть к вечеру тёмным очкам. В переносицу, падла, попал! И главное, знаю, что всё это фикция, что лежу я сейчас в реанимации и надо мной колдуют врачи. А хочется догнать стервеца и отвесить ему полновесный подсрачник. За «нечаянно» положено в бубен!

Потом это дело мне надоело. Что толку вот так стоять? Тросточку потерял, очки чёрт его знает где. Пластиковая карта? Какая тут на хрен карта, если я в грязной майке, линялых спортивных штанах и китайских кедах?! Сходил за пенсией называется! Не вернуться ли мне домой, пока ноги не возражают? Может, успею увидеть кого-нибудь из родных? А то всех вместе: бабушку, дедушку, маму? Ради этого можно и помереть!

Повернулся я… моп твою ять! – асфальт с главной дороги будто грейдер ножом смахнул! На ней – ни единой машины, только цыган на бричке лошадку свою нахлёстывает. Поравнялся со мной, чёрным взглядом в душу заглядывает. Цыгане же, говорят, с чёртом запанибрата. Прознал, наверное, падлюка, что перед ним натуральный покойник, или, как его, привидение. Ан нет! И говорит:

– Эк тебя, пацан, угораздило! Ты бы голову запрокинул да пару минут так постоял. Сопли и успокоились бы.

И дальше – цок, цок!

Ну что ж, думаю, дельный совет. Я и сам его знал, да с детства забыл. Лет сорок в сопатку не получал.

Перешёл через улицу, прислонился к тополю у обочины, смотрю в небо. Там без единой слезинки насквозь просматривается синь. Кобчик на горизонте сужает круги. Пыль, как табачный дым, языками стелется над листвой. Кажется, прищурю глаза – каждую молекулу воздуха рассмотрю. Хорошо! Только домой надо, а то не успею. Как у них там? Прямой массаж – и будьте любезны пожаловать на зассанную кровать!

Иду я и удивляюсь. Насколько всё же духовный мир точнее материального! Я вроде забыл, какие деревья росли у забора «Заготконторы», но память услужливо всё преподносит в мельчайших подробностях. И тополёк белолистый, и вербу кривую, и клён-недоросток, родившийся сам по себе там, где пивной ларёчек привечал страждущих. Какой-нибудь работяга вытряхивал мелочь из кармана фуфайки да обронил кленовое зёрнышко.

Ноги-то, ноги как радуются! Надоело им, бедным, шлифовать поверхность земли, так и норовят разбежаться, подпрыгнуть, чтобы я нижнюю ветку руками достал. Только я воли им не даю. Поспешаю, но марку держу: негоже солидному человеку изображать из себя кенгуру. Здесь каждый шаг, как зарубка на сердце.

Вот у этих деревянных ворот, откуда выходит одиночная железнодорожная колея, продавались новогодние ёлки. Паровоз подгонял большой грузовой вагон, экспедитор снимал пломбу и – кому что попадёт. Из-за одного только запаха стоило в очереди стоять! Нам с дедом не везло. Ёлочки попадались настолько худые и жидкие, особенно с северной стороны, что приходилось покупать две. Дома их связывали стволами, и получалось нечто приемлемое, дефекта не видно за игрушками. А их в нашем доме было – не сосчитать! Дед доставал с чердака большой зелёный сундук, и начиналось творчество.

Нет уже той колеи, на металлолом разобрали. И деревьев тех тоже нет. Сейчас на том месте ряды коммерческих магазинов. Вместо складов «Заготконторы» – четыре оптовые базы одного и того же хозяина. Единственное, что было здесь до меня и останется после, – это огромная лужа. Сколько разных организаций пытались её засыпать! Сколько вбухали денег в щебёнку и гравий! А она всё стоит в прежних границах. Зимой радует пацанов, а летом – лягушек. Разгонишься было, когда на ней лёд встанет, и катишь без всяких коньков на подошвах своих кирзачей!

Я, честно сказать, и забыл, что помер. Так всё натурально, будто в кино 6D. И запах тебе, и цвет, и полный эффект присутствия. Вон угольной пылью как потянуло! А чё удивляться? Паровоз под парами стоит. Отсюда не видно какой. Наверное, «эрка». И состав за ним длинный-предлинный. А вдоль вагонов осмотрщик идёт – дядька Ванька, покойник. Он жил по соседству, на другой стороне нашей речушки. В правой руке у него молоток, а в левой – маслёнка. Подходит к колёсной паре – стук по бандажу, стук по буксе. И так у него ладно всё получается! Молоточком крышку открыл, масла долил – следующий вагон. Всё видит, всё слышит, всё замечает. Это же дядька Ванька тетрадку мою нашёл и деду отдал. Я её на платформу под брёвна засунул, сверху корой прикрыл. «Лети, – думал, – моя двойка, подальше от нашего дома!» А он углядел. Вот и сейчас, скользнул по мне взглядом, будто сфотографировал, и подбородком кивнул: давай, мол, пострел, пока безопасно.

– Здравствуйте, дядя Ваня! – сказал я на всякий случай и нырнул под вагон.

А голос у меня тонкий-претонкий, ещё не ломается.

На железной дороге я тоже когда-то знал каждого. И со всеми здоровался. А попробуй пройти мимо! Во-первых, дома будут проблемы, а во-вторых, самый первый телевизор на нашей улице появился в депо. Назывался он несолидно – «Комбайн», но зато по нему показывали кино о майоре Вихре. Всех телезрителей красный уголок не вмещал. Одних только взрослых – по три кандидата на стул. Пускали и нас, пацанов, если общество было не против. Одним разрешали полежать на полу в проходе, других разворачивали с порога:

– Потом приходи. Когда папка научит шапку сымать.

Да, времена! Никаких тебе омбудсменов, а дети всегда под присмотром.

Дядя Ваня пошёл дальше. Я слышал его шаги и стук молотка. Вспомнил, как лет тридцать назад видел его, угасающего. Чуть ли не каждый день. Он был жёлтый, худой и очень страдал от боли. Уже не хватало сил управляться с домашним хозяйством. Все, кроме него, знали диагноз – рак. Другой бы криком кричал, требовал врачей и уколов, а он терпел. Вместо наркотиков предпочитал рыбалку. Сидел на своём самодельном стульчике да таскал пескарей для кошки. Всё прибыток семье.

Как-то утром я проснулся – соседка в калитку стучит:

– Иди. Дядька Ванька зовёт.

Зашёл к нему в хату. Лежит мой сосед, в потолок смотрит. Увидел меня, встрепенулся:

– У тебя, Сашок, дед вроде как плотником был? Ты острогай мне дощечку поглаже, чтобы с краю огородиться. А то я с кровати падаю.

Просил ещё закурить, да только не вышло. Бабы вцепились в руку, вытолкали взашей.

Ну что ж, думаю, надо уважить. Достал с чердака липовую дощечку. Прошёлся шерхебелем, вывел фуганком уровень, загладил шлифовальной машинкой. Назад возвращаюсь – заказчика нет. В морг увезли.

Эх, жизнь! Не скажешь, что так уж она и коротка, а всегда чего-то не успеваешь. Кто покурить, кто попрощаться, кто получить пенсию.

Я вынырнул из-под вагона и замер, не успев выпрямиться. Ни за что не поверил бы, что узнаю по голосу этого пса! Звали его, как и добрую половину собак с нашей улицы, Мухтаром. После выхода на экраны знаменитого фильма с Никулиным в главной роли все как-то в одночасье переименовали своих Шариков, Полканов и Рексов. Не избежал этой участи и наш Музгарко. К новой кличке быстро привык. Природная сообразительность плюс какое-никакое созвучие. Вот только не тянул он на своего киношного прототипа. Дворняга дворнягой! Чёрно-белый, с рыжим лохматым загривком. Был он старым, слепым и доживал свой век в дровяном сарае. Собачьим умом Мухтар понимал, что уже никуда не годится, но очень хотел доказать, что он ещё ого-го! На чужаков громко не лаял – боялся, вдруг прилетит камень, а откуда, не уследишь. Зато на своих отрывался по полной. Меня, к примеру, чуял метров за сто. Выйдешь, бывало, на край насыпи, а он уже давится гавом, исходит слюной. Я на него не обижался. Наверное, понимал, что когда-нибудь стану таким же, как он. Калитку откроешь, окликнешь его: «Мухтар, да ты что ж, дурачок?» И он – ну извиняться! Ползёт по земле, наяривая хвостом, и белыми пятнами глаз в душу заглядывает. Да! Жила когда-то в этом месте любовь, а теперь – одна ностальгия.

Дом я узнал издали. Таким он и был в дни моего детства. Две комнаты, коридор и небольшая прихожая укрыты в зарослях винограда. Из трубы вьётся дымок, отбрасывая лёгкую тень на серебро крыши. Без более поздних пристроек есть в нём гармония воплощённого замысла.

В открытые ёмкости у края железной дороги из цистерн сливают жидкий гудрон. Две смоловозки ожидают погрузки. Возле сторожки суетится и спотыкается дядя Вася Культя. Он ремонтирует тэн, а напарник готовит шланги. Под ногами пузырится земля. Я всегда обходил это место, а сейчас иду напрямик. Дяде Васе нужно подать руку, извиниться за прошлое.

Его прозвали Культей из-за согнутой в кисти правой руки. Она у него до плеча в глубоких белёсых шрамах – посекло на фронте осколками, и хирурги добавили. Тем не менее этой рукой он вполне управлялся: мог из ружья стрелять и даже стакан держал. Был ли у него дом? Этого я не знаю. Мне почему-то казалось, что он навсегда приписан к смоле[2]. Ночевал дядя Вася в железнодорожной теплушке, снятой с колёс и поставленной на высокий фундамент специально для сторожей.

Мальчишки – народ, по своей сути, жестокий. Лёху Звягинцева, который носил корсет, мы дразнили Горбатым. Сорокалетний даун с соседней улицы был для нас Сашкой-дурачком. Деда Корытько с пробитой насквозь шеей из-за дефектов речи мы за глаза называли Кугук или Кецеке.

Никому на моей памяти дядя Вася не досаждал. Но появилась у нас, пацанов, забава «громить Культю». Летом, когда темнело, мы вброд пробирались на островок, намытый течением между двух рукавов реки (он граничил с нашим участком и был продолжением огорода). Оттуда сторожка – как на ладони, метрах в пятнадцати по прямой.

Когда внутри угасал свет, мы начинали бросать комья земли. Считалось особым шиком попасть по железной крыше. Кончались эти погромы всегда одинаково. Дядя Вася долго терпел, потом выскакивал на порог с берданкой в руке и громко палил в воздух. И мы убегали против течения речки, сбивая о валуны босые ступни.

Сколько ему сейчас, сколько мне? Впрочем, какая разница? Время идёт только вперёд, нет у него минусовых значений. И то, что я сейчас вижу, только дань благодарной памяти.

Всё у дяди Васи наладилось. Тёмно-зелёный ЗИС с чёрной цистерной в кузове встал под погрузку. Шофёр, пережёвывая окурок, одной рукой поправляет шланг, другой – вытирает пот.

Жарко. На растущих поблизости деревцах – чёрный налёт сажи. Судя по зелёным плодам, сейчас конец весны.

Культя идёт к рукомойнику, подтягивая штаны. Увидел меня, обрадовался:

– Здорово, барчук (он всех барчуками дразнит), кто это тебя так?

Я что-то порываюсь сказать, но он недовольно перебивает:

– Слушай сюда! Ты слишком не торопись. Не до тебя там. В общем, дождись, когда дед успокоится. Скажешь ему потом, что цемента мешок стоит. Ребята хотят рупчик. Ну, давай! Запарка у нас.

Мягкая пыль лежит на дороге тонким ковром. Ею припорошены лужи. Двадцать шагов – и я дома. И тут до меня доносятся громкие возгласы.

– Степан, ты прости, Степан! – с надрывом кричит незнакомый голос.

– Вон, сволочь, пошёл! – свирепо орёт дед.

Всё верно. Ему, похоже, не до меня. Сторонюсь, отхожу к забору.

Пьяный мужик в расхристанном пиджаке, спотыкаясь, летит на дорогу. Поднимается, падает на колени.

– Ты бей меня, бей, только прости!

– Сволочь! Какая же ты сволочь! – Дед толкает его прочь от двора и почему-то плачет.

Вот тут моя память ошиблась. Этот случай я помню, даже знаю, что сейчас происходит. Человек, который стоит на коленях, – бывший полицай, недавно досидевший свой срок. Когда-то он выдал немцам мою бабушку. Сказал, что её муж коммунист, бывший председатель колхоза и воюет сейчас в Красной армии. А потом моя мама и бабушка прятались у людей в погребах до самого конца оккупации.

В прошлый раз я видел всё это, стоя в проёме распахнутой настежь калитки. А теперь мне её не открыть…

Я присел на бревно, лежащее у забора, которое было у нас вместо скамейки, и засопел от обиды. Не такой я представлял эту встречу, нет, не такой. Лепёха узнал, дядя Ваня узнал, Культя поздоровался, а дед прошагал мимо. И бабушка хороша! – слышит же, как Мухтар разрывается? Хоть бы вышла, проведала, кто там? Полвека, считай, не виделись! Так нет, возится со своими борщами…

И тут мне реально жрать захотелось. Так захотелось, что хоть криком кричи. Только я это желание в себе придавил. Пожрать я и в больнице успею, когда в родные лица напоследок взгляну.

А над головой листочки трепещут. Яблоня «белый налив» роняет излишки плодов. Два воробья сорвались с дерева на дорогу. Волтузят друг дружку как оглашенные – бабу не поделили.

Тут слышу – мой дед возвращается. Шоркает чёботами, как я поутру. Увидел меня, рядом присел. Ну, думаю, сейчас что-нибудь скажет. А он только хмыкнул, да за цигаркой полез. Такая вот лирика. А что ему? Он, наверное, в прошедшем времени, где видит меня каждый день. Эка диковина – внук. И ведь не скажешь типа того, что я, мол, сейчас помираю, что попрощаться пришёл. Да что там слова? Просто сидеть рядом – это уже счастье. Пахнет от него дымом костра, жареными семечками и табаком. Настоящим табаком, а не разным говном в пачках по сто рублей.

Любил я смотреть, как дед курит. Он тогда «Любительские» предпочитал. Выбьет из пачки одну, постучит мундштуком по ногтю, разомнёт между пальцами, ещё постучит. И всё это степенно, не торопясь. Потом достаёт серники. Чиркнет, прикурит, пыхнет два раза – и тоненькой струйкой дыма гасит горящую спичку.

Сколько ему осталось? А это в зависимости от того, сколько сейчас мне. Он умрёт летом, когда я окончу школу и уеду в Ленинград с направлением. Буду сдавать экзамены в училище имени Фрунзе, потом в институт водного транспорта, а поступлю в мореходку. Дед будет лежать на кровати у печки и говорить:

– Сашка не подведёт, он молодчага!

А уже перед смертью скажет, что видел меня в форме капитана дальнего плавания.

Не в настроении он сейчас. За прошлое сердце болит. Повздыхал, покашлял и нараспев произнёс:

– Ох, чёрт его зна-ает!

А больше ничего не успел. Паровоз у щита начал спускать пары. Тут говори не говори – друг друга ни за что не услышишь. Хоть и сидишь рядом.

Вдруг чувствую – мне кто-то на голову положил руку, аж мурашки по коже и в глазах темнота. Прям какая-то волна узнавания. Я сразу понял, что это бабушка, в чьих же ещё руках может быть столько любви и ласки? Оглянулся – точно она, молодая ещё, на целую голову выше меня. Рукой машет, домой, мол, пора, деда тоже зови.

Послушно иду во двор. В этом времени я не хозяин, а безропотный исполнитель. По дороге глажу рукой родную калитку, которую разобрал и сжёг в прошлом году. Берёг до последнего, это ведь всё, что у меня оставалось в память о детстве.

Бабушка за спиной конкретно наезжает на деда. Куда до неё паровозу!

– Тю на тебя! Куды ж ты попёрся, старый дурак? У него же глаза залиты, а нет бы ножом ширнул?

– Да чёрт его зна-ает!

Завидев меня, кот чухает на чердак, а куры, наоборот, бегут к загородке. Я им частенько траву приношу, всегда наливаю воду. У меня много обязанностей.

Скандал за спиной не утихает. Прихожу деду на помощь:

– Там дядя Ваня, что со смолы, про цемент говорил.

Бабушка поворачивается ко мне:

– Ой, горе ж ты луковое! Да кто ж тебя так? А если бы глаз вышиб?! Майку-то всю изгваздал, а ну-ка, сымай!

И не поймёшь, кого ей сейчас жальче: меня или майку.

Дед у калитки вставляет свои пять копеек:

– Бьют меня, так я ж и добрый!

Вот такое прощание. Ни вздохов, ни слёз, ни платочков. Кажется, эти люди живут и собираются жить вечно. И я тоже впрягаюсь в эту реальность, хоть в душе понимаю, что она может оборваться прямо сейчас.

Бабушка толкает меня в шею, склоняет над рукомойником. По позвоночнику льётся струйка тёплой воды.

– И в кого ж ты такой неслухмяный? – в сердцах повторяет она.

Для неё нет мелочей, и порядок вещей незыблем. Если завтра придут девчонки из школы и скажут: «Ваш Саша сегодня был грязным», она всегда может ответить:

– Брешете, сучки! Я сама ему шею мыла!

Всегда поражался умению бабушки содержать в чистоте дом, двор, огород. Даже на кладбище возле её памятника всегда образцовый порядок. Будто выходит она по ночам из могилы цветы поливать и пропалывать сорняки. И ведь бываю там от Пасхи до Пасхи, раз в год. У деда, к примеру, часами муздыкаешься[3], а у неё? Вырвешь пару сурепок, листву подметёшь – и всё.

– Ну-ка, сбегай воды принеси, – бабушка шлёпает меня по спине мокрой ладонью, – да курям не забудь налить! А я пока хлеба нарежу и накрою на стол. Деда дождёмся, сядем снедать.

Хватаю вёдра. А что ж тут не бегать? Огород у нас вона какой громадный! И это не только потому, что я сейчас такой маленький. Нет забора, что делит его по меже. Вместо него дорожка, мощённая камнем. От кого загораживаться? В другой половине дома живут бабушка Паша с дедом Иваном. А это, как ни крути, родная сестра моей бабушки. Мчусь вдоль кустов винограда туда, где нацелился в небо колодезный журавель. Ступни обнимают тёплые камни, узнавая каждый на ощупь. Откидываю железную крышку. Пускаю солнечный свет туда, где бьют родники. С нижних колец свисает зелёная чёлка мха. Любуюсь, как песчинки танцуют на пузыре рвущейся на волю воды.

Ну, здравствуй! А я уж не чаял напиться твоей живительной влаги. Мои руки ничего не забыли. Отвожу ведро к дальнему краю, резким движением врезаю его в глубину. Закольцованное пространство порождает глухое эхо. Мне кажется, этот колодец понимает, что его уже нет. Что он снова увидел мир только волей моего разума. А ведь когда-то с него начинался дом. Здесь в каждом замесе раствора есть и его частица. Кольца вырвали, а яму засыпали, когда мамка сошла с ума. Так приказали ей голоса. Я тогда в море ходил и, приехав её навестить, столкнулся с уже свершившимся фактом.

– Да что ж ты так долго? Ведро, что ли, упустил?

Кричу:

– Я сейчас!

Бегу, перебираю ногами. Чтобы вёдра не цеплялись за камни, их приходится приподнимать. Гримасы возраста. Малому тяжело, а старому тяжко. Ну, попал! Что творится в моей голове?! Прошлое становится настоящим, а настоящее – прошлым. Но, чёрт побери, как хорошо! Если это и есть смерть, поклон ей до самой земли. А если ещё и успею пожрать…

Вот я в доме. Ставлю вёдра на лавку, закрываю деревянными крышками. Дед уже за столом. Влажный седой чуб гладко зачёсан. Левая нога согнута в колене и убрана под себя. На ней он сидит, привык после ранения. Бабушка орудует уполовником. Разливает по мискам свой знаменитый борщ. Когда на нашем краю кто-нибудь умирал, готовить поминальный обед приглашали только её. Сегодня и мне доведётся вспомнить его вкус.

– Сашка! – Дед задорно поблёскивает молодыми глазами. – Сбегай, сорви там перчину.

Там – значит в конце огорода. Я помню. Это тоже когда-то было моей обязанностью.

Вылетаю из кухни. Стремглав бегу по дорожке. Не мной придуманы правила этого времени. Не мне их и нарушать. Чего я сейчас больше всего боюсь, так это сфальшивить. На душу налип неприятный осадок. Пусть временно, но я занимаю чужое место.

На столе дымятся тарелки. Дед ждёт. Протягиваю ему зелёный стручок. Боясь не успеть, налегаю на ложку. Бабушка округляет глаза.

В детстве я не любил борщ. Ценил его вкус, но выхлёбывал только юшку. Смотрел на капусту, понимал, что это капуста, но не мог проглотить. Сырую – за милую душу, а варёную – никогда. Брат Серёжка однажды сказал, что «они похожи на червяков». С тех пор как отрезало.

Теперь же, на глазах у семьи, происходило чудо. Я вымахал всю тарелку и попросил добавки.

– Ты, часом, внучок, не сказился?[4] – осторожно спросил дед.

– Знатный сегодня борщ! – промычал я его словами.

Бабушка застыла у печки, прижав кулачки к груди. В её карих глазах светилось тихое счастье.

Потом была картошка-толчёнка с румяной котлетой. После неё – «какава» на молоке. В хрустальной розетке розовело варенье из айвы…

В общем, я наелся от пуза. Погостил, попрощался. Только жаль, не увидел маму. Серёга-то… хрен с ним. Заходил на прошлой неделе. Всё такой же круглый, вальяжный. Ну ещё бы! Ветеран МВД, старший следователь шестого отдела. Мент поганый, короче. Ничего не наворовал на старость! Ну разве что писатель Бушков о нём книжки писал. Так книжками сыт не будешь.

– Надя письмо прислала, – бабушка словно читает мои мысли. – Жалуется, что не пишешь ты ей.

– Вот приедет – ухи тебе надерё-от! – ворчливо зевает дед. – Пойду я прилягу. Мне сегодня в ночную.

Он работает охранником при железной дороге. Ну там, где лес разгружают.

Честно сказать, я и не знаю, что делать. Визит непозволительно затянулся. Что они там, совсем охренели? Не идти же в таком виде в реанимацию, требовать главврача? «Да кто ты, – скажут, – такой?»

Но у деда Степана есть готовый ответ на всё:

– Давай, милый друг Гандрюшка, уроки учить, стишок повторять. Смотри мне: проснусь, проверю. И письмо матери напиши!

И то правда. Пойду хоть узнаю, какое сегодня число.

Глава 2. Первое несовпадение

Комната, где мы с Серёгой всегда учили уроки, называлась «большой». Четыре светлых окна, белёные стены. В центре под лампочкой круглый стол, покрытый зелёной бархатной скатертью. Слева от входа – шкаф, буфет и небольшая койка. У правой стены – широкий комод и никелированная кровать. Из украшений – на полу домотканый ковёр-дорожка из грубой цветной шерсти. Стулья не в счёт. Они кочуют из комнаты в комнату и даже во двор. Красивые стулья, с ажурными гнутыми спинками. У меня на чердаке сохранился один.

Портфель я нашёл там, где ставил его всегда, между стеной и комодом. Не успел вынуть дневник, слышу – Мухтар заливается. Весело лает, звонко, не иначе свои. И бабушка от порога, но шёпотом, чтобы деда не разбудить:

– Иди, там тебя Витька зовёт!

На носочках иду в прихожую. По пути успеваю взглянуть на «численник» – в меру упитанный отрывной календарь. На нём красная дата – 21 мая 1967 года. Да тут и учиться всего ничего! Обуваю шлёпки, бегу к калитке.

От всех пацанов с нашего края Витька Григорьев отличается тем, что не умеет свистеть. Подойдёт ко двору и начинает из себя извлекать: «У-р-р-р, у-р-р-р». Тоненько так: у-р-р-р! Вот буква «р» у него всегда лучше всех получалась. Натуральная трель! А кличка у Витьки совсем неказистая – Казия. Она ему очень не нравится. Когда его так называют, он всегда кидается в драку и, естественно, получает. Ещё у Витьки глаза тёмно-вишнёвого цвета и точно такой же румянец на смуглом лице.

– Чё надо? – спрашиваю.

– Лепёху пойдёшь смотреть?

– А чё на него смотреть?

– Так помер он, в речке утоп. Нырнул и головой об карчу – она его книзу и потащила. Дядьки достали возле моста. Всё лицо, говорят, камнями побито. Так пойдёшь? Его из морга должны сейчас привезти.

Я не поверил:

– Брешешь!

– Спорим на шелобан?

– Ладно, пошли проверим.

– Тогда рогатку возьми.

– Это ещё зачем? – искренне удивился я.

– Заодно воробьёв постреляем. Их на путях много.

С недавнего времени я трепетно отношусь к каждой маленькой жизни, поэтому вру:

– Нет у меня рогатки. Резинка порвалась.

Витька бежит впереди, я отстаю. Негоже мне, старику, водиться с такой мелюзгой, хотя это и друг детства. В жизни ему очень не повезло: мама, папа, дедушка, бабушка – все оказались идейными пьяницами. Детям в этой семье было негде учить уроки.

Витька умер от пневмонии, не дотянув до своих сорока. За месяц до смерти зашёл, попросил сохранить пакет. Там была книга Владимира Гиляровского с вырванной первой главой, фотография дочери, две отцовские медали и единственная тетрадка с пятёркой по арифметике, которую он хранил с первого класса.

– Ты чё, оглох? Кто, говорю, тебя?

Прогоняю воспоминания. Кажется, Витька спросил про фингал, или про два? – не знаю, в зеркало ещё не смотрел.

– Он, – отвечаю, – Лепёха.

– Да ты чё? А когда?

– Пару часов назад, жив и здоров был.

Слово какое: был, быльём поросло… мимо могилы Лепёхи я всегда захожу на погост. Не то чтобы скорблю, просто останавливаюсь, вспоминаю о нём что-то хорошее. Как он, к примеру, в четвёртом классе задачки в уме решал. Быстрее всех! Отличники рот разевали. Или как в финальной игре на первенство города Колька единственный гол закатил. А теперь… это что ж получается? – целый пласт из моей памяти брошен коту под хвост? Колька погиб, не успев стать наркоманом. Похоронят его теперь в конце старого кладбища, там, где сейчас автозаправка. Если, конечно, Витька чутка не соврал. А похоже, не соврал: идёт мой дружбан, скорбно пинает камни. У перекрёстка остановился, дождался меня и говорит:

– Если бы вы сегодня не подрались, он сейчас живой был бы.

У меня аж дыхание перехватило, слёзы на глаза навернулись.

Знал бы мой старый друг, как он сейчас прав! Дети – это маленькие боги, а жизнь делает из них взрослых.

Во дворе у Лепёхиных настежь открыта калитка. Из грузовой машины мужики выгружают обитый бархатом гроб. Пространство возле глухой стены белёной саманной хаты зарастает траурными венками. Приходят люди, слышится женский плач. А вот самого Кольку из морга не привезли, в этом Витька сбрехал.

– Тут и без нас тошно, – сказал я ему. – Врачи ещё будут вскрытие делать. Долгая это песня. Пойдём-ка лучше домой. Уроки надо учить – завтра ведь в школу.

– На похороны пойдёшь?

– Нет.

– Из-за фингалов?

– Нет.

– А почему?

Я глянул в его глаза и честно сказал:

– А потому, Витька, что я сегодня тоже умру.

– Тю на тебя! – Он сунул руки в карманы штанов и зашагал прочь.

Наверное, не поверил.

По дороге домой я старательно воспроизводил в памяти всё, что когда-то читал о предсмертных воспоминаниях. Угасающий мозг чередует фрагменты минувшей жизни как видеомагнитофон, поставленный на обратную перемотку. Не завтрак – обед – ужин, а ужин – обед – завтрак. Если верить общеизвестной теории, это не мой случай. Нет ускоренного движения, ожидаемой хронологии. Этот видик заклинило. Плёнка смакует один небольшой фрагмент. События в нём трактуются очень свободно, помимо моей воли. Нет, это не оригинал, а, как говорят музыканты, вариации и фантазии на тему прошедшей жизни. «Значит, что? – спросил я себя, – значит, будем смотреть правде в глаза, мозг мой давно умер». В своём настоящем я уже бездыханный труп без надежды на реанимацию. Эх, знать бы, что это так хорошо, давно наложил бы на себя руки.

Мысли метались, перескакивали с одной на другую. В последние годы я проштудировал множество книг о человеческих душах. Ну, что с ними бывает после того, как. Надо же знать, что ожидает за гранью, когда стоишь на черте. Читал даже о попаданцах, хотя это и несерьёзно. Не теория, а массовый бзик.

Набрёл как-то в поисках чтива на лежбище воинствующих фанатов. «В вихре времён» называется. Подобрал подходящую книжку, пью кофе, смакую. Интересно написано, образно, зримо! Будто человек из нашего времени попал на приём к товарищу Сталину. Я, было дело, в том времени растворился, чувствую даже аромат табака «Герцеговина Флор». И тут отрывок кончается – начинаются комментарии.

«Э-э-э, Вася, – пишет один, в форме красного комиссара на аватарке, – тут ты не прав! К товарищу Сталину так просто не попадёшь! Вот тебе ссылка на систему его охраны. Ознакомишься, завтра придёшь».

«Автор! – орёт другой. – С какого хрена ты нацепил на героя погоны?! Ты разве не знаешь, что в сороковом году…»

В общем, с ладошку текста – десять страниц комментариев. Перелистал я эту бодягу, дальше читаю. А там тот же отрывок, но с учётом пожеланий трудящихся. И главный герой размыт, и запах табака испарился. Плюнул я от досады, ушёл и больше не возвращался…

Вот и со мной так. Закружил этот вихрь времён и бросил неизвестно куда. Всё вроде как было, а чего-то важного не хватает. Будто тот хмырь, в форме красного комиссара, глянул на мою жизнь из-под стекляшек пенсне и строго сказал Господу:

– А зачем тут Лепёха?! Тут никакого Лепёхи быть не должно!

Хорошо хоть, Витька оставил в его первозданной дурости.

Догоняет меня и как ни в чём не бывало:

– Спорим, я этим камнем в дерево попаду?

Разгоняется и «пыром» его – шарах!

Голыш, естественно, полетел хрен знает куда.

– Эх ты, – говорю, – рохля! Учись, пока я живой.

Подобрал подходящий кругляш, щёчкой его подрезал, чуть не попал! Не докрутил малость.

Так и дошли до мостика через речку. Ему прямо, а мне направо.

Иду мимо смолы, подбиваю итог своим мысленным изысканиям.

Тому, что сейчас происходит со мной, есть только одно разумное объяснение – я уже умер. Моя душа привыкает сейчас к своему новому состоянию. Скоро она улетит, а пока находится в том времени, где ей было когда-то комфортней всего. Не случайно ведь в домах, где кто-нибудь умирает, люди на девять дней занавешивают зеркала. Значит, и мне столько отпущено.

Ладно, примем на веру. Теперь, что касается смерти Лепёхи. Человеческий разум тебе что хошь нарисует. Взять того же Витю Григорьева. Он, когда в стационаре с белой горячкой лежал, так клялся и божился, что видел три тыщи рублей одной бумажкой.

Я вернулся домой в дурном настроении. Вспомнил, что технический паспорт положил в шкаф, под бельё. Серёга, наверное, обыскался! Ему ведь в наследство вступать. Похоронит меня – и прямым ходом к нотариусу, застолбить своё право. Будут ему расходы и головная боль.

Мухтар чесал задней лапой свой рыжий загривок. Он не лает, когда дед отдыхает. Бабушка во дворе мыла посуду.

– Куда это вы галасвета?[5] – спросила она.

– Да Колька Лепёхин утоп, мой одноклассник.

– Ай-ай-ай! – всплеснула она руками. – Вот горе! Это не той Лепёхин, что наспроть Чаленкиных жил? Тоже, наверное, неслух. А матери каково? Сколько раз тебе говорили, чтоб на Лабу ни на шаг…

Я проскользнул в дом. Дед проснулся. Он стоял на пороге большой комнаты и слушал радио. Женский голос рассказывал о реакции в мире на решение Стокгольмского международного трибунала по расследованию военных преступлений – признать США виновными в агрессии против Вьетнама.

– Ни фига себе! – вырвалось у меня.

Дед обернулся и строго сказал:

– Тише!

Наивные новости того наивного времени. Де Голль наложил вето на вступление в ЕЭС Великобритании, по требованию ОАР, ООН выводит своих миротворцев из района египетско-израильской границы. Сейчас это звучало бы как бред сумасшедшего.

Когда зазвучал концерт камерной музыки, дед посмотрел на стол. Там не было ничего, кроме чернильницы.

– Уроки до сих пор не поделал? Ох и будет тебе хворостина!

– Сейчас сяду.

– Ну, добре.

Я вытряхнул из портфеля всё содержимое, перелистал дневник. Трояков мало, как и в былые годы, иду хорошистом. Посмотрел расписание на понедельник. Стандартный набор: русский язык, литература, математика, история, география…

Любопытно взглянуть, а вот делать ничего не хочется. «Может, ну его на фиг! – мелькнула спасительная мыслишка. – Несолидно мне, старику, уроки учить».

«А хворостиной по заднице очень солидно?! – возмутилось моё чувство долга. – Ты что, жрать сюда пришёл? Давай-ка не будем расстраивать деда. Тебе же упрямства не занимать. Пусть эти девять дней и для него будут праздником».

Итак, русский язык. Открываю учебник, нахожу упражнение 629. Читаю задание: «Образовать действительные причастия настоящего времени». Мама моя, а это ещё что такое?! И компьютера нет под рукой, не погуглишь. Перелистываю страницы назад. Хорошо хоть, все правила выделены жирным курсивом.

Через сорок минут разобрался. Взял авторучку. Стоять! Низзя!

Вспомнил, что наша Надежда Ивановна в этих случаях ставит пару. Для неё существует только обычная ручка с железным пером. Всё остальное изымается на уроке с вызовом родителей на ковёр.

Открываю тетрадь и сразу же ставлю кляксу. Я давно разучился писать рукой, всё больше на клаве. Вспоминаю уроки чистописания. Тренируюсь на черновике. Дело пошло.

«Высоко над цветущими полями нашей страны реют чудесные птицы». Прерываюсь, подчёркиваю «ущ»…

К ужину я успеваю сделать только русский язык. Деду сегодня к семи. Надо нажарить семечек, собрать тормозок, потому так рано садимся за стол. На улице день, а куры уже забираются в саж[6], рассаживаются по жёрдочкам. У них свой режим. Дед дожёвывает котлету, выпивает компот. Сейчас скажет: «Вот закончишь четверть без троек, возьму на дежурство!»

Я прикидываю отпущенный срок. Нет, не получится. Мне улетать, а ему возвращаться в могилу.

Жизнь – это череда парадоксов. Я так и не успел прочитать его письма, которые он писал бабушке с фронта. Они всегда лежали в буфете в верхнем ящике, аккуратная стопка, перетянутая резинкой от какой-то микстуры. Сначала я думал, что это кощунство, а потом, когда бабушка умерла, мать сожгла их на островке. Так сказали ей голоса.

Дед никогда не рассказывал о войне, а ведь он был в составе группы, которая брала Паулюса. Когда я учился в восьмом классе, его вызывали в военкомат, чтобы вручить медаль «За отвагу». Награда искала его ровно двадцать пять лет с того самого дня. Он ведь жил под другой фамилией. Под той, которую вспомнил в военном госпитале через четыре года после войны. Был Дронов, а стал Дранёв.

Дед ушёл на работу, а я ещё долго сидел за столом. Писал, считал и учил, пока не услышал: «Ложись спать, полуночник!» А уже перед сном подумал, что, если свершится чудо и меня всё-таки откачают, надо будет написать завещание. Прежде всего спрошу у врача, куда подевались мои очки.

Утро моего детства. Только бабушка знает, что это уже утро. Время она чувствует без будильника. За ставнями ни проблеска света, а она уже на ногах. Скрип кровати в маленькой комнате и её вечное «О-хо-хо». Она начинает греметь заслонками, вьюшками и чугунными кольцами нашей уютной печки. В доме не холодно. Просто надо готовить обед.

Я всё это слышу. Наверное, полчаса таращу глаза в темноту. Мои биологические часы настроены на прежнее тело, на то, что уже без души. Очнулся от страха. Первая мысль: где я?! Потом отлегло, понял, что не в больнице. Разве смог бы я там лежать на левом боку с ущемлённым-то сердцем? Так что вчерашний день я не заспал, даже помню, что дед сейчас на дежурстве. Хотел было встать, стишок повторить, да одолела дума. Вот хочется мне понять, а будет ли день вчерашний считаться как полный из отпущенных мне девяти, ведь почти до обеда я был ещё жив?

По всему выходило, что будет. И тут я поймал себя на подленькой мысли, что это несправедливо. Хотелось урвать, как минимум, ещё двенадцать часов.

«Может, годочков полста? – спросила моя совесть. – Ну ты, братец, и жлоб!»

Я долго ворочался, прикидывал так и эдак и честно ответил себе, что нет, не хочу. Какое же это детство, если в душе ты старик? – Эрзац, недоразумение! Вот если бы всё забыть? А с другой стороны, для чего же тогда я жил?

Ладно, время рассудит. Меньше спишь – дольше живёшь.

– Гля! – удивилась бабушка, увидев меня на пороге. – Проснулся ни свет ни заря! Ещё ночь на дворе, чи ты на ведро?

В детстве Серёга закрывал меня в тёмном шкафу и рассказывал разные ужасы. С тех пор я боюсь темноты. Бабушка это знает и всегда выставляет на ночь ведро, которое называют «поганым».

– Стишок хочу повторить, – брякаю от балды.

И это почти правда.

– Ну, сейчас я водички поставлю.

Она и сегодня помоет мне шею тёплой водой. Я могу помыться и сам, под умывальником, но не буду этого делать. Пусть все идёт, как идёт. Зря я, что ли, уроки учил? Мне важней выяснить главное – настоящий этот мир или нет? Что это за время, в котором мы сейчас существуем? А самое главное – куда подевался я? Ну, я… это точно такой же мальчишка, но немного другой. У него не болит память о будущем.

– Бабушка!

– Аю? – ласково спрашивает она.

Я чуть не спросил: «Почему ты не чувствуешь, что меня подменили?» Но вовремя спохватился:

– Бабушка, а какая она, душа?

В этом вопросе всё: помнит ли она свою прежнюю жизнь, нравится ли ей новый памятник из белого мрамора, правда ли, что на Пасху умершие навещают свои дома?

Для неё это, кажется, перегруз. Бабушка садится на стул, складывает руки на фартуке.

– Душа… это, внучек, котомка, в которую люди собирают любовь. У кого-то она большая, у кого-то не очень, у кого-то вообще одна видимость. Чем больше собрал, тем легче идти.

– А почему тогда душа часто болит?

Бабушка глядит на меня внимательно и серьёзно.

– Есть, значит, чему болеть. Бывает такая боль, которая лечит.

Я хочу ещё что-то спросить, но ей уже не до меня. В кастрюле закипела вода.

– Ох, светает уже, а я тут с тобой калякаю языком! Сбегай, внучок, ставни открой да выпусти курей из сажка.

К возвращению деда я сидел с помытой шеей и пил кипячёное молоко. Его покупал я. Точнее, не совсем я, а тот, кто ещё вчера завтракал за этим столом. Такое вот раздвоение личности. Один, оседлав тросточку, шкандыбает за пенсией, а в это же самое время другой его экземпляр идёт в магазин. Но память об этом факте осталась только у бабушки. Это она давала семьдесят две копейки, споласкивала трёхлитровый «битон». Бабушка здесь, молоко здесь, куда подевался тот, кто его покупал? Задать бы учителю природоведения эту задачку на сообразительность.

– Ты ещё не одевшись? Смотри опоздаешь! – Дедушка входит в комнату и тоже садится за стол.

И то правда, в школу же к восьми! По армейской привычке одеваюсь предельно быстро, и пары минут не прошло, а на мне уже синий костюмчик, голубенькая рубашка и красный галстук. Выскакиваю во двор. В спину несётся торжественный звук горна и девчоночий голос по радио: «Здравствуйте, ребята! Слушайте „Пионерскую зорьку!“»

Лает Мухтар. За калиткой Витькино «У-р-р-р!». Сейчас спросит: «Арихметику дашь содрать?»

Он именно так и спросил. И от этого у меня поднимается настроение.

– Без базара.

– Чё ты сказал?!

– Дам, говорю. Только пойдём лучше дальней дорогой, не хочу вспоминать.

Витька кивает. Он понимает меня с полуслова, если, конечно, не грузить его фразами из лихих девяностых. До этого времени он ещё не дорос.

О будущем больше не думается. Хочется вдоволь напиться детства, окунуться в него с головой. Но сначала неплохо было бы разведать глубины. Я ведь даже не помню большинства своих одноклассников, ни по именам, ни в лицо. Встретил как-то на автовокзале прилично одетого мужика. Он подошёл ко мне с двумя кружками пива.

– Привет, – говорит, – Санёк!

Смотрю в его рожу – и ноль эмоций.

– Не помнишь? Мы же с тобой в одном классе учились. Это же я, Женька Таскаев.

Я напряг свою башку. Единственное, что выцепил из её мутных глубин, так это два факта. Первый – что был такой, и второй – что носил очки. И ничего больше, ни хорошего ни плохого.

А Витька всё «арихметику» передирает. Высунул набок язык и наяривает моей авторучкой. Математичка не придирается, что не простым пером, это я помню.

До школы идти пять минут. Это там, где сейчас головной офис Сбербанка. Витёк по дороге успевает поведать все свои домашние новости. Брата Петра в армию призывают, Танька в кого-то снова влюбилась, всё плачет ночами в подушку.

Ну, перед нами такой вопрос не стоит. Все пацаны в классе поголовно сохнут по Соньке. У «ашников» свой идеал – Олька Печорина. Обе они отличницы, а это для нас решающий признак девчоночьей красоты. Хорошистки и троечницы не катят.

Там, где вчера стоял банкомат, сейчас небольшая калитка в невысоком деревянном заборчике. За ним начинается школьный двор. Сегодня никто не бегает, не шалит, не смеётся. Разбившись на группы, все обсуждают Колькину смерть. Рассказывают мистическим шёпотом – кто, где и когда видел его в самый последний раз. Только Валька Филонова в стороне. Сидит на скамейке, кутается в цветастую шаль и читает «Историю». Она не дружит ни с кем.

Трогаю себя за распухшую переносицу и прошу:

– Не говори никому, что это я с Лепёхой подрался.

Витьку, чувствую, подмывает, но пацан есть пацан. Он косит на меня своими вишнёвыми зенками, солидно высмаркивается и цедит сквозь зубы:

– Без базара.

Надо же, прижилось.

Мы пришли к первому звонку. Повезло мне. Почти никто не подкалывал, откуда, мол, у тебя такие «очки»? Только Славка Босых толкнул меня в дверях пузом и ехидно спросил:

– Пусть не лезут?

Где находится наш класс, я, честное слово, запамятовал. Поэтому держусь за теми, кого точно помню. Сажусь на свободное место в третьем ряду. Филониха с фырканьем чухает на другую сторону парты. Судя по её поведению, я сел не туда. Ну и ладно! Кому не понравится – пусть пересаживают.

Валька вообще-то девка что надо – умная и симпотная. Я даже хотел за ней приударить классе в восьмом. Да побоялся, что меня на смех поднимут. Был у Филонихи большой недостаток – лишняя извилина в голове. И втемяшилось в эту извилину стать кинозвездой. Она по натуре максималистка: или всё, или ничего.

Все девчонки перед зеркалом крутятся – и ни единой трагедии. А Вальке оно не в жилу пошло. Вот чем-то она себе не понравилась. В общем, решила, что артисток с такими рожами быть не должно. Даже хуже того, стала себя за это казнить и родителям выговаривать за хреновый генный набор. Появились на юной девчонке старушечьи платки, платья и кофты. Зажила она, замкнувшись в себе. С пятого класса её за глаза звали Бабой Валей или Бабкой Филонихой.

Откуда я это знаю? Да она мне сама потом обо всём рассказывала. Я ведь последние восемь лет работал электриком. Ходил по домам и квартирам, счётчики менял у людей. Так и набрёл на её нору. Валька меня не сразу узнала, а я её так с первого взгляда. Над щекой такая же завитушка, и фамилия в наряде знакомая, как перепутаешь? Посидели, чайку попили, вспомнили школу. Поведала она за столом свои девичьи сердечные тайны.

А сейчас вот рожу воротит. Да и я на неё не смотрю, слава богу, не педофил. Мне сейчас интересней учительниц своих оценить с позиции возраста.

Минут, наверное, пять, как прозвенел звонок. Математички нет, взрослых, кроме меня, никого. Всё ясно, думаю, в связи с трагическим случаем готовится мероприятие. Не факт, что урок вообще будет. А пацаны бесятся! Шум перерос в гвалт, Витька с Босярой по партам начали бегать, кто-то с задних рядов жёваной шпулькой в меня запустил. По затылку попал, падла.

Поворачиваюсь, смотрю на «камчатку». У всех невинные рожи, никто ничего не видел. И так мне обидно стало!

– Ну что, – говорю, – дорогие мои детишечки, кто из вас давненько не обсирался в мозолистых руках рабочего человека?

Все засмеялись, а Юрку Напреева это сильно задело.

– Ну я, – отвечает, – а чё?

Ему, действительно, чё? Он самый здоровый в классе, на целую голову выше меня. Да и мне тоже ни чё. Зря, что ли, я помер со свёрнутым набок носом?

И тут открывается дверь. Входит наша математичка, за ней милиционер с директором школы. И началось! Чтобы со скуки не помереть, я сидел и подсчитывал, сколько раз наш Илья Григорьевич скажет своё знаменитое «не було», а товарищ из внутренних органов – страдательное причастие «данный».

Нельзя сказать, чтобы в классе царила мёртвая тишина. Все занимались своими делами. Кто читал, кто рисовал. Валька всё штудировала «Историю». Юрка бомбил меня воинственными записками. Нагнетал, так сказать, атмосферу, страхом казнил. В одной из них был нарисован кулак. Я добавил к нему загогулину, чтобы он стал похож на дулю, и отправил записку обратно.

На первой же перемене Напреев прислал секунданта. Это был конечно же Славка Босых – худощавый, резкий, чрезвычайно смешливый пацан с феноменальной реакцией и бешеным темпераментом. В детстве мы с ним не дружили, но никогда и не ссорились. Дышали друг к другу ровно. А сблизились только на старости лет, когда нас из целого класса осталось всего трое.

– Ох ты и схлопочешь! – сказал он сочувственно. – Злой сегодня Напрей. Как будете драться, до первой слезы или до первой крови? Ты вызвал, тебе и условия выдвигать.

Я смотрел на его лицо, на задорно торчащий вихор. Хотел, но не смог узнать в этом белобрысом создании лысого пузатого мужика с потухшим от времени взглядом. Такого, каким он был буквально на прошлой неделе.

– Так чё передать Юрке? – не унимался Босяра.

Судя по подтанцовке, у него ещё были дела.

– Не знаю, – нерешительно пожал я плечами, – обо всём вроде договорились? Ну, если хочешь, скажи, чтобы плотно поел на большой перемене. Я его буду бить, пока он не обосрётся.

Славка сначала взвыл от восторга и только потом залился серебряным колокольчиком. Так смеяться умел только он.

– А ты молодец! – отсмеявшись, сказал Босяра. – Так я ему и передам.

На следующем уроке я наконец увидел Надежду Ивановну. Было ей не больше тридцатника. Огромные глаза за линзами толстых очков казались лесными озёрами в крапинках зелёных кувшинок. Не читалось в них ни строгости, ни занудства. Только любовь. Почему же мы, дураки, до дрожи в коленях боялись её окриков?

Изложение – мой конёк. Пока наша классная читала скучный текст, я на листочке бумаги рисовал синее дерево. Потом открывал тетрадь и, глядя на фрагменты рисунка, слово в слово восстанавливал всё, что она в это время произносила.

А больше уроков не было. Наш класс в полном составе пошёл прощаться с Лепёхой. Постояли у гроба, получили по узелочку с конфетами и разошлись по домам.

Колька лежал в выглаженном школьном костюме с чернильным пятном на левой груди. Почти игрушечный гробик стоял на низкой скамейке. Лепёха был самым мелким из пацанов – на два сантиметра ниже Витьки Григорьева. Вот только его лицо поражало своей взрослостью. Его крепко побило в реке. На месте правого глаза чернела огромная гематома. Сквозь щёточку коротких ресниц виднелось глазное яблоко. Он будто подмигивал мне и мысленно говорил: «Какие дела, Санёк? Сегодня я, а через неделю – ты!»

Глава 3. Дуэльный кодекс

Не знаю, сколько я простоял бы, если бы Славка не подёргал меня за рукав. Будьте любезны, мол, на расправу! Ну да, это для них сейчас самое главное.

Я погладил Колькину руку. Перекрестился. От меня не убудет, а ему, глядишь, пригодится. Бабка-читалка, в изумлении, уронила очки.

– Во чеканутый! – сказал Босяра, выходя за мной во двор. – А если в школе узнают? Ты это на фига? Тебя пацаны заждались, думают, зассал, а ты тут…

По другую сторону улицы Юрка с Витьком, моим секундантом, резались в ножички. Они сидели у самой обочины. Тротуара, на котором я вчера поскользнулся, ещё не было. Люди там вообще не ходили из боязни промочить ноги в липкой вонючей жиже. В том месте росла густая трава, а под ней – мочаки[7], не высыхавшие даже летом. Сахарный завод ещё не построили, и там, за забором кустарного предприятия, давили свёклу.

– А вот и Пята! Я думал, он смылся давно, – усмехнулся Напрей, как только мы подошли. – Ну чё, где будем обсераться?

– Есть место, – успокоил Босяра. – За мной, пацаны!

Я двинул следом за ним, а Юрка с Витьком почему-то отстали.

Шли, держась метрах в пяти от нас, и продолжали разговор, начатый во время игры.

– Кто это тебе фингалов наставил? – первым делом спросил Славка.

– Не видел, темно было, – привычно соврал я.

– Ну-ну, – не поверил он.

Пару минут шли молча. И тут мне некстати вспомнилось, что этот ершистый пацан – мой будущий крёстный отец.

Я вернулся из Мурманска в разгар перестройки. Нужно было присматривать за матерью, зализывать раны и привыкать к нищете. Серёга пристроил меня в авторемонтные мастерские ВДОАМ. Я менял сайлентблоки и шаровые опоры, короткие и длинные рычаги, втулки маятника. Три машины пропускал через кассу, четвёртую – через себя. В цехе было холодно. Клиент шёл небогатый. Предпочитал расплачиваться жидкой валютой. Да и деньги теряли вес ещё на пути из кармана в карман. Чтоб не упасть до конца рабочего дня, приходилось ходить за закуской. Это недалеко.

Чуть правей наших ворот был небольшой рынок. Там я и встретил Славку. Он со своей первой женой продавал копчёное сало.

– Вернулся? – спросил Босяра. – Правильно сделал! Земля прокормит. Деньги у нас валяются под ногами. Только не ленись, подымай.

Было оно действительно так. Сваривай железный киоск, ставь его, где душа пожелает, и торгуй, чем хочешь. Купил водку за сто – продал за триста. И никакого надзора. Даже налоговую инспекцию ещё не придумали. Настоящий Клондайк для тех, кто забыл, что такое совесть и советское воспитание.

Ну, постояли, поговорили. Узнав, что я только «с морей», Славка пришёл в восторг и пригласил меня на крестины своей маленькой дочки. Я стал отказываться, сказал, что я ещё «нехристь», а он ещё больше обрадовался:

– Санёчек, не переживай! Для брата-моряка всё сделаю как положено. И серебряный крестик куплю. Ты только не напивайся.

Он, как оказалось, тоже три года отмантулил[8] в тралфлоте электромехаником. И тоже в Мурманске. Вот так, работали в одном городе, а ни разу не встретились.

Короче, мой одноклассник стал моим крёстным отцом. Встретишь, бывало, его в городе – и ну прикалываться! Идёт он, вальяжный, с бухгалтерским пузом под кожаным пиджаком, супругу под локоть поддерживает. И тут я выступаю из-за угла: рожа небритая, с перегаром. Руки раскину да как заору:

– Папаня!!!

Народ в шоке, а из него чуть сопля не выскакивает.

Славка-то после морей закодировался. Пьяных людей не переносит на дух, поубивать готов. А вот на меня у него не было сил обижаться. Посмеётся, обнимет, купит бутылочку пива:

– Кушай, сынок, наедай шею!

Он к тому времени возглавлял службу личной охраны у одного бизнесмена, а я работал корреспондентом в местной газете.

Есть, наверное, в человеке какая-то память о будущем. Мне кажется, не случайно Славка сейчас идёт рядом и очень за меня переживает.

– Ты, – спрашивает, – что, Напрея совсем не ссышь?

– А чё его ссать? Чай, не убьёт.

– Ну, слушай тогда. Он, когда свой кулак в чью-то рожу суёт, всегда глаза закрывает. Машется мельницей, выдыхается быстро. И ещё, нос у него слабый. Только смотри, о том, что я тебе говорил, никому!

– Могила! – заверил я.

Место, куда мы пришли, я знал хорошо. Это как раз напротив моего дома. Там за железной дорогой контейнерная площадка, а между ней и забором «Заготконторы» – глубокий овраг. Дед всегда там копал целинную землю для огородной рассады. А у Славки где-то недалеко работала мать. Наверное, потому он сюда нас и затащил.

Был в то время у мальчишек дуэльный кодекс – ногами не драться, свинчатки не применять, не бить ниже пояса, лежачих не трогать. Ну и, естественно, «двое в драку, а третий – в сраку».

Мы с Напреем разделись до пояса. Показали друг другу руки.

– Начинать по команде! – крикнул мой будущий крёстный отец. – Сошлись!!!

Юрка рванулся, как молодой бычок рогами вперёд, намереваясь ударить меня головой в живот. Сжатые кулаки висели на вытянутых руках, чуть позади тела. Будучи уверен в своём подавляющем превосходстве, он решил испытать на мне новый бойцовский приём. Было видно, что драться он ещё не умел, не знал, что такое коленка. Я не стал его бить по-взрослому. Невелика честь, да и кодекс не позволял. Просто качнул корпусом влево, а когда он повёлся, перепрыгнул через него, как через спортивный снаряд, звонко хлопнув ладонями по голой спине. Что не прыгать с такими ногами? Что не драться, если каждая клеточка тела дрожит от избытка энергии?

Славка заржал. Напреев был озадачен. Эксперимент ему явно не удался. Он тоже не ожидал от меня такой прыти. Смешок секунданта, шлепки по спине – всё это показалось ему очень обидным. И Юрка завёлся. Он полетел на меня следом за кулаками, взрезавшими воздух в безудержной серии. Я спокойно нырнул под эту деревенскую мельницу и встретил его ударом под дыхало.

– Разошлись! – крикнул Босяра.

Я послушно сел на траву, а он поспешил на помощь своему подопечному. Юрка стоял, обхватив руками живот, и пытался поймать порцию воздуха.

– Гля, чё это он? – не понял Витёк.

– Не знаю. Наверное, случайно куда-то попал.

– А здорово ты через него сиганул!

Я ничего не сказал, просто сидел и думал, что в недавно законченной жизни мы с Напреем ни разу не подрались. Как-то не довелось. Нам осталось быть одноклассниками чуть больше недели. Первого сентября всех, кто живёт за железной дорогой, просто переведут в новую школу. Если, конечно, оно настанет, это первое сентября. И для меня, и для этой псевдореальности, где слишком много несовпадений.

Мой соперник тем временем более-менее оклемался.

– Драться сможешь? – спросил у него Босяра.

Юрка кивнул и исподлобья глянул на меня:

– Ну, сука, убью!

Он попытался сразу же ринуться в бой, но Славка не дал и отвёл его в сторону для короткого инструктажа. Витёк на правах секунданта тоже вставил свои пять копеек:

– Ты, Санёк, лодочкой ладошку согни и постарайся ему попасть между ухом и шеей. Это будет двойной удар.

Вот сколько раз мне приходилось выходить один на один, Витька всегда одно и то же советует. Хотя я ни разу не видел, чтобы он сам этот приём на ком-нибудь применил.

– Готовы? – снова спросил Босяра. – Сошлись!

Напреев не зря проходил инструктаж. Мой соперник больше не лез на рожон. Он спокойно стоял в позе, похожей на стойку, и выжидал. Наверное, Славка ему посоветовал поработать вторым номером и попытаться меня подловить на сильный удар.

Я попрыгал вокруг него, спровоцировал пару атак. Юрка отстреливался одиночными. Бил он как-то не по-людски. Вместе с правой рукой выносил вперёд и плечо. В один из таких моментов я просто шагнул вправо и снова воткнул кулак в его голое пузо.

– Разошлись!

В этот раз Напрей оклемался намного быстрее.

– Что делаешь, падла? – выдавил он. – Куда ты всё время бьёшь?! А если я тебя так?

– Ну попробуй, кто ж тебе не даёт?

– Хорош, пацаны! – вмешался Босяра. – Мы уже полчаса тут валандаемся, а вместо драки одно название. Один за живот держится, другой на траве отдыхает. Давайте договоримся бить только по роже.

– И до первой крови, – добавил Витёк. – Согласны?

Я кивнул. Мне было всё равно. Юрка пробурчал типа того, что он тоже не возражает. В общем, мы снова сошлись.

Предыдущие два раунда ничему Напрея не научили. Он по-прежнему топтался на месте, изредка, наудачу, выбрасывая вперёд правую руку. Она у него становилась всё тяжелей. Я легко уходил вправо и бил раскрытой ладонью по его потному лбу. Не сильно, но так, чтобы щёлкнуло. Можно было, конечно, пустить ему кровь, но совесть протестовала. Слишком уж не равны были силы.

Наконец мой соперник врубился, что над ним просто-напросто издеваются, и рассвирепел. Ему уже было наплевать на защиту. Главное – попасть, хоть раз заехать в мерзкую рожу врага. Он махал своими клешнями, пока окончательно не выдохся. Глаза Юрка, действительно, закрывал, и это сыграло с ним злую шутку. На развороте его занесло, он споткнулся, упал и сильно порезал ладонь донышком битой бутылки.

Я думал, Напреев от злости заплачет. Нет, вид собственной крови успокоил его. Он осторожно поднялся, держа на излёте руку, чтобы не испачкать штаны.

– Разошлись! – запоздало скомандовал Славка.

Через пару минут мы уже хлопотали над раненым. Витька схватил пустую бутылку и побежал в депо за чистой водой. Я отыскал подходящий лист подорожника, развернул узелок с конфетами и разорвал платок на три лоскута. Босяра руководил.

Рана была неглубокой. Её промыли водой, наложили повязку.

Потом мы сидели на склоне оврага и поминали Лепёху. Ели конфеты с печеньем, запивая водой из бутылки.

Никто не смеялся, а Юрка вообще потух.

– Ни хрена себе, веники!.. – сказал он в раздумье. – Пята, получается, меня отхреначил. Вот уж от кого не ожидал!

– А я тебе давно говорил, – завёлся Босяра, – будешь во время драки глаза закрывать, скоро и Витя Григорьев навешает тебе звиздюлей. Дело даже не в том, что у тебя первого кровища пошла. Ты ведь ни разу в него по-хорошему не попал. А он мог бы тебе раза четыре сопатку разбить. Но почему-то не стал. Мне кажется, Пята втихаря где-то занимается боксом. Нет, как он через тебя перепрыгнул! – И Славка залился колокольчиком.

Прощаясь, мы с Юркой обнялись и пожали друг другу руки. Это тоже из дуэльного кодекса. Драки один на один не плодили врагов, если всё было по-честному.

Витёк провожал меня до двора. Нам было по пути.

– Слушай, как же Лепёха умудрился тебе приварить? – спросил он.

– Шёл, в небо смотрел и в спину его случайно толкнул. А он не заметил, что это я.

– Научишь меня?

– Драться, что ли?

– Ага.

– Научу, – согласился я, – если скажешь мне одну вещь.

– А я её знаю?

– Всегда говорил, что знаешь.

– Ну спрашивай.

И тут я решил проверить одну из своих гипотез:

– Сколько будет семью восемь?

– Сорок восемь! – отчеканил Витька на автомате и покраснел. – Ой, нет, погоди, сейчас посчитаю…

Он думал, что я засмеюсь, и приготовился психануть. А мне просто стало грустно. Таблицы умножения мой друг не знал и очень стыдился в этом признаться. Я обнял его за плечи.

– Спасибо тебе, корефан, что не соврал.

– Так научишь? – Витька смотрел на меня исподлобья, ожидая подвоха.

– Без базара! – Я чиркнул, для верности, ногтем большого пальца по верхним зубам. – Завтра же и начнём. Только сначала ты мне расскажешь всё, что знаешь про умножение на один.

– На один?! Ха! Да я хоть сейчас могу!

– Нет, завтра. Послезавтра расскажешь на два, ну и так далее. Спрашивать буду вразброс. Если не выучишь, тренировки не будет.

– Какой-то ты, Сашка, стал не такой, – возмутился Витёк, – вредный, как мой пахан. Ну где я тебе найду эту таблицу? Тот учебник давно уже в печке сгорел.

Я достал чистую тетрадь в клеточку, ткнул пальцем в последнюю страницу обложки:

– А это тебе что?

Витька проследил за моим пальцем и разродился своей знаменитой фразой, почерпнутой у своего отца:

– Крову мать!

На том мы и разошлись. Перед тем как войти во двор, я ещё немного посидел у калитки. Послушал, как лает Мухтар. На смоле у сторожки жгли грязную паклю. Просквозил на своём газончике дядька Ванька Погребняк. И всё. На улице было пусто. Жара. Пацаны, наверное, все на речке.

Погода моего детства радовала теплом. Без рукотворного Кубанского моря климат был совершенно другой. Купальный сезон у нас, пацанов, начинался в конце зимы. Февральские окна – это десять дней полноценного лета. Глубокие рытвины на разбитой грунтовке, которую бабушка называла не иначе как прохвиль, наполнялись талой водой. Под солнечными лучами они исходили паром. В субботу и воскресенье у лесовозов был выходной, и вода в колее отстаивалась до нормальной прозрачности. Для мелюзги – самое то! В самых глубоких местах можно было даже нырять.

А больше по этой дороге никто не ездил. Частных машин на нашем краю было всего две: убитая «инвалидка» безногого дядьки Мишки и невыездной «москвич» дядьки Сашки Баранникова по кличке Синьор Помидор. Это было не средство передвижения, а, скорее, предмет роскоши. Помидор являл его миру лишь в погожие летние дни. Естественно, все пацаны сбегались взглянуть на этот спектакль.

Хозяин открывал кирпичный гараж. Выкатывал руками свою дорогую игрушку. Приближаться не позволял, а уж трогать – ни-ни! Потом Помидор доставал из салона чистые тапочки. Переобувшись, садился за руль и заводил двигатель. Некоторое время погазовав, он проделывал то же самое, но уже в обратном порядке. Дядька Ванька Погребняков называл этот процесс «боевым проворачиванием механизмов».

К началу марта высыхала дорога. Приходили машины с гравием, грейдеры, тракторы. Ровняли, закапывали, утаптывали. Но купальный сезон продолжался. Прогревались мелководные притоки нашей горной реки. Все глубинки знали наперечёт. У каждой было своё название: Тарыкина, Лушкина, Застав…

К старому новому дому я быстро привык. Не глядя, кинул портфель на обычное место. За окном, на меже, дед ремонтировал летнюю печку. Баба Лена в огороде полола свёклу. На столе, укутанные в тряпьё, хранили тепло кастрюли с едой.

После сладкого есть не хотелось. Поэтому сразу пошёл с докладом, прихватив по дороге оба пустых ведра для воды.

– Что получил?

Традиционный вопрос. Дед всегда его задавал, если сам не успеешь гаркнуть с порога: «Четыре, четыре, пять!» Сегодня пришлось оправдываться:

– Не спрашивали. Да у нас всего два урока и было. Потом все ходили с Колькой прощаться.

– И где же ты столько блукал?

– С пацаном одним подрались. Один на один.

– В школу не вызовут?

– Нет.

– Ну добре! Иди уроки учить. Да не забудь переодеться.

Ох и нудное это дело! Но такова жизнь. За всё на свете нужно платить. Даже за счастье.

Набирая воду, заметил на дне колодца четыре пустых ведра. Взял на заметку.

Уроки я всегда делал под радио. Телевизор мы купим не скоро. Посторонние звуки мне, в принципе, не мешали. Наоборот, грамотный русский язык дисциплинировал речь. Если нужно что-нибудь выучить наизусть, можно всегда выйти во двор. Бывало, скрипишь пёрышком, кладёшь на бумагу какое-нибудь скучное упражнение, а в уши тебе «Театр у микрофона», «КОАПП» или, того лучше, «Клуб знаменитых капитанов». Я всегда с предвкушением ожидал вечера четверга, когда выходили в эфир юнга Захар Загадкин и корабельный кок Антон Камбузов в интереснейшей передаче «Путешествие по любимой Родине». А больше всего не любил «Пионерскую зорьку». Если я слышал её позывные, значит, проспал. И в школу придётся не идти, а бежать.

Судя по записям в дневнике, с расписанием на завтра мне повезло. Кроме стандартного набора – арифметика, русский, – будет ещё инглиш, физ-ра и труд. А с учётом того, что сегодня у нас был только один урок, тут вообще делов на один чих. Хоть и длинное, но только одно упражнение.

С иностранным у меня всегда без проблем. Стоп, вру. Сначала они были. И очень большие. Английский язык я изучал с первого класса, когда ещё жил на Камчатке. В память об этом в моём доме хранится накрахмаленная салфетка с надписью, которую я вышил собственноручно на уроках труда: Happy new year! Ничего, кроме этой фразы, в моей голове как-то не задержалось.

Переехав сюда, я очень обрадовался, что ненавистный English отсутствует в школьной программе. Но к пятому классу он меня всё же догнал. И, к моему удивлению, дело пошло. В отличие от своих сверстников я уже нахватался верхушек и получил какую-то фору. Да и во взрослой жизни английский язык шёл со мной рука об руку: мореходка, загранка – какая-то разговорная практика. Так что, если завтра я проявлю «недюжинные способности», фурора не будет.

Упражнение было хотя и длинным, но простеньким. Всего-то – вставить пропущенные буквы. Писать металлическим пёрышком я потихоньку приноровился. И даже нашёл в этом нудном занятии своеобразный шарм. Да и текст был знаком. «Баржа и лодка возле неё, понемногу терявшие очертания…» По-моему, это из Серафимовича.

Я уже подходил к последнему предложению, как вздрогнул от неожиданности. Ручка была в чернильнице, а то поставил бы кляксу. Наша «тарелка» вдруг ожила и хорошо поставленным голосом внезапно произнесла: «Уважаемые радиослушатели! Передаём сигналы точного времени. Начало шестого сигнала соответствует пятнадцати часам московского времени».

Вот честное слово, меня на слезу прошибло. Как давно я не слышал этой простенькой фразы! Казалось бы, мелочь, но из таких штрихов складываются картины эпохи.

Будильник передо мной отстал на четыре минуты. Я подводил стрелки, пропуская через себя каждое слово.

«В столице 15 часов, в Свердловске и Кургане – 16, в Волгограде – 17, в Душанбе и Караганде – 18, в Красноярске – 19, в Улан-Удэ – 20…»

Это был голос великой страны, ещё не подпорченной шашелем перестройки.

Потом зазвучали новости.

Молодые строители из Апатитов передали эстафету ЦК ВЛКСМ «Юбилею революции – подарки молодёжи» городу Кириши.

В Москве открылся четвёртый съезд советских писателей.

Гамаль Абдель Насер объявил о закрытии залива Акаба для израильских судов. В Египте и Израиле объявлено о призыве резервистов на действительную военную службу.

В Адене продолжаются переговоры верховного комиссара Великобритании Хэмфри Тревельяна и президента Йеменской Арабской Республики о мирной эвакуации британских войск и передаче власти освободительному движению.

На пожаре в крупнейшем универмаге Брюсселя «Инновасьон» погибло 322 человека. Очень многие получили ожоги и ранения, отравились угарным газом…

Я дописал последнее предложение и глянул в настольное зеркало. Да, это я. Рожа вполне узнаваема, хотя и смотрится непривычно. Фингалы в самом соку. Так и наливаются синевой. Я с размаху вписался в мир, бывший когда-то привычным. Всё по большому счету в нём неизменно. Вот только рядом со мной сплошная чересполосица. Я получил от Лепёхи, Напрей – от меня. А в недавно законченной жизни такого не было. Это точно. Такие воспоминания не стирает даже склероз. Получается что? – даже в таком положении есть у каждого человека свобода выбора. Пошёл направо – нашёл кошелёк. Налево – попал под машину или в речке утоп. Нужно быть осторожней. Интересно, а в этой псевдореальности смерть – настоящая или так, понарошку? Типа того, что смотали кассету и положили в коробку? Может, и Колька Лепёхин получил свои девять дней и пребывает сейчас в новой реальности? Ладно, закончится срок, там будет видно. А сейчас что гадать? Начать бы сначала! Я прожил бы жизнь по-другому, с учётом предыдущих ошибок. Стал бы лучше, добрей. Как поётся в известной песне, «когда изменяемся мы, изменяется мир».

Полный сил и благих намерений, я забросил в портфель учебники. Хотел было делать крючок – пойти достать из колодца упущенные туда вёдра, но на улице зауркал мой корефан. Кажется, его рожа меня уже начала доставать.

– Что тебе?

У Витьки в руках тетрадный листок и карандаш.

– Санёк, я тут пару примеров решил из задачника. Проверь, а?

– Что тут стоять? Пошли в дом.

– Некогда мне. Пахан отпустил на пятнадцать минут. В поле, на огород, собираемся.

Вот Казия! Ну ни капли не изменился. Он ведь ни разу не был у меня дома! Я его в детстве несколько раз на день рождения приглашал. Помню, в первый свой отпуск приехал, привёз из Дании бутылку «Смирновской», и тут мой старинный дружбан на улице подвернулся.

– Пошли ко мне, посидим, вмажем!

– Нет, – говорит, – давай здесь.

Ну, сбегал я в дом, принёс эксклюзив, стаканы, по куску колбасы. Витька глянул на это богатство, поморщился.

– Знаешь, Санёк, сидеть, разговоры длинные заводить – это я не мастак. Ты мне сразу налей стакан, я махну и пойду по своим делам.

Вот такой занятой человек. Ну, сейчас хоть примеры начал решать. Я пробежался глазами по цифрам и честно сказал:

– Молоток! Пятёрку за это дело я тебе не поставил бы, но твёрдый трояк ты заслужил.

– Что не так? – забеспокоился Витька.

– Начёркано много, и почерк у тебя ни в дугу. Вот если бы ты постарался…

– Ты мне, Санёк, честно скажи: зачем оно надо? В институт я не собираюсь. Отслужу – на работу пойду. А деньги я и сейчас лучше тебя могу посчитать.

Вот так. Он своё будущее уже тогда запланировал. А я до восьмого класса не мог связать обучение в школе с перспективами дальнейшей жизни.

– Кем работать-то собираешься?

– Шофёром. Как мой пахан.

– Как же ты будешь заполнять путевой лист?

– Чё?!

– У папки спроси, чёкало! Без этой бумажки ни одного водителя не выпустят из гаража. Там в каждой графе арифметика: сколько километров проехал, сколько бензина ушло и сколько осталось в баке.

– Ты-то откуда знаешь?

– От дядьки Ваньки Погребняка. Он моему деду…

– А-а-а! Ну ладно, потом расскажешь, а я побежал. Пахан, наверно, уже психует.

Я смотрел ему в спину и думал о том, что, если бы в прошлой жизни Витьке кто-нибудь помог с математикой, он, возможно, и стал бы шофёром, а не грузчиком в мебельном магазине. Машина дисциплинирует. В сфере торговли, с её леваками и дефицитами, он спился буквально за год.

Пока я делал крючок и прилаживал его к деревянному шесту на носу журавля, стало смеркаться. Дно колодца перестало просматриваться, а на ощупь я смог достать только одно ведро.

После ужина на всей нашей улице пропал свет. Я наведался на подстанцию. У стенки возле открытых дверей РУ 0,4 кВ стоял велосипед. Всё как положено, полный обвес: на руле – монтёрские когти и моток линейного провода, в багажнике – сумка с инструментарием. В недрах распределительного щита с нашим присоединением копался электрик.

– Кыш отсюда, пацан, – сказал он не оборачиваясь, – а то придёть дядька ток, дасть тебе хворостины!

Я узнал его и по голосу, и по коричневому портфелю с гэдээровской переводной картинкой чуть ниже замка. Солнечная блондинка ещё не покрылась сетью морщин и скалила ровные зубы в беззаботной улыбке. Когда я пришёл в Горсети, Старому было под семьдесят, но он продолжал работать линейщиком и ползать по опорам на лазах.

– Привет, Алексей Васильевич, – сказал я его спине. – Что, снова пээн сгорел?

Электрик дёрнулся, ударился головой о раскрытую дверцу ячейки и почему-то рассвирепел:

– Пошёл вон, паршивец! А то я тебе сейчас надеру вухи! Будешь ты тут ещё глупости за взрослыми повторять. Зуб, это опять ты со своими под…ками?!

Шутка не удалась. Пришлось ретироваться.

Пока суд да дело, на землю упала ночь. Домашние сидели у обновлённой печки. В кои веки они собрались вместе: обе мои бабушки и два деда. Говорили о внуках и детях. Не разошлись даже тогда, когда Алексей Васильевич закончил свою работу.

В топке потрескивали дрова. На фоне мерцающих звёзд из невысокой трубы, как светлячки, вылетали лёгкие искры. На плите закипало ведро с одуряюще пахнущим варевом. Это дед Иван запаривал овёс для своей рабочей лошадки. В прошлой жизни я этого не знал и, выждав момент, тогда спросил:

– Это кому?

– Кто любит Хому!

Что такое «хома» я не имел представления, но на всякий случай сказал:

– Я люблю!

И все засмеялись.

Помня о том случае, сейчас я не стал ничего спрашивать. Молча сидел в стороне, смотрел на родные лица и наслаждался свалившимся на меня волшебством. Чёрные тени гуляли по огороду. В воздухе мельтешили летучие мыши. Кроны деревьев клубились у края межи. Где-то там завёл свою песню сверчок: «Кру-у, кру-у»…

В детстве мне представлялось, что где-то там, между густых ветвей, есть комнатка размером со спичечный коробок. В углу топится печка, горит каганец. За столом стучат ложками маленькие сверчата. А мама сверчиха наливает в тарелки ароматное варево и поёт своим детям эту грустную песню.

Глава 4. Опять Горбачёв

Человек, говорят, ко всему привыкает. А я всё не мог слиться с этой реальностью. Память о прошлом довлела над бытом в режиме онлайн, но оно не спешило сдавать в утиль старческие привычки. Вставал я по-прежнему в шесть утра, чем очень расстраивал бабушку. «Да что ж это за дитё?!» – ворчала она. Пришлось придумать отмазку. Дескать, утром, на свежую голову, легче учить уроки.

В школе мои дела шли тоже ни шатко ни валко. Слишком многое подзабылось за долгую жизнь. Впрочем, дело не только в этом. Я и сам старался по минимуму. Можно сказать, не учился, а отрабатывал номер. Мол, я в этом времени временно, сойдёт и так. Сам удивляюсь, как не скатился на трояки. Спасибо за это Саше Денисову, место которого я временно занимаю, доброй славе твёрдого хорошиста, что перешла ко мне вместе с его телом, и нашей детской смекалке. Отвечал у доски так, что отскакивало от зубов. Потом можно было ничего не учить. Пробежишь глазами по материалу перед уроком – и всё. Если вызовут, главное – бойко начать. Скажешь два-три предложения – учитель перебивает:

– Достаточно, пять.

Что самое странное, меня этот новый мир однозначно принял за своего. Никто ничего не заподозрил ни в школе, ни дома. Один только Витька несколько раз сказал:

– Тебя, Санёк, будто подменили.

Ну, его интуиция сродни волшебству. Помню, послали нас как-то в подшефный колхоз на прополку свёклы. Бригадирша построила школьников у межи. «Выбирайте рядки», – говорит. Мы чуть не в драку. И как-то так получилось, что Витьке Григорьеву достался самый зачуханный участок. Все уже метров по двадцать прошли, а он всё с началом муздыкался. Пока были силы, ох как словесно над ним издевались! Мол, Казия, что с него взять? Потом приуныли. За первым пригорком у всех начались настоящие джунгли, а у Витьки – ни сорняков, ни свёклы. Наверное, после перезарядки сеялка забыла закончить этот рядок. Так он и шёл до самого края поля, поплёвывая в разные стороны.

Мы с Витькой теперь ежедневно общались. Сразу после уроков шли на место нашей с Напреем дуэли, где я пытался его обучить хотя бы азам бокса. Всё пытался растолковать, зачем «челночок» нужен и что он даёт.

– Руки, Витёк, у людей разной длины. Плюс пять сантиметров на ринге – это уже преимущество. А мы с тобой ростом ещё не вышли. Нужно сначала сблизиться до ударной дистанции. То есть хитрить, двигаться, маневрировать. Иначе – жопа, он тебя будет конкретно бить, а ты колотить руками по воздуху.

Пару дней я пытался поставить ему защиту. Тщетно. Витька даже ходил как-то асимметрично. Мало того что вразвалку. Он будто не шёл, а дрался в открытой стойке – столь беспорядочно двигались его плечи и руки. А когда я достал из портфеля скакалку, мой корефан конкретно забастовал.

– Ну его на фиг, Санёк! Не по мне это дело.

Насколько я понял, Витьке был нужен один-единственный универсальный приём, такой, чтобы валил всех, невзирая на рост и длину рук. Желательно без малейших усилий с его стороны. А так не бывает. В общем, он к боксу остыл.

Но нельзя сказать, что наши занятия не принесли никаких результатов. Даже наоборот. Витька перестал сдирать у меня «арихметику». На последней контрольной всё решал сам и честно заработал трояк.

Меня эта тройка очень порадовала, хотя она и не совпадала с моим каноническим детством. То, что оно неповторимо, я всё более убеждался с каждым новым прожитым днём. События в новой реальности складывались совершенно иначе. И дело тут не только во мне. Сам этот мир изменялся по каким-то своим законам. Кто знает, возможно, я был тому причиной. Ведь не встреть Лепёха меня, он спокойно докурил бы свой бычок и ушёл по делам, которые у него были намечены. Не стал бы возвращаться домой, где кто-то его подбил сходить искупаться в горной реке. А вот его смерть оказалась настоящим катализатором для всех изменений, которые стали постепенно происходить.

Сколько его родственников из других городов побросали начатые дела и едут сейчас на похороны! И все ведь при деле, не тунеядцы. Пришлось им отпрашиваться, меняться рабочими сменами. Скольких людей это коснулось, скольких коснётся ещё!

А дальше – как снежный ком. В школу нагрянула комиссия из краевого отдела народного образования разбираться со всё тем же несчастным случаем. В неё случайно затесался огромный мужик с широко расставленными глазами. Был это, как я потом узнал, председатель крайисполкома Иван Ефимович Рязанов. Он приехал в наш город совсем по другим делам – изучать производственный опыт местных животноводов, а в школу пришёл за компанию с соседями по гостинице. Следом за ним подтянулось и наше районное руководство. Народу собралось столько, что им в учительской было тесно. Потом все чиновники быстренько разошлись. Остался только один Рязанов. Он вместе с нашим Ильёй Григорьевичем заперся в директорском кабинете и сидел там до темноты.

Об этом потом рассказывал Колька Зеленкевич. Его мамка работает в школе техничкой, и её несколько раз посылали за коньяком. Если Зеля не врёт, Рязанов и наш Небуло во время войны вместе учились в Сталинградском авиационном училище лётчиков. Чем дело закончится, можно только гадать. Но интуиция мне говорила, что Илью Григорьевича не накажут. А если накажут, то несильно, любя. Я всегда уважал этого человека. За кажущейся его простотой скрывался недюжинный ум и тончайшее чувство юмора. Он у нас вёл историю. Материал он излагал доступно, своими словами. О причинах великой древнегреческой колонизации рассказывал так:

– Земли у них не було, пастбищ у них не було, ничего у них не було.

Как-то директор вызвал к доске Витьку Григорьева. Тот, как обычно надеясь выехать на подсказках, стоял, округлив глаза, и кивал подбородком в сторону первых парт. Илья Григорьевич что-то там записал в классном журнале, посмотрел на него из-под толстых очков и грустно сказал:

– Садись. Правильно думаешь.

Такие вот перемены. На первый взгляд, ничего кардинального. Ну, школа, переполох в городе, связанный с приездом начальства. Я здесь всего-то три дня, но, по-моему, и в стране тоже стало что-то происходить. Достал вон вчера из почтового ящика свежую прессу, пробежал глазами по первой странице, и что-то меня насторожило. Со второго раза отыскал фамилию Горбачёв, выделенную жирным курсивом. Инициалы те же. Блин, он и здесь на виду! Читаю. В длинном списке фамилий делегатов от Ставрополья на партийно-хозяйственной конференции третьим стоит Горбачёв М.С. – заместитель начальника краевого управления Комитета госбезопасности при Совете Министров СССР по Ставропольскому краю.

Я сдуру помчался искать деда, хотел поделиться с ним этой нечаянной радостью. Да вовремя спохватился. Как я ему объясню, что это так важно? На политику государства мои старики дышали достаточно ровно. К высшему руководству страны относились со снисходительностью ровесников.

Как-то, в той ещё жизни, бабушка ощипывала цыплёнка и волей-неволей слушала радио.

«Вчера в Москве, – вещал диктор, – состоялась встреча Генерального Секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева с Президентом Финляндии Урхо Калео Кекконеном, прибывшим в нашу страну с официальным визитом. В честь высокого гостя в Кремле был дан обед. Обед прошёл в тёплой, дружественной обстановке».

Диктор сделал короткую паузу, чтобы перейти к другим новостям, а бабушка тут же её заполнила.

– Ещё бы подрались! – сказала она.

Эх, знал бы Колька Лепёхин, чем обернётся его смерть для огромной страны! Ведь одно дело – давить крота внутри Комитета госбезопасности и совершенно другое – в недрах Политбюро. Всё будет не так. Лучше, хуже – но точно не так.

Внешне наш город ни капли не изменился. Те же саманные хаты, одноэтажные домики, улицы, белые от гусей и китайских уток. Бедность и чистота. Не было ни помоек, ни свалок. Всё, что горело, сжигалось в печи. Всё, что имело остаточные калории, съедала домашняя живность. Стеклотара сдавалась в приёмные пункты. Дырявые вёдра, тазики и корыта тоже шли в дело: раз в месяц по улицам проезжал дед на понурой лошадке, запряжённой в громыхающую подводу, и мы, пацаны, тащили ему весь этот неликвид, получая в награду глиняные свистульки и сахарных петушков на палочке. В центре, как встарь, выстраивалась очередь у пункта заправки шариковых авторучек, а около автовокзала шли на ура песенки «на костях» (самопальные пластинки с хитами того времени, записанные умельцами на старых рентгеновских снимках). В парках и скверах вечерами звучали гитары. Те самые песни «восьмёрочной», на семи струнах: «Любка», «Искры в каминах», «Дымит сигарета с ментолом», «Поезд в синем облаке тумана». О «Битлах» и британской группе «Кристи» местные барды ещё не слышали. Даже перепев Yellow river в исполнении «Поющих гитар» до провинции не скоро дойдёт. Это годика через два, когда я сам возьму в руки гитару, аукнется по всем подворотням:

В Ливерпуле, в огромном зале,

В длинных пиджаках,

Четыре чувака стоят

С гитарами в руках…

Причёска битла,

Брюки клёш,

И ты уже поёшь:

Can't buy me love, no, no, no, no…

Нет, причёски «под битлов» ещё не носили. У стиляг были в моде узкие брюки и коки на шевелюрах. Их было мало. Поэтому их били. Не за что-то, а просто так, на всякий случай, чтоб не выделывались. Тут люди на танцы ходят с заплатками на обоих полужопиях, а они…

В общем, эти три дня были просто отдохновением для души, погружением в ожившую ностальгию. Просыпаешься утром, а по радио: «Здравствуйте, товарищи! Утреннюю гимнастику начинаем с ходьбы на месте». И рояль – бодренько так – трам-тарарам! Что интересно, фамилии те же самые: «Урок провели: преподаватель Гордеев, музыкальное сопровождение – пианист Ларионов».

Такой вот антураж. Честно сказать, мне стало стыдно. Я больше интересовался своим, личным временем, чем тем, в которое меня занесло. Брал от него, ничего не отдавая взамен. Витька не в счёт, Витька друг.

И тут эта газета. Прочитав фамилию Горбачёв, я впервые серьёзно подумал, что всё в этом мире может быть настоящим… кроме меня. Люди живут и не собираются умирать, а я в этой реальности – единственное слабое звено. Уже через пять дней произойдёт рокировка. Вместо меня вернётся в свой дом мальчишка, у которого отомрёт память о своём вероятном будущем. Только жаль, не будет он помнить, как победил самого Напрея.

В общем, решил я оставить этому времени что-нибудь от себя. Какой-нибудь эксклюзив, на долгую память. А лучше всего – электрическую виброплиту.

Эта идея пришла не спонтанно. Она зрела давно. Лет десять назад я уже делал такой агрегат и в процессе изготовления не раз вспоминал, как дед в своё время «асфальтировал» двор нашего дома. Он рубил топором застывший гудрон, которого возле железной дороги было немерено (стелился по насыпи жирными языками), отдирал его от земли и свозил на тачке во двор. Потом разжигал костёр и расплавлял этот гудрон в двух оцинкованных вёдрах. Кипящая чёрная масса ложилась на землю в границах опалубки ровно по горизонту. Дед посыпал её чистым песком и укатывал сверху обрезком тяжёлой железной трубы. И так ровно три слоя.

По нынешним временам это смотрелось бы дико, но не время диктует свои законы, а люди, живущие в нём. Это было общество не потребителей, а созидателей. То, что можно сделать своими руками, делалось, несмотря на трудозатраты. Дед убил на эту работу всё лето и половину осени. Даже на мой неискушённый взгляд, получилось не очень. Во время летней жары «асфальт» становился мягким и весь покрывался тонкими трещинами, сквозь которые сочилась смола. Приходилось опять и опять посыпать его свежим песком.

С годами, конечно, всё устоялось. К моему возвращению с Севера поверхность заливки была похоронена под слоем земли в четверть штыка и обрела плотность природного камня. Ломом не угрызёшь, только промышленным перфоратором. Когда я копал яму под столб, чтобы сделать загородку для кур, не раз вспомнил своего деда.

Виброплита так виброплита. Как и любой нормальный мужик, руки которого произрастают из нужного места, я всегда обращаю внимание на разные бесхозные мелочи, которые могут сгодиться в домашнем хозяйстве. Прошлое, в котором я оказался, было в этом плане настоящим Клондайком. Многое из того, что меня сейчас окружает, я взял бы в своё будущее, почему-то не ставшее светлым. Ну, начнём хотя бы с того, что весь берег речушки, протекавшей вдоль полотна железной дороги, был буквально завален брёвнами. Настоящей, деловой древесиной, которую в наше время считают до долей кубометра. Никто это богатство не охранял, более того – не растаскивал. Что касается металлолома, то о него спотыкались. Метрах в пятнадцати от нашей калитки стоял на осыпавшемся бетонном фундаменте дебелый железный бак. Чем он был раньше, я не вникал. Знаю только, что паровозы в то время переводили на жидкие виды топлива, и в тендерах, вместо угольных куч, стали появляться цистерны.

Ходил как-то в депо, за банкой солярки, к новому поколению железнодорожников, они меня и озадачили:

– Дядя Саша, а почему насыпь везде высокая и короткая, и только у нас длинная и пологая?

– Так у вас же здесь ремонтная яма.

– Ну и что?

– Как, – говорю, – что? Когда тормозные колодки меняли, старые выбрасывали сюда, под откос. А как в темноте начинали о них спотыкаться, присыпали для безопасности шлаком. Так что вы, мужики, на железе стоите.

– Да ты что?! И сколько, примерно, здесь?

– Не меньше двух третей объёма. Тонны, наверное, три, а то и четыре.

Поверили мужики. Трактор пригнали, прошлись по самому низу, наковыряли КамАЗ с прицепом, остальное оставили на потом. Говорил им, что надо было две машины заказывать, так не послушали.

Хотели мне деповские деньги за наводку отсыпать, только я отказался.

– Дайте, – сказал, – лучше лист нержавейки.

– Какой ещё лист? Нет такого у нас…

Пришлось показать.

– Вот тут, – говорю, – дерево когда-то росло. Под ним он стоял. Отрезали ремонтники, сколько надо, остальное к стволу прислонили. Вон, видишь уголок из земли торчит? Пока трактор здесь, можно и раскопать…

Не зажлобили деповские, отдали мне тот трофей. Даже до дома помогли донести, хотя по рожам было видно, что жалко. Ещё бы! Полтора на два метра, и толщина не меньше десяти.

– И как, – сокрушались потом, – никто этот лист домой не упёр? Это ж, наверное, было когда-то рабочим столом какого-нибудь станка?

– Весь в смоле, оттого и не взяли, – пояснил я, – в те времена чистую нержавейку можно было добыть без проблем. Да и куда её в домашнем хозяйстве? Виброплиты ещё не делали, даже не знали, что это такое. За токарный или слесарный станок можно было в ОБХСС загреметь. Из такого железа варили памятники. Вон у моего деда полсотни годов на могилке такой простоял и ещё протянул бы пару веков, если бы я его на мрамор не поменял…

Такой вот временной парадокс. Тот самый лист нержавейки, из которого лет через сорок я сделаю виброплиту, стоял сейчас под раскидистой алычой, и она не скоро засохнет. Я знаю на этом железе каждый надрез, и по памяти могу разметить, и весь двор им протоптал, а оно ещё не моё!

Думал я, грешным делом, на правах будущего хозяина, тёмной ночкой домой его упереть, но силёнок пока маловато. Да и дед бучу поднимет: «Где взял? Почему без спросу? Сейчас же тащи назад!»

Опыт есть. Нарвал я как-то у забора соседки Пимовны горсточку шпанки, бабушке на компот. Так дед заставил вернуть ей всё до последней вишенки, ещё и прощения попросить. Уж я и плакал, и ногами сучил, и говорил, что больше не буду, а он ни в какую: «Сам сорвал, сам и отнеси!» Правда, Пимовна совсем не ругалась. Она прослезилась, у меня на лице слёзы вытерла и разрешила рвать свою вишню, сколько и когда захочу. Только я к этому двору долго не подходил. Стыдно.

Понимание жизни я не пропил, на память не жаловался. Все вопросы в то время были решаемы. Они делились на две категории: «уважить» и «магарычовое дело». В первом случае услуга обычно оказывалась безвозмездно, поскольку самому исполнителю она ничего не стоила. Или почти ничего. Или она была связана с его основной работой. Уважить могли не каждого, а только хорошего человека. Таких определяли издали, визуально, по двум основным критериям. Если двор возле дома бурьяном не зарос, огород в полном порядке, а родные могилки на кладбище содержатся в чистоте, значит, этот человек со всех сторон положительный и может рассчитывать на уважение. Отдельной статьёй стояли фронтовики. То, что любому другому стоило бы накрытой поляны, они могли получить без всяких материальных затрат. В то время копейка была на счету потому, что имела цену. С людей за работу брали по совести.

Под категорию «уважаемых» я не канал. Поэтому начинать надо было с магарыча, трясти копилку. Была у меня голубка из гипса, заполненная на треть железными рупчиками. Монет с другим номиналом там отродясь не бывало. Гнутые медяки на дороге я не находил, пустые бутылки не собирал, не сдавал, сдачу из магазина отдавал до копейки и вообще к презренному металлу был равнодушен. Не сказать даже, чтобы я на что-то копил. Процесс стяжательства больше напоминал ритуал. Ни с того ни с сего появлялись деньги, и я опускал их в узкую прорезь на спинке голубки просто потому, что не имел представления, как ими по-иному распорядиться.

Как это «ни с того ни с сего?» – спросите вы. А вот так. Просыпаешься утром, идёшь в огород, а дедушка, к примеру, говорит:

– Ну-ка, сбегай к бабушке Паше, постучи в калитку и расскажи стишок: «Сею-вею, посеваю, с Новым годом поздравляю! Вынай сало, колбасу, а то хату разнесу!» Запомнил?

Чего ж не запомнить? Тем более стучаться не надо. Дед Иван уже у калитки стоит, улыбается в чёрный ус. А за его спиной баба Паша, держит в руках тарелку со сладостями. Подбежишь к ним, выпалишь слово в слово – и все гостинцы твои, а сверху – железный рупчик.

Мне кажется, все бабушки того благословенного времени собирали металлические рубли, чтобы одаривать ими своих многочисленных внуков. У меня же бабушек было больше десятка. Раз в месяц, а то и чаще, когда позволяли полевые работы, мы ехали кого-нибудь из них навестить. Рубили самую жирную курицу, набивали авоську подарками и тряслись в дребезжащем автобусе в Майкоп, Армавир или в село Натырбово. Из каждой такой поездки я возвращался с двумя рублями, так как в каждом из этих мест у меня проживало по две бабушки.

Сколько в итоге там рупиков накопилось, одному богу известно. С Камчатки приехал мой старший брат, начал покуривать, увлёкся танцульками и девчонками. В общем, когда я разбил голубку, в ней оказались только железные шайбы и свинцовые пломбы.

Без угрызений совести я уменьшил Серёгин кошелёк сразу на три рубля, рассовал их по разным карманам, чтоб не звенели, и направился прямиком к дяде Васе Культе, связующему звену между жителями окрестных домов и железной дорогой.

Там давно пошабашили. К концу рабочего дня очередь из машин рассосалась. Раздаточный шланг был отведён в сторону. Дядя Вася с напарником сидели на улице за столом и потребляли «Портвейн-72». В жилу попал. Приблудный щенок, живший под вагончиком при смоле, несколько раз тявкнул. Обозначил служебное рвение.

Но и без этого моё появление не прошло незамеченным.

– Здорово, барчук! Есть вопрос или мимо шёл?

– Да вот, – говорю, – дядя Вася, магарычовое дело.

– Магарычо-овое? – усмехнулся его напарник. – Задачку, что ли, не можешь решить?

Мужики – само благодушие. Отчего не поприкалываться?

– Да нет, – отвечаю в такт общему настроению, – задачки мне бабушка помогает решать, я по другому вопросу. Мне нужен вон тот лист нержавейки.

Дядя Вася проследил за моим указательным пальцем.

– Зачем тебе? Это железо серьёзное, деловое. Если на металлолом, возьми лучше старые тормозные колодки. Хоть все забирай. Скажешь, я разрешил.

– Так мне для дела и надо. Хочу сделать деду электрическую трамбовку.

– Электрическую трамбовку?! Никогда о такой не слышал! – изумился Культя и достал из-за уха химический карандаш: – А ну, нарисуй!

Я вытащил из кармана заранее заготовленный лист с эскизом и чертежами, разложил на столе. Дядя Вася углубился в его изучение.

– Ты смотри! Даже размеры проставил, – одобрительно хмыкнул он. – Только не будет работать эта чертовина.

– Будет! – отрезал я.

– Ну и молодёжь пошла! Ты ему «стрижено», а он тебе «скошено»! А ну-ка, скажи, Петро, – обратился Культя к напарнику, – сможет ли эта чертовина что-нибудь трамбовать?

Напарник пожевал папироску, скосил глаза на эскиз и задумчиво произнёс:

– Если двигун стуканёт, то какое-то время и оно постучит. Как сильно, не знаю, но постучит. Только с какого хрена он стуканул бы? У тебя, как я понял, мотор электрический?

– Можно приладить бензиновый, только где ж его взять? Поставлю что есть, от старой стиральной машины.

Мужики ненадолго задумались. Обо мне будто забыли. Дядя Вася разлил по стаканам остатки портвейна, поставил пустую бутылку у ножки стола и спросил:

– Ты об этой чертовине где вычитал? Там о принципе действия ничего не написано?

– В «Юном технике»… – мгновенно соврал я, заворожённо глядя на ходящие ходуном кадыки мужиков, и хотел было замолчать, но напарник Петро махнул рукой: мол, говори! – Можно сделать вибрационный двигатель, – послушно продолжил я. – Чтобы он хорошо трамбовал и долго работал, по обе стороны ротора ставят эксцентрики, которые нужно выставлять симметрично. Каждый из них представляет собой два полукруга. В нулевом положении двигатель почти не стучит, но по мере расхождения лепестков увеличится мощность, с которой основание аппарата будет давить на грунт…

– А если, к примеру, ротор с одной стороны на подшипнике в обойме сидит? – перебил меня дотошный Петро.

– Тогда подойдёт второй вариант. Вал с эксцентриками выполнить в виде отдельного блока и приварить к раме. Сам двигатель посадить на резиновую подушку, на ротор поставить шкив…

– Убиться веником! – сказал дядя Вася. – Ты откуда слова-то такие знаешь: вал, эксцентрики, ротор?

– Как! Я же в школе учусь. Мой одноклассник Рубен уже со второго класса двигатели для турчков собирает и ремонтирует.

Турчками у нас называют велосипеды с моторчиком.

– Да?! – удивился Культя и поплёлся в вагончик. – А я думал, вы больше из рогатки по воробьям…

– Есть в этой задумке что-то рациональное, – размышлял между тем Петро, – сита на элеваторе работают по такому же принципу. И двигатель очень похож. Но в качестве электротрамбовки его никто, кажется, не применял. Ты что трамбовать собрался?

– Гравий.

– Гравий?! А зачем его трамбовать?

– Можно песок или мелкий щебень. А на поверхность укладывать тротуарную плитку. Вот к примеру, фундамент дома… – Я взял со стола химический карандаш, обёрточную бумагу и провёл по ней тонкую линию.

– Он меня ещё будет учить, как плитку укладывать! – усмехнулся Петро. – Ты лучше сказал бы, где её взять? Чай, не Москва…

А действительно, где её взять? В то время мы, пацаны, плевали на дорожную пыль, растирали плевок гладким камешком и называли асфальтом получившуюся блестящую гладкую полосу. А другого асфальта наш городок не знал. И центр, и грузовые площадки вокруг железной дороги были выложены крупным булыжником, а двор элеватора покрыт слоем бетона. Всё остальное – грунтовка. Даже междугородние ПАЗы и ЛиАЗы были вечно покрыты облаком поднятой пыли, что делало пейзаж за окном грустным и серым. Какая уж тут тротуарная плитка! Об этом я как-то и не подумал.

– Самому можно сделать, – неуверенно вымолвил я.

– Из чего?! – Петро презрительно высморкался и посмотрел на меня уничижительным взглядом.

– Цемент марки 500, речной песок, мелкий щебень, разведённое мыло, краситель, обрезки проволоки для армирования…

– А мыло зачем?

– Для пластичности. Говорят, такой раствор не расслаивается, лучше контактирует с арматурой. С ним готовая плитка станет прочной, морозостойкой, не сотрётся и не рассыплется через год…

– Ну-ну… – Петро намеревался ещё о чём-то спросить, но тут из вагончика вышел дядя Вася Культя с дымящейся сковородкой, на которой шкворчала яичница, и с бутылкой портвейна в правом кармане штанов.

– Как будем решать вопрос? – спросил он у напарника, водружая закуску на стол, и тут же обратился ко мне: – Ты магарыч принёс?

– Только деньги, – ответил я и выложил стопочкой свой трояк.

– Где взял?

– Известное дело, в копилке. Всё равно пропадут.

– Почему пропадут?

– Старший брат приезжает скоро, – со вздохом сказал я. – Он сейчас в пионерском лагере, на Алтае. Но вчера почтальон принёс письмо для него. Девчонка какая-то пишет. Зовут Паркала Марэ. Где имя и где фамилия – поди разберись.

Рабочие рассмеялись.

– Так это же хорошо! – улыбнулся Петро. – Ещё одним мужиком прибыло на земле!

– Ничего хорошего не вижу, – парировал я. – Мне кажется, «новый мужик» быстро найдёт применение содержимому этой копилки.

– А хоть бы и так! – задорно сказал дядя Вася, собрал со стола рубли в свою искалеченную ладонь и протянул их мне. – Пойди положи на место и заруби на носу: без разрешения деда выносить из дома ничего нельзя. Особенно деньги. Даже если они твои. Ну что, Пётр Васильевич, уважим этого пацана?

– Надо уважить. Ты, Василий Кузьмич, пока яичницу жарил, самое интересное пропустил. Он ведь меня учил, как правильно делать тротуарную плитку.

– Да?! – изумился Культя. – Что-нибудь толковое говорил?

– Как по писаному! Если такие слова я услыхал бы от тебя…

– Ну вот, а я ещё сомневался. Ты знаешь, – подтолкнул меня в спину Василий Кузьмич, – иди-ка домой. Не мешай работному люду отдыхать, как он привык. А железяку… мы её с дядей Петром сами тебе привезём. Вечером, как стемнеет. Чтобы никто не задавал лишних вопросов. И деньги в копилку не забудь положить!

Глава 5. Я приступаю к модернизации

Человек с годами мудреет. Однажды, во время очередного похода за пенсией, я вспомнил слова из Нагорной проповеди: «И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим». Этой молитве лет двадцать назад меня научила Екатерина Пимовна. Та самая бабушка, у которой я в детстве украл горсточку вишни. И не просто так научила, а заставила записать на тетрадном листке и выучить наизусть. Было ей, как бы не соврать, лет девяносто семь. Соседи боялись её, потому что считали колдуньей, а я иногда заходил пропустить рюмочку-другую калиновой самогонки. Вот и тогда зашёл попрощаться, поскольку собрался в Майкоп на химиотерапию. На очередной медкомиссии горе-врачи нашли у меня белокровие.

– Болеешь ты, Сашка, лечить тебя надо, – сказала бабушка Катя.

– Да вот, на неделе ложусь в клинику.

– С работы не выгнали?

– Нет ещё. Дали отпуск без содержания. Да всё извинялись, что деньгами не могут помочь. Предприятие, мол, на грани банкротства. А сами глаза отводят…

– И то хорошо. «Отче наш» знаешь?

– Какой отче наш? – не сразу понял я, не о том были мысли.

– У-у-у, милый мой! – возмутилась старушка. – Да ты, я вижу, совсем серый! А крест на груди носишь! Хороший крестик, сандаловый. Монахи такие делают в Греческой Македонии, на горе Афон. Ну-ка, садись к столу! Будешь записывать, а то не налью!

На память свою я в то время ещё не жаловался. Пару раз прочитал, отчеканил, как на духу. Только Пимовна всё равно была недовольна:

– Ты к кому обращаешься?! Ты к Отцу небесному обращаешься, здоровья у него просишь. Ну-ка, слушай, как надо, и повторяй следом за мной…

Екатерина Пимовна была очень строгим экзаменатором. И то ей не так, и это не эдак. Наверное, только раза с седьмого она снисходительно произнесла:

– Вот так давно бы. Надеюсь, Господь услышит. И в кого ты такой бестолковый?

Мы с ней выпили. Пообщались на общие темы. Закусили «чем бог послал» – пирожками с яйцом и зелёным луком. Потом баба Катя запалила лампаду и приступила к инструктажу:

– Ты, Сашка, сегодня рано спать не ложись. Сразу после полуночи пойдёшь босиком к реке, повторяя эту молитву. Три раза должен прочесть! Потом войдёшь в воду и встанешь на перекате спиной к течению…

Я представил всю эту бодягу и поскучнел. А ну как соседи увидят, подумают, рехнулся.

– Слушай сюда! – рявкнула Пимовна, ощетинившись колющим взглядом. – Соседей он испугался! Не сделаешь, как я говорю, в дом ко мне – ни ногой! Значит так: встанешь спиной к течению и зачерпнёшь воду. Не ладонями нужно зачерпывать, а как бы наоборот, этими вот местами! – Она показала на тыльную часть кистей и строго спросила: – Понял?

Я кивнул. Как не понять?

– Зачерпнёшь из реки воду, умоешься тем, что осталось, потом тихо скажи: «Что сделано мне, возьмите себе!» Три раза водичку из реки зачерпнёшь, три раза умоешься, три раза скажешь. Запомнил?

Я снова кивнул.

– Теперь самое главное. По дороге домой будет казаться, что кто-то тебя зовёт, окликает издалека. Оборачиваться нельзя. Навстречу тебе попадутся два человека: старая бабка вроде меня и молодая девка. О чём бы они тебя не спросили, нужно молчать и читать про себя молитву. А как доберёшься до хаты, ни слова не говоря, сразу ложись спать.

Казалось, всё просто. Но когда бабушка Катя попросила меня повторить инструктаж, я всё время что-нибудь забывал и путался в простейших деталях. Это ей не понравилось.

– Ох, водит тебя нечистый, ох, водит! Ну ладно, я сегодня до часу под иконками посижу. Помогу тебе, неразумному. Завтра зайдёшь, заберёшь лекарство. К утру приготовлю.

Как же мне, здоровому мужику, возрастом под полтинник, было жутко и стыдно! Дослушав полуночный гимн, я вышел из дома в одних трусах и крался по ночному шоссе, стараясь держаться ближе к кювету, чтобы никто не увидел. Ступни, отвыкшие от ходьбы босиком, больно кололи мелкие камни.

Я в точности выполнил всё, что мне наказала Пимовна. Может, чуть быстрее, чем надо, умывался и читал заклинания. Уж слишком холодной была вода. Особенно страшно было на обратном пути. Меня действительно звали. И мама звала, и дед, и Витька Григорьев кричал своё «ур-р-р». Вот только старуху с молодкой я почему-то не встретил. Когда закрывал калитку, заметил на нашей дороге два движущихся силуэта. А может, это просто мне показалось.

– Ты молодчага, – сказала бабушка Катя, – вижу, помогло. Ступай, Сашка, домой, закройся на ключ и никому калитку не открывай. Особенно мне. Лекарство будешь пить натощак. По две столовых ложки перед едой. – И она всучила мне стеклянную банку с жидкостью жёлтого цвета, пахшую чесноком.

Я продержался ровно четыре дня. Из дома не выходил, даже когда закончился хлеб. В калитку ломились, стучали в окно, но я не поддался. Потом прикатили менты и тупо взломали дверь.

Серёга орал, что ему осточертели мои закидоны, что «нужно быть мужиком и не прятать, как страус, башку в песок». С порога орал. Странный он человек. Считает, что рак – это заразная болезнь. Ни к матери не подходил, ни ко мне. Хорошо хоть, дал денег. Вернее, не дал, а положил на стол. На тот самый, за которым мы с ним когда-то учили уроки.

В общем, в Майкоп меня отвезла ментовская «Нива». За рулём сидел старший следователь ГУВД Краснодарского края Серёга Журбенко, сослуживец и корефан моего брата. Был он в форме, в погонах майора. Наверное, потому в клинике посчитали, что я – арестант и допустили «к амбразуре» без очереди. А ну как карманы обчищу?

Я сунул в окошко паспорт, карточку медстрахования, медицинскую карту с результатами злополучной комиссии и направление лечащего врача. В ответ получил талончик в лабораторию для повторной сдачи анализов.

Серёгу такое положение дел очень обрадовало. Он уже было настроился убить на меня целый рабочий день. Ну ещё бы! Очередь в регистратуру здесь занимают с пяти утра, каждые полчаса ведут пересчёт, пишут номерки на руках. А мы, пять минут не прошло, раз – и в дамках!

Мне тоже понравились местные ништяки, поэтому я не особо протестовал, когда он схватил меня за руку и повёл на второй этаж, грубовато толкая на поворотах.

И снова у нас срослось. Люди безропотно расступились, и я, не успев покурить, проник в лабораторный предбанник, разделся и закатал рукава. Журбенко сел рядом и, положив руку на кобуру, стал строго следить за происходящим.

Меня обслужили как VIP-персону и даже пообещали «сделать всё как можно быстрее».

Мы спустились во двор, покурили на одной из скамеек и уже сговорились «рвануть по пивасику», но получился облом. На крыльце объявилась лабораторная тётка и пригласила нас на «ещё один повторный анализ». Что-то у них там, в машине, сломалось?

Это был уже перебор. После откачки двадцати кубиков, я и так чувствовал себя некузяво, а тут и вовсе поплыл. Меня водрузили на стул возле какого-то кабинета, где я и вырубился. В голове гремели колокола, перед глазами кружилась чёрная бездна.

Увидев, как мне хреново, Серёга рванул в аптечный киоск, запасаться нашатырём. В это время я и очнулся. Пришёл в себя оттого, что кто-то из этой бездны громко и чётко назвал меня по фамилии. Я встрепенулся, как полковой конь при звуках походной трубы, и тут же открыл глаза. Над дверью, напротив меня, мигала красная лампочка. Стало быть, вызывают. Я встал и нетвёрдой походкой вошёл в кабинет. Чернявый мужик в белом халате отшатнулся, роняя очки, и нервно сказал санитарам:

– Пусть подождёт в коридоре. Позовите сопровождающего!

Меня вежливо вытолкали. И вовремя. Серёга уже собирался подавать сигналы тревоги.

– Тебя! – сказал я ему и уселся на прежнее место.

Он вышел минут через десять. В руках – полный пакет документов, которые я отдавал в регистратуру, и какая-то бумажка с печатью.

– Ну что там? – спросил я, внутренне холодея.

– Погнали!

– Куда?

– Домой!

– Что, безнадёжен?

– Нет, годен к нестроевой.

Заметив, что я останавливаюсь, Серёга схватил меня за руку и подтолкнул к выходу.

– Ты от меня ничего не скрывай, – сказал я, послушно семеня впереди, – готов ко всему. Честно скажи, что врач говорил?

– Сказал, здоров.

– Брешешь!

– Пошёл на…

Мы дошли до свободной скамейки. Журбенко сел, закурил. Мне не хотелось.

– Сколько времени? – лениво процедил он и посмотрел на часы: – Ого, половина двенадцатого! Можно не торопиться. Ты сядь, почитай заключение, а я потом расскажу, о чём говорил онколог. Тебе в подробностях, или как?

– Или как, – попросил я и впился глазами в бумагу.

Буквы сливались и прыгали. Руки дрожали. Наверное, от потери крови.

– Наорал на меня врач, – флегматично сказал Серёга. – Ты что, говорит, своих подопечных пускаешь в кабинет без наручников?! Это очень опасный тип. Он подменил лабораторные образцы или кому-то дал хорошую взятку! В общем, здоров ты. Хошь верь, хошь не верь, но здоров. Ошиблась твоя медкомиссия. Надо обмыть.

И действительно, слово «здоров» в заключении было подчёркнуто красным карандашом аж дважды. Вот тебе, блин, и бабушка Катя!

Мы заехали в магазин, взяли бутылку водки и выпили её, не выходя из машины. Потом… впрочем, это совсем другая история, а тогда…

А тогда по пути в Сбербанк я вспомнил слова молитвы, которой меня научила Пимовна: «И остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим». И не просто так вспомнил, а понял заложенный в них посыл и глубинный смысл.

Мы все безнадёжно должны. Должны своим дедушкам, бабушкам, матерям и отцам. За то, что лечили, кормили, одевали, воспитывали, ставили в угол и били ремнём. За то, что сделали нас людьми. За то, наконец, что мы не успели отплатить им добром за добро. Они нам на это не оставили времени, у нас подросли свои должники, которым мы всё простим.

Наверное, этот посыл заставил меня по-другому взглянуть на своё нынешнее пристанище и сформулировать кредо: если есть у тебя возможность быть ласковей и добрей – будь. Можешь чем-то помочь – помоги, не считая, что эти труды спишет иное время. Ведь что старикам надо? Похвалить бабушкин борщ, лишний раз не расстраивать деда, успеть, в меру сил, помочь по хозяйству. Да и не такие уж они старики…

Когда дядя Вася с напарником припёрли на тачке мой лист нержавейки, дед уже уехал «в ночное». Бабушка думала, что это его заказ, и не протестовала. Она даже держала калитку, пока работные люди трелевали поклажу во двор и ставили у забора за поленницей дров. Возмущался только Мухтар.

Мы сели на бревно у забора. Мужики степенно закурили, и дядя Петро, делая паузы между затяжками, сказал:

– Если бы точно знать, что эта хреновина будет работать, я сделал бы такую. И нам, и тебе… Ну ладно, бывай. Если что, заходи.

Честно скажу, это меня воодушевило.

Действующую модель виброплиты я мог соорудить хоть сейчас. Был у меня трофейный электродвигатель. Два пацана с нашего края тащили его для сдачи в металлолом, а я предложил обмен, отдав за него цокалку, поджиг и рогатку с резиной из молокодойки. Цокалку я, помнится, сделал из бронзовой трубки, бывшей когда-то соском автомобильной камеры. Из неё можно было палить не только серой от спичек, но и бездымным порохом. Пробовал, не раздувало. Поджиг был тоже надёжный, стальной, из толстостенной сверлёной трубки. Поэтому пацаны согласились.

Электрический шнур с вилкой я планировал срезать со сгоревшего утюга, который пылился на чердаке. Мне оставалось сделать эксцентрик и временное основание из толстой дубовой доски, но было уже темно. К тому же я вспомнил, что нужно успеть написать домашнее сочинение по картине Саврасова «Грачи прилетели». Сразу же испортилось настроение. Картинка была в учебнике. Общих фраз на пару страниц у меня в голове более чем достаточно. Но скрипеть перьевой ручкой! Эх, скорей бы!.. Нет, не скорей. Мне многое нужно успеть…

– Федул, что губы надул? – ехидно спросила бабушка и сама же продолжила поговорочный диалог: – «Кафтан прожёг». – «А большая дыра?» – «Один ворот остался». Пошли вечерять, шибеник! Курей я уже закрыла.

После ужина я сел за уроки. А бабушка, слушая радио, штопала дырявый носок, вставив в него перегоревшую лампочку. Боже ж ты мой! Как я рад, что она жива!

Обзор последних известий порадовал новизной. Председатель Совета Министров СССР Алексей Николаевич Косыгин озвучил ответные меры в случае размещения в ФРГ американских ракет «Ланс». Канцлер ФРГ Курт Кизингер вылетел в Вашингтон для консультаций.

Гм, интересно! Lance в переводе с английского – пика, копьё. Что-то я не припомню таких американских ракет. Вот «Першинги» – это да, были на слуху. Кажется, под эти ракетные комплексы американцы запустили больше десятка военных программ. Мы на это ответили, и понеслось! Надо будет в завтрашних газетах прочитать, что там за ответные меры.

В остальном всё было как прежде. США призывали египетское руководство уважать право свободного судоходства в нейтральных водах. СССР предупредил Израиль о недопустимости агрессии против арабских стран. На орбиту запущен очередной спутник, первый из серии «Молния-1». Колхоз «Приамурье» награждён орденом Ленина. И прочая лабуда, которая даже не запоминалась. Ну и в конце новости спорта. «Селтик» стал первой британской командой, завоевавшей Кубок европейских чемпионов. В финале шотландцы обули миланский «Интер». Кажется, в прошлой жизни тоже так было. И о погоде.

Ночью я долго ворочался. Покидать этот мир почему-то уже не хотелось. Мне снился Серёга. Он стоял на пороге с моей разбитой копилкой и меня же обзывал вором. Следователь, етить твою в кочерыжку!

А я ведь совсем забыл, как он выглядел на пороге седьмого класса, ведь мамка сожгла все фотографии. Ничего, к середине лета приедет, будет учить меня продвинутым песням.

Бен родился на юге Конго,

Там, где встаёт заря,

Там, где танцуют под звуки гонга

Негры вокруг костра.

Well, well, well, Katy,

I love you

Кто же поверит, кто же поверит негру?

Белую девушку, девушку я люблю…

Впрочем, нет. Будет учить, но, наверное, уже не меня.

Я проснулся мокрым от пота. За окном голосил петух. Было совсем светло, но гимн ещё не играл. Осторожно, чтобы не шуметь, оделся, собрал портфель и вышел во двор.

Бабушка была уже в огороде. Срезала листья свёклы и собирала их в пучок. Потом она порубит этот пучок топором, перемешает зелень с горсточкой комбикорма или молотой кукурузы и накормит этим кур. С утра до ночи в трудах. Как она говорила при жизни: «Отдохну на том свете». Наверно, наотдыхалась уже. Но всё равно надо помочь…

К приезду деда мы вместе наворотили кучу текущих дел. Завтракали всем миром – заедали горячий «кохвий» вчерашними пышками, которые напекла бабушка Паша. «Кохвий» с «какавой» готовился по одному рецепту: горсточка порошка на кастрюлю кипящего молока.

– Кто это в нашем дворе железо своё оставил? – поев, спросил дед.

– Это моё! – мгновенно ответил я.

– Твоё?! А за какие такие заслуги тебе его принесли?

– Я сказал Василию Кузьмичу, что собираюсь сделать электрическую трамбовку.

– Васька культяпый, что со смолы, вечером его притащил, – вставила слово бабушка.

– Тако-ое… добро на говно! – сморщив нос, проронил дед.

«Такое» в его устах – высшая степень презрения. Оно относилось к моей задумке.

Я ничего не сказал. Пошёл собираться в школу. Что толку сотрясать воздух, если дело даже не начато? По пути небрежно смахнул листок отрывного календаря. 25 мая, пятница. Впереди два выходных, а до «дембеля» остаётся ровно четыре дня.

Вспомнив о своём новом кредо, я протиснулся в класс перед самым звонком и плюхнулся рядом с Бабкой Филонихой. Её аж перекосило.

– Чё припёрся? – прошипела она и с размаху атаковала меня своей мощной кормой. – Пош-шёл на своё место!

Все захихикали.

Я сдержал этот натиск, упёршись ногой в соседнюю парту. Вот это трактор! Валька сейчас на целую голову выше меня и крупнее по габаритам.

– Чё припёрся? – переспросил я, глядя в раскосые зелёные очи. – Нравишься ты мне, потому и припёрся! Рядом с тобой и сидеть приятно! Симпотная, умная и простая. И на артистку похожа, не чета задаваке Печорихе!

В классе повисла мёртвая тишина. Филониха отшатнулась. Её изумлённое лицо постепенно покрывалось красными пятнами. Будто я не говорил, а хлестал её по щекам. На слове «артистка» она вздёрнула брови и упала лицом в ладони.

– Обидели деточку, – пропищал мой крёстный отец.

Я хотел погрозить ему кулаком, но не успел.

– Так!!! – прогремело из поднебесья.

Над столом чёрной грозовой тучей возвышался Илья Григорьевич.

Захлопали крышки парт. Их обитатели стремглав подскочили. Поднялся и я. Сидела только Валюха, она продолжала плакать.

– Кто?!

Директор оценил обстановку: сразу несколько классных сексотов сдали меня с потрохами. А Катька Тарасова изложила подробности в цвете: «Ах, Денисов сказал, что ему Филонова нравится! Ах, он хочет сидеть с ней за одной партой! Ах, он вообще-то на другом месте сидел! Ах, плачет она потому, что Денисов сказал, что она на артистку похожа!»

– Встань! – сказал мне Илья Григорьевич. – У тебя что, другого времени не було говорить такие слова? Ну и что, что она на артистку похожа? У нас половина девчат на артисток похожи! Потому что артист – это не только внешность, а ещё и знание жизни плюс трудолюбие. В общем, как бы там ни було, ты должен сейчас извиниться и перед Валей Филоновой, и перед всем классом. Потому что сейчас, вместо того, чтобы ставить годовые оценки, я вынужден проводить воспитательную работу.

Да и хрен с ним! От меня не убудет.

– Простите, – с трудом выдавил я, – ребята, девчата, Илья Григорьевич… и ты, Валюха, прости. – И добавил окрепшим голосом: – Только я всё равно здесь буду сидеть!

– Садись! – повеселел директор.

Проблемные дети были у него все под контролем. Это я знал по педагогическому опыту мамы. Он, наверное, и сам не раз порывался поговорить с Филоновой, но не нашёл, с какого конца к ней подступиться. Ведь главный принцип учителя и врача – не навреди. А я за него вскрыл этот нарыв.

Начался урок. Оглашались результаты за четверть и за год. Тот, у кого, по мнению Небуло, оценка склонялась в сторону повышения или наоборот, вызывался к доске, на «третейский суд». И каждый из класса мог задать ему вопрос «на засыпку», лёгкость которого зависела от личного отношения.

Филониха успокоилась. Девчоночьи слёзы, что на солнце роса. Я сунул ей под локоть записку, три слова карандашом: «Пойдём завтра в кино?» Валька прочитала, подумала и написала: «Дурак». «Знаю, – ответил я, – в 11 около входа». Она отвернулась и вздёрнула нос.

– Ты чё, шизанулся? – спросил у меня Босяра, как только мы вышли на перемену. – Тебя ж пацаны засмеют!

– Нет, это я пацанов засмею, когда в понедельник Валюха войдёт в класс!

Я этот ответ ещё на уроке придумал. Славка отошёл озадаченный.

Дома я кинул к комоду портфель и, даже не пообедав, взялся за дело. Подобрал подходящий обрезок доски, углубил на шурупах шлицы и точно по центру присобачил движок. С эксцентриком не мудрил. Нашёл подходящий кусок толстой алюминиевой проволоки, накрутил витками на ротор, а оба свободных конца согнул пополам, чтобы амплитуда была не слишком большой.

Дед вернулся домой, когда я уже изолировал скрутки на проводах. Был он в сером полосатом костюме, при шляпе, ручном костыле с резиновым набалдашником и в очень дурном настроении. Я уже знал почему. Вернее, не знал, а вспомнил, увидев в авоське россыпь рентгеновских снимков. Сегодня ему урезали инвалидность. Перевели со второй группы на третью. Будто осколки, которые вращались у него вокруг мозговой оболочки, рассосались или вышли из головы вместе с потом.

Он тогда очень переживал. Рассказывал бабушке о своём диалоге с руководством комиссии ВТЭК, пряча каждый вздох под коротким наигранным смехом: «Хэх-х!» Я тогда ещё был дурачок. Мне было глубоко фиолетово всё, что рассказывал дед. И лишь через месяц понял, что ему урезали пенсию на целый двадцарик. Было шестьдесят – стало сорок.

Без меня на плечах они бы и это осилили. Куры кудахчут во дворе у сажка, картошка и кукуруза произрастают на десяти сотках, что ежегодно выделяет совхоз для бывших работников, фрукты и овощи – в огороде. А тут… стремительно взрослеющий внук, который «жрёт не абы чё», на котором горит обувь, одежда и семейный бюджет.

В общем, в дом я не стал заходить, отложил агрегат в сторону. Не в том дед сейчас настроении, чтобы чему-то радоваться. Хотел было отправиться к смоле, на разведку, но услышал бабушкин голос:

– Сашка, обедать! – Она тоже была не в себе.

Этот злосчастный день я хорошо помню. Было так: не доев тарелку борща, дед сильно закашлялся, откинулся к белёной стене и медленно сполз со стула. Так и лежал, неловко поджав под себя ноги, большой и беспомощный. Я со своего места видел только бабушкины глаза. Они наполнялись слезами.

– Степан! – закричала она. – Степан!!!

Через пару минут дед тяжело заворочался на полу, хрипло спросил «что?» и хохотнул, натянуто и натужно. В этом коротком смешке я тогда ещё ощутил потрясение человека, который сорвался в бездну. Мне тоже не раз доводилось, как выражаются в послеоперационных палатах, «уйти». Как же мерзко я себя чувствовал после каждого такого полёта! Метался по горячей кровати, не находя себе места, и умолял деловито хлопотавших врачей: «Уйдите, не мешайте мне умереть!»

Дед в этом плане был крутым мужиком. Он не только поднялся и уселся на стул, но заставил себя доесть всё, что осталось в его тарелке. Бог ты мой! Как же он любил мою бабушку! Как же она потом жила без него?!

Если мерить рамками прошлого, жить ему остаётся чуть больше пяти лет. В этом огромном теле уже начинаются необратимые изменения, которые пока не видны. В отличие от меня дед так и не смог справиться с раком, а ведь бабушка Катя живёт по-прежнему рядом. Нет, надо ломать эту вероятность, отвлечь стариков от тяжёлых дум, и начинать прямо сейчас.

– Дедушка, – сказал я самым просительным тоном, – можно мне рубль из копилки взять?

Он отложил в сторону ложку:

– Зачем?

– Девчонку одну в кино пригласил, завтра в одиннадцать…

И я рассказал о Бабке Филонихе, о её закидонах с одеждой по причине неартистической внешности, о том, что случилось сегодня в классе. По мере повествования настроение у моих стариков несколько поднялось.

– От сучка! – смеясь, возмутилась бабушка. – Как же она крутит матерью и отцом! Спасибо сказала бы за то, что родили на свет. Вожжами надо её учить, а не в кино приглашать!

– Хорошее дело, – одобрил дед, – рубль я тебе и сам дам, только об уроках не забывай… И что ты там за чертовину смастерил?

– Вечером покажу.

Этот обед закончился без эксцессов. Дед, кряхтя, полез на кровать:

– Ты мне, Елена Акимовна, банки поставила бы. Продуло сегодня ночью, ноет в боку…

Я мысленно перекрестился и, убрав агрегат в сарай, направился к Пимовне.

Справа от деревянной калитки грел свой бетонный бок круглый колодец. Я встал на железную крышку и заглянул во двор.

Вертлявая собачонка выпрыгнула из будки и залилась лаем. Бабушка Катя в то время ещё работала продавщицей в мясном отделе, но сегодня она была дома и, сидя на низком крылечке, кормила цыплят подсушенной пшённой кашей.

– Пуль-пуль-пуль! Пули-пули-пули! – повторяла она.

Так в наших краях подзывают кур. Литературное «цып-цып-цып» не прижилось.

Мне почему-то казалось, что ей не составит труда увидеть во мне «новопреставленного» во временном своём воплощении, ан нет. Пимовна скользнула по мне не узнающим взглядом, вытерла руки о фартук и беззлобно прикрикнула на собачонку:

– В будку пошёл, зараза!

– День добрый, бабушка Катя! – поздоровался я.

– Что тебе, Сашка? – устало спросила она. – Давай говори, выварка на огне вот-вот закипит…

Пришлось начинать без предисловий:

– Мне нужен рецепт лечения рака.

Брови у бабушки Кати удивлённо приподнялись:

– Это ещё зачем?

– Дедушка у меня заболел, или вот-вот заболеет.

– Типун на язык! – с чувством сказала Пимовна. – Смотри накаркаешь! Приснилось тебе али как?

– Нет, – говорю, – не приснилось. Просто вижу, когда беру в руки «Земляничное» мыло. Так будет пахнуть дедушка, когда он умрёт. Я приеду за час до похорон и его не узнаю. Гроб будет стоять в большой комнате у окна…

– А ну-ка, пошли в хату!

Бабушка Катя схватила меня за руку и потащила во двор. По пути она сняла с огня закипевшую выварку, ошпарила руку брызгами кипятка и коротко матюгнулась.

В стандартной саманной хате ничего по большому счёту не изменилось со времени моего последнего посещения. Только не было холодильника (тогда ни у кого не было холодильников) да не стояла в углу, за легкой перегородкой, походная койка Василия Ивановича Шевелёва – героя-артиллериста, с которым лет через пять Пимовна будет сожительствовать.

– Садись, Сашка, к столу, – строго сказала она и откинула полотенце с широкого блюда, – ешь пирожки. Сейчас я тебе молока стаканчик налью…

– Мне бы рецепт…

– Ешь!

Молоко было с лёгкой кислинкой, а пирожки… я сразу узнал их фирменный вкус. У каждой хозяйки свои заморочки и маленькие секреты. Даже Прасковья Акимовна, родная сестра моей бабушки, была в кулинарном плане её антиподом. В домашней готовке она налегала на сдобную выпечку и супы, картошка и мясо подавались на стол в жареном виде, а «хворост» всегда получался сухим и ломким. Казалось бы, одна школа, но разные направления. Елена Акимовна часами корпела над кастрюлей с борщом. Картошка толчёнка была, хоть на хлеб намазывай, сама по себе вкусная. Помнится, она добавляла в небольшую кастрюльку три яичных желтка, стакан молока и добрый кусок масла…

– И давно ты стал видеть… такое? – спросила бабушка Катя.

– Пять дней назад, – честно признался я.

– «Отче наш» ты, конечно, не знаешь…

– Почему не знаю? Очень даже хорошо знаю!

– Да ну? – удивилась Пимовна. – Может, расскажешь?

Последний вопрос она задала со скрытым сарказмом. Ну кто поверит, что в нашей стране, где атеизм считался чуть ли не официальной религией, в голову советского школьника смогут проникнуть слова из Нагорной проповеди?

В общем, я её скорее напугал, чем удивил. Прочёл эту молитву так, как когда-то учила она. С теми же паузами, интонациями и ключевыми словами. Даже катрен о хлебе произнёс на её манер: «надсущный», а не «насущный». Бабушка Катя сидела, бледнея, а услышав это слово, встала, зажгла лампадку и трижды перекрестилась.

– Кто ж тебя этому научил? – сурово спросила она.

Пришлось врать:

– Вы научили. Этой ночью мне снилось, что я приходил к вам за лекарством. А вы мне сказали, что пока я не выучу молитву, дедушке оно не поможет.

– Дала хоть?

– Дали. Литровую банку, накрытую крышкой. А в ней жёлтая маслянистая жидкость с запахом чеснока.

– Это другое лекарство, – отмахнулась бабушка Катя. – Оно помогает от наведённой порчи, а я тебе сейчас приготовлю что-нибудь посерьёзнее. Когда в твоих видениях Степан Александрович помер?

– Через пять лет и четыре месяца. От рака лёгких.

– Значит, точно поможет.

Пимовна захлопотала у печки. Ссыпала в банку с калиновой самогонкой какие-то снадобья, добавила настойки из квадратных бутылок с чёрным стеклом.

– А обо мне… в своих снах… ты ничего больше не видел? – спросила она между делом.

– Оно вам надо, бабушка Катя? – чуть не взмолился я. – Какой интерес жить, если знаешь, когда умрешь?

– Та-а-ак! – протянула она и подсела к столу. – Ну-ка, давай рассказывай, а то не будет тебе никакого лекарства!

Я впервые взглянул прямо в её глаза и произнёс, чеканя каждое слово:

– Вы неделю не доживёте до полных ста лет. Если хотите, всё расскажу в подробностях, кто вас обнаружил, кто в дом заносил, кто глаза закрывал…

– Значит, я не в доме умру?

– Вы, бабушка Катя, приготовитесь гнать самогон в летней кухне. А заодно затеете стирку, чтобы кипяток из выварки со змеевиком зря не пропал. И наверное, забудете спички. Пойдёте за ними в дом, а по дороге умрёте. Будете лежать на спине и удивлённо смотреть в небо. Куры столпятся у вашего тела, как цыплята вокруг наседки, но ни одна из них…

– Спасибо тебе, Сашка, – перебила меня Пимовна, – сто лет – это много, столько мне и не надо. А теперь скажи честно, откуда ты знаешь, когда у меня день рождения?

– 1 января 1912 года? Так будет написано на кресте…

Глава 6. Первые сдвиги

По дороге домой я обследовал содержимое банки и даже попробовал на язык. Зелье пахло степным покосом и по цвету напоминало «мужика с топором». Только градус намного солидней. От одной капли во рту у меня запекло, а в желудке зажглась лампочка. Нет, от такого лекарства ни один мужик не откажется!

– Где взял? – строго спросила бабушка, лишь только я водрузил банку на стол.

– У Пимовны. Я розетку ей починил. Это для дедушки, чтобы бок у него не болел. Столовая ложка из банки плюс стакан молока. Пить натощак. Как он?

– Да спит ещё. Ты уж там не греми железяками, пусть как следует отдохнёт.

Я сбегал к почтовому ящику, достал свежую прессу. Ответным мерам СССР на размещение в ФРГ американских ракет «Ланс» там уделялось всего несколько строк. Суть сводилась к переукомплектованию ракетного арсенала, дислоцированного в Восточной Европе. Морально устаревшие «СС-4» и «СС-5» будут заменены на более новые. Ну, это уже что-то.

На смоле под погрузкой стояли четыре машины. Казалось бы, пятница – ан нет, все что-то в нашем городе строят. Я же доставал из колодца утонувшие вёдра и думал о завтрашнем дне. Угостить Бабку Филониху пломбиром за 18 копеек или ей жирно будет? С одной стороны, моряк, пусть и бывший, должен держать марку, а с другой? Сорок рублей пенсии на троих. Можно, конечно, прожить, если без шоковой терапии, но экономить надо. Да и шиковать я привык только на свои.

Перед смертью, говорят, не надышишься. За оставшиеся четыре дня столько надо успеть, что голова кругом! Тем не менее в эту минуту мне хотелось пришпорить время. Пусть или дед скорее проснётся, или очередь за смолой рассосётся сама собой.

Чтобы хоть чем-то занять себя и оказаться поближе к центру событий, я решил подпушить на островке картошку. С момента моего появления в прошлом с неба не упало ни капли дождя, и почва в рядках покрылась плотною коркой. Я взял бабушкину тяпку, перекинул через протоку сходню и взялся за дело.

Плескалась река, журчала на перекатах. Радужные крылья стрекоз трепетали в зарослях ивняка. На песчаную отмель зачем-то садились пчёлы. Всё казалось незыблемым, настоящим. Так было, так есть и так будет всегда.

Тяпка была немного тяжеловатой, но я ещё в детстве умел работать с обеих рук, поэтому почти не устал. Мне оставалось пройти всего четыре рядка. Я настолько увлёкся, что не сразу расслышал, как кто-то меня окликает.

– Привет, говорю, Кулибин!

Это были мужики со смолы. Войдя по колено в воду, они смывали пот и потёки грязи метрах в трёх от меня.

– И вам не хворать! – поздоровался я, пряча тяпку между рядков.

– Что не заходишь? – спросил дядька Петро. – Плитку делать ещё не передумал?

Нет, кое в чём я всё-таки изменился в худшую сторону. Куда-то исчезла сдержанная немногословность солидного человека. Сквозь поры моей души проступил хвастливый пацан. Я выложил в подробностях всё о действующей модели электротрамбовки: где взял, что сделал, как подключил. Не упустил даже, что дедушка спит и поэтому я её ещё не успел испытать.

– Неси, – прервал мои словеса Василий Кузьмич, – покумекаем вместе.

Я пулей понёсся к сараю, забыв о ещё не окученной картошке.

Бабушка стояла возле колодца, разговаривала с сестрой. Она ловко перехватила меня на ходу, заправила рубашку в штаны и строго спросила:

– Ты тяпку мою не видел?

– Там она, на островке, – скороговоркой выпалил я, пританцовывая от нетерпения.

– Пойди принеси!

В общем, когда я пришёл к сторожке, мужики уже переоделись и готовились принять на грудь. Варёные яйца, сало, чёрный хлеб и молодой чеснок были разложены по тарелкам. В ведре с холодной водой ожидали звёздной минуты две бутылки портвейна по рубль семнадцать.

Сейчас так не пьют. Вернее, не сейчас, а… ну, в общем, вы поняли. На те же рубль семнадцать можно было нажраться вусмерть. Бутылка хорошего самогона стоила пятьдесят копеек, домашнее вино – максимум тридцать. Да только статус рабочего человека не позволял мелочиться. Пили покупное вино не для того, чтобы покуражиться или пустить пыль кому-то в глаза, а просто из самоуважения. И пойло было другим, и люди.

– А вот и Кулибин, – констатировал дядя Вася, – быстро же ты! Правда, что ли, собрал? Ну-ка, Василич, тащи переноску. Сейчас испытаем – будет чего обмыть.

Петро отложил в сторону нож, которым очищал от соли шмат сала, вытер его о газету и осмотрел конструкцию.

– Шурупы могут не выдержать, – сказал он с сомнением и придавил комара. – Это у тебя что, эксцентрик такой? Сорвёт к чёртовой матери! Ты его эпоксидкой залил бы, что ли.

Ворча и почёсываясь, он проверил соединение и стал выбирать место, которое можно утрамбовать. Вся грузовая площадка была залита смолой, и единственный кусочек сравнительно чистой земли, до которого дотянулась его переноска, был под чумазой, приземистой яблонькой.

Мой аппарат затрещал и стал деловито постукивать. На поверхности почвы проступила лужица влаги.

– Ни хрена себе! – удивился Культя. – Это сколько же надо ручной трамбовкой землю охаживать, чтобы дойти до воды!

– Слабовато! – сказал Петро и стал сматывать провода. – Бут под фундамент эта хреновина ни за что не протопчет, посади ты её хоть на чугун. Сантиметров пятнадцать песка – это да, в самый раз. Но Кулибин всё равно молодец. Ты свой вчерашний чертёж ещё не скурил? – повернулся он в мою сторону и весело подмигнул.

– Нет, – пропищал я.

– Вот и отлично. Тащи его скорее сюда.

Я вернулся через пару минут. Протянул тетрадный листок с эскизом и чертежами. Пётр Васильевич внимательно его осмотрел, будто раньше не видел, кое-что уточнил:

– Это что за хреновины в месте крепления ручки?

– Сайлентблоки от «москвича». Ну, втулки такие, резиновые, чтоб не сушило руки.

– А колёса зачем?

– С места на место переезжать.

– Лишнее… колёса здесь не нужны. Они усложняют конструкцию и будут ломаться в первую очередь. Проще плиту с двух сторон закруглить.

– Можно и так, – согласился я.

– Нет, ты видишь, Кузьмич, – вдруг засмеялся Петро, – какой толковый пацан? «Можно и так», говорит!

Что-то, наверное, с этой фразой было у них связано.

Мужики беззлобно захохотали. В другое время я обиделся бы и ушёл. Сейчас же терпеливо ждал, хотя, честно сказать, не знал, куда себя деть. Сам виноват. Нужно было им отвечать с поправкой на возраст.

Вечерело. Шальной ветерок бережно перебирал гроздья зелёной глючины[9]. На деревянном столбе истошно орала горлица: «Че-куш-ку! Че-куш-ку!»

Увидев, что я заскучал, дядя Вася тряхнул меня за плечо:

– Не обижайся, Кулибин. Просто Семён Михайлович, начальник грузового участка, тоже всегда говорит «можно и так».

– Надумаешь делать плитку, – отсмеявшись, сказал Петро, – о мыле забудь. Это дело такое: с концентрацией не угадаешь – всё прахом пойдёт. Немцы в таких случаях добавляют в раствор кровь. Специально привозят с бойни. Так что, будет бабка цыплёнка рубать, ты не зевай. На наше оцинкованное ведро – четыре-пять капель. И не надо армировать.

Я ушёл с пустыми руками. Трамбовку с эскизом Пётр Васильевич придержал у себя. Сказал, «надо мараковать». Я не мог предсказать его дальнейшие планы. Для меня этот человек был загадкой. Память о детстве хранит многое, а он почему-то в ней не удержался. Наверное, близко не сталкивались. Не было в нём ни ярких примет, ни внешней харизмы. Не привлёк он мальчишеского внимания.

Бабушка ковырялась на островке. Сквозь заросли ивняка мелькал её белый платок. Я вброд перешёл через речушку, на всякий случай спросил:

– Ба, а дядя Петя, он кто? Почему я его раньше не замечал?

– Петька-то? Оттого и не замечал, что он из Москвы недавно вернулся. На заработки ездил, за длинным рублём. Это кум Василия Кузьмича. Он на смоле давно, но больше наездами.

Бабушка уже подпушила оставшиеся четыре рядка и теперь собирала в кучку срезанные мной кустики молочая. Это, конечно, сорняк, но куры любят его до драки. Больше, чем коты валерьянку.

Я хотел ещё что-то спросить, но бабушка перебила:

– Иди, там тебе дед приготовил работу.

Во дворе меня ожидали два ведра кукурузы в початках и четыре снопа проса. Ну да, впереди воскресенье, базарный день. Деду нужно успеть навязать веников. Сам он сидел у входа в сарай и готовил лозу. Каждый побег вербы нужно расщепить надвое, выбрать ножом сердцевину и запарить в ведре с кипятком. Только тогда вязки на ручках обретут благородный коричневый цвет, а сам веник будет похож на тот, что рисуют художники в своих иллюстрациях к сказкам.

Я в таких случаях не заморачивался. Провязывал ручку белой полипропиленовой нитью. Вид, понятное дело, не тот, но на качестве это не сказывалось. Главное – скорость. Вязать приходилось в количествах, приближенных к промышленным. Семь КамАЗов сырья с гектара – это вам не хухры-мухры.

Была у меня приспособа и для очистки семян с веничья – полый большой барабан с наваренными на поверхность гвоздями, кусками прутка и прочим железным хламом, сидящими на электрическом двигателе. Я включал его в сеть, семена, под своей тяжестью, ложились на барабан и, соприкасаясь с ребристой поверхностью, разлетались в разные стороны. К концу рабочего дня по двору было трудно ходить. Ноги вязли в густом красно-коричневом слое. Вечером приезжал знакомый мужик и выгребал всё под метёлку. Он разводил бройлеров в подвале своего дома и тоже «ковал железо, пока горячо» – вдруг, передумаю? Ведь никто, кроме меня, не дал бы ему и ведра бесплатного корма.

Дед работал ещё по старинке: в основе – железная полоса из проволоки-катанки, на брезентовом ремешке – деревянная ручка с пробитой понизу точно такой же проволокой. Вставил в раскрытый зев пару метёлок, придавил, потянул на себя.

Я делал эту тупую работу и вспоминал о будущем. Был в моей жизни долгий период, когда только веники и помогли выжить.

Лет через тридцать пять меня научит этому ремеслу дедушка Ваня, мой родственник и сосед, после смерти бабушки Паши оставшийся бобылём. На зиму он уезжал к дочери в Сочи. Запирал изнутри все двери, прыгал через забор – и на вокзал. И в восемьдесят лет прыгал, и в девяносто, и в девяносто пять. Возвращался он в конце марта. Забирал у меня своего Шарика, помесь дворняжки с болонкой, и начинал зарабатывать деньги. Кормился от земли. Для начала выкапывал в огороде луковицы тюльпанов, собирал в пучки молодой укроп, доставал с чердака пару веников прошлогоднего урожая, грузил в тачку и отвозил на базар. Случая не было, чтобы не продал. Там тоже не зевал. Увидит косу без ручки, купит за пять рублей, дома «сгандыбачит» косьё, на следующий день продаст за червонец. Что только ни выпускала его домашняя мастерская! Ручки для топоров и напильников, приспособы для кос и граблей, кисточки разных модификаций для побелки и для покраски, посылочные ящики из фанеры, веники, растительное масло.

Ну да, вы не ослышались, растительное масло. Водил дедушка Ваня дружбу с директором маслозавода и ежегодно в качестве благотворительной помощи ветеранам войны получал от него машину отходов – шелухи от семечек. Ко двору подъезжал самосвал, мечта оккупанта, и вываливал кучу добра возле его калитки. Не ему одному привозил, а всем ветеранам и работникам МЭЗа, имевшим приусадебные участки. Это идеальное, экологически чистое удобрение. Разбросаешь слоем по огороду, за зиму отходы перегниют, и земля обретает плодородие целины.

Получали-то помощь многие, но не каждый имел хозяйскую жилку. Иван Прокопьевич лучше других знал, что наряду с шелухой, мелкими камешками, кусочками листвы и будыльёв конвейер отбраковывает и сросшиеся между собой «обоймы» из крупных семечек. Он пропускал сырьё через несколько разнокалиберных сит, провеивал его на ветру и добывал в итоге два с половиной мешка полноценных ядрёных семечек. Потом он сдавал добычу на частную маслобойню в обмен на молочную флягу ароматного масла и полмешка жирной макухи. Какую-то часть хабара дед оставлял себе, остальное шло на продажу.

С неё, с этой странной дружбы пенсионера с директором крупного предприятия, и началась моя смычка с землёй.

Была мечта у Ивана Прокопьевича – посадить гектар веников. Он лелеял её все девяносто семь с половиной лет, что были ему отпущены на грешной земле. Не срослось у него. Не было в те времена столько бесхозных земель. И решил он тогда хоть посмотреть, как выглядит этот гектар со стороны. Уболтал, короче, дедушка Ваня директора МЭЗа на авантюру. Посидел тот с карандашом, прикинул все риски, возможную выгоду и сдался.

Из-под каждой колонки цифр пёрла рентабельность.

С деньгами у меня было в то время никак, хотя пахал я на трёх работах. Газета была на грани банкротства. Учредитель изъял денежки за подписку и приказал долго жить. Приходилось мотаться по городу, но в поисках не материала, а спонсоров. На телевидении денег почти не платили, как, впрочем, и в управлении культуры. Ничего, кроме престижа, мои должности не приносили. Я уже начал подумывать, не вернуться ли мне к ремонту автомобилей, но вечером пришёл дед Иван и потребовал помощи. Мол, надо вязать веники. Он никогда ничего не просил. Всегда говорил «надо!».

– Я ж не умею, дедушка Ваня!

– Ничего, учиться будешь. Я покажу. Дело срочное, каждый день на счету.

Надо так надо. Плюнул я на производственные дела, мы сели на велосипеды и где-то к семи утра были на территории МЭЗа. Там уже собралось несколько вольных старателей, выбирали удобное место, прилаживали станки. Мы с дедом расположились около тракторной тележки, сходили в гараж за сырьём, принесли по охапке.

– Вязать будем до обеда, – сказал мой наставник, – четыре веника в склад, пятый – наш. Поэтому работаем быстро. Смотри и запоминай: прутья нужно ровнять в ладони. Сначала клади мелочь, около семи штук, потом обложи их по кругу крупной метёлкой. Заготовка будет готова, если метущую часть уже невозможно удерживать в жмене. Передавай её мне, понял?

И дело пошло почти без простоев. Нет, лично я мог позволить себе выкурить сигаретку-другую, но на общем процессе это не сказывалось. Пока набирался третий пучок, дед Иван надрезал с одной стороны первые два, соединил их между собой и начал формировать ручку.

Станок для вязания веников представляет собой длинный кусок сыромятной кожи с деревянной педалью внизу. Обхватил заготовку петлёй – ногой придавил – провязал. В принципе, ничего сложного, если иметь в руках и ногах чувство меры. Ну и кроме того, есть в каждом ремесле свои подводные камни. Их постигаешь только в рабочем процессе, исподволь. Ручка должна быть удобной в обхвате, но сгонять её толщину нужно не пожарными темпами, а ступенчато, поэтапно, с присутствием головного мозга, удаляя из будущей середины не более трёх прутков. Вязка должна не врезаться в ручку, не болтаться на ней, а надёжно обхватывать и даже слегка пружинить. Идеальный вариант для неё – ивовый прут. Но если работаешь на хозяина, это уже извращение. Всё остальное для избранных. Веник нужно запарить, замочить в солёной воде, чтобы гнулся на круг с любой стороны и служил не недели, а годы.

Всё это я освоил потом, а тогда, в первый рабочий день, всего лишь нахватался верхушек.

– Хватит! – сказал дед, когда я набрал очередную жменю сырья. – Теперь становись на вязку, а я начну прошивать.

Он, как оказалось, не только работал, но и вёл точный подсчёт, что уже сделано. А если копнуть глубже, воплощал в жизнь норматив, просчитанный им заранее, с учётом производственной мощности нашей бригады. Даже запасная игла и вторые ручные тисочки нашлись в его брезентовой сумке. И я, когда довязал и обрезал последнюю ручку, тоже сел за прошивку.

Дед всё рассчитал правильно. За пятнадцать минут до обеда мы предъявили кладовщику ровно полсотни веников. Сорок из них отдали ему, остальные забрали домой.

Работы на МЭЗе хватило на пять дней. Мы брали свою норму и уходили. Остальные бригады вязали до вечера, поэтому сырьё так быстро и закончилось.

Я, честно сказать, на оплату труда не претендовал. Какие могут быть деньги за помощь? Но вечером воскресного дня снова пришёл дед и сказал, что надо вязать, что материал «тяжёлый» и один он не справится. Прощаясь, спросил:

– Тебе деньги сейчас или потом, кучей?

Да сколько там, думаю, этих денег! Сказал, что потом.

В понедельник с утра я отметился на своих работах, выслушал несколько невыразительных «фэ», получил триста рублей суммарной зарплаты, а когда вернулся домой, не смог подойти ко двору. От калитки до владений деда Ивана всё пространство было забито развалами веничья. Его даже не собрали в снопы, потому что это был неликвид, сырьё, от которого отказались вязальщики. То, что обычно называют метёлками, было самых уродливых форм – скручено, вывернуто, заломлено. Глядя на мою унылую рожу, дед успокоил:

– Тут делов-то на один чих! Кое-что придётся замачивать. Остальное запхаем силком!

В общем, сладили мы и с этой напастью. Вот тогда-то я и постиг изнутри высшее мастерство. На мой просвещённый взгляд, веники получились не очень красивыми, но зато не мели, а пели.

Дней через пять Иван Прокопьевич притащил деньги. Их было много, целых две с половиной тысячи. Насладившись моим изумлением, он убил меня наповал:

– Остальные отдадут завтра. Вечером принесу.

В общем, за неполные две недели моей помощи деду я получил больше, чем за год пахоты на трёх уважаемых должностях.

Можно было ехать за матерью.

Её увезли в «психушку» две недели назад. Я в это время находился в командировке, освещал ход демократических выборов в одной из отдалённых станиц. Мамка упёрла на островок телевизор и холодильник, стулья и стол, обложила всё это своей одеждой, облила соляркой и запалила. Что там рвануло, не знаю. То ли кинескоп в телевизоре, то ли фреон в холодильнике. Слава богу, она к тому времени ушла с островка, отлучилась за новой порцией горючего материала. Когда её «накрывало», а это случалось осенью и весной, в период беспрестанных дождей, в неё вселялась такая силища, что просто диву даёшься.

Кто-то из соседей позвонил брату. Тот прислал на место событий «скорую помощь» с нарядом милиции, и мамку определили в закрытый стационар станицы Удобной, больше напоминавший тюрьму.

Я приехал туда с Серёгой Журбенко, на тогда ещё новенькой «Ниве». «Заключённые» гуляли по двору, окружённому сеткой-рабицей метров пяти высотой. Все были в казённых пижамах мышиного цвета. Какая-то лихая бабуся, по виду «смотрящая», сначала стрельнула у меня закурить, а потом выцыганила всю пачку.

Минут через десять вывели мать. Она была потухшая и худая, стрижена налысо. В глазах застыло смирение и покорность. И тогда я поклялся себе: что бы ни случилось, какие бы коленца она не выкидывала, ни в какой «лечебный» стационар я больше её не отдам.

На придорожном рынке я купил ей конфет, пирожков и сладкой воды. Она ела и плакала, а я думал, что за матерью нужен постоянный пригляд, что с моей собачьей работой я всё реже бываю дома, что веники, если сеять их не меньше гектара, позволят убить сразу двух зайцев. В идеале было бы привести в дом нормальную бабу. Да только какая же нормальная согласится войти в дом, где живёт такая свекровь?

В конце октября дедушка Ваня стал усиленно продавать свою половину дома. Он делал это и раньше, чисто из спортивного интереса, чтобы поторговаться. А тут… дело дошло до серьёзного. Из Сочи приехала тётя Лида. Я, как «первый покупатель», был поставлен в известность, что дом будет вроде как продан, что здесь будет жить младшая сестра её мужа. В смысле, что деньги поступят на счёт, но для широкой общественности она ничего не купила, а будет типа присматривать за дедом.

Никаких претензий, ни финансовых, ни моральных, я не имел.

Той же зимой прикатила из Казахстана фифа в тёмных очках, вдова профессора и бывший директор ювелирного магазина. При знакомстве со мной с её «фамильного» носа упали очки:

– Да?! Это наш родственник?!

Это была кулёма чистой воды. Всю зиму она занималась фигнёй: резала на тонкие полосы рулон туалетной бумаги, а потом через равные промежутки наклеивала на них семена моркови. Завела себе большую собаку, породистого кавказца. Держала его на привязи, не выводила гулять и каждый день била за то, что он «срёт во дворе». Когда пёс первый раз огрызнулся, наняла соседских бомжей, и они закололи его на мясо. В огороде и в комнатах развела такой бардак, что муж тёти Лиды, родной её брат, приехавший навестить сестру, предпочёл ночевать в машине.

Когда по весне дед Иван приехал из Сочи, то конкретно забастовал:

– Нет! В этом доме я жить не буду!

Пришлось тёте Лиде покупать ему весёлую аккуратную хатку в одной из окрестных станиц. К хатке прилагался огромный, по нашим меркам, участок земли. Старик снова расцвёл и постепенно довёл свои плантации сорго до половины гектара. Как у него было со сбытом, я не знаю. Но рынок и в Африке рынок, а никто лучше деда Ивана не умел договариваться.

Пару раз он приезжал ко мне, такой же порывистый, сухой, поджарый. В свою половину даже не заходил. Сидел на кухне, пил чай, придирчиво рассматривал веники, произведённые мной, делал мелкие замечания.

– Эх, пожить бы ещё! – говорил он, прощаясь. – Интересно было бы узнать, чем всё это дело закончится.

Под «всем этим делом» он имел в виду нашу страну.

Страшная цифра 100, к которой он подбирался вплотную, убивала его морально. Он готовился к ней, как к рубикону, через который не перешагнуть. На мой беспристрастный взгляд, с его образом жизни лет двадцать сверх нормы он запросто протянул бы. И убила его не смерть, а постоянные мысли о ней. Это случилось, когда дал дружные всходы мой первый личный гектар…

* * *

Я чистил дедово веничьё и непроизвольно раскладывал его на три кучки: мелочь, средний размер, крупняк. Сырьё было так себе. Всё лучшее выбрано ещё осенью, когда покупателю есть из чего выбирать. Сейчас же и это полетит по рублю. До нового урожая ещё далеко. Товар деда Степана тоже никогда не залёживался, хотя бывал он на рынке редко, исключительно с вениками. Это у меня были вечные проблемы со сбытом. Сдавал одному барыге за полцены. Зато оптом, в любое время и без пропарки…

До ужина я успел выполнить поручение. Кукуруза была порушена, перемолота ручной мельницей и высыпана в ведро. Рабочее место подметено.

Дед вынул из кошелька мятый рубль, добавил немного мелочи:

– На, купишь невесте мороженое.

За столом бабушка не могла нахвалиться, «какая я» у неё «вумница» и как хорошо подпушил картошку. Дед молчал и довольно хмыкал. А мне почему-то подумалось, что тому, кто придёт на моё место, будет несладко. Слишком уж высоко я задрал для него планку.

Работа по дому не заканчивалась никогда. Из неё вычленялось самое неотложное, остальное переносилось на завтра. Дел ещё было много: полить огород, опрыскать виноград от вредителей, прополоть наш участок «в поле», где после минувших дождей всё заросло осотом, сурепкой и ползучим пыреем, ещё – навязать веников, вывезти их на базар, продать, если повезёт. И это с учётом того, что завтра к одиннадцати я собираюсь в кино, а в воскресенье с утра у деда дневная смена. Нужно просить отгул.

Текущие планы всегда обсуждались за чаем. Справедливости ради стоит сказать, что меня, как работника, в расчёт не брали. В нашем небольшом коллективе я в то время считался отстающим звеном. «В поле» меня брали скорей чтобы я был на глазах и вовремя пообедал. Дед обрабатывал три рядка за прогон, бабушка – два, а я и с одним не управлялся. В сорняках совершенно не разбирался. Поминутно спрашивал, что рубить, а что оставлять. А когда припекало солнце, начинал потеть и чесаться. Через каждые двадцать минут ходил к роднику за водой, которую сам же и выпивал.

На домашних «летучках» я обычно молчал. Поэтому дед несказанно удивился, услышав моё предложение:

– А давай мы сейчас с бабушкой начнём поливать огород, а ты – опрыскивать виноград. Я буду перетаскивать шланги, качать для тебя насос. Глядишь, до темноты и управимся.

Наверное, мои старики разобрались бы и «без сопливых». Во всяком случае, огород точно полили бы. Но что-то заставило их поверить в этот порыв, искреннее желание помочь.

Я летал как на крыльях, старался поспеть везде. Прыгал на насос всем телом, пока ручка не начинала держать меня на весу. Сколько во мне сейчас? Килограммов тридцать пять? Ничего, подрастём. Скоро приедет мама и будущей весной отвезёт меня в Армавир вырезать гланды. Я сразу пойду в рост и быстренько наверстаю упущенное. А уже к середине лета на моё плечо ляжет первый мешок цемента.

Когда мы пошабашили, было ещё светло. Из потаённых мест вылетели летучие мыши. Напоенная почва делилась с ними прохладой. Я проложил шланг к молодой раскидистой груше. Деревце встрепенулось и откликнулось благодарною дрожью.

Глава 7. Бес в ребро

Без десяти одиннадцать я подошёл к единственному в городе кинотеатру «Родина». Стоял он, как и положено в наших краях, на улице Красной. Клубов, домов культуры, где тоже крутили фильмы, было у нас навалом. А вот кинотеатр всего один. «В кино» приглашали только сюда.

Его сожгут в конце девяностых два брата, два лихих бизнесмена, чтобы освободить ходовое место для своего киоска «Табак». Только где-то в их бизнес-плане случится просчёт. Обоих завалит потом из охотничьего ружья бывший муж их младшей сестры, которого оскорблённые братья старательно сживали со света. Он сделает это прилюдно, в разгар торгового дня на Центральном продовольственном рынке, умудрившись больше ни в кого не попасть. Блаженны те, кто не знает свою судьбу.

Долго ещё будут мозолить глаз закопчённые стены, стыдливо задрапированные рекламой. Потом их снесут и на скорбном месте разобьют нечто вроде садика-дзен, а читатели нашей газеты всё ещё будут задаваться вопросом: «Когда восстановят кинотеатр?» Пришлось отвечать, что когда будет восстановлена наша родина, будет восстановлен и кинотеатр с одноимённым названием.

Примерно в это же время, но в прошлой своей жизни я тоже ходил в кино. Только купил один билет, а не два. Фильм был тот же самый – «Неуловимые мстители». Даже фотки рекламного стенда не отличались от оригинала. Яшка-цыган с ножом в позе завзятого бандюка. Я тогда, помнится, думал, что это отрицательный персонаж.

Сеанс был в одиннадцать десять. В то, что Валька не опоздает, мне почему-то не верилось. Время текло лениво, карало предполуденным зноем. Потенциальные зрители спасались от жары под матерчатыми навесами, раскинутыми в месте постоянной стоянки большой жёлтой бочки-прицепа с лаконичной надписью «Пиво». К своему удивлению, я увидел там Петра со смолы в компании какого-то невзрачного работяги. Они деловито сдували пену из рифлёных стеклянных кружек и о чём-то оживленно беседовали. Дядя Петя выглядел боссом. Он был в бежевых наглаженных брюках и белой рубашке навыпуск.

По другую сторону бочки смаковала своё пивко дурочка Рая – наша местная достопримечательность, тогда ещё моложавая тётка с габаритами шпалоукладчицы. Она была типа юродивой. Ходила постоянно в сатиновых шароварах и цветастой мужской рубашке с засученными выше локтей рукавами. Рая в кино ходила всегда бесплатно. Её обычное кресло в зрительном зале никто, на моей памяти, не занимал. Да и кассиры никогда не продавали билет на седьмое место в первом ряду. Ещё Рая бесплатно ездила на автобусах, даже междугородних. А вот за пиво, водку и папиросы обязательно платила. Был в её слабоумии такой непонятный пункт. Развлекалась «достопримечательность» тоже всегда одинаково. Встретит вальяжную семейную пару и давай приставать к мужику: «Что ж ты, подлец, обещал жениться и обманул?!» От Раи можно было спастись только бегством.

Вальку Филонову я заметил случайно. Почувствовал спиной её настороженный взгляд. Она стояла у ящика тётки-мороженщицы и лопала пломбир. Если бы не эти глаза, я нипочем её не узнал бы. Пышные жёлтые волосы обрели свободу и были пущены с плеч в вольный полёт. И как она умудрялась их заплетать в два куцых мышиных хвоста?! Разительные перемены произошли и в Валькином гардеробе: синяя расклешённая юбка чуть ниже колен, белая блуза с кружевными манжетами и круглым воротничком. Под ней откровенно просматривался бюстгальтер. Но что самое интересное, кое-где по её лицу пробежалась косметика. Вот тебе и Бабка Филониха!

Валька держала мороженое аккуратно, двумя пальцами. Но так, чтобы я сразу увидел белое металлическое колечко с синим гранёным камушком. Естественно, я к ней подошёл, хотел протянуть руку, но, поняв двусмысленность жеста, спрятал её за спину и покраснел.

– Что, хочешь мороженое? – ехидно спросила она.

– Не хочу, – отозвался я. – Слопал уже две порции, пока тебя дожидался. Пошли, что ли? Скоро первый звонок, в зал уже запускают.

– Пойду, если скажешь, зачем ты меня пригласил.

Вот дура! Хотела загнать в тупик старого ловеласа! Я мог бы повесить ей на уши четыре тонны лапши, но, подумав, решил отпускать только скрытые комплименты. Целомудренность отношений превыше всего.

– Зачем пригласил? – переспросил я и сделал пристрелочный выстрел: – А затем, чтобы ты хоть что-нибудь сделала для меня. Хотя бы пришла.

Валька прожевала вместе с пломбиром услышанное, проглотила и то и другое и опять задала вопрос:

– Почему ты сказал, что я на артистку похожа?

– А на кого же ещё?! – тупо посмотрел я на неё и даже пожал плечами, всем своим видом говоря: «Дура, что ли?! Не сечёшь?»

Филониха промолчала. И я понял: зачтено.

– И что же во мне такого артистического? – жалобно спросила она.

– Потом расскажу. – Я схватил её за руку и потащил в фойе: – Пошли, а то опоздаем!

Мы пробирались к своим местам в полностью заполненном зале. Приходилось протискиваться в узком пространстве между людскими коленями и спинками предыдущего ряда, поминутно бормоча «Извините!».

Услышав шевеление за спиной, дурочка Рая встала, окинула зал внимательным взглядом и сказала:

– Встаньте, падлы! Королева идёт!

«Это было, наверное, самое-самое, что запомнится Вальке надолго, может, на всю жизнь, – думал я, осторожно посматривая на её силуэт. – Фильм можно пересмотреть, оживить в душе былые эмоции. Но не будет уже сотен людских взглядов, направленных на тебя».

Нет, «Неуловимые» ей точно понравились. Во всяком случае, Валька смеялась искренне и раскованно. Я тоже постепенно увлёкся, вжился в сюжет. Всё вроде бы знаю, даже судьбы артистов. А вот атмосфера зала порождала какую-то новизну восприятия, держала меня в кулаке до самого последнего титра. Общее «Ах!» отдавалось в душе, как своё собственное. Настоящие фильмы не умирают. Их смотрят поколениями.

Час пролетел незаметно. Нас подхватила людская волна и вынесла из кинотеатра. Я цепко держал «королеву» за руку, чтобы не потерять. Мы перебрались на другую сторону улицы, где Валька опять стала приставать со своими глупостями:

– Так что же во мне артистического?

Кому что, а барыне – зонтик!

– Глаза, – сказал я, – твои глаза. Ты можешь молчать, они всё за тебя скажут. В театральном училище такому не учат. Это природное. Оно или есть, или нет. А ещё губы. Целовал бы такие всю жизнь, да пока не умею.

Уже и не помню, когда я в последний раз так вдохновенно врал.

– Да?! – неизвестно чему удивилась моя королева. – И что же мои глаза тебе сейчас говорят?

– Они сожалеют, – подумав, ответил я, – что только один пацан обратил на них внимание. Да и тот маленький и невзрачный, но ты…

– Ой! Мой автобус! – неожиданно всполошилась Валюха.

Я замолчал, сбитый с мысли, а она чмокнула меня в щёку и упорхнула к остановке. Вот не поймёшь этих баб!

Гнаться за ней я, понятное дело, не стал. Не стариковское это дело, да и ноги не шли. Щёки горели. Что интересно – обе. Люди обтекали меня с обеих сторон, толкали локтями, а я ничего не чувствовал. Стоял, как стамуха в судоходном ледовом канале, и улыбался. Ох, чёрт побери, как хотелось тряхнуть стариной!

Я нёс её поцелуй до самого дома. Обратный путь пролегал по «вражеской» территории. Но никто из пацанов не остановил, не сказал «дай двадцать копеек», не потребовал закурить, чтобы потом набить морду. Можно сказать, и тут повезло.

* * *

Дед уже закончил пропаривать веники, выставил их сушиться – вдоль забора, на ручки метёлками вверх. Хорошо, у нас только одни соседи и те родственники. А вот Ивану Прокопьевичу в этом плане не повезло. Его участок граничил забором с домовладением Пимовны. И этим всё сказано.

Есть такая примета в кубанских станицах: если веник поставить у двери метёлкой вверх, то ни одна ведьма в дом не войдёт. А если она уже находится в доме, то ни за что не выйдет. Вот тут-то можно смело брать её за хипок[10] и требовать от неё всё, на что колдунья способна: чтобы порча и сглаз обходили семью стороной, чтобы корова доилась на зависть соседям, чтобы дочь вышла замуж за богатого и непьющего мужика.

Екатерина Пимовна считала себя православной, народной целительницей. Она посещала церковь, соблюдала посты. Поэтому ей были обидны намёки даже в виде одинокого веника, стоящего вверх ногами. А тут сразу полсотни. Нет, это уже неспроста!

Проснёшься, бывало, ещё до рассвета, выйдешь по малой нужде в деревянный сортир, или, как говорила бабушка, отхожее место, глядь, а вдоль соседской ограды свечка плывёт в воздухе и голос бабушки Кати: «И остави нам долги наша…» Тут и ежу понятно: быть нынешним днём большому скандалу. Ох и любила Пимовна поругаться с соседями! Особенно когда выпьет. Пила она редко, но так, чтобы все знали. Когда никого не встретит на улице, отвязывалась на мне.

Ремонтирую как-то калитку, ведущую на островок, столб опорный меняю. И тут она:

– Что, чернокнижник, всё копаешь, колдуешь?!

Это после смерти дедушки Вани я у неё стал чернокнижником. Ну, я-то бабушку Катю знаю лучше других. Надо, думаю, подыграть:

– Ах ты ж, – говорю, – старая!.. Да я тебе этот столб в могилу вобью!

Поорала она, покуражилась, отвела душу и была такова. Разыграли мы с ней, короче, спектакль. Через двадцать минут приходит:

– Сашка, пошли вмажем!

А почему бы не вмазать? Из тех, кто жил на нашей улице, когда я ходил в школу, трое нас всего и осталось: я, она и бабушка Зоя – вдова дядьки Ваньки Погребняка. Кто помер, кто уехал из города, кто перебрался в другой район, где вода нашей речушки по весне хату не заливает.

Нет, что бы там ни болтали соседи, а хорошая была бабушка Катя! Штучный товар, истинная казачка, сейчас таких нет.

Это ведь на моих глазах сын её Лёшка женился. До сих пор вспоминаю, не история – песня о настоящей женской солидарности.

Давно было дело. Если мерить нынешним временем, на будущий год, по весне. Лёха тогда институт закончил, уехал строить дороги, неделями пропадал.

Сижу я на тутовом дереве, возле её двора, живот набиваю. Смотрю, девушка в калитку стучит, бабушку Катю зовёт. Простенько одета, по-деревенски.

– Здесь, – спрашивает, – Лёша живет, высокий такой, кудрявый, красивый?

– Здесь, – отвечает Пимовна, – это мой сын. А ты по какому вопросу?

– Беременна я от него…

Ну, думаю, деваха попала как кур в ощип! Сейчас ей будет рассказано, кто она есть и почему маме и папе не надо было этого делать.

Только ошибся я. Бабушка Катя вдруг всплеснула руками и почему-то заплакала. Обнимает девчонку, целует:

– Да ты ж моя доченька! Да ты ж моя милая! Да пойдём же скорее в хату! Да пошёл ты, проклятый! – пнула кобелька калошей под зад, чтобы в будку шёл, не путался под ногами.

А будущая сноха… и сама не верит, что встречают её, как родную. Конфузится, ждёт подвоха. Идёт, как сапёр по минному полю.

Притих я на нижней ветке, будто застигнутый на чём-то постыдном. Мне сквозь окошко всё видно, как в телевизоре. И стол, и красное место, на которое девчонка присела. Екатерина Пимовна вокруг неё увивается: на стол накрывает, тащит наряды из сундука, шкатулку с серьгами и бусами…

Чую, нехорошо чужую жизнь препарировать. Надо тикать. Только подобрался к стволу, бабушка Катя во двор вылетает да бегом во времянку. Тут же назад, тащит в руках две трёхлитровые банки с солёными огурцами и помидорами. Я было с дерева, она к колодцу с ведром и плачет.

Всё, думаю, попал! Но тут, слава богу, Лёха нарисовался в самом начале проулка.

– Мамашка! – кричит. – Я премию получил!

Идёт Лёха с портфельчиком, в бежевом костюмчике с искоркой, в туфельках «Нариман», что у нас в КБО шьют. Ну ещё бы – начальник участка!

Увидела его «мамашка», уронила ведро в колодец, спиной передёрнула – и во двор. Схватила поганый веник, которым сметала куриные говны, сын только в калитку – она его этим веником в харю:

– Ах ты ж кобелюка проклятый, подлец, сукин сын! Женись, падла! Сей же час собирайся в ЗАГС, или в хату ко мне ни ногой! У меня теперь дочка есть. Будем с ней моих внучек кохать.

И точно! Принесла Лёшке Любаха двух девчонок-близняшек. Так в одночасье закончилась его холостая жизнь.

Нещадно палило солнце. Дед ушёл на работу просить отгул. Бабушка в тени виноградника ощипывала цыплёнка. Я пообедал, походил по двору, не зная, куда себя деть. От нечего делать налил в банку солярки и стал отмывать от смолы лист нержавейки. За этим делом меня и застукал Витька Григорьев. Поуркал, поздоровался и спросил:

– Ты чё на улицу не выходишь?

– И пра, – вставила бабушка, – сходили бы на речку, ополоснулись.

– Ладно, погнали…

Тропинка петляла вдоль плетней и штакетников, тополей и плодовых деревьев. Там вишню сорвёшь на ходу, там яблоко. Не вскапывали ещё придомовые участки, не сажали картошку на уличных огородиках.

– Ты чё, в Филониху врюхался? – по пути спросил Витёк.

– Была лахва![11] – отнекался я и сплюнул.

Не хотелось мне ему говорить о своих внутренних побуждениях, всё равно не поймёт. А тут ещё вспомнилось, что осталось всего три дня из отпущенных мне. Как мало я по большому счёту успел! А ведь нужно ещё сдать бабушке Кате дядьку Ваньку Погребняка, может, успеет вылечить; предупредить Раздабариных, чтобы за младенцем следили: он, как ходить начнёт, останется без присмотра и в нашей речушке утонет…

– Вчера по дворам ходили, – просветил меня Витька, – записывали в новую школу…

Во, кстати, напомнил!

– Ты Наташку Городнюю знаешь? – перебил я его.

– Ту, что жила на соседней улице? – с подозрением уточнил мой дружбан.

– Ну да, Наташка из параллельного класса. Толстая такая, носатая. А почему «жила»?

– Так уехали они с матерью позавчера. Родители развелись, они и уехали. Говорят, в Медвежьегорск. А чё ты спросил?

– И братика младшего увезли?

– Ну да, а чё ты спросил?! – Витька встал, сжал кулаки и повернулся ко мне. Не зря пацаны говорили, что он по Наташке сох.

– А ты тогда чё о Филонихе спрашивал?! – наехал я на него в качестве оправдания.

Но было уже поздно.

– Крову мать! – возопил Казия, пуская правую руку в свободный полёт.

Это было бы очень похоже на классический боковой, если бы Витька сподобился хоть как-то держать защиту. Да, кое-что из моих уроков пошло ему впрок.

Я хотел уже сунуть ему ответку, но передумал. Просто шагнул влево, нырнул под кулак, поймал на излёте другую руку и завернул ему за спину. Мой старый дружбан оказался в позе бича, собирающего окурки. Ему было больно.

– Крову мать! – снова сдавленно прохрипел он. – Пусти, падла!

Мне ничего больше не оставалось, как развернуть его курсом на ближайший забор и сунуть носом между двух соседних штакетин. Иначе быть рецидиву.

– Я тебя не о Наташке спрашивал, а о её младшем брате.

– Крову мать!

Пришлось пару раз повторить и слова, и всю процедуру в целом. Наконец прозвучало осмысленное:

– А чё тебе её брат?

Вот таким он всю жизнь был, психовал ни с того ни с сего. Глядишь, через пару минут – опять человек.

Я отпустил его руку. Витька присел, потирая плечо, очередной раз сказал «крову мать», поднялся и зашагал прочь. Это он типа обиделся. И без толку его догонять, что-то там говорить. Григорьев будет высокомерно молчать, брезгливо дёргать плечом и громко сопеть. Да и, честно сказать, мне было не до него.

Нет, честное слово, Витёк меня ошарашил. Убойная новость о том, что Наташка Городняя умотала из города, ещё раз крепко встряхнула канонический мир моего детства. Дело, впрочем, совсем не в ней, а именно в младшем брате, которого я живым ни разу не видел. Впрочем, и мёртвым тоже, ведь его схоронили в закрытом гробу.

В моей прошлой жизни этот пацан погиб первого сентября во дворе новой школы. Там впервые в истории нашего города клали асфальт, естественно, собралось много зевак, и кто-то его случайно толкнул под каток.

Может, всё суета, подумалось мне, и нет на Земле никакой предопределённости? Даже пять шаров «Спортлото» выпадают из барабана с разным набором цифр. А тут… три с половиной миллиарда человеческих судеб, и у каждой – свобода выбора. Может, смертельный недуг – это следствие, а не причина, и у дядьки Ваньки Погребняка всё сложится по-другому? Пусть всё идёт, как идёт. Неблагодарное это дело – быть предсказателем. Кто-нибудь точно морду набьёт, скажет, что сглазил.

– Так чё тебе её брат? – Григорьев вынырнул из переулка и продолжил прерванный разговор.

Если бы не этот вопрос, полное впечатление, что он напрочь забыл о нашей минувшей ссоре.

– Да так. Он мне двигатель обещал от старой стиральной машинки, – соврал я как можно правдоподобней.

– Он много кому… – начал было Витёк и подозрительно быстро заткнулся. – Так куда купаться пойдём? Все наши сейчас на заставе.

– Упаримся. Туда пилить далеко. Давай на глубинку.

Мы перешли через мостик, выложенный железнодорожными шпалами, и, не сговариваясь, повернули направо. Этот берег реки был солнечным, пляжным. По другой её стороне шли заборы, плетни и деревянные мельницы. Там начинались, вернее, заканчивались соседские огороды.

– А зачем тебе двигатель, – поинтересовался Витёк, – что, стиральная машина сломалась?

– Для дела, – отрезал я.

И тут мой дружбан опять возмутился:

– Слышь, Санёк, а не слишком ли ты стал деловым? Как Напрею рыло начистил, так и забоговал! А я, вроде того, перед тобой мелюзга ссыкливая. Что, трудно сказать? Смотри, я терплю, терплю, а потом жопа к жопе и кто дальше прыгнет!

Я обнял его за плечи и засмеялся:

– Спорим на шалабан, что я вперёд тебя искупаюсь?

– Давай на горячий! – В вишнёвых глазах Витька вспыхнул азарт. – Чур, я считаю: раз, два… три!

И мы сорвались с места.

В детстве я бегал быстрей Казии, но на этот раз он меня обошёл. Сказалась, наверное, моя привычка к размеренной жизни. Он оторвался метра на три и сиганул с берега бомбочкой, не снимая спортивных штанов. Я крикнул «чур ни!» и прыгнул следом за ним, пытаясь догнать его под водой и щёлкнуть ладонью по бритой макушке. Ну, типа запятнать. Витька тут же ушёл в сторону и вынырнул на другой стороне, за сетчатой перегородкой, где плавали хозяйские гуси. Вода была рыжая, мутная. Наверное, где-то в верховьях прошли дожди.

Мы долго ныряли и плавали, потом отдыхали под мельницей, держась за соседние крылья.

Этот простенький агрегат служил для полива хозяйского огорода. На каждую лопасть прибивалась гвоздями пятилитровая консервная банка из-под яблочного повидла. Туда набиралась вода, поднималась течением вверх, с топовой точки лилась в деревянный желоб и дальше, транзитом, в какую-нибудь ёмкость, чаще всего в корыто. Когда пропадала надобность, между крыльев вставлялся дрын.

К этому времени деревянные мельницы уже выходили из употребления. Их постепенно сменяли электрические насосы. А уже скоро, 3 апреля 1968 года, земснаряд № 306, управляемый Михаилом Вакарчуком, вынет первый кубометр грунта с места будущего водохранилища, Кубанского моря.

Мы купались до посинения. Потом загорали на мягкой зелёной траве. Ждали, покуда высохнут наши штаны. Стеблем травинки Витька что-то нарисовал у меня на спине. Я тоже не остался в долгу и нацарапал на шоколадном загаре газон дядьки Ваньки Погребняка с номерами на бампере и борту ЭЮ-92-38.

Когда дело дошло до расплаты, Витька не стал отпускать мне горячего, а сказал, падла такая: «Будешь, Санёк, должен!» Это значит, в любое время он может потребовать сатисфакции. К примеру, в понедельник, перед уроком, на глазах у всего класса.

Витёк проводил меня до двора и ушёл по своим делам. А я с ходу вклинился в быт. Дед был уже дома. Никакого отгула ему не дали, пришлось подменяться сменами со стариком Кобылянским. Вместо воскресного дня он будет теперь дежурить две ночи подряд. Настроение у него было ни к чёрту. По радио уже в понедельник обещали проливные дожди. Если в оставшийся день не принять срочные меры, огород в поле совсем зарастёт. Терять же базарный день ему не хотелось. Зря, что ли, подменялся?

Вот такая оказия. Тот, кто был до меня, безусловно, знал, где находится наша делянка, присутствовал при посадке картошки, но ни намёка, ни вешки в моей памяти не оставил. А было у нас тех огородов, далёких и близких, столько, что все не упомнишь. Поэтому я предложил:

– Давайте прямо сейчас все вместе в поле наладимся? Сколько успеем, столько успеем. Покажите что и как, а завтра я сам.

Дед пожевал мундштук, посмотрел на меня с глубоким сомнением и спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Ты как, бабк?

– Я не спроть, – ответила та, – только люди смеяться будут.

– Нехай! Чи впервой?

Пока отбивались тяпки, готовился торбазок, зной начал спадать. Стайки перистых облаков засуетились в небе, задевая боками солнце. Шальной ветерок встревожил залежи пыли и пронёсся наискосок, не разбирая дороги. От реки дохнуло прохладой, напоенной землёй, угольной пылью и свежим покосом.

– Быть дождю, – встревожилась бабушка.

Не успел дед ничего сказать, потому как залаял Мухтар и в калитку заколотили громко, бесшабашно и требовательно.

– Отчиняй ворота́, Степан Александрович! – раздались нестройные голоса.

Это были мужики со смолы, малость поддатые, а потому весёлые.

Дед отодвинул засов и тут же подался в сторону. Сначала проём заслонила спина дяди Васи Культи. Сдавая назад, он тащил что-то тяжёлое. На багровой от напряжения шее пульсировала резкая жила. Потом я воочию увидел воплощение своего замысла – огромную виброплиту с ручкой из гнутой трубы. Со стороны движка, в самой тяжёлой части, её трелевал Петро. Улыбка блуждала на его загорелом лице. Ближе к углу рта пожаром горела фикса.

– Принимай аппарат, хозяин, и готовь магарыч!

Хозяин ещё и слова не сказал, а бабушка уже возмутилась:

– Ещё что удумали! Куда её, такую хламину? Сей же час вертайте назад!

– Ты, тётя Лена, не возникай! – огрызнулся Петро. – Дурное дело нехитрое, унести никогда не поздно. Куда ставить, Степан Александрович? Понял, ага! Василь, заворачивай направо!

В техническом плане дед был неплохо подкован. Во всяком случае, с «Агиделью» всегда управлялся самостоятельно. Он внимательно осмотрел агрегат, проверил натяжку ремня, мысленно оценил двигатель, железо, объём работ и только потом спросил:

– Как же эта чертовина называется?

– Не знаю, – засмеялся Петро, – твой внук говорил, что электротрамбовка, а другого названия для неё ещё не придумано. Их всего-то три штуки на город: у вас, у меня и у сварщика с элеватора.

Дед, естественно, не поверил:

– Что вы мне голову морочите?! Где этот двигатель раньше стоял?

– На калибровочном сите.

– Ну?

– Ну так раньше он сортовую пшеницу калибровал, а теперь будет двор утаптывать.

– Степан, – возмутилась бабушка, – ты позвал бы людей в хату! Негоже гостям под дверями стоять.

Наверное, и она поняла, что никакого огорода сегодня не будет.

– И пра, – согласился дед, – айда, мужики!

Дальнейшее было подчинено старинному казачьему ритуалу. Гости для проформы отнекивались, хозяин настаивал, хозяйка ждала у порога с рушником на вытянутых руках. А я с нетерпением ждал, когда народ рассосётся, чтобы сполна насладиться своим торжеством, потрогать воплощение давнего замысла, мой подарок деду из будущего.

Если сравнивать то, что я сделаю лет через сорок с гаком, и то, к чему приложил руки неизвестный элеваторский сварщик, это земля и небо. Во-первых, плита из ковкого чугуна была тяжелее и толще моей. Во-вторых, качество сварки. Мастер, не напрягаясь, рисовал корабельный шов и, в отличие от меня, умудрился нигде не «насрать». А в-третьих, он работал с железом, которому нет сноса. Оно было настоящее, выплавленное людьми для людей.

В прошлой жизни у меня была проблема с вибростолом. После замены подшипника, начало рвать болты крепления двигателя. Я менял их по десятку в день, пока «автоген-ака» из электросетей не надоумил. «Ты, – говорит, – наверное, болты покупные ставишь? Никогда так не делай! Их сейчас лепят из порошка. Чуть где слабина – срезает на раз. Поставь старенькие, совдеповские, они не блестят, а работают».

Электромонтаж, скорее всего, выполнял Петро. Здесь тоже всё сделано по уму, только кабель коротковат.

А тем временем, в нашей большой комнате, набирало голос застолье. Круглый стол, как всегда, был застелен клеёнчатой скатертью. В центре его красовался стеклянный графин с выпуклыми виноградными гроздьями на боках. Даже тень от него отражалась на гладкой поверхности насыщенным алым пятном. Когда оно выцветало, дед брал опустевшую тару и спускался в неглубокий подвал, где в тёмной плетёной бутыли плескалось вино прошлогоднего урожая.

Бабушка строго следила, чтобы гости наелись от пуза. Для них это был полноценный ужин. Мужики, привыкшие к сухомятке, с удовольствием опрокинули по две тарелки борща и теперь, не спеша, ковыряли котлеты. Да только всё равно захмелели.

Время от времени все выходили во двор потабачить. Петро в пятый раз рассказывал, как подбивал сварщика Сидоровича на сверхурочный труд, как тот удивлялся, когда небольшая кучка песка, после пробной трамбовки, вдруг обрела плотность слежавшейся глины, и всё обращал внимание общества на качество шва: «Это ж он пьяным лепил!»

Потом все ушли в дом, но вскоре вернулись назад, чтобы привести в действие «чудо-машину». Петро пошёл на смолу за мотком кабеля и не вернулся. Дядя Вася отправился искать своего кума и тоже пропал. Дед ещё с полчаса потынялся[12], покурил во дворе, сказал «Чёрт его знает» и ушёл спать. Бабушка занялась уборкой, мытьём посуды, а я наведался на смолу.

Дядя Петя лежал в позе зарубленного кавалериста рядом с точно такой же виброплитой, как у меня. Только двигатель был немного новей. Наверное, он о что-то споткнулся, потерял равновесие, а потом решил вообще не вставать, потому что и так хорошо. Василий Кузьмич спал сидя, прислонившись спиной к колесу будки. Возле его ног визгливо брехал приблудный щенок.

Со стороны переезда послышался шум мотора. Сквозь дырку в заборе я приметил УАЗ-«таблетку» с красным крестом на борту. Вздымая дорожную пыль, «скорая помощь» просквозила мимо меня и скрипнула тормозами у подворья Погребняков. Фельдшер в белом халате выпрыгнул с пассажирского места, достал из кузова саквояж и постучался в калитку. На шум из своих дворов высыпали соседи.

Я шагал на ватных ногах, душой понимая неизбежность происходящего. Минут через пять вывели дядьку Ваньку. На его пожелтевшем лице застыла беспомощная улыбка. На углу, рядом с нашим проулком, стояла бабушка Катя в неизменных калошах, халате и цветастом платке, маскирующем бигуди. Она цепко схватила меня за руку и требовательно спросила:

– Что с ним?

– Рак, – хрипло ответил я. – Через три недели сгорит.

Глава 8. День предпоследний

Я ещё спал, когда дед уехал на рынок. Через закрытые ставни с улицы доносилась петушиная разноголосица. Лучик солнца, проникший сквозь узкую щель, обозначил на шифоньере яркую вертикаль. В маленькой комнате было тихо. Будильник показывал без десяти восемь.

Бабушка хлопотала у летней печки. Она больше не грела мне воду для умывания. Во всяком случае, так было последние два дня. От этой простенькой мысли вдруг стало грустно. Я со вздохом оторвал от календаря ещё один лист, воскресенье, 28 мая. Завтра меня не станет. Ах, как не хочется, чтобы это случилось в классе, во время урока, на глазах у Филонихи!

Я сбегал к колодцу за холодной водой. На ходу поздоровался с бабушкиной сестрой. Вдоль стены её дома, рядом с дорожкой, были проложены две рельсы от узкоколейки. Между ними разбит цветник. Дед Иван работал тогда ездовым в магазине при железной дороге. Он и расстарался.

Бабушка Паша называла меня чудо-ребёнком. Так повелось с того дня, когда я, четырёхлетний пацан, впервые попал на их половину. Взрослым иногда нужно побыть наедине, поэтому меня отправляли в гости.

– Чем тебя угостить, что ты любишь больше всего? – поинтересовалась она, выгребая из вазы печенье и конфеты.

– Картошку на сковородке с яичницей! – отчеканил я скороговоркой к её вящему изумлению.

Любила меня Прасковья Акимовна. Не так, как своих внуков, но всё же любила. Я ведь, считай, вырос у неё на глазах. Каждый год первого сентября она собирала в букет самые пышные георгины, чтобы я их отнёс в школу своей учительнице. Вот и сейчас дождалась, когда я вернусь с полными ведрами, чтобы спросить:

– Ты почему «майку» не рвёшь? Смотри, осыплется вишня! Да поищи там, на грядке, клубнику, должно быть, какая уже и поспела…

– Спасибо, – привычно ответил я, заворачивая за угол, – обязательно поищу. – А про себя подумал: «Сегодня я обязательно полакомлюсь спелой вишней! И ей заодно ведёрко нарву. Может, компот сварит?»

А в прошлой моей жизни дальше «спасибо» дело не доходило. У бабушки Паши сильно тряслись руки. Наверное, потому я считал её очень жадной. Всё время казалось, что она приглашает в свой огород только из вежливости.

Я налил в рукомойник холодной воды, выбил из корпуса шток, нырнул под струю. И так несколько раз, пока не стряхнул уныние и сонливость. Только снял полотенце с гвоздя, залаял Мухтар: кого-то с утра принесло. С полотенцем через плечо я вышел на улицу. У калитки стоял дядька Петро и болезненно морщился.

– Слышь, Кулибин, – хрипло окликнул он, – я вчера твой рисунок не приносил? Ну этой… трамбовки.

– Не-ет, – удивился я.

– Вот чёрт! Куда же он подевался? Наверное, в машине забыл или у сварщика.

– Если надо, я вам ещё нарисую.

– Да ну?! – встрепенулся он. – Холодная вода есть?

– Только что из колодца.

– Тащи сразу ведро!

– Может, чего покрепче?

– А есть?

– Сейчас поищу.

Дедов графин, как обычно, стоял в буфете на нижней полке. Для меня он был наполовину полон, для дяди Пети – наполовину пуст. Он залпом выхлебал содержимое, вытер губы и произнёс:

– Хорошо! Добрый мужик из тебя, Сашка, получится. Так не забудешь нарисовать?

– Нет, не забуду. Прямо сейчас и сяду.

– Ну, зайдёшь потом. Заодно заберёшь двигатель от стиралки. Там только проволочка отлетела, а так всё нормально.

По радио шли последние краевые известия. Диктор привычно сухо произносил текст, так же как день, неделю, месяц, год назад. Он, наверное, не поверил бы, что кто-то ещё, помимо товарища из цензурного комитета, ловит сейчас каждое его слово. Радио – штука каверзная, если это прямой эфир, лишняя доля секунды может стоить человеку карьеры. Она для «кого надо» тянется больше часа.

В общем, слушал я сельские вести, будто это «Театр у микрофона». Сквозь ряску застоявшейся памяти всплывали события, звучали забытые имена, когда-то гремевшие на всю нашу большую страну.

«В преддверии 50-летия Октября всё больше производственных коллективов включились в соревнование под общим девизом „Каждый в ответе за пятилетку“. Они поддержали почин комсомольско-молодёжной бригады сборщиков Краснодарского станкостроительного завода имени Седина, взявшей на себя обязательство увеличить выпуск продукции на 7–8 процентов и досрочно выполнить план восьмой пятилетки…»

Александр Троян… Вспомнилась «вирусная» фамилия легендарного бригадира. Обычный молодой человек. Не герой труда, не орденоносец. Пришёл на завод Золотухин, наш первый секретарь. Встретился с коллективом. «Надо, – сказал, – пацаны!» Ну, надо так надо… Обсудили инициативу на бюро крайкома КПСС, одобрили – и вот тебе, Саша, имя на всю страну. Долго ещё бригада Трояна не будет сходить с газетных передовиц. Тут тебе и переходящее Красное Знамя, и юбилейный десятитысячный станок третьего поколения, принятый ОТК в конце сентября. А лихое время пришло – ни слуху ни духу. Будто человек спился.

«Вступила в строй первая очередь Краснодарского завода радиоизмерительных приборов, – продолжал рассказывать диктор. – Завершились этапы районных соревнований на право участия в первом Всесоюзном конкурсе молодых трактористов-пахарей на приз газеты „Комсомольская правда“. Во второй группе класса „А“ чемпионата СССР по футболу завершился очередной тур. Матч между Краснодарской „Кубанью“ и командой „Спартак“ из Нальчика завершился со счётом 0:0…»

Я закончил рисунок, когда началась передача «Проблемы сельскохозяйственного производства», и, уже выходя из комнаты, остановился. Диктор в какой-то связи упомянул имя Валентины Гагановой. Вот помню, что была такая ткачиха, или прядильщица, что выступила с почином, а в чём его суть, из памяти улетучилось. Ну ещё бы! Столько годочков прошло!

«Интересно, – подумалось мне, – как сложилась её судьба в новые времена, когда в каждой деревне качало права своё общество потребителей и нигде не осталось ни одного общества созидателей, даже кружка „Умелые руки“? Или не дожила? Ведь всё, чем когда-то гордилась умершая страна, втаптывалось в грязь с особой жестокостью».

В этой реальности ребёнка приучали к работе лет с четырёх-пяти. Сначала он пас уток, гусей, рвал в поле траву для кроликов, мыл посуду и пол, выбивал коврики и дорожки, посильно помогал по хозяйству. Уже в первом классе попадал в коллектив, где учёбой и трудом боролся за право попасть в ученическую бригаду.

Это было познавательно и престижно. На опытных участках учились выращивать высокие урожаи, ухаживать за животными, применять на практике знания, полученные на уроках. Над школами брали шефство сельхозинституты, учёные-селекционеры, передовики производства.

В Анапе под руководством академиков Лукьяненко и Тарасенко ученические бригады испытывали новые сорта озимой пшеницы «Кавказ», «Аврора», «Безостая-1», «Краснодарская-39». В Усть-Лабинском районе на обычных школьных делянках была разработана новая технология комплексно-механизированного возделывания кукурузы.

Уже к окончанию школы я умел штукатурить и красить, управляться с лопатой, тяпкой и топором, работать на слесарном станке, разбираться в двигателе автомобиля. И ещё много чего по мелочам.

Я сунул рисунок в карман, слетал в магазин за хлебом и молоком, а на обратном пути заглянул на смолу. Там никого не было. Даже щенок куда-то пропал. Наверное, увязался за мужиками. Двери сторожки охранял большой навесной замок. В проёме щели не было, и я сунул чертёж в дужку замка. Развернувшись, с верхней ступеньки увидел дедову спину. Дед удалялся на тёмно-зелёном велосипеде ПВЗ, который потренькивал на ухабах разбитым звонком. На этом велосипеде я когда-то учился кататься. Сначала водил «на руках», потом стоял на педали, отталкиваясь от земли правой ногой, потом, по наитию, эта нога просунулась в раму, и уже получилось ездить. Не сидя пока, а стоя, с закатанной штаниной. Чему-то учился у сверстников. Так, по примеру Сашки, младшего сына дядьки Ваньки Погребняка, я стал заводить велосипед в глубокий кювет и садиться почти по-взрослому, с высокой обочины. С седла мы педалей не доставали, и сновали над рамой, как челноки, влево-вправо, нажимая на них легковесными мальчишескими телами.

Дед ехал не спеша, налегке. Наверное, удачно расторговался. Я догнал его у калитки, чтобы сообщить последнюю новость:

– Дядьку Ваньку Погребняка в больницу забрали!

– Да ну?! – удивился он. – Такой молодой… наверное, аппендицит.

– Ты утром лекарство пил? – наехал я на него. – Ну, то, что тебе бабушка Катя передала?

– А как же! – открывая калитку, коротко хохотнул дед. – Принял с утра три ложки, стакан молока, и голова не болит!

Я сбегал, проверил. Ложка лежала на крышке банки. Она была большой, деревянной, объёмом в половину половника.

Когда бабушка накрывала на стол, дед рассказывал последние новости, услышанные на рынке, передавал приветы от родственников и знакомых, которых там повстречал. За разговором достал кошелёк, вытряхнул содержимое, пересчитал выручку и снова убрал наличность в карман пиджака. Пенсию и получку он всегда отдавал жене, а всё, что нашабашил, оставлял себе, «на папиросы». Это был не только сбыт веников. Дед плотничал, штукатурил, сажал у людей виноград из своих черенков.

Я стоял у стола и ждал, пока взрослые наговорятся. Надо было вставить своё слово. Не хотелось, а надо.

– Тут Пётр Васильевич, что со смолы, с утра приходил, – сказал я, когда все замолчали. – Я отдал ему всё вино, что оставалось в графине.

Повисла недобрая пауза.

– Я тебе разрешил? – помрачнел дед.

– Меня ты не мог спросить? – поддакнула бабушка.

Я, как положено, стоял, потупившись, изучая свои босые ступни. Нет, не случайно Петро сказал на прощание, что мне попадёт. Я и сам точно знал, что совершаю серьёзный проступок, но так и не смог пересилить устоявшиеся привычки взрослого человека.

Реакция была предсказуемой.

– Вот что, внучок, – хмурясь, сказал дед, – сходи-ка на островок да выломай там хорошую хворостину. После обеда буду воспитывать.

В детстве мне частенько перепадало. Надо сказать, перепадало по делу. Не за пару в тетрадке и дневнике, а за то, что пытался утаить эту двойку: вырвать страницу, стереть, исправить на другую оценку или вовсе «свести». Прятать тетради я перестал после случая с дядькой Ванькой, обходчиком. Чаще всего дед бил меня за брехню. Что интересно, больше пугала не сама экзекуция, а её ожидание. Я начинал давиться слезами ещё по дороге на островок. Там долго тянул время, выбирая ивовый прут, от которого будет не так больно, и возвращался уже окончательно сломленным.

Первый удар был всегда неожиданным. В противном случае дед рисковал вообще по мне не попасть. Я нырял под кровать или под стол и вертелся ужом, повторяя, как заклинание:

– Дедушка, милый, прости, я больше не буду!

Изломав хворостину в лохмотья, он всегда ложился на кровать, отворачивался к стене, долго вздыхал, хмыкал и повторял: «Ох, чёрт его знает!» А я делал вид, что мне очень больно, и мстительно дул на единственный вздутый рубец.

Вот и гадай теперь, кого он больше наказывал?

Ни на какой островок я, естественно, не пошёл. Достал из угла сарая запасной держак для лопаты, вернулся на кухню, протянул его деду и хмуро сказал:

– На! Чего уж там мелочиться.

Он удивлённо вскинул глаза, качнул головой и сказал:

– Иди, отнеси на место.

Кажется, пронесло!

На первое был куриный суп-лапша. Вчерашний борщ мужики смели подчистую.

– Где ты деньги сегодня взял на хлеб и на молоко? – за обедом спросила бабушка.

– После кино остались. Я ведь Вальке мороженое не покупал.

– Что ж ты так? – неодобрительно хмыкнул дед.

– Да жирно ей будет!

– Зачем же тогда приглашал?

– Чтоб одевалась, как человек.

Разговор о Филонихе был мне почему-то неприятен. И я постарался его скомкать.

Бабушка обглодала куриную дужку – тонкую косточку, напоминавшую латинскую букву «V», обхватила половинку мизинцем и протянула мне: держи, мол. Я сунул мизинец в оставшееся пространство, каждый потянул на себя. Косточка хрустнула, у меня оказался короткий огрызок.

– Бери да помни! – сказала она, протягивая мне оставшуюся часть дужки.

Я взял её и положил на стол.

Каждый раз, когда мы ели курицу, она проделывала со мной этот фокус, похожий на ритуал. Смысл его я так и не смог догнать. Не раз и не два спрашивал, да только напрасно. Бабушка унесла эту тайну с собой. Мне кажется, она и сама не знала правильного ответа.

После обеда дед вышел на улицу покурить. Я увязался за ним и тоже присел на брёвнышко. Хотел завести разговор о тротуарной плитке, но не успел. От смолы подгрёб Петро с движком от стиралки под мышкой и мотком кабеля на плече.

– Здоровеньки булы!

– День добрый! – откликнулся дед, «посунулся» в мою сторону и хлопнул ладонью на место рядом с собой.

Петро неторопливо сел, положил поклажу на землю, добавил в общую кучу нож, пассатижи, моток изоленты и достал из кармана початую пачку «Любительских».

– Быть дождю, – произнёс он, выбивая прокуренным ногтем сразу несколько папирос. – Угощайтесь, Степан Александрович.

– Ото ж, – отозвался дед и выбрал себе ту, что прыгнула выше всех, – к завтрему ливанёт!

– Ты, Сашка, всё это во двор занёс бы, – сказал Петро и загремел спичечным коробком. – Будем сегодня испытывать твой агрегат.

– Так он его что, действительно сам придумал? – опять не поверил дед.

– Скажем так: не придумал, а сообразил. Чему удивляешься, Степан Александрович? Мозги-то у молодёжи посвежей нашего. В школу ходят, умные книжки читают. Может, и мы стали бы такими, кабы не война.

– Ото ж, – снова сказал дед. – Гля, как над Вознесенкой захмарило! Скоро и до нас доползёт…

Сидя на агрегате сварщика Сидоровича, я разбирался с моделью трамбовки. Шурупы совсем расходились и почти не держали двигатель на обрезке доски. А с другой стороны забора мужики обсуждали прогноз погоды. Синеватый дымок прорывался сквозь щели и пластался на уровне моих глаз.

– Ну… делу время… – сказал наконец Петро, – айда, Степан Александрович! А то мы вчера пили и неизвестно за что.

Ремонтники перебрались во двор. Я не стал им мешать, переместился на дедов верстак. Он был выставлен по горизонтали. Самое сейчас подходящее место, чтобы сделать опытный образец тротуарной плитки методом вибролитья.

Петро, ковыряясь в двигателе, рассказывал о Москве:

– Там, Степан Александрович, такая лестница, что едет сама собой. Хочешь вверх, хочешь вниз! Всего пятачок делов, и в любой конец города под землёй… Ну, можно сказать, готово. Куда тут поблизости вилку можно воткнуть?

Минуту спустя возле калитки застучала виброплита. Залаял Мухтар, засуетились куры, бабушка вышла во двор разобраться, «что ета там тарахтить».

– Петро, – спросила она, – ты куды Василя дел? Он, часом, не занедужил после вчерашнего?

– Занят сегодня Василь, – важно ответил тот. – В библиотеку пошёл. Ищет литературу. Зря, что ль, мы с ним добывали электротрамбовку? Я ведь, Елена Акимовна, как только услышал от вашего Сашки эту идею, сразу и загорелся! Не всё же нам, думаю, на смоле прозябать? Вот и решили мы с кумом делать и класть у людей тротуарную плитку. Поле здесь для работы не пахано и не меряно, была бы голова да руки…

Меня так и подмывало встрять в этот разговор, но не находил слов сделать это тактично, не нарушая субординации.

– Ой, некогда мне! – засуетилась бабушка. – Сторож в кастрюле стучит! Через полчаса милости просим к столу.

«Вот сволочь! – думал я о Петре с крупицею восхищения. – Землю из-под пяток грызёт! Нашёл дурачка малолетнего и доит на ноу-хау. Не успел я о плитке заикнуться, он уже первым бесом. Предприниматель хренов! Из-за таких, как он, мы свою страну и просрали. А с другой стороны, чтобы я без него делал? Да и куда их, эти мои знания, в могилу с собой?»

На моём производственном фланге было всё подготовлено. Я присобачил двигатель к верстаку, накрутил на ротор новую проволоку. Оставалось подобрать подходящую форму да разобраться с раствором. Здесь без дедова разрешения никуда.

– Можно мне взять коробку от домино и немного цемента? – спросил я у него, выступая из-за угла.

– Это ещё для чего?

– Пробную плитку хочу сделать.

– А коробка зачем?

– Так другой формочки нет.

– Тако-ое… добро на говно! – сказал было дед, но дядька Петро потянул его за рукав, что-то шепнул, и дед смилостивился: – Ладно, возьми… помоешь потом. А раствор я сейчас сам замешаю. Много тебе?

– Ну, чтобы хватило… на эту коробку. – Я ринулся в дом, но вспомнил о пластификаторе, остановился и добавил с порога: – Пётр Васильевич говорил, что нужно в раствор кровь добавлять.

– Капли четыре на оцинкованное ведро, – подтвердил тот. – Только где ж её взять?

Этот вопрос я давно продумал, поэтому предложил:

– Соскоблить с деревянной колоды, на которой бабушка рубит цыплят, а потом разбавить в воде…

– Хех! – изумился дед.

– А я о чём! – засмеялся Петро. – Молодые мозги, оборотистые! Пойдём, Александрыч, посмотрим, что там ещё нафантазировал этот Кулибин.

Я вытряхнул из коробки домино, смазал её куриным жиром из банки, что стояла в буфете у бабушки, и внезапно подумал, что выполняю последнюю миссию, взятую на себя в этом родном, но чужом для меня времени. В памяти зазвучал нехитрый мотив и слова, настолько божественные в своей простоте, что на глаза навернулись слёзы: «Это всё, что останется после меня, это всё, что возьму я с собой…»

Я вытер лицо дверной занавеской и вышел во двор. Взрослые стояли у верстака. Один махал мастерком над куском старой фанеры, другой с интересом смотрел на мой вездесущий двигатель. Он уже догадался протянуть переноску.

– Здесь, на валу, можно отверстие просверлить, – сказал я Петру, – и нарезать резьбу для болта. Закрутил – уменьшил вибрацию, открутил – увеличил. А пока обойдёмся алюминиевой проволочкой.

Дед смотрел на меня с удивлением и потаённой тревогой. Уж он-то как никто знал мой реальный потенциал, до сих пор помогал решать сложные задачи по арифметике. И то, что внук так стремительно поумнел, было выше его понимания. Так не бывает, так не могло быть. Ни в какую чертовщину дед, понятное дело, не верил и усиленно искал объяснение этому феномену.

– На уроках труда, – сказал я ему, – мы делаем для школ совки и дверные петли, скоро будем вытачивать гайки и нарезать в них внутреннюю резьбу, а ты всё считаешь, что я маленький.

В общем, я сделал всё, чтобы он поверил, но не совсем получилось. Дед нутром чуял, когда я вру или что-то недоговариваю. Под его пристальным взглядом у меня всё стало валиться из рук. Столешница деревянного верстака из толстой, широкой доски оказалась вообще не закреплена. Когда заработал движок, её повело в сторону. Я несколько раз уменьшал лепестки, но так и не смог подобрать приемлемую вибрацию.

Видя, что у меня всё, как обычно, идёт через жопу, дед успокоился и даже повеселел.

– Давай помогу, – предложил Петро, достал из кармана отвёртку, открутил два шурупа с краю и рейкой расклинил двигатель, чтобы эксцентрики на валу работали под углом. – Пробуй теперь!

И как он угадал? Подсохший раствор, горкой возвышавшийся над коробкой, начал медленно оседать и постепенно сравнялся с краями. На поверхности проступило белое молочко.

– И куда ж оно всё поместилось? – спросил озадаченный дед.

– Село, – сказал Петро. – Заполнило все пустоты. Ты же, Степан Александрович, когда заливаешь фундамент, лопатой стучишь по опалубке? И здесь так. Только резко и быстро. Слышь, Кулибин, – повернулся он ко мне и указал пальцем на двигатель, – а из этой хреновины можно ещё что-нибудь сделать?

– Можно, – ответил я, вспомнив о перфораторе. – Можно сделать электрический лом. Только он получится настолько большим и тяжёлым, втроем не поднять.

В калитку вежливо постучали. Дед пошёл открывать.

– Как же ты собираешься выковыривать из формочки готовую плитку? – спросил Петро. – Здесь-то ладно, поверхность гладкая, а если, к примеру, рисунок пустить по лицевой стороне?

– Точно так же. Как только она выстоится, водичкой смочу и поставлю на вибростол.

– Как… как ты сказал?

– Вибрационный стол. К вечеру нарисую. Его нужно варить из железа. Столешницу делать отдельно и крепить на пружинах. На деревянном верстаке много не наработаешь.

Судя по голосу у калитки, пришёл дядя Вася искать своего кума. Надо сказать, пришёл вовремя. В дверях показалась бабушка и позвала всех ужинать. Жалела она мужиков со смолы. Когда выпадал случай, приглашала к столу, подкармливала. Они отвечали добром. Первый же мешок комбикорма, заначенный грузчиками и отданный им на реализацию, всегда уходил в наш дом.

Дед снова наполнил графин, опустошённый утром с моей подачи, хотя сам перед дежурством не пил. Пётр Васильевич тоже повёл себя как заправский трезвенник. Он налегал на горячее и о чём-то сосредоточенно думал. Зато дядя Вася отвязался за всех. За столом доминировал его надтреснутый тенор. Насколько я понял, ничего путного в библиотеке он не нашёл.

– С виду интеллигентные женщины, а сидят ерундой занимаются. Целый день на бумажке рисуют конвертики. И никто из них даже представления не имеет, что такое тротуарная плитка.

Мы с бабушкой поужинали на кухне. Потом она пожарила семечки, собрала дедову сумку, а я нарисовал в тетради эскиз вибростола. И даже успел проставить размеры, прежде чем дядя Вася окончательно вырубился. Он начал было рассказывать, как был ординарцем у полковника Баянова, как ездил на «виллисе» по пригородам Берлина, а в самом конце хотел показать в лицах, как разговаривал с маршалом Жуковым, когда тот приехал на позиции их батареи, но резко вскочил и сел мимо стула.

Пётр Васильевич с дедом пошли сопроводить пьяного до сторожки. Я вызвался им помогать. Открывал и держал калитку, пока шумная процессия не вышла на оперативный простор, а потом просто шёл позади. Шумел, в принципе, один Василий Кузьмич. Он несколько раз заводил песню «Хасбулат удалой», но каждый раз забывал слова.

В те времена пьянство считалось отягчающим обстоятельством только в суде. В народе к выпившим людям относились терпимо, по-человечески.

Когда дядя Вася прекращал петь и рассказывать, как он любит всех окружающих, дед с дядькой Петром продолжали начатый разговор.

– И вроде бы Бог не обидел, да не всё эти руки умеют, – сокрушался Петро. – Стол мы с Василем как-нибудь сами сладим, а вот насчёт форм и поддонов просто беда. Боюсь, не хватит ума даже дерево подобрать. Сосна не пойдёт, заплачет она по жарюке, а дуб – где его взять? Точность нужна, качество обработки, соответствующая пропитка. Взялся бы ты, Степан Александрович? Работу и материалы я оплачу, хотите – деньгами, хотите – готовой продукцией…

– Будем мараковать, – осторожно ответил дед.

Мне почему-то верилось, что от задуманного Петро уже не отступит, что скоро наш двор будет покрыт свежеуложенной плиткой. Это всё, что останется после меня. Не так уж и мало за девять дней.

Дверь в сторожку открывалась наружу. Я держал её, пока дядю Васю не занесли внутрь. Будучи в твёрдой уверенности, что мужиков со смолы я больше никогда не увижу, оставил чертёж вибростола на видном месте, под донышком недопитой бутылки портвейна.

Тягостная всё-таки штука – прощание. Слово «завтра» не отпускает, висит надо мной как дамоклов меч. Ему подчинены дела, поступки и мысли. Я уже примерно догадывался, каким оно будет, это мгновение истины. Раз! – и мой разум уйдёт, сменится на другой пакет информации, с иными файлами памяти. А куда он уйдёт? Как говорят на Севере, хрен знат. Куда, к примеру, девается человеческий разум, когда тело находится в коме и годами влачит, на беду родственникам, жалкое растительное существование?

От этой неожиданной мысли мне стало не по себе. А если и я так? Лежу, к примеру, сейчас в нашей большой комнате, сиделка вокруг меня увивается, кормит с ложечки, выносит горшок, переворачивает с боку на бок, чтобы не было пролежней, и думает: «Когда же ты, падла, сдохнешь?» А может, наоборот, молит Бога, чтобы я ещё с полгода потрепыхался? Ну, это в зависимости от того, сколько Серёга ей отслюнявливает со своей ментовской пенсии. Не станет же это брезгливое существо самолично возиться с говном? А присмотреть за братом надо. И похоронить тоже надо. Наследство того стоит. Вот, блин, ситуация! Хоть руки накладывай на себя!

Так получается это не жизнь, а фикция? Я прихлопнул жирного комара, присосавшегося к запястью. Да нет, не похоже, слишком уж всё натурально.

Что гадать? Всё решится завтра. Если, конечно, решится.

Дядя Вася стонал, метался по топчану. Он даже во сне берёг свою искалеченную культю. Я хотел, но не мог представить его молодым лейтенантом, которому пожимал эту руку сам маршал Победы Георгий Жуков.

Взрослые возвращались к столу, дотирать перспективную тему.

Тротуарная плитка – это лишний кусок хлеба, если не сказать больше. Ради такого дела можно разок не поспать перед ночной сменой. Они уже подходили к ореху, под которым когда-то я забуду свои очки.

«А ну-ка, – мелькнула шальная мысль, – догоню или не догоню? Если успею, мне будет добавлен один спорный день, а нет… Бог не Микишка, нет у него ничего лишнего».

И я полетел изо всех своих безразмерных сил по прохладной пыли над обочиной. Естественно, не успел, чудес не бывает, слишком уж велика была у них фора. Когда я подбегал ко двору, дед уже закрывал калитку.

Дома я взял пустое ведро и до самого позднего вечера рвал вишню для бабушки Паши. Настолько увлёкся, что не заметил, когда взрослые разошлись и дед уехал на смену. Ветер крепчал, рвал тёмные кудри с клубящихся кучевых облаков. На речке перекликались лягушки. Самцы обозначали себя солидным утробным басом, будто стреляли из пушки: «Куак, куак!», а самки и зелёная молодёжь стрекотали пулемётной разноголосицей: «Бре-ке-ке-ке, уа-ка-ка-ка…»

«Это всё, что останется после меня. Это всё, что возьму я с собой…» – вполголоса подпевал я этому суетливому хору, и с моей потрясённой души осыпалось всё наносное.

Чёрт побери, как же здесь хорошо! Если есть у Всевышнего рай, то он находится в детстве.

Глава 9. Ошибка в расчётах

«Помни о смерти», – говорили древние римляне. Я это делал где-то с пяти утра. Лежал, уставившись в потолок, и думал. Что я успел бы сделать ещё, если бы с самого первого дня не занимался самокопанием, а взялся за конкретное дело? Получалось – много. На пустыре, за спортивной площадкой, куда обычно складировался собранный школьниками металлолом, я насчитал четыре стиральные машины. Три из них были полностью в сборе. А это, как минимум, один работоспособный двигатель. Если бы я его потихоньку прихватизировал, была бы сейчас у деда рабочая приспособа для чистки веников или хотя бы электрическое точило.

Что касается «Белки-2», пылящейся на чердаке, её я в расчёт даже не принимал. Вот приедет мой старший брат, подтянет крепления двигателя, ещё что-то там подшаманит, и она заработает. Он в школьные годы был технарём, ремонтировал все будильники, менял спирали на утюгах, в технике разбирался неслабо. В общем, был человеком, а стал ментом. Я ведь, пока воду из скважины в дом не провёл, каждую субботу купаться ходил в его трёхкомнатную квартиру. Честно скажу, Серёга меня принимал как родного брата: усадит за стол, накормит от пуза, с собой завернёт шмат колбасы. Но каждый раз, сволочь такая, просил меня вынести мусор. Самому, надо понимать, совсем никак. А уж если надо ехать на дачу… ну, там, картошку сажать, или полоть, или убирать – это он прямым ходом ко мне, чтобы дело не завалить. Занят не занят – пофиг. Он никогда не любил ковыряться в земле, да и никто в его слабосильной команде не управлялся с лопатой и тяпкой лучше меня…

Я лежал, укутавшись с головой в красное атласное одеяло, и прощался с этим незабываемым прошлым. И кто бы мог подумать, что, если в него попасть, оно будет так похоже на настоящее?

– Охо-хо! – В маленькой комнате скрипнула койка, и бабушка включилась в работу.

«Может, ну её на фиг, школу? – подумалось вдруг. – Прикинусь больным, откосячу? Да только у деда такие фокусы не проходят. Раскусит как миленького, надо вставать».

На улице было грустно и пасмурно. Виноградник ронял холодные капли на мою голую спину. Хороший был ливень. С крыши по водостоку за ночь набежало почти полное корыто воды. По дну уже плавали, свернувшись в тугие кольца, четыре больших червяка. До сих пор понять не могу, откуда они там берутся? С земли им в корыто ни за что не залезть. Неужели падают с неба? За это, наверное, их и зовут дождевыми червями?

Ливневая вода мягкая, ласковая. Бабушка её собирает, чтобы мыть голову. Волосы у неё до сих пор богатые, косища по пояс. Она её скручивает на затылке, пришпиливает, прячет под цветастый платок. И главное, ни единой седой прядки! А ведь хлебнуть Елене Акимовне пришлось изрядно: два голода, две войны, оккупация.

Из четырёх дочерей, которых она выносила, осталась только моя мама. Остальные умерли в младенческом возрасте и стали моими ангелами-хранителями. Так говорила бабушка, когда возила меня им «показать». То ли весной дело было, то ли осенью. Помню только, что в воскресенье, потому что магазин не работал. Дед взял у Ивана Прокопьевича бричку с лошадкой, и засветло всей семьёй мы отправились в дальний путь.

Колёса гремели железными ободьями, прыгали на ухабах. Взрослые сидели на передке. Мне, как единственному пассажиру, было взбито походное ложе из душистой соломы и одеял. Да только от тряски оно постепенно разъехалось, и я проснулся. Чтобы сократить путь, ехали напрямки, по бездорожью. Как бывший председатель и агроном, дед знал все поля наизусть. Много колхозов было под его началом в его трудовой биографии: в «Кужорке», артели «Свободный Труд», Унароково, Красном Куте, на хуторе Вольном. Иные теперь не сыщешь на самой подробной карте.

Дорогу я толком не помню. Однообразный пейзаж, скучный. Глазу не за что зацепиться, всё поля да посадки. Да и было мне года четыре с лишним. А вот место, на которое меня привезли, до сих пор стоит перед глазами. Это было не кладбище, а небольшая поляна, заросшая редким кустарником. Три приземистых холмика я заметил только после того, как бабушка стала ползать по ним на коленях, причитать и целовать траву. Тогда я впервые увидел, как она плачет.

Двигатель и коробку у меня хватило ума с вечера спрятать в сарай. Пока бабушка разжигала залитую ливнем печку, я умылся и протянул переноску.

Плитка получилась лучше, чем я ожидал. Даже надпись «Цена 99 коп.» можно было вполне прочитать, хоть они и отпечатались наоборот. В нашем дворе я такую положил бы не задумываясь, а вот там, куда заезжают грузовые машины, её надолго не хватит. Нужно будет Петру подсказать, если успею, чтобы армировал, а лучше всего – добавлял в раствор гранитную крошку. Её иногда разгружали недалеко от смолы напротив деревянного мостика, за которым живёт Витя Григорьев.

На печке закипала вода. Бабушка на кухонном столе лепила вареники с «вышником». Всё в этом доме шло своим чередом. Мне будет не страшно покинуть его навсегда. Потому что я знал самое главное: с моим уходом в небытие этот мир не исчезнет, не растает бессловесным фантомом, а будет расти, развиваться, творить иную историю, купировать раны, которые я нанёс своим беспардонным вторжением. Только не выбросил бы он по пути этот дом и этот колодец. Впрочем, это уже зависит не от меня.

Дед приехал в мокром плаще, усталый, продрогший. Бабушка загодя затопила домашнюю печь в маленькой комнате. Пока она накрывала на стол, он сидел у раскалённой заслонки, согревал озябшие руки и курил, пуская струю дыма в открытое поддувало.

Я принёс ему из сарая образец тротуарной плитки. Дед скользнул по моей поделке равнодушным, невидящим взглядом и вежливо вымолвил: «Добре…»

Он действительно ночью ловил воров, охранял территорию. Я это точно знаю, потому что не раз и не два ходил к нему на дежурство, приносил горячее к ужину. Пару раз ночевал в сторожке на широкой скамье под его тёплой фуфайкой.

Такие интересные люди наполняли моё детство. Вот честное слово, они были не такими, как мы. А может, дело не в людях, а в общественном строе? Одно дело – работать на своё государство, и совершенно другое – на чужого частного собственника, которого ты ни разу в глаза не видел. Чтобы «встрять» в городские электросети, мне тоже с полгода пришлось «дубачить». И деньги смешные, и работа смешная: «Уважай труд товарища – не буди сторожа!»

После второй папиросы дед окончательно отогрелся и перебрался к столу. Вареники были в самом соку. Их розовые бока исходили дурманящим паром. Такая вкуснятина! Я уплетал вторую тарелку, когда у калитки зауркал мой корефан. Что-то он рановато сегодня, наверное, дело есть.

– Сейчас, – сказал я, проглотив последний вареник. – Только переоденусь.

– Новость слыхал? – Витька цепко ухватил меня за руку. – У Раздабариных пацанёнок утоп!

– Да ты чё?! – Я вынырнул из двора, как рыба, хлебнувшая воздуху, и шлёпнулся на бревно. – И когда?

– Вчера, после обеда. Они в огороде гуляли. Мамка в хату пошла за бутылочкой с молоком, а калитка на речку…

– Ладно, потом расскажешь!

Я пулей сорвался с места и полетел на кухню.

– Дед! – заорал с порога. – Дед, ты лекарство пил?!

Он чуть вареником не подавился.

– Пил, – подтвердила бабушка, – как в хату зашёл, так и хлебанул для сугреву. Насилу его заставила выпить стакан молока.

– Ты это, – вымолвил дед, отдышавшись, – в школу не опоздай! Учительница пожалуется в дневнике, будет тебе хворостина! И никогда больше так не ори!

Как говорил гаишник из анекдота, «хоть дома всё хорошо!». От души чуть отлегло. Я поплёлся в комнату одеваться, зная, что делаю это в последний раз.

Рубашка была чистой и выглаженной. Бабушка будто предчувствовала. Настроение тут же скатилось до нулевой отметки. Из головы не шёл маленький пацанёнок, который вчера утонул по моему недосмотру. Хотел же предупредить, чтобы глаз с него не спускали, ан нет, поленился, отвлекли другие дела. Теперь его смерть на моей совести. Чёрт бы подрал эту тротуарную плитку!

Проклиная себя матерными словами, я подхватил портфель и вышел на улицу. Из-за лёгкого облачка щурилось щербатое солнце. Ласточки над травой скользили на бреющем. Витька на брёвнышке лузгал конопляные семечки. Не знали ни он, ни его бабушка, что за коноплю в своём огороде скоро будут давать срок, а лет через пять в нашем городе появятся первые анашисты. Да, много чего в моём детстве не было: телевизионной рекламы, амброзии, колорадского жука, наркоманов…

– Калитка, говорю, которая к речке ведёт, открыта была, – Витька продолжил свой скорбный рассказ, поплёвывая семечной шелухой, – а пацан…

Что было потом, я знаю и без него. Поэтому опять перебил:

– Погнали, а то опоздаем. Есть разговор.

Он зашагал рядом, поминутно заглядывая в глаза, пиная коленями железнодорожную сумку, служившую ему портфелем. Я молчал, подбирая слова. Витька терял терпение.

– Так чё ты сказать-то хотел? – не выдержал он, нырнув под последний вагон.

– А то! – Я схватил его за ворот мятой рубашки, приблизил к себе и спросил, глядя в круглые вишнёвые зенки: – Ты мне друг?

– Я тебя когда-нибудь обманул?! – обиделся он.

– Ну, тогда обещай мне, как другу, что, когда станешь взрослым, не будешь пить ни водку, ни самогон, ни прочую дрянь!

– А чё так? – Он одёрнул рубашку и заправил её в штаны. – Чё так, говорю?

Если б я не знал, чё… Пришлось изворачиваться:

– Да приснилось мне ночью, Витёк, что ты стал знаменитым гонщиком, а я у тебя прошу показать золотую медаль. Девчата вокруг столпились, толкают друг дружку локтями и спрашивают: «Это тот самый Григорьев?»

У Витьки загорелись глаза. Он быстренько их потушил, чтобы уточнить:

– Где это было?

– Я же сказал, во сне.

– Понятное дело, во сне. Я тебя про место спросил: Москва или наш город?

В каждом деле Григорьев любил доскональность. Даже русский передирал на контрольных до последней ошибки.

– Кажется, наш, – подумав, сказал я. – На том самом месте, где стоит сейчас хлебный ларёк. Только вместо него большой магазин, и ещё непонятно, ты, типа того, уже взрослый, а я ещё пацан пацаном. Так и хочется дать тебе в тыкву, чтобы не задавался.

– Ты свою тыкву побереги!

– Так обещаешь?

Мой кореш засунул правую руку в карман и зашагал впереди своим развинченным степом. До самой школы молчал, взвешивал все риски. Возле калитки остановился, повернулся ко мне, чиркнул ногтем большого пальца по верхним зубам и хрипло сказал:

– Без базара!

– Пацан сказал – пацан сделал! – выдал я очередной слоган из лихих девяностых, чтобы услышать в ответ Витькино неизменное «Чё???».

В школьном дворе никого не было. Наверное, все уже на уроке. У дверей нашего класса грозно маячила квадратная фигура Ильи Григорьевича. Витёк умудрился прошмыгнуть у него под рукой, а я не успел. Директор схватил меня за плечо, глянул в глаза из-под кустистых бровей, коротко бросил: «Пойдём ка, Денисов, со мной!» – и зашагал, повернувшись ко мне спиной, в полной уверенности, что никто в этой школе не посмеет его ослушаться. Я засеменил позади, стараясь поспеть за его широченным шагом, то отставая, то забегая вперёд. И как Витёк пятнадцать минут назад, пытался прочесть в его озабоченном взгляде, насколько серьёзная выволочка ожидает меня в директорском кабинете.

– Как бы там ни було, а ты молодец! – строго сказал Небуло, когда мы прошли в него. – Сам, наверное, не представляешь, что сотворил, тем не менее это так. Макаренко нечто подобное называл «эффектом большого взрыва». Ты хоть понял, Денисов, о чём я сейчас говорю? – Он сделал весомую паузу, чтобы перейти к следующей части своего выступления относительно моего опоздания на урок. Я решил промолчать и заранее опустил голову. – Не понял, и слава богу! – усмехнулся Илья Григорьевич. – Да я тебя, собственно, и вызвал совсем по другому поводу. Ты о новой школе что-нибудь слышал?

– Как же! – ответил я. – Ходили записывали. Правда, до нас ещё не дошли.

– Вот и я о том. Ваша улица находится на меже. По-моему, к нам даже ближе. Поэтому, как бы там ни було, я имею полное право оставить тебя здесь. Будь на то добрая воля твоих дедушки с бабушкой. Сам-то как думаешь?

– Как по мне, я двумя руками за то, чтобы остаться в своём классе, – подняв очи горе, посмотрел я на директора. – Только вы лучше вместо меня мамку мою возьмите. Она с Камчатки скоро приедет, будет работу искать.

– Она у тебя учитель? Где работает, кем?

– В вечерней школе. Историю преподает, географию, ну и обществоведение.

– А отец? – Вопросы Ильи Григорьевича были ёмкими, выверенными. Он, как всегда, кратчайшим путём добирался до сути.

– Развелись они, – со вздохом сказал я. – Списали отца после вынужденной посадки из-за технической неисправности, вот и запил…

– Как, как ты сказал, «после вынужденной»? – оживился директор. – Он что у тебя, летун?

Я молча кивнул.

– Что закончил, не знаешь?

– Николаевское военно-морское училище лётчиков имени Леваневского.

Биографии близких родственников я знал по годам и датам, как, впрочем, и любой другой человек, которому доводилось подавать документы на визу в советское время. На нашего Небуло это тоже произвело впечатление.

– Ладно, иди, – коротко бросил он и что-то чиркнул в своём ежедневнике. – Учителю скажешь, что я вызывал.

Имея такую отмазку, можно было вообще не идти на урок, догулять его до конца. В иные златые годы я так и поступил бы. Только время не позволяло. Мой отсчёт в этой реальности пошёл на считаные часы, и было бы дуростью потратить их столь нерачительно. Где-то там, в прошлой своей жизни, я уже начал искать очки.

Надежда Ивановна стояла у чёрной доски, собравшись что-то писать на ней. Обернувшись на шум и увидев меня на пороге, кротко произнесла:

– Садись, Саша.

И я зашагал немеющими ногами на зелёный свет Валькиных глаз.

Естественно, все смотрели, шушукались, толкали друг дружку локтями. А какая-то падла подсунула мне на стул канцелярскую кнопку. Чуть было не сел!

Впрочем, всё это мелочи по сравнению с тем, что для Бабки Филонихи это было второе действие первого в её жизни большого, настоящего бенефиса. Казалось бы, на что там смотреть? Обычное школьное платьице с чёрным передником, белым воротничком и кружевными манжетами. Даже свои роскошные волосы она решила не собирать в обычные хвосты, а заплела в одну большую косу. Но всё это смотрелось настолько контрастно по сравнению с её каждодневным видом, что не могло не убить наповал. И было ещё в Валькином облике нечто такое, что настоящий мужчина может увидеть и оценить только с позиции возраста. Она была озарена внутренним ровным домашним светом, имя которому – счастье. Её вечно ссутуленная спина смотрелась теперь ликующим восклицательным знаком.

Я Вальку любил, как любят добротную красивую вещь, созданную своими руками. Если страна – совокупность людских судеб, ей сегодня привалило немного счастья. Только ради одного этого стоило помирать.

Ни на кого конкретно это чудо, естественно, не смотрело. Равнодушный рассеянный взгляд был направлен вперёд и вверх. Он предназначался одновременно для всех, но не было в нём ни тени высокомерия. Интуитивно Валька выбрала верный ход, всем своим видом показывая, что ничего сверхъестественного не произошло, не надо аплодисментов, просто она отыграла скучную роль деревенской Золушки и теперь вживается в новый образ.

Под любопытными взглядами одноклассников я чувствовал себя как рыбка в аквариуме. Особенно усердствовали девчонки. В неофициальном рейтинге школьных красавиц каждая из них застолбила за собой место в первой пятерке, а раздача началась с аутсайдеров. Ну как не взглянуть на болвана, ни черта не понимающего в девичьей красоте?

Что касается пацанов, то им наша парта быстро наскучила, так как вовремя подвернулся более интересный объект для созерцания. На пороге возник ещё один опоздавший, наш завзятый второгодник Женька Полторакипко по кличке Ухастый. Он три года отсидел в третьем классе и первым из нашего коллектива был сегодня с утра вызван в военкомат для прохождения медкомиссии в качестве допризывника. А там для начала стригут налысо и только потом спрашивают, в каком классе ты учишься.

Не успел Женька усесться за свою парту, как был тут же обстрелян всеми наличными средствами, что нашлись у парней под рукой. Ведь хлыснуть по лысой башке бумажной шпулькой или куском пластилина из полой пластмассовой трубки – всё равно что убить медведя. Редко кто мог себе отказать в таком удовольствии.

Чтобы прекратить это безобразие, Надежда Ивановна вызвала Полторакипку к доске. Он потел в своём коричневом пиджаке, скрипел мозгами и мелом, послушно царапая на чёрной поверхности то, что мы писали в своих тетрадках: «Сад наполнился шумом, смехом. Голубые глаза смотрели ровно, спокойно. Мария Павловна встала, вышла в другую комнату и вернулась с листом бумаги, чернильницей и пером. Огонь на свечке беспокойно замелькал, ярко вспыхнул и потух».

Женька писал коряво и допустил ошибки.

– Садитесь, Евгений, три, – вздохнула Надежда Ивановна. – Боюсь, эта оценка будет у вас и за четверть, и, естественно, за год.

Насколько я помню, все педагоги нашему Ухастому выкали, хотя он был из самой обычной семьи: отец – комбайнер, мать – зоотехник в колхозе. Мне кажется, дело тут не в семье, не в блате, не в родственных связях, а в нём самом. Насколько беспомощным он выглядел у доски, настолько уверенным в себе казался вне школы. Да что там казался – был. Начнём хотя бы с того, что во время каникул Женька работал прицепщиком в огородной бригаде, имел карманные деньги и даже вот этот костюм купил себе сам. В прошлой моей жизни он резко ушёл из школы, не закончив седьмой класс, вроде бы женился и к моменту призыва в армию успел настрогать двоих сыновей. Естественно, не служил, а после рождения первенца стал заниматься серьёзным мужским делом – строить собственный дом. При встречах Ухастый всегда здоровался, хотя, наверное, и не помнил, что мы с ним учились в одном классе. Разговаривать с ним было безумно скучно. Две вечные темы: о деньгах и о ценах на стройматериалы.

Вальку на перемене окружили девчонки. Она легко и естественно влилась в этот серпентарий, где до начала заскоков была своим человеком. Интересно на них смотреть. Сбились в тесную кучку, как ёжик в клубок. Только вместо иголок «шу-шу-шу, хи-хи-хи». Беда, коли попадёшь этому зверю на зуб. Годика через три, когда я опять вернусь в эту школу, после такого «шу-шу-шу» они не примут меня в комсомол. Им ведь в кино да на танцы, желательно с мальчиками, а я в футбол да на речку. Получается, не дорос.

– О тебе говорят, – просветил меня Витька Григорьев. – Я в сортире сидел, слышал. Ты, оказывается, Бабку Филониху в центре выгуливал?! Будут тебе «неуловимые мстители»…

До этой минуты я пребывал в состоянии просветлённой печали. Всех простил, со всеми простился, с Витька вон слупил обещание, что не будет галюзить[13], и тут такая подлянка! Вот тебе и Валюха, всё подружкам растренькала! Быстро же у неё эффектом «большого взрыва» все извилины укоротило и привело к общему знаменателю!

Последние полчаса моего бытия в этом реале были безнадёжно испорчены.

На следующем уроке Надежда Ивановна начала диктовать список литературы для внеклассного чтения на летних каникулах. Естественно, я ничего не писал, не до того было. Готовился. Пытался настроить душу на торжественный, всепрощающий лад, отрешиться от суеты. Не получалось. В голову лезла всякая ерунда. С какого-то хрена вспомнилось внутреннее расположение банковских помещений первого этажа. Если сделать ретроспективу в будущее, мы с Филонихой торчали сейчас в приёмной, парта Напрея подпирала центральные двери, а Славка Босяра сидел в директорском кресле. Что касается классной доски, то её вообще вынесли в помещение, куда посторонним вход воспрещён.

Потом меня отвлекли. Слева пришла записка, где почерком Катьки Тарасовой синим по белому было написано: «Саша, пойдём завтра в кино?» Я так разозлился, что написал в ответ фразу из анекдота про попа – посетителя публичного дома: «Больно уж ты страшна, матушка!»

Остальные послания заворачивал не читая. Сволочи! Помереть спокойно и то не дадут!

За десять минут до конца урока Надежда Ивановна немного дополнила задание на каникулы. Нужно будет ещё написать сочинение на вечную тему «Как я провёл лето», сочинить аннотацию к самой любимой книге, нарисовать для неё обложку. Потом наша классная начала собирать дневники, чтобы выставить в них годовые оценки. Ничего, в принципе, сверхъестественного, не считая того, что я был ещё жив. В смысле, не жив, а при своей старческой памяти.

Вот честное слово, я испытывал разочарование. Чёрт бы побрал эту небесную канцелярию! И там волокита! Как прикажете жить, если нет никакой определённости? Может, в православных канонах церковники допустили арифметическую ошибку и мне причитается ещё один день? О том, что тело моё и мозг могут сейчас находиться в коме, я старался не думать. Эта мысль сразу же прерывалась пронзительным криком души: «Бедный Серёга!»

В общем, кругом полная ж… Да к тому же мои неприятности и не думали на этом заканчиваться. Они нарастали как снежный ком. Хреновое качество стремительно перерастало в количество. На перемене ко мне подкатил Босяра.

– Ты чё это Катьку Тарасову обижаешь? – спросил он, наступая мне на ногу, и ударил локтем под дых. – Совсем оборзел?

Чуть пресс не пробил, падла!

– Слушай, папаня, – сказал я по старой привычке, – что ты в принципе хочешь? Если подраться, то без проблем, присылай секундантов, а если поговорить как мужик с мужиком, перетереть непонятки, я тоже не против. Только думай быстрее, мне некогда.

– Ладно, пошли побазарим, – тряхнул головой Славка, остывая, но не удержался, съязвил: – Ишь ты, какой занятой!

Мы отошли в угол двора, сели на низенькую скамью, большой буквой «Г» окружавшую забор по периметру, огляделись. Здесь нам никто не мешал.

– Давай откровенно, на чистоту и без обид, – предложил я.

– Давай, – согласился Босяра.

– Тарасова пригласила меня в кино. Я отказался. Тебе, как я понял, это не нравится. Может, надо было сделать наоборот? Сходить с ней на вечерний сеанс, потом проводить до дома, зажать в тёмном углу и мацать за потные сиськи?

– Да я бы тебя убил! – откровенно сказал Славка и сжал кулаки. – В чём-то ты, Пята, прав. Только Катька – моя двоюродная сестра, можно было ей отказать как-нибудь без обид. Так что драться нам всё равно придётся. Во-первых, я обещал своей мамке всегда её защищать, а во-вторых… мне самому интересно.

Коротко дзинькнул звонок. Девчоночий серпентарий компактным клубком запылил к входу. В воздухе поплыли вздёрнутые носы. Мы со Славкой были для них далеко в стороне и несравнимо ниже. Только Катька Тарасова снизошла: скользнула по мне ненавидящим взглядом, что-то сказала подружкам и, хохоча, взлетела по ступенькам крыльца.

До революции в этом доме жил, наверное, какой-нибудь бондарь. Высокий, тёмный подвал был залит до половины грунтовой водой, где плавали почерневшие от времени бочки. Сейчас там хранятся деньги.

– Ну вот и поговорили. – Я встал и без задней мысли подал руку Босяре.

Он сделал вид, что этого не заметил:

– Драться будем на большой перемене.

– Замётано!

Настроение у меня несколько приподнялось. Я и сам, честно сказать, хотел бы покончить с этой бодягой в самые кратчайшие сроки, но по негласному дуэльному кодексу условия выдвигаются вызывающей стороной. Вот тебе и «не спеши жить»! Ну как тут, скажите, не будешь спешить, если ты в этом реале на птичьих правах? В любую минуту провидение скажет «извините-подвиньтесь», и моё место за партой займёт лопоухий пацан, который ни сном ни духом не знает о моих дурацких разборках. Настучит ему Славка по репе и будет прав – не умеешь драться, не возникай! С его феноменальной реакцией это раз плюнуть.

От прочих дурных мыслей меня отвлекла математика. Нина Васильевна Бараковская, которую школьники звали не иначе как «ясновельможная пани», учинила классу контрольную. Прошедший учебный год у неё никогда не спускался на тормозах.

С примером я справился самостоятельно, а вот с задачей не получалось. Пришлось инспектировать тетрадь Бабки Филонихи, благо она не протестовала. У Вальки был вариант про гараж и машины, у меня – про лесной массив, но принцип решения я уловил. Дробные цифры заменил целыми; вычислил, сколько частей приходится на 77 гектаров, чему в итоге равна площадь соснового и елового леса, и ещё через два действия получил конечную цифру.

Сдавая тетрадь, специально заглянул в классный журнал, чтобы прояснить для себя тему контрольной работы. Она называлась замысловато: «Решение задач на пропорциональное деление». Во как! Теперь я и это могу.

Урок пролетел как одна минута, не оставив мне времени для размышлений. А я ведь ещё до конца не продумал тактику и стратегию предстоящей дуэли. Спарринг со Славкой – это не дули крутить воробьям. Крепкий орешек, такой даже опытом не возьмёшь. Любил он на старости лет вспоминать о своих боевых похождениях. «Мне, – говорил, – Санёчек, когда я с кем-нибудь дрался, всё время казалось, что он кулаками машет будто в замедленной съёмке».

Честно скажу, я ему верю. Во-первых, не раз и не два видел своего крёстного в деле, во-вторых, в спецназ так просто не попадают, а в-третьих, был ещё один человек, утверждавший нечто подобное, – хоккеист легендарной тройки Виктор Полупанов.

На пустырь за спортивной площадкой мы с Босярой пошли вдвоём. Напрей с Витькой Григорьевым дописывали контрольную. Обещали догнать, а пока, мол, «начните без нас».

– Я тебе доверяю, – смеясь, сказал Славка, хлопая меня по плечу, – сам тоже не обману. Ты, Пята, не жохай[14], уничтожать не буду, просто немножечко проучу.

Со стороны могло показаться, что два закадычных друга идут по своим делам. В принципе, так и было. Ничего, кроме добрых чувств, я к своему крёстному не испытывал, хотя и решил для себя начистить ему хлебальник в самые кратчайшие сроки. Ибо нефиг!

Мы молча разделись до пояса, показали друг другу ладони. Славка сказал «сошлись», рванулся было вперёд, но тут же отпрянул, чтобы засмеяться. Он никогда раньше не видел такой стойки, когда обе руки согнуты в локте, правый кулак на уровне лба, а левый в районе солнечного сплетения. В те годы это не впечатляло.

Направление первой атаки я прочёл по его глазам. Они напряглись, сузились, быстрый тычок скользнул над моим локтем в район правого уха. Я тупо выпрямил правую руку. Уходя вверх по прямой, предплечье отбросило этот удар. Тут же обратным ходом я пустил свой кулак вниз по дуге, прямо в ухмыляющуюся рожу. Куда-то попал. Славке даже пришлось пробежаться, чтобы не упасть. Из рассечённой щеки под виском закапала кровь.

Глава 10. На птичьих правах

Перед последним уроком Босяра перебрался на последнюю парту. Он сел рядом со своим секундантом, отгородился от мира учебником английского языка и прикрыл заплывающий глаз носовым платком. Фингал получился маленьким, аккуратным. Верхнее веко опухло и стало фиолетово-чёрным, как у завзятой модницы после парадного макияжа. Вот только щека у Славки была безнадёжно испорчена. Теперь до конца жизни придётся ему носить в уголке правого глаза шрам в виде тонкой открытой скобки. Точно такой же был у него и в прошлой моей реальности. Только там он его получил во время общей уличной драки после восьмого класса и авторство не моё.

Нет, зря всё-таки он отказался идти в санчасть и наложить шов. Шрамы, конечно, украшают мужчину, но не в таком возрасте. По-пацански он прав, не хотел меня подставлять – упал и всё! Это он сам придумал, когда из дверей мастерской выскочил трудовик и ухватил меня за ухо.

– Отпустите его, Юрий Иванович, это я сам упал!

– Сам?! – удивился тот. – Да как же тебя угораздило?

– О железку споткнулся. Под ноги не смотрел.

– Экий ты нестуляка! Ну-ка, пойдём в цех! Рану нужно промыть, обработать. Заодно поглядим, что там у тебя с глазом. Может, придётся скорую вызывать.

– Не надо никакой скорой! – запричитал Славка.

– Пойдём, пойдём! Мне видней, надо или не надо. Ишь ты какой! Как хулиганить – так первым бесом, а как на расправу – «не надо!».

Интересный мужик наш Юрий Иванович. Природа его раскрасила красным цветом. Щёки, брови, глаза, нос, даже крупные кудри над его вечно наморщенным лбом отливали ровным багрянцем, без граней и полутеней. Из напитков он тоже предпочитал «красненькое», как и его закадычный друг преподаватель физики Николай Игнатьевич Варбанец. Помимо гастрономических предпочтений было у них и одно большое общее горе: оба подпяточники. Поэтому лишних денег у друзей никогда не водилось. Николай Игнатьевич жил в двухэтажном государственном доме, а Юрий Иванович построил собственный особняк на большом участке земли с теплицами, садом и огородом. Он действительно любил труд и как школьный предмет, которому нас обучал, и как форму существования. На земельном участке, ухоженном его мозолистыми руками, всё произрастало с избытком и было источником неучтёнки, которую можно было пустить на пропой. «Люсёк, – говорил Николай Игнатьевич своей суровой жене, – там, за углом, помидорчики дешёвые продают…»

И Юрий Иванович, и Николай Игнатьевич проживут долгую жизнь, оставив после себя не одно поколение грамотных, трудолюбивых выпускников. Юрий Иванович умрёт на своём огороде, у него оторвётся тромб, а Николай Игнатьевич – в банке. Ему нахамят в операционном зале так, что остановится сердце. Но никто, кроме меня, не знал их будущего.

Трудовик колдовал над Славкиной надбровной дугой, накладывал тугую повязку, а тот продолжал лениво отбрехиваться:

– Не хулиганили мы.

– Не хулиганили?! А что же вас занесло на пустырь, подальше от глаз? Молчите? Так я вам скажу: или драться, или курить. Ох, дождётесь, возьмусь я за вас. Вот прямо сейчас директора позову…

– Мы не курить, – не на шутку струхнул я, – мы сюда за двигателем пришли. Хотели скрутить со стиральной машинки.

– Вот молодцы! – с сарказмом воскликнул Юрий Иванович. – Одни стараются собирают, а другие будут растаскивать! Может, скажешь, Босых, для каких таких срочных нужд вы на это пошли?

– Так это… – промямлил Славка, не зная, как лучше соврать.

– Мы хотели сделать приспособление, чтобы семена с веников очищать, – мгновенно нашёлся я и быстро добавил: – Для школы.

– Похвально, – расцвёл трудовик, – очень похвально! Рачительно, по-хозяйски! Так… сколько у нас до конца перемены, двенадцать минут? Ты, Босых, дуй в санчасть. Нет у тебя ничего страшного, обычное рассечение. Пусть Марь Иванна наложит на рану шов. Шрам, конечно, останется, но будет не столь заметен. Денисов тебя догонит.

Как я и предполагал, Юрия Ивановича зацепило. Учитель семидесятых был человеком призвания. В профессию шли не за большими деньгами, а по зову души. Естественно, ему было приятно, что сопливые пацаны, меньше года назад не умевшие работать напильником, проявили инициативу. Пусть даже то, что они придумали, не стоит и выеденного яйца, важен факт, сам по себе достойный поощрения и поддержки.

Он протянул мне лист бумаги и огрызок карандаша:

– Ну-ка, изобрази, что вы там со Славкой по незнанию нафантазировали.

Я несколькими штрихами нарисовал электрический двигатель, направление вращения вала, цилиндрическую насадку с рифлёной поверхностью и фланцем для фиксации на валу. В примечании указал, что резьба на ступице, стопорный болт и гайка должны быть с левой резьбой. Это ему понравилось больше всего.

– В данном случае именно с левой! Гм… в принципе, почему бы и нет?

Юрий Иванович внимательно изучил мой, вполне приличный, чертёж, в конце уточнил:

– Насколько я понял, рабочая поверхность насадки должна быть шероховатой, обработанной на станке?

– Не обязательно. Дед наварил куски проволоки, старые гвозди без шляпки…

– Ага! Это ты, значит, у деда своего подглядел! – возликовал трудовик. – То-то я и смотрю, откуда ж такая изощрённость ума? Ну что ж, тоже похвально! У взрослых нужно учиться, перенимать опыт. Без этого никуда. Ну и как, работает чистилка?

– А куда она денется, – солидно ответил я. – Не чета ручному станку! Только семена по двору сильно разбрасывает. После каждого раза приходится подметать. Вот если бы предусмотреть нечто вроде длинного кожуха, заканчивающегося воронкой…

– Ладно, иди, – перебил меня Юрий Иванович, – а то опоздаешь. После уроков загляни в мастерскую. Если меня вдруг не будет, тогда завтра с утра.

Ни в какую санчасть Славка, естественно, не пошёл. Он ждал меня тут же, за углом мастерской, в окружении припозднившихся секундантов и, мотая своей забинтованной головой, втирал им историю о падении. Я догадался об этом, услышав последнюю фразу:

– Быть такого не может! – сомневался Напрей. – Я упал – руку разрезал, ты – голову проломил. Или Пята колдун, или ты набрехал.

– Ну, если не веришь, сам у него спроси. Как было дело, Санёк?

– Шёл, упал, очнулся – гипс, – пояснил я. – И вообще, нефиг было опаздывать!

Юрка пристально осмотрел мою рожу и, не увидев ни ссадин, ни синяков, бессильно развёл руками:

– Гля, точно! Во везун!

Да я на его месте и сам не поверил бы, что Босяра в кого-то ни разу не попадёт.

– У тебя на контрольной по арихметике какой ответ получился? – спросил у него Витёк, возвращая всех нас с неба на землю.

Они с ним решали один вариант.

– Шестьдесят восемь целых и четыре десятых, – ответил Напрей.

– Четыре десятых машины?! Сам-то подумал, что написал? – возмутился мой секундант. – Ты, наверное, запятую неправильно перенёс. Какое у тебя было последнее действие?

И они пошли впереди, обсуждая Юркину неудачу.

«Вот тебе и беспросветный двоечник! – удивлялся я, глядя в Витькин затылок. – Кто бы мог подумать, что его проблема лежит на виду, на обороте обложки обычной тетрадки в клеточку?»

Нещадно палило солнце, приближаясь к зениту. В ветках колючих акаций от него прятались воробьи. Голову припекало. Волосы были почти горячими – и ничего, а после шестидесяти я буду терять на жаре сознание. Всё течёт, всё меняется. С годами я понял, почему дед всегда прикрывал макушку соломенной шляпой.

– Я знаю, как это у тебя получилось, – после долгих раздумий выпалил Славка. – Ты выпрямил руку, а это намного быстрей, чем её поднимать. Можно так, можно так, – встал он в мою стойку и наглядно продемонстрировал варианты блоков и контратак. – Одного не пойму: почему ты всё время прикрывал свое дыхало? Я ведь бью только по роже.

– Это, папаня, защита от удара ноги, – пояснил я. – Вот посмотри: делаешь шаг назад, крепишь ладонью правой руки левый кулак, и хрен прошибёшь!

– А что, – изумился он, – есть на свете такие скоты, которые дерутся ногами?!

– Есть, – подтвердил я, – в Японии, например.

– Вот суки! – Босяра многозначительно помолчал, приглашая меня первым коснуться неприятной для него темы. Но ответа не дождался, а чувство попранной справедливости в итоге возобладало. – Слышь? – прошептал он. – Пацаны и вправду поверили, что я сам упал…

– Так это же хорошо! – С позиции прожитых лет я будто читал все порывы его души и по-взрослому успокоил Славкину совесть. – Нам же будет меньше проблем. Та же Танька Тарасова, если узнает о драке, сразу директору вломит. А оно мне сейчас меньше всего надо. Илья Григорьевич с утра вызывал. Сказал, наш дом стоит на меже, и вопрос о моём переводе в новую школу напрямую зависит от моей учёбы и поведения.

Кажется, Босяра поверил. Во всяком случае, у него возник только один вопрос:

– «Вломит» – это наябедничает?

– Угу.

– Ну, ты сказанул!

На урок мы чуть было не опоздали. Англичанка с классным журналом уже шагала по коридору. Увидев нашу компанию, остановилась, приподняла очки.

– What's wrong? What happened, Вячеслав? – спросила она.

– Упал, Валентина Васильевна, – браво ответил Славка. – It is a fell down!

– Где мой валидол? – простонала она и прислонилась к стене.

Пользуясь этой оказией, мы прошмыгнули в класс.

Ничего интересного на последнем уроке не произошло. Мне пришлось немного покрасоваться под перекрёстными взглядами одноклассников. Не увидев на моей роже ничего примечательного, их интерес переключился на Славку. Наверное, наша драка была кем-то широко анонсирована. Англичанке пришлось несколько раз прикрикнуть: «Sit still!», чтобы «чилдрены» прекратили вертеться и внимательно выслушали свои годовые оценки. У меня вышла четвёрка, а Катьке Тарасовой Валентина Васильевна влепила трояк. Услышав свой приговор, она упала на парту и заплакала. Насколько я помню, она по английскому всё время перебивалась с тройки на двойку. Так что рыдала Тарасова не из-за низкой оценки, а от бессильной злобы. Не срослось у неё.

Такой вот сверхурочный нежданчик у меня получился. Сказать, что я радовался, – так не было этого, но и не горевал. Настораживало одно: я всё больше вживался в образ и суть двенадцатилетнего пацана. Старый вроде бы человек, а с какого-то хрена ополчился на Катьку Тарасову. Смалился![15] Ей и так выпадает такая судьба, что не позавидуешь! Выйдет замуж за офицера, который погибнет в Афгане. Гробовые, фронтовые и прочие сбережения схарчит Павловская реформа. И останется она с пенсией по потере кормильца и годовалым ребёнком. Чтобы выжить в период шоковой терапии, будет выращивать на продажу бычка. А тот, как только войдёт в силу, затопчет до смерти её малолетнего сына, последнюю отдушину и надежду.

Совесть, как побитая собачонка, завыла в моей душе. Ей было жалко и маленького мальчишку, и Катьку Тарасову, и Лепёху, и всех, кто уйдёт раньше меня или останется после.

С последним звонком я не стал вместе со всеми рваться к дверям, на свободу, а остался сидеть за партой, делая вид, что собираю портфель. Тарасова тоже не торопилась. Так получилось, что кроме нас в классе ещё оставались Витька Григорьев и Бабка Филониха. Не обращая на них внимания, я подошёл к Катькиной парте, щёлкнул задниками сандалий и произнёс:

– Просю пардону, мадам! Каюсь, оскотинел! Разрешите поцеловать вашу ручку?

Она покрутила указательным пальцем у своего виска, сказала «ку-ку!» и засмеялась.

– Ты чё это? – спросил Витька, когда мы вместе вышли на улицу. – Нашёл перед кем извиняться – перед Тарасихой! Это ж она, сучка, Босяру на тебя натравила. Был бы ты, Сашка, сейчас с набитой рожей, если бы Славка о железяку не гепнулся[16]. И как это он умудрился?

– Там проволока валялась возле кучи металлолома, – сочинил я на ходу. – Юрий Иванович нас окликнул, мы оглянулись, а она ему под ноги.

– А чё ему надо-то было?

– Кому?

– Трудовику.

– А я почём знаю? Сразу не догадался спросить, а потом ему некогда было. Он Славкину голову забинтовывал. Если хочешь, пошли уточним.

– Ты куда? – всполошился Григорьев, увидев, что я направляюсь в сторону пустыря.

– К нему. Спрашивать.

– Вот ненормальный!

– А чё ты тогда пристал?

Витька обиделся, хотел психануть, но мне уже было видно, что, судя по навесному замку, Юрий Иванович на рабочем месте отсутствует. Исчезли и двигатели со всех четырёх стиральных машин. Поэтому я сказал:

– Ладно, погнали домой.

Мы пошли коротким путём, мимо Колькиной хаты. Калитка была закрыта. Стало быть, похоронили. Нормальным Лепёха был пацаном, не лучше и не хуже других. Почему именно он оказался лишним в этой реальности, для меня остаётся загадкой.

Витёк, как оказалось, в воскресенье здесь побывал и теперь рассказывал мне разные ужасы. Мол, перед тем, как мужики положили крышку на гроб, покойник открыл глаза и посмотрел на него.

Разговоры о смерти были мне неприятны по многим причинам. Поэтому я перебил:

– Гонишь! Колька прикуривал бычок, когда я случайно его в спину толкнул. Он, наверное, спичкой ресницы себе опалил.

– Чё?! Как ты сказал?

– Ну, гонишь – это типа ерунду разную мелешь.

– И вовсе не ерунду! Бабушка Маша рассказывала, что бывает такой сон, когда человек кажется мёртвым. Знаешь, сколько народу по ошибке похоронили?

Сейчас Гоголя вспомнит. Вот, блин, попало вороне говно на зуб!

По дороге всё чаще попадались солдаты в пилотках и расстёгнутых выцветших гимнастёрках, группами и по одному. Витёк наконец их заметил и поменял тему. Теперь он рассказывал про брата Петра, которому дали отсрочку от армии потому, что он учится в ДОСААФ и скоро станет «настоящим шофёром».

Особенно много солдат было на железной дороге. Целый воинский эшелон с теплушками, бортовыми машинами на открытых платформах и офицерским пассажирским вагоном. Они приезжают к нам каждый год и будут до поздней осени, пока не закончится уборочная страда. На грузовой площадке уже с утра скопились стайки окрестных пацанов и девчат. Им всё интересно: понаблюдать за разгрузкой, вступить в разговор со взрослыми дядьками, рассказать им, где находится магазин, у кого можно купить самогон и получить за это в награду красноармейскую звёздочку.

– Будут теперь баб наших фаловать! – мрачно сказал Витёк и сплюнул через губу.

За солдатами я ничего такого не замечал. А вот после строителей сахарного завода из «ближнего зарубежья», только на нашей улице родилось два болгарчонка. Поэтому уточнил:

– С чего это ты взял?

– Старший брат говорил.

Это было так уморительно, что я засмеялся. Мой корефан снова обиделся и нырнул под ближайшую сцепку. Я не стал его догонять – надоел! – и отправился прямиком на смолу. По пути почему-то вспомнилось, как годика через два с половиной Петька Григорьев дембельнётся из армии.

Витька к тому времени попрут из школы. Он уедет в Ростов учиться на слесаря. Я перейду в новую школу, влюблюсь в Алку Сазонову, губастую девочку с кукольными глазами Мальвины, начну покуривать, чтобы казаться мужественным, и конкретно съеду на трояки. У меня появится новый друг – Сашка Жохарь из моего нового класса. Мы сойдёмся на почве футбола, гитары и моей неразделённой любви. Сашка, как оказалось, тоже по Сазонихе сох, но отказался от притязаний. Ведь дружба превыше всего.

У Жохаря было две взрослых сестры. Старшей, кстати, и выпало стать матерью одного из уличных болгарчат, косоглазого Витьки, смышлёного и шустрого пацана. Сашкину мать он называл бабушкой, а его отца почему-то папой.

Другая, Танька, училась в десятом классе, но у неё уже был ухажёр, тракторист из соседней станицы по имени Гай. Он приезжал к ней по субботам, чтобы вместе сходить в кино, а потом сидеть до полуночи в тесной времянке, целоваться и строить планы на будущую совместную жизнь. Как он потом добирался домой, этого я не знаю, но рисковал. Чужаков, охочих до местных баб, в нашем городе отлавливали и били.

В этом плане Гаю вдвойне повезло. Мы с Сашкой входили в силу, обрастали авторитетом. Во всяком случае, на нашем краю Пяту и Жоха знали. Поэтому в знак благодарности, а может, и в счёт будущих услуг, Танькин ухажёр подсуетился нам на гитару: дамскую, обшарпанную, без третьей струны, но с довольно приличным звуком. По тем временам – царский подарок: гитара была в большом дефиците, проще найти «жигули» в свободной продаже.

К Петькиному дембелю мы умудрились освоить четыре песни и теперь подбирали пятую, хит сезона «Червону руту». Слов, понятное дело, на пластинке не смогли разобрать, поэтому просто лялякали. Гитара была у Сашки в руках. Когда он подбирал аккорд под фразу «Я без тэбэ вси дни», на улице появился Петро. Был он в солдатской форме нового образца, но каким-то маленьким и невзрачным, по сравнению с тем верзилой, каким уходил в армию. Я его и угадал только по голосу.

– Здоров, пацаны! – произнёс он своим шаляпинским басом. – Вот, дембельнулся!

Был разгар бабьего лета. Жаркий день постепенно клонился к вечеру. В тени белолистого тополя, под которым стояла наша скамейка, солнце не слепило глаза. Петька нашёл свободные уши и начал рассказывать о «тяготах и лишениях», обдавая нас густым ассорти запахов – самогона, потного тела и одеколона «Шипр».

В его изложении служба в ГСВГ – дело весёлое и вовсе не обременительное. Самое сложное – это прорваться в Союз и купить на продажу часы «ракушка». Они в ГДР всегда нарасхват. На вырученные деньги Петька целыми днями сидел в «гаштэте» и пил заграничный шнапс. Иногда возвращался в казарму, чтобы выспаться, но чаще нырял в альков какой-нибудь Эльзы и трахался с ней до утра.

– У них там это мероприятие, как нашей Маруське губы накрасить, – рассказывал дембель. – Есть даже такой праздник, когда молодая немка, если ей больше шестнадцати лет, обязана дать первому встречному. Если целка, то вроде как порченая. Поэтому я ни на одной из них не женился…

Про «трахался до утра» мы попросили рассказать поподробнее. Дело тёмное, непонятное, пугающее.

Трындеть – не мешки ворочать. И Петро с новыми силами взялся было за повествование, но у него не хватало фантазии. Дальше «тряпочки под подушкой» дело почему-то не шло. Почувствовав, что плывёт, он таки изловчился и вышел из неловкого положения:

– В общем, так, пацаны, чего уж там мелочиться! Вечером, как стемнеет, приходите ко мне домой и вместе рванём на блядки!

Не знаю, как Сашка, а я Петьку Григорьева сразу зауважал.

К таинственному походу «на блядки» мы готовились, как полярники на Северный полюс. Долго думали и решали, брать нам с собой гитару или не брать? С одной стороны, лишней не будет, а с другой… люди же как-то обходятся без песен и серенад? Особенно убивало отсутствие плавок. Нам почему-то казалось, что в семейных трусах много не наблядуешь.

Время шло. Солнце садилось. В моей душе нарастало смятение.

– Может, ну его на фиг, как-нибудь в другой раз? – Я схватился за эту фразу, как за спасательный круг.

Сашка сплюнул, посмотрел на меня с презрением и вынес свой приговор:

– Опозоримся – так опозоримся! Надо же когда-нибудь начинать? В следующий раз будем умнее.

Петька нас почему-то не ждал. Семья Григорьевых ужинала во дворе. Бутылочка шла по кругу. После долгого собачьего лая из калитки выглянула раскрасневшаяся Танька. В ответ на просьбу позвать старшего брата попросила полчасика подождать. Он, мол, ещё «не поел».

Чтоб не смущать хозяйского пса, мы отступили к дому напротив, сели на брёвнышко.

– Не будет тут ничего, – мрачно сказал Сашка. – Только мы всё равно не уйдём. Посмотрим, как он будет выкручиваться.

Стрелки часов приближались к восьми. Это был крайний срок, до которого меня отпускали гулять. Опять попадёт! А что делать? Не бросать же товарища одного?

Наконец лязгнул засов. На фоне открывшегося проёма проявилась Петькина тень.

– Ну, кто там ещё? – мрачно спросил он, всматриваясь в темноту. – А ну, выходи на свет!

Я думал, он нас не узнает. Ан нет! Не только узнал, но и вспомнил, зачем мы сюда пришли.

– Сейчас, пацаны, айн момент.

Он вышел в спортивных штанах, белой гражданской майке и вьетнамках на босу ногу. В опущенной левой руке, как противотанковую гранату, держал бутылку, закрытую кукурузным початком.

Мы смотрели и мотали на ус.

– К балерыне пойдём, – пояснил старший товарищ.

– Она нас уже ждёт? – робко спросил я.

Петро посмотрел на меня, как на существо неразумное, но пояснил:

– Это такая шаболда[17], что всем даёт.

Блядки были недалеко. Через пару кварталов наставник остановился и приступил к дальнейшему инструктажу:

– Подождите меня здесь, чуть что, позову.

Это «чуть что» мне сразу же не понравилось.

Мы послушно сели на траву у кювета, а дембель свернул направо и скрылся в ночи. Где-то недалеко затрещали кусты, зашлись окрестные псы.

Дабы не пропустить что-нибудь важное, мы подобрались ближе. Ломая ветки сирени, Петро топтался под окнами невзрачной хатёнки и бросал комочки земли в закрытые ставни.

Никто не выходил. Внутри было темно. Сквозь щели не пробивалось ни единой полоски света.

– Мне кажется, там никого нет, – с ехидцей шепнул Жохарь, подтверждая мои подозрения.

Время шло, а Петька всё «блядовал». Наконец это дело и ему надоело. Он разломал скамейку, стоявшую у калитки, матюкнулся и зашагал прочь, не забыв прихватить бутылку. Проходя мимо места, на котором, согласно инструкции, должны были сидеть мы, нарочито громко заговорил:

– Вот сучка! Всё бы ей выделываться, всё бы хвостом крутить! Некогда ей, нет настроения. Да пошла ты! Ага, размечталась, женился бы я на тебе!

В сторожку я даже не заходил. И так было видно, что людям не до меня. Смоловозки сновали туда-сюда. Город ширился, обрастал новостройками, и всем нужен был наш гудрон. Дядя Вася отпускал длиннющую очередь, а Петро сегодня отвечал за разгрузку. К открытым резервуарам подогнали целых четыре вагонные секции. Наверное, они были с подогревом: смола из них шла самотёком и дымящимися языками разливалась по гладкой поверхности, хороня под собой трупы домашних и диких птиц. Это было, пожалуй, единственное неудобство от такого соседства. На солнце, во время летней жары, поверхность резервуаров очень напоминала пруды с чистой прозрачной водой. Гуси и голуби залетали сюда стаями. Поэтому поговорка «Увяз коготок – всей птичке пропасть» здесь, на смоле, обретала конкретный безжалостный смысл. А зимой в этих коробках мы играли в хоккей, гоняли плоский булыжник самодельными клюшками, вырезанными из вербы. Коньков на нашей улице ни у кого, кроме меня, не было. Но они почему-то по смоле не скользили. Да и кататься я не умел. Меня увезли с Камчатки, когда я только-только научился на них стоять.

Запарка была конкретной. Никто из мужиков со мной даже не поздоровался. Да я не был на них за это в обиде. Наоборот. Уходя в школу, я даже в мечтах не надеялся ещё раз взглянуть на свой дом, на весь этот мир, наивный, родной и уютный. Даже солнце сегодня светило под стать моему настроению, и ничто не могло его омрачить.

– Ну, вот он, герой! – торжественно вымолвил дед, когда я открыл калитку.

Я насторожился. Неужто где-то нашкодил? Но продолжения не последовало, и от души отлегло. Обернувшись, я встретился взглядом с незнакомым моложавым мужчиной. Вставая со стула, он затушил сигарету с фильтром и сделал шаг мне навстречу.

– Спасибо тебе, парень, – вымолвил гость дрогнувшим голосом, – ты мне дочку вернул.

Фигасе, сюрпризы! В ожидании разъяснений, я завертел головой. Дед сидел на низкой скамейке и невозмутимо курил.

– Это Валерий Иванович, отец Вали Филоновой, – пояснила мне бабушка. Она стояла в дверях в белом нарядном платочке и без своего вечного фартука. – Ну, накурились? Милости просим в хату.

Не находя других слов, Валькин отец продолжал трясти меня за руку. Заклинило мужика. Наверное, поддал, расчувствовался. Чтобы разрядить обстановку, я прикинулся вещмешком и произнёс, глядя на него снизу вверх:

– Я ни при чём. Это она сама меня в щёку поцеловала.

– Ну, милый мой Гандрюшка, – заполнил паузу дед, – тогда засылай сватов!

Так вышло, что первым не выдержал я. Потом засмеялись все остальные. А громче всех хохотал Валькин отец. Он даже стонал и всхлипывал.

И разумеется, без застолья не обошлось. Дожидаясь меня, взрослые порешили принесённую гостем бутылку шампанского и теперь приговаривали дедов графин. На столе меня дожидался торт и полная ваза конфет «Мишка косолапый». Наблядовал… Эти конфеты я очень любил. Верней, не сами конфеты, а фантик с картиной «Утро в сосновом лесу». Ковёр с такой репродукцией висел над моей детской кроватью, когда я ещё был маленьким и жил на Камчатке.

К праздничному столу меня, естественно, не позвали. Нечего детям смотреть, как взрослые выпивают. Поэтому я обедал на кухне. Бабушка суетилась между двумя столами, а дед терпеливо выслушивал, скольких седых волос стоили матери и отцу Валькины закидоны.

– Месяц назад верёвку у неё отобрал, – рассказывал Валерий Иванович. – Вернулась из школы, плачет: «Он меня Бастиндой назвал!»

«Ага, – думал я, поглощая бабушкин борщ, – значит, дело тут не в одном артистизме. Походу, Бабка Филониха крепко в кого-то врюхалась. Слабовато я поднажал. Надо будет ещё».

– Теперь же, – продолжил Валькин отец, – совершенно другое дело! Ты не поверишь, Степан Александрович, но я ошалел, когда моя Люха стала выворачивать гардероб и подбирать себе нарядное платье. Терпеть этого раньше не мог, а в пятницу аж прослезился. Повеселела, поёт, матери помогает, разве это не чудо?

Лодочками сложив ладони и бессильно уронив их на колени, бабушка чинно сидела за гостевым столом. Она обладает каким-то внутренним тактом. Когда человек изливает душу, рассказывает что-то важное для себя, она никогда его не прервёт, ни словом, ни жестом.

Никем не замеченный я слинял в огород. Гость в доме – это, конечно, к добру, но как-то не вовремя. Конфеты тоже не будут лишними, но разве для этого я приглашал Вальку в кино? Теперь получается типа обязан. Посвятить ей, что ли, какой-нибудь подходящий стих?

К счастью, Валерий Иванович оказался человеком тактичным, не стал допоздна мурыжить радушных хозяев. А может, знал, что деду сегодня опять после ночи в ночь. Бабушка отыскала меня у колодца, когда он уже уходил. Нехорошо, мол, надо проститься. Пришлось ещё раз сунуть в его ладонь свою тощую руку и выслушать слова благодарности. По-моему, я Валькиному отцу не очень-то и показался. Так… мелочь пузатая. Филониха, кстати, совсем на него не похожа. Разве что разрез глаз…

– Ты уроки на завтра выучил? – строго спросил дед, помогая бабушке убирать со стола.

– Какие уроки? – обиделся я. – Последний день!

– А я и забыл! – обрадовался он. – Тогда так: завтра вечером на улицу ни ногой! Валерий Иванович обещал дровами помочь. А в среду с утра все вместе поедем в поле, на огород.

Я не расстроился, хотя фраза «последний день» для меня прозвучала как-то двусмысленно. Насчёт дров – это хорошо. Не всё же нам с дедом шоркать двуручной пилой неподъёмные брёвна. Как я позже узнал, Валькин отец был заведующим угольными складами – человеком, знакомство с которым в то время считалось блатом. Так что, если в семье Филоновых и была Золушка, то это точно не Валька.

После застолья дед завалился спать. Срочных дел по дому не намечалось, поэтому я смылся на речку. Хотел искупаться, да не довелось. Пляж оккупировали взрослые пацаны, ровесники Петьки Григорьева. По кругу гулял гранёный стакан, на отмели охлаждалась трёхлитровая банка вина. Витька Девятка, старший из братьев Фёдоровых, бренчал на семиструнной гитаре. Это он покажет нам с Жохом основные аккорды: маленькую звёздочку, большую звёздочку, лестницу и баррэ. От него мы впервые услышим песни Высоцкого. А пока от этой компании нужно держаться подальше. Зашлют в ларёк за вином или за сигаретами. А оно мне сейчас надо?

Я развернулся и зашагал вниз по течению. Мимо меня с гомоном промчалась босоногая стайка дошколят. Они толкали перед собой две автомобильные камеры. Когда-то и мы с пацанами забегали к верховьям, чуть ли не до элеватора, и спускались вниз по реке, обливая друг друга водой из велосипедных насосов. Ну, типа морской бой.

На перекатах резвилась рыбёшка. В нишах у среза воды из берега били ключи. Через четверть века они заилятся. Я приеду в последний отпуск и впервые в своей жизни пройду по сухому руслу реки моего детства. Где-то в верховьях его будут перегораживать, чтобы воду пускать на фермерские поля. Ещё через десять лет река отомстит. Начнёт приходить в дома, затапливая прибрежные улицы.

Напротив хаты бабушки Лушки берег был обрывистым и крутым. Она умерла лет десять назад, ещё до того, как я впервые приехал сюда. Родных у неё не было, и сейчас здесь жили чужие для неё люди. Уже, наверное, и холмик могильный зарос на старом городском кладбище, а название Лушкин затон кочует из памяти в память, передаётся из уст в уста, от пацана к пацану.

Купаться я здесь не любил, хотя это и было самое глубокое место на нашей реке. Сюда почему-то никогда не проникало солнце. Его заслоняли заросли ивняка. К тому же ходили слухи, что в этой спокойной заводи живёт громаднейший сом, который может схватить за ногу и утащить на дно. Я обошёл Лушкину глубинку далеко стороной, разулся и зашагал по течению в сторону своего огорода.

На смоле под погрузкой стояли ещё четыре машины. Бабушка на островке копала молодую картошку.

Жизнь продолжалась, текла спокойной рекой, без стремнин и обрывов. Человечество потихоньку глупело, искренне полагая, что счастье в деньгах.

Глава 11. Когда вышли все сроки

Вечером мы ели торт от городского начальства. Холодильника нет, лето, не пропадать же добру? Вкусно, но много и слишком уж сладко. Поэтому я отставил в сторону кружку с «какавой» и сходил в коридор за закваской. За мной потянулись бабушка с дедом.

В то время у каждой хозяйки на подоконнике, между фикусом и алоэ, стояли ряды поллитровых банок с этим кисломолочным продуктом. Молоко, сколько его ни кипяти, к вечеру начинало скисать. Поэтому всё, что семья не успевала выпить, сливалось в чистую тару и выставлялось в очередь на подоконник. Туда, по идее, должен был добавляться какой-то грибок, но этого я ни разу не видел. Бабушка снимала верхушку с уже перебродившей закваски и перекладывала содержимое в новую банку. Классное блюдо. Чайная ложка сахара на стакан, перед употреблением размешать. Эдакий совдеповский йогурт.

Под закваску торт прокатил на ура. Съели почти всё, а остатки упаковали деду с собой на дежурство.

Перед сном меня немного тошнило, но выспался хорошо. Витёк почему-то за мной не зашёл, и в школу пришлось чесать одному.

Была торжественная линейка. Все выстроились буквой «П» перед бюстом дедушки Ленина. Директор произнёс речь и начал вручать похвальные грамоты, а школьный оркестр играл туш.

К моему удивлению, из нашего класса «удостоили» не только Соньку, но и Бабку Филониху. Когда она вышла из строя, в той самой синей юбке и белой блузке, в которых ходила в кино, многие пацаны мне позавидовали. Оказывается, Валька была отличницей. За давностью лет я об этом забыл. В число школьных красавиц она до сих пор не входила в силу известных причин.

Потом для десятиклассников прозвучал последний звонок. Они разошлись по домам готовиться к выпускным экзаменам, а все остальные – по своим классам.

Моё место за партой рядом с Валькой никто не оспаривал. Даже она сама. Сидела, надувшись как мышь на крупу, и полностью меня игнорировала. Хоть локтем залазь на её половину.

Войдя в класс со стопкой дневников, Надежда Ивановна застыла перед доской. Там красовался традиционный слоган, кто-то с утра постарался, а может, со вчерашнего вечера:

Последний день,

Учиться лень.

Мы просим вас учетелей,

Не мучить маленьких детей,

У них животики болят,

Они учиться не хотят!

Наша классная взяла мел, после «вас» добавила запятую, исправила «е» на «и» в слове «учителей», подчеркнула его и громко произнесла:

– Григорьев! Я тебе посоветовала бы больше читать и писать. Займись этим во время летних каникул.

Я, честно сказать, не верил, что Витька может краснеть. Что найдётся такая краска, которая сможет пробить изнутри его кирпичный румянец. В нештатных ситуациях Казия всегда психовал и пускал в ход кулаки. Если над ним начинали смеяться, он тупо валился на пол, сучил ногами и громко орал: «Крову мать! Я что вам, концерт показываю?!»

А тут… прямо как подменили моего дружбана. Он молча стоял у парты и полыхал лицом. Даже мясистые уши горели, как уголья в печи.

Дневник ему вручили вне очереди. Всем остальным выдавали по алфавиту. Надежда Ивановна поднимала ученика, обращала внимание на предметы, которые ему следует подтянуть, и давала практические советы, как это лучше сделать. Я был третьим, после Сашки Асоцкого и Босяры.

– Денисов, – сказала она, – тебе не хватает усидчивости и внутренней дисциплины. Если тема тебе интересна, ты её схватываешь на лету. Если нет – выучил, повторил и забыл. В последнее время ты повзрослел. Это видно невооружённым глазом. Пора восполнять пробелы. Ещё раз пересмотри все учебники, особенно по русскому языку и арифметике. На слабом фундаменте ничего путного не построишь.

В общем, этот учебный год я закончил хуже обычного. Четыре четвёрки: арифметика, русский, английский и к тому же ещё география. Утешало одно: что этот дневник домой принесу не я. Кажется, загостился. Часов у меня не было, но внутренний метроном подсказывал, что пора отрабатывать торт.

Стишок, который я подарю Вальке Филоновой, был выбран ещё вчера. Их было написано много в моей прошлой жизни, но в данном случае годился только один и, чёрт побери, не самый плохой. В моём финальном аккорде всё было продумано до мелочей. От написания до подачи.

Пока Надежда Ивановна продолжала петь дифирамбы нашей отличнице Соньке, я вырвал из тетради листок, обмакнул ручку в чернильницу и приступил к выполнению плана, тщательно выводя каждую букву:

С тобой ни заново начать,

Ни измениться.

Устала гордость защищать

Свои границы.

Любовь, по сути естества,

Скупа и снежна.

Как неопавшая листва,

В остатке нежность.

Валька сначала скосила глаза, потом затанцевала на заднице. Тайна – это такая наживка, которую девчонки глотают вместе с крючком. А я заслонял написанное левой рукой и всё норовил повернуться к соседке спиной. Это ей не понравилось. Причём подглядывать она стала настолько активно, что Надежде Ивановне пришлось принимать превентивные меры.

– Денисов, Филонова! – сказала она. – Может, мне выйти, чтобы вам не мешать?

Я встал, извинился, и Валька коварно овладела заветным листком. Не найдя там ничего обидного для себя, она поскучнела. Через пару минут шепнула с деланым равнодушием:

– Это кому?

– Это тебе, – отозвался я.

– Я же просила! – взбеленилась учительница. – Сейчас напишу замечание в дневнике!

Валька сделала вид, что успокоилась. Я тоже, как прилежный ученик, сложил руки на парте. Классная демонстративно стала казнить нашу завзятую троечницу – Ирку Сияльскую по прозвищу Дылда за лень, невнимательность и пофигизм. Та даже и не краснела. Жёсткие фразы стекали с неё, как вода с бриллиантового колье, которое Ирка подарит на свадьбу своей младшей дочери.

Наивная Надежда Ивановна! Кого вы учите жить?! Десять лет не пройдёт, как на нашей тупой Дылде будет больше золотых украшений, чем у вас сменных трусов. Они с мужем одни из первых займутся выделкой шкур и разведением нутрий. Потом перейдут на песца. Уж в чём в чём, а в вопросах строительства семейного гнёздышка, размером с коммерческий банк и четыре торговых центра, разбиралась Дылда на «ять». В этом ей могла бы позавидовать даже наша отличница Сонька, которая играючи поступит в ХАИ, закончит его с красным дипломом, будет работать в закрытом НИИ, получит учёную степень и трёхкомнатную квартиру, но так никогда и не выйдет замуж. Или та же Валька Филонова… Ну, у неё, как мне кажется, в этой жизни всё сложится по-другому.

И тут я почувствовал, как предмет моих рассуждений легонько толкает меня локтем. На парте лежал мой незаконченный стих с припиской карандашом: «А дальше?»

Я не стал выкобениваться и снова взялся за ручку:

С тобой ни заново начать,

Ни измениться.

Как одинокая свеча,

Рассвет в кринице.

А я свою кохаю боль,

В сетях былого.

Моя несчастная любовь,

Так жалит слово!

И в конце приписал: «Всё!»

Я действительно думал: «Всё!» Но вместо ожидаемого небытия в коридоре залился звонок. Как ни странно, эта жизнь продолжалась. Память о будущем не умерла, хотя и вышли все сроки. Я почувствовал себя как заключённый в камере смертников, за которым опять не пришли.

А Бабке Филонихе как с гуся вода! Она по-хозяйски разгладила моё посвящение, свернула несколько раз, спрятала за обложку своего дневника и мстительно прошептала:

– Сам виноват!

Как хочешь, так её и понимай.

Надежда Ивановна первой покинула свой командирский пост, и класс с гомоном ломанул к дверям. Ох, как я завидовал пацанам! У них впереди беззаботное лето с купанием в речке, с пионерскими лагерями, игрой в футбол, в казанки и клюку. А у меня, как у той крепостной невесты на выданье, сплошная неразбериха.

– Ты домой? – осведомился Витёк.

– А куда же ещё?

– Пойдёшь пацана смотреть?

– К Раздабариным, что ли?

– Ага.

– Так похороны, наверное, завтра?

– Ну и что?

Ну и фишка у моего корефана! На край света готов бежать, лишь бы какого-нибудь покойника случайно не пропустить. Сашка Передереев, которого насмерть сбила машина, вообще учился в другой школе, жил в центре города, а наш Казия и там засветился.

– Тебе оно на фига? – прямо спросил я. – По мне, так была лахва среди плачущих тёток толкаться!

– Как на фига? – удивился Витёк. – Сегодня пришёл, значит, завтра никто не выгонит. А после похорон для всех накрывают столы. Жратва там всегда вкусная и конхветы дают. Ты что, конхветы не любишь?

И тут до меня дошло, что мой корефан элементарно недоедает.

Вспомнилось, как в третьем-четвёртом классе, когда мы учились в филиале на улице Горького, он, по пути домой, всегда заходил к кому-нибудь из одноклассников, чтоб попросить кусок хлеба. Чаще всего это был Рубен, мой будущий кум. И хлеб Казия называл как-то чудно:

– Рубен, дай мандра!

Кум, кстати, никогда не отказывал. «Мандра» у него была с маслом и куском докторской колбасы. Не сказать, чтобы они с мамкой жили очень зажиточно. Рубен, как и я, донашивал штаны с заплатками на корме. А вот насчёт жратвы, это да. Тётя Шура работала буфетчицей в забегаловке, за старым мостом, под которым поймали Лепёху. Была у неё возможность, сидела на дефиците.

Я не стал осуждать Витька. В конце концов, виноват не он, а родители, у которых за текучкой и пьянкой руки не всегда доходили до младшего сына. А он вообще-то был пацаном с задатками, только безвольным, ведомым по жизни, без крепкого внутреннего стержня. Если что-то не получалось нахрапом, Григорьев всегда пасовал и пускал дело на самотёк. Мир его увлечений был слишком уж узок: астрономия, да с недавних пор математика.

Так мы и дотелепали до моего дома. Витёк всю дорогу перебрасывал с плеча на плечо свою железнодорожную сумку да хвастался своими успехами в «арихметике», потому как вчерашнюю контрольную он умудрился написать на отлично. В целом за год у него всё равно получился трояк, но зато по итогам последней четверти Нина Ивановна поставила ему хорошо.

Вот честное слово, я был рад за товарища, но одной радостью голодного не накормишь. Что сейчас можно для него сделать? К столу пригласить? Мои старики возражать не будут, да только Григорьев всё равно не зайдёт. В последнее время он стал каким-то болезненно гордым и щепетильным. Наверное, где-нибудь получился облом, и вместо куска хлеба его откровенно унизили. Никогда на моей памяти Витька больше ничего не просил. Даже опохмелиться.

– Может, заскочим ко мне, похаваем чё-нибудь? – предложил я на всякий случай.

– Некогда мне, – ожидаемо отказался Витёк, – надо ещё портфель домой занести.

– Что ж ты мимо кладки попёрся, забыл свернуть?

– Да не! Тут Юрий Иванович просил тебе передать… – Григорьев поставил на землю свою многострадальную сумку, достал из неё насадку для чистки веников и протянул мне. – Ну ладно, пока! – Даже не выслушав слов благодарности, Витёк повернулся ко мне спиной и почесал по дорожной пыли своим непредсказуемым степом.

Я долго смотрел ему вслед и мысленно материл нашего трудовика. Вот куркуль! За такую наводку мог бы добавить и двигатель! Сколько же с этого дела он выкружит магарычей?!

Дед ещё спал. Восстанавливал силы после ночной смены. Дорого же ему обошёлся последний поход на рынок! Бабушка суетилась на огороде, заглядывала под каждый куст и плакала в голос, а Прасковья Акимовна ей помогала что-то искать.

– Внучок! – обрадовались они. – Ну-ка, ты посмотри! У тебя глаза молодые.

– Да что у вас тут случилось?

– Ой, горе, – всхлипнула бабушка, – серебряное колечко моё куда-то запропастилось! Рвала бурьяны в огороде, таскала на островок, чтобы спалить, когда высохнут. Глядь, а его нет!

Это кольцо я помню – узкое, обручальное, неснимаемое. Бабушка очень переживала, когда потеряла его и в прошлой моей жизни. Дело было, когда я учился в седьмом или восьмом классе. Пропажа отыскалась сравнительно быстро. Как и тогда, колечко валялось на островке, в куче сорной травы. Вот такие гримасы времени. Какие-то факты всплывают, повторяются, но в неточностях и как-то вразброс. Особенно это касается всего, что происходит в нашей семье.

Стоит ли говорить, как радовались бабушки, услышав моё ликующее: «Нашёл!» Да мне и самому было чертовски приятно сделать что-нибудь полезное для родных. Жаль, что до этого дня такое случилось только один раз.

Как-то, играя в своей комнате, я увидел под шифоньером подозрительную верёвочную петлю. Она свисала вдоль задней стенки, над плинтусом, в десяти сантиметрах от пола. Ну, висит себе и висит, рукой не достать. Другой бы на моём месте и думать забыл, а меня почему-то заклинило. Каких только приспособлений я не использовал! Убил на решение этой проблемы часа полтора, но был в итоге вознаграждён. На пол упал маленький золотой крестик на толстой суровой нитке. Естественно, я отдал его взрослым и тем самым вернул мир и согласие в обе семьи, населяющие наш дом. Сёстры, оказывается, уже раза четыре переругались из-за этой вещицы. Всё пеняли друг другу, кто из них в последний раз надевал крестик, чтобы сходить в «церкву», и не вернул. Он у них, кажется, был один на двоих…

После пережитого потрясения бабушки вернулись к печи.

– Ты ж только деду не говори! – наказывали они, увидев, что тот вышел на улицу и закурил, щурясь на небо.

Оно своё отдождило и отливало теперь безоблачной синевой. Жара отдавала влагой. На пустырях у кюветов набирала силу полынь. В высыхающих лужах проступило, потрескалось дно. На железной дороге формировали состав. Сталкиваясь, гремели вагоны. Пейзаж, узнаваемый до мелочей. Самое настоящее прошлое. Мой островок безопасности в этом стремительном мире, меняющемся по теории слишком случайных чисел.

– Ну что, пошабашил? – благодушно спросил дед. – Хвались теперь. Да возьми там, на подоконнике, мои запасные глаза.

Я сбегал в большую комнату за дневником. По пути прихватил дедовы очки, осмотрел банку с лекарством. Она опустела на треть. Надо будет сходить к бабушке Кате попросить добавки.

Дед пролистал несколько последних страниц дневника, оценил годовые итоги и в целом остался доволен:

– Молодчага! Мог бы и лучше, но всё равно молодчага! Следующее дежурство – твоё. Ну-ка, глянь, что там Елена Акимовна у нас тормозит. Скоро дрова привезут, а мы до сих пор не жрамши.

На продовольственном фронте всё было готово. Бабушка шла навстречу, держа в вытянутых руках кастрюлю с горячим борщом. Я развернулся и побежал впереди, чтобы вовремя открыть для неё дверь, а когда появился из-за угла, дед уже открывал калитку и здоровался с отцом Вальки Филоновой. На улице тарахтел трактор. Насколько я понял, к столу мы не успели.

Валерий Иванович приехал на «бобике» с опущенным брезентовым верхом. Был он в синей рабочей спецовке, с папкой с надписью «Дело» и в хорошем, боевом настроении. Увидев меня, вскинул руку в приветственном жесте и весело крикнул:

– Здорово, герой! Смотри, уведут Вальку! Звонила недавно, хвасталась, там кто-то из старшеклассников стишок о ней сочинил!

Дед сбегал за кошельком, заплатил по квитанции, поставил на месте галочки свою подпись и стал расчищать пространство перед поленницей. Старший Филонов отнёс папку в машину и принялся ему помогать.

– Это что за диковинный агрегат? – кивнул он на виброплиту, когда с неё сняли брезентовый плащ, защищавший от непогоды.

– Электротрамбовка, – коротко пояснил дед.

Валерий Иванович присел на корточки, потрогал руками сварочный шов.

– Похоже на самодел, – задумчиво произнёс он, – хотелось бы посмотреть, как эта штука работает.

Я сбегал за переноской. Виброплиту вытащили на улицу, а в качестве экспериментальной площадки выбрали глубокую рытвину у передних колёс «бобика». Её забросали камнями и свежей землёй. Дед взялся за ручки. Тракторист заглушил двигатель и спустился на землю, поближе к центру событий. От смолы подошли мужики. Обеденный перерыв, но им, как людям причастным, тоже было что посоветовать.

– Зверь-машина! – сказал Петро, подгребая лопатой щебёнку с обочины. – Здравствуйте вам! Дрова, что ли, привезли? А где выгрузка? Или в цене не сошлись? А то бы мы с Василём…

– Действительно, – спохватилось городское начальство, – что-то мы увлеклись созерцанием! Ты слышал, Мансур Зарипович? Нас уже критикуют!

– Так куда высыпать, Валерий Иванович?

– Постарайся ближе к калитке. Людям ведь вручную таскать.

Поленья были крупными и тяжёлыми, как кирпичи. На изгиб левой руки помещалось четыре штуки, но даже с таким весом мне было трудно вставать на ноги. Больше всех поднимал тракторист. Был он худым, жилистым и таким длинноруким, что трелевал охапки, доходившие ему чуть ли не до уровня глаз. В работу включились все: Петро, дядя Вася Культя и старший Филонов. Он даже разделся до пояса, настолько вспотел. Подтянулись соседи: дядя Коля Митрохин, ездовый из Семсовхоза и Толик Корытько, младший сын деда Кугука.

Когда куча уменьшилась где-то на треть, Валерий Иванович отозвал в сторону деда, чтобы попрощаться.

– Такое дело, Степан Александрович, – сказал он, надевая рубаху на потное тело, – собираюсь я между складами асфальт положить. Расстояние там небольшое, дорожный каток не развернётся. Нельзя ли посмотреть вашу электротрамбовку в деле? В аренду оформить или ещё как-нибудь? Деньгами заплатить не смогу, нету такой статьи, да и бухгалтер не разрешит. Только дровами или углём.

Дед, естественно, согласился, да и я был не против. Обычный поход в кино со взбалмошной девчонкой принёс небывалые дивиденды.

К концу обеденного перерыва количество работников в нашей команде уменьшилось ещё на две единицы. По своим смоляным делам ушли дядя Вася с Петром, а дров ещё полно.

Бабушка собиралась помочь, но за ней прислали от Раздабариных принимать на кухне дела, посчитать, сколько чего надо купить, чтобы приготовить поминальный обед «не хуже, чем у людей». Мы с дедом совсем приуныли.

– Придётся нам, Сашка, завтра вдвоём ехать на огород, – сказал он, когда в очередной раз общество село перекурить. – Успеем картошку прополоть да окучить – и то ладно. Хорошо бы управиться до обеда и человека проводить по-соседски, без суеты.

– Тут Ваньку Погребняка завтра выписывают из больницы, – подхватил эту мрачную тему дядя Коля Митрохин, – надо понимать, безнадёжен. Отъездился мой сосед… А ну, навались, мужики! Тут всего-то два раза по столько и ещё половина столько! Главное, мы живы, а работа для всех найдётся…

Когда через час пришла бабушка, я уже еле стоял на ногах. Зато наша поленница выросла более чем в три раза.

Обедали в ужин. Дед вслух размышлял, как и куда сподручней складировать уголь. Я клевал носом и всё порывался нырнуть в постель. А бабушка меня тормошила, мол, потерпи, потому что если уснуть до захода солнца, утром будет болеть голова. Ещё днём я планировал в спокойной обстановке поразмышлять о своих перспективах, да только куда там! Ушёл в нирвану, как только щека прикоснулась к подушке.

Мне снилась моя левая ладонь. Была она в язвах и волдырях. Я выбрал один из них, самый маленький, и попробовал выдавить. Из ранки податливо вышла какая-то белая масса, толстая, как карандаш. Я давил её и давил, а она всё никак не хотела заканчиваться, хоть вышло уже метра, наверное, два. Ладонь горела, а я с ужасом думал о том, что же останется от меня, если в каждой из этих язв такое же количество гноя?

Утром ладонь саднила. Наверное, во сне я слишком сильно её давил. Проснулся от голосов. Мои старики встречали солнце, как гостя, с почётом и на ногах. Позавтракали все вместе. Потом разошлись по своим делам – бабушка готовить поминальный обед, а мы с дедом на полевые работы. Тяпки были отбиты, их лезвия укутаны в мешковину, а деревянные ручки привязаны к раме. На руле висела кирзовая сумка с водой и символическим перекусом.

– Садись, – сказал дед, выводя на дорогу велосипед, и хлопнул ладонью по раме, – так будет быстрей. Только руль в свою сторону не тяни!

Он разогнался, выпрямился в седле, убрал левую руку, и я на ходу скользнул на своё место.

Давненько мы с ним не катались на одном велике! Последний раз это было лет восемь назад. Как-то я перешёл дорогу похоронной процессии, когда она проезжала мимо нашего дома. Что бы там ни рассказывали атеисты, но после того случая на моей шее стала расти шишка. Она не болела, не мешала дышать. Просто росла, и всё. Естественно, меня показали врачу, тот прописал трёхмесячный курс уколов, и трижды в неделю дед сажал меня на эту самую велосипедную раму и отвозил в кабинет Зинаиды Петровны. Так звали суровую тётку, истязавшую мою задницу.

В первый раз было очень страшно. Особенно убивало тревожное томление в очереди. Одних только детишек там всегда собиралось не меньше десятка. Многие из них плакали, нагнетая и без того мрачную атмосферу. Укол был болючим, и дед это знал. Что только ни привязывал он к велосипедной раме! Вплоть до подушки-думки. Это помогало, но мало. Каждый камешек на дороге, каждая выбоина, попавшая под переднее колесо, отдавалась во мне нестерпимым приступом боли. Добрую треть обратной дороги мы проходили пешком.

Как потом оказалось, все эти муки я претерпел зря. Медицина не помогла, и меня отвели к Пимовне. Там обошлось без уколов. Лечение осложнялось только тем, что я был некрещёным. Поэтому главная роль отводилась моей бабушке, а именно: надо было ходить в церковь и заказывать молебны за упокой человека, дорогу которому я перешёл.

Давно уже нет Зинаиды Петровны. Нет и того крылечка, что вело в процедурный кабинет. Потом, даже будучи взрослым, я всегда обходил стороной туберкулёзный диспансер, который сейчас расположен в том здании…

С точки зрения человека, едущего на велосипедной раме, чем дальше от города – тем лучше дороги. Мы миновали «кладку» – узенький мостик через нашу речушку, небольшой переулок под названием Трудовой, нырнули в узкий проход и оказались в царстве тропинок, припорошённых мелкой пылью. Слева, справа и далеко впереди простирались поля с дружными всходами кукурузы. Скоро по ним проляжет новая улица и раскатают школьное футбольное поле.

До самого Семсовхоза можно было спокойно ехать, даже с исколотой задницей. А вот там начались неудоби: те же лужи да колеи, забитые вяжущей массой липкого, раскисшего чернозёма. Порой приходилось спешиваться, чтобы преодолеть очередное болото перед людскими дворами.

За поворотом на конюшню и гаражи опять началась земля, не тронутая колёсами техники. Тропинка вела к неглубокому броду через протоку с сероводородной водой. Мне довелось бывать у её истока, когда там ещё была стихийная водолечебница. Средь широкого поля стояла чугунная хрень, чем-то похожая на ленинградский ростр, а из её четырёх «сосков» хлестал крутой кипяток. Люди приезжали сюда из разных концов страны, дабы подлечить больные суставы. То ли вода, то ли жидкая грязь, никто точно не знал, вымывали из организма отложения кальция. За годы существования протока пробила себе полноценное русло, докопалась до родников, стала почти полноценной рекой, но так и не обрела себе имени.

В месте брода берега были низкими и очень пологими, а дно из мелкого камня. В прозрачной воде резвились пескари. Для удобства передвижения кто-то набросал сюда валунов и положил вразброс несколько брёвен.

Дальше опять начинались поля. За низкими всходами кукурузы виднелись постройки огородной бригады. К ней вела прямая дорога метра три шириной. Такие не встретишь больше нигде. По обеим её сторонам чуть ли не вплотную друг к другу росли пирамидальные тополя. Их кроны, соединяясь где-то вверху, давали прохладу и тень. Ведь на работу в то время ходили только пешком.

Наивные мудрые люди! Они и представить себе не могли, что наступит такое время, когда частный автомобиль будет стоять чуть ли не в каждом дворе. Но в то же время лучше потомков знали, что тополя абсорбируют металлосодержащую пыль, фтористые и сернистые соединения, а также до 90–98 процентов радиации естественного фона, которая в нашем районе существенно выше нормы.

Сразу за бродом дед повернул налево. С этого края поля был только у нас земельный участок, расположенный рядом с берегом протоки, которую бабушка называла ёриком. Он весь зарос колючими кустами терновника, а до ближайшего родника дальше, чем до колодца, до которого покуда дойдёшь, трижды вспотеешь.

Стандартные десять соток. Они отличались от других лишь качеством обработки земли. Мы высаживали в поле одно и то же: кукурузу, картошку, веники и подсолнух. Кое-где, в междурядье, десятка два тыквачей. Не сказать, чтобы в этом году совсем уж всё заросло, но сорняка было, действительно, много. Растения ещё не пошли в рост. Без помощи человека у них, в дикой природе, «кто – кого».

Дед сказал, что начинать будем с прополки и окучивания картошки, а там поглядим, как успеем. Он отвязал тяпки, убрал велосипед с дороги, спрятал в тень кирзовую сумку и взялся за дело.

С неё так с неё. Было бы сказано.

Естественно, я сразу отстал. И сил у деда побольше, и тяпка в два раза шире, и опыт не чета моему. Вернувшись из Мурманска, я забыл названия некоторых цветов и растений. Смотрю, как под соседским забором разгорается белый пожар, за цветами листьев не видно. И ведь помню, что знал когда-то, как называется это чудо, а в памяти полный ноль. С картошкой – особая песня. Я сажал её под лопату, глубиной на полный штык. Под слоем слежавшегося грунта она, бедная, не знала, куда ей расти, и получалась плотной, как камень, не круглой, не продолговатой, а типа растопыренной пятерни.

Нелёгок крестьянский труд. Уже через полчаса я искренне пожалел, что зациклился на виброплите и не удосужился сделать для деда простенький велоблок. Там нужно-то всего ничего: старая велосипедная рама, переднее колесо (можно без камеры и покрышки) да сменные прибамбасы для нарезки рядков, прополки и окучивания картошки. Их ставят на место седла, поэтому диаметр направляющей должен быть соответствующим. Перевернул раму вниз прибамбасом – и вперёд, сколько хватит сил! Только руль надо заклинить и вилку убрать. В принципе она не мешает, но как-то «не по фэн-шую» торчит.

«Спору нет, электротрамбовка – штука хорошая, – думал я, заканчивая очередной рядок. – Но нужна она по большому счёту раз или два в жизни, плитку во дворе положить. А вот полоть деду приходится несколько раз в месяц. Почему я об этом до сих пор не задумывался? Только сейчас дошло через руки. Нет, если мне в этом времени обломится дополнительная неделя, обязательно соберу такой агрегат».

Летнее солнце набирало силу. Выжигало капли росы из центра соцветий. На перекатах всхлипывала протока. А я всё полол и полол. Не пожарными темпами, на износ, а с учётом ресурса сил и лимита времени. Ушёл с головой в этот долгий, размеренный, однообразный труд, в процессе которого есть уйма времени для размышлений.

Старость расчётлива и мудра. Она умеет взвешивать варианты. А их всего два. И оба имеют равное право на существование. Итак, почему мой разум всё ещё здесь? Либо ему отпущено не девять, а сорок дней, либо моё настоящее тело по-прежнему в коме и не способно удерживать его при себе. В первом случае у меня впереди чуть меньше календарного месяца, во втором – неизвестность. В таком состоянии и здоровые люди недолго живут, а с моим букетом болезней… это чудо, что я вообще протянул больше недели.

Будь моя воля, я выбрал бы определённость, возможность планировать хоть в какой-нибудь перспективе. Но время меня приучило настраиваться на худшее. Сорок дней – это хорошо, я отмечу в календаре свою новую крайнюю дату, но буду иметь в виду, что нить может оборваться в любой момент.

Помаленьку, шажок за шажком, мы протопали картофельную делянку и плавно перешли к кукурузе. Судя по солнцу, до одиннадцати было ещё как минимум час. С дедом мы пересекались в каждом прогоне. Я видел его работу, он видел мою. И хоть пару ростков я случайно смахнул, никаких замечаний пока не последовало. Наверное, дед придержал их при себе, чтобы не сбиваться с рабочего ритма.

Жара начинала немилосердно карать. Я хотел уже сесть и напиться воды, хотя по опыту знал, что после воды никакой работы уже не будет, а начнётся круговорот жидкости в организме.

В Первой Синюхе (так назывался хутор, где в смутные времена произрастал мой личный гектар) был у меня для таких случаев подготовлен походный бивак с палаткой и спальным мешком. Когда было невмоготу, я шёл к заветной посадке, съедал свою пайку и заваливался спать. Или от скуки сочинял хулиганские стихи:

Если водки ты не нюхал

И всё время спал с одной,

В хутор Первая Синюха

Приезжай на выходной.

И потом, дождавшись вечерней прохлады, работал, пока видят глаза.

– Шабашим, – сказал дед, прикладываясь к фляге с водой, – пора червячка заморить да собираться до хаты. А то не успеем на похороны.

Мне, честно сказать, и не хотелось успевать. Застарелое чувство вины опять отдалось в душе фантомными болями. «Кому что написано на роду», – не раз говорила бабушка. Но я-то ведь знаю, что это не так. У Кольки Лепёхина тоже много чего было «написано».

Мы ели поплывшее сало с варёными яйцами и молодым чесноком, запивая всё это тёплой водой. Было необыкновенно вкусно, но вот настроение… Я чувствовал себя как перед той давней поездкой в кабинет Зинаиды Петровны за новой порцией боли.

Дома мы только-только успели ополоснуться. Я надел школьную форму, дед облачился в единственный свой костюм. Хочешь не хочешь – надо! Чувство долга – то, что разительно отличает «здешних» людей от моих необязательных современников.

У раскрытой настежь калитки курили степенные мужики. Гроб стоял в доме. В те годы было не принято выселять покойных на улицу, под навес. У изголовья стояла икона, горела свеча. Пацанчик будто спал. Был он причёсан по-взрослому, льняные послушные волосы обнажали высокий лоб. В скорбно поджатых губах застыло смирение. Дед положил на блюдце бумажный рубль, и мы вышли во двор. Там меня тут же перехватил Витя Григорьев. Рассказал, на правах завсегдатая, о текущем состоянии дел: оркестра не будет, «чтоб не тревожить», с утра приходил поп из недавно построенной церкви, но его прогнали взашей.

Одна из гримас того времени – воинствующий атеизм. Кондовый такой, половинчатый. Икону поставили, а попа на фиг не надо! Со служителями культа в те годы обходились сурово, но всё же по-божески. Единственного нашего батюшку зарежут во время службы в самый разгар демократии. Кто-то из блатных наркоманов проиграет его в карты.

Ждать оставалось недолго. Уже подошла грузовая машина с опущенным задним бортом. Во дворе засуетился распорядитель – человек, который лучше других умел соединять традиции христианства с социалистическим реализмом. В данном случае это был дядя Эдик, мотоциклист. Всем присутствующим раздали носовые платки, а причастным к выносу тела дополнительно повязали на предплечья левой руки белые полотенца. Нам с Витьком выдали по венку, и мы встали в живом коридоре, на пути от калитки к машине. Кузов уже был застелен домотканой ковровой дорожкой, вдоль бортов установлены две широкие скамьи. Это для близких родственников и ветхих старушек, которых не держат ноги. Все остальные пойдут пешком.

Первым мимо нас пронесли металлический памятник с наброшенным на звезду вафельным полотенцем. Потом проплыла крышка, оббитая красной материей, а следом за ней и покойник в гробике. До мостика, за которым живёт Витька, его несли на руках. Оркестра действительно не было. Не рвала душу музыка, на которую ложатся слова: «Ту-104 самый лучший са-молёт…»

Все пять километров машина медленно ехала по дороге, а траурная процессия шла пешком вдоль обочин. Пацана похоронили в дальнем конце кладбища, которое уже подпирали новые жилые постройки. Там же, где в прошлый раз.

На поминальном обеде мы с Витькой сидели рядом. Помимо кутьи был бабушкин борщ со сметаной, картошка-толчёнка с мясом, домашняя лапша с курицей, булочка и компот. Прощаясь, я отдал Витьке свой узелок с конфетами.

Глава 12. Новые старые горизонты

Так и канул в небытие десятый день, прожитый мной в этом благословенном времени. В думах о собственной смерти я успел пережить уже двух человек. На подходе был третий. Дядьку Ваньку Погребняка забрали из больницы домой. Он весь исхудал, заговаривался, не узнавал соседей. Тётя Зоя кормила его с ложечки.

Десять дней. Как они отразятся в памяти того, кто придёт после меня, и отразятся ли вообще? Спросит, к примеру, дядя Петро: «Что ты там, парень, за схему оставил в вагончике?», а он – ни уха ни рыла. Я ведь не помнил, как утром ходил в магазин за молоком в день моего появления в этом времени.

Я сел на скамейку возле дома, где жил Сашка Жохарь, и задумался. Да, был в этом моменте скрытый подвох. То, что со мной произошло, мало похоже на рокировку. Честно говоря, оно вообще ни на что не похоже. Складывается впечатление, что кто-то большой, сильный и всемогущий отмотал назад колесо времени и отбросил меня в прошлое, забыв при этом стереть память о будущем. К этой мысли я приходил не раз. И каждый раз отметал, как нечто, не стоящее внимания. Слишком много ляпов и нестыковок содержала в себе теория попаданства, чтобы принять её за рабочую версию. То, что я не помню момент своей физической смерти, нивелировало все остальные выкладки. Ведь так не должно быть.

«А как? – поднялся со дна души ехидный вопрос. – Как должно быть?»

«Ну, не знаю, – засуетился разум. – Когда умирала бабушка Паша, она до последнего звала Пимовну. Так и застыла с ее именем на устах…»

– Чё это ты тут расселся?!

Нога, обутая в новенький ботас, небрежно поддела подошву моей сандалии. Естественно, это Жох, кто же ещё? Стоит себе, ухмыляется. В раскосых глазах прыгают бесенята.

Сашка был независимым человеком. Его не пороли ремнём, не напрягали с учёбой, не припахивали на домашних работах. Своим личным временем он распоряжался по своему усмотрению. Хочет – учит уроки, не хочет – идёт гулять. С появлением в их семье косоглазого болгарчонка, у дядьки Трофима и тётки Натальи на младшего сына просто не стало хватать времени. Накормлен, одет – и ладно.

Этим Сашка и пользовался. Он рано начал курить, попробовал вина, а пиво употреблял, как я лимонад. Бабушки с нашей улицы называли его «фулюганом», по которому плачет тюрьма, родители запрещали не то что дружить, а вообще с ним общаться, а пацаны немного побаивались, как нечто необъяснимое. Жохарь знал о своём статусе, ведь дурная молва действенней хорошей рекламы. Был он ехиден, насмешлив, высокомерен и всем раздавал обидные клички, которые всегда приживались. Это с его лёгкой руки Витя Григорьев стал Казией, я – сначала Петрушкой, потом Пятой, а Лёха Корытько – Хохлом. А так по большому счёту Жохарь был пацаном адекватным. Если и заедался, то только когда выпьет. Вот и сейчас, лизнул, наверное, на поминках красненького.

Ради будущей дружбы я не стал начищать Сашке хлебальник, а молча поднялся и зашагал прочь. Но не просто так зашагал. Памятуя о его подлой натуре, держал правую руку опущенной вдоль бедра. Знал, что будущий друг не удержится, чтобы не отпустить мне подсрачник.

Так оно и случилось. Я поймал его ногу в самый интересный момент и немного попридержал на весу. Чтобы сохранить равновесие, Жох стал мелко подпрыгивать, неистово матюкаясь.

Может, тюрьма по нему и плакала, да только напрасно. После восьмого класса Сашка поступил в ПТУ, выучился на сварщика и уехал на Север прокладывать трубопроводы. Вернувшись в родной город, построил большой дом, чем-то напоминавший казарму. Вдоль внешней стены – неширокий сквозной коридор, а направо – череда разнокалиберных комнат за одинаковыми дверьми. С женой тоже сложилось. Принесла ему Танька двух пацанов. Оба выросли, вышли в люди, обзавелись семьями. В общем, по состоянию на новогоднюю ночь моей настоящей жизни, Жохарево потомство пошло на второй десяток.

Звонил он мне, поздравлял, справлялся, кого из сверстников спровадили на тот свет, кто ещё потихоньку коптит, на месте ли отчий дом. Грозился навестить по весне, чтобы вместе рвануть по «местам боевой славы». Да что-то опять у него не срослось. Почками занедужил, на операцию лёг.

Я смотрел в Сашкины бесстыжие зенки, силился в них увидеть дородного лысого деда в больших роговых очках, но не нашел ни малейшего сходства. Что ж, будем учить. Я отвёл его ногу в сторону, чтобы он встал поудобнее, и отпустил.

– Вот тебе, падла, за дурные намерения!

Хотел было двинуть ещё разок, да побоялся повредить почки.

От неожиданности Жох замолчал. Я не стал дожидаться, когда он придёт в себя, развернулся и ушёл в сторону дома, ожидая, что мне в спину ударит камень. Но обошлось.

Было около трёх часов дня. Навстречу мне ехала почтальон, свернула в ближайший проулок. Меж домами шастал дядя Вася Культя. Соседские собаки молчали. Когда хозяев нет дома, они неохотно лают даже на тех, кто стучится в калитку.

Да, чуть не забыл пояснить, чем отличается у нас проулок от переулка. Первый заканчивается домами, выходящими к реке огородами, а второй – мостиком-«кладкой» через эту самую реку.

Дядя Вася был в полном недоумении. Увидев меня, обрадовался и озадачил вопросом:

– Где все?

– Как где? На поминках.

– Да ты что?! И кого хоронили?

Я коротко прояснил ситуацию:

– Пацана Раздабариных, что в нашей речке утоп. Разве не видели? Мимо вас проезжали же!

– Вон оно как! – пожевал губами Культя. – Дожили! Детишек без войны провожаем. Дать бы родителям буздева за недогляд! Не видел я и не знал. Мы с Петром в это время были в конторе. Ну, бабушка Лена, понятно, сейчас на борщах. А Степан Александрович там или опять на дежурстве?

– Дома. В смысле, сейчас на поминках.

– Слушай! Ты не мог бы его немного поторопить? Скажи, так и так: грузчики предлагают мешок комбикорма. Разгружают с утра. Рупчик делов.

– А гитары? – поинтересовался я. – Гитары у нас тут нигде не разгружают?

– Тебе что, инструмент нужен? – переспросил Василий Кузьмич и сам же ответил на этот вопрос: – Ах да, модно же тренькать сейчас! – Подумав, добавил: – Ты давай-ка за дедом слетай. Потом это дело обговорим. Заодно объяснишь Петру, что ты там опять за хреновину ему на бумажке нарисовал. Он чуть с ней в сортир не сходил!

Окрылённый надеждой, я вывел велосипед со двора и, даже не отвязав тяпки, рванул к Раздабариным. С непривычки чуть не упал, вывернув на дорогу. Тело опять забыло, что надо не только крутить педали, но и наклонять корпус в сторону поворота. Мало-помалу приноровился, стал поглядывать по сторонам и видеть не только дорогу.

Деда углядел не сразу. Он сам несколько раз окликнул меня, даже вышел к дороге. Пришлось тормозить, возвращаться немного назад.

– Стряслось что? Куда это ты наладился?

– Дядя Вася прислал. Насчёт комбикорма. Упаси господь, прозеваем, бабушка нас убьёт!

– Сколько?

– Мешок.

Дед похлопал себя по карманам, вытащил кошелёк. На всякий случай спросил:

– Управишься сам?

– Легко! – сорвалось с языка.

Он посмотрел на меня с сомнением, но рубль протянул:

– Коли так, молодчага! Смотри только деньги не потеряй! А я ещё посижу с обществом, встречаемся только на похоронах… Заодно бабушку подожду.

У дома Митрохиных, дальних родственников нашего дяди Коли, виднелись согбенные спины, образующие большой полукруг.

Зажав рубль в кулаке, я пустился в обратный путь. Почтальон уже спешилась и вела свой велосипед руками. В каждый почтовый ящик ей нужно сунуть газеты, открытки, письма.

Дядя Вася поджидал меня у двора. Сидел на нашем бревне и нервно курил. Весь истомился.

– Ну что, идёт? – нетерпеливо спросил он.

– Рубль передал. Просил управиться без него. Я сейчас, только возьму досточку, чтобы цепью мешок не порвать…

Была у нас специально выпиленная приспособа, чтобы возить тяжёлые грузы. С двух сторон она упиралась в раму, а сверху ложилась на цепь.

– Да комбикорм я сейчас и сам принесу. Ты деньги давай! Мужики ж на работе. Их товарищи отпустили, чтобы сделали дело и вернулись назад, пока не хватилось начальство. Сидят как на иголках: «Скорей, говорят, думай, а не то мы в другое место пойдём!» Им же ещё в магазин нужно успеть. Я заплатил бы из своих, да аванс только к вечеру принесут…

Дядя Вася взял рубль, как переходящее красное знамя и, даже не пряча его в карман, быстро ретировался. Ну что ж, будем ждать.

Я завёл велосипед во двор, достал из почтового ящика две газеты и открытку. Мама поздравляла меня с окончанием учебного года, просила «быть умницей» и обещала скоро приехать.

Скорей бы! Кажется, мне представился шанс снова увидеть её. Я смотрел на стремительный, круглый почерк и думал, что вылечить её, предотвратить беду никаким врачам не под силу. Ведь это не болезнь, а проклятие. Кто-нибудь из нашего рода в каждом поколении строго по женской линии после пятидесяти лет обязательно сходит с ума. По-тихому, неизлечимо. Анну Акимовну, младшую сестру моей бабушки, Бог покарал манией преследования.

После седьмого класса я каждое лето ездил в село Натырбово, где она работала агрономом в колхозе, чтобы помочь по хозяйству: натаскать воды, прополоть грядки, оборвать с дерева спелые яблоки. Своих детей у бабушки Ани не было. На ней обрывался род Гузьминовых. В молодости она была своенравной красавицей, женихами перебирала. Так и ушла с девичьей фамилией на кресте.

Жила она в старинной саманной хате с земляными полами. При хате был огород с добрую треть карликового государства и такой же огромный сад. Работы хватало, но справлялся я с ней за неделю, чтобы не загнуться от скукотищи. Телевизора у бабушки не было, радио не работало, а по местным девкам я не ходил, стеснялся.

Анна Акимовна целыми днями пропадала на колхозных полях. Она приходила поздно, готовила мне еду и сразу ложилась спать. Кое-какие странности в её поведении я сразу заметил, хоть и не придал им большого значения. В хате на всех подоконниках были разбросаны сигареты и папиросы, в пачках и россыпью. А на столе и тумбочке в изголовье её кровати стояли фабричные пепельницы, наполненные «бычками». Естественно, я удивился:

– Бабушка! Неужели ты куришь?!

– Нет, внучок, – сказала она, – не курю, и тебе не советую.

– А это зачем?

– Ночью, когда тревожно, лежу и пускаю дым. Если кто-то заглянет в окно, подумает, что в доме мужчина, и побоится меня убивать…

У моей матери всё началось по-другому. Ей казалось, что кто-то из ближайшего окружения наводит порчу на нашу семью. Первой под подозрение попала Прасковья Акимовна. Бабушке было запрещено даже общаться с родной сестрой, и они встречались тайком, когда мать уходила в школу…

– Здорово, Кулибин! А ну, отчиняй ворота!

Я вздрогнул и поднял голову. Надо мной возвышался дядька Петро с мешком на плече. Был он мрачен и самую малость поддат.

– Плечом надави! – скомандовал дядя Вася. – Запамятовал, что калитка здесь на тугой пружине, сама закрывается?

Судя по интонации, он за что-то на своего напарника злился.

Под могучим плечом я проскользнул во двор, расчистил пространство у двери летней веранды, которую дед время от времени расширял.

– Ставьте пока сюда. Дальше нельзя, Мухтар может не пустить.

– Фух! – выдохнул дядя Петро и впечатал мешок вплотную к стене. – Принеси-ка, Кулибин, холодной воды. Вчера испытал трамбовку, такую же, как у тебя. Протоптал старику Кобылянскому бут под фундамент. Пожалуй, ты прав: колёса у этого агрегата надо было предусмотреть. До сих пор ноги не держат!

– Аж заработанные денежки на обратном пути потерял! – с укоризной сказал Василий Кузьмич. – Утром ходили искали, да кто-то, видать, встал ещё раньше нашего!

Я сбегал с ведром к колодцу за свежей водой. Петро напился, ополоснул лицо, отряхнул рабочую куртку.

– Ладно, – сказал, – пошли-ка, Кузьмич, на брёвнышке посидим. Негоже гулять по чужому двору, когда взрослых дома нема.

Я поставил ведро на скамейку, открытку и обе газеты положил на обеденный стол. Читать там всё равно нечего. В Краснодаре открылась краевая партийная конференция, и весь свежий номер «Советской Кубани» был посвящён исключительно ей.

– Так что ты там за верстак на бумажке изобразил? – спросил дядя Вася, как только я снова вышел на улицу.

– Это станок для изготовления тротуарной плитки, – пояснил я, осторожно подбирая слова. – Условное название – вибростол.

– Опять из журнала? – хмыкнул Петро, в его сегодняшнем тоне преобладал скепсис.

– А откуда ещё?

– Дашь почитать?

– Я ж говорю: в библиотеке брал.

– Ты о деле, о деле спрашивай! – вмешался Василий Кузьмич.

– Ладно, давай о деле, – согласился напарник. – Откуда ты взял такие размеры? – Он достал из кармана и стал разворачивать сложенный вчетверо лист.

Из него выпали и закружились в воздухе два бумажных рубля.

– Моп твою ять!!! – хором сказали представители пролетариата и тут же прикусили язык: в те времена было не принято матюкаться в присутствии несовершеннолетних.

– Куда же ты, падла, смотрел? – сурово спросил дядя Вася, когда схлынул первый ажиотаж.

– Так на твоих же глазах все карманы выворачивал наизнанку, – оправдывался Петро, – и бумагу давал тебе подержать. Кто ж знал, что я деньги туда положу?

Настроение у мужиков стремительно поднималось. Они всё ещё переругивались, но уже было видно, что конфликт между ними исчерпан. А я ждал, когда внимание вновь обратится ко мне, чтобы вернуться к сути вопроса. Наконец Пётр Васильевич расправил бумагу и чиркнул по ней прокуренным ногтем.

– Вот, – сказал он, – семьсот на семьсот. С чего ты приплёл эти цифры?

– Как? – изумился я. – Вы ж говорили, что собираетесь лить на дому тротуарную плитку? Я и посчитал с карандашом: чтобы ежесуточно выпускать пятьдесят метров на круг, точно такой размер и понадобится.

– Я говорил?! – ещё более изумился Петро (типично кубанский приём: сгоношить всю толпу и красиво уйти в сторону). – Говорил? А ведь действительно, кажется, говорил. Пьяный был, но что-то припоминаю…

– Вы ещё моему деду впаривали насчёт деревянных форм, – в запале напомнил я.

– Как ты сказал? Впаривал? – засмеялся Культя. – Хорошее выражение, надо будет запомнить. Сдавайся, кум! Насчёт форм ты впаривал точно. Я ещё «Хасбулата» пел…

– Ну ладно, будем считать, впаривал, – согласился Петро, принимая новое слово, как эстафету, – только как я эту хламину спрячу в сарае? Ты только, Васька, представь: семьсот на семьсот! А полсотни на круг? Это ж Кулибин мне намекает на квадратные метры! Куда столько?! Да через неделю работы приедет ОБХСС – и с песнями на этап! Нет, мне бы чего попроще. Чтоб как вчера: пришёл, сделал работу, положил деньги в карман – и гуляй!

Я хотел сказать, что тротуарную плитку можно лепить и на стиральной машинке, если ставить её неустойчиво, но Василий Кузьмич толкнул меня локтем в бок: молчи, мол.

Выговорившись, Петро поскучнел. Закурил было папироску, но закашлялся и смял её в кулаке.

– Схожу-ка я, кум, в магазин. Возражения есть? Нет? Ну и добре… – Он поднялся и решительно зашагал в сторону Витькиной кладки.

Вместе с ним почему-то ушло и моё хорошее настроение. «Ну, хрен я тебе ещё что-нибудь подскажу!» – со злобой подумал я.

– Ты на него, Сашка, не обижайся, – сказал дядя Вася, будто прочёл мои мысли, – не в таком он сейчас состоянии, чтобы думать о деле. А ведь бумагу не выбросил!

Я промолчал.

– Ладно, пойду. Охо-хо. – Василий Кузьмич тяжело приподнялся и снова осел на бревно. – Нет, стоп, погоди! Ты там что-то насчёт гитары впаривал?

– Было дело, – кивнул я, думая о своём.

– Есть у меня инструмент, старенький, довоенный. Пылится на шифоньере. Выглядит неказисто, двух струн не хватает, но коробка звучит хорошо. Я ведь тоже когда-то парубковал, «Гибель Титаника» играл перебором. А куда мне сейчас с такой-то рукой? Могу подарить, если ты не побрезгуешь.

– Не жалко?

– Было б о чём жалеть. Вот на этой неделе домой попаду, принесу, коли не забуду.

– А мне почему-то казалось, что у вас нету дома.

– Серьёзно? – засмеялся Василий Кузьмич. – Как это нет? Есть! Бездомных у нас на работу не принимают. Другое дело, что не люблю я туда ходить. Всё равно как на кладбище… Ладно, Сашка, бывай. Некогда мне. Петька скоро вернётся, нужно успеть приготовить закуску. Да и твои старики уже на подходе…

Пьяным своего деда я видел один раз. Вернее, не видел, а слышал. Мне шёл шестой год. Было поздно. Я лежал в своей детской кровати, пытался уснуть, но не мог. За стенкой гуляла шумная свадьба. Это Вовка, младший сын бабушки Паши, «пошёл на семена». Гудели полы, играла гармонь, а я лежал и думал о несправедливости жизни. Ведь Вовку я считал своим другом. Мы часто ходили с ним в город. Он покупал мне мороженое и сладкую вату, дарил иногда игрушечные кораблики, которые делал сам. А на свадьбу не пригласил.

Спустя какое-то время за стеной что-то произошло. Общий фон разделился на несколько составляющих. Одна из них приближалась. Скрипнула калитка, ведущая в огород, около летней печки раздались возбуждённые голоса, лязгнул замок, и в дом завели деда. Я понял, что это так, ещё до того, как включили свет. Он шёл на своих ногах, расстроенно повторял: «Ох, чёрт его знает!» – и долго потом ворочался на своей скрипучей кровати, часто вздыхал и охал.

Дед изредка выпивал. Как мне тогда казалось, без повода. Он мог провести на сухую новогодние праздники, но в один из ничем не примечательных дней вернуться с базара с каким-нибудь мужиком, усадить его за наш круглый стол и раза четыре наполнить графин. Разговор в таких случаях всегда шёл о войне.

Против домашних застолий бабушка не возражала. Она охотно подносила закуску, подсаживалась к столу, если внутренний такт требовал выслушать гостя. Иногда поднимала рюмку, чтобы слегка пригубить. Но стоило деду «лизнуть» где-то на стороне, а бабушке поймать его «на горячем», начиналась трагикомедия. Вот и сейчас она вела себя так, будто супруг вообще не стоит на ногах и «лыка не вяжет»: то подставляла плечо, то поддерживала под локоток, то пыталась толкнуть в шею. И при всём этом беспрестанно ругалась. А тот шёл себе да посмеивался.

Видеть, что будет дальше, мне не хотелось, да и не следовало. В конце концов, взрослые люди. Пусть разбираются без меня. Я отступил сначала во двор, потом в огород, вброд перебрался на островок. На своей его части бабушка Катя окучивала картошку. Пришлось перелезть через две изгороди, чтобы поздороваться и навязаться на разговор.

– Здравствуй, Сашка, – сказала она. – Ну что там, Степан Александрович лекарство моё пьёт?

– Не то слово «пьёт» – потребляет! – Я не пожалел красок, чтобы выразить свою озабоченность. Даже вздохнул. – Вроде всё правильно, утром столовая ложка и стакан молока. А в банке чуть больше трети осталось.

– Да что ж там у него за ложка такая?! – удивилась бабушка Катя.

– Большая деревянная ложка. Я замерял: семьдесят пять грамм.

– Ну, ничего страшного. Чем больше выпьет, тем здоровей будет! – засмеялась она. – Главное, чтоб натощак, регулярно. Ты приходи через полчасика. Я, как управлюсь, ещё одну банку для него наведу…

– Может, вам помочь? – осторожно предложил я. – Сейчас, только за тяпкой слетаю…

– Если что-нибудь надо, прямо скажи! Нечего тут дипломатию разводить! – Екатерина Пимовна выпрямилась, упёрла в тощие бёдра костлявые кулаки, как перед ссорой с соседями. – Ну, говори!

Под её водянистым взглядом мне стало не по себе.

– Проклятье на нас, – обречённо сказал я, облизнув пересохшие губы. – Кто-то по женской линии в одном поколении обязательно сходит с ума. На очереди Анна Акимовна, родная сестра моей бабушки. Следующей будет мама.

Бабушка Катя отпрянула, посерела лицом и посмотрела на меня с каким-то мистическим ужасом. Тут всё понятно без слов.

«Вот и накрылось дедушкино лекарство, – думал я, перелезая через ограду. – Теперь она ко мне на километр не подойдёт».

Тонко звенели комары-кровопийцы. За мокрые ноги цеплялась картофельная ботва. На сердце было погано.

– А ну-ка, вертайся назад!

Я не ждал этих слов. Поэтому подумал, ослышался. На всякий случай решил обернуться. Бабушка Катя стояла, опершись на свою тяпку, и призывно махала рукой.

– Куда это ты побежал? – спросила она, когда я приблизился на расстояние тихого слова. – Ишь ты, какой обидчивый! А ну-ка, садись, рассказывай. До Анны Акимовны кого там Бог покарал?

– Родную сестру Марфы Петровны. Это мама моей бабушки. А как её имя и кто ещё был до неё, этого не скажу.

– Откуда узнал?

– Увидел.

– Ладно, пошли. Какая уж тут картошка! Да и тесто уже подходит.

С её стороны речка была чуть шире, дно мелким и каменистым. Я перешел её вброд, а бабушка Катя – по специально уложенным валунам. Пахло подсыхающим илом. Мелкие водоросли тянулись вслед за течением. Со стороны островка огород окружал редкий плетень с железной калиткой. Над крышей хаты поднимался дымок – несмотря на жару, в ней топилась печь. Но тепло было не одуряющим, как на улице, а домашним и сытным. В кадке томилось тесто.

– Ванечки моего десять лет как нет, – пояснила бабушка Катя. – Ох и любил покойный ватрушки! Никчёмный был человек. Что жил, что под тыном высрался. От водки сгорел. Как с фронта пришёл, так из стакана не вылезал. Скоро начну печь, а вечером по людям разнесу. Садись Сашка к столу, будешь снимать пробу.

Я мышкой притих в уголке, боясь неосторожным словом разрушить это зыбкое статус-кво. Ведь Пимовна могла завестись с полуоборота, особенно если почувствует, что человек с ней неискренен. Руки её порхали над клеёнчатой скатертью, как дирижёрская палочка над оркестровой ямой. Сито она держала на уровне плеч, но ни одна пылинка муки не упала на крашеный пол.

– Что, Сашка, молчишь? Робеешь или слова моего ждёшь? – легко разгадывала все мои уловки и хитрости бабушка Катя. – Так ведь не дождёшься! Слышала я, что жили в старину люди, которые были на такое способны, так ведь я им не ровня. Это сколько же ненависти нужно иметь в душе! Даже не знаю, с какого краю к этому подступиться. Но сердцем чую, что, если возьмусь, скоро помру. – Она ещё долго возилась с тестом: сминала, с размаху кидала на стол, колотила тощими кулачками, успевая при этом задавать мне каверзные вопросы: – Елена Акимовна знает о родовом проклятии?

– Конечно, знает. Но она мне об этом ещё не говорила. Да и с бабушкой Аней пока всё в порядке. Только курит в постели.

– Как это курит?

– А так: лежит и дымит. Чтобы тот, кто захочет её убить, подумал, что в хате мужчина.

Пимовна засмеялась:

– Ишь ты, какая хитрая! Ты это сам видел или опять знаешь?

– Знаю. А через год увижу.

– По глазам вижу, не врёшь. Да и придумать такое тебе пока не по уму. – Екатерина Пимовна убрала тесто на край стола и накрыла его чистенькой тряпочкой. – Бедный ты, бедный! Представляю, как трудно всё это таскать в себе. А теперь, честно скажи: ты о мальчике Раздабариных знал?

– Знал, – потупился я.

– Почему не предупредил?

– Не успел. Да и с какими словами я к ним подошёл бы? Знаете, бабушка Катя, кажется, что это я… – У меня перехватило дыхание, в глазах потемнело, и они как-то сразу наполнились забытым теплом.

Господи, как давно я не плакал!

– Ну-ну, успокойся! – отодвинула она эмалированный тазик с творогом, присела на стул и прижала к груди мою стриженую макушку. – Не надо себя казнить. Прошлого не вернёшь. В следующий раз будешь умней – придёшь и расскажешь мне. А я уж найду способ… кто там у нас на подходе?

– Дядька Ванька.

– Знаю уже.

– Потом Агриппина Петровна, мать дяди Пети, мотоциклиста.

– Этой давно пора!

– А следом за ней Фёдоровна, ваша подруга. Но это уже осенью, в сентябре.

– Лизка?! – отшатнулась Пимовна. – С ней-то что за беда?

– Белокровие.

Елизавета Фёдоровна работала в детской библиотеке. Во многом благодаря ей все бабушки с нашего края были дружны и не ругались даже в тех случаях, когда были тому причины. Ну, к примеру, если соседский кот ополовинит цыплят или чья-нибудь наглая курица проникнет в чужой огород. Вечером, когда начинало темнеть, все они собирались у нашей калитки со своими стульчиками, табуреточками и маленькими скамеечками. Сначала, как водится, «перетирали» местные новости, а когда разговор затухал, слово брала Фёдоровна. Она принималась в лицах по памяти рассказывать содержание какой-нибудь приключенческой книги. «Дети капитана Гранта» я, кстати, впервые услышал в её исполнении.

– Лизка… – Пимовна смахнула слезинку уголком носового платка. – С работы придёт, возьмусь за неё. Может, ещё не поздно. Это всё?

– На следующий год будет ещё пять гробов. И все из того же дома.

– Я что-то не поняла… Да пошла ты, проклятая! – Бабушка Катя оттолкнула ногой одну из своих кошек. – Из какого «того же», Лизкиного? Она ж одинокая!

– У неё ещё есть шесть сестёр. Они будут приезжать, одна за другой, чтобы вступить в наследство, но ни одна больше месяца не протянет. Ну, кроме последней. Та проживёт сравнительно долго, но тоже умрёт от белокровия.

– Тоже? Хочешь сказать… Нет, я тут сегодня с тобой никаких ватрушек не напеку! Сиди уж, – увидев, что я встал и собираюсь уйти, надавила мне на плечо Пимовна и с силой впечатала в стул. – Про сестёр я сегодня же у неё уточню. А ты расскажи, что ещё про эту семью знаешь.

– У младшей сестры подрастает девчонка, которую тоже зовут Лизой, – выпалил я обиженным голосом. Почему-то вдруг показалось, что бабушка Катя мне не совсем верит. – Ей сейчас где-то четырнадцать или пятнадцать. У неё дочерей не будет, одни сыновья.

– Хватит! – отрезала Пимовна. – Я всё поняла. А сейчас помолчи, не мешай.

Через двадцать минут я уже запивал ватрушки вишнёвым компотом. Хозяйка колдовала над трёхлитровой банкой. Судя по количеству самогона, который она туда налила, настроилась на полный объём.

– Куда столько?! – запротестовал я. – А если спросят: «Где взял?»

– Я кому сказала, чтоб не мешал! – огрызнулась бабушка Катя. – Знаешь, что такое «жримовчки»?

– Ешь молча, – перевёл я.

– То-то же! Если спросят, скажи, что картошку окучивать помогал. Не поверят – ко мне отсылай!

Свечерело. Солнце закатилось за дом, и в комнате стало сумрачно. Потрескивала лампада. В красном углу проступили лики старинных икон. В отблесках минувшего дня они будто прятались в глубине старинных окладов, покрытых сусальным золотом и вязью из неживых белых цветов.

Пимовна была родом из богатой станицы Ерёминской. От неё после расказачивания остались заброшенные сады, с полсотни жилых хат да эти иконы из разрушенной до основания церкви. Когда-нибудь она мне расскажет, что ещё сохранилась мельница и большой атаманский дом, в котором прошло её раннее детство. А может, и не расскажет. Зачем? Я это и так знаю.

Дело спорилось. Бабушка Катя вынула из духовки последнюю партию выпечки, закрыла пластмассовой крышкой банку с лекарством, о чём-то задумалась.

– Слушай, Сашка, – неожиданно сказала она, – а про Лёшку моего… Ой, нет, не надо, не говори! Пойду кобелюку закрою да провожу тебя до калитки.

Не надо, значит, не надо. Но у него всё сложится хорошо. Он станет Леонидом Ивановичем, начальником «Агропромснаба». Будет ездить на белой служебной «Волге» с личным шофёром и, кажется, умрёт позже меня. Последний раз я встречу его в поликлинике. Мы будем стоять в очереди за талонами. Каждый со своими болячками. Он с сахарным диабетом, а у меня обострится тромбофлебит.

На улице было ещё светло. Красный полукруг солнца медленно опускался за насыпь железной дороги. Я нёс тарелку с поминками, а бабушка Катя прижимала к груди трёхлитровую банку. Возле нашей калитки она опустила её на землю и тихо произнесла:

– Ну ладно, беги, пострел. Да дня через три обязательно загляни ко мне. Я пока похожу пообщаюсь со знающими людьми, покумекаем вместе, можно ли помочь твоей матери. Меня теперь родовые проклятия очень даже интересуют.

А как я не загляну? По нашим традициям, пустую посуду хозяйке не принято возвращать. Только с отдачей. Вот напечёт Елена Акимовна хвороста, пышек или пирог с повидлом, наполнит тарелку так, чтобы не стыдно было, и скажет: «Отнеси-ка, внучок, гостинец бабушке Кате!»

Мои собрались ужинать. Обеденный стол из маленькой комнаты перенесли на веранду. Он всегда у нас кочевал в зависимости от времени года, а закончил свой век на улице под навесом. Я хранил в нём всё, что осталось от старого времени: радио, похожее на тарелку, табличку со старым названием улицы и бабушкины очки. Ведь память дольше живёт, если подкреплена чем-нибудь материальным.

– Ты где это блукал дотемна? – строго спросил дед даже не обернувшись.

Я поставил в центр стола тарелку с ватрушками и сказал, как учила Пимовна:

– Поминайте Ивана Гавриловича, покойного мужа бабушки Кати.

– Царство небесное! – отозвались мои старики…

Всё в доме текло по когда-то установленному распорядку. Почти ничего не менялось, кроме меня. Так же рано легли спать. Я долго ворочался на своей старой кровати и вспоминал о будущем.

После смерти бабушки Кати Лёшка продал фамильную хату. Сначала её купила семья из Армении, больше напоминавшая клан. Началась перестройка. Не поставив в известность ни меня, ни деда Ивана, новосёлы зарыли русло общей протоки, свою треть островка огородили высоким забором, сделали там зону отдыха, а двор залили бетоном.

Глава семейства ездил по окрестным полям, собирал после вспашки детали машин, комбайнов, сеялок и тракторов. Потом очищал их пескоструйной машиной, где-то что-то подваривал и пускал в продажу, как новые. Тем и жили. Да не просто жили, а множились и богатели. Оборудовали под жильё капитальные кирпичные сараюхи, собирались проводить газ… и вдруг, в одночасье, исчезли, будто никогда и не жили.

Больше всех удивлялся судебный исполнитель, когда застал по этому адресу новых хозяев, оформивших собственность с полгода назад. От него-то мы и узнали, что глава исчезнувшего семейства был виновником ДТП, чуть ли не со смертельным исходом.

О последних жильцах ничего плохого сказать не могу, хотя и знаю о них мало. Старший сын – футболист. Играл в дубле за команду «Шахтёр» из Донецка. Я тогда ещё был в силе, устроил его в нашу городскую команду. А больше ничего не успел: после первого же наводнения хаты не стало. Раскисшие саманные стены сели под тяжестью крыши…

Глава 13. Во власти воды

Утро ворвалось в полумрак комнаты отсветом близкой молнии. Так громыхнуло, что дрогнула шипка. Дождь всей своей тяжестью топтался по крыше, выпрыгивал из водостока и рисовал за окном толстые вертикальные линии.

Сегодня я встал позже обычного. Очень уж крепко спалось под древнюю музыку непогоды. Дед был во дворе. Его брезентовый плащ мелькнул сквозь разводы воды, льющейся по стеклу, когда он открывал саж.

В маленькой комнате гремела плита. Пахло сырыми дровами. Шлёпая босыми ступнями, я побежал на веранду. Там тоже тускло, промозгло. Весь двор в потоках воды. Над поникшими листьями провисло чёрное небо. Транзитом через сарай сбегал в сортир. На обратном пути обронил:

– Доброе утро!

– Доброе-то оно, доброе, – хмуро сказала бабушка, распуская ножом на лучины берёзовое полено, – только вона как затянуло! Эдак и пол у курей к обеду зальёт. А ну, загляни в подпол, не сыро ещё?

Подполом у нас называлась неглубокая ниша под полом, в тупике «колидорчика», где висел на стене электрический счётчик. Там на полочках и «приступочках» хранились бабушкины закатки и бутыль с молодым вином в плетёной корзине.

Я взялся за кольцо сразу двумя руками, дёрнул и чуть не упал. Деревянная крышка ещё не успела разбухнуть и легко поддалась.

– Куды ж ты поперэд батьки?! – Дед поддержал меня за спину и мягко отстранил в сторону.

Был он в вязаных тёплых носках, но уже без плаща. Только руки холодные.

Из подвала пахнуло сыростью. По центру бетонного пола проступило большое пятно.

– Ну что там? – забеспокоилась бабушка. – Мы завтракать будем сегодня? Где ваши дрова?

Через полчаса всё устаканилось. Корзину с вином и закатки, стоявшие в самом низу, дед убрал в безопасное место. В печке занялся огонь. По комнатам осязаемо разливалось ласковое тепло. На плите закипал чайник, шкворчала яичница с салом и вчерашней толчонкой. Да и ватрушки бабушки Кати пришлись как нельзя кстати.

– И откуда такая напасть? – с тревогой спросила бабушка, поглядывая в окно. – Вечером было вёдро, а ночью уже – страх господень! Как всё одно, небеса прохудились.

– Снег растаял в горах, – пояснил дед. – Пора бы уже ему. Вот увидишь, к обеду развиднеется, и пойдёт по реке большая вода.

После ложки лекарства он заметно повеселел. Мне казалось, а может, хотелось казаться, что оно ему шло на пользу.

В годы моего детства всю улицу не топило. Проблемными были только дома, граничащие с островком. При строительстве железной дороги с этих участков брали землю на насыпь, и они оказались в низине. Грунтовка, проходящая мимо смолы, была выше уровня нашего огорода метра на полтора.

Наводнение начиналось с лужи. Она вырастала в районе сортира. По мере её растекания до всего участка земли вода появлялась в подвале. К вечеру она поднималась сантиметров на сорок, иногда больше, в зависимости от того, насколько снежной была зима. Речка бурлила и всегда выходила из берегов в самом начале улицы, перед двором Раздабариных. Её всем обществом расчищали и углубляли кювет до самой протоки, ведущей на островок. Он тоже покрывался водой. Течение уносило картофельные кусты, и ветки гибкого ивняка кланялись им вслед, будто прощались.

Так случалось с периодичностью в четыре-пять лет. Иногда река подходила почти к порогу. Но подтапливала нас не она, а грунтовые воды. Тяжелей всех приходилось бабушке Кате. Она каждое лето «бросалась под танк»: огораживала стены листами шифера, а низкий порог – мешками с песком.

К концу завтрака ливень начал стихать. Посветлело. Отголоски грома уже перекатывались где-то у горизонта. Пятно влаги в подвале превратилось в прозрачную лужицу.

– Пойду на речку взгляну. – Дед надел сухие носки, облачился в плащ и нырнул в сапоги.

Хлопнула дверь. Такое оно, раннее лето. Хорошо хоть, ему на дежурство не сегодня, а завтра в ночь. Все выходные пробудет дома.

Наконец проглянуло солнце. У калитки зауркал Витька Григорьев. Я постоял над своими сандалиями, подумал и вышел на улицу босиком. Земля была тёплой. Между пальцами ног сочилась жидкая грязь.

– Ну, кто там опять помер? – спросил я вместо приветствия.

– Почему обязательно помер? – обиделся Витька и спрятал руку в карман, типа передумал здороваться. – Мамка ходила в новую школу. Буду учиться в 6-м «Б». Из нашего класса туда переходят одни девчонки: Тарасиха да Бараненчиха с Дылдой. Из пацанов пока никого. Вот я и пришёл разведать насчёт тебя. Скучно же одному!

– Не знаю пока, – честно признался я. – К нам не приходили ещё. Да и сегодня вряд ли придут. Тут видишь, какая пасека. Мне кажется, как мамка приедет, она разбираться будет, кто из нас с братом в какую школу пойдёт.

– Кто ты сказал? Гля! И действительно, похоже на пасеку: полная дорога людей, только что не жужжат. А мамка твоя когда приезжает?

– Не скоро. Она ведь в вечерней школе работает. Надо ещё экзамены принять у людей, квартиру сдать государству, вещи собрать и отправить сюда контейнером. Да и дорога неблизкая: почти через всю страну, поездом «Владивосток – Адлер». Я по ней раза четыре ездил, поэтому знаю.

– А-а-а! Ну ладно, я побежал. Там ещё Сашку Жохаря из параллельного класса тоже в 6-й «Б» записали. Схожу обрадую, если дома застану…

Я вымыл ноги в ближайшей луже и отправился на поиски деда.

Брезентовый плащ висел на заборе в конце огорода, а сам он стоял по центру протоки и выбрасывал на берег заилившиеся карчи. Наш островок ещё не затопило, но между рядками картошки проступила вода. Напротив смолы, где протоки сливались в единое русло, вскипали высокие буруны. Там было уже выше пояса взрослому мужику. Склонив ухо к течению, у дальнего берега стоял дядька Петро и будто к чему-то прислушивался.

– Есть!!! – ликующе выкрикнул он и стал выпрямляться.

Это ему давалось с трудом. Сначала из воды показались вибрирующие деревянные дуги, потом ячея двухметровой хватки и, наконец, мотня с запутавшимся в ней крупным зеркальным карпом.

– Смотри не упусти! – заорал Василий Кузьмич, на глаз оценив размер добычи. – Осторожнее выгребай! Я сейчас кину верёвку!

Он ходил по высокому берегу с сеткой-авоськой, набитой только что пойманной рыбой. Меня, естественно, никто из мужиков не заметил. Им сейчас не до меня. Опять, как всегда, прорвало дамбу в пруду, и колхозная рыба стала бесхозной.

– Ты что это, Сашка, оглох или памороки[18] отшибло? – Дед взял меня за оба плеча и развернул к себе. – Я ему, главное, ору-надрываюсь, а он хоть бы хны! Ты почему босиком, когда столько стекла под водой? Пятку пропорешь – и будет тебе лето! Сейчас же иди достань сапоги с чердака. Плащ заодно занесёшь в хату. Я тут скоро управлюсь. Будем звать дядю Колю Митрохина, и все вместе пойдём помогать бабушке Кате. Зря, что ль, она кормила тебя ватрушками?

Пимовна была на ногах. Стояла в позе орла, смотрящего вдаль с высокой горы, вцепившись двумя руками в крапивный чувал[19] с плотным лежалым песком. Он у неё хранился с прошлого года. Сквозь ряднину кое-где проступили блёклые волокна травы.

– Храни вас Господь! – прослезилась хозяйка, завидя нас у своей калитки и поняв, что мы к ней. – А я тут… с ночи не сплю. Поминки по нашей улице разнесла, у подруги часок погостила. Вернулась домой, только собралась поужинать… и тут оно началось!

Дед с дядей Колей вручную трелевали мешки, а я помогал выставлять шифер. Век полиэтилена в наш город ещё не пришёл.

– Ты прости меня, Сашка, – сказала бабушка Катя, когда мы с ней перешли к тыльной стороне дома, – я ведь тебе вчера до конца не поверила насчёт сестёр Фёдоровны. Их у неё и впрямь шесть. И младшей племяннице четырнадцать с половиной годов, и зовут её Лиза. А я, грешным делом, подумала давеча, ты голову мне морочишь, чтоб я скорее за мамку твою взялась. Прости. И зла не держи.

Уж чего-чего, а такого я, честное слово, не ожидал. Ещё не хватало, чтобы Пимовна начала меня опасаться.

– Бабушка! – чуть не заплакал я. – Нет у меня к тебе ничего, кроме благодарности. Честное слово, не буду на тебя обижаться, даже если ты отхлещешь меня жигукой[20].

Она сразу же потеплела глазами.

Работу закончили быстро. Хозяйка, как принято в наших краях, ещё раз рассыпавшись в благодарностях и говоря, какие мы все хорошие, стала приглашать к столу, «чтобы сырость не приставала».

– Нет! – отрезал дядя Коля. – Надо ещё к Зойке зайти. Мужик у неё что есть, что его уже нет.

– Была вчера там, – вздохнула бабушка Катя. – Все глаза, бедная, выплакала. Как ей с тремя-то детьми? А Ванька плохой. Лежит, доходит. Зубы во всё лицо…

Я вздрогнул. Детей у Погребняков было действительно трое. Но рожали они их вразнобой. Будто назло мне, чтобы отсечь возможную дружбу между нашими семьями. Младший, Сашка, был на четыре года младше меня, средний, Валерка – настолько же старше, а Витька – тот вообще ровесник Петьки Григорьева.

Когда дядька Ванька умрёт, он будет лежать под окнами, которые выходят на улицу, оскалившись в страшной улыбке, сжимая в зубах намагниченную иголку[21]. Ночь перед похоронами «младшенький Сасик» переночует у нас. Он будет спать на моей кровати, а я на полу под круглым столом. Дед зайдёт в комнату и перед тем, как выключить свет, скажет: «Жмуритесь!» Сашка беспомощно улыбнётся, и я увижу точно такие же зубы, как у его отца. Один к одному. Какая уж тут дружба, когда я его улыбку на дух не переносил?

В общем, идти к тёте Зое я отказался, страшно. Вернулся домой и вытащил из подвала закатки, стоявшие на средней полке. Вода прибывала. К обеду она уже заливала дорогу у дома Погребняков. Сразу же появилось городское начальство. Прислали грейдер. Он два раза прошёлся по кювету вдоль нашего огорода, а толку? Островок уже полностью затопило. Вода в нашем колодце обрела коричневый цвет, её можно было черпать ведром без всякого журавля. Лужа, с которой всё начиналось, подтапливая фундамент хаты, простиралась до дальних грядок.

Екатерина Пимовна геройствовала у своего порога. Собирала тряпкой воду, просочившуюся сквозь мешки, и выплёскивала во двор полные вёдра. Лишённый ошейника кобелюка очень культурно бегал по улице, всех сторонился, ни на кого не гавкал, а лишь обсыкал заборы соседских дворов.

Мы с бабушкой пообедали без аппетита. Дед вообще домой не явился. Они с мужиками перекусывали по-походному, не отходя от лопат. Там, где вода из кювета прорывалась сквозь насыпь с жилой стороны, её останавливали гуртом, то есть всем обществом.

Летнее солнце проглядывало сквозь белые кудрявые облака, давило влажной духотой и будто ехидно посмеивалось: «Моё дело обеспечить температуру, которую обещали синоптики, а что там ещё происходит, касается только вас».

Последний аврал случился возле двора Жохаревых. Я относил деду фляжку с охлаждённым компотом и видел, как мутный поток в кювете вдруг закружился воронкой и нашёл себе новое русло – неудержимо хлынул из-под нижнего ряда мешков. Дядька Трофим приволок из сарая лист кровельного железа и отдал на растерзание кучу деловой глины, приготовленной для штукатурки внешних стен нового дома. А Жох сидел верхом на заборе, беззаботно болтая ногами, и делал вид, что всеобщая суета его не касается. Меня он принципиально не замечал, старательно отворачиваясь.

Самое интересное в наводнении – это его спад. Люди устали стоять на ногах. Они рассаживаются по скамейкам у близлежащих дворов. Изредка то один, то другой выходят к обочине, чтобы проверить, всё ли в порядке. А у меня ещё силы невпроворот, и работа – не бей лежачего. Максимум, что попросят, – это сбегать за куревом или справиться, как там дела у бабушки Кати. А остальное время я торчу на дороге. Здесь у меня свои ориентиры. Я первым увижу, когда неприметный камешек высунет из-под воды серую плешь, стремительно подсыхающую в лучах вечернего солнца. Потом где-то рядом обнажится другой, третий. Это значит, пик паводка уже позади. Можно обрадовать деда.

– Да ну! – недоверчиво хмыкает он. – Не может такого быть. Тебе, наверное, показалось.

Не хочет вставать. Ноги отказываются идти. У него там рана на ране. И кулаки поднимали на вилы, и финны стреляли пулями, и немцы осколками рвали. Я тоже в сопоставимые годы не шибким-то был марафонцем. Ох и крутило на непогоду мою ходовую! Нет, нас, стариков, время не лечит, а учит беречь силы. Впрочем, какой я сейчас старик? Только душой…

– А ведь правду сказал мальчонка, спадает вода, – не выдержал, сходил на дорогу кто-то из взрослых. – Наша взяла, мужики!

Дед встаёт, тяжело опираясь на штыковую лопату:

– Пошли, Сашка, домой. Отвоевались!

Река будет отступать по три сантиметра в час и успокоится в русле ближе к утру, когда стая голодных ворон закружится над островком, вылавливая из луж зазевавшихся пескарей. За водой для питья придётся ходить к железной дороге. Там, за железным баком, у смотровой ямы, стоит технический кран. С него навсегда снимут ручку, когда в нашем депо не останется ни одного паровоза.

«Всему своё время, и время каждой вещи под солнцем».

А солнце ещё не село. После домашнего ужина всех мужиков с Железнодорожной улицы опять ожидает аврал. Нужно будет убрать с обочин мешки с песком, кое-где выровнять грунт да привести в порядок дворы, где живут старики и вдовы.

Закончится всё у бабушки Кати. Она вымоет пол последним ведром воды, принесённым стихией, накроет на стол и позовёт всё общество в хату. Каждому – персональный поклон. Только я туда уже не пойду. Усталость на глаза давит. Да и негоже слушать мальчишке пьяные разговоры.

А дед уже думает о завтрашнем дне. Как изловчиться и выкроить время для полевых работ.

– Что мы, Сашка, с тобой пололи, что в носу ковыряли. После такого ливня ох и попрет сорняк! К субботе всё заплетёт…

Ну, это он, конечно, преувеличивает. Работы там на полдня, если взяться втроём. Или на пару часов при наличии велоблока. Главное – добить кукурузу, не смахнув ничего лишнего. С вениками даже думать не надо. Тупо прошёл вдоль рядка: на тяпку прополол слева, на тяпку справа. За пару недель беспомощные ростки наберут силу, укоренятся, сами начнут давить сорняки и более слабых сородичей. Вот тогда-то и надо за них браться: безжалостно проредить, оставив для урожая самые жизнеспособные.

Дед размышлял вслух, а меня потянуло в сон, стало знобить. Каждый глоток чая проникал в горло через тупую боль. Наверное, опять воспалились гланды. Их ведь ещё не вырезали. Как водится в нашей семье, первая простуда – моя.

– Квёлый ты, Сашка, какой-то, – озаботилась бабушка. – Ну-ка, давай померяем температуру…

Облачившись в сухую рубаху, дед ушёл со двора, а я ещё долго сидел, прислонившись спиной к остывающей печке. Стараясь не обронить, нянчил под мышкой градусник и жаждал наступления ночи. Плескалась вода, гремела посуда, доносились слова:

– Горе ты моё луковое! Сколько ж тебе говорить можно: не ходи по улице босиком, лета дождись. – Смена времён года в понимании стариков того поколения была легитимной только по старому стилю.

В воздухе запахло горчицей. «Ну да, – вспомнилось мне, – сейчас бабушка оставит в покое свои кастрюли и займётся целительством. В ход пойдут старинные народные средства, которые ставили на ноги всех пацанов и девчат из моего детства. Сначала я буду пропаривать ноги в горячей воде с горчицей. Потом, с головы до ног укутанный одеялами, дышать над сдвинутой крышкой чугунка с горячей картошкой. А уже на закуску бабушка смажет мне горло раствором тройного одеколона, наложит на шею компресс и объявит постельный режим. Это значит, на улицу – ни ногой, а во двор – только в сортир. С утра и до поздней ночи – чай с лимоном и мёдом с перерывом на завтрак, обед и ужин».

Так в точности всё и случилось. Естественно, я не капризничал. Возраст не позволял. Жизнь научила мыслить рационально. Раз уж неприятностей не избежать, не стоит тянуть время. Чем скорее они закончатся, тем раньше я лягу спать.

Чуть-чуть не успел. Дед вернулся домой, когда за окном уже начинало темнеть, бабушка перестилала мою мокрую от пота постель, а я переодевался в пижаму. Он сел на стул у кровати, пощупал ладонью мой лоб, зачем-то надавил на живот и поставил диагноз:

– Да, Сашка! Хлеба тебе надо побольше есть. Без хлеба кишки становятся хлипкими, как промокашка. Поэтому человек плохо растёт и часто болеет.

– Дедушка, – чуть не взмолился я, – расскажи о войне!

– Так я же тебе рассказывал.

– Ещё расскажи!

– Ну, значит так. – Дед пододвинул стул вплотную к кровати и завёл свою старую песню, которую я, действительно, слышал несколько раз. – Вечером, как стемнеет, приезжает старшина на позиции с походной кухней, а я уже первым в очереди стою. Зачерпнёт он со дна и наложит мне полный котелок горячей наваристой каши. Ох и вкусна солдатская каша!.. Ты давай скорей выздоравливай, а я пойду бабушку попрошу, чтобы точно такую же нам с тобой на костре сварила…

Он и правда собирался выйти из комнаты, даже отставил в сторону стул, но я озадачил его бесхозной идеей, выстраданной во время вчерашней борьбы с сорняками. Вернее, не самой идеей, а диким нагромождением слов, которыми я её конкретно дискредитировал. Типа того, что «ручной механизм для прополки на основе велосипеда, которым можно не только полоть, но и окучивать». Понятнее было сказать «велоблок», но нужное слово из моей памяти улетучилось. Температура под тридцать девять, что ж вы хотите?

Дед тоже подумал, что дело в температуре. Он снова пощупал мой лоб и только потом спросил:

– Ты хоть сам что-нибудь понял из того, что сказал?

В общем, я еле его уговорил взять в руки карандаш, сдвоенный лист бумаги и нарисовать велосипедную раму без педалей, цепи, крыльев, колёс и передней вилки. До сих пор все проекты, украденные мной у будущего, были жизнеспособны. Наверное, потому он и согласился. В конце уточнил:

– Руль нужен?

– А как же! – ответил я. – Только его надо заклинить, чтоб не болтался туда-сюда.

– Тако-ое! – по привычке отплюнулся дед. – Дальше-то что?

– Всё, – не без гордости провозгласил я и выдержал паузу. – Пропалыватель готов. Остаётся перевернуть раму, прикрутить переднее колесо туда, где должно быть заднее, а вместо седла закрепить обоюдоострую тяпку по ширине рядка, примерно такой формы. – Я нарисовал на бумаге греческую букву «омега», расширенную внизу. – Нужно сбоку сорняк смахнуть – наклонил агрегат в ту же сторону, пропустил что-нибудь – дёрнул его на себя. Этой же штукой можно и рядки загортать[22] после посадки. Всё быстрее и легче, чем тяпкой махать…

Мне было бы проще найти понимание у мужиков со смолы, но когда я их увижу? Минимум, через три дня. А дед собирается на прополку уже послезавтра.

Его, кстати, моя задумка, не очень заинтересовала. Глядел на рисунок со скепсисом, взвешивал все риски, представлял, как эта «чертовина» будет смотреться в натуре. С одной стороны, ему очень понравилось, что кардинально ломать ничего не надо. Всё, снятое с велосипеда, можно будет потом поставить на место. Но больно уж деду не климатило[23] даже на день лишиться единственного средства передвижения. Ну и ещё: «А что скажут люди?»

– Нет, Сашка, – вымолвил он наконец, – пустая это затея. Засмеют нас с тобой, как пить дать засмеют!

– Ну и пусть, – нахмурился я и мысленно матюкнулся в адрес тех самых виртуальных людей. – Мы с тобой тоже посмеёмся, когда за пару часов закончим прополку, а они на своих участках будут потеть до темна…

– Ну-ка, посунься[24], Степан! – вынырнула из дверного проёма бабушка, болезненно морщась и на ходу крякая.

Хоть бы тряпку какую взяла или широкое блюдо, чтобы руки горячим чаем не обжигать. Нет, чашку за ручку – и быстрым шагом. Сам, кстати, такое за собой замечал.

Дед отшатнулся и шлёпнулся на панцирь кровати, успев откинуть угол перины.

– У-у, Сашка! Да ты у нас настоящий барин!

А что, разве не так? Последние три года в нашей семье я был центром. Всё в этом доме, включая бюджет, вертелось вокруг меня. Покупка пальто или костюмчика к школе считалось событием, сравнимым с церковным праздником. Подбирался базарный день. Бабушка, краснея от удовольствия, надевала парадную кацавейку из чёрного бархата и мягкие ноговицы[25]. Ну и пуховый платок. Лето не лето, куда ж без него? Что такое макияж, она не догадывалась.

Дед скоблился до синевы, обтирая густую мыльную пену с лезвия трофейного «Золингена» о лист старой газеты, душился «Цветочным» одеколоном. Шляпа, костюм, трость смотрелись на нём по-городскому. Был он высок и красив. Моложавые тётки заглядывались.

Тот магазинчик, что мышкой затаился в дальнем углу рынка, стоит до сих пор. К нему мы добирались пешком. Шли через весь город, раскланивались с многочисленными знакомыми.

– Доброго ранку, Степан Александрович! Куда это вы всем семейством?

– Да вот… внуку костюм идём покупать!

Товар выбирался на вырост, не маркий, с перспективой перелицовки, чтобы с изнанки обшлага и халоши[26] имели запас. Материя тёрлась в руках, просматривалась на свет. Естественно, торговались. Последнее слово было за бабушкой.

После каждой такой отоварки меня вели в фотоателье. Матери на Камчатку высылался отчёт. Мол, видишь сама: щекастый, обут, одет. Не волнуйся, всё хорошо.

Тряслись надо мной старики. Я иногда задумывался: вот на фига им это было надо? Ломала судьба, корёжила, но выстояли они, не предав, не разлюбив. Нет чтобы, как большинство моих современников: выучили ребёнка, поставили на ноги, сбагрили замуж – и гори оно всё огнём! – живут в своё удовольствие. Лишь к старости понял: то были другие люди. Не могли они обходиться без духовного надсущного хлеба, совесть не отмерла. Эти точно нашу страну не сдали бы. Будь на моём месте Серёга или какой-то другой пацан (тот же самый Витя Григорьев), и они в полной мере на себе ощутили бы ту же самую любовь и заботу. Ну, может, на йоту меньше. Я хоть ни капельки на мать не похож, зато косолаплю, как дед, и рубашки у нас со стороны спины поминутно выпрыгивают из штанов и торчат кокетливым хвостиком. Короче, родная кровь. «Вылитый дед Степан!» – притворно сердилась бабушка, чтобы сделать приятно и мне, и ему.

Сейчас ей не до того. Машет в воздухе кистью руки и дует на кончики пальцев. Оно и понятно, в чашке не чай, а горячее молоко с содой. Это такая подлая вещь, которая всегда обжигает.

– Чтобы всё выпил, до капельки! – в сердцах повторяет она и отступает на кухню.

Дед тоже собрался уходить. С порога сказал:

– Нашли бы мы, Сашка, с тобой запасную велосипедную раму, можно было бы попробовать на своём огороде. А в поле с собой я такую чертовину не возьму. Засмеют…

После пропарки над горячей картошкой спать уже не хотелось. Я долго пил горячее молоко, но оно почему-то не убывало и даже не думало остывать. Такие они, бабушкины рецепты. Всё для того, чтобы в следующий раз не вздумал ходить босиком.

Судя по звукам, доносившимся с улицы, там продолжались вечерние посиделки. Доминировал голос Елизаветы Фёдоровны. По радио прозвучали позывные последних известий. Я собрался встать, чтобы добавить громкости, но тут меня осенило. Бог мой, велосипед «Школьник», который уже третий год пылится на чердаке! Как мы с дедом могли о нём забыть?!

Я подпрыгнул в постели, хотел было мчаться на кухню, но бабушка как чувствовала, осадила с порога:

– Куды?! Ишь какой шалапут! Лежи, пей молоко.

Болеть я не любил. Особенно в детстве. Это такая смертная скука – сутками валяться в кровати и слушать осточертевшее радио. Читать книги не получалось. Из-за высокой температуры ломило глазные яблоки. Вот и сейчас я снял с самодельного стеллажа томик Носова и долго искал страницу, отчёркнутую дедовым ногтем. До этой отметки он читал мне вслух «Незнайку». А потом приехала мама и увезла меня в город Петропавловск-Камчатский. До сих пор вспоминаю грузопассажирский пароход «Каширстрой», хмурых матросов, чёрный дым над трубой, запах угля и хлорки, железные будки сортиров, выпуклые заклёпки на палубе, а в море, у самого борта, стремительные плавники стаи косаток. На Камчатке я пошёл в школу, закончил первые два класса. А когда вернулся в дом у смолы, дочитал эту книжку самостоятельно.

Вот такая злодейка-судьба: к отложенному на завтрашний день она позволяет вернуться два года спустя, а то и через целую жизнь.

Я уснул с книжкой в руках, не найдя нужной страницы, и увидел себя в этой же самой комнате, какой она будет через полста с лишним лет. Из старой мебели совсем ничего не осталось. Трёх окон как ни бывало. Их заложили после пристройки ещё одной спальни. То ли по этой причине, а может, из-за того, что во сне я был достаточно взрослым, комната не казалась большой. Судя по отблескам станционных прожекторов, здесь тоже была ночь.

Всё казалось реальным и прочным, только звуки, заполнившие пространство, вносили в его восприятие скепсис и диссонанс. От депо с пробуксовкой отошёл паровоз. Коротко свистнул и застучал на стыках коротким речитативом. А как такое возможно? У нас ведь уже года два как бесшовные рельсы. На станции остались одни тепловозы. Разве они умеют вот так, с пробуксовкой?

Был во всём этом ещё один несостыковочный момент. На столике у пластикового окна стоял мой старый компьютер. Самый первый, ещё даже не пентиум. Я встал, чтобы его включить и глянуть на мониторе, какое сегодня число, но не смог сделать и шага. Нога онемела.

«Вот и всё, – подумалось мне, – кончилась волшебная сказка, здравствуйте старческие проблемы!»

Судорога – слишком реальная штука, чтобы её долго терпеть. Я отбросил лоскутное одеяло, которым намедни укрыла меня бабушка, поплевал на ладонь и начал массировать кожу под правой коленкой, прогоняя тупую боль и остатки сна.

В воздухе доминировал запах тройного одеколона. Нога была маленькой, детской, без вздувшихся вен и узлов. Это я определил на ощупь. Из темноты постепенно проступили предметы: комод, шифоньер, стул в изголовье кровати с недопитой кружкой наконец остывшего молока. Ни пластика, ни компьютера.

«Приснилось, – с облегчением выдохнул я. – Всего лишь, приснилось!» И от этой нечаянной радости – мерзкого, животного чувства, мне вдруг стало стыдно. «Что, – возмутилось прошлое, – прижился, упырь, предал? Больше не хочется умирать?»

Я долго ещё ворочался и вздыхал. Казнил себя за жлобство и эгоизм. Слабые аргументы, типа того, что я раб обстоятельств и это не мой выбор, строгая совесть не принимала в расчёт. Нашла болевую точку и била по ней с периодичностью метронома. Так я повторно и уснул, с осознанием греховности и вины, без малейшего оправдания своей подлой, зажравшейся сути.

Когда солнце прорвалось сквозь сомкнутые ресницы, стоял полновесный день. Горло ещё побаливало. От мимолетного сна, ставшего причиной столь бурных переживаний, осталось лишь лёгкое облачко грусти. Бабушка хлопотала у печки, стараясь ступать как можно тише, чтобы не разбудить. Только скрип половиц и дыхание выдавали её присутствие за плотно закрытой дверью.

Я встал и включил радио. Шёл утренний выпуск «Последних известий». Какие-то новости я слышал вчера, отголоски других, особенно имена, перекликались с воспоминаниями прошлого, а некоторые вообще звучали для меня откровением.

«На демонстрации в Западном Берлине застрелен студент. В Израиле объявлено начало всеобщей мобилизации. МИД СССР направил ноту протеста правительству США в связи с обстрелом американским бомбардировщиком теплохода „Туркестан“ на рейде вьетнамского порта Камфа. Один человек погиб, семеро получили ранения. Предприятия и учреждения Сочинского курорта перешли на пятидневную рабочую неделю. В Париже на „Парк де Пренс“ проданы все билеты на товарищеский матч по футболу между сборными Франции и СССР».

Называя состав нашей команды, диктор упомянул Стрельцова. Вот это была неожиданность! В прошлой жизни я был почему-то уверен, что после своей отсидки майку сборной Эдик не надевал. Не было об этом упоминаний и в книге, которую он написал. Чёрт побери, неужели в нашем футболе начались какие-то изменения?

Я хотел выйти из комнаты и чуть не столкнулся с бабушкой. Она несла мне в постель кружку чая с лимоном и малиновое варенье в старинной хрустальной розетке.

– Ты куды?! – возмутилась она.

– В туалет, – не моргнув глазом соврал я.

– Ишь что удумал? После компресса на улицу, расхристанный весь! Сейчас же вертайся! Надень шерстяные носки, все пуговицы застегни и горло укутай шарфом. Попнись там, он на вешалке, под дедовой фуфайкой висит.

Спорить с Еленой Акимовной всё равно что плевать против ветра. Вот эти её словесные перлы: «куды», «вулица», «посунься», «попнись». Участок на островке называет «городчик», маленький серп – «серпок», а небольшое корыто – «корытчатко». Сколько раз, будучи пацаном, её поправлял:

– Бабушка, неправильно, некультурно так говорить!

Она вроде бы соглашается, кивает в такт каждому слову, чуть ли не дурочкой себя обзывает, а потом возьми да спроси:

– Как по культурному будет «попнись»?

А действительно, как?! Попнись – это типа того, что «мне не с руки, только ты можешь достать, приложи усилие, но возьми!»

На улице жарко, но после душной постели кажется, что здесь довольно прохладно. От свежего воздуха кружится голова.

– Глянь там в сарае деда! – вдогонку кричит бабушка. – Скажи, завтрак готов!

Вода схлынула. Грядки покрыты тонким, лоснящимся слоем потрескавшейся грязи. На дорожках, мощённых булыжником, слой подсохшего чернозёма. Огородные всходы и нижние листья культурного винограда обрели ядовито-коричневый цвет и склонились к земле. Скоро этот налёт превратится в серую пыль и осыплется под дыханием лёгкого горячего ветерка.

Дед курит у верстака. В упоре – необработанная доска. Судя по запаху – бук. Последнюю пачку «Любительских» он добил на прошлой неделе и теперь перешёл на «Приму». Не до шика ему. Семейный бюджет распланирован на полгода вперёд с учётом доходов от нового урожая. А это ещё вилами по воде. Вон, картошка на островке: задохнуться вроде бы не успела, но смыло её изрядно. И я, как назло, заболел. Попасть бы к нему на дежурство, желательно в день. Можно и мне заработать кое-какую копейку. Дубовую клёпку там выгружают насыпом. Для её просушки и старения привезённые заготовки нужно вручную перекладывать в клетки. Работа нудная, но оплачиваемая. Семён Михайлович, начальник участка, платит наличными по десять копеек за клетку.

– Во, Сашка, – обрадовался дед, – ты не видел мои очки?

Беда у него с очками. Вечно поднимет на лоб да там и забудет. Я, понятное дело, в очередной раз подсказал, а он нет, чтобы обрадоваться, на меня же ещё и наехал:

– Ты что это тут стоишь? Болеть – это тоже работа. И делать её нужно, как положено, по уставу. Уж коли назначил тебе старшина постельный режим, значит, постельный режим. Лежи и болей. Скажи бабушке, что скоро приду.

Пользуясь случаем, спрашиваю:

– Ты не мог бы достать с чердака мой велосипед?

– Хэх! – завозмущался дед. – Кому что, а барыне зонтик! Зачем тебе? Добро на говно? Это ж подарок!

– Он всё равно не ездит, и запчастей нет. Да и вырос я из него.

– Тако-ое!

Велосипед «Школьник» купил мне отец. Я успел покататься на нём не больше недели. За первую же провинность мать его забрала и куда-то спрятала, чтоб не отсвечивал. Но за эту неделю я слишком уж успел прикипеть к своему приметному велику вызывающе красного цвета. Он был для меня как живой. На рытвинах и ухабах отзывался прерывистым звяканьем под колпачком звонка и звонким переполохом в сумочке с инструментарием, которую отец называл бардачком.

Я проверил сарай и квартиру. Слазил на шифоньер, но нашёл там только коробку от настольной игры «Зверобой». Только через неделю догадался поднять сиденье большого кожаного дивана. Там он и лежал, потускневший, притихший, с рулём, свёрнутым набок. Я чуть не заплакал. Было такое состояние, будто в душе разболелся зуб.

Ближе к началу лета к дому подъехала бортовая машина. Вернее, не к самому дому, а к деревянному спуску, ведущему на нашу террасу. Там все дома стоят на гигантских «полках». Чтобы, к примеру, попасть в мою школу, нужно подняться через уровень вверх. В лес, за грибами и черемшой – чуть выше. А чтобы сходить в кино или на каток к матросскому клубу – спуститься на ступень от дороги. Так что машина стояла немного внизу. Деловитые грузчики выносили из нашей квартиры стулья, столы, кровати, деревянные ящики с посудой, книгами и бельём. В последнюю очередь из-под дивана достали велосипед. Его поставили к заднему борту, так и не выровняв руль. Всё увезли в порт для погрузки в контейнер. Так я узнал, что мы скоро уезжаем.

Что там случилось со «Школьником» за время долгой разлуки, этого не скажу, только он перестал ездить. Педали прокручиваются, а цепь и большая звёздочка на месте стоят. Дед что-то откручивал, разбирал, искал в магазинах запчасти, но к жизни велосипед не вернул. Убрал его на чердак до лучших времён, к вящей радости бабушки. Она не любила кричащего красного цвета ни в вещах, ни в одежде. Говорила частенько, что только дурак красному рад.

– Вы ещё здесь?! – легка на помине.

Как же мне хотелось посидеть за общим столом! Но бабушка неумолима. Компресс, градусник и под лоскутное одеяло, болеть до победы. К чаю она принесла кусок пирога «с сушкой». В дни моей старости такие пекла только бабушка Зоя, вдова дядьки Ваньки Погребняка, последняя с нашей улицы, пережившая голод двадцать первого года. Бог ей даровал долгую жизнь.

Люди того поколения бережно относились ко всему, что дарила природа. Абрикосы, груши, яблоки, жердела[27] не сгнивали на земле под деревьями. Всё, что не шло на варенье, вареники и закатки, сушилось впрок на щитах из дранки под лучами летнего солнца. Зимой, весной и в начале лета из этой «сушки» готовился взвар – тот же компот, только без сахара. Напиток был кисло-сладким, насыщенным и очень приятным на вкус. Когда юшка спивалась, гущу процеживали, пропускали через мясорубку, добавляли сахар и использовали в качестве начинки для пирога.

После завтрака бабушка ушла в магазин за хлебом и молоком. С началом моей болезни забот у неё прибавилось. Дед работал за верстаком. Он тогда уже думал о пристройке двух комнат и заготавливал материал для коробок, дверей и оконных блоков. А может, уже стакнулся с Петром со смолы и делал формы для плитки – дело уже совсем недалекого будущего. Спросил его, кстати, указав на доску: мол, что это будет? А он: «Будешь много знать – скоро состаришься».

До десяти часов я помирал от скуки. Несло от меня, как от запойного алкаша. Ни водки, ни самогона в хозяйстве у бабушки не нашлось, и она использовала для компресса лекарственный эксклюзив от Екатерины Пимовны. Лёгкий запах степного покоса какое-то время улавливался моей воспалённой сопаткой, но потом его на корню глушил застарелый бакш[28] тройного одеколона.

С солнечной стороны ставни были прикрыты, но всё равно в комнате было жарко. Это раздражало не меньше спиртового амбре. К тому же по радио шла передача «Запомните песню». С выбором материала редактор мне тоже не угодил. Разучивался хит пионерского детства всего нашего поколения «Гайдар шагает впереди» звёздной пары Пахмутова – Добронравов.

«Приготовили бумагу и карандаш? – тоном массовика-затейника спросил диктор. – Запишем первый куплет…» – И медленно продиктовал слово за словом, как наша Надежда Ивановна.

Вот такая бодяга на целых двадцать минут. По задумке авторов передачи, я тоже должен был подпевать.

Если вновь тучи надвинутся грозные,

Выйдут Тимуры – ребята и взрослые.

Каждый готов до победы идти.

Гайдар шагает впереди!

Не пелось. И горло болело, и возраст не тот, хотя и слова давно уже знаю и даже мотив смог бы наиграть на гитаре. Эта песня была отрядной в том самом 6-м «Б», куда записали Витьку Григорьева и, возможно, приплюсуют и меня. Все пионеры того времени пели её от чистого сердца, зачитывались «Судьбой барабанщика», «Дальними странами», искренне чтили имя Гайдара.

Глава 14. Постельный режим

Меня колотило всего лишь полтора дня. После эксклюзивных компрессов градусник начал стабильно показывать нормальную температуру. До девяти утра я отсыпался. Потом не давали мухи. Вот не сиделось им на стенах и потолках, на белых косичках провода-гупера. Им – хоть умри! – подавай мою рожу. Когда они доставали и бабушку, та приступала к репрессиям. Открывала настежь все двери, хватала большую белую тряпку и с возгласом «Кыш!» начинала гонять эту свору от дальней стены к дверям, из большой комнаты через кухню – и так до самой веранды. Мух становилось меньше, но исправляться они не хотели. Какой уж тут сон!

С каждым гавом Мухтара я подбегал к окну и с надеждой смотрел на калитку. Ну хоть бы одна падла пришла навестить больного товарища! Вот если бы я скоропостижно скончался, Витька Григорьев примчался бы первым. А видеть меня живым ему неинтересно, нет перспективы.

В общем, дни напролёт я валял дурака. Маялся в койке и читал настольные книги старшего брата: «Сержант милиции», «Дело „пёстрых“», «Рапсодия Листа», «Зелёный фургон». Хотел разобраться, что же подвигло его поступать на юрфак?

В отличие от меня Серёга был парнем дерзким, способным на решительные поступки. Во время семейных скандалов я затыкал уши, забивался куда-нибудь в угол и молча страдал. Потому что любил и мать, и отца, не отдавая никому предпочтения. Он же не пропускал ни единого слова. Стоял рядом со мной и следил за происходящим воспалёнными, сухими глазами.

Последнюю ссору я помню очень отчётливо. Ведь случилась она из-за меня, когда отношения между родителями были уже на грани разрыва.

Выйдя на пенсию, отец нигде не работал, но был при деньгах. Утром подсчитывал барыши, а по вечерам уходил в Дом офицеров флота играть на бильярде или брал из дому концертный баян и где-то допоздна пропадал. Возвращался, когда радио замолкало, и одетым ложился спать. Громко ворочался и храпел.

На одну из таких шабашек он взял с собой меня. До сих пор не пойму зачем. Мы приехали в рыбный порт. По деревянной сходне поднялись на палубу какого-то «рыбачка». Отца там знали и ждали. Его хлопали по плечу, называли Толичем. И это единственное, что мне было не по душе. Всё остальное она принимала безоговорочно. Судно слегка раскачивало. Поскрипывали переборки. С грохотом открывались и закрывались тяжёлые железные двери. А главное – запах. Воздух был перенасыщен густым, горько-солёным духом настоящего, рабочего моря. Я вдыхал его полными лёгкими, чтоб не забыть.

Меня отвели в просторное полуовальное помещение, усадили за длинный стол и строго предупредили, чтобы ждал и не вздумал никуда уходить. А чтобы не скучал, наложили безразмерную миску варёных сосисок с рисом. Насколько я понял, это у них было что-то типа столовой.

Время шло, отец всё не возвращался. Периодически забегали хмурые, озабоченные рыбаки. Меня они чаще не замечали. Лишь изредка спрашивали, кто, мол, таков и к кому пришёл. Я отвечал, как учили. И только один дядька всерьёз озаботился моим одиночеством. Он открыл выдвижной ящик, встроенный под одно из сидений с другой стороны стола, и вынул оттуда десяток морских ракушек размером с мою ладонь.

– На, – вывалил он их кучей передо мной, – это тебе насовсем. Сейчас я схожу в каюту и ещё кое-что принесу. Найду заодно твоего папку…

Если бы отец играл на баяне, я его и сам отыскал бы. А так… мне пришлось уповать на доброго дядю, который вернулся на удивление быстро.

– Пойдём, покажу. – И провёл к невысокой железной лестнице, ведущей куда-то вниз. – Там он, сразу увидишь.

Я спускался еле дыша, стараясь ступать как можно тише. Снизу открылся небольшой тамбур на четыре каюты. Дверь в крайнюю слева была открыта внутрь. Её подпирал деревянный ящик, под завязку забитый бутылками водки с пробками, запечатанными сургучом. Отец сидел в глубине проёма и что-то рассказывал огромному деду с бородой, растущей от самых очков. При виде этой картины мне стало нехорошо. Когда ж они выпьют такую-то прорву?! Внутренний голос подсказывал, что мне здесь будут не рады. Я развернулся и, стараясь ступать на цыпочках, ушёл незамеченным.

Отца не было очень долго. Часа, наверное, три, а может, и больше. Когда надоедало сидеть, я снова спускался к пьяной каюте, чтобы проверить, сколько бутылок водки ещё остаётся в ящике. Моё одиночество скрашивал только давешний дядька. Он то появлялся, то опять исчезал. В промежутках нудно рассказывал, что где-то на материке у него подрастает точно такой же мальчонка, которого он не видел два с половиной года. На этих словах дядька прерывался и убегал, краснея глазницами. А когда возвращался, всегда забывал всё, что уже говорил, и начинал сначала. Насколько я сейчас понимаю, он где-то выпивал сам с собой и очень нуждался в общении. Перед тем как исчезнуть окончательно, он вспомнил о своём обещании и принёс мне в подарок чучело краба. «На долгую память. Чтобы море не забывал».

Забудешь его! Я искал своё море по старым приметам, а они не хотели сходиться. Менял корабли, экипажи, места работы. Всё вроде один в один, да что-то не то. Только в Мурманском рыбном порту, поднявшись на борт точно такого же СРТР наконец узнал судно. Долго стоял на некрашеной палубе, пьянея, вдыхал запах дубовых бочек, застарелого тузлука[29] и перегнившей органики, а картинка из детства без зазоров откладывалась на реал.

В салоне всё было немного не так. Только я не очень досадовал, если что-то по мелочам не сходилось. Внутри выдвижного ящика, из которого пьяненький дядька доставал для меня ракушки, валялся моток кабеля, запасной ПТК и лампы для телевизора. А за столом, на том самом месте, где я ожидал отца, сидел красномордый мужик и с отвращением употреблял безалкогольное пиво.

– Чья каюта на нижней палубе, крайняя слева? – нагловато спросил я.

– Моя, – забеспокоился он. – А ты, собственно, кто?

– А я водки принёс. Пошли вмажем…

Надо же, ничего не забыл. А ведь с «долгой памятью» тогда получился облом. Чучело краба разбили в прах, когда мы с отцом возвращались домой на последнем автобусе. Жалко было до слёз. Я ведь рос мужичком жадненьким, а это был, как пояснил дядька, краб-стригунец. Редкий, наверное, вид. Хорошо хоть, коробку с ракушками не потерял.

Скорее всего, отец был хорошо залитым под жвак[30], но в глаза это не бросалось. Если я весь в него и по такому параметру, то он «нёс» хорошо, но с похмелья бывал злым и очень несдержанным. А женщины так устроены: им доставляет особое удовольствие начинать скандалы на свежую голову. Тем более повод был: «Изъял из семьи ребёнка и вернул далеко за полночь».

Когда я проснулся, мамка сидела за столом, опустив голову, а отец бегал по комнате, словесно прохаживаясь насчёт её родословной:

– И мать твоя спекулянтка!

– А ты посмотри на свою мать! – громко сказал Серёга.

Заплакал, конечно. Но ведь сказал. Я не смог бы.

– Ах ты, щенок!!! – взвился отец и зашарил руками по поясу, с покушением на брючный ремень.

Это была его болевая точка. Во время войны бабушку Галю назначили председателем сельсовета. Ей приходилось разносить по домам похоронки. А их было столько, что впору и мужику спиться.

– Не тронь! Убью!!! – В глазах матери было столько страха и ненависти, что даже я поверил: убьёт.

Отец, наверное, тоже. Хлопнув дверью, он ушёл из моей жизни. Навсегда.

Когда в коридоре стихли его шаги, мать попыталась обнять Серёгу, успокоить, вытереть слёзы. Но он холодно отстранился и произнёс с вызовом:

– Попробуешь выйти за кого-нибудь замуж, я убегу из дома.

Тем же вечером мы покупали билеты до Владивостока на теплоход «Советский Союз». Ужинали в столовой морского вокзала. Боялись возвращаться домой. Ну как отец снова напьётся и будет скандалить?

Минуло две недели. Мы покидали Камчатку и были уверены, что навсегда. Мебель и вещи загрузили в контейнер. Я успел проститься со всем, что мне дорого. Сходил на вершину сопки к заветному роднику. Съел пару побегов молодой пучи[31], вымыл руки с листьями мыльника. На лужайке у спортивного комплекса Тихоокеанского флота поймал трёх бабочек махаонов, чтобы сохранить их на память о городе, в котором и до сих пор не погасла частичка моего сердца. Естественно, сбегал в порт. Была почему-то уверенность, что море я больше никогда не увижу. Такое, как здесь, рабочее, настоящее.

До последнего шага по трапу мне почему-то верилось, что отец придёт нас провожать. Нет, не дождался. А я ведь был у него любимчиком. Во всяком случае, так говорила мать. Может, это и правда, только фильмоскоп он подарил Серёге, воздушное ружьё, фотоаппарат «ФЭД» – тоже ему. А мне только лыжи «Карелия», коньки-дутыши и велосипед «Школьник». Короче, любимчик, потому что похож на отца. По намёкам и недомолвкам в моём восприятии складывалась безрадостная картина: мама с братом – регулярная армия, а я перебежчик с вражеской территории.

Возможно, с учётом и этого мать приняла решение оставить меня у родителей, а Серёгу забрать с собой.

– Нам нужно уехать, – сказала она. – Ты с нами или останешься здесь?

То, что это семейный совет и всё решено без меня, я догадался уже по такой постановке вопроса. После ужина никто не вышел из-за стола, ждали ответа.

Спросила бы мама один на один, я точно выбрал бы Камчатку. А так… Стоило лишь взглянуть в бабушкины глаза, чтобы принять другое решение. Столько в них было надежды, любви и тревожного ожидания! Я понял, что обречён, и прошептал:

– Остаюсь. – Всё равно ведь уговорят.

От любимчика и перебежчика такого не ожидали. Взрослые приготовились к долгой осаде, перестроиться не успели. В мою сторону посыпались аргументы, заготовленные надолго и впрок. Дескать, работы по специальности мама нигде не нашла, нельзя, чтобы у неё прерывался стаж, ну и так далее. Несколько раз прозвучало слово «обуза». Это опять, надо понимать, я.

Матери было неловко, Серёге по барабану. Только бабушка с дедом были по-настоящему счастливы. Их нерастраченная родительская любовь обретала в моём лице надёжную точку опоры.

Я сидел, опустив голову, и думал о несправедливости жизни. Почему она устроена так, что хочешь не хочешь, а, делая выбор, обязательно приходится кого-нибудь предавать: или мать с братом, или отца, или дедушку с бабушкой? Неужели нельзя сделать так, чтобы все, кто любимы, были с тобой неразлучны?

Естественно, я Серёге завидовал. И завидую до сих пор. Тот, кто жил на Камчатке, не забудет её никогда. Там всё другое. Лето тёплое, ласковое, без одуряющей духоты и безумного пекла. Осень дарит такие краски, что больше нигде не сыскать. В лес заходишь, как в картинную галерею. А уж если зима, то на всю катушку. С буранами, сугробами выше крыши, когда столбик термометра стоит на одном месте потому, что ниже уже некуда. Вот только весна подкачала. Слишком долго её ждать.

Там и люди другие. Я два года отходил в школу и ни разу ни с кем не подрался. А здесь в первый же день настучали по дыне, чтобы не «гекал», а «хэкал». И стишок зачитали для памяти:

Гуси гогочут, город горит,

Каждая гадость на «г» говорит:

Гришка, гад, гони гребёнку,

Гниды, гады, голову грызут!

А Новый год? Вы встречали когда-нибудь Новый год не так, как привыкли: куранты отбили – и «до свидания – здравствуй», а крепко и основательно, как это делается на Дальнем Востоке? Мне один раз посчастливилось. В нашей квартире просто не нашлось места, куда можно было бы уложить меня и брата спать. Из комнаты в кухню через дверной проём тянулся праздничный стол. Он был настолько заполнен, что половину гостей я не знал и никогда раньше не видел.

Это неудивительно. Какие мои годы? Я к тому времени осваивал первый класс, а Серёга учился в четвёртом. Достаточно взрослые, должны соответствовать. И мы соответствовали: не звали без повода маму, не ссорились, не дрались, а по-честному делили подарки. Ведь от каждого гостя и нам что-то обламывалось.

Импровизированный детский стол был накрыт на тумбочке у окна. Из него открывался замечательный вид: звёздное небо, жёлтые окна ночного города и море огней внизу, где в порту и на рейде Авачинской бухты тесно от кораблей. На диване, за нашей спиной, пахнущие морозом шинели, шапки с офицерскими «крабами», а справа от входа, на деревянном полу, – стройные ряды уставной начищенной обуви.

Наш деревянный дом на две коммунальные квартиры стоял почти у вершины пологой сопки, на улице, которая называлась Морской. Отец тогда ещё не вышел на пенсию. Был он в чине майора, носил военно-морскую форму с якорями и кортиком и занимал должность начальника штаба ПВО Тихоокеанской флотилии. Поэтому одежда половины гостей выдержана в чёрных и жёлтых тонах. Все они флотские. Даже сосед, Кулешов дядя Миша, надел парадную форму старшины первой статьи, хоть он никакой не военный, а служит солистом в гарнизонном оркестре.

Новый год приходит на Дальний Восток, когда в нашей столице ещё и не начинали готовить салат оливье. В потолок ударяются пробки шампанского, и небо Авачи озаряется дивным светом: сотни сигнальных ракет вспыхивают над стояночными огнями, а у бортов кораблей медленно расцветают мерцающие соцветия разноцветных фальшфейеров. И всё это великолепие отражается на поверхности водной глади и в моей детской душе.

Оживление не стихает, даже когда у гостей заканчиваются тосты. Телевизор никому не помеха потому, что ни у нас, ни у соседей его нет.

Отец берёт в руки концертный баян.

В лесу родилась ёлочка… —

разносится над столом. Лучше всех поёт дядя Миша. У него громкий, насыщенный бас, и каждую музыкальную фразу он будто выговаривает: «Ё-лоч-ка». Так же, как он, только немного лучше, поёт только Дед Мороз. Я это точно знаю. Ходил сегодня на утренник в Дом офицеров флота.

А Новый год не торопится. У него много работы. Ведь нужно раздать подарки всем, кто его ждёт. Каждый такой шаг, размером в один час, встречается новыми тостами за нашим большим столом и нарядным заревом за окном. Ведь ракеты у моряков не кончаются никогда. Мне уже хочется спать, а он ещё только подходит к Хабаровску.

В районе нашего дома сигналят машины такси. Уезжают одни гости, вместо них приходят другие, чтобы поздравить лично, глаза в глаза, а не как в Центральной России – по телефону. Новый год по-дальневосточному дарит такую возможность всем, у кого в Петропавловске есть родственники и друзья.

Мы с братом досидим до утра, когда все разойдутся, торжество станет маленьким, скучным и переместится на кухню. Ведь, по большому счёту, Новый год – это семейный праздник, и каждый из тех, кто ночью присутствовал за нашим большим столом, будет слушать Гимн СССР дома, среди родных.

Пейзаж за окном потускнел. Постепенно погасли огни. Как орудие после выстрела, дымится вершина Авачинского вулкана. А я всё равно не верю Серёге, что Дедом Морозом на утреннике был наш дядя Миша. Дед Мороз не сидит за столом рядом с гостями, а приходит глубокой ночью, когда все в квартире спят, и кладёт подарки под ёлку, до которой ещё надо добраться.

Время идёт особенно быстро, когда его просишь не торопиться. В день перед отъездом мать посвятила мне аж сорок минут. Я попросил её почитать что-нибудь вслух. Выбор пал на сборник стихов о войне.

Рассказал нам эту сказку

Землячок один

В грузовой машине тряской

По пути в Берлин.

Я вспоминаю это последнее четверостишие, паузы, интонации, звук захлопнутой книги каждый раз, когда прохожу мимо старой груши. Есть у меня зарубки на прошлом, памятные места, помимо родных могил. Там оживают звуки и чувства.

А на следующий день, с утра, мы провожали Серёгу и маму на железнодорожный вокзал. От нашего дома это восемь минут ходьбы самым медленным шагом…

Как у них там, на Камчатке, сложилось в эти два года, я узнал не так уж давно. Зашёл ко мне как-то Серёга: посидеть, покурить, рассказать о своих неудачах. Он ведь старший и первым дошёл до черты, когда прошлое становится важней настоящего. Компьютер ему подарили, когда уходил на пенсию. Только раньше братишка на нём в стрелялки играл, потому что не было Интернета. А тут зарегистрировался в «Одноклассниках» и принялся разыскивать родственников отца, чтобы узнать, где он похоронен.

От Серёги я такого не ожидал. Вроде бы следователь, бывший важняк, а никакого понятия о человеческой психологии. Если кто-то что-то и знает, так кто ж тебе скажет? Люди давно поделили квартиру, какое-то там наследство, продали, перепродали. И тут вдруг находится родной сын. Для них это не радость, а головная боль. Кто знает, что у него на уме? Мне он, конечно, может втирать, что ни на что материальное не претендует. Я поверю, потому что и сам точно так же воспитан, но родичи? «Где ты, – спросят, – пропадал раньше, когда был при деньгах, при здоровье, при силе? Почему ни разу не навестил, не досмотрел, это же твой отец?!»

Всё это я пытался объяснить Серёге на пальцах. Ох и туго до него доходило после лечения в стационаре! Злые фразы от лица виртуальных родственников он воспринимал как мои.

В общем, мы с братом чуть не поссорились. Решили перекурить, и тут будто Господь надоумил меня спросить: как им жилось-можилось на Камчатке? Что за мифическую квартиру мать получила, а потом сдала государству? Где это? Как проехать?

Серёга вообще очень трудно переключается с темы на тему, хотя помнит давно минувшие дни лучше, чем то, что случилось месяц назад. Сначала он сыпал голыми фактами, потом в дело пошли одушевлённые эпизоды, характеристики, а в конце уже так расчувствовался, что чуть не заплакал, старый дурак.

Как бы то ни было, а на причале их встретил отец, отвёз в дом на Морской улице, опять прописал. Серёга вернулся в свой класс, а мать снова стала работать в той же самой вечерней школе.

Полгода жили спокойно. Родители честно пытались начать семейную жизнь с чистой страницы.

– Потом, как всегда. – Серёга потушил сигарету и взялся за чашку остывшего кофе. – Пришлось уходить на квартиру.

Их было потом много, этих чужих углов. За время скитаний ему пришлось поменять четыре школы в разных частях города.

– И ты знаешь, Санёк, – в глазах брата оживало далёкое прошлое, лица людей, их поступки, – вроде все педагоги. Ну те, у которых мы жили. А вот ни одной благополучной семьи. Нигде больше месяца не задерживались. Помню, тётка, дородная, видная. Муж у неё заболел. С кровати не вставал, ходил под себя. Так она сняла для него комнату и перевезла вместе с трусами да майками подальше от глаз. А он взял там да помер. Мы, значит, собираем манатки, чтобы место освободить, потому как его родители должны приехать на похороны. А она всё рыдает, руки заламывает: «Надя, как быть? Что сказать его матери?»

Я несколько раз кипятил чайник, заваривал кофе. Поставил на стол запасную пепельницу, чтобы не сбить его с мысли, не спугнуть её долгой паузой. И сам с наслаждением погружался в чёрно-белую ленту Серёгиных воспоминаний, где было всё таким родным и знакомым.

– Потом был какой-то конкурс, – продолжал он. – По итогам его мамку признали лучшим учителем города. Начальство долго ломало голову: чем бы таким её наградить, чтобы дешёво и сердито? Мать за себя никогда не попросила бы. Но подруга её… она в той же вечерней школе работала библиотекарем, пошла в ГОРОНО и там рассказала о наших мытарствах. В общем, дали матери комнату из старого жилфонда, на втором этаже деревянного дома. Помнишь наш дом на улице Океанской, который разрушило землетрясение?

Ещё бы не помнить! Если бы не землетрясение, неизвестно, когда я впервые увидел бы дедушку с бабушкой!

– Ну, так это недалеко, вверх по горе. Остановка автобуса «Индустриальная». Даже комнаты расположены точно так же. Наша была первая справа: стол, две кровати, два стула, полка для книг. Вот и вся обстановка. Больше ничем не успели обзавестись. Мать положили в стационар с подозрением на туберкулез. Целых полгода к ней никого не пускали.

– Как же ты жил?

– Ты знаешь, – голос Серёги дрогнул, – ожесточился. Сам себе сказал, что не сдамся. Не дам ни единого повода, чтобы меня в детский дом упекли или вернули отцу. Эту комнату… я её два раза на дню с щёлоком пидарасил, каждую пылинку сдувал. А так… что приготовил, то съел. Как постирал, погладил, так и пошёл в школу. Каждые две недели приходила тётка с материной работы, та самая библиотекарь, приносила немного денег. Через неё мать передала, чтобы не вздумал ничего сообщать бабушке с дедушкой. Несколько раз приезжали Машкины, соседи по отцовской квартире. Готовили человеческую еду. Вот только он сам не нашёл времени или не захотел…

Слушая эту исповедь, я начинал понимать, почему мать и Серёга вернулись с Камчатки порознь, с разницей в две недели. Он доказал свою взрослость. Мальчишку, который полгода был хозяином в доме, не страшно отправлять в санаторий за тысячи километров. Даже на два потока.

– Соседи иногда помогали, – рассказывал брат, – даже незнакомые люди. Бывало и так, что без них никуда. Вот, помню, ближе к зиме дрова у меня в сарае закончились. Сходил я в контору, выписал, а после уроков поехал на склад. До вечера отстоял в очереди. Когда впереди оставалось пять или шесть человек, учётчица захлопнула амбразуру и говорит: «На сегодня, товарищи, всё! Работа закончена». И такая меня, Санёк, досада взяла! Не времени жалко, которое потратил впустую, а денег, что уйдут на автобус. Это ведь надо ещё обратный билет покупать, потом ещё раз сюда приехать, а я на цветы мамке копил. В общем, наладился вместе со всеми на выход, а тут учётчица меня догоняет и на ухо шепчет: «А ты, Денисов, присядь, подожди». Молодая девчонка, зеленоглазая, рыжая. Мамка потом сказала, что это её ученица. Ну, я тогда этого не знал. Сижу, жду. Радости во мне никакой, тревога одна. Ну как, думаю, спросит: «Ты почему без взрослых?» – и позвонит в милицию. А она выглянула на улицу, подозвала одного из шофёров и при мне ему говорит: «Я тебя за то дело прикрыла? Теперь ты помоги. Вот видишь мальчишку? Он покажет тебе дорогу. Разгрузишься там, куда он покажет, и не возьмёшь с него ни копейки. А я уж найду способ это проверить». Всю дорогу мужик плакал, жаловался на нехватку бензина, грозился, что не доедем. Но сделал всё, как приказала учётчица. Дрова только от порога сарая далеко раскатились. Не думаю, чтобы это он специально. Поленья тяжёлые, круглые, по-другому самосвал не разгрузишь. Посмотрел я на эту кучу. И радость пропала, что ещё один рубль сэкономил. Пришлось впрягаться. Людям-то не пройти, не проехать. И так жалко себя, такая тоска на душе, хоть криком кричи. А попросить кого-то помочь гордость не позволяет. Нет, думаю, плохо вы меня знаете. Буду уродоваться до утра, умру здесь, а пока последний кругляк в поленницу не уложу, не уйду! Осень, темнеет быстро. На улице ещё ничего, а вот в сарае уже приходилось ориентироваться на ощупь. Тут смотрю: пришёл сосед с первого этажа, принёс, подключил переноску. Потом подтянулся другой, третий, четвёртый, одноклассник с соседней улицы. В общем, закончили далеко за полночь. Еле ноги доволок до кровати. Какие там, на фиг, математика с физикой, сразу уснул. Так вот и жил. Соблазнов, конечно, море. Деньги в руке, и ты им полновластный хозяин. Хочешь, покупай шоколадку вместо картошки и хлеба. Хочешь, учи уроки, не хочешь – иди гулять. Учёбу основательно запустил, но на двойки не съехал…

Серёга ушёл в расстроенных чувствах. Чуть не забыл у меня свой блок сигарет «Тройка». Он, собственно, за куревом и приходил. На нашей базе дешевле. А ко мне заглянул потому, что недалеко. От бывшей «Заготконторы» прямиком через железку – и здесь.

Прощаясь, сказал:

– Нет, правильно мамка сделала, что тебя с собой не взяла.

Может, он и прав. Только я ему всё равно завидую.

После обеда дед завалился спать. Я в его возрасте тоже любил это дело и частенько припухал на диване под мерное бормотание телевизора. Даже чашка крепкого кофе не бодрила, а действовала наоборот, как снотворное. Наверное, «тихий час» в пионерском лагере включили в распорядок не женщины, а мужики-«сорокоты» в силу особенностей своего организма. Две недели назад я даже в мыслях не мог допустить, что после борща и вареников с сыром буду вот так лежать и таращиться в потолок. А попробуй-ка тут усни, когда каждая клеточка тела рвётся на волю, в рост!

Я убавил громкость нашей радиоточки, лёг поверх одеяла, открыл на закладке томик Лазутина и погрузился в мир когда-то прочитанного. С точки зрения опыта, приобретённого в прошлой жизни, текст обретал совершенно другие краски, рисовал новые образы, пробуждал иные ассоциации.

Диктор мне не мешал. За годы, проведённые в радиорубке, я научился игнорировать ненужную информацию, извлекать из эфира только самое ценное. Прежде всего меня интересовал футбол. Я, конечно, помнил, что по версии «Франс футбол» сборная СССР никогда не опускалась ниже пятого места в рейтинге лучших команд Европы, но результат всё равно превзошёл самые смелые ожидания. Во втором тайме наши дожали французов, забив в их ворота три безответных мяча, и выиграли со счётом 4:2. Стрельцов, кстати, и сам забил, и отдал две голевые передачи.

Ещё удивило, что в составе нашей команды выходил на замену московский динамовец Еврюжихин. Был там у них такой левый крайний: при сумасшедшей скорости полное отсутствие техники. Острословы его называли «всадником без головы». Мне почему-то казалось, что он майку сборной наденет намного позже, когда у нас появится телевизор, а я перейду в седьмой класс. Так оно или нет, поди сейчас вспомни! Сколько годков прошло!

В последних краевых известиях слушать было особенно нечего. Ласкали, конечно, слух забытые имена и названия коллективов. Герои Социалистического Труда Панкратьев, Курбич, Долгалюк, Клепиков. Бригада сборщиков станкостроительного завода имени Седина под руководством Трояна. А вот центральное радио было наполнено предвоенной риторикой. На Ближнем Востоке вызревал давнишний конфликт. Египет осуществлял концентрацию войск на Синае. Из сектора Газа уходил контингент ООН. Иордания, Ирак и Кувейт объявили всеобщую мобилизацию. Резервисты израильской армии распущены по домам на выходные дни. Советский Союз заранее всё осуждал. Франция, как ни странно, поддерживала СССР. Генерал де Голль заявил, что агрессором будет считаться та сторона, которая первой начнёт военные действия. В Китае было не слаще. Там свирепствовала «культурная революция». Покончив с общим врагом, хунвейбины поделились на «красных» и «чёрных», по признаку социального происхождения. Между ними уже начались междоусобные локальные войны с применением артиллерии.

На этом зловещем фоне наши «домашние» новости радовали стабильностью и уютом. Страна готовилась к встрече 50-летия Октября. К памятной дате приурочивались почины, ею нарекались новые улицы. Фарфоровый завод «Пролетарий» приступил к выпуску продукции с юбилейной символикой. Севастополь готовился принять у себя финальный этап военно-спортивной игры «Зарница». В Минске подходила к концу декада узбекской литературы и искусства. По этому случаю в ЦК компартии Белоруссии состоялась встреча с руководителями братской республики, художниками, артистами и писателями – участниками декады. А на самой большой сцене, в Театре оперы и балета, состоялся праздничный концерт. Здесь диктор процитировал статью из газеты «Советская Беларусь»:

«Торжественно, величаво прозвучала ода „Партия Ленина“. Исполнение этого произведения композитора Мутала Бурханова явилось символом дружбы. На сцене слились голоса артистов Узбекистана и Белоруссии…»

Когда книжные строчки начинали сливаться, я откладывал книгу, укутывал шею шарфом и делал вид, что иду в туалет. Это случалось каждые полчаса. Во дворе было влажно и душно. Земля в огороде дымилась короткими языками полупрозрачного пара. Дорожка у дома подсохла. Дед Иван наводил порядок на своей половине. Подмазывал летнюю печку раствором из глины с половой и конским навозом. Как же на свежем воздухе хорошо!

– Сашка, домой, простынешь! – Бабушке уже надоело выкрикивать эту фразу.

– Иду! – привычно откликнулся я, громко захлопнул ветхую дверь сортира, рядом с которым на всякий случай стоял (а то в следующий раз не поверит), и поплёлся в опостылевшую кровать. Так скучно, как мне сейчас, бывает лишь в детстве.

Дед уже на ногах. У заросшей вещами вешалки прохлопывает карманы своей рабочей одежды. Ищет сигареты и спички. Сейчас перекурит и дело себе найдёт. И дернул меня чёрт ходить босиком! Скорей бы закончились эти три дня!

Я достал из комода альбом, коробку с цветными карандашами и принялся рисовать наш дом, каким я его видел в самый последний раз, уходя получать пенсию.

Вдоль кювета два старых ореховых дерева и красавица-липа. Она долго росла между ними тонкой былинкой, пока не сравнялась кронами. Сейчас набирает силу. А орехи уже не те. Доживают свой век. Плодоносят слабо и нестабильно. В прошлом году вообще не было урожая. На место старой калитки я приспособил железную дверь с табличкой «Диспетчерская», украшенную для декора продольными деревянными планками. Раньше она стояла в «Горэлектросетях», превратившихся в одночасье в ОАО «Независимая энергосбытовая компания». В честь переименования, а также в связи с тем, что выросший вчетверо руководящий состав страдал от отсутствия кабинетов, новый директор затеял грандиозную перестройку. Все старые окна и двери поменяли на пластик, купили новую мебель, две машины компьютеров, сделали теплый пол. Ну а я, на правах завскладом, подогнал «луноход» и вывез оттуда «ненужный хлам». Сказал, мол, на свалку. Прихватил заодно из бывшего красного уголка и Полное собрание сочинений Владимира Ильича Ленина. Хотел сохранить для потомков. По этим книгам очень легко отследить историю наших мировоззрений. Первые три тома изобилуют бумажными закладками, на которых карандашом, часто и густо, выписаны цитаты вождя. С четвёртого по седьмой всё нужное небрежно подчеркивалось прямо по тексту шариковой авторучкой. А после восьмого тома листы вообще склеены. Никто их ни разу не открывал. Табличка с названием улицы у меня сохранилась. Она, можно сказать, та же. Я нашёл её в мусорной куче у калитки, ведущей на островок, который давно стал полуостровом, очистил от ржавчины, восстановил. А вот номер дома сейчас другой. Был 69 – стал 71. С него, с этого нового номера, всё в этом доме пошло наперекосяк: болезни, смерти, хаос, запустение. Нумерология не по фэн-шуй.

Я как раз рисовал забор, который закончил монтировать два или три года назад, часть крыши и лаз на чердак, когда залаял Мухтар. Кто-то нетерпеливый требовательно стучал железной щеколдой нашей калитки. Ну как тут не полюбопытствовать? Попробовал встать, но правую ногу снова свела судорога. Беда с этой ходовой частью, с детства мне с ней не везло. Пока я привычными средствами восстанавливал кровообращение, во дворе раздались голоса, переместились в дом, по пути что-то бумкнуло и загудело.

– Здорово, Кулибин! – весело гаркнул Петро. – Чего это ты надумал летом хворать?! Каникулы, етишкина жисть, в школу не надо?!

Он был весел и полон энергии, а за его спиной тенью держался Василий Кузьмич. Он бережно гладил своей культёй корпус старинной гитары. Та отзывалась глубоким, едва различимым эхом.

– Ни фига себе! – вырвалось у меня.

То, что этот инструмент не штамповка, я определил не только по звуку. Очень уж тщательно была инкрустирована верхняя дека вдоль обечайки и круг розетки голосника. Такую бы вещь да в мою взрослую жизнь! Вот был бы фурор! А по нынешним меркам смотрелась она, мягко говоря, неказисто. Слишком узкая талия, поделившая кузов на две почти равные части. Приглушённый коричневый цвет. Потрескавшийся от времени лак. С такой, если выйдешь на улицу, пацаны засмеют. Куда ей до праздничной яркой игрушки, которую вечно таскает с собой Витька Девятка.

В дни моего отрочества такая гитара мне, наверное, совсем не понравилась бы. Но теперь-то я понимал, что к чему, и не сводил с инструмента восхищённых глаз. И Василий Кузьмич это оценил.

– Вот, Сашка, – сказал он, – владей! Это тебе на добрую память от дедушки Васи. Струны, правда, не все. Но с твоими талантами у кого-нибудь разживёшься.

Я принял подарок из его дрогнувших рук и пробежал по струнам подушкой большого пальца. Не хватало первой, третьей и, как ни странно, седьмой. Наверное, кто-то в отсутствие дяди Васи пробовал настроить инструмент под «шестёрку». Я на его месте никому не позволил бы! Гитара была просто великолепна! Жаль, не ручная работа. Под розеткой резонатора болтался бумажный ценник, где серым по серому было написано: «Ростовский Музкомбинат, 1937 год».

– Что ж это вы на ногах?! – колобком из кухни выкатилась бабушка, расставляя стулья. – Сидайтэ! – Когда в дом приходили гости, она передвигалась по комнатам только бегом.

– Мы ненадолго, – успокоил её Петро, тем не менее сел, достал из кармана чертёж вибростола, разложил на столе и посмотрел на меня. – Слышь, Кулибин, почему именно семьсот на семьсот? Сдаётся мне, эти цифры ты взял с потолка.

– Почему с потолка? – возразил я. – Это оптимальный размер, чтобы, не напрягаясь, отливать пятьдесят квадратов плиты. Если больше, двигатель может не потянуть.

– Да куда ж ему столько? – ахнул Василий Кузьмич.

– Люди раскупят, когда производство наладится.

– Погодь! – перебил Петро. – Ты намекаешь, что размеры этой хреновины будут зависеть от мощности двигателя? То есть, если её сделать в два раза меньше… Стоп, мощность тут, кажется, ни при чём…

– Надо уменьшить вибрацию!

– Точно!!! Свести лепестки эксцентриков или закрутить на несколько оборотов болт. Как я раньше до этого не дотумкал? Ладно, вставай Кузьмич. Нечего человеку мешать. Пусть выздоравливает.

Гости ушли так же внезапно, как появились, оставив после себя запах солярки, смолы и натурального табака. Взрослые мужики, а поди ж ты, пришли, проведали пацана. Жаль, ненадолго.

Я хотел попросить у бабушки красивую ленточку или отрезок тесьмы, чтобы повесить гитару на гвоздик, но ей, как всегда, было некогда. «Толкёсси, толкёсси, как всё одно прыслуга!» – говорила она в сердцах, когда что-то ей было не по нутру.

Дело важное, лучше не отвлекать. Бабушка накрывала на стол. Судя по количеству глубоких тарелок, у меня ещё не прорезается шанс посидеть за ужином вместе со всеми. Лишь одно лёгкое послабление – компресс мне не обновляли с сегодняшнего утра.

Мимоходом во двор я стащил пару кусочков из открытой пачки пилёного сахара.

– Куды?! Сейчас ужинать будем!

– Да я не себе, а Мухтару.

– Тако-ое… – Елена Акимовна хмыкнула и пожала плечами.

Привязанность к домашним животным, которая вместе со мной переместилась во времени, до сих пор оставалась односторонней. Старая кошка Мурка и сын её Зайчик по-прежнему шарахались от меня. Увидят, что я захожу в комнату, и кратчайшим путём – в духовку печи. Как же я их доставал, когда был пацаном! Привязывал к задней лапе игрушечную машину или к хвосту скомканную бумажку, обливал из кружки водой. Кота так вообще «отправлял в командировку».

– Занёс бы ты, Сашка, нашего Зайчика, пока состав не ушёл, – как-то сказал дед. – Жрать да спать, что с него толку?

И правда, это был редкостный лентяй. Все погожие дни напролёт он проводил на крыше. Там, где у нас коридор, она покрыта не железом, а толем. Лежит себе, спит. Учует чужого кота – догонит, от души отметелит и снова на боевой пост.

Мурка ловила мышей и капустянков[32] для него, дурака. Идёт по двору, мявкает, сыночка зовёт. И тот – тут как тут: «Давай, мол, скорей, мне некогда». Она положит добычу на землю и лапой ему по морде! Типа учит: «Берись-ка ты, Зайчик, за ум! А ну как хозяин рассердится да уволит без содержания?»

Так оно и случилось. Загрузил я кота в кирзовую сумку, сунул в карман кусок хлеба, что бабушка выделила в качестве «выходного пособия», десантировал его в пустой товарный вагон и дверь перед самым носом задвинул.

Сделал чёрное дело, и, главное, никаких угрызений. Ну, нет Зайчика и насрать. По сути своей детство жестоко. Помню, лето стояло или ранняя осень. Я был в рубашке с короткими рукавами и всё удивлялся, что кот не царапается.

Как он потом назад добирался, этого не скажет никто. Фишка какая-то есть у домашних животных. Уже зимой, перед Новым годом, я собрался идти во двор закрывать ставни. Валенки надел, дедушкину фуфайку. Фонарик-жучок сунул в карман, так как боязнь темноты у меня тогда ещё не прошла. Только дверь приоткрыл – и сердце зашлось! Между ног просквозила серая тень – и, с заносом на поворотах, в духовку! Слышу, бабушка говорит:

– Гля! Чи Зайчик вернулся?

А я уже и забыл, что был у нас такой кот.

Не дожили свой век ни Мурка, ни Зайчик. Закопала их бабушка в один день. Как сейчас помню, я стоял у сарая под виноградником, выщипывал из гроздьев спелые ягоды. Смотрю – бабушка из дома выходит. Тут, откуда ни возьмись, наши кошаки: задрали хвосты, мяукают, о ноги её трутся. Елена Акимовна глянула и обомлела: у обоих на шкуре залысины, где вместо шерсти – гладкая кожа. Понятно, стригущий лишай. Заплакала бабушка и пошла в сарай за мешком. А эти наивняки бегут следом за ней. Я так сразу смекнул, что будет топить. И главное, Мурка уже в мешке, а Зайчик сам в руки идёт. До последнего не догадывался, что на смерть. Ох и жалко их было! Только ни одного слова в защиту животных я тогда не сказал. Бабушка всё равно меня не послушалась бы, но мог бы попробовать.

А вот с Мухтаром я в детстве дружил. Он, впрочем, со всеми дружил, кто приносил ему сахар. Сейчас немного чурается. Пёс всё ещё узнаёт меня издали, но уже перестал так искренне радоваться, когда я его окликаю. То ли постарел, то ли почувствовал, что я стал каким-то другим? Наверное, не разобрался ещё, часто ли такое происходит с людьми и чем это аукнется лично ему. Вот и сейчас он послушно вышел на зов, полируя звенья цепи краем дверного проёма, неохотно вильнул хвостом и выжидающе посмотрел на меня бельмами глаз.

Когда Мухтар был щенком, дед приучил его садиться на задние лапы, держать на кончике носа кусочек сахара и начинал отсчёт:

– Раз, два… три-и…

Бедный пёс исходил слюной, сосредоточив преданный взгляд на указательном пальце хозяина.

– Десять!!! – командовал дед.

И сахар взлетал по скупой траектории, перед тем как исчезнуть в собачьей пасти. Глазом не уследишь!

Было так прикольно смотреть на его несчастную морду, что сахар на нашем столе начал заканчиваться в два раза быстрей. В обычные дни этому способствовал я. А когда приходили гости, даже бабушка любила, при случае, козырнуть перед ними выучкой нашей дворняги.

Что касается его самого, Мухтар с этого дела тоже имел свой гешефт. Ведь кормили его без изысков: полбулки чёрного хлеба да уполовник борща. Ну, когда-никогда обломятся кости, оставшиеся после второго.

С годами наш пёс постарел, рано ослеп. О старой забаве в доме постепенно забыли. Смотреть на него было уже не смешно. Я тоже не стал издеваться над пенсионером и протянул ему лакомство на ладони:

– Можно, Мухтар.

Он принял подачку как должное, шевельнул рыжим хвостом и поплёлся в свой обжитой угол, чтобы ещё раз обдумать моё нестандартное поведение.

Ну что я ещё мог для него сделать? Только лишний раз приласкать. А вот насчёт Мурки и Зайчика стоит подумать. Есть у них реальные шансы. Нужно только найти знающего человека.

Обоим моим дедам было не до меня. Они восстанавливали летний душ, пострадавший от наводнения. Яму уже почистили. Степан Александрович у колодца подключал водяной насос, а Иван Прокопьевич укреплял разбитые стены плахами из древесной коры. Заметив, что я, поздоровавшись, продолжаю стоять в ожидании, он выплюнул из-под усов с десяток гвоздей и хмуро спросил:

– Чего тебе, Сашка?

– Если, к примеру, у кошки шерсть клочьями вылезает и голую кожу видно, это можно чем-нибудь вылечить?

– Это у какой такой кошки? У Мурки, что ли? – Дед Иван в каждом деле любил конкретику.

– Нет. В школе у нас Милка в подвале живёт. Котят принесла. Жалко.

Версия была не из лучших, но ничего другого на ум не пришло. С точки зрения логики я вполне мог рассчитывать на адекватный ответ. И он прозвучал:

– Тю на тебя! Не вздумай такую заразу в дом принести! – Дед Иван прикусил щепотку гвоздей и опять застучал молотком.

Вот тебе и весь сказ до копейки! У этого поколения своя логика.

– Дедушка Ваня, – снова спросил я, – в сарае у вас или на чердаке веничьё не осталось? Такое, чтоб семена ещё не очищены?

– Есть чутка, – отозвался он и сплюнул с досады (вот приставучий!). – Тебе-то зачем?

– Да сделали мне позавчера такое приспособление, что само семена очищает. Хочется испытать.

Изумлённый Иван Прокопьевич чуть не уронил молоток:

– Да ты что?! Кто ж это такое придумал?

– Наш учитель труда.

– И работает?

– Как зверь, говорит, только успевай подноси.

– Так прямо само и шоркает? Быть такого не может! А ну, покажи!

До последних дней жизни дед Иван разбирался с веничьём железной скребницей, которой до этого чистил и мыл свою Лыску. Наденет ремень на руку – и вперёд! Он просто не мог вообразить, что может существовать какой-то другой, более быстрый способ.

Я заглянул в сарай. Хотел отыскать насадку и приладить её на электродвигатель, но чуть не споткнулся о велосипед «Школьник».

Каким же он стал маленьким! Не успел удивиться, бабушка забила тревогу:

– Сашка! Иде тебя черты носють?! Ты деда позвал? Дождёсси у меня хворостны!

– Сейчас позову!

Я погладил ладонью седло и взялся за работу. Там, в принципе, дел на один чих: убрать проволоку да закрутить болт. Деревянное основание трогать не стал, какая-никакая устойчивость.

Через пару минут мой электротрансформер легко превратился в чистилку веничья. Не стыдно и показать.

Возле летнего душа стояла короткая лестница. У колодца, давясь и всхлипывая, урчал водяной насос. Иван Прокопьевич собирал инструменты, а дед Степан, стоя на верхней ступеньке, заправлял резиновый шланг в горловину железной бочки.

– Ты чего это тут блукаешь?! – строго спросил он. – А ну, строевым шагом в постель! Вот увидит бабушка твои железяки, будет тогда чертей и мне, и тебе.

– Она меня и послала. Я за тобой, ужинать.

– Скажи, уже иду.

– Погодь, – озадаченно сказал дед Иван, разглядывая мою приспособу. – Насколько я понял, эта хреновина крутится на валу и должна, по задумке конструктора, сбивать напайками семена. Так?

– Так, – подтвердил я.

– Ну, если деревянной лопаточкой метёлку сверху прижать, какой-то толк с этого будет. Только сдаётся мне, что получится не намного быстрей. Степан! Как ты думаешь?

– А чёрт его знает, – отозвался тот с верхотуры. – Спущусь, посмотрю.

– Са-ашка-а!

Ох и волнуется бабушка! Надо идти, а жаль: пропущу самое интересное. Опека по мелочам надоедает. Но я своих стариков искренне понимаю. У них перед моей матерью свои обязательства и очень большая ответственность.

– Лишай у той кошки, – вполголоса, чтобы дед не услышал, промолвил Иван Прокопьевич, приостановив меня. – Если лечить надумаешь, возьмёшь у меня дёготь и поганые рукавицы. Мажь не жалея. И её, и котят.

Барский ужин поджидал меня у кровати. Зря бабушка так беспокоилась, ничего не успело остыть. Ни чай, ни картофельный «совус с булдыжкой». Нет, какие волшебные куры бегали в нашем дворе! Мясо плотное, ароматное, в каждой тушке на палец жира, такое не приедается никогда.

Уж в чём в чём, а в курицах я понимал. Они эволюционировали рядом со мной всю долгую жизнь, в варёном и жареном виде: от бабушкиных деликатесов до приснопамятных «ножек Буша». Во флотском меню это блюдо относится к традиционным. Последний салага знает: если на календаре воскресенье, значит, на завтрак будет кофе и сыр с ветчиной, а на обед – курица с рисом. В каких только иностранных портах мы не пополняли запасы продуктов! И в первой десятке каждой заявки обязательно фигурировала её величество chicken.

Я ел в одиночестве. В комнате стояла мёртвая тишина. Елена Акимовна вышла, чтобы ещё раз позвать деда, и тоже пропала.

На половине Ивана Прокопьевича стрекотала моя приспособа. Сквозь открытую форточку доносились приглушённые голоса. Перед тем как уснуть, я поставил гитару у комода рядом с портфелем. Прикоснувшись к стене, она отозвалась объёмным, глухим звуком. Будем дружить.

Глава 15. Мир сходит с ума

Ох уж эти бабушкины чаи! Не хотят они выходить потом.

Раза четыре за ночь выходил «подышать свежим воздухом». Ворочался после, вспоминал, что за сон посетил меня нынешней ночью? Что душа так счастьем сочится?

Утром встал по тому же самому делу, а на лестнице дед. В руке мой маленький велик. На чердак прёт.

– Ты что, – говорю, – делаешь? Зачем тогда вниз опускал?

– Да глянул я на него, – отозвался дед с верхотуры, – и таке ж оно всё маленькое! Ходи за ним в три погибели…

Хотел от избытка чувств ещё и рукой махнуть, но передумал. Какая-никакая, а высота.

И такая меня досада взяла! Еле сдержался, не нагрубил.

– Кому-то, – сказал, – может оно и маленькое, а нам с бабушкой в самый раз. Ты бы лучше стиральную машинку достал. Не всё ж ей бельё на доске шоркать?

Тут и Елена Акимовна легка на помине:

– А что у меня, руки отсохнут?

Плюнул я и ушёл досыпать, но последнее слово оставил, как всегда, за собой.

– Зачем нам, – спросил, – утюг, если бельё можно рубелем гладить?

– От языкатый, ну вылитый дед!

Если я этого не услышал, то это ещё не значит, что бабушка так не сказала…

Когда я снова проснулся, случилась война. Нет, не в нашей семье, а та самая, из Книги рекордов Гиннесса: самая быстрая, самая эффективная и самая справедливая. Включил радио, а там: «На рассвете, без объявления войны…» Нехорошие такие ассоциации.

Даже самые горячие новости бабушка ни в грош не ставит. Запросто перебивает самого Левитана, если самой есть что сказать.

– Дед в поле поехал. Вернётся не раньше обеда. Там Пашка конфеты тебе передала, найдёшь в вазочке, но ты аппетит не перебивай! Я пошла в магазин.

Я угодливо поугукал, соглашаясь на всё. Это не передать, как интересно следить за минувшими мировыми событиями в режиме онлайн, но дело превыше всего.

– Ты сказала бы дедушке, чтоб достал с чердака «Белку». Тебя он точно послушается.

– Тю на тебя! Она ж не работает!

– Там ремонта на пять минут. Ремень на место поставить и двигатель закрепить. Дед бы и сам…

– Некогда мне! – отрезала бабушка. – Тут и так голова кругом. Ты ещё тут со своими белками… – И ушла не дослушав.

Диктор перешёл к другим новостям. К моему удивлению, они были. Вот и верь после этого Интернету. С его подачи мне почему-то раньше казалось, что пятое июня – это такая уникальная дата, когда никто не рождался, не умирал и вообще никаких значимых событий в мире не происходило за исключением шестидневной войны. На первые двадцать поисковых страниц – сплошная осанна Израилю. Мол, молодцы, так и надо. В этот день, как сейчас помню, наша газета вышла без рубрики «День в истории». Просто нечего было писать.

Ознакомился я тогда с Википедией. Если верить ей, в битве века Израиль расхреначит всех в хвост и в гриву, захватит большие (по их понятиям) исконные территории, после чего «стороны разведут».

Кто разведёт, каким способом, в каком значении этого слова – об этом в тексте не сказано. Но намекают, типа всё было честно.

Ну, война и война. Судя по выпускам новостей, за минувшие пару дней дело к тому и шло. В прошлой жизни это событие вообще просквозило мимо меня, а сейчас зацепило. «От многих знаний многие печали». Это относится и ко мне, и к человечеству в целом. По мере развития технологий большие и малые конфликты в разных частях нашей планеты стали случаться чаще, чем ежегодные конкурсы красоты. Да и я сам знал сейчас о войнах на Ближнем Востоке немного больше того, чем об этом написано в Википедии.

Я вернулся в Питер из Зеленогорска, где в летних лагерях ВВМУ имени Фрунзе с треском завалил приёмный экзамен по физике. С группой таких же неудачников я трое суток ходил по городу, впитывал впечатления. И где мы только не ночевали за время этой экскурсии! На скамейках в окраинных скверах, в залах ожидания авто- и железнодорожных вокзалов. Добирали ночной недосып на детских сеансах кино. Если, конечно, там не было ничего интересного.

Попутчики постепенно разъехались по домам. Провожая последнего на мурманский поезд, я купил в привокзальном киоске справочник «Высшие учебные заведения Ленинграда». Открыв его на первой попавшейся странице, с удивлением обнаружил, что время приёмных экзаменов ещё не прошло и можно попробовать куда-нибудь поступить. Ближе всего к месту моей последней лёжки был ЛИВТ.

Первые сутки в общаге я отсыпался. Сосед вёл себя тихо, не беспокоил. Молча приходил, молча уходил. Даже имени своего не назвал. Моя кровать была у окна, его – у двери. А комнаты там – о-го-го! Можно сказать, я видел его издалека, но сразу запомнил и оценил, впервые в своей жизни сравнив человека с машиной.

На следующий день, в субботу, я смотался на Московский вокзал за своим чемоданом. На обратном пути заехал в Гостиный Двор, купил там гитару, которую давно присмотрел. С неё, пожалуй, наше знакомство и началось.

– Играешь? – спросил сосед.

– Учусь, – скромно ответил я.

– Ну, сбацай чего-нибудь о войне.

Я спел ему «Журавлей» – единственную песню, которую от и до мог исполнять перебором, и почти сразу «Любку». Уже на втором припеве он начал мне подпевать:

Любка, я по улице твоей пройду

В городе, где не был так давно.

В темноте я домик твой найду,

Тихо постучу в окно…

– Давай-ка ещё разок, – не то приказал, не то попросил сосед, когда я приглушил последний аккорд. – Меня Иваном зовут. А ты, если верить подписям на учебниках, Саня Денисов?

– Угу, – согласно кивнул я.

– Давай, Санёк, не робей, нормально у тебя получается.

Я пел и, честно сказать, удивлялся, что песню, которую в нашем городе исполняют на каждом углу, кто-то может не только не знать, но и ни разу не слышать. Это что ж получается: к нам завезли, а к ним ещё не успели? Иван сидел напротив меня на панцире пружинной кровати, ещё не обретшей хозяина, и молча смотрел в окно. Что-то творилось с его глазами. С утра они были покрыты тонким налётом льда, сквозь который просвечивала синева, теперь же потеплели, оттаяли.

С той самой минуты он взял надо мной шефство. Началось это так:

– У тебя куртка лёгкая есть? Одевайся, погнали со мной!

Мы спустились в метро, проехали с пересадкой несколько остановок. Вышли недалеко от Гостиного. Долго стояли в очереди у входа в пивной бар. Это почти на углу Невского, где магазин «Оптика».

Очередь в Питере всегда познавательна. Это ликбез для тех, кто не в курсе последних спортивных событий. Постоишь с полчасика и узнаешь, почему «Спартак» «унёс ноги» в позавчерашнем матче с «Зенитом», как получилось, что, пожертвовав пешку за качество в четвёртой партии, Спасский не вытер обувь об этого выскочку Фишера. Если надо, достанут газету, проведут указательным пальцем по жирной строке и опять завернут в неё солёную рыбу.

Иван отходил покурить. Я стоял, как учили, уткнувшись вспотевшим носом в спину высокого парня, за которым мы заняли очередь. Уже приготовился слушать, куда подевался Проскурин – бывший партнёр «Зины» по ростовскому СКА. Но кто-то толкнул меня в бок и то ли сказал, то ли спросил:

– Шмен в две руки?

– Что?! – изумился я.

– Подвинься тогда, дай пройти.

Худосочный пацан попрал меня острым плечиком и небрежно разрезал толпу, будто знал, что дверь для него тотчас же откроется. Наверное, блатной. А по виду не скажешь: невзрачная куртка, брючки из коричневого вельвета, дымчатые очки. В баре он надолго не задержался: постоял рядом со швейцаром, что-то сказал в глубину зала и вышел обратно.

– Чё там, Дохлый, я не расслышал, – догонял его кто-то из посетителей.

Дохлый остановился, окинул спросившего неприязненным взглядом и бросил через губу:

– Тапки. Из бундеса.

Тот бросился было назад, но не успел. Разорвав очередь надвое, из распахнутых настежь заветных дверей навстречу ему хлынула пропахшая пивом орава.

– Фарца, – пояснил кто-то из толпы. – Гостиный идут брать, а там и до Зимнего недалеко…

Осиротевший пивбар вместил в себя всех страждущих. Иван выбрал сравнительно чистый столик, за которым никто до нас не ел и не чистил рыбу, сгрёб в охапку бэушные кружки и поволок в мойку. Пока он стоял в очереди у соска, из которого разливается пиво, ко мне подсели две серые поношенные личности. Наверное, завсегдатаи. На улице они не стояли. Я запомнил бы. Один был похож на Петю Григорьева, если бы тот закончил два института. А другой – на крепко повзрослевшего Мамочку из кинофильма «Республика ШКИД». От обоих несло водочным свежаком.

– К пиву не надо? – подмигнув, спросил у меня Мамочка и заученным движением фокусника достал из портфеля пакет.

Быстрые пальцы вскрыли хрустящую кожу из целлофана, развернули влажную тряпочку, явив на моё обозрение крупного варёного рака. Я сразу почувствовал себя неуютно.

– Не надо! – отрезал я.

– А как ты, старик, думаешь, можно ли его оживить? – вкрадчиво спросил другой, который похож на Петю.

– Нет, наверное…

– Наверное или нет?

– Поспорим на бутылку «Столичной», что я это сделаю? – почти в унисон наехали мужики.

Вот ведь напасть! Не успел я впервые выйти из поезда, все аферисты города Ленинграда опознали в моём лице наивного лоха и стали слетаться, как мухи на мёд. Мужик плутоватого вида вцепился как клещ в мой чемодан, отнял рюкзачок с учебниками и отнёс до стоянки такси, слупив за это трояк. Цыганка на площади Стачек так охмурила словами, что пятёрки как ни бывало. Теперь вот эти пройдохи…

Я тоже всегда чуял нутром мошенников, мог предсказать, когда и насколько меня собираются «обуть», но всегда пасовал перед их словесным напором. Попадая в очередную историю, начинал лихорадочно соображать, как выйти из неё с наименьшей потерей для собственного кармана.

Вот и сейчас я готов был пожертвовать целый рубль, лишь бы реаниматоры ушли вместе с секретом своего фокуса. Но интересы сторон не совпадали. Мужикам хотелось «Столичной», а лох попался только один.

– Где ты в своём Мухосранске такое увидишь? – наседали они. – Думай, голова, думай!

Рак действительно был, и я его видел: настоящий, оранжево-красный. Он лежал передо мной на столе и не шевелился. Такого уже не оживишь. А с другой стороны, не станут же нормальные люди раздавать налево-направо бутылки спиртного? И в чём тут подвох? Беспроигрышный, казалось, вариант…

В иное время я рискнул бы. Останавливало одно – отсутствие в кармане наличных. Там едва набиралось рубля полтора мелочью. Бумажные деньги, достоинством выше червонца, были надёжно зашиты в секретном кармане моих семейных трусов.

Задержись Иван ещё на пару минут, я, наверное, уединился бы в сортире и выпорол четвертак.

– Дёргайте отсюда, – устало сказал он, поставил на стол несколько кружек и снова направился к стойке.

– А то чё? – вскинулся Мамочка.

– Будет и «а то чё». – Иван обернулся и посмотрел на него своими ледышками.

– Ладно, Борман, ушли. Вопросы потом, – многообещающим тоном сказал тот, другой.

К пиву я не успел приобщиться и ещё не понимал его вкуса. В том числе и поэтому мне «отдыхалось» без настроения. Тяготила и сама атмосфера: несмолкаемый гомон, перезвон стекла, едкий табачный дым. Какой-никакой жизненный опыт у меня был. Исходя из него, я понимал, что эти двое дело так не оставят. Предвкушение скорой драки мешало сосредоточиться, ложилось на душу тягостным, мутным осадком. На стандартные вопросы Ивана: кто, откуда, давно ли приехал с Камчатки – я отвечал односложно, стараясь укладываться в минимальное количество слов. Сам же он не испытывал ни толики дискомфорта. Слушал меня и с видимым удовольствием цедил пиво сквозь зажатый в зубах солёный сухарик. Даже ногой пританцовывал.

– Почему ты решил стать именно гидротехником?

Здесь парой фраз не отделаешься. Я сам об этом ещё не думал. И вообще, вопрос для меня не в том, чтобы «стать», а в том, чтобы «поступить». А куда, на кого – без разницы. Если же говорить о призвании, я с детства мечтал стать моряком. В военном училище срезался на экзамене. Здесь, в ЛИВТе, мне тоже не светит судоводительский факультет. На него принимают только абитуриентов с ленинградской пропиской. Пришлось подавать документы на гидротехнический. Зачем? Да хотя бы затем, чтобы оправдать ожидания деда. Он уже при смерти, заговаривается, не встаёт, но верит в меня.

Понял ли Ванька хоть что-то из моих сбивчивых объяснений? Если да, то сказать ничего не успел. Видимость заслонила немыслимых размеров фигура, и насмешливый голос спросил:

– Это кто тут такой некультурный? Пошли, будем учить.

Холодея душой, я начал вставать, но Иван подскочил первым, придержал меня за плечо и сказал:

– Подожди за столом. Сам разберусь.

– Посиди, посиди, – ехидно сказал Мамочка, – пива у тебя хватит до вечера.

Так что обладателя голоса я увидел лишь со спины. Он шёл по направлению к туалету, габаритный, как авианосец, с осознанием собственной несокрушимости. На фоне этого шкафа Иван казался хрупким подростком. В кильватере, как два судна обеспечения, следовали давешние «реаниматоры».

«Быть сегодня и мне с битой мордой, – грустно подумал я, поднимаясь на ватные ноги. – Соблюдая законы улицы, человек уважает прежде всего себя».

Каждый шаг давался с трудом. Я сделал их не более десятка, прежде чем снова увидел Ивана. Со скучающим выражением на лице он вышел из туалета, потирая правый кулак. Поравнявшись со мной, скомандовал:

– На улицу. Быстро!

– Не выпуш-шкайте его! – истошно орали вслед.

В разных концах зала громыхнули столы. Швейцар замахал руками, как курица крыльями, но был отодвинут в сторону.

– К подземному переходу! – последовала очередная команда.

Иван бежал замыкающим. Наверное, в нём было больше пива. Мы дружно протопали по гулким ступеням, ворвались в замкнутое пространство, поравнялись с достаточно плотной встречной толпой. Здесь я услышал новую вводную:

– Всё, теперь назад! Держись у стены, постарайся ровно дышать.

Я послушно смешался с людским потоком, а Иван опустился на корточки, делая вид, что поправляет носок на правой ноге.

Преследователей было не больше десятка, но они растянулись метров на двадцать пять. Последним бежал мужик, который рассказывал о судьбе футболиста Проскурина. Он меня не то чтобы не узнал, а просто не удосужился глянуть, кто шагает навстречу. Никогда не подумал бы, что такой эрудированный человек подпишется за какого-то там Бормана.

Я удостоился сдержанной похвалы, только когда мы выбрались из-под земли и отшагали пару кварталов в сторону Зимнего.

– Молоток! – скупо сказал Иван. – Где бы тут поссать?

– Гоголя, девять, – не задумываясь, выпалил я. – Это на другой стороне и налево. – Блеснул, так сказать, эрудицией.

Трое суток скитаний по Питеру заставили выучить наизусть нужные «точки». Не переться же каждый раз на Московский вокзал?

– Ты можешь идти быстрей? – ускорившись, откликнулся он.

Когда на душе полегчало и мир заблистал свежими красками, я задал Ивану вопрос, казавшийся ранее неуместным:

– Как ты догадался, что в переходе нас не заметят? Это было предчувствие или расчёт?

– И то и другое, – подумав, ответил он. – У самого первого, который от всех оторвался, была установка: в кратчайшие сроки пересечь улицу, чтобы на выходе посмотреть, в какую сторону мы с тобой побежим. Если он на кого-то по пути и смотрел, то с единственной целью: не столкнуться, чтобы не потерять скорость. Остальные следили за спинами тех, кто бежит впереди, старались не отставать.

Мы сидели в скверике рядом с Казанским собором на скамейке у небольшого фонтана. Я ел «Ленинградский» пломбир, Иван предпочёл пирожок. Лето кружило голову. Незаходящее солнце отражалось от куполов, вывесок и витрин, отбрасывая на тротуары мимолётные блики.

– Дед, говоришь, при смерти? – переспросил он, будто только что услышал ответ на свой последний вопрос, заданный ещё в баре. – Да, это причина. Но стоит ли из-за неё поступать неизвестно куда, чтобы стать неизвестно кем? Ему умирать, а жить-то тебе?

Иван резал по живому. Под этими жалящими словами я снова почувствовал себя негодяем. Уехал из дома, прокатал деньги, не просчитал запасных вариантов. Теперь вот болтаюсь, как осенний лист на ветру, и даже не представляю, куда меня занесёт…

– Я, например, в этом году и не собираюсь никуда поступать, – не дождавшись от меня вразумительного ответа, продолжал говорить Иван. – Всё, чему в школе учили, забыл за время армейской службы. Открыл вчера твой учебник по тригонометрии, а в памяти – ноль. Письменную по математике на трояк как-нибудь вытяну, а на устном экзамене закессоню, не выплыву. В общем, подумал и так для себя решил: поброжу этим летом по Питеру, осмотрюсь, как следует отдохну. Ты танцевать, кстати, умеешь?

– В смысле? – не понял я.

– Ну, там шейк, твист, вальс, танго, фокстрот? Что сейчас в Союзе танцуют?

– Ни разу не пробовал.

– Научишься, дело нехитрое…

На ставшей уже родной площади Стачек мы заняли очередь в кассу Дома культуры имени Горького. Настолько долгую, что по нескольку раз то один, то другой бегали в общагу отлить. Это недалеко, через площадь напротив. Я заодно достал из секретного кармана трусов последний свой четвертак.

«В моём столе лежит давно под стопкой книг письмо одно», – звучало из встроенного динамика кассовой ниши. Это была самая популярная песня сезона. Я слушал её и представлял деревянный почтовый ящик во дворе нашего далёкого дома.

Очередь будто стояла на месте и позади нас приросла настолько, что было жалко бросить всё и уйти. Ванька рассматривал симпатичных девчонок. Выбирал потенциальную жертву. Чтобы было, как он любил: «Не корова, не крашеная и глаза голубые». А мне почему-то показался знакомым парень в морской форме. Умом понимаю, что ни разу его не видел, а вот ворочается в душе какой-то червячок узнавания. И фланка[33] у него интересная, я такой ни разу не видел. На левом рукаве – лычки в виде широких галочек от локтя и почти до плеча. А на обшлагах по четыре нашивки с узкими вензелями. Всё в золоте, всё блестит.

Я, понятное дело, не выдержал, спросил его – кто и откуда. И ни одного точного попадания. На Камчатке и на Кубани он никогда не бывал. Ни разу не отдыхал в пионерском лагере на Чёрном море. Даже в поезде «Ставрополь – Ленинград» в этом году не ездил. Потом Иван подошёл, поговорил с морячком. Ну, его больше интересовали дела прозаические – где учится, большой ли в этом году конкурс и до какого числа можно подавать документы на поступление.

А я всё стою и думаю, что этот пацан мне не чужой. Даже имя его могу угадать. То ли интуиция во мне говорила, то ли опять он? Кто он? Да живёт во мне человек. Верней, не живёт, а приходит на помощь, когда мне хреново.

Помню, зимой с утра бегу, тороплюсь в школу. Десять минут до звонка, не опоздать бы! В третьем классе учился, для меня это было как преступление. А на улице холод! Метель бросает в глаза белую пыль. Лёд на дороге снегом припорошило, а я ничего не вижу. Все мысли о том, как скорее перескочить. Сделал пару шагов, ноги разъехались, и я со всего маха кобчиком о колею! Больно, аж ноги перестал чувствовать. Не то что встать, ступнями пошевелить не могу. А слева самосвал надвигается будто в замедленной съёмке. Вижу, шофёр тормозит, а машина его не слушается – гололёд. Метрах в трёх это было от того места, где я потом умру. И вот тут-то тот самый человек во мне первый раз и возник. «Выгребай, – говорит, – на руках! Плакать будешь потом». Взрослым голосом было сказано. Вроде бы посоветовал, а так, что не ослушаешься. Стиснул я зубы и поволок свои непослушные ноги к обочине. А самосвал что-то долго ехал последние десять метров. Сантиметрах в пяти от моих кирзачей его протащило. Шофёр увидел, что я цел-невредим – и по газам!

Сел я тогда на портфель, отошёл от боли, пустил слезу да в школу пошёл, на заклание. Что интересно, на уроки не опоздал: Екатерина Антоновна на десять минут задержалась.

Об этом человеке я никому, даже матери, не рассказывал. Но интуиции верил. Она редко меня подводила. Вот и тогда, я будто чувствовал, что напрасно стою в этой очереди. Билеты купили, но в танцевальный зал нас не пустил контролёр. Как он сказал, из-за «вульгарного внешнего вида».

Иван побежал в общежитие за галстуком и пиджаком. В моём гардеробе такой буржуазной роскоши никогда не было. Я повернул за угол и отыскал в очереди парнишку в приметной форме.

– На вот, – сказал, протягивая ему номерную бумажку, – танцуй вместо меня.

Рубль он держал в кулаке и сразу протянул его мне. Был бы это кто-то другой, я взял бы не задумываясь. Ну, девяносто девять процентов из ста. А тут… прям какой-то приступ гусарства.

– Тебе сегодня нужней. И вообще это подарок, – отвёл я его руку и побрёл в сторону общежития. Интуиция утверждала, что всё сделано правильно, только мне всё равно было жалко и денег, и времени, потраченного впустую. Я ведь тогда даже не подозревал, что инвестирую в своё будущее и ни одно вложение не принесёт мне таких дивидендов, как билет на танцы стоимостью в один рубль.

Поднявшись на третий этаж, я сразу понял, что у нас снова проблемы. Всё, что наперекосяк, всегда косяком. Иван стоял у запертой двери нашей комнаты и вертел в правой руке обломок ключа.

– Вот бл… не в ту сторону провернул!

– Оба, похоже, оттанцевались, – сказал я не без ехидства. – Придётся ночевать у соседей. Есть, интересно, в этой общаге, какой-никакой комендант?

– Должен быть. Только зачем он тебе?

– Как это зачем? Он вызовет слесаря, который…

– А ты не забыл, что сегодня суббота? Вот нечего делать комендантше со слесарем, только ходить да вытирать сопли разным криворуким придуркам, которые ломают ключи. И вообще, насколько я помню, нашу дверь можно открыть изнутри…

Настроение у меня было ни в дугу. После знакомства с Иваном мой только что устоявшийся размеренный быт будто пнули ногой под зад. Не прогулка по Ленинграду, а сплошной нескончаемый поиск приключений и неприятностей. На языке, соответственно, вертелась целая куча язвительных реплик, самая невинная из которых: «Сила есть, а остальное приложится». Только уважение к старшим, привитое мне хворостиной деда, не давало сполна облегчить душу и высказать своё накипевшее «фэ».

– Это мы ещё поглядим, кто из нас сегодня оттанцевался! – сказал вдруг виновник всех моих бед неожиданно бодрым голосом.

Я встрепенулся. Кажется, в голове у него вызрел какой-то план.

Иван отступил к противоположной стене коридора и, щурясь, стал рассматривать пространство под потолком. Выше дверного проёма над верхней притолокой я тоже увидел небольшую оконную раму в два стекла, одно из которых почему-то отсутствовало. Была бы эта лазейка на уровне пола, я и сам пролез бы в неё без проблем. Но на такой высоте?! Мне до этого подоконника и в прыжке не достать!

– Ничего у тебя не получится! – сказал я, сравнив габариты Ивана с размерами этой форточки.

– Нет, это мы ещё поглядим, кто из нас сегодня оттанцевался! – повторил, как мантру, Иван, снимая рубашку и туфли. – Держи. Остаёшься за старшего.

Он неслышно подпрыгнул, легко подтянулся, перехватился рукой и плавно вошёл в отверстие руками вперёд. Какое-то время под потолком оставались его пятки, но и они постепенно ушли внутрь. За дверью не было слышно даже звука приземления тела. Всё это от начала до конца было сделано им без усилий, рывков, сложным единым движением. Так легко, грациозно, что я охренел.

Через мгновение щёлкнул замок.

– Ни фига себе! Где это ты так научился? – не скрывая восторга, выпалил я, залетая в открытую комнату.

– В учебке, – буркнул сосед, изучая царапину на животе. – Кажется, это гвоздь, а не стекло.

Я уже свыкся с мыслью, что вечерний поход в кинотеатр на фильм «Мировой парень» мне сегодня не светит. А так хотелось услышать новую песню в исполнении «Песняров»! Поэтому я вздохнул и взял в руки гитару.

За окном, имитируя день, всё так же светило солнце. Выходя на кольцо, звенели трамваи. Люди толпились у входа в метро. А Иван собирался на танцы. Судя по звукам, настроение у него было на уровне. За моей спиной дружно щёлкали замки чемодана, встряхивалась одежда, коротко шоркала сапожная щётка. Потом мой сосед притих. Я оглянулся и опять офигел. Нет, этот человек никогда не перестанет меня удивлять! Прислонившись к спинке кровати, он откручивал с чёрного пиджака орден Красной Звезды.

– Твой?! – сорвалось с моего поганого языка.

Ещё до того, как вопрос прозвучал, я успел осознать всё его гнилое нутро. Ещё бы у деда спросил: «А эти медали твои?» Слава богу, успел тотчас же извиниться.

– Да ладно тебе! – поморщился он. – Не ты первый спросил. Все удивляются: «Ах, такой молодой, за что?» Я этот орден пару раз всего и надел. Больше не хочу. Один дедуля, участник Великой Отечественной, чуть ли ни в кощунстве меня обвинил.

– Может, ты и прав, – подумав, сказал я, – на танцы не обязательно, а вот на устный экзамен по математике я на твоём месте точно пришёл бы при ордене. Там тётка нормальная, сама за тебя ответит на все вопросы. Отлично, скорее всего, не поставит, но без трояка не уйдёшь.

– Не надену! – отрезал Иван.

– Зря! Ещё один год потеряешь. Ты где, кстати, служил? В десанте?

– Нет, мы попроще… В рыболовных войсках.

– А разве такие есть?! – удивился я.

– Служил, значит, есть.

– Вот как? И где это? Где, в смысле, служил?

– На Ближнем Востоке.

– Там разве ещё стреляют?!

– Там-то? – Иван спрятал награду в коробочку из красного бархата и закопал в белье на дне своего чемодана. – Там это дело вряд ли когда-нибудь прекратится. Нефтеносный район. И люди там… любят повоевать… чужими руками. Благо причина всегда под рукой.

– Израиль?

– При чём тут Израиль? Там на кону не страна с её исконными территориями, не какие-то высокие идеалы, а личная власть.

– Как это? – не понял я.

– А так. Русскому человеку, старик, это очень сложно понять. У арабов своя логика. Элита у них – это армия, генералитет, белая кость. У каждого за спиной лучшие военные академии Англии, Франции, США. Всё, соответственно, от рации и вплоть до подштанников американского производства. Советское оружие вкупе с образованием там не котируются. Это условный рефлекс. Ведь все они ещё с курсантских времён поражали учебные цели с красными звёздами на борту. Для элиты дружба с СССР – это личная, ничем не оправданная прихоть Насера, а проигранная война – лучший способ избавиться от президента, чтобы занять его место. А простому феллаху какой интерес помирать за чьи-то амбиции? Ему и при англичанах жилось не хуже. Танкисты на марше выпрыгивали из боевых машин и зарывались в песок, завидев на горизонте силуэт сраного «Ирокеза». Только пинки и затрещины советских военспецов заставили личный состав действовать в соответствии с требованиями БУСВ и встречать супостата зенитным огнём из штатных танковых пулемётов… Вот падла, застрял! – Иван в три приёма засунул под кровать объёмистый чемодан и ещё раз сказал: – Остаёшься за старшего. Буду после полуночи, если ночевать не оставят. Ну ладно, бывай. Потом как-нибудь расскажу о Ближнем Востоке…

Я лежал на мягкой перине, прятал глаза от режущих бликов солнца и думал, что моё настоящее детство неповторимо. Чем дольше я нахожусь в этой реальности, тем меньше совпадений с оригиналом. И те – в номерах центральных газет и новостных передачах по радио. Да, крепко уже я в этом времени наследил. Если так дальше пойдёт, круги по воде дотянутся и до Ваньки.

Он сейчас в Каире. Там девять часов двадцать минут. По улицам ходит израильский спецназ под видом военного патруля, останавливает египетских офицеров, придирчиво рассматривает документы. Тех, кого надо, просит пройти за угол «для выяснения». Если всё в его жизни сложится до мелочей, Ванька снова увидит и переживёт то, что когда-то рассказывал. Только встретит ли он в общежитии Ленинградского института инженеров водного транспорта того, кто придёт вместо меня? По-моему, этот шанс уже стремится к нулю.

Судя по информационной картинке, арабы вели себя молодцом. На рассвете израильская авиация атаковала египетские аэродромы, но получила ответку: силами ПВО сбито около сорока самолётов агрессора. Есть пленные лётчики. К одиннадцати часам основные бои разворачивались уже на Синае. Иордания открыла восточный фронт. Активно действовала её артиллерия. А на севере, в районе Тивериадского озера, вела наступление армия Сирии.

Пресс-служба израильской армии во всеуслышание заявила, что ведёт тяжёлые оборонительные бои с египетскими войсками, которые ведут наступление в сторону их границ.

Так ли оно было в прошлой моей жизни или не так, не с чем сравнить. Память – не Википедия. В ней мало чего отпечатывается навсегда.

Судя по интонациям диктора, Советский Союз болел за арабов. Будто предчувствовал, что утеря позиций на Ближнем Востоке станет одной из причин его бесславной кончины. Сообщения из Каира были наполнены оптимизмом. От побережья Средиземного моря арабские самолёты осуществляли ответные налёты на аэродромы противника. В своём выступлении Насер упомянул, что на стороне Израиля воюют летчики из Англии и США. В этой связи он пригрозил перекрыть Суэцкий канал, если ему будут мешать «сбрасывать в море преступное сионистское государство».

Крутой мужик! Я его, честно, зауважал, несмотря даже на то, что его не любил Высоцкий. Надо сказать, о политиках того времени мы судили по его песням, которые расходились от гитары к гитаре, из уст в уста, с сильными искажениями. Магнитофонов-то в нашем городе ещё не было. Тем не менее до нас доходило, что Мао Цзэдун – большой шалун, а Моше Даян – сука одноглазая. Обо всех с юмором и насмешкой, и только о президенте Египта Владимир Семёнович высказался очень нелицеприятно.

Потеряли истинную веру —

Больно мне за наш СССР:

Отберите орден у Насера —

Не подходит к ордену Насер!

Новости были скупы и расплывчаты. Каждый последующий выпуск чем-то противоречил предшествующим. По информации агентства ТАНЮГ, наземные сражения уже охватили не только Синай, но и провинцию Газа. Это уже настораживало потому, что никак не вязалось с утверждениями пресс-службы израильской армии и президента Насера. Наверное, к месту событий ещё не добрались военные корреспонденты, а связь между армией и генштабом египетских войск была заблокирована. Точно так же, как в прошлый раз. Низовые подразделения египетских войск, на уровне взводов и рот, были оснащены устаревшими советскими «Ландышами». А вот полковникам и генералам было, наверное, западло таскать у бедра три килограмма чистого веса. Специально для них на Западе были закуплены портативные американские радиостанции, которые легко помещались в кармане форменных брюк. Естественно, они были отключены в нужное время на всех частотных каналах.

«Походу, хана арабам, – думал я, доставая из почтового ящика „Правду“ и „Сельскую жизнь“. – Слишком мало в этом времени предпосылок, чтобы история не повторилась, не легла на Ближний Восток по старым лекалам. Итоги всех войн там легко предсказуемы. И дело тут не в арабах, их слабом боевом духе и генетическом неумении воевать. К концу моей жизни появятся в этом народе смертники с поясами шахида и вполне боеспособные армии, славящиеся средневековой жестокостью. Просто время ещё не пришло. Мусульман сейчас объединяет не радикальный ислам, а, как говорил Иван, люди, на место которых есть множество претендентов. За двенадцать с лишним часов не поступило ни единого сообщения, что хотя бы одна бомба упала на Тель-Авив. Что это значит? Да только одно: египетской авиации, как и в прошлой реальности, больше не существует. А я-то думал! Нет, плюс-минус один человек в маленьком городке европейской части СССР не может так быстро аукнуться на Ближнем Востоке. Земной шар слишком неповоротлив. А какая из меня точка опоры?»

Дома никого не было. Никто мне не мог помешать сделать себе послабление в строгом постельном режиме и насладиться свободой. Газеты я прочитал, сидя на маленькой деревянной скамеечке под навесом из винограда. При ярком солнечном свете, от которого отвыкли глаза, шрифт казался выпуклым и рельефным.

Сообщения ТАСС до последней буквы соответствовали тому, что ранее говорилось по радио: «Советское правительство осуждает израильскую агрессию, требует прекращения военных действий и оставляет за собой право предпринять любые шаги, которые может потребовать обстановка». О пилотах из Штатов я вообще не нашёл ни слова, а вот об англичанах упомянули: «По утверждению египетской стороны, в боях принимают участие британские самолёты». Строчкой ниже размещалось опровержение. Дескать, Лондон эти инсинуации отрицает и опять заявляет о своём полном нейтралитете.

Как это интересно – читать старую прессу! В памяти всплывали названия несуществующих государств, имена забытых политиков, даже таких, о которых я раньше слыхом не слыхивал: Джордж Кристиан, Роберт Макклоски, Дэвид Дин Раск. Это чиновники из Пиндосии. От имени Белого дома, строго по очереди, они озвучивали позицию своего государства.

Первый сказал: «Соединённые Штаты приложат все силы, чтобы добиться прекращения военных действий, положить начало мирному развитию и процветанию всех стран региона». Второй уточнил: «Мы призываем стороны конфликта поддерживать Совет Безопасности в его стремлении немедленно установить перемирие. США останутся нейтральными в помыслах, словах и действиях». А часом позже тот же госсекретарь Дэвид Дин Раск официально истолковал, для тупых, высказывания своих подчинённых: «Хочу подчеркнуть, что в любом своём значении слово „нейтральный“, которое символизирует великий принцип международного права, не подразумевает безразличия. Тем более безразличие недопустимо для нас, так как, подписав Устав Организации Объединённых Наций и являясь одним из постоянных членов Совета Безопасности, мы приняли очень серьёзное обязательство делать всё возможное для поддержания мира и безопасности во всём мире».

Это уже не двойные, какие-то тройные стандарты.

А вот генерал де Голль порадовал новизной. Он заявил, что Франция придаёт меньшее значение узам, связывающим её с Израилем, чем своим давним и тщательно оберегаемым интересам на Ближнем Востоке. Чтобы не подвергать эти интересы опасности, она должна занимать подчёркнуто нейтральную позицию, но в то же самое время «осудит ту сторону, которая нападёт первой».

Президент Югославии Тито высказался без дипломатических экивоков. По старой партизанской привычке он прямо пообещал оказать полную поддержку Египту в его справедливой борьбе. В том же ключе высказались сразу одиннадцать арабских государств.

Карты боевых действий и сводок с места событий в газетах ещё не было. Военные корреспонденты рассказывали о суровых буднях Каира. В городе шли учения по гражданской обороне. Несколько раз в день подавались сигналы учебной воздушной тревоги. Люди дружно гасили свет, не отходя от приёмников. В эфире звучали военные марши, изредка – короткие сводки. Утром сказали, что сбито двадцать три израильских самолёта, к вечеру эта цифра выросла до сорока двух. Армейские ставки не подавали признаков жизни…

О возвращении бабушки оповестил Мухтар. Услышав её голос, он всегда рисовал хвостом правильные круги. Ещё бы – кормилица!

– Болееть он, – доносилось откуда-то с улицы. – Ох, даже не знаю. До завтрева вряд ли выздоровить…

С кем она там разговаривает? Сквозь щели в заборе мудрено рассмотреть. Но кажется, с кем-то из взрослых. Витьку Григорьева она бы отшила одной-единственной фразой: «Не выйдеть, и всё!» А тут… слишком долго и обстоятельно. Ладно, пора линять. Нужно будет, сама расскажет. Я аккуратно свернул газеты, засунул в почтовый ящик, вернулся в большую комнату и продолжил болеть во всех смыслах этого слова. За себя да за друга Ивана, которому удача не помешает.

В этом плане всё-таки хорошо, что кардинальная альтернатива миру ещё не грозит. Пули будут попадать в строго определённое место, снаряды падать в одну и ту же воронку, а шары спортлото выкатываться на лоток в такой же последовательности, как раз и навсегда зафиксировано в ещё не написанной истории тиражей.

Наконец лязгнула пружина калитки. Бабушка закончила свои «траляляшки» и важно прошествовала мимо окна.

Все старики того времени одевались почти одинаково. У дедов на голове фуражки, шитые на заказ из диагонали защитного цвета, который впоследствии назовут ненашенским словом «хаки». У справных хозяек в ходу валяные ноговицы, прошитые лайковой кожей, цветастые платья ниже колен, а на плечах лёгкие куртки из чёрного бархата и пуховые платки. Настоящий оренбургский платок легко отличить от подделки: при кажущейся величине он должен легко проскальзывать сквозь обручальное колечко любого размера.

Елена Акимовна тоже держалась за эту моду. Она у неё была одна и на всю жизнь. Дед, правда, фуражек защитного цвета не признавал, жарко в них голове при его ранении. Дома обходился соломенной шляпой, а в город надевал фетровую.

Он заехал во двор через пару минут после бабушки. Верней, не заехал, а завёл велосипед руками и поставил его у лестницы, ведущей на чердак. В углублении над переносицей – мелкие капли пота. Рубаха хоть отжимай. Намахался тяжеленной тяпкой.

– Ну слава богу! – сказал.

Надо понимать, пошабашил.

Бабушка норовила ухватить меня за штаны, но промахнулась. Куда ей с кастрюлей в руке! Я был уже рядом с дедом. Больной не больной, а какой же я «хвостик», если его не встречу? Наверное, лет с пяти мы с ним, как иголка с ниткой. И виноградную лозу сажали у Корытьковых, и штукатурили стены на половине Ивана Прокопьевича. Был у меня мастерок по руке и небольшая затирка. Еложу, бывало, раствором по стенке и, если что-то не получается, – в слёзы. Дед подойдёт, поправит: учись, мол, ремесло на плечах не носить, а в жизни, глядишь, пригодится…

С окрестными пацанами я сходился трудно и долго. Народец суровый, неадекватный. Не умеешь за себя постоять – на улице ты никто. В лучшем случае встретят подсрачником. Вот и держался за деда, пока не напрактиковался давать ответку.

– Тут заяц гостинец тебе передал. – Дед важно, не торопясь, снял с руля потёртую кирзовую сумку. – И куда я его положил?

– Какой ещё заяц? – не сразу догнал я.

– Откуда я знаю, какой? Среди моих знакомых нет ни одного зайца. А этот бежал мимо, хвостом отмахнулся от мухи и говорит: «Вы, часом, не дедушка мальчика Саши, который живёт возле смолы?» – «Да, – отвечаю, – это мой внук». – «Тогда передайте ему кусочек белого хлеба. Пусть выздоравливает».

Боже мой! Как я мог позабыть эту старую сказку о зайце?! Почему не забрал с собой во взрослую жизнь, ни разу не рассказал своей маленькой дочери? Сколько смысла в слове «беспамятство»! Сначала мы уйдём от истоков, потом потеряем страну.

Отворачиваюсь, чтобы скрыть набежавшие слёзы, погружаю зубы в горбушку, пропахшую полуденной степью. Дед снимает с багажника мешок со свежей травой, ставит на место тяпку. Сейчас он пойдёт ополаскиваться под душем. Поэтому бабушка не спешит разливать борщ по тарелкам.

– Ну как тебе заячий хлеб? – Нет, дед сел покурить.

– Вкусно! – говорю, не кривя душой. Разве бывает другим настоящий кубанский хлеб без диоксида серы, диацетата натрия, L-цистеина, сорбатов и эмульгаторов? А сам подбираю слова, думаю, как бы ему тактичней напомнить о стиралке и велосипеде. Ну, так, чтобы не обиделся. Эх, была не была! Выпалил, будто прыгнул с обрыва в реку: – Только лучше бы тот заяц снял с чердака «Белку» и «Школьник»!

Дед плюнул, ушёл в душ. Как и все в его времени, он тот ещё ретроград. Я мысленно чертыхнулся: хреновый из меня менеджер. Не смог донести, выставить с выгодной стороны все прелести модернизированного труда.

Бой курантов я пропустил. В эфире центрального радио шла передача «Время, события, люди», в которой рассказывалось о трудовых буднях Ленинградских метростроителей. Я уже приготовился сопереживать, но услышал из кухни нечто, для себя неожиданное:

– Сашка, к столу, обедать пора!

И так на душе стало хорошо, будто меня простили после серьёзной провинности. Я даже без лишних напоминаний слетал в огород и сорвал два стручка горького перца. Себе и деду.

Борщ был наваристый, вкусный, со свежей сметаной. Бабушка убила на его приготовление два с половиной часа. Без разных там скороварок, газовых плит и покупных приправ, на чистом, живом огне делаются такие шедевры.

– Я кое-где в междурядье картошки веники досадил, – докладывал дед. – Если погода даст, успеют созреть. Ты, кстати, учителю своему спасибо скажи. – Это уже он обратился ко мне. – Ох и знатно его агрегат веничьё очищает! Метёлку почти не дерёт.

Чёрт побери, это было очень приятно слышать! И главное, в тему сказал. Ну как ударить в ту же самую точку?

– Это же Юрий Иванович мне подсказал насчёт велотяпки. Он свои десять соток пропалывает ею за час.

Дед поперхнулся, закашлялся, набрал из ведра кружку воды, запил информацию.

– Жримовчки, – ни к кому конкретно не обращаясь, произнесла бабушка.

Но Степан Александрович крепко уже завёлся.

– Ну ладно, велосипед, – сказал он с досадой, – в конце концов, он твой, можешь его раскурочить. Ты мне честно скажи, зачем тебе «Белка»? Хочешь скрутить двигатель, чтобы поставить его на какую-нибудь чертовину? Смотри, если увижу, будет тебе…

Дед ещё не придумал, как меня лучше гипотетически наказать, а я его уже перебил:

– Хочу, чтобы ты её починил!

– Я?! – изумился он. – Ты, часом, внучок, не сказился? Нашёл, понимаешь, специалиста по стиральным машинкам! Может, подскажешь, как?

– Девяносто процентов от всех неисправностей находятся визуально, – сумничал я и тут же сослался на авторитет: – Так говорит наш учитель труда. Сними боковую крышку и сам увидишь, что нужно немного сдвинуть плиту, к которой крепится двигатель, и натянуть ремень привода активатора.

– Он там, на чердаке, уже всё излазил, – предположила бабушка. – Ну чисто американский шпион! Хоть под язык прячь, найдёт всё одно.

– Хворостины давно не пробовал! – Дед опять взялся за ложку. – Дождётся он у меня…

– Тут Катька давеча заходила, – Елена Акимовна искусно перевела разговор в более безопасное русло, – в Ерёминскую она собирается, за клубникой. Нашего Сашку в помощники просит.

Я посмотрел на деда глазами Мухтара. Всем своим преданным видом упрашивая: отпусти! Не просто же так бабушка Катя отпросилась с работы, чтобы во вторник, в будний рабочий день, ехать в такую даль? Запросто может случиться, она уже знает, как превозмочь мамкино родовое проклятие.

– С Пимовной можно, – сказал дед. – Пусть едет. Уж кому-кому, а соседке своей не помочь – самое последнее дело.

– Так болеет же он! – всплеснула руками бабушка и уронила ладони на фартук.

– У неё поболеешь…

Минут через сорок оба наших семейства уже воплощали в реальность мою задумку. Степан Александрович орудовал наверху, Иван Прокопьевич страховал его с лестницы, а обе Акимовны осуществляли общее руководство. Нет, дурную работу дед делать не стал бы. Сначала он залез на чердак, снял боковую крышку стиральной машины, убедился, что я был прав, и только потом обратился за помощью к родственникам-соседям. Один он не управился бы. «Белка-2» – хламина килограммов на пятьдесят. У неё габариты впритирку с чердачным лазом.

Меня, чтоб не путался под ногами, отправили в дом: «Не ровён час сверху что-нибудь упадёт!» Я попытался протестовать, мол, не хочу, но за взрослыми с ответом не заржавеет.

– Коза тоже не хотела идти на базар, – сказал дед Иван. – Так её за рога привязали к телеге и потащили.

В общем, я следил за происходящим сквозь шипку окна. Видел лишь ноги Ивана Прокопьевича да нижнюю часть лестницы. Зато хорошо слышал все комментарии. К моему удивлению, никто ни разу не матюкнулся. Я покопался в памяти, но так и не вспомнил случая, когда бы мой дед или другие взрослые козыряли на людях крепким словцом, и понял, чем это время так разительно отличается от моего бывшего настоящего. Пьяного могли и простить, но сказавший «моп твою ять» на автобусной остановке стопудово гремел на пятнадцать суток. Не потому, что все такие культурные, просто это звучало как вызов. Поистине, слово – начало всему: и хорошему, и плохому.

На комоде тикали ходики. Упивалась дневным светом стайка индийских слонов, чтобы потом выделиться в ночи мерцающим зеленоватым сиянием. Аз есмь. И это самое главное.

Глава 16. Ведовство по-кубански

До позднего вечера я не находил себе места. Всё думал о предстоящей поездке. Глаза бездумно блуждали по одной и той же странице книги, не считывая с неё никакой информации. Радио раздражало. Все передачи сливались в один ничего не значащий фон. Даже песня из кинофильма «Встречный» не будила уже прежних эмоций. Разве так оно было в моём настоящем детстве?

Нас утро встречает прохладой,

Нас ветром встречает река…

Стоило лишь услышать отголоски этой мелодии, хотелось куда-то бежать, что-то делать. Чувство гордости, сопричастности с великой страной переполняло душу неповторимым восторгом. Сейчас же ни с того ни с сего накатила, нахлынула ностальгия. Потопталась по сердцу, помучила, выжала пару слезинок, а с последним аккордом переросла в ненависть – слепую, без причины, без адреса.

«Сволочь! – сказал я себе, битому жизнью старому человеку. – Ну что тебе сделала эта песня? Почему ты не захотел, чтобы она звучала по радио до самой твоей смерти? Неужели было так трудно не называть пионерский галстук „ошейником“, не издеваться над помполитом, пользуясь его малограмотностью, не рассказывать анекдоты о Брежневе? Каждый день своей взрослой жизни ты убивал веру в эту страну и в себе, и в тех, кто стоял рядом. А потом ещё удивлялся, когда развалился Союз».

Весь в расстроенных чувствах я вышел во двор. Как у условно выздоровевшего, была у меня теперь свобода передвижения без права выхода за калитку. Взрослые были при деле. Дед копался в стиральной машине. Затягивал гайки крепления двигателя семейным ключом. Судя по тазику с грязной водой, в котором гуляла серо-чёрная мыльная пена, бабушка здесь уже побывала и теперь готовила начинку для пирожков. Без них в дороге никак. Мимо смолы прогрохотал на бричке Иван Прокопьевич. Обернулся, кому-то кивнул. Из-под соломенной шляпы мрачно свисали усы.

Наивные люди благословенного времени. Работа по дому и на земле у них не считалась работой, высшим судом и совестью была людская молва. Проявлялись у этого поколения и другие нелепые принципы и табу. Нельзя было, например, целиться в человека даже из игрушечного ружья. Поэтому мы, пацаны, уходили играть в войну на дальние капониры. Во время оккупации немцы там расстреливали партизан и евреев. Вот и не строились люди на капонирах – примета плохая.

Я поискал глазами свой маленький велосипед.

– Забыл, – честно сказал дед, проследив за моим взглядом, – не до него было, столько мороки! Достану, когда вернёшься, ни к чему он тебе сейчас. Я ведь, Сашка… От чёрт! – Он захлопал себя по карманам. – Ты не видел мои очки?

Насколько я помню, этот вопрос он задавал чаще, чем «что получил?». Очки были на месте. В смысле, у деда на лбу. Нацепив их, Степан Александрович повеселел, отложил в сторону крышку, закурил армавирскую «Приму».

– Я ведь, Сашка, твой «Школьник» когда ещё разбирал? Ты и в третий класс не пошёл. Собачки там никуда не годятся, вконец износились. Заднюю втулку надо менять, а где её взять? В магазинах таких нет. Ты бы это, натаскал воды из колодезя. Будем с тобой стиральную машину испытывать.

– Худобу[34] не забудь напоить, – поддакнула бабушка. – Да смотри там, не надрывайся, по полведра набирай. И яйца свежие в сажке посмотри.

Не любит она без хорошего дрына бывать в загоне для кур. Боится петуха Круньку. Он и правда дикий, дурной. На прошлой неделе так шпорой её саданул, что бабушка до сих пор хромает. Кидается даже на деда. А голову ему не свернули лишь потому, что больно красив, подлец. Таких петухов рисуют на иллюстрациях к русским народным сказкам. Да он и мой любимец. Вырос у меня на руках из пушистых комочков. Как хозяина чтит. Только откроешь калитку – Крунька делает вид, что убегает. Сделаешь пару шагов в его сторону, он голову в плечи – и типа оцепенел. Посадишь его на колено, шею почешешь, брови погладишь:

– Круня хороший!

Торчит, падла, и белыми плёнками глаза прикрывает…

Вода в нашем колодце опустилась до нормального уровня, но дно ещё не просматривалось. Скоро осядет муть, и только мокрая полоса на нижнем наборном кольце будет свидетельствовать, что река поднималась до этой границы. Такое оно, здешнее лето.

Живность я напоил. Если бы не петух, мне не дали бы сделать даже такую малость. А вот за чистой водой на железку бабушка сходила сама. Ту, что я натаскал для стиральной машины, она забраковала:

– Дюже грязная. Все простыни извазюкаю.

– Да ты никак стирать собралась?! – наконец-то догнал дед.

– Что не так?! – подбоченилась Елена Акимовна. – Я выварку для чего ставила? Пашка вон пододеяльники принесла…

Железная логика. Непробиваемая.

До поздних июньских сумерек в нашем дворе пахло хозяйственным мылом. Его измельчали на крупной тёрке. Перед загрузкой белья в тёплую воду добавляли немного соды. Всё согласно инструкции, которая нашлась за божницей.

После ужина бабушка наведалась к Пимовне. Заодно отнесла тарелку с «отдачей». Вернувшись, сказала:

– Отправление в пять. Чтобы был на ногах. Никто тебя три раза будить не будет.

Как долго ждать до утра!

Этой ночью я больше всего боялся уснуть и очнуться в своём изношенном теле, так и не подступившись к главному делу обеих своих жизней. Уж чего-чего, а счастье моя мамка заслужила сполна.

Забылся после полуночи и видел сон красочный, яркий. Будто я под водой плаваю, но при этом дышу свободно, без всякого акваланга. Дно подо мной белое, типа того, что песок, и будто солнцем освещено.

Главное, сплю я, а всё хорошо слышу: вот собаки соседские занялись, Мухтар пару раз подгавкнул. Движуха какая-то началась за нашим двором. Внутренние часы говорят, что времени около дела, а просыпаться никак не получается. Еле-еле бабушка меня растолкала. Так я и вышел на улицу в трикотажном спортивном костюмчике, фуфайке ниже колен, с объёмистым уклунком[35] в руке в надежде, что по дороге досплю.

– Ты ж там смотри, веди себя хорошо, чтобы перед людями не было стыдно! – не смолкало у меня за спиной.

Темень кругом, не видно ни звёзд, ни луны. Прохлада свежит после тёплого одеяла. Так пробирает, что я аж глаза открыл.

Тут Пимовна на паре и подкатила. Телегу и упряжь, насколько я понял, она позычила[36] у дяди Коли Митрохина. На нашем краю такая одна: без рессор, но на мягкой резине. И лошади вроде тоже его. Только гривы в косы заплетены.

– Тпр-р-ру! – властно сказала бабушка Катя, слегка потянув вожжи. – Садись, Сашка! В ногах правды нет. Доброго ранку, соседи!

Дед поднял меня под микитки[37] и посадил на передок рядом с возницей. Бабушка подстелила домотканый дерюжный коврик и подоткнула под зад подолы фуфайки.

– Здравствуй, Катя. Ну, в добрый путь!

Утренний воздух гулок. Сухая веточка хрустнет, а отзвук такой, будто щёлкнули ногтем по коробке гитары. Казалось бы, чему в той телеге греметь? Но на нашей грунтовке растрясёт и дорожный каток. Сплошная булыга. Не утрамбовалась ещё.

Куда подевалась взрослая сдержанность? Главный вопрос жизни готов был уже сорваться с моего языка, но Пимовна будто прочувствовала, осекла:

– Молчи, Сашка, не до тебя…

Она и правда была чем-то расстроена. Сидела нахохлившись и о чём-то сосредоточенно думала. В дорогу оделась просто: серая невзрачная кофта, боты «прощай молодость» и шерстяной красный платок, повязанный по-комсомольски. Как у пиратов Карибского моря, с узелком на затылке.

Уже начинало светать, когда мы подъехали к дальнему броду через нашу речушку. Горизонт полыхнул, и алые блики скатились на перекат. Кони потянулись к воде, но не успели сделать и пары глотков – нетерпеливые вожжи всплеснули над рыжими спинами. Сминая мелкие камни, телега рванулась по пологому берегу, вверх и вперёд, к солнцу.

– Что это тебе летом болеть вздумалось? – спросила бабушка Катя, будто в иное время болеть не зазорно.

Я искоса глянул в её лицо. Оно преобразилось, помолодело. Выцветшие глаза словно вобрали в себя зелень росистого луга, мимо которого мы как раз проезжали.

– Гланды, – запоздало пояснил я. (Удивился, конечно, этой метаморфозе, но не подал виду.) – Из-за них я всё время болею. Как перемена погоды, так первая простуда моя. Врач на Камчатке сказал, что пока их не вырежут, я даже расти не буду.

– Это врач так сказал? – переспросила Пимовна с таким осуждением, что даже мне стало за него стыдно. – Даже я, деревенщина необразованная, и то знаю, что, если у человека отрезать мизинец, он его будет чувствовать до конца жизни. А тут горло, головной мозг рядом! Ну, не растёт человек, значит, время для этого ещё не пришло. И не нужно лезть в организм со своей наукой. Тоже мне врач! А ну, повернись к солнцу, сама посмотрю.

Я послушно зажмурился и открыл рот.

– Левее! Голову запрокинь! – Сухая ладонь надавила на лоб, чуткие пальцы осторожно ощупали горло. – Дурень твой врач. Не туда смотрел. Все хвори твои, Сашка, из-за того, что нет у тебя лобовых пазух. А гланды тут ни при чём.

– Как это нет? – Вот так, проживёшь всю жизнь и только случайно узнаешь, что в твоём организме отсутствует что-то важное.

– Да ты не переживай, – успокоила бабушка Катя, – ближе к природе будешь. Это по наследству передаётся, от матери или отца. Многие люди без пазух живут и ничего. В нашем роду их вообще ни у кого не было…

Возле учхоза на телегу подсели две молодые смешливые тётки-близняшки в одинаковых ситцевых платьях. Судя по остро наточенным тяпкам, из огородной бригады. Попросили довезти до моста через Невольку – рукотворную речку с заставами для полива полей, самый большой из которых и был тем самым мостом. Копали её до революции, всем миром, по указу станичного атамана, невзирая на звания и чины. Отсюда и такое название.

Екатерину Пимовну эти девчата знали. Разговаривали с ней подчёркнуто уважительно, называли только по имени-отчеству. Зато оторвались на мне: защекотали, затормошили, ещё и чмокнули в щёку. Лица вроде знакомые, голоса, жесты. Одну из них я точно где-то встречал в той или этой жизни. А сейчас поди угадай!

И так меня это заело, что ни о чём другом думать не мог. Когда они спрыгнули на ходу, поинтересовался у бабушки Кати: кто, мол, такие? Она мне фамилию девичью назвала, а толку-то в том? Судя по обручальным кольцам, обе они уже замужем.

За мостом кони повернули направо. Играя мышцами, зашагали по бездорожью, отмахиваясь хвостами от надоедливых мух. Берег здесь был извилистым и крутым. На горизонте виднелось облако пара, поднимавшееся над источником с горячей водой. Дальше, за узкой излучиной, начинались сады плодосовхоза «Предгорье».

Будучи пацанами, мы часто ходили сюда купаться. А в обеденный перерыв, когда сторожа уходят в столовую, слегка «обносили» пару сливовых деревьев. Плоды были крупными, но ещё недозрелыми. От них набивалась оскомина, вязало во рту, резало в животе. Чтобы прогнать эти неприятные ощущения, мы шли к роднику с кислой холодной водой, притаившемуся у подножия берега. В нём плавали мелкие лягушки, но нас это не останавливало. Пили по очереди и не могли напиться.

Это место стало для меня зримым воплощением фразы «тоска по Родине». Скитаясь по морям-океанам, мысленно возвращался к неприметному роднику с его лягушатами. Приезжая домой в отпуск, вытаскивал сюда Витьку Григорьева попьянствовать на природе. «Стакан саданул – и домой» здесь не прокатывало. Пил до победного, пока не придёт такси. Пешочком-то ноги собьёшь…

– Набрал бы ты, Сашка, водички в дорогу, – сказала бабушка Катя, доставая из-под сиденья алюминиевый пятилитровый бидон и кружку. – Ох и жарко сегодня будет!

Она ослабила вожжи и тоже вылезла из телеги. Мохнатые губы коней осторожно потянулись к траве.

На чистом песчаном дне пузырятся ключи. Играют на солнце. Нет здесь ни водорослей, ни бородатого мха. Даже трава не растёт по окружности, в радиусе полутора метров. Вода тонкой струйкой стремится из этой хрустальной чаши в русло реки, смешиваясь с мутным потоком. Как детство моё во взрослую жизнь.

– Долго ты там, копуша?

Чтобы не потревожить первозданное волшебство, осторожно вычёрпываю три полных кружки. Ручеёк иссякает. Жду, пока чаша наполнится. Одуряюще пахнет полынь. Её очень много по берегам, больше, чем в наше время амброзии.

К моему возвращению Екатерина Пимовна расстелила попону, разложила на ней традиционную кубанскую снедь: молоко, сало, варёные яйца, хлеб и солёные огурцы.

– Садись, помощник, позавтракаем. И кони заодно отдохнут, травки пощиплют. Им ведь сейчас всё в гору идти. Водички попил?

– Ещё не успел.

– Зря, Сашка! Ты эту воду хоть через силу, но пей. Она для тебя полезней иного лекарства. Всегда приезжай к роднику на велосипеде и домой набирай.

– Ага, – не поверил я, – настолько полезная, что даже трава вокруг не растет.

– Потому и не растет, что в ней серебра много. Это вода святая, – пояснила мне Пимовна таким убедительным тоном, что я сразу подспудно поверил.

Вот тебе и деревенщина необразованная!

– Бабушка Катя, откуда вы всё это знаете, без экспертизы в научной лаборатории? – отбросив условности, прямо спросил я. – Я не о воде, а вообще. Какую траву, где и когда срывать? Сушить её на солнце или настаивать на спирту? Как из неё приготовить лекарство? Книжка, наверное, специальная есть или кто научил?

– Вот делать мне нечего, – рассмеялась она, – только сидеть целый день да умные книжки читать. Этому Сашка не учат. Оно приходит само, как твои вещие сны. Видишь, Каурый потянулся за конским щавелем, а от клевера морду воротит? Щавель невкусный, горький, но именно он сейчас ему нужен. Кто его этому научил? Почему кошка с собакой, когда заболеют, ищут по запаху нужную им траву? Книг начитались? Ты будешь смеяться, но я тебе так скажу: всё живое понимается изнутри. Для того, чтобы узнать характер ромашки, надо ею побыть. Вот тогда и поймёшь душой, с какими словами к растению подступиться, чтобы оно помогло. – По-моему, баба Катя сболтнула что-то лишнее. Как-то вдруг запричитала, засуетилась: – Всё, Сашка, всё! Ехать пора. Эдак мы и до ночи никуда не успеем!

Ну, «ехать» – это слишком образно сказано. Пришлось топать пешком рядом с телегой, подталкивая её в меру сил. От мостика дорога пошла в гору со средним уклоном градусов тридцать, не меньше. Такой подъём запряжённым лошадям не осилить. Для них была проложена своя колея: наискосок, по дуге. Но и по ней наши кони шли тяжело: приседали перед рывками, скользили копытами по траве. На дрожащих от напряжения крупах чёрными пятнами проступил пот.

Шли молча. Бабушка Катя всё чаще вытирала рукавом лоб. Я тоже устал, но не подавал виду.

По этому склону никогда ничего не росло, кроме разнотравья. Пастухи выгоняли сюда коров, пчеловоды везли ульи к ближайшей посадке. За ней начинались делянки работников семсовхоза. Земля там как пух лебяжий. Сплошной чернозём, без единого камушка. Я ведь когда-то три года на ней отбатрачил…

На этой простенькой мысли я чуть не споткнулся. Потому что вспомнил, узнал одну из смешливых тёток, которых мы подвозили до моста через Невольку. Твою мать! Это же моя будущая тёща!

Любка мне встретилась через два года после того, как я вернулся из Мурманска и окончательно осел на этой земле. С ремонтом машин к тому времени я уже завязал, в газету ещё не устроился, но временно был при деле. Ради записи в «трудовой» сидел в частной конторе и перематывал сгоревшие двигатели.

Сказать, что платили мало, значит, ничего не сказать. Вместе с мамкиной пенсией нам хватало числа до двадцатого. Приходилось выкручиваться. В паре с попом-расстригой, который состоял в РНЕ и по этой причине был в розыске, мы собрали «бригаду ух». Были в ней и сборщики подписей, и агитаторы, и работники паспортного стола, и нужные люди на местных уровнях власти. Тогда модно было кого-нибудь выбирать. То в край, то в район, то в Думу.

Нашу работу знали. Хотя плакали, но обращались. Где ты ещё команду найдёшь в самом отдалённом районе? Не победили ни разу, но всех кандидатов до урн для голосования довели.

Люди за дело держались потому, что платили наличными. В то время страна жила большим многоязычным колхозом. В ходу был бартер. Зарплату давали чем угодно, лишь бы не живыми деньгами: сахаром, комбикормом, зерном, растительным маслом. Пенсии стабильно задерживали. Как мы с мамкой выжили бы, если бы не тот Клондайк?

Мы с попом становились на ноги, обрастали нужными связями. Я приоделся, он провёл себе телефон. Брат Серёга заезжал иногда занять денег на сигареты из-за задержки зарплаты. Заметили нас и местные рэкетиры. От меня отвязались быстро. Задали только один вопрос: кем мне приходится начальник следственного отдела. Услышав ответ, вежливо раскланялись и ушли. Я даже не понял, кто это такие.

А вот батюшку хотели конкретно взять «на хапок». Лучше бы они это не делали. Из Краснодара приехали два человека с глазами живых мертвецов, погрузили «смотрящего» в багажник крутой иномарки и куда-то на неделю увезли.

Кем они были, сказать не могу. То ли однопартийцы из РНЕ, то ли товарищи по оружию, с которыми наш поп воевал в Приднестровье, Абхазии и Югославии. А может, один из клиентов подсуетился. Мы в то время работали на двух крутых бизнесменов, мечтавших подвинуть батьку Кондрата на посту губернатора края. Тоже люди очень серьёзные. В кабинет к «самому» я был не вхож. Но достаточно сказать, что зарплату на всю бригаду мне выдавал Толик Пахомов – будущий мэр города Сочи. Он меня почему-то считал своим старым знакомым. Всё спрашивал, не пересекались ли мы с ним по комсомольской работе?

В общем, с Любкой мы познакомились, когда доллары у меня выпрыгивали из карманов. Привёл в дом. Думал, за матерью будет смотреть. Фиг вам, на следующий день подрались. Да так, что у новой моей половины защёлка от левой серьги отвалилась. Мамка, как и я, правша. Искали вдвоём, не нашли. Наверное, в щель на полу провалилась.

Ладно, думаю, не бросать же? Ну, бывает, характерами не сошлись. Ухаживать за психически больным человеком та ещё судорога. Отдал ей золотое кольцо, что когда-то носил, отвёл к ювелиру, отремонтировали её бижутерию.

Стали мы набегами жить. То у меня, то у неё. В зависимости от смены. Она в совхозной котельной работала оператором.

Не всё в Любке меня устраивало, не всё нравилось. Походка утиная и голос визгливый. Вроде бы говорит, а кажется, кричит. В стакан заглядывала не хуже меня. А кто из нас без недостатков? Были и свои плюсы, да такие, закачаешься! Как они с тёщей, той самой молодкой, что тискала меня поутру, пели на два голоса!

И ещё один, самый главный момент, из-за которого я Любке прощал очень многое. До войны её дед был парторгом в том самом колхозе, где мой председательствовал, а матери наши дружили. Думал, это судьба.

Стал я делить свои заработки на две семьи. Пенсия-то у тёщи самая минимальная. Что она там всю жизнь получала в совхозе? Любка в своей котельной больше года живых денег не видела. От осени до осени ждали, когда частники уберут урожай и выплатят зерном на паи, чтобы купить что-нибудь помимо продуктов.

А я осень не любил. Весну тоже. У мамки начинались сезонные обострения. Разбудит ночью, встанет на колени перед кроватью и просит так жалобно:

– Пойдём, сыночек, отсюда. Это не наш дом, дед Иван его отсудил. Сейчас люди придут, нас с тобой убивать будут.

Успокоишь её, уложишь, свет включишь, чтобы не страшно было. Только уснёшь, а она опять на коленях перед кроватью. Вот, честно, связывать приходилось.

Что только не придумает! То Патриарх к ней пожалует, «стоит на островке, хлебушка просит», то Ельцин с такой же просьбой. И ведь, грёбаная моя жизнь, письма от Ельцина она действительно получала! Каждый год 9 мая её как участницу трудового фронта куда-то там приглашали, вручали пакет с продуктами, конверт из Кремля, очередную медаль в честь юбилея Победы. Так что Борис Николаевич был для неё чуть ли не родственником.

Со стороны это, может, и смешно. Только не для тех, кто с такими проблемами сталкивался. Выйдешь в огород картошки к ужину накопать. Мать вроде бы дома, беседует с холодильником: «А я тебе, Зоя Терентьевна, так скажу…» Копнёшь пару кустов, и что-то на душе неспокойно. Вернёшься назад – а её уже Митькой звать[38]. Только что была – и нет. Естественно, я к Серёге: вдруг к нему намылилась? Пока идёшь на другой конец города, что только не передумаешь! Может, её на кладбище опять понесло, дед или бабушка вызвали в калошах на босу ногу? Встретят за городом прыщавые отморозки, возьмут да убьют ради любопытства, чтобы посмотреть, какая она, смерть. А что? Было у нас и такое. Балерину, к которой Петя Григорьев водил нас по молодости блядовать, такая судьба и ждала.

Сядет Серёга на телефон, прозвонит по своим каналам, примет доклады, начинает меня успокаивать:

– Не жохай[39], братан, всё нормально. Есть такая. Только что из Чамлыка позвонили. В больницу её привёз какой-то мужик. Идёт по дороге, дрожит от холода. «Бабушка, вы куда?» – «Не знаю». К утру привезут в наш стационар. Положат, как минимум, недели на три. Готовь передачу.

Когда мать изолировали, я перебирался к Любахе. Она жила в семсовхозе на последнем, втором этаже типового сельского дома с удобствами во дворе. Там было куда приложить руки. Перекрыть крышу в сарае, купить листовое железо, отремонтировать погреб, в котором хранится картошка. Опять же, участок, огород около дома – всё это нужно было засадить, прополоть, убрать. Тёща-то только петь горазда.

Не жалко. Работу на земле я потерянным временем не считаю. Особенно на такой, как эта, горе: лёгкая, мягкая, как комбикорм в гранулах. Сказываются, наверное, дедовы крестьянские гены. Одно только неудобство – уклон у горы слишком крутой. Я по старой привычке шесть мешков на велосипед погрузил, и, пока спускался, он мне чуть руки не оторвал.

Но суть не в том. Когда я закончил свой первый сезон полевых работ и засыпал картошку в подвал, Любка со мной разругалась. Из-за какой-то ерунды прицепилась, учинила скандал, хлопнула дверью и ушла. Сказала, навсегда. Было это ровно за день до того, как им с тёщей нужно было получать зерно на паи.

На интуицию я никогда не жаловался. Она тогда ещё говорила, что это и есть основная причина Любкиного демарша, что весь этот год меня использовали как лоха и бесплатную рабочую силу. «Да ну! – не поверил я. – Называла Сашунчиком, пылинки с меня сдувала. Неужели она подумала, что бывший моряк станет претендовать на какое-то там зерно?! Я вроде такого повода не давал. Купил ей дублёнку, новые сапоги. Нет, это смешно!»

И зажили мы с мамкой по-старому. В интересах бригады, я ушёл с непрестижной работы обмотчика, устроился в малотиражку корреспондентом. Стал часто бывать в командировках. Больших денег там не платили, важен был статус.

Жизнь текла своим чередом. Только с головой мамка дружила всё реже и реже. Загодя стала готовиться к весеннему наводнению. Бельё и одежду перевязала в узлы и вынесла в коридор. А когда подморозило, пустила туда кур. Побоялась, что они перемёрзнут в сарае. Пустить то пустила, а дверь в мою комнату закрыть забыла. За три дня, что я отсутствовал дома, они впятером устроили такой срач, что каждый сантиметр чистоты пришлось вырывать с боем. Вот почему, когда Любка пришла мириться, я честно обрадовался. Уж что-что, а по части порядка она была великим специалистом. Мы выпили, закусили и транзитом через постель стали жить мирно и счастливо. Год пролетел, как под копирку. Я намахался лопатой и тяпкой, ссыпал урожай в закрома, и точно по календарю, ровно за сутки до получения Любкой натуроплаты за пакет семейных паёв, последовал выстрел:

– Два года живём нерасписанными! Ты меня в грош не ставишь! Я так не могу!

На ровном месте. Ни с того ни с сего. Рта не успел открыть, а она уже за калиткой.

Вот тут-то моя интуиция всласть надо мной покуражилась. Но я всё равно не сдавался. «Нет, – думаю, – это совпадение. Ну не может человек так притворяться! Да и права Любка. Кто она мне? Приходящая домработница. Любая бы на её месте взбрыкнула».

Опять же, матери наши… А насчёт того, чтобы расписаться, я ей так говорил:

– Роди мне, Любаха, сына. Всё, что есть, тебе подарю. Такую свадьбу закатим! На руках занесу в церковь, как когда-то дед мою бабушку. Я ведь ему за год до смерти пообещал: когда вырасту и женюсь, будет у меня сын, которого я назову Степаном. Чтобы был на этой земле ещё один Степан Александрович. Роди, пожалуйста! Я ведь умереть не смогу спокойно, если слово моё так и останется пустым обещанием.

Не захотела она. Или не смогла. Когда тётке под сорок и нет у неё детишек, поневоле возникает вопрос: не комолая ли она? Я об этом Любку не спрашивал. Она сама намекнула, что, когда работала в Чехословакии, был у неё офицер-сожитель, и бил он её ногами в живот.

К подобным рассказам я всегда относился скептически. Сделал вид, что поверил, но в душе усмехнулся. Бывал за границей и знаю, как русские люди боятся подозрения в аморалке. Вылететь оттуда – раз плюнуть, уж слишком конкуренция велика. Все женщины хают бывших своих мужей и сожителей. Даже моя первая сказала при расторжении брака: «Пил, бил». А что ей ещё было придумать? Не скажет же она на суде: «Причина развода в том, что я сама сука»?

В этом плане я Любку не понимал. Проще всего свалить вину на кого-то. Ну, Бог наказал или злодейка-судьба выкинула такое коленце, что рожать ты не сможешь. Не сдавайся же, сделай хоть маленький шаг в этом направлении. Брось курить, не заглядывай в рюмку. В церковь сходи, свечку поставь. Вдруг да обломится?

Короче, простил я, когда по весне Любка явилась с миром и бутылкой тёщиной самогонки, но дал себе честное слово, что это в самый последний раз.

Весь год на меня давило дурное предчувствие. Тем не менее на земле я работал честно, хотя и держал в уме грядущий итог. А в преддверии «часа икс» вообще ни разу не выпил и обращался к Любке только ласковым словом.

«Что, интересно, она придумает? – не выходило из головы. – Какой повод найдёт?»

Зря гадал. Обошлось без повода. Любка нажралась в дупель и вломилась в мой дом со словами «Твою мать!». И, честное слово, мне почему-то стало смешно. Я выслушал пару визгливых фраз, потом указал пальцем на дверь и сказал:

– Вон пошла, прощелыга! И чтобы твоей ноги здесь больше никогда не было!

Первый месяц после того я видел Любку раза четыре в неделю. Она слонялась возле редакции, вздымала на меня страдающие глаза и просила прощения. А я проходил, как мимо пустого места, слова не обронив. Угол в душе, который когда-то занимала она, стал большим пустырём. Я даже не помню день, когда Любка исчезла из моей жизни…

– Поехали, Сашка! Сколько можно стоять истуканом? – нетерпеливо сказала бабушка Катя. – Можно подумать, ты что-то здесь потерял.

– Иду!

Я бережно зачерпнул горсть горячей земли, подержал её на ладони и пропустил сквозь пальцы. Странно, но чернозём никогда не превращается в пыль. Эх, по такой бы делянке пройтись босиком с велоблоком! Чтобы не в тягость, а в радость…

Вдоль гребня горы кони выбрались на дорогу и понуро затопали по наезженной колее. Те же тополя вдоль обочин, поля да посадки. А в бездонном омуте неба далёкое-далёкое облачко, как белое пёрышко, что обронила случайная птица. Солнце ещё не лютовало, но уже начало припекать.

– Что молчишь, – спросила бабушка Катя, – не взопрел ещё?

– Нет, – предательски пискнул я.

Голос ещё не начал ломаться, но дело к тому шло.

– Ты о том, что я тебе утром насочиняла, плюнь и забудь, – озабоченно сказала она. – Поверишь ещё…

«Э-э, нет, – подумалось мне. – Повторное упоминание – это уже неспроста. По-моему, тут скрывается какая-то тайна. Как же, блин, Пимовну раскрутить?»

– А вот мои дедушка с бабушкой с деревьями разговаривают, – бросил я нейтральную фразу и замер в ожидании результата.

– Ишь ты какой хитренький! – вдруг засмеялась Пимовна.

Этого ещё не хватало! Мне почему-то приблазнилось, что все мои мысли она читает насквозь. Аж потом прошибло! А ну как моя сага о Любке для неё уже не секрет? Я тот час же замкнулся в себе, нет-нет да бросая косые взгляды в её непроницаемое лицо. И этот демарш не остался для неё незамеченным.

– Что не так? Почему ваша светлость надулась?

– Будто не знаете! – обиженно буркнул я.

– Если расскажешь, узнаю.

И я задал вопрос, который не давал мне покоя с тех времён, когда бабушка Катя лечила меня, пятидесятилетнего мужика от белокровия, или, как она недавно проговорилась, от наведённой порчи. Так мол и так, скажите, но только честно, откуда вы знаете то, о чём я сейчас думаю?

К моему удивлению, Пимовна хрюкнула и залилась искренним, долгоиграющим смехом.

– Ты хочешь сказать, что я твои мысли читаю?! – спросила она, вытирая платочком глаза. – Ну, уморил! Ой, бабоньки, не могу!

Я ёжился, злился, недоумевал.

– Нет, Сашка, – наконец произнесла бабушка Катя, – чужие мысли читать – этого не может никто. А вот то, что написано на твоём лбу… – опять тоненько захихикала она. – Вот скажи, какого ляда ты набрехал, что Степан Александрович и Елена Акимовна с деревьями разговаривают?

– Зачем мне брехать? Сам видел.

– Ну, раз видел, тогда расскажи. Как дело-то было?

– Да как? – Настроение было изрядно подпорчено, рассказ вышел скомканным и сухим. – Груша у нас в огороде растёт. Ну до того поганючая! Цветёт по весне вроде богато, и пчёлы над ней вьются. А пару недель спустя завязи осыпаются. Останется с десяток плодов – и те она до осени не доносит. Роняет зелёными. Ну дед, ближе к зиме, взял топор, постоял возле неё и у бабушки спрашивает: «Срубить её, что ли, чтобы солнце не загораживала?» А та отвечает: «Да нехай ещё год постоит. За ум не возьмётся, тогда срубим».

– Так это ж они промеж собой разговаривали!

– Ну и что? Дерево-то услышало! Через год с неё наварили тазик повидла и так ещё… ели от пуза.

– Конечно! – возмутилась бабушка Катя. – К тебе тоже с топором подойди, так к утру весь учебник выучишь! А нет бы с ласковым словом…

– А как это «с ласковым»? – Я снова ударил в ту же самую точку, хотя в душе сомневался, что Пимовна поведётся на этот дешёвый трюк.

– Вот пристал как банный лист! – устало сказала она. – И надо оно тебе? Люди этому делу всю жизнь посвящают, а ему вынь да положь! Всё равно ведь ничего не поймёшь. По наследству это передается. Ну, кто у тебя в роду исподволь травы знал?

– Дедушка Коля знал. Он, хоть и фельдшером был, лечил народными средствами. Люди звали его «лысым доктором» и ехали на приём только к нему. Он давно умер и только один рецепт через мамку мою успел передать. И книжки «Опыт советской медицины в Великой Отечественной войне», тридцать пять томов.

– Что хоть за рецепт? – поинтересовалась бабушка Катя.

– От зубов. Чтобы они никогда не болели, нужно каждое утро вставать с левой ноги. Только об этом нельзя никому рассказывать. Вместе со знанием передаётся и сила.

– А ты зачем рассказал?

Я вздохнул и пожал плечами. Не говорить же Пимовне, что этот рецепт мне не пошёл впрок. Зубы без боли благополучно сгнили во рту.

– Почему именно с левой? – снова спросила бабушка Катя.

– Не знаю, – признался я. – Сам размышлял об этом. Есть поговорка «Не с той ноги встал», в армии старшина команду даёт «Левой!». Может, есть какая-то связь?

– Может, и есть. А я по старинке всё к берёзке лечиться хожу. Она у меня как доченька младшая, всегда помогает. За веточку подержусь, за листочек, тайное слово скажу. Этот твой дед, наверное, не из наших мест?

– С Алтая он. Село Усть-Козлуха.

– У-у-у! – Первый раз за сегодняшний день Екатерина Пимовна взглянула на меня с нескрываемым уважением. – Так вот откуда твои вещие сны! На Алтае сильные ведуны. И трава не чета нашей. Ладно, Сашка, присмотрюсь я к тебе. Может, что-нибудь и покажу…

Не доезжая до стана второй бригады, кони повернули направо. Телега перевалила через дорожный кювет и послушно затарахтела по бездорожью, вдоль посадки, по самому краю пшеничного поля к тутовой балке.

– Заглянем на всякий случай, – подтвердила мои наблюдения бабушка Катя. – Бог даст, флягу шелковицы соберём. А оттуда по полям, напрямки. Всё солнце так не будет слепить…

Она называла тутовник по-старому, по-казачьи, как Любка когда-то. Мы с ней добирались сюда на велосипедах. Выезжали утром, по холодку, а пока докрутишь педали, всё равно изойдёшь потом. Тутовник здесь разного цвета и сладости. Мы брали на самогон исключительно белый, чтобы меньше сахара добавлять.

Сколько Любке, интересно, сейчас? В школу, наверное, скоро пойдёт. А в моей прошлой жизни она года четыре как умерла. Рак доконал. Сестра её младшая приходила, рассказывала, как она таяла, губы кусала от боли, да всё меня перед глазами видела. Я, понятное дело, вздыхал, делал вид, что безутешно скорблю, хотя было мне, по большому счёту, глубоко фиолетово. Даже не спросил, даже из вежливости, в какой части кладбища и на каком участке её закопали.

– Любила она тебя, – сказала на прощание Танька и тут же поправилась, чтобы ударить как можно больней: – И больше никого за всю свою жизнь не любила.

Женщины. Кто их поймёт? Когда вспоминаю последнюю ссору, меня до сих пор гложет обида, и в то же время такое чувство, будто это я кругом виноват.

– По отцу, говоришь, дед Николай? – переспросила вдруг Пимовна. – Это хорошо. По материнской линии ты вообще ничего не получил бы. Но и он, если силу какую в наследство и передал, то разве что наполовину. А с другой стороны, книжки свои оставил. Значит, что-то такое увидел в тебе, или слово нужное знал. Я ж говорю, там ведуны – не чета нашим.

В понятие «слово» бабушка Катя вкладывала иной, известный только ей смысл. Я примерно уже догадывался, какой. «Отче наш» в её исполнении отличался от общепризнанного не одним только «хлебом надсущным». Это был набор сложных ритмических фраз, наполненных светом и какой-то пронзительной силой. Даже я, человек с музыкальным слухом, не раз и не два повторивший следом за ней эту молитву (жить-то охота!) и не просто так повторивший, а слово в слово, интонация в интонацию, может, и добился какого-то результата (онкологии как не бывало), но не постиг сути. Когда бабушка Катя произносила последнюю фразу, в воздухе повисал и долго ещё раздавался едва различимый, вибрирующий звук. Настолько тонкий, что даже ноту не назовёшь.

Тутовник ещё не поспел. Если что-то с деревьев и падало на попону, то не больше пригоршни зрелых ягод. За неполные полчаса мы с Пимовной наковыряли где-то с четверть молочной фляги, а их было в телеге не меньше пяти. Только она всё равно радовалась:

– Ничего, Сашка, на обратном пути доберём дополна!

Я уже сомневался, что он когда-нибудь будет, этот обратный путь. Время подбиралось к обеду, а мы ещё и половину пути не проехали.

Наверное, эта мысль тоже каким-то образом отпечаталась на моём лбу. Бабушка Катя легко прочитала её. Хотела, наверное, успокоить, но только нагнала тоски.

– Если к шести вечера в Ерёминскую попадём, будет самое то. Успокойся, там есть у кого столоваться, заночевать. А как ты хотел? – предвосхитила она все мои последующие вопросы. – Большие дела с наскока да с кондачка не решаются.

От балки дорога пошла в гору, по некошеному лугу, наискосок. Судя по линии электропередачи, которая здесь обрывалась, и «кэтэпушке» на конечной опоре, это летний выпас одного из ближайших колхозов. Скотину ещё не выгнали, но вот-вот сподобятся.

Несмотря на палево с неба, пот, комаров и прочие неудобства, я успокоился. Впервые за этот день Пимовна намекнула, что клубника, за которой мы якобы едем чёрт знает куда, только повод. На самом деле… Нет, лучше об этом даже не думать. Слова… ведь бывают не только нужными, но и лишними. Как большинство моих сверстников, я в детстве не верил в заговоры, наведенные порчи и прочие родовые проклятия. Не верил, пока не столкнулся со всем этим во взрослой жизни. Против вялотекущей шизофрении официальная медицина бессильна, ибо, как говорил Булгаков устами Воланда, «подобное излечивается подобным». Чёрное слово можно побороть только словом, вложив в него силу, направленную на добро.

Найдёт ли такую силу бабушка Катя? Нужно верить. Что ещё остаётся? Эх, знать бы точно, сколько дней мне отпущено в этой реальности. Упал бы на четыре кости[40] да попросился бы к ней в ученики. Глядишь, дедовы гены и не пропали бы зря…

– Ты посмотри, какая красавица! – воскликнула Пимовна, торопливо осаживая коней. – Ну-ка, Сашка, пошли!

Не люблю слово «воскликнула», а как скажешь иначе, если она и правда воскликнула, спрыгнула наземь с телеги и чуть ли не побежала по этому зелёному морю, увлекая меня за собой. Она ведь росточком махонькая была. Вот только в общении с ней я всегда почему-то робел и чувствовал себя несмышлёнышем.

– Маленькая моя! И как же тебя угораздило вырасти здесь? Стадо пройдёт – веточки оборвут и затопчут!

Я сначала даже не понял, что Пимовна беседует с деревцем, неизвестно каким образом выросшим у края наезженной колеи. Это была берёзка, очень большая редкость в здешних краях. На нашей окраинной улице их было всего две, и обе на пустыре, чуть дальше двора Раздабариных. Не знаю, у которой из них лечила она зубы, но там всегда многолюдно, из-за мостика через речку. Ночью, наверное, приходилось ходить.

– А я думаю, с чего это кроты делянку вскопали около островка? Так это они тебя ждут! – сказала бабушка Катя, присев на одно колено и трогая пальцами крошечные листочки. – Ну что, милая, будешь у меня жить?

И чёрт меня подери, если хоть капелюшечку вру, деревце дрогнуло и зашелестело листвой. Ну точно как наша груша после того, как я досыта напоил её тёплой водой из шланга.

Глава 17. О чём молчали волхвы

Ерёминскую по старинке называют станицей, хоть она меньше иного хутора. До революции здесь проживало под три тысячи душ обоего пола. Сейчас – от силы человек пятьдесят. Место мрачное, непричёсанное. Особенно если смотреть со склона горы. То там то сям, между кронами высоких глючин, промелькнёт крытая дранкой крыша, закудрявятся заброшенные сады у синей полоски реки Чамлык. Ни площади нет, ни околицы, ни своего колхоза. Пруды и те заросли.

– Ну вот, Сашка, здесь я и родилась, – сказала бабушка Катя.

Она умела так оборвать любой разговор, что какую фразу после неё ни скажи, всё будет невпопад. Пришлось замолчать и мне. Взрослый всё-таки человек, хоть и пацан. Понимаю.

А жаль. Ведь мы говорили о времени и кресте. Тема возникла сама по себе, когда наша телега проезжала мимо одного из курганов, которые в этих краях принято называть скифскими. Курган был настолько крут, что трактористы даже не рисковали взобраться на него с плугом и бороной, а тупо опахивали по кругу.

От края до горизонта поле было расчерчено всходами молодой кукурузы. На этом весёлом фоне вершина холма казалась мрачным пятном: кривые приземистые деревья с редкими листьями, низкий ползучий кустарник да выгоревшая трава.

Я, честно сказать, на этот курган не сразу и посмотрел. Только после того, как Пимовна заострила на нём внимание, высказавшись в том смысле, что «могилку разграбили, потревожили душу, а потом удивляются, откуда берутся пыльные бури».

Неровности и ухабы так настучали по моей многострадальной заднице, что она онемела. Пришлось соскочить с телеги и немного размяться пешком. Поэтому я сразу и «не догнал», о какой могилке идёт речь. Стал уточнять:

– Вы это о чём?

– Да вот же! – Пимовна очертила левой рукой контур холма и для верности ткнула в центр кнутовищем.

Нет, эти травники, экстрасенсы и прочие колдуны – народ с прибабахом. Вспомнилось, как ещё одна бабка Екатерина, которую я встречу лет через сорок в том самом хуторе, где буду сажать веники, на голубом глазу утверждала, что плотные белые облака в небе нужны для того, чтобы в них прятались летающие тарелки. И вроде бы женщина с медицинским образованием, по жизни очень толковая, парня-«афганца», от которого отказались все другие врачи, за месяц поставила на ноги, а сказала – хоть стой, хоть падай! Эта тоже. Ну какая может быть связь между скифским курганом и пыльными бурями?! И потом, почему именно с этим? У нас их на каждом поле по три-четыре штуки. Некоторые так приглажены тракторами, что сразу и не поймёшь, курган это или просто пригорок с симметричными сторонами.

Я, наверное, промолчал бы, если бы Пимовна не сморозила очередную глупость:

– Надо будет хоть простенький крестик под стволом дерева закопать. Глядишь, упокоится душенька.

Внутренне ухмыляясь, я задал вопрос на засыпку:

– Бабушка Катя, вы хоть знаете, сколько этим курганам лет?

– Понятия не имею. А сколько?

– Не меньше пяти тысяч!

– Надо же…

Пимовна поудивлялась, поохала, потом до неё дошло:

– Так ты, Сашка, хочешь сказать, что люди в то время не знали креста? Напрасно ты так подумал. А ну, посмотри на солнце!

Я послушно смежил ресницы и повернулся в нужную сторону.

– Что-нибудь видишь?

– Солнце как солнце…

– Экий ты бестолковый! Внимательно присмотрись!

– Так слепит оно…

– У-у-у, Сашка! Ведун из тебя, чувствую, как из говна пуля. Не на само солнце нужно смотреть, а на то, как оно в твоих глазах отражается.

Я злился, поскольку не понимал, что конкретно хотят от меня. Приоткроешь веки – слепит, в носу свербит, чих накрывает. Захлопнешь – красные пятна. От моей вопиющей тупоголовости Пимовну потихоньку начало бесить.

– Ну, – с нескрываемым раздражением переспросила она, – что-нибудь видишь?

– Свет, – отозвался я и три раза чихнул.

– Какой свет?

– Яркий. Какой же ещё?

– Чтоб тебе повылазило! – с чувством воскликнула бабушка Катя. – Всё! Ничего больше не надо! Повертайся назад! – Некоторое время она шевелила губами. Матюкалась, наверное, про себя, чтобы я не услышал. Но не сдалась. Потому что сказала: – Хочешь, Сашка, я объясню, что ты видел на самом деле? Ты видел небесный крест. Первый луч опускается сверху вниз, второй – слева направо. А между ними – сияние, играющий ореол.

– Нет, – возразил я, – лучи были сильно смещены вправо, и больше походили на букву «Х». Поэтому я не сразу и разобрал, что это такое.

– Ничего удивительного, – хмыкнула бабушка Катя, – сейчас ведь… не двенадцать часов, а уже, слава богу, без четверти пять! Крест потихоньку смещается, как стрелки на циферблате часов. И главное, какой ты свет ни возьми – от звёзд, от луны, от электрической лампочки, – он всегда стоит на месте. У одного только солнышка движется. Живое оно. Я, Сашка, порой думаю, что это и есть Бог. Прости, Господи, меня неразумную, если обидела словом. Прости, сохрани и помилуй…

Пимовна зашептала свои молитвы, а я смежил ресницы и ещё раз взглянул на пышущий зноем, огненный шар, изумляясь в душе. За кажущейся обыденной простотой скрываются такие глубины! И как я не знал этого раньше?!

За третьей горой дорога пошла на долгий пологий спуск. Кони сорвались на рысь, веселей застучали подковами.

– Слава богу! – сказала бабушка Катя и, обернувшись, перекрестилась в сторону уходящей вершины.

И что её так насторожило? Никакой отрицательной энергетики в окружающем воздухе я не почувствовал. Наоборот, саженцы кукурузы у подошвы кургана были крепче и выше своих собратьев, и отличалась по цвету в тёмно-зелёную сторону.

– А как вы определили, что это место особенное? – спросил я, посунувшись в сторону, чтобы не мешать широкому, от души, крестному знамению.

– Ой, Сашка, не хочу! – Пимовна вдруг подпрыгнула на сидушке. – Поганое это дело…

Нет, странная она всё-таки женщина! Сама ведь открыла тему, а я типа её обломал.

Главной станичной улице позавидовала бы иная столица. Она была широка, как душа пьяного казака. Саманные хаты ютились по ней, словно шашки на чёрно-белой доске в самом конце партии: то через клетку, то через две-три. Только в одном месте соседские плетни стояли параллельно друг другу, и это вносило в пейзаж маленький диссонанс.

Почувствовав близость жилья, кони пошли веселей, обогнули глубокую лужу, белую от гусей. Здесь никто им не мазал шеи разноцветной краской, чтобы отличить своих от чужих. Да, скорее всего, и не пересчитывал никогда.

Возле одного из дворов бабушка Катя хотела остановиться. Я это прочёл по её глазам. От самого склона они у неё были всё равно как у мраморной статуи. В том смысле, что смотрели в какую-то одну отстранённую точку. А тут прямо сконцентрировались. С минуту поразмышляв, она, на манер цыган, всосала губами воздух, породив прерывистый звук, заменяющий им общеизвестное «но!» и всплеснула вожжами над спинами лошадей. Копыта послушно зачавкали по раскисшему чернозему в сторону магазина сельпо.

Это был пятистенок из красного кирпича, переоборудованный для общественных нужд. Крыльцо в четыре ступени выходило на улицу и было красиво обрамлено старинной кованой вязью.

Разгружали хлеб из местной пекарни. Шофёр-экспедитор доставал из оцинкованной будки тяжёлые поддоны с буханками и, краснея от натуги, таскал их в раскрытую дверь, подпёртую шваброй. Был он в широком белом переднике, обёрнутом вокруг голого торса, и чёрных бухгалтерских нарукавниках. Жарко. Промасленная спецовка в тёмных разводах пота была аккуратно разложена на капоте и исходила паром. Особенно поразило полное отсутствие очереди. Здесь что, не едят свежего хлеба?

Из аборигенов я приметил только бабусю в больших роговых очках. Она восседала на низкой скамейке и продавала тыквачные семечки. Большой стакан – десять копеек, маленький – пять. Я знаю. У нас такие бабуси торгуют на каждом углу.

Пимовна с ней поздоровалась, притулилась рядом на корточки. Пару минут они пообщались, потом обнялись и заплакали.

Я отвернулся, ещё раз, с прищуром, глянул на солнце. Оно уже потеряло былую силу и зависло над высоким частоколом хребта, будто размышляя, за какую вершину сподручней сегодня упасть. Раскалённая за день земля выжимала из себя последнюю влагу, и лёгкое марево играло у горизонта. Только небесный крест не терялся на зыбком фоне, не преломлялся в заснеженных склонах. Он был по-прежнему геометрически точен и строг. С точки зрения земного будильника на вселенских канцелярских часах было без двадцати шесть…

– Гля, городской! Дам по башке, улетишь на горшке!

Я опустил глаза. На грешной земле тоже произошли серьёзные перемены. Рядом с очкастой бабусей неизвестно откуда нарисовался чумазый пацан с выцветшей добела нечёсаной шевелюрой. Он строил мне рожи. А Пимовны уже не было. Наверное, зашла в магазин.

Если мне что-то сейчас и хотелось, то драться меньше всего. А придётся. Сегодня без этого никуда.

– Городская кры-са родила Бори-са, – кривляясь, загнусавил пацан. – Положила на кровать, стала в жопу целовать!

Вот говно из-под жёлтой курицы! Я ни разу не был Борисом, но похоже, булыжник в мой огород. Заедается, падла! Придётся давать в бубен, но для начала восстановить словесное статус-кво.

– Рыжий, рыжий, сел на лыжи и поехал воевать. Дрался, дрался и усрался, подтирай штанишки, мать! – выпалил я, слезая с телеги, и сделал контрольный выстрел. – Ты не Лермонтов, не Пушкин, а простой поэт Звездюшкин!

Я сказал именно «Звездюшкин», а не то, что вы сейчас подумали. Сориентировался. В последний момент переложил язык с поправкой на Пимовну. Она ведь из местных. В этой станице ей всё сразу донесут. Узнает она – значит, узнает дед. А мне оно надо?

В годы моего детства рифмованная дразнилка ударяла в три раза больнее обычной. Собственно, так я и напрактиковался писать стихи. Но этот экспромт о Пушкине был рождён другой головой. Так отозвался о моём хулиганском творчестве третий штурман ледокола-гидрографа «Пётр Пахтусов» Валерка Унанов.

Тем не менее сейчас его опус прозвучал в тему и оставил станичному забияке только один аргумент – кулаки.

Я выдал ему по соплям, как говорится, в два клика. Обозначил прямой справа, но «гостинец» попридержал, не донёс, остановил на полпути. Когда обе его руки вскинулись в суматошной защите и оголили пузо, последовал ещё один финт. С утробным выдохом «н-на!», я наклонился влево и дёрнул плечо вперёд. Пацанчик повёлся и снял часовых. Вернее, перебросил на опасный участок фронта. Естественно, получите дозвон. В нос не попал, но губы подраспушил. А больше ничего не успел. Не дали. Хозяйка тыквачных семечек оказалась на редкость проворной. Я и момента не уловил, как она подскочила со своей скамейки и вклинилась в побоище с тылу. Это было так неожиданно! Особенно для меня.

– Када ж ты, падла, угомониссе?! Када ж я, на старости лет, спокою дождусь?! – орала она неожиданно низким голосом, охаживая потерпевшую сторону невесть откуда взявшейся палкой из ствола конопли.

Очки у неё были будто приклеены к переносице. Даже не вздрагивали.

– Ба! Ну перестань! Он первый начал! – притворно захныкал пацан, уворачиваясь от гулких ударов.

Палка была полой и больше гремела, чем причиняла боль.

– Ты из меня дуру не строй!..

Я потихоньку залез в родную телегу и затаился на передке, подальше от семейных разборок. Белобрысый сказал «ба», а чужих так не называют. Моя очередь подоспеет потом, когда возвратится Пимовна. Это тоже одна из взрослых традиций того времени: каждый успокаивает своего. Так что будет и мне сегодня «Звездюшкин».

«И подвернулся же под руку этот кашкарский петух!» Я с ненавистью взглянул на невзрачного пацана и почему-то подумал, что валить его надо было не встречным, а боковым. Ведь точка опоры была у него в тот момент на самых носочках.

– Чего это они тут не поделили?! – спросила бабушка Катя.

Так искренне удивилась, будто мальчишечьи драки – это такая же редкость, как заезжий «Зверинец», который заглядывает к нам в захолустье не чаще раза в год.

Она возвращалась к телеге с только что купленной сеткой-авоськой, наполненной пакетами и кульками из плотной жёлтой бумаги. В правой руке, на излёте, держала за горлышки две бутылки казёнки с пробками, запечатанными тёмно-коричневым сургучом. Наверное, из старых запасов. В удалённых магазинах «Сельпо» можно было свободно купить любой дефицит. Вплоть до японских туфель. Импорт в то время распространялся по торговым сетям централизованно, равномерно и более-менее справедливо. То, что в Москве отрывалось с руками, в сельской глубинке зачастую считалось неходовым, залежалым товаром.

«Ох, сладки гусиные лапки!» – когда приходилось к слову, повторял дед. «А ты едал?» – «Нет, я не едал, но мой прадед видал, как барин едал!»

Так вот эта эксклюзивная водка, которую бабушка Катя несла в правой руке, была для меня теми самыми «гусиными лапками». Не пробовал никогда и видел единственный раз на новогоднем столе нашей камчатской квартиры.

– Да вот, – подтвердила наблюдения Пимовны старушка в очках, – глазом не успела моргнуть, а уже поскубались!

– Сашка! – В глазах бабушки Кати промелькнули серые тени. – Не тебе ли Степан Александрович давеча говорил: «Веди себя хорошо, чтобы мне перед людями не было стыдно»? Это ты так сполняешь его наказ?!

Я сгорбился, потупился и засопел, всем своим сокрушённым видом демонстрируя чистосердечность раскаяния. Руки бабушки Кати, в отличие от её слов, двигались размеренно и спокойно. Сетку она аккуратно поставила в уголок, бутылки переложила рукавами моей фуфайки.

«Нет, такой замечательной водки я обязательно сегодня лизну. Хоть капельку, но лизну, – думал я, старательно заставляя себя заплакать. – Хрен с ней, с хворостиной! Упущу такую оказию, мужики меня не поймут!»

Какие мужики мне сдуру на ум пришли? Те, с которыми в морях бедовал, давно за чертой, забросившей моё прошлое в далёкое будущее. Да и сам я здесь на птичьих правах. Дождусь вот, когда Пимовна выговорится, заткну подходящую паузу словами «я больше не буду» и посчитаю, сколько конкретно мне ещё остаётся до полных сорока дней.

Только не было этой паузы.

– Васька! – повысила голос бабушка Катя. – Ты что это там притих? Знает кот, чью сметану сдул? А ну-ка, иди сюды!

«Звездюшкин» не торопился. Пока его ба, причитая и охая, складывала товар и пожитки в небольшую тележку, переделанную из детской коляски, он ковырял коричневой пяткой кротовью нору.

– Я кому говорю?!

Вместе с именем, прозвучавшим на всю станицу, Васька в моих глазах сразу обрёл статус чуть ли не своего человека. Хрен его знает, вдруг родственник? Вон как Пимовна с ба обнимались! Я даже стал смотреть на «Звездюшкина» без прежнего негатива.

Он подгребал бочком, приставными шагами, настороженно глядя из-под излома белёсых бровей. По вывернутой нижней губе сочилась сукровица, что придавало его лицу вид обиженный и плаксивый. И правда, чего это я психанул? Смалился, старый дурак…

– Так что вы там с Сашкой не поделили? – ещё раз спросила бабушка Катя.

Пацанчик подумал, наморщил лоб и выдохнул традиционное «та-а-а…».

– Миритесь. Сей же час помиритесь!

Я с готовностью спрыгнул с телеги. Ноги, обутые в кеды, мягко спружинили на придорожной пыли. Васька посмотрел на меня пристальным, запоминающим взглядом, чтобы не ошибиться, если поймает в следующий раз, и выставил правый кулак с оттопыренным грязным мизинцем. Ну, блин, отстой! Это типа того, что я тоже должен сцепиться с его согнутым пальцем такой же точно клешнёй и махать ею в воздухе сверху вниз, повторяя, как заклинание:

Мирись, мирись, мирись

И больше не дерись.

А если будешь драться,

То я буду кусаться!

В нашем маленьком городишке эта традиция отмерла, когда я был ещё дошколёнком. А здесь, в сельской глубинке, до сих пор так?! Я представил себя со стороны и покраснел от стыда.

Бабушка Катя ждала. Но и ради неё я не смог заставить себя пройти сквозь такие моральные муки.

– Давай по-взрослому, – сказал я «Звездюшкину», шагая к нему с раскрытой ладонью. – Ты молодец. Если бы я не ходил в секцию бокса, ещё неизвестно, чья взяла бы.

– Лады! – улыбнулся Васька, делая вид, что ему по фигу мои комплименты, но мордой порозовел. – Ты тоже законный пацан. Будем дружить.

Я также расцвёл, но по другой причине. Слово «законный» упало на душу с такой сладкой болью! Было оно когда-то наиболее часто употребляемым в уличном лексиконе. Вместо «хорошо» мы всегда говорили «законно». В моей старческой памяти это почему-то не удержалось. Спасибо, Васька напомнил.

– Ну что, петухи, помирились? Сидайте теперь ладком. Ехать пора.

Пимовна была при вожжах. Ба разместилась на бывшем моём месте, рядом с возницей. Села спиной к лошадям и заботливо придерживала за высокую ручку свою коляску с добром. Помимо тыквачных семечек была ещё там молодая картошка, петрушка, укроп и банки с соленьями.

Мы с Васькой молодецки запрыгнули на задок и устроились там среди громыхающих фляг.

– У нас будете ночевать, – просветил меня новый товарищ, – или у колдуна. Ты только на рожу его не смотри. Страшно. Мне один раз ночью приснилась, так я на перину нассал. Ох и ругалась бабка Глафира…

Я не знал, кого слушать. И там интересно, и там.

– Ну и как тебе отчий дом? – Голос Васькиной ба вальяжно переливался на низких тонах.

Бабушка Катя что-то прошептала в ответ и засмеялась. Грустно так и через силу.

– А комнатки ма-ахонькие! Не развернуться. Всё товаром заставлено. Я, считай, только трещину в потолке и узнала.

– Ну так сколько тебе было, когда Пим Алексеевич подался на Зеленчук? Годочков пять, шесть?

– Седьмой пошёл, я же январская…

Если бы не гулкий голос бабки Глафиры, я вообще ничего не понял бы из этой беседы. Гремели пустые фляги, Васька балабенил под ухом. Только и разобрал, что в доме, где сейчас магазин, когда-то родилась Пимовна, что в 1918-м её отец ушёл в горы вместе с семьёй и верными казаками и принял участие в восстании против большевиков, после которого в станице Ерёминской не стало кому жить.

Услышь нечто такое в прошлой своей жизни, я спрыгнул бы с телеги и подался до дому пешком. Плевать, что бабушка Катя наша соседка. Нечего делать советскому пионеру в обществе недобитых буржуев. Как поётся в нашей отрядной песне:

Славен Павлик Морозов!

Жив он в наших сердцах!

Презирая угрозы,

Он за правду стоял до конца.

Вот так! За правду пацан стоял. Потому что правда – одна. А всё остальное – ложь!

Теперь же… Впрочем, Васька не дал сформулировать, о чём я думал теперь. Со словами «скажи, а?» он толкнул меня локтем в бок. Кажется, нужно что-нибудь отвечать, неудобно, ещё обидится.

– Почему ты подумал, что мы приехали именно к колдуну? – задал я один из срочных вопросов, которые вертелись на языке.

– А к кому же ещё?! – удивился мой новый друг. – В нашей станице, если появится кто-то из иногородних, все только Фрола и спрашивают. Лечит он. Бабке Глафире голос вернул. У меня на правой руке было три бородавки. В школе писать не мог. Так он только ладонью провёл – к вечеру они и отпали… – Васька с удовольствием зацепился за новую тему.

Я же смотрел на грустный пейзаж, подёрнутый облаком пыли, и препарировал прошлое.

Мать Пимовны я хорошо помню. Только имя запамятовал. Так и вижу её, стоящую в конце проулка с поднятой палкой в правой руке. Скандальная была женщина, «с раздвоенным языком». Ну, чисто бабушка Катя, когда крепко поддаст. Меня, правда, привечала, только я её всё равно почему-то боялся.

Помню ещё, она принципиально не ходила на выборы. В дальний конец улицы всыпать кому-то чертей – это она бегом, с дорогой душой. А вот на избирательный участок, до которого два квартала, ноги не шли. Только на дому и голосовала. Ежегодно во «всесоюзный праздник» возле её калитки останавливалась бортовая машина с огромным бордовым ящиком в кузове.

Опять же, словечко «городской», сорвавшееся с Васькиных уст. Оно ведь даже в станицах звучало пренебрежительно. В том смысле, что человек не из какого-то там города, а из-за ограды. Будучи дошколёнком, я часто ловил его мордой вслед за ударом под дых. Дед, без базара, казак, но я-то приехал с Камчатки, значит, иногородний. Так до революции звалось на Кубани всё неказачье население. Будь ты хоть миллионер, а общинной земли тебе в собственность – ни аршина. Плати и бери в аренду. На сходе, соборе и станичном кругу ты тоже никто. Хорошо, если пустят в сторонке постоять поглазеть. Типа «Кубань, конечно, Рассея, но мы этот чернозём у турки из глотки выдрали, поэтому она наша!»

Как я и предполагал, телега остановилась возле двора, где глаза бабушки Кати недавно вышли из «комы».

– Приехали! – сказала Пимовна.

– Ворота открой, внучок, – пряча в футляр очки, ласково пробасила бабка Глафира. – А ты, хлопчик, ему помоги.

– Саша его зовут, – напомнила Пимовна.

– Ну да… Саша… хороший мальчик…

Без Васьки я ворот не нашёл бы. Бюджетный вариант: две секции плетня, прибитые по краям толстой резиной, раскрывались как створки окна, если, конечно, их приподнять.

Взрослые занялись лошадьми. Развернули их мордой к передку брички, задали сенца. Судя по приготовлениям к долгой стоянке, колдун жил где-то недалеко.

– Во-о-н его хата, наспроть, – подтвердил Васька, ткнув для верности в покосившуюся калитку указательным пальцем правой руки. (Был он, кстати, не «Звездюшкин», а Казаков.) – Без бабки моей никого во двор не пускает. Даже почтарша, когда пенсию по дворам разносит, сначала стучится к нам.

Солнце между тем расплылось алой лужей именно в той стороне. Оно уже не слепило глаза, но дальше калитки ничего не давало увидеть.

Мы с моим маленьким другом стояли на крыше коровника, бывшего когда-то летней времянкой. Вернее, под крышей, переделанной в плоский навес. Там хранились запасы сена и кукурузы, а в углублении, рядом с бывшей стрехой, припрятан Васькин боевой арсенал. Он с гордостью показал обрез трёхлинейки, ржавый трёхгранный штык и кусок пулемётной ленты, кажется, от «максима». Будь я сейчас в своём настоящем прошлом, точно позавидовал бы такому богатству.

– Ва-а-ська! Ты иде?! Сбегай к колодезю, воды принеси!

– Иду, ба!

Нет, не зря взрослые так помыкали нами, представителями последнего поколения, умевшего бегать по земле босиком. Наверное, предчувствовали, что эту землю, политую их потом и кровью, мы потеряем бездарно и навсегда.

Как хорошо в их времени! На столе перед сковородкой горит каганец. Мы с Васькой уплетаем яичницу с салом. Электричество экономится: «Вам что, тёмно ды́хать?!» Безудержная мошкара стремится в раскрытую дверь, путается в марлевой занавеске и с шелестом опадает на доски порога. Гудит керогаз. Исходит дурманящим паром кастрюля с каким-то варевом «для Фролки» – того самого колдуна. И чем он такой страшный, если бабушки называют его настолько пренебрежительно?

* * *

Но всё когда-то заканчивается. Даже долгое ожидание. Мы с Пимовной идём впереди. Бабка Глафира прикрывает нас с тылу кастрюлей с горячим борщом. В свете новорождённого месяца тускло поблёскивают стекляшки её очков. А Васька бастует. Сказал, что никуда не пойдёт, страшно ему.

Да и мне, честно говоря, жутковато. Между хатой и высоким частым плетнём, где у добрых людей разбит палисадник, здесь возвышаются три могильных креста. Ни таблички на них, ни надписей. Плюгавая собачонка, каких обычно принимает на службу справный хозяин («гавкучая и жгрёть мало»), усердствуя, роняет слюну. Странно так лает. Сунет жёлтые зубы под оббитую железом калитку – «р-р-хав, р-р-хав!!!» – потом отбежит к низенькому крылечку и заливается весёлым звонком. Ночка-то звёздная, мне всё хорошо видно.

Дверь открылась, как в фильме ужасов, с громким, протяжным скрипом. Послышалось характерное шорканье, перемежаемое сдавленным матом. Хозяин ногами нащупывал чёботы. Долгая, неясная тень выросла наконец на пороге, и каркающий голос спросил:

– Кого там нелёгкая принесла?

– Собачку уйми, Фрол! – сварливо сказала бабушка Катя.

– Ходють и ходють… – Колдун не спеша спустился с крыльца и двинулся в нашу сторону. Был он в длиннополом плаще из брезента, накинутом прямо на голый торс, и застиранных солдатских подштанниках. Голову держал высоко. На стриженной под бокс голове задорно торчал суворовский хохолок. – Ходють и ходють, – повторил он, выгребая на лунный свет.

«Моп твою ять!!!» – чуть не произнёс я. Пимовна тоже опешила. Судорожно ухватилась за мою руку.

Это было действительно страшно. Наискось через лицо Фрола тянулся сабельный шрам. На высоком морщинистом лбу он будто выдавался наружу двумя параллельными багровыми бороздами, а под правой глазницей смотрелся глубоким оврагом со склонами, как у куриной гузки, кое-где поросшими редкой седой щетиной. Сам глаз уцелел. Но, честное слово, лучше бы он вытек! Выглядело бы хоть немного по-человечески, если спрятать провал под чёрной повязкой. А так… яблоко, размером с добрую сливу, было покрыто слезящейся красно-розовой плёнкой. Оно почему-то застряло на выкате из рассечённых ударом век. На лишённой узора некогда радужной оболочке красовалось бельмо. Оно казалось огромным зрачком, который смотрел вертикально вверх и пожирал свет.

Мне кажется, колдун просто прикалывался. Он жил как бирюк и имел в своей жизни единственное развлечение – распугивать незваных гостей. Здоровый глаз поблёскивал озорно, губы кривились в насмешке. Фрол прекрасно осознавал своё безобразие, тот безотчётный ужас, который охватывает неподготовленного человека при единственном взгляде на эту его «визитную карточку».

– Кого там нелёгкая принесла? – свирепо спросил он, являя свой образ поверх калитки.

– Собачку уйми! – теряя терпение, повторила бабушка Катя.

– Ити его в кочерыгу, опять батарейка села! – преувеличенно громко сказал Фрол и выдернул за провод наушник. – Батарейка, говорю, села! Пойду поменяю…

Он с шумом отпрянул, в три шорканья развернулся своим ещё крепким телом и побрёл по направлению к хате.

– Фух, насилу за вами поспела! – сказала бабка Глафира, ставя на землю укутанную в душегрейку кастрюлю. – Видали красавца? Вот так придуривается, издевается над людями. Теперь хоть заорись. Эй, старый пердун! Я ить тоже сейчас уйду, до завтрева будешь не жрамши!

Брезентовый плащ вздрогнул.

– Ты, что ль, Глах? – живо отозвался колдун. – А я и не вижу! Кто это там с мальцом?

– Что, сослепу не признал? Оно и немудрено! Это ж Катька малая, Пима Ляксеича дочь, невеста твоя…

Устройство кубанской хаты традиционно. Две комнаты – большая и маленькая. У богатого казака крыльцо выходит на улицу, у бедного – смотрит во двор. Захочешь, не заблудишься. У Фрола русская печь. Она отнимает добрую четверть жилого пространства. Кругом сплошные углы. Зато и уборки в хате – баран чихнул. Да и не развернуться вдвоём. Пока бабка Глафира выгуливает мокрую тряпку и накрывает на стол, все лишние сидят возле крыльца. Стулья и табуретки временно вынесли, чтобы не мешали. Колдун прячет увечный глаз под бескозыркой с красным околышем. Он уже в шароварах со споротыми лампасами и чистой белой рубахе. Как услышал, что в гости явилась сама бабушка Катя, так и помчался в избу со словами «Ты уж, Глаха, сама!».

Я хочу спросить у него насчёт крестов в палисаднике, но всё не могу встрять в разговор. Взрослым не до меня.

– Добрым был атаманом Пим Алексеевич, всё и про всех знал. Помню, в шестнадцатом, тёлушка у нас пропала. Верёвку обрезали и с выпаса увели. Мне аккурат двенадцать годочков стукнуло, здоровый уже бугай. Да-а-а…

Задумавшись, Фрол теряет над собой контроль. Откинулся на решётчатую стенку перил и смотрит в небесную бездну, обнажив кадыкастую шею. Под его босыми ногами заходится счастьем пёс Кабыздох. Сунул нос в мохнатые лапы, зенки свои карие закатил и коротко постукивает куцым хвостом. Хозяин, наверное, для него не колдун и урод, а самый красивый и добрый на земле человек, хотя кормит его не он, а бабка Глафира. Я уже тоже привык и смотрю на лицо колдуна без прежнего содрогания.

– Да-а-а, – продолжает он. – Здоровый бугай! Выходит, мой недосмотр. Ну, батька-покойник и говорит: «Ты Карту седлай, я – Баяна, поехали к атаману, пусть разбирается…»

Фрол рассказывает долго, нудно, перемежая повествование бесконечными «да-а-а». Всё для него важно: сколько у отца было строевых лошадей, а сколько рабочих, какую почём брали. Что за сбруя висела в сарае и на каком месте. Будто, если что-то не вспомнит, украдёт из семьи. Бабушка Катя ловит каждое слово. Ей всё интересно. Это и её детство. Она ведь ещё не знает, что если вовремя помереть и тебе повезёт, то можно туда возвратиться.

– …Тёмно уже. Пим Алексеевич повечерял, курил за двором. Нас выслушал, в хату провёл. Отца усадил за стол, сказал, надо мараковать. «А ты, – это он мне, – за невестой своей поухаживай. Что-то притихла. Не иначе, уже нашкодила», да-а-а…

Беззвучный домашний смех брызжет из-под ресниц Пимовны. Да и по лицу колдуна будто прошлись утюгом. Рубцы и морщины разгладились. Даже увечный глаз теперь отражает свет. Кажется, сердце его нашло наконец точку опоры.

– Это я так смекаю, – пояснил Фрол, – Пим Алексеевич в уме перебирал, кто из его казаков способен пойти на татьбу. Ну, атаман, да-а-а…

– Неужели нашёл?! – удивляется бабушка Катя.

– А как не нашёл? Нашёл! Только по стопке они и успели поднять, слышу, отец кличет: «Ну-кось, намётом домой, лошадку какую смирную в бричку впряги да дно не забудь притрусить старой соломой, чтобы в крови не испачкать. И – ко двору вдовы Василенчихи». Это у ёй, беглый солдат Проскурня угол снимал, – зачем-то уточнил Фрол.

– Тот самый? – вскинулась бабушка Катя.

– А какой же ещё? Других Проскурней в Ерёминской отродясь не бывало, да-а-а… Когда подъезжал к воротам, мясо ещё дымилось. Стреляли в той стороне. Для острастки, пожалели падлюку. Всё ш таки божья тварь. Ушёл, паразит, задами да огородами. Подался опять на ерманский фронт. И вплоть до восемнадцатого года ни слуху об ём, ни духу. А уж когда к власти пришёл, он нам эту тёлушку кровью попомнил.

– Сидайте к столу, – сказала бабка Глафира, выплёскивая грязную воду под толстое корневище дикого винограда. – Выпьем за встречу, да сбегаю за шибеником своим присмотрю. – Она расправила мокрую тряпку и лёгким движением бросила под порог. – От горе мне на старости лет! Ни книжки читать, ни уроки учить. Ночь-полночь, глаза вылупил – и забежал галасвета. Хуч кол ты ему на голове теши, не берётся за вум. Ты бы, сосед, повлиял на мальчонку, чай не чужой…

Фрол был мужиком зажиточным. На стене – настоящий ковёр, под потолком – хрустальная люстра с основой из бронзы. В одном углу – холодильник «Днепр», в другом – радиола «Весна». Даже кухонный стол был «покупным». Чтоб разместиться за ним вчетвером, пришлось бабке Глафире отодвигать его от стены.

– Кому борща? – зычно спросила она, перебирая пустые тарелки. – Теплынь на дворе, всё одно до завтрева пропадёт.

– Мне! – с готовностью пискнул я.

Вот сам не заметил, как стал фанатом этой еды. Как скажет лет через тридцать один малоизвестный поэт,

Бледнеют перед ним супы и щи,

И борщ кубанский этого достоин.

Готовят по велению души

Его хозяйки в праздничном настрое.

– Вот вумница! – вырвалось у бабки Глафиры.

Кроме меня полуполовника попросила налить бабушка Катя. А Фрола никто и не спрашивал. Ему нафигачили полную миску, как говорится, по умолчанию.

Я махал своей ложкой и думал: почему такой замечательный борщ обязательно должен пропасть при наличии холодильника?

Ведь «Днепр» – очень надёжная штука. У первой моей тёщи на кухне стоял такой старичок. Уже дверь проржавела насквозь, а он всё морозил и останавливаться не собирался, а тут почти новый – и не работает? Если змеевик не пробит, то причина неисправности может быть только одна – кугутская[41] сущность местного населения. Скорее всего, в целях экономии электричества Фрол отключал агрегат на зиму, хладагент сел, застоялся и без хорошей встряски к жизни этот «Днепр» не вернёшь.

Колдун в три взмаха взломал сургуч, экономным движением вышиб пробку, разлил по гранёным стаканчикам эксклюзивную водку. Я так не умею.

– Ну, с кем не чаял, за встречу!

Старушки выпили чинно, культурно, маленькими глотками. Когда надо, поморщились. Налегли на закуску.

– Бабушка Глаша, – сказал я, выждав момент, когда она собралась выйти из-за стола, – давайте, пока вы ещё здесь, холодильник починим?

– Тю на тебя! – отозвалась она.

– Напрасно ты так, – вступилась за меня бабушка Катя. – Толковый мальчонка, и в этом деле он соображает. Деду сделал такую машину, что сама семена с веников очищает.

– Да ну! – Фрол уронил ложку и скептически посмотрел на меня единственным глазом. – Ну, раз он такой толковый, пусть тогда скажет, что там сломалось.

– Ничего не сломалось!

– А почему не работает?

– Потому что вы его на зиму отключали.

– Отключал. Ну и что?

– А то. Охлаждающая жидкость из трубочек стекла в самый низ, и теперь холодильник работает вхолостую. Электричество жрёт, а не морозит.

– Тако-ое! – сказала бабка Глафира.

– Ты мать, погоди! – осадил её Фрол. – Толковые вещи пацан говорит.

– Сашкой его зовут, – вставила слово Пимовна и легонько толкнула меня локтем. – Скажи им, что делать-то нужно?

– Перевернуть кверху ногами. А потом поставить, как было.

– И всё-о-о? – Изумлённый колдун чуть ли ни выпрыгнул из-за стола. – Перевернуть я его и сам переверну. Ни хрен тяжесть.

Бабушки поспешили на помощь. Одна убрала хрустальную вазу, другая – накрахмаленную салфетку.

Пару минут спустя в комнате наступила мёртвая тишина. Взрослые с благоговением слушали, как тоненький ручеек журчит внутри холодильника.

Первой пробило Пимовну:

– Где у вас тут отхожее место?

– Пойдём покажу, – предложила бабка Глафира.

И пришлось нам с хозяином дома по сермяжному прятаться за кустами. Крупные звёзды усеяли окоём. Среди них, как секира на ратовище, плыл ведренный месяц. Голубоватое марево обрывалось над крышами хат и кронами тополей. Тонкая грань между земным и небесным отсюда казалась ломаной линией, очерченной чёрным карандашом.

– Что там за агрегат ты сделал своему деду? – спросил Фрол. – Катерина проговорилась, что чуть ли не сам веники очищает. Хитрая штука?

– Обычная насадка на двигатель, железный стакан с ребристой поверхностью. Семена с ним соприкасаются и отлетают.

– Да ну? – не поверил он. – Так сами и отлетают? Сверху, наверное, нужно чем-нибудь придавить?

Я поперхнулся и закашлялся. Еле успел вовремя справиться с приступом внезапного смеха. Насколько живучи в каждом из нас стереотипы мышления!

– Слюна не в то горло попала, – спросил колдун, охаживая меня по спине заскорузлой ладонью, – или смешинка?

– И то и другое, – виновато ответил я. – Не обижайтесь, дяденька Фрол, только все рассуждают так же, как вы, и тоже не верят в чистилку. Сосед наш, Иван Прокопьевич, лопатку из дерева упоминал. Я тоже о ней думал, пока первый раз не увидел её в действии.

– Не сам, значит, придумал?

– У людей подсмотрел.

– Ладно, пошли в хату. Чего уж там обижаться. Просто чудно. Никогда не подумал бы, что такое возможно, а кто-то возьми да сделай! Мне, что ль, попробовать? Мотор в хозяйстве найдётся, железного хлама навалом, есть кому подсказать…

Он, как и мой дед, называл мотором электродвигатель.

– Дяденька Фрол, у вас в палисаднике кто похоронен? – пытаясь поспеть за его широченным шагом, озвучил я свой давний вопрос.

– Люди, – нахмурился он.

– А почему не на кладбище?

– Долго тебе объяснять. Всё равно не поймёшь.

– Я постараюсь.

– Понимаешь, Сашок? Девяносто семь человек в одночасье покололи штыками да саблями порубали. Шутка ли – девяносто семь человек! У кого сбережения были, те своих родственников выкупили да тут же похоронили. Остальные целых три дня на церковной площади провалялись. Ну, собаки да свиньи растаскали по закоулкам то, что смогли унести, закопали на чёрный день. До сих пор в огородах кто кусок черепушки найдёт, кто руку, кто нижнюю челюсть. А куда это всё? Вот ко мне и несут. Я ведь там тоже лежал.

– Вы?!

– Ты, Сашка, ненужных вопросов не задавай. Рано тебе ещё копаться в изнанке жизни. Это такие знания, что тебе не помогут, а навредят. Пойдём, пойдём! – Он обнял меня за плечо и не отпускал до самых дверей.

– Не журчить! – сказала бабка Глафира, как только мы переступили порог. – Что делать?

– Переворачивать и ставить на ножки, – скомандовал я и прикусил язык.

Фрол, кряхтя, сделал холодильнику оверкиль и вытер ладонью пот.

– Теперь можно включать.

– Не рано ли? – поосторожничал он. – Жидкость теперича вся наверху?

– В самый раз! Система лишнего не заморозит.

– Вот никуда не уйду, пока не увижу, чем дело закончится! – сказала бабка Глафира, усаживаясь за стол. – Кому борща разогреть?

Допили бутылку. Закусили бутербродами с докторской колбасой. Специально для меня в хозяйстве нашёлся клубничный компот, плитка ванильного шоколада и леденцы «Монпансье» в квадратной жестяной банке. О холодильнике, казалось, забыли. А может, и не казалось. В разговоре чаще всего вспоминали общих знакомых. Кто кого видел в последний раз, где и когда это было.

– Ладно, пойду. Засиделась. Уже и внучок, наверное, спит, а я тут всё лясы точу, – спохватилась соседка.

– Глянь там заодно агрегат, – попросил её Фрол.

– Тю! А я и забыла. – Бабка Глафира прошлёпала мимо своих чувяков, приоткрыла дверь холодильника: – Кажись, морозит!

– Так морозит или кажись? – Хозяин выбрался из-за стола, попробовал пальцем тонюсенький слой инея и изумлённо протянул: – Су-у-ка! С меня в прошлом годе за такую же точно поломку Васька бутылку взял!

– Ну, ради такого дела… – Пимовна водрузила на стол ещё один «эксклюзив».

– Не, не! – замахала руками Глафира. – И не упрашивайте! Пойду я. Вы, Кать, если что, приходите ко мне ночевать. Я вам в маленькой комнате постелю…

– Ушла, – констатировала бабушка Катя, прислушиваясь к шагам за окном. – А я ведь, Фрол, по делу к тебе.

– А иначе-то как? Возраст такой подошёл, что только по делу. Тем паче в такую даль. Посмотрел я, Катюша, мальчонку твово. Здоровенький он и с душой у него всё нормально. Только на водку жалостливо так смотрит. Будто тоже хочет. Ну, это можно заговорить. А так, ежели не сопьётся, хороший человек вырастет.

– Сашка! – прикрикнула Пимовна. – Вот я тебя жигукой по сраке!

– Ну, ну, не строжи! С душой, говорю, всё нормально, только болить она у него. Как у взрослого человека болить.

Я съёжился за столом, стараясь не смотреть в сторону колдуна и вообще ни о чём не думать. А ну как расколет?! Было страшно до памороков в глазах.

– Ещё б не болела! – вздохнула бабушка Катя. – Сны ему снятся, Фрол. Видит мальчонка, кто и когда на нашей улице будет болеть или помрёть. Про мамку свою сказывал, как она тронется головой. Про подругу мою, Фёдоровну, всё по полочкам разложил: сколько сестёр у неё и какая племянница вступит в наследство, когда они все одна за одной преставятся.

– Родовое проклятие? – Хозяин, начавший было оббивать сургуч с горлышка казёнки, поставил бутылку на место, насупился, посерьёзнел. – Поганое это дело!

– Вот ты в одночасье столько народу проклял. Расскажи, как это бывает? Ты их всех ненавидел?

– Мальчонка услышит, – замялся колдун.

– Ничего, этому можно. У него в роду ведуны такие, что чище тебя будут. Только не матюкайся.

– Не то чтобы, Катя, ненависть. – Фрол достал из фабричного портсигара передавленную резинкой самодельную папиросу. – Изумление какое-то было. Четырнадцать годочков прожил на земле, от христианского труда не отлынивал, никогда ничего не украл, не успел никого убить. Ну, взял Армавир генерал Покровский, а я-то при чём?! Лежу среди станичников-мертвяков, одним глазом в небо смотрю. Комок какой-то в груди рвётся наружу: за что?! Чтоб, думаю, вам, паразитам, и детям вашим до седьмого колена такие же муки принять! А помирать хорошо-хорошо! Ничего не болить, облака надо мною плывуть и качаются, будто баюкають…

Фрол высморкался, вытер лицо подолом рубахи и побрёл на крыльцо. Не сговариваясь, мы потянулись за ним.

– Вот до казни ещё, то да, – колдун, как будто увидел, что мы стоим за спиной, – до казни я этого Проскурню ненавидел. За то, что он, гад, сестрёнку мою среднюю социализировал.

– Как это? – вырвалось у меня.

– А так. К солдатам увёз, в Вознесенку. Пришёл с конвоирами и увёз. Матери мандат показал. «Предъявителю сего, товарищу Проскурне, предоставляется право социализировать в станице Ерёминской шесть душ девиц возрастом от шестнадцати до двадцати лет, на кого укажет данный товарищ». Главком Ивашев, комиссар по внутренним делам Бронштейн. Подписи и печать. Мать кричала, соседей звала, метрики им показывала, что Маришке только-только пятнадцать исполнилось. А он говорит: «Вот, видишь винтовку? Она тебе бог, царь и милость. Будешь орать, на штык посажу. И тебя, и её».

– Вот если бы… – Пимовна положила ладонь на его плечо, хотела что-то сказать, но передумала. – Пошли, женишок, врежем!

Она сама открыла бутылку, убрала рюмки и поставила на стол два гранёных стакана. Выпили, закусили.

– «Ой, у мэнэ есть коняка, та й гарний коняка», – начала бабушка Катя.

– «Ой, який вин волоцюга, який разбишака!» – подхватил Фрол.

– «Ой, того-то я коняку поважати буду, за него, не взяв би срибла хоч повную груду», – завели они на два голоса.

Обо мне, казалось, забыли. Пели ещё «Заржи, заржи, мой конёчек, подай голосочек», «Ой при лужке, при лужке, при счастливой доле».

– А вот, если бы нашёлся такой человек, который за детей твоих душегубов стал бы у Бога просить? Если бы ты услышал, не проклял? – спросила вдруг бабушка Катя.

– Я-то? – задумался Фрол. – Я их всех, Катя, давно простил. Только слово моё от Бога. То, что сказано, не поймаешь, обратно в рот не засунешь и не проглотишь.

– Почему ты решил, что от Бога?

– Я ведь тогда совсем помирать собрался. И помер бы, если бы перед собой Богородицу не увидел. Наклонилась она над моим увечным лицом и говорит: «Что же ты, Фролка, лежишь, ай дел впереди никаких нет? Тебе ж ещё жить да жить. Ползи-ка, сынок, вон к тому ёрику да в кушерях[42] схоронись. Душегубы твои поехали за телегами. Поедят заодно да выпьют после таких-то трудов». Было такое, да. Но ты ведь, Катя, другое хотела спросить, не ударит ли слово по тому, кто захочет его отменить? Так я тебе так скажу: это в зависимости от того, кто будет просить.

– А ежели я попрошу?

– Ты?! За моих врагов?

– И всё-то он знает! – усмехнулась Пимовна. – Успокойся, колдун, когда над семьёй этого мальчугана нависло проклятье, твоих деда с бабкой ещё и в помине не было. Старинный это замок. Так просто не отомкнуть.

– Вдвоём надо, – сказал Фрол и разлил по стаканам остатки спиртного.

– Если согласен, я помогу.

Колдун засмеялся:

– Ты?! Нешто могёшь?!

Бабушка Катя неспешно вышла из-за стола, сверкнула глазами и вдруг с нежданной для меня грацией сделала стремительный шаг. Тело её изогнулось в каком-то шаманском танце. Левая рука потянулась вперёд и вверх, а правая пошла полукругом.

– Оболокусь я оболоком, опояшусь белой зарёй…

Я вжал голову в плечи и зажмурил глаза.

Слова распадались на слоги, сталкивались, падали на пол и снова взлетали. Воздух в маленькой комнате наэлектризовывался и еле слышно звенел. Вдобавок ко всему где-то на горизонте недовольно зарокотал не вовремя разбуженный гром.

Глава 18. Слово

Я думал, что ведовство уже началось, но это был лишь мастер-класс. Колдун тоже поднялся и осторожно поймал Пимовну за руку:

– А вот дождя нам сегодня не надо. Пущай стороной пройдёт! Да и не время сейчас. В полуночь нехай ведьмы ведьмують, а мы с тобой, Катя, на утренней зореньке слово своё скажем.

Впервые в своей жизни я ночевал на полатях под лоскутным стёганым одеялом за ситцевой занавеской. Жаль только, вспомнить нечего. Коснулся затылком подушки – и отплыл. Сам удивляюсь, как это ночью я трижды спускался оттуда на автопилоте, чтобы предать земле остатки компота. Если бы не каганец[43], горевший на кухне, не лампада в красном углу, точно навернулся бы.

Взрослые не ложились совсем. Их несмолкаемый говор не будил, а баюкал, чистым слогом гулял под сводами комнат. Когда я, стуча пятками, шествовал мимо них и нырял в хозяйские чёботы, даже не переходили на шёпот.

Для меня новый день начался со слов «Вставай, Сашка, пора!». Я даже не разобрал, кто их произнёс, то ли моя бабушка, то ли кто-то ещё. Всё напрочь заспал. За окнами было ещё темно, но уже, предвещая зарю, голосили станичные петухи.

– Одёжа твоя в той комнате, на стуле висить, – подсказал Фрол, освещая «большую» комнату керосиновой лампой. – Учись, Сашка, с курями вставать. Всё за день успеешь, ничего не оставишь на завтра. Что, не проснёшься никак? Сбегай на двор, оправься да умойся росой. – И уже за моей спиной: – Катя, ты иде?

Утренняя роса обильная, крупная. Не только умылся – принял холодный душ. Пока добежал до хаты, чуть не продрог.

– Как за калитку выйдем, – глухим, отстранённым голосом проговорил колдун, вытирая моё лицо вышитым рушником, – чтоб ни единого слова я от тебя не слышал.

– Молчи и думай только о матери, – продолжила инструктаж бабушка Катя. – Пойдёшь следом за Фролом с иконой в руках. Держать её надо вот так, образом к сердцу. Под ноги смотри! Упаси господь, упадёшь, споткнёшься, порежешься или ногу уколешь, всё прахом пойдёт.

Я сразу смекнул, что придётся идти босиком.

– Типун тебе на язык, – беззлобно сказал колдун. – Ну, с Богом! Присядем перед дорожкой…

– Ом-м-м…

Я вздрогнул. Этот долгий горловой звук донёсся непонятно откуда.

– На ясной заре, на яром восходе, на перекрой-месяце сойдутся двенадцать колен моего рода во кутном углу под Велесовым стожаром, – хрипло промолвил Фрол. – И пойду я, ваш меньший брат, – продолжил он, поднимаясь, – по разрыв-траве, по крови своей, из сеней в сенцы, из врат в ворота со словом сильным да отговорным.

– Ом-м-м! – прокатилось под сводами комнат, наполняя мою душу неистовым торжеством.

– И дойду до заветной страны, до родимой избы, до своего порога, с хлебом-солью да родовым заклятием, – сказал он уже на крыльце.

– Ом-м-м! – загудело над самым моим ухом.

Фрол запер входную дверь на висячий замок, вытащил ключ и, не глядя, бросил его далеко за спину.

Затухающий месяц всё ещё расцвечивал траву серебром. Там, где ступал колдун, на ней оставался растянутый чёрный след. Стараясь не отставать, я невольно ускорил шаг. Почувствовав это спиной, ведущий замедлился, и наша процессия обрела наконец гармонию и соборность.

Вспомнив наказы бабушки Кати, я старался думать о мамке, но получалось плохо: ни одного ясного образа из раннего детства. А ведь я её помню с той давней поры, когда меня ещё пеленали и носили по комнате на руках, а мой немощный разум оперировал не словами, не образами, а лишь двумя полярными чувствами: беспомощность, когда мамы нет, и душевное равновесие, когда она рядом. Ещё даже не человек, а маленький сгусток любви к этому источнику света.

Но память опять и опять возвращалась ко дню её смерти.

– Сыночка, – говорила мне мамка, расклинившись[44] на пороге своей комнаты, – чистое полотенце!

В расфокусированном безумием взгляде, как всегда, сырость. Стоять выпрямившись она уже не могла. Сказывалось побочное действие психиатрической фармакологии – закрепощение мышц. Ведь она эти лекарства употребляла горстями. Ежедневно, три раза в сутки, двадцать шесть с половиной лет.

– Я тебя очень, очень прошу: не забудь чистое полотенце!

Было без пятнадцати восемь. Я опаздывал на работу и очень спешил. Поэтому, не снимая сапог, прошёл в коридорчик, временно ставший моей спальней, принёс сразу четыре штуки и положил на кровать. А она опять за своё:

– Не забудь! Чистое полотенце…

Тринадцатое число. Тринадцатый год. А я ведь тогда не понял, что это были слова прощания и последняя просьба о полотенце на крест[45]. Она уже знала, что скоро умрёт, а моя интуиция промолчала. Некогда ведь, без пятнадцати восемь.

Уходя, я запер входную дверь. Не потому, что опасаюсь воров. Просто последний побег мать совершила не больше недели назад.

Встал тогда ночью, в комнате никого. На улицу вышел – стоит, опираясь руками на угол металлической секции, которую я стырил со склада и намеревался использовать в качестве летнего душа. Поздняя осень, ветер, а она в тонкой ночнушке и тапках на босу ногу. И как только не заболела? Проснулся, наверное, вовремя.

Уже у калитки что-то меня заставило обернуться. Будто в спину ударило. Мамка стояла у окна и улыбалась. Наверное, опять какую-то шкоду задумала.

В последнее время меня бесила эта улыбка. Сыновья любовь тоже устала и куда-то запропастилась. Осталась одна жалость. То ли к ней, то ли к себе.

«И откуда у мамки такая мобильность? – запоздало подумал я перед тем, как миновать проходную. – Поход от двери до кровати всегда занимал не менее четверти часа. А тут раз – и она у окна!»

С утра поработалось, как обычно, в охотку. Но где-то часам к десяти я начал испытывать смутное беспокойство. Почему-то вдруг показалось, мамка сегодня обязательно что-нибудь учудит. Томимый дурными предчувствиями, я запер склад на замок и в кои-то веки заглянул в кабинет своего непосредственного начальника.

Анатольевич сидел за столом и тупо играл в «косынку».

– Что-нибудь надо? – лениво спросил он, отворачивая к стене экран монитора.

– Пойду-ка я, барин, домой.

– Ты, случаем, не охренел? – беззлобно взбух «участковый», – на часах половина одиннадцатого! Зачем тебе, что-то случилось?

– Пока ничего. Просто врач-диетолог сказал, что к двенадцати часам я должен успеть пообедать, выпить две чашки кофе и часик вздремнуть.

Старший мастер надел очки:

– Ты знаешь, мне пофиг, что там тебе вещает врач-диетолог.

– Ну, вы как сговорились! – Я положил на стол связку ключей. – Он точно так же сказал: «Мне пофиг, что там тебе вещает старший мастер участка».

Алексей Анатольевич хрюкнул и тоненько захихикал.

– Ладно, сгинь. До утра свободен. Возьми с собой кисточку и баночку с чёрной краской. Если кто-нибудь спросит на проходной, скажи, идёшь на линию от ТП-37 опоры нумеровать.

Я всегда торопился домой, если не успевал приготовить обед с вечера. Но тогда просквозил мимо магазина, хотя точно знал, что хлеба в доме ни крошки. А от железнодорожной насыпи и вовсе бежал.

Мамка лежала на покрывале, запрокинув седую голову. В широко раскрытых глазах погас внутренний свет. На измождённом лице застыла печать безумия и пережитого ужаса. Надеясь на чудо, я несколько раз окликнул её. Потом присел на кровать, закрыл родные глаза и поплёлся в депо. Там был телефон с выходом в город.

Бывший следак меня почему-то не опознал. Обратился на «вы»:

– Прекратите прикалываться! Что я, не знаю голос родного брата?!

Только с третьего раза он наконец-то поверил.

Вернувшись домой, я долго смотрел в зеркало, надеясь поймать мамкино отражение, чтобы в последний раз признаться в любви и сказать, как трудно мне будет без неё жить. Слёз не было. Вместо меня заплакало небо.

Нет иного исхода.

Даже слово рождается в муке.

Даже вечной Надежде

Не вырвать у смерти ничью.

Из могильного холода

Протяни материнские руки

И погладь, как и прежде,

Непокорный, седеющий чуб.

Время больше не лечит.

В зеркалах отраженье забыто.

Сокрушённо вздымает

Ветки чёрные грецкий орех.

И живёт человечество,

Разбавляя события бытом,

Не всегда понимая,

Что жизнь без любви – это грех.

За калиткой Фрол повернул направо и медленно зашагал вдоль внешней ограды к ближайшей посадке, смутно темневшей за дальней межой огородов. Наверное, здесь когда-то было подворье, стояла чья-нибудь хата. А где, теперь и не угадать. Всё заросло крапивой и колючим кустарником. Сад со временем захирел. Только могучая груша возвышалась над бросовыми деревьями, как изодранный в клочья парус, потерпевшей бедствие баркентины.

Там, где мы шли, тропинка была натоптана. Наверное, по ней колдун часто ходил. Я видел его сутулую спину, мерно взлетающий посох из ствола конопли в полтора его роста, а память непрошено возвращалась к самому чёрному дню моей непутёвой жизни.

За посадкой зарастала бурьяном бывшая станичная площадь. Небо на горизонте постепенно стало сереть. Из неясного тёмного фона всё явственней стали проступать развалины Богородицкой церкви – две стены с осыпающимися во все стороны боковинами. Фрол, действительно, шёл по своей крови.

Тропинка всё больше петляла. Под босые ступни стали попадаться осколки битого кирпича, а слева и справа, за кустами терновника, угадывались части колонн и куски перекрытий разбитого храма. За пологим пригорком, чуть дальше раздвинувшим горизонт, стены стали казаться выше. Открылся неширокий арочный вход и два, точно таких же по форме, окна, забранные ажурной решёткой. Местами кирпич раскрошился, а в самом верху и вовсе казался неопрятной рыжей щетиной.

Здесь наша процессия остановилась. Бабушка Катя поставила рядом со мной хозяйственную сумку и вышла вперёд с караваем станичного хлеба и хрустальной солонкой на расшитом огнивцом рушнике. Перед тем как пройти в притвор, старики сотворили синхронный земной поклон.

– Ом-м-м, – зазвучало внутри под светлеющими небесными сводами.

От намоленных стен в испуге отпрянула приткнувшаяся здесь на ночлег стая ворон. Хлопая крыльями, устремилась в сторону кладбища. Боясь пропустить что-нибудь важное, я тоже, как умел, поклонился. Потом подхватил тяжёлую сумку и с замирающим сердцем пересёк Рубикон.

Внутри было чисто. Ни нанесённой ветром прошлогодней листвы, ни бумажек, ни надписей на облупившейся штукатурке. Только битый кирпич. Кое-где под ногами пробивался барвинок, а поверху южной стены, раскинув зелёные ветки косым крестом, росло одинокое деревце. Там, где когда-то располагался иконостас, на земле была выложена стопочка кирпичей, утыканная огарками восковых свечек. Наверное, люди до сих пор приходили сюда с молитвой. Храмы не умирают, их душа не возносится к небу, пока человечество нуждается в покаянии.

Что надлежит делать дальше, мне ничего не было сказано. Избавившись от тяжёлой сумки, я в раздумье затоптался на месте. И ведь не спросишь! Мне велено было молчать, да и взрослым было не до меня. Бормоча под нос заговор или молитву, Пимовна убирала с народного алтаря верхний ряд кирпичей и раскладывала их у стены. Фрол тоже был неприступен. Его единственный глаз, не отрываясь, смотрел в точку на горизонте, куда, забыв о величии, спешило на зов божественное Ярило. Искусанные в кровь губы шевелились в поисках Слова.

– От оморока… чёрный морок, – с трудом разобрал я и тоже взглянул на светлеющую полоску рассвета.

Она была уже цвета мамкиных глаз.

Время остановилось. Даже не помню, когда бабушка Катя забрала у меня икону.

Картинка была настолько реальной, что я вновь ощутил себя беспомощным малышом. Под красным матерчатым абажуром тускло мерцал волосок электрической лампочки. Хрипело радио.

Когда иду я Подмосковьем,

Где пахнет мятою трава… —

выводил дребезжащий голос.

Ну, ещё потолок. Невысохший, со свежей побелкой. А больше ничего не было видно. Потому что я лежал на столе в коричневом цигейковом комбинезоне, напоминавшем медвежью шкуру. Он был расстёгнут. Мамка надевала мне на ноги толстые шерстяные носки и валенки без калош. Значит, понесёт на руках.

В окна колотились снежинки. С наветренной стороны они ощетинились инеем. За приоткрытой форточкой грузно ворочалась с боку на бок авоська с продуктами.

Природа шепчет мне с любовью

Свои заветные слова…

Мамка сердилась. Или спешила, или что-то у неё не совсем получалось. А я лениво ворочался с боку на бок и представлял себе огромную арку с колоннами, окрашенными в бледно-розовый цвет. Над ней – крупные буквы крутым полукругом, как на нашем городском стадионе, только с надписью «Подмосковье». Чуть дальше – трава. Высокая, тёмно-зелёная, как на Алтае. И этот вот дядька, с голосищем на всю комнату. Он ходит по бескрайнему зелёному морю и топчет его ножищами. В этой песне никогда не бывает зимы. Окоём напоен вечным запахом лета. Безоблачная синева…

Когда я очнулся, алтарь был застелен Фроловым рушником. На стене висела икона. Под ней, у стены, лежал каравай белого хлеба, а ближе к нам – круглая чаша с водой. В этой воде, погрузившись в неё на треть, плавало большое яйцо с коричневой скорлупой, из-под чёрной хозяйской курицы. Удивительно не то, что оно плавало. На нём ещё и горела восковая свеча. Как мачта на яхте, у которой спущены все паруса. Захочешь, вот так, по центру, не выставишь.

Не сказать чтобы эта свеча так уж сильно горела. Она чадила, трещала, плевалась искрами перед тем, как погаснуть в очередной раз. Яйцо в таких случаях заметно раскачивалось и дрейфовало к противоположному борту. Тогда бабушка Катя прерывала свой монолог, брала в руки очередную свечу из двенадцати, горящих по кругу, и от её пламени опять зажигала ослушницу.

– Борони правду от кривды, как явь от нави и день от ночи, на слове злом, оговорном…

Она успевала произнести не более одного предложения. Чадное пламя снова давилось искрами.

Не знаю, всё или не всё Пимовна успела сказать и долго ли это всё продолжалось, но полыхнул рассвет. Через косой разлом в кирпичной стене в храм заглянуло солнце.

– Небо – ключ, а земля – замок, – громко сказал Фрол. – Моё слово – небесный крест. Всё под ним!

– Ом-м-м!!!

Как звон вечевого колокола, этот звук прокатился над ещё не проснувшимся миром. Пламя окаянной свечи всколыхнулось, затрепетало, стало гореть ровно и жадно. Оплавившийся воск прозрачными каплями стекал на яйцо. Только оно почему-то не перевернулось, а отвесно ушло под воду. Как крейсер «Варяг». Не спуская горящего флага…

На обратном пути я нёс уже не икону, а хрустальную чашу с водой, тёмным яйцом и огарком свечи. Нёс осторожно, стараясь не расплескать, чтобы чёрное слово не пустило кривые корни в этой благословенной земле, политой кровью, слезами и потом тех, кто трудился на ней. Помимо того, это было ещё и мамкино будущее в этой сумасшедшей реальности. Пусть оно станет другим.

Все молчали. Фрол заметно сутулился и тяжело опирался на посох. Бабушка Катя несколько раз ставила наземь сумку, чтобы сменить руку. Я тоже ушёл в себя. Так потрясло это двойное проникновение в детство, что ни о чём другом я думать уже не мог. Всё было настолько реальным, что я до сих пор ощущал затылком давящую тяжесть стола, вдыхал аромат мамкиных рук и вновь испытал забытое чувство первозданной любви. Настоящее волшебство. По сравнению с ним даже фокус со свечой и чёрным яйцом казался теперь обычной ловкостью рук. Пусть ненадолго, пусть не в таком масштабе, но колдун совершил то, что случилось со мной во время похода за пенсией. Он отбросил меня лет на десять с лишним назад, на Камчатку. В дом на улице Океанской, который умрёт на моих глазах во время землетрясения.

Что это вообще было? И было ли это со мной, или только с моим разумом? Знает ли Фрол силу своего слова? Если да, почему до сих пор не понял, что я человек из будущего? А может, давно понял, и это тонкий намёк?

Мою колдовскую ношу мы закопали в посадке под корнями засохшего дерева. В конце хозяйского огорода нашёлся старинный заступ – лопата с квадратным штыком и ручкой из ветки акации, отполированной мозолистыми руками. Фрол вырыл глубокую яму, вылил на дно воду, яйцо и остаток свечи накрыл хрустальной чашей и всё закопал.

Надо же, кугут кугутом, холодильник на зиму отключает, а чаши не пожалел. Дело даже не в том, что стоит такая вещь как минимум четвертак. Попробуй её купи! Это большой дефицит даже в магазинах «Сельпо».

Потом, собственно, и наступило настоящее утро. Солнце ещё не набрало силу, не обозначило крест, а станица проснулась. По улице прошёл пастух, собирая коров в разношёрстное стадо. Гремели засовы, стучали калитки, хлопали ставни.

Чтобы не отсвечивать, не оставлять деревенским сплетницам тему для пересудов, мы возвращались в хозяйскую хату тайной тропой, через колхозный кузнечный двор. Ворота были закрыты, но колдуна это не остановило. Он пошарил рукой под деревянной колодой и вытащил ключ. Перед тем как открыть навесной замок, по-хозяйски проверил «контрольку». Насколько я понял из Васькиной болтовни, Фрол получал пенсию. А вот каким общественно-полезным трудом ему довелось заработать свой скорбный кусок хлеба, увидел только сейчас. Теперь понятно, откуда в его хозяйстве «разного железа навалом».

Пёс Кабыздох встретил нас на крыльце, у порога с ключом от хозяйской хаты под лохматыми передними лапами. Было ли это элементом станичного ведовства, выучкой или просто собачьей сообразительностью, я об этом не думал. Потому что уже устал удивляться.

Пришла бабка Глафира. Женщины принялись хлопотать у электрической плитки, а мы с колдуном пошли закрывать ворота в кузнечный двор. Он сам меня пригласил:

– Пошли, Сашка, посмотрим железо. Может, что-нибудь путное и подберём? – Заклинило мужика на дедовом агрегате.

Уж чего-чего, а электродвигателей в хозяйстве у Фрола было в достатке. Причём на любой вкус. От таких, что троим мужикам по трезвости не украсть, до сравнительно небольших. И все трёхфазные. Самые неподъёмные были свалены в отдельную кучу под дырявым навесом и уже заросли крапивой. Те, что поменьше, выглядывали из-под завалов бросового железа, оставленного неизвестно кем и когда, но точно на долгую перспективу. Что только здесь не валялось: узлы и детали сельхозмашин, дырявые тазики и корыта, убитая тракторная тележка, задний мост вместе с карданным валом грузового ЗиСа. На каждом шагу под ноги попадались ржавые консервные банки.

– Ты на эти моторы и не смотри, – презрительно сплюнул Фрол, увидев, что я очищаю от грязи таблички на корпусах. – На улице гиль[46] и хлам. Ни один не работает. Хорошие в кузнице под замком. Покажешь, какой годится, а Васька, когда надо, подключит. Я с него живого не слезу за той холодильник.

И он зашагал по выложенной камнем дорожке к приземистой хате, покрытой зелёной от старости дранью.

Ни фига себе гиль и хлам! Этот кузнечный двор да нам бы с мамкой в начало двухтысячных, когда килограмм медного лома перевалил за сотню рублей! Были бы при стареньких «жигулях».

Что такое настоящая кузница, я знал чисто теоретически и был очень разочарован, увидев горн и мехи не такими, как мне рисовало воображение. И вообще, само помещение больше напоминало слесарную мастерскую: два металлических верстака, сварочный аппарат, станок трубогиб, электрическое точило, бочка с водой… Наковальня и молот присутствовали, но по сравнению с тем, что я представлял, тоже какие-то малокалиберные. Здесь чувствовалась хозяйственная рука. Если бы не вездесущая пыль, ровным слоем лежащая на всём, кроме воды, можно было сказать, что кузня содержится в образцовом порядке. Судя по её толщине, последний раз сюда заходили как минимум месяц назад.

– Совсем нету работы, – вздохнул Фрол, поймав мой оценивающий взгляд. – С апреля, считай, ни одного заказа. А года четыре назад, когда тут была РТС, так уголь не успевали возить…

Он, кряхтя, опустился на корточки и принялся доставать из-под верстака свой золотой запас. В дело годилось всё. Число оборотов двигателя мало сказывается на качестве очистки сырья. Я выбирал нужный, исходя из размеров, веса, длины и конфигурации вала.

– Вот этот пойдёт.

Колдун проследил за моей ногой. Чтобы не ошибиться, вслух зачитал содержимое шильдика:

– «МГП ВОС, 1400 оборотов, 7,5 кг». – В обратном порядке он всё лишнее убрал под замок и спросил, водружая движок на верстак: – Ты для чистилки ничего путного не нашёл?

– Нет, – виновато ответил я.

– А что она хоть собой представляет, эта насадка?

Я взял жестяную кружку, которой кузнец зачерпывал воду, приставил её донышко к валу движка. Для ясности повторил:

– Железный стакан с фланцем для фиксации на валу. Диаметр и длина в пределах разумного.

– Ну да, ты ж говорил, с ребристой поверхностью, – кивнул колдун. – Надо ж как просто, а я ни за что не дотумкал бы! Ну, Сашка, едрит твою в кочерыгу, спасибо, что надоумил.

– Вам спасибо, дяденька Фрол, – тихо ответил я.

– Потом будешь благодарить, когда слово моё до Бога дойдёт! – строго сказал он и блеснул единственным глазом.

– Сашка-а! – где-то поблизости закричала бабушка Катя.

– Ку-ум! – вторил ей голос бабки Глафиры. – Идить, завтрак остынет!

– Мы здесь! – закричал я, подбегая к дверям.

– Вот бабы, лихоманка их побери! – недовольно сказал Фрол. – Знают, что я в кузне, сами сюда идут, а крику на всю станицу. Пора собираться. Ты для себя ничего тут не присмотрел?

Я хотел попросить какой-нибудь двигатель, но вспомнил лицо колдуна, когда он прятал под ключ свой золотой запас, и понял, что зажлобит. Поэтому указал на обрезок стальной полосы, валявшийся у стены в общей куче делового металла:

– Вот эту железку я себе взял бы.

– Эту? Да забирай! – расщедрился Фрол. Подумал немного, спросил: – А зачем тебе сталь, для баловства?

– С обеих сторон заточу и сделаю велотяпку.

– Че-во-о?! – Единственный глаз колдуна округлился до невозможности и едва не покинул орбиту. – А ну повтори, что ты собираешься сделать?!

– Ве-ло-тяп-ку, – громко и по слогам произнёс я. – Это такое приспособление, которым можно полоть, окучивать картошку и нарезать рядки, толкая велосипедную раму перед собой. Так легче и намного быстрей.

– Да ну? – не поверил колдун.

Хотел ещё что-то спросить, но не успел.

– Вы что тут, оглохли?! – с порога наехала бабушка Катя. – Яичница стынет, я из сельпа бутылочку принесла. Орём во дворе в два голоса, а им хоть бы хны!

– А пылищи, пылищи! – закрутила носом Глафира. – Как всё одно на скотном дворе! – И тоже спросила: – Чего это вы тут?

– Да вот, – сориентировался Фрол. – Тяпку хотим сделать. Такую, чтобы полола сама.

Только его слова никто не принял всерьёз.

– Нашёл время шутки шутить, – с укором сказала Пимовна. – Завтра с утра на работу, ехать уже пора, хотим попрощаться как люди, а он ерунду буровит!

– Тако-ое! – поддержала её бабка Глафира.

– Ладно, Сашка, – сдался колдун, – тяпку я тебе наточу, всё остальное в другой раз. Если, конечно, он когда-нибудь будет. Где там твоя железяка?

– Пять минут у тебя! – сказала бабушка Катя и посмотрела на ходики. – Через пять минут мы повора… – Остальные её слова заглушил электронаждак.

Я сначала смотрел, как работает Фрол. Потом обратил внимание на содержимое шильдика. «Министерство просвещения РСФСР. Главучтехпром. Механический завод № 8, г. Касимов Рязанской области». Не успел удивиться, почувствовал боком нетерпеливый локоть Екатерины Пимовны. Обернулся, прочёл по губам: «Что это он делает?»

– Тяпку, – ответил я.

Ответил до неприличия громко потому, что в этот момент Фрол плавно переходил на более мелкий круг с другой стороны ротора.

– Какая же это тя… – успела сказать Глафира, а бабушка Катя схватила меня за руку и вывела на крыльцо.

Не дожидаясь допроса с пристрастием, я рассказал женщинам всё о своём будущем агрегате. Рассказал, не жалея красок, потому, что доподлинно знал: только их высочайшее повеление стоит на моём пути к намеченной цели, только оно позволит мне довести свой замысел до ума. Вряд ли в ближайшем будущем подвернётся такая оказия, когда в одном месте срастаются и кузнец рядом с железом, и его добрая воля. Каюсь, немного соврал. Сказал, что заросший осотом и одуванчиком огород колдуна можно, не напрягаясь, привести в образцовый порядок за каких-нибудь сорок минут. И семя упало в добрую почву.

– Я тоже такую хочу! – обронила бабка Глафира. Жалобно так.

А Пимовна промолчала. Но зато, когда Фрол вышел из кузницы с наточенной шинкой в руке и громко сказал «Всё!», конкретно наехала на него:

– Что всё, что всё?! Ты, женишок, если взялся за дело, доводи его до конца!

– Вот и пойми этих баб, – стал плеваться колдун, когда женщины ненадолго ушли. – То «ехать пора», а то вдруг «доводи до конца»! Где гнуть-то?

Я в который раз объяснял, что тяпка должна захватывать всю ширину междурядья, поэтому низ режущей кромки должен плавно, почти незаметно описывать полукруг. Где широко – там нажал, где узко – чуть отпустил. И Фрол послушно засопел над ручным станком трубогибом.

В итоге у нас получилась конструкция, внешне напоминающая греческую букву омега. Сверху к ней был приварен кусок уголка от двухштыревой траверсы и полуметровый обрезок водопроводной трубы, найденные здесь же, на свалке.

– Смотри, Сашка, – принялся стращать меня Фрол, сбивая окалину молотком, – если что-то не так, лучше сразу скажи. Упаси господь, обмишуримся, бабы с нас шкуру спустят!

Я обдирал с направляющей краску, когда женщины принесли старую велосипедную раму, переднее колесо, ведёрко с водой и веник. Пол в кузне был земляной, можно не мыть.

– Идить во двор! – властно сказала бабка Глафира, открывая окно. – Мы тут хоть чуток приберёмся.

Фрол сел на траву, вытянул ноги, опёрся спиной о боковину крыльца. Он больше не прятал лицо от тех, кто принимал его целиком, таким, как он есть. Наоборот, с удовольствием подставлял свой безобразный шрам под солнечные лучи. Я примостился рядом. В траве скрипели кузнечики. Им вторила беспокойная горихвостка, обустроившая гнездо под коньком крыши. Нет у Господа маленьких и больших, сильных и слабых. Все равны под небесным крестом, все в меру сил толкают тяжёлое колесо, имя которому – жизнь…

Прощание вышло скомканным и затянулось почти до обеда, потому что совпало по времени с испытанием велоблока. Меня к нему, кстати, ни разу не допустили. Взрослые люди, а всё одно как дети. Не успеет Фрол пройти полтора рядка, Пимовна вырывает раму из рук: «Дай я!» А у самой уже над душой бабка Глафира стоит. Так женщины увлеклись, что подгорели котлеты. Зато и управились за двадцать минут. Там-то картошки той от силы сотки четыре, земля в междурядье мягкая, без единого камушка, плюс тяпка со свежей заточкой. Не скажешь, что одноглазый фаску снимал и кромку до ума доводил.

Прополоть пропололи, а окучивать нечем. Кто виноват? Фрол. «Тебе же сказали, берёшься за дело…»

Забыли уже, что завтра с утра на работу, что ехать пора, что время пришло прощаться. Нет бы сразу не вмешивались в мужские дела.

«Сколько сил мы тратим на то, чтобы угодить женщинам! – думал я, шагая за колдуном. – Порой посвящаем этому жизнь! А они, в свою очередь, делают всё, чтобы создать нам на этом пути максимум неудобств».

Подходящей заготовки в кузнице не нашлось, а разводить огонь и ковалить колдуну расхотелось. Прилепили кусок трубы к старой подборной лопате с обломанной тулейкой да подрубили на конус края полотна. Не понравилось ни мне, ни ему. Одно хорошо – над душой никто не стоял.

– Долго оно не проходит, – самокритично сказал Фрол. – Максимум, два сезона. Лопата – это такая падла, что где ты на ней трещину заварил, там она опять и сломается.

В общем, окучиватель получился «на отвали». Он и грёб как-то не по-людски. Земля уходила в отвал с двух третей полотна. После такой обработки картофельные рядки становились похожими на окопы – два бруствера, а между ними кусты. Где-то мы с Фролом, как он говорил, обмишурились. Немного не рассчитали угол атаки. Зато быстро управились. Я время не засекал, потому что ели-пили на улице, под виноградником, но точно быстро.

Как автор проекта, я втайне надеялся, что мне отдадут раму и колесо. Куда там! Это ещё не дефицит, но повышенный спрос на велоблоки уже налицо. Самая горячая тема.

– …И грабельки какие-нибудь! – говорила Глафира, когда бабушка Катя спохватилась и глянула на часы.

– Ну, мать, засиделись же мы! Я бы ещё задержалась, да соседи с ума сойдут. Надо ребёнка в семью возвращать.

– А как же клубника? Ты же собиралась…

– Да грец уже с той клубникой! По дороге куплю.

Фрол проводил нас до самой калитки. Перед тем как пожать руку, повязал на моё запястье три разноцветные нитки, сплетённые хитрым узлом, наподобие макраме.

– До вечера не снимай, – сказал он. – А как мамка приедет, спрячь эту штуку в изголовье её кровати, под перину или подушку, а на утро сожги. Только так, чтобы никто не видел…

Отдохнувшие кони ходко понесли нашу бричку по пыльной грунтовке вдоль зарастающих осокой прудов в сторону соседней станицы. Она начиналась сразу за ближайшим холмом. Возница вполголоса напевала вчерашнюю песню о гарном коняке, а я всё гадал, поможет ли мамке Фролово ведовство? Стоя под небесным крестом в притворе разбитого храма, я был в этом почти уверен. После совместной работы на кузне стал сомневаться. Уж слишком он стал земным. Вернее, приземлённым.

– С теми людьми, которых колдун проклял, что-то потом случилось? – спросил я, когда Пимовна замолчала. – Не просто же так в станице его боятся?

– Ты это о Фролке? Да какой из него колдун! Просто слово его и на самом деле от Бога. Он его душой ведает. Такого обидеть – всё одно что церкву разрушить. Вот и держит его Господь при себе. А люди боятся потому, что привыкли не суть человека видеть, а его внешнюю личину. В душу-то лень заглянуть. А что с лиходеями теми стало потом, этого я не видела, а брехать не хочу. Пришлые ведь, как листва на ветру, не уследишь. Сегодня сюда занесло, завтра туда. Много чего люди болтают. Проскурня, верховода их, тот лет через пять повесился, это я точно знаю. Из гарнизонных солдат, что девок станичных пользовали, вообще мало кто уцелел. Тиф покосил. Послали их в поле эшелон с казаками, что возвращались домой, из пушек расстреливать, там среди них эпидемия и случилась.

«И всё? – подумалось мне. – Слабовато для колдуна!» То, что поведала Пимовна, честное слово, не произвело впечатления. Я чаял услышать леденящие кровь ужасы, а не рутинную прозу жизни. Тиф – одна из примет любого смутного времени. Причин, по которым мужик может намылить петлю, если копнуть поглубже, найдётся великое множество. А мне хотелось гарантий. Знать точно, наверняка, что слово станичного колдуна найдёт нужного адресата и сотворит чудо.

Пока я раздумывал, как сформулировать последний вопрос, бабушка Катя сама ответила на него:

– Ты, главное, верь. Вера – это единственное, что нам с тобой остаётся. Слово сказано, а время покажет, чья правда сильней…

Клубнику в Вознесенке открыто не продавали. Едешь по улице, а через двор, через два – скамейка возле калитки застелена белой тряпочкой, на ней миска с крупными ягодами, подходи пробуй. Если понравилось, можешь постучать. Мы заглянули в четыре таких двора, набрали свою норму. В местном сельпо бабушка Катя купила хлеб и штыковую лопату.

– Надо было у Глашки позычить, – сетовала она. – Я-то, старая дура, забыла совсем о своей берёзке. Будем вертаться. Поехали в столовку, немножко подтормозим[47], а потом напрямки, через Северный. Это их выпасы.

Мне тоже хотелось жрать. Перекус за столом у Фрола мало походил на обед. Яичницу три раза подогревали, и от этого она получилась какой-то беспонтовой. Котлеты подгорели настолько, что отдавали горечью. А попросить тарелку борща я постеснялся.

Пока бабушка Катя привязывала коней, я спрятал в фуфайку пропалыватель и окучник. А ну как сопрут?

Общепит на селе, во все времена, рассчитан исключительно на приезжих. Был ли он рентабелен – это второй вопрос.

Как справный казак гордится своим строевым конём, так и колхозы-миллионеры возводили Дома культуры и общественные столовые соседям на зависть. Председатели победнее тоже старались не отставать. Ведь центральная усадьба станицы – это их визитная карточка.

В Вознесенке всё было, как в большом городе: общепитовские столы, пластмассовые подносы, посуда из нержавейки, гранёные стаканы, алюминиевые ложки и вилки. Только порции накладывали от души, да не нашлось повара, который не умеет вкусно готовить. Я еле осилил всё, что выбрала для меня Пимовна: стакан сметаны, салат оливье, борщ и гуляш с гречкой. Крепко подтормозили. На семьдесят шесть копеек. Только кони не поели. Им в начале пути не положено.

Бабушка Катя знала окрестные поля, просёлки и объездные дороги не хуже иного агронома. Когда я ей об этом сказал, она засмеялась:

– Жизнь, Сашка, заставила. Расказачили нашу Кубань, и стали люди ходить пешком. По осени, как хлеб с полей уберут, нанимает общество конную бричку – и с ночлегом на Краснодар, до сенного рынка. Товар лошадь везёт, а продавцы на своих двоих. Расстояния тогда были другими. Это сейчас, по карте, до Армавира шестьдесят километров. А мы ходили не по дорогам, а по полям. Встанешь в пять утра – через три с половиной часа уже там. Да и после войны не было транспорта доступней своих ног. В 1947 году на весь наш район было у населения всего пять велосипедов. Их на праздничной демонстрации впереди колонны вели…

– До революции лучше было?

– Ну, это кому как. Беднело казачество и при царе. Каждая шестая семья снаряжала сына на службу за общественный счёт. Но бричку с лошадкой всегда можно было у соседа позычить. Со своих денег не брали. Наша семья, насколько я помню, ничего лишнего позволить себе не могла. Отца ведь атаманом назначили после того, как он потерял руку. А начинал простым казаком. Конь с амуницией, оружие, справа – всё за свой счёт.

Летнее солнце набирало лютую силу. Земля, как большая микроволновая печь, поддувала жару снизу. Только дорожная пыль, мягким ковром лежащая на обочинах, остужала босые ступни мягкой прохладой. Там, где дорога врезывалась в горизонт, две колеи плавно переходили в одну.

По-моему, общепитовский борщ был пересолен. Остатки воды из заветного родника мы выпили за какой-нибудь час. Организм требовал ещё.

– Потерпи, Сашка, с полчасика, – заметив, как я мучаюсь, сказала бабушка Катя. – На хуторе наполним флягу. Есть там один хороший колодец. Вода из него вымывает камни из почек. Запомни на будущее. Когда-нибудь пригодится… На Северном, кстати, того Проскурню и зарыли после того, как повесился.

Я встрепенулся:

– Неужели совесть заела?

– Совесть? Да откуда у него совесть?! Болел он. Так крепко болел, что орал по ночам. Когда крест с церкви снимали, он внизу суетился, командовал: с какой стороны верёвку набросить, да как лучше петлю затянуть. И докомандовался. То ли камушек мелкий, то ли кусок штукатурки сверху упал да ударил его по горбу. Не сильно ударил, сначала и не почувствовал. Домой пришёл на своих ногах, а утром уже не встал. Ох, Василенчиха с ним и намучилась! Возила по бабкам-знахаркам, потом в Краснодар. А что сделает человек, если Господь распорядился иначе? Да и хороших врачей к тому времени не осталось. Тех, у кого были деньги, расказачили в первую очередь, сразу же после прокурорских и судей…

– Ну, бабушка Катя! – не выдержал я. – Вас послушать, так советскую власть на Кубани устанавливали бандиты и уголовники!

– А то нет?! – Пимовна подбоченилась, отложила в сторону кнут. – Скажи мне тогда, почему во всём Краснодарском крае нет ни одного памятника местным революционерам? Почему городские улицы их именами не называют? Не знаешь? А я тебе так скажу: потому что не было среди них ни одного нормального человека. Вдоль да поперёк пьяницы, воры и беглые каторжане. Что им не бесчинствовать, когда казаки на фронте, а в станицах остались одни старики, инвалиды да тётки с детьми? Думаешь, Проскурня один такой, главный злодей? Находились и похлеще его. В Армавире, к примеру, был заводилой латыш Вилистер. Под его руководством расказачили дом Персидского консульского агентства. Всех, кто там был, около трёхсот человек, расстреляли из пулемётов, а потом закопали на скотобойне. С одной только жены консула Иббадулы-Бека сняли золотых украшений на двести тысяч рублей. А местный наш, Рындин? Зачислился рядовым в станичный гарнизон, буянил, пьянствовал, разлагал дисциплину. Восстанавливал иногородних против казачества. Призывал вырезать всех «от седой бороды и до люльки». А потом, под охраной гарнизонных солдат, отправился на вокзал, ограбил там железнодорожную кассу на четыре тысячи с лишком – и Митькой его звать. А что? Деньги в кармане. И на х… ему теперь та революция вместе с советской властью? Ой, прости господи! – спохватилась Екатерина Пимовна, выпалив сгоряча лишнее слово. – Что это я, старая дура? Нашла с кем спорить! Всё, Сашка, забудь. Не было ничего. Всё у нас с революцией хорошо, и Гайдар шагает впереди.

– Зачем вы так? – обиделся я. – У каждого правда своя, а время вспять не повернёшь. Государство ломается по человеческим судьбам. Не нужно быть взрослым, чтобы это понять. Если бы ваш отец знал наперёд, какую страну мы в итоге построим, возможно, и он принял бы советскую власть.

– Нет, не дожил бы он. В любом случае не дожил. Время такое выпало, что оно его точно перемололо бы. Ты только не думай, что отец был против советской власти. Не было тогда никакой власти. У кого ружьё, тот и царь. Мы с мамкой и то чудом выжили. После смерти отца увезла она меня в Каладжу, к тётке Полине…

– Казнили его или погиб? – уточнил я, уже понимая, что в то время погибнуть в бою не самый плохой исход.

– Слава богу, в бою, – вздохнула бабушка Катя. – Не вышло у казаков собраться в единый кулак. В час ночи двумя небольшими отрядами атаковали семитысячный гарнизон станицы Лабинской. Расстреляли почти все патроны, отбили орудийную батарею, но вывезти её не смогли. Местные с подводами вовремя не подоспели. Ближе к утру солдаты пришли в себя, наладили оборону. С крыш двухэтажных зданий ударили из пулемётов. Пришлось отступить. Папка погиб, прикрывая отход.

– А что за солдаты? – не понял я. – Зачем в казачьем краю какие-то гарнизоны?

– У-у, Сашка! – Возница взглянула на меня уничижительным взглядом. – Да ты, я смотрю, совсем историю не учил! Казаки, как иррегулярные части, были приданы артиллерии. По всем крупным станицам у нас гарнизоны стояли, как вроде сейчас учебные части. На чьей стороне они, у того сила. Большевики это первыми поняли, одного за другим засылали туда своих агитаторов с декретами из Москвы. «Штык в землю, земля крестьянам, власть народу!» Кто против, того к стенке. Атаман и станичная администрация смотрели сквозь пальцы, как солдаты своих офицеров уничтожают. Закрытый гарнизон, не их компетенция. Куда с саблями против пушек? Ну и, кроме того, офицеры-армейцы чурались казачьего рода-племени. Даже на равных по званию посматривали свысока. Считали их голытьбой, неграмотным быдлом, на которое незаслуженно надели погоны и приравняли к дворянству. В общем, не заступились. А уж когда зазвучало «Долой царских сатрапов!», было уже поздно. Окружат станицу триста солдат, дадут предупредительный залп из пушек, звоном колоколов сгонят людей на сход и митинговым порядком назначают ревком…

Историю я учил. Не плавал в датах, читал дополнительную литературу и носил в дневнике заслуженную пятёрку. Вот только не было в наших учебниках ничего о революции на юге России. Периферия. Малозначимый эпизод. Как в анекдоте: «Посмотрел я, Петька, на глобус… сколько там той Кубани?»

До истины никогда не докапывался, да и цели такой перед собой не ставил. Мои старики эту тему старательно обходили. Взрослая жизнь не оставляла времени для таких мелочей. Встречались на пути и заброшенные станицы, и обезлюдевшие деревни. А куда подевались те, кто там жил раньше? Я об этом почему-то не думал, условно считая, что все переехали в город.

Всплывали иногда интересные факты, по которым можно было судить, что народы ломали через колено, но и они воспринимались как нелепица, как курьёз. Я, например, долго смеялся, когда узнал, что после Гражданской войны в столице Адыгеи Майкопе была проведена демонстрация под лозунгом «Долой стыд». Мужчины и женщины, мусульмане и бывшие христиане шли по улицам города нагишом. Это как же нужно было народу засрать мозги?! До такого маразма не додумались даже наши отцы перестройки.

Из монологов бабушки Кати я почерпнул гораздо больше, чем за всю прошлую жизнь. Почему она так разоткровенничалась с двенадцатилетним мальчишкой? Многое, наверно, вспомнилось да нахлынуло, а другого слушателя не нашлось. Кроме того, и я и она были теперь связаны общим таинством и жёстким табу: о том, что происходило минувшей ночью, нужно забыть. Ездили собирать клубнику – и всё! «С отговорным словом не шутють»…

– Ты думаешь, отстоялась советская власть, схлынули проходимцы, пришли настоящие коммунисты и люди зажили хорошо? – говорила она. – Да фигу с дрыгой![48] Насмотрелась я в Каладже. Отлютовал полковник Солодский, отомстил за казнённых станичников, на смену ему – красный отряд Штыркина. Всех, кто замешкался, не успел убежать в горы, к ногтю! Только землица впитала в себя кровь человеческую, на горизонте Врангель. Белые ещё не пришли, а семьи иногородних, станичная голытьба, все, кто сочувствовал большевикам, сами пошли в отступ. Знали уже, чем это дело на Кубани кончается. Голод, зима, тиф, а они на своих двоих. Жить-то хочется. Одни добрались до Астрахани, другие в песках полегли, третьи вернулись назад, перед смертью погреться. За этих, уже весной девятнадцатого, отомстил Будённый. Герой он, конечно, но вешал не хуже царя Николая. Первая конная, кстати, в наших краях формировалась… Тпру, проклятущие!

Пимовна так увлеклась, что проехала поворот с облупившимся указателем. Кони, храпя, приседали, норовили подняться на дыбки, но, ведомые твёрдой рукой, осадили назад и затопали вдоль посадки, раздвигая копытами пыльную густую траву. Луговой мятлик, ползучий и горный клевер, пырей, лисохвост плотным ковром легли на дорогу. Колея еле угадывалась. Здесь мало кто ездит.

– В наших краях, говорю, Первая конная формировалась. Там, где сейчас болгары завод сахарный строят, – немного повышенным тоном, сказала бабушка Катя, будто я её в прошлый раз не расслышал и попросил повторить. – Я этого Семёна Будённого часто потом видела в Каладже. Смелый чертяка! Один приезжал, без эскорта. Спешится – и к хате наспроть. По Каритчихе нашей прям-таки сох. Цветы привозил, конхветы. Ей тогда только-только шестнадцать исполнилось. Высокая девка, видная. Отшила она его…

– Это вы про бабушку Машу? – уточнил я, имея в виду нашу соседку, мать Толика Корытько.

– А то ж про кого? Оттуда она, с тех краёв, из казачьего рода Квашиных-Кононенко. Аукнулся ей на всю жисть той Будённый, хоть и не было у неё с ним ничего. Мужик до сих пор попрекает, девятерых детей настрогал, а в двадцатом годе, когда о белых уже и думать забыли, нагрянул на Каладжу партизанский отряд генерала Хвостина. Тот вообще приказал было выпороть Машку прилюдно, но глянул на неё и отпустил.

– Лютовал?

– Хвостин-то? Для кого-то, может, и лютовал, а по мне, так воздавал по заслугам…

Несмотря на обидчивость и ранимость, бабушка Катя была женщиной с тонким, глубинным юмором. Многие её перлы, такие как: «Что жил, что под тыном высрался», «С одной жопой на три торга не поспеешь», запомнились мне на всю жизнь. Рассказывала она ярко и красочно, так, что не передать.

По её словам, «комиссарили» в Каладже два проходимца – Клименко и Шуткин. Первый запомнился тем, что заочно развёлся с законной женой в станичном «народном суде», назначенном им же специально для этой цели. А потом, под угрозой расстрела, заставил местного батюшку соединить его церковными узами с иногородней девицей. Другой до революции босяковал, частенько валялся пьяным по кушерям да навозным кучам. Возглавив ревком, стал завоёвывать авторитет. Обзавёлся роговыми очками, снятыми с казнённого им казака. Пил редко, исключительно перед тем, как привести приговор в исполнение. От первого стакана дурел, терял человеческий облик. Того же Николу Кретова, связанного по рукам и ногам, тащил за телегой волоком от края до края станицы и орал, погоняя коней: «Сторонись, голытьба, казак скачет! Дай казаку дорогу!»

Поддержавших восстание жителей Каладжинской в количестве тридцати человек казнили за станичной околицей у края оврага. Выводили поодиночке. Командовали: «Раздевайся, разувайся, нагнись!» – и двумя-тремя ударами шашки рубили склонённые головы. Трупы присыпали навозом. Только Николу Кретова убили в центре станицы, у церковной ограды. Были к нему у комиссара Шуткина давнишние счёты. Он лично разжал ему зубы кончиком шашки, просунул её в горло и сказал, ворочая ею из стороны в сторону: «Вот тебе, сука, казачество!»

Отплатили ему той же монетой. По приказанию Хвостина, две недели его содержали в подвале правления. Истязали нагайками, шомполами. Отрубили все пальцы на правой руке, отрезали уши и нос. В таком неузнаваемом виде Шуткина провели по станице на длинной верёвке, а потом расстреляли.

Всем остальным ревкомовцам просто срубили голову. Не в два-три удара, а играючи, с полузамаха. Как справедливо заметила Пимовна, «если б нашего Фролку казнил не солдат, а казак, он не выжил бы».

Такие вот страсти. А мы пацанами рубились в «красных и белых», даже не понимая всей подоплёки этой игры.

Северный – самый крайний в «Союзе шестнадцати хуторов», разбросанных вдоль границы Кавказских гор. Вместе с собратьями он укрупнялся, разукрупнялся, обретал новое имя, переходил из района в район, но закрепился в народной памяти под таким общим названием. С 1959 года здесь запретили постройку жилых домов. Кого-то успели переселить на центральную усадьбу колхоза, до других не дошли руки, третьи сами не захотели.

Обживали эти места государственные крестьяне из-под Харькова и Воронежа. Махнули не глядя своё крепостное прошлое на вольный статус линейного казака. Жили большими семьями. Одна фамилия – один хутор. Шесть с половиной тысяч гектаров на всех. Было и здесь кого расказачивать.

Колодец с дырявым ведром, накрепко прикованным к ржавой цепи, венчал хуторскую окраину. Тропинка к нему зарастала не первый год. Если он и пользовался популярностью, то разве что у проезжих.

Вода в нём казалась безвкусной и слишком уж тёплой. Что пьёшь, что дышишь. Приталенный временем ворот, сделанный из цельной дубовой колоды, не скрипел, а будто вскрикивал.

Пили долго. Будто в последний раз. Пимовна снова повеселела, опять замурлыкала свою бесконечную песню, где первый куплет начинался сразу же после последнего.

– Кто такой волоцюга? – спросил я, когда она прервалась, чтобы хлебнуть водички.

– Тот, кто волочится, бегает за хозяином, как собачка. Это, Сашка, песня о молодом, ещё необъезженном коне. Кто-то её написал от великой радости. Жеребёнок – это не только прибыток в кубанской семье, обретение верного дру-га и боевого товарища. Когда конь и казак сызмальства вместе, они как иголка с ниткой. Им на войне уцелеть проще. Помолчи, не мешай…

Ой того-то я коняку поважати буду…

Теперь Пимовна пела во весь голос. Бережно лелеяла каждое слово. Со слезой, с душевным надрывом. Я глядел на её анфас и с горечью вспоминал, с каким воодушевлением она восприняла закон о реабилитации репрессированных народов.

– Всё, Сашка! Наше время вернулось, – торжествовала она, пряча за божницу свой ваучер. – Казачество возрождается! Завтра же еду в Ерёминскую. Нехай отдають хату и мельницу!

Никто никуда, естественно, не поехал. Деньги, что копились на книжке, в одночасье превратились в копейки, а знакомый юрист, к которому бабушка Катя обратилась за помощью и советом, так прямо и сказал: «Можно, конечно, попробовать. Только вашему Лёшке при должности уже не работать».

О казаках того времени вспоминать не хочется. Дня не минуло, как они поделились на красных и белых. До драки не доходило, но враждовали. Все вместе и каждый в отдельности люто ненавидели Анатолия Долгополова, которого сами же выбрали сначала своим «батькой», а потом депутатом Государственной Думы. За недолгие месяцы существования районного казачьего общества успели смениться пять или шесть атаманов. Каждый из них считал, что, если бы не интриги завистников, именно он выступал бы сейчас с трибуны здания на Охотном Ряду, имел квартиру в Москве и в составе многочисленных делегаций выезжал за рубеж.

Как представитель прессы, я несколько раз бывал на казачьем кругу. Видел всё «изнутри». Сразу же после молитвы начинались разборки «бывших». Они приходили на круг, каждый в окружении собственной свиты, сотрясали над головой свежим номером «Совершенно секретно» с материалом А. Боровика. Там говорилось о личной трусости нечистого на руку командира 44-го отдельного батальона аэродромно-технического обслуживания подполковника Анатолия Долгополова, который весной 1992 года передал грузинским властям в городе Гудаута 6 БМП с полным боекомплектом, 6 пулемётов, 367 гранат Ф-1 и около 50 тысяч патронов.

По всему выходило, что, по сравнению с проворовавшимся батькой, коммунист Пашуто именно тот человек, который достоин представлять казаков в высшем законодательном органе нашей страны. У него де ещё со времён КПСС есть давние личные связи с Николаем Егоровым, бывшим парторгом нашего семсовхоза, а ныне главой администрации президента Ельцина. Таким властным тандемом земляки сделают всё, чтобы местные казаки-панувалы[49] с утра до вечера поплёвывали в потолок и пили от пуза на доходы от «Казачьего рынка».

– О том, что упомянутый рынок появился у казаков стараниями депутата Госдумы, все почему-то умалчивали. На восьмидесяти гектарах земли, выбитых для общества тем же Долгополовым, тоже работать никто не хотел.

Буквально на несколько дней записались в казачество и братья Григорьевы. В составе сурового патруля прошлись пару раз по местам, где лица кавказской национальности торгуют жратвой. Одна папаха на всех, чтоб узнавали. Проверяли прописку. Домой приносили кое-какую добычу, обменивали на самогон. Потом что-то не поделили. Дело дошло до драки. Престарелая мать, не обращаясь в милицию, позвонила в приёмную атамана. Приехавшие по вызову казаки не стали ломать голову, кто прав из братьев, а кто виноват. Обоим было выписано по десять плетей. Так махали нагайками, что вырвали из потолка электрическую лампочку вместе с двумя метрами провода…

– Ты вот, Сашка, сказал, что страну мы построили такую, что всем на зависть, – прервала мои размышления бабушка Катя. – А знаешь, сколько строителей она не досчиталась? В Гражданскую было как: мало убить врага, нужно ещё спалить его хату и разорить хозяйство. Кинулись потом: а инвентаря-то и нет! Коней с мужиками выбили на войне. Власть призывала к тракторизации. А на какие шиши тот трактор купить? «Запорожец» и «Карлик» продавали от полутора тысяч рублей. За «Большевик» просили все восемь. Были ещё «Фордзоны», но я их ни разу не видела. Говорят, они за границей стоили по восемьсот шестьдесят долларов штука. Мать с тёткой Полиной на коровах да на волах пахали. Они к тому времени вступили в товарищество по совместной обработке земли. Тут засуха, неурожай. С самой весны не выпало ни одного дождя. На Кубани ещё хоть что-то собрали, а в Поволжье и центральной части России на корню сгорели посевы. Самим нечего жрать, а люди – на эшелоны и к нам, за куском хлеба. Почти восемьдесят тысяч. Больше, чем населения во всём нашем районе. Женщины, дети, куда их? Зерно для голодающих забирали не только у кулаков и середняков, но даже у коммунаров. Только не этим людям его раздавали – они уже на земле, сами себе найдут пропитание, а отправляли в Москву. В начале июня организовали субботник под лозунгом «Хлеб голодному центру». От хуторов и станиц в Лабинскую потянулись 50 парнокопытных подвод. Мы с мамкой приехали на волах. А с нами солдат с ружьём, чтобы по дороге не обокрали ни мы, ни нас. Собрались у ревкома. Это там, где сейчас райотдел милиции. А оттуда уже по ссыпным пунктам и на железнодорожную станцию. Зерно в мешках. Как его украдёшь? Хорошо хоть, потом покормили. В общем, Сашка, к новому урожаю население Кубани и Черноморья сократилось на тридцать две тысячи человек. Приезжих никто не считал. Детей, правда, уберегли. Их принудительно распределяли по семьям. Даже лозунг придумали: «Десять сытых кормят одного голодного». У нас говорили: «Своему не додай, а чужого обязательно накорми». Кто там был сытый?! Чтобы хватило на всех, мамка добавляла в муку и отруби, и опилки, и толчёную грушу-дичок. Ой, Сашка, что-то мне жрать захотелось. Ну его к бесам, заедем на той пригорок, ещё раз подтормозим…

Над землёй басовито гудели шмели. Припадали к головкам душистого клевера. Вершина холма сочилась насыщенной зеленью, как половинка яйца, покрашенного к Пасхе зелёнкой. За тоненькой ниткой реки Грязнухи раскачивались саженцы тополей, виднелась околица далёкого хутора.

Мы с Пимовной ели станичный хлеб, запивая его тёплой водой из колодца. Кони грызли пресные мундштуки, перебирали ногами, отбивались волосяными хвостами от приставучих оводов.

Под безмятежным небом лежала страна, где десять голодных, живущих по правде, всегда накормят одиннадцатого, у которого своя правда. Человек слаб, но всегда найдёт оправдание своим слабостям. Это тоже одна из правд. Я, как никто, понимал и бабушку Катю, и атамана Пима. Теряя страну, они, как и я, теряли себя. Не трудно принять новую власть. Но как это сделать, если новая власть не принимает тебя?

Ни облачка в окоёме, ни знака тревоги…

Глава 19. Всё не так

Домой мы добрались к вечеру. Бабушка будто ждала за калиткой. Выскочила, а в глазах слёзы. И дед от порога:

– А вот и наш Сашка приехал!

Они всегда радовались моему появлению. Даже когда я просто возвращался из школы. Если и есть на свете шестое чувство, то это любовь. С уходом моих стариков она умерла. Во всяком случае, я больше её не видел. Но сейчас! Сейчас в каком-то безотчётном порыве я бросаюсь в объятия. Чуть не забыл на телеге фуфайку и свои железные прибамбасы.

Дед ушёл помогать Екатерине Пимовне. Дождавшись его возвращения, Елена Акимовна потащила меня к столу:

– Проголодался, внучок?

– А то!

Сегодня на ужин фаршированный перец. И где они его только добыли в начале июня?

– Анька вчера из Натырбова привезла, – пояснила хозяйка, нарезая скибками[50] хлеб, – из колхозной теплицы.

– Как она?

– Дык как? – Бабушка застывает, удивлённо глядя на меня. Такие вопросы я, на её памяти, не задавал. – Анька как Анька. – Она снова взялась за нож. – Умотала с утра на первый автобус. Сон ей дурной приснился. Будто она в церкве стоит, босиком и простоволосая. В той церкве ни единой иконы, а вместо купола звёзды. Не случилось бы что.

– Тако-ое, – отозвался дед.

– Вот тебе и «такое», старый дурак! – ни с того ни с сего вспыхивает Елена Акимовна. – Пашка сказала, что всё не к добру. Разрушенный храм – это к бедности, страданиям и болезни.

– Тю на тебя!

Я поперхнулся, закашлялся. Уж больно дурной сон бабушки Ани перекликался с событиями минувшего утра. Неужели дошло? Взрослые прекратили словесную пикировку и принялись в две руки колотить меня ладонями по спине.

Некоторое время все ели молча. Начинка постная: капуста, лук, помидоры и, собственно, сам перец. Подлива насыщенная, густая. Бабушка ещё не привыкла, что я теперь ем всё подряд. А может, просто захотела побаловать. Специально для меня четыре перчины набиты рисом, сдобренным мясным фаршем. Ну ещё бы, добытчик! В закрытой веранде одуряюще пахнет клубникой. На мой маломощный пай Пимовна выделила полный эмалированный тазик:

– Куда мне? С позапрошлого года варенье стоить. Лёшка не жгрёть. Я своё шелковицей выберу. Вы ж всё равно не гоните…

Отсыпала, правда, и нам с половину ведра. На завтрашний день бабушка уже запланировала вареники. Так что с утра, как проснусь, нужно будет идти за сахаром.

За чаем пошли расспросы: что ел, где спал, как себя вёл?

– Да вот подраться пришлось…

Рассказываю в подробностях о Ваське, о бабке Глафире. Что ели у них и спали. Там же собирали клубнику. О колдуне, как договаривались, молчок.

– Рубин приезжал на своём дрындулете… – Бабушка сладко зевает, хлопает ладошкой по рту. – Очень переживал, что дома тебя не застал. Обещал заглянуть завтра. – Это она о Рубене, моём будущем куме.

Украдкой гляжу на численник. Ну да, послезавтра у него день рождения. И как я забыл? Хотел, наверное, пригласить. Настроение падает до нуля.

– О-хо-хо! – снова зевает бабушка. – Умаялась нонче. Легла бы, да солнышко не велит. Схожу-ка я, дед, до Катьки. Поесть что-нибудь отнесу да помогу по хозяйству. Заодно расспрошу, к чему этот Анькин сон. А вы ж не забудьте сажок да ставни закрыть!

Это моя обязанность. Поэтому киваю, угукаю и ухожу в свою комнату. У деда свои заботы, и они не кончаются никогда. Если честно, мне тоже хочется спать. Поднялся ни свет ни заря, в дороге подрастрясло. Начхал бы на то солнце, сыграл ранний отбой, да только домашние новости не выходят из головы. Нет, нужно дождаться бабушку. Хочу собственными ушами услышать всё, что по поводу «в церкве и босиком» поведает ей Екатерина Пимовна. Ну, это ладно. А вот днюха у кума Рубена мне будто серпом по одному месту. Примерно в это же время, плюс минус один год, ходил я на его день рождения. Что гостил – что говна поел. Вернулся в слезах. До сих пор вспоминать тошно.

В прошлой жизни всё было не так. Рубен встретился мне в городе. Я выходил из кинотеатра, а он в сопровождении тёти Шуры и какой-то взрослой девчонки шёл к зубному врачу. Не помню уже, что за фильм я тогда смотрел. То ли «Неуловимых», то ли «Кавказскую пленницу».

Девчонка мне сразу не понравилась. Во-первых, стара уже для меня, а во-вторых, на кума похожа. А как может нравиться особь противоположного пола, если она похожая на пацана? Только Рубен рыжий и нос в веснушках, а у неё лицо чистое, волосы густые и непослушные. Кудрявятся на концах, спадают на плечи густым чёрным воротником. Видно, что сестра, но не родная. Была бы родная, я её знал бы.

Короче, пригласил меня будущий кум. Как обычно, в детское время, под самый обед. Не знаю, почему пригласил? Не настолько дружны мы были тогда. Может, остановился, чтобы потянуть время, хоть с кем-то поговорить, а день рождения к слову пришёлся? По глазам было видно, что страсть как не хочется ему идти к зубному врачу. И я его понимал. Бормашины были тогда с приводом, как у бабушкиной швейной машинки. Сидит стоматолог, правой ногой наяривает, а бор всё равно в дупле застревает.

Я, наверное, к Рубену и не пошёл бы, если бы не Сонька. Он долго рассказывал, кто из нашего класса будет присутствовать за столом. Назвал и её имя. Вот почему в назначенный час я был уже десять минут как счастлив. Целый квартал прошагал рядом с предметом своих воздыханий. Ждал за углом, когда она выйдет из дома.

Мамочка ты моя! Как искренне, как беззаветно любили мы Соньку – наше верховное божество! Я в неё врюхался с первого взгляда, ещё даже не зная, что это отличница. Единственный раз отразился в шоколадного цвета глазищах и остался там навсегда.

– Новенький, – сказала она, – и как же его зовут?

– Сашей его зовут, – ответила бабушка, державшая меня за руку. – Ну, пошла я. Дорогу назад найдёшь? Если что, Витя Григорьев проводит. Он по соседству живёт.

И я остался один. Далеко от дома. Среди чужих пацанов. Они окружили меня, тащили в разные стороны, кричали наперебой: «Новенький, новенький!» А тут ещё эти глазищи. Ну, как в них не утонуть? От переизбытка чувств мне оставалось только заплакать.

С тех пор я смотрел на Соньку, как на икону: издали, исподволь и чтобы никто не заметил. А то ведь можно и в лоб получить.

– Ты куда это вылупился?! Ну-ка, пошли выйдем! – Это вызов один на один.

За почётное право не давать на Соньку смотреть дрались до первой крови. Оно у нас было как переходящее Красное знамя. Да что там смотреть! Попробуй её распятнать, когда ты в её команде бежишь за красных. Или встать на пути того, кто заслужил это кровью, когда за белых. Итог будет один: придёшь домой с набитой мордой. А уж если, не приведи господь, она возьмёт тебя за руку и выберет парой во время игры в ручеёк, тут уж никто не заступится.

Я, кстати, первым придумал набивать землю под ногти, когда подходила Сонькина очередь быть санитаркой. Тогда и приходило оно, тихое счастье. Ты оставался с богиней один на один. Сидел рядом с ней на скамейке, вдыхал запах её волос. А она, положив твою руку себе на колени, пальчик за пальчиком приводила её в порядок.

Что оставалось Напрею? Только скрипеть зубами. Не будет же бить пацан пацана только за то, что он ковырялся в земле?

Случалось, что во время урока нашей Екатерине Антоновне нужно было куда-нибудь отлучиться. За свой учительский стол она сажала, конечно, Соньку. И в классе стояла мёртвая тишина без всяких усилий и окриков с её стороны.

И так продолжалось вплоть до десятого класса. Мы росли, гормоны играли. Каждый из нас обзаводился персональной симпатией, право смотреть на которую мог отстоять кулаками. Только что такое они все, вместе взятые? Пыль у её ног.

Так вот и жил наш класс под недосягаемым солнцем, которое светило для всех. Мы даже не знали, что Сонька – азербайджанка, Рубен – армянин, Генка Пеньковский – еврей. А если бы и знали, то что это меняло бы?

В общем, вы понимаете, почему я в то утро был счастлив. Шёл, проглотив язык, и усиленно думал, что бы такое вытворить, чтобы заслужить с Сонькиной стороны хоть какой-нибудь знак внимания. Думал, думал и не успел придумать. На углу нас догнал Босяра. Потом Плут и Мекезя, другие пацаны с этой улицы, с которыми я не был знаком.

Дом у Рубена, как у меня. Две хаты под одной крышей. Только фундамент высокий. В другой половине живёт его дядька Пашка. Это младший брат тёти Шуры, будущий депутат, делегат, почётный гражданин нашего города и – директор Горэлектросетей. Тот самый Павел Петрович, который когда-то примет меня на работу. Но это будет потом, в смысле, давно. А пока он только полгода как отгулял свадьбу и ещё учится в институте.

Именинник ждал у калитки. Мы вломились во двор шумной оравой. Кто незнаком – знакомились, вручали Рубену подарки, а взрослые готовились к торжеству. Сонька, как принято у девчонок, напросилась им помогать, а мы стояли и ждали, когда позовут.

Ещё во дворе я почувствовал себя неуютно. Пацаны тесной стайкой столпились у входа в сарай, где у Рубена была мастерская. Он демонстрировал разобранные движки от турчков, рассказывал, что из чего состоит, какие детали чаще всего ломаются. Мне это было неинтересно. Я стоял чуть в стороне и время от времени ловил на себе чей-то тяжёлый, давящий взгляд. Несколько раз оборачивался, но ничего подозрительного на веранде не замечал. Тётя Шура с родственницей-соседкой украшали трёхцветный пирог, а Сонька с девчонкой, которую я вчера видел в городе рядом с Рубеном, были у них на подхвате.

Стоял я, стоял под этими взглядами, как голый на людной площади, и в душе закипала обида. Показалось, что кто-то меня попрекает ещё не съеденным. Спросил я у кума, где у него сортир, закрылся в нём изнутри и стоял до тех пор, пока все не ушли в дом.

Понятное дело, имениннику было не до меня. Не подошёл, не разрулил непонятки. Это задело ещё сильней. Значит, ни хрен и гость, подумаешь, книжку какую-то подарил!

Выбрался я из укрытия, скользнул, пригибаясь, под окнами, махнул через низкий штакетник – и Митькой меня звать. На обратном пути шёл по тропинке по-над дворами. Прятал лицо за ветвями деревьев, чтобы никто не увидел моих слёз. Дома сказал, что плохо себя чувствую, одетым завалился в постель, а на следующий день и действительно заболел.

Мой будущий кум прикатил тем же вечером на новеньком фабричном турчке, напоминавшем маленький мотоцикл. Я не хотел к нему выходить, но бабушка настояла. Он типа тоже обиделся, наезжал: «Почему ушёл?!»

Я хотел соврать что-нибудь, да не думала голова. Честно всё рассказал. Думал, Рубен не поверит, будет смеяться. Нет, выслушал очень серьёзно и мрачно сказал:

– Вот сучка, просил же её! – И опять на меня наезд: – А ты почему молчал? Мы с мамкой её приструнили бы.

– Да ты это про кого?

– Про Женьку. Это моя троюродная сестра. Она с детства у нас какая-то прибабахнутая. Не понравится кто-нибудь, смотрит бычком. В селе, где она живёт, её за глаза ведьмой зовут… На вот, мамка передала…

Кум спешился и стал доставать из хозяйственной сумки судки, баночки и пакеты, с гордостью перечисляя названия экзотических блюд. Одно из них я запомнил – долма д-тарпы, потому что звучало как д'Артаньян.

Богатый у Рубена был стол. Одна только бутылка «Крем-соды» стоила двадцать девять копеек, не считая шоколадных конфет. Попробовал, кстати, я ту долму д-тарпу. Обыкновенные голубцы. Только в виноградных листьях. И чеснока много.

На улице начинало темнеть, а бабушка ещё не вернулась. В комнату заглянул дед, сделал погромче радио, расклинился на пороге, между притолоками дверного проёма, и тем самым прервал мои размышления.

Вечерние новости начинались на трагической ноте: «В Москве скончался советский военачальник, маршал авиации Жаворонков». Диктор коротко пересказал биографию, заслуги покойного перед Отечеством.

После короткой, но ёмкой паузы, очень напоминающей полноценную минуту молчания, последовал переход к другим новостям. Он был таким плавным, что я мысленно зааплодировал выпускающему редактору. Умели же работать!

«В Кремле вручена медаль „За отвагу“ гражданину Чехословакии Александру Галлеру». И краткое пояснение: «За личное мужество и героизм в годы Великой Отечественной войны».

После буфера последовал суконный официоз: «Вступило в силу Постановление Совета Министров СССР „О состоянии и мерах по дальнейшему улучшению книжной торговли в РСФСР“». А следом ещё один перл: «Берн. Подписано соглашение между Правительством СССР и Федеральным Советом Швейцарии, регламентирующее воздушное сообщение между двумя странами».

Насколько я понял, это опять был буфер, плавный переход к обзору мировых новостей. Начались они с неожиданности: «Президент Египта Гамаль Абдель Насер заявил о своей отставке и передаче власти своему первому заместителю Закарии Мохиэддину».

А уж потом, как кувалдой по голове: «В ходе американо-израильского военного инцидента над Средиземным морем сбито два самолёта „Мистэр“ армии обороны Израиля. Ещё пять уничтожены на земле. Потоплено четыре торпедных катера. Потери американской стороны остаются прежними: 34 человека убито, 171 ранен».

«Совет Безопасности ООН призывает все стороны конфликта на Ближнем Востоке к переговорам».

«Израиль принёс официальные извинения правительству США за ошибочную атаку американского корабля».

«Советский эскадренный миноносец „Настойчивый“ продолжает сопровождение аварийного судна радиоэлектронной разведки ВМС США „Либерти“ в направлении Гибралтарского пролива».

«Герцогиня Виндзорская, супруга отрёкшегося короля Эдуарда Восьмого…»

Дед, косолапя, осторожно прошлёпал к столу, опустился на стул.

– Что там хоть было? – спросил я не менее осторожно.

– Оно тебе надо? – усмехнулся он. – Нехай они там чертуются, это не страшно. А вот поднимется китае́ц, тогда и свиту конец. Пойдём, подсобишь… – И зашоркал не оборачиваясь.

Ну да, я же у него маленький.

Солнце ещё не утратило силу, но перекрой-месяц тоже нашёл себе нишу в дальнем углу небосвода, кокетливо обозначив свой узенький серп над крышей элеватора.

Подсобление требовалось минимальное: щёлкнуть два раза по краям черновой доски натянутой верёвкой, густо надраенной куском природного мела. Я фиксировал край в указанных точках, дед со своей стороны корректировал: «Левее… ещё чутка… вот так, а теперь держи…» – плямк, плямк! – и свободен. А какой с меня толк, будь я даже в своём натуральном возрасте? Ни станка под рукой, ни электролобзика. Работать плотницким топором – та ещё наука и мука. В наше время этого уже никто не умел. Любить по всамделешнему – до слёз, до бессонницы – и то разучились.

Судя по заготовкам, стоявшим в углу сарая по левую сторону от верстака, дед мастерил уже третий поддон с формочками для литья тротуарной плитки. В каждом по девять штук. Сподобился-таки дядька Петро делать вибрационный стол. То-то я гляжу нержавейка ушла со двора. Надо будет ему подсказать, чтобы подкладывал под решётку толстое резное стекло. Наподобие того, что стоит в окошке сортира на железнодорожном вокзале. С рельефным рисунком на лицевой стороне плитка получится типа фабричной. И ноги зимой будут не так скользить. А если ещё добавить в раствор краситель…

Я стал напрягать голову, изыскивать что-нибудь подходящее. Но кроме мела, «Басмы» и «Хны» в неё ничего не пришло. Хотел уже заглянуть в Большую Советскую Энциклопедию, но вовремя увидел фуфайку, сиротливо лежащую на поленнице.

Вот блин! Полдороги я представлял, как буду показывать деду пропалыватель и окучник, а стоило увидеть родных – и самое главное из памяти вон!

Чтобы насладиться моментом сполна, я сначала занялся фуфайкой. Занёс её в дом, определил на вешалку. И только потом, торжествуя в душе, прошествовал мимо деда со своими железными прибамбасами. А он на них даже не посмотрел. Машет и машет плотницким топором, держится линии, отбитой верёвкой и мелом. Хоть плачь!

– Сбрехала Пашка! – Бабушкин голос, раздавшийся в проёме калитки, приближался и нарастал. – Пимовна мне сказала, что это хороший сон. Звёзды над разрушенным храмом – к переменам в семейной жизни. Зря Анька распереживалась. Всё у неё наладится. Найдёт хорошего мужика, замуж, глядишь, пойдёт. Гля, что это вы тут полуночничаете? Тёмно уже…

Хорошие новости так окрылили бабушку, что ей уже не до сна. Жарит семечки в большой сковородке, напевает под нос любимую мамкину песню «Подари мне платок». Я ждал, ждал да и уснул за столом…

* * *

Рубена я встретил напротив школы, когда возвращался из магазина при Тарном заводе с десятью килограммами сахара на горбу. Ноша была не то чтобы тяжела – неудобна. Опустишь руку – волочится по земле, а долго держать на весу – пальцы немеют. Для переноски таких вот сыпучих грузов, которые не помещались в магазинный бумажный кулёк, у бабушки был специальный мешок из плотной льняной ткани. Не наволочка, а что-то типа основы для пуховой подушки-думки.

Пёр я, короче, свой груз с перекурами, разминал пальцы, благо скамейки-лавочки стояли тогда у каждой калитки, а кум гарцевал мимо на своём турчке. Заметил меня, подкатил, ткнул ногой на сидушку:

– Садись, Санёк, подвезу!

Видок у него гордый-прегордый. Ещё бы, сто восемьдесят рэ под сракой! А это четыре с гаком дедовых пенсии. Названия за коленом не вижу и так знаю – «Рига-3». Всё блестит, двигатель под левой ногой лоснится заводской смазкой. По периметру топливного бачка окантовка в виде квадратиков, нарезанных из голубой изоленты. А в центре, где крышка, переводная картинка, фирменный знак ГДР – молоденькая девчонка немецких кровей скалит в улыбке свои лошадиные зубы. Было бы мне столько лет, сколько ей, я на такую и не посмотрел бы. Катька Тарасова и та лучше.

Вот тебе и ещё одна альтернатива: забогател кум! «Надо же, – думаю, – как всё удачно сложилось: и мне не топать пешком, и у Рубена обнова. Может, не вспомнит на радостях, что хотел меня на торжество пригласить?»

Куда там!

– Ты ж не забыл?

– Забудешь с тобой! Мне как сообщили, что ты вчера вечером приезжал, так я и вспомнил про днюху.

– Какую ещё Нюху? – не догнал будущий кум и радостно газанул. – Завтра мой день рождения, к двенадцати приходи!

– А кто ещё будет? – осторожно прозондировал я.

– Из нашего класса или вообще? – уточнил Рубен и заглушил движок.

– Вообще, – сказал я для прикола.

Неужто, думаю, всех перечислит?

– Если ты не взбрыкнёшь, как в прошлом году, то будет нас трое: ты, я и Славка Босых. Собирался ещё Соньку позвать, только нет её в городе и вернётся не скоро. В пионерский лагерь уехала на первые два потока. А пацанов с нашей улицы приглашать не хочу. Пошли они все…

«Ну да, – подумалось вдруг, – обсчитался. День, от которого я ждал неприятностей, уже за двойной завесой – в прошлой жизни и прошлом году. Когда за плечами долгая жизнь, время уже не является точной физической величиной. Плюс-минус один год – незначительная погрешность для старческой памяти. Значит, Женьку Саркисову, ставшую впоследствии Джуной, я никогда не увижу. Отключить бы ещё в душе детскую обиду и антипатию к этой загадочной женщине…»

– Не понял, ты чё, оглох? – возвысил голос Рубен.

– А? – всполошился я.

– Садись, говорю, поехали! А то накататься как следует не успеем. Мне к вечеру нужно турчок очкарику отвезти.

– Так это не твой?

– Поехали, говорю! Давай сюда мешок, на руль положу…

Вот блин! За всю свою жизнь никогда не ездил ни на турчке, ни на мотоцикле. Первое впечатление – состояние постоянной тревоги по причине отсутствия за спиной надёжной опоры. А если по-честному, я натурально боялся опрокинуться навзничь на какой-нибудь кочке. За рулём легковой машины скорость так остро не ощущается. Поэтому я сидел, сомкнув побелевшие пальцы на животе у кума, а он мало того, что газовал, так время от времени поворачивал ко мне коротко стриженный чуб, стараясь переорать свистящий в ушах воздух:

– Это Женьке Таскаеву предки купили. За то, что учебный год без трояков закончил. Так я ему жиклёр на карбюраторе подкрутил, чтобы не задавался. На руках прикатил ремонтировать…

Нет, зря всё-таки кум так газовал! Упасть мы с ним не упали, но, когда проезжали мимо смолы, крепко запятнали турчок расплавленным гудроном. Особенно обода и задок. Всё в мелких веснушках, как нос у Рубена. И пришлось нам вместо катания наливать керосин в пустую консервную банку да просить у бабушки поганую тряпку, чтобы смыть следы преступления.

Долбошились до обеда, сами все изгваздались, а успели привести в божеский вид только переднее колесо. Заодно и Елене Акимовне работу нашли. Отставила она в сторону медный тазик для варки варенья, нагрела горячей воды, достала из шкапчика плошку с растительным маслом и стала чистить нас по очереди, приговаривая: «Видно, Манька пироги пекла. Аж ворота в тесте!»

По-моему, кум не врубился, что это она про нас.

Обедали мы с Рубеном в большой комнате за круглым столом. Он, хоть и привык к долме д-тарпы, с удовольствием уплетал и борщ, и вареники с «творухом», и «какаву» с воздушною пенкой от ещё недоваренного варенья. Бабушка поспевала повсюду: и к печке, и к гостю, и, как потом оказалось, оставленному нами турчку. Деда не было, он ещё спозаранку ушёл на дежурство.

Время от времени будущий кум оборачивался и бросал на мою гитару завистливый взгляд. Не выдержал наконец:

– Твоя?

– А то! – гордо сказал я.

– Бацаешь?

– Не, не умею. – К чему дополнительные вопросы?

– Да ты чё?! – возмутился Рубен. – Это же так просто! Дай-ка сюда волыну! – Волыной у нас почему-то называли гитару.

Я снял с гвоздика инструмент. На всякий случай предупредил:

– Трёх струн не хватает.

– Ничё, как-нибудь так… – И кум залабал кособокой восьмёрочкой хит уличного сезона – песню про курочку:

У бабушки под крышей сеновала

Курочка спокойно проживала,

Не знала и не ведала греха,

Пока не повстречала петуха…

Слуха у кума отродясь не бывало, но это такая мелочь! Пел он в нос, по-блатному, подвизгивая в конце каждой фразы и вообще где только возможно. С аккорда на новый аккорд переходил долго и поэтапно, палец за пальцем, забывая при этом снимать струны с ладов и тем самым глушить лишние звуки. Расстроенная гитара гремела сплошным нескончаемым диссонансом.

Закричал он громко: «Ку-ка-ре-ку!»

Пойдём со мной, красавица, за реку.

Там за рекою тихо, тихо, тихо,

Растёт у Пети просо и гречиха…

Со стороны могло показаться, что кум, как глухарь, токует, ничего не замечая вокруг. Ан нет. Когда в дом заходила Елена Акимовна, он «забывал слова» и тотчас переходил на «ля-ля». Последний куплет даже лялякал с надрывом. Легла ему на душу эта песня, как плащ-болонья на плечи дядьке Пашке. Мне, честно сказать, тоже. «Курочку» не пели при взрослых. Боялись, что они разгадают вложенное в неё обращение к нашим неприступным симпатиям:

Советую, красавицы, я вам:

Не верьте вы усатым петухам.

И не ходите с ними вы за реку,

Иначе закричите: «Ку-ка-ре-ку».

Последний куплет, будто дёрганье их за косички. «Не верьте взрослым парням, – говорили мы, – храните себя для нашей любви! Дайте немножечко времени, чтобы успеть доказать, как мы её достойны!»

Отбацав, Рубен заявил:

– Найдем струны, Санёк. Скажу Пашке, чтобы из Ставрополя привёз. Он там играет на чехословацкой электрогитаре и поёт по субботам на танцах в своём институте. Показывал фотки…

После обеда работать никому, кроме бабушки, не хотелось. Кум сыграл ещё на нижних ладах «Смерть клопа». А больше он ничего пока не умел. Мы посмотрели мой фильмоскоп, покопались в библиотеке. А когда наконец решили плотно заняться турчком, делать там уже было нечего. Елена Акимовна всё очистила своим волшебным растительным маслом. Глупо было бы – жить возле смолы и не уметь с ней бороться.

Короче, мы с кумом так и не накатались. Когда что-нибудь планируешь загодя, всегда получается пшик. Отвезли на турчке горячий обед деду в сторожку и там распрощались. Я вернулся домой пешком. Рубену предстоит то же самое. Как говорил дядька Ванька Погребняк, высаживая пацанов из кабины газона у самого железнодорожного переезда, «сколько дурак проедет – столько и пройдёт». Цепляется он за жизнь, хотя и на улицу давно не выходит.

Дома случилась беда. Сорвался с гвоздя мамкин портрет. Рамка рассыпалась, стекло вдребезги. Елена Акимовна с побелевшим лицом ползала на коленях по комнате, собирала в ведро осколки, крестилась на угол, где когда-то висела икона, и беззвучно шевелила губами.

Я и сам понимал, что примета хреновая. Особенно для людей старшего поколения. Только мистика тут ни при чём. Если здраво размышлять и следовать логике, каждой примете можно найти объяснение. По-моему, причиной всему резонанс. Когда на ремонтной яме тестировали очередной двигатель, в доме часами дрожали окна и стены. Но как эту мысль до бабушки донести, если глаза её застили слёзы? Только и слышно: «Ой, горе ж мне, горе!»

Нужных слов я не сыскал. Не было таковых в моём арсенале. А вот дельная мысль сама посетила голову: «Мужик ты, Санёк, или куча ветоши? Если к возвращению деда сделать как было…»

Дальше этого почему-то не думалось. Столько нахлынуло всякого-разного, что хоть садись и книгу пиши.

Пока выносил мусорное ведро, закапывал осколки под корнями акации, вспомнил, как через год дед сделает за меня деревянную копию АКМ для военно-спортивной игры «Зарница».

Я начал корпеть над своей доской на уроке труда. Перевёл на неё контуры автомата, сделал пару неровных запилов. На остальное времени не хватило. То пила занята, то карандаш, то рубанок, то переводная бумага. Я честно занимал очередь, но так и оставался последним. Не потому, что рохля, а так сложилось. Очередная новая школа, в которой я никого не знаю. Пацаны из нашего класса не ставят меня ни в грош. А как ты кому-нибудь морду набьёшь, чтобы утвердиться, если мамка твоя завуч?

Принёс я, короче, заготовку домой. К табуретке прижал левым коленом и шоркаю мелкой ножовкой, стараясь не съехать с линии. Всё подо мной ёрзает, всё неустойчиво, клинит пилу, а меня псих накрывает. Дед долго смотрел на эту порнуху. Не выдержала душа:

– Дай-ка, Сашка, сюда. Смотри и учись. Ремесло на плечах не носить.

Вот никогда раньше не думал, что работать можно красиво.

Дед вооружился лучковой пилой с верёвочной тетивой, топором, рашпилем и стамеской. Пара запилов, точный удар – и вот она, почти готовая рукоятка моего автомата. На всё про всё – пятнадцать минут делов. От доски отсекалось лишнее, наращивались детали: мушка, обойма, прицельная планка. Потом в дело пошла олифа. И не просто олифа, а пополам с растворителем. После такой пропитки все заусеницы становятся дыбом в ожидании наждачной бумаги.

В общем, когда мой персональный ствол увидел учитель труда, он испытал разочарование. Одним учеником у него стало меньше.

Стоит ли говорить, что этот шедевр у меня стырили после первой же «боевой» вылазки. Я повесил его на дерево. С ним на плече мне было несподручно перетаскивать наших девчонок через лесной ручей. Ведь никто, кроме меня, не догадался прийти на войну в сапогах. Снял с закорок последнюю, глядь – а оружия нет. Падлы! Утешало лишь то, что за этот подвиг мне присвоили звание лейтенанта. А может, и не за подвиг. А за то, что мамка моя завуч и носит погоны майора.

Голова моя жила прошлым, а руки делали настоящее. Разбитую рамку от мамкиного портрета я умыкнул. Бабушка оставила её на комоде рядом с цветной фотографией, а я умыкнул. Кроме куска фанеры в комплекте имелась пружинящая прокладка из старой газеты «Трудовой путь» с основательно выцветшим шрифтом. Я убрал её в ящик со своими учебниками.

Не делая распальцовку, скажу, что в столярном деле я кое-что понимал. Если, конечно, не сравнивать меня с мастерами прошлого. То были доки, которые знали о дереве всё. Доски замачивали в конском навозе, сушили особым образом, выдерживали в тени. И что? – спросите вы. А то, что полы в нашей ментовке стелили задолго до революции. Двадцатый век проканал, а им хоть бы хны. И сколько бы ни выпили водки несколько поколений сотрудников РОВД, до сих пор (тьфу, тьфу, тьфу!) ни один не споткнулся.

Нашёл я, короче, причину трагедии. Проржавел и сломался гвоздик, за который крепилась бечёвка, держащая портрет на стене. Сама рамка не пострадала. Она просто рассыпалась. Плюс вмятина в левом нижнем углу, на который пришёлся удар. Простая, казалось, задача, а сделать нужно, чтобы комар носа не подточил. Вернее, чтобы дед не увидел чужую руку.

Я очистил пазы и шипы от застарелой грязи, промазал углы слоем столярного клея и вставил фанеру в фальц, чтобы выставить прямые углы.

Стекло тогда было в большом дефиците. Большие оконные рамы набирались из множества мелких проёмов с форточками, в которые с трудом протиснется взрослая кошка. Поэтому никто не выбрасывал деловые куски, размерами больше школьной тетрадки. Вдруг сгодится на раму для парника? Был и у деда свой небольшой Клондайк, где всегда можно выбрать что-нибудь стоящее, очистить от старой оконной замазки, всегда присыхающей намертво, и снова пустить в дело. Поэтому со стеклом я промучился долго, сказалось отсутствие практики. Только с третьего раза не запорол. Чуть ли не дышал на него. Отдраил сухой газеткой до полной прозрачности, и только потом вставил на штатное место. Старую газету трогать не стал. Поменял на «Сельскую жизнь». Она плотнее и толще.

В общем, портрет получился почти таким же, как был. Издали посмотрел – вмятину незаметно, если, конечно, не знать, что она есть. Можно сдавать в ОТК.

Елена Акимовна, конечно, оценила мой часовой труд. Похвалила, сказала «вумница», а в глазах всё та же печаль. Ещё бы, дурная примета. Я принялся ей рассказывать о резонансе, гвозде, что сломался от ржавчины, да только она перебила:

– Дед скоро приедет. Нужно будет стекло мокрой тряпочкой протереть, уж слишком оно чистое. Ты уж хоть его не расстраивай, промолчи.

До позднего вечера бабушка гремела посудой. Сегодня у неё это получалось особенно громко. Лишь изредка на кухне замирали все звуки, и устанавливалась мёртвая тишина. Каждый такой раз я выходил из комнаты: не случилось бы что. Нет, всё спокойно. Бабушка сидела на краешке застеленной койки. Раскладывала по цветастому покрывалу колоду старинных карт, которую обычно хранила у себя под подушкой. Тревожное ожидание довлело над бытием. Надолго ли, навсегда?

Мне тоже не думалось, не читалось. Радио раздражало. Я встал и включил свет. Машинально взглянул на тусклую лампочку сквозь приоткрытые веки. И понял внезапно, что означает могильный крест. Это застывшее время. Оно безвозвратно закончилось для тех, кто под ним.

Я хотел записать эту мысль, открыл ящик комода, чтобы взять авторучку, и снова споткнулся взглядом о выцветший шрифт старой газеты. Как я уже говорил, она называлась «Трудовой путь» – печатный орган парткома, совпрофа и Исполкома города Армавира – бывшего административного центра Лабинской волости. Две ветхие страницы размером 35 на 52 сантиметра, изданные тиражом 500 экземпляров. Первый сигнальный номер от 1 июня 1922 года. Размеры я оценил профессиональным взглядом редактора, коим успел пробыть ровно четыре месяца.

С точки зрения построения фраз, обилия стилистических и пунктуационных ошибок, газетёнка была безграмотной. Да и язык того времени отличался от современного, прямо скажем, не в лучшую сторону. Официальные документы подобострастно копировались. Их, по всей видимости, просто боялись править. Чего стоит только один наезд первых руководителей на «все Исполкомы и Сельсоветы» с требованием «немедленно перевести в адрес редакции восемьсот тысяч рублей – стоимость подписки за месяц». Чуть ниже имелась приписка петитом: «Учитывая тяжёлое материальное положение комитетов, редакция согласна принимать оплату натурой».

Над всем этим можно было бы посмеяться, если бы не правда. Скучная правда без знаков препинания, похороненная ныне в архивах, под кипами более важных дел.

На первой странице целиком размещался «Доклад комиссии по проведению „двухнедельника“ (слово-то какое!) по проверке работ помощи голодающим» за № 1436 от 10 мая 1922 года. В скобках указывалось, что вышеуказанное мероприятие спущено сверху согласно циркулярного распоряжения Армпомголода за № 29 от 18/IV.

Текст лучше не трогать. Отредактировать не получится, а смысл исказить – запросто. Итак:

«1) Работу Компомгола начал с 16 августа 1921 года. За весь период существования Комиссии беженцев прошло около 80 000, из коих зарегистрировано по районам 69 569 человек, кои и стоят на учёте. В станице Лабинской находится зарегистрированных по кварталам 636 человек детей, по детским больницам и гражданам станицы Лабинской – 157.

2) Меры по борьбе с голодом принимаются согласно циркулярного распоряжения Армпомголода от 24.IV.22 г. за № 30. Берутся процентные отчисления с частных хлебопекарен по 1 фунту с одного пуда и государственных – 1/2 фунта с одного пуда. С мельниц – 1/2 фунта с одного пуда. С предприятий, как то: маслобойных заводов, профсоюзы рабкопа „Пищевик“ – получаются 5 % и 2 % отчисления.

Участие населения в помощи голодающим никак не проявляется. Вся помощь населения выражается в принудительной раздаче детей по гражданам комиссией.

4) За всё время существования компомголода собрано: 2143 пуда 12 ф. продуктов (разнородных). Из них отослано в Царицын 629 п. 19 ф. Сдано в Заготконтору 1214 п. 22 ф. Имеется на складе Компомголода масла 17 п. 37 ф. и хлеба 32 1/2 ф. Деньгами поступило 112 583 987 руб. Израсходовано на жалование сотрудникам Помгола 2 702 352 руб. Сдано в приходно-расходную кассу 4 792 564 руб. Израсходовано на нужды Компомгола как то: постройку, рытьё могил, нужды беженцев – 70 764 071 руб., и имеется в наличии 10 000 000 руб. мелочью от одного рубля до 100 руб.

5) Лозунг „Десять сытых кормят одного голодного“ проводится в жизнь по мере сил и возможностей…»

Такие вот перлы. Честное слово, если нечто подобное запустили бы в тираж журналюги моего коллектива, я бил бы ногами корректора.

Другие материалы впечатлили не меньше:

«ПОСТАНОВЛЕНИЕ № 6

Исполкома ст. Лабинской по Земельным Отделам.

§ 1. Приказ от 18 ноября 1920 г. за № 8 Ревкома ст. Лабинской по Земотделу остаётся в силе: земля на низу подлежит к обсеменению кубанкой[51], яровыми, ячменём, овсом; не разрешается сеять кукурузу, просо, семяна, картофель, гаолян-тростник, коноплю, лён, клещевину, бахчевые и все остальные злаки, вызревающие после пшеницы и ячменя.

§ 2. Граждане, имеющие подростковый скот: тёлок, молодых бычат, овец, свиней обязаны заранее порайонно нанять пастухов для выпаса телят, свиней, чтобы не было ежегодно повторяющихся потрав: одиночно бродячие свиньи и телята на выгонах будут забираться, хозяева таковых будут привлекаться к ответственности, за неисполнение сего постановления.

§ 3. На полянах в лесу, кустарниках по реке Лабе пастбище скота – волов, лошадей, коров, телят и выпуск туда же свиней строго воспрещается. Весь скот, который там будет задержан, хозяевам не будет возвращаться, как за нарушение постановления и нежелание исполнять приказаний за уничтожение деревьев, нанося вред государству.

§ 4. Изгородь садов и огородов расхищать строго воспрещается. Лица, уличённые в расхищении, будут преданы суду.

§ 5. Сады и огороды остаются за прежними владельцами не свыше пяти десятин. Аренда и сдача пополам из третьей, четвёртой части воспрещается. Граждане, сдавшие и заарендовавши, будут отданы под суд.

§ 6. Владельцы садов и огородов, не пожелавшие обрабатывать таковые, могут передать в Земотдел для раздачи желающим заниматься огородничеством и садоводством.

§ 7. Огороды и сады, необработанные и запущенные владельцами, будут отбираться, и хозяева таковых строго наказываться как за саботаж.

Примечание: граждане, имеющие сады и огороды, но не в силах обрабатывать таковые своими силами, могут принимать как равных пайщиков из бедного населения членов с тем, чтобы огороды были добросовестно обработаны и не было эксплуатации.

§ 8. В случае обнаружения сделки арендного характера огородов и садов, все граждане, причастные к таковой, будут отданы под суд с применением суровых наказаний.

§ 9. Граждане, коим требуется глина, обязаны брать в тех местах, где указано через объявления на дощечках Коммунального Отдела ст. Лабинской, но категорически запрещается вырывать ямы, канавы на лесных полянах, где будет косовица.

Предисполкома Д. Крижевский.

Завземотделом А. Шмаков.

За секретаря Н. Бреславский».

И дальше примерно такое же содержание. В подробностях не успел ознакомиться, но вряд ли те пятьсот человек, что прочли первый номер «Трудового пути», отдыхали душой.

Чтение напрягало. Строчки скользили дальше, а внимание стопорилось. Оно опять и опять возвращалось к непонятному слову «семяна». Что это, опечатка или действительно росло на полях столь экзотическое растение?

Я отложил газету и вышел на кухню, чтобы озадачить этим вопросом бабушку, но вовремя вспомнил, что ей сегодня не до таких глупостей. К тому же флегматично тявкнул Мухтар, зевнул, загремел цепью. Чешет, наверное, свой блохастый загривок. Судя по верным приметам, это возвращается дед – мой самый строгий экзаменатор. Через пару минут он подойдёт к калитке.

Меня так и подмывало вернуться в комнату, чтобы проверить, всё ли в порядке, но жизненный опыт предостерёг прущее из нутра моей взрослой натуры суетливое существо. Стоять! Если хочешь отвлечь внимание от портрета, нужно прежде всего самому не смотреть на него! «Веди себя как обычно, и всё срастётся».

«Ты ж, Сашка, смотри!» – будто ударило в спину.

Я обернулся. Елена Акимовна накрывала на стол. Если она ещё не успела взять себя в руки, у неё остаётся очень немного времени.

Дед привёз толстую дубовую доску, «пятидесятку», не меньше. Его премировали пару недель назад, а выбрал только сегодня. Он умел отбраковывать некачественный лес и перевозить на велосипеде всё, что угодно. Даже такую хламину. Центр тяжести на педаль, а всё остальное к раме.

– Ну-ка, внучок, давай подсобим! – выкатывается бабушка из-за моей спины.

Лицо безмятежное. Только в глазах затаённая боль. Но это, опять же, если внимательно присмотреться.

Я тоже спешу на помощь. Вместе хватаемся за край широченной доски, тащим её к сараю. На недолгом пути я загоняю в ладонь пару заноз. Деду тоже не повезло. Поранил левую руку. Удерживая доску на колене, он шарил ею под верстаком – хотел нащупать топор и отсечь длинный сучок, что мешал просунуть её между стенкой сарая и виноградником, да случайно наткнулся на острую кромку пропалывателя. Матюкаться не матюкался, но пару крепких эпитетов мы с бабушкой выслушали. Чуть тяпку мою не выбросил.

За ужином все молчат. Меня это молчание тяготит по многим причинам. И вообще, надо же кому-нибудь начинать…

– Что такое семяна?

– Семяны, – поправил дед. – Так одно время у нас называли подсолнечник.

– А я и не помню. Када оно бы-ыло. – Елена Акимовна, подхватившая было стопку пустых тарелок, опускает её на стол. – Нет, вру! И пра, называли! Славяне, что обезьяне. Сказало дурное начальство – все как один подхватили. Послали нас как-то с Пашкой семяну в поле полоть, а мы й не найдём!

– Где вы в то время с дедушкой жили? – не подумав, спросил я.

– Это когда? – опешила бабушка.

– Ну, в тысяча девятьсот двадцать втором?

– Тю на тебя! Да нам тогда по шестнадцать годов было. Мы ещё даже не женихались… Схожу-ка я, дед, до Катьки. Кастрюльку свою заберу…

Коротко хлопнула дверь. Ушла. Я-то знаю, зачем. Степан Александрович тоже вышел из-за стола:

– Пойдём, Сашка, доску разметим…

И снова – плямк, плямк!

Перед тем как в очередной раз взмахнуть топором, дед тихо сказал, обращаясь будто не ко мне:

– Батрачил я, внучок, в двадцать втором. На богатого адыгейского князя. Наверное, потому и живой остался. Один из всей нашей семьи. Нет у меня ни сестёр, ни братьев, ни отца с матерью. Даже не знаю, могилы их где… Огород надо будет завтра с утра полить, виноградник опрыскать, да к вечеру в поле наведаться. Ты уж там, на дне рождения, не задерживайся.

Пользуясь случаем, ещё раз напоминаю:

– Ты достал бы велосипед с чердака. Окучник и тяпку мне уже сделали.

– Да видел уже. – Дед критически смотрит на кровоточащий палец и ещё раз, для верности, заливает его керосином из коричневой склянки. – Кто ж это так для тебя постарался?

Я сажусь на скамейку и рассказываю о Фроле. Естественно, только то, что разрешает мне внутренняя цензура. Дескать, кузнец, ближайший сосед той самой бабушки Глаши, в огороде которой мы с Пимовной собирали клубнику. Дед слушает вполуха. При упоминании об испытаниях велоблока топор зависает в воздухе:

– Завтра достану. Иди, не мешай.

Вечерняя дымка окутала небосвод. Предзакатное солнце взирало на хрупкий мир, где счастье от беды до беды, где нет того поколения, которое бы не проредила история. Мы лепим её, как умеем, своими руками, но всегда виноватим других за то, что у нас у всех получилось в итоге.

Дома я ещё раз достал газету. Долго думал, куда бы её спрятать так, чтобы дед не нашёл. Какая-никакая улика. Пробежался глазами по коротким заметкам второй страницы.

«О ХЛЕБНОМ ПАЙКЕ ДЛЯ КРАСНОАРМЕЕК

О критическом экономическом положении сообщено Отделу с ходатайством разрешить вопрос в положительном для семей красноармейцев смысле.

Имеющийся в распоряжении Земотдела „вторяк“ – пшеницу второго сорта – после очистки перемолоть и предназначить для выдачи. Выдачу производить Комкрасхозу и Собезу по долям, равным как взрослым, так и малым. Выдача должна производиться в помощь той категории семей красноармейцев, которая подойдёт под помощь из урожая общественного засева красноармейских полей.

О ПОЛКЕ КУКУРУЗЫ

Всех товарищей, не явившихся без уважительных причин на работу, оштрафовать на один миллион рублей.

О ТРУДГУЖНАЛОГЕ

Рассмотрен протокол за № 479, предоставленный кварталом 12 на гр. Алексея Труфанова, категорически отказавшегося выполнять наряд по трудгужналогу (имущественное положение гр. Труфанова – зажиточный кожевник). Постановили: Вменить в обязанность гр. Труфанову внести 50 (пятьдесят) пудов муки. В случае отказа привлечь к принудительным работам сроком на 3 месяца.

Предисполкома Крижевский.

Секретарь Лабпарткома Гудсон».

Я спрятал газету за обложкой своего старого дневника и вышел во двор, чтобы ещё раз поинтересоваться у деда:

– Что такое собез?

– Отдел социального обеспечения. Там, где пенсию начисляют. Рано тебе, Сашка, думать об этом.

– Да я тебе про собез-з, – прозвенел я последнею буквой.

– Собез? – задумался дед. – Был вроде такой подотдел при комиссии по борьбе с дезертирством. Занимался обезземеливанием тех, кто прятал беглых красноармейцев. Надел отнимали, хлеб, что растёт на полях, скотину, имущество. Штрафовали ещё, лишали пайка. Не хотел брат на брата идти… А почему ты спросил?

– Непонятное слово попалось в учебнике по истории, – не моргнув глазом соврал я. – Ну, в том, что на будущий год…

– А-а-а, – протянул дед. – Хорошее дело! Ты в самом конце посмотри. Там, где оглавление, должен быть список новых и редко встречаемых слов. Может, я и напутал чего. Давно оно было…

Глава 20. Всё ещё впереди

Перед сном я долго ворочался. Представить себе не мог, какие слова сумела найти Пимовна для моей безутешной бабушки? Чем успокоила? Вернулась она заметно повеселевшей. Ни тучки в просветлённых глазах. Почти до полуночи сидели мои старики рядышком за столом и ворковали. Только и слышно: стук, стук! Это дед разбивал ручкой ножа грудку пилёного сахара. И для себя, и для неё. Где добыли? Наверное, бабушка Катя подсуетила. Есть ещё такой дефицит в магазинах «Сельпо».

В неплотно прикрытой двери застыла полоса света. Тянется по домотканому коврику до противоположной стены и вздымается вверх, к портрету отца. Мамку не видно, но я знаю, что она рядом и справа. Это самое последнее место на свете, где они ещё рядом.

Нет, повезло моим старикам с любовью. Она у них тёплая, незаметная, как свет негасимой лампады. Потушить её сможет только чья-нибудь смерть. И то вряд ли. А вот у отца с матерью совершенно другое чувство, имя которому страсть. Со скандалами, ревностью, ежедневным битьём посуды. И вместе трудно, и врозь грузно. Я же, в плане любви, совсем пролетел. Нет её, той, по-детски наивной, до бессонницы, со слезами в подушку. После драки с Напреем смотрел я на Соньку, смотрел. Хоть бы что-нибудь в душе шевельнулось. Холодная пустота. И кто я теперь после этого? Не пацан, а какой-то моральный урод. Когда же это всё закончится?

С полуночными петухами свет в доме погас. Мои старики ушли ночевать во двор. Жарко им в доме. Я тоже отъехал с мыслью о завтрашнем дне. Что подарить куму: «Путешествие на утреннюю звезду» или «Урфина Джюса»? Во память! За пенсией собирался, очки не мог разыскать, а помню ещё, что читал в его возрасте.

Утром привезли уголь за аренду нашей трамбовки. Я был на островке, занимался своим велоблоком. Вставил окучник на место седла и ударами молотка корректировал угол атаки. В общем, увлёкся. Даже не сразу расслышал, что это стучат в нашу калитку. Надо бежать. Немножко не вовремя, блин!

Валерий Иванович был весел. Смеялся, шутил и обзывал меня женихом. Наверное, Бабка Филониха вела себя молодцом и больше не попрекала родителей хреновым генным набором.

У кювета тарахтел трактор. Прежде всего я заглянул в кузов. Кучка всего ничего. На выпуклый военно-морской глаз – куб с небольшим. А виброплиту почему-то не привезли.

Дед расстелил у забора кусок брезента, только дядька Мансур промахнулся, половину просыпал мимо. В любом случае какую-то часть угля пришлось бы таскать вёдрами из разряда «поганых», но и с ними случился облом. Хоть по соседям беги – сыскалось всего два. Как водится, сбежался народ. Физически поработать мне не позволили. Отрядили держать калитку.

В детстве я был мужичком жадненьким. До сих пор помню название книги и имя того пацана, что взял её почитать, да так и замылил. Вот и сейчас стоял заворотним бекарем и всё прорывался спросить: куда же, в конце концов, подевалась моя трамбовка? А мимо меня сновали работные люди: дед Иван с одноколёсной тачкой, жилистый тракторист с вёдрами в обеих руках, мужики со смолы, приспособившие вместо носилок дырявое оцинкованное корыто… И не было в этом людском потоке вменяемого конца, как и в любимой дедовой приговорке:

«– Мы с тобой шли?

– Йшлы.

– Кожух нашли?

– Найшлы.

– А где ж тот кожух?

– Так мы ж його пропилы. Мы ж с тобой йшлы?

– Шли…»

Он, кстати, как и пахан Бабки Филонихи, махал подборной лопатой. Тоже наука. Нужно насыпать так, чтобы дно у корыта не провалилось, а деда Ивана не заносило на поворотах.

Бабушке было некогда. Она гладила для меня рубашку и брюки, паковала в пакет «Урфина Джюса», готовила закуску под магарыч. Общественный труд в обычае был со своими нюансами.

Помню, Вовка Хурдак по кличке Кошачий Зуб, сосед семейства Григорьевых, дембельнулся из армии. Невесту нашёл, отгулял на миру свадьбу да пошёл с матерью по дворам. И к нам заглянул: так, мол, и так, земной вам поклон. Заливаем фундамент нового дома. Просим помочь.

А пацанов на нашем краю к той осени вымахало! Собрались на пустыре, где когда-то играли в войну, – лопаты и вёдра «на драку». Только Петя Григорьев, как всегда, сачканул, сослался на радикулит.

Ведра по четыре всего-то в опалубку высыпали – нету работы, закончилась. Поссали всем обществом в красный угол, чтобы Вовкина тёща пореже в дом заходила, а тут и его мать:

– Просим к столу!

Аж неудобно. Если по совести посчитать, каждый из нас и на кусок хлеба не заработал. Отказываться тоже нельзя. Подумают, побрезговали. Надо, короче, уважить. Зря, что ли, хорошие люди старались, бабушку мою к борщам привлекали?

Стол Хурдаковы накрыли во дворе. Длинный стол, составной, застеленный разноцветными скатертями. От калитки и до самого огорода. Посуду позычили у соседей, чтобы хватило на всех. Вино покупное. Как сейчас помню, «мужик с топором».

К рукомойнику протискивались бочком. Там Вовкина молодая жена с мылом и полотенцами. Каждому пацану уважуха: «Спасибо» и персональный поклон. Я, кстати, тогда впервые взрослым себя ощутил.

Только налили по первой, тост не успели произнести – тут как тут хитрожопый Петро. Склонился над низким штакетником, что делит дворы по меже:

– Ну что, соседи, закончили? Я бы помог, да вот прихворнул.

От такой беспросветной наглости все замолчали, но Вовкина мать разрулила неловкую паузу:

– Проходи, проходи, Петя! Откушай, чем бог послал. Это дело такое, с каждым может случиться.

Все пацаны промолчали. Гаденько на душе, но кто мы такие, чтобы распоряжаться в чужом дворе? Только Витя Григорьев не выдержал: бросил ложку да как заорёт:

– Петро, крову мать! Если сядешь за стол, я уйду!

И точно ушёл. Даже к рюмке не прикоснулся.

Эх, жизнь, как ты несправедлива к людям хорошим, а разное недоразумение лелеешь, поддерживаешь на плаву. Витьку когда ещё закопали. Мы с дочкой его, Оксанкой, забирали тело из морга. Руки ломали до хруста, втискивая его в белый костюм. Остальным обитателям дома Григорьевых было не до того. В семействе, где каждый сам за себя, решались денежные вопросы. Нинка, вдова, получала в районной администрации пособие на погребение. Петька выбивал «копачей», грузовую машину и материальную помощь от семсовхоза, где дубачил[52] в огородной бригаде. У него лучше всех получалось раскрутить кого-нибудь на наличные. Работа, считай, тем и жил. А уж хвосты обрубать – в этом деле ему вряд ли найдётся равный. Придуривался на свежей могиле. Делал вид, что в обморок падает. Поднялся потом, зенки свои вылупил – и прямо по пахоте, в сторону от дороги, чтобы мы на автобусе его не догнали. Это он материальную помощь от семьи и от общества уносил, чтобы пропить сам на сам. Мы-то с Рубеном нашли чем глаза залить, а вот старушек-соседок жалко. Для них это крушение всех канонов.

Вот такой индивидуум коптит на земле в своё удовольствие. И меня пережил. Детей – Витькиных и своих – оставил без крыши над головой. Хату продал за мешок сухарей. Ну, там не хата уже была, а притон. Кто с бутылкой – тот и хозяин. Если что-то украли в округе – искать здесь. Оксанка в свои восемнадцать успела два раза родить.

С деньгами Петро пролетел впервые в своей карьере. Как ни скрывался, вычислили. Была у нас в девяностые гопкомпания наркоманов в законе, добровольных осведомителей при ОБНОН. Ну, поколение Next, наглючее, молодое. Боролись они с пьянством на нашем краю. Отлавливали поддатеньких мужиков, опаивали их клофелином, а с утра предъявляли счёт по итогам игры в буру. Как старожил, Петька был и об этом наслышан. Но почему-то считал, такое может случиться с кем угодно, только не с ним. В общем, купился он на бутылку палёной водки (халява – святое дело, да и опохмелиться хотелось), оставил там всё, что зашито в трусах, ещё и должен остался.

Пропал он после того случая. Года четыре не появлялся. Я уже думал, хана мужику, ан нет. Заглянул к моей соседке. Рассказывал, как пас в горах отару овец на черкеса-хозяина. А потом его то ли освободили, то ли сам убежал. Живёт сейчас у своего сына. Внуков нянчит, учит их справедливости и добру.

Хороший сын у него. На Витьку похож, а походка – один в один – такой же развинченный степ. Только не пьёт и на денежки жадный. Мы с кумом его после армии в городские сети устроили, так жаловались товарищи по работе…

Остатки угля мужики занесли на брезенте. Взялись за углы – и волоком, вчетвером. Еле протиснули в узкие двери сарая. Мухтар, конечно, протестовал, но вяло, издалека. Его привязали к забору в конце огорода. Последнее, что я видел, выходя из нашего дома, – это зелёная скомканная бумажка, чем-то напоминавшая три рубля. Она перекочевала из кармана Филонова-старшего в кошелёк моего деда.

А что это, если не оплата аренды? Ох, не скоро вернётся электрическая трамбовка!

Рубен жил на улице Революционной. Это за нашей школой и сразу направо. К концу моей жизни она станет главной. Обрастёт светофорами и будет блистать свежей разметкой на почти ровном асфальте. А пока это обычный просёлок. Года через четыре мы будем сдавать на нём норматив ГТО в беге на пять километров. Ни одна машина не повстречалась.

Я постепенно привык к новому старому виду моего города. Лишь иногда на ходу вспоминал будущие ориентиры. Вот здесь на углу будет стоять автоцентр «Мустанг» с пристроенной автомойкой. Напротив него – магазин электротоваров, с которым многое связано в плане бригадных шабашек. Чуть дальше…

А вот там, где «чуть дальше», они и сидели.

– Эй, ты, – произнёс мальчишеский голос, – а ну-ка, иди сюда! Дай двадцать копеек…

Я раздвинул кусты, присмотрелся. По памяти опознал Плута и Мекезю с Рубеновой улицы. Кажется, Толик Хренов. Думал, и меня они тоже вспомнят, скажут, мол, ошиблись, и отпустят без мордобоя. Да куда там! И рта не успел раскрыть, как кто-то ещё толкнул меня в спину и встречный кулак наискось прошёлся по лбу. Я успел отреагировать, принял его «на рога».

После первой пропущенной шайбы в голове просветлело. Исчезли ненужные мысли. Вспомнилось, что, судя по вчерашнему разговору, в частности, фразе «пошли они», мой будущий кум что-то не поделил с местными пацанами. Никого из них не пригласил на свой день рождения. Значит, что? Имеет место обида, которая смывается кровью. И я косвенно, но причастный, по этой причине и попал.

Пока я об этом думал, машинально поймал на ладони парочку кулаков. Тот, что был сзади, уже не мешал. Я услышал его дыхание и отмахнулся на звук усечённым ударом маваси. Что-то болезненно хрустнуло. То ли штаны разошлись по шву, то ли пах. Это тело я ни разу ещё не усаживал на шпагат, поэтому стало тревожно: смогу ли вообще стоять на ногах. Обошлось. Болезненно, но терпимо. Я даже куда-то попал, и тут же сменил дислокацию, чтобы тот, в кого я попал, не вздумал хватать меня за ноги, если успеет очухаться.

Не знаю, как всё это выглядело со стороны. Наверное, некузяво[53]. Но уличных пацанов этот финт впечатлил, заставил быть осторожнее, не нападать, а держать плотную оборону. Это потом они осмелели.

Между собой и обидчиками я теперь держал стриженый куст волчьей ягоды. Хозяин двора, рядом с которым шло наше побоище, использовал его в качестве декоративной ограды. И мне угодил.

Разумней было отступить ближе к дороге, на оперативный простор, чтобы на сто процентов использовать своё преимущество в умении махать ногами. Только смогу ли? Боль можно терпеть, а вот совесть конкретно протестовала. Нечестно, конечно, вышло с тем пацаном, который, роняя красные сопли, ползает подле забора. А с их стороны честно – кодлой на одного?

Душа жаждала справедливости. И я её понимал. Это годам к пятидесяти, когда верхняя челюсть за восемь штук на четверть уже «государственная», самый завзятый драчун становится смирным, покладистым мужиком. А сейчас? Хрена ли мне один зуб?

Ещё одна из примет того времени – дрались, как работали, – молча. Чтобы не привлекать внимания взрослых. Кто знает, что у них на уме? Запросто могут схватить за ухо, отвести к родителям, или ещё что-нибудь учудят.

Шли мы, помнится, как-то с Жохом на совхозную зерноочистку, жахнуть из поджига по воробьям. Я тогда ещё не курил, а Сашка давно пристрастился. Нашёл на дороге окурок, засмолил, идёт себе, дым пускает. И что-то у него шнурок на туфлях не вовремя развязался. Сунул он мне тот бычок. «Подержи, – говорит, – я сейчас». И присел на колено. А сзади какой-то дед ехал на бричке. Поравнялся со мной да как жиганёт кнутом по той самой руке, что окурок держала! Мы в разные стороны! А попробуй пожалуйся на него. Дома добавят.

А сейчас мне как раз следует опасаться этих непредсказуемых взрослых больше, чем Толика Хренова: «Ах ты, гадёныш, ногами?!»

События я не форсировал не только из этических принципов. Больно, чёрт побери! Поэтому сражение шло ни шатко ни валко. Моя малоподвижность бросалась в глаза, а уличные бойцы нутром чувствуют слабину. Они наседали всем скопом, будто по команде. Успели, наверное, сговориться.

Я не жонглёр, чтобы гасить шесть кулаков разом, успевая при этом «раскланиваться», но тоже сориентировался. Плотно отслеживал Плута и Толяна, а вот Мекезе предоставлял свободу манёвра. Он близорукий, без очков ничего не видит, и удар у него поэтому не поставлен.

Что там у меня получилось бы в этой уличной потасовке, не скажу. Скорее всего, как всегда. Словил бы хайлом пару серьёзных ударов, рассвирепел, и бедными были бы те, кто ещё стоит на ногах. Очкарика я тоже достал боковым в ухо. Причём хорошо достал. Хотел уже и его занести на свой боевой счёт. А он не упал, отскочил в сторону и начал топтаться своими сандалиями по «Урфину Джюсу» – моему подарку Рубену.

Я двинулся в его сторону, но опоздал. Мекезя куда-то чухнул. То ли с концами ретировался, то ли побежал за подмогой.

И действительно, помощь пришла. Но с той стороны, откуда никто не ждал. Будто из-под земли нарисовался Босяра, махнул пару раз клешнями. Не ударил конкретно кого-то, а в общих чертах. Что называется, пырхнул или, по-другому, кипишнул. Он ведь на этом краю в авторитете был. Во всяком случае, среди своих сверстников. Как, впрочем, и Толик Хренов.

На той стороне ринга мгновенно нарисовалось конкретное разбиралово:

– Ты чё?

– А ты чё?!

– Чё вы кодлом на пацана?

– А чё он Мекезю ногой?

– Не бреши! Я шёл и всё видел!

– Откуда ты видел?

– Оттуда!

Если бы не отсутствие распальцовки, полное впечатление, что братки лихих девяностых делят спорную крышу. Базарили двое. Остальные тактично молчали. Я вообще был типа не при делах. Молчаливо присутствовал как вещдок в районном суде. Стоял и душил в себе остатки бессильной злобы. Малый жаждал отмщения за испорченный праздник, и старый был тоже не прочь внести в это дело посильную лепту. Оба моих естества испытывали сильное разочарование, поскольку по опыту знали, что драки уже не будет.

Сначала Толян вдохновенно врал, потом лениво отбрехивался.

Мой будущий крёстный перестал взмахивать «крыльями» и толкать оппонента пузом. В общем, накал конфликта спадал.

– Славик, ты скоро?

Робкий девичий голосок поставил на всём жирную точку. Ведь это самое последнее дело – чесать кулаки в присутствии баб. Даже незадачливый ухажёр, рискнувший проводить до калитки девчонку с чужого края, в этом плане был защищён. Таких бедолаг били очень тактично. На обратном пути.

– Я сейчас! – отозвался Босяра, поведя стриженой головой в сторону внешнего раздражителя. – Книга его?

Последняя фраза была не совсем вопросом. Так, всеобъемлюще – тоном и внешним видом – Славка «конкретно спросил» с моих оппонентов. Мазу, короче, качнул.

Они, естественно, промолчали. Но не просто так промолчали, а с видом на будущее. Застолбили за собой перспективу и самим наезжать на Босяру в присутствии нужных баб.

Славка поднял с земли «Урфина Джюса», положил правую руку мне на плечо и провозгласил приговор:

– Если ещё раз тронете…

Разошлись к взаимному удовольствию. Пацаны – молча и деловито, чтобы случайно не матюкнуться, не разжечь новый конфликт. Направляемый дружеской дланью, я тоже послушно шагал рядом с Босярой, пока не увидел, куда же конкретно мы направляемся. Под веткой шелковицы, склонившейся над кюветом, стояла на цыпочках Женька Саркисова и обрывала спелые ягоды. На остром её плечике безвольно болталась огромная сетка-авоська с двумя полукруглыми караваями белого хлеба по пятьдесят копеек за штуку. Естественно, я стал тормозить.

– Ты чё? – не врубился мой будущий крёстный отец.

– Пойду-ка я, Славка, домой, – шёпотом вымолвил я, норовя шагнуть за кусты, – куда мне в таком виде?

И правда, куда? Сквозь прореху ниже мотни рвутся на волю синие сатиновые трусы. Рубашка разошлась на пупе: две пуговицы вырваны с мясом. От книжки осталось одно название. Вся обложка в пятнах тутовника.

Пацан пацану мог бы и посочувствовать. Ну, сделать хотя бы соответствующий вид. А Босяра заржал. Залился серебряным колокольчиком. У него после ломки голоса так тенорок до старости и остался. И смех ни на йоту не изменился. На пару минут зайдётся, глянет в лицо виноватыми зенками, скажет «Ой, не могу!» и снова «Хи-хи». Особенно его убивали мои трусы. И что в них такого особенного? Сам точно такие же носит…

На шум подтянулась Женька. Уронила голову набок, сожрала меня глазищами, сказала, что ссадина будет на лбу. Зелёнкой надо помазать.

– Ты внимательно посмотри! – между двумя приступами «ой, не могу» прохрюкал Босяра. – Авария у пацана. Не хочет больше идти к Рубену на день рождения. Домой собирается.

Меня аж всего передёрнуло. Лицо окатило жаром. Чувствую, краснею. Сомкнул я штанины по стойке смирно, да всё норовлю повернуться бочком или спрятаться за Славкину спину.

А Женька такая флегма.

– Вот так, – говорит, – и дойдёшь потихоньку. Мы тебя с обеих сторон прикроем. Ничего страшного. Тётя Саша за пять минут штаны на машинке прострочит, рубашку заштопает и пуговицы пришьёт. Или я, если ей будет некогда. – Ещё раз пришпилила взглядом, приподняла изнанку воротника, отцепила булавку, Славке дала вместе с авоськой. – Пойду пока книжку почищу. А ты помоги, как сможешь.

Я аж удивился. Будто это и не она. Голос обычный, девчоночий. Говорит не растягивая слова, без малейшего налёта цыганщины. Это потом, на старости лет, её переклинит. Она тебе и принцесса, и потомственная колдунья, и генерал. Помню, сидел, плевался у телевизора.

Спросил, кстати, у кума, как подвернулся удобный случай: что, мол, за пургу сеструха твоя гнала? Он тоже не лучше: начал мне горбатого втюхивать о наследниках, какую-то там корону неуловимых мстителей с мужниной стороны. В общем, напустил туману. Ну, армянин ассирийских кровей, что с него взять?

Был я потом и в «генеральском» доме, года за три до её смерти. Новую проводку прокладывал, «от рог до копыт». Кум, кстати, эту шабашку подсуетил. С первого взгляда видно, что не кубанская хата. Стены саманные, а вот архитектура не та. Комнаток много, чуть ли не десяток, но все до того крошечные! Времянку, если она и была, снесли, как и все дворовые постройки. От старого времени только забор остался да внутренние перегородки. И то кой-какие убрали. Дом обложили гиперпрессованным кирпичом, сделали два пристроя. Там, где было крыльцо, теперь большая прихожая, да со стороны огорода веранда на всю длину. Бригадой управились ровно за два дня, без раскачки и перекуров. Путь-то неблизкий. От Константиновки, через мост и сразу направо.

Если честно, вспоминать тошно. Оплата одинакова, ассирийцы же отличаются от армян только фамилиями. Они у них чисто русские. Бар-Давиды при заселении стали Давыдовыми, Бит-Осипы – Осиповыми, а Бит-Юхананы – вообще сейчас Ивановы…

«Стоять, Зорька!» – сказал Босяра. Но я-то подчиняться не стал. Забрал у него булавку, стянул штаны до колен, пришпилил прореху с изнанки и снова надел. Огляделся: не видит ли кто? Рубашку вообще расстегнул, узлом завязал на пупе.

– Ну что, – спрашиваю, – пойдёт?

Славка опять хотел взяться за своё «ой, не могу», но почувствовал, что это уже перебор. Не та у меня рожа.

– Пойдёт, – подтвердил. – Если будем маскироваться, точно пойдёт. – Но всё равно, гад, подхихикивает.

А у меня ещё и о книжке душа болит. Как к имениннику без подарка идти? По опыту знаю, что пятна тутовника хуже чернил. Перед ними пасует даже моя бабушка. Ничем они не выводятся, ни мылом, ни растительным маслом. С полчаса на дереве посидишь – неделю ходишь потом с грязными разводами на руках.

Выглянул из-за кустов, удивился. Принцесса нарвала с дерева полную жменю листьев, пожамкала их в кулаке, и этой бодягой наяривает сверху вниз по лощёной обложке. Как всё равно стёркой уничтожает след от простого карандаша. Потом носовым платком зелёную крошку смахнула, насухо вытерла – обложка, будто из типографии. Ну, если сравнивать с тем, что было. Не передать, как я обрадовался! Даже «спасибо» забыл сказать…

Рубен, кстати, на обложку даже внимания не обратил. Прижал книжку к груди и побежал прятать. Он давно мечтал прочитать продолжение «Изумрудного города». Даже в детской библиотеке стоял пятнадцатым в очереди. А мне об этом сказал только вчера. Вот тогда в душе у меня и стало по-настоящему празднично.

Что ещё пацану надо? Кум рад, принцесса не смотрит бычком, Босяра о драке не рассказывает и мне лишних вопросов не задаёт. Не видел, наверное, как я ногой отмахнулся. Одна только мысль тёмной тучкой туманит сознание: что же я такого в прошлом году учудил? Как умудрился «взбрыкнуть», если Женьки Саркисовой не было? Или была? И ведь не спросишь ни у кого. Совсем, скажут, «ку-ку».

От полноты чувств я даже вслух прочёл свой старенький опус, посвящённый куму. Не этому недорослю, а взрослому мужику, который будет рядом со мной работать в электросетях:

Если слышишь перегар,

Берегись – идёт завгар!

Он не выдаст и ключа,

Если нет магарыча.

Если честно, так оно в жизни и было. Рубен, как заведующий гаражом, был очень прижимист. Шоферюги на него обижались. Урвать для себя канистру бензина было почти нереально. Новую запчасть если и выдавал, то со скандалом. И то после того, как сам убедится, что старая ремонту не подлежит.

– Ну и кум у тебя! – говорил в раздевалке председатель профкома Самуха, работавший у нас «вышкарём». – Век бы его не знать!

Такие наезды я глушил на корню:

– Про ваших кумовьёв, мужики, никто ничего не знает: как зовут, где живут, и есть ли они вообще. А вот моего кума каждый день вспоминают хренами!

К моему удивлению, старый стишок пришёлся всем по душе. Славка Босых попросил его переписать, Рубен удивлённо спросил: откуда я знаю его дядьку Витьку, а тётя Шура искренне засмеялась и увела меня в дом «приводить в божеский вид».

– И что ж тебе, мил человек, в этот день так не везёт? – спросила она.

Я ждал продолжения этой фразы, но её не последовало. Скрипнула дверца шкафа. Через пару минут я уже облачался в синие сатиновые трико и жёлтую майку с надписью «Урожай». Всё из гардероба будущего завгара. В углу у окна стрекотала машинка «Зингер». Принцесса на кухне споласкивала и протирала посуду. Из новенького проигрывателя транзитом через мою душу звучал незабвенный голос Ларисы Мондрус:

В новый дом недавно въехала я,

Нравится мне вся квартира моя.

Большие окна, шлёт

Солнце тёплый привет.

Жить бы тут сто тысяч лет.

Ничего, что стенка тоненькая,

Целый день там слышу музыку я.

В вечерний поздний час,

И даже утром, чуть свет,

За стеной поёт сосед:

«Ча-ча-ча!»

«Ча-ча-ча» в те времена не приветствовалось даже на бытовом уровне. А нам с пацанами эта песенка нравилась. Тёте Шуре, наверное, тоже. Не просто же так в её доме появилась эта пластинка? Макаренко она не читала, и сына воспитывала своеобразно. Вела себя с ним как со своим сверстником. А он буквально борзел и в глаза звал её Шуркой. Тем не менее у неё получилось. Не было у меня более верного друга, чем будущий кум.

На улице было жарче, чем в комнатах. Саманные стены летом дают прохладу, а зимой сохраняют тепло. Я молча уселся на нижнюю ступеньку крыльца, вытянул ноги, поскольку в паху ещё жгло, и с лёгкою грустью стал следить за своими старыми дружбанами, делая вид, что читаю журнал «Наука и техника. Рига». Они без меня не скучали и уже подыскали занятие по душе. «Кололи» двухтактный двигатель от турчка. Босяра удерживал кованую отвёртку, а Рубен осторожно постукивал по ней молотком, поминая недобрым словом подшипники коленвала. Тем не менее у них получалось.

– Отвёртку левей передвинь, ещё… крепче держи!

– Слушаюсь, товарищ завгар! – судя по этой фразе, горячие новости Славка уже рассказал, и теперь вот…

Я сначала подумал, что он прикалывается, типа тролит Рубена, а потом вспомнил, что нет, всё на полном серьёзе. Играя во что-нибудь понарошку, я тоже когда-то перерождался в образ, выпавший мне по жребию. Запылённый чердак становился кабиной настояшего бомбардировщика, где каждый из нас выполнял свою боевую задачу. Славка вёл самолёт, Рубен с тревогой посматривал в слуховое окно: нет ли поблизости вражеских «Фокке-Вульфов», а я, застывший у «спарки», ждал окончательного решения командира. Что делать? Уходить в облака или принимать бой?

Эх, было да быльём поросло. И ведь не вернёшь! Ну кто я теперь? Маленький неискренний старичок, урод с испоганенным взрослостью разумом. В любой детской игре я буду стопроцентно фальшивить и ненавидеть за это себя. Нет, невеликое счастье – пройти по второму кругу. Жизнь после смерти – это не путёвка в Артек. Когда рядом с памятью совесть, нет от такой жизни стопроцентной радости.

Высоко за моей спиной звякнула застеклённая дверь. Быстрые каблуки сбежали по высоким ступеням.

«Женька, – флегматично подумал я, – кто же ещё?»

Принцесса была в праздничном белом платье. Поравнялась со мной, обернулась, склонила голову к плечу. Лицо у неё какое-то переменчивое, играет эмоциями, так что после каждого нового взгляда его узнаёшь разве что по глазам. Они как ночные бабочки, готовые сорваться в полёт. То узкие и раскосые, а то… как взмахнут ресницами в полный размах!

«Не бойся, – прошептал ветерок, поднятый её платьем, – ты не скоро умрёшь…»

Слова (если только это были слова) ни капельки не утешили, а только ещё больше нагнали тоски. Зачем она мне?

А Женька уже стояла перед раскрытой дверью сарая.

– Мальчишки, – сказала она, – вы тут не заигрались? Руки мыть и быстро к столу! Тётя Саша зовёт.

– Ну, если завгар разрешит… – в этот раз прикололся Славка и не выдержал, сорвался на смех.

– Сейчас принесу магарыч, – подыграла ему принцесса. – Вам водку или вино?

– Нет! Мы пошутили! – испуганно пискнули пацаны.

Мы столпились у рукомойника – спаянный экипаж боевого бомбардировщика. Те, кому довелось не пропасть в начале лихих девяностых, не спиться, не сесть на наркотики, а выжить и жить, поддерживая себя и друг друга.

Рубен брызгался тёплой водой, Славка, смеясь, уворачивался, а мне казалось несправедливым, что сегодня, как и в конце жизни, нас будет всего трое из всего нашего неугомонного класса.

Дальше, в принципе, рассказывать не интересно. Застолья без водки отличаются друг от друга только блюдами на столе. Долма д-тарпы, лимонад, неизменный трёхцветный пирог, конфеты (куда без них?) – всё было вкусно. Но праздник, в детском понимании этого слова, у меня не сложился. Права мамка Рубена, невезучий какой-то день. Совсем выбил из колеи. Ску-учно! Замолчали и пацаны. Никто не мешал, не сдерживал, а вдвоём вдоволь не подурачишься, если третий надулся как сыч. Тётя Шура и Женька, которую причислили к взрослым, ушли к дядьке Пашке. Из-за стенки уже раздаётся топот ног и громкое «ча-ча-ча». В другой половине дома свои интересы, совершенно иные напитки и темы для разговоров. Там настоящий праздник. Это я по себе знаю.

Мы по-быстрому набили утробы. Пацаны сговорились идти в сарай, чтобы продолжить игру в гараж.

– Из трёх двигунов чего-нибудь соберём, – озвучил Рубен ближайшие перспективы.

Скрепя сердце я согласился. Рубашка ещё не высохла, да и негоже в любом возрасте: пожрал – и сразу домой.

Та ещё мука – вести свою партию и не фальшивить. Но опыт – великая вещь. Я вспомнил Пьера Ришара в фильме «Игрушка», из которого вычленил одну из главных идей: играя во взрослых с детьми, нужно быть взрослым.

Рубен, на правах именинника, распределял роли:

– Я буду заведующим гаражом, Славка – мастером по ремонту, а ты…

– Инженером по технике безопасности!

Наивные пацаны согласились. Не подумав, сказали «лады».

Ну, думаю, щас! Пусть только попробуют взяться за молоток и отвёртку, будет им внеочередной инструктаж. Целую речь для них приготовил. Типа: «Не понял, товарищ завгар? Достойный пример вы показываете своим подчиненным! Наряд не открыт, на верстаке бардак…»

Именно в этом месте и случился облом. Калитка затряслась, загремела. Кто-то нетерпеливый стучал в неё ногами. Рубен выронил молоток, пошёл открывать. Славка сжал кулаки, двинулся следом за ним. Я тоже подумал, что гость не к добру. Мальчишки так не наглеют. Наверное, это кто-то из взрослых. Скорее всего, отец того пацана, что огрёб от меня ногой. Если с сыном что-то не так, есть у него вменяемый повод.

Прятаться я не стал. Ноги не шли. Холодное, липкое чувство разлилось по грудине, отдалось тяжестью в животе. Этого ещё не хватало!

Звякнул засов. Калитка протяжно скрипнула, наткнулась на чью-то ногу, тут же отыграла назад. Рубен по запарке кого-то едва не пришиб. После второй попытки в проёме нарисовался Женька Таскаев. Он восседал верхом на турчке и громко высказывал своё возмущение. Осторожней, мол, надо! За малым, крыло не помял. Увидев Босяру, поблёк, перешёл на нормальный язык.

– Проблемы опять с движком. Завёлся нормально. Километра четыре проехал и скис.

– Починим, – сказал Рубен, – заходи.

– Да я не один, – замялся очкарик.

– Заходи не один.

– Не жохай, Женька, ешь опилки, ведь я директор лесопилки, – приободрил его Славка. – Бить не будем, но до смерти затрясём.

А у меня на душе стало легко-легко! Стянул я с верёвки свою высохшую рубашку и пошёл в комнату тёти Шуры, за штанами.

Вот, думаю, удача! И с пацаном всё обошлось, и повод сыскался, чтобы домой уйти. Рубену будет не до гостей. Ремонт Женькиного турчка – это уже не игра в гараж.

Только успел переодеться, выхожу на крыльцо, гляжу, а они поднимаются мне навстречу: Славка Босых, кум, этот очкарик и… кто бы вы думали? – Бабка Филониха!

Увидела меня, отшатнулась, стала копытами тормозить. Ну типа, что в гости идти передумала. Женька тоже заегозил, отводит глаза. Это же он, падла, чужую бабу на новом турчке выгуливал! Будто я для него из говна делал конфетку. Вот и помогай после этого людям! По этой причине так мне хреново стало, аж сердце зашлось. Вот, блин, никогда не подумал бы, что это меня так заденет! И ведь в бубен не дашь подлецу, не та ситуация.

Босяра-то сразу понял, где собака порылась, а кум словно забыл, с кем я за одной партой сижу. Идёт себе, распитюкивает[54]:

– Как же он у тебя без бензина поедет?

А Женьку и жаба душит, и слово боится сказать. Не дурачок, понимает, что кум у него половину бака прогарцевал, а попробуй возбухни! Если я в присутствии Вальки начну его парафинить, или словесно казнить, никто, кроме Рубена, за него не заступится.

Короче, у новых гостей ситуация патовая. Уйти? А как уйдёшь, если тебя пригласили к столу? Да и турчок в сарае стоит, ещё не заправленный. Не тащить же его на руках хрен знает куда?

Прошкандыбали мимо меня. Молчат. Будто по зелёному яблоку только что проглотили.

Ах вы ж, думаю, суки! Вот хренушки я уйду! Сяду за стол и буду мозолить глаза. Устрою вам праздничек! А сердчишко у меня ноет! Как зуб, когда ты сидишь в очереди к стоматологу. Вроде бы моченьки нет, а вскрикнет кто-либо за дверью – типа и не болел никогда. Через пару минут опять!

Короче, сидим, хаваем. Славка уничтожает пирог. Очкарик с Филонихой давятся ассирийскими голубцами. Рубен на подхвате, кому что подложить. А я ничего не ем, смакую стакан «крем-соды». Интересный получился напиток у нашего пищепрома: пустую бутылку нюхнёшь – отдаёт заварным кремом, а пьёшь – никакого привкуса.

Босяра в таких ситуациях, как рыба в воде. Нравится ему, когда в воздухе пахнет конфликтом. Между двумя глотками шуточки отпускает и сам же звенит своим колокольчиком. Только кум всё недоумевает: что же такое случилось с гостями? Почему все молчат? Он, по сути, мужик хлебосольный, но тугодум.

– Сейчас, – говорит, – я кое-что принесу.

Вернулся с гитарой. Смотался, наверное, к дядьке Пашке, упал на четыре кости. Понимающий музыкант инструмент навынос не выдаёт, пока не поддаст, а тут именины у пацана. Ну и… наверное, уже.

Гитара у дядьки здоровущая, ростом с меня. Коробка вообще мечта: глубокая, гулкая.

– Ну, – проанонсировал Славка, – чувствую, что Рубен нас чем-нибудь удивит!

И правда, кум изменил свой вчерашний репертуар. Начал со «Смерти клопа». Для тех, кто не в курсе, коротко поясню: на самых высоких нотах несколько «пи» (с паузами, строго по восходящей), на верхней струне громкое «бум!» – и тоненькое вибрато, опять же внизу.

«Курочка» получилась мелодичней и громче, несмотря даже на то, что Рубен тарахтел семёрочными аккордами на шестиструнной гитаре. Она была хоть как-то настроена на басах.

Как кому, а Славке понравилось. Он был фанатом уличного инструментала, слышал и лучшие образцы, но кума моего поддержал. Ибо в сегодняшнем исполнении было важно не «как», а «кто».

Про остальных не скажу. Очкарик сидел, уткнувшись в свою тарелку, а Валька всего раз вежливо улыбнулась. И то на словах «но через год снесла она яичко». В моём понимании, этот пассаж мог относиться как к исполнителю, так и автору слов – дремучему дубу в орнитологии.

Получив свою долю аплодисментов, Рубен положил гитару на диван рядом со мной. Я и про Вальку забыл: как давно мои пальцы не бегали по ладам такого шикарного инструмента! Струны лёгкие, голосистые. Нет в оплётке ни грязи, ни ржавчины. Наверное, дядька Пашка недавно варил их в уксусе. Старый комплект, а строит и неплохо ещё звучит…

В общем, забыл я все свои табу и шифровки. Не выдержал. Сам не помню, как гитара оказалась в моих руках. Проверил настройку – ни одна струна не ушла. Попробовал взять ля минор – фигушки! Пальцы всё помнят, а будто не мои. Я думал, будут летать, а они спотыкаются. Указательный левой руки ещё не растянут, куда с ним держать баррэ?

Кое-как, с пятого на десятое изобразил перебором песню о журавлях Марка Бернеса и плюнул на это дело. Взял инструмент за гриф, сую его на диван, коробкой вперёд, а Босяра отыгрывает назад: играй, мол, ещё. Я, главное, туда – он назад.

– Ты, – говорит, – Санёк, спел бы что-нибудь. Тогда будет не так заметно, что ты на гитаре не очень.

Обидно мне стало. «Ах ты ж, – думаю, – гад! Смерть, значит, клопа для тебя шедевр, а тут пару раз лажанулся – и уже отстой?! Я, может, на таких больших инструментах и не играл никогда. Для меня, может, эта гитара что контрабас. Верхняя обечайка чуть ли не до подбородка, и лады для моих пальцев великоваты. Крёстный отец, называется! Ну, высказал бы свои замечания один на один. На фига при Филонихе?!»

Пересел я из-за стола на диван, облокотился на спинку, чтобы гриф взглядом отслеживать, и побежал пальцами по ладам. Песня сама выбралась. Я её написал за месяц до смерти, да так и не успел никому показать.

Уеду в деревню —

Таков мой случайный каприз.

Там прошлому внемлют

Покои бревенчатых изб.

Расчищу ступени,

Лучину зажгу от печи.

И прошлое тенью

В окошко моё постучит…

Не стал я призывать под знамёна ни Антонова с Шевчуком, ни Градского с Сергеем Никитиным, совесть не позволяла. Да и своих мелодий и текстов до вечера не перепеть. Другое дело, что все они так и не стали полноценными песнями, но это вина не моя. Время такое: каждый на нашей эстраде сам и композитор, и поэт, и аранжировщик. Но нашёлся в Архангельске один композитор, который плотно занялся моими стихами. Звонил каждый день, лялякал мелодии по телефону, а потом пропал навсегда. В Израиль умотал. Как сказал Михаил Светлов в своей знаменитой «Гренаде», «уехал товарищ и песню увёз».

Пальцы мои постепенно разбегались. Я даже сумел оторваться взглядом от грифа во время довольно сложного проигрыша. Глянул на кума – у того глаза по полтиннику, будто я египетский сфинкс, попросивший у него закурить. Рычит от восторга, колотит ладонями по коленям. Ну, на его мнение можно спокойно покласть. Для Рубена что «Курочка», что «Журавли» – все на один мотив. Женьке Таскаеву вообще всё, кроме турчка, фиолетово. Ему бы заправиться и ходу, пока при памяти. Хорошо, если Филониху назад отдадут. Она уже, кстати, пригладила пёрышки. Сидит, отрешённым взглядом постреливает в потолок. Ну, баба на корабле – источник конфликтов, виновница бед и несчастий. Наверное, считает, что ради неё я сейчас выпрыгиваю из штанов, изображаю Джимми Хендрикса. А вот Славка Босых – тот да. Сидит, подпевает. Он музыку и слова схватывает на лету. Ладно, думаю, буду играть для него.

Ты в стареньком платье

Уйдёшь в зацветающий сад,

Старик на полатях

Закурит крутой самосад,

Роженица в сенцах

Заплачет, держась за живот,

И выпрыгнет сердце

От счастья, что всё оживёт…

Врать не буду, мне почему-то очень хотелось удостоиться хоть какого-то знака внимания с Валькиной стороны, окутаться дальним светом её зелёных прожекторов. А она, сучка такая, отвернулась к стене, зевнула и сказала в пространство:

– Нельзя ли что-нибудь поновей?

У меня аж в глазах потемнело. Куда ж тебе, падла, новей?! Эта песня из такого далёка, что тебе до неё вряд ли дожить! И так меня это зацепило, чуть гитару не бросил. Еле сдержался.

«Нет, – думаю, – Валька! Уж этого стопудово вашей светлости не обломится! И вообще, к этой песне ты ни с какого бока. Не для тебя она, а для моих друзей. Можешь хоть иззеваться, но я допою её до конца. И будет тебе от меня полный игнор. Отныне и вовеки веков!» Отвернулся, короче. На пальцы свои смотрю.

Угасшие свечи

Опалят крыло мотылька,

И ляжет на плечи

Родная до боли рука.

Уйдёт постепенно

Из жизни любой человек,

Лишь прошлого тени

Встают вместо пройденных вех…

Дотянул-таки. Правда, не до конца. Был в этой песне ещё один куплет, но он не вязался с этой реальностью, и я его опустил. Но это уже мелочи. Главное, не сфальшивил. Голосишко, правда, подрагивал, но это уже от избытка чувств. Ох и обидела меня Бабка Филониха! По-моему, я её по-настоящему заревновал. Вот никогда не предположил бы, что в преклонном возрасте такое возможно. «Ну его, – думаю, – в баню, пойду я домой, пока окончательно не влюбился. Дед, кстати, просил не задерживаться». Взял и ушёл, как пацаны ни упрашивали спеть ещё что-нибудь. Если бы не Валька, я с дорогой душой бы. А так…

Вышел на улицу, а под соседской калиткой сидит воробьишко-слёток. Чирикает, мамку зовёт. Цыкнул я, хлопнул в ладоши, а он ещё не понимает, что сельский пацан опасней любой кошки и он ему первый враг. Притих, желторотый, голову в плечи втянул, даже в сторону отлететь ума не хватает. Присел я на корточки, руку к нему протянул, а он клюв нараспашку. Не щипануть хочет, а типа жрать подавай! Во дурень! Смахнул здоровенного зыка[55] с левой руки, кинул ему в «топку» – махом схарчил. Ладно, думаю, потом разберёмся. Сунул я тот пушистый комочек в нагрудный карман и почесал напрямки.

Иду, а сердце, как тот воробьишка, ворочается, покоя себе не найдёт. Филониха в нём занозой торчит. Как вспомню её рядом с Женькой Таскаевым, руки дрожать начинают. И главное, понимаю, что дети они ещё, а вспомню, каким блядуном окажется к старости наш очкарик, хоть криком кричи! Гулял от жены только влёт. Гостиница в собственности, три ресторана – поди уследи!

Шагал я, шагал, да и отвлёкся от дурных мыслей. Воробьишко вполне освоился в кармане рубашки. Обломилось ему от щедрот. Мух-то сейчас намного больше, чем милиционеров. Какую-нибудь да изловлю. Это в моё время всё стало наоборот. Высунул птенец свой ненасытный клюв, смотрит и удивляется. Чудное гнездо у нового папки: движется само по себе. Смотрел, смотрел да, падла, и насрал в карман. Ну, чисто Бабка Филониха!

Стоп, думаю, а при чём тут она? Стоит ли эта сучка того, чтобы сопли размазывать по щекам? Ты ведь, Сашка, не понял главное. Любовь проснулась в тебе, дураке. Зашевелилась, как Мухтар по весне. Чешет бочину задней лапой, сдирает остатки линялой шкуры. С любовью в душе можно жизнь заново пережить, если помнить о будущем и совестью не торговать. А сколько кому в ней отмерено – это уже дело десятое.

Глава 21. Всё течёт, всё изменяется

Дорога домой. Ходил бы по ней изо дня в день, не разменивая жизнь на разные пустяки. Ведь я по натуре своей домосед. Серёга – тот да! Со школьной скамьи мечтал сорваться из нашего городка куда-нибудь в те края, где люди работают не на земле и в каждой квартире сортир. И вышло: заочный юрфак, армия, учёба, ментовка, семья. От земли оторвался ровно на три этажа, но ведь не прогадал! Пенсия у него в полтора раза больше моей без всяких «полярок» и северных коэффициентов, которые, кстати, государство у меня умыкнуло.

Отсюда резонный вопрос: вот на фиг мне приснилась та мореходка и всё из неё вытекающее – скитания с парохода на пароход с пропиской, но без собственной крыши над головой? Ради чего? Деньги, что были на книжке, схарчила Павловская реформа. И пришлось мне возвращаться в дом у смолы, зализывать раны да крепчать задним умом. Сколько раз я себя материл за то, что уехал на Север, отказавшись от распределения на Дальний Восток! Там моя Родина, много знакомых, друзей. Нашёл бы отца. Он в то время работал матросом на рыболовном сейнере «Умелый». Глядишь, восстановил бы семью. Нет, в следующий раз…

«А будет ли он, этот следующий раз, – подумалось вдруг, – не слишком ли рано ты, парень, хвост распушил? Сорок дней ещё не прошло, и пока ничего не ясно ни со временем, ни с тобой. Нашёл, понимаешь, авторитет – Женьку Саркисову!»

И будто в подтверждение этих не очень весёлых мыслей, прожорливый воробьишко опять «огорчил» мой карман и начал карабкаться на плечо, часто зевая. Пить захотел! Я, кстати, не раз уже пожалел, что взял его на поруки. Потерпи, олух, тут речка недалеко!

Жара. Вездесущее солнце осеняло ликующий окоём небесным крестом, выжимая из почвы остатки влаги. Порывистый ветерок гонял у обочины липкую пыль. Ею были подернуты заборы, деревья и стены домов. Раскинув одноэтажные улочки, мой город лежал на ладони Земли, как старая вещь, которую дед достал с чердака и не успел как следует отряхнуть.

В думах о будущем прошлом, я шёл оптимальным маршрутом в сторону станции, совсем позабыв, что подземный переход под железнодорожным полотном ещё не прорыт. Только отсутствие привычных ориентиров заставило меня вспомнить о новых реалиях. Не было ни стелы с вечным огнём, ни мраморных плит с именами погибших. Площадь Победы представляла собой голимый пустырь, мощённый крупной булыгой и обсаженный тополями. С одной стороны её подпирал внутренний дворик ресторана «Дорожный», с другой – группа домиков барачного типа, объединённая общим заборчиком – ведомственное жильё работников станции.

Подумав, я перешёл через улицу и повернул направо, в сторону непросыхаемой лужи. На скамейке у двери парикмахерской никого. Мне тоже сюда ещё рано. До середины шестого класса дед стриг меня сам трофейной ручной машинкой. Он доставал её из коробки и долго взирал сквозь очки на обе насадки, выбирая из них ту, «что не так скубёть». «Скубли» обе. Поэтому дед расстраивался, когда я непроизвольно вздрагивал под накинутой на меня простынёй и говорил «Ой!». Выйдя из-под его рук, я выглядел как большинство моих сверстников. Всё с головы сметено под ноль, лишь надо лбом оставался небольшой чубчик. А там, где скубло, в частоколе ёжика образовывались белые пятна, которые потом медленно зарастали.

Как называется эта причёска, я узнал после того, как обе насадки уже никуда не годились. Дед тогда со вздохом убрал машинку в футляр, достал из кармана десять копеек, ещё раз вздохнул и сказал:

– Сходи, Сашка, в парикмахерскую. Скажи, чтоб подстригли «под бокс».

Под бокс! Вне себя от восторга я летел на вокзальную площадь, мысленно предвкушая, как мужественно и взросло буду смотреться на фоне соседских мальчишек. Да все они лопнут от зависти!

Только «счастье» моё было коротким, как первый прокос от виска до макушки, оставленный в моей шевелюре машинкой, которая «не скубёть»…

Пить из лужи воробей почему-то не стал. То ли вода слишком грязная, то ли не научился ещё. Но лапы и кончики крыльев в грязи извазюкал. Куда такого в карман?! Хотел я попробовать напоить его с ладони, да хоть немного почистить, и стал перебираться с камня на камень – туда, где водичка почище. А сзади машина: «би-бип!» Я чуть птицу не уронил! Поскользнулся, упасть не упал, но очнулся стоящим по щиколотку в грязи. А шофёр мимо проехал, другой дорогой. И вообще-то он не мне бибикал, а Витьке Григорьеву.

Подбегает ко мне Казия и как ни в чём не бывало:

– Новость слыхал? Дядька Ванька Погребняк…

– Когда?! – непроизвольно выдохнул я.

– Что когда? – не понял Витёк. – Не «когда», а возле двора на скамейке сидит!

– Брешешь! – сорвалось с моего языка.

Все остальные слова заблокировал разум. Потому что так не бывает: лежал, не вставал, не узнавал никого – и вдруг на скамейке сидит!

– Брешут собаки да свиньи и ты вместе с ними! – огрызнулся Григорьев. – Спорим на шалабан?

Меня чуть не переклинило. Стоял бы сейчас на сухом, точно в дыню дал бы подлецу. Вроде большенький, пора базар фильтровать.

– Чё ты гляделки вылупил?! – заегозил Казия.

– А если его там не-ет? – всё еще стоя в луже, вымолвил я самым вкрадчивым тоном (рискуешь, мол, корефан).

– Если нет, значит, домой пошёл! Истинный крест, не брешу! Я его, как тебя, видел! У Жоха спроси, он подтвердит. Сам подумай, зачем я буду брехать, если ты мне и так шалабан должен? – Не дождавшись ответа, Витёк асинхронно пожал плечами и потянулся взглядом к моему воробью. – Гля, чё это у тебя?

– Не скажу! – мстительно вымолвил я и спрятал птицу в карман, тут же ставший липким и влажным. – Пошли, будешь показывать!

– Вообще-то меня мамка за хлебом послала, – начал было выкручиваться Казия, но понял, что это дело сегодня у него не прокатит, и сдался: – Крову мать! Ну ладно, погнали.

Носки я заранее снял, рассовал по карманам брюк. А вот ноги обмыть не успел. Грязные пятки скользили внутри раскисших сандалий. Подошвы противно чавкали, оставляя на горячих камнях стремительно подсыхающий след.

Права тётя Шура, невезучий какой-то день. Словно из настоящего детства. Пекло такое, что трещины по земле, воробью негде попить. Единственная в городе лужа – и та моя! «Свинья грязи найдёт», – скажет Елена Акимовна, и будет права. Ох и будет сегодня мне нагоняй! А всё из-за кого? Из-за этого сраного Казии! Шёл бы своей дорогой, не стал меня окликать, глядишь, и машина мимо прошла бы!

Я с ненавистью взглянул на узкие плечи товарища, намереваясь догнать и от всей души отпустить полновесный подсрачник, но вовремя вспомнил о своём возрасте и устыдился.

Стоп, подумалось вдруг, по-моему, что-то со мной начинает происходить. Управление телом и разумом всё чаще берёт на себя мальчишка, отодвигая на уровень подсознания жизненный опыт, привычки и суть старика. Если этот процесс необратим, то я, как атавизм, отомру, упокоюсь в небытие. И тут почему-то мне стало себя жалко. Так жалко, что слёзы из глаз.

А мой корефан идёт себе, балабенит. Не догадывается, какая обида его только что миновала. Дескать, стояли они с Жохом возле дома Погребняков, выбирали из кучи гравия камушки для рогатки, набивали карманы.

– …Тут Сашка кричит: «Атас!» Я подорвался через дорогу, оборачиваюсь, а там… – На этих словах Витька остановился, дожидаясь, когда я следом за ним выберусь из-под вагона. – Ты скоро?

– Сейчас, подожди!

Я смахнул набежавшие слёзы, достал из кармана воробья, чтобы его не задавила натянувшаяся от наклона материя. Он всё так же хотел пить. Смотрел на меня грустно и преданно.

– Оборачиваюсь, а там! – Наконец найдя благодарного слушателя, Витька приблизил ко мне округлившиеся глаза. – Там дядьку Ваньку Погребняка выводят на улицу!

– Кто выводит?

– Да кто ж! Тётка Зойка стоит, держит калитку, а старшие сыновья плечи подставили, прижали с боков, чтобы не завалился куда, и медленно, шажок за шажком… Я его, Санёк, сразу и не узнал. Страшнее покойника! Скалится во весь рот, а вместо глаз чёрные пятна.

То, что рассказывал Казия, было очень похоже на правду. За исключением одного. С какого хрена он стал бы набивать карманы камнями для стрельбы из рогатки, если мамка послала его за хлебом?!

– Может, «скорую» ждали? – предположил я и сам же ответил на свой вопрос: – Зачем, если его из больницы, как безнадёжного, выписали? Слышь, Витёк, хоть что-нибудь они говорили?

– А я почём знаю? Страшно мне стало! Как рожу эту увидел, махом гайнул до путей. Тут мамка меня и захомутала. Покуда мы с ней стояли, Валерка за баяном сходил. Слышишь, ещё играет?

– За «рожу» можно и схлопотать, – беззлобно констатировал я.

Пока всё сходилось. Альтернативная жизнь выкидывала такое коленце, что вряд ли сумеет нарисовать самый фантастический сон. Смертельно больной человек выползает на улицу, сидит на скамейке и слушает музыку! Если бы я не знал, как было на самом деле…

Последний состав мы обошли стороной. Он сплошь состоял из низко сидящих вагонов с открытыми бункерами для перевозки гудрона. Баян звучал возле дома Погребняков, всё так же играл «Дунайские волны», но отсюда уже были слышны только басы. Возле насыпи слышались голоса, между сцепками виднелись группы людей. И здесь, кажется, что-то произошло.

– Поднырнём? – предложил Витёк.

– Я в чистом.

– Да?! Ну давай тогда наперегонки.

– Не могу, сандали скользят.

– Интересно же! Тогда я тебя на другой стороне подожду…

С таким-то ростом это у него без проблем. Витька пригнулся, скользнул под сцепку, резко подался влево, чтобы оставить зазор между правым плечом и соединительным рукавом…

Заученные движения, почти безусловный рефлекс. Я так тоже умею, но не хочу рисковать. В паху до сих пор дискомфорт. Стою и смотрю на юркую спину своего одноклассника, и кажется мне, что вместе со склонностью к математике в нём пробудилось здоровое чувство юмора. А как иначе истолковать это ехидное «Да?!»…

Ничего экстраординарного на улице не случилось. Просто с насыпи упал железнодорожный кран и лежал теперь на боку, поджав под себя искорёженную стрелу. Как он работал, сказать не могу, не интересовался. Был, наверное, где-то внутри паровой котёл в сорок пять кобыл, который позволял ему самостоятельно двигаться, поднимать и перемещать грузы весом до шести тонн. Чем и как его заправляли, тоже ни разу не видел, в детстве мне было не до таких мелочей. Но выглядел агрегат как игрушка и внешне напоминал жилую веранду, стоящую на железнодорожной полуплатформе – столь же много оконных рам, деревянные стены и двери. Вертикальные рейки были тщательно обработаны и выкрашены в тёмно-зелёный цвет без разводов и пятен. Но больше всего мне нравился правильный красный круг с широкой белой каймой, нарисованный по бокам, ближе к глухой задней стене. Сходство с жильём придавал и дымок над железной трубой, врезанной в двускатную крышу с откидным люком в передней части. Сквозь этот люк проходили канаты привода к направляющим блокам стрелы.

Не везло нашей станции с железнодорожными кранами. С периодичностью раз в полгода они «теряли рамсы» и «слетали с катушек», собирая на месте падения толпы зевак. Обходилось без травм, но всегда приезжала «скорая помощь» и увозила крановщика из-под носа Семёна Михайловича, начальника грузового участка. Был он небольшого роста, лыс и пузат, голос имел несолидный, но очень громкий, и по этой причине слыл матерщинником. Сейчас он словесно охаживал дядьку Петра со смолы. Поймал его на мостике через речку с бутылкой «казёнки» в правом кармане штанов.

– Распустились… В рабочее время… Из-за таких вот, как ты… – пробивалось сквозь гомон толпы.

Вообще-то Семён Михайлович очень редко ругался. Он обычно стоял, сцепив за спиной руки, раскачивался на подошвах ботинок и больше слушал. Разговоры заканчивал короткой рубленой фразой, обернувшись всем телом к нужному человеку. Чаще всего это было «Можно и так».

– Слышь, разошёлся? – подтвердил мои мысли Витёк. – По соседству живём, а больше двух слов подряд я от него не слышал… Ты куда воробья, кошке?

– Кому же ещё?

– Убил бы тогда сразу, а так… жалко!

Я промолчал, не зная, как оправдаться. Никогда не подумал бы, что мой корефан, любитель пострелять из рогатки, когда-нибудь выступит в защиту животных.

– Так это… – Григорьев затоптался на месте. – С насыпи видел, сидит дядька Ванька. Валерка уже не играет, а он сидит. Лады я туда не пойду? Мамка за хлебом послала…

Хотел я спросить: «Ссышь?», но не повернулся язык.

Мы вместе дошли до мостика через речку, синхронно сказали «Пока!», тахнулись ладонями в воздухе. Я пару минут подождал, когда Витькины плечи скроются за углом, и спустился на перекат.

Напившись воды, воробьишко пришёл в себя. Он, кажется, хотел искупаться.

– Здорово, Кулибин, – сказал дядька Петро, опускаясь на корточки рядом со мной, – куда это ты запропастился? То шагу без него не шагнуть, то на смолу ни ногой. Васька уже волнуется, как бы тебя в пионерский лагерь не упекли.

– Болел я.

– Знаю, не удивил.

– Потом за клубникой ездил с бабушкой Катей.

– Далёко?

– В станицу Ерёминскую.

– Далё-око! И как там?

– Живут люди.

– Живут. А куда им деваться? Ну вот, опять началось!

Я понял, что последняя реплика относится к звукам вальса «На сопках Маньчжурии». Потому и спросил:

– Кто это там? – Хотелось услышать последнюю новость в интерпретации взрослого человека.

– Ванька с ума сходит. «Играй, – говорит, – сынок. Пускай люди узнают, что Погребняк ещё жив!» А глаза у него, как у бешеного таракана. «Не хочу, – говорит, – подыхать, как собака в своей конуре! С миром хочу попрощаться!»

– Может, выживет? – осторожно спросил я, вспомнив своё чудесное выздоровление в будущем прошлом. – Никого ведь не узнавал?

– Куды там! – отмахнулся Петро. – Рак – это штука такая, что не приведи Господь! Нету ещё у академиков лекарства против него. Ты жизни не видел, а я тебе так скажу: где-то за неделю до смерти природа даёт человеку лёгкое послабление. Вот тётка моя, Пелагея Сергеевна, царствие ей небесное, не то чтобы мучилась, но от горшка ни ногой – организм мочу не держал. А как время пришло, села на автобус и сорок минут тряслась до райцентра. Будто кто-то сказал, что можно. Прошла она по родным, попрощалась со всеми, вернулась домой и на следующий день преставилась. Вот тебе и физика с химией! А ты говоришь, выживет!

– Я говорю?!

– А кто! – Петро прикурил папироску, попыхтел вхолостую, дёрнул из курки толстую «табачину» и выбросил в речку. – Нет, зря всё-таки Иван этот спектакль учинил. Лучше не узнавал бы никого! Я поддурился, к лавочке подошёл, чисто по-человечески, здоровья ему пожелать, а он меня за водкой послал. Еле сидит, голову, как младенец, не держит, в могиле одной ногой, а привычка – вторая натура. «Зойка, пятёрку неси! Пусть купит саму дорогую!» Жинка его глядит на меня волком. Мол, черти тебя принесли! Её-то понять можно. Расходы ещё те впереди, трое детей на плечах, и он, считай, четвёртый…

Я, честно, уже пожалел, что задал последний вопрос. Хотел ведь поинтересоваться насчёт вибростола, но выбрал другие приоритеты. Само сорвалось с языка. Петро изливал душу серьёзно и обстоятельно, будто не видел, что перед ним не ровесник, а всего лишь сопливый пацан. Наверное, накипело.

– Что тут прикажете делать? Не уважить – человека обидишь, откажешь в последней просьбе. Уважить – врага наживёшь. Зойка ведь злопамятная… Ты, кстати, куда, домой? Пошли, до смолы провожу.

И правда, пора. Воробьишко притих. Он по-свойски устроился в моём кармане, лишь изредка вздрагивал от громкого лязга столкнувшихся железнодорожных вагонов. Я всё время держал наготове вопрос о вибростоле, но дядька Петро не давал вставить и слова.

– Привалило работы! И дёрнул же чёрт Ваську-крановщика лишку ковшом зацепить! С одной стороны, полувагон глубокий, дна из кабины не видно, а с другой – опытный работяга, пора бы уже и руками слышать нагрузку на рычагах. – Около нашего островка провожатый затормозил. – Мне дальше нельзя. Начальство сказало, что будет теперь строго присматривать. Слышь, Кулибин, не детское это дело, но больше просить некого. Отнёс бы ты бутылку Ваньке Погребняку, не в службу, а в дружбу, а? Зойка тебя не будет ругать: дитё есть дитё. Сказали ему отнести, он и отнёс…

– Что я, не понимаю? Давайте, схожу передам.

– Вот молодчага! Ну, Сашка, уважил! – Пётр Васильевич достал из штанины бутылку «Столичной» и плотный комок мелочи, аккуратно завёрнутой в мятый бумажный рубль. – Смотри сдачу не потеряй!

Дядьку Ваньку я не узнал. Он сидел между двумя сыновьями, откинув исхудавшее тело на деревянный забор. Как его искорёжило за время недолгой болезни! Пиджак, надетый поверх пижамы, сидел на плечах, как на вешалке. А ведь пару недель назад он не сходился на животе.

– Что тебе? – с недобрым прищуром спросил Валерка и сдвинул меха.

Услышав его голос, дядька Ванька приподнял голову и уставился на меня провалами глазниц. Там, в глубине, упрямо тлели зрачки.

– Вот, – достал я из-за пояса злополучную водку, – и сдача ещё, рубль девяносто три. Петро со смолы просил передать. Сам он не может. Кран у них с рельсов упал, полная железка начальства.

Никто не спешил вставать брать у меня бутылку или хотя бы откликнуться словом. Младшие Погребняки смотрели на старшего, который давился приступом боли. Я это понял по скрипу зубов и натянувшейся коже на скулах.

– Плохо тебе, па? – спросил самый старший, Витька, худой кадыкастый пацан, почти уже парубок. – Может, за лекарством сходить?

– Сидеть! – оборвал его дядька Ванька. – Отпустило уже. Чей это мальчонка?

– Деда Дранёва внук.

В измученных болезнью глазах вспыхнула искорка узнавания.

– Сашка?! А я тебя, брат, не узнал. Совсем уже взрослым стал! Садись рядом с нами на брёвнышко, послушай, как Валерка играет, а водку поставь под скамейку… Давай, сынок, «Дунайские волны».

Баян был тот же самый, чёрно-белый с логотипом «Донбасс» и мехами благородного бордового цвета. На кнопках правой руки тускло отсвечивали заклёпки. Дядьке Ваньке вручили его в Доме культуры на празднике урожая за третье место по итогам страды.

Валерка порвёт этот инструмент в Батуми на проспекте Руставели, 53, в общежитии мореходки, где будет учиться на судового механика. Если, конечно, снова туда поступит.

Уйти было неудобно, сидеть – как-то не в жилу. Дело не в дядьке Ваньке. Не такой уж он страшный, если как следует присмотреться. Просто со старшими его сыновьями я, мягко говоря, не сошёлся характерами. Высокомерными они были, злопамятными. Витька уже в десятый класс перешёл, а до сих пор помнит «позорный» гол, который я пропустил года четыре назад, и больше в свою команду меня не берёт, ставит в ворота Таньку Родионову. Баянист со мной не здоровается. Видел его пару раз после своего воскрешения – нос кверху и мимо. Мы, кажется, опять поругались. А когда, по какому поводу – вопрос не ко мне. Если вспомнить, по-разному было.

Валерка в душе Чапай, среди сверстников – Петька. Ни капли авторитета. А натура требует выхода. Сбил он вокруг себя уличную малышню, самоназначился атаманом. Я в его кодле был человеком непостоянным. Раза четыре в месяц меня изгоняли. Играем, скажем, в дыр-дыр. Это такой мини-футбол, только площадка маленькая и вместо ворот – камни. У сильной команды они шириной в четыре ступни, у слабой такие, что мяч еле-еле по центру протиснется. Все игроки полевые, вратарей нет. Правила тоже просты: три угловых – пенальти, рука в площади ворот – тоже. Пенальтист становился в трёх шагах от ворот спиной к створу и бил пяткой. Бывало, попадал.

Короче, играем. Атаман упал на жопу, перекатился на спину и поднятой ногой случайно ковырнул по мячику. Тот полетел хрен знает куда, а Валерка орёт, что он «через себя» забил.

– Да не было гола, – говорю.

– Нет, был! В прошлый раз, согласен, не было, впритирку со штангой прошёл, а в этот раз точно был!

И подпевалы в голос:

– Атаман молодец! Куда там Пеле!

Я ни в какую. Встал в точке удара, на мячик показываю:

– Проведите прямую линию: где он и где штанга?

А Валера мне затрещину – хлысь! Тут же вдогонку подсрачник.

– Иди на фиг! – кричит. – Мы больше с тобой не играем! И баллон не забудь принести! Завтра чтобы был!

Это позапрошлым летом я около их дома по воробьям стрелял из рогатки, а камешек от дерева срикошетил и кокнул трёхлитровую банку, которую тётя Зоя вывесила сушиться на столбике. Долго, гад, помнил!

Но в то же время с Валеркой было всегда интересно. Мне кажется, взрослые пацаны его недооценили. Это был заводила в лучшем смысле этого слова. Во что только мы не играли: в козла, чашечки, казанки, клюку (дед научил), спускались вниз по реке на корытах и автомобильных камерах, мастерили цокалки, поджиги и рогатки. Но самое главное, каждый последующий день Валеркиной кодлы разительно отличался от предыдущего в плане разнообразия…

Сидел я, музыку слушал да ловил мух для нахлебника, пока дядька Ванька не углядел:

– Кто это там у тебя? Мыша, что ль?

– Да то воробей, па, – сказал Витька. – Желторотый ещё, летать не умеет.

– Гля, точно! Сколько я их в детстве побил, а живого в руках не держал. Дай, а?

– Я тебе к завтрему десяток таких наловлю, только скажи! – как всегда, прихвастнул Валерка и сдвинул меха.

– К за-автрему! Наловлю-у! – передразнил отец. – А мне, может, именно этот нужен?

Очутившись в чужой ладони, пернатый расправил крылья и щипанул дядьку Ваньку за указательный палец. Наверное, ему не понравился запах лекарств.

– Ишь ты, какой герой! – с трудом улыбнулся тот. – Хорошо тебе драться, когда ничего не болит… Слышь, Сашка, – перевёл он на меня взгляд, в котором ещё не погасла нежность к маленькой божьей твари, которая несмотря ни на что воюет за жизнь, – подари мне этого воробья!

Уж кому-кому, а дядьке Ваньке Погребняку я не смог отказать. Его уважали все от мала до велика. Ибо нет на улице человека, которому он отказал бы в помощи. Остановится возле двора: «Баба Лена, выдь-ка на час». Достанет из ящика, что под кузовом, пару арбузов: «Возьмите своему внуку». Увидит мальчишку с поджигом, если что-то не так, издали углядит: «Ну-ка, дай посмотреть!» Повертит в руках, скажет: «Ты из этого говна не вздумай стрелять, разорвёт. Загляни вечерком, я тебе из гаража сверлёную трубу привезу». И ведь не забывал никогда! Если бы не он, сколько пацанов на нашем краю остались бы без глаз…

Получив в собственность воробья, дядька Ванька повеселел. Наконец-то и у него появилась забота, соразмерная исчезающим силам.

– А ну-ка, сыны! Возьмите в сарае просечку для крупного сита и сделайте Гришке клетку. Такую, чтобы я за вас не краснел!

Работа нашлась всем. Тётю Зою, которая вышла узнать, почему замолчал баян, муж отправил варить пшённую кашу. А младшего Сасика, как я понял, дома сейчас не было. Он каждый июнь уезжал к тётке в Костромку.

Мне, как единственному оставшемуся не у дел, дядька Ванька сказал:

– Твой воробей будет жить рядом со мной. Если выздоровлю, отпущу. А нет… Валерка отпустит.

Живёт в нём надежда. Не истончилась. А я ухожу…

И тут меня будто кто-то по башке саданул: куда ж ты, дурак, уходишь, а память?!

Не успел ухватиться за эту мысль, как получил, ещё и ещё – по шее, да по спине:

– Барбос, сукин сын! Да что ж это за дитё?!

Бабушка, кто же ещё? Охаживает меня крапивным чувалом. И поделом. Заслужил. Отскочил я метров на пять – не отстаёт. Так и бежал впереди неё до самой калитки.

– В хате сиди! – кричит. – На улицу ни ногой! А вернусь, будет тебе чертей!

Глянул я сквозь щёлку в заборе. Стоит дедов велосипед возле дома Погребняков, к тополю прислонённый, тяпки на раме, серп на багажнике, а дед у скамейки с дядькой Ванькой ручкается.

Вот тебе, думаю, и Елена Акимовна! И как это она со спины углядела, что на рубашке карман грязный? Стал переодеваться, смотрю, а на плече чёрная полоса. Чиркнул, наверное, когда под вагонами лез. Давненько со мной не случалось такой тотальной непрухи! Опять же права тётя Шура, не мой это день. Вот вроде бы уцепился за какую-то важную мысль, а бабушка её мешком перебила.

Начал я голову напрягать – тут ручка в калитке загрохотала, кого-то не вовремя принесло. Вышел на улицу – почтальонша.

– Вам телеграмма! Получите, и подпись вот здесь…

Я чиркнул, где показали, глянул в левую сторону: ушёл дядька Ванька. И моих стариков не видно. В поле наладились. Покуда дотелепают, жарюка и спадёт. Дед поведёт велосипед руками. Вышла уже Елена Акимовна из того возраста, когда трясутся на раме.

Я глянул наискосок: на смоле полным ходом разгрузка. Не до меня мужикам. Поднял к глазам бланк телеграммы, чуть в калитку не врезался. Мамка едет! Пишет, чтобы встречали. Будет через семь дней. И счастье такое на сердце – весь мир хочется обнять!

Выгнал я из сарая свой «Школьник», сунул в мешок окучник с пропалывателем, к багажнику привязал и – как на самокате! Сильней оттолкнусь – дольше проеду. Всё быстрей, чем пешком.

Нет, думаю, не будет мне сегодня чертей. Не хватит у бабушки сил ругаться после такой новости. А телеграмма за пазухой душу мою греет. Обычный почтовый бланк. Клочки телетайпной ленты оборваны с аппарата и наклеены между строк. Там текст. Цены в нём – три копейки за слово плюс пятачок подепешного сбора. А радость такая, что, если я ею не поделюсь, она меня изнутри разорвёт! Куда там тому Интернету! Поднажму, поднажму, выверну за очередной угол – нет, не видно дедушки с бабушкой, надо ещё! Уже наискось пересёк и делянки, где через год будет футбольное поле, во ходоки!

Возле правления семсовхоза выдохся окончательно. Постоял, посмотрел на дядьку Ваньку Погребняка. Он на Доске почёта крайним справа висит, в самом верхнем ряду. Напротив крыльца – скверик, обнесён низким заборчиком. В нём разноцветным ковром чайные розы. Большие, как моя голова. Сколько раз хотел подойти. Не сорвать, просто понюхать. Да сторож разве позволит?

Тут слышу за моей спиной:

– Гля, чи наш Сашка?

Я чуть велик не уронил. Повернулся да как заору:

– Ба!!!

Не хотел ведь, само вырвалось. И, главное, руки, помимо моей воли, за пазуху шасть! Бланк телеграммы выхватывают, ей подают. Не деду, а ей!

Вот, думаю, падла этот несносный ребёнок, который сейчас мной командует! Знает же, что бабушка без очков и вообще ещё не научилась читать. Сам, гад, в натуре, дедушкин хвостик, но чует нутром, кто в доме настоящий хозяин! А самому интересно. Наблюдаю, будто со стороны, что же Елена Акимовна делать будет? А у неё слёзы из глаз. Приняла она ту бумажку, как иконку, двумя руками и говорит:

– Чи Надя… едет уже? – И бланк телеграммы деду суёт, мол, тоже порадуйся.

Жизнь прожил человек. Меня изучил, как облупленного. Знает, что Сашка беспричинно не станет запрет нарушать.

– Что там, Степан? – Ох и не терпится ей убедиться в своей правоте!

Ну, дед тот мужик. Он своё счастье хлещет не залпом, а как самогон, по чуть-чуть, маленькими глотками. Прислонил свой велик к крыльцу, присел на порожек, в карман за очками полез. Нужны они тыщу лет в поле! И мне уже невмоготу: ещё бы закурил!

Глянул я в синее небо, втянул в себя запахи детства. Под завязку, полную грудь. А денёчек-то, думаю, не так уж и плох!

– Поезд номер сто десять, – наконец читает дед и поясняет для бабушки: – Тот же самый, что в прошлый раз…

Я знаю, это не так. В прошлом году отменили прямой рейс «Владивосток – Адлер». Теперь это прицепной плацкарт до Читы. Серёга рассказывал…

Огласив полный текст, Степан Александрович спрятал очки.

– Радость радостью, а ехать пора. Хорошо бы управиться до темноты… Что ж ты, Сашка, тяпку не захватил?

Приподнимаю край мешковины, показываю прополочник.

– Тако-ое! – фыркает бабушка.

– Кому что, а барыне зонтик! – вторит ей дед.

Мне не обидно. Малому тоже. Нет негатива ни в детской душе, ни в пожилой памяти. Откуда им взяться, если мамка уже в поезде? Да и умом понимаю: слишком уж трудно пробивает себе дорогу всё новое, доселе невиданное. Сам, впервые попробовав велоблок в полевых условиях, сказал, что это полная хрень, что тяпкой полоть намного быстрей. А вот у Фрола пошло с первого раза, у бабушки Кати тоже, что, впрочем, вполне объяснимо. Эти люди когда-то ходили с плугом за лошадьми.

Веду я свой велик. Дорога сама так под переднее колесо и укладывается! То ли прохладней стало, то ли счастье поставило меня на крыло и не даёт приземлиться. Глазом моргнуть не успел, до старого клуба дошли. Там вот-вот начнётся вечерний сеанс. Судя по бумажной афише, пришпиленной кнопками к доске объявлений, «Хроника пикирующего бомбардировщика». На скамейке у входа сидят старики. Деда они знают. Он в семсовхозе когда-то бригаду виноградарей возглавлял. Подкалывают наперебой:

– Доброе утро, Степан Александрович!

– Что-то ты раненько сегодня, прям до зари!

Тот, как может, отшучивается:

– Солнце ещё высоко. Там делов на один чих!

– Ну, Бог в помощь!

И всё-таки день клонится к вечеру. Тени над заводью стали длиннее и гуще. Камни на перекате уже не успевают подсохнуть от волны до волны. Дед достаёт из сумки пластмассовую литровую фляжку:

– Сбегай внучок, к колодезю, набери холодной воды.

Не хочет, чтобы я увидел, как он будет переносить бабушку через протоку…

Когда я вернулся, прополка уже началась. Дед мерно взмахивал своей неподъёмной тяпкой, передвигаясь слева направо короткими полушагами. В приспущенной белой рубашке он напоминал косаря. Бабушка не отставала, хоть изредка останавливалась, чтобы выбрать и бросить в отдельную кучку куст молочая. Оно и понятно. Дед обрабатывал четыре рядка разом, она только два. Изредка они перекидывались парой коротких фраз, но больше молчали, чтобы не сбить дыхалку. А я собирал агрегат и поминал добром советские ГОСТы. В детских и взрослых велосипедах внутренний диаметр рам был одинаков.

Велоблок получился ладненьким и компактным, но не шедевр. Цепь болталась и гремела на раме, и это ещё полбеды. Передняя вилка ходила из стороны в сторону, мешая сосредоточиться на прополке.

Минут, наверное, пять я убил на начало рядка. Там и трава гуще и качество обработки земли оставляло желать лучшего. Я шоркал своим агрегатом вперёд и назад, пока не приноровился левой рукой удерживать руль, а правой толкать раму. И дело пошло почти без усилий. Чернозём подвижной волной струился над узким лезвием. Неокрепшие стебли разномастного сорняка покорно ложились под ноги. Ни с чем не сравнимый запах кубанского поля свежим ветром гулял по душе. И руки ещё не забыли старое ремесло, и мамка уже в поезде. Не это ли счастье? И я заорал во всё горло песню Демиса Руссоса, которую очень любил слушать под водку, хоть в эти годы больше уважал Робертино Лоретти.

Ever and ever, forever and ever you'll be theone

That shines in me like themorning sun.

Ever and ever, forever and ever you'll be my spring,

My rainbow's end and thesong I sing…

Ну, это типа того, что «Ты всегда была единственной, как свет во мне утреннего солнца. Ты всегда была моей весной, сбывшейся мечтой и песней, звучащей во мне». Дерибас, короче. Влюбившись впервые, все пацаны моего времени сочиняли такую хрень. А вот мелодия – то да! Мелодия на зашибуху. И голос у грека грудной, насыщенный, вязкий, льётся, как молоко. Такое не повторишь. Да я и не старался. Орал, не всегда попадая в ноты.

Второй куплет спеть не успел. Осёкся, когда сзади меня подёргали за рубашку, как всегда вылезшую из штанов.

– О чём это ты, внучок, так жалобно голосил? – спросил дед Степан. – Знал бы слова, заплакал.

Огляделся: твою ж дивизию, это ж я его обогнал! И бабушка уже позади. Отложила в сторону тяпку, инспектирует мой рядок: не напортачил ли чё? Я даже немного обиделся. Особенно когда дед отодвинул меня рукой, подхватил велоблок за раму и попылил, как трактор ДТ-75. Похоже, прошёл-таки агрегат государственную приёмку.

Остальная работа прошелестела за полчаса. Не было в ней уже той песенной широты, голимый аврал. Мы с бабушкой тяпками обрабатывали начало рядка и едва успевали посторониться, когда дед выходил на разворот, обдавая нас пылью и запахом пота. Ну, ещё там, где между рядков были досажены веники, тоже пришлось вручную полоть и окучивать. С агрегатом не развернуться.

Со стороны огородной бригады подтянулись припоздавшие зрители. Постояли, толкая друг друга в бок, но слов не нашли, вернулись обратно. Пацанчик на дамском велосипеде «лаптёй тормознул», попрыгал, сдавая назад, штанину из-под цепи вызволил, закатал выше колена и почесал себе дале.

Солнце немного просело, но камни на перекате ещё не окрасились в розовый цвет, когда мы пошабашили.

– Дольше шли, – констатировал дед, закуривая первую и последнюю папиросу.

Не удивлюсь, если по весне он возьмёт пару участков.

Был бы день каким-нибудь рядовым, я, естественно, огрёб бы свою долю словесных аплодисментов. Только думы у взрослых сейчас не о том. Это для нас с Серёгой мамка жизненный стержень, а для них она тоненькая тростиночка, которую нужно кохать и беречь. Время другое. Не докатилось ещё до наших широт словосочетание «пожить для себя». А если бы и докатилось, не прижилось бы. Слишком уж дико оно звучит. Так что моим старикам за оставшуюся неделю ого сколько дел нужно наворотить, чтобы встретить свою Надежду, как подобает. Ну, насчёт того, чтобы поставить на стол что-нибудь вкусненькое, за бабушкой не заржавеет. По-другому готовить она не умеет. А вот хату надраить до блеска, огород привести в порядок, постирать бельё, выгладить его, накрахмалить – это дела первостепенные. В меру сил надо помочь.

Не знаю, как деду, а мне очень хотелось, чтобы на обратном пути встретился хоть кто-то из стариков, пожелавших нам «доброе утро». Но сеанс уже начался. Не просто же так они сидели около клуба? А так, праздник, конечно. Вернее, предвкушение праздника. Я даже придумал, что подарю мамке. Смотаюсь с утра на первую гору, нарву там букет полевых цветов и поставлю в вазу. Она их любит пуще любых роз. А Серёге отдам письма той самой Марэ-Паркалы. Пусть радуется.

Я, кстати, совершенно не помню тот день, когда мой братан вернулся из санатория. То ли не ездил встречать на вокзал, то ли память моя посчитала этот момент несущественным. Вот разные мелочи из неё водкой не вышибешь, а тут… Помню, к примеру, как Серёга намазал мне губы стручком горького перца. Помню, как он заболел желтухой и к нам нагрянули санитары из санэпидстанции.

После той обработки окна и пол пришлось перекрашивать, а на серебряной ложке, забытой на подоконнике, остались тёмные пятна. Она у меня, кстати, до сих пор в буфете лежит, в смысле, лежала. А уж когда на носу у брата чирей вскочил, это была трагикомедия. В школу идти не хотел, «позориться перед девочками». Бабушка ему тогда помогла. Запекла луковицу в духовке, прилепила на пластырь к больному месту, за ночь оттуда всё вытянуло. Как Серёга радовался! Он уже в то время был бабником-интернационалистом. Каждое утро морду свою прочищал огуречным лосьоном. Мамка рассказывала, что когда он появился на свет, у неё не было молока. Кормили его все обитательницы палаты: казашки, чувашки, немки, алтайки и кумандинки. Русских, наверное, в роддоме никого, кроме неё, не было, поэтому-то братан, наверное, их всю жизнь игнорировал. А в итоге женился на немке. Такой непонятный для меня финт. И характеры у нас разные. И родились мы в совершенно разных местах: Серёга – в Алтайском крае, а я на военном аэродроме в Приморье.

Вспоминая о будущем, я настолько ушёл в себя, что врезался колесом в дедов велосипед. Поднял глаза – стоят, поджидают.

– Чи ты, Сашка, не поспишь на полу первое время, когда мама с братом приедут? Устанут они с дороги. А как пенсию принесут…

Такая привычка у дедушки с бабушкой – просчитывать всё заранее, надеяться только на свои силы.

– Конечно, посплю.

Не буду же я им говорить, что мамка привезёт раскладушку, а Серёга задержится в санатории ещё на пару недель?

– Ну тогда слава богу!

Старики потопали дальше, мимо правления. Я глянул направо и обомлел. Около новой школы укладывали асфальт. За частоколом деревьев дружно взлетали лотки подборных лопат. Сразу несколько мужиков орудовали деревянной гладилкой, похожей на огромную швабру. Самосвал с приподнятым кузовом рывками освобождался от груза, стараясь не замарать бетонный бордюр. Вдоль окон, густо измазанных известковой побелкой, медленно двигался дорожный каток.

Я подошёл ближе. Ну да, никаких сомнений. Асфальт клали в том месте, где первого сентября должен был погибнуть братишка Наташки Городней – тот самый пацан, что пару недель назад умотал с мамкой в Медвежьегорск. В моём каноническом прошлом его вытолкнут из толпы любопытствующих под заднее колесо этого вот катка на первой в истории школы большой перемене. А если бы он не уехал?

Солнце заметно просело за горизонт. Я смотрел в его сторону опустошённым взглядом и думал, что жизнь по большому счёту состоит из череды мелочей. За их монотонной обыденностью трудно порой различить замковый кирпич, на котором держится всё, что построено до того. Человек самонадеян, а подсказчиков только три: интуиция, совесть и воспитание. И тут мне в голову вернулась шальная мысль, которую я не успел додумать, сидя на брёвнышке возле калитки дядьки Ваньки Погребняка. Я понял, что память – свойство разумной материи, которая просто не может существовать вне человеческого сознания. Жизнь – это, если совсем просто, способность видеть, слышать, думать, любить и совершать осознанные поступки. Всё это у меня есть здесь и сейчас. А будет ли в том настоящем, где я числюсь пенсионером, поди проверь.

Попробуй сейчас отыщи время, в котором родился, жил и хотел помереть, войди в холостяцкий дом, пропахший эрзац-табаком и спиртовой настойкой каштана, окунись в одиночество, согретое лишь мёртвым теплом газового котла. Где оно всё? Будто никогда и не было. Даже то, что отпечаталось в памяти, ложится на эту реальность с очень большими допусками. Оно и неудивительно, сам к тому голову приложил. По всему получается, мир, в котором я сейчас существую, сам по себе самостоятелен и легко поддаётся корректировке. И как, спрашивается, я смогу из него уйти, если память о будущем-прошлом впечатано в это сознание как штемпель на аверсе железного рубля? Где жизненный опыт того пацана, который по моим недавним прикидкам начинает играть в этом теле главную роль? Почему его сущность проявляет себя эмоциями, а не школьными знаниями, и я как последний лох должен решать за него задачки по арифметике, писать изложения перьевой ручкой? Видит же, гад, как я мучаюсь, размышляя о ситуации, в которую мы оба попали. Мог бы откликнуться, обозначить себя. Значит, что? Никого, кроме меня, в этом теле нет. По крайней мере пока. А перехлёст эмоций и прочая дурь – это физиология, бурлящие гены растущего организма. Ему плевать, что творится с душой, он отвечает за свой участок…

По дороге домой я тщетно взывал к сознанию живущего во мне пацана, пытался вызвать на разговор. Потом в деталях вспоминал миг своего воскрешения. Логичней всего было предположить, что старый и малый одновременно сошлись в общей точке двух разных реальностей. Произошла накладка, и память перетекла из одной головы в другую…

«Ага! – возмутился разум. – Значит, ты веришь в переселение душ, множественность времён и прочую лабуду?!»

«Нет! – твёрдо ответил я. – В это я точно не верю!»

И в этот момент я чуть не упал с Витькиной кладки. Переднее колесо провалилось в щель между досок, потащило вниз, а мешок со свежей травой ощутимо толкнул в спину. Еле-еле на ногах удержался. Хорошо, дядька Петро помог. Дёрнул ручищей за раму, перенёс велосипед на дорогу и пошёл по своим делам, слова не обронив. Я и «спасибо» не успел сказать.

На деревянной опоре возле смолы зажёгся фонарь – тусклая лампа под колпаком, чем-то похожим на остроконечную шляпу Страшилы Мудрого. Под полями неясным облаком мельтешила мошка. На границе света и тьмы угадывались серые тени летучих мышей. Лениво брехал Мухтар. Настолько всё узнаваемо, что в сердце щемит. «Времена не выбирают», – сказал поэт. Сколько их, интересно, у мироздания?

– Кто это тебе все пуговицы с мясом повыдирал? – строго спросила бабушка, придирчиво осматривая рубашку перед тем, как бросить её в алюминиевый таз с грязным бельём.

Ну, это она, как обычно, преувеличивает. Не все, а всего три.

– Да встретились на улице пацаны…

– О-хо-хо, хо-хо! – вздыхает она и спешит к сковородке, где уже пустил пузыри картофельный «совус» с курицей, оставшийся от обеда. – Пропала рубашка…

Сейчас самое главное – ужин. А стирка – это на завтра. Бабушка отсортирует бельё, замочит его в холодной воде, добавит неполную горсть хозяйственного мыла, измельчённого на специальной тёрке, и выставит тазик на солнце. К вечеру, когда вода будет горячей, всё выстирается само по себе. Безотказный способ. Лично проверено.

Дед курит на низкой скамейке под виноградником. В сумерках вспыхивает красный огонёк сигареты, высвечивая кончик носа и подбородок с трёхдневной щетиной.

– Зови его, – ловит бабушка мой взгляд и последовательно разбивает о край сковородки четыре яйца…

Эти люди ни разу не ужинали в ресторане, не ездили на такси. Я представил их со смартфонами в роли завсегдатаев социальных сетей, и мне стало стыдно за наше время. Как бы они, интересно, отреагировали, прочитав там экспертное утверждение, что русский народ завистлив, ленив и патологически склонен к пьянству?

Едим из одной сковородки. Бабушка подвигает ко мне куриное крылышко, берётся за гузку, деду оставляет пупок. Мурка и Зайчик зашевелились в духовке, зашелестели бумагой, оставленной там на разжижку. На вахту пора: вдруг косточка со стола упадёт, не всё ж молоко пить? Печка почти остыла, уже не щекочет щёки ласковым объёмным теплом. Мои старики знают, как дважды два, сколько поленьев требуется, чтобы разогреть ужин или по-зимнему протопить дом, когда и на сколько можно задвинуть вьюшку. Они не ложатся спать, пока самые последние угольки не превратятся в золу. Печь – это сакральный центр человеческого жилья. Во многом она определяет уклад и распорядок дня.

В такие часы радио незаменимая вещь, когда там «Театр у микрофона», «Встреча с песней» или ещё лучше – футбол.

Если нет, дед будет читать бабушке вслух что-нибудь из Тараса Шевченко в переводе Богдановича. Как сейчас, я слышу негромкий надтреснутый голос, и в памяти оживают стихи.

Мне часто снится тёплый летний вечер.

Холодный свет луны повис в дверях.

Накинув старый пиджачок на плечи,

Дед, закурив, читает «Кобзаря».

Угрюмый пёс скучает под окошком.

Вдали туманом кашляет река.

А под ногами мягко ходит кошка —

Выпрашивает блюдце молока…

Перед тем как нырнуть в кровать, украдкой приподнимаю край домотканого коврика. Ну да, те же самые половицы. Широкие доски обработаны фуганком вручную и окрашены в оранжевый цвет. Рядом с порогом глубокая ямка. Брак. Потому коврик здесь и лежит. С приездом Серёги мы будем по очереди мыть в доме полы и лишний раз выжимать тряпку, чтобы убрать и вытереть насухо скопившуюся там влагу. Да, всё в этом доме как было. Не добавить и не убрать.

В который уже раз я подумал, что окружающая реальность – это не какая-то там альтернатива, а самое натуральное прошлое, всё в котором текло по своим алгоритмам, вплоть до появления здесь меня, человека свободной воли с прививкой от будущего, надёжно зашитой в памяти. Не с моим знанием физики рассуждать о таких вещах, но если сказать образно, именно в этот момент древо жизни дало боковую ветвь. Я не сомневался и в том, что где-то во времени существует другой мир, где бабушка Зоя – вдова дядьки Ваньки Погребняка – через месяц отпразднует девяностодвухлетие, а старший братан Серёга раз в две недели ходит в салон МТС покупать новую симку, поскольку его в очередной раз забанили в «Одноклассниках». Он есть. Только меня там нет. Я теперь здесь, и надолго. А раз так, нужно плотней браться за учёбу, хрен его знает, подфартит или нет в следующий раз поступить в мореходку.

Как там сказала Надежда Ивановна? «Ещё раз пересмотри все учебники, особенно по русскому языку и арифметике. На слабом фундаменте ничего путного не построишь…»

– Сашка, жмурись!

На столе щёлкнул будильник – поперхнулся тугой пружиной. Стайка сувенирных слонов брызнула фосфоресцирующим светом, отражаясь на тюлевой занавеске зелёным пятном в виде креста.

Засыпая, я подумал о том, что кладбищенский крест – это символ остановившегося времени. Подумал и тотчас забыл…

Примечания

1

Цырлы – пальцы ног.

2

Смола (жарг.) – перевалочный комплекс для выгрузки из железнодорожных вагонов вязких нефтяных фракций с целью хранения и перегрузки на автомобильный транспорт.

3

Муздыкаться (донецк. сленг) – возиться с чем-либо.

4

Сказиться (юж. зап.) – беситься, сходить с ума.

5

Галасвита или галасвета (куб.) – долго бежать, не разбирая дороги.

6

Саж – место за перегородкой в хлеву, куда сажают свиней для откорма.

7

Мочак, мочар, мочажина – переувлажнённая почва.

8

Отмантулить – здесь: отработать.

9

Глючина (местн.) – гледичия: листопадное дерево с ажурной кроной, иногда её называют американской акацией.

10

За хипок (жарг.) – за шиворот.

11

Лахва (местн., искаж.) – лафа. Кубанский говор – вместо «ф» произносить «хв»: бухвет, конхветы…

12

Тыняться (местн.) – слоняться, бродить без дела.

13

Галюза (местечк.) – человек, опустившийся до состояния, когда водка становится смыслом жизни, а работать не позволяет состояние организма. Галюзы собираются «стаями», чтобы галюзить – целыми днями любым способом добывать что-нибудь спиртосодержащее: украсть, выпросить, взять в долг и не отдать…

14

Не бойся.

15

Смалиться (местн.) – обидеть заведомо слабого, младше себя.

16

Чебурахнулся.

17

Шаболда (молодёж. сленг) – девушка или женщина лёгкого поведения с оскорбительным подтекстом.

18

Памороки (донск.) – временные помутнения сознания, бзики, потеря памяти.

19

Чувал – мешок, тюк.

20

Жигука (кубанск.) – крапива.

21

Существует поверье, что намагниченная иголка в зубах замедляет процесс разложения трупа.

22

Загортать – засыпать, накрыть чем-либо.

23

Не хотелось, не нравилось (молодёж. сленг 1960-х гг.).

24

Посунуться (местн.) – подвинуться, отойти в сторону.

25

Ноговицы – род чулок из толстой шерсти, носимые на Кубани.

26

Халоша (укр.) – штанина.

27

Жердела – мелкий сорт абрикосов.

28

Бакш (сленг) – вонь.

29

Тузлук – раствор поваренной соли, в котором засаливается выловленная на рыбных промыслах рыба.

30

Жвокогалс, в просторечии жвак – устройство для крепления якорной цепи к корпусу корабля. Вытравить цепь до жвака – значит, до конца. Залиться под жвак – больше уже некуда.

31

Пуча – местное название борщевика.

32

Капустянки, или медведки, или земляной рак – один из самых опасных вредителей на огороде. Коты их едят.

33

Фланка (разг.) – фланелевка, парадная форменная рубаха рядового и старшинского состава ВМФ.

34

Худоба (местн.) – вся домашняя живность без разбора: кошки, собаки, коровы, утки, куры…

35

Уклу́нок (кубанск.) – неполный мешок, узел.

36

Позычить (местн.) – взять, занять, позаимствовать.

37

Микитки – подреберье.

38

Митькой звать (прост.) – о внезапно исчезнувшем, сбежавшем.

39

Жохать (молодёж. жарг.) – не переживай, не бойся.

40

Пасть в ноги, на колени.

41

Кугут – жлоб.

42

Кушери – высокие заросли травы и сорняков.

43

Каганец (обл.) – светильник в виде плошки, блюдечка с фитилем, опущенным в сало или растительное масло.

44

Расклиниться (флотск.) – стать клином, закрепиться во время шторма.

45

Кубанский похоронный обряд: всем пришедшим на похороны дают носовые платочки на память, а тем, кто выносит из дома покойника (по очередности – крест, крышку гроба, сам гроб), повязывают на локоть левой руки чистое белое полотенце. Такое же полотенце повязывается на крест. Бывает, спустя какое-то время, полотенце забирают себе нищие, но на некоторых крестах оно остаётся десятилетиями, превращаясь в отрепье.

46

Гиль (устар.) – вздор, чепуха.

47

Перекусим, доедим, что осталось в тормозке – сумке с продуктами, которую берут в дорогу или на работу.

48

С пинком.

49

Панувать (укр.) – господствовать, владычествовать, главенствовать, повелевать, барствовать.

50

Скибка (укр.) – ломоть, кусок.

51

Кубанка – сорт конопли.

52

Дубачить (вор. жарг.) – охранять.

53

Кузяво (шутл.) – удобно, красиво, приятно, привлекательно… т. е. обладание некими положительными качествами в зависимости от контекста.

54

Распитюкивать (местн.) – рассуждать о чём-либо, когда надо молчать.

55

Зык (южн.) – большая кровососущая муха.

Content

Александр Борисов
Так не бывает, или Хрен знат

Глава 1. Из дома домой

Глава 2. Первое несовпадение

Глава 3. Дуэльный кодекс

Глава 4. Опять Горбачёв

Глава 5. Я приступаю к модернизации

Глава 6. Первые сдвиги

Глава 7. Бес в ребро

Глава 8. День предпоследний

Глава 9. Ошибка в расчётах

Глава 10. На птичьих правах

Глава 11. Когда вышли все сроки

Глава 12. Новые старые горизонты

Глава 13. Во власти воды

Глава 14. Постельный режим

Глава 15. Мир сходит с ума

Глава 16. Ведовство по-кубански

Глава 17. О чём молчали волхвы

Глава 18. Слово

Глава 19. Всё не так

Глава 20. Всё ещё впереди

Глава 21. Всё течёт, всё изменяется

Примечания