Владимир Евдокимов

Забытый берег

Глава 1

Зелёная папка

1

Это был последний день безмятежной жизни, к которой я привык. А о том, что она может закончиться, даже не задумывался. Я ведь считал себя умным, а оказалось, что для обладания этим качеством мне не хватало чего-то важного. Того, о чём я и не догадывался.

…В аудитории продолжался банкет: поздравляли с успешной защитой докторской диссертации моего друга Лёню Попова. Гости за длинным столом уже разделились на группы, в каждой смеялись и разговаривали о чём-то своём. Объединило всех не столько праздничное, сколько насущное появление кастрюли с горячим. Женщины принялись раскладывать картошку по пластиковым тарелочкам, добавляя в каждую по куску отварной курицы. Возобновилось оживление, и провозгласили очередной тост. В этот момент меня отвлекли и, кивая, заставили оглянуться на дверь.

Я был пьян, хмельное тепло грело душу, и она, как пушинка, стремилась ввысь. Прекрасная минута! А из двери робко выглядывал темноволосый человек лет тридцати пяти, крепкий, коротко стриженный, в пёстром свитере под горло, и кого-то растерянно высматривал. На правом его плече висела сумка, левой рукой он прижимал к себе зелёную картонную папку.

Зенин… Зинин… Зиновьев? Я поднялся и на слегка затёкших ногах отправился к двери. Говорил же ему — принести, когда начнётся защита! Или мог перед ней это сделать. Или хотя бы перед банкетом…

— Извините, Вячеслав Петрович… — начал он. Не сдержавшись, я упрекнул его, хотя мог бы что-то и почувствовать. Но ничто не нарушило безмятежной радости. Ничто!

— Понимаю, но кадры задержали. Я — Зенков Владимир. Я вам звонил по поводу статьи. Я принёс.

— Ладно, — я вздохнул, — давайте! Позвоните через недельку.

И я протянул Зенкову визитную карточку. Тот уважительно её взял и так, с карточкой в руке и пятясь, вышел из комнаты в коридор. Не понимал я Зенкова: кадры его задержали… Какие кадры?

На столе в углу среди многих сумок я разыскал свою и раздражённо сунул внутрь папку. Выглядела она нелепо: потрёпанная, завязки скрученные, перечёркнутая надпись «Перевозка труб» и приклеенная скотчем узенькая полоска белой бумаги с надписью от руки «Зенков В. Н.». Что стоило вставить статью в пластиковый уголок или хотя бы в банальный файл?

Мельком вспомнился разговор с Зенковым. Он дозвонился в лабораторию, представился инженером, у которого есть статья, но он не знает, что сочинил: экология, транспортные средства… А вы, дескать, в этой области специалист! Он читал мою монографию — знакомые из МИИГАиК давали. При чём здесь МИИГАиК? А при том, что по соседству, в Академии землеустройства, защищался Попов! И я машинально назначил принести статью туда, на защиту. Зенков направил мою мысль в нужное ему русло, и мысль послушно поплыла в заданном направлении. Досадно!

Но мой стаканчик уже кто-то наполнил коньяком, и стало приятно, что люди помнят, что я пью только коньяк. И забылся Зенков с его почтительностью — в конце концов, продолжался банкет по приятному поводу, вокруг были знакомые лица, люди одного круга, одного образа жизни, одной системы координат.

— Я хочу сказать тост! — Голос мой получился резким. — Любой банкет проходит по регламенту. Сначала выпить и закусить — это кандидатская диссертация. Потом наступает время горячего. Как, например, вот эта картошка с курочкой. Это докторская. Впереди чай. Густой, свежезаваренный, с вареньем, пирожками, конфетами. Это, так сказать, академическое будущее, венец научной деятельности. Так выпьем же за то, чтобы докторское горячее на столе Леонида Попова с неизбежностью сменилось академическим чаем! Тост понравился. Я пробрался к Попову, чтобы сказать ему добрые слова и ещё раз поздравить лично. Он уже пил чай и шумно отдувался, словно в знак того, что диссертация требует сосредоточенности и сильного напряжения. Что тут скажешь — я докторскую защищал шесть лет назад, знаю.

— Как, возвращаешься в реальность? — спросил я.

— После защиты диссертации устраивай банкет, — заученно отозвался Попов священным академическим постулатом.

— Ничего, утром будешь как огурчик.

— Огурчик… — повторил Попов, чему-то обрадовался и, нелепо хрюкнув, хохотнул.

Поговорив с ним, я удалился по-английски: незаметно вышел из аудитории и через толпу гомонящих студентов добрался до раздевалки. Там аккуратно оделся и вышел на февральский морозец.

В голове всё ещё шумел банкет. Калейдоскоп лиц, звуков, запахов ещё бодрил, куда-то звал, но путь уже оставался один — домой, на Рязанский проспект. Я был пьяный, усталый, меня ждали дом и семья, рабочий день завершён!

Ничего я не предчувствовал, а превратился в самолёт, летящий на автопилоте. Сначала я летел вдоль Нижнего Сусального переулка, затем нырнул в ледяной туннель метро станции «Курская». А там автопилот дал сбой: вместо поездки по Кольцевой до «Таганской» и дальше, после пересадки, до «Рязанского проспекта» — я спустился на «Чкаловскую», но до «Крестьянской заставы» не доехал, а вышел на «Римской». Здесь моё хмельное сознание преобразило меня в космонавта, и я уверенно сменил орбиту, перейдя на «Площадь Ильича».

Соображение отсутствовало, в голове свистела пустота… С грохотом долетев в «ракете» до «Шоссе Энтузиастов», я наконец опомнился и отправился назад, но заснул, стоя в невесомости.

Очнулся я оттого, что поезд стоял на «Третьяковской». И тогда я, заметно покачиваясь, — кое-кто даже оглянулся, — вышел в космическое пространство, по кривой траектории перешёл на Калужско-Рижскую линию, добрался до «Китай-города» и лишь тогда, ошалев от происходящего, полетел-таки в правильную сторону «Выхино». Теперь я уже не спал, а терпеливо считал остановки, а сидящий рядом парень бубнил соседу:

— …проехал на трамвае три остановки и нарвался на контролёров. Он упал и притворился пьяным. Думал, что не станут трогать. А на остановке вошли четверо курсантов и по просьбе контролёров и пассажиров выбросили его в снег. Он подождал, пока трамвай уедет, поднялся, поскользнулся, упал и сломал руку. Где тут логика?

— Логика есть, — басом ответил ему сосед. — Был бы пьяный — обошлось.

— А он разоряется о произволе контролёров. И при чём здесь мы?

— Нам придётся проявить солидарность.

— С кем?

Вслушиваясь в странную беседу, я… снова проехал свою остановку и оказался на конечной! Пришлось выходить на площадь и входить в метро заново. Только на «Рязанском проспекте» я всё сделал правильно: вышел из метро и, радуясь морозцу и снегу, дворами добежал до своего подъезда. Путешествие закончилось, я позвонил по мобильнику жене Ирине, попросил спуститься и вместе подышать. Мне был нужен горячий чай, свежий воздух и надёжный человек рядом.

Какой же это был чудесный вечер! Какой воздух, какой лёгкий снежок кружился вокруг голых деревьев, как тепло горел фонарь у подъезда!

Того, что я был на краю и почти уже падал, я совершенно не чувствовал. Я втягивал носом морозный воздух и наивно радовался жизни.

2

Сначала из подъезда выбежала старая Рената и бросилась мне на грудь. Ирландский сеттер, любимица семьи…

— А папка пьяный, — гнусаво сообщил я, — папка коньяк пил!

Потом явилась моя Ирина Васильевна — в прогулочной шубейке, с большим дымящимся бокалом чаю. И я умилился! А кто бы не умилился?! Так бывало неоднократно, и это, я думаю, счастье, если тебя, пьяного и глупого, встречают не пустыми словами, а горячим чаем.

— Ирочка, ласточка ты моя…

Рената, изучая следы в сером снегу, убежала на детскую площадку. Мы отправились следом.

— Пей чай, котик, — смеялась Ирина, — приходи в себя от научно-алкогольной нагрузки! Можешь икать, хлюпать и сопеть! Я позволяю.

Я нежно поцеловал Ирину, взял бокал и стал с опаской и жадностью мелкими, частыми глотками пить чай. И отступила икота, и легче стало дышать.

— А Оленька выйдет?

— Нет. Папка же вина напился, она стесняется…

— Не забуду мать родную и отца-бухарика! А что делать-то, Ирочка, с волками жить — по-волчьи выть!

— Побурчал?

Как же это хорошо — вернуться домой! Можно быть глупым и беззаботным!

— А ты женщинами на банкете восхищался?

— Восхищался.

— Мужикам на женские зады подмигивал?

— Подмигивал.

— Масло на хлеб намазывал потолще? Острого не ел, а горячее ел?

— Да.

— Что «да»?

— Острого не ел, а горячее ел. Там были курочки, их сварили дурочки.

— Котик, ты сам такую рифму придумал?

— В книжке прочитал.

От смущения я глупо хлюпнул носом.

— Молодец, ты всё делал правильно!

Морозец щипал за щёки, лез потихоньку за шиворот, лёгкий такой морозец, а пахло так, будто от реки подползал туман.

Настоявшись и наговорившись, к великой радости Ренаты, чинно обошли вокруг дома — длинного восьмиподъездного дредноута, мощно плывущего на юго-восток, навстречу огням станции метро. По Рязанскому проспекту двигался поток автомобилей, гудящий ровно и неотвратимо. Наступил вечер, подмосковные жители возвращались домой, а богатые москвичи, устав от хлопот, плыли в этом потоке в загородные резиденции. Завтра, в пятницу, поток превратится в эвакуацию.

3

Среди прочих была у меня одна странная привычка: трезвея после обильных возлияний, я любил… гладить. Потому что это медитативное занятие возвращало в хмельную затуманенную голову здравые мысли. Я гладил рубашку и, смиренно сосредотачиваясь на тщательности исполнения мирного домашнего дела, подводил итоги дня. И напевал, подражая грассирующему голосу Александра Вертинского. Почему нет, ведь я был дома, а дома можно всё!

В бананово-лимонном Сингапу-уре, в бурю,

Когда ревёт и плачет океа-а-н-н…

И тонет в ослепительной лазу-ури

Птиц да-альних к’ра-а-ван-н-н…

На это доброе и пьяное пение приплыла моя Оленька, курносая четырнадцатилетняя русалка в байковом халатике. Пожалела, повздыхала, а потом вдруг спросила:

— Пап, а ты знаешь, что такое матуликать?

— Откуда ж!

— Это значит — куликать носом, как пьяный. — Она хихикнула.

— Прямо про меня! Это ты в словаре, что ли, прочла?

— Уй, там такие слова интересные!

— Тогда найди мне слово «пьяндылка». Но имей в виду, что твой папа такой только по службе. А то уволят. Видишь, как я стараюсь, как выхожу из алкогольного опьянения?!

Я говорил и радовался первой своей мысли: я молодец! Ведь это я подарил дочке словарь Даля, и она отвлеклась от компьютера.

Уснул я рано. И, как в таких случаях привык, обессиленно дал Ирине уложить себя на диван в кабинете, провалившись в тёплый сон.

И проснулся посреди ночи пить чай — тоже как обычно. На кухне оставалось зажечь конфорку под чайником да залить потом кипяток в чашку с пакетиком чая внутри — Ирина приготовила. Я полюбовался на огонь и захотел раскурить трубку.

И вот именно тогда, когда я достал из буфета картонную коробку с трубкой, табаком и несколькими пачками разных сигарет, когда неожиданно решил всё же выкурить сигарету, когда вынул её из пачки, размял, ухватил небрежно губами, — я с неприязнью вспомнил о робкой фигуре Зенкова, о зелёной папке с кручёными тесёмками… и отложил сигарету. Пришла в голову простая мысль: ведь я ждал Зенкова, знал, что он придёт, и тем не менее случилось это неожиданно. Что-то там было ещё! Ведь я бы забыл, конечно, про папку Зенкова, если бы он передал её перед защитой Попова или перед банкетом. Открыл бы, посмотрел, что за статья, есть ли рисунки, фотографии, таблицы… Мне довольно беглого взгляда, чтобы ухватить основное. А Зенков принёс папку в неподходящий момент и сделал это нарочно. Поэтому того, что было в папке, я не увидел: не лезть же в неё во время банкета, да ещё тесёмки развязывать…

Какого чёрта?

Я решительно принёс из кабинета злополучную папку, чтобы пробежать глазами опус этого инженера.

— Шаромыга! Инженер! Кадры у него!.. — так я шёпотом бурчал на кухне.

Когда я раскрыл папку, то невольно вскрикнул: до того всё получилось нелепо и мерзко, до того дико, что зазвенело в ушах! Я застонал от безотчётного и какого-то пещерного страха. Кровь прихлынула к лицу, по щекам покатились слёзы. Это что?!

— Как же это… это… это же всё!

Стало страстно и безумно жаль себя! Минуту назад всё ещё шло по обычному распорядку: утренний подъём, чаепитие, любимые лица… После обеда заехать в лабораторию, потолкаться и опять домой.

Но сейчас… к лицу прилила кровь, и меня прошиб пот. Несколько капель упали на стол. Ведь получается, что это мне за что-то дано, так, что ли? За то, что я сделал, или за то, чего не сделал?

Чайник хрипло засвистел, я дёрнулся всем телом, вскочил, выключил конфорку. Постоял у плиты. Налил кипятку в чашку. Остатки хмеля улетучились, осталось ватное ощущение похмельной усталости. Руки дрожали. Я сполоснул лицо холодной водой из-под крана, вытер его полотенцем. Потом вытащил из папки стопку листов, схваченных в левом верхнем углу скрепкой. Она была тонкой, но страшно тяжёлой. Она дрожала у меня в руках, эта тяжёлая стопка отличной белой бумаги. На первом листе чётко пропечатался титул. Он был хорошей ксерокопией с очень плохой, серенькой копии со старого оригинала. Такие делали очень давно, на агрегатах, которые назывались, по-моему, РЭМ. Копии на них получались рыжего оттенка, и назывались рыжовками. Выполнялись они на рыхлой, плохо обрезанной бумаге. На копии виднелся неупорядоченный край, пятнышки, разводы… И на первой странице машинописью было напечатано вот что:

ОТЧЁТ

о научно-исследовательской работе на тему:

ПРОВЕСТИ АНАЛИЗ ИСХОДНОЙ ЗАПИСКИ И ОПРЕДЕЛИТЬ МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ КЛАДА

Руководитель НИР и отв. исполнитель

профессор, д. т. н.

(подпись) А. А. Богданов

Москва 1987

Именно этот отчёт я держал в руках четверть века назад, в июле девяносто второго года. Я пролистал его тогда, передал Латалину. А тот вздохнул и раскрывшуюся веером стопку листов бросил в костёр. Она разгоралась медленно, я отвлёкся — смотрел на яркую под высоким солнцем Волгу, любовался на «Ракету», уверенно скользящую по воде, а когда перевёл взгляд на огонь, листы бумаги уже весело горели. И я заворожённо глядел на прозрачный костёр, не подозревая о том, что через много лет отчёт Богданова возродится из пепла и тяжкой кувалдой памяти разобьёт мою безмятежность на мелкие куски.

Медленно переворачивая листы, я узнавал знакомые слова, обороты речи, названия, цифры. Всего-то несколько страниц!

Это я не Зенкову дал неделю ожидания, а себе.

4

Андрей Андреевич Богданов умер в апреле девяносто второго года на станции метро «Каширская». Там на платформе установлены капитальные скамьи. На одной из них он, мёртвый, и сидел, пока кто-то из пассажиров не вызвал милицию. О похоронах я услышал случайно, приехал, многое узнал.

После смерти жены Богданов получил очередной инфаркт и лежал дома. Кафедра выделяла дежурных, которые приходили ухаживать. Потихоньку Андрея Андреевича подняли, да это стал уже другой человек. Странно — и это особенно отмечали на поминках кафедральные женщины, — на «Каширской» при нём были: паспорт, в паспорте телефон кафедры, а в портфеле — чистое бельё, тапочки, кусок мыла и флакон одеколона. Получалось, что он смерти ожидал и был к ней готов. Умереть он, видимо, не боялся — просто не хотел внезапно и бесследно сгинуть, потому и старался бывать на людях. Вот и выбрал себе путешествия в метро, и, наверное, весной девяносто второго года он много километров проехал под землёй: толпа людей вокруг, а он один, и жизнь неотвратимо заканчивается.

Богданов нас учил. Мы его ценили за особенное состояние души — он ведь воевал, Берлин брал. Вдобавок на нашем курсе училась его дочь Лена.

Через месяц после похорон неожиданно объявился Павел Виноградов и собрал вместе Виктора Латалина, Сашу Конева и меня. На Гоголевском бульваре. Виделись мы после окончания института по разным поводам. Паша одно время у Конева работал в лаборатории — талантливый Конев стремительно шёл в гору, пока не начал пить. Латалин денег искал, а я сначала в армии служил, а потом в науку прорывался. Мы сидели на скамье недалеко от станции метро «Кропоткинская», а Конев стоял перед нами. В его сумке лежали две бутылки водки и три книжки: «Непроторёнными путями» Мурзаева, «Блеск и нищета куртизанок» Бальзака и Атеистический словарь.

— Читаешь запоем? — мрачно сострил Виноградов.

— Очень мудрое повествование о человеческих отношениях. И захватывающее чтение! — глубокомысленно закурив, ответил Конев, неясно какую из книг имея в виду. — Давайте выпьем?

Без толку поговорили и разошлись, а собрались уже без Конева, через неделю. В прохладном фойе Центрального дома художника на Крымском Валу сидели на мягких диванах под парадной лестницей, растерянно поглядывая вокруг. Чего-то нам хотелось отличного от того помешательства, которое воцарилось в стране: куклы, маски, клоуны и нескончаемое веселье кругом сводили с ума. И Виноградов подарил идею — ехать на Волгу ловить рыбу. В июле! Успеем подготовиться. Мы с Виктором согласились. А почему нет? Тем более что вокруг цвела глупая весна девяносто второго года, свободная от всего, в том числе от работы и зарплаты.

Павел раскрыл туристскую маршрутную схему «Москва — Астрахань — Ростов-на-Дону» и показал место: Казань, какие-то Бережки, Гремячево, острова…

— Сделаем тайную вылазку. Скажем, что уехали в командировку, а сами наловим лещей и судаков! Навялим и будем зимой есть, авось без голодухи проживём! Идёт? — Павел потёр ладонями лицо и, улыбнувшись, пропел: — Шик, блеск, тру-ля-ля!

Почему Виноградов собрал именно нас — было невдомёк. Даже решение пригласить сначала и Конева, хотя о его алкоголизме уже было известно, не удивило. Впрочем, после второго января девяносто второго года такое наступило время, что никто ничему не удивлялся. Карнавал, балаган, чума — как ни назови, а всё правильно. А тут — определялись сроки, расписывались обязанности и нечто важное входило в жизнь каждого. И я, без пяти минут кандидат наук, не знавший, что делать потом с этим кандидатством, пристроился к делу и был рад.

Умничая, мы даже назвали путешествие за рыбой проектом — как раз тогда в моду вошли такие многообещающие и расплывчатые слова.

5

Вспышка страха прошла — чего ж теперь бояться? Было и было, беда-то в другом: сказать об этом никому нельзя. Вот в чём дело! Друзьям? Нет. Латалину? Он давно исчез. Остальные… Ирине? Невозможно. Ни в коем случае нельзя! Боже упаси!

На кухню, закутавшись в одеяло, вдруг явилась Оленька и села на табурет. Сонное нежное её лицо было наивным.

— Ты уже трезвый?

— Почти. А ты лучше спать иди, а то школу проспишь.

— А что это за папка?

— Один дядя статью написал. Хочет напечатать.

— Пап, а ты знаешь, что такое свет?

— Что?..

— Свет — это состояние, противное тьме! Здорово?

— В точку! Иди!

— А почему этой зимой больше снега, чем в прошлом году? И часто выпадал…

Оленька ушла, я опять остался один. На кухне горел свет, а кругом была тьма.

«Если есть на свете счастье, — думал я, — вот оно. Ночь, за окном зима, на кухне тепло, дочка говорит глупости — чего ж ещё? А чтобы оно не заканчивалось, чтобы оно длилось…»

Курить я не стал — открыл створку окна и вдыхал свежий зимний воздух. Во дворе стояла ночная тишина, и на кухне не слышалось звуков, кроме мерного пошлёпывания — ш-лёп, ш-лёп, ш-лёп… Это отсчитывали время кварцевые часы на стене.

Чего же хочет этот Зенков?

Я прикрыл окно, осторожно освободил стопку бумаг от скрепки, положил её перед собой и стал читать. Я читал отчёт так, как будто видел его в первый раз.

Глава 2

Отчёт о НИР

Я читал медленно, едва не по слогам. Читал и с удивлением узнавал слова, названия и даже знаки препинания. Даже не узнавал, а, получается, знал весь текст, хотя прошло много лет!

ОТЧЁТ

о научно-исследовательской работе на тему:

ПРОВЕСТИ АНАЛИЗ ИСХОДНОЙ ЗАПИСКИ И ОПРЕДЕЛИТЬ МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ КЛАДА

Руководитель НИР и отв. исполнитель

профессор, д. т. н.

(подпись) А. А. Богданов

Москва 1987

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение Исходная Записка

Комментарий

Этап 1

Комментарии

Этап 2

Комментарий

Этап 3

Комментарий

Этап 4

Комментарии

Этап 5

Заключение

Приложение

ВВЕДЕНИЕ

В силу отсутствия достоверных пространственно-временных координат «Исходной записки» и с учётом закрытости информации, её анализ мог быть осуществлён только при работе одного исследователя, но в течение длительного времени. Итоги подтвердили правильность выбора метода, фактор времени оказался решающим.

Настоящий отчёт отражает этапы исследований. Текст НИР представляет собой сообщения о проведённых работах. Изложение ведётся в хронологическом порядке. Даты означают день окончательной редакции записи.

ИСХОДНАЯ ЗАПИСКА

ВОЛГА, ГРЕМЯЧЕВО, ЭТО МНОГО ДЕНЕГ, ОВРАГИ, ТЕДОР (ТЕОДОР?), ПОСЛЕ ДВУХ БРАТЬЕВ И ЕЩЁ ОДИН, КАУ-ГАУ, ЛАТИНСКАЯ F, ТОЧНОГО МЕСТА НЕТ, (ВО)СЕМНАДЦАТЫЙ ГОД, ПРОМЕЖНОСТЬ, БЕРЁЗКА, НА ЮГ ОТ ТРУБЫ СТЕКОЛЬНОГО ЗАВОДА

Комментарий

Местоположение. ВОЛГА, ГРЕМЯЧЕВО, НА ЮГ ОТ ТРУБЫ СТЕКОЛЬНОГО ЗАВОДА, ОВРАГИ, БЕРЁЗКА, ТОЧНОГО МЕСТА НЕТ.

Время захоронения. (ВО)СЕМНАДЦАТЫЙ ГОД.

Участники захоронения. ТЕДОР (ТЕОДОР?), ПОСЛЕ ДВУХ БРАТЬЕВ И ЕЩЁ ОДИН.

Характеристика клада. ЭТО МНОГО ДЕНЕГ.

Непонятная информация. ЛАТИНСКАЯ F, ПРОМЕЖНОСТЬ, КАУ-ГАУ.

12 января 1978 г.

ЭТАП 1

Работы проводились в мае 1978 года. Цель — рекогносцировочное обследование территории предполагаемого расположения клада.

Город Гремячево находится на левом, низком берегу Волги. Есть пристань (дебаркадер), автобусное сообщение с Казанью и Йошкар-Олой. Город окружают сосновые леса на песчаных дюнах. Застройка — частная (как правило, деревянные дома) и пятиэтажные дома из силикатного кирпича.

В северо-западной части Гремячево расположен судостроительный завод, на котором работает большая часть населения города. В юго-восточной — радиоламповый завод. Есть: гостиница, базар, ресторан, Дом культуры, магазины, школа, речной техникум.

Стекольный завод в Гремячево существовал до революции, но сгорел. Труба простояла до первых послевоенных лет. Завод располагался в юго-восточной части города. Строгое направление на юг из этого района указывает на противоположный, горный берег Волги.

Ширина Волги в районе Гремячево составляет примерно 2,5 км. Горы правого берега высокие, до 100 м, заросли лесом, труднопроходимы из-за крутизны и многочисленных оползней. Склоны рассекают несколько больших оврагов глубиной 20–50 м. Они выходят на равнину и тянутся по ней на 200–300 м, скрыты лесопосадками, за которыми начинается пашня.

Вдоль правого берега тянутся ПОЛЗУНОВСКИЕ острова, заросшие кустарником. Обращают на себя внимание вверх по течению два больших холма у подножия склона. Это древние оползни, их местное название — ДВА БРАТА. Ближайший населённый пункт на правом берегу от остановочного пункта Ширван — вниз по Волге большая деревня Кривоносово с пристанью (брандвахта).

Таким образом, примерное месторасположение клада — это правый, горный берег Волги, трёхкилометровый отрезок от нижнего оползня Двух Братьев до перехода «зоны оврагов» в мыс, за которым расположено Кривоносово. Возможно, БЕРЁЗА была посажена на месте захоронения клада, но как ориентир исключается.

2 июня 1978 г.

Комментарий 1

После завершения строительства и открытия в 1958 году Волжской ГЭС им. В. И. Ленина в районе Гремячево находится зона выклинивания подпора Куйбышевского водохранилища. В 1917–1918 годах уровень воды в Волге в межень был ниже нынешнего на 8,0 м и Ползуновские острова были берегом Волги. На них располагалась деревня Ширван. Лесопосадки появились в конце 1950-х годов.

Захоронщик клада должен был отлично знать местность, обладать ценностями для захоронения и уметь выбрать такое место, в котором его никто не застанет во время захоронения и в котором никто не будет впоследствии производить земляных работ.

В Гремячево достаток был связан с Гремячевским затоном и речным флотом: ремонтом и впоследствии строительством судов.

Освоение затона началось в 1860 году пароходным обществом «Дружина». В 1890 году здесь был уже механический завод, выпускавший пароходы. В 1907 году общество «Дружина» своё имущество в затоне продало некоему Э. К. Тадеру. Его трёхлетнее владение завершилось в 1910 году пожаром, во время которого завод сгорел. Тадера обвинили в том, что он тайно вывез и распродал новейшее оборудование, после чего организовал поджог завода с целью получения крупной страховки. Доказать обвинение не удалось, и страховку Тадер получил.

Таким образом, единственный случай обогащения частного лица, связанного с Гремячевским затоном, — получение страховки Э. К. Тадером плюс выручка, полученная им за тайно распроданное оборудование.

Написание ТЕОДОР в «Исходной записке» следует объяснить невнятностью произношения и постепенным переносом ударения: Тбдер — Тйдер — Тйдор — Тедур — Теодур.

Вывод: вероятный захоронщик клада — Э. К. Талер.

21 ноября 1978 г.

Комментарий 2

«Лоцманская карта р. Волги от Нижнего Новгорода до Камского устья» 1928 года издания (масштаб 1:50 000) показывает нагорную равнину над правым берегом как пашню. В районе расположения оврагов существуют отдельные рощи и кустарники. На левом берегу, в юго-восточной части Гремячево, на окраине леса отмечена ТРУБА СТЕКОЛЬНОГО ЗАВОДА.

17 января 1979 г.

Комментарий 3

Захоронить клад Тадер мог только после Октябрьской революции — ранее в этом не было нужды. Советская власть в Гремячево была мирно установлена в конце ноября 1917 года.

8 июня 1918 года, после успешных операций в Сибири и на Урале, белые взяли Самару и перекрыли Волгу. Затем ими была взята Казань. Августовское наступление Красной армии белые отбили, но в сентябре красные Казань взяли.

Таким образом, после сентября 1918 года никаких надежд на будущее у Тадера не оставалось, вероятное время захоронения клада: осень 1918 года.

ЭТАП 2

Цель — обследование зоны оврагов. Работы проводились в начале июля 1982 года. Всего оврагов, начиная от оползня ДВА БРАТА, зафиксировано шесть. Учитывая ограничения, наложенные «запиской», зону оврагов составляют расположенные после нижнего оползня четыре оврага. Очевиден смысл слова ПРОМЕЖНОСТЬ — это промежуток между оврагами.

Территория на правом берегу частично изменена: посадки вырублены, пни выкорчеваны. Неподалеку от пристани Гремячево — временный жилгородок: здесь ведутся работы по прокладке перехода через Волгу магистрального газопровода «Уренгой — Помары — Ужгород». Нижних оврагов они не затрагивают, природная ситуация сохраняется.

24 июля 1982 г.

Комментарий

Анализ рельефа местности, проведённый по «Плану участка подводного перехода через Волгу магистрального газопровода „Уренгой — Помары — Ужгород”», показал следующее.

Овраг 2 (местное название Долгая Грива) в плане представляет собой систему двух слившихся в один оврагов, если рассматривать её, имея верхом запад. Повторяет рисовку латинской буквы F, где вертикальная и верхняя горизонтальные чёрточки обозначают длинный правый овраг, а нижняя горизонтальная чёрточка — левый овраг. Таким образом, упомянутая в «записке» ЛАТИНСКАЯ F может быть истолкована как овраг 2 в плане. Соответственно этому уточнению клад захоронен в промежутке (ПРОМЕЖНОСТЬ) между правым и левым оврагами оврага 2.

Этот промежуток состоит из наклонной площадки и крутых склонов. Приемлемым местом для дальнейшего поиска может служить только слабонаклонная площадка. Её площадь составляет около 35 тыс. м^2.

19 ноября 1982 г.

ЭТАП 3

Цель — рекогносцировочное обследование площадки оврага Долгая Грива.

Поверхность площадки наклонена в сторону котловины оврагов, она плоская, укрытая посадками дубков. Расстояние между рядами деревьев — полтора — два метра. Ориентировка рядов: СВ — ЮЗ. Геологическое строение на приемлемую глубину (в бортах оврагов и в траншеях для газопроводов) такое: сначала 0,3–0,4 м слой суглинка, затем — прослои песка и супеси. Таким образом, площадка проходима, деревья дают возможность проводить земляные работы скрытно; без окраинных участков площадки площадь расположения клада менее 30 тыс. м^2; глубина залегания клада может быть принята от 0,5 до 1,5 м. Итого: на площади 30 тыс. м^2, на глубине до 1,5 м следует искать некое тело — вместилище клада.

Поиск удобно производить под видом геологов или, предпочтительнее, рыбаков. Удобные места для стоянок: конус выноса оврага Долгая Грива (для кратковременной) и Ползуновские острова (для долговременной). Время — июль — август.

7 июля 1983 г.

Комментарий

Текст «Исходной записки» в развёрнутом виде таков:

НА ПРАВОМ БЕРЕГУ р. ВОЛГИ, НАПРОТИВ ГОРОДА ГРЕМЯЧЕВО НАХОДИТСЯ КЛАД. РАЙОН ЕГО РАСПОЛОЖЕНИЯ — ОВРАГИ, ОПРЕДЕЛЯЕМЫЕ ПО ДВУМ КООРДИНАТАМ: ПЕРВАЯ — НА ЮГ ОТ ТРУБЫ СТЕКОЛЬНОГО ЗАВОДА (БЫВШЕГО) г. ГРЕМЯЧЕВО, ВТОРАЯ — НИЖЕ ПО ТЕЧЕНИЮ р. ВОЛГИ ОТ ОПОЛЗНЕЙ ДВА БРАТА. ТОЧНЕЕ — ЭТО ВОДОСБОР ОВРАГА ДОЛГАЯ ГРИВА, ПРЕДСТАВЛЯЮЩЕГО СОБОЙ В ПЛАНЕ ЛАТИНСКУЮ БУКВУ F, А ИМЕННО: ПРОМЕЖУТОК МЕЖДУ ПРАВЫМ И ЛЕВЫМ ОВРАГАМИ. НА МЕСТЕ КЛАДА БЫЛА ПОСАЖЕНА БЕРЁЗКА, БОЛЕЕ ТОЧНО ОНО НЕ ОПРЕДЕЛЕНО. КЛАД ЗАХОРОНЕН Э. К. ТАДЕРОМ В 1918 ГОДУ. В НЁМ МНОГО ДЕНЕГ ИЛИ ИНЫХ ЦЕННОСТЕЙ, ЕГО ОСОБЕННОСТЬ КАУ-ГАУ.

7 июля 1983 г.

ЭТАП 4

Цель: техническое оснащение поисковых операций по уточнению местоположения клада.

Работы по этапу 4 осуществлялись в следующей последовательности.

1. Оформление плановой научной темы: «Провести анализ и разработать техническое решение по созданию специального автотранспортного средства для дистанционного определения состояния грунтов на глубинах от 0,0 м до 4,0 м».

2. Разработка темы:

а) анализ состояния вопроса;

б) установление контактов с разработчиками приборов дистанционного определения состояния грунтов;

в) участие в работах, связанных с применением специальных техсредств.

Защита отчёта.

Получение приборной основы.

Доводка приборной основы до требуемого состояния.

Итог.

Наиболее приемлемым по тактико-техническим данным является радиолокатор подповерхностного зондирования грунтов, разработанный в Рижском краснознамённом институте инженеров гражданской авиации им. Ленинского комсомола (РКИИГА).

Недостаток радиолокатора: некомпактность (3 блока и большой вес — 15 кг). Достоинства. По результатам апробирования (Управление геологией Латвийской ССР, Эстмелиопроект, Диксоновская гидробаза и т. д.) радиолокатор даёт хорошие показатели на глубинах до 7,0 м. Рассчитан также для обнаружения карстовых пустот в известняках, определения планово-высотного положения бетонного фундамента и металлических труб. Возможность его модернизации для решения задач настоящей НИР имеется.

Изготовитель, Специализированный опытно-конструкторский институт АН Армянской ССР в Ленинакане (СОКТИ), как возможный поставщик радиолокатора исключается. Производство составляет 20–25 штук в год, приборы распределены на несколько лет вперёд, главные потребители продукции — спецслужбы союзных республик.

6 октября 1985 г.

Комментарий 1

Имеющиеся зарубежные аналоги радиолокатора РКИИГА-СОКТИ (Япония — фирма OYO и США — фирма GSSJ) позволяют получать принципиально такие же результаты. Однако эстетические их излишества (дизайн, цветная лента самописца и т. д.), большие вес и энергопотребление, а также конструктивные особенности, не поддающиеся модернизации в кустарных условиях, исключают возможность использования этих приборов в настоящей НИР.

18 января 1986 г.

Комментарий 2

Анализ образца приёморегистратора (ПР) радиолокатора РКИИГА-СОКТИ, его принципиальной схемы, а также антенн, полученных для НИР, позволяет прогнозировать после его модернизации вполне приемлемые ТТД.

5 марта 1986 г.

ЭТАП 5

Цель — испытания приведённого к цели НИР радиолокатора.

Испытания проводились в июне 1986 года в Кировской области, в Шебалинском районе, в еловом лесу возле железнодорожной станции Блины. Вмещающим грунтом были пластичные суглинки.

В качестве объектов поиска использовались: деревянные ящики (пустой и заполненный щебнем), обрезок рельса, двухлитровая алюминиевая кастрюля (с уложенными в неё деталями из стали и заполненная щебнем). Объекты помещались на глубину 0,5–0,9 м. Во всех случаях был получен устойчивый звуковой сигнал.

28 июня 1986 г.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Цели, поставленные перед НИР, выполнены.

1. Местоположение клада определено с максимально возможной точностью.

2. Приборное обеспечение для уточнения местоположения клада имеется.

Для организации (в июле — августе) экспедиции в Гремячево необходимо сочетание следующих факторов:

— Общая обстановка в стране должна благоприятствовать возможному использованию ценностей клада.

— Строительные работы на переходе газопровода «Уренгой — Помары — Ужгород» вестись не должны.

— Возможности членов экспедиции принять в ней участие должны совпасть.

Предполагаемый состав экспедиции:

Аксёнов Вячеслав Петрович

Виноградов Павел Сергеевич

Конев Александр Валентинович

Латалин Виктор Васильевич

ПРОГНОЗ. Происходящие в настоящее время интенсивные перемены в стране предположительно приведут к некоторому определению ситуации через 5—10 лет. Наиболее близкое приемлемое время экспедиции — лето 1992–1994 гг.

5 декабря 1987 г.

* * *

Я читал и восхищался: мне бы так научиться делать дело! Десять лет, упорно, последовательно, шаг за шагом! Богданов, конечно, был другого времени человек и по-другому думал. Но после 1987 года он стал совсем немощным — вот нас и выбрал.

Однако чего-то я всё же не понимал. Не понимал, и всё! Эта история завершилась летом 1992 года, с тех пор прошло страшно сказать сколько лет, она забылась навсегда! Её нет, а она выплыла из небытия! И вернулся страх — дикий, чёрный, изнутри.

Но там было что-то ещё! Что-то такое, о чём я с безысходной мукой думал тогда, на Волге, изнемогал, но так и не додумался. Было! А что?

При чём здесь Зенков?

Глава 3

Разъяснение

1

Утром меня не беспокоили — всё сделала Ирина: и с Ренатой погуляла, и Оленьку в школу собрала. Спал я долго и просыпаться не хотел, да Рената разбудила.

И вот она грелась у батареи, а я сидел за столом. На плите медленно закипал чайник. Зелёная папка лежала на холодильнике. За окном начинался серый день, пятница, февраль.

Весной девяносто третьего года после сумасшедшего романа я женился на учительнице биологии Ирине Васильевне — женщине роскошной, внимательной и по-детски верной. Повезло: она оказалась во всём со мной заодно. Для жизни у нас имелась её двухкомнатная квартирка, которая, после соединения с моей комнатой, оставшейся от развода, превратилась в трёхкомнатную. Пришлось делать ремонт. Вдруг на нашем факультете вспомнили про садовые участки, и мне достались шесть соток. Был сумасшедший год перемен, в середине 1994 года я защитил диссертацию, перешёл на работу из нищего вуза в тонущий научно-исследовательский институт, затих и стал погружаться в никому не нужную науку. Понадобились деньги, и я стал ездить в Грецию за шубами. Увлёкся, но хватило ума остановиться. Я менял жизнь и безмолвно хоронил в закоулках памяти бешеный июль 1992 года. Мысленно я представлял себе глубокое, пронизанное стволами шахт, лестницами и переходами подземелье под тяжёлым зданием бывшего райкома партии на Семёновской площади. Уровней в подземелье казалось бесконечно много, и, спускаясь ниже, я вдруг оказывался на верхнем, но уже ином, всё приходилось начинать заново. В стороны расходились штреки с глубокими мерзкими нишами. Вот туда, в этот тёмный лабиринт, я долго хоронил: Волгу, плоско сверкающую в утреннем солнце, острова, толстых лещей, костёр, палатку… Там же, но уже в другом углу, размещал овраги, корявые дубки, душный зной, пьянящий запах земли. И уже совсем в дальнее подземелье, чтобы навсегда забыть, — ночь на День рыбака.

И удалось! Даже сам лабиринт под зданием на Семёновской площади забылся, да и здание давно стало другим… И вот оттуда, из мрака времени, инженером Зенковым явлено то, чего в природе не существовало почти четверть века, — отчёт Богданова!

Это была ксерокопия второго машинописного экземпляра, который сгорел в костре на острове. И нам с Латалиным даже не пришла в голову простенькая мысль: а где же первый экземпляр? В закладку обычно помещалось пять листов, пятый экземпляр нечитабельный. Так где же был первый? Господи, да как же мы были глупы в девяносто втором году! Мы были глупы даже не по уши, а абсолютно! На фоне утонувшей в глупости страны мы жили, как идиоты, наивные и доверчивые! Ну да, Павел догадался и сказал нам, но мы-то, мы, почему думать не стали?

Завершив чаепитие, я отнёс папку в кабинет и спрятал её в стол. Сердце стучало сильно, толчки отдавались в плечо каким-то покалыванием. Хотелось вздохнуть полной грудью, но что-то удерживало, и дышал я неглубоко, через нос, шумно и резко выдыхая. Было жарко лицу. Я накинул дублёнку и отправился на балкон.

Во дворе замерла тишина. Серый снег, тонкие чёрные кусты. Я позвонил по мобильнику Попову. Ответила жена:

— Как виновник торжества?

— Полночи колобродил. Слава, он ВАКа очень боится! Тебя вспоминал. Аксёнов, говорил, такой занятой, что даже на банкет к нему аспиранты ходят.

— Да просто статью инженер принёс. Не сидится. А что тут ВАК? Главное-то Лёня сделал. Он у тебя молодец, передавай привет, когда проснётся!

Я потёр лицо снегом, вернулся в тепло кухни и стал думать. Думать мне было можно, а говорить нельзя!

А ещё была бумага!

Я мигом вернулся на балкон за стремянкой, затащил её в коридор и приставил к антресолям. Там в самом дальнем углу стояла древняя картонная коробка из-под немецкого сливочного масла. В ней хранились преподавательские дневники, рефераты студентов, папки с чертежами, черновики диссертаций и прочая приятная макулатура.

Возле батареи грелась Рената, внимательно наблюдала.

— И в моём архиве кое-что имеется! — сообщил я ей. — Пустячок, но есть!

Хотя страх сжимал сердце, я старался бодриться и хорохориться, как будто речь шла о давней интрижке, а не о том, что мы там натворили.

2

Нужная бумага лежала в старом ежедневнике. Я листал его, злился, выхватывал взглядом нелепые сейчас записи: «Каждый день кафедры у меня консультация в 14.00», «Зубной. Фотоплёнка. Петрушина», «Заказать прибор», «10.00 у пам. Ленину Яросл. вкз.». Что за Петрушина? Какая-нибудь дура-двоечница… Что за прибор?

Это оказались два листка, вырванные из блокнота.

На Ползуновском острове отчёт Богданова представлял собой хронику событий, мы с Латалиным читали его не отрываясь. А рукописное разъяснение на двух страницах, сложенных пополам, лежало между страницами отчёта. Аккуратный почерк, чётко выделенные абзацы — такими текстами любуются. Так и называлось — «Разъяснение». На Виноградова и Латалина оно впечатления не произвело. А я его прочёл дважды и вечером, по памяти, сидя на низком обрыве острова со стороны Волги, записал кое-что в блокнот. Писал подряд, моё изложение и слова Богданова теперь не отличить. Сидя на полу, возле молчаливой Ренаты, я читал ей вслух:

Не будучи до конца уверенным в правоте своего поступка, я тем не менее его совершаю.

Разумеется, Б. ездил в Гремячево между делом и получал удовольствие.

Всё расшифровал. Всё определил.

Подлое время.

Конец войны Б. встретил под Прагой. Полк расформировали, солдат отправили эшелоном домой. Офицеров на грузовиках отвезли в Южную Польшу, в лагерь для советских военнопленных. Из пленных составили полк, и офицеры повели его в Союз пешим ходом.

Б. получил взвод, 40 чел. Орава. Б. — график движения, маршрут, приём пищи, ночлег. Командовала группа пленных во главе с бывшим подполковником. Толстыми палками они били пленных прямо по головам, другого языка те не понимали.

На хуторе у поляка пили самогон. Хутор богатый. Мне вшистко едно, кому налог платить, чи Сталину, чи Гитлеру.

Б. развезло. Заснул на скамейке. Разбудил пленный и сказал, что его хотят убить. Запомни, лейтенант. Пригодится. Несколько раз повторил, где и как лежит клад.

Безумные глаза.

Утром перекличка. Умер во сне. Похоронная команда. Записал на обороте фотографии, которую сделал в Берлине, в районе замка Шпандау. Хранил.

В 70-е у всех было хобби.

Сомневался. Тайна многослойная, опасная.

Готовы ли вы их пережить?

В разъяснении Богданова была безразличная правда, я верил. Пленные как орава меня тогда поразили, откровения польского хуторянина — не очень. Первая фраза «Не будучи до конца уверенным в правоте своего поступка, я тем не менее его совершаю» просто понравилась. Я записал её дословно, но сейчас, вчитываясь в предложение многолетней давности, чувствовал, что за ним есть что-то ещё, очень тревожное. Тревога была связана и с последней строкой: «Готовы ли вы их пережить?» Кого — их? Богданов был аккуратным человеком, начала и концы у него сходились всегда.

Укладывая обратно вещи, я хотел только одного — обсудить, обговорить с кем-нибудь свалившийся на голову отчёт. Очень хотел, неистово! А ни с кем, вот оно в чём дело, ни с кем! Пустота кругом. Вакуум!

Откуда у Зенкова отчёт Богданова? Простой чернявый парень в свитере… Как он меня нашёл? Зачем разыграл спектакль? Как понимать представление «инженер»?

В курсе событий только двое — я и Латалин. С памятного июльского утра девяносто второго года, когда мы расстались на Казанском вокзале, Латалина я не видел. Он, по слухам, занялся торговлей автомобилями, ото всех отдалился — где он сейчас, неизвестно. В старой телефонной книжке старый номер телефона в квартире, где он давно не живёт.

Неделю обмирать от ужаса: как ловко купил меня Зенков. «Вячеслав Петрович, вы в этой области ведущий специалист!» И я, самодовольный павлин, растаял. Это, конечно, не рядового ума инженер. Если инженер.

И опять я стоял на балконе, а в голове роились вопросы. Он кто? Журналист? Нашёл компромат и — бегом продать его владельцу? Или это следователь? Следователь-интеллектуал. Или наоборот — следователь-колун. У таких ребят приёмы топорные против докторов наук, с глупой простотой принимающих лесть за искренность, безотказные.

Что ему надо? Денег? Наверное…

Вокруг высились серые многоэтажки. В них живут люди, и у каждого свой мир как бесконечный космос. Каждый чего-то хочет, добивается, а то и мечтает, а о чём — не скажет…

Слава богу, из школы вернулась Оленька, довольная, розовощёкая, сразу пошла гулять с Ренатой, ну и я отправился в лабораторию.

А руководить лабораторией — это такое занятие, за которым всё забываешь. Их семнадцать человек, и все как дети малые — каково?

3

Вечером я гулял с собакой. Рената радостно бегала по сиреневому от фонарей снегу. Завтра суббота, выходной день, и жена с Оленькой едут на экскурсию в Гороховец и Вязники. Едут на два дня, это хорошо, я смогу расслабиться, забыться и тогда…

Заверещавший мобильник я достал нехотя, и голос Ирины поначалу слушал невнимательно.

— …какой-то Зенков. Он через двадцать минут перезвонит. Говорит, что важно. Слава, это кто?

— Да чудак один, — я быстро нашёлся, — из СКВ «Газстроймашина». Они заявку готовят с моим участием. Сейчас подойду.

Убрав мобильник в карман, я потёр снегом ставшее горячим лицо и нервно позвал:

— Рена-ата-а! Ко мне!

Я вернулся и, радостной улыбкой скрывая от Ирины страх, проследовал в кабинет. Сел за стол. Неделя впереди была бы прекрасным, чудесным временем — любопытное совещание, на котором можно закинуть удочку об участии лаборатории в новой программе, две статьи в работе, коллеги, консультации, встречи, люди. Можно было бы махнуть за город — очень хотелось почему-то в Абрамцево: как-то хорошо там, спокойно…

Зенков позвонил, как и обещал.

— Да, — твёрдо ответил я.

— Здравствуйте. Мне бы Вячеслава Петровича.

— У телефона.

— Вы посмотрели статью?

— М-да.

— Нам необходимо встретиться.

— Зачем? — Я усмехнулся и обрадовался вдруг пришедшему решению. — В печать она не пойдёт. Тема неактуальна, материал устарел, и если у вас ко мне ничего нет…

— Вы до конца прочли текст? — Зенков удивился. — Вы перевернули последнюю страницу? Там есть дополнение Виноградова. — Он сделал паузу и продолжил: — Если дать ему ход, то всё, что у вас есть, всё, Вячеслав Петрович, чем вы живёте, будет сломано. Семья, работа, привычный круг. Благополучие, которое вы так старательно создавали. Вы понимаете меня? И я это сделаю не моргнув глазом.

Я хотел что-то сказать, но неожиданно сглотнул и зажал микрофон ладонью. И тут же спохватился, поняв, что пугаться надо не этого, а того, о чём говорит Зенков.

— Но мне не нужно вашей крови, мне нужно другое, — внятно продолжил Зенков. — Вы посмотрите, я через полчаса перезвоню.

С каким-то посторонним стуком он повесил трубку.

— Он вовремя позвонил, — сообразил я, — он умеет выбрать момент.

…Последний лист отчёта Богданова я открыл сразу, перевернув пачку листов. На его обороте оказалась бледная ксерокопия текста, написанного от руки, по-видимому, карандашом.

Внимание!

По данному отчёту подготовлена экспедиционная группа в составе: Виноградов Павел Сергеевич, Аксёнов Вячеслав Петрович, Латалин Виктор Сергеевич. Стоянка намечена на Ползуновских островах под правым берегом Волги, против города Гремячево, возле подводного перехода газопровода «Уренгой — Помары — Ужгород». Работы намечены на горном берегу Волги, рядом с оврагом Долгая Грива. Цель — поиск и выемка клада. Время — июль 1992 года.

Ниже, под подписью Виноградова, именно Виноградова, — она напоминала наклонный штакетник, и над ней посмеивались — стояла дата: 23.06.1992.

У меня остро закололо в висках, а потом в затылке.

Что-то Павел предчувствовал и, несмотря на то что договорились молчать о поездке, зафиксировал её факт на бумаге. И где-то спрятал. Близким тогда говорили о командировках. Латалин, помнится, «ехал» в Уфу, Виноградов в Тулу, а я в Тюмень. А какие тогда командировки? Кто работал в девяносто втором году в городе Москве? Никто. Хочешь за свой счёт отпуск — пожалуйста, не хочешь, так всем отделом уходите на месяц. Или на три. Без сохранения содержания. Вот и искали, должно быть, потом Виноградова в Туле.

А он копию отчёта со своей припиской так запрятал, что его тогда не нашли. Если б нашли, то наступила бы у меня другая жизнь. Не та, не та, что, к счастью, наступила, а совсем уже другая…

А Зенков нашёл.

И он чего-то хочет. Голос у него спокойный, дыхание ровное, всё продумано. Крови не хочет, хотя к этому готов.

4

Оленька сидела на кухне со словарём Даля на столе. Ирина заняла ванную — будет прогреваться и читать.

— Папа, а ты знаешь, как свиней подзывают?

— Откуда? Я же был городской мальчик. Хрюхрю?

— Ой! — Дочь рассмеялась. — Это они сами так хрюкают! А зовут их так: пацю-пацю, дету-дету, потом — вася-вася, чух-чух!

— Сила! А «пьяндылку» нашла?

— Нет, — огорчилась Оленька.

— Тогда найди слово «профессор». Потому что я хотя и не профессор, но соображаю так же плохо. Такой же тупой. И шутки у меня тупые.

— Это в другом томе…

Оленька нахмурила брови и ушла, а я сообразил, что была тьма, за двадцать пять лет она только усилилась, но явился Зенков и вонзил во тьму состояние, противное тьме. Зачем всё это?

Выйдя на балкон, я закурил, пуская дым по ветру. Я часто смотрел на часы, стыдясь этого, а время шло своим чередом, безразличное и бесконечное.

Вася-вася, чух-чух!

Телефон зазвонил через сорок минут, а я уже десять минут как ждал, сидя за столом. Просто сидел и ждал! Бесстрастным голосом Зенков произнёс:

— Вы посмотрели статью?

— Да, — твёрдо ответил я.

— Поясняю, — тихо сказал Зенков. — Есть материалы дела девяносто второго — девяносто третьего годов. Есть копия отчёта Богданова. Есть собственноручная приписка Виноградова, пропавшего без вести в результате вашей экспедиции, есть участник экспедиции Аксёнов. По вновь открывшимся обстоятельствам возобновляется следствие. Проводятся следственные действия, допросы, эксперименты, направленные на выяснение простого вопроса: где Виноградов? Будет огласка. Возможно, получите срок. Но главное даже не срок, а то, кем вы тогда станете. Во что превратитесь. И как будете жить. Сумеете ли? Вы готовы встретиться?

— Да.

— В понедельник, в двенадцать часов у платформы Вешняки, на выходе из подземного перехода. Со стороны церкви.

— Да.

— Мы медленно пойдём в Кусковский парк и там всё обговорим.

На минуту замолчав, Зенков вдруг добавил:

— Нельзя от совести прятаться, Вячеслав Петрович, наоборот — необходимо идти ей навстречу, думать о ней, мучиться, искать совести, потому что все человеческие решения диктуются совестью. И решения эти верны, вот в чём дело!

— Что-что?..

— До встречи.

И Зенков исчез.

Я ошеломленно вышел на балкон, где полчаса назад курил сигарету и пытался найти логичное объяснение происходящему. А теперь всё, о чём я думал, может выплыть наружу, и тогда… Как он прав, должно быть, насчёт совести… Но я пока чувствовал только страх.

Вернувшись в кабинет, я включил ноутбук, чтобы прояснить детали.

Действительно, по соответствующей статье Уголовно-процессуального кодекса возможно возобновление дела по вновь открывшимся обстоятельствам. Эти обстоятельства и откроет Зенков. И что? Будет следствие и суд. Срок давности в современном законодательстве за преступление — пятнадцать лет. Это если суд сочтёт возможным. А если не сочтёт? Тут не в суде, конечно, дело, а в том, что суд скажет про тогдашние события! И он скажет громко, открыто. Я о них уже забыл, но все узнают! Все будут знать про меня всё, в том числе и то, что я сотворил в июле тысяча девятьсот девяносто второго года. Пусть не один, да, но сотворил. Есть ли оправдания? Есть, но они никому не нужны. Ведь сотворил? И действительно, кем я тогда стану? И навсегда!

Не хочу! А как быть?

Продержаться для начала до завтра. Сегодня ни Ирина, ни Оленька не должны ни о чём догадаться! Я весел, влюблён в свою жену, люблю свою дочь, они отправляются в путешествие, а я заботлив и даже занудлив, но это правильно, потому что от любви. Это всё правда, и это моё спасение на сегодня!

Вот уже завтра меня от памяти ничто не спасёт! А чтобы всё вспомнить, придётся самому отправиться в путешествие. Туда, в забытые времена. Я буду пить — да, это будет пьяное путешествие. Именно пьяное, потому что трезвый я не выдержу: два дня впереди.

Или сойду с ума.

5

…Всё получилось так, как и было задумано. Я собрал и проводил Ирину с Оленькой до метро. Вчерашний морозец ушёл, близилась оттепель, пахло влажным снегом. Ирина что-то чувствовала, но я поводов не давал, держался бодро и нарочито завидовал.

Тупое довольство явилось, и я неспешно закупил в магазине продукты, которые посчитал к коньяку подходящими: сосиски, макароны, лимон, сыр, масло. Хлеб. Пару пачек печенья. Ломоть ветчины. Приготовил и к понедельнику всё: одежда, сумка, нужные бумаги для визита в лабораторию.

Вернувшись, я не стал сразу пить, а погулял с Ренатой. Мне нравилось готовиться, поэтому, вернувшись, я подмёл в квартире полы и сделал влажную уборку. Пока я это делал, сварились сосиски и большая кастрюля макарон.

Ещё позвонил вдруг Попов, пожаловался на то, что тонет в бумагах. Я велел ему идти с женой кататься на лыжах. Или просто подышать воздухом. Или ехать в Абрамцево.

Пить я решил в кабинете. Там висели плотные шторы — чтобы не замечать времени суток. В тумбочке выстроились бутылки с коньяком — коллекция подарков. Имелась рюмка стеклянная, на тридцать граммов, с золотым ободком по краю.

Я приготовил закуску на тарелочках — ветчину и сыр. На одно маленькое блюдечко насыпал сахарный песок, на другом уложил тонко порезанный лимон. Нарезал хлеб. Всё это расположил на письменном столе, постелив предварительно разовую скатерть в виде нескольких слоёв старых газет. Пахло приятно. Кастрюли с макаронами и сосисками стояли на полу. Подождал, когда наконец Ирина позвонит и доложит, что всё в порядке, из Москвы выехали, автобус хороший, стёкла прозрачные, публика приличная, экскурсовод — приятная дама, а Оленька передаёт привет.

Вот тогда, пожелав им счастливого пути, удачи, хорошей погоды, я и начал пить!

Я пил коньяк, проклинал Зенкова, любил жену и дочь, жалел молодые годы, вспоминал забытые мелодии и сам пел песни, гулял с Ренатой, весело раскланивался с соседями, отдыхал на диване, ходил в приятный душ, умно о чём-то рассуждал, радовался, что жить мне осталось хотя и меньше, чем я уже прожил, но ещё долго, и в эти годы уместится много интересного, — и так я погружался вниз, в мрачный многоэтажный подземный лабиринт под тяжёлым кубическим зданием на Семёновской площади. Я ел руками из кастрюли макароны, отвечал на радостные звонки Ирины, спал, попыхивал ароматной сигареткой на балконе, бормотал стихи и рюмочку за рюмочкой пил тёплый коньяк, закусывая когда лимоном, когда сыром, а когда и толстеньким кусочком ветчины. И почему-то становилось светлее на душе, вспомнились забытые звуки, открылись просторы, и я будто уже пересыпал горячий волжский песок в руках или брёл по илистой тёплой отмели… Оживали знакомые лица, и, наконец, услышал я запахи: воды, пыли, иного времени жизни. И вот — стал я на четверть века моложе: уверенный, наивный, совсем не ведающий того, что меня ждёт впереди…

Глава 4

Тающие острова

1

Мы собирались рыбачить и ехали в Казань скорым поездом «Татарстан». В купе ловко разложили вещи, снасти и сумку с лодкой. Брали минимум, но тяжести хватало. Ещё Павел принёс длинный свёрток — на ощупь в нём пряталось что-то похожее на сиденья. Мы удивились, но помалкивали: он руководил, и никто с этим не спорил.

Достопамятное лето девяносто второго года… Приятное тепло установилось в Москве, и в каждом из нас поселилось радостное ощущение приключения. А от приключений мы отвыкли: Латалин работал в КБ, тосковал, да так, что его белые кудри поникли. Виноградов мечтал о дирижаблях, но занимался трубогибочными аппаратами, а я в своём вузе никак не мог понять, почему преподаватель — это никто. Вперёд, вперёд — так отстукивали колёса километры железной дороги, и ночь длинно растянулась по земле, и что-то важное, замечательное ожидало нас. Постельное бельё с запахом чистоты, чай в фаянсовых чашках, лёгкие занавески — мы мчались на восток, на Волгу!

Четвёртой в купе оказалась чудная дама лет тридцати. Русоволосая, круглолицая, глазастая, в голубом платье. Она была одновременно вытянутой вверх и вся в округлостях. Звали её Лида, и она ехала в Казань на встречу с возлюбленным!

— Мой Харламов готовится к шабашке, а пока сидит в Казани, — сообщила она. — Позавчера он мне звонил. Мы встречаемся с ним на конспиративной квартире на улице Баумана.

У неё оказалось множество свёрточков и баночек: с разными вареньями, смородиновым желе, с тёртыми грецкими орехами, перемешанными с мёдом, с цукатами, щербетом, и она нас потчевала! Мы пробовали и восхищались. Лида сияла!

— Вы знаете, — сообщала она, — мой Харламов в армии служил! Представляете — он стоял в карауле! Виктор, вот вы, вы стояли в карауле?

— Н-нет, — ошарашенно удивлялся Латалин, хмурил белые брови и смущённо крякал своим фирменным смешком. — Хе!

— А Харламов стоял! Он связистом был! Связь — это глаза и нервы армии! А на учениях радиостанцию утопил, и с него потом по десять рублей в месяц вычитали! Представляете?

Своими округлостями и милым щебетаньем Лида заполнила купе полностью.

— А вы курите? Я хочу закурить.

— Курит у нас вот… — показал Павел. — Вячеслав Петрович. Да и то — в строго отведённом для этого месте.

— А я весной была во Франции, в круизе по замкам Луары: Блуа, Бежанси… Французы галантные: только достанешь сигарету — сразу несколько зажигалок. — Лида надула губки и исподлобья посмотрела на Павла.

— Лида, кто ж тебя с Луары-то да сюда?

— Харламов…

Она вздохнула, погрустнела и задумалась.

— Ну, Лидочка, пойдём, — пригласил я, и мы отправились в прохладный чистый тамбур.

Лида встала к двери, закурила и заговорила:

— Замки потрясающие! Французы самодовольные, а сами лягушек едят. Вернулись домой, появляется Харламов! Ничего не боится! Он же волосатый, представляете? У него рубашка на плечах не лежит, на волосах поднимается! Он пригласил меня в ресторан, красиво ухаживал, накормил, и я почувствовала себя женщиной. А вы где собираетесь рыбу ловить?

— Где-то в Гремячево.

— Гремячево? Не знаю. А в Волге водятся лещи. Когда их завялить, мужики с ними пьют пиво. Точно? А сомы в Волге водятся?

— Водятся.

— А сазаны? Сазаны бывают большие.

— Это, Лида, как повезёт.

— Ну да, рыбная ловля — дело тёмное. А вы на что будете ловить?

— На хлеб и на горох. Мочёный.

Лида посмотрела на меня искоса и сощурила глаза.

— Положено так, на горох, — пояснил я.

— Ну да — на фасоль, на бобы, — она прелестно рассмеялась, — на морковку! А я верю…

И спали безмятежно, и день солнечный ждал в Казани — превосходно всё начиналось! Лида повесила через плечо большую сумку и отправилась на конспиративную квартиру на улице Баумана. А мы доехали на трамвае до речного вокзала, часа полтора прождали в сквере и лёгким «Метеором» ушли вверх по Волге. Оставив в салоне вещи, мы более часа простояли на палубе, любуясь берегами. Я и не знал, что Волга такая роскошная река!

Поспели мы ко времени — через полчаса после прибытия на гремячевский дебаркадер к берегу подошёл катер переправы на Ширван. Мы уже осмотрелись, нашли на берегу бревно, взяли с собой. «Сидеть на нём будем!» — сказал Павел. Через четверть часа пути он попросил капитана высадить нас не у Ширвана, а дальше, на конусе выноса оврага Долгая Грива — всё равно он шёл по воложке в Покровское. Удивились мы с Виктором такому знанию местности, да значения не придали. И капитан удивлялся — остановочный пункт на правом берегу назывался Ползуново, а не Ширван.

Конусом выноса Павел назвал плоскую треугольную площадку под горой. Как раз там, где её рассекала щель оврага. Площадка густо заросла кустами и деревцами. Посредине протекал ручеёк с вкусной водой. Там мы затеяли костерок, заварили чай и пили его, сидя на бревне и глядя на погружающиеся в тень от громадного берега пышные зелёные острова.

Дальше просто: надули лодку, переправились на остров, установили палатку, очаг организовали. Устроились.

А вот когда, побив комаров в палатке, мы легли спать, Павел и сказал, что приехали мы сюда по виду рыбачить, но будем ловить рыбу только для прикрытия. А на самом деле мы приехали для того, чтобы определить местоположение клада, который закопан наверху, на горе.

— Мы найдём клад, — сказал Павел, — выкопаем его и вернёмся в Москву.

Виктор задумчиво спросил:

— А эти… сиденья в большом свёртке имеют отношение к кладу?

— Это не сиденья, а антенны радиолокатора. Спокойной ночи, малыши.

2

Остров выходил к Волге низким песчаным обрывом, заросшим ивняком, и плавно тянулся метров на триста. Наклонная от Волги его поверхность кое-как была укрыта ивовыми кустами. У приверха, там, где Павел распорядился ставить палатку, росло несколько тонких берёз. Собственно говоря, это был уже не приверх, а начало острова, ровно обрезанного во время работ по прокладке газопровода. Вдоль неширокого и мелкого пролива, который мы вчера легко перешли вброд, обрыв продолжался по второму, ближнему к горному берегу острову. Этот остров оказался короче, но в середине был выше, с берёзовой рощицей на бугре. Дальше была широкая воложка.

Надо всем нависал огромный горный склон Волги — от воды до самого верха в диких зарослях пышных кустов и деревьев.

Мы медленно пили чай у костра и ели лещей, которых с утра наловил Павел. Он сидел на бревне, спиной к Волге, лицом к горам, и задумчиво их разглядывал. Лицо круглое, кепка круглая, глаза круглые, серьёзные, а нос острый. Герой…

У противоположного, гремячевского берега с далеко разносившимся по воде грохотом устанавливалась баржа с щебнем. Буксир входил в затон. Снизу шёл сухогруз.

Я вздохнул и сказал:

— Витя, а давай мы Паше накостыляем?

— Горяч ты больно, — ответил Павел, — но я понял, что вы созрели.

Он отпил чаю, облизнул губы и сказал:

— Клад есть. Вон там.

И он свободной рукой показал на горы.

— Площадка, на которой он зарыт, известна, точное положение придётся определять. Что в кладе, я не знаю, — продолжил Павел. — Но мы в течение недели его достанем. Всё готово. Ну, мелочь осталась. Лопату насадить. Кайлу. Трудностей нет, кроме тех, которые на нас свалятся.

— Не понял! — запоздало встрял Виктор.

— Здесь коридор газопровода, — вздохнул Павел и испытующе оглядел нас, — есть смотритель. Они рыбаков не любят. При этом, чтобы не врать, придётся рыбу ловить по-настоящему. Копать будем в посадках, на горах. Там хозяин — лесник. Дальше пашня. Там бывает кто-то из совхоза. И на газопровод может заявиться проверка. Вы успеваете просекать ситуацию?

Волга, сцена у костра. Павел ставил спектакль. Я просекал.

— Поэтому: Виктор! Слава! Малейшая оплошность — и мы пропали.

— Ты брось страху нагонять! — сказал Виктор и пригладил волосы. — Хе! Мы же всё понимаем!

— Ничего вы не понимаете!

— Пошёл ты к чёрту! — не выдержал я. — Откуда ты знаешь про пашню? Мы там не были! Почему ты назвал Ползуново Ширваном?

— Почему?! Нас сверху как на ладони видно! И пусть, потому что мы рыбаки! Строжайшая маскировка! Мы…

— Командуй, — сказал я.

— Делать вот что. Сейчас, Слава, ты меня переправишь на конус выноса. Я поднимусь наверх и осмотрюсь. Заберёшь меня через… три часа. К тому времени у вас будет другое настроение.

Обойдя ближний остров на лодке, я причалил у верхнего основания треугольной площадки, возле древней ветлы. Здесь Павел дал мне инструкцию:

— Наберёшь воды из ручья, вернёшься. Заглянешь в палатку. В моей телогрейке лежит отчёт. Внимательнейшим образом, Слава, вы с Виктором прочтёте то, что там написано. Подготовите вопросы. Ты меня понял?

И он напрямик отправился в густые кусты, исчез, но через мгновение я увидел его на гребне, образованном оврагом и волжским склоном. Паша размеренно поднимался и скоро скрылся за молодыми сосенками.

А я по ручью прошёл в овраг и опешил: его склоны раздвигались и высоко уходили в стороны. Впереди, за татарником, ивами и берёзками открылось огромное, как будто скалистое ущелье. Крутой склон слева от меня был в тени, а справа сиял пыльной белизной. По склону ступенями застыл грунт, на ступенях росли берёзки. Такого я и представить не мог!

Затерянный мир.

3

Отчёт мы с Виктором прочли дважды. Не верилось, но разорвать логическую цепь исследований не получалось. Хотя все её звенья были двусмысленные.

Потом смотрели «Разъяснение». Я его усваивал, а Виктору показалось неинтересным читать про сорок пятый год и советских пленных, которых лейтенант Богданов вёл в Советский Союз через Южную Польшу. Он пробежал листки глазами и отправился купаться.

— Всё, Слава, — сказал мокрый Виктор, когда вернулся с Волги. — Не отвертеться. Хе! Будем искать клад.

— Будем, — согласился я, — а если найдём?

— Поделим.

— А государство?

— Со второго января девяносто второго года, Слава, о государстве не думай. Цены отпущены.

— Как скажешь… А что такое кау-гау?

— Хе. — Виктор вспушил волосы и посмотрел на горы.

Потом он отправился на волжский берег кидать блесну, а я — за Павлом.

На конусе выноса Павел сидел под толстой ветлой, подложив под себя кеды. Рядом, на щебне, сушились стельки и носки. Вытянув ноги, он грел толстые ступни у маленького костерка. Глаза прятались под козырьком кепки. С тонкого соснового ствола он неторопливо, длинными полосками снимал кору. Черенок строгал. Рядом лежал уже оструганный. Ну да — для лопаты и кайлы.

— Паша, отчёт изучен. Вопросы потом, а сейчас я тоже хочу наверх подняться.

— Созрел? Ну, посмотри, — разрешил Павел. — Только на газопроводе люди. Меня не видели.

Вдоль ручья я вышел к тропе и стал взбираться вверх. С деревьев и кустов сыпались козявки, букашки, жучки, вдруг ужалил кто-то в плечо, оказалось — муравей. Я взмок, когда выбрался наверх. А когда оглянулся, то у меня и колени задрожали. Неподалёку от толстой разлапистой сосны я сел на край волжского склона, круто уходившего вниз, в густой лес. Такого я раньше не видел!

Сидя на тёплой земле, я видел великую реку! Она являлась слева, из мутного горизонта и, плавно поворачивая, открывалась передо мной. Правый, нагорный берег отделялся от главного русла воложкой и длинными, наползающими друг на друга курчавыми островами. Левый, дальний, беспрерывной узкой косой тянулся до места почти напротив меня так, что мы были на одной линии: гремячевский дебаркадер, оконечность косы и я. За косой виднелась открытая вода с крохотными судёнышками на ней — это и был Гремячевский затон. И уже по самому берегу тянулся до дебаркадера город Гремячево.

Посредине плыла Волга. Серовато-синяя, огромная, тяжёлая. По ней шел сияющий белизной маленький «Метеор».

Это было видно, если смотреть налево, вверх по течению Волги. А внизу, километрах в двух-трёх от оконечности косы, вновь являлись у левого берега острова. Толстыми изумрудными лепёшками они как бы ползли вниз и сливались в огромный остров от одного края Волги до другого. А с другого края был громадный уступ, за которым, как я понял, располагалось Кривоносово. На уступе сверкала металлической паутиной мачта ЛЭП, провода тонкими ниточками спускались к Волге и вновь поднимались к такой же мачте на левом берегу.

Вся эта округа от пристального взгляда парила и поднималась в небо.

И наш остров я видел как на ладони: палатка, чёрточка бревна, чёрная точка костровища. Виктора я заметил на ухвостье, на самой границе кустов и белого песка, — он блеснил.

На коридоре газопровода, аккуратно выглянув из-за деревьев, я увидел метрах в ста от себя группу людей. Они о чём-то говорили и размахивали руками. Поодаль стояла оранжевая вахтовка.

Пришлось пробираться кустами ближе и занимать скрытую позицию у опушки. Брезентовая куртка хорошо маскировала. Оттуда их было хорошо слышно, хотя ветер иногда относил слова в сторону.

Чернявый в галстуке кричал. При этом он размахивал руками.

— Как могла труба поменять плановое положение? Уползла? Я гарантирую! Дайте! Ваши фамилии будут на титульном листе!

«Сильно, — подумал я, — что это за контора?» Ему передали какие-то бумаги, он их посмотрел и заверещал:

— Вы что написали?! Существующие технические решения по стабилизации полосы отвода сведены в таблицу, из которой следует, что она может быть дополнена! Вы соображаете?

Я соображал. Что-то у них не так, им придётся здесь работать и мешать нам искать клад. Павел предупреждал!

Мужики замахали руками. Вахтовка, рыкая, подъехала к ним. На дверце я увидел белый круг и в нём чёрную надпись — ВНИИСТ.

— Везите трубу! — требовал мужик в галстуке. — Я гарантирую!

4

Виктор расшифровал ВНИИСТ как Всесоюзный научно-исследовательский институт по строительству магистральных трубопроводов. Мы отдыхали у костровища после того, как двумя рейсами переправили на остров кучу хвороста. В голове у меня прояснилось. Осталось лишь организовать грамотный поиск и аккуратную выемку клада. Зная, что Павел не ответит, я всё равно спросил:

— Что такое кау-гау?

— Не знаю, — вздохнул Павел, круглое его лицо помрачнело, и он задумчиво пропел себе под нос: — Ля-ля, пом-пом…

— А теперь говори, хе, — сказал Виктор, — как к тебе попал отчёт Богданова.

— Правильно, — строго сказал Павел, — и ты созрел. Отчёт? Так вот, после смерти Богданова ко мне приходила какая-то женщина. Меня она не застала, а может, специально подгадала. Жена её встречала. Принесла чемоданчик с металлическими углами. С такими раньше мужики в баню ходили. Там были отчёт и радиолокатор, только без антенн. Чертёж был. Прочитали? В костёр!

На всякий случай мы подержали отчёт в руках, а потом Латалин его разодрал, сложил веером листы и бросил их в костёр.

«Даром преподаватели время со мною тратили, даром со мною мучился-а самый искусный маг!..» — донеслось с Волги. В Казань шёл красавец теплоход «Фёдор Гладков». Загорали в шезлонгах женщины. Дети бежали от кормы к носу.

Сияющие иллюминаторы трюмной палубы пускали зайчики по воде.

На завтра условились так. Павел и Виктор утром отправляются с радиолокатором на площадку и начинают её прочёсывать. Моя задача — ловить рыбу. Пойдут лещи — присолить. Второй рейс катер из Гремячево будет делать часа в два. До этого времени надо забрать Павла и Виктора, переправить на остров, накормить обедом. После обеда рыбу ловить Виктору, а мне идти подручным к Паше.

— Вы заметили, — спросил Павел, — что я выдаю вам сведения постепенно, согласно вашей готовности их воспринять?

— И что? — ответил Виктор.

— А то, что сейчас вы ознакомитесь с приложением!

Мы забыли. А он из рюкзака достал сложенный вчетверо лист бумаги и подал нам.

— Прочтите, а я полюбуюсь на Волгу.

Мы уселись на бревно и приступили к чтению.

— Эй! — крикнул Павел. — По прочтении — сжечь!

ПРИЛОЖЕНИЕ

Методика проведения полевых работ на площадке оврага Долгая Грива.

1. Поиск производится маршрутной парой. Первым следует коллектор. Он передвигается на плоских антеннах-лыжах, одновременно расчищая проход между рядами деревьев от сучьев.

Оператор следует сзади на расстоянии не более 2,0 м, наблюдая за коллектором, положением лыж-антенн и проводов. Приёморегистратор располагается на груди оператора. Наушники во избежание их повреждения ветвями должны быть прикрыты головным убором.

2. Движение должно осуществляться поперечными галсами. При получении звукового сигнала необходимо уточнить место его максимальной интенсивности и отметить его.

3. Порядок земляных работ следующий:

— уложить по двум прилегающим сторонам раскопа брезент или полиэтиленовую плёнку. На них осуществлять складирование вынимаемого грунта;

— по окончании работ грунт аккуратно уложить в раскоп, уплотняя его. Засыпанный грунтом раскоп сверху прикрыть дёрном.

4. В зависимости от состояния лесопосадки в найденном месте тщательно её очистить либо замусорить.

5. Всё, найденное в раскопе, должно быть изъято.

6. Земляные работы проводить в тёмное время суток.

Перечитывать не стали. Белый лист почернел, разорвался пламенем и сгорел в костре. Виктор сказал:

— Занудно.

Вот так. Овраги. Латинская F. Кау-гау. Кайла. И в итоге много денег…

Когда Павел вернулся, наловили уклеек, закинули донки. Рассматривали лыжи-антенны, радиолокатор, поместившийся в литровом пакете из-под кефира, наушники. По очереди ползли над закопанной кайлой на лыжах-антеннах и слушали рёв в наушниках: с регулятором громкости Богданов возиться не стал.

— Паша, — спросил я. — Ты сам-то уверен, что мы приехали за кладом? Что мы делом занимаемся, а не чепухой?

— Пока всё совпадает, — вздохнул Павел, — завтра проверим.

— А что мы ищем-то? — продолжал удивляться Виктор и всё топорщил брови. — Хе! Что в кладе?

— Клад, — сказал Павел, раздражаясь, — это когда кто-то куда-то что-то наклал!

Он ушёл в одну сторону острова, Виктор — в другую, а я сел на берегу Волги и по памяти записал то, что запомнил из «Разъяснения» Богданова.

«На теплоходе музыка играет, а я опять стою на берегу-у!» — с весёлой песней мимо меня проследовал на Нижний Новгород теплоход «Валерий Чкалов». Он был освещён, на палубе стояли люди, я их приветствовал, и они мне дружно отвечали!

Вслед за лёгким запахом отработанного топлива, повисшим над прохладной водой, пришли от теплохода корабельные волны. Забуруниваясь, они накатывали на берег и возвращались назад, шурша лёгким песком.

Глава 5

Вперёд!

1

— Вставай, дежурный! Гы-ы! А-ам! Аксёнов, подъём!

Я открыл глаза и увидел раскрытую пасть, усеянную острыми, гнутыми зубами. За ней сияла счастьем небритая физиономия Виктора.

— Это щука! Она хрюкает… — заорал он и поднёс пасть мне к глазам. — Понял, как надо? Понял?

Из поставленных вечером шести донок две оказались пусты, одна исчезла, а на трёх сидели два судака и щука. Щука — понятно. Почему судаки? Виктор потребовал, чтобы щука считалась метровой длины. Мы согласились.

Рыбу я пожарил всю. И пока я это делал, пока хлопотал вокруг костра, заваривал чай, туман наконец поднялся, открыв Волгу.

Ни лодочки, ни костра, ни баржи — сладкая тишина и пустота установились на реке вниз и вверх на много километров. Давно пора явиться катеру от Гремячево на Ползуново, а он, было видно, стоял недвижно возле дебаркадера.

Я переправил ребят на конус выноса, набрал воды из ручья и вернулся. Потом отчалил от берега и встал на якорь метрах в двадцати, в том месте, которое Павел по-умному назвал свалом глубин. Здесь, как он считал, паслись толстые, жирные лещи.

Приготовив удочку, я насадил на крючок мочёную горошину, прикормку покидал по сторонам и застыл так, как и положено: чуть согнувшись и прикрыв козырьком мятой кепочки глаза.

Превосходно наблюдался гремячевский дебаркадер. Вот и катер наконец отчалил. Чем он мог помешать Виктору и Павлу? А тем, что встречать его, наверное, придёт лесник. Постоит в сторонке, оглядит прибывших: подозрительные есть? И пойдёт домой. А какой дорогой? Вдруг он пожелает осмотреть лесопосадки в районе оврага Долгая Грива? И обнаружит двух звероподобных двуногих существ: одно ползёт впереди с топором и на лыжах, другое, соединённое с первым проводом, ползёт позади.

— Кто такие? Почему здесь?

Я неплохо прикемарил, и лещ едва не утащил из моих сонных рук удочку. Он оказался толстым и аппетитным. Дремота прошла, я закинул удочку за вторым.

А по Волге сверху шёл «Метеор». Всё, тишина закончилась. Когда «Метеор» причалил к гремячевскому дебаркадеру, я вытащил второго. Часы показывали около девяти. Пассажиры в Гремячево рассаживались в салонах «Метеора». Я сосредотачивался на рыбной ловле, полагая, что третий лещ уже крутит хвостом под лодкой. Павел и Виктор ползали в посадках с радиолокатором. Каждый занимался своим, увлекательным делом. Солнце шло с востока на запад, а Волга текла в Каспийское море.

Всего я вытянул семь лещей. Ныла поясница, горело лицо, и покалывало в левый локоть. Но ещё хватало для того, чтобы в ответ на вопрос «Как улов?» небрежно махнуть рукой — там, мол, просаливается. А я, сойдя на берег, вытянул на спиннинг ещё и трёх окуней!

Я давно не был один. Мне нравилось.

На конус выноса ребята вышли рано и полуголые сидели у воды. Они взмокли от усердия и явно поругались.

Соломенные волосы Виктора от кепки слиплись в квадратный стожок, в морщинах на шее чернела грязь. И щетина на щеках потемнела. У Павла грязь застыла за ушами, там, где стекал пот. Он ободрал левую щёку и выглядел осунувшимся.

— Да, — вздохнул я, — это вам не на открытие ходить!

— Какое открытие? — недовольно спросил Павел и почесал затылок.

— Пивной бочки! — не преминул напомнить я и широко улыбнулся.

Паша укоризненно вздохнул, а Виктор зло сказал:

— Хе!

— Девочки, не ссорьтесь, — бодро ответил я.

— Ты зачем приплыл?

— Чтобы вас отвлечь и показать, что вы настоящие мужики! Искатели приключений и покорители недр! Корифеи радиолокации! Герои волжских горизонтов! Молодцы!

И я стал переправлять ребят на наш остров: кормить, ублажать, холить и лелеять. Ругаться нам было совсем не нужно.

2

После обеда лыжи-антенны на ногах таскал я.

Последний галс Павел с Виктором закончили у правого оврага — неглубокого, метра три-четыре, густо заросшего травой. С обеих сторон его стояли невысокие корявые дубки. Кое-где торчали кусты бузины. Солнышко грело, сверкали листочки, мелькали солнечные зайчики. Очарованный, я наслаждался.

— Значит так! — Павел чуть подумал и кратко доложил: — С Виктором мы сделали двадцать девять галсов. Наш будет тридцатый. Его длина примерно восемьдесят метров, поверхность относительно чистая. Идёшь спокойно. Сучья, если мешают, рубишь топором. Лыжи переставляешь так, чтобы передняя метка задней лыжи всегда была впереди задней метки передней лыжи. Понял?

— Да.

— Молодец! Вот метки. — Павел показал зарубки на лыжах-антеннах. — Скорость перемещения я тебе задам. Главное — равномерность.

Я приладил лыжи к ногам, застегнул куртку, натянул на голову матерчатую полосатую кепку и взял топор. Павел осмотрел себя и сказал:

— Я готов! А ты?

— И я готов!

— Вперёд!

И я медленно пошёл вперёд.

Поначалу я шаркал бодро и что-то соображал. Я поделил двадцать девять галсов, округлив их до тридцати, на пять часов, которые Павел и Виктор в первой половине дня потратили на работу. Получилось шесть галсов в час, или один галс за десять минут. Я подумал, что это очень медленно. Затем я ободрал руку, получил веткой по губам, зло срубил её и стал думать иначе. А когда еле прополз сквозь тугие кусты, мысли мои приобрели иное направление. Тогда и показалась впереди ярко освещенная солнцем белая стенка левого оврага.

Перед тем как выйти из посадок, мы пригляделись — было спокойно. На лыжах я прошёлся по высокой траве и завернул в следующий ряд. Павел сказал:

— Вперёд!

И я пошёл на тридцать первый галс. Когда мы закончили его, Павел, делая запись химическим карандашом на стволе дубка, сказал:

— Уже лучше. Первый галс мы прошли за четырнадцать минут. Сейчас уложились в одиннадцать. Дальше галсы будут укорачиваться и дойдут метров до шестидесяти — семидесяти. Вперёд!

И я пошёл вперёд, шаркая лыжами-антеннами по земле. От земли исходил древний исполинский дух. Это превратилось в затёртое клише, но хотел бы я взглянуть на горе-теоретика, надышавшегося воздухом земли! То, что я к исходу второго галса взмок, было бедой невеликой. То, что я ободрался…

— Вперёд!

То, что я ободрался и о Викторовой царапине вспоминал с завистью, было ерундой. Я дышал!

Пахло живым, тёплым, земляным, запах казался вещественным, его можно было потрогать руками…

— Вперёд!

Потрогать рукой и ощутить нежный пуховый вкус пропитанного духом земли пространства. Пахло сухим и летучим. Неужели так легко может пахнуть дубовая кора? Или это запах дубовых листьев в застоявшемся знойном воздухе?

— Вперёд!

И в этой древней стихии дубового леса я то ли мокнул, то ли высыхал. Капли пота катились по затылку, и щекотно зудели сухие ноздри. На высохших тыльных сторонах ладоней появлялись царапины, и топорище, которое я крепко сжимал правой рукой, было сухим и тёплым. Торчали изогнутые ветви…

— Вперёд!

Причудливо изогнутые ветви норовили уцепиться за одежду, ткнуться в лоб, сорвать с головы кепку и больно прочертить царапину на коже. Я щурился и думал о том, что к вечеру стану похож на старого японца, спрятавшего свои глаза за узенькими щёлочками век.

— Радиорокация — хоросо! — буду вежливо говорить я. — Русский река Ворга хоросо! Рыбарессь выкусыно, спать паратка хоросо…

— Вперёд!

Хорошо было дремать в тёплой лодке — вокруг была вода, а наверху небо. В посадках воды не было, только пот пропитал насквозь рубаху и куртку, и я вспомнил злых Павла и Виктора на конусе выноса, их мокрые куртки, сохнувшие на солнце…

— Вперёд!

Сияла на солнце белая стенка оврага, которую я, отирая пот от глаз, видел через каждые два галса, и тени от бугорков становились раз от разу шире, длиннее и, наконец, стали пустыми и чёрными стрелками в белой глине. А то…

— Вперёд!

А то, что жгучая чернота стрел удлинялась и поднималась вверх, будто стрелка часов шла по циферблату обратно. От усталости…

— Вперёд!

От усталости я полз. Я, крепкий искатель сокровищ, едва появлялась возможность проявить слабость, проявлял её и медленно полз!

— Вперёд!

Полз и думал о том, что если Виктор, хотя он на полгода моложе меня, прополз двадцать девять галсов, то мне ли, ветерану Советской армии и соискателю учёной степени, бояться сучьев и запаха земли?

— Вперёд!

Я шагал, опьянённый и радостный, во всём слушаясь Павла. А он торопил меня и ругал беспощадно за то, что антенны плохо прижимались к земле, и сигнал уходил…

— Вперёд!

Уходил голубой цвет неба, и буро-зелёная листва исчезала, сзади меня погонял Павел, а я старался и чувствовал гордость от того, что сам Паша Виноградов поощрял иногда мои движения добрым словом…

— Вперёд!

Словом я дорожил и скользил по земле, сжав губы. Они пересыхали, и я ждал, когда закончится галс, и я возьму с земли брошенную моей предусмотрительной рукой бутылку из-под венгерского вермута. Бутылку, в которой ждала меня вкуснейшая вода…

— Вперёд!

Вкуснейшая вода из ручья была в бутылке, которую предусмотрительной рукой…

— Вперёд!

Левая рука у меня была свободна тогда, то есть на гремячевском берегу. Ею я и подобрал пустую литровую бутылку…

— Вперёд!

Бутылку из-под вермута Виктор пнул ногой, а я подобрал и отмыл…

— Вперёд!

Виктору на галсах почему-то хотелось есть, а мне хотелось пить…

— Вперёд!

Пить можно было лишь воду, бывшую в бутылке, лежавшей у конца чётного галса, и на чётном…

— Вперёд!

На чётном галсе Павел делал остановку и на уровне колена писал что-то карандашом на дереве, а я отвинчивал пробку и полоскал горло…

— Вперёд!

Горло пересыхало, поэтому много воды я не пил, давал глотнуть Павлу, он бросал бутылку к третьему дереву на следующий чётный галс и…

— Вперёд!

И я превратился в механизм, и мне это…

— Вперёд!

Это было здорово! Это!

— Вперёд!

Здорово, это ожидало в конце галса…

— Вперёд!

В конце галса…

— Вперёд!

Ожидало…

— Вперёд!..

3

Я замер, потому что обнаружил движение. Мы шли от левого, знойного оврага к правому, прохладному. Оставалось до границы дубков метров пятнадцать, впереди виднелся чистый проход между рядами. Это была собака.

Она легко подбежала и встала передо мной. Тёмно-рыжий ушастый гончак, крепкий, с умной мордой и сочувствующими глазами. Всю жизнь мечтал иметь собаку!

Это значило, что поблизости лесник. Или смотритель.

— Собака… — просипел я, покряхтел и продолжил уже нормально: — Собака-собака, повернись ко мне мудами, а от меня зубами!

Если это народная мудрость, то как она действует? С надеждой смотрел я в глаза псу. Гончак помедлил, а потом развернулся и убежал.

— Докончим галс, — сказал я стоявшему столбом Павлу.

Мы так и сделали. Уже у края посадок, снимая лыжи-антенны, я догадался: опять на коридоре газопроводов люди из ВНИИСТа. Они и притягивают к себе людей и собак!

— Сколько? — спросил я.

— Всего двадцать один.

Я устал, но всё же пошёл к вершине оврага, вполз в кусты и добрался до края коридора газопровода. Возле появившейся там огромной трубы стояли четверо. В том числе — смотритель или лесник. Возле его ног застыл рыжий пёс. Мужик в галстуке что-то объяснял и показывал на приближавшуюся бежевую «Ниву». Она-то откуда?

Бесшумно перейдя через овраг, мы выбрались к разлапистой сосне. На мокрую одежду налипла тонкая пыль.

— На солнце пыльный брезент очень красив, — сказал Павел, похлопывая себя по рукавам.

Я согласился, и по тропе мы спустились на конус выноса.

Здесь царила прохлада, которой мы наслаждались полчаса.

4

А на острове песок раскалился, и, если бы не Волга, не тень от гор, можно было бы испечься. Отчаянно хотелось чаю, и я наконец занялся тем, чем и должен был заняться, — костром.

Сверху по Волге шёл теплоход, резал носом воду, торопился в Казань. «И чайки за кормо-ой, — доносилось оттуда, — сиянье синих гла-а-аз! Ах, белый теплоход!..»

— Странное у него название, — сказал Павел, — «Комарно». Почему?

— Это городок такой в Чехословакии, где теплоход построили, — объяснил я. — Комаров там много, вот и назвали место — Комарно. От комаров. Пришли, устроились жить, пригляделись — ну и комарно же тут, ребята!

Взгляд у Паши был отупевший от перенапряжения, отчего мне стало легко, потому что после галсов и встречи с собакой я и свою тупость ощущал вполне. Для завершения образа Павел ещё и затылок почесал, отчего козырёк его кепки съехал на нос.

И вот мы ложками помешивали в кружках чай, ждали, когда чуть остынет, и сами остывали. И ивы в ожидании вечера сладко шелестели серебристыми листочками. И ветви берёзы свисали длинными гирляндами. И комаров ещё не было. А Виктор, красный и виноватый, признался:

— Между прочим, когда вы сегодня ползали в дубках, на остров приплывал смотритель.

Оказывается, на остров на моторной лодке приезжал смотритель газопровода из Кривоносово. И Виктор выложил смотрителю, а фамилия его была Лукоянов, «всю правду», а именно: у нас вынужденный отпуск, мы приехали ловить рыбу, нас трое, двое пошли в горы посмотреть сверху на Волгу. Потом Виктор, вспомнив отчёт Богданова, соврал Лукоянову, что наш институт по договору с ВНИИСТом занимался разработкой дистанционного определения свойств грунтов для этого газопровода. Этой подробностью Виктор сразил Лукоянова наповал, они оба пустились в воспоминания о славных временах. Так мы легализовались.

— Смотритель из уважения к моим сединам, — Виктор пригладил растрёпанные белые волосы, — разрешил нам пробыть на острове до вторника следующей недели. Тогда на участок приедет начальство из Куйбышева и Москвы. А этот, кстати, о котором Слава рассказывал, у них высланный вперёд лакировщик — где присыпать, где подкрасить.

— Ну, Виктор, — сказал я, — ты достойно провёл переговоры, выражаю тебе своё удовольствие. На открытие можешь не ходить.

— Какое открытие?

— Пивной бочки!

Вечером была гроза, но прошла стороной, как раз над Отарами. У нас сил не было смотреть: мы спали.

Только я сначала лежал и думал. Я полагал, что на нашем пути к кладу появляется некое препятствие, которое мы вроде бы преодолеваем, но оно появляется снова. Оно есть! Кроме того, цель у нас получалась двойная. Я это осознал, как раз когда ребята уже уснули. Найти клад и — взять клад. А мы даже клада ещё не нашли. И что в итоге?

Только я сначала лежал и думал. Я полагал, что на нашем пути к кладу появляется некое препятствие, которое мы вроде бы преодолеваем, но оно появляется снова. Оно есть! Кроме того, цель у нас получалась двойная. Я это осознал, как раз когда ребята уже уснули. Найти клад и — взять клад. А мы даже клада ещё не нашли. И что в итоге?

«Мы вот найдём, — думал я, — и ничего не возьмём. Или найдём, возьмём и ничего не получим. Или найдём, возьмём и такого получим, что думать забудем о райских Ползуновских островах!»

А не надо было мне думать! Совсем!

Было жарко, тянуло в сон, и я наконец заснул. Тяжело, как дубовое бревно, погрузился в тёмную воду и исчез.

Глава 6

Пищит!

1

Утром болело всё.

Я перевёз ребят на конус выноса и вернулся.

И тут же полетела по Волге первая «Ракета», вышел из затона толкач, прилепился к сцепленным бортами баржам, стоявшим против Отар, медленно повёл их вниз, а ему навстречу явился белый теплоход. На гремячевском берегу с грохотом разгружал щебень из баржи подъёмный кран.

А я вытянул двух лещей и обнаружил на воде тени от удилища и от лодки: дымка разошлась, и открылось солнце. Оно осветило воду, остров и согнутую фигуру Виктора на берегу. Он стоял, согнувшись и сцепив по-беличьи руки под грудью.

— Слава! Слава!.. — кричал Виктор.

— Я сейчас! — крикнул я.

Виктор кивнул и потрусил через кусты к палатке.

Такой визит мог означать только то, что они обнаружили точное место!

Когда я подошёл к палатке, Виктор, накинув телогрейку, согревался, сидя на бревне. Торжественным шёпотом, прямо глядя мне в глаза, он произнёс:

— Пищит!

— Где?

— На семьдесят первом галсе. Ближе к тому оврагу. Представляешь, хе? Поплыли, ты должен послушать.

Он переправил меня на конус выноса и поскорее отплыл назад. Он, видимо, нервничал, оттого и суетился.

А Павел был спокоен. Я нашёл его на краю оврага, где он сидел свесив ноги. Брезентовый капюшон был сбит на затылок, физиономия сияла довольством.

— Паша. — Я пожал ему руку. — Ты герой!

Хохотнув, он левой рукой врезал мне по плечу.

Я едва не упал, но боднул его головой в грудь. Мы не удержались на ногах и повалились в траву. Поднявшись, Павел повёл меня на семьдесят первый галс.

— Вот!

Прислонённые к дубку, прикрытые курткой, стояли лыжи-антенны.

— Запрягай! — сказал Павел, становясь на лыжи.

В наушниках я слышал шорох, а в нём потрескивание. Старательно переступая ногами впереди, Павел плотно двигал лыжи по земле. Мы прошли метра четыре. И… Не писк — рёв стоял в наушниках! Павел замер ненадолго и вновь тронулся на лыжах вперёд. И рёв начал превращаться в вой, стон…

— Э-эй!

Он повернулся, сияющий, ехидный, указал пальцем и сказал:

— Выключи.

Я послушался и снял наушники. Не стало объёма, появился простор. Пели птицы.

— Мы только что прошли над кладом. Ты понял?

— Надо колышек вбить, — сказал я.

Наметив место, я разгрёб землю под лыжами и увидел головку вбитого колышка.

— Ты умён, — похвалил меня Павел и фальшиво, но с чувством пропел: — Ля-ля, ля-ля! Пом-пом!

Колышек находился внутри квадрата, вершины которого образовывали дубки. Кустов в квадрате не было, трава. И прилегающие полосы между дубками тоже оказались чистыми. Выходило хорошо, потому что грунт предстояло выкладывать на полиэтиленовую плёнку, а её надо аккуратно расстилать.

— Сколько же нам копать?

— Не переживай, — сказал Павел, — сейчас срубим лесйнку для кайлы, пообедаем. Поспим и ночью возьмём. Не возьмём этой ночью — возьмем следующей. До вторника время есть.

— А зачем черенок? — удивился я.

— Готовый я вчера сжёг. Не нарочно.

— Ладно, — сказал я и топором, примерно на уровне груди, вырубил в стволе дубка узкий желобок. — Ориентир!

Когда мы вышли к началу тропы, спускающейся к конусу выноса, на газопроводы приехали два автомобиля — самосвал с грунтом и давешняя «Нива». Чёрт бы их побрал, этих неугомонных из ВНИИСТа!

Остановку на спуске сделали только одну — Павел срубил сосенку под черенок для кайлы.

Увидев нас, Виктор высоко поднял свои густые белые брови.

— Что-то вы быстро…

— А мы, — ответил я, — ещё и на открытие успели.

— Какое открытие?

— Пивной бочки!

Юмор у меня, конечно, незатейливый, но уж какой есть, и мы сидели на конусе выноса, грязные, мокрые, обессиленные, и тихо смеялись. Это был здоровый смех. Честный, от души. И смеяться нам было легко.

И он был последним в моей жизни! Чтобы я так свободно, открыто и искренне смеялся — такого уже никогда больше не случалось. Этот клад словно перерезал непрерывный поток жизни, и началось совсем иное. Это как водопад: вольно, роскошно течёт вода — и вдруг падает вниз. И получается уже что-то другое, хотя тоже вода, и тоже течёт, и берега есть, но — совсем другое… А прежнего не повторить, не исправить и не отменить.

2

— Итак, друзья, то, о чём я вас со всей серьёзностью предупреждал, свершилось! — торжественно сказал Павел, когда мы на острове уселись вокруг костра.

Мы вернулись с победой. Сидели довольные, глупые. Виктор даже в будто бы припасённой для этого случая белой майке. Солнце воссияло! Волга плыла широкая и ласковая. В котелке закипала вода. Пахло дымком, луком, тянуло свежестью от воды.

— Ура-а-а! — шёпотом прокричали мы с Виктором.

— Нам полдня на отдых и подготовку, — продолжил Павел. — Что ещё?

— Удача нам нужна, — добавил я. — Ведь нам копать!

— Ты, Слава, не волнуйся, — сказал Павел, — если к ночи сил не будет, то отложим. Время у нас есть.

— Как это? — не понял я.

Мы же не вошли, а прямо ухнули в эти поиски неизвестно чего, закопанного аферистом Талером. Что тут откладывать?

Я открыл рот, а Павел вдруг указал пальцем в сторону и сказал:

— Катер.

За бугром ближнего острова проплыла наклонная мачта катера. Он набрал пассажиров в Гремячево, высадил их в Ползуново, а теперь шёл воложкой на Покровское. Он работал. А мы клад нашли. Каждый занимался своим увлекательным делом. Было около трёх часов дня.

Виктор покраснел и признался, что вечером утопил сковороду. Помыть хотел, песочком тёр, зашёл поглубже, а она и ускользнула!

— Ты, наверное, об открытии думал, — вздохнул я.

— Каком открытии?

— Пивной бочки…

Дураками мы были теперь заслуженными и право говорить вздор имели.

После обеда мне выпало насаживать кайлу, я зачищал сосновый ствол, полировал его ножиком, отгоняя комаров, потихоньку покуривал и ощущал предчувствие событий.

«Что-то добавится сейчас, — думал я, — какое-то странное явление. А какое?»

И будто кто-то взял меня за ухо, повернул голову и ехидно произнёс: смотри!

Раз! И я увидел, как Виктор показался из-за кустов со стороны пролива — такой же, как и утром: дрожащий, в синих плавках. Только выглядел он стройнее, крепче, а по плечам и ногам как бы обрисовывался светлой солнечной каймой. И это был не Виктор.

3

Он сиял потому, что был покрыт шерстью. Я испугался.

Пришелец вдруг спросил:

— Кефир пьёте?

Это он увидел радиолокатор в коробке.

Кто это?!

Я оглянулся — Павел и Виктор столбами застыли у костра.

— Ты среднего роста, рыжеватые волосы, светлые глаза. Куришь! Ты Слава. — Он решительно показал на меня пальцем. — Ребята, вы на крючке! Хо-хо! Вы вроде ловите рыбу, а на самом деле ищете клад! Точно?

Казалось, что нож я сжимаю всё сильнее и сильнее, уже ноют пальцы, а он, наоборот, вот-вот упадёт на песок.

— Слава, не переживай, я друг!

— Таких друзей — за нос да в музей, — ответил я.

— Мне Дуся про вас всё рассказала. Она сейчас на берегу сидит с сумками, дай лодку, я её перевезу.

— Ты Харламов, что ли? — изумился я.

— Меня звать Валерий Васильевич, для друзей просто Валера. — Он напружинил мышцы. — Да! Я король шабашки!

Лида не упоминала имени своего возлюбленного, говорила просто — Харламов, но я сделал вид, что удовлетворён ответом.

— А к нам-то вы как?

— Мы решили на вашем острове встретиться с Бабкиным. Он идёт сверху, звонил из Чебоксар. У него жена и дети в Сызрани вишню кушают. Лодку дашь? Где вёсла?

— Валера, ты, похоже, на открытии был…

— На каком открытии?

— Пивной бочки!

— Я выпил, но слегка! — заорал Харламов и стал играть мышцами. — Я ступил на тропу шабашки!

— Я Лиду привезу. А ты с ребятами познакомься. На конусе выноса оврага Долгая Грива, уже покрытом тенью, сидела Лида. Она сияла.

— Здравствуйте. Я — Лида. Вы меня помните?

— А я Слава, — вздохнул я.

— А комаров здесь много?

— Тучи. Как вы нас нашли?

— Мы поднялись на горы, и оттуда Валера вас увидел. А вы не боитесь на острове? Здорово! А ночью холодно? Здесь есть налимы?

От Лиды слегка пахло водкой и какой-то восточной сладостью.

— А у нас приёмник есть. Вы водку пьёте? Мы привезли. А это газопровод проложили, мне Валера сказал, поэтому берега у островов прямые! Правда? Дайте мне сигарету, а то мои в сумке! Здесь глубоко?

Мы плыли как раз вдоль приверха ближнего острова. Лодка сидела низко, я грёб плавно.

— Курящих на острове, Лида, кроме нас, нет. Будете курить — располагайтесь с подветренной стороны!

Лида поджала губки.

Харламов встретил нас на берегу пролива. Он обсох, рыжая шерсть пружинисто блестела на солнце. Он ступил в воду, и Лида пошла к нему на руки, отпихнув ногой лодку назад.

— Дуся! — восторженно кричал Харламов. — Радость моя!

Лодка дёрнулась, зачерпнула воды. Развернувшись, я увидел, как Харламов нёс Лиду к палатке: широкая, в шерсти, спина, а по обе стороны от его плеч — синее платье Лиды, её голые ноги и руки, сияющее лицо.

Оказывается, этот шабашник решил, что если мы поехали в Гремячево ловить рыбу, то встанем на островах, поскольку до них ходит катер. Не сам он, конечно, догадался, Лида подучила. А про Гремячево я проболтался.

— Мы не ошиблись! — радостно сообщал Харламов. — Здесь живут настоящие робинзоны!

Угощать, кроме чая, рыбы и хлеба, было нечем. Только остров, и Виктор повёл их на экскурсию.

А нам с Павлом стало ясно, что на клад вообще и на его изъятие в частности объявляется мораторий.

Напившись чаю, устроили гостям логово — нарвали травы под низ, а они постелили на неё два тонких одеяла-спальника и натянули сверху нашу полиэтиленовую плёнку. Так и получился лагерь.

И ринулись ловить рыбу. На удочки, на донки, на спиннинг. Наловили много мелочи и сварили клейкую уху. Харламову пришлось позволить ловить лещей с лодки, и он жадным истуканом застыл недалеко от берега.

— Я король шабашки! — тревожился он из лодки. — Где рыба? Почему не клюёт? Дуся!

Когда Лида выбегала на берег и махала ему рукой, он успокаивался.

День заканчивался. Остров остывал в тени гор. Харламову показалось в лодке прохладно, он приплыл одеться.

— Ни одного леща! Что вы тут делаете? Загораете? Где рыба?

Он сидел в куртке у костровища, пил тёплый чай, заедал его хлебом, нервничал и возмущённо сопел.

— Я поймаю рыбу! На тропе шабашки мне фартит! Таких, как я, ловких, ещё поискать! Правда, Дуся?

— Правда! И не найти!

— Ты какую радиостанцию в армии утопил? Р-109? — ехидно спросил я.

— Ты разболтала?

— Я! Это безобразие — сами призвали, а потом ещё и деньги высчитывают!

— Что за дела? — заорал Харламов и недобро поглядел на меня. — Нервы армии…

— Так вот какими историями завоёвывают строители доверчивые женские сердца! — нарочито догадался я.

— Ты знаешь, Дуся, какие эти ребята ехидные? — пожаловался Лиде Харламов. — О!

— Правда? — Лида растерялась.

— Ну, ничего. Завтра Бабкин нас найдёт, разгуляемся.

Ну да, Бабкина только здесь не хватало, все острова по нему плачут, да так, что пол-Волги слёз натекло! И кто это вообще такой?

На реку спускалась прохлада, в воздухе разливался гулкий покой, и слышался запах ночи. Сверху приближалось большое судно, горели огни: по бокам цвет зелёный и красный, сверху зелёный и над ним — белый. Когда оно поравнялось с островом, я разглядел — судно грузовое, а поскольку нос вверх не задирался, то с грузом. Ту-тух, ту-тух, ту-тух… — ровный звук работающего двигателя удалялся вниз, оставляя шипение бегущих на берег волн.

Глава 7

Гости

1

В лагере всё шло само собой. Лида затеяла уху, Виктор уплыл за дровами и водой, Павел сидел на бревне, а Харламов выставил бутылку водки из запаса, определённого им для разгула перед шабашкой.

— Стоит ли? — спросил я, увидев бутылку.

— Эти слова мне не по кайфу, — заявил Харламов. — На тропе шабашки я могу всё! Я король!

— Слава, — вступила Лида. — А ещё будет варёная сгущёнка. Я сама варила! И орехи! С мёдом!

Харламов, плотно одетый, повернулся к Павлу и вновь стал ему что-то втолковывать. А именно вот что:

— Я предлагаю выявлять президента в конкурсе. Собрать надёжных ребят, и пусть состязаются.

Шахматы, стрельба из пистолета, диктант, правило буравчика, анатомия и физиология человека и так далее. А то что получается? Выборы! Борьба!

— Борьба нервов, — согласился Павел.

— Ошибся, плакаты глупые развесил — бац, голосов не собрал и до свиданья!

— До новых встреч!

— Подожди, Харламов, — вступил я, — но ведь в борьбе-то и должны быть победители! И побеждённые!

— Да я согласен! — Харламов как бы в сердцах бросил веточку ивы в огонь. — Конечно! Но и условия должны быть для всех равными, сбалансированными. Как это сделать?

Вокруг костра светились красные физиономии, их обладатели вели глупый мужской разговор, и от этого всё происходящее казалось правильным.

— Да, — вспомнил я, — это верно. Вот тебя начальство вышибло в отпуск без сохранения содержания, и ты едешь калымить. А оно в это время прокручивает твои деньги в банке, списывает мебель, машины и оборудование. Часть продаёт, а часть отвозит к себе на дачи. Как это сбалансировать?

— Так я об этом и говорю! — вспылил Харламов. — Чтобы был конкурс!

— А судьи кто? — тихо поинтересовался Павел.

— Народ!

— Народу выкатить бочку шмурдяка, — сказал я, — он и угомонится!

Павел вздохнул, и круглое его лицо застыло в сожалении.

— Что такое шмурдяк? — спросила Лида.

— Слёзы Мичурина, — пояснил я и широко улыбнулся.

— Но-но, — встревожился Харламов, — разговорились!

— Но, Валера…

— Тебе об этом знать не надо. Ты уху вари!

— Сейчас будет готова! — обрадовалась Лида. — Настоящая уха! Как здорово! А я и не знала, что надо пшено бросать.

— Откуда рыба? — спросил я.

— Король шабашки уклеек в проливе наловил, — шёпотом, но глядя на Харламова, пояснил Павел.

— И ершей! Мне всё по плечу!

Из кустов появился довольный Виктор — он нёс большую охапку хвороста.

Так мы и ходили, готовили место, мазались от комаров пахнущей спиртом жидкостью, суетились, костёр пускал искры, дрова шипели, тенькали, потрескивали, и до того это было хорошо, до того удивительно, что я умилился. Да когда же, в самом деле, в какие это времена сидел я у костра в тихом, далёком от людей месте? Ночью? На острове? Чудо из чудес — кругом деревни, напротив целый город, по Волге плывут суда, всё это вокруг, рядом, через нас, а у нас тишина, мы здесь, и нас нет.

— Итак! — подняв кружку, начал радостный Харламов. — За нашу славную встречу! За вас, мужики, за нас, за Волгу, за всё!

Выпили и стали хлебать уху. И я потихоньку соображал. Прекрасная Волга и чудесный вечер. Но мы не только знали о кладе, мы уже колышек вбили в то место, где он лежит. Приятно сидеть у костра, а когда это прекратится?

Харламов захотел разлить оставшуюся водку: Павел не дал.

— Своему другу Бабкину оставь. Так и напиши на этикетке: Бабкину! Какая у тебя водка?

Романов глянул, ответил:

— «Привет»!

— Привет Бабкину!

Я тоже посмотрел на этикетку и блеснул эрудицией:

— «Привет» написано латынью, priviet. Поэтому и надпись должна быть латинской. По-молдавски, например, если сказать — кому, то используют не окончание, а предлог. Мы говорим — кому? Бабкину! У! А они в таких случаях говорят — луй! Луй Бабкин!

— И что это значит? — не понял Харламов.

— То и значит, что Бабкину. Но по-молдавски, на латинице.

— А точно луй?

— Пиши! Закрывай бутылку и пиши на этикетке под словом priviet — lui Babkin.

Харламов закрутил пробку, вытащил из кармана авторучку, старательно стал писать. Лида смотрела на него с умилением.

— Вот! Priviet lui Babkin!

Он бросил бутылку под куст, а я подумал, что Бабкин завтра и явится. Что, не найдёт нас? Луй…

Лида наделала бутербродов с варёной сгущенкой, и мы долго пили чай. Виктор разговорил Лиду, и она рассказывала о французской реке Луаре, о красивой долине, о замках и каналах. Орлеан, оказалось, стоит на Луаре, а я и не знал. Рассказывая, она стала светской дамой, и плавный жест рукой, показывающий, какое у Луары плавное течение, меня порадовал. И я всех потащил на берег — купаться.

Купались долго.

Непонятно, когда начался дождь, мелкий, несмышлёный. Не сразу его и заметили, а когда вышли из воды, песок на берегу оказался тёплым, а полотенца влажными. Мы растирались и смотрели на воду.

2

Открыв утром глаза, я увидел брезентовый верх палатки и на нём тень от неподвижной ивы. Кто-то кричал со стороны ухвостья. Я выбрался из палатки и отправился умываться. Часы показывали начало седьмого.

Вернувшись, я обсыхал и умилялся, глядя на Харламова и Лиду. Он уже окунулся, Лида лишь собиралась, стояла в купальнике с полотенцем через плечо и негодовала:

— Не приставай ко мне! Я пить хочу! Зачем ты кричал? Я устала. Где здесь туалет? У меня голова болит! Дай мне сигарету!

— Доброе утро, Лида! — сказал я.

— Доброе утро! — Лида расцвела и, взмахнув полотенцем, отправилась к проливу.

Её крупное тело в купальнике с округлостями, освещенными утренним солнцем, с непринуждённой грацией удалялось к реке.

— Ты кричал? — спросил я Харламова.

— Я. Там Бабкин приплыл. Он часа через два придёт. Сейчас на горы полез.

— Я сплаваю за водой к ручью, а ты готовь костёр. Умеешь разжигать костёр?

— Что? Да я пять лещей вытянул, пока вы дрыхли!

— Так, может, ты и на открытие успел?

— Какое открытие?

— Пивной бочки!

Выплывая затем из пролива на акваторию коридора, я увидел Лиду. Она плыла на спине в сторону Покровских островов. Мелко молотя по воде полными ногами и более не двигая ничем, она походила на ленивую торпеду.

Вернувшись на остров, я проверил донки.

«Милые, добрые ребята и девица-красавица: пусть они радуются жизни, — думал я. — Но не здесь! Пусть они отправятся в путь! В Казань, Ульяновск, в Сызрань! А мы наконец возьмём клад!»

Оставив два удилища с совместной «бородой» на берегу пролива, я перенёс остальные донки на Волгу. Харламов лично отрезал мне наживку, я насторожил донки и собирался за Бабкиным, но он приплыл сам.

В воложке десять метров глубины, вода холодная, а он не побоялся!

На его пышной, наполовину седой голове клочьями торчали быстро сохнущие кудри. Борода высыхала прямо на глазах, время от времени то одна, то другая прядь начинала топорщиться. Плавки на нём оказались чёрными, и в целом Бабкин выглядел как персонаж чёрно-белого кино.

— Здравствуйте, товарищи, да? — сказал Бабкин, поднимая руки вверх. — Я Борис Бабкин. Здесь Харламов?

Как будто ждали явления Бабкина — оказались все в сборе, у палаток. Даже Павел выбрался на свет и сидел на любимом бревне. Бабкин со всеми уважительно поздоровался, Лиде поцеловал руку, намочив её бородой, приговаривал:

— Здорово! Красота, понимаешь, в чём дело! — И тут же продолжил: — Пока не забыл, дайте мне лодку, понимаешь, там, у ручья, вещи мои остались, утащит кто-нибудь… В общем, где она, мужики, а?

В котелке грелась вода для ухи, пригревало солнце, мимо острова вверх шёл сухогруз «Окский», где-то на ухвостье кричали чайки. Что делал «Окский» на Волге? Какой у него номер? А я и не обратил внимания, потому что думал о том, когда и как гости начнут разгул.

Переправившись с вещами, Бабкин потребовал экскурсии по острову, и Виктор его повёл. Тогда я тихо забрался в ивовые кусты на волжском берегу и лёг. Я ничего не мог с собой поделать — я сам себя так настроил, в этом Бабкин был не виноват, мне нужно было полежать.

И я тихо залёг в ивовых кустах на волжском берегу, лежал на животе, правым боком к Волге, подложив руки под голову, и смотрел на реку. Так я и задремал, хотя и неудобно получалось: у нас гости, уха, а хозяин спит в кустах. Очнулся я бодрый и удивлённый — с какой стати лежу?

Уха стояла в котелке возле костра. Куски рыбы, чтобы не разварились, кто-то умный догадался выложить в миску и прикрыть марлей от солнца и мух. Сбор был полный, кроме Харламова. Он искал меня. И Лида стояла возле палатки в синем платье — нарядилась к ухе.

— Какие у тебя, понимаешь, Лида, интересные оборочки! — удивился Бабкин и стал пристально разглядывать платье Лиды.

— Я сама делала! — похвасталась Лида и выпятила грудь.

Бабкин подошёл, пальцами стал ощупывать оборки.

— Чувствуется рука мастерицы, понимаешь.

— Но-но! Ты разглядывай, а рукам-то воли не давай! — вдруг возмутилась Лида. — Нахал!

— Ну что вы, Лидия Владимировна, в общем, я же с самыми приятными чувствами, конечно! — проворковал Бабкин.

Лида отстранилась, хлопнула его по руке. Улыбаясь, Бабкин вздохнул. Харламов уже спешил со стороны ухвостья, мускулистый, волосатый.

— Бабкин! Руки вверх!

Бабкин повернулся, помедлив, приподнял руки, спросил:

— А что тебе, в общем? В чём проблема?

С ходу прогнувшись, Харламов обхватил Бабкина за ноги, без труда взвалил на плечо и понёс к Волге. Но не к берегу, а к приверху. Это была отличная мысль: высота обрыва там метра два, а на берег из воды выходить — так надо плыть к Волге или проливу.

— Не дури! — возмущался Бабкин. — Харламов, не дури, понимаешь! Куда ты меня несёшь? В чём дело?

— И вот уж жребий брошен, — кричал Харламов, — и на душе легко! На дно к царю морскому идёт наш гость Садко!

На краю обрыва он остановился и бросил Бабкина вниз. Через мгновение оттуда взметнулись редкие, искрящиеся на солнце брызги.

Лида хохотала!

— Ты что смеёшься? — спросил, подходя, Харламов.

Смеялась она открыто, заразительно, и мы с Виктором смеялись в ответ, и суровый Павел просиял лицом.

— Валера! — сказала Лида. — Ты настоящий кавалер! Я тоже хочу с обрыва, как Бабкин! С тобой вместе!

— Дуся, прелесть моя, платье намокнет.

— Высохнет! — Она, подходя к Харламову, сбросила с ног шлёпанцы.

Харламов вздохнул, шагнул навстречу, подхватил её на руки и широко зашагал к приверху. Лида радостно махала нам рукой. Харламов дошёл до обрыва и, как подрубленный дуб, упал вниз. Вновь засияли водяные брызги.

— Были когда-то и мы рысаками, — вздохнул Павел.

Из кустов, раздеваясь на ходу, вышел мокрый Бабкин. С носа у него текло.

— Где, в общем, эта парочка? Орёл и гагарочка?

— Поплыли за тобой. Как водичка?

— Мёд.

Какой же получался чудесный, бестолковый день! Если завтра наши горластые гости ещё будут на острове — уеду в Гремячево, решил я. Лещей, кстати, надо бы после обеда откопать и развесить. Да, уеду в Гремячево.

Они пришли к костру и разделились: облепленная мокрым платьем Лида пошла переодеваться, а Харламов начал хороший разговор.

— Сколько времени? — кричал он, — сколько времени?

— Десять, — ответил Павел.

— Нам осталось всего четыре часа!

— Будем, понимаешь, в чём дело, веселиться, — предложил Бабкин. — Начнём с ухи?

Наконец-то они приняли верное решение!

Павел размягчился, Виктор, благодушно улыбаясь, расставил миски, а я разлил в них уху. Она упрела на солнце и оказалась невозможно вкусной. Расселись вокруг, подошла Лида в пёстром халатике — довольная и голодная.

— Стой! — напомнил Виктор. — Харламов, а где твой привет товарищу?

— А! — Харламов вытащил из кустов бутылку с остатком вчерашней водки. — Борис, это для тебя. Там написано.

Бабкин хохотнул, ласково погладил влажную бороду и прочёл:

— «Привет Луи Бабкин»! Кто, понимаешь, писал, вздор какой-то! Я не Луи! В чём проблема, Харламов, ты, что ли, придумал?

— Это не Луи, — пояснил Харламов, — это луй!

— Сам ты луй! — обиделся Бабкин. — Женихаешься, а точно как маленький, понимаешь, луй, да остальных, понимаешь, луями называешь, в общем, издеватель какой-то, в чём дело?

— Нет, — вступил я, — Борис, это латинским шрифтом, по-молдавски означает «привет Бабкину»!

— А я вот приеду домой и проверю. Луй!

— Ну, ты будешь пить? За здоровье Дуси?

— За Лидочку я, понимаешь, напрямую выпью, из горлышка! Так что есть такое дело, привет, луй Харламов, понимаешь, Лидочка, будь, естественно, счастлива, здорова, в чём дело, весела и радостна!

Говоря это, Бабкин открутил пробочку и выпил водку из бутылки. Лида заботливо подала ему кусочек хлеба. Бабкин пожевал, похвалил:

— Водка от души! Прощаю тебе, Харламов, твой луй за заботу и, конечно, за всё!

Дальше купались. По глазам Виктора и Павла я видел, что они, так же как и я, подзабыли, что это такое — загорать и купаться. Нырять в воду, плавать туда-сюда, плескаться, брызгаться, даже топить друг друга и мерить глубину. А потом обсыхать на тёплом песке, слушать шорох ивовых кустов, переговариваться, смотреть, как мимо, плавно ступая по песку, проходит красивая женщина. Вдруг ощутить прохладную каплю из уха… От гремячевского дебаркадера отчалила кормой вперёд издалека казавшаяся маленькой «Ракета», выбралась потихоньку на судовой ход, с каким-то задорным усилием встала на крылья, развернулась левым бортом к нашему острову и — пошла, пошла…

3

Во втором часу Харламов и Бабкин кинулись собираться. Я отрыл присоленных лещей, обтёр их марлей, сложил в полиэтиленовый пакет и отдал Харламову: пусть ребята попьют пива под самых вкусных на свете волжских лещей. Павел от ухвостья сплавил Лиду с вещами на Ползуново, а Харламов с Бабкиным просто переплыли воложку.

Грустно стало: и оттого, что всё было шумно, громко, бестолково, а всё же весело, но вот и кончилось.

Пока провожали гостей, мимо проплыл роскошный остроносый теплоход «Фёдор Шаляпин». Сиял.

Тогда и стали готовиться к земляным работам. Черенка для кайлы, однако, не нашли — видимо, ночью опять сожгли. Кайла на мне, мне и плыть за черенком.

Подкачав лодку, мы с Виктором переправились на конус выноса. Он стал набирать воду из ручья, а я знакомой тропой поднялся на гору.

И были перемены!

На опушке посадок кто-то покосил траву Косили явно утром. Лесник? Смотритель Лукоянов? На коридоре газопровода весь сор с площадки сгребли к посадкам и образовали аккуратный вал. Как будто так и надо. Ну-ну.

Спускаясь по тропе, я нашёл подходящую сосенку под черенок для кайлы и, пока рубил её и зачищал ствол, пропустил визит смотрителя Лукоянова. А он приплывал и запретил прыгать с приверха в воду. Траву — это он покосил, сам сообщил в разговоре. Предупредил о воскресенье: Петров день и День рыбака. Могут люди на острова приехать, могут за водой подойти к ручью.

По времени мы ни с кем не пересекались, оставались рыбаками, говорили правду, и Лукоянову Виктор сообщил, что подсоленных лещей отдали гостям. Лукоянов одобрил и умчался на моторной лодке в Кривоносово.

Наступил вечер, ребята отправились ловить рыбу, а я старательно насаживал кайлу: инструмент должен быть в порядке.

Так же как и вчера, где-то внутри уверенно росло ощущение опасности времени, которое работало не на нас. Будто кто-то порой брал меня за ухо, трепал слегка и ехидно шептал:

— Ну-ка, ну-ка, посмотрим, что будет…

Я боролся с соблазном поддаться тревоге и насаживал кайлу. И только когда она стала вполне пригодной к работе, я разделся и отправился на ближний остров — перешёл пролив вброд и поднялся к берёзкам на бугре.

На конусе выноса горел костёр!

Минут пятнадцать комары меня неторопливо ели, а я вёл наблюдение. Там был один человек. Костер он жёг маленький, ближе к вётлам, однажды отошёл к воде покурить. Ясно было, что ночь он проведёт на конусе выноса. Значит, копать клад и этой ночью нам не судьба!

Свои наблюдения я изложил ребятам, когда вернулся. И мы тоскливо сидели у костра, смотрели, как бурлит в котелке вода, и думали. Прибыть катером из Гремячево человек не мог: там все путешествуют по делу. Сам на лодке прийти не мог тоже — где лодка? Значит, пришёл с гор и сверху нас хорошо рассмотрел.

Ребята уплыли на конус выноса на разведку и заодно воды набрать. Вокруг палатки дрожали тени от костра. Казалось, она шевелится и вот-вот сдвинется с места.

— Ту-тух, ту-тух, ту-тух… — Вверх по Волге внушительно прошёл сухогруз, и шум его движения ещё долго затихал вдали. Прошелестели корабельные волны на берегу, и Волга успокоилась.

Они вернулись с недоброй вестью.

— Конус накрылся хвостом шайтана, — сообщил Виктор, — там Конев. Хе! При нём рюкзак. С книгами и выпивкой.

— Как он здесь оказался?!

— Из Кривоносово пришёл. — Виктор поднял вверх белые брови. — Гулял по горам, дошёл до газопровода, понравилось ему.

Павел молчал.

Когда хлебали уху, то он делал это настолько свирепо, что мне пришлось брать себя в руки и тихо, ласково его успокаивать:

— Паша! Что-то ты бледный, как будто на открытии побывал?

— На каком ещё… — И Павел не выдержал, улыбнулся, даже уху хлебать перестал и, выпрямившись на своём бревне, недовольно засопел. — Слава, ну…

— А что?

— Положение у нас дурацкое, с чем я вас и себя поздравляю, вот что! — сказал Павел и добавил своё неизменное: — Ля-ля, ля-ля! Пом-пом!

Глава 8

Моральный террор

1

Костёр едва горел. Он уже был не нужен, но мы старательно подбрасывали ветки в огонь и смотрели, как они сгорают.

— Конус выноса оврага — идеальный наблюдательный пункт, — ломая хворостинку, говорил Павел. — Как ни иди, а он нас обязательно увидит.

Павел грустно горбился на бревне, а глаза прятал за низко опущенным козырьком кепки.

— Водка, книги у него есть, палатка от дождя, чай, — сказал я. — Котелок. Курево. И терпение. Он что, знает про клад?

— Конев известный книгочей, и лучший отдых для него — лежать с книжкой, пить водку и покуривать, — предположил Виктор. — При чём здесь клад?

Мы замолчали. Время текло широко, спокойно, как Волга по соседству, и запас был — до пяти утра четырнадцатого июля. Интеллигентные люди грешат самообманом. Мы — интеллигентные люди, значит, наивны до глупости. Но признаться в этом трудно.

— Конев здесь неспроста, — вздохнул Павел. — На первую встречу я его позвал, потому что в отчёте Богданова была его фамилия. Он оказался невменяем, и в Третьяковку я пригласил только вас. Говорил о рыбалке. Здесь вы прочитали отчёт Богданова. Отчёт сожгли, но это был второй экземпляр. А первый где? Похоже, что его-то Богданов и передал Коневу. Уж не знаю как…

— Чего-чего? — не понял Виктор.

— Того самого. Фамилий-то в отчёте четыре!

Павел подбрасывал в огонь тонкие сухие деревянные палочки. Ломал ветки и подбрасывал. Теперь, когда всё стало ясно, он сожалел:

— Нам пора бы уже на штык яму выкопать…

— Что делать? — упавшим голосом спросил Виктор. — Спать ложиться?

— Есть два пути, — сказал я. — Первый — убрать Конева с конуса выноса. Второй — обойти его. Виктор?

— Но как обойти?

Виктор задумался. Павел ломал ветки, бросал их в огонь. А я смотрел, как они сгорали. Виктор думал. Наконец объявил:

— Можно ночью сплавиться на Ползуново, подняться в горы, обойти посадки, выйти к оврагам на площадку и копать. Или по Волге обойти Покровские острова и сплавиться до коридора газопровода. — Он махнул рукой в сторону приверха. — Подняться, выйти на площадку и копать.

— Разумно, — заметил Павел. Он всё ломал тонкие ветки и кидал в огонь палочки. — Но долго и утомительно. Мы выдохнемся, а нам ещё копать. И вероятность нас обнаружить у Конева большая.

— Если не обходить, то как его убрать?

— Втроём мы его, конечно, осилим, — задумчиво проговорил Павел.

— Это значит, — понял я, — что мы можем на конусе выноса его до смерти забить?

Зачем я это сказал? Ведь именно я произнёс то, о чём и думать-то нельзя. Видимо, студенческая беззаботность как вернулась в поезде, так и не покидала нас уже до конца. Да плюс безумный девяносто второй год — все были дураки, мы тоже. Девяносто второй год — это был год броуновского движения дураков. Кто-то из них поумнел, а кто-то превратился в негодяев.

— Если до смерти, — ответил Павел, — то я против.

— Вы что?! — возмутился Виктор. — Главное сделали, место определили, ещё приедем! Убивать! С ума сошли?!

— Ты считаешь, что мы должны отказаться от клада? Это твоё предложение?

— Я предлагаю подождать!

— Чего?

— Читает он быстро, сколько книг с собой привёз? За пару дней…

— Конев может читать одну книгу несколько раз. А под водку-то…

Стало ясно, что раньше следующей ночи мы за кладом не пойдём. В лучшем случае. Если он прочёл отчёт, то ждёт, когда мы всё сделаем. Покурит, выпьет рюмочку, почитает, поднимется на гору, глянет — там ли ещё кладоискатели? Спустится, чаёк поставит. Почитает…

Уеду в Гремячево!

— Предлагаю, — сказал я, — с ним договориться! Если Богданов передал ему отчёт, то радиолокатора не передал. Если рассуждать по уму, то он в доле. Только не одна четвёртая, а одна пятая, так как в поисках клада Конев участия не принимал.

— Слава! — воскликнул Виктор. — Да разве ты знаешь, что он хочет?

— А мы предложим. Он уходит, мы всё делаем, честно выдаём ему пятую часть, и до свидания. А если не получится, тогда надо устроить ему моральный террор: ты нам надоел, уходи отсюда, это наше место. Давить будем парами, посменно. Весь день. Ну?

— Так, Слава, — оживился Павел, — я согласен! А ты, Виктор?

— Я тоже «за». А то убивать!..

Хорошее словосочетание — моральный террор. Оно показалось мне очень умным, а о последствиях и мысли не возникло — мы в те времена о них не думали. Решили, что Виктор будет хорошим и сочувствовать, Павел — плохим и долбить. Моя задача — быть вольным прибаутником. Нас трое, и долбить мы его будем, сменяясь для отдыха. Только утренним катером я всё равно поеду в Гремячево. За хлебом. Притом что едой нашей были уха да чай, гости съели весь хлеб.

Павел с Виктором вскоре уснули, а я не мог. Я выбрался из палатки, окунулся в Волге, обтёрся насухо полотенцем и долго наблюдал, как сияющий огнями безмолвный теплоход «Иван Кулибин» шёл вверх по течению.

2

На рассвете Виктор переправил меня на конус выноса. Возле костровища стояли закопчённая кастрюлька с дужкой из проволоки и кружка с чаем. Рядом — бутылка болгарского бренди с надетой на горлышко гранёной стопкой. За ивами пряталась палатка: одноместная, низкая, с пологими скатами.

Мы вытащили колышки оттяжек с одной стороны и перевернули палатку с Коневым на нетронутые оттяжки. Под брезентом открылась подстилка из травы. Конев вскрикнул и стал биться внутри, затих, расстегнул вход, выполз наружу и поднялся.

На нём были линялые трусы и синяя футболка. Жидкие чёрные волосы взъерошились на затылке, чёрные усы топорщились, лезли в рот. Узкое смуглое лицо его казалось безжизненным.

— Привет, Саша! Ты что кричал? — спросил я. — Гаган приснился?

Конев дёрнулся головой и, не разжимая рта, улыбнулся. Смотрел он при этом как бы на меня, но в то же время мимо. Это была его особенность — смотреть мимо глаз собеседника. Но удивлялся он при этом не себе, а другим и наивно спрашивал, как это люди разговаривают друг с другом и при этом глядят друг другу в глаза.

— Бренди, Саша, пил ты, ничего?

— Хорошее! — Конев убеждённо кивнул. — Хочешь?

— Уезжай отсюда, Саша, — попросил я, — не надо тебе здесь находиться. Мешаешь ты нам.

Конев тупо уставился в землю и застыл — в трусах и футболке, скрестив на животе руки. От него пахло коньяком.

С досадой сказав «Хе!», Виктор ушёл к лодке. Конев закурил, изящно выпустив дым вверх. Тогда я опрокинул его кружку с чаем и тоже ушёл. На остановочный пункт Ползуново.

Шёл я по щебню, по глине, заходил в траву, замочил брюки до колен — успокоился и еле успел на катер.

В Гремячево пассажиры сели на автобус, а я отправился пешком. Вдоль высокого берега затона, заросшего ивами, тянулся неровно проложенный асфальтовый тротуар, а за ним стояли толстые, с золотистыми стволами сосны. Вдоль берега тянулся узкий пляж. Внизу выглядывали из кустов шкафы для лодочных моторов.

Спрятавшись в ивняке, я разложил на песке ветровку, удобно устроился и уснул. И сон получился лёгким, и пробуждение радостным: будто только что глаза прикрыл, а открыл в лёгкости и довольстве. По затону, радостно рыча, летела лодка, внизу слева купались мальчишки. Часы показывали около одиннадцати.

Я ополоснул руки и горящее лицо, вернулся на асфальт и зашагал дальше.

На рынке были огурцы. Огурцы я взял. Лица многих торговок оказались знакомыми — я их видел на катере! Они же показали, где вкусный хлеб. Я встал в очередь и взял свежего — горячего, белого, кирпичиком, уложил в сумку, сколько смог, и был готов.

Гостиница в Гремячево была одна, называлась «Волна». Я нашёл её на улице Ленина. В гостинице я выяснил у дежурной, дамы средних лет, что Бабкин и Конев приехали в Гремячево в один день, девятого июля. Десятого утром, в четыре тридцать, Бабкина разбудили, и он выписался. Это значит, что он по холодку отправился на дебаркадер. Шёл вдоль затона, любовался соснами и волжскими далями. Переправился первым катером и заявился к нам. А Конев отоспался и выписался к вечеру. Это значит, что на второй катер он опоздал и уже «Ракетой» ушёл на Кривоносово. Оттуда поднялся на горы и, обозревая Волгу, а главное, острова, нас и обнаружил. После отъезда весёлой троицы спустился на конус выноса и расположился. И там, покуривая и почитывая, остановил наши действия по выемке клада.

Ожидая катера возле дебаркадера, я готовился к моральному террору и мысленно сочинял стихи про Конева. И получалось!

3

На конусе выноса Конев сидел на кучке хвороста в тех же линялых трусах и футболке, грел ноги, выставив их к костру, читал и курил.

— Привет, Саша! — сказал я и поставил тяжёлую сумку с хлебом и огурцами на береговую щебёнку.

— Здравствуй, Слава, — вежливо обернулся Конев.

Странно. Никакого морального террора. Конев почитывает, покуривает и спокоен. И за мной никто не приплыл.

— Саша, а ты бренди и водку нарочно чередуешь или случайно выходит? Сегодня что пьёшь?

— Водку. Хочешь? «Московская».

Конев положил на щебень книгу в бордовой обложке, и я прочёл имя автора: Роджер Желязны.

— Попробуй! — Конев поднял в руке бутылку водки с надетой на горлышко стопкой.

— Спасибо, я напился. А куришь ты что?

— «Пегас».

Конев замер с бутылкой в руке.

— Поэтические? Да ты, Саша, не стесняйся, наливай.

Сняв стопку с горлышка, Конев плеснул в неё водки, выпил, надел на горлышко стопку, поставил бутылку, взял книгу, затянулся сигаретой и углубился в чтение.

Виктор приплыл с мятой красной физиономией, пыхтел, торопил: они, оказывается, проспали.

На острове меня угощали отличной ухой, от ответов на вопросы уклонялись, но в итоге Павел грустно признался, что утром Виктор был морально нокаутирован Коневым. Виктор, первая жертва морального террора, обидчиво сопел.

Начали так: уселись рядом с Коневым и попросили его покинуть конус выноса. А он читал книгу под названием «Пушки острова Наварон» писателя Алистера Маклина. Виктор возьми да и посоветуй ему, дескать, Толстого что-нибудь почитал бы или Шолохова… Конев встрепенулся и объяснил, что молодой Шолохов писал стихи и показал их Лебедеву-Кумачу. Лебедев-Кумач сказал Шолохову, что стихи никуда не годятся, оставил у себя, а потом напечатал, выдав за свои. И прославился.

Виктор стал думать о том, писал ли Шолохов стихи, был ли в молодости знаком с Лебедевым-Кумачом, какие именно стихи Лебедева-Кумача имел в виду Конев, и впал в прострацию. Заметив это, Павел увёз его на остров.

— Виктор, — сказал я, — готовься. Сейчас поедем.

— Я не поеду, — буркнул Виктор, — этого вообще не нужно.

Но ехать ему пришлось.

Конев прохаживался по конусу выноса в одних трусах. У него было крепкое жилистое тело.

— Какой ты тощий, Саша! — сказал я.

— Я сухой, — гордо ответил Конев.

— А давай поговорим о литературе? Ты же сильный книгочей! Мы с Виктором окунёмся, а ты чайку сообрази.

Мы отлично поплавали, бодрые вышли из воды, обсыхали, а Конев тем временем запалил костёр, подвесил над ним кастрюльку с водой.

— А ты в каком психдиспансере на учёте состоишь? — спросил Виктор. — Я почему интересуюсь: девяносто процентов обитателей сумасшедших домов — алкаши.

Хорошая подсказка, хотя и грубая! А я уже мучился оттого, что не мог никак стихотворение докончить. На катере я его сочинил до конца, а начало не получалось. Между тем слово «веник» отлично рифмовалось со словом «шизофреник»!

— Саша! Ты, вообще, Пушкина-то читал? — продолжил Виктор.

Конев старательно подкладывал веточки в костёр. Он сидел на корточках и, чуть усмехаясь, смотрел между нами и костром.

— Саша, а ведь ты и Пушкин тёзки! — вспомнил я.

— Хе! — вдруг выдохнул Виктор, всплеснул руками и звонко шлёпнул ладонями себя по коленям. — Конев в трусах и футболке скачет на лошади из Михайловского в Тригорское! В одной руке бутылка бренди, в другой стакан! «Барин тронулся!» — кричат крестьяне.

— А что Пушкин? Пушкин в целом был прост, — пожав плечами, ответил Конев. — Поэзия его — калька с французской. Лермонтов глубже. Сейчас так, как Пушкин, писать нельзя, поэзия развивается. От простоты своей он и пошёл в архивы собирать материал на Пугачёва. От безысходности.

Виктор помрачнел, уставился в костёр. Действовало это на него.

— Саша, а Чехов? — спросил я. — Чехов как?

— Ну, Чехов. Он, конечно, создал короткий рассказ, ну и что? Так может сейчас каждый — ну и что будет?

Краем глаза я следил за Виктором. Он как успел одеться, так и замер, глядя в костёр.

— А вот есть такой роман, про английского лорда и его слугу, — сказал Конев, — там ничего не происходит. Только лорд и слуга. Они живут и разговаривают. Нам скучно, а сквайры читали и восторгались.

— Сам ты сквайр, — мрачно произнёс Виктор, — вечно пьяный.

Конев замер, тупо глядя в догорающий костёр. Он сидел на корточках, опершись локтями на колени, а подбородком на сцепленные кисти рук. Ноги он поставил на полную ступню. Так можно долго сидеть.

— Лето наступило, — сказал я с выражением, — банщик вяжет веник. И сопит уныло Саша-шизофреник.

У Конева заходили желваки, он поиграл ноздрями, а я продолжил:

— Он сидит и хнычет, смотрит и моргает. Он чего-то хочет, а чего — не знает! Щёки пузырятся, лупают глазищи, и торчат усищи, словно у котищи!

— А-ха-ха! — захохотал Виктор.

Я загордился.

Конев молчал и сопел. Строго глядя в затухающий костёр, сжимал зубы и играл желваками. Было заметно, что он расстроен, сейчас всхлипнет — на то и моральный террор. Виктор предложил сбрить Коневу усы, и мы прикидывали, на кого он будет похож без усов?

Молчал Конев семнадцать минут.

4

Напившись чаю, мы вылили оставшийся кипяток из кастрюльки в костёр. Шипение и пар заставили Конева подняться. Он усмехался. И я продолжил:

— Саша, по-моему, ты достоин своей доли. Одной пятой.

— Слава, — он страдальчески выдохнул, — Слава…

— Ты надень футболку-то, продует, — посоветовал Виктор, — и стопочку прими. Ты совсем не закусываешь?

Конев, хмыкнув, натянул футболку, выпил стопку водки. Повторил. Сел на корточки, ждал продолжения.

— Учитывая то, что ты ничего не делаешь…

Конев тупо смотрел в погасший костёр.

— Отчётов было два. Один мне, другой Виноградову. Мне половина. Что тут объяснять?

— Тебе объяснять бесполезно, — сказал я, усвоив наконец, что первый экземпляр отчёта действительно достался Коневу. — Ты уйди, мы сами всё сделаем! А долю твою, одну пятую, мы тебе прямо в руки положим. Ты понимаешь?

Конев усмехнулся, задумчиво достал сигарету, размял её. Прикурил. Он затягивался глубоко, чувствовалось, что курение доставляет ему удовольствие.

— На половину, которую Богданов определил Виноградову, — заявил Конев, — вас трое. На троих и делите. А моя половина мне.

Он решительно выпрямился и смотрел мне за правое ухо, на воложку.

— Ты садись, Саша, чего встал? Водка-то не фальсифицированная? — спросил я.

Конев стал угрюмо ходить — три шага в одну сторону, три обратно. Он задумчиво курил. Подошвы его босых ног были чёрны.

— Саша! — спросил Виктор. — А отчего ты не закусываешь?

— А зачем? — Конев улыбнулся. — Вот у американского писателя Роберта Хайнлайна есть такой рассказ. Там у него такая машинка…

— Двадцать процентов, — сказал Виктор. Дёрнувшись всем телом, Конев отскочил к лежащей на щебне палатке.

— Пятьдесят!

— Виктор! — сказал я. — Заменись. Паша тоже должен поучаствовать.

И я отправил его в плавание.

Тем временем Конев вытянул из палатки рюкзак. Там плотно лежали книги и бутылки. Нужные вещи он, видимо, разложил по карманам. Худыми, жилистыми руками Конев прикрыл рюкзак, но я успел ухватить за угол книжечку в мягкой обложке. Вернувшись к берегу, рассмотрел надпись на ней: «М. Зощенко. Рассказы о Ленине».

Наугад раскрыв книжку, я вслух прочёл название рассказа:

— Конев и часовой!

Конев сидел на палатке, положив руки на рюкзак. И я начал творчески читать вслух:

— «А он был алкоголик, этот Конев. Вдобавок он был учёный, исключительно преданный делу науки. И поэтому его поставили на такой ответственный пост. Стоит он на этом посту. Бутылка в левой руке. Стопарик сбоку. За поясом книжка. Настроение великолепное…»

Конев кинулся ко мне и выхватил книжечку Зощенко. Он тяжело дышал.

— Слава!

— А что это у тебя руки трясутся?

Конев удивлённо посмотрел на свои руки — они действительно дрожали.

— У тебя внутренняя испорченность. А ну-ка, отвечай: какие агрессивные блоки существуют, кроме НАТО? Почему мы пришли к идее перестройки? В чём сущность нового мышления? Кто такие новые русские?

Конев смотрел вниз и куда-то влево, напряжение читалось на его лице.

— Раньше великорусский элемент угнетал западные народы! — вдруг отчеканил он. — Теперь нет!

У меня зазвенело в ушах. Конев-то хорош: чувствительному интеллигенту про Лебедева-Кумача, офицеру запаса Советской армии — про угнетённые западные народы.

— Это как?

— Как только берёт верх византийская идея, мы есть Третий Рим, то начинается бардак! А если глядят на Европу, не давят её, а приглашают учителей и правителей, так наступает порядок. А потом — бац! Мы снова Третий Рим!

— Высочайшей культуры человек, Саша, — ответил я, — даже намёка не даст на то, что ты дурак. Но я не такой и прямо говорю: ты не просто дурак, а дурак патентованный!

Конев довольно развернулся и понёс книжку Зощенко в рюкзак. Я поднял бутылку с водкой, там оставалось ещё грамм двести, проверил пробочку, крикнул: «Эй, Саша!» — свистнул и бросил бутылку в воложку.

Всхлипнув, Конев кинулся в воду. Он плыл по-морскому и высоко держал голову. Бутылка мелькала в воде, плыла по течению. Конев настиг её быстро, лёг на бок, правил к берегу метрах в двадцати ниже конуса выноса. А я смотрел на воложку и видел на ней край тени от гор, расплывчатый, волнистый.

Вернувшись, Конев мялся возле костровища. С его мокрых футболки и трусов стекала вода, усы висели, но волосы на затылке бодро топорщились. Бутылку он держал двумя руками, тяжело дышал и не знал, что делать. Я подсказал:

— Пропусти стопочку, отожмись, и мы продолжим.

Сморщившись, Конев выдохнул:

— Слава!..

— Саша, ты сейчас похож на суслика.

— Слава!..

— А знаешь, почему ты похож на суслика?

Он замолк и тупо уставился в землю.

— Потому что ты суслик!

— Слава! — Он сморщился сильнее прежнего. — Слава!

— Сейчас подъедет Паша, и мы тебе будем делать пятый угол. Не жди, а уходи. И двадцать процентов твои. Без хлопот. Ты понимаешь меня?

Конев довольно усмехнулся:

— Пятьдесят!

Глава 9

Игра

1

Павел приплыл на конус выноса с виду обычный, однако он был зол. Понял я это тогда, когда показал ему чудеса дрессировки, второй раз кинув бутылку в воложку. Перед высадкой Павла Конев начал новую бутылку водки, поэтому она глубоко погрузилась и нечасто показывалась из воды.

Пока Конев плавал, мы вспоминали породы собак, выведенные для того, чтобы доставать подстреленную дичь из водоёмов. Потом Павел поднял брошенную Коневым книжку, показал мне. Толстый том в ярком переплёте назывался «Приключения в Океании». Мелкие буквы фамилии автора я не разобрал.

— Я опыт придумал, — сказал Павел, — эксперимент.

Из кармана брюк он достал полиэтиленовый пакет, вложил туда книжку, пакет надул и завязал. И когда Конев, мокрый и с бутылкой в руке, вернулся к костровищу, Павел поднял вверх полиэтиленовый пузырь с книжкой внутри и сказал:

— Саша! Внимание!

Потом кинул пузырь в воложку и свистнул:

— Вперёд!

Конев замер и пристально глядел на воду, на пакет, в котором уплывала книжка о приключениях в Океании. Потом быстро снял футболку, бросил её на землю, судорожно поджал грязные, в глине, пальцы на ногах, сморщился и выдохнул:

— Паша!

— Плыви! — разрешил Павел. — Бутылку не тронем.

Сделав шаг, второй к воде, Конев остановился, скользнул взглядом в нашу сторону, вновь уставился на пузырь с книгой. Пузырь плыл.

— Да не тронем мы водку!

— Паша! — Конев всхлипнул, дёрнул головой. — Слава!..

Он застыл в готовности шагнуть вперёд, броситься в воду, догнать пузырь и… В левой руке он цепко держал бутылку. И не пошевелился, пока сморщенный пузырь не пропал из вида за кустами. Водка в бутылке успокоилась, замерла чёрная линия её поверхности.

— Мне Виктор рассказал о ваших разговорах, — начал Павел и указал пальцем на Конева, — я не согласен. Какой он шизофреник? Просто животное. И есть такие животные, которые в минуту опасности замирают! Как Конев сейчас.

— Так у них окраска под окружающее, и попробуй отличи от камня или сучка! Этот-то как на ладони! Эй!

Конев не шевелился.

— Видишь? У него отсутствует инстинкт самосохранения. Он не животное, а учёный.

Павел радостно вытянул шею, поскрёб пальцами голую грудь и с удовольствием посмотрел на меня. Потом поднял из-под ног камешек, запустил им в Конева.

— Отомри!

Усмехнувшись, Конев отправился к лежащей палатке. Там прямо из горлышка глотнул водки и закурил. Облачко дыма задрожало в воздухе и исчезло в кустах.

— А вот, — Павел уверенно подошёл к Коневу и задрал ему верхнюю губу, — смотри, Слава, какие фиксы!

Конев дёрнулся, отскочил в сторону, левый ус у него топорщился. Челюстью и горлом он сделал такой звук, будто собирался лаять.

— Чтобы их вставить, Саша восемь зубов выдрал! Одновременно!

— Восемь! — Я невольно всплеснул руками.

— Сначала у него жена зубы вставила, Саша звал смотреть, да я не пошёл. А потом ему велела. Я и возил на удаление. А на обратном пути, возле пруда, Саша говорит: стой, подышим. А осень была, правда, Саша?

Мерно шагая по щебню, Конев не отвечал.

— Остановились мы, Саша подошёл к воде, дышит. Нагнулся руки сполоснуть и как встал буквой «г» на берегу, так головой в пруд и воткнулся.

Конев ещё раз повёл челюстью, будто собирался лаять, но сдержался.

— Воткнулся и стоит! Ну, я к нему. А он, веришь ли, Слава, сам собой встал обратно. Мокрый, голова в песке, и говорит: «Хывой!» В смысле, живой. И посмотрел на меня! Слава, это был единственный случай, когда Саша посмотрел мне в глаза! Саша, ты помнишь?

Конев повёл челюстью, визгливо зевнул, втянул в себя воздух расширенными ноздрями.

— Я его тогда умыл, в машину отвёл. А на заднем сиденье лежит пустая фляжка из-под водки — он её втихаря через соломинку-то и высосал. Привожу его домой, жена дверь открывает, а он — хывой!

Он опять задрал Коневу верхнюю губу.

— Пожелтели, правда, но это от курения.

Дёрнувшись, Конев отскочил к лежащей на щебне палатке.

— Понимаешь, Слава, — вернувшись к берегу, угрюмо сказал Павел, — что-то мы делаем не так. Он же не соображает! У него главный интерес желудочный: водка, книга — всё равно! Он читает, как жрёт. Но водку предпочитает! А мы давим на психику. Она у него есть?

— Если делает выбор между книгой и водкой, значит, что-то соображает?

Павел задумался.

— Давай, — пригласил я, — будем пить чай.

На правах гостеприимного хозяина я заваривал в кастрюльке чай. Сравнение водки и книг с пищей было важным. Здесь явно пряталось то, что могло открыть нам глаза.

2

Чай Павел пил жадно, кряхтел. Момент был подходящий, и я предложил:

— Давай сделаем Саше объяснение?

— Чего-о?

— Надо объяснить ему ситуацию, как глупенькому. На пальцах.

Конев, читая очередную книжку, правда, тоненькую, чуть повернул голову в нашу сторону, прислушался. На голове торчком стоял хохолок.

Павел отхлебнул чаю.

— Мысль глубока…

— Саша! — позвал я. — А ну, иди к нам! На пару слов!

Сидя возле рюкзака, Конев сверкнул глазами в нашу сторону.

Продолжая улыбаться, Павел поставил кружку на щебень, затрещинами пригнал Конева к костровищу и разрешил пить. Отыскав стопку, Конев выпил, сел на корточки, довольно закурил.

— Ты зря не закусываешь, — поучил я его, — выпил стопочку, так закуси, пожалей пищевод.

Павел сопел, потом, прочистив горло, сладко заговорил:

— Саша, мы, наверное, были не правы. Мы думали, что ты мешаешь нам нарочно. Но ведь это не так, правда? Тут в чём дело. Мы здесь, — Павел сделал рукой полукруг, — отходим душой в прекрасном месте. Прояви же воспитанность, покинь это место. А твой интерес, Саша, мы признаём. Пятая часть, с учётом того, что всё делаем мы, законно твоя. Такая у нас к тебе просьба. Пожалуйста.

Слушая, Конев молчал и глядел в землю. Когда Павел закончил, не меняя выражения лица, сказал:

— Вам надо, вы и уходите.

Он решительно встал, повернулся и двинулся к лежащей в кустах палатке. За ним отправился Павел и отвесил Коневу очередную затрещину. Как это свойственно моральному террору, он быстро перешёл в физический.

— Паша! — крикнул Конев, повернулся и вцепился в куртку Павла.

Пришлось вступать мне. И я отвесил Коневу крепкую оплеуху. Он отпустил Павла, отпрыгнул в сторону, сморщился и всхлипнул:

— Слава!

Я сказал:

— Ты от жары и водки плохо соображаешь. Собери вещи и уходи. И проблема решена.

Он усмехнулся, весело стал поглядывать то мимо меня, то мимо серых головешек костровища, то мимо Павла. Павел вздохнул и отвесил ему ещё одну затрещину. Что-то Конев себе вообразил, подскочил к палатке, обхватил рюкзак руками и, всхлипывая, запричитал:

— Вы не имеете права! Это нарушение!

Павла удалось оттащить тогда, когда он уже несколько раз огрел Конева по затылку.

— Слава! — причитал Конев. — Слава!

— Саша, перерыв. Допей бутылку и начни следующую. Костёр разложи, закури. А мы подумаем.

Ну, как же так? Ведь мы всё сделали, осталось чуть — выкопать клад и вернуться в Москву. Больше ничего!

— Мы его дожмём, — сказал я, когда мы отошли в сторону и уселись каждый на свои кроссовки, — а продолжим так. Мы спросим его…

— Мы отнеслись к нему, как к заблудшей овце, — мрачно перебил меня Павел, — а он опасный и хитрый противник.

— Я понял тебя. В этой игре мы должны его победить.

3

Между тем Конев допил водку, пришёл к костровищу и принёс с собой бренди, новую пачку «Пегаса», книжку под названием «Ленин в Берне и Цюрихе» и горбушку чёрного хлеба. На костёр он нарочно не обращал внимания. Жевал хлеб, сидя на корточках и глядя мимо нас на воложку. Пожевав, отложил горбушку на камешек, с треском открутил пробочку у бутылки, сделал большой глоток бренди. Сладко почмокал, хрустя целлофаном, распечатал пачку сигарет, вытащил из костра головешку, раздул её, прикурил. А потом читал, с наслаждением затягиваясь сигаретой, и изящно краем рта пускал дым в сторону.

Для достижения его цели это было замечательным решением — ждать. Он и ждал. Дело было за нами. И я спросил его:

— Может быть, зря мы это? В воду тебя загоняли, затрещин надавали? А? Что, если тебе от нас что-то нужно? Ты скажи! Не стесняйся, Саша, ну, не нашли сразу общего языка, найдём сейчас. Только не говори, что за своё безделье ты хочешь половину того, чего ещё нет. Скажи…

Улыбнувшись, Конев затянулся сигаретой и пустил в воздух толстое кольцо дыма, похожее на бублик.

Минут пять мы ждали ответа. Конев читал книжку, выкурил сигарету, приложился к бутылке. И если он мог семнадцать минут сохранять неподвижность, то просто молчать ему не составляло никакого труда.

— Интересно, Саша, — сказал я, — пьёшь ты водку литрами, а голос тонкий, как у козлёнка. Что-то тут неладно!

— Это у всех козлов так, — пояснил Павел, — которые читают запоем.

Что-то открылось Коневу. Он подпрыгнул, встал на ноги, глядя то мимо ног Павла, то мимо моих, хихикнул и грозно заявил:

— Пятьдесят процентов!

Чудесная минута! Глядя на Конева, стоявшего возле костровища в трусах, с бутылкой бренди в одной руке и книжечкой в другой, смуглого, жилистого, усатого, суровым взглядом блуждающего от моих ног к ногам Павла и обратно, мы испытывали удовольствие.

— Что-о? — изумился Павел.

— Да! — Конев радостно сморщился и произвёл горлом торжественный звук. — Половина!

— Правильно! — Павел умилился. — Мы же бестолковые!

Конев согласно кивнул.

— А ты толковый!

Чуть подумав, Конев снова кивнул.

— И правильно, так их! То есть нас.

— Да, — сказал Конев.

— Но ты ошибся, — вступил я.

Конев замер и, что-то сообразив, подтвердил:

— Половина!

— Саша, — ласково сказал я, — да чтобы клад взять, инициативу надо проявить, старание! А тебя с нами не было!

— Половина, — пробормотал Конев.

— Не получишь, — поддержал меня Павел, — кишка тонка!

Ещё с минуту что-то соображал Конев, морщил лоб, наконец утвердился во мнении и подтвердил:

— Нет, получу!

Язык его плохо слушался, говорил он медленно, но уже улыбался, как человек, принявший единственно правильное решение.

— Это ты по пьянке глупый, — не поверил я, — протрезвеешь и угомонишься!

— Заяц во хмелю, — добавил Павел.

— Нет, — упрямо мотнул головой Конев и неожиданно взвизгнул: — Это моя доля! Мне Богданов передал отчёт. Первый экземпляр! Мне!

И он трижды приложил ладонь правой руки к груди.

— Мне!

— Почему ж ты в Москве ничего не сделал, чтобы взять клад?

— А зачем? Радиолокатор Богданов передал Паше, пусть Паша и организует. За это ему половина. А мне он передал отчёт, мне другая половина. Половина! — всхлипнув, закричал Конев и затопал ногами. — Половина!

Он рванулся всем телом, задел ногой о щебёнку и упал в костровище. Быстро оттуда выкатился, вскочил на ноги, метнулся к кустам, вернулся… И застыл! Стоял, всхлипывал и сопел. Грудь его то поднималась — и на боках резко обозначались рёбра, — то опускалась, и тогда вперёд торчал его узкий живот.

— Остыл? — спросил Павел. — Окунись.

Усмехнувшись, Конев ступил с берега в воложку и ухнул в воду. Вынырнул, встал, нащупал дно, покачался, устроился. Вода была ему по плечи. Снизу он неотрывно смотрел мимо нас.

— Глотни!

Опять он усмехнулся, поднял руки — в правой особенно холодным над водой стеклом сверкнула бутылка. Он повернул пробочку, приложился.

4

Ну, наконец-то! Пора было заканчивать. Павел встал и направился к коневскому рюкзаку. Всхлипнув, Конев метнулся из воложки и, опередив его, сел на рюкзак. Тем временем я разложил на щебне палатку и вместе с тонким спальным мешком свернул в скатку, перевязав, где надо, оттяжкой.

— Ну что, Саша, — сладко спросил Павел, — ты понял, что надо делать?

— Паша!

Павел отвесил Коневу оплеуху, потом вторую. Конев застонал и цепко обхватил руками и ногами рюкзак.

Сняв с кустов коневскую одежду, я бросил её ему.

— Одевайся! За водку не бойся, мы отойдём.

И мы отошли.

Недоверчиво глядя в нашу сторону, Конев достал из кармана намокшего сверху рюкзака сигареты, закурил. Отхлебнул бренди из бутылки, спрятал её в рюкзак.

— Не хочет по-хорошему, — вздохнул Павел.

Дав возможность Коневу покурить, мы стали с двух сторон отвешивать ему затрещины. Мы лупили его осторожно, чтобы не отбить руки о мокрую голову. Он строил гримасы, топорщил усы, морщился, взвизгивал, но держался! Тогда мы повалили его на бок и покатили к воложке вместе с рюкзаком. Наверное, под колено ему попался крепкий камень, он взвизгнул, отпустил рюкзак, и Павел, ухватив его за клапан, потащил к воде. Я держал Конева до тех пор, пока Павел не погрузил рюкзак в лодку и не отплыл от берега. Конев тяжело сопел.

— Сейчас Павел сплавит твою водку, а ты понесёшь пожитки в Кривоносово. Одевайся.

Завороженно глядя на Павла, Конев сидел на земле. Прошла минута, другая. Павел вытащил из рюкзака бутылку водки, показал её Коневу и, размахнувшись, забросил в воложку. Бутылка камнем вошла в воду. Конев взвыл и захныкал.

— Идём! — сказал я ему. — Какую скатку я тебе построил — загляденье!

Чем думать о борьбе с Коневым, заниматься каким-то моральным террором, взяли да сразу его и вышвырнули бы с конуса выноса!

Об этом примерно я думал, конвоируя Конева по берегу. Наискось через плечо у него ладно лежала толстая скатка. Вслед тянулся запах перегара. Из кустов лезли комары. Павел, почти не трогая вёсел, тихо сплавлялся по течению.

А над островами, зелёной полосой тянувшимися слева, небо оставалось голубым. Над горизонтом обозначалась облачная цепь, но ещё было время до того, как солнце подсветит её снизу расплывчатыми розовыми пятнами.

На половине пути Павел причалил. Мы повесили Коневу на плечи рюкзак, лодку спрятали в кустах. Дальше пошли пешком, и я присматривал за Коневым, чтобы он не упал головой о камень. У остановочного пункта Ползуново поднялись по тропе наверх и через полчаса спустились к брандвахте в Кривоносово. Ещё минут через сорок скучного ожидания подошла снизу «Ракета» на Новочебоксарск. Скучного — для нас, а Конев читал изрядно потрёпанную книгу с эпическим названием Безумцы. Он сидел верхом на рюкзаке, курил и время от времени наслаждался видами Волги. У ног его лежала скатка.

Потом мы его посадили на «Ракету», купив билет до Новочебоксарска. И «Ракета» ушла.

5

Стало на душе пусто и даже нехорошо. И не было никаких предчувствий, только усталость — обычная, столько раз испытанная пустая усталость от долгого вынужденного занятия никчемным делом.

— А интересное здесь место, — сказал Павел, когда мы поднимались вверх по склону от кривоносовской брандвахты.

Я согласился.

На острове Виктор варил уху. На сей раз он успел первым.

— А я думал, что вы на открытии задержались! Мы разделись и отправились на Волгу — мыться. Хотелось очиститься… Ночью предстояло выкапывать клад. Вернувшись к костру, мы молчали, потом я сказал:

— Ночью пойдём копать.

— А Конев? — спросил Виктор.

— Конев плывёт в Новочебоксарск.

По реке вверх шёл теплоход «Яков Свердлов». Плавучий дворец сиял сумеречными огнями и их отражением в воде. «Подожди дожди-дожди! Я оставил любовь позади! И теперь у меня впереди! Дожди-дожди! Дожди!»

— Снимай уху, разварится! — крикнул Павел, сам ухватил двумя руками перекладину и вместе с дымящимся котелком снял её с рогулек.

А по акватории коридора шла какая-то лодка. Получалось — к нам.

Оказалось, смотритель Лукоянов. Крепкий мужичок с хитрыми глазами в брезентовых брюках, лётной кожаной куртке и кепке набекрень. Он пожал нам руки, неторопливо заглянул каждому в глаза, уселся на бревно и закурил папиросу. От ухи отказался — так, мол, заскочил на минутку. На всякий случай. А случай был такой. На левом берегу два мужика загнали на коридор газопровода экскаватор-петушок на базе трактора «Беларусь», самосвал и преспокойно выкапывали песок над трубами! Зачем им песок, не говорили, но утверждали, что очень нужно.

— Вот ведь дубари! — возмущался Лукоянов. — Они думали: раз суббота, так Лукоянов отдыхает — твори, что хочешь! Ведь трубы внизу, задень — и свищ! А газ без запаха, чиркни спичкой — взрыв. Мало ли карьеров?

Всё стало ясно. По горячим следам он к нам подвалил, побоялся, как бы мы в честь субботнего дня чего не сотворили.

— Что там за люди наверху? — спросил я. — Один уж очень хорош, в галстуке.

— А, — подобрел Лукоянов, — это Иван Дмитриевич. Он заместитель директора, визитную карточку мне подарил. Кандидат наук! А вы не забыли, что во вторник сюда начальники прибудут? — Он посмотрел на Виктора.

— Нет, ты о нас не думай, — заверил его Виктор. — Самый крайний случай — вторым катером в понедельник.

— Ну и ладно, — сказал Лукоянов и бросил окурок в костёр. — Вы тут приберите за собой. Мусор сожгите и заройте, порядок чтоб был. А костровище оставьте. Бревно тоже. Удобное.

Он поднялся и вновь пожал нам руки.

Когда он отчалил и умчался в Кривоносово, мы, рассевшись вокруг костра, стали неторопливо хлебать уху.

На горизонте за левым берегом облаков уже не было ни одного, в воздухе висела ровная, спокойная дымка — погода менялась. И в локоть уже несколько раз кольнуло.

Чаю напились вволю и спать улеглись дружно. В дрёме я лежал на животе, поджав руки к бокам и прикрывшись телогрейкой. Прежде чем уснуть, я успел подумать, что если всё пройдёт как надо, то сегодняшняя уха из двух лещей, выловленных Виктором, окажется последней.

Глава 10

Ночь

1

Пробуждение получилось тяжёлым. Голова гудела, в теле застыла скованность. Песок на острове казался серым, таким же, как и небо.

Напились чаю, стало легче. Погрузились, буднично переправились через воложку на конус выноса — полной темноты решили не ждать. Когда спрятали в овраге лодку и по тропе поднялись на горы, то ребята пошли на место, а я лёг на всякий случай в засаду неподалёку от сосны.

Я лежал спиной к реке на волжском склоне, высунув голову над его краем. Прохладная земля, влажные травинки, неподвижность. Как пауза перед событиями, которых я совершенно не предчувствовал. Будто бы собирался дождь. Я видел начало тропы между пышными кустами и разлапистой сосной, лужайку, прямо перед собой — посадки и коридор газопровода. Тропа есть тропа — кто-то мог пройти.

Через полчаса я поднялся и двинулся на место. Я крался, аккуратно ступая по твёрдой земле. На пустынном коридоре газопровода тишина стояла гробовая, неровными рядами вдоль оврага лежало сено и похрустывало под ногами.

Виктор разложил в соседнем ряду плёнку, укладывал по другую сторону от намеченной ямы дёрн.

Копали так: один кайлой намечал куски суглинка, другой выбирал его лопатой на плёнку.

Третий, отдыхая, ходил то к правому оврагу, то к левому — поглядывал по сторонам.

Почти не разговаривали. Да и о чём? Нас охватила какая-то радостная обречённость: сейчас, буквально сей час, решится всё, ради чего мы прожили эти умопомрачительные шесть дней! Аккуратно выкладывали землю на плёнку: сначала шёл плотный суглинок, но быстро сменился супесью с песчаными прослоями.

Скоро яма стала глубиной в штык, а потом и в два. У меня дрожали руки! С ума сойти! Нет там ничего, потому что не должно! Координаты расплывчаты, сведения предположительны, наивны, да и что они значат? Кау-гау — это что? Это много денег, что ли? Всё — вымысел. Да-да, убеждал я себя, ничего не будет, тем более что грунт по всей площади ямы одинаковой плотности, не похоже, что здесь копали!

А руки всё равно дрожали. И чем выше поднималась гора грунта на полиэтиленовой плёнке, тем ближе был ответ на все вопросы сразу.

Но и третий штык прошли — ничего. Разумным пределом Павел объявил полтора метра, но ведь и Тадер-то должен был соображать!

Опять мне не повезло! Я вышел отдышаться к правому оврагу. Тишина стояла тёмная, свежая. Пахло сеном. Какая ночь! Я вернулся к яме.

В яме стоял Павел и вытаскивал оттуда на лопате маленькие куски суглинка.

— Твёрдый пошёл? — посочувствовал я.

— Какой твёрдый! — прошептал Виктор. — Есть!

— Что есть?

— Клад!

— Тихо! — оборвал нас Павел. — А то уйдёт! Не пойму никак — округлое, твёрдое…

— Сбоку, — шёпотом объяснил Виктор. — Чуть мимо не прошли!

— Похоже на большой чайник, — сказал из ямы Павел, — а ручки нет.

Он, наклонившись, пыхтел в яме и напевал:

— Ля-ля, ля-ля! Пом-пом! Ля-ля…

Это было его торжество! И он мог делать всё что угодно — петь, прыгать, мог спать уйти. Логика железная: найди клад и можешь вытворять всё, что захочешь. Павел нашёл!

Какая ночь! Душный прохладный воздух напитался запахом дубовых листьев, а ещё пахло из ямы свежераскрытой землёй, влажной и тяжёлой.

Минут пятнадцать мы посидели возле ямы. Я покурил. А куда торопиться? Ночь-то была какой тёплой! Мы сидели расслабленные, аккуратные, не успевшие ещё сильно запачкать брезентовые штаны и майки. Я пускал дым то Паше, то Виктору, они жмурились.

— Ты, что ли, обнаружил? — спросил я Виктора.

— Паша.

— А как ты по этому чайнику кайлой не попал?

— Сам удивляюсь.

— Вскрываем! — сказал Павел. — Слава, нож?

— Есть.

Павел возился в яме, мы сидели над ним, слушали.

— Ну, держись, ребята, — довольно сообщил из ямы Павел.

И он выложил ком земли из ямы на землю.

Ком был плотным и увесистым. Если это чайник, то странный. С одной стороны торчал чуть согнутый носик. На противоположной стороне не было никаких следов ручки, ни выступа, ни дырки. А с боков имелись металлические ушки. С дырочками!

— Ребята, — сказал я, — это урыльник.

— Ка-акой ещё урыльник? — зашипел Виктор.

— То есть рукомойник или поильник. Раньше в крестьянских избах такие висели. Где запечье. К урыльнику крепилась цепочка, и за неё он вешался на гвоздь. Гвоздь вбивался в балку. В урыльник наливалась вода. И если надо хозяйке сполоснуть руки, она складывала ладони горстью перед носиком, а большим пальцем наклоняла носик вниз. Водичка-то в руки и бежала! Не грех было и умыться иногда. Потому и…

— Вот вы где!

«Лукоянов!» — подумал я, а почему так подумал, объяснить не берусь. Может, потому, что я думал совершенно о другом. А именно собирался просветить товарищей о том, что похожую форму в старину имел ещё и ночной горшок. И он тоже назывался урыльником. Меня очень забавляла эта мысль…

— Ну как, нашли? — заинтересованно спросил Лукоянов.

Только голос был не лукояновским! Голос был Саши Конева! Я и увидел его — чёрной тенью он стоял метрах в пяти-шести. Заныло в животе, и затылку стало больно, словно горячую железную ладонь кто-то к нему прижал.

— Стоять! И не шевелиться!

В ночной тишине торжественно-злобный голос Конева прозвучал дико и театрально.

— Что нашли — оставили на месте, а сами отошли! Живо!

— Ты на открытии, что ли, побывал? — опешил я.

Конев уже стоял над ямой чёрным монументом.

— Кто пикнет — стреляю! Все ушли от ямы!

— Ах ты, урод!

Это Павел стремительно выпрыгнул из ямы и ринулся на Конева. Он вытянул вперёд руки и вдруг остановился, будто ударился головой о дерево… Потом согнулся… И рухнул на землю. Перед этим мы дважды услышали странный, резкий звук…

— Я предупредил! — радостно взвизгнул Конев. — У меня пистолет! С глушителем! Дай, что нашли! А то я стреляю! Дай сюда!

Ужас, плотный и тяжёлый, давил на затылок. Я трусливо и аккуратно положил к ногам Конева урыльник и отодвинулся. Конев сел перед ним на корточки и замер. Чуть сместившись вправо, я тихо переполз в соседний ряд, потом в следующий и на карачках пополз в сторону большого оврага.

«Только не стреляй, — думал я, — ради бога не стреляй!»

Но он выстрелил!

Д-дух, д-дух! Д-дух!

2

Бредовые очертания оврага, к которому я, задыхаясь, выполз, плыли перед глазами. В предрассветной серости открылись другая планета и другие времена. Широко раскрывая рот, я побежал к коридору газопровода, потом к краю волжского обрыва, в кусты, опустился вниз, лёг на живот, чуть высунулся и поглядел на чистый и мрачный коридор газопровода. Я не знал, что делать, и лёг там, где недавно лежал, выглядывая Конева. Воздуха не хватало, я старался дышать глубоко, но бесшумно, а для этого не только широко раскрывал рот, но и предельно расширил и напряг глотку.

Потом появился Виктор. Он мелко и неровно бежал, сильно пригнувшись и широко расставив руки.

— Сюда! — Я приподнялся над кустами.

Виктор плашмя рухнул на землю рядом со мной.

Я не верил в то, что Конев умён, поэтому твёрдо знал, что он не станет задерживаться у ямы. Он заберёт найденный нами клад и спустится вниз по тропе. Для этого пройдёт именно здесь. Когда он это сделает, мы будем знать, где он. Сейчас это было главным — знать, где Конев.

— У меня пуля в голове, — сказал Виктор, отдышавшись. — Посмотри.

В его голове, пробив материю кепки, торчал толстый сучок, кепка была мокрой от крови.

— На сучок ты напоролся, — сказал я, приладился и резко выдернул сучок.

— Хе-хе-хе… — застонал Виктор.

Викторова рана меня чуть успокоила, и я, смотря на ровную поверхность коридора, стал лихорадочно рассуждать. Если Павел ранен, то надо его спасать. Или к врачу везти, или врача сюда доставлять. Бежать в Кривоносово, вызывать. Огнестрельное ранение — это милиция, следствие, допросы, показания и весь остальной процесс. Пусть. Но сначала надо вырубить взбесившегося Конева и отнять у него пистолет, чтобы он нас с Латалиным не убил. Это если Павел жив. А если нет? Если этот безумный книгочей Павла убил, два раза ведь стрелял, оба раза попал, то придётся нам… Что?! Придётся нам Пашу здесь хоронить, а Конева… И как с ним быть? Получается, что… Ну да — а Конева убивать! Если этого не сделать, то он сочинит рассказ о том, как трое поехали за кладом, перессорились, наверное, и двое убили третьего. Лукоянов видел нас троих. А он, Конев, тут вообще ни при чём, он книжки читал на берегу и пил водку. Расскажет о том, как мы предлагали ему двадцать процентов, а он хотел пятьдесят…

Ему поверят, и мы сядем в тюрьму.

Ничего другого на ум не приходило. Я нервно объяснил ситуацию Виктору. Он пробормотал, что убивать не хочет. Помолчал и спросил:

— А как? Это же с ума сойти!

Тогда на коридор и вышел Конев. Нам с земли был хорошо виден его силуэт: в левой руке он держал увесистый полиэтиленовый пакет, в правой — короткую на вид палку — видимо, пистолет. Он шёл вразвалку.

— Эй, ребята! — время от времени говорил он, — выходите! Я же вас не трону! Надо Пашу закопать! Выходите!

Не доходя до обрыва метров пятнадцать, он остановился и закурил. Он курил минут пять и, озираясь, постоянно повторял в разные стороны:

— Ребята! Пашу надо закопать. Потом поедем в Москву. Вас я не трону. Ну, надо же закопать! Ребята!

Виктор лежал на земле, уткнувшись в неё лицом, и мелко подрагивал. Я наблюдал за Коневым, боясь пошевелиться.

— Ну, сами закопаете! — сказал Конев.

И, загасив ногой окурок, всё той же развязной походкой он направился на тропинку, ведущую мимо разлапистой сосны вниз, на конус выноса. Прошёл в нескольких метрах от нас и исчез. Выждав несколько минут, мы побежали к яме. Виктор пыхтел так, как будто не головой, а горлом наткнулся на сук…

3

На краю ямы, опустив туда левую ногу, лежал Павел. Он был мёртв. Одна пуля вошла ему в голову над левым глазом и, разворотив затылок, вышла. Другая попала в грудь. Может быть, в сердце. Пульса не было, дыхания тоже. Лицо ничего не выражало, и полузакрытые глаза ничего уже не видели. Я со страхом, но уже твёрдо сказал Виктору то, о чём думал:

— Сейчас мы должны найти Конева. И убить его. Даже если он полный идиот… Даже если ты такой добренький! Иначе нам конец. Нам с тобой! Он у воды. Спустим его потом в воду. А Пашу надо хоронить здесь.

У меня судорожно дёрнулся кадык раз-другой, но я справился. Только от шеи по спине шла горячая испарина и таяла вдоль позвоночника.

— Я сомневаюсь, — сказал Виктор, — как-то это…

— Ты дурак, что ли? — не выдержал я. — Пока он жив — мы убийцы Паши. Конев позаботится о том, чтобы все так считали. А его дело сторона, он пил водку и книжки читал. Да он вообще сейчас исчезнет. Ведь мы с Пашей посадили его на «Ракету» в Кривоносово, люди видели. Я понятно объяснил? Доступно?

— А пистолет?

— Выбросит в воложку.

— А отпечатки?

— В воде отпечатки? И как ты его найдёшь, там под десять метров глубина!

— А как он пойдёт в милицию?

Виктор ничего не соображал. Зачем Коневу идти в милицию?

— Ты в своём уме? Он просто вернётся в Москву и всем расскажет, что мы ездили за кладом, он тоже пытался, даже добрался до Гремячево, но нас не нашёл. И тогда с нас спросят: где Павел Виноградов? Что ты скажешь? Правду? А кто тебе поверит? Дошло?

— Всё же… — угрюмо пробурчал Виктор, — как бы… хе.

— Тогда иди к Коневу, он звал. Закопаете Пашу, а когда история вскроется, свалите всё на меня. Ну?

— Как?

— Конев скажет, что Аксёнов убил Виноградова и, угрожая пистолетом, заставил вас обоих закопать Пашу.

— И что тогда?

— А тогда я скажу, что это сделал ты!

— Ты что?!

— Бери лопату, а я топор, — я больно ткнул кулаком Виктору в нос, — пошли!

— Я возьму топор!

Мы спускались не по тропе, а по краю голого склона коридора газопровода. Над Волгой потихоньку светало. Краем берега, где и ступить-то было почти невозможно, мы тихо подкрались к конусу выноса. Скорчившись за кустами, мы наблюдали за тем, как Конев, сидя на земле, задумчиво курил сигарету. Он сидел к нам боком и время от времени посматривал вверх, на тропу. Нас ждал. Вдруг он встрепенулся, достал из-за ноги пузатенькую бутылку бренди, налил стопочку и выпил. Затянулся сигаретой. Это было отвратительно. У меня опять свело кадык.

Именно в этот миг мы бросились к нему. Он медленно повернул голову и посмотрел на нас. А когда стал вставать, то оказалось поздно. Виктор сильно, сбоку, ударил его топором над ухом, голова Конева поднялась, и я со всего маху воткнул лопату ему под подбородок. Он падал, упал, а Виктор ещё несколько раз ударил его топором. Я бросил лопату и оттащил его.

Глаза у Виктора были закрыты, сморщенные губы крепко сжаты. Он мягко сел на землю и повалился на бок. У меня тряслись руки: лопата вошла в горло Коневу мягко, как в масло.

Вокруг его шеи расплывалась кровь. Виктор очнулся, поднялся на корточки, взял бутылку бренди, открыл, хлебнул из горлышка, закашлялся и отбежал к кустам: его рвало. Я отошёл к воложке, положил в неё лопату и, опустившись на колени, стал поливать водой голову…

Коневский рюкзак и скатку мы нашли в кустах. Он, должно быть, сошёл с «Ракеты» в Гремячево. А там договорился с каким-нибудь рыбаком. Вот так и оказался на правом берегу. У Кривоносово или Покровского — не важно. Там переждал, вернулся на конус выноса, спрятал вещи и следил за нами из кустов на склоне. И те полчаса, что я его стерёг наверху, он тут наслаждался определённостью и тёплой ночью. А потом, когда я ушёл, поднялся на горы и в ночной тишине легко нас обнаружил.

Палатку мы разрезали и положили на неё тело Конева. В его карманах были: паспорт, карандаш, записная книжка, сигареты и спички. Мятый носовой платок. Виктор сник и если что-то делал, то только по команде. Я услал его наверх — углубить яму и запеленать Павла в коневское одеяло. Он облегчённо забрал лопату, одеяло и пошёл.

Вот тогда, когда он ушёл на тропу, до меня стало доходить, что с нами произошло. Тогда я закурил и тоже хлебнул бренди. Возле бутылки и пистолет лежал. Обыкновенный ПМ с набалдашником-глушителем. Пистолета я в руках не держал давно, а такого, бандитского, никогда. Подержал и забросил далеко в воду. По воложке медленно пошли ровные круги, и меня затошнило.

4

До первого катера оставалось больше трёх часов: времени, чтобы уничтожить следы в посадках и на конусе выноса, хватало. Потом наступит воскресное утро, и сюда явятся люди. Любители пикников могут приплыть к нам на остров, но там мы рыбаки.

В посадки никто не придёт.

Тело Конева я обложил крупной галькой из ручья и запеленал в палатку. Отрезанными оттяжками крепко перевязал снаружи. Получился аккуратный кокон. Я разделся и перекатил его в воду. В шаге от берега дно ушло вниз, вместе с Коневым я погрузился в холодную воду, аккуратно пустил его вперёд, в глубину. Вынырнув и выбравшись на берег, я оглянулся на воду — она была утренне спокойна, но во все стороны бежали круглые волны. Вот они достигли берега острова и, затихая, побежали обратно. Одновременно с ними в голове у меня возникли какие-то стеклянные водовороты, закружился тонкий звон и хруст стекла — то медленнее, то быстрее…

Я притащил из оврага лодку и переправил на остров пакет с урыльником. Выбрав из аптечки нужные медикаменты, я стоял у холодного костровища и смотрел на тяжело нависающий над островом горный берег Волги, пытаясь унять головокружение.

Светало, и, вернувшись на конус выноса, я минут пятнадцать заливал водой заметное пятно крови на земле там, где была разбита голова Конева. Воду носил коневской полуторалитровой кастрюлькой. Осмотрел кусты, чтобы не оставалось следов. И только после этого поднялся к Виктору.

В посадках царила тишина. Виктор углубил яму ещё на штык и сидел рядом, бездумно глядя перед собой. Павла он положил на одеяло и даже скрестил ему руки на груди. Одеяло под головой побурело от крови.

— Утопил? — спросил он.

Я кивнул.

Рана Виктора оказалась неопасной — кожу рассекло несильно. Сначала я смазал её йодом, потом линиментом стрептоцида. Положил тампон из ваты и бинтом перевязал под подбородок.

— Ну, давай Пашу пеленать.

Яма оказалась ориентирована почти с северо-востока на юго-запад. Как, впрочем, и посадки. И уложили мы Павла так, как уж получилось: голова на юго-запад, ноги — на северо-восток, к Волге. И не засыпали, а закладывали комьями суглинка, перемежая песком, и уплотняли землю ногами.

Холмик получился заметный. Да, мы прикрыли его дёрном, но любой, кто здесь появится в течение ближайшего года-двух, что-нибудь заподозрит. Но нам казалось, что никто не появится.

Мы не торопились — до первого катера мы не успевали, а времени до второго хватало.

К воложке спустились так же, как и ночью, — по краю коридора газопровода, и сразу выбросили в воду кайлу и топор.

На конусе выноса я показал Виктору, где было пятно от крови, и остался его заливать. Виктор на лодке переправлял на остров рюкзаки, коневский и Пашин. Он вскоре вернулся и помог мне. Один из нас носил воду, другой в это время бродил по конусу выноса и искал следы пребывания Конева. Нашли несколько пустых бутылок из-под водки «Привет» и «Столичная» и болгарского бренди «Слънчев бряг». Видимо, не один Конев здесь пил, но бутылки мы утопили все. Нашли книжку Сергея Трубецкого «Минувшее», заложенную травинкой, и забрали — это был явный коневский след.

Внешне мы оставались рыбаками, но пустое время наступило вокруг, и… кем мы были на самом деле? Как-то надо было жить дальше.

Покончив с делами на конусе выноса, мы вернулись на остров.

И здесь уничтожали лишнее. Легко справились с коневской водкой: Виктор вылил её на землю, а бутылки утопил. Для книг пришлось копать яму в песке, куда аккуратной стопкой мы их и сложили. Одну оставили — костёр разжигать. Туда же закопали одеяла и телогрейку…

Жгли документы, записные книжки, тряпки и бумаги, которые мы нашли в рюкзаках Паши и Конева, сигареты, спички — с шипением пыхая, взрывались коробки, и резкий запах тянулся от костра. Всё, что не горело, топили.

Стеклянный звон в голове не давал мне покоя, то нарастал, то затихал, переливался волнами, и вдруг с грохотом возобновлялся: как будто льдинки, потрескивая и постукивая, широко раскатывались по голому льду и ровно звенели в чёрной темноте ночи.

Глава 11

Бегство

1

Катер от Ползуново на Покровское прошёл вовремя, значит, оставалось почти восемь часов. Полный рабочий день надлежало нам жить в ладу с волжским миром, то есть буднично ловить рыбу и жечь костёр, иначе заподозрят, приплывут и спросят.

Говорить не могли. А чай пили жадно, подсыпали заварку прямо в кружки, подливали кипяток. Напившись, угрюмо молчали, глядя на тлеющие угли. Вдруг Виктор, подпрыгнув, стал что-то выкрикивать, махал руками, стонал, сорвал повязку, разбередил рану — пришлось вновь её обрабатывать. Потом я уплыл на свал глубин ловить лещей. Невыносимо как хотелось одиноко посидеть в лодке и очистить голову от проклятых стеклянных осколков! Они шумно роились там, и оттого острая боль волнами уходила в спину.

Я поймал трёх лещей, мы раздули костёр и поставили их варить.

Только после того, как подвесили над костерком котелок с рыбой, когда уселись на бревне и чуть успокоились, решились вскрыть урыльник. Я почистил ножиком верх и потихоньку стал поднимать крышку. Сдёрнутая ножиком, она отлетела в сторону. Свою руку я видел, как чужую. Рука потянулась внутрь и вытянула сложенную несколько раз газету. Я откинул её на песок.

— Высыпай, — виновато вздохнул Виктор и подложил полотенце.

Я опрокинул урыльник.

Блестящая тяжесть вывалилась на плёнку и застыла горкой аккуратных монет. По ним гуляли солнечные блики.

Взяв каждый по монете, мы напряжённо их разглядывали.

— Золотника двадцать одна доля… чистого серебра…

— Четыре золотника!

Герб.

— Двадцать одна доля…

— 1878…

СПб…

— А у меня 1882…

— Рубль.

Это были серебряные рубли. Царские серебряные рубли.

Потом Виктор поднял сложенную газету и, переворачивая, прочёл:

— «Известия. Комиссариата. Казанского. Губ…» Непонятно, а! «Губернского Совета крестьянских депутатов». Ничего не понимаю, почему орфография старая? Петушок какой-то…

— Год посмотри, — выдохнул я.

— Тринадцатый. Нет, это число. Год восемнадцатый! Номер, наверное, тринадцатый. Тут ниже «…марта» написано. — Виктор всмотрелся в текст и монотонно прочёл: — «Циркуляр Комиссариата Казанского губернского Совета крестьянских депутатов. Отдел по мобилизации. От девятого марта — двадцать четвёртого февраля 1918 года. Номер 788. Казанскому губернскому комиссару по внутренним делам». Это получается — после революции, но до Гражданской войны.

— Дела давно минувших лет, — пробурчал Виктор и швырнул газету под куст.

И тогда мы стали считать монеты. Всего получилось двадцать три серебряных рубля, по одиннадцать рублей каждому. Лишний рубль выбросили в Волгу. Урыльник тоже утопили.

Рубли мы сложили в аккуратные столбики, завернули в книжные страницы и попрятали по рюкзакам.

А по Волге кружил прогулочный теплоход. «Лаван-да-а, горная лаванда-а-а! Наших встреч с тобо-ой синие цве-ты-ы!..» Ревели моторы лодок, подходили к Гремячево скоростные суда, и, по-моему, их было больше, чем обычно. Несмотря на ясный день, на Покровских островах стали взлетать сигнальные ракеты.

— Что будем делать? — спросил Виктор и внимательно посмотрел на меня. Странные у него были глаза.

— Ничего, — ответил я.

— А если заявим…

— Если заявим, то на нас повесят двойное убийство и дадут лет по десять, а то и больше. Допросят по отдельности, проведут следственный эксперимент, достанут Пашу и Конева. И объяснение на поверхности: нашли клад, не поделили, в результате два трупа.

Я говорил нерешительно, но, похоже, брал себя в руки и что-то начинал понимать, хотя не понимал ничего.

— Ещё станут зубоскалить: двое кладоискателей от жадности рехнулись и убили других двоих за двадцать три рубля.

— Да… — по-бабьи выдохнул Виктор, — да…

Потом мы постирали лёгкие вещи, и когда лещи были сварены, на кустах висели и сохли всякие майки и платочки. А когда мы нехотя съели по лещику и приступили к чаю, я, удивившись своим словам, вдруг предложил:

— Давай почитаем «Известия Казанского комиссариата». А то с ума сойдём.

Что-то хрупкое, ломкое, звонкое накапливалось в голове, трещало стекло, рвалось наружу, и выть хотелось, и ломать всё подряд, а нельзя! Оттого и движения получались спокойными и медленными — всё от страха, а точнее, от откровенного ужаса.

Известия оказались всего-то листом, в два раза большим, чем лист писчей бумаги. Виктор начал читать с оборотной страницы:

— «Общество Петроградский столичный ломбард, Казанское отделение. В четверг и пятницу 22 и 23 марта 1918 года с 10 часов утра, согласно уставу ломбарда, будут производиться аукционные продажи просроченных залогов за неплатёж процентов с мая 1917 года и ранее по нижеследующим билетам…»

В большой рамке был помещён текст и шестизначные номера по разрядам: золото, серебро и драгоценные вещи, меха и меховые вещи, платья и красный товар, галантерейные вещи. Кольца, браслеты, подсвечники, портсигары. Получалось, что Тадер не унялся и в 1918 году тоже интересовался золотом. Он вполне мог съездить в Казань и подкупить кое-что. Если так, то не с пустыми карманами он покинул волжские берега.

— Подожди, — углядел Виктор, — вот ещё! — И он прочёл: — «Казанский городской ломбард назначает 20-го марта сего года в 10 часов утра аукцион просроченных залогов. Будут продаваться золотые, серебряные вещи и носильное платье, заложенное и перезаложенное в марте и апреле мес. 1917 г., а также и отсроченные по сентябрь и октябрь мес. того же года».

— Читай лучше объявления, — сказал я.

Виктор вгляделся и медленно прочёл:

— «Врач Алексей Васильевич Решетников сим объявляет о считании недействительным временного удостоверения о выдержании экзаменов на звание лекаря, выданного председателем испытательной медицинской комиссии при Казанском университете 7 апреля 1916 года за № 306, утерянного неизвестно где. Так…»

2

После этих слов пришлось прятать газету и встречать смотрителя Лукоянова. От него пахло водкой. Он был небрит.

Отхлёбывая чай из кружки, Лукоянов жаловался:

— На Покровских островах компания — человек двадцать! Бабы, мужики, дети — пять лодок! На всех поймали семь лещей, да и тех ребятишки съели. Ругаются — не клюёт у них! Пьяные уже. Ракеты пускают, видели? Отобрал я у них ракетницу и ракеты заодно. Где ваш, кстати, третий?

— За ягодами пошёл.

Утолив жажду, Лукоянов закурил, поинтересовался нашими планами. А какие наши планы? Спокойно собраться, просушить палатку, в обед уйти в Гремячево, оттуда в Казань и домой. Время ещё есть.

— Мужики, оставьте мне лопату, — попросил Лукоянов.

— А зачем?

— Может, я клад найду?

Я вздрогнул и спросил:

— Откуда здесь клад?

— Есть, есть! — сказал Лукоянов, кивая. — Здесь до затопления внизу деревни были, Ширван и Ползуново. Они срослись давно. Ещё Чекуры. Тут обозы останавливались, которые по Волге рыбу везли в Москву. При царях ещё. Осетров, стерлядку. Из Рыбной Слободы, слыхали?

Я глядел на костёр и вдруг почувствовал за ушами острый ползущий треск: как будто громадное стекло витрины опрокинулось на кафельный пол, раскатилось по сторонам, и по осколкам на железных ногах топтались манекены. Осколки будто впивались в спину, а дыхание остановилось. Или это называется спазм?

Лукоянов говорил с удовольствием: конечно, рыбаки на Покровских островах ему поднесли, и отказаться было нельзя, иначе не то что ракетницу не отдали бы, а ещё накостыляли бы сгоряча…

— Богатые деревни были. Постоялые дворы, склады, магазины. Деньги водились. И, по слухам, на горах клады есть.

— И что, — спросил Виктор, — копают?

— При царе копали. До войны тоже. Всё изрыли.

— Что-нибудь нашли?

— Кто нашёл, разве скажет? Сейчас и копать некому. Ширван и Ползуново переселили, Чекуры сами в Гремячево переехали. Сейчас сюда гулять приезжают да рыбу ловить.

— Работа у тебя, — посочувствовал Виктор, — с ума сойти!

— Зимой-то хорошо, — подобрел Лукоянов и налил себе вторую кружку чаю, — от задвижек снег убрал, и хватит. Зимой тут никого, зайцы только. Сейчас колгота!

Лукоянов широко улыбнулся, полез в карман куртки за папиросой. От него стойко пахло водкой. Закурить ему Виктор не дал — уговорил съесть лещика. Лукоянов ел не торопясь, толстыми пальцами вытаскивая из тушки крохотные спинные косточки, укладывал их на хворостинку.

Поставили в котелке ещё воды, но тут Лукоянов встрепенулся, вымыл в Волге руки и уплыл. С поднятой в прощальном приветствии рукой он по акватории газопроводов помчался на Гремячево.

Делать стало нечего. На жаре вещи быстро сохли, тень от гор наползала на острова. По Волге со стороны Покровского прошли караваном три моторных баркаса с сеном. Они напоминали дирижабли: лодки-гондолы, а огромные горы сена — как заполненная газом оболочка. Баркасы направлялись в Отары. Читать газету не хотелось.

— Ну, я ничего не понимаю! — вдруг возмутился Виктор. — Ну как же так! Народ снуёт туда-сюда, местность, как парк культуры! Пусть Лукоянов приврал, но копали! Здесь, на горах, в оврагах! А мы на глазах у всех, да на бывшем лугу — и получилось!

— Что у нас получилось?

— А-а-а!

Виктор скомкал газету, бросил её на песок и убежал к Волге.

А там продолжалось гулянье. Прогулочный теплоход ходил по реке вверх-вниз, шумел: «Миллион, миллион, миллион алых ро-оз! Из окна, из окна, из окна видишь ты-ы-ы!..» Несколько раз по акватории газопроводов к конусу выноса оврага Долгая Грива подходили за водой моторные лодки. На Покровских островах продолжился салют — теперь пускали осветительные ракеты.

Волга была такой, какой ей и полагалось быть в воскресенье, в День рыбака, — шумная, солнечная, многолюдная. Белоснежный лайнер «Феликс Дзержинский» мощно шёл вниз. «Ты помнишь, плыли в тишине-э! И вдруг погасли две звезды, но лишь теперь понятно мне-э-э — что это были я и ты! Лай-ла-ла…» На носовой палубе прохаживались женщины в купальных костюмах — загорали.

Ничего не изменилось вокруг! Ничего! Только солнце шло по-другому, река текла будто и не Волга уже, и теплоход «Феликс Дзержинский» никогда не существовал, а только сейчас явился невесть откуда вместе с пассажирами, а город Гремячево — это совсем другой город, правда, называется именно так, и жарко здесь было, как вчера там, на острове, на котором мы побывали и который исчез навсегда, хотя — вот он: ивы, трепет узких листочков, яркий золотой песок, невысокий волжский обрыв и ровные волны от теплохода!

Будто сломался громадный кристалл жизни, и скрежет ещё не затих, но ничего вокруг не изменилось! Только дрожал воздух и плыли куда-то берега.

3

Мы лихорадочно сворачивались, снимали палатку, паковали рюкзаки. Откуда-то появлялись бумажки — мы их бросали в костёр. Казанскую газету, конечно, тоже. Сил находиться на острове не оставалось, но мы ходили по нему туда-сюда и смотрели, чтобы не оставалось следов. Конечно, бревно лежало на месте и рогульки стояли рядом вполне аккуратно. А лопату мы поставили не вертикально, а уложили вдоль бревна — чтобы именно Лукоянову досталась, а не тому, кто её с Волги увидит и подберёт. Что могло подозрительного остаться, я не знаю, но, по-моему, ничего и не осталось.

Вещи мы сложили в лодку и провели её на ухвостье, оттуда переправились вплавь. Все, кто, может быть, наблюдали за берегом, видели, что это рыбаки, и они возвращаются домой.

Так на остановочном пункте Ползуново у берега появились три рюкзака, сума с лодкой и удочки. И мы. Запалили костёр и, отойдя в сторону, брились. Потом появились пассажиры, и мальчишки стали радостно поддерживать огонь.

Виктор дважды принимался хныкать и виновато смотрел мне в глаза, пытаясь что-то сказать. Повязку он снял, чтобы не привлекать внимания, а кусок ваты, прикрывавший рану на голове, забавно кренил кепку. Он что-то мямлил, пытаясь беспомощно жестикулировать. Я шипел на него, и Виктор успокаивался.

Катер пришёл вовремя. Пассажиров собралось немного, грузились быстро.

Я ждал, когда капитан спросит: «А почему вас двое? Третий где?» И тогда я ему отвечу так: «У него дела в Казани, вчера из Кривоносово уехал». Но капитан ничего не спросил. А у меня дыхание стало резким: я вдыхал медленно, а выдыхал разом — воздуху не хватало, а глубоко дышать было нельзя — вновь впивались в спину стеклянные осколки разбитой витрины, и тогда хотелось опрокинуться навзничь и исчезнуть.

Вот они, справа, Ползуновские острова, ближний и дальний, наш, вот слева конус выноса оврага Долгая Грива, а там ручей, тропа вверх, на горы. Вот голый коридор газопровода…

Какое-то спокойствие явилось тогда, когда катер отошёл от Покровского, выбрался на Волгу и направился к гремячевскому дебаркадеру: мы были в пути и шли к другому берегу. И мы это чувствовали, высаживаясь возле дебаркадера. Мы видели, как люди ходили туда-сюда по сходням, кто-то сидел на берегу, а иные поднимались по горбатому асфальтовому спуску вверх, на площадь, к соснам и ларькам. А мы молчали и щурились в темноте на ослепительное солнце: это для других день продолжался замечательный и весёлый, а для нас длилась ночь.

В тупом ожидании прошло более часа. Тогда, перетащив груз на дебаркадер, мы заняли очередь в кассу «вниз». Виктор в ней терпеливо отстоял и взял два билета до Казани на подходившую, красиво севшую на днище «Ракету». И отходила «Ракета» медленно, кормой вперёд, красиво развернулась, набрала ход, поднялась на крылья и полетела по Волге!

Мы расположились на кормовой палубе и до Кривоносово бездумно глядели на наш остров, издалека узнавая кусты, низкий обрыв, берёзки, ушедшие в тень горы за ними. А после Кривоносово, перейдя на левый борт, увидели радугу за бортом — яркую и такую близкую сияющую красавицу. Вот тогда только, будто стряхнув с себя ночные чары, ощутил я жаркое освобождение, необычайную ясность в голове и с облегчением бился ею в фанерную спинку сиденья, отчего с хрустом улетали в стороны острые стеклянные осколки, и это был восхитительный сверкающий полёт!

Зажав в руках мою голову, Виктор что-то бубнил в ухо и, как я ни вырывался, не отпускал меня до самой Козловки. И только явившийся там тяжёлый сосновый воздух от штабелей брёвен, лежащих на берегу, меня обессилил. Я неподвижно сидел на лавке, мелкими глотками пил нарзан, принесённый Виктором из буфета, и тяжёлыми глазами смотрел на берег.

Куда мы летим сломя голову, зачем? Вот же берега — они на месте, они так прекрасны и загадочны…

На Волге царила ослепительная жара, радуга сопровождала нас до Казани — невидимая с берегов, яркая и живая.

В огромном замусоренном сквере напротив автовокзала мы с Виктором порезали и выбросили лодку, нашли тлеющий костёр, развернули и уложили в него палатку. Сапоги и рыболовные снасти разбросали по кустам.

Так на жарких и шумных казанских улицах, на трамвайных путях, в квадратном вокзальном сквере, в душном плацкартном вагоне случайного поезда появились два мужика поселкового вида: с рюкзаками, задумчивые, простоватые, молчаливые. Это и были мы.

А вокруг длилось лето девяносто второго года, жаркое, бестолковое, куда-то стремился народ, на что-то надеялся, бодрился, не понимая, что всё уже закончилось и плавно перетекает в воспоминания о том, что уже никогда не вернётся. Так же и мы в движении, час за часом, исчезали с лица земли и, наконец, пропали совсем…

4

Во тьме небытия есть какая-то утешительная сладость. Достаточно отдаться на волю потока и куда-то плыть, плыть, что может быть лучше? Ничего не ждать, ни на что не надеяться. Парить в тёплой пустоте…

В сознание я возвращался медленно. Ирина что-то заботливо говорила, что-то делала, старалась, вздыхала, и оттого приятно было и стеснительно. Она поила меня тёплой минеральной водой, гладила по голове, а я рыгал в туалете, рычал, похохатывал и глупо приговаривал:

— Ты делаешь мне промывание желудка, о, мудрая женщина! А я играю в тигра! Рр-ры-ы..! Я сам тигр!

— Котик ты несчастный…

Потом я, сжимая зубы, страдал от безмерной вины перед миром, женой и дочкой. Перед навсегда оставшимися на Волге товарищами. Боже мой, ведь они только что были рядом — осязаемо и слышно! Явь разъедала пьяное воображение медленно, и я долго ещё мчался на «Ракете» по яркой Волге, мимо берегов, низких и горных, обгонял сверкающий в сумерках огнями теплоход «Яков Свердлов», расходился на встречных курсах с тяжёлым «Волго-Доном». Ветер шевелил волосы, и висела за бортом водяная радуга, а на дальние горы, как живые, ползли и ползли деревенские домики с весёлыми красными крышами. И я никак не мог понять: как это давно минувшее может ожить и стать таким ощутимо настоящим? Да ещё там, где меня нет? И уже не будет никогда?

Гудела голова, мы пили чай с вишнёвым вареньем, и Оленька взахлёб рассказывала об удивительном путешествии в город Гороховец, где уютная долина Клязьмы, древние улицы, белые церкви, чинные и благородные гуляющие люди, вот бы там пожить…

Я сидел радостный, виноватый, сам себе непонятный. Два дня пил — как я мог так поступить?

А как иначе избавиться от трусливо забытого страха памяти? Только так — решительно ринуться ему навстречу, всё вспомнить, чтобы уже не вернуть, не вернуть… Никогда!

Боже мой, какое счастье, что у меня есть жена и дочь. Они — есть! Они вернулись, родные, милые, и я опять есть, живой, и нас вновь трое! Мы есть, и нас трое, мы семья. Мы — вместе и заодно.

И старая добрая собака, которая тихо греется возле батареи.

С ними я готов ко всему, а ради них — на всё.

Это был чудесный, покойный, ласковый вечер, а о том, что мне предстояло наутро, я забыл, потому что был счастлив.

И был мир.

5

В одиннадцатом часу вечера позвонил Зенков и буднично сообщил:

— Я забыл вам сказать, Вячеслав Петрович, вы завтра возьмите с собой паспорт и деньги.

— Зачем?

— Пяти тысяч вполне хватит. Вы меня поняли?

— Понял…

Голос Зенкова пропал, и я не сразу догадался, а когда сообразил, то кровь ударила в голову! Получалось, этот инженер Зенков просто-напросто шантажист? Ну да! Банальный мошенник, которому попался под руку отчёт Богданова, и он как-то меня разыскал и легко развёл на пять тысяч долларов. И это всё?

Я сжимал кулаки и очень хотел этого «инженера» Зенкова ударить: справа, изо всех сил, в морду! И разбить её! В кровь! Даже зубами скрежетал от обиды — давно меня так никто не унижал! Какой там хмель — я уже был трезв, как стёклышко! Лох, несчастный лох — вот кто я был! Трезвый, несчастный лох, которого только что развели. И кто?

Мерзавец, недостойная, подлая тварь! Но как про совесть говорил! И я, умудрённый опытом доктор наук, клюнул на эту приманку? Пять тысяч долларов — это, смотря по курсу… Немного этот парень хочет, совсем немного, но это его дело. Подонок! Как же он нашёл отчёт Богданова с припиской Виноградова, будь она неладна? Шантажист! Возобновляется следствие… Вячеслав Петрович… Написалась статья… И я тут два дня как… Аферист! Но как же я…

Деньги у меня есть, лежат в ящике стола на всякий случай. И если Зенкову нужно пять тысяч, то он их получит. Завтра я заплачу этому прохиндею пять тысяч за отчёт с припиской Виноградова, отчёт сожгу, и на этом история с кладом закончится!

Навсегда!

Глава 12

Кусковский парк

1

От подъезда до места встречи у платформы Вешняки пешком пятнадцать минут. С Ириной мы иногда так ходили в Кусковский парк. Получалось любопытное движение к свободе. Площадь у метро «Рязанский проспект», окончательно застроенная и грязная, давно стала трудным препятствием, а за ней открывался ещё и Вешняковский проезд, прямой, унылый, заставленный автомобилями, после которого предстояло спускаться в чёрный, всегда холодный тоннель под железнодорожной линией у платформы Вешняки и два раза переходить улицы, по которым с утра до ночи катили автомобили. Но в итоге мы шли через парк и подходили к лёгкой факельной колонне на берегу с чудной перспективой на Большой пруд, дворец, милую церковь, игрушечную аллею и таинственный зелёный купол грота. Ангел на церкви выглядел так, будто именно нас он приветствует, отчего мы постоянно убеждались в правильности маршрута. В обратном направлении не ходили никогда, и если возвращались, то автобусом.

Мы давно не были в Кусково.

Откуда-то летели редкие хлопья снега, солнце на сизом небе угадывалось прозрачным пятном. За два пьяных дня я отвык от зимы. Было удивительно видеть слежавшийся до льда снег на деревьях и приятно оттого, что сейчас февраль, а не июль. Шагал я тяжело, но ровно, дышал, улыбаясь зиме, ясно понимая то, что произойдёт в парке. И надеялся на то, что удастся с чувством морального превосходства посмотреть в глаза Зенкова, совершить обмен и вывернуться из петли прошлого. Я уже был вполне спокоен — ситуация была ясна, я ею владел, чего ж ещё?

Там же, где и назначил, на выходе из перехода, под зелёной пластиковой крышей прохаживался Зенков: в большой серой куртке с капюшоном и широких джинсах. На плече висела такая же, как у меня, кожаная сумка.

— Доброе утро, Вячеслав Петрович, — вежливо поздоровался он, — как ваше настроение?

— Спасибо, хорошо, а ваше?

— И моё, слава богу. Идём?

Мимо ограды Успенской церкви, за которой на верёвке сохла детская одежда, мимо фитнес-центра «Марк Аврелий», дважды перебежав через улицы, мы, наконец, попали в Кусковский парк. Сделали несколько шагов — и всё изменилось. Снег, чёрные липы с мелкоребристыми стволами окружили нас — тут только и началась встреча.

— Вам нравится? — спросил Зенков.

— Здесь хорошо. Но не за этим же?..

— Но всё же подышим.

Мы прошли по аллее, у широкой котловины спущенного пруда свернули направо и остановились.

— Сегодня понедельник, удачный день, — сказал Зенков, — народу никого. Выкладывайте.

— Пожалуйста!

Я спокойно и даже с удовольствием достал из бокового кармана дублёнки конверт с деньгами и подал его Зенкову.

— Берите!

Он взял конверт, заглянул туда и недоумённо спросил:

— Что это?

— Это пять тысяч. Те самые, которые вы просили. Берите и расходимся! Разумеется, вы мне в ответ передаёте отчёт с дополнением Виноградова.

Зенков оглядел меня с головы до ног и вкрадчиво спросил:

— Аксёнов, вы идиот?

— Вы сказали, что пять тысяч, сумма изменилась? Тогда вы идиот. Или надо было в евро?

— Вы во что-нибудь верите? — У Зенкова из-под низко надвинутой кепки резко блеснули глаза.

Я подумал, что глаза Зенкова сам Бог велел называть зенками, мысленно усмехнулся и ответил:

— Вам-то что?

— А я верю. Может, не так, как надо, но верю. Верю, что есть мера вещей, высший суд, страх божий, есть, наконец, система нравственных координат, которой необходимо держаться. Тогда ты человек. Это трудно, но я стараюсь.

На этот раз Зенков даже не посмотрел на меня, хотя от его слов я поёжился — такие разговоры можно найти в книгах, но не наяву же? Не сейчас же, когда можно всё и никто никому не должен. И не нужен. Я ничего не понимал: это кто передо мной? Мошенник? Следователь-интеллектуал? Мечтатель? Почему он деньги не берёт?

— У меня знакомая работала преподавателем, — тихо продолжил Зенков, — на кафедре. И вот заведующая, солидная женщина за пятьдесят, выжила коллегу. Он был хороший преподаватель, студенты его любили. Вот и причина. Он пропустил момент, когда эта баба начала атаку. И пришлось ему искать другое место работы. Знакомая в панике — как ей-то быть? И я посоветовал ей подарить заведующей Евангелие. Сам же и купил. Издание хорошее — шрифт крупный, ссылки на параллельные места в канонических текстах… Подарила. А дальше, говорю, жди реакции. Месяца через полтора случайно увидела она это Евангелие в кабинете заведующей, а на переплёте — след от мокрого бокала: она его вместо блюдечка использовала, когда чай пила. Мебель берегла. Это не лечится, да и как объяснить? Знакомая это поняла и тихо уволилась.

— А если она атеистка? Что для неё Евангелие?

Так я ответил, а только потом понял, что Зенков втягивал меня в разговор. У него была продуманная цель, на пути её достижения мне назначалась роль, а я всё силился сообразить: что же ему надо-то, если он деньги не берёт? Кто он? Я даже не сразу усвоил, что он изменил обращение и вместо «Вячеслав Петрович» стал называть меня «Аксёнов».

— Нет, Аксёнов, как и большинство интеллигентных людей, она не атеистка. Атеисты так же, как и верующие, признают существование Бога. Только верующие считают, что Бог существует над миром, над нами, а атеисты считают, что Бога придумали люди, чтобы жить было понятнее. Ещё есть неверующие или, как говорят церковники, на пути к Богу. Эти сомневаются, а значит, интересуются. Но есть и четвёртая категория — деревянные люди. Совесть, нравственность, мера вещей, высшая сила — это не для них. Они вообще не понимают, что это такое — Бог. Они руководствуются животными инстинктами, но, в отличие от животных, края не знают. То есть они не животные уже, но их и людьми-то трудно назвать, хотя внешне они, конечно, люди, иногда привлекательные. Особенность нашего времени — деревянных людей становится больше. Вы замечали, Аксёнов? Вы ведь вращаетесь в интеллектуальном мире…

— Не надо иронизировать, Володя. В интеллектуальном мире очень много порядочных людей.

Я сказал эти слова из духа противоречия, не думая, но сразу же осёкся. Я — порядочный человек?

— Бывают, но редко. — Зенков хмыкнул. — А меня звать Владимир. И только так.

— И… что? — Мне стало неприятно, потому что возражать-то я не мог.

— По мере количественного роста интеллигенции происходит моральная деградация человечества. Вы закуривайте, Аксёнов.

Закурить я хотел давно, но терпел, и сейчас надо было потерпеть, но я послушно закурил.

— Если вам не удалось достичь желаемого, это не значит, что те, кто поднялся выше вас, умственно недоразвитые подлецы!

Заснеженная котловина пруда выглядела чистой, только от голого куста к днищу тянулась глубокая талая полоса. Из глубины парка бежал человек в ярко-красном спортивном костюме, старательно и не спеша. Вот он приблизился, поравнялся, стало видно, что ему за пятьдесят, он улыбнулся и продолжил неторопливый бег.

Я затянулся сигаретой и стал смотреть ему вслед.

2

Зенков меня раздражал, и я запальчиво хотел показать ему, кто он и кто я. Чтобы он понимал разницу между нами. Чтобы он… не зарывался! Хотя в моём положении это было абсурдом.

— Вы ещё молодой человек, — сказал я, — и должны…

— Повернитесь ко мне, пожалуйста!

Удивившись, я развернулся лицом к Зенкову, оказавшись спиной к пруду, и в тот же миг ощутил резкий тычок в лоб. Я опрокинулся навзничь и гладко съехал вниз, по откосу.

— Вы… меня… вы… я… — Я глупо повторял эти местоимения и не верил, что меня можно вот так — бить.

Нелепо шевеля руками и ногами, я поднялся и, изумлённо глядя снизу вверх, сглотнул.

— Да я… да… как вы смеете!

— Трудно беседовать с интеллигентными людьми, — вздохнул Зенков, — да ведь люди не такие, какие хочется, а такие, какие есть, и с ними надо разговаривать на доступном им языке. Интеллигент понимает грубую силу. Так что вы, Аксёнов, не стесняйтесь: почувствовали упёртость — скажите прямо: хочу в лоб. Я бью аккуратно, больно, следов не будет, а мозг прояснится.

— Вы не смеете! — Это я сказал по инерции, хотя в словах Зенкова о понятиях интеллигента была своя жлобская логика. — Я же…

Шагнув вниз, Зенков повторил удар. И на этот раз я опрокинулся навзничь, но подниматься уже не торопился.

— И высоко же вы взлетели? — спросил Зенков. Он смотрел на меня сверху, свысока, но ни злорадства, ни превосходства не было в его лице, только сожаление.

— Как вы смеете…

— Я не журналюга, Аксёнов, не мошенник и не продажный следователь, как вы, видимо, решили, — начал растолковывать ситуацию Зенков. Он приподнял правую руку в кожаной перчатке, выставил палец вверх и покачивал им вперёд-назад. — И я вас сейчас до смерти забью, если не начнёте думать. Прямо здесь, в парке. Сегодня понедельник, народу мало, вас не скоро найдут. Но у вас есть шанс и даже необходимость кое-что сделать. А делать вы будете то, что я скажу. Грамотно и усердно. Придётся думать. Про деревянных людей я вам с умыслом рассказал, вы такой же. И были таким всегда. Поднимайтесь!

Я встал на четвереньки. Поднялся в рост. Убежать? А куда? Я же не исчезну…

— Или вы мне помогаете, или живым из парка уже не выйдете. Решайте сами. — Зенков весело подал мне шапку. — А что надо делать, чтобы это до вас дошло? Правильно, вас надо бить! Как говорят русские философы, битиё определяет сознание! Вот так!

Резким тычком Зенков повторил удар, и я вновь оказался на снегу.

— Вы наглец, вы подонок…

Когда я поднялся, Зенков ударил ещё раз.

— Профессор, вы должны быстро поумнеть. Хотя бы на неделю. Потом возвращайтесь к идиотизму интеллигентной жизни. Если сумеете. А сейчас соберитесь, и мы потихоньку пойдём.

— Что вам от меня надо? Я не профессор. Я же принёс деньги…

Снег попал за шиворот, почему-то стало приятно.

«Он не взял деньги, — думал я, выбравшись на дорожку, — ему нужно что-то другое. Зачем? Он тупой какой-то, он меня просто бьёт, что делать? Если следователь и денег не взял, то ведь мог бы допросить официально. Значит, не следователь. Тогда кто?»

— Я предполагал, — задумчиво начал Зенков, — спокойно объяснить вам смысл своих действий и потом послушать ваш подробный рассказ. А вы сразили меня конвертом с деньгами. Такой глупости я не ждал. Поясняю: мне нужен паспорт и пять тысяч рублей. У вас есть рубли?

Капюшон его серой куртки был откинут, кепка-букле широко и плотно охватывала голову. Такие, как у Зенкова, кепки носили старшие ребята моего детства. Они открыто курили, где-то работали и делали то, что им нравится. Я хотел быть на них похожим.

Ничего не понимая, я отдал Зенкову паспорт и четыре тысячи двести рублей из бумажника. Больше рублей с собой не было.

Зенков пересчитал деньги, вложил их в паспорт и сунул в боковой карман. Ладони у него оказались широкие, пальцы толстые, но шевелились ловко.

— Ну как? Будете рассказывать? — Зенков с любопытством поглядел мне в глаза.

— Что именно?

— Историю о том, как в июле девяносто второго года вы отправились на Волгу, в Гремячево, за кладом, и что из этого вышло. — Зенков еле заметно улыбнулся. — Где Виноградов? Павел Сергеевич Виноградов, отец моей жены? Ну-ка?

Засосало под ложечкой, и я с ошеломляющей ясностью понял, что знакомство с Зенковым только начинается. Странно: по возрасту он мне в сыновья годился, но своего превосходства я уже не чувствовал.

3

— Бу-ду… — прохрипел я. — Буду, — повторил уже ясно, — но ссылаться на мои слова не разрешаю. Откажусь.

— Вот и хорошо. — Зенков снисходительно улыбнулся. — Неплохой сегодня денёк, жаль, солнца нет. Закуривайте, Аксёнов.

Отряхивая с дублёнки снег, я, всё ещё не понимая происходящего, вдруг с ясностью прозрения сообразил, что Зенков устроил это битиё не только за то, что я вообразил его продажным следователем, который за пять тысяч долларов готов не возобновлять дело о пропавшем без вести Виноградове, хотя основания для этого предположения есть. А бил он меня за хитрость и наглость. Не хотел я его слушать, потому что сам был умный! Такую линию я гнул.

Я нашёл наконец сигареты и закурил. Пальцы мелко дрожали. На Зенкова я не глядел, но и без того в сознании намертво застряло его лицо — бледное, с прямым носом, чисто выбритое, с зеленоватыми спокойными глазами. Они заставили меня понять: того, что было два дня назад, уже нет и никогда не будет! А есть видимость жизни, которая всё-таки осталась. Когда она исчезнет, исчезну и я. И решать ничего не придётся — я в тот же миг умру сам собой.

Сделав несколько затяжек, я бросил сигарету в снег.

— Готовы? — спросил Зенков.

— Готов. Только давайте пойдём, а то здесь голо.

— Согласен.

Мы медленно шли по дорожке. Справа за деревьями шумел поток автомобилей, слева за лесом было тихо. Приятно пахло снегом.

— Первое, о чём я хотел вас спросить, — начал Зенков, — почему Виноградов сказал дома, что поехал в командировку в Тулу?

— Так мы решили для маскировки. Виноградов в Тулу, я в Тюмень, а Латалин в Уфу.

— А Конев?

— Конева мы не взяли. Долю отдать были готовы. А на месте этот алкоголик зачем?

Мне захотелось говорить. Глупо получалось — получил в лоб и заговорил? Как просто…

— Как вы добирались до места?

— Через Казань. «Ракетой» прибыли в Гремячево, переправились и встали на одном из Ползуновских островов. Ближе к Волге. Ловили рыбу, а на горах искали точное место. На третий день нашли. Но тут появилась на нашем острове весёлая компания, выемку клада мы отложили…

— Место опишите.

— Там овраг латинской буквой F в плане, между двумя оврагами площадка. На ней дубки. Они рядами стояли, от правого оврага к левому. Где-то посредине, ближе к правому оврагу.

— Показать сможете?

— Зачем?

— Повторить вопрос?

— Наверное, смогу.

— Дальше.

— Компания уехала, и появился Конев. Как мы поняли, Богданов передал ему первый экземпляр отчёта. Поэтому Конев всё знал, как-то нас вычислил и перекрыл путь на горы. Там только в одном месте можно это сделать — на конусе выноса оврага. Ну, ещё по газопроводу. Но всё равно ему видно.

— То есть он вас стерёг?

Задавая свои вопросы, Зенков внимательно смотрел по сторонам.

— В общем, да. Мы пытались его уговорить, но бесполезно. Потом силой отправили на «Ракете» в Новочебоксарск. Ночью пошли…

— Вы помните дату?

— Это было в ночь на воскресенье, на День рыбака. Выкопали яму…

— Чем и как?

— Сняли дёрн, он тоненький был. Потом на полиэтиленовую плёнку выкладывали грунт. Там был суглинок, потом, прослоями, песок. Кайлой намечали куски, лопатой вытаскивали. Выкопали на два-три штыка. Нашли что-то тяжёлое, металлическое, размером с футбольный мяч. Вынули.

— Долго копали?

— Мы не следили. Но когда вынимали, уже стала расходиться темнота. И тогда явился Конев…

И я замолчал. Мы уже почти дошли до канала.

— А здесь замечательно! — сказал Зенков. — Такой прелестный уголок у вас под боком. А летом-то как!

У меня заныло в висках. Летом здесь превосходно: пышно оживают липы и древние берёзы, расцветают отгороженные кустами лужайки…

— Вы не пробовали с Коневым договориться?

— Пробовали. Мы просили его уйти и обещали пятую часть того, что найдём.

— Почему не четвёртую?

— Потому что труд денег стоит. Мы вложились, а Конев на готовое явился, — раздражённо ответил я.

— И что?

— Он требовал половину.

— Почему? — Зенков удивился.

— Потому что один экземпляр отчёта Богданов передал Виноградову, а другой — ему. Значит, пополам.

— Логика есть, — вздохнул Зенков, — налево пойдём или направо?

— Не я придумал этот поход. — Раздражение не проходило, к тому же хотелось пить.

— Давайте так: какое вам метро приятнее, «Новогиреево» или «Перово»?

Конечно, мне было приятнее «Новогиреево», потому что ближе. А раз ближе, то и разговор наш закончится быстрее.

— Направо.

И мы медленно двинулись по правому берегу канала, к Большому пруду, к факельной колонне.

— Итак, — после паузы возобновил свои вопросы Зенков, — вы вынули что-то тяжёлое, похожее на футбольный мяч.

— Да. И в это время явился Конев и потребовал, чтобы мы отдали ему то, что нашли. Мы не отдали, и…

Я замолчал. Нет, я уже пережил это, чуть успокоился. Но было страшно говорить правду. Я закурил: остановился, достал из сумки пачку, вынул сигарету, прикурил её от зажигалки, убрал сигареты и зажигалку…

— Вы взяли паузу, — вкрадчиво сказал Зенков, — сейчас начнётся самое интересное. Хотите коньяка? У меня есть.

— Нет. — И я решился. — Конев застрелил Виноградова. Из пистолета.

— Оп-па! — удивился Зенков и остановился. — Как это?

— Один выстрел в голову, другой в сердце. И нам угрожал. Мы отдали ему этот ком, он отвлёкся, мы с Латалиным расползлись между дубками и убежали. Темно ещё было. Он стрелял. Позже Конев с комом в пакете спустился вниз, на конус выноса. Там мы его и… — Я помолчал, вздохнул и продолжил: — В общем… отправили на тот свет. Но признаваться я в этом не буду!

— Это я понял, — кивнул Зенков. — Вы, главное, мне говорите правду.

— Потом завернули Конева в его палатку и утопили. А наверху завернули в одеяло Виноградова и там же, в яме, закопали. Потом уничтожали следы. На горах, на конусе выноса и на острове. Ком — это был медный урыльник. Ну, рукомойник. В нём серебряные рубли конца девятнадцатого века. Двадцать три рубля. Мы их поделили, переправились в Гремячево, оттуда «Ракетой» в Казань. Против автовокзала, там был большой то ли сквер, то ли пустырь, развалины какие-то, мусор, — раскидали вещи. Приехали на вокзал, сели в поезд и вернулись в Москву. Всё.

4

Мы остановились и долго молчали. Впереди открылась факельная колонна, за ней сизый пруд и игрушечная усадьба.

Сказав Зенкову всё, что он хотел услышать, я успокоился. Я бы даже глотнул коньяка, но просить не счёл возможным.

«Ничего, — думал я, — приеду в лабораторию, напьюсь чаю, не хуже будет».

И я уже не хотел ничего вспоминать. Да-да, я для того всё за два дня вспомнил, чтобы окончательно забыть. А иначе-то зачем? Оставалось одно — узнать наконец, что нужно Зенкову. И он заговорил:

— У нас с вами, Аксёнов, вырабатывается понимание. Конечно, лучше бы паузу сделать, переварить ваш рассказ, но время хотя и терпит, но уже не ждёт. Да и что-то подобное я предполагал. Итак, слушайте теперь меня.

Зенков повернул голову в мою сторону, улыбнулся. У него оказалась бесхитростная улыбка, и что-то в ней знакомое мелькнуло, но он вновь стал смотреть вперёд. До факельной колонны оставалось немного, но получалось, что мы не шли к ней, а топтались на месте.

— Однажды, Аксёнов, я женился. Начались изменения в жизни, в том числе появились новые родственники. А тесть моей жене — отчим. Где настоящий отец? И я узнал, что он умер. В девяносто втором году. И звали его Павел Сергеевич Виноградов.

Зенков помолчал, наверное, чтобы я усвоил его слова, и продолжил:

— Весной прошлого года решили мы на даче сломать старый сарай. А там чердак — не чердак, какие-то полати, и на них картонные коробки, вот я и затеял их разбирать. И в одной оказались бумаги Виноградова. Книжки, конспекты, вырванные из журналов статьи про воздухоплавание и дирижабли. «Граф Цеппелин», Умберто Нобиле, Амундсен… Были и отчёты — тоненькие, в бумажных обложках. На досуге я просмотрел их с большим интересом. И наткнулся на отчёт Богданова с припиской на последней странице. Вот так и открылась связь, хотя бы временная, между смертью Виноградова и поездкой за кладом. Тёща и жена говорить на эту тему не очень хотели, но выяснилось, что умер Виноградов формально. То есть в июле девяносто второго года он отправился в командировку в Тулу и оттуда не вернулся. В институте оказалось, что ни в какую Тулу его не направляли, лаборатория до сентября находилась в вынужденном отпуске. Тогда и заявили в милицию. Что-то там делалось, розыск объявляли, но безрезультатно. Пропал человек без вести. Через шесть лет признали умершим. Об отчёте Богданова я родным говорить не стал, им это ни к чему. Но жизнь с той находки, как вы понимаете, переменилась: пришлось заняться вашими поисками. Из упомянутых в отчёте четверых я достоверно определил двоих: вас и Латалина Виктора Васильевича. Но Латалин, как оказалось, был убит девять лет назад…

— Что-о?

— А вы не знали?

Я не знал. Что-то острое вступило в виски, закололо в левом локте. Ну да, Латалин тихо отдалился, я с ним встречи не искал, знал только, что он торговал автомобилями. Какое-то мимолётное, трусливое сожаление явилось в голове, да быстро исчезло. Я подумал сначала, что если бы я знал, что Латалина больше нет, то и не стал бы говорить Зенкову правды. Глупость, конечно. Если бы Зенков был следователем, стал бы он говорить мне о смерти Латалина? А он сказал — значит, не следователь. Возможно, и впрямь Пашин зять.

— Его убили, видимо, по причине неурядиц с партнёрами по бизнесу, — продолжил Зенков. — Тело нашли в машине, на стоянке. За рулём. Он владел автосалоном «Феникс», возможно, в чём-то ещё участвовал.

Мы немного постояли, потом тронулись дальше. При подходе факельная колонна становилась больше, а усадьба за прудом — меньше. За колонной сосредоточенно делал гимнастику мужчина средних лет.

Возле пруда мы сели на скамейку и молча глядели на усадьбу. Она казалась картинкой из мультфильма — такого ощущения раньше не бывало. Было тихо, только справа дрожал в воздухе гул автомобильного движения по улице Юности.

— А вот Конева я найти не смог. Исчез. Твёрдо считается, что исчез он по пьяному делу, очень, говорят, много и постоянно пил. Выяснив это, я и решил обратиться к вам. Да и к кому же ещё?

— Что вам нужно? Деньги?

— Деньги? Я про деньги, Аксёнов, вот что думаю. Деньги — это тоже система координат, и главное в ней — сколько их у тебя. Если много, то слетай на недельку на Ямайку, если мало — поезжай на денёк в Калугу, а если нет — смотри телевизор. Там увидишь и Ямайку, и Калугу, и чаю попьёшь заодно. И если ты свой в денежной системе координат, то должен своего знакомца, на неделю съездившего на Ямайку, расспрашивать с завистливым интересом: о ценах на авиаперелёт, на гостиницу и про удобства, что за эту цену предлагались, какая там была еда и сколько стоила. И искренне соглашаться с тем, что, в общем, недорого получилось. Совсем недорого. Хотя тебе и за год столько не заработать, и собеседник это знает! А говорит так, чтобы понять: свой ты или чужой.

У Зенкова был, в общем-то, приятный голос. И говорил он складно. Его очередная нотация меня уже не раздражала. А если и раздражала, то не настолько, чтобы я терял самообладание.

— Если ты свой, значит, ты в системе, где по всем осям деньги, вы оба сравнимые величины, и он большой, а ты маленький, ему приятно. А если ты станешь его расспрашивать о том, какие у острова берега, как меняется цвет неба, когда солнце на ночь погружается в Карибское море, чем живут туземцы, то он насторожится. А если пропустишь мимо ушей цены, то он сам тебе начнёт о них рассказывать. А когда обнаружит, что цены тебе безразличны, что никогда ты не поедешь на Ямайку, ты и на Кипр не поедешь, то поймёт, жёстко и навсегда, что ты не в его системе координат, а значит, и не человек вовсе.

— Вы это всерьёз?

— Ты дикое поле, а он ухоженная плантация, — задумчиво продолжал Зенков. — Его запросто можно купить, он продаётся, а ты нет, к тебе надо с поклоном и уважением. Тогда начнёт он тебя уничтожать и не успокоится до тех пор, пока не исчезнешь ты с его горизонта, живой или мёртвый…

Зенков глубоко вздохнул, сомкнул тонкие губы и с непонятным интересом посмотрел на небо. Там, чуть дрожа, замерла серая, мутная пелена. Я проследил за его взглядом и подумал, что уже не первый февраль такой мутный и непонятный, в стародавние времена в эту пору звенел мороз и народу в парке, несмотря на понедельник, бывало больше. А Зенков поправил кепку и продолжил:

— А сам ты этого ещё не понимаешь, потому что люди тебе братья и ты людей любишь. Жизнь учит этого не делать, ведь главная заповедь в том и состоит, чтобы любить ближнего. Не дальнего, а близкого к тебе. А как ты можешь любить того, кто в другой системе координат? По глупости, по недоумению, по лености душевной. По трусости…

— К чему этот монолог?

Он кем себя считает? Праведником? Меж тем Зенков медленно втянул воздух носом и выдохнул, вытянув губы трубочкой.

— Это, Аксёнов, такой мой ответ на ваш вопрос.

5

— Я вам верю, — после недолгой паузы произнёс Зенков. — Проверять буду постоянно, за ложь накажу. Чтобы вам было легче делать наше общее дело, я вам тоже кое-что рассказал. Теперь переходим к тому, что нам предстоит. Итак. Павел Сергеевич Виноградов, отец моей жены, убит летом 1992 года. Тело его закопано в известном нам с вами месте, но точно его определить сможете только вы. Я это предполагал, поэтому ждал февраля и подходящего прогноза погоды. Сейчас синоптики обещают пасмурную, нехолодную погоду и кое-где снегопады. Это хорошо. Поэтому я и связался с вами. Так?

— Э… да, — сообразил сказать я.

Зенков назидательно продолжил:

— В ближайшие дни нам предстоит поездка в Гремячево. Мы приедем, заночуем и рано утром по льду перейдём на правый берег. Поднимемся на горы, найдём это место и проведём раскопки. Мы достанем Виноградова и вернёмся с ним на левый берег. Такая программа.

Он ясно излагал наше будущее, этот инженер Зенков, только он, конечно, не Зенков и не инженер, а кто — мне не узнать, да и не надо этого делать. А он говорил ещё вот что:

— Я думаю, Аксёнов, что человек не должен исчезать бесследно, у него должно быть последнее пристанище. Я думаю, что вы с Латалиным обязаны были это сделать раньше, но если вы настолько одеревенели, что не сообразили этого, то сейчас сделать это вам придётся под угрозой наказания. Денег, что я у вас взял, вполне хватит на билет до Казани. Сегодня-завтра я вам позвоню и скажу, когда мы отправляемся. Оденьтесь, как сейчас, захватите только тёплое бельё. У вас две задачи: определить точное место и работать.

— А что я скажу дома? — Я обречённо думал уже о том, как я поеду, совсем не думая о том, чтобы не поехать.

— Думайте сами, зачем-то вы получали высшее образование. — Зенков насмешливо посмотрел на меня и добавил: — Диктуйте номер вашего мобильника.

Я внятно продиктовал номер, Зенков набрал его на своём телефоне и позвонил мне. Мобильник привычно прозудел в кармане, а Зенков будто бы спохватился:

— Чуть не забыл! Возьмите, вам будет интересно.

Улыбаясь, он раскрыл сумку и подал мне прозрачный файл с несколькими листами бумаги формата А4. Сквозь полиэтилен хорошо были видны карта, фотография, а вверху чёткий заголовок «Гремячево — маленький город на Волге». Ниже ничего не говорящая фамилия автора — В. И. Евстигнеев. От неожиданного страха я едва не взвыл.

— Да-да, Аксёнов.

— Когда же это…

— В 2004 году. Любопытные места, тянет туда людей. Мне, признаться, этой статьи летом не хватало.

— Вы там были?

И я вдруг почувствовал, хотя уже четвёртые сутки мысленно жил в Гремячево, что теперь мы накрепко вместе. А в глазах Зенкова светилось сожаление. Оно было вполне обоснованным: я плохо соображал, а потому должен был слушаться молодого человека, годящегося мне в сыновья.

— А чему вы удивляетесь? Как только ознакомился с отчётом, так с ним в руках и поехал. И на островах я был, и на конусе выноса оврага Долгая Грива, и в дубках походил, там, где лежал клад, и на газопроводах. Вы почитайте, фотографии посмотрите, схемы — пригодится. Еженедельник называется «География», описывать места там умеют.

Я был ошеломлён. Хмель из головы всё-таки не выветривался, курил я зря, чаю бы.

— Пойдёмте в метро, Владимир. По-моему мы всё обговорили.

Файл со статьёй никак не влезал в сумку, цеплялся краем.

— Идёмте! — Зенков как будто обрадовался. — В «Новогиреево»?

До метро мы шли молча. Только Зенков улыбался, подставлял лицо снежинкам, которые, как и утром, изредка являлись в воздухе, а потом пропадали.

Возле станции метро «Новогиреево» Зенков сказал «до свидания» и исчез в толпе народа, а как и куда — я даже не заметил. Да и не до него стало — я сосредоточился на преодолении скользких ступенек при спуске, так как боялся упасть.

Глава 13

Раньше были времена…

1

На станции метро «Новогиреево» присесть некуда, поэтому я доехал до «Перово», сел в центре зала на широкую лавку под указателями и достал статью, напечатанную в 46-м номере еженедельника «География» за 2004 год. Ксерокопия выглядела хорошо: чёткий шрифт, ясные фотографии. Немногочисленные по дневному времени пассажиры чтению не мешали.

ГРЕМЯЧЕВО — МАЛЕНЬКИЙ ГОРОД НА ВОЛГЕ

1. РАНЬШЕ БЫЛИ ВРЕМЕНА…

Раньше, лет пятнадцать — двадцать назад, когда Волга была могучей транспортной артерией страны, попасть в Гремячево было просто. Надо было приехать в Казань поездом и от железнодорожного вокзала трамваем доехать до речного. Там купить билет на скоростное судно («Метеор» или «Ракету») и с ветерком совершить увлекательную, максимум двухчасовую поездку вверх по Волге. Сначала — просто смотреть в широкое окно на реку, отдыхать от поезда, казанской вокзальной суматохи, потом — готовиться к приезду. Подготовка начиналась от расположенной на правом берегу Козловки, и пропустить её было невозможно: здесь густо пахло лесом и горы брёвен возвышались на берегу прямо возле воды. Потом впереди обозначалось сближение берегов, на каждом стояла пара мачт ЛЭП, и, наконец, можно было увидеть изгибающиеся к Волге провода между ними. Это означало, что впереди пристань Кривоносово у одноименного села, зажатого Волгой и крутым горным склоном.

Еще пять минут — и судно причаливает к гремячевскому дебаркадеру. Подрабатывают двигатели, скрипят кранцы, сизый дымок вьётся за бортом, гремят сходни, громко топочут пассажиры по металлической лестнице, движутся сумки, детские коляски, рюкзаки, корзины… Затем сойти на берег, подняться по склону от воды, а там, если груза много, ехать на автобусе, а если мало — идти пешком по широкой набережной тропе, среди вековых сосен, наслаждаясь приездом и глядя влево, на оживлённые воды затона, пышные острова, правобережные горы и белоснежные облака в высоком небе.

Сейчас таким путём попасть в Гремячево нельзя: скоростные суда из Казани мало куда ходят, потому что их почти нет, а в Гремячево не ходит ничего, и дебаркадера там с началом навигации не выставляют. Увы, сейчас даже катера, обслуживавшего переправу на правый берег (Ползуново — Покровское), нет. Изредка пройдёт мимо Гремячево туристический теплоход, изредка сухогруз. Жизнь на Волге замерла, а ведь были времена, когда она здесь кипела! Вверх и вниз по течению шли теплоходы, и это было замечательное зрелище: с высокого правого берега смотреть, как расходятся идущие навстречу друг другу сухогруз типа «река — море» и весёлый теплоход, допустим, «Яков Свердлов». А у острова неподвижно стоит самоходный паром с буровой установкой, покачиваются на волнах лодки рыбаков, снизу надвигается сверкающий сталью танкер, а от гремячевского дебаркадера отчаливает вверх «Метеор»: медленно развернулся, отошёл подальше, набрал скорость, р-раз! — встал на крылья и пошёл-пошёл то ли в Юрино, то ли в Новочебоксарск, а то ли прямо до Горького. Туда-сюда снуют моторные лодки, везёт в Гремячево рыбу катер из Кушниково, выходит из затона буксир…

Так было. А ныне — странное впечатление производит нынешняя волжская пустынность, и где! Напротив города Гремячево, рождением и существованием своим обязанного не просто Волге, а Волге именно как транспортному пути!

2. ОТКУДА ГРЕМЯЧЕВО?

К середине XIX века на месте Гремячево поселений не было. Была Волга, острова, косы и большая заводь длиной 2 км, шириной 150–200 м и глубиной до 5 м, в которую впадала река Гремиха. И — леса без края. Напротив же, под правым берегом, появились небольшие выселки Чекуры. Были чекурцы летом рыбаками и бурлаками, а зимой обслуживали постой многочисленных обозов, шедших по Волге. Но всё больше ходило летом по Волге пароходов и барж. Ходили летом, во время навигации, а зимой отправлялись в отстой — в заливы, в устья небольших рек — из опасения весеннего ледохода и для ремонта. Именно с этой целью зимой 1859/60 года в заводи при впадении Гремихи впервые зазимовали суда пароходного общества «Дружина». Зимовка прошла успешно, и в 1860 году общество построило здесь мастерские по ремонту судов, склады, дома для начальства и бараки для рабочих.

1860 год считается годом основания Гремячево, хотя поначалу населённого пункта здесь не было, а был Гремячевский (Гремячий) затон и при нём пристань Чекуры. К 1890 году появился уже механический завод, выпускавший пароходы и занимавшийся их ремонтом. Затон развивался и рос, сюда и переселялись чекурцы, потому что значение гужевого транспорта неуклонно падало, а Волга подмывала чекурский берег.

К началу XX века Гремячевский затон стал серьёзным промышленным центром в округе, появились инженеры и оформился рабочий класс. Во время Первой русской революции здесь уже проходили митинги, забастовки, стычки с полицией. И понятно почему: прибыль общества «Дружина» была значительной, а рабочий день в затоне длился 12–14 часов при вознаграждении от 60 копеек до 1 рубля в день. В августе 1906 года волнения рабочих в Гремячевском затоне были подавлены карательной экспедицией из Казани на пароходе «Миссури».

До 1918 года механический завод расширялся, горел, менял владельцев, пока по декрету Совнаркома не был национализирован. К 1922 году завод назывался «Красный Волгарь».

В 1924 году образовался Гремячевский кантон (впоследствии — район) Марийской автономной области (впоследствии — Марийская Автономная Советская Социалистическая Республика, ныне — Республика Марий Эл). Тогда же впервые появляется официальное название — посёлок Гремячево. Однако ещё долго как дополнительно-разъяснительные употреблялись названия Чекуры и, особенно, Красный Волгарь.

1920–1930-е годы — бурное развитие Гремячево: школа, библиотека, клуб речников, лесхоз, маслозавод, газета, но в основе, конечно, механический завод. Он преобразовывается в судоремонтный завод (СРЗ), а с 1940 года носит имя Героя Советского Союза С. Н. Бутякова — местного уроженца, командира танка, геройски погибшего во время советско-финской войны 1939–1940 годов.

После Великой Отечественной войны развитие Гремячево продолжалось. С 1968 года завод стал Судостроительно-судоремонтным заводом (ССРЗ) им. С. Н. Бутякова. Продукция завода: буксир-толкач «Волгарь», баржи, брандвахты. Развивались и другие предприятия, оформилось то, что необходимо любому городу: автотранспортное предприятие, дорожное ремонтно-строительное управление, больница, магазины, гостиница и прочая инфраструктура. С 1974 года Гремячево получает статус города со всеми необходимыми атрибутами. Получает и герб: щит, на вертикальной разделительной линии чайка и якорь, правая половина герба красная, свидетельствующая о славном революционном прошлом, левая, синяя, — Волга.

3. ВОЛЖСКАЯ ДОЛИНА

3.1. Волга

Согласно лоцманским картам Гремячево расположено на левом берегу Волги, против 1240-го км судового хода. Общая ширина Волги составляет здесь около 2,6 км. Собственно говоря, сейчас это уже не река — с 1958 года, после сооружения в районе Жигулей Волжской ГЭС им. В. И. Ленина и заполнения Куйбышевского водохранилища, это зона выклинивания подпора водохранилища. Под правым берегом, против Гремячево, и, особенно, под левым, выше него, многочисленные, вытянутые вдоль берега песчаные острова, покрытые травой и ивовыми зарослями. Иногда там останавливаются рыбаки и отдыхающие, но в целом острова пустынны.

Под левым берегом заводь — Гремячевский затон, под правым — протока-воложка глубиной до 10 м.

Волжское богатство — рыба. Ловят главным образом лещей. Есть, конечно, окуни, судаки, жерех, есть и сомы. Ловят и для себя, и для продажи в кафе.

3.2. Правобережье

Высота правого, коренного борта долины над нынешним урезом достигает 90—100 м. У подножия, как раз против Гремячево, два громадных оползня, носящие название Два Брата.

Еще одна достопримечательность правого борта долины — многочисленные и впечатляющие овраги. Они громадны и более всего похожи на горные ущелья. Входя в овраг со стороны устьевой части, наблюдатель попадает в абсолютно иной мир: стенки оврага расходятся в стороны и круто поднимаются вверх, отчего овраг кажется пустынной котловиной, затерянной где-то на знойном Тянь-Шане. Угадать это с Волги невозможно. Глубины оврагов достигают 50–70 м, стенки большей частью голые, покрытые глинами, имеющими комковатую структуру.

Жилья на высоком берегу нет — вода далеко, внизу у воды нет места. Бечевник узкий, прерывистый. Вдоль него от «речных» времён сохранились кое-где могучие ветлы.

За лесополосой, в которой скрыты овраги, полого повышающаяся от реки поверхность междуречья, занятая пашней.

3.3. Левобережье

Левобережье представляет собой три террасы волжской долины. Первая по порядку — голоценовая. Она расположена ниже Гремячево. Невысокая, гряды высотой до 3 м. До прокладки через неё газопроводов выглядела весьма живописно, сейчас сильно нивелирована. Следующая терраса — послехвалынская, на ней-то в густом сосновом бору и расположилось Гремячево. Сложена песком, имеет высоту 7–9 м, к затону обрывается круто, по берегу — узкий бечевник с отдельными пляжиками. Пляжи условны — при высоком уровне воды их почти нет. Уровень зависит от работы нижерасположенной Волжской ГЭС им. В. И. Ленина (чем больше расход воды, тем ниже уровень) и вышерасположенной Чебоксарской ГЭС (чем больше расход воды, тем выше уровень). В уступе террасы есть слабые родники — свидетельство водоупорных глинистых пластов в теле террасы.

Особенность террасы за пределами города — многочисленные песчаные гряды, относительной высотой до 5–7 м, вытянутые на сотни метров в длину и изогнутые в плане. По-видимому, это древние дюны. К дюнам, как правило, прилегают изумительные по красоте небольшие болота.

Всё, что не город, не садовые участки, не дороги, — лес. Преимущественно хвойный, сосновый, он очень чистый, воздух в нём что морозной зимой, что знойным летом иначе как целительным назвать невозможно. Он ароматный, лёгкий, обволакивающий своим очарованием. Под ногами шуршат иголки и мох, посверкивает солнце сквозь хвою и стволы. Гремячевские леса прекрасны! А заблудиться в них практически невозможно — есть тишайшие лесные дороги, а также трассы газопроводов.

Выше послехвалынской расположена московская терраса, относительной высотой до 30 м. Её бровка уже хорошо прослеживается на карте масштаба 1: 200 000. Она тоже сложена песками, а поверхность по характеру напоминает поверхность послехвалынской.

В левобережных лесах животный мир богаче — можно увидеть не только зайцев, но и лосей.

4. НАСЕЛЕНИЕ

Считается, что в Гремячево живут представители более 30 национальностей. Удивительного здесь ничего нет, с учётом, с одной стороны, специфики Поволжья, с другой — особенностей формирования Гремячево как города волжского, а ведь Волга — она от Твери до Астрахани, плюс Ока да Кама с Вяткой. Более половины русские, затем марийцы, много чувашей. Глядя на приволжские границы, в частности на границу между Марий Эл и Чувашией, поневоле начинаешь понимать сугубо административный характер границ субъектов Российской Федерации. Поскольку и русские, и марийцы, и чуваши — народы православной культуры, то почвы для каких-либо разногласий на конфессиональной основе здесь нет. Подтверждением этому в Гремячево служит восстановленная после перестройки Никольская церковь. Она необыкновенно гармонична — в окружении сосен и в «гремячевском» стиле — белый силикатный кирпич в красном орнаменте. Располагается церковь напротив Дома культуры, составляя с ним своеобразный архитектурный ансамбль.

Возрастной и половой состав населения летом и зимой отличны. Летом сюда на отдых к родственникам приезжают женщины с детьми и подростки. Одновременно мужчины-речники на судах отправляются в плавания. Зимой те и другие возвращаются в места постоянного жительства.

ОАО ССРЗ им. С. Н. Бутякова — градообразующее предприятие. Население города в той или иной степени связано с ним, поэтому смело можно говорить, что Гремячево — город речников.

Общее снижение объёмов производства в стране отразилось и на Гремячево. В частности, на ССРЗ. Поэтому в городе увеличилось количество торговых точек. И рынок стал не временным (суббота — воскресенье), а постоянным, то есть появились люди, профессионально занимающиеся рыночной торговлей. Как и везде.

Суббота — воскресенье, однако, базарные дни. В это время в Гремячево приезжают торговать жители соседних деревень. Особенно живописно это делают жители Кривоносово — они прибывают на небольшом частном катере, заполнив палубу до предела, отчего катер становится похожим на цыганский табор.

5. ГОРОД

5.1. Состояние

Центральная часть города — против проходной ССРЗ. Это — современные пятиэтажные жилые дома, общежитие, здесь магазины, кафе. Чуть дальше — рынок. Ранее центральность подчеркивал автовокзал, теперь он переведён к пристани.

От центра Гремячево тянется в двух направлениях. Одно — вдоль затона. Главная улица — улица Ленина. В 1901 году будущий вождь мирового пролетариата, а тогда просто В. И. Ульянов, с сестрой А. И. Ульяновой прогуливался по здешним лесам: они плыли на пароходе общества «Дружина» в Уфу к находившейся там в ссылке Н. К. Крупской. А в Гремячевский затон пароходы общества заходили для пополнения запасов топлива и чистки котлов. Здесь администрация, почта, магазины. Гостиница и кафе «Волна» не работают. Двухэтажные дома только в середине улицы, а в начале и в конце — пятиэтажные. Из трёх цветов флага Республики Марий Эл — красного, белого и синего — гремячевцы обожают сочетание белого и красного. В строительстве это сочетание белого (фон) и красного (орнамент) кирпича. Все жилые дома, а также, например, больница, украшены красным орнаментом.

С Волги конец города обозначен пристанью и автовокзалом, но город растёт дальше, постепенно огибая голоценовую террасу. На ней никакого строительства нет, а пасутся коровы. Здесь же оформлен небольшой грузовой причал, к которому изредка подходят баржи — с лесом, например. Выше голоценовой террасы, лесом, постепенно огибая её, по послехвалынской террасе и растёт Гремячево в направлении деревни Отары.

Другой вектор развития — от центра вверх от реки. Он короче и в большей степени отдан городским предприятиям — АТП, ДРСУ и т. д. Это — направление в сторону деревни Сергушкино (административно в составе Гремячево) и далее вверх по Волге вдоль шоссе Гремячево — Йошкар-Ола.

Замечательно ещё то, что в 2–3 км от Гремячево, вдоль шоссе на Бережки, расположены гремячевские садовые участки. Автобус из самой дальней точки города, от автовокзала, идёт туда всего десять минут, поэтому садовые участки отдельно от постоянного места жительства — как, например, подмосковные участки москвичей — не рассматриваются и являются как бы форпостом города на пути роста.

5.2. Транзит

На географических картах хорошо заметно волжское сужение сразу после Гремячево. Такие места благоприятны для сооружения переходов различных транспортных коммуникаций — газо- и нефтепроводов, кабелей связи, мостов, ЛЭП и т. п. Именно поэтому здесь, фактически от Кривоносово на Отары, был построен переход высоковольтной линии электропередач. К этому транзиту Гремячево подключено через подстанцию в Помарах.

Другой значительный переход — подводный, через Волгу, системы газопроводов Уренгой — Помары — Ужгород и др. — был построен близ Гремячево в 1980-х годах. Это масштабное и сложное инженерное сооружение серьёзно преобразило окрестности. Две безлесные полосы на правом берегу и широкие просеки на левом хорошо заметны и удобны для ориентировки не меньше, чем оползни Два Брата. И к этой системе удалось подключить Гремячево.

Это называется — удобное географическое положение на пересечении коммуникаций. Только если обычно сначала пересечение, а потом город, то здесь — наоборот.

5.3. Связи

Главная транспортная артерия, Волга, на сегодняшний день не работает. Потенциал её колоссален, и многие помнят славные 1970—1980-е годы, когда скоростными судами, как электричками, можно было легко добраться до Горького, Перми или Куйбышева. Препятствиями были плотины, поэтому, чтобы попасть в Чебоксары, садились в «Ракету» до Новочебоксарска, оттуда автобусом доезжали до столицы Чувашии.

Такого уже не будет. А вот восстановление местных линий, обслуживающих пассажиров небольшими теплоходами, вполне возможно. В сочетании с большими, 3—5-палубными, которые будут осуществлять основное пассажирское судоходство по Волге, они составят пассажирскую транспортную систему волжского бассейна. Но это будет потом, а сейчас связь с миром в Гремячево осуществляется по автомобильным дорогам.

Направления:

Казань. Автобус — раз в день. Иногда «газели». Но — 12 рейсов на Бережки. Время в пути — час. Также часто ходят автобусы в Казань из Бережков, но здесь ещё и проходящие — из Чебоксар и Йошкар-Олы. Есть и «газели». До Казани автобус идёт 1 час 20 минут. Так как Казань по бестолковости родственна Москве, то связь с Бережками и некоторыми иными городами оттуда осуществляется не от автовокзала, а от Центрального универмага. Не зная этого, путешественник тратит много нервов, зная — путешествует спокойно. В Казани, так же как и в Москве и как в любой деревне, надо спрашивать и переспрашивать. Общаться надо!

Йошкар-Ола и Чебоксары. Прямые рейсы — автобусы и «газели».

Окрестности. Красный Яр (прекрасная зона отдыха на оз. Шалангуш), Красногорск (прекрасная зона отдыха на оз. Яльчик). Близлежащие деревни и садовые участки.

Для развития пассажирских перевозок в Гремячево выстроен новый автовокзал. Нетрудно догадаться, что он представляет собой белое здание с красным орнаментом. Автовокзал, на первый взгляд, грамотно расположился на окраине города — рядом с пристанью. Но она не действует, что вполне отражает контраст современного развития автомобильного транспорта и ещё близкого к анабиозу состояния речного.

Связь с противоположным берегом Волги — на уровне частных перевозок. Это возможно, но требует хлопот и выносливости. Летом — моторная лодка, если удастся уговорить рыбака («бензин нынче дорог», «у меня мотор слабый», «я извозом не занимаюсь»). Зимой проще — по льду. Груз на санках.

Связи производственные — на плечах ведомственного транспорта и деловых людей.

Почта, телеграф, телефон в Гремячево есть. Мобильная связь тоже.

5.4. Отдых

Как отдыхают горожане летом? Жарко, искупаться бы… Подъезжают на машинах к берегу, образованному голоценовой террасой, купаются. Недолго сидят и уезжают. Здесь мелко, вода нечистая. Купаться ездят на озеро Шалангуш (фактически это волжская протока) и на озеро Яльчик.

Мужской отдых — рыбная ловля. Летом с лодки, зимой — со льда.

Женский отдых — садовые участки. Их более тысячи. Огурцы, помидоры, клубника, яблоки, цветы.

Молодёжный отдых — гулянье, кафе, досуговый центр.

Зимой, конечно, лыжи. Вышел из подъезда, зашёл в лес и покатил.

5.5. Культура и памятники

В городе есть Дом культуры, кинотеатр. В просторной бревенчатой избе расположился аккуратный музей. Школы — с традициями. Все советские традиции сохранены, а утраченные со временем, конечно, возобновятся. Например, был в Гремячево уютный книжный магазин, теперь его нет. Но ведь восстановится же? Может ли районный центр быть без книжного магазина?

Значительную роль в городе играют памятники. Конечно, это строгий бюст С. Н. Бутякова, установленный в сквере напротив проходной ССРЗ. Есть обелиск — памятник бутяковцам, погибшим во время Великой Отечественной войны. Гремячево дало пятерых Героев Советского Союза — в честь них установлена впечатляющая стела недалеко от Волги.

Не каждый город может гордиться тем, что дал стране не просто Героя Советского Союза, а главного маршала авиации: К. А. Вершинин начинал свой трудовой путь в Гремячевском затоне, работая плотником на постройке пароходов. Об этом помнят, и улица Вершинина здесь есть.

Замечательный по простоте и выразительности памятник погибшим во время войны учителям и ученикам Гремячевской средней школы установлен рядом с ней на улице Ленина. На памятнике надпись:

Товарищи, помните жизнь отстоявших,

Они сберегли нам и солнце и радость.

За честь, за свободу, за Родину павших

Навеки считайте идущими рядом.

Семеро учителей и пятьдесят пять учащихся…

Сама Волга — громадное вместилище памяти. Волгой начинал своё удивительное хождение Афанасий Никитин и взглядом наверняка отметил два замечательных оползня под правым берегом. Ходили по волжскому льду свирепые отряды царя Батыя, поднимались вверх, на Моложскую ярмарку суда персидских купцов. Тянулись зимой обозы, везли к столу Ивана Грозного мороженых осетров. Плыли барки, пароходы, плоты, плыли люди — купцы, военные, крестьяне, рыбаки…

А ведь Волга здесь — хорошо освоенные ушкуйниками места. Эти отчаянные разбойники снаряжались двинскими боярами, грабили волжские и камские берега, ходили на Сарай, а уж на Казань — не раз. Может, оттуда, от ушкуйников, проросли в нынешние времена легенды о кладах, которые есть и здесь — и где-то на высоком, правом берегу стоит в пещере сундук с сокровищами под охраной солдата с острой саблей или где-то в обрывах и оврагах тайно зарыта добыча: золото, серебро, драгоценные камни…

2

Закончив чтение, я ещё посидел на скамье. Через равные промежутки времени проходили поезда на «Третьяковскую» и на «Новокосино». Люди входили и выходили из вагонов, шли по мраморному перрону, а я терпеливо, стараясь, правда, не выдавать интереса, вглядывался в них и старался определить: чем они в данный момент живут? И я бы с удовольствием переложил свои дела на плечи пузатого мужика в кожаной куртке или, например, на плечи подтянутой, идущей крепкой спортивной походкой молодой женщины. А вот за ней шла бабушка с внуком — их плечи я бы пощадил… Странные мысли явились после чтения статьи, и я терпел их не потому, что они мне нравились, а чтобы избавиться от тоски.

Наконец я решился и поехал на «Авиамоторную». Не хотелось, но мучила жажда, а в лаборатории чай был всегда.

Потом я с умным видом дам кому-нибудь ценные указания и отправлюсь домой. Не было причин задерживаться в лаборатории ещё и потому, что после встречи с Зенковым я увидел бы своих умных коллег через призму знакомства с ним — хитрыми, мелкими и вполне откровенными. Такими, как я.

Значит, гостиница «Волна» в Гремячево в 2004 году уже не работала…

Вот он какой, Зенков! Сначала, передав в руки зелёную папку, заставил вспомнить то, чего нет, и чтобы я погрузился в прошлое. И чтобы до дна! А теперь и статью подсунул…

А ясности всё равно никакой, за ней ехать надо!

Зенков был мужчиной, настроенным на дело. А я — да, я был деревянным идиотом, потому что мелькнула ведь подленькая мысль: пусть Зенков делает с моим паспортом что хочет, а я его пошлю куда подальше! А о паспорте расскажу, что у меня его украли в метро. И даже хуже я думал: он назначит время и место, я соглашусь и не приду, и пусть сам едет в Казань! Ну да, идиотство и трусость всегда рядом, и не Зенкова я в действительности боялся, а себя — в глупых и трусливых помыслах.

В холодном лабиринте подземных переходов «Авиамоторной» я заблудился, вышел не туда и удивлялся в сторонке, глядя на спускающихся под землю пассажиров. Им предстояло путешествие, кому долгое, кому короткое, а в итоге — к свету, который их встретит при выходе из-под земли. И мне предстояло путешествие, и что будет в результате? Я задавал себе этот простенький вопрос, ответа подыскать не мог и тогда с боязливым облегчением решил, что верный ответ образуется со временем — сам по себе.

Вернувшись в лабиринт и выйдя из него наконец в правильном направлении, я уже твёрдо знал, что Зенков позвонит вечером и скажет, что мы выезжаем во вторник или в среду. Он назначит время и место встречи, а я начну собираться. Но перед этим скажу Ирине, что завтра или послезавтра я ненадолго отправляюсь в Казань на тамошний химкомбинат решать вопрос участия лаборатории в республиканской программе улучшения экологического состояния Волги. Да, так и скажу. Я повинюсь перед ней за своё пьяное воскресенье и дам обещание развеяться в Казани, посмотреть на Кремль, сходить в картинную галерею и в целом привести себя в порядок. Я буду ей беспощадно врать, чтобы, не дай бог, не проговориться, чтобы ни намёком, ни взглядом не выдать себя, потому что не могу я сказать правды. Я её люблю, люблю давно, навсегда, люблю, как умею, жалею, боюсь за неё, никого у меня нет и больше не будет.

Нельзя ей знать правду.

Господи, ещё какую-то неделю назад ничего этого не было! Дом, Ирина, Оленька, старая добрая Рената — да я же был просто счастлив! Я был счастлив — радостно, тупо и самодовольно! Я был счастлив привычно! Я был как идиот…

Зенков позвонил в девять вечера и сказал, что мы выезжаем в среду. Я это усвоил и написал на листе бумаги формата А4, что в среду выезжаю в Казань вместе с инженером Владимиром Зенковым. Списал с мобильника номер его телефона, сложил лист вчетверо и бросил его в ящик стола. Никакой он, конечно, не Зенков и не инженер, а телефон наверняка левый.

И что?

Глава 14

Дорога назад

1

В среду, выходя из дома, я оставил на столе в кабинете мобильник — как будто забыл. От вынужденной этой хитрости заныло сердце: не хотелось никого обманывать, а Ирину тем более, стыдно было, неловко, как в далёком детстве. Стыдно, а я врал, что сотрудница заболела, надо её заменить, еду ненадолго, утром позвоню. Объяснял, что Казань — это то же самое, что и Москва: встречают партнеры хорошо, мы с ними дружим. Ирина вздыхала, глаза её смотрели тревожно, хотела что-то спросить, уже будто решилась, напряглась, но остановилась, поправила мне воротничок рубашки и не спросила. А я весело рассуждал: чего уж там, сяду в вагон, подремлю ночь, а вот и приехали. Казань-городок — Москвы уголок!

— Пап! Слушай, что я нашла! — порадовала меня Оленька. — Оказывается, столица страны Перу, город Лима, по-русски значит толстое брюхо!

— При чём здесь брюхо?

— А ещё есть слово «налимониться». Это значит — напиться допьяна!

— Что-что?

— А слова «пьяндылка» всё равно нет…

С толстым томом словаря Даля в руках Оленька провожала в дверях папу и была довольна, потому что папа уезжал, это было событие, но уезжал ненадолго, значит, скоро, совсем скоро вернётся, это тоже будет событие.

Я врал и улыбался. Не хотелось быть деревянным человеком, вот в чём дело! Да-да, деревянной чуркой легче, проще и даже выгоднее, даже веселее быть в наши славные времена всеобщей выгоды. Вот только жить-то мне осталось меньше, чем я уже прожил, не так уж и мало, конечно, но всё-таки меньше, чем прожито, вот она какая арифметика… Всего и надо-то, что научиться считать до семидесяти! Впрочем, хорошо бы и до шестидесяти. И к чему я иду? По видимости — солидный, уважаемый учёный, доктор наук, можно и об академии какой-нибудь помечтать, почему бы и нет? А по нутру — чурка. Уважаемая чурка, то есть не последняя в ряду таких же.

Не хочу!

По-моему, Ирина всё понимала, и поцеловал я её на прощание не буднично вовсе — губы дрогнули. Она удивилась, пристально глянула в глаза, вздохнула и спросила:

— Может, Слава, не надо бы тебе туда ехать? Может…

— Ехать мне надо, — честно ответил я, — просто необходимо. Но я скоро вернусь. — И, ласково улыбнувшись, бодро добавил: — Да и отойти надо от воскресного безобразия. Встряхнуться, а то глупо как-то получилось. Хотя и логично.

— Что логично? — не поняла Ирина.

А я уже шутил, как то и положено на дорожку, так легче прощаться:

— Все интеллигентные люди, Ирочка, пьяницы. Научные работники — интеллигентные люди. Я — научный работник. Следовательно, я — пьяница! Логично?

Ирина улыбнулась и шлёпнула меня ладонью по плечу.

Я отправился из дома рано, часа в три. Сказал, что надо в лабораторию заехать. А в лабораторию сообщил, что буду в понедельник. Я ведь врал, а потому не хотел, чтобы меня Ирина провожала. Увидит инженера Зенкова — зачем? Только нужно было где-то провести тоскливое время ожидания, во-первых, с пользой для себя, во-вторых, чтобы ни с кем из знакомых не встретиться. С пользой можно было посидеть в Ленинской библиотеке, почитать журналы, чаю в буфете попить, но вероятность встреч со знакомыми людьми там была. А вот в Третьяковской галерее — наоборот. Там учёного, тем более знакомого, встретить невозможно. Видимо, потому, что живописная картина есть предельно ясный, наглядный результат познания. Наука ясности не любит.

Ничего особенного я для себя в галерее не нашёл, пока не попал в зал Верещагина, большой, яркий и живой. Что-то близкое и понятное было в его картинах — яростное, сильное и увлекающее. Там что-то решалось. Даже если на картине были только двери и два стражника, всё равно — там, за дверями, принималось решение. Чудеса! Это всё было написано давно — а прямо как про меня! Я знал, что впереди меня тоже ждёт решение, но какое, о чём — понятия не имел. Вот и смотрел на картины, в которых происходили события, и всматривался в людей, которые жили на этих полотнах и решали, как быть.

Из Третьяковки я шёл до Кремля через грустную Болотную площадь и Большой Каменный мост. Вода в Москве-реке так и не замёрзла, тяжело поблёскивая чернотой. Сырое тёмное небо садилось на вершины домов и кремлёвские башни — наступала ночь.

2

В вагоне поезда оказалось тепло, сухо, горел свет, проводница в зелёной униформе ласково улыбалась. Зенков разыгрывал из себя моего помощника, ко мне относился почтительно, называл профессором, смотрел в глаза преданно и скромно. Приходилось подыгрывать, надувать щёки и ронять умные фразы. Третий, свирепого вида молодой человек во всём чёрном, отметился присутствием и ушёл в другое купе, в свою компанию.

С нами ехала милая девушка Альфия. Она направлялась в отпуск из города Любляны, где играла в местном симфоническом оркестре. Мышкой лёжа на верхней полке, она явно нас побаивалась, а успокоилась лишь тогда, когда, выяснив отчество, Зенков стал её звать по-взрослому Сахабовной и отечески сочувствовать длившейся уже полтора года заграничной жизни вдали от родных мест и любимых людей.

— А вот скажи, Сахабовна, как там в Словении насчёт женихов? — весело уточнял Зенков. — Кавалеров то есть?

— Ой, да ну зачем мне?

— А ты что, замуж хочешь только за татарина выйти?

— Ну, не обязательно. Можно за русского.

— А за словенца?

— Ни за что!

— Они что, невоспитанные?

— Да нет. Они хорошие, только скучные. Провинциальные. Они все подражают. Словно где-то есть настоящие европейцы, высший сорт, а они вроде тоже такие. Как будто настоящие.

Пристально вглядываясь в усыпанную огнями подмосковную ночь, плывущую за окном, Альфия удивлялась и радовалась:

— Как хорошо! Как спокойно…

— Ну а где веселее жить-то, Сахабовна? В Казани или Любляне? Всё же там горы, а здесь всё вон как доска — поля да леса. И мужики все свирепые, да ещё в шапках до бровей!

— А как сравнить? — Это я, умный учёный, спросил.

— Да просто. — Альфия улыбалась. — Ну вот, Казань — это как маленькая Москва, а Любляна — это как маленькая Казань. Университет даже есть. И страна маленькая, и речки небольшие. И места мало — горы кругом. Чего хорошего-то? А у нас — широко, Волга, леса, снега сколько…

Выяснилось, что чай словенцы почти не пьют, пьют кофе, события в бывшей Югославии их не касаются, им хочется жить красиво, посещать театры и слушать хорошую музыку, встречаться в кафе и ходить по тихим, уютным улицам. У них теперь есть оркестр, а своей школы нет, вот Альфия после Саратовской консерватории по случаю туда и устроилась — на скрипке играть.

— А у меня родители в Сорочьих Горах живут, там Кама-то какая! В Словении ничего и похожего нет! И папа мой Каму переплывал!

Удивляясь совпадению, я вспоминал Лиду, которая давным-давно ехала с нами в Казань на встречу с возлюбленным Харламовым. Странно, только теперь, в поезде, я вдруг подумал о них как о людях, живших не только тогда, но и живущих сейчас. Ведь где-то же они есть? Добрались ли они до Сызрани? Тогда, давно. А потом куда пошли? В Саратов? В Волгоград? Какая шабашка ждала Харламова, сколько этот король заработал? Устроилась ли у них с Лидой жизнь? Альфия — это уже новое поколение, она им в дети годится.

Мне тоже.

Спал я под перестук колёс хорошо, были и сны, но ни один не запомнился, а осталось в памяти явление молчаливого соседа в чёрном: он пришёл посреди ночи смертельно пьяный, страшно сопел, скрипел зубами, упал, долго и упорно забирался на верхнюю полку и вдруг исчез. На всякий случай я проверил: он мирно спал.

3

Мутное солнце и роскошный бестолковый вокзал встречали нас в Казани. Простившись с Альфиёй, мы нашли телефон, и я позвонил Ирине.

— Слава, ну как же так, ты оставил мобильник!

— Больше не повторится! У меня всё нормально, встретили хорошо, сегодня совещание, завтра производство посмотрим.

— Там не холодно?

— Нет, я тепло одет. А как вы без меня?

— Оленька в школе, и я собираюсь. Рената в недоумении: куда ты делся?

— Почеши её за ухом. А здесь Кремль красивый, солнышко, приеду — расскажу.

Потом была пирамида, сияющая белизной мечеть в Кремле, массивное здание универмага и тёплый автобус до Бережков. Зенков мрачнел с каждой минутой. На автовокзале в Бережках я не выдержал и пожурил его:

— Владимир, что за мрачность? Ведь мы планомерно движемся к цели?

— Аксёнов, — вздохнул Зенков. — Там же газопровод, он контролируется.

— Как?

— Самолёт летает. Раз в день-два. Нас будет видно. Уйдёт солнце — порадуюсь.

Солнце ушло, едва автобус на Гремячево тронулся, оттого путь от Бережков показался серым и скучным: леса, поля, деревни… Ни одна не запомнилась, только ближе к Гремячево, на остановке «Семенцы», мы увидели необычное оживление: много людей, играет гармошка… Что-то непонятное, но весёлое пели толстые румяные бабы, молодые парни громко обсуждали неведомую Волю Ивановну, курили и пили вино прямо из бутылок. Никто из них в автобус не сел, и они даже не обратили на него внимания. Другим развлечением в автобусе был дед — радостный, суетливый, в зимнем пальто и валенках. Настоящий дед со старой пузатой сумкой. Рассказывал всем желающим старый местный анекдот:

— Приехал Василий Иваныч в Гремячево отдыхать. Понравилось ему. Звонит Петьке — давай, мол, и ты приезжай. Хорошо здесь! А ехать, мол, так: доедешь из Казани до Бережков. Там садись на сто первый автобус и ехай до Гремячево! Петька приехал в Бережки, звонит со станции по сотовому телефону: я в Бережках, жди! Василий Иваныч ждёт. Час ждёт, три часа ждёт, весь день ждёт — Петьки нет. Звонит ему: ты где? Я, — говорит Петька, — в Бережках. — А чего ты там до сих пор делаешь? — Как что? Автобусы считаю! Пока ещё только тридцать девятый отошёл.

Дед закончил и сам же первый засмеялся, довольно и щербато.

— Анекдот древний, — задумчиво сообщил мне Зенков, — но почему во всех концах страны есть сто первый автобус?

Гостиница «Волна», как и ожидалось, была закрыта. Поселились мы в соседнем доме, в маленькой гостиничке частного предпринимателя О. В. Шульгиной. Зенков всё и оформил, потом взял у меня две тысячи рублей. Паспорт держал у себя. Малогабаритная однокомнатная квартира на первом этаже и была гостиничным номером. В жаркой комнате стояли две кровати, два стула, журнальный столик и телевизор на холодильнике. Всё. Крохотная кухня и санузел, холодная вода и простой запах случайного пристанища.

Напившись чаю с дороги, мы сейчас же налегке отправились на Волгу — смотреть тропы на правый берег. День продолжался пасмурный, солнце, что явилось в Казани, больше не показывалось. Я смотрел и ничего не узнавал. А Зенков двигался уверенно. Потом бродили по берегу Волги, глядя на другую сторону — на горный берег и две спускающиеся к Волге безлесные полосы.

— Вон полосы, — показал Зенков, — это газопроводы. Нам между ними.

Две громадные, прикрытые снегом кучи известнякового щебня на берегу, метров, наверное, до пяти высотой, скрывали хорошо утоптанный спуск на лёд и прямую, как стрела, тропу через застывшую Волгу. Она наискось шла в направлении левого коридора газопроводов, туда, где давным-давно останавливался катер. На Ширван. Или Ползуново. Мы спустились на тропу.

— Эх, Аксёнов, — неожиданно заявил Зенков, — если б вы знали, как мне это нравится! Вот это всё!

Я усмехнулся — надо же, расчувствовался!

Зенков быстро шагал впереди, спрятавшись в свою серую куртку-домик.

— Впрочем, мне всё нравится.

С каждым шагом становилось тише. Потом звук исчез — ширилась кругом серая, плоская и неживая пустыня. Встретилась только старушка в синей телогрейке. За собой она везла на санках две хозяйственные сумки. Старушка посторонилась и замерла. Она поджала губы и смотрела недобрыми глазами.

Больше на волжском льду никого не было. Где-то далеко, правда, как будто сидел на льду рыбак, но точно ли рыбак или что-то другое — коряга, например, или просто сугроб такой — кто знает? Солнце по-прежнему не показывалось. Наоборот, серость ещё гуще заволакивала небо, и когда мы миновали острова и вышли наконец к воложке, то, сколь ни вглядывались вдоль берега, не увидели уже ничего — лес на склоне и волжский лёд слились в одну раннюю ночь.

Возвращались не торопясь. Наметили место завтрашнего поворота с тропы, чтобы идти напрямик, и появилось ощущение всемирного безлюдья посреди Волги. Тропа вела, можно было ни о чём не думать. Я не думал, а наслаждался приятным морозцем и свежим воздухом. Ветерок утих, тишина стала привычной, а голова пустой.

Прежде чем вернуться в гостиницу, мы закупили куриных окорочков и хлеба. На кухоньке нашлась кастрюля, и окорочка там варились, наполняя номер уютным запахом. Я курил. Лицо с воздуха горело, да и день-то длинный оказался. «Были курочки, их варили дурочки», — устало вспомнил я, но вслух ничего говорить не стал, да и не успел бы. Зенков вдруг спросил:

— А скажите, Аксёнов, почему, по-вашему, наука безнравственна?

Я опешил. Почему же наука безнравственна? Такой постановки вопроса мне не попадалось, и что это значит — «по-вашему»? Я что, дал повод так считать? То есть я будто бы так считаю? Что наука безнравственна? С какой стати? Меня наука кормит, как она может вдруг стать безнравственной?

— Я удивлён одному, — продолжил Зенков. — Почему эта мысль мне ясна, но чтобы кто-то из корифеев это обнародовал — такого нет. Говорят об ответственности науки, о нравственном долге учёного. Какой там нравственный долг, если ради финансирования своих исследований учёный способен на всё! Нет в науке нравственных долгов!

— А я не согласен! — твёрдо сказал я.

— А я посолить забыл, — ответил Зенков и посолил окорочка.

— Вы доморощенный философ-любитель!

Я вспылил, загасил окурок в пепельнице и ушёл в комнату. Мельком показалось, что Зенков ехидно улыбается, но мне было не до ехидства. Я прилёг на койку и вдруг провалился в сон.

Уже ночью меня разбудил Зенков, строго велел раздеться и лечь, как положено. Я так и сделал.

Глава 15

Место печати

1

Поднялись затемно и обстоятельно пили чай. Зенков пояснял:

— Порядочные узбеки делают именно так! Они утром обязательно пьют чай. Медленно, упорно, с запасом. Много.

— Мы не узбеки.

— На том берегу нам весь день работать. Костёр жечь нельзя, а снегом жажды не утолить.

— Какая жажда… — Я ещё толком не проснулся.

— Рабочая.

Зенков, оказывается, привёз с собой старый китайский термос литровой ёмкости, заварил чаю — и туда! С собой. Он ничего не говорил о предстоящих работах. Да, костёр нельзя, но я же помнил его слова в Кусковском парке о том, что всё будет на месте. Это подвох? Я так и пойду копать яму — в ботинках, брюках, дублёнке? Мы чем копать-то будем? Я, конечно, недоумевал, но спрашивать не стал: взялся — так командуй! Всё же раздражение у меня было! А тут ещё у Зенкова запиликал мобильник — надо же, деловой какой, уже на связи!

— Дамир? — ответил Зенков. — Привет. Проедь до угла следующего дома… да, за гостиницей. Мы сейчас выйдем.

Он решительно посмотрел на меня, улыбнулся и сказал:

— Итак, мы начинаем, Аксёнов. Мы начинаем то, ради чего мы здесь. Сдаём номер и поехали! Нас ждут!

На тёмной улице нас ждала серая летучка на базе ГАЗ-66. На дверце кабины полукругом красовалась надпись «Лаборатория». У дверцы стоял низкорослый парень в тёплой камуфлированной куртке с меховым воротником и кожаной шапке с опущенными ушами. Серые глаза, острый, вытянутый книзу нос, незажжённая сигарета торчком во рту.

— Это Дамир, это Аксёнов, — познакомил нас Зенков. — Всё готово?

— Сёштгврил — сдел, — ответил Дамир, — вленки, ищи, телгрык. Стрмент, лыж — сё будке. Открт, пердевсь, я пыкрь пка.

Он закурил, я удивился, а Зенков подошёл к летучке сзади, открыл дверцу, залез внутрь и затащил меня.

— Переодевайтесь. Вот шкафчик — сюда, на плечики, повесьте своё. Вот валенки, вот ватный костюм. Не забудьте плащ. Я пока прогуляюсь.

Он выпрыгнул из машины и захлопнул дверцу.

Не раздражаться надо было, не удивляться, а злиться на себя, очень умного! Зенков продумал дело до мелочей. Ватные брюки, телогрейка, широкий плащ. Разношенные валенки. Я переодевался и испытывал давно забытое ощущение — будто мне предстоит сделать что-то важное и правильное. От этого ощущения безусловной правильности происходящего на меня снизошло удивительное спокойствие в этом замкнутом пространстве летучки. Уверенность появилась. Пока ещё шаткая, но появилась!

Здесь было тепло — вот она, печка, не остывшая ещё! Дамир протопил, всё сделал, значит, не сами по себе мы с Зенковым идём в горы. Ещё люди здесь задействованы, и надо отнестись строго и внимательно к самому себе в первую очередь, потому что и от меня другие теперь зависят, и я теперь тоже спица в колесе, которое катится так, как положено, и туда, куда надо!

Не знаю, правда, куда…

Я переоделся. Аккуратно, как научил Зенков, повесил одежду на плечики, а тут и он сам появился:

— Готовы?

— Готов!

— Меняемся!

По слабо освещенной улице налево шли люди, много людей. Я и забыл, что такое бывает, — а просто утром в небольшом городке все идут на работу. Тому, кому идти пятнадцать минут, — хорошо, тому, кому тридцать, — тоже ничего. По утреннему морозцу. Знакомые попадаются, бодрые, довольные. Женщины после сна расцвели. Вместе, в одном направлении, по делу.

Я никогда не слышал такого имени — Дамир. Я закурил и спросил:

— Дамир, вы из Прибалтики?

Удивлённо мотнув головой, Дамир без колебаний ответил:

— Нахънахънахъ!

— А… кто же вы?

— Я тытырн! — И Дамир гордо ударил себя кулаком в грудь, улыбнулся и, повернувшись, убежал за машину.

Потом мы ещё раз поменялись с Зенковым, он оделся так же, как и я, но теперь он сел в кабину, а я оказался в тёплой летучке и в окошко глядел на то, как идут гремячевцы на работу. Позавидовал. Мы быстро добрались до окраины, люди исчезли, на пустынной Волге, возле двух огромных куч щебня, царил покой.

Дамир сразу же уехал, а мы, будто настоящие путешественники, стояли на берегу — в тёплых ватных костюмах, плащах, валенках — и смотрели на лёд. За плечами Зенкова висел рюкзак с перекусом и какими-то мягкими на вид свёртками. Ещё он нёс две пары лыж. А я нёс лопату и кайлу. Кайла была односторонняя, как тяпка. И лопату, и кайлу точили недавно, может быть, вчера — заточенные места сияли в утренних сумерках.

— Ну что, Аксёнов, вы готовы? Пошли?

Мы бодро спустились на тропу — сначала Зенков, потом я.

2

Так мы тронулись в путь с левого берега на правый. Странно — со вчерашнего вечера Волга стала другой — настороженной, что ли? — а всего-то половина суток миновала.

— Владимир, Дамир странно говорит, это акцент такой?

— Нет. Он и по-татарски так говорит. Торопыга.

— А разве бывают татары сероглазые?

Я был искренне удивлён: они меня обманывали? Конспирация, что ли?

— Татары, Аксёнов, — удивлённо оглянувшись, пояснил Зенков, — бывают всякие. Брюнеты бывают, блондины, голубоглазые бывают и кареглазые тоже. И живут везде. Знаете ли вы, что большая часть татар России живёт за пределами Татарии?

— Ну…

— Или, например, вот. — Зенков остановился и в упор смотрел на меня. — Среди русских самыми воспитанными, культурными обычно считаются ленинградцы, по-нынешнему петербуржцы. Это вы, конечно, знаете. А какие татары считаются самыми культурными среди татар? Не официально, конечно, а в народе?

Он повернулся ко мне спиной и продолжил движение. Сзади он казался довольно крепким.

Вопрос задал Зенков явно с подвохом, ясно было, что отвечать «казанские» неправильно, но тогда — какие? Мы мерно шагали по тропе и молчали. Мне это нравилось, но я недоумевал: что значит «в народе»?

— Московские! — ответил я.

— Самыми культурными среди татар считаются нижегородские. — Обернувшись, Зенков продолжил: — Интеллигентным людям надо бы почаще с народом общаться, глядеть и слушать. Много интересного можно узнать. Вы как считаете?

Ехидным тон Зенкова назвать было нельзя, он буднично говорил, повествовательно, а я едва не обиделся.

— А почему я должен вам верить?

— Это вы сами решайте, — Зенков хмыкнул, — руководствуясь здравым смыслом.

Руководствуясь здравым смыслом, я думал о другом. Как мы будем перевозить тело Виноградова? Где сани? А ещё я привыкал к ватному костюму, валенкам и плащу. Я не сразу понял, зачем нам плащи, просто надел и пошёл, даже не застегнул. И только когда прошли примерно треть пути, оказалось, что на Волге ветер. Он тянул слева, с юга, хотя и не сильный, но ровный и холодный. Я пригляделся — Зенков плащ застегнул, капюшон накинул и даже завязки подтянул! Он не стеснялся, а я что-то раздумывал ещё…

Свет еле угадывался сквозь серое небо, по снегу тусклым, непонятным блеском проплывали лимонно-фиолетовые полосы. Волга была пуста, только мы шли через неё к чёрным горам.

— Там же всё видно, — удивился я, — как мы будем работать?

— Наконец-то… — вздохнул Зенков. — Тут, конечно, главное, чтобы нас облётчики не заметили, но они сегодня вряд ли полетят.

— Почему?

— Погода нелётная. Пока.

Ветерок тянул и тогда, когда мы свернули с тропы на целину и встали на лыжи. Воздух бодрил, в плаще и ватном костюме было тепло, как в маленьком домике.

Мы шли гуськом, впереди Зенков, я следом. Мы держали путь на Ползуновские острова. Сейчас это были просто снежные бугры, слабо возвышающиеся над серым полем замёрзшей Волги. На фоне гор острова были едва заметны. Как их сейчас здесь называют?

— Владимир! — позвал я. — Что означает имя Дамир?

Зенков остановился, оглянулся и, растянув губы в улыбке, ответил:

— Дамир — это если полностью, то — Да здравствует мир!

— Я серьёзно.

— Нормальное русское имя. Как Владимир. Это сокращённо, а полностью — Владей миром!

Он усмехнулся, хохотнул и тут же посерьёзнел.

— Нам бы поторопиться, — заметил Зенков, — день короткий, а мы ещё даже места не нашли.

Торопиться означало идти медленно и уверенно, ничего не терять и не забывать, чтобы не возвращаться. Так мы оказались наконец на конусе выноса оврага Долгая Грива. Оглядываясь и пытаясь заметить что-то знакомое, я ничего не узнал. Только ручей журчал по-прежнему, и вода сохранила свой приятный вкус. Сняли лыжи, полезли по тропе наверх. Тропы, конечно, не существовало — мы передвигались по засыпанному снегом ребру, образованному склонами волжским и овражным. Мы ползли по нему медленно и уверенно, стараясь не потерять лыжи и инструменты. Снег удивлял: с прослоями наста, с мягкой, пушистой нежной массой в середине. Мы ползли долго, минут двадцать, вылезли наверх как раз у памятной разлапистой сосны, постояли…

Сосна не изменилась. На коридоре газопровода ровно лежал снег. Метрах в пятидесяти от обрыва, на двух огороженных металлической решёткой небольших участках желтели изогнутые трубы.

Мы проверились: ничего не потеряли, никого не увидели и нас, похоже, никто не заметил. Да и не было тут никого. Заяц только пробегал, следы оставил.

Встав на лыжи, мы отправились искать место. Теперь впереди шёл я.

Дубки в посадках стояли как мертвые. Ну, хоть бы птица взлетела!

3

— Здесь, — сказал я.

В этой абсолютной, давящей на уши тишине я никак не мог сказать что-то не подумав, опрометчиво. И если я сказал «здесь», то так оно и было. Перед нами стоял тот самый дубок, мимо которого я проскользнул, когда Конев взял покрытый глиной урыльник. Давным-давно это было. На стволе, там, где я когда-то топором вырубил полоску коры древесины, чернела узкая борозда. Вряд ли в другом месте могло быть такое. Да и ряды совпадали. Правда, дубок стал толще.

— Здесь, — повторил я в ответ на вопросительный взгляд Зенкова.

— Похоже, — согласился он.

Я удивился, а он показал рукой на соседний дубок. Там — я рассмотрел это, шагнув ближе, — тоже на уровне груди оказалась грязная затесь. Зенков ловко подчистил её рукавицей, и на затеей проявились слабые буквы «МП». Они были коряво вырезаны ножом и прорисованы синей шариковой ручкой.

— Это что за буквы?

— Место печати.

— Какой?

Не надо было спрашивать. А не спросить я тоже не мог.

— Никакой. Вы, Аксёнов, везде смысл ищете. Это хорошо, да не туда смотрите. Смысл этой затёски не в буквах, а в том, что она указывает на подозрительное место. А буквы я поставил, чтобы отличить свою затёску от возможной другой. Расшифровывается так: Москва — Петербург. Мама — папа. Мимо проходил…

— Кто? Ах да…

— Можно проще.

— Как?

Зенков посмотрел на меня, как на идиота, и до меня наконец дошло, что эти буквы он вырезал наобум, а расшифровывать их можно до бесконечности: милости прошу, Михаил Пуговкин, муха пролетела…

— А как вы определили?

— Грунт насыпной, холмик со временем обязательно даёт осадку. Копать вы могли только вдоль рядов. Вдоль рядов я и искал. Со временем следы заплывают, но я искал хорошо, упорно и нашёл в посадках три таких места с просадкой грунта. То, что вы привели нас сюда, на одно из них, означает верное решение. Грубо говоря, мы пришли.

И вот уже висели в соседнем ряду на ветках плащи, под ними размещались рюкзаки — старые, брезентовые, объёмистые. Их оказалось два, один — пустой. Откуда он взялся? Я быстро привык к тишине открытого пространства. В ней незаметно растворился интерес к оставшемуся за Волгой миру. Мелькнули только в воображении каменные барсы у здания вокзала в Казани и показались персонажами фантастического фильма о событиях где-то на другой планете. А перед глазами жили стволы, голые ветви, серое небо над головой и белый снег. Ну, конечно, не белый, а серый, с желтоватым, а то и с голубым отливом.

Несколько дубовых ветвей мешали, но топора Зенков не приготовил. Маху дал? Лопатой, конечно, тоже можно эти сучья обрубить, но будет долго, и жаль лопату портить. А Зенков из рюкзака достал маленькую ножовку, вынул её из футляра и легко спилил сучья. Вот так. Если он не инженер, то кто?

Тонкие ледяные прослои в снегу указывали на оттепели, зима нехолодная, и дай-то бог, чтобы грунт промёрз неглубоко.

Площадку мы зачистили быстро. На открывшейся земле лежали кое-где жёлтые дубовые листья, торчали зелёные травинки. В соседнем ряду расстелили полиэтиленовую плёнку, чтобы складывать на неё грунт, а половину завернули вверх. Получилась односкатная крыша, и её за углы привязали к деревьям, чтобы грунт не было видно сверху. Цвет у плёнки был мраморный, и если прищуриться, то она сливалась со снегом — Зенков и это предусмотрел. Вряд ли появятся сегодня облётчики газопроводов: видимость слабая, но всё же земляные работы с воздуха как на ладони, и если он и это продумал, тогда, конечно, Зенков — инженер с большой буквы. Ещё одну такого же цвета плёнку вытянули в продолжение раскопа, чтобы, если что: сразу закрыть раскоп и в нём же, под плёнкой, скрыться самим.

— Владимир! — Мне надоела молчаливая работа. — Ведь вероятность того, что эти облётчики нас заметят, есть! Маскировка — маскировкой, но опытные же люди…

— Конечно, — согласился Зенков.

— И что тогда?

— Тогда они сообщат смотрителю в Кривоносово, и он быстро приедет сюда наводить порядок.

— Так снег же кругом!

— На снегоходе и приедет. Ружьё на всякий случай захватит. Поинтересуется, вызовет полицию. Или заранее вызовет.

Почему он так спокойно говорил об этом? Ведь опасался, меня встревожил, а теперь, пожалуйста, спокоен…

— И что тогда нам делать?

— Ничего. Нас, конечно, задержат до выяснения обстоятельств, а это плохо. Мне плохо, потому что канитель настанет — допросы, протоколы, объяснения, а это потеря времени. А вам плохо, потому что в результате этой канители отправитесь вы, Аксёнов, на нары. Может быть. А может, и нет. Но жизнь у вас начнётся другая.

Он радостно улыбался, с удовольствием поглядывая по сторонам. Я тоже оглянулся — там, в стороне Волги, небо казалось светлее.

— Это я к тому, — потянувшись, сказал Зенков, — чтобы вы проявляли усердие в работе. Во-первых! А во-вторых, когда вас начнут допрашивать, валите всё на Латалина.

Быстро глянув мне в глаза и, должно быть, заметив в них что-то для себя забавное, он расхохотался.

— Плохо, что вы не читаете серьёзных книг, профессор! Техническая литература — хорошо, но она основана на понятиях, а здесь образы нужны. Ведь как сказано, например, в Библии? Там сказано так: Ирад родил Мехиаэля, Мехиаэль родил Мафусала, Мафусал родил Ламеха…

Он потешался так, будто был уверен: ничего с ним не случится, а со мной может произойти, и он меня, получается, дразнил. Откуда такой хладнокровный цинизм? Но если нас действительно заметят облётчики? Тогда у нас, а главное, конечно, у меня, будет минимум час. Тогда и буду думать. Часа хватит? Скорее всего, Зенков примерно так же полагал, потому заранее и не волновался. Вот оно как…

— При чём здесь Библия?

— А вы так же станете отвечать следователю на допросе, а потом и суду — дескать, Виноградова убил Конев, Конева убил Латалин, где Латалин — мне неизвестно, а вот я, Аксёнов, ни в чём не виноватый человек! Я вообще случайно здесь оказался. Мимо проходил!

Он добродушно похохатывал — будто мы не доставать Пашу Виноградова сюда пришли, а червей копать для рыбной ловли. Инфернальным человеком этот Владимир Зенков оказался. Страшным.

4

Рассиживаться не стали. Я лопатой почистил снег, а Зенков расположился, примерился и, высоко замахнувшись, ударил кайлой в грунт. Нам повезло: земля под снегом промёрзла едва-едва, да и то не сплошь. Впрочем, мы не замеряли, и даже словом не обмолвились — и без того стало ясно, что нам повезло. Приноровились не сразу: наловчились стоять, где надо, выверили движения, и пошло-поехало — медленно, уверенно и аккуратно.

Работали молча. Появились сосредоточенность и старательность, как в детские времена: тогда все дела казались значительными и хватало нескольких слов взрослых знающих людей, чтобы почувствовать важность и ответственность. Так и мы. Зенков постепенно отколупывал куски грунта, я поддевал их лопатой и медленно переносил на плёнку. Укладывал в ряд, строго рассчитывая будущие обратные движения — нам ведь придётся и закапывать яму! И я продолжал бы молча работать, да не вытерпел: от нервного напряжения проснулся бес научной любознательности! Хотя почему научной — скорее, житейской… И потому получилась обыкновенная дурость. Вот никак я не мог понять: как мы будем вынимать тело, как паковать, каким образом перевозить? Остановит полиция, проверит груз — и что? Понятно, что дело это тайное, нелегальное, но хотя бы мешок, чехол пластиковый, санки, что ли, прихватили бы… Я долго сдерживался, опасался, но всё же спросил:

— Скажите, Владимир, а как вы думаете транспортировать тело?

Конечно, доктор наук же! Сказал бы «перевозить», так нет, по-умному выразился — «транспортировать»!

— Оп-па… — Зенков замер с кайлой в руке и резко глянул на меня. Нос его сморщился, глаза сощурились. — Какое тело?

— То есть как? Виноградова…

Зенков со всего маху вонзил кайлу в грунт и досадливо крякнул:

— Аксёнов, профессор вы эдакий! Здесь же не вечная мерзлота! А в обычных условиях тело может сохраниться в грунте нетленным только в случае его святости! А Виноградов погиб за презренный металл! За деньги! Минерализация тела в земле происходит лет за пятнадцать! Ну, плюс-минус, с учётом климата и грунта… А прошло сколько? Больше двадцати? Мы приехали не за телом, Аксёнов, а за останками! Вообще… — он неопределённо покрутил пальцами левой руки перед собой, — нет там тела и быть не может! Кости будем искать, откапывать, очищать и собирать в рюкзак. Как археологи. В рюкзаке же и повезём обратно! До машины лично вы понесёте, настраивайтесь. Такая у вас будет аккордная работа.

Я ждал, что Зенков назовёт меня тупым или кем-то наподобие, но он этого не сделал, отчего я ещё сильнее ощутил собственную несуразность. Он сдвинул шапку на затылок и насмешливо продолжил:

— Не читаете вы серьёзных книг, так и не надо. Читайте тогда стихи. Вот есть такой восточный поэт, Омар Хайям, он писал рубай. Есть у него и про минерализацию тела, и про глину. Большой образованности был человек! Так прямо и писал: нет пользы, поверь, в изучении наук!

Зенков стоял в яме с кайлой в опущенной руке. Он сиял! Хитрыми, ставшими вдруг калмыцкими глазками он весело смотрел на меня и похохатывал.

— Да читал я Хайяма, что ж вы так… — пробормотал я.

— Ну, раз такое дело, поработайте теперь кайлой вы.

Забрав у Зенкова кайлу, я продолжил.

Так, часто сменяя друг друга, мы аккуратно проработали до обеда. Яма углубилась, выбранный грунт внушительной горой лежал рядом. Никто не появился ни в посадках, ни поблизости. Стояла приятная зимняя тишина. Был, правда, тревожный момент, когда сбоку, за кронами дубков, высветилось вдруг солнечное пятно, разрослось, а потом, наоборот, уменьшилось и стало круглым, и мы с Зенковым угрюмо ждали: что будет дальше? Разгонит солнце сырую хмарь — надо думать о возможных облётчиках, исчезнет — и мы спокойно продолжим. Ждали мы всего минут пять, после чего солнце растворилось в небе — нам повезло.

Я вздохнул и спросил:

— Скажите, Владимир, а вы вправду Зенков?

— Да вам-то на что? — удивился Зенков и посмотрел на меня с какой-то тревогой.

А я не унялся:

— Я не привык. Я должен знать, с кем имею дело. Это как-то не по-людски. Мы одни, кругом снег, дубки и больше никого…

Я повёл рукой вокруг, ещё раз убеждаясь: действительно, никого и ничего, только деревья и снег.

— Да? Не по-людски? — тихо удивился Зенков и уже громче добавил: — А зарыть в землю своего убитого товарища и о нём не вспоминать — это по-людски? А о близких этого человека, для которых он вдруг навсегда исчез, вы подумали? Чурка, Аксёнов, это если деревянный пенёк топором расколоть. А если не получится, то колуном, и тогда будет чурбан заскорузлый, и я вас зря вечером пожалел, про науку говорил. Бить надо было!

Я вовремя среагировал, выставив вперёд кайлу, но Зенков одной рукой отдёрнул её в сторону, а другой ударил меня сбоку по голове. Выронив кайлу, я упал на бок, а он несколько раз несильно, но обидно, как пацану, нашлёпал мне по затылку. Я опять туго соображал, потому что всё порывался спросить: за что? Но, слава богу, молчал. А Зенков зло приговаривал:

— Конева утопили… Этого пьяного алчного дурака. Какой бы он ни был, но это убийство! А Виноградов?! Виноградова-то вы, скоты, должны были похоронить, как положено. Вернуться, откопать, привезти на кладбище и похоронить! В гробу! Вот как по-людски-то! А вы же чурка, Аксёнов, дуб-дерево! И бить вас надо каждый день!

Плавно подняв руку, Зенков отвесил мне последнюю затрещину и буднично распорядился:

— Достаньте из рюкзака одноразовые перчатки, они скоро понадобятся. Я поработаю.

— А…

— И покурите пока.

Перчатки я достал — серые, с синими пупырышками со стороны ладоней, ушёл в соседний ряд дубков и сидел там, прислонившись к круглому стволу. Дым от сигареты казался холодным, со стальным привкусом. Я курил и куском снега тёр лицо, чтобы не чувствовать слёз. Зенков меня бьёт, даже не бьёт, а затрещины отвешивает, как пацану, а я тру снегом лицо, и по щекам текут слёзы — почему?

Скажи мне кто неделю назад про эти дубки, яму, кайлу… Да как же я тут оказался?! А вот оказался! И старательно копаю яму, в которой лежат останки Паши Виноградова. Получил подзатыльники от какого-то Зенкова и пустил слезу. Рыдать надо, а не слёзы лить — сколько времён сошлось у этой ямы! Тишь, кругом серый снег, дубки стоят с пятьдесят восьмого года, когда меня ещё на свете не было…

Глава 16

Каждому своё

1

Когда наткнулись на Пашу, устроили обед. Мы снимали землю аккуратно, слой за слоем. Пошли гнилые тянущиеся лоскуты одеяла, пятна ткани майки, почти целый брючный ремень… Тела никакого не было, а что было, я не понимал. Может быть, Зенков понимал, но я не спрашивал. Потом наткнулись и на череп. Он высоко почему-то лежал. Зенков копнул рядом, пошуровал ножиком, севшим голосом произнёс:

— Давайте перекусим. Потом будет некогда.

Мы отошли в дубки, расположились и медленно съели по холодному окорочку с хлебом. Напились чаю. Тишина замерла в посадках, и мы молчали.

Когда Зенков вернулся к яме и стал раскладывать рядом с ней полиэтиленовые пакеты и бечёвку, я отправился с сигаретой к оврагу. Зимний, он уютным оказался, домашним каким-то: заваленный снегом, а склоны сизые, серые, чистые. А вот съехать бы по склону наискось на старых лесных лыжах и, не останавливаясь, по днищу выкатиться вниз и свернуть влево! За поворотом будет огромный котлован оврага, потом узкий проход на конус выноса и путь на Волгу. И там исчезнуть — раз и навсегда… Я сунул сигарету обратно в пачку, надел одноразовые перчатки и вернулся.

Я не испытывал никаких потрясений или угрызений совести. Я даже не нервничал. Ровно, вполне по-деловому я смотрел на то, как Зенков ножом тщательно счищает с черепа Виноградова суглинок, освобождает от него глазницы, окапывает череп со всех сторон. Череп лежал, чуть наклонившись к правому плечу. В левой части лба, там, где я и сказал, Зенков нашёл отверстие от пули. Он очистил его, потом расковырял. И я увидел круглую дыру в лобной кости — чёрную и глубокую.

И услышал запах. Непонятный и неприятный. Словно исходивший от неведомой чёрной патоки земли…

— Теперь обкапывайте туловище, — сказал Зенков, вылез из ямы и сел рядом с ней на корточки.

Он очищал снегом ножик, а на меня смотрел недобро. Пулевое отверстие его расстроило? Нет? Я не подумал о простой вещи — о минерализации тела. По-простому говоря, о том, что тело в земле в землю же и уходит. Но, видимо, не это его волновало. Я пошёл в ноги Виноградову, а Зенков резко скомандовал:

— Назад! С груди начинайте! С рук! Вы же ему руки сложили?

— Сложили… А при чём здесь руки? И что вы вдруг кричите?

— Я так командую, — Зенков встал и повесил кайлу себе на левое плечо, — а вы копайте, Аксёнов, аккуратнее копайте. Вам сейчас надо быть очень, очень аккуратным, а то я вас не бить, а убивать начну.

— Это почему?

— Держите нож.

Зенков не ответил на вопрос, а я не знал, что и думать. Я копал и, действительно, старался делать это аккуратнее. Рёбра провалились, я вынул несколько, положил на край ямы. Почти сразу показались кости левой кисти руки, они съехали влево, я ножом стал их выковыривать…

— Оп-па! Что это?

— Это часы, — ответил я с какой-то нелепой назидательностью.

Ещё чуть поработав ножом, я подал Зенкову наручные часы Виноградова: старый «ЗиМ», с синим циферблатом и большими цифрами. Сейчас они, конечно, были ржавыми, хотя кое-где корпус неожиданно поблёскивал, а за мутным, грязным стеклом виднелась белая стрелка.

— Ну, что ж, — Зенков неожиданно улыбнулся, снял шапку и вытер ею лицо, — проверка прошла благополучно. Человек был действительно убит выстрелом в голову, что подтверждает пулевое отверстие. И в грудь. И это действительно Виноградов Павел Сергеевич.

— А… — не понял я.

— А не Конев. Вы ведь деревянный человек, а от таких можно ждать любой пакости. Особенно тогда, когда они спасают свои шкуры. А про эти часы я знаю от тещи. Она их помнит, случайно проговорилась. Есть и фотография.

Я, холодея, замер.

— То есть вы думали, что я вас мог обмануть, и это на самом деле не Виноградов, а Конев, и тогда…

— А вы как сами-то считаете, Аксёнов? — Зенков едко улыбался. Кайлу он опустил вниз.

Я молча сглотнул ставшую густой слюну, а Зенков, продолжая снисходительно улыбаться, поучал:

— Правду говорить всегда лучше. Даже выгоднее. Все это знают, но почему-то многие лгут. Их потом наказывают, даже убивают, а они удивляются. А вот вы не соврали, и вам повезло.

Он выглядел бледным, и он не шутил. Правда, глаза его, слегка выцветшие, быстро набрали прежний зеленовато-серый оттенок, и румянец снова полз по лицу.

— А судьи кто? — Я смотрел снизу на Зенкова и пробовал представить, как я его бью лопатой. Резко, решительно, под подбородок… Не получалось.

— Совесть — главный судья, Аксёнов. Совесть. Ей всё равно, кто мантию надел.

Он аккуратно положил часы в пакетик и спрятал в кармашек рюкзака.

— Продолжим?

— Я отдохну.

Внутри всё мелко дрожало, и унять дрожь не удавалось.

— Что ж, отдохните, вам не повредит.

Зенков шагнул в яму и стал работать лопатой, а я отошёл в соседний ряд, подержался голыми руками за ствол дубка — он был прохладный, но быстро согрелся. Зачем мне было лгать? Ехать сюда и лгать — это глупо. А зачем Зенкову мне верить? Раньше я сильно заблуждался, полагая, что есть люди очень умные, умные, среднего ума, глупые и совсем дураки. Себя я самонадеянно относил к очень умным, особенно после защиты докторской. Но всё иначе! Нет умных и глупых — ум и глупость сидят в каждом и по-разному проявляются в зависимости от ситуации. И кто-то глупость являет миру, а кто-то — ум. А вот что заставляет человека проявляться с той или другой стороны? С чего он умный или дурак? Что, и здесь решает совесть?

Я приходил в себя несколько минут. Воздух-то какой чудесный был в дубках! Не слишком, кстати, они потолстели за четверть века, всё же дуб растёт медленно… Надышавшись вволю, я вернулся и присоединился к Зенкову.

— Павел Сергеевич нас простит, если мы соберём не всё, — сразу пояснил Зенков. — Я перед отъездом поинтересовался строением скелета человека. Оказывается, сколько в нём костей, до сих пор господа учёные не знают. Скелеты учебные делают, в атласах подробно расписывают, где какая кость, как называется, а сколько их всего — не знают…

Я не смотрел на Зенкова, но по голосу слышал, что он хоть и легко, хоть и с недоумением, но усмехается. Хотелось осадить его, с руководящей простотой встречно упрекнуть в не совсем тщательной подготовке — маски-то мог бы предусмотреть, запах же! Обыкновенные медицинские маски. Но я помалкивал — боялся. Привыкал уже следить за собой.

— Одни говорят, что двести шесть, другие — двести двадцать. А третьи, самые хитрые, утверждают, что более двухсот. Кстати, вот вам, Аксёнов, хороший пример непоследовательности науки: учёные уже изучили хромосомы, вычислили геномы, через изменения генов модифицируют продукты питания, а сами — костей сосчитать у скелета не могут! Как вам это нравится?

Я работал молча. А действительно — почему не сосчитали? Что, у разных людей разное количество костей?

— Весит же чистый скелет взрослого мужчины примерно десять килограммов, — наставительно закончил объяснение Зенков. — Наш, с прилипшим грунтом, будет килограммов двадцать или больше. Считаем, что больше. Так что — найдём ключицы, не найдём ключицы…

2

Мы нашли ключицы. Мы почти всё нашли, а мелкие кости стоп и кистей рук искали не очень напряжённо. Мы устали. Я видел, что Зенков устал, хотя разговора об этом не заводил. Да и просто — работа подошла к концу сама собой. Световой день заканчивался, тем более что солнце так и не явилось. Это удача. Здесь летает, как сообщил Зенков, Ан-2 — машина простая и надёжная. И если Ан-2 не полетел, то и никто не полетит. Зенков серьёзно отнёсся к погоде, и она не подвела: облётчиков не было.

Сидя на скомканных плащах, мы отдыхали. На плёнке лежали полиэтиленовые мешки с останками Виноградова. Оставалось их сложить в рюкзак, закопать яму и замаскировать её. И отправиться назад.

— Хорошее место выпало моему тестю для завершения жизни, — вздохнул Зенков, — тихо, дубки стоят, от людей далеко, а к Волге близко.

Вы как, Аксёнов, силы-то есть? Запах, конечно, неважный, да, но терпимо. Да и запах от земли всегда голову кружит. А нам ведь ещё спускаться. А потом два с лишним километра по льду с грузом. Вот уже там будет чистый воздух, ветерок…

— Ничего, — ответил я, — главное, что не холодно.

Вот уж верно — ко всему привыкает человек. Неделю назад я и вообразить не мог себя в роли… Землекопа? Осквернителя могил? Это не могила. Археолога? Бред, конечно, бред. Но вот я собирал ножом отдельные косточки, очищал их и считал это нормальным делом. Косточки были не просто человеческими, а Паши Виноградова, старого приятеля, убитого более двух десятков лет назад. И я старался хорошо и быстро делать вполне механическую и нужную работу. Ну да, дуб-дерево, и я чувствовал себя… деревянным? Я устал копать, но теперь оставалось лишь перейти через Волгу: просто взвалить на плечи рюкзак с Пашиными останками и, медленно шагая, перенести его на левый берег. По лыжне до тропы, а далее — ножками. Я выдержал, осталось недолго, и всё наконец закончится.

И как приятно будет потом вернуться и облегчённо жить!

В глупую ухмылку складывались губы. Отвернувшись от Зенкова, я разглядывал бурые дубовые стволы, на которых почему-то видел исчезающие перламутровые полосы и корявые ветви с прилипшим к ним серым снегом.

Боже мой, как я хотел, чтобы всё это закончилось! Как же я хотел, чтобы всё это наконец прекратилось, остановилось, завершилось, как же я сильно этого хотел!

— А теперь кое-что проверим.

Зенков поднялся и сунул мне в руки кайлу.

— Разомнитесь напоследок, Аксёнов, другого случая не представится.

— Зачем? Мы же всё нашли? Что ещё-то?

Ведь это же издевательство получалось! Всё заканчивается наконец-то, ясно же всё! Что ему от меня надо? Что?..

— Не забывайтесь, Аксёнов! Я в любой момент готов снести вам голову, — ровно ответил Зенков, показал мне штык лопаты и медленно провёл рукой по острому его краю. — В любой момент. Но я о другом. Вы, конечно, бывали в музеях?

— Конечно.

— Значит, знаете, что самый интересный экспонат вы обнаружите тогда, когда, закончив осмотр, отправитесь на выход. Внезапно, вдруг! Разве не так? Так что рубите грунт, Аксёнов, рубите.

— Но…

— Я думаю, недолго. Я думаю, нас ждёт сюрприз. Особенно вас.

Недолго? Я сжал зубы, терпеливо снял телогрейку, свернул, бросил на рюкзак. Начиналась очередная проверка Зенкова, я это чувствовал и очень злился, но и сейчас, так же как и в случае с часами, не понимал, в чём дело. Ну, не понимал! Догадывался только, что он не шутит и что-то здесь серьёзное, а что?

— Владимир, всё же кто вы?

— Я инженер Зенков. Именно в этом качестве я и останусь в вашей памяти. Приступайте! Медленно и аккуратно!

Взяв удобно кайлу, я стал углублять яму, медленно продвигаясь от одного её края к другому. И аккуратно. Ни слова не говоря, Зенков лопатой старательно выбирал грунт и выкладывал его на кучу грунта, выбранного ранее. Зачем? Скоро совсем стемнеет, что он задумал?

— Но зачем?

— Рубите, Аксёнов. Разгадка на носу. На носу кайлы, конечно.

Пройдя яму вдоль, я развернулся и продолжил кайлить. Медленно, аккуратно и нехотя. Зло бил я кайлой в грунт и терпеливо сопел. Ведь должно это когда-то кончиться? Ведь должно?!

— Стоп! — воскликнул вдруг Зенков и показал пальцем. — Ещё раз туда же!

Я ничего не понял, но повторил удар и сейчас же сообразил, почему насторожился Зенков: под кайлой что-то проскрежетало.

— А ну, ещё!

Несколько раз с ожесточением я ударил кайлой в грунт: стук был металлический, глухой. В земле что-то лежало.

— Оп-па! Обстукивайте вокруг! — Зенков довольно показал пальцем. — Вокруг, вокруг!

Я бы его с радостью ударил. Прямо кайлой, прямо в его сосредоточенное лицо. Да только в земле было то, что хуже Зенкова, на этот раз я догадался сам! То есть не догадался, а догадывался. И догадывался тупо и медленно, потому что поверить не мог.

Загнав глубже кайлу, я вывернул из земли какой-то непонятный твёрдый ком и узнал в нём чугунок. Это сразу открылось — небольшой пустой чугунок на литр-полтора, наверное. В земле он лежал донцем вверх на перевёрнутой глиняной крышке. Крышка раскололась, видимо, от моих ударов.

— Терпение и труд всё перетрут, — довольно улыбаясь и потирая руки, заявил Зенков. — А то ведь часто бывает так, что, берясь за дело, не можешь и представить, сколько сделать предстоит, и не верится, что сделаешь. Так, Аксёнов?

Зенков даже потянулся всем телом от удовольствия, даже закряхтел, даже хлопнул себя руками по бокам, а потом сел на свой плащ и, назидательно покачивая вытянутым вверх пальцем, пояснил:

— А это обманка, старый приём устроителей кладов: положить для отвода глаз сверху что-нибудь заманчивое, похожее на клад. Тогда алчный кладоискатель обрадуется — он же нашёл, правда? А почему находка не так уж и существенна, так он и думать не захочет.

— Что же это за обманка…

— Да не это обманка, Аксёнов, а то, что вы нашли в девяносто втором году! Рукомойник с рублями! Двадцать три серебряных рубля! Вот что было обманкой!

Я тупо разглядывал чугунок. Снял перчатки, пошарил внутри. Ничего я там, конечно, не нащупал, медленно вертел его, пачкая и морозя руку.

— Так вы поняли, в чём дело, профессор? Нет?

3

Зенков продолжал называть меня профессором, и в этом почтительном ехидстве было слышно сочувствие. Если бы я что-то соображал! Но я не соображал совсем. Я понял, но не мог соображать, да и не хотел этого делать, а просто дышал сырым, холодным воздухом, слышал сладковатый запах земли, пытался сглотнуть и не мог.

В термосе оставалось немного чаю. Зенков плеснул мне в стаканчик.

— Присаживайтесь, Аксёнов, выпейте. И давайте я вам телогрейку накину.

Меня бил озноб, от чая стало легче. Я сидел на плаще, согревался под телогрейкой, чугунок лежал рядом, Зенков к нему и не притронулся.

— Хотите коньяку?

— Нет. Я уже ничего не хочу.

— Ну, тогда закуривайте!

Сизый табачный дым вернул меня к действительной жизни. Нет, не дым, конечно, — просто, когда я доставал сигарету, разминал её, нашаривал в кармане зажигалку, когда прикуривал, прятал зажигалку, то есть совершал привычные движения, я успокаивался. Курил-то я уже так, непонятно для чего. По привычке.

— Когда Богданов испытывал действие радиолокатора, ему под руку попалась кастрюля. Чугунок надёжнее, но ясно это стало только что, — пояснил Зенков. — Давайте его сюда.

Он подставил раскрытый полиэтиленовый пакет, и я опустил туда чугунок. Стволы дубков за спиной Зенкова показались чёрным вечным частоколом. Впрочем, почему вечным? Возраст посадок перевалил за полвека. Ветки соседних дубков росли навстречу друг другу, получалась странная пугающая решётка. Он мог бы и не говорить про надёжность чугунка.

— Отдыхайте, а я вам растолкую ситуацию.

Я мелкими глотками пил тёплый чай, а он растолковывал:

— Самое загадочное слово в отчёте помните? Кау-гау помните? Я думал об этом. Ещё до встречи с вами. Пытался разобраться, даже мучился. Литературу о кладах поднял. В итоге кое о чём догадался. Догадку надо было проверить. Вот вы, Аксёнов, ударным трудом и добыли доказательство.

Из кармашка рюкзака Зенков вытащил маленький блокнот, карандашом что-то написал и показал мне. В сером, неверном свете завершающегося дня видно было плохо, но вдруг в его руке появился фонарик-светлячок, и я увидел едкую надпись кау-гау.

— Написано это неправильно, — сказал Зенков, — просто так легче запомнилось. В рифму. Кау-гау. В оригинале было, конечно, по-другому. Вот как.

И он написал куа-гау.

— И не через чёрточку, а вместе. Слитно. Смотрите!

Корявым почерком он добавил на листке куагау. Цвет у надписей был зелёный.

— Я понятно толкую?

— Нет…

— Ну да, это сложно. А теперь напишем то же, но не русскими буквами, а латинскими.

Он написал: cuagau.

— А прочитаем русскими, — вздохнул я, — сиадаи. Так, что ли?

Зенков задумался и тоже вздохнул:

— Сразу видно умного человека, но это не сиадаи, а ку, аг, ау! Только писать надо с заглавной буквы. Это и есть разгадка!

И он тремя росчерками написал латинскими же буквами: Си, Ag, Au.

— А теперь прочтите, как звучат полностью эти обозначения химических элементов таблицы Менделеева. Ну!

Я молчал. Я не хотел читать эти символы и понимать то, что видел на маленьком листке блокнота. Это оказалось так просто, так ясно, что никакого стыда не хватало, чтобы признаться.

— Это купрум, аргентум и аурум, — пояснил Зенков. — Купрум в виде медного рукомойника вы утопили в Волге. Аргентум в виде серебряных рублей поделили с Латалиным между собой. Аурум в виде золотых изделий располагался в чугунке. Слова записки это много денег как раз про содержимое чугунка. Не рукомойника, Аксёнов, а чугунка! Про то самое содержимое, ради которого пресловутый Тадер, если, конечно, это Тадер, сжёг свой завод, а ваш друг Латалин…

— Тварь!

Глава 17

Почему вам повезло?

1

Это я так сказал: «Тварь!» Как раз в тот миг, когда Зенков произнёс фамилию Латалина, до меня дошло, почему Латалин назвал свой автосалон «Феникс». Как птица феникс из пепла, возродился в нём Гремячевский судоремонтный завод! Тот самый, который для получения страховки сжёг Тадер. В тысяча девятьсот десятом году.

Я отполз к дубкам, сунул голову в снег и начал ею возить туда-сюда и по сторонам. В снегу пахло холодом, землёй, какой-то травой и, очень слабо, дубовыми листьями.

— Оп-па! — встревоженно воскликнул Зенков. — Какой чувствительный! А вам ещё Волгу переходить! С грузом. Не расслабляйтесь!

Медленно поднявшись, я постарался сосредоточиться. Зенков встал и подошёл ко мне.

— Вы слышите меня? — спросил он чуть погодя.

Я кивнул.

Руками смахнув снег с моей головы, Зенков надел на неё шапку, ударил несколько раз по плечам.

— Да-да, — сказал я, — я в норме.

— Тогда давайте восстановим события. Напрягитесь. Итак, после того, как Конев застрелил Виноградова, он сосредоточился на куске грунта, в котором потом оказался рукомойник. Так?

— Так. Урыльник. Да.

Немного снега попало мне за шиворот, сейчас он таял, и холодная капля скатилась по спине.

— Вы с Латалиным разбежались и встретились у волжского обрыва. Дальше.

— Дальше Конев спустился к конусу выноса. Потом…

Я замялся. Я вспомнил, как мы с Латалиным остановились на берегу, наблюдая за Коневым. Как мы дрожали от страха и ненависти…

— Потом вы с ним покончили! Так?

— Так.

— Дальше!

— Дальше мы расстелили палатку и положили на неё Конева. Латалин взял с собой одеяло и пошёл сюда. Я завернул в палатку тело Конева. Напихал камней, обвязал. И утопил в воложке.

— Сколько времени это заняло? Ваша работа.

— Час, наверное. Я ведь ещё и за медикаментами на остров плавал.

— Зачем?

— Когда Латалин убегал от Конева, то напоролся головой на сучок. Рана сильно кровила.

— Дальше.

— И когда поднялся сюда, то Латалин уже положил Виноградова на одеяло. И яму углубил. Примерно на штык. Или чуть больше. Ну…

Через много лет я мысленно увидел яму, мёртвого Пашу, лежащего на одеяле, ночь. И пахло почти так же, как и сейчас, — свежевыкопанной землёй.

— Вот за час он наткнулся на чугунок и вскрыл его! — определил Зенков. — А когда увидел содержимое — сломался! Иначе сказать, исчезли нравственные ориентиры. Мозг, конечно, заработал бешено, а мысль у вашего друга Латалина свербила одна: взять всё себе! Только себе! И никому другому — одному себе! Вот тогда то, что было в чугунке, он вынул и рассовал по карманам, а чугунок тут же, в яме, прикопал. Такой след оставлять на поверхности в посадках, конечно, нельзя, а спуститься к воложке и утопить он не успевал.

— А почему не в рюкзак?

— Вы брали рюкзак под будущие сокровища?

— Павел брал.

— Нет, вряд ли. В рюкзаке их могли вы случайно обнаружить. Да и зачем? Наверное, там было что-то небольшое по объёму. Поэтому в то время, как вы возились с телом Конева и плавали на остров за бинтами для своего друга Латалина, истекающий кровью друг лихорадочно осваивал найденное богатство. — Зенков хохотнул. — Какой восторг! И что было дальше? Вы поднялись наверх, закопали Виноградова, спустились вниз на конус выноса, ну и…

— Он сел в лодку и повёз на остров вещи.

— А вы?

— А я остался уничтожать следы.

— Ясно. На острове он переложил добычу в свой рюкзак. Аккуратно завернул в…

— Тварь!

— Да уж, — усмехнувшись, протянул Зенков, — не ангел. Кстати, ему было тяжелее, чем вам. Морально. Ведь он на свою совесть взял убийство Конева — раз! Присвоение чужого — два! И предательство, притом тяжкое, — три! Он же вас, Аксёнов, банально предал! Кинул, как сейчас говорят. Да ещё ехал потом с вами до самой Москвы, играл роль верного товарища, оберегал! Должно быть, боялся разоблачения, трясся внутри, как осиновый лист, но виду не подавал. Великий лицемер! Наверняка сомневался, думал: а не сказать ли правду другу Аксёнову? Не разделить ли с ним ценную находку? А? Вы не удивляйтесь: хорошие душевные порывы бывают и у откровенного отребья, а тут — старинный друг Латалин, как же! Кстати, рана у него как себя вела?

— Кровь я остановил, бинтом и пластырем прикрывал рану. Под кепкой было не очень заметно…

Как-то отечески Зенков взял меня за плечи, с любопытством заглянул в глаза и продолжил:

— И пятнадцать лет ваш друг Виктор Латалин жил в своё удовольствие. Судьба ему дала шанс, и он его использовал. Почти пятнадцать лет счастья! Ведь для него в этом и был смысл бытия! С той минуты, как он вскрыл чугунок с кладом. Понимаете? Материальное благополучие, неограниченные возможности, приятные моменты, уважение таких же высоких ценителей сладкой жизни, как и он сам. Автосалон, чувство гордости, уверенности, превосходства над остальными мелкими сошками, вроде вас. Успешный предприниматель! Хозяин жизни! Счастливчик!

Зенков, похохатывая, хлопал меня по плечам, подмигивал, как будто поздравлял с победой. А может, и в самом деле поздравлял?

— А счастье завершилось внезапно. Утром на автостоянке за рулём автомобиля. Метким выстрелом убийцы, нанятого более решительными ценителями жизни. Каждому — своё, Аксёнов, не так ли?

Я силился что-то сказать, да только язык не шевелился. Шевелились кисти рук — они раскрывались в стороны, а потом бессильно падали вниз. Слова я забыл. Зенков с мимолётным любопытством посмотрел на мои руки и продолжил:

— Вам повезло, Аксёнов, не вы добрались до чугунка. Могли бы, если бы Латалин остался паковать и топить Конева. Но остались вы — и не добрались. Потому-то вы сейчас и живой. А почему вам повезло? Или вы считаете, что вам не повезло? А как вы в самом деле считаете?

Что-то было в его словах затаённое, отчего заныло сердце.

2

Спустились сумерки. В неверном свете пасмурного неба мы были непонятно где. Ночью легче жить, чем днём: много лишнего исчезает. На рассвете жить просто невозможно: ясность является необыкновенная. А в сумерках тяжело, так как чересчур много непонятного, и оно давит. Но я всё же взял себя в руки.

— Что там могло быть, в чугунке?

— Да, видимо, кольца, камни и тому подобная мелочь, — легко пояснил Зенков. — Монеты. Золотые царские пятирублёвики. Составил Тадер столбиком штук двадцать таких монет, завернул в бумагу. Разложил колбаски по чугунку и всё спрятал. Немцы аккуратисты. Но, скорее всего, колечки и перстеньки на нитку нанизал. Весу меньше, цена выше. Рубины, изумруды, серьги, кулоны… Как вы думаете, Аксёнов, это Тадер чугунок уложил кверху донышком?

— Нет, конечно. Всё бы просыпалось.

— Значит, ваш друг Латалин.

— Ну, какой друг…

— Теперь-то, конечно, не друг, теперь тварь. Довольство сквозило в словах Зенкова. Чёрт бы его побрал, умника, — я его вполне понимал и завидовал! Он же какое-никакое, а открытие сделал! Он разгадал тайну кау-гау, потому что подошёл к делу серьёзно, творчески, думал об этом, напрягался и получил в итоге вполне грамотную рабочую версию: кау-гау — это купрум, аргентум, аурум, то есть именно это и есть много денег. Это и есть клад! И доктор наук Аксёнов, махая кайлой, эту версию подтвердил. Остальное Зенкова уже не интересовало. Он гордился открытием, имел право…

— Кстати, Аксёнов, вы узнали, как расшифровываются инициалы Тадера? Э.К.? Время было…

— Зачем?

— Разумеется, вам это ни к чему. Вам ведь главное — досада от того, что клад оказался несерьёзным. Двадцать три рубля! На двоих. Стоило ли огород городить? А его звали Эдуард Карлович.

— И что? — тупо спросил я.

— Так, — задумчиво проговорил Зенков. — Забавно. Вроде и не нужно это чурке, а теперь чурка в курсе, и что-то изменилось. Не так ли?

Я униженно молчал. Странно — и впрямь как-то иначе стало… Но как?

— И ещё. Наверное, некстати, но ещё после нашей встречи в Кусково мне пришло в голову вот что. Почему вы не предложили Коневу поучаствовать в… раскопках? Ну, отдали бы ему тогда четвёртую часть, а? Да он бы и сам к такой пропорции пришёл. Как? Совместный труд сближает.

— Вряд ли.

— Хорошо, отверг бы он ваше предложение, чёрт с ним — алкаш и есть алкаш. Но почему не предложили?

— Не знаю…

А я и впрямь не знал и даже не представлял. Как это? И в голову не приходил такой вариант. Действительно, почему?! Со стороны, конечно, видней, но… Никто не хотел уступать. А в итоге? Добил меня Зенков…

Мы сидели на краю ямы. Она густо пахла землёй и ушедшим временем. Вокруг ощутимо темнело.

— Вот и передохнули. — Зенков встал. — Как говорят господа учёные, отдых — это перемена деятельности и переключение мозгов. Закругляемся?

Яму забросали быстро. Утаптывали беспорядочно, положили дёрн, разметали над продолговатым холмиком снег — вот так всё и кончилось.

Конечно, видно было, что люди здесь работали, но кому на это глядеть? Смотрителю газопроводов? Ну, раскопает Лукоянов яму, а там ничего. Это, кстати, должен быть или сам Лукоянов, которому мы оставили бревно с лопатой, или, скорее всего, его сын, тоже Лукоянов. Такие должности занимают по наследству. А — пустое! Зря, что ли, Зенков чугунок в пакет положил? Не полезет Лукоянов в дубки.

Почему же мы не предложили Коневу пойти вместе с нами?

Всё закончилось, наступила пора возвращаться. Рюкзаки уложены, инструменты в руках, лыжи — вот они. Надели плащи. Холодало, но пока не сильно, тем более что мы находились в движении.

3

Рюкзак с останками Виноградова Зенков повесил мне на плечи — я и не подумал возражать. Тяжёлый оказался рюкзак — больше пуда весом. Остальное нёс Зенков. Возвращались по своей лыжне. У края обрыва, недалеко от разлапистой сосны, примерно там, где мы с Латалиным прятались от Конева, остановились. Гремячево за Волгой исчезло, только отдельные огоньки расплывчатыми точками светились сквозь сумеречный туман надвигающейся ночи.

— Просторно, — сказал Зенков и повторил: — В хорошем месте лежал отец моей жены. А там, справа, что за огоньки? Отары?

— Отары.

Мы несколько минут молчали. Если бы действительно я был настоящей чуркой, большой, толстой сосновой чуркой, блестящей на сколе, то самое время и место было бы сейчас упасть с обрыва, пролететь метров двадцать вниз, подскочить, пролететь сквозь корявый кустарник и навсегда зарыться в снег…

— Дело кончено, — вздохнул Зенков. — Принципиально всё ясно. Очень меня волновала загадка кау-гау, думал, так и не разгадаю. Нет — всё раскрыто, можно гордиться. Итог, правда, настораживает. Из четверых, отправившихся за кладом, двое убито. Ладно. Из двоих оставшихся в живых один оказался негодяем, он же, получается, ограбил своего товарища! Цинично и хладнокровно. Но и он на том свете. И это ладно! А его товарищ только что получил убедительное свидетельство подлости… друга не друга, но ведь приятеля? Тварью вы его сгоряча назвали, и вы были искренни, я заметил! А искренность для деревянного человека — редкость. Конечно, Аксёнов, моё неожиданное появление внесло сумятицу в вашу благополучную жизнь, но история будто бы закончилась? Будто бы всё? Осталось через Волгу перейти. Так нет же! Чугунок-то, который вы откопали, потребует от вас серьёзных усилий. Мозговой, а главное, душевной активности. И надолго, если не навсегда. Вот ведь в чём дело! И меня рядом не будет, Аксёнов, уже через пару часов не будет! Теперь это только ваша история! Смотрите, смотрите, как прямо на глазах густеет воздух! — Зенков чему-то бурно удивился. — Прекрасно! Прямо на глазах!.. Закуривайте…

— Не хочу.

— Чугунок — это, конечно, условность, Аксёнов. Другое тут главное, и вы именно о другом должны думать! Не я, а вы. А вы боитесь. Вижу — боитесь. Кроме того что кау-гау — металл, есть кое-что более любопытное. Нужна помощь?

— Не знаю…

И вправду я не знал, о чём думать. Просто не представлял! Словно голова разбухла, серое вещество в ней превратилось в беспомощную жижу, и только одна мысль, если, конечно, это можно назвать мыслью, медленно плавала в закупоренной моей тупости: скорее бы это кончилось! Скорее бы!

— Никак я в толк не возьму, почему вам, почему именно вам завещал Богданов клад? Почему именно вам четверым? Ясно, что не от любви и нежности, и ясно, что он вам не был должен, но тогда почему?

— У нас с Богдановым были хорошие отношения, мы…

— Оп-па! — Зенков весело рассмеялся и глянул на меня.

Его удивлённо-снисходительный взгляд едва не вывел меня из себя, и я едва не бросился на него, уверенного и сильного. А он продолжил:

— Особенность вашего деревянного мышления в том и состоит, что не умеете вы сопоставлять простые вещи. А иногда даже не умеете их и обнаружить. А ведь Богданов свой отчёт дал не вам четверым вместе, а вам троим, то есть он дал его Виноградову, который, как Богданов хорошо знал, сообщит всем не всем, а двоим — точно. И отдельно дал отчёт Коневу. А в отчёте вы упомянуты четверо! Вы знаете про Конева, Конев знает про вас, и вас — четверо! Три и один — но четверо! А почему? Почему именно вы?

— Вы полагаете, что он сделал это с умыслом?

— То, что он был мудрым человеком и знал вас лучше, чем вы себя, очевидно.

— Но тогда… — Я не понимал Зенкова.

Он неподвижно стоял лицом к Волге и строго, уверенно и даже напряжённо смотрел вперёд. И дышал ровно, спокойно, даже с наслаждением! Он наслаждался. Волгой, диким пространством впереди. И именно туда, в эту бесконечность, произносил слова, которые я старался усвоить. Да только не очень это получалось, потому что в разбухшей моей голове, в расплавленных мозгах плавала тупая и ленивая мысль: скорее бы это кончилось! А Зенков говорил вкрадчиво, словно касаясь тайны и не собираясь её узнавать:

— Про Богданова я кое-что выяснил. Он прожил серьёзную, достойную жизнь и людей понимал. Что-то вы сделали ему, что-то странное, мелкое даже. Сделали и забыли. В вашей среде это сплошь и рядом. Не подумав, походя, что-нибудь сотворят, тут же забудут и продолжат прежнюю жизнь как ни в чём не бывало. А в итоге выйдет трагедия. Как бы само собой получится, как бы — судьба, кто же мог подумать? В общем, вы сотворили какой-то пустяк, а выросло зло.

Конечно, изначально Богданов занимался кладом с большим личным интересом. Даже с азартом! Как же это здорово — искать и найти! Он нашёл, вдруг остановился и всё передал вам — берите, ребята, вот вам клад! Это много денег! Да отчего же? Как это? Почему? За хорошие отношения! Просто чудо какое-то… Волга, да зимой, ночью, да так широко, что и краёв не видно… — Сменив тему и неожиданно замолчав, Зенков вкрадчиво спросил: — А вы знаете, что Богданов во время наступления в Польше был ранен? Какой-то есть там городок, называется Кельцы. И ранен легко, потому что свою часть догнал ещё до наступления на Берлин…

Я не знал. И молчал в ответ. На секунду мне показалось, что сейчас Зенков меня ударит по голове, но тут же стало ясно, что я уже рефлекторно готов к удару. Зачем ему меня бить, ведь я молчу, держу мысли при себе. Есть они или нет — другой разговор, но если молчать, то этого не видно, так что лучше молчать. Ну вот, откуда я мог узнать о ранении Богданова? Да ещё в Польше? Хотя Зенков-то узнал…

4

Если в Польше, то, значит, тогда была зима, хотя какая в Польше зима…

— Вы помните, каким годом датируется последняя запись в отчёте Богданова? — спросил Зенков.

— Не помню. — Я полез в карман и достал сигареты.

Оставалась одна, я знал об этом и хотел выкурить её на левом берегу, а закурил сейчас. Путешествие никак не кончалось, и я уже не желал так остро, чтобы оно скорее кончилось, а тоскливо вопрошал к вселенной: прекратится ли это когда-нибудь? А Зенков безжалостно отправлял меня в давние времена, в те, которые я плохо помнил и совсем не понимал. На меня он не смотрел — он смотрел вперёд, на Волгу, и любовался великой рекой.

— Тысяча девятьсот восемьдесят седьмым! И если бы у вас были, как вы считаете, хорошие отношения, так он вам и передал бы отчёт сразу, в восемьдесят седьмом! А вы его получили только в девяносто втором, после смерти Богданова. Пять лет он лежал у него на полке без движения, хотя ваши фамилии там есть. Как они туда попали?

Умолкнув, Зенков застыл. Его лицо скрывалось за капюшоном плаща, и только пар от дыхания свидетельствовал о том, что внутри этой темной оболочки — человек.

— Я почему-то думаю, что, если бы тогда, ещё в девяносто втором году, вы в этих оврагах друг друга перебили, все четверо, Богданов на том свете сильно бы порадовался. Пистолет, лопата, кайла, топор, ножи, ложки, миски, колышки от палатки, верёвки, да тот же чугунок — в качестве орудия убийства всё годится, и всё у вас тогда было под рукой! И как же вы тогда с Латалиным живые-то остались? Почему?

Со мной что-то происходило, а что — я и сам не понимал.

Так Зенков ещё ничего не знал о «Разъяснении»! Видимо, Павел счёл его за лирическое отступление — да ведь от руки оно было написано — и не стал копировать! Или Зенков не стал? «Не будучи до конца уверенным в правоте своего поступка, я тем не менее его совершаю»… Богданов это для нас написал, чтобы мы догадались, но, кроме меня, это оказалось никому не интересно, а я всё равно ничего не понял! А ведь это было очень давно, даже не в прошлой, а в позапрошлой жизни! Что-то такое… Оно медленно наплывало и проявлялось. Я верить не хотел, сопротивлялся, а это же было!

— И всё это у вас ещё впереди, — протянул Зенков, — лично у вас…

— Да, это мои проблемы, — решительно, хотя и наобум, ответил я заученной фразой, — и давайте их не касаться!

— Удивительно красивое место, — ответил Зенков. Так ответил, будто бы забыл о только что произнесённых словах и будто были мы просто туристы. — И летом, и зимой! Правда, летом я здесь ночи не видел, но как она сейчас хороша! Удивительное место!

В громадном сумеречном пространстве ничего не изменилось, лишь глубже стала чёрная стена ночи, наползающая на Волгу с востока. Я снял рюкзак и положил его рядом на снег. Не поднимаясь, вынул ноги из ременных креплений лыж. Молчанием и переходом к ночной красоте Волги Зенков, наверное уже не думая об этом, окончательно определял меня чуркой. Правда, чуркой в переносном смысле, в смысле — человек-дерево, человек-колода, отчего я деревянно вспоминал и вспомнил то, о чём и мельком подумать было нельзя. То есть подумать было можно, но нежелательно, а главное — нельзя, никак нельзя было с чем-то соединить…

Я повалился вперёд и поехал-покатился вниз по снегу и вместе со снегом, переворачиваясь в движении и радуясь снежному шороху. Господи, как же были хороши эти несколько секунд: падать, скользить в снегу и потом лежать в сугробе, неловко притулившись в корявых ветвях кустарника! И с радостью здесь остаться! Навсегда! Я лежал на боку снежным бугром, и снег прохладно таял на левой щеке.

— Вы дурак, Аксёнов! — вот что сказал Зенков, когда съехал вслед. — Сейчас пойдём по тропе, вот там и падайте! Хоть вправо, хоть влево, хоть вперёд. Главное, чтобы с толком падать. А вы рюкзак бросили, а здесь впереди кустарник, оплывины, вода сочится, слякоть — мы напрямик и за час не спустимся. Поднимайтесь. Полежите, если надо, и поднимайтесь.

Он упорно обращался ко мне на «вы», называл по фамилии и жалел. Меня жалел муж дочери Паши Виноградова, почти годящийся мне в сыновья! И я привык! Боже мой! Я лежал в снегу и беззвучно плакал. Тающий снег и слёзы текли по лицу. Что за истерика, в детство я впал, что ли? Зима, волжские горы и доктор наук, который лежит на склоне, униженно зарывшись в снег. На самом деле это ребёнок, и по щекам его текут слёзы. И это я? Да, это я!

Минут через десять мы с трудом поднялись вверх, к лыжам и рюкзакам. Зенков достал мобильник и позвонил:

— Дамир! Мы закончили, начинаем спуск к Волге и дальнейшее движение. Потихоньку подъезжай!

Молча собрались, поглядели напоследок на Волгу и по тропе, медленно, поминутно падая, спустились вниз, на конус выноса. А главное — спустили груз. Густо пахло влажным снегом, где-то в овраге шелестел ветер, журчал тихонько ручеёк.

Отряхнувшись от снега, собрались, вышли на лыжню, встали на лыжи и пошли. Склон за спиной казался совсем чёрным, а над Волгой впереди висел плотный туман. За ним слабо угадывалась левая сторона волжской долины.

Глава 18

На льду

1

Переход через Волгу выдался тяжким. Да, было тяжело, потому что именно я, размеренно шаркая лыжами, нёс рюкзак с останками Паши, и Зенков не обнаруживал желания помочь. Но что рюкзак! То, что на меня ещё навалилось, оказалось вообще непереносимым и давило сильнее, чем моя ноша. Дважды я останавливался, наклонялся и так отдыхал. Однажды, уже на середине пути, не выдержал — снял-таки рюкзак, размахивал руками, приседал и кланялся. Зенков терпеливо меня поджидал и ничего не говорил. Потом буднично заметил:

— Последний автобус от Гремячево на Бережки уйдёт через полчаса. Про маршрутки не знаю. Но если вы не успеете, то не страшно — вернётесь в гостиницу и уедете завтра. В любом случае останки Виноградова доставить на левый берег придётся именно вам. Даже если вы умрёте здесь, на лыжне, то придётся воскреснуть и доставить. Впрочем, вы это знаете. Хотите коньяку?

Признаться, он меня уже злил своими предложениями выпить коньяку. Всё узнал и подготовился! Я отказался: коньяк при физической работе ни к чему, а Пашины останки мне надо было перенести через реку в любом случае. Вот, шагай, падай и умри, а всё равно перенеси! Но не это оказалось главным, а то, что я всё вспомнил. Здесь, на волжском льду деревянным своим, дубовым разумом я стал понимать то, о чём догадывался Зенков. Только он ничего не знал точно и оттого не строил предположений, в каком направлении тут надо думать.

И я тоже не хотел! Упорно не хотел, но только помимо воли сложилась память в спутанную цепочку событий. События эти, ранее тусклые и даже одноцветные, соединились и разом окрасились всеми возможными красками и оттенками, отчего казались такими яркими, что и мелкие эпизоды как-то проросли в этот клубок и мерцали в памяти. Хорошо, что я нёс рюкзак: от этого дрожь уходила в шаги и тяжёлое дыхание.

Давным-давно, в год окончания института…

Мы собирались всей студенческой группой — совершить прощальный совместный вояж. Собирались оставить память на долгую жизнь о нас самих, молодых, уже не студентах, но ещё не инженерах. Так не хотелось расставаться, но ведь мы должны были расстаться, потому что жизнь торопила нас куда-то вперёд, далеко, туда, где интересно и неизвестно. И где что-то такое будет… Вот так! Грустно и нежно было на душе. Царил молодой энтузиазм, и радостный настрой охватил многих. Кто-то требовал путешествие подальше от людей, в лес или степь, кто-то в горы, а кто-то заявил, что надо ехать в цивилизацию, но чтобы место было дикое! И решили так: отправиться на неделю на Рижское взморье, а остановиться не в Риге или Юрмале, где собираются отдыхающие со всего Союза, где пансионаты и гостиницы, а поехать в другую сторону, туда, где артиллерийское стрельбище, и оттого никто не строит пансионатов, а значит, не так уж и много народа, но зато море, дюны и густые сосновые леса. Шумело человек пятнадцать, собиралось девять, а поехало и того меньше. Вот тогда-то и стало нас четверо, тогда, но не раньше: Паша Виноградов, Саша Конев, Витя Латалин и я. И Лена Богданова! Да-да, Лена Богданова, дочь профессора Богданова, которая училась в нашей группе.

Впятером решительно поехали, и добрались, и быстро устроились, ничего не зная и не представляя, куда мы направлялись. Получилось! И великолепно получилось — второй этаж частного дома, большая комната-зал нам четверым и уютная каморка для Лены. Море рядом, через шоссе.

Зал открывался на ничем не огороженную крышу крыльца, на которой мы сидели по вечерам и заворожённо смотрели на горящее в закатном солнце море. Его было отлично видно в широкий прогал между соснами: сначала сквозь ветви просматривался небольшой отрезок шоссе, к вечеру пустынного, потом песчаный пляж с перекрученной ветрами сосной, криво стоящей на жилистых корнях, и, наконец, плоское тихое море.

Такое далёкое прекрасное море…

С первого дня сложилось томительное настроение, и длилось оно до конца. Были мы предупредительно галантны, ухаживали за Леной весело и непринуждённо, развлекали её заботой, комплиментами, путешествиями, да и сами возбуждённо радовались всему, что бы ни случалось. Ездили в Ригу, ездили дальше и прошли всё юрмальское побережье, где по пляжу бродили отдыхающие, а среди них московские знаменитости — расслабленные, вальяжные. Нашли устье реки Гауи и обширную поляну возле него — пустынную, на вид такую подмосковную, уже прославленную, заполненную в воображении палатками, кострами, романтическим пением молодых голосов и гитарными переборами. Обнаружили протестантское кладбище и очень удивлялись строжайшему порядку, отсутствию оград, большому количеству цветов и игрушечной какой-то аккуратности. Наткнулись случайно на пляж нудистов — шли по берегу и вдруг оказались среди совсем голых людей. С испугу сделали вид, что ищем место для себя, невозмутимо прошли сотню метров, разом свернули в дюны и побежали в лес. Больше всего удивили нас на пляже голые мужчины средних лет — солидные, с животиками, с толстыми портфелями, они энергично шагали вдоль пляжа, то навстречу, то обгоняя нас. Их было мало, но не обратить на них внимания было нельзя. Время от времени они озабоченно поглядывали на обязательные наручные часы.

— Это моцион, — объяснил Конев.

— Как это? Почему?

— Рижанам в Риге душно, они днём отправляются на электричку, едут сюда, выходят к морю, раздеваются, складывают одежду в портфели и идут по пляжу. Туда или сюда. Купаются. Доходят голышом до следующей станции, там в лесу одеваются и культурно, в пиджаках и галстуках возвращаются в Ригу. Вся прогулка занимает часа два — два с половиной.

— А рабочее время? — удивился я.

Я тогда совсем ничего в жизни не понимал.

— Это люди свободных профессий, — пояснил умный Конев. — Учёные, редакторы, артисты. Скульпторы.

— Это мы видели цвет латышской интеллигенции? — уточнил Латалин.

— И не только цвет, — сострил Виноградов.

Разговор мы вели уже в лесу, куда напрямик сбежали от нудистов. Обширная черничная поляна оказалась интереснее голых людей на пляже. Крупная черника сама искала пальцы и медленно собиралась в пакеты, а вечером томилась в кастрюльке. Под горячую ещё чернику, сидя на крыше крыльца и глядя на красное закатное солнце, мы нарочито изящно пили кофе из простых ослепительно-белых чашек и считали себя настоящими европейскими интеллектуалами, потому что европейские интеллектуалы, как мы полагали, пьют только кофе.

2

По утрам мы позволяли себе спать, ожидая той минуты, когда придёт Лена. Радуясь новому дню, она поднимала нас, тормошила, звала на море, к солнцу, песчаным дюнам, соснам. Мы просыпались, начинали галдеть, как дети, и, кое-как позавтракав, уходили из дома почти на весь день. Где-нибудь обедали, в крайнем случае перекусывали плотным ржаным хлебом, запивали его пахтой — и нам хватало. И мы куда-то всё время шли! Нам так нравилось ходить! Бог ты мой, мы действительно оказались вне времени — на берегу залива, то песчаном, то усыпанном могучими каменными глыбами, в сухом, ароматном сосновом лесу, на широкой вересковой поляне, на краю поля, на тихой улочке рыбацкого посёлка, какого — нам было всё равно, мы и названий не запоминали.

Это было днями. А уже на третью ночь произошло тихое и незаметное, немыслимое! И не должно было быть так, а случилось и продолжилось…

Соображали мы медленно, а поначалу не соображали совсем, потому и не поняли, куда направился Конев после полуночи, когда затихли обычные бессвязные разговоры на ночь, — накинув рубашку и сунув ноги в шлёпанцы. Его не было долго — час, два, до нас уже дошло, что он у Лены в каморке, только никак не хотелось думать о том, чем они заняты и заняты ли. Если бы оттуда пришёл какой-то звук, какие-то голоса… Тогда может быть. Но там было тихо и согласно. Никто из нас троих не спал, и все трое знали, что никто не спит, а не спит оттого, что происходит что-то потустороннее, мягкое, обволакивающее, стыдное, томительное, тёмное, и как это назвать, и надо ли… А в том и другом случае — как быть?

Завернувшись в одеяло, я ушёл на крышу крыльца и курил там, пуская дым вверх и рассматривая, как он уплывал в сторону моря и растворялся в воздухе. Потом я тихо задремал, пока на рассвете не очнулся от холода. Я вернулся и увидел, что Конев мирно спит, подложив руку под щеку. И все тихо спят.

Утром нас разбудила Лена, восторгалась солнцем и объявила путешествие на Гаую. И мы оперативно собрались, оживлённо обсуждая дорогу, и отправились в путешествие — дружно и весело.

О ночи мы не вспоминали, потому что забыли о ней совершенно.

А другой ночью, когда я замер в томительном предчувствии, Паша вдруг поднялся, сел за стол, сначала угрюмо пил холодный чай, а потом решительно вышел из зала. И опять мы лежали, жадно ловили звуки оттуда, из Лениной каморки, но их не было — была тишина морского берега. Иногда вздыхало море, качались ветви сосны возле дома, проехала странная в ночном времени машина по шоссе…

Утром мы вновь забыли о ночи и решительно поехали в Сигулду.

На следующую ночь к Лене ходил Латалин.

А потом пошёл я. Я пошёл потому, что остался, потому что другие ждали, что пойду я, и ещё потому, что хотел пойти. Хотел и боялся. Стараясь ступать неслышно, я вышел из зала, в небольшом коридорчике, из которого спускалась вниз деревянная лестница, задержался. За лестницей ждала дверь в каморку Лены. В окошке недвижно замерла пышная, тёмная сосновая ветка. Я держался рукой за перила, старался дышать ровно и убеждал себя в правильности происходящего.

— Два шага, открыть дверь и ещё шаг, два шага, открыть дверь и ещё шаг, — так я проговаривал мысленно, — а потом, а потом…

Я сделал два шага, неслышно открыл дверь и сделал шаг. Каморка даже в ночной тиши была белой — белые стены и потолок, белый пододеяльник, белая подушка. Светлые волосы Лены тоже казались белыми. Она лежала на кровати на боку, лицом к входу, неподвижно. Опустившись на колени, я зябко смотрел на неё — передо мной была загадочная принцесса. Заворожённо я приблизился, положил руки на край постели, замер, и тогда принцесса медленно улыбнулась, открыла глаза, обвила мою шею горячими руками, притянула голову к себе и поцеловала. Тот поцелуй невозможно вспомнить, потому что от этого разорвётся сердце, но поцелуй был, а за ним наступило сумасшедшее счастье безмолвного пожара. Сколько радости, любви, отчаяния и восторга узнал я в ту ночь!

И ушёл я тихо, когда внезапно сообразил — пора.

Наутро Лена подняла нас суматошным щебетанием и затребовала идти туда, где стреляют из пушек. Вчера, когда мы гуляли по окрестным лесам, плавали в море и заходили на кладбище, на море стреляли, хозяева жаловались, а нам очень хотелось увидеть: кто, как, зачем?

И мы нашли наконец то самое место, откуда велась артиллерийская стрельба, из-за которой побережье залива к северо-востоку от Риги не застраивалось пансионатами и дачами больших людей. Против железнодорожной станции вышли к береговым дюнам, удивились вздыбленному пляжу и, увидев вдалеке патрульный бронетранспортёр, залегли в кустах. Бронетранспортёр, разбрасывая песок, лихо двигался по пляжу, пугал, а потом мы услышали близкие выстрелы из орудия и нашли-таки это орудие! Укрытый в береговых дюнах, стоял танк. Он и вёл огонь куда-то вглубь территории. После каждого выстрела танк вздрагивал, с него сыпался песок, эхо выстрела сотрясало Рижский залив, а снаряд, грозно шурша рассекаемым воздухом, летел куда-то далеко.

Так и прошло время: ночью забывался день, днём не было ночи.

Вернувшись в Москву, весело расстались и устремились вперёд, а то, что было, исчезло навсегда, и в памяти осталось горячим песком под ногами, сладкой черникой, запахом знойной хвои в дюнах и ожиданием интересной жизни.

3

…Что было потом? Ехать по распределению в Казахстан я не хотел, а потому пошёл в военкомат, и меня, лейтенанта запаса Аксёнова, призвали служить в Советскую армию на два года. Началась новая жизнь. Потом я случайно узнал о том, что Лена Богданова потеряла ребёнка, она болела, были какие-то сложности, но будто бы нестрашные. Мы вчетвером этого никогда не обсуждали, это нас и не касалось, мы тут были ни при чём. Да мы вчетвером никогда и не встречались. Жизнь текла стремительной рекой, а прекрасная неделя на море запомнилась соснами, дюнами, вересковыми полянами и ярким солнечным волшебством, а ночи старательно забылись. Они забылись навсегда, и это вовсе не казалось — так оно и было!

Когда на похоронах Богданова я слушал рассказы о том, что им предшествовало, то о себе, о других, о неделе на Рижском взморье ни разу и не подумал — интересные были рассказы, трагические — и только! Лена выходила замуж, да неудачно, детей не было, она стала пить, болела, лечилась, а пила чем дальше, тем больше. Жила в отдельной квартире, оттого, наверное, родители и упустили время, а Лена уже пила всё, что можно, и в любое время суток, и круг знакомых её давно сменился. Семейными делами у Богдановых занималась мать Лены, боролась она за дочь, как могла, перепробовала всё, сама стала пить, чтобы вместе вытянуться, да никак не получилось, а Лена пошла дальше и перешла на наркотики. Так вот, шаг за шагом, и пришла она к весне восемьдесят седьмого года, к завершению всего — то ли был наркотик некачественный, то ли доза большая, то ли произошло что-то ещё. Подробности остались неизвестными, но для неё свет погас навсегда. И никто из нас, четверых, об этом не узнал и на похороны не пришёл, да и не надо нам это было, а надо — заниматься своими интересными делами, которых шумело впереди море куда как больше Балтийского.

А вот Богданов о нас помнил.

А что он помнил? То, что именно нас четверо осталось от большой компании пожелавших попрощаться со студенческими годами весёлой поездкой на море, а больше ему и не понадобилось, чтобы сообразить остальное. Ну и в чём он мог обвинить тогда четырёх весёлых, радостных и глупых молодых людей? В том, что они оказались деревянными? А что это?

А то, что Лена была единственным, поздним и любимым ребёнком. И продолжение его будущей жизни оказалось отрезанным, причём как бы само собой это произошло, как бы стечением обстоятельств, судьба якобы — кто ж знал? Он нас, конечно, наметил раньше, а когда закончил в 1987 году отчёт, уже продуманно, именно для нас, ничего не подозревающих, вписал туда четыре фамилии, по алфавиту: Аксёнов, Виноградов, Конев, Латалин. Вот тогда и стало нас четверо. Фамилии появились и остались на долгие пять лет, потому что не до клада ему стало и не до нас: жена Богданова так и не вышла из того алкогольного заточения, куда сама себя направила с надеждой вместе с дочерью из него выбраться. Осталась там от страха, разрываясь между живым мужем и мёртвой дочерью. Дочь победила, утянула за собой, и стал Богданов жить один. Вот когда он написал «Разъяснение» и напечатал «Приложение». И вложил их в отчёт. А потом стал, как мог, жить один. До самой последней минуты, наступившей на станции метро «Каширская». А нам в наследство оставил чемодан с отчётом и радиолокатором.

Из ненависти?

Мы уже шли по тропе, но я уставал с каждой минутой всё больше. А Зенков спокойно шёл впереди, нёс рюкзак, на плече две пары лыж, лопату и кайлу. Ему легче, хотя и не так удобно. И он сделал своё дело.

Но за что Богданову нас ненавидеть, если мы просто были молоды, радостны и любили его дочь, которая любила нас? Ну да, любили, мы же не знали ещё, что это такое — любовь, и считали, что любили. С другой стороны — разве не должен он был нас ненавидеть? Холодно, безмолвно? Нет, если б он нас ненавидел, то что-то сделал бы… Нет-нет! В том-то и дело, что нет! Ненависть требует удовлетворения, и Богданов не мог нас ненавидеть, потому что, воплотив свою ненависть в жизнь, сделав нам что-то злое, наказав нас, он должен был испытать удовлетворение! Но если бы он нас даже физически уничтожил, если бы мы действительно поубивали друг друга тогда, в июле девяносто второго года, был бы он удовлетворён? Вряд ли… А почему — вряд ли? Конечно, был бы удовлетворён, а иначе — зачем?

Это если бы был жив! Ну конечно! Если живой, то да, испытал бы удовлетворение. Как же — было преступление, случилось и наказание. А он уже был на том свете. Вот-вот, то есть нет, конечно нет! Он знал, что после его смерти мы получим отчёт, то есть он так и распорядился, и тогда только отправимся за кладом! Тут другое. Другое! Вот оно в чём дело, тут другое! Он что-то наперёд знал! Он знал то, о чём я, шагая через ночную Волгу, только подозревал, да и то после того, как Зенков буквально ткнул меня лицом в этот чёртов чугунок! Хитрый, подлый, наглый, мерзкий Талер!

Тут что-то должен, наверное, понимать Зенков, а я деревянным своим умом никак в толк взять не мог.

4

На волжский лёд опустилась ночь, а день, если смотреть по часам, длился. Серый, даже чёрный продолжался день, хмарь висела над Волгой, и это наступила ночь. И я всё, всё вспомнил, отрывисто, но вспомнил — а я никогда не позволял себе этого вспоминать. Я вспомнил это как раз к середине пути и тогда-то, не выдержав, снял рюкзак и, уперев руки в колени, отдыхал. И когда я вспомнил, то сломалось в этот момент что-то, тихо и тупо — хруп! Как раз когда Зенков в очередной раз предложил коньяк. Что-то я сообразил в этот момент, потому что дальше началось нечто иное, а бывшее ранее закончилось.

Пришёл страх! Он явился откуда-то сверху и окутал, как будто взял в холодный кокон. И я это принял без возражений, потому что заслужил! Заслужил я, а страх-то оказался не за себя, — я ведь был не сам по себе, — меня ждали дома! Вот, за них… Они что, тоже заслужили? Но за что?

Движение — вот спасение от страха и малодушия. Я был обязан вернуться! Не знаешь, что делать, так делай что-нибудь, и вместо коньяка я попросил Зенкова достать из рюкзака чугунок. Без слов он это сделал, и я стоял, держа лёгкий пакет в руках. Потом вынул оттуда чугунок, вздохнул, размахнулся и отбросил в сторону. И забыл.

Мои родные, любимые…

Зенков хмыкнул, и я догадался о том, что он мог бы сейчас сказать — что, дескать, весной, когда лёд растает, уйдёт чугунок в компанию к рукомойнику — почему-то ему не нравилось слово «урыльник». А я мог бы добавить: и к сковороде, которую утопил Латалин. Но не добавил, а скривился: против воли, внезапно, но успел отвернуться от Зенкова. Слабое облегчение растеклось от сердца по спине: я поступил правильно. Первое, что я сделал после того, как началось что-то другое, я сделал правильно.

Серьёзным голосом Зенков задумчиво сказал:

— Интересное дело, Аксёнов. Под нами полметра льда и метров пятнадцать воды. Воду мы не видим, но она есть. И она течёт! Жизнь — как иллюзия: стоит человек на ногах прочно, уверенно, а стоит-то не на земной тверди, а на водной. Растает лёд и погрузится он, да так глубоко, как ранее и представить не мог…

Я не удержался, помотал головой, глянул на него со страхом и изумлением: в самом деле — пятнадцать метров плотной, холодной, тёмной воды под ногами. И дно!

— Не обращайте внимания, Аксёнов, просто это редкий случай — очутиться зимней ночью на льду Волги на расстоянии километра от каждого берега.

Зенков, покачиваясь, похаживал по тропе, делая два-три шага вперёд, два-три шага назад.

— Ситуация располагает к задумчивости.

Ни слова не говоря, мы возобновили движение. А рюкзак мой стал легче. Так-то, оказывается, бывает иногда: груз убран из чужого рюкзака, а полегчал твой.

Показались тонкие, в радужных пятнах огоньки машины Дамира, которыми он нам подмигивал.

Вот он, левый берег, мы скоро придём. Я остановился и, наклонившись, стал отдыхать. Я устал, боялся, хотел спросить. И спросил:

— Владимир, мы с вами скоро разойдёмся, я хочу вас попросить кое о чём.

— Слушаю. — Зенков повернулся и сделал пару шагов ко мне.

— Вы знаете, вот я вам скажу. — Я собрался и продолжил: — Там, на горах, вы говорили и даже смеялись…

— Ну, что вы…

— Тогда вы удивились, почему Богданов передал отчёт именно нам четверым, и сказали, что… Короче, так. Что может быть сильнее ненависти? По-вашему. Нам скоро прощаться, скажите прямо. Вы как-то думаете по-другому, напрямик, что ли, у меня не получается.

— Вопрос неожиданный, я подумаю. Вы опустите рюкзак или будете так стоять?

— Буду так стоять.

Слушал меня Зенков неподвижно, потом развернулся, прошёл вперёд метров десять, остановился, вернулся.

— А пожалуй, смогу. Слушаете?

— Да.

— Скажите, как вы считаете, Аксёнов, только серьёзно, может ли человек ненавидеть, например, волка? Тащит у него волк овец и тащит, и не потому, что хочет досадить человеку, а потому, что он волк. Настоящий злобный волк, натура у него такая, ему есть надо.

— Нет.

— А почему?

— Ненавидят равного. Волк — животное.

— И что тогда делает человек?

— Изучает повадки волка и устраивает облаву. Или подбрасывает ему кусок отравленного мяса. Волк мясо жрёт и погибает.

— Вот видите! Вы сами всё объяснили. Мне в том числе. Хотя вопрос-то серьёзный… А сейчас давайте торопиться.

Он повернулся и двинулся по тропе. Я шёл следом.

5

Слишком много обрушилось на меня в этот день. Я думал, что мы повезём через Волгу труп Паши — мы несём, то есть я несу его останки в рюкзаке. Дальше был пустой чугунок, из которого Латалин выгреб «много денег» — есть от чего голове закружиться! И он это смог? Ну да… И всё это буднично так, очевидно, но и этого мало! Как выдержать? Конечно, сам бы я так просто, как это сделал Зенков, не сообразил бы. То есть я в самом деле не сообразил. Близко подошёл, но застыл, потому что сил всё уместить в голове так сразу уже не было. Волки. Голодные, глупые, страшные волки. Да, Богданов ненавидеть нас не мог, ему нужно было, чтобы мы сами, как бы естественным образом всё сделали. Волк не жрёт отравленное мясо, он жрёт просто мясо, он же не думает, зачем ему мясо предложено. Он думать не умеет. И мы, деревянные люди, ничего не боялись и ничего не думали…

Оставляя нам отчёт, Богданов заранее был удовлетворён исходом будущих событий. Тут и сомневаться нельзя. Но он хотел, чтобы мы поняли, хотя бы немного, хотя бы что-нибудь, но поняли. Вот что он оставил на потом! А ни Паша, ни Конев не поняли ничего, не успели, и Павел погиб за металл, а Конев — за пятьдесят процентов от неизвестно чего. И оба за деньги. Почти понял Латалин, почти — потому что алчность сразу и бесповоротно всё затемнила. Хотя, возможно, он что-то и подозревал. Потом. И вот остался я один. Я — понял? Не знаю.

Зачем же я так сделал? Другие сделали, и я сделал. Я — как все, вот оно в чём дело — как все. И где они теперь? Они — там. А я? А я здесь, иду с правого берега Волги на левый. Живой. Я остался один, и я следующий. Туда. Но когда? Или, может быть, ещё рано, может быть, потом? И от чего это зависит?

Мы шагали по тропе. Мерцающие огни машины Дамира приближались. Я был в неведомом ранее смятении, в голове едва ли не наяву ощущалось потрескивание. Ум за разум заходил, оттого я твёрдо знал, что надо думать, хотя бы о чём-то, хотя бы о другом, но обязательно думать, иначе я не выдержу и здесь, в окрестностях города Гремячево от страха сойду с ума. Я сойду с ума, Зенков хладнокровно погрузит рюкзаки в машину, меня тоже погрузит, как чурку, и высадит где-то по дороге, в глухом лесу. Оставит мне сумку, одежду и уедет — я своё дело сделал, на что я ему? Да и чего же я заслужил ещё? Неизвестный мужчина в возрасте примерно пятидесяти лет, славянской наружности, документов при себе нет, особые приметы…

Делать. Что-то я должен делать. Не знаешь, что делать, — делай что-нибудь…

Перед выходом на берег Зенков остановился. Смотря под ноги, на тропу, я мерно шагал и старательно тащил груз. Оттого едва не уткнулся в Зенкова. Тогда он задумчиво произнёс:

— Вы извините, Аксёнов, что я остановился. Просто ваш вопрос о ненависти меня удивил. Ответил я на него будто бы правильно, но, как теперь понимаю, не до конца. Мы сейчас шли, я думал и вот что вам честно говорю. Дело здесь не в ненависти, а в совести. Совесть сильнее ненависти. От ненависти можно спрятаться, от совести — нет. Совесть не зависит от выгоды и не отделима от смерти, а смерть — обязательное качество человека. Бежать от совести — значит бежать от смерти: как убежишь, когда она на плечах?

На минуту задумавшись, Зенков вдруг заговорил совсем другим голосом — искренним. Он сказал:

— Главное — это осознание того, что совесть существует на самом деле. Понимаете, совесть — это память, и она так же ощутима, как физическая боль, как зрительный образ, как, например, скорость при быстрой езде. Совесть естественна для человека, и совесть — это сила. Трусливые люди от страха перед совестью цепенеют, превращаются в деревянные поленья. Так они прячутся. Не надо этого делать. Надо оставаться людьми.

Он вздохнул, потоптался на месте, повернулся и отправился вперёд. Мне показалось, что голос у него был смущённый, хотя… Он поднимался на берег между двумя горами щебня, справа мигали огоньки машины, а я заворожённо стоял на тропе, буквально держа смерть за плечами, и не знал, что думать. Я даже не знал, что делать, пока Зенков не крикнул сверху:

— Время, Аксёнов, время идёт!

Вздохнув, я двинулся к нему.

Глава 19

Берега

1

Дамир нетерпеливо ожидал возле машины. Он, правда, и не подумал чем-то помочь — пыхая сигаретой, задранной к самому носу, открыл дверцу будки и сразу двинулся к кабине. Без какой-либо передышки мы положили груз в будку — я передавал, а Зенков принимал и укладывал: рюкзак с Пашиными останками, свой рюкзак, инструменты, лыжи. Потом он сбросил там плащ, спрыгнул и велел мне торопиться. Он не радовался, не сожалел ни о чём, он делал дело, и главное было ещё впереди.

Кто же он такой?

Дело казалось конченным, и, переодеваясь, я торопился, чтобы успеть на последний автобус до Бережков. Страх устоялся и торопил. Можно было остаться на ночь в гостиничке частного предпринимателя О. В. Шульгиной, да только я никак не хотел дожидаться рассвета в Гремячево — в ночь, во время, когда жизнь замирает и успокаивается, душа стремилась к свету. Я стремился встретить рассвет в пути, на людях, отчего хотел как можно скорее покинуть Гремячево. Я изнемогал под тяжестью событий всего-навсего одного дня, уже и не держал этих событий ни на плечах, ни в руках, а лежал под их грудой, как под горой щебня, такой же, что и на берегу Волги. Я уже не мог здесь оставаться. Надо было выходить, выбираться. Немедленно.

Мучила жажда.

Одежда, провисевшая весь день на плечиках в шкафу, выстудилась, а на теле оказалась приятной. Я одевался, обувался, а на полу лежал рюкзак с останками Паши Виноградова. Больше часа я тащил его на плечах по волжскому льду, теперь он поедет дальше в машине с надписью «Лаборатория» на дверце кабины.

Вот ведь какой удел ему выпал — не гроб, не урна, а простой рюкзак. Думал ли он когда о таком? А кто об этом думает? Возможно, так Зенков его и похоронит. А может, гроб смастерит. Маленький. А как он объяснит всё своей жене? Часы, наверное, предъявит. Я остановился, присел возле рюкзака, положил на него руку — что-то пугающее, холодное под ней ощущалось. Что-то там всё-таки было такое… Зенков закопает останки Павла Виноградова в могилу какого-нибудь родственника, чуть погодя поставит памятник. Будет куда прийти. Вспомнить. Он правильный, Зенков. И оттого для таких, как я, страшный.

Двигатель автомобиля заработал, и почти сразу же распахнулась дверь.

— Аксёнов! Автобус уже отошёл! Мы сейчас его перегоним и где-то на выезде из города вас высадим. Готовьтесь!

Зенков хлопнул дверью, и через секунду мы тронулись.

Оставалось лишь застегнуть молнии на ботинках, и я это сделал, когда машина стала двигаться ровно: выехала на улицу Ленина. В окошке показался ярко освещенный полупустой автобус номер 101, потом он остался позади. Я смотрел на подсвеченные слабыми фонарями белые, с синими наличниками гремячевские дома, людей, которые шли навстречу, и готовился к выходу.

Неужели это всё сейчас завершится? Разве что… Невероятно, но я уже так привык к долгому сегодняшнему дню, что никак не мог поверить, что он сейчас закончится, — ведь он столько времени не кончался, а я так хотел его завершения! Что-то ещё сейчас обнаружится. Вот-вот, ещё немного… Да не может же быть, чтобы…

Летучка остановилась возле автобусной остановки. Я подождал. Дверца отворилась. Внизу стоял Дамир и недоумённо улыбался:

— Чо не въхошьто? Боись? Прихъль, стънц Бързайкъ!

Выпрыгнув из машины на дорогу, я вытянул за собой сумку, медленно сообразил: а чего я в самом деле ждал-то? Дверца открывается и изнутри.

— Сёзял? Незбылчё?

— Да вот…

Деловито захлопнув дверцу, Дамир побежал к кабине, а из-за правого борта вышел Зенков.

— Вот, держите, Аксёнов! Горячий!

Он подал мне стакан с кофе. Кофе дымился, и дымок по спирали в свете фонаря тянулся вбок. Зенков снял в кабине шапку, распахнул телогрейку.

— Минут пять у вас есть, не торопитесь. От Бережков уедете спокойно. К ночи будете в Казани, утром в Москве. К тому времени всё забудете. Если сможете. А не сможете — всё равно придётся забыть. Вот ваш паспорт.

Он выглядел бесстрастным, и зеленоватые глаза смотрели спокойно, уверенно. Стакан кофе означал, что он деловой человек, подумал о своём… партнёре? Напарнике? Кто я ему был весь день? Подручный? А поскольку дело сделано и впереди у него другие заботы…

Развернувшись, Зенков мгновенно исчез за бортом, машина дёрнулась и плавно двинулась по дороге. Вот зажёгся правый поворотник, вот летучка, показав правый борт, навсегда исчезла за домами. Всё оборвалось. Оборвалось так же нелепо, внезапно, как и началось. Остался только серый, грязноватый снег под слабым фонарём. Я сунул паспорт в боковой карман дублёнки, помотал головой, выдохнул и вслух произнёс:

— Всё!

Произнести — произнёс, да не понял ничего. Почувствовать — да, почувствовал. Но не верил. Миг был неуправляемый, то, что тянулось, оборвалось. И осталось. Я остался на остановке один, с сумкой возле ног и стаканом кофе в руке. Кофе был горячий, даже с лимонным привкусом, я жадно его пил, грея руку об обычный гранёный стакан с толстым ободком по краю. Про паспорт я уже забыл, а вот как смотрел на меня Аксёнов, когда я подал ему Пашины часы, вспомнил. Вспомнил и понял, что я был тогда никаким не напарником и даже не подручным, а живым трупом, и мог бы настоящим стать. Ну да. Трупу не нужен паспорт.

На остановке, кроме меня, не было ни души. Где-то поблизости находилась проходная судостроительно-судоремонтного завода, и люди ещё шли от неё в ту сторону, откуда я приехал. Инженерный состав, администрация — они начинают в девять, кончают в шесть, могут и задержаться. Утром мы видели не их, а рабочих. Значит, мы уложились в рабочий день. Наверное, это быстро, если измерять в часах. Но если в основу положить время жизни, то его в этот день ушло много.

Люди прошли, я стоял один. Во всём мире один.

Автобус показался издалека, яркий и тревожный. Приближался он медленно, один раз даже остановился, кого-то подобрал. По-прежнему холодная сырость недвижно висела вокруг — только тяжёлая, со свежестью правого берега не сравнить. Да ещё вверху, на горах…

Я допил кофе и поставил стакан на скамейку. Тихой получилась последняя минута в Гремячево, прозрачной.

2

Вечерний молчаливый автобус шёл так же, как и летучка, — чуть проехал вперёд и завернул направо. Ещё и место нашлось, а едва я посетовал мысленно, что из освещенного салона не видно дороги, как свет и погас. Если я хорошо помнил географическую карту из статьи Евстигнеева, то дальше путей было два: один прямо, на Йошкар-Олу, другой направо и вверх, а далее на Бережки. Куда повернул Зенков? А мы повернули вправо, выехали из города, медленно взобрались вверх и вольно покатили вперёд. Ну да, на Бережки. По обе стороны тянулись громадные чёрные стены лесов, и я затаённо и в страхе отмечал, что всё закончилось, что я не остался один в Гремячево, что я в пути, в движении, что всё ещё может получиться: от Бережков я легко доеду до Казани, а от Казани на Москву поезда идут, самолёты летят, автобусы едут, и вполне можно уложиться в ночь и оказаться завтра дома.

И поплыл, поплыл перед глазами весь сегодняшний день, широко, ярко, я едва не задохнулся от ужаса и бессилия — изменить ничего уже было нельзя! Ничего!

На задней площадке молодые ребята пили вино, передавая по кругу бутылку, обсуждали что-то. В Семенцах они сошли, их встречали, и там, у остановки, играла гармошка, кто-то смеялся. И холодом пахнуло в салон, сыростью, густой хвоей и легким запахом печного дыма.

Я трясся в автобусе, в резких подробностях видел весь день и что-то начинал наконец понимать! Не мы, четверо, думали о себе — мы трое думали о себе, а вот Паша думал о нас! Богданов читал нас как открытую книгу, он каждого видел насквозь. Понял и Пашу как человека, переживающего за дело, а Конева — как алчного одиночку. Потому обоим и завещал по экземпляру отчёта. А мы с Латалиным представляли собой массовку. До кучи. Поэтому Паша и Конев отчётом Богданова были обречены, а вот у нас оставался шанс, какой всегда и везде есть у деревянных людей: чурки обязательно выжидают в надежде на авось. Иногда им везёт. Сначала повезло Латалину, то есть он сам так считал, и, должно быть, он действительно был счастлив: деньги, азартное дело, круг интересных рисковых людей, погоня за прибылью, за удачей. Интересной жизнью жил человек, насыщенной…

На сегодняшний день везёт мне, одному мне, и только мне, потому что я всё ещё живой. Нет, не так — я живой, потому что мне везёт. А в чём?

Отчёт и был тем отравленным куском мяса, который Богданов бросил нам с того света. И мы его сожрали. А понял это лишь я один, да и то потому, что инженер Зенков всё это мне доходчиво объяснил.

…А в левом кармане плаща лежал леденец «Барбарис», да так и остался там, и левый валенок был сбит на пятке на левую сторону — тот, кто в нём раньше ходил, загребал ногой вправо; а когда мы, подходя утром к правому берегу, переходили через остров, по веткам ивовых кустов перелетал прозрачный полиэтиленовый пакет и катился потом по снегу; а самая сладкая сигарета возле ямы оказалась выкуренной днём, когда мы закопались на штык лопаты, и больше ничего не происходило вообще…

3

На вокзале в Казани, ничего ещё толком не понимая, я как-то нелепо сунулся к кассам и купил билет на проходящий поезд «Нижневартовск — Москва». Купил — и бегом на перрон, потому что поезд уже подходил. Мельком только глянул расписание и уяснил, что шансов на отъезд не было, кроме этого поезда. Всё! Следующий — завтра, около четырёх дня. Если бы не эта удача, то я, конечно, успел бы позвонить домой, а потом думал бы о том, как среди ночи выбираться из Казани. А звонить…

Не надо звонить — впереди ночь пути, Москва, и дом наяву.

И в приятном купе, давно обжитом пассажирами, я боязливо и жадно, с болезненным страхом пил чай. Страх, овладевший мною на льду Волги, никуда не исчезал, он просто медленно таял, проникая во все уголки души, и окутывал сердце. Далеко, очень далеко от дома я был, только-только отправился поезд, сотни километров ещё надо было преодолеть, чтобы вернуться. А куда? Почему мне повезло?

Теперь всё будет по-другому.

Мой дом — это всё, что у меня осталось. Всё. Больше ничего. Ирина и Оленька — это моё единственное счастье, ради них и для них я живу и отчаянно боюсь, и не будет мне отныне ни дня, ни ночи покоя. Да ещё старая бестолковая Рената. Теперь я буду жить и ждать. Зенков хорошо растолковал про совесть — это единственное, что меня может спасти. Ничего не забывается, стараться даже нельзя, просто глупо — рано или поздно память возродится и напомнит о совести, потому о ней надо думать всегда. И страх за близких людей не даст мне забыть о совести! Каждый день я буду ждать, потому что я последний, потому что моя очередь, потому что я заслужил! Тем, что сделал, и тем, чего не сделал. А ещё тем, что забыл, похоронил в чёрных подземельях памяти, там, в глухих шахтах под массивным зданием на Семёновской площади. И думал, что этого уже нет. Вот это и есть — деревянный человек. Нет, ничто не исчезает…

До пассажиров мне не было дела, и они жили сами по себе — смотрели беззвучно работающий телевизор. Ощущая неловкость за неумеренную жажду и за то, что долго занимаю место у столика, я выпил два стакана чаю и съел маленькую пачку вафель. Потом хорошо умылся. Билет я купил на верхнюю полку, там было моё место, туда я и забрался, расположился головой к выходу, а чтобы не смотреть телевизор, прикрыл глаза полотенцем, замер и чего-то стал ждать.

Мне было страшно, сердце колотилось, и сил выдержать прошедший день уже не оставалось. Мне необходимо было думать о другом. Да, переключиться, что-то важное сообразить, отвлечься, и тогда страх, может быть, отступит и превратится в холодную уверенность. Я это знал и нервно пытался думать, а это же отчаянно трудно! Если же не думать, то так легко становится жить, так приятно! Такой соблазн невероятный и губительный! Бездумное наслаждение так сладко… А для того, чтобы начать думать, и это я тоже давно определил, необходимо сделать так: успеть ухватить тот случайный миг, когда появится какое-то слово или слова, кто-то что-то произнесёт наяву, странно, нелепо, или это слово само собой всплывёт из памяти. И вот, когда это произойдёт…

Я страстно, смертельно хотел уснуть и не мог. Прикрыв глаза полотенцем, я лежал на верхней полке и думал. Мучительным воображением я искал слово, и оно наконец всплыло из памяти сегодняшнего дня, оттуда, где Зенков просто объяснил, что совесть ощутима. В его словах это оказалось для меня главным. Как раз мы перешли через Волгу и стали подниматься на берег…

Берег — это граница земли и воды. И у реки два берега, а у моря — один! Именно! Берег один, и за ним море, море, бескрайний водный простор, и в нём, обжигая воду, тонет ночью красное солнце. Оттого расстаться с берегом невозможно, вот и цепляешься за земную твердь, ходишь туда и сюда — вот оно, море, рядом, и берег-то вот он! Лес, дюны, ветер — вот и равновесие души, созерцание пространства, блаженный покой. А на реке один берег всегда сопровождает другой, тянется вдоль него, отчего кажется хотя и таким же — ведь вот же он, всего-то сто метров, пятьсот, ну, километр, всё же одинаково, ничего нового там нет, — но неведомым! И тянет, тянет на другой берег какая-то вечная, дивная сила, влечёт через водную гладь. Переправиться, забраться выше и с жадным любопытством поглядеть туда, откуда приплыл. Поглядеть и увидеть там что-то новое, необычное и ощутить вдруг тягу то ли назад, то ли вперёд, потому что какой берег у реки главный — сказать нельзя, они оба одинаковы, и друг без друга их нет. Их два, и они вместе, да только возвращение с одного берега на другой как путешествие в иной мир: миры меняются, а река остаётся. Оттого-то, да, именно от этого и нет на берегу реки покоя — всегда есть другой берег, и тянет, мучительно тянет туда…

Страх затихал, я ждал.

И вдруг с холодной решимостью уснул — когда после Зелёного Дола в глухой темноте поезд гулко прошёл по мосту через Волгу: в ощутимой высоте, укрывшись за металлическими конструкциями, прогрохотал над широким ледяным полем, прибавил скорости и, длинно скрипя рельсами, устремился на запад, вслед за солнцем, несколько часов назад закатившимся за край земли.

Content

Владимир Евдокимов
Забытый берег

Глава 1 Зелёная папка

1

2

3

4

5

Глава 2 Отчёт о НИР

Глава 3 Разъяснение

1

2

3

4

5

Глава 4 Тающие острова

1

2

3

4

Глава 5 Вперёд!

1

2

3

4

Глава 6 Пищит!

1

2

3

Глава 7 Гости

1

2

3

Глава 8 Моральный террор

1

2

3

4

Глава 9 Игра

1

2

3

4

5

Глава 10 Ночь

1

2

3

4

Глава 11 Бегство

1

2

3

4

5

Глава 12 Кусковский парк

1

2

3

4

5

Глава 13 Раньше были времена…

1

2

Глава 14 Дорога назад

1

2

3

Глава 15 Место печати

1

2

3

4

Глава 16 Каждому своё

1

2

3

Глава 17 Почему вам повезло?

1

2

3

4

Глава 18 На льду

1

2

3

4

5

Глава 19 Берега

1

2

3