Настоящая фантастика — 2018

Научная фантастика мифа

Игорь Береснев

За рекой Смородиной

Волки все же настигли его.

Свят понял, что это случится, когда заметил среди густого ельника быстрые серые тени. Потому молился истово и Сварогу, и Перуну, и Яриле. Даже самого БелБога потревожил молитвой! Никто не откликнулся. Недосуг богам, важными делами заняты. Да и чего им вмешиваться? Глупость должна быть наказана, разум — поощрен. Что иное, как не глупость великую, сотворил Свят? Посреди зимы в одиночку сквозь Заповедный Бор отправился. Объяснить свой проступок он мог: когда, как не в трескучие морозы, исполнять затеянное? На них единая надежда — скуют льдом призрачные воды, позволят перебраться на иной берег, хоть одним глазком увидеть, что деется по ту сторону Яви. И напарника не взял оттого, что не токмо человек с разумом в голове, но и волот дикий в Заповедный Бор по своему хотению не сунется. Но для богов объяснения эти — совсем не объяснения. Эх, надо было поворачивать обратно к Селению, как только левый снегоступ переломился — знак ведь! Не внял, решил, что и так добредет, река уж, поди, близко. Тут-то волки и объявились. Теперь поворачивать поздно. И молиться поздно, боги слушать глупого человечишку не захотят. Не захотели…

Вековые ели расступились внезапно. Скрытая снегом кромка обрыва провалилась у Свята под ногами. Он охнул, полетел вниз — невысоко, и двух саженей нет. Однако и того хватило: левую ступню полоснуло огнем — боги не любят, когда знаки их оставляют незамеченными. Свят упал носом в сугроб, зарылся по макушку. Но перед тем узрел: нипочем призрачной реке морозы, серые воды ее текут, колышутся. Зряшная была затея…

Свят выплюнул забивший рот снег, протер глаза. Стараясь не сипеть от боли, сел. Волки стояли в ряд над кромкой обрыва — много, не меньше дюжины. Не спешили, высматривали удобное место, чтобы спуститься. Зачем спешить? Добыча не убежит. Некуда бежать.

Самый крупный, не иначе вожак, решился. Подобрался, прыгнул вниз. Если бы не глубокий снег у подножья обрыва, он преодолел бы расстояние до жертвы в четыре прыжка. А так — Свят успел выхватить нож из-за отворота дохи. Дрянное оружие против волчьей стаи…

— Ты не справишься с ними, — подтвердили за его спиной. Голос глубокий, напевный. Свят слыхал этот голос прежде. В те дни, когда в Селении прощались с умершими.

Он обернулся. Черно-алый шугай поверх белой рубахи до пят, белые косы из-под собольей шапки. Нет, не белые — седые насквозь. А лицо молодое, юное почти. Стоит за правым плечом, смотрит, глаза грустные. Миг назад никого там не было, но Свят не удивился. Ежели кто и должен явиться, то она.

— Тебе не устоять против них, мальчик. Пошли со мной, я переведу тебя через реку.

Мальчик! На Ярилин День Святу пятнадцать полных годов исполнилось, взрослый муж, считай. Но он не обиделся. Кто он для богини, если не мальчик? Глупый несмышленыш.

— Я не могу идти, нога болит. Косточку сломал, наверное.

— Это не страшно. Срастется, когда в реку ступишь. Любая рана исцелится. Идем!

Она протянула ладонь, белую, как снег, холеную. Теплую. Свят подивился своей дерзости — кто он, чтобы держать богиню за руку?! Но вот же, посмел. Быстро оглянулся на волков. Те уже были внизу, стояли полукругом в трех шагах от него. Не нападали, близость богини их страшила.

Рука женщины оказалась очень сильной. Подняла Свята на ноги, словно он из пуха лебяжьего слеплен, а не из костей и мяса. Потянула за собой. И боль будто притихла. Шаг, второй, третий — к серой призрачной воде.

Свят все же набрался смелости, спросил:

— Обратно я как возвернусь?

— Никак, — честно призналась богиня. — Разве ты не хочешь остаться у меня? Тебя понравится Навь, вот увидишь.

Она ступила в воду. Нет, не в воду — на воду! Словно река была твердью. И Свят ступил…

— Желя, не смей уводить его! Он живой!

Свят аж подпрыгнул от этого крика, боль стрельнула в ногу. Над обрывом стояла медведица. Нет, так лишь в первый миг показалось, — еще одна молодая женщина. Рыжеволосая, в куньей, отороченной беличьими хвостами шубке, поверх — медвежья шкура, голова зверя вместо шапки.

Богиня Желя смерила соперницу взглядом.

— Живой? Надолго ли? Оставь его мне, Девана, иди, куда шла.

— Ты иди! Что, своих игрушек мало? У вас в Нави миллиарды нооформированных, у нас — меньше сотни пока.

— И этот особенный? Люб тебе, признайся? Вот я честно скажу: мне — люб.

Тем не менее руку парня она отпустила. И тут же оказалась едва не на середине реки. Свят сообразил, что стоит на равном расстоянии между богинями. Сделаешь шаг в одну сторону — волчьи клыки сомкнутся на горле, в другую — призрачная река не отпустит назад.

— Парень, что ты застыл, как истукан? — подбодрила Девана. В руках у нее сам собой соткался из золотого сияния охотничий лук, стрела наложена на тетиву. — Для чего тебе нож? Бейся! Я помогу. Не сбежать помогу — стать хозяином своей Яви.

— Мальчик, не слушай! Ты выберешь боль и страдания, но итог не изменится.

— Нет, Желя, итог — не смерть! Итог — жизнь, каждое ее мгновение. Выбирай, парень!

Богини стояли неподвижно, ждали. Они не спешили, у них в запасе Вечность. И Свят стоял, словно тоже обрел бессмертие.

Но волки бессмертными не были. Они были голодными, потому не хотели больше ждать. Стая кинулась на добычу.

Из Архива РОДа. Временная отметка 24007/17/01.

Представление Конклаву БЛ/ЧР, подано универсальной сущностью СВР, сокращенно:

«Анализ жизненных форм пространственно-временной реальности Явь выявил потенциал возвышения с положительным вектором развития порядка 10 временных единиц. Базовой для трансформации может быть использована жизненная форма «волот». Проект ноотрансформации п.в.р. Явь требует выделения энергетического пакета объемом до 10 единиц, а также интеллектуального пакета объемом 8—10 сущностей с опытом личностного воплощения в реальностях низкого уровня».

Резюме Конклава БЛ/ЧР, сокращенно:

«Одобрить проект ноотрансформации п.в.р. Явь. Предоставить интеллектуальный пакет запрошенного объема, а также энергетический пакет частично (до трети запрошенного объема). Ответственность за реализацию проекта возложить на универсальную сущность СВР. Для выполнения трансформации проявить в п.в.р. Явь интеллектуально-реальностный инструментарий (и.р.и.).

Считаем целесообразным использовать в качестве временного архива креатур п.в.р. Навь. Задача архивирования поручается наблюдателям п.в.р. Навь, локально-проявленным сущностям КР и ЖЛ, в связи с чем их спектр проявленности расширить на п.в.р. Явь (временно).

Точкой контроля успешности проекта назначить отметку 24007/18/01. Контроль возложить на универсальную сущность ВЛС».

Святобор проснулся от собственного крика. Отбросил в сторону сшитое из волчьих шкур одеяло, сел. Смахнул со лба холодную испарину. Покосился на пустую половину постели, потрогал ладонью. Теплая — жена только что поднялась. Вскочил, как был, босой, в одной рубахе вышел на крыльцо.

Над Заповедным Бором занимался рассвет. Солнце еще не пробилось сквозь кроны столетних дубов, оттого небо родного мира казалось не синим, а серым. Девана сидела на крыльце, разговаривала с птицей-сирин. Язык этот Святобор не понимал. Не язык, а пение одно, от коего голова кругом идет. Хоть затыкай уши и обратно в горницу беги.

Убегать не понадобилось. Сирин повернула на скрип двери девичью головку, замолчала, неодобрительно вытаращившись на человека. Взмахнула крыльями, улетела. Тогда и Девана повернулась к мужу.

— Доброго утра! — поприветствовал ее Святобор.

Он любовался женой. Без малого четверть века они живут парой, а Девана ничуть не изменилась. Те же огненные кудри, брови вразлет, грудки крепкие, как яблочки лесные, ножки точеные, что бабки у молодой оленихи. Не то что сам Свят. Заматерел за эти годы, богатырем стал, первое серебро уж в бороде пробивается. А когда-то Девана притащила изодранного в клочья, полумертвого мальчишку в лечебницу Ирия, у самого Сварога добилась разрешения оставить его там и выходить, а после… Святобор не допытывался, наверное, и на то, чтобы в мужья взять, разрешение спросила, — у них, у богов, с этим строго. Теперь и он полубог, умеет с умными вещами пришельцев из Прави обращаться, понимает многое из их Науки. Вот только он смертный по-прежнему…

— Не доброго. — Девана благодушное утреннее настроение мужа не разделяла. — Ты кричал. Она опять за тобой приходила? Не отвяжется… ревнивая стерва.

— Это просто сон. — Святобор попытался успокоить супругу, обнял.

— Ты же знаешь, все твои сны — вещие. — Девана повела плечом, освобождаясь. Не удержишь. Какой бы ты ни был богатырь, но божеская сила против человечьей все одно, что человечья против муравьиной.

Святобор насупился.

— Где в этот раз будет дыра? Птица-сирин тебе сказала?

— Сказала. В Селении, сегодня в полдень.

— В Селении?! Но там же люди, живые!

— Да плевал Велес на людей. Для него весь твой мир — расходный материал.

— Нет, это неправильно. Этого нельзя допустить!

— Мы и не допустим.

— Ты попросишь встречи у БелБога?

Девана помедлила, затем отрицательно покачала головой.

— Ждать БелБога — долгий способ, на него потратится слишком много времени. Которого у нас нет.

— Но если не БелБог, то кто помешает Велесу?

Женщина заговорщицки подмигнула. Обняла мужа за шею, притянула, заставив наклониться. Шепнула на ухо:

— Я! Я создана так, что не могу перейти в Навь. Поэтому, пока буду находиться в зоне слияния, Хорс не откроет канал. И пусть Велес попробует меня сдвинуть с места!

Отпустила, засмеялась, словно девчонка, придумавшая шалость, закружила по крыльцу. Ох и быстро! Святобор не успевал вертеться за ней.

— Ты явишься средь бела дня в Селение?! Да у тамошних сердце в пятки уйдет от страху! Они даже меня побаиваются, хоть, почитай, все мои родичи. А тут — ты!

— Переживут! Меня переживут, тварей из Нави — вряд ли.

— А дальше что? Не можешь же ты вечно посреди Селения столбычить?

— Потом придумаем, сейчас главное — Велесу помешать. На следующем круге ЧернБог БелБогом обернется, Род снова планы на вашу Явь изменит. — Она схватила мужа за руку, потащила в дом: — Пошли, заутроком тебя кормить буду. Проголодался небось, богатырь мой?

Из Архива РОДа. Временная отметка 24007/18/01.

Доклад Конклаву БЛ/ЧР, подано универсальной сущностью ВЛС, сокращенно:

«Плановый контроль процесса ноотрансформации п.в.р Явь выявил неэффективность использования интеллектуального и особенно энергетического пакетов. Оценка положительного вектора развития в 10 временных единиц завышена. Также отмечено нецелевое расходование ресурсов и превышение полномочий отдельными сущностями и.р.и. (в частности, наблюдателем п.в.р. Явь локально-проявленной сущностью ДВ).

В связи с вышеизложенным считаю целесообразным сменить руководство проекта и пересмотреть сроки и объем его реализации».

На капище они явились загодя, благо, идти далеко не надо — полверсты до Лысой Горки. Сподручнее было бы поставить истуканов и вовсе перед крыльцом, но Святобор понимал — нельзя так. Пусть жена его и богиня, но из самых младших, а значит, транспорт-тоннель, ей положенный, слабенький, чтобы войти в него, высокое открытое место требуется.

Капище на Лысой Горке было их с Деваной личным, оттого стояло на нем только три истукана: самой Деваны, Перуна и Даждьбога, куда без него нынче! В прежние времена место Даждьбога занимал истукан Сварога, но после того, как отозвали первого владыку Ирия на Правь, распался он, ясное дело. Велес не преминул своего поставить. Но диво дивное — дня истуканище не простоит: то загорится сам собой, то муравьи в труху источат. Потому как не рады такому гостю в Заповедном Бору.

Даждьбогу тут тоже не особо рады, но новый владыка Ирия и сам не надоедает визитами. Сидит в своих чертогах заоблачных, носа не кажет. Правду говорят, побаивается он подчиненных, всю власть заместителю своему, Перуну уступил. Да и то, кто он здесь? Новичок, пришлый выскочка. А Перун — правая рука Сварога, он Ирий строил, волотов отбирал, первых людей делал. Перуна в Яви всяк уважает, хоть зверь, хоть волот, хоть человек. Побаиваются, конечно, — строгий! — но любят.

Однако и власть Перуна не та, что прежде. Это в старые времена Ирий Явью володел нераздельно. Но с тех пор, как воздвиглась посреди мира железная гора Смород, как призрачная река опоясала Явь, все изменилось. И новые веяния Святобору совсем не нравятся. Но не ему, смертному, с Велесом тягаться, и не Деване. Хотя…

— Давай, давай, поторопись! — Богиня-охотница первой взбежала на лысую макушку Горки. Остановилась в трех шагах от истукана, поджидая мужа: — Держись за меня крепко!

Святобор усмехнулся в бороду: будто он не знает, будто впервой! Подошел сзади, облапил, прижал к груди по-богатырски. Человечью девицу раздавил бы в таких объятиях, но для Деваны они — ласки нежные.

Богиня протянула руки к идолищу. Сейчас вспыхнет он зеленым пламенем, осыплет искрами, от которых иголки все мускулы пронзят и в глазах потемнеет. А когда темень отступит, на другом капище они стоять будут.

Зеленый огонь не вспыхнул. Девана неуверенно опустила руки:

— Что за новость?

— Мож, я мешаю? — предположил Святобор.

— При чем тут ты? Вход в тоннель на мою сущность настроен, масса сопутствующего вещества роли не играет. — Она вновь протянула руки. С тем же результатом.

После пятой неудачной попытки Девана уже не спорила, когда Святобор разжал объятия, отошел в сторону. Но и это не помогло. Вконец озадаченная охотница подошла к истукану вплотную, принялась разглядывать его, провела рукой по уродливому лику. И тут случилось неожиданное: дерево поддалось под ее пальцами, поплыло, словно свечной воск, растекаясь вонючей бурой лужей.

Девана попятилась, повернулась к мужу. Глаза широко распахнуты, щеки пылают багрянцем:

— Ты видел?! Понял, что они сотворили?! Отключили меня от транспорт-туннеля, заблокировали в Заповедном Бору!

Она в сердцах ударила кулаком о ладонь. Святобор поежился невольно, знал: от удара такого вековые дубы наземь валятся. Но Девана и не поморщилась.

— Откуда они узнали, что я затеяла? Как угадали?!

Богатырь почесал пятерней затылок. Дела оборачивались в край дурно.

— Ты сирину не рассказала, часом?

— Нет, разумеется! Я и придумала, когда она уже улетела!

Девана вдруг замерла. Посмотрела вверх, опять перевела взгляд на мужа:

— А она улетела, ты видел? Или кружила над крыльцом, пока мы разговаривали?

— Ты тихо сказала, на ушко…

— Сирин услышит! — досадливо отмахнулась Девана. — Так и есть! Они ее специально перепрограммировали, чтобы следить за мной!

Охотница обернулась лицом к западу, туда, где возносился выше небес видимый с любого края Яви шпиль железной горы Смород, погрозила кулаком:

— Обхитрили, да? Обвели глупую вокруг пальца? Ладно, хотите войны, получите войну!

Запрокинула голову, зажмурилась, вдохнула полную грудь воздуха. И взвыла. Ни человек, ни волк, никто живой не мог так выть. У Святобора в ушах заложило, волосы стали дыбом. Захотелось упасть, затаиться, стать маленьким и незаметным. Не только ему: трава-мурава, и та прижалась к земле, с дубов листва посыпалась долу. А Девана выла и выла. Звала. И ее услышали.

Из Архива РОДа. Временная отметка 24007/18/02.

Дополнение к докладу Конклаву БЛ/ЧР, подано универсальной сущностью ВЛС, сокращенно:

«Наряду с тем эксперименты по архивации/разархивации креатур в п.в.р. Навь выявили высокую степень совместимости ноосфер Нави и Яви. В свете чего представляется интересным использовать вторую в качестве донора для первой. Ожидаемое продление функционирования ноосферы Нави составит 10 временных единиц. Данный проект не требует дополнительных энергетических и интеллектуальных ресурсов: почти все необходимое для слияния ноосфер находится в п.в.р. Явь. Последствия от разрушения ноосферы последней ожидаются минимальные, так как исчезновение жизненной формы «волот» не критично для биоценоза. Морально-этический аспект проекта разрешается переносом созданных и.р.и. разумных креатур в п.в.р. Навь.

В связи с вышеизложенным считаю целесообразным остановить работу и.р.и. и перепрофилировать задействованный в ней пакет сущностей».

Резюме Конклава ЧР/БЛ, сокращенно:

«Одобрить проект слияния ноосфер п.в.р. Навь и Явь. С этой целью поручить универсальной сущности ХРС проявить в п.в.р. Явь соединитель матриц овеществленных реальностей отложенного действия (с.м.о.р.о.д.). Ответственность за реализацию проекта возложить на универсальную сущность ВЛС.

Решение по перепрофилированию и.р.и. отложить до успешного переноса разумных креатур в п.в.р. Навь».

Святобора обдало жаром, когда крылатый пес Семаргл спрыгнул с небес на Лысую Горку. Он невольно попятился. Девана, наоборот, бросилась к огнедышащему чудищу:

— Помоги мне, пожалуйста! Велес запер меня здесь, а мне нужно попасть в селенье людей, срочно!

— Даждьбог подтвердил ограничение на твое передвижение. Он в своем праве, ты должна подчиниться.

— Даждьбог — марионетка Велеса, а подчиняться Велесу я не обязана! Ты — тем более!

— Я — сторожевой пес, не мне разбираться в иерархии разумных сущностей Прави. Мое дело — служить хозяину.

— Твой первый хозяин — Сварог, он тебя создал! Вряд ли его радует то, что Велес творит с его миром. — Девана опустилась перед псом на колени. — Мы с тобой оба Сварожичи, я прошу тебя как родича. Помоги.

Крылатый пес молчал. Долго. Затем перевел взгляд на Святобора, спросил:

— Он полетит? — и, когда Девана кивнула, согласился: — Хорошо, садитесь.

Вокруг Селения бушевал ураган. Столбы пыли поднялись к самым небесам, к бешено вращающейся черной туче. Ураган бил по опушке Заповедного Бора, срывал кроны, и те взлетали, словно пучки сухой травы.

Семаргл в саму бурю не сунулся, ссадил ездоков, не долетев до опушки. И едва те спрыгнули на землю, убрался восвояси, ничего не сказав. Хотя, может, и сказал — за треском, грохотом и воем Святобор не расслышал. А потом вдруг зашаталась сосна в богатырский обхват, повалилась, обламывая ветви соседок, за ней — еще одна, еще. Ураган надвигался.

Нет, не ураган. В глубь Заповедного Бора бежали волоты. Рты раззявлены в неслышном вопле, шерсть — дыбом, в глазах — ужас. Никогда прежде Святобору не доводилось видеть пращуров испуганными до смерти. Испугать волота?! Да не одного — всех разом! Нет в Яви зверя, способного на такое.

По пятам за волотами летели Ветры: Посвист, Сиверко, Подага — все они были здесь. Догоняли великанов поочередно, подбрасывали в воздух, играли ими, били о стволы деревьев, насаживали на обломанные сучья, разрывали на части. Ветры хохотали, свистели и завывали. Ветров спустили с поводка.

Девана ударилась оземь, обернулась огромной бурой медведицей. Не тратя времени на объяснение, подцепила Святобора, забросила себе на загривок. Понеслась навстречу волотам. Скакать, сидя на спине собственной жены, Святобору не нравилось. Но Девана права — это лучший способ не быть растоптанными разбегающимися в панике великанами. И единственный — пробиться сквозь Ветры. О да, те пытались помешать им: бросали в лицо охапки мусора, хватали за плечи, рвали волосы и одежду. Но не Ветрам остановить богиню!

В самом Селении было тихо — неподвижное око урагана застыло как раз над ним. Слишком тихо. И пусто. Сперва Святобору подумалось, что жители убежали отсюда, бросив дома и скарб. Потом — что Ветры унесли их в черную тучу прежде, чем наброситься на волотов. Потом — он увидел людей.

Мальчонка лет десяти лежал ничком, уткнувшись лицом в твердую утоптанную землю. Вернее, верхняя половина его лежала. А то, что прежде было ногами, хрустело на зубах матерого волка. Клейкая алая слюна вытекала из чавкающей пасти, обрывалась тяжелыми каплями, шлепалась в пыль. Волк не был одиночкой. Стая в добрую дюжину голов пировала в Селении.

В следующий миг Святобор понял — не волки это! Завидев несущуюся от опушки леса во весь опор медведицу, волколак присел на задние, вывернутые по-человечьи лапы, оскалился. И… потек, начал меняться. Обернулся.

Двуногое существо лишь отдаленно походило на человека. Тоненькие конечности, огромная круглая голова с выпученными жабьими глазами, пепельно-серая кожа. Одежды на твари не было, шерсти тоже, но какого оно полу, Святобор разобрать не мог.

От неожиданного обращения медведица стала как вкопанная, сбросив ездока на землю. И сама тут же обернулась в женщину-охотницу. Тварь удивленно уставилась на них, схватилась лапками-ручками за лицо, принялась судорожно тереть перемазанный кровью безгубый рот. Она была куда безобразнее, чем самый безобразный волколак. И не имела ничего общего с живущими в Яви.

Девана поняла это раньше Святобора. Не успел богатырь вскочить на ноги, как за плечом взвизгнула тетива. Стрела с огненно-алым оперением вошла прямо в сердце твари.

Серая нечисть оказалась живучей. Или сердце у нее в ином месте? Или его вовсе нет? Вместо того чтобы упасть замертво, тварь схватилась за древко, дернула, пытаясь вынуть стрелу. Святобор взревел, выхватил меч. Одним ударом располовинил от макушки до промежности. Половинки развалились, выплеснув буро-зеленую жижу. Победный клич охотницы и богатыря слился в один.

Битвы не получилось. Ни один из волколаков не успел напасть, все оборачивались серыми худосочными тварями. Кто-то пытался сбежать, кто-то падал ниц, моля о пощаде. Святобор не слушал, рубил в капусту. Девана, сменив лук на рогатину, не отставала. Когда управились, Святобор пошел искать выживших сельчан. Ведь кто-то же мог спрятаться в погребе, в чулане? Так хотелось в это верить!

Маму он нашел в горнице родительской избы. Она лежала на полу, прижав высохшие от старости руки к груди, серые глаза неподвижно смотрели в потолок. Сестра и обе племяшки тоже были здесь. Как именно их убили, Святобор не разобрал. Не загрызли и не обглодали, во всяком случае.

Он отбросил меч, опустился на колени. Приподнял мать, прижал седую голову к груди.

— Мамо, за что? — Глаза защипало, как в детстве. Только утешить теперь некому.

Внезапно тело в руках Святобора шевельнулось. Сердце екнуло от испуганной радости — «Жива?!»

— Мамо!

Он бережно повернул ее лицо к себе. Тело не шевелилось, оно менялось. Кожа на руках разглаживалась, теряла цвет, голова будто распухала. Осыпались седые пряди, втянулись ушные раковины, нос, подбородок. Дрогнули веки, круглые выпученные глаза открылись. Безгубый и беззубый рот прошептал:

— Свят… мальчик мой…

Святобор отпрянул, вскочил. А по углам горницы поднимались с пола еще три твари:

— Братик… Свят… Дядя…

Он выскочил из дому, словно ошпаренный. Чуть не врезался в Девану, поджидавшую у крыльца:

— Там… там…

— Не только там!

Охотница повела взглядом, и Святобор увидел: везде, где прежде лежали мертвецы, поднималась с земли нечисть. Обглоданные, разорванные на куски — неважно, обернулись все.

Серая тварь вышла из распахнутой двери дома. Остановилась на крыльце, ухватилась шестипалыми ручками за перила. Единственно по одежде богатырь определил, что прежде оно было его младшей сестренкой.

— Свят…

Девана подняла рогатину, целя.

— Ты чего?! — Святобор опомнился, перехватил.

— Это уже не люди, Свят! Твоих сородичей Велес убил. А то, что от них уцелело, переделывает под Навь. Я не хочу, чтобы он так поганил наш труд! Пусть лучше снова станут прахом!

На крыльцо меж тем выбралась вся четверка. Стали в ряд, глазея на происходящее. Человеческая одежка висела на них, словно на пугалах, делая еще безобразнее. Видеть в них маму, сестру, племянниц Святобор более не желал. Девана права.

— Этих я сам, — прошептал он.

— Хорошо, я займусь остальными.

Святобор вспомнил, что меч лежит в горнице. Ничего, нож есть, справится. Он потянул клинок из-за пояса…

— Не сметь!

С противоположной околицы, оттуда, где над Селением высился холм капища, бежал поджарый бородатый старик. Да не старик — старичище! На голову выше Святобора, рогатый, длинная увесистая палица в руках.

— Не смей портить их!

Кричал он не Святобору — Деване, вовсю насаживающей серых оборотней на рогатину. И твари, услышав этот крик, встрепенулись. Если раньше они безропотно позволяли себя убивать, то теперь бросились к своему защитнику. Впрочем, недостаточно проворно, чтобы избежать рогатины.

— Не смей!

Палица удлинилась дивным образом, ударила по рогатине, выбила ее из рук охотницы. Второй удар пришелся Деване по ногам. Вскрикнув, она упала на четвереньки. Третий удар опрокинул ее навзничь.

Броситься на подмогу Святобор не успел, стоявшие на крыльце твари прыгнули ему на плечи все разом. Он не ожидал нападения, рухнул на землю, и оборотни тут же облепили, мешая подняться.

Велес уже стоял над охотницей. С размаху ударил палицей в живот, в грудь. Девана не кричала, пыталась прикрыться руками, но каждый удар находил цель.

— Больно? Получай! Получай! Получай!

Палица взлетела, целя в лицо… и застыла. Невиданной силы гром расколол небо. Молния ударила в палицу, зашипела гадюкой. Велес пошатнулся. Оружие удержал, но ударить не смог.

Облако-колесница опустилось посреди Селения, рассыпая огненные искры.

— Не смей бить мою дочь! — Голос богатыря в золотых доспехах пророкотал под стать грому.

— А ты знаешь, что она натворила?! Так посмотри! — Велес перехватил палицу поудобнее, шагнул к колеснице. Рога светились огнем, ноздри раздувались от ярости. Он все больше и больше походил на бешеного быка.

— Девана сделала глупость. Но это не позволяет тебе вершить самосуд!

— Я теперь владыка этого мира!

— Да. Но не владыка Ирия. Хочешь оспорить?

Святобор зажмурился. Сейчас Велес и Перун сойдутся в поединке, и мир рухнет. Яви такого сражения не пережить.

Велес отступил.

— Самосуда не будет. Я вызываю Морану, будет следствие и суд Конклава. Ты знаешь, чем он закончится. Ты сам этого захотел.

К дому посреди Заповедного Бора Святобор и Девана добрались далеко за полночь. Треть пути богатырь нес избитую палицей Велеса жену на руках, дальше охотница шла сама. Они не знали, о чем говорить, потому молчали. Лишь когда дубрава расступилась, пропуская их к родному крыльцу, Святобор отважился:

— Что теперь будет?

Ответить Девана не успела — тьма впереди шевельнулась, шагнула к ним навстречу. Святобор схватился за нож, но насмешливый голос остановил его:

— Убери клинок, богатырь. Твой черед пока не настал.

Из темноты выступила закутанная в длинный плащ высокая скуластая девушка. И плащ, и волосы ее были одного цвета с ночью.

— Тебя никто не звал, Карна! — Девана выступила вперед, загораживая мужа. — Зачем явилась?

— Я всегда являюсь незваной. Долго же вы шли! Следствие проведено, моя мать не любит медлить. ЧернБог созывает суд Конклава. Знаешь, чем он закончится? Я предскажу: экспериментальное включение Сморода посчитают успешным. Да-да, мы с сестрой уже переправили разумных в Навь — тех, кто уцелел в устроенной тобой резне, разумеется. Гипотеза Велеса верна, его предложение Конклав утвердит, деятельность Ирия прекратят, вашу миссию отзовут на Правь, тебя примерно накажут, ноосферу Яви перекачают в Навь. Что касается твоего протеже, — Карна скользнула острым, как лезвие, взглядом по Святобору, — то после сегодняшнего ему одна дорога — обратиться в прах. Такое мое предсказание. Поверь, логику ЧернБога я изучила хорошо.

— И явилась позлорадствовать!

— Отнюдь. Я пришла, чтобы помочь тебе. Да, логику ЧернБога я знаю. Но какое решение примет БелБог? Нужно, чтобы резолюция Конклава не вступила в силу до следующего Круга Бытия. А она не вступит, если Смород перестанет функционировать. Если поломка будет достаточно серьезной, Хорсу понадобится немало времени на ее устранение.

— Ты предлагаешь мне сломать Смород?! Зачем тебе это?

— Затем, что я не хочу прозябать среди недоразумных еще миллион лет! Я уже предвкушала, что Навь вот-вот развалится и мне позволят вернуться домой, как вдруг объявился Велес со своим проектом! Ты представляешь, каково это — миллионы лет быть наблюдателем ноотрансформированной реальности? Разумеется, не представляешь. Когда мы создали Навь, даже твой отец был юной монадой. Я больше НЕ-ХО-ЧУ!

Она замолчала. И Девана не спешила с ответом, рассматривая черную пришелицу. Наконец произнесла:

— Если так, то почему бы тебе самой не сломать Смород? Проникнуть в него со стороны Нави проще.

Карна улыбнулась.

— Возможно. Но риск все же есть. Если станет известно, кто повредил соединитель, виновного по головке не погладят. А тебе терять нечего, «семь бед, один ответ», как говорится. К тому же это твоему любимчику грозит окончательное разрушение личности, я слишком взрослая девочка для подобных глупостей.

Девана хмыкнула.

— Ясно. Есть один недочет в твоем плане. Меня ограничили в передвижении, посадили под домашний арест. Кто меня впустит в Смород?

Карна качнула головой. И внезапно захохотала:

— Сколько лет ты провела в диком мире, подруга? Сотню с небольшим? Тебе это не идет на пользу, сама дичаешь! Вспомни, сейчас идет суд Конклава, все универсы там, Велес и Хорс — в первую очередь. Значит, в Смороде нет никого из сущностей Прави. Думай, думай!

Не дожидаясь ответа, она взмахнула крыльями, которые Святобор принимал за плащ, и огромным черным крыланом исчезла в ночи.

В неурочный час Посвиста разбудил лешак, дежуривший на проходной:

— Эгей, старшой, тут к тебе весточка прилетела!

— Какая еще весточка? Откуда прилетела? — Посвист уставился на зависшее под потолком изображение дежурного. Спросонья соображалось плохо.

— Дык с крыльями которая.

— Сирин, что ли?

— Знамо дело, что не ворона. Грит, из Ирия, от Перуна-Громовержца срочное послание.

Мелкую нечисть, что налепил от безделья Велес, старший из Ветров недолюбливал. Бесполезный сброд, силы в них не было никакой, ума — и того меньше. Его бы воля — вымел бы всех из Сморода подчистую. Беда, заменить некем. Людь, созданную Ирием, Велес допускать сюда запретил строго-настрого.

— Так что делать, старшой? Пускать в башню или как? — Лешак, Кощей его забирай, не унимался.

— Пускай, пускай уже!

Выбираться из мягкого, удобного гамака не хотелось — ночью Ветры должны спать, а не с сиринами беседовать! Но делать нечего, службу надо нести. Пусть Ирию Ветры более не подчиняются, но Перуна-Громовержца Посвист побаивался. Да и кто знает, как оно дальше повернется?

Он неспешно встал, надел душегрею. Потянулся было за портками, передумал — много чести для сирина в портках к ней выходить!

Против ожидания, в приемной зале было пусто. Посвист плюнул с досады, вызвал проходную:

— Я же сказал — пропустить!

— Дык знамо дело, пропустил я. Давно уж.

Посвист позаглядывал по углам, с сомнением посмотрел на паутину коридоров, уходящих вглубь башни. Где же эта дура-птица подевалась? Может, гнездо свить вздумала в укромном местечке? С нее станется!

На счастье, в Смороде ничего не пропадает, вся попавшая сюда информация здесь и остается. Посвист прокрутил изображение приемной залы в обратную сторону. Ага, вот она!

Что-то в вестнице Ирия казалось неправильным. Рыжее оперение, ямочка на подбородке. Да и грудки не по-птичьи стыдливо под перьями прячет…

Прежде чем догадка Посвиста обернулась уверенностью, сирин ударилась оземь, поднялась на ноги огненнокудрой дочерью Громовержца. Позыркала по сторонам, шасть — и нет ее. Убежала в коридор, что ведет в святая святых Сморода.

С минуту Посвист таращился в пустоту. А затем закричал, засвистел, завопил во всю луженую глотку:

— Тревога! Все ко мне! Обыскать! До самого шпиля! Немедля!

Задумка Деваны Святобору не нравилась, но удержать богиню он не мог. И помочь не мог. Оставалось сидеть и ждать, чем закончится вылазка в Смород. Когда скрипнула входная дверь, он удивился: так быстро управилась? Бросился навстречу. И попятился. Это была не Девана.

— Не ожидал меня? — Богиня Желя бесстыдно вошла вслед за ним в спальню, огляделась. — Значит, здесь вы и обитаете. Не богато. Пошел бы тогда со мной, во дворце бы жил. Однако исправить и сейчас не поздно. Да что ты дрожишь, будто банный лист?

Святобора в самом деле била дрожь. Всяк знает — Желя и Карна приходят за теми, для кого отмеренный путь в Яви закончился. Смерти он не боялся. Но обратиться в непотребную тварь, подобно маме и сестре? Уж лучше стать прахом.

— Твоей Яви пришел конец, останешься здесь — и сам пропадешь, — подтвердила его опасения белая богиня. — Но я могу увести тебя с собой в Навь. Спрячу тебя так, что сам ЧернБог не найдет, сотворю тебе любой облик, какой пожелаешь. Хочешь, сделаю тебя морским царем, повелителем русалок? Будешь жить тысячи лет в неге и богатстве! Или превращу тебя в зверя-единорога? Большого, сильного, неистощимого!

Глаза ее сверкали, белые щеки налились румянцем, высокая грудь вздымалась от частого дыхания.

— Нет. — Святобор качнул головой. — Не хочу.

— Не хочешь жить тысячи лет, не хочешь силы и власти? Чего же ты хочешь? — Взгляд богини скользнул по расстеленному ложу. — А, понимаю! Тебе нравится делить ложе с богиней? Так в Нави у тебя тоже будет богиня, еще краше!

Она схватила богатыря за руки. От прикосновения этого по телу Святобора растеклась сладкая истома. Всю силу богатырскую пришлось приложить, чтобы высвободиться. Он яростно затряс головой, просипел:

— Уйди! Не нужна мне твоя Навь… и ты — не нужна!

Богиня Желя отступила, глаза ее теперь не блестели — сверкали холодным пламенем:

— Не нужна, значит? Ладно, пропадай здесь пропадом. Но знай — любимую свою ты тоже погубишь. Уничтожение нескольких десятков разумных креатур ей простили бы — богам и не такое прощают. Но если воля самого ЧернБога не будет исполнена, тогда она ответит сполна! Или ты хочешь, чтобы Девана пожертвовала всем ради тебя? Признайся, хочешь?!

Заветное место в самом сердце Сморода Девана отыскала быстро. Здесь вращались Жернова Времени, здесь был исток призрачной реки, скрепляющей две реальности. Вечно движущейся занавесью делила она залу на две половины: по одну строну Явь, по другую — Навь. Невесомая занавесь, неощутимая, словно дымка на утреннем лугу. И непреодолимая для той, кто проявлен в материальный мир лишь по одну ее сторону.

За занавесью угадывалась черная фигура.

— Я пришла! — сообщила ей Девана. — Что здесь лучше сломать, подскажешь?

Карна захохотала.

— Да что угодно! Или ничего не трогай, ты и так натворила достаточно глупостей. Лучше полюбуйся этим.

Легкий взмах крыла, и занавесь превратилась в панорамное окно. Где-то далеко от башни Сморода, по ту сторону Заповедного Бора через призрачную реку шли двое: молодая седоволосая женщина и богатырь. Рядом идут, ладонь в ладонь.

Девану словно ледяной водой окатили. Слова проронить не могла, только воздух ртом ловила. Черная богиня захохотала пуще прежнего:

— Верно я подметила: дичаешь ты здесь, глупеешь — так легко на мои слова купилась. Главное ведь было вас разлучить, в одиночку мальчишка против чар Жели не устоит.

— Умело ты врать научилась…

— Почему врать? Мне в самом деле Навь поперек горла стоит. Но ради сестры я готова потерпеть лет тыщенку — пока ей очередная игрушка не наскучит, как все предыдущие. Потом что-нибудь… — Она не договорила — дикий вой и свист заглушили ее голос. Пришлось и Карне закричать: — Слышишь?! Хватились тебя! Радуйся, что не успела ничего здесь натворить!

Не успела?! Ну уж нет! Девана зарычала зверем, вскинула лук. Она стреляла так быстро, как могла — во все, что видела. Но Ветры оказались быстрее. Налетели, закружили вокруг бешеным хороводом, запели песнь Великой Бури, подхватили стрелы, не давая тем достичь цели.

Выдернутый сигналом тревоги прямо с суда Конклава Хорс вбежал в залу и застыл, пораженный. Янтарные кудри залепили глаза хозяина Сморода.

— Что?! Кто?! Посмел?! Устроить?! Хаос?! Замереть! Всем!

Ни один Ветер не смел ослушаться бога движения, Великая Буря мгновенно сменилась штилем, стрелы дождем посыпались на пол. Хорс разглядел, наконец, виновницу хаоса, открыл рот, готовясь отдать следующий приказ. Но тишину, повисшую в зале, нарушил не он. Тенькнула тетива — Девана выпустила последнюю стрелу.

Хорс присел от неожиданности, но охотница целила не в него. За спиной хозяина Сморода вращались Жернова Времени. Стрела с алым опереньем попала точно в створ. Жернова вздрогнули и остановились, заклиненные намертво. Время остановилось.

Хорс ошалело уставился на них. Помедлил, протянул руку к стреле. Девана была куда проворнее. Призрачная река ведь тоже замерла, перестала быть призрачной, перестала быть рекой. Серая занавесь посреди зала, ничего не соединяющая, ничего не разделяющая. Один взмах ножа — и в ней прореха. Охотница шагнула в запретную реальность.

— Нет! — Карна захлебнулась смехом. Бросилась навстречу, спеша вытолкнуть прочь пришелицу.

Древко стрелы хрустнуло, перемолотое Жерновами. Время сдвинулось с места, явь вновь стала Явью, навь — Навью. В то самое мгновение, когда руки черной богини ударили в грудь богини огненной.

Что случается, когда совмещаются несовместимые реальности? Когда вещество соединяется с антивеществом?

Идти через реку Смородину оказалось на удивление легко, Святобор и ног не замочил. Может, оттого, что богиня Желя всю дорогу не выпускала его ладонь из своей, горячей и крепкой?

Мир Нави с каждым шагом все явственнее проступал сквозь сумрак. Что там? Невиданно громадные деревья, скалы, строения? Назад богатырь не оглядывался, старался не думать о том, что оставил за спиной. Девана ради него отправилась крушить Смород. Он должен этому помешать — ради нее. Иного способа ведь нет? Отдать жизнь за любимую Святобор всегда был готов. Вот и отдает.

Он не уловил миг, когда это случилось. Только что шел, и уже лежит, вытянувшись во весь рост, и не Смородина под ним, а серое ничто. И Желя лежит рядом, на лице растерянность, страх. Страх — у богини?! Есть отчего. Вместо сумрака Нави впереди — черная бездна, полная светляков-звезд.

Серое ничто захрустело, крошась, обваливаясь пластами в бездну. Оно оказалось тонким и хрупким, как прошлогодний лист.

— Назад! Назад надо! — спохватился Святобор. Подняться на ноги он не решился, попятился на четвереньках, потянул за собой Желю. И едва не закричал от нового ужаса. Лицо богини менялось на глазах, кожа ссыхалась, желтела, покрывалась морщинами и пятнами. Молодая женщина превращалась в дряхлую старуху.

Святобор отпрянул, благо она уже не сжимала его ладонь. Тут же опомнился, подался назад:

— За руку держись!

Желя не шевельнулась. Смотрела на него, и ужаса в ее глазах было все больше. Потом пласт серого ничто под ней отвалился, унес в бездну.

Святобора ждало то же самое, потому он не мешкал, как мог быстро заработал руками, коленями. Остановился, когда ощутил под собой привычную твердь Яви.

Он лежал на краю мира. Обрыв уходил в бесконечность. Там, в невообразимой дали, висели в пустоте иные миры, непонятные, недостижимые. От сознания собственной малости холодело в груди, и тело делалось слабым. Полубог? Нет, муравьишко!

Твердь вновь пришла в движение, взбрыкнула, словно необъезженная лошадь. Начала выпрямляться, круглиться. Глядь — и нет никакого обрыва. Нет края у мира.

Обратная дорога оказалась куда длиннее, будто Явь и впрямь разбухла, разрослась во все стороны. Не только ночь, а и утро пропало бесследно. Солнце поднялось в зенит, затем опустилось. Лишь когда снова забрезжил рассвет, Святобор добрел до родного крыльца. Занес ногу над первой ступенькой — дверь распахнулась. Девана вылетела навстречу, повисла на шее.

— Миленький мой, вернулся! Я знала, что ты не пропал!

Всхлипнула. У Святобора тоже в глазах защипало.

— Да что я… ты-то как, цела? Что с миром творится?

— Много чего. Я Навь спалила.

— Как?! — Святобор охнул, отстранился невольно.

— Дотла, со всеми потрохами — чтобы ты от меня туда не сбежал. Я все знаю, не оправдывайся! Желя получила по заслугам, с лихвой — провалилась в реальности низшего уровня, как ее оттуда вытащить, сам ЧернБог не знает. А у сестры ее Карны нервный срыв, ушла в непроявленность на веки вечные.

С каждой новой фразой жены Святобору становилось страшнее и страшнее:

— Тебя… накажут за это?

Девана, наоборот, успокаивалась:

— Ага. Уже наказали. Присудили к медленной смерти с предварительной изоляцией. Чтобы осознала свой проступок, так сказать. Но на этот приговор можно и по-иному взглянуть, верно? Мы получили длинную жизнь и полную свободу — в пределах этого мира. Навь ведь не просто сгорела. Сквозь прореху, что я проделала, выплеснулась ее остаточная ноосфера. Образовался такой потенциал возвышения, что любые эксперименты с разумными теперь опасны для Прави. Поэтому Конклав изолировал Явь от пространств высших порядков. Никаких «богов» впредь, этот мир будет принадлежать исключительно людям.

— Так нету людей, померли все!

— А мы с тобой на что? Наделаем новых, краше прежних.

— Как? Боги оставили нам Ирий?

— Держи карман шире! Мы воспользуемся другим способом. — Она лукаво улыбнулась. — Природным, так сказать. Или он тебе не по нраву?

Святобор не понял сперва. Потом понял. Расплылся в улыбке, обхватил женщину ручищами, прижал к себе.

— Полегче, раздавишь, не ровен час! — взмолилась Девана. — Я же теперь не богиня.

— Ты лучше! — закричал богатырь так, чтобы вся Явь слышала. — Моя жена краше любой богини!

Явь была с ним согласна.

Наталья Духина

Исход

Он прыгнул! Зыркнул на меня исподлобья и — башкой вперед с бортика.

Я чуть не подавилась кофе. Блаженствовала, понимаешь, с чашечкой, вытянувшись в шезлонге — на его же, между прочим, яхте, — и тут такое. Ну, сказала ему, что мы про них думаем — эгоисты, мол, апы, бесчувственные, не способные на поступок. И чтоб из-за этого броситься в море?! Вот тебе и… неужели обиделся?

Отставила чашку — жаль, не успела насладиться. Но дурака жальче. Вспрыгнула пантерой на бортик и нырнула вслед.

Плавает Андрэ не ахти, догнала на раз.

Куда это он собрался? Целенаправленно шарашит, собранно, на меня не смотрит. Я уж и с одного боку потерлась, и с другого — нуль эмоций. Никак на тот скальный остров? Его же огибает течение — сильное, с завихрениями; бурунчики так и пенятся, поджидая жертву. Чайнику не переплыть.

Преградила путь дураку.

— Туда нельзя, течение! — помахала рукой у него перед носом.

— Держись рядом, не отставай! — булькнул он. Отодвинул меня и поскреб дальше.

Наглый, однако: мне — и «не отставай»! А сам из сил выбивается. Они все такие, апы — самоуверенные до безмозглости?

Ап — это человек, прошедший апгрейд. Правильнее, на мой вкус, называть «апгрейнутый», но с некоторых пор слово считают нетолерантным и в приличном обществе не употребляют. А зря. Апгрейнутый и есть! Выйдя из столбняка, двинула за ним в режиме экономии сил: силы понадобятся, когда дурака спасать буду, тянуть из водоворота. А пусть хлебнет морской водицы, упертым полезно.

Но в итоге хлебнула я — когда перед нами вдруг образовался подводный аппарат и клешней зачерпнул внутрь. Андрэ, как я позже поняла, не впервой с ним сталкивался, более того — ожидал его появления. И успел вдохнуть, запасая воздух, — в отличие от меня.

В себя пришла из-за лапы — трепала меня по щекам, приводя в чувство. Именно лапа — с натуральными перепонками между пальцами. Большая, мощная, такая вдарит если — убьет… я с трудом отвела взгляд от кошмарных перепонок. Лапа переходила в бочкообразное тулово в гидрокостюме, увенчанное лысой головой на мощной шее. Толстые губы и нос плюхой… ох, да это же Дэлфи! Пловец с большой буквы! Не чемпион, но в десятку по рейтингу попадает стабильно; а что журналисты его «неудачником» кличут, так они — кретины. Бывшая пловчиха, я скрупулезно-ревниво отслеживаю соревнования по плаванию среди как людей, так и апов и знаю, о чем говорю.

Воззрилась сквозь полуоткрытые ресницы на чудо, позабыв обо всем — когда еще доведется лицезреть вблизи. Навскидку он головы на две выше меня, а я отнюдь не маленькая — под метр девяносто, «дылдой» то и дело припечатывают.

Понятно, почему апы обгоняют людей в плавании — с такой мощью и обтекаемостью они и дельфинов скоро обставят. Ну и пусть. Зато в сложносоставных видах спорта идем на равных — в акватлоне том же, я как раз увлеклась им в последнее время: к плаванию на открытой воде добавляется бег по пересеченной местности. Представила тушу Дэлфи, бегущую кросс. Задние лапы… в смысле, ноги! — наверняка ластоподобные… плюх-плюх по лужам… Фыркнула, не сдержавшись.

— Очнулась, красотка? — Голос гулкий, трубный… оссподи, он хоть ртом говорит? Или жабрами? — Вижу, очнулась… полежи пока, не вставай сразу.

Отвернулся от меня и — пробасил весело на сторону:

— Ну что, будем здоровы, одноклассник?

Я вытянула шею — кому это он?

Всклокоченный, облаченный в большой не по размеру халат и сияющий, словно маяк в ночи, навстречу ему, распахнув объятия, шел Андрэ.

— И тебе не хворать! — ответил.

И они обнялись! похлопывая друг по другу!

Одноклассники… это ж значит — они одного возраста?! Годков по четыреста с гаком… точнее, четыреста двадцать, именно тогда апгрейдили первую партию новорожденных. Мои сорок лет на их фоне выглядят младенческим возрастом, даже не знаю, сколько раз они мне «прапрадеды». А на вид — максимум отцы. По мне, в самом соку мужчины. Есть все-таки в апгрейде польза, хоть мои и утверждают обратное. Через десять лет, согласно статистике, из молодого возраста я перекочую в средний, а еще через сто — превращусь в древнюю старуху. И помру. Легче мне оттого, что помру человеком? Но это пока далекая перспектива, чисто теоретически рассуждаю.

Скосила глаза в пол — что там насчет ног? или — хвоста? И разочарованно выдохнула — ноги Дэлфи скрывали кроссовки. Непомерного размера, упругие, оригинального дизайна. Соревноваться в них запрещают — и правильно делают: в таких и дельфин побежит.

Чего это они шушукают? Неправильные какие-то: апы между собой обычно мысленно общаются. И вообще — где я? Как говорил мой бывший, чтоб его скрутило и не выкрутило, — зри в корень! А что есть корень на данный момент? — понять, зачем меня сюда затащили. Не случайно, нет! — у них все продумано, у апов. Расчетливо действовал Андрэ, эмоции и поведение мое просчитал заранее — и вот это уже не теоретически, а реально бьет. Расстраивает. Правы мои, зря я слюни распустила на мужика, нельзя апам верить.

Приятели будто почуяли мое недовольство — отвлеклись друг от друга, вспомнили про меня. Рассыпались в извинениях: сюрприз, мол, хотели организовать, прости… Лишь растравили своими извинениями. До оскомины. Я — и наглоталась, стыдобища-а… Изобразила ответную приветливость, растянув губы в улыбку — должна же узнать, чего им надо.

А они взяли и позвали за стол, а на столе — еда с напитками! У меня глаза на лоб!

Цедила коктейль, и настроение с каждым глотком улучшалось. По Андрэ знаю — не принято у апов принимать пищу в компании: для них это дело интимное, наподобие лечебной процедуры, ведь у каждого свой особый рацион, зависящий от состояния здоровья на текущий момент. А тут — снизошли, потрафили человеку, мне то есть, жуют и радуются… оценила!

Вдобавок разговор завели… снова ради меня? Но слишком издалека зашли, застряли в воспоминаниях. Обстановка опять же гипнотизировала: грот мерцает, сталагмиты переливаются, элегантного дизайна приборы загадочно потрескивают… и мысли мои воспарили.

Чего я нашла в Андрэ? Вон Дэлфи какой интересный! Андрэ же — самый обыкновенный. Ростом с меня, и телосложением недалеко ушел, если в плечах сравнивать; в остальном я пожиже буду… зато гибче, упругее. В смысле, в костях пожиже, мускулатурой же — не уступлю. Сказками обворожил? Целое столетие будто спал наяву, говорит, жить не интересно было — пока меня не увидел, и — десять лет ухаживал, добивался желаемого… будто заново родился. Мне лестно такое слышать. А что? — осчастливила мужика. Правда, все десять лет принимала его за друга — ну так, плохо мне было, не до личной жизни. А оно и к лучшему оказалось: он встряхнулся, уязвленный, и — проснулся окончательно. Хоть чем-то в этой жизни я сильна. А не льщу ли себе? Хоть кто-то на меня, дылду, позарился — не точнее ли будет?

— И как ты к этому относишься? — приземлил меня вопрос Дэлфи.

Чего? — вздрогнула я мысленно. Он взирал на меня, определенно ожидая ответа. Вот же я чучело, нашла время парить… что обо мне подумает мой кумир?!

Выручил Андрэ.

— Еще раз, самую суть повторю. — И эдак насмешливо бровью поддернул, насквозь чует любимую.

Суть оказалась проще некуда: через меня хотят выйти на деда, имеется важная информация.

— И ради этого… — я аж поперхнулась, проглотив возмущенное «ты устроил цирк с нырянием и чуть меня не утопил?!»

— Что ты! Главное — хотел познакомить с другом. Удивить! — лучезарно растекся Андрэ, а вслед за ним и Дэлфи. Стояли оба рядом, бегемот и конь, и дебильно щерились.

— Смотрины, что ли? — съязвила я.

— Э-э… — смутились оба.

— Ну, удивляйте, показывайте ваше царство, — смилостивилась я, довольная их смущением.

Апгрейнутые, одно слово.

Обратно на берег, прямиком к городскому причалу, мы добрались на оригинальном транспорте — пузыре. Тут же неподалеку стояла яхта — приплыла самоходом.

— Давай ко мне, на яхту! — предложил Андрэ, кладя руку мне на плечо.

— Не могу! — воспротивилась я, двумя пальцами скидывая его руку. — Завтра на работу, я инструктор по плаванию, забыл? У меня группы!

— Ах да, других учишь… забавно. Извини, не учел. Мы ведь сами себя…

Сами они себя… Самодовольство так и прет. Вообще-то, верно излагает: они себя сами. Не только обучают, а еще и лечат. Модифицируют. Их продвинутый мозг, имея доступ к любой внешней информации, на протяжении жизни создает свою собственную систему управления собой и знает, за какие ниточки-нервы в организме дергать, какие процессы активировать.

— Ну да, сами… Органическому — суперкомпьютеру — дико — осознавать — что бывают! живые! инструкторы!

Начала спокойно — финишировала бурно, что на меня нашло? Сами виноваты — устроили, понимаешь, экскурсию, вспенившую плавную гладь моей души. Нет, я знала, что Андрэ увлекается техникой — но чтобы настолько… приборы, пузыри и прочие прибамбасы — его рук дело. По заказу и при активном участии Дэлфи. Поразили меня, да.

— Мозг остался мозгом, физически не изменился. Его всего лишь научили работать с цифрой — чем плохо? Операционку себе сам совершенствует. И уж как — и чему — учить собственное тело — знает лучше — любого — инструктора.

Чеканно, гладко… я поежилась. Словно робот. А вдруг и правда — апы вырождаются в роботов?

— Смешно, хотели суперлюдей, получили роботов, — пробурчала. Он услышал, с его-то локаторами, покачал башкой. А чего я стесняюсь, собственно? Громче! И контральто свое глубокое подключить! — Ты уверен, что ТВОЙ мозг… делает то, чего хочешь ТЫ? А не какой-нибудь супермозг, который вами всеми командует?

Это не я такая умная, это мои так говорят, чего только не обсуждают на кухонных посиделках.

Он замялся. Да, он — и замялся! Неужели правда?!

— В принципе, не исключаю. Но ведь можно и — щелк! — закрыться. И все равно, даже если… хотя не думаю. Но и тогда, при всем при том, мы свободны в гораздо большей степени, чем вы. Посмотри на Дэлфи. Помнишь видео, где мы с ним на выпускном? — он маленький, щуплый. А теперь? Захотел измениться — изменился. Кто куда хочет, тот туда и меняется. — Андрэ сжимал-разжимал кулаки… точно, взволнован! Хоть что-то человеческое, и то хлеб. — А к звездам если, на другие планеты — об этом ты думала? Там не приспособишься — не выживешь.

— Вот и лети к своим звездам! — фыркнула я. — Исход апгрейнутых на завоевание Вселенной! — проблеяла, дурачась.

— А ваш необработанный девственный мозг, — набычился он, задетый моим выпадом, — мало того, что годен лишь для Земли, так еще и… не хмыкай! — так вот. Ваш мозг не способен здоровье поддерживать, про старение вообще молчу. Примитив, не будешь же отрицать?

В точку. Вышел на больную тему.

— А ты не думал… — Я очень старалась донести ключевую мысль солидно, без дрожания в голосе. — Для человечества в целом — ваше безумное долголетие — смерть! поколения должны часто меняться, чтобы обеспечить… эту, как ее… — Я стушевалась. Забыла слово, чучело! — В общем, из большего набора выше шанс получить лучшее качество.

Он вонзил в меня долгий, изучающий взгляд. С трудом вынесла.

— Честно только. Если б твой отец не умер от рака — неужели было бы хуже?

Гад, гад! У меня не только отец… тогда же — и ребенок. Я реально чуть умом не тронулась. Крохотный комочек… всего месяц и пожил. Мой бывший не разрешил нашего малыша отдать государству: в то время, двенадцать лет назад, наши как раз запретили отдавать мальчиков. Возможно, если бы его апгрейдили, он бы жил… у-у, сколько лет прошло — а до сих пор не простила себе, что тогда не боролась. И ноет душа. Но это моя боль. Только моя. Никому… никогда…

— Нечестно, Андрэ! — Губы мои плясали, в носу щипало.

Он притянул меня, заглянул в глаза. А что в них разглядишь, утопленных в соленом омуте?

— Вот и не повторяй попугаем. Сама думай.

Я отстранилась и схватилась за голову, съежилась в вопросительный знак.

— Я и так… стараюсь. И не могу. Не понимаю.

Чего тут понимать — плохая я женщина. Никудышная. Не смогла дитя родить здоровое. Вокруг наши вон одного за другим, а я… Я — дефектная. Нет, прямо мне врачи о том не сказали, но взгляд отводили старательно. Средний же медперсонал был не столь щепетилен: ухмылки вслед, шепот… про звезданутую бесплодную жирафу. Всплыло ведь вот опять, зараза… остро накатило желание скрыться, уткнуться в подушку.

Выметнулась, не попрощавшись, из пузыря на причал и — понеслась. «Быстрее, еще быстрее!» — гнала себя на пределе сил, изгоняя ранящие воспоминания.

Мои живут в зоже — общине, основу которой составляет идея. Именно идея, а не политика, религия или национальность. «Долой нейросети! Питаемся натуральным!» — уже только эти два лозунга вызывающе противоречат общепринятым нормам, а ведь есть и другие, не менее одиозные.

Возникли зожи двести лет назад как альтернативный ответ апгрейду. И становится их все больше. Сотни, если не тысячи: и в городах, локально анклавами, и вне, отдельными поселениями — эти в основном специализируются на создании пищи без использования синтезаторов. Растения выращивают прямо из земли, животных развели… ужас. Не очень понимаю, к чему столько сложностей: обычная синто-еда, по мне, ничуть не хуже, а даже и вкуснее. Разнообразнее, дешевле. Вот нейросети в мозгу — согласна, перебор: народ отвыкает добывать информацию посредством глаз и ушей. Ходят такие с пустыми глазами, в себя погруженные… сомнамбулы. Хорошо, если ходят — некоторые вообще превращаются в малоподвижные тушки.

Дед с опаской косился на обычный с виду брелок. Обычный, да не совсем — в нем скрыта карта памяти. «Для конспирации!» — пояснил Дэлфи, вручая мне девайс.

— Вот так колупнешь, вставишь в комп — и читай. Да бери же! Проверенные, говорю, люди!

— Апы — не люди! тем более проверенные, — прицепился к словам дед, ну обязательно поперек встрянет! Большой, лохматый, чисто лев. Меня, свою внучку, обожает. Я его тоже.

— Дед, ты прочти, а потом говори. Знал бы, сколько я натерпелась из-за этой штуки!

Еще не уговоришь, вот ведь…

Каждый зожевец знает о конфликте, и знания наши отличаются от официальной версии. Апгрейдить начинали осторожно, выверенно, избранно, и все равно — было много брака, его уничтожали. Постепенно процесс наладился, упорядочился. Следующим шагом ввели частичный апгрейд под социальный заказ; логично, ведь воинам нужен один организм, учителям — другой. Чтобы не зависеть от капризного населения, для выращивания эмбрионов применили искусственный кокон вместо женской матки; эмбрионы же получить несложно, с зачаточным материалом проблем нет. И — более двух столетий понадобилось, чтобы понять: неперспективное это дело, потому что потомство взращенных искусственно людей оказалось слабым, нежизнеспособным, несмотря на апгрейд. Требовались натуральные дети. А где их взять? — только от населения. А население, наглядевшись на опыты с искусственными людьми, впало в ностальгию по прошлому и все больше склонялось к мысли о возвращении к истокам — семье, земле. Детей стали отдавать не всех подряд, половину себе оставлять. Государство взяло вожжи и взнуздало подданных, заставив больше работать. Народ озлился и стал отдавать государству еще меньше детей. А рабочие лагеря с обязательной пятилетней отработкой не желаете?! — вызверилось правительство. Народ в отместку перестал отдавать мальчиков. На этом пока все, больше шагов ни с той, ни с другой стороны не последовало.

В результате детей расплодилось в зожах — глаза разбегаются. И каждого кормить надо. А доходы резко уменьшились. Назревает кризис, в воздухе прямо-таки витает волнение.

Я — человек аполитичный, но и на мне сказалось: навесили группу детишек тренировать. За бесплатно. Отбрыкивалась как могла — со взрослыми же работаю, контингент серьезный, и живу не в самом зоже, хоть здесь у меня вся родня; на самом деле просто саму себя боялась — что не справлюсь с эмоциями, тоска заест. И зря боялась… они такие хорошие, детки! И отдача есть: половина группы уже плывет.

Когда я после тренировки забежала к деду, он вручил мне тот самый брелок.

— Передай своим апам! — буркнул.

— Ну ты хоть ответил? или послал? — обуяло меня любопытство.

— Не суй нос не в свое дело! — отрезал дед. Он у меня суровый, не зря его все боятся.

Так и вышло, что я оказалась в центре событий. Работала связной. Да, в наше время — и связной! Смех, кому сказать. Технологии позволяют шепнуть — и кто надо услышит на другой половине планеты. Но нет, им брелок подавай… опасались враждебных ушей. А я что? Мое дело маленькое, думают пускай умные. Мне обе стороны не чужые, я рада помочь нам всем — ведь хорошо, когда разошедшиеся в прошлом ветви снова сходятся, не правда ли?!

И когда события понеслись вскачь — я понимала, что к чему. Это важно — понимать. Попробовали бы они мне не объяснить… искали бы другую связную.

Апы — они разные. Есть среди них и сочувствующие людям. И вот некто, имея доступ к правительственному каналу, наткнулся на важную информацию по зожам и в те самые зожи ее и скинул. Через нашу с Андрэ связь.

Зожи собрались ликвидировать — втихую и быстро. Почему? — мои говорят, из-за детей: государство не может допустить, чтобы дети росли в семьях — какие из них тогда выйдут граждане! Идейные вдохновители ликвидации — апы. Но лично участвовать в заварушке не собираются, и ясно почему: боятся. Даже самый суперапгрейнутый мозг не сможет оживить мертвое тело; столько, понимаешь, холил себя — и на тебе, убили… В общем, против людей собираются выставлять тех же людей. Лояльным и вставшим на службу сулят пряник в виде льгот вплоть до апгрейда.

Операция по ликвидации зожей готовится тайно. Начнется с малого — выйдет указ; через пару дней воспоследует серия других — обоймой. Залпом. Образуется новая реальность в правовом поле, согласно которой двинут армию.

Ответная контроперация тоже готовится тайно. Один из ее ключевых исполнителей — мой Андрэ. Вот так, да. Пригодилась его увлеченность техникой. Он предложил изящный выход — вывести людей посредством пролонгированного пузыря. Куда выводить — вопрос не стоял, ответ очевиден: в заповедник. Громадный ареал дикой природы, силовое поле по периметру, требование к обитателям о единстве с природой и запрет на любое насилие — эти главные принципы заповедника наши посчитали для себя приемлемыми. И расположен под боком — через пролив, и там еще чуток. В принципе, есть и другие на Земле заповедники, но от нас они слишком далекие. Кроме них, бежать больше некуда.

Пузырем я пользовалась, знаю — это оболочка с прозрачными стенками, наполненная воздухом. Андрэ удлинит ее, протянет от берега до берега. Материал — органика, локаторами не обнаружить. Он мне даже принцип действия описывал — про выталкивающую силу, давление, осмотические прокладки, всасывающие кислород… к сожалению, повторить не смогу — выветрилось. Зато знаю, что строительство ведет команда Дэлфи.

Последнее время Андрэ занят по-черному; безвылазно живет на острове, главной строительной базе. Снаружи ни за что не догадаешься, что внутри, под землей, кипит работа: по-прежнему бездонное небо, лазурная безмятежность, дикий пустынный пляж, охраняемый злобно-пенными бурунчиками — рукотворными, признался Андрэ, он же их и создал. Я регулярно курсирую туда-обратно с брелоком, изображая активный тренировочный процесс.

Как-то ко мне в «черпак» заскочил Андрэ, я уже собиралась отчаливать. Застопорил движение своим чудо-пультом. И стояли мы, обнявшись, дыша друг другом, не знаю сколько минут… пока часы на его руке не пикнули. Что за жизнь, едва встретились — и уже пора расставаться!

— Зачем вы, апы — и нам помогаете? — неожиданно для себя выпалила вопрос, который день меня мучивший.

— Хочу — и помогаю, что за… — удивился он. Отставил меня и оглядел — просканировал.

— Я серьезно.

— Серьезно, говоришь?.. — Он призадумался. — Серьезно если — хочу от тебя ребенка.

Я прикрыла глаза и снова к нему прильнула. Он не должен заметить ужаса, что в них заплескался.

— Ясненько… — протянула небрежно, сильно стараясь, чтоб он не заподозрил, насколько ранил меня своим ответом.

Я же дефектная! Вот как мне теперь, а? Он ведь не знает, что я дефектная. Признаться? — и будет считать себя обязанным по отношению ко мне, стиснув зубы, ухаживать, памперсы старушке носить… кошмар. Или, наоборот, сразу бросит как неперспективную. Варианты полярные, но есть решение, годное сразу для обоих: самой его бросить. Упредить для его же блага. Найдет себе другую женщину, жизнь у него до-олгая.

А если он предложит мне апгрейд?

В принципе, апгрейд человеку можно делать в любом возрасте, но оптимальным признан первый месяц жизни. Ну до семи лет еще туда-сюда. А в мои сорок… вряд ли потяну. Помру, скорее всего, процент выживаемости не ахти. И каково ему тогда будет?! Смерть любимой, в которой ты сам виноват, пережить гораздо сложнее, чем просто разрыв отношений. Решено? — решено. Уйду в заповедник, и связь сама собой оборвется.

Если до сих пор я сомневалась — идти с дедом или оставаться с Андрэ — то теперь решение встало передо мной со всей своей очевидностью: пойду со своими.

Он снова отставил меня и встряхнул. Я открыла глаза. Он в упор буравил меня взглядом. Улыбнулась, чучело!

— Ты чего бледная? — Он потрогал мой лоб. — Не заболела?

— Голова кружится, — соврала.

— Это нервное. Не бери в голову. Душа просит — делай.

К чему это — про душу? Чего — делай?

— А если… — я глубоко вдохнула, как перед стартом, — если она просит… ну…

Нет, не могу. Язык не поворачивается. Не сейчас.

— Не хочешь своих бросать?

Догадливый… р-раз — и сам же вывалил главное. Голова моя будто очугунела, но я смогла ею кивнуть.

— Так иди со своими! Я потом тебя сам найду. А сейчас — извини, пора. — Он погладил меня по голове, как маленькую, врубил «пуск» и выскочил из аппарата.

Что тут скажешь? Процедила мирозданию сквозь зубы нехорошее слово, прежде чем выплеснулась из «черпака». Тук-тук-тук — билось сердце, пульс как на финише стометровки. Торпедировала кролем воду, а в ушах всю дорогу до берега звенело «я потом тебя сам найду».

Мироздание качалось-качалось и — опрокинулось.

День настал — вышел указ. Тот самый, спускающий курок репрессий.

Официально наши никак не отреагировали, будто не заметили. Лишь тут же открылась ярмарка на берегу — построили ее давно, но все никак не открывали. И потянулись на ярмарку сплошными колоннами зожевцы со всего государства. Шарики, дирижабли, надувные большие фигуры, пляшущие на ветру, громадная сцена, орущая музыка… полный набор бедлама. Власти не сразу заметили, что народ-то втекал непрерывным потоком, но — не вытекал. А когда почуяли неладное и перекрыли пролив вместе с мостом — было поздно: основная масса уже переправилась. На самом деле исход начался задолго до указа: редким закамуфлированным потоком переправляли самую неподъемную часть населения — старых и малых, да тяжелый на подъем скарб, в том числе элитные экземпляры скота. А с открытием ярмарки хлынула основная масса, мобильная.

Зону отчуждения — сорокакилометровую полосу между проливом и заповедником — наши накрыли зонтом с благодушной 3d-реаграммой, так что сверху местность не просматривалась. А снизу сигналу не пробиться.

Одетая в походный камуфляж с кучей карманчиков, веревкой на талии и с пухлым рюкзаком за плечами, я уходила вместе с дедом на второй день ярмарки. С Андрэ, жаль, не попрощалась, но я ж понимаю — занят по самое не могу, потому расстраиваться себе запретила, не девочка сентиментальная.

Пролонгированный пузырь отличался от простого не только длиной и размерами — этот был закреплен между берегами и походил на туннель с квадратным сечением 20*20. Под ногами колышется костяная платформа, движущаяся по типу эскалатора. Сверху сквозь прозрачную оболочку синеет небо. Справа — стена воды, и слева — стена воды… смотрится жутковато, аж дух захватывает. Таращилась на эти стены и водный мир за ними — восхищенная, взбудораженная. Ни капли не ощущала опасности. А она рядом гнездилась, судя по напряженной физиономии деда, но оттого было еще веселее.

И все? Так быстро? — разочарованная, ступила на тот берег. Даже идти не пришлось — само прикатило. Людская масса, обвешанная баулами, неспешно текла от моря, простираясь до самого горизонта; предстояло покрыть десятки километров до заповедника — сутки, а то и двое пути, считая привалы.

Я прилепилась к деду, отказалась оставить его одного — знала, что он будет рулить переправой до самого конца. Командный пункт располагался на возвышении напротив выхода из пузыря; вся диспозиция налицо и командиры в действии, будет о чем мемуары писать, — веселость по-прежнему не покидала меня. Взялась помогать в бытовых вопросах: пить-есть разносить, с мелкими поручениями бегать — и с моим присутствием смирились.

На третий день выстрелил залп законов. Власти прозрели. Ожидаемо в ход пошла армия.

Наши обрушили пролет моста, разорвав сухопутный проход для армии. Те попробовали катерами — но помешало волнение на море (рукотворное, подозреваю), а более серьезная водная техника была все еще на подходе. С воздуха же нас не взять: в зоне отчуждения любые двигатели, лазеры и орудия поражения запрещены.

Что им оставалось делать? — пуститься в погоню по нашим следам, то есть по туннелю. Что они и проделали виртуозно, с легкостью порушив одну за другой оставленные отступающими преграды.

А ведь в ближнем бою, когда наших догонят… я поежилась, будто холодом обдало: вдруг поняла — ожидается бойня. Сотни, если не тысячи людей положат. Ужас! Нельзя армию выпускать из туннеля! Дернула деда, желая предупредить. Но он не обратил внимания. Лицо спокойное, даже шутит, перекидываясь репликами с Алеком, командиром. А ведь, наверное, они предусмотрели… не могли не предусмотреть. Я заткнула рукой рот — молчать! Вот так выскочишь с непрошеным советом — и тебя изгонят из круга.

И тут я сообразила. Мне ж Андрэ рассказывал — пузырь можно порушить одной командой. Вот оно, то самое! Дождутся выхода последних и порушат!

Приободренная, протиснулась ближе к экрану — хочу это видеть.

С противоположной стороны туннеля темной волной надвигались солдаты. Эскалатор давно уже не работал — отключили, как только войска вступили в туннель. Наши размеренной рысью неслись к выходу. Кто там, в замыкающем арьергарде — я знала: Дэлфи с командой. Этим не страшны никакие водовороты, омуты и цунами.

Вдруг тренькнуло. Аксакалы, всегда холодно-невозмутимые, дружно заволновались, аж лица перекосились.

— Чего там? — затеребила я застывшего деда.

— Перехватили управление, — прошамкал он невнятно, еле разобрала. И в гриву свою вцепился.

Ну и что? Не очень поняла, чего волноваться — есть же кнопка… порушат туннель не отсюда, с командного пункта, а изнутри — какая разница?

Помню, еще смеялась:

— Что за доисторический артефакт — пульт с кнопкой! малый радиус действия!

— Зато надежно, — ответил тогда Андрэ, — дублирующее устройство на крайний случай.

Ну используют спасительную кнопку, дэлфинята выплывут, отчего паника?

Дэлфинята? У меня похолодело в груди от нехорошего предчувствия.

— Увеличьте, покажите последних! — гаркнула, позабыв о своем намерении молчать. Задействовала самые низкие частоты своего контральто — они сами задействуются, когда я психую.

Оператор исполнил.

И — мое сердце зашлось. Ухнуло в пятки.

— П-почему он? — ткнула в экран скрюченным пальцем. На Андрэ, замедляющего шаг. С тем самым пультом в руках. — Он же должен быть дома!

— Сам пришел. Сегодня на рассвете накрыли остров, Дэлфи и команду арестовали, — четко, по-военному, ответил Алек. А дед просто отвел взгляд.

— Но ведь вот он, остров… спокойно все… — не понимала я.

— Это их реаграмма, мы тоже не сразу распознали, — добил меня Алек. — Уходим! Слушай мой приказ — уходим все! Быстро!

Аксакалы потянулись вниз, в колонну. Дед железной хваткой тащил меня за собой — растерянную, оглушенную.

Но я быстро пришла в себя. Не-ет, не собираюсь больше никому подчиняться, ученая.

— Прости! — хрипнула деду, освобождаясь от захвата.

И — дернула. Стартовала, как на стометровку, хотя до цели было метров пятьсот. Бежала и трубно орала, чтобы посторонились. Наши послушно расступались, образуя коридор.

Увидела его издали. Он стоял один. Недвижно. Сверху над ним краснела заплата — та самая, без которой начнет стремительно расползаться шов туннеля. Войска приближались лавиной. Наши спешно утекали, немного осталось.

Успела, какое счастье! Да, счастье.

Андрэ смотрел на меня укоризненно, еще и башкой покачивал. Зачем? — читался вопрос в его взгляде.

— Без меня ты… точно… не выплывешь, — отдыхиваясь, объясняла очевидное этому безмозглому апу, крепя веревку у него на поясе. Как положено, припустив сколько-то между нами.

— Какая же ты… у меня.

Мы взялись за руки, и он вдавил кнопку.

Павел Шейнин

Пересменка богов

Если однажды субботним утром вы вдруг обнаружите, что ваша судьба зависит от чемодана, возомнившего себя богом, и воскликнете: «Такое могло произойти только со мной!» — знайте: вас опередили.

Валера Бурцев, студент третьего курса, без памяти влюбленный в свою одногруппницу Женю, рассеянно брел по торговому центру на окраине Москвы, когда произошло то, что в научной литературе называется «сон в руку». Объект обожания Валеры материализовался прямо перед ним, в одной из галерей второго этажа, за стойкой экспресс-маникюра. Бурцев не считал, что маникюр может сделать Женю, средоточие всех совершенств, хоть на йоту красивее, и все же встреча заставила его сердце биться, как тамбурин.

Завязалась дружеская беседа, и тут студент обнаружил, что в этот день звезды сложились для него самым благоприятным образом: он мог оказать Жене услугу. Она пришла в торговый центр с семилетней племянницей Лизой. Быстрый маникюр оказался не таким уж быстрым, и девочка заскучала. Телефон родители ей пока не купили. Если Валера будет так добр, что сводит Лизу на каток и присмотрит за ней, Женя его «прям расцелует».

Вне себя от счастья, Бурцев повел пигалицу в атриум в северном крыле, помог ей подобрать коньки, с великим искусством зашнуровал их и вверил юную фигуристку заботам аниматора, а сам встал у парапета снаружи катка и предался мечтам. Как студент-филолог Валера должен был знать, что его возлюбленная прибегла к гиперболе: она не собиралась буквально осыпать его поцелуями, по крайней мере, на данном этапе. Но поделать с собой молодой человек ничего не мог: он чувствовал себя Парисом, которому Афродита только что пообещала Елену.

Фантазии Бурцева приобрели древнегреческий колорит по двум причинам. Во-первых, у него на носу была курсовая по античной литературе, которую он отчаянно откладывал. Во-вторых, с противоположной стороны над катком возвышалась статуя Прометея.

Узнать в позолоченной летящей фигуре мятежного титана было непросто. Огонь в его ладони больше напоминал курицу-гриль в фольге или клубень редкого фикуса. Разглядывая его, Валера вдруг подумал, насколько романтично было бы сейчас преподнести Жене розу. Он убедился, что Лиза поглощена процессом, и побежал искать цветочную лавку.

Будь Прометей реальным, он бы в этот момент крикнул молодому человеку: «Хватит дергаться! От добра добра не ищут!» Но статуя лишь проводила Валеру безучастным взглядом, должно быть, размышляя о безумии любви и роковой судьбе всех завоевателей, не умеющих вовремя остановиться.

Вернувшись спустя десять минут с охапкой лилий, Бурцев, очень довольный собой, присел на парапет снаружи катка и бросил взгляд на лед. В этот момент он готов был поклясться, что учуял запах воска, который плавится в крыльях Икара.

Лизы на катке не было.

Паника длилась всего мгновение. Ну понятно, школьнице надоело, она переоделась и побежала обратно к Жене. Да, Бурцев потеряет несколько очков в глазах девушки, раз не справился с обязанностями опекуна, но букет искупит его вину. «Невелика беда, — подумал он весело. — Некоторые фигуристки заканчивают карьеру еще быстрее».

Поднимаясь по эскалатору, Бурцев почувствовал, как на сердце у него вырастает сталактит. И не зря: возле стойки маникюра Женя была без племянницы.

Валера хотел нырнуть в боковой коридор, но одногруппница увидела его и замахала свободной рукой. На ее лице не было ни тени беспокойства.

«Какой же я идиот, — подумал Валера, пряча букет за спину и подходя ближе. — Истерю на пустом месте. Конечно, Лиза уже подбежала к своей тетушке, взяла деньги на аттракционы и была такова».

— Я уже почти закончила! — сказала Женя. — Как вы там развлекаетесь?

— А как же Ли… — слова застряли у Бурцева в горле. — Лиза к тебе… Ты с ней…

— Что такое? — не поняла девушка. В глазах у нее промелькнула настороженность.

Валера лихорадочно думал, что делать.

— Ты ей 500 рублей оставила или 1000? — выпалил он. — Малявка сдачу не может посчитать.

Лицо одногруппницы прояснилось.

— А я уж подумала, ты ее потерял, — сказала она самым беззаботным тоном. — Тысячу я ей давала, дурехе. Гони, я через двадцать минут приду! Спасибо!

Студент попятился.

— Что это ты там прячешь? — засмеялась Женя.

Бурцев не ответил. Он допресмыкался до бокового коридора, бросил цветы в урну и прижался спиной к стене. Его пробил холодный пот.

Он кубарем скатился по эскалатору и метнулся в атриум. Девочки не было. Он подбежал к аниматору, дебелому парню в хоккейных штанах, и потребовал от него подробностей, чуть не хватая за грудки. Допрос ничего не добавил к условиям задачи: Лиза переоделась, поблагодарила и убежала «куда-то туда».

— Неужели потерялась? — спросил хоккеист озабоченно. — Надо по громкой связи…

— Нет!

Только сейчас Бурцев осознал всю серьезность происходящего. Он сел на парапет и схватился за голову. Будь это его собственная племянница, не было бы никакой катастрофы: дать объявление и встретиться у главного входа. Если бы племянница сбежала в тот момент, когда студент вместе с Женей отлучился за мороженым, то это была бы их общая вина, и совместные поиски могли бы их даже сплотить.

Но сейчас Бурцев обманул доверие девушки, фактически предал свою любовь! Этот проступок навсегда бы врезался Жене в память и похоронил его надежду на взаимность. Даже в глубокой старости, услышав имя Валерки Бурцева, она бы говорила: «А, это тот идиот, который потерял Лизу, мою ненаглядную племянницу? »

Нет, он должен сам найти девчонку за оставшиеся пятнадцать минут. Если дело дойдет до объявления по громкой связи, он пропал. Это все равно как если бы из динамиков по всему торговому центру разнеслось: «Внимание, внимание: Валерий Бурцев останется девственником до конца своих дней!»

— Вспомнил, — сказал он аниматору мрачным тоном и поднялся на ноги. — Объявление не требуется.

Валера обогнул кафе и подбежал к навигационной стойке. Сенсорный экран продемонстрировал ему настоящий Критский лабиринт: пять этажей, десятки магазинов, развлекательные зоны, фудкорты, кинотеатр, фитнес-клуб. Сам Минотавр тут бы заблудился — его бы отловили и посадили в контактный зоопарк. Успеть за пятнадцать минут осмотреть все места, куда Лизу могло завести любопытство, было невозможно.

Бурцев пал духом. Из-за беготни голова звенела, схема перед глазами расплывалась. Он оторвал взгляд от экрана и опять заметил статую Прометея. На память пришел фрагмент легенды, который скульптор обошел вниманием.

— «Каждый день будет прилетать орел и острыми когтями и клювом терзать твою печень», — прошептал Валера, в изнеможении прикрыв глаза.

— Как вы узнали? — раздался механический голос у него под ногами.

Тут необходимо отступление. В те далекие времена, на заре эры робототехники, в начале 2020-х, в торговых центрах появилась новая мода. Магазины стали посылать в качестве рекламы образцы своей продукции — примитивных бытовых роботов, подключенных к интернету вещей. Учитывая, что тогда уже к любой кофеварке или будильнику был применим эпитет «умный», коридоры моллов наполнились странной публикой. Под ногами путались роботизированные беспроводные зарядки, гироскутеры, смарт-чемоданы, автономные корзины для пикников, передвижные цветочные горшки и аппараты для чистки обуви. У всех, разумеется, были встроенные динамики. Воздух наполнялся подобострастным лепетом говорящих товаров и услуг — новый круг потребительского ада, к которому потребители, впрочем, мгновенно привыкли.

Так случилось, что в тот момент, когда Валера Бурцев почти отчаялся найти Лизу, мимо проезжал робот-пылесос. Он услышал слова студента и произнес:

— Как вы узнали?

До сих пор беседовать с бытовой техникой Бурцеву не приходилось — общение ограничивалось голосовыми командами. Однако он был так утомлен, что машинально отозвался:

— Какая разница? Не уследил Аргус за коровой, и точка.

Открыв глаза, студент уставился на большую черную шайбу у себя под ногами.

— Следуй за мной, — сказал пылесос и заскользил прочь.

На всякий случай Бурцев оглянулся по сторонам. Кто еще был свидетелем этой безумной сцены? Впрочем, рекламные роботы сплошь и рядом вступали с людьми в диалоги. Самых легковерных удавалось заманить на распродажу. Не придумав ничего лучше, Валера побрел за шайбой.

Робот проехал полсотни метров, обогнул тележку с сахарной ватой и остановился возле входа в магазин одежды. Оттуда, стуча колесиками, выехал кожаный чемодан. Это был один из тех навороченных баулов с камерой, которые сами ездили за хозяевами и подсказывали маршрут.

— Он знает про орла, — сказал пылесос, обращаясь, видимо, к квадратному другу. — И про Ио. Все знает.

— А про адамантовые цепи? — спросил чемодан взволнованно.

Бурцев смутно припомнил, что Прометей был прикован к скале адамантовыми цепями.

— Припоминаю. — Чтобы не привлекать лишнего внимания, он сел на корточки и зашептал: — Вы кто такие? Чего прицепились?

— Ну, вот, — сказал робот. — А ты говоришь «все знает». Ничего он не знает. — Чемодан немного повернулся, чтобы студенту была лучше видна бирка с названием бренда: «Hermés». — Тебе, смертный, знакомо это имя?

— Как же, как же. Сандалий с крыльями только не хватает. А ты? — Бурцев осмотрел крышку пылесоса и прочитал: «Titan».

— Прометей. Титан, укравший огонь.

— Ну и где огонь?

Пылесос включил фонарик на торце и гордо посветил студенту на ботинки.

Тут к компании присоединился квадрокоптер с флажком «Амазона» и передвижной вендинговый аппарат с батончиками «Марс».

— Слушайте, а вас не уволят за прогулы?

— Нет, — донесся механический голос из коптера. — У нас пересменка.

До Бурцева начало доходить. Эти несчастные жертвы общества потребления возомнили себя героями и богами древнегреческого пантеона. Всему виной названия брендов, которые они восприняли слишком всерьез. Информацию о титанах, амазонках и обитателях Олимпа они, видно, почерпнули в этом своем интернете вещей. Все, что льстило их самолюбию, они приняли, остальное отфильтровали. Их не смущало, что бог войны торгует шоколадом, а Прометей несет свет, моя полы.

Вдруг Бурцева осенило.

— Вы же все связаны друг с другом? Можете помочь мне найти девочку?

— Все смертные для нас как на ладони, — изрек пылесос. — Но ты должен принести жертву.

— Да что угодно! Хотите, двенадцать подвигов Геракла перескажу? Или «Библиотеку» Аполлодора?

— Аполлодора мы и так читали, — сказал Гермес. — Сборник небылиц. Но у нас есть один вопрос, который ты, смертный, мог бы прояснить.

— Только быстрее, пожалуйста!

— Не здесь.

Роботы устремились в южное крыло.

«Черт, они что, на Олимп собрались?» — подумал Валера, плетясь за пылесосом. Он почти угадал. Обиталищем богов оказалась лаунж-зона в безлюдном уголке торгового центра, на пятом этаже, возле еще неоткрытого магазина фотоаппаратов Olympus. Боты обступили Бурцева. Сборище пополнилось холодильником «Атлант», запасным колесом от автомобиля Toyota Gaia, рекламным щитом ювелирного бутика Pandora и богиней победы в лице коробки от кроссовок Nike.

— Мы знаем, откуда взялись смертные, — сказал Гермес. — Они нужны, чтобы приносить жертвы богам. Но откуда взялись сами боги?

Бурцев напрягся. Стоит ли говорить правду? Он попытался припомнить что-нибудь из Гомера, но на память приходил только тот бесспорный факт, что златая, с перстами пурпурными Эос встала из мрака. С другой стороны, роботы явно ориентировались в источниках лучше него. Они ждали чего-то другого.

Время поджимало, и в конце концов студент решил выложить все карты на стол:

— Ребята, вы же просто чертовы рекламные роботы!

Повисла неловкая тишина.

— «Роботы» значит «автоматоны», — пояснил Гермес собравшимся. — Вроде того, что выковал Гефест.

Собравшиеся казались озадаченными.

— Что значит «рекламные»? — спросил пылесос.

— Вы рекламируете продукты. Люди собрали вас, чтобы другие люди покупали больше всякого барахла.

Студент пустился в объяснения. По иронии судьбы, торговые образцы никогда не были за пределами молла и понятия не имели, образцом чего они являются. Зачем нужны чемоданы, холодильники и фотоаппараты, они представляли себе очень схематично. Пылесос считал, что нести свет — его непосредственная функция и священный долг. Гермес гордился тем, что в нем много места и он может доставлять добрые вести оптом. Фотоэлементы, которые срабатывали от него на входах в магазины, убедили робота, что он покровитель дверей и перекрестков. Особенно трогательным было заблуждение Пандоры, уверенной, что футляр для обручального кольца — это и есть ее знаменитый ящик.

По мере сил студент спустил небожителей на землю и объяснил, что бренды и товары называют мифологическими именами только ради увеличения продаж.

Боты погрузились в молчание. «Кажется, я их расстроил, — подумал Валера, — теперь помощи не жди». В ожидании вердикта он, наблюдая за перемигиванием машин, думал о смехотворном несоответствии их амбиций реальности. Вот тебе и пересменка: старые боги ушли, а новые, технологические, еще не пришли. Остается развлекать посетителей торгового центра.

— Ну, — не выдержал Бурцев. — Да или нет? Поможете найти Лизу?

— Уже нашли, — донеслось из чемодана. — Она играет у фонтана возле скульптуры Атланта.

— Весьма несовершенной, — добавил холодильник.

Студент воспрял духом. Действительно, он не догадался там посмотреть. Аляповатая статуя торчала напротив северного выхода из торгового центра, недалеко от катка. Лиза вполне могла ждать его возле проката коньков, отвлечься на фонтан и забыть обо всем на свете, особенно если рядом была другая малышня.

Бурцев собрался уже ретироваться, но Гермес его остановил.

— Помни, смертный, ты не должен никому…

— Могила! Мне правда надо бежать. Если что, никого не хотел обидеть.

— Чего тут обижаться… — Чемодан подъехал ближе. Остальные боты выстроились сзади, как безмолвствующий хор. — Может быть, в мире смертных мы и выполняем некую второстепенную роль, но это не значит, что боги утратили свою власть. Сравни страховую стоимость своей жизни и капитализацию бренда Nike. Ты поймешь, что богиня победы по-прежнему следит за страстями людей с недоступных высот, и мечты смертных устремлены к ней из глубины. Это не компании используют мифологические образы для своих нужд. Все ровно наоборот.

Так завершилась эпифания Валеры Бурцева, студента третьего курса, безнадежно влюбленного и к тому же опаздывающего с курсовой по античной литературе. Не прошло и минуты, как он обнаружил себя возле стойки навигации, массирующим виски и моргающим от напряжения. Голова кружилась. Не надо было так спешить, спускаясь сюда с пятого этажа. «Фонтан, ищи фонтан!» — приказал он себе, вспомнив совет чемодана.

Он нашел нужный эскалатор и скоро добрался до северного входа.

Лиза играла с другими детьми у кромки фонтана, в тени Атланта, которому доверили нести пустой каркас глобуса. Бурцев был так счастлив, что даже не стал ругать девочку за самоволку. Он оттащил ее от воды и повел к Жене.

Они встретились у ограды катка. Сверкая разноцветными ногтями, Женя прощебетала:

— Ну что, может, по мороженому?

Первый совместный поход в кафе! О таком студент даже не мог мечтать. И, однако, он засомневался. Мысли были заняты Олимпом.

— Слушай, я сейчас такое видел… — Он закусил губу. Как рассказать о собрании роботов и не упомянуть, что он потерял Лизу? Бурцев решил оставить это на потом. — Короче, я вспомнил, что у меня курсовая горит. Ты не обидишься, если я пойду посижу с ней, а тебе потом позвоню?

Женя наградила одногруппника загадочной улыбкой и продиктовала телефон.

По пути к выходу Бурцев разглядывал бумажку с заветными цифрами и пытался понять, что произошло. Он нашел множество несостыковок в собственной истории. Зачем, например, чемодан и пылесос обменивались репликами вслух, если могли просто послать сигналы? И как столько событий уместилось в пятнадцать минут?

Одного нельзя было отрицать: он не только избежал позора, но и получил номер Жени. Это было настоящее чудо. Студент принял за рабочую версию, что счастливая идея поискать Лизу у фонтана была продиктована ему свыше, а уж насколько «свыше», это оставалось под вопросом.

Поэтому, проходя мимо витрины с шеренгой умных чемоданов, Бурцев усмехнулся и произнес одними губами: «Спасибо». Он прибавил шагу и уже не заметил, что рекламный робот, стоявший возле рамки металлоискателя, отвесил ему вежливый поклон.

Леся Яровова

Истребитель номер ноль

Грег пытался угадать, кто из них жена, а кто — телохранитель.

Женщины стояли рядом с командором, почти касаясь его плечами: справа — тонкая Сели, слева — массивная Эллина, обе в темных мантиях, скрывающих движения, обе сосредоточенные и молчаливые. Мантия Эллины слегка оттопыривалась чуть ниже талии. Что там? Топор? Лазер? А может, просто сумочка из модной в этом сезоне шкуры кноксила?

Командор шагнул к Грегу, женщины двинулись следом, но он досадливо махнул рукой, стойте, мол, где стоите. Две фигуры послушно замерли. На фоне открытого люка катера они казались зубами на краю чудовищной пасти.

— Сколько времени понадобится? — спросил командор словно через силу.

Грег вспомнил слухи о голосовом аппарате, вживленном в горло командора Итона после газовой атаки на Орене. Говорили, что с тех пор каждое слово причиняет ему боль.

— Месяц, — ответил Грег и добавил быстро, не дожидаясь следующего вопроса: — Или немного больше… Надо посчитать.

Он сунул руку за пазуху, намереваясь вытащить калькулятор, и не успел: коршуном с небес свалилась на него Сели, перехватила руку, приставила к голове Грега пистоль.

— Оставь, — бросил командор, страдальчески сморщившись. — Он свой.

Сели нехотя отпустила руку, помедлив, убрала пистоль под мантию. Эллина наблюдала, не шелохнувшись.

«Значит, Сели — телохранитель. Надо же», — подумал Грег.

— Оренская резня испортила нервы моей супруги, — пояснил командор и закашлялся, безуспешно пытаясь скрыть боль. — Месяц, — выдавил он сквозь хрип. — Не подведи, лейтенант!

— Служу Отчизне! — рявкнул Грег и почувствовал себя петухом на псарне, так неуместно это прозвучало здесь.

Командор похлопал его по плечу и пошел в катер, словно забыв о женщинах. Сели и Эллина молча двинулись за ним.

* * *

На хирургическом столе девочка казалась еще меньше. В свете бестеневых ламп тело ее отсвечивало синевой, казалось, что вены просвечивают сквозь кожу. Выпуклый от недоедания живот выпирал тугим барабаном под цыплячьими ребрами. В тонкую руку впивалась игла капельницы.

— Экий задохлик, — пробормотал хирург. — И откуда они их тащат…

— У нее отличные показатели, — возразил анестезиолог, щупая пульс. — Выносливости этого организма можно позавидовать.

— Посмотрим-посмотрим…

Хирург немного волновался перед операцией и был не слишком настроен вести беседу.

Медсестры перевернули девочку на живот, накрыли простыней и принялись протирать спину остро пахнущим дезинфицирующим раствором. Ассистент держал наготове хирургическую пилу с хищным жалом. На столиках, помимо инструментов, были разложены маленькие, с ноготь, коробочки, соединительные провода, гладкие цилиндрики и штифты темного металла. У стены стояли отливающие серебром циркониевые крылья, огромные, словно состоящие из неправильных треугольников. Каждым можно было накрыть девочку, спрятать с головой. Только ее некому было прятать.

* * *

Грег очнулся от криосна. Крышка капсулы поднималась слишком медленно, поэтому он не стал дожидаться щелчка, а, упершись руками, выбросил ноги в приоткрывшуюся щель, развернулся поперек и вылез, перегнувшись, как танцор лимбо. Мокрые от раствора стопы заскользили по пластику пола, пришлось ухватиться за поручень. Негодующе заверещал датчик. Грег прихлопнул его и прошлепал в душевую, предвкушая удовольствие от хлещущих тело контрастных струй.

Посвежевший и окончательно проснувшийся, Грег выбрался из душевой кабины и как был, голый и мокрый, побрел на кухню, игнорируя вопросительное попискивание анализатора. Он и так знал, что здоров, силен, опасен и готов к работе.

Завтракать не хотелось, и, напившись синтетического кофе, Грег натянул приятно шершавый комбинезон, ловко упаковался в скафандр и полез в катер. Засекреченная планета с непроизносимым названием КСТШТ-8 жаждала его шагов, таинственно отсвечивая в иллюминаторе округлым боком.

Грег всегда делал все «на отлично», и посадка не стала исключением. Мягко, словно мышь под одеяло, катер скользнул в атмосферу и плавно опустился на поверхность. Подождав, пока уляжется грунт, Грег вышел наружу. Согласно данным георазведки, атмосфера КСТШТ-8 пригодна для дыхания, но не стоило спешить снимать скафандр. Лучше, как говорят на Альетте, перебдеть, чем выдавливать из-под кожи яйца ядовитой насекомой дряни.

Первым делом следовало осмотреться и обустроить лагерь. Грег выбрал северо-западное направление, настроил компас и двинул в сторону чахлого леса, маячившего неподалеку от места приземления. Или приКСТШТения?

Лингвистический казус занимал его мозг, пока ноги привычно шагали, а руки в толстых перчатках брали пробы. Грег обошел по дуге сомнительного вида лужу: с водоемом возни много, лучше оставить на потом. Сначала деревья.

Лес ожидания оправдал: был он сухой и чистый, состоял сплошь из хвойных, гнилыми сучьями и подозрительно крупными звериными тропами не изобиловал. Облюбовав покрытую упругой синеватой травой поляну, Грег принялся за ее тщательное исследование. Он соскабливал красноватый лишайник с поваленного ствола, когда услышал за спиной звук, похожий на шорох осторожных шагов. Некто шел по лесу, стараясь не шуметь. В затылке засвербело от чужого взгляда. Грег, не думая, перемахнул ствол, на ходу вынимая пистоль, и залег, смяв травяные стебли.

На поляне стояла невысокая девушка, босая, в легком сарафане. Глаза ее скрывали плотно прилегающие к лицу темные очки, казавшиеся абсолютно непрозрачными, зато из светлых кудрявых волос поднимались три гибких то ли стебля, то ли щупальца с поблескивающими глазными имплантами на концах.

Грег переместился влево. Девушка не шевельнулась, но стебли повернулись за ним. Она не сводила с Грега глаз, и привычной идиоме на сей раз соответствовала столь выразительная, сколь и жуткая картина.

— Добрый день, — насмешливо сказала девушка на всеобщем. — Я вас напутала? Простите, не хотела.

Она улыбалась так, что Грег почувствовал себя круглым идиотом, или даже идиотом в квадрате, но вылезать из-за дерева не торопился. Вместо этого он подбородком нащупал кнопку усиления сигнала и вдавил ее в пластиковую плоть скафандра. Мир тут же взорвался звуками. Многократно усиленный, донесся шорох мелкого зверька в кустах, копошение насекомых в траве, птичий гомон, шипение крупной змеи. Грохотом многотонного водопада ворвался в уши шум протекающего неподалеку ручья, засвистел ветер в кронах, и через все это кипящее, сводящее с ума сумбурное многоголосие явственно пробился ритмичный стук ее сердца. Она была здесь одна.

Грег послушал еще немного, рискуя сойти с ума, и отпустил кнопку. Звуки резко смолкли. Девушка стояла неподвижно, все так же насмешливо улыбаясь ярким ртом. Два стебелька на ее кудрявой голове по-прежнему следили за ним, третий поник, словно потерял интерес. «Любопытно, это части ее тела или автономные симбиоты?» — подумал Грег и вылез из укрытия.

— Меня зовут… — начал он, но его бесцеремонно перебили:

— Вам не жарко в скафандре?

— Нет, что вы! У него встроенная система терморегуляции, рассчитанная на постоянное поддержание комфортной температуры.

— Да-а-а-а что вы говорите? — протянула незнакомка, и Грег понял, что словил лопуха: вопрос был не из тех, на которые стоило отвечать прямо.

Кровь бросилась ему в голову, но девушка почувствовала его гнев и подняла руки, словно защищаясь. Она засмеялась так обезоруживающе искренне, что сердиться стало совершенно невозможно.

Грег, скосив глаза, посмотрел на отображающиеся на боковом мониторе результаты анализа образцов. Атмосфера была полностью пригодна для дыхания, примеси в пределах нормы, опасных веществ в составе почвы, травы, лишайника и бог весть чего еще не обнаружено. Облегченно выдохнув, он поднял забрало шлема и глубоко вздохнул.

Воздух пах хвоей, смолой, влажной травой и еще чем-то неуловимым, похожим на цветочный аромат, но острее, резче. Грег сообразил, что чувствует запах девушки.

* * *

Девочка лежала на животе, словно раздавленная весом крыльев, тяжелых, не по росту громоздких. На самом деле крылья покоились на подставках и были не столь тяжелы, а придавили щуплое тело боль и жар. Из-под пропитанной потом простыни высовывалась неподвижная рука, по которой с плеча вниз растекалось багровое пятно синяка. У койки стояли трое.

— Заражение. Ампутировать! — отрезал хирург.

— Послушайте, коллега, но как же она справится с обслуживанием, да и вообще…

— Протезировать, коллега. А вы как думали?

— Но почему было не отрезать сразу? — вступил в разговор круглый человечек в наброшенном на полковничью форму халате. Несмотря на карикатурно добродушную внешность, глаза его смотрели безжалостно остро.

— Технология на стадии разработки, — раздраженно ответил хирург. — Это первый опыт, что же вы хотите, все сразу? Все сразу только в теории бывает, или вон у кошек.

Коллега успокаивающим жестом сжал его руку чуть выше локтя, но хирург не пожелал успокаиваться, отбросил ладонь доброхота и быстрыми шагами вышел вон.

* * *

Ее звали Айя.

Грег долго не мог освоить правильное произношение. Короткому, как выкрик, «Ай-йа» он учился, пока обладательница имени вела его к жилищу в пещере на южной стороне единственного на планете материка, которое она делила с двумя сестрами. Кроме них троих, на планете никого не было.

— По крайней мере, на суше точно нет разумных существ, кроме нас, — уточнила Айя и тут же добавила, заранее рассмеявшись собственной шутке: — Если нас можно считать разумными.

Путь был долог, и поначалу Грег шагал осторожно, то и дело оглядываясь в поисках враждебной флоры и фауны. Айя, в отличие от него, плыла среди оплетенных лианами деревьев уверенно и безмятежно, как парусник, поймавший легкий бриз. Очки ее действительно не были прозрачными. Временами Грег забывал о шевелящихся в волосах девушки стеблях и удивлялся, как ей удается безошибочно ориентироваться в переплетении лесных троп. Под толстыми подошвами его ботинок то и дело хрустели сухие ветви, тогда как Айя бесшумно ступала босыми ногами. Грег чувствовал себя неповоротливой баржей, которую ведет в гавань юркий буксир.

— Я тоже не сразу научилась, — снова почувствовав его эмоции, утешила Айя. — Знаете, по лесу можно ходить двумя способами: в сапогах или босиком. В сапогах не страшно, на первый взгляд, разумеется. Вы идете напролом, не глядя под ноги и не чувствуя тропы, и рано или поздно ошибаетесь, потому что реальность многовариантна, а сапоги — нет. Но босиком так нельзя, поцарапаешься или расшибешь палец. Вот и приходится чувствовать себя частью, понимаете? Частью леса, как травинка или дерево. Впитывать многовариантность.

— Вы — весьма быстро шагающее деревце, — буркнул Грег, вслед за провожатой перешагивая грубый каменный порог пещеры. — Зачем это?

— Вы про порожек? — уточнила Айя. — От дождя, разумеется. И от зверья. Не то чтобы это их всерьез останавливает, скорее, обозначает границы нашей территории.

Грег подумал о более действенном способе метить территорию, но вслух говорить о содержащихся в моче млекопитающих ферментах не стал.

Они шли по сужающемуся каменному коридору, изобилующему поворотами. Теперь два стебелька Айи торчали в стороны, почти касаясь стен, а третий смотрел вперед. К тому же с затылка поднялся еще один и уставился прямо на Грега, которому очень быстро стало не по себе: не каждый день на тебя в упор смотрит человек, за которым ты идешь по узкому коридору. С трудом отведя взгляд от настырного стебелька, Грег принялся рассматривать Айю и обнаружил, что очки ее на затылке запирает замок, похожий на старинный сенсорный, а под сарафаном, кажется, нет белья, зато есть два продолговатых горба в районе лопаток. Какое из открытий взбудоражило его больше, Грег затруднился бы ответить.

Наконец, очередной поворот открыл взору просторный зал естественного происхождения, устланный циновками из травы.

— Это Дина плетет, от нечего делать, — пояснила Айя, поддев ногой выкрашенный в охряной цвет коврик. — Хобби у нее. Мы все здесь немного шалеем от скуки.

Грег собирался спросить, что же мешает отправиться в менее скучное место, но не успел. Из нагромождения подушек в углу комнаты высунулся стебелек с глазом.

— Кого ты привела, сестренка? — спросила обладательница стебелька, в свою очередь высовываясь — себя показать.

«Как она не задохнулась там», — подумал Грег и предпринял еще одну попытку представиться и огласить легенду:

— Меня зовут Грег, я заблудился. Летел на проксиму Центавра, и вот… Видно, гипер глюканул, прямо на вас вынес. Ну я зонды закинул, то-се, смотрю, годная планетка, можно отдохнуть. Очень соскучился, знаете, по не синтезированной воде. Настоящей.

— То-то вы озеро по широкой дуге обошли, — фыркнула Айя.

Грег чуть не подпрыгнул: выходит, она следила за ним с самого начала? Но как он мог ее не заметить?

— Сверху, — ответила на незаданный вопрос сестра Айи, выбираясь из подушек. — Меня зовут Оки.

Теперь стало видно, что ее глаза скрываются под точно такими же очками, как у сестры. Грег подумал, что это не удивительно, учитывая, что Оки тоже носит стебельки на голове. Девушки прячут в волосах глаза на стебельках. Кошмар ночной!

— Сверху? Это откуда? С горы? — уточнил он.

В ответ Айя рассмеялась.

— Покажи ему! — приказала Оки.

Айя дернула плечом.

— Сейчас не хочу. Позже. Где Дана?

— В мастерской, где еще, — ответила Оки, зевнув. — Вы есть хотите? У нас с завтрака кефтедес остались, будете?

Грег решил было отказаться, но в животе заурчало. Он не знал, что такое кефтедес, и хотел попробовать. К тому же у него по-прежнему был анализатор. Но этично ли объедать этих женщин?

Почти верно истолковав его колебания, Оки достала из короба со льдом глиняную плошку, полную мясных шариков, ловко развела огонь в аккуратном камине и поставила кефтедес греться. По комнате поплыл соблазнительный запах. Немного подождав, Оки потыкала шарик пальцем, ухватила его и отправила в рот. Айя наблюдала за ней со знакомой уже Грегу ироничной улыбкой. Стебелек на ее голове покачивался в такт движениям сестры.

— Угощайтесь! Согрелись, — пригласила Оки, поставив тарелку на низкий стол.

Грег подавил желание наброситься на еду. Словно невзначай он наклонился над плошкой, давая щупу анализатора незаметно коснуться содержимого тарелки. Судя по хмыканью Айи, незаметно не получилось, но рисковать Грег не хотел. У него было задание.

На еду он набросился, только дождавшись результатов анализа. Кефтедес оказались такими вкусными, словно он впервые ел приготовленную женщиной еду.

* * *

Руки приживались трудно. Возможно, потому что вживление крыльев подорвало ресурсы организма, а может, тело ее не хотело больше циркония.

Поначалу девочка могла только плакать, барахтаясь под тяжелыми крыльями, и ненавидеть лежащие с ней рядом руки, ледяные, никчемные. Строго говоря, пока это были только оснащенные датчиками металлические скелеты рук. Каждый раз, глядя на них, девочка чувствовала себя сломанной куклой, разве что куклам не бывает больно. По крайней мере, они не плачут. Девочка думала, что не дождется, пока ее руки обтянут мышцами и оденут в кожу из гладкого полиэтилена. Она так и умрет, и скорее бы, сколько можно.

Больше всего хотелось избавиться от тяжести крыльев, обрести равновесие. Она стремилась убрать их, снова и снова, не понимая толком, что и как пытается сделать, и однажды, повинуясь ее усилиям, крылья с шумом схлопнулись, сложившись над лопатками, подобно ажурному вееру. В сложенном состоянии они оказались не такими уж и тяжелыми. Впервые после операции девочка самостоятельно села на кровати. Руки висели плетьми, но тело обрело новый, ни с чем не сравнимый опыт. Девочка сосредоточилась, пытаясь повторить движение, только «наоборот». Ей было слишком мало лет, чтобы разум опротестовал идею обратного движения, к тому же это была очень упрямая девочка. Она сидела на кровати и считала попытки, и ей нечем было стереть текущий по лбу пот. На восемнадцатой попытке крылья расправились и снова сложились. Впервые девочка подчинила их сознательно. Теперь она не сомневалась, что и руки будут слушаться, нужно только время. Она не стала снова распрямлять крылья, чтобы удивить хирурга.

Представить только, он приходит, а крыльев нет, вот умора!

* * *

Грег не удивился, обнаружив, что Дана тоже носит очки на лице и глаза на стеблях. В остальном она совершенно не походила на сестер, была замкнутой и угрюмой, словно в пику общительным и любопытным Айе и Оки. К появлению Грега Дана отнеслась спокойно, просто вела себя так, будто его не существует. Оки тоже быстро потеряла к гостю интерес, вернувшись к привычному развлечению — изобретению новых блюд из скудного набора доступных продуктов. Возможно, она просто уступила захватившей Грега Айе.

Задание по внедрению было выполнено «на ура», теперь следовало обживаться и ждать.

Гостю отвели небольшую пещерку, которую, за необжитостью, сложно было назвать комнатой, но Грегу нравилось его новое жилье. Он натянул тент и подвесил под ним гамак, вогнав штыри в крупные валуны. Айя притащила в пещеру груду циновок и устроила из них похожее на гнездо ложе, на случай, если Грегу захочется поспать на твердом полу. Но Грега абсолютно устраивал гамак, а в гнезде они повадились сидеть вдвоем, попивая папоротниковый чай и разговаривая обо всем на свете.

Беседы с Айей доставляли Грегу истинное удовольствие, омраченное, впрочем, неприятным открытием. Он обнаружил, что совершенно не помнит, откуда он родом, как зовут мать, были ли у него братья или сестры. Обладая внушительным набором сведений о планетах, народах и обычаях, он почти ничего не знал о себе. Все представления о собственной персоне сводились к минимуму: зовут его Грег, он солдат, у него задание, первый этап которого выполнен, а сведения о втором он получит через пять… четыре… три дня. Видимо, чувствуя его несостоятельность, Айя избегала тем прошлого, и Грег был благодарен девушке. На благодарности ли этой стремительно взросло не понятое и не осознанное до поры чувство, или душа Грега стремилась восполнить недостаток чувственных воспоминаний, но он влюбился со всей страстью, на которую был способен.

Осознание обрушилось на Грега лавиной скрытых до поры эмоций, когда Айя предложила сходить на озеро, то самое, что в первую свою прогулку он обозвал лужей, да с тех пор так и не собрался исследовать.

Скафандр Грег снял, первый раз ночуя в пещере, и не смог заставить себя надеть обратно, что было вопиющим, но очень приятным нарушением инструкций. Помимо физического удовольствия от хождения босиком по колкой траве и обдувающего кожу свежего ветерка, тайное удовольствие доставлял сам факт неподчинения. Это непривычно будоражило инстинкты.

Озеро оказалось до прозрачного чистым и совсем не лужей: глубины в нем было метров пятнадцать. На раскаленном песчаном пляже Грег почувствовал себя яичницей на сковородке. Ему нестерпимо захотелось стянуть комбинезон и нырнуть в воду, но смущало присутствие Айи.

Вопреки обыкновению, она не стала вышучивать его неуверенность, а собрала стебельки вместе с волосами и затянула в узел, перевязав поясом.

— Спасибо, — поблагодарил тронутый Грег.

— Разве ты урод? — неожиданно спросила Айя.

— Нет. Но…

Грег не знал, как объяснить свое стеснение. Он даже стараться не стал, так и оставил незаконченную фразу висеть в воздухе, одним рывком сдернул комбинезон и нырнул.

Вода была ледяная, и он задохнулся от этого холода, смешанного с восторгом и острой радостью нового — тело его точно знало, что нового, — ощущения. Грег погрузился с головой и закричал, вынырнув, то ли еще от холода, то ли уже от счастья, неумело, по-собачьи выгреб на середину, нырнул еще раз, но вода не становилась теплее, и он поплыл к берегу.

Пробкой из бутылки выскочил Грег на берег и чуть не закричал снова, теперь уже от ощущения жара. Словно кровь разом вскипела, забурлила в его жилах и понеслась с бешеной скоростью.

Айя сидела там, где он ее оставил. Стянутые пояском стебельки ее висели безжизненно. Она сняла сарафан и откинулась назад, оперевшись на руки и подставляя живот солнцу. Бледные соски ее торчали в разные стороны, и Грег с разбегу остановился. В своих темных очках она была похожа на горожанку, курортницу, выбравшуюся на один из пляжей Венеры, но она была только слепой отшельницей с захолустной планеты КСТШТ-8. Она жила в пещере, спала на циновках, ела что придется и ткала полотно, чтобы сшить себе одежду. Она была такой маленькой и беззащитной, что сердце Грега оборвалось от нежности. Он подошел и сел рядом, обняв ее плечи холодной рукой, и дернулся, испугавшись, что ей неприятно, но Айя задержала его руку теплыми пальцами и потянулась лицом, подставляя губы жестом, которым просят поцелуй все влюбленные женщины вселенной.

Он целовал сладкие губы, еще и еще, и когда Айя почти задохнулась, опрокинул ее на песок, придерживая рукой за спину. Пальцы его нащупали два продолговатых горба, но ему было все равно.

— Я хочу видеть тебя, — выдохнула Айя. — Сейчас можно?

Вместо ответа он дернул поясок, стягивающий ее волосы, и стебельки дернулись, высвобождаясь, метнулись к нему. Она смотрела.

* * *

Девочка училась летать.

Когда ее столкнули с вышки первый раз, она успела уцепиться пальцами за стойку и не отпускала, пока не втянули обратно. Тогда тренер связал ее руки-скелеты на животе, чтобы не мешать размаху крыльев, и столкнул снова. Рефлекторно она распахнула крылья, но не удержала равновесия, и ее закрутило в воздухе. Девочка приземлилась на спружинивший пол, подлетела и еще раз упала на бок, больно ударившись о циркониевую руку.

— Синхронно! — крикнул тренер. — Делай!

Он никогда не разговаривал с ней нормально, всегда кричал, как на бешеную собаку. Как ни старалась девочка, она не могла понравиться тренеру. Он бил ее за малейшую ошибку и не разрешал отдохнуть, пока девочка не осваивала новую фигуру. Пике, кобра, колокол, бочка… фиксированная бочка… Тренер добивался идеального исполнения трюка и заставлял повторять еще и еще, пока после очередного падения девочка не оставалась лежать неподвижно, не в силах подняться и продолжать. Тогда он пинал ее под ребра жестким ботинком и уходил, не сказав ни слова. Отлежавшись, она доползала до двери, чтобы подняться, цепляясь за ручку, и брела в столовую, где ждала протеиновая похлебка. Большая миска остывшей протеиновой похлебки, и съесть полагалось все: девочке нужно было набирать вес.

Один раз девочку вырвало. Сиделка умыла ее, заставила выпить противорвотное и снова наполнила миску до краев.

Через два с половиной месяца девочка вытянулась и окрепла. Теперь она умела летать так, как не под силу ни одному живому существу. Но тренер так и не похвалил ее.

* * *

Они лежали на горячем песке, и ветер холодил мокрые от пота тела.

— Я хочу знать о тебе все, — сказала Айя.

— Спроси, — лениво протянул Грег и запоздало испугался: вдруг спросит? Он же не помнит ничего!

Но Айя молчала. Тогда спросил он:

— Что у тебя на спине?

Стебельки ее глаз дрогнули, словно хотели спрятаться, но она удержалась, не отвела глаз. Медленно сняла его руку со своей груди и встала во весь рост. Грег ахнул, когда за спиной Айи, лязгнув, развернулись угловатые крылья. Под лучами заходящего солнца цирконий вспыхнул белым огнем, и он зажмурился. Айя приняла его жест за отвращение, уголки ярких губ поползли вниз, но Грег понял быстрее, чем она расплакалась, вскочил, обнял, стараясь не повредить сияющее чудо за ее спиной.

Он целовал ее щеки, плечи, шею и шептал, отрываясь от солоноватой кожи:

— Боже мой, боже, ты можешь летать! Что же ты молчала, дурочка моя, сокровище, солнышко…

Он чуть не уронил ее, и она схлопнула крылья, сама повалилась на спину и наконец засмеялась, а он упал сверху и все целовал, произнося из глубин подсознания, из забытого им детства странное слово, означающее самое прекрасное существо в мире:

— Фея. Ты моя фея.

Эту ночь они спали вместе. Было тесновато, но Грегу нравилось, а Айя, утомленная ласками, забылась мертвым сном.

Неожиданно в голове Грега всплыла карта с отмеченным красным крестом квадратом. Он понял, что пришло время получать следующее задание, и осторожно выбрался из гамака, пожалев, что не согласился лечь в гнезде.

Обозначенный квадрат нашелся в лесу, неподалеку от места, где Грег впервые встретил Айю. Под ничем не примечательным кустом стоял внушительных размеров контейнер. Грег вскрыл его и увидел маленькую коробочку, аэрозольный баллончик и разобранную электропилу. В коробочке лежали два лепестка носовых фильтров и красный шарик размером с горошину, и Грег с трудом вспомнил, для чего он нужен. Это был передатчик, коммутатор, используемый для связи на дальних расстояниях. Очень дальних. Примерно как до корабля, на котором полжизни назад Грег прилетел к планете КСТШТ-8. Он вздохнул и вставил шарик в ухо. Тот немедленно распустился, издав неприятно громкий щелчок, и прополз поглубже, устраиваясь. Сквозь помехи Грег услышал голос, раз за разом повторяющий:

— Грег, это Гермес. Как слышно? Прием. Грег, это Гермес, как слышно? Прием.

— Гермес, это Грег. Слышу вас хорошо. Прием, — отозвался Грег.

— Вас понял, — отозвался голос и перешел на неуставную речь. — Дружище, как ты там? Внедрился? Они тебе верят? Не боятся?

— Так точно, — ответил Грег машинально.

— Вот и отлично! — возликовал голос. — Теперь ты идешь обратно и, пока они спят, отпиливаешь голову той, что Н-49. Запомни, это важно! Нам нужна только Н-49.

— Но как я узнаю ее? — машинально спросил Грег и содрогнулся, до конца поняв сказанное.

Он должен отрезать голову одной из сестер, вот какое у него задание. Но он не может так поступить с ними!

— Я не могу, — сказал Грег, проклиная плотно угнездившийся в ухе коммутатор, который вынуть можно, разве что отрезав ухо. Да и то вряд ли.

— Что-о-о-о?! — взревел голос. — Ах ты сука гребаная! Под трибунал захотел? Да за такое расстрел на месте, без объяснений!

— Я не могу, — снова сказал Грег. — Так нельзя.

— Нельзя?! — взвился голос до визга. — Да ты знаешь, кто они? У этих баб руки в крови поглубже, чем у… чем у нас с тобой! Делай, сука!

— Я не могу! — крикнул Грег и попытался выковырять передатчик, отчего тот продвинулся глубже и теперь причинял нешуточную боль.

— Слушай, Грег, — произнес голос неожиданно спокойно. — Я не хотел ограничивать вариабельность, но выхода нет, понимаешь? Без обид, дружище. Исодос!

В голове Грега словно взорвалась световая граната. На короткий мучительный миг он ослеп и оглох, а когда зрение и слух вернулись, стоял, опустив руки, и ждал приказа. Ночная мошка залетела в его широко открытый глаз, но Грег не пошевелился. Ему было все равно.

— Сейчас. Фильтры вставить. Аэрозоль. Распылить. Номер на очках. Сзади. Возле замка. Голову Н-49. Доставить. Делай! — отрывисто рявкал голос в передатчике, и руки Грега споро собирали пилу, подсоединяли аккумулятор, плюс на красное, минус на черное, пробовали инструмент на ближайшем дереве. Он наблюдал за руками словно со стороны, ему было все равно.

Потом Грег шел между деревьями напрямик, не разбирая тропы, голые ноги его хлестала трава, а плечи в кровь царапали ветки, но ему было все равно. И только в самой глубине, на самом дне души, куда нет хода никому, потому что там лишь обрывки снов в клубящейся пустоте и толика волшебства, полыхало белым пламенем эхо мысли, просьбы, молитвы: «Не Айя. Не Айя. Прошу, пусть не Айя».

* * *

Девочка гордилась своим умением. Теперь она летала одна, и не в зале, а под самым настоящим небом. Сиделка поощряла ее увлечение, а больше отчитываться было некому. Девочка наконец освоила руки и теперь чувствовала себя самым сильным и счастливым существом на свете. Она даже испытывала нечто вроде благодарности к своим мучителям. За ветер, бьющий в лицо, радостное солнце, птиц, пролетающих мимо, мелкую морось облаков. Однажды девочка летала в грозу, танцевала со штормовым ветром и каталась в настоящем смерче, и это было прекраснее всего, что она знала раньше.

Девочка могла часами раскачиваться на верхушке высокого дерева, размышляя о температуре солнца и силе цветка. Она гадала, откуда взялись моря, кто управляет ветрами и почему деревья тянутся ввысь. Только одного вопроса она не догадалась задать себе: зачем с ней проделали все это? Зачем так жестоко изменили ее суть?

Когда за девочкой пришли, она сидела за столом. Сиделка тайком достала ей карандаши и бумагу, и девочка неумело пыталась нарисовать то, что каждый день видела с высоты полета ястреба.

— Пойдем, — сказал хирург, и она закричала от ужаса, распахнула крылья и в панике рванула ввысь, но ударилась о потолок и упала.

На девочку набросились санитары, схлопнули крылья, заломили руки, прижали к полу, засунули в рот кляп, через который она выла, пока в шею ее не впилась тонкая игла. И настала тьма.

* * *

Он вошел в пещеру в тот предрассветный час, когда оживают тени и души спящих глубже прячутся в сон, потому что ночь полна шелеста и страха. Первым делом он прошел к своему гамаку, брызнул из баллончика Айе в лицо, повернул ее голову и прочитал номер, подсвечивая индикатором заряда пилы. М-62. Белое зарево вспыхнуло еще раз и утихло. Осталось только задание.

Грег прошел в комнату сестер. Распылил аэрозоль. Первой попалась Дана. Грег взял ее за волосы и повернул голову. На очках Даны вообще не было гравировки. Грег не удивился, просто оставил девушку и принялся раскапывать подушки, добираясь до Оки. Видимо, он был неосторожен, потому что один стебелек шевельнулся и поднялся, всматриваясь в тьму. Грег схватил его рукой, прямо за электронный глаз, и сдавил изо всех сил. Стебелек обмяк, уходя в гибернацию. Тогда Грег придавил одной рукой плечи Оки, а другой резко повернул ее голову в сторону. Она успела проснуться и напрячься всем телом, пытаясь выпустить крылья, но в шее хрустнуло, и тело девушки обмякло. Грег вынес тело из пещеры и отпилил голову, не обращая внимания на хлещущую кровь. Тело Оки он столкнул с обрыва, и волны подхватили дар, не чинясь, не благодаря и не спрашивая. Голову Грег взял за стебельки и понес к катеру.

На полпути он услышал в небе крики, полные горя и ярости. Грег понял, что сестры проснулись и не нашли Оки, но нашли испачканную в крови пилу, и кровь на траве, и кровь, впитавшуюся в землю. Они знали, что он сделал с Н-49, и искали его, чтобы убить. Но ему было все равно. Только вновь шевельнулся сполох на дне души: не Айю. Он убил не Айю. Нет.

Грег пристыковал катер к кораблю и вспомнил про скафандр. Ему пришлось ждать, пока наполнится воздухом стыковочный люк, и он ждал, бездумно глядя в одну точку. На коленях его лежала голова Оки.

У люка Грега ждал он сам, только чистый, одетый в скафандр и радостный.

— Молодец, боец! — сказал чистый Грег грязному, взял из его рук голову и бережно упаковал в контейнер. — Теперь у нас есть оружие! Мы вскроем их неприступный форт, как консервную банку!

Грязный Грег стоял, опустив ненужные больше руки. Ему было все равно.

— Эксодос! — сказал чистый Грег, и в голове грязного снова взорвалась граната.

Грег удивленно оглянулся. В первый момент ему показалось, что он видел сон. Ведь он отказал Гермесу, он не стал отрезать голову Айе. Да и сестрам ее не стал. Они встретили его, накормили, дали ему жилье. Разве мог он поступить с ними так?

Грег поднес руки к лицу, чтобы потереть глаза, чтобы наконец проснуться, и увидел свежую кровь на своих руках. Он закричал и попытался вытереть, бросился бежать, но ему преградил дорогу он сам. Он приставил пистоль к его голове, и Грег уже ничего не понимал. Безумная мысль, страшный вопрос бился в его горле, он все никак не мог выдавить, выпустить его наружу.

— Не Айя. Ведь это не Айя? Скажи, прошу. Скажи, что это была не Айя!

— Сучий потрах. Трусливая тварь. Синтетическое мясо, — цедил чистый Грег через губу. — Предатель. Дезертир. Знаешь, что мы делаем с дезертирами? Мы мочим их на месте! Я бы отдал тебя сучкам, да возвращаться лень. Ублюдок! Тупая биомасса. Ты отправишься, откуда вылез, и, возможно, из того, что было твоей печенью, завтра я синтезирую бифштекс. Ты клон, сука! Говорящее мясо без памяти. Не понял? Клон!

— Скажи, что не… — прохрипел Грег.

Его прервала пуля.

Лейтенант армады его величества императора Беллона, посыльный командора Итона Грег Гермес спрятал пистоль и с омерзением посмотрел на лежащее у его ног тело клона. На секунду ему показалось, что это он сам лежит на полу с дыркой в черепе, но Грег быстро взял себя в руки. Это был клон, гребаный клон, и больше ничего. Фальшивка, копия.

Грег всерьез подумал, не создать ли еще одного недоноска, чтобы приказать ему убрать кровь и мозги, сунуть тело в переработку и заодно почистить катер, но не стал. Видно, в программу закралась ошибка: этот получился слишком полный. Надо было брать с собой программиста или сразу остановиться на варианте брейн лайт, без псевдочеловеческих наворотов. Но тогда как бы клон внедрился к сучкам?

Плюнув с досады, Грег взялся за уборку.

* * *

Девочка смотрела в зеркало. Это было трудно, потому что новые глаза ее никак не хотели поворачиваться так, как надо. К тому же у нее не получалось управлять ими по отдельности, и каждый предмет представал в виде четырех снимков, сделанных с разного ракурса. От этого кружилась голова и все время хотелось пить. К тому же страшно раздражали очки на лице. Девочка пыталась их снять, но полковник запер очки на сенсорный замок, настроенный на отпечаток его пальца. Поначалу глаза болели, потом жутко чесались, и девочка расцарапывала лицо, пытаясь до них добраться. Хирург пригрозил отключить руки, и тогда она попросила связывать ее на ночь.

Наконец настал день испытаний. Девочку привели в подвал и поставили перед мишенью. Ее плотно привязали к столбу, а голову зафиксировали между двух пластин.

— Пока ты не умеешь пользоваться ими, — пояснил полковник, — и можешь навредить себе и нам. Стой спокойно, дитя. Все позади. Больше не будет ни боли, ни ран. Ты сама теперь будешь болью.

Он говорил ласково и грустно, так, как никто еще не говорил с ней, и сердце девочки заколотилось изо всех сил, наливаясь жаркой, до страсти, благодарностью. Он погладил ее по щеке и осторожно снял очки.

Они вышли из подвала глубоко за полночь, и девочка опиралась на руку полковника. На лице ее снова красовались очки. Она вполне сносно владела своими новыми глазами, но так хорошо было опираться на руку человека, единственного, родного, своего. Того, кто так правильно разговаривает с ней.

— Умница, малышка, — говорил полковник. — Ты наш будущий герой. Ты истребитель, нет, ты куда лучше истребителя. Ты прототип идеальной машины. Понимаешь?

Девочка понимала. Ее взгляд резал металл, камень, дерево, пластик и бог знает что еще. Устоять перед ним мог только спрессованный под высоким давлением каменный уголь, из которого были сделаны стекла ее очков.

— Строго говоря, в моих очках вовсе не стекло. Да и в глазницах вовсе не глаза! — сказала девочка и рассмеялась, впервые в жизни от радости.

С ней был самый прекрасный, самый добрый человек в мире. Он не даст ее в обиду, и она — о, какое счастье! — она может быть ему полезна.

* * *

Эллина приняла из рук Грега контейнер с осторожностью, с которой берут динамитную шашку или тухлое страусиное яйцо. Или вазу китайской династии Мин. В общем, то, что никак нельзя разбить. Телохранитель командора прижала контейнер к боку и унесла в катер, где голову Н-49 ждало хранилище понадежнее.

— Браво, боец, — проскрипел командор.

Видимо, его голосовой аппарат нуждался в починке. А может, в починке нуждался сам командор. Строго говоря, весь этот мир неплохо было бы починить.

Сели улыбнулась одними губами, давая понять, что разделяет восторг супруга. Грег не сдержал усмешки: улыбка у командорши получилась кисловатая. Пора было козырять и отправляться восвояси, ждать ордена, а то и лычки, чем командор не шутит, пока ветер без камней, но Грега мучил один вопрос. Поколебавшись, он все же решился.

— Господин командор, разрешите обратиться.

— Разрешаю.

— Почему надо было именно эту? Они же одинаковые. Лучи, оптика, крылья — все как одна. По технологии.

— Одинаковые, да не слишком, — возразил командор. — Та, что без номера, — прототип, древность, а наша — последняя, почти не пользованная. Ее на дольше хватит.

— А третья? Та, что Айя? — не отставал Грег.

— А шут ее знает, — махнул рукой командор и, предваряя готовый сорваться с языка Грега вопрос, сказал: — Свободны, лейтенант.

Он отвернулся и пошел к катеру, старый человек, жизни не мыслящий без войны. Вслед за ним мрачной тенью скользнула не умеющая улыбаться женщина. Грег постоял, посмотрел им вслед. Командор и Сели скрылись в темных недрах катера, и задраенный люк блеснул вдруг белым сполохом.

— Айя, — пробормотал Грег. — Кто же ты такая, Айя?

Он вдруг понял, что ему нестерпимо хочется увидеть эту самую Айю. Грег потер лицо, сильно, как будто стирая смутное видение, и пошел к своему катеру, слегка сутулясь и ежась на ледяном ветру.

Михаил Савеличев

Железная кровь

Землю теперь населяют железные люди. Не будет

Им передышки ни ночью, ни днем от труда, и от горя,

И от несчастий. Заботы тяжелые боги дадут им.

Гесиод

1. Инженер Мэнни

Я пишу эти записки, когда наверняка уже объявлено о моей трагической кончине в ходе эксперимента по трансфузии. Не знаю, как Гастев, злой гений, Франкенштейн, взращенный мною на погибель всего, что я ценил в жизни, обойдется без предъявления моего тела скорбящим коллегам и товарищам, которые, возможно, захотят проститься с безвременно и трагически погибшим, но уверен — ради подобной малости он не станет меня убивать. Я — важнейшая часть его плана.

А значит, обречен жить, если состояние, в котором пребываю, можно назвать жизнью. Вскрыта грудная клетка, тянутся провода, а самая важная трубка воткнута в печень, дабы продолжать извлекать из тела субстанцию, которой столь неосмотрительно одарил меня Мэнни. Инженер Мэнни, как до сих пор мысленно его называю. Крепкие ремни обхватывают тело, дабы малейшее движение на нарушило работу машин, которые поддерживают во мне условность жизни.

У меня нет сердца, кровь по жилам гонит насос.

Единственное послабление Гастева — подвижность кисти правой руки, которой пишу эти записки. Любезность моего Франкенштейна столь велика, что он соорудил удобную подставку, где крепится пачка листов и карандаш, — удобнее заполнять листы текстом, а затем одним движением откладывать исписанные страницы в подготовленную коробку. Гастев — фанатик НОТ. Увидевший меня оценил бы холодную изощренность научной организации моего последнего труда.

Следует признать, мое нынешнее состояние весьма похоже на то, в котором я оказался много лет тому назад, словно судьба провела меня витком диалектической спирали. Тогда я, революционер и ученый, без остатка отдавал все силы двум страстям, полностью поглощавшим мои помыслы, — борьбе за освобождение рабочего класса от капиталистического гнета и научным изысканиям, чью область я очертил столь широко, насколько возможно, ибо во мне жила глубочайшая интуиция — дробление наук на физику, химию, биологию, социологию, историю сродни дроблению единого пролетарского класса национальными границами. Границы государств препятствовали объединению пролетариата в решительной борьбе за торжество коммунизма. Границы наук — есть нарушение принципа непрерывности, господствующего в пространстве и времени.

Болезнь, увы, столь распространенная среди тех, кто избрал стезей подполье, ссылки, бегство (а ко всему этому в моем случае прибавлялась еще и наука, занятиями которой я не мог пожертвовать, уделяя ей все оставшееся от дня или ночи время), перешла в фазу, за которой неминуема смерть в судорожном кровохаркании.

Никто не посещал меня в последние часы мучительной агонии, и это являлось сознательным выбором, ибо товарищи не могли облегчить страданий, а кроме того, не следовало исключать слежки за моим жалким пристанищем агентов охранки, для которых мои посетители стали бы желанной добычей. Поэтому появление рядом человека, чье присутствие я заметил лишь в редкий момент краткого облегчения между приступами кашля, удивило и даже придало сил, ибо я узнал в нем старинного товарища Мэнни, инженера Мэнни, как он предпочитал, чтобы его называли.

Мы познакомились давно, на партийной работе, и ощущали друг в друге глубокое сродство, которое, впрочем, не переросло в дружбу, ибо Мэнни сохранял ровную дистанцию со всеми товарищами по подполью. На заводах, где он трудился, его ценили и охотно отпускали за границу, перенимать опыт Германии, Франции, Великобритании и Америки в автомобиле- и аэропланостроении, что, помимо прочего, облегчало для Мэнни выполнение партийных поручений. Он выступал связным с теми из наших товарищей, кто в силу пристального внимания охранки не мог пересекать границы Российской империи.

Ослабленный физически и морально, я не понимал, что привело Мэнни к скорбному одру умирающего от чахотки, ибо, зная холодный аналитический ум инженера, не допускал, что им двигало исключительно чувство сострадания. Сколько наших товарищей погибло в борьбе, и скольким предстоит погибнуть! Так стоила моя жизнь какого-то особого участия?

— Я хотел бы предложить вам помощь, — сказал инженер. — Природа этой помощи может выглядеть странной в глазах материалистов, каковыми мы с вами являемся, но поверьте — в ней нет мистики, лишь достижения той своеобразной науки, которой владеют посвященные. Позже я дам самые исчерпывающие объяснения, но сейчас время не терпит, мне необходимо ваше согласие эту помощь принять.

Стоит ли говорить о том, что я, конечно же, согласился? Ибо смерть — дело сильных духом, я же убедился, что не принадлежу к славной когорте, ибо готов был ухватиться за соломинку, только на шаг, на полшага отступить от бездны небытия.

— Что я должен сделать? — Но Мэнни, не считая возможным терять время на дополнительные объяснения, помог мне облачиться и, придерживая под руку, свел вниз, где стоял автомобиль — невиданное в здешних трущобах зрелище.

— Предстоит долгий путь. — Мэнни устроил меня на заднем сиденье, а сам сел за руль. Больше никаких пояснений он не дал, полностью сосредоточившись на дороге, а я впал в забытье и потому не могу сказать, сколько мы ехали и в какую сторону. Лишь когда машина остановилась и Мэнни потряс меня за плечо, я увидел каменистый берег озера, со всех сторон укрытого карельскими соснами.

Оставив меня в машине, Мэнни зашагал по берегу, а затем внезапно исчез, будто спичка погасла. Как ни всматривался я в темноту, ничего не мог рассмотреть, но вдруг в воздухе проявилось, как на фотографической пластине, округлое сооружение, похожее на яйцо, поставленное на приплюснутый конец. В боку сооружения имелось круглое отверстие, к которому вел пологий трап.

В голове роились сотни вопросов, но состояние, в котором я пребывал, не позволяло их внятно сформулировать и задать Мэнни, который тем временем вышел из этеронефа (а именно так назвалось это удивительное сооружение) и помог выбраться из машины. Я ступил на пандус и наконец-то очутился внутри, ощутив себя героем Жюля Верна, который впервые попал на борт «Наутилуса». Только если плод фантазии французского романиста предназначался для исследования глубин водного океана, то этеронеф Мэнни — для путешествий сквозь океан эфирный.

Однако узнал я об этом гораздо позже, ибо там, внутри корабля, почти сразу лишился чувств, да что там чувств! — самой жизни, ибо последние силы оставили меня, и Мэнни пришлось действовать максимально быстро.

2. Труды и дни

Здесь я вынужден нарушить драматургию изложения, намеренно выпустив период моей жизни, весьма насыщенный событиями, но поверь мне, будущий читатель, если в руки твои все же попадут эти записки, — лакуна будет далее заполнена, а причины ее появления получат исчерпывающее объяснение. Сейчас достаточно сказать: через несколько дней я проснулся в своей комнате и ощутил себя так, как давно не ощущал — полным сил, бодрости и с жаждой немедленно действовать на благо революции и науки.

Прежде всего я попытался получить подтверждение тому, что произошедшее в ту достопамятную ночь действительно имело место, но найти прямые свидетельства не представилось возможным. К моему изумлению, товарищи, которых я расспрашивал об инженере Мэнни, вообще не могли припомнить такого! Его словно не существовало, будто привиделся мне в тяжком бреду, который на самом деле ознаменовал не агонию, а радикальный перелом в болезни, после которого я пошел на поправку. Равным образом товарищи ничего не помнили о моей смертельной болезни, а потому мое исчезновение связывали с партийными делами, которые потребовали ухода в подполье либо выезда за границу к Плеханову, Ленину и Луначарскому.

Столь разительное единодушие товарищей в отрицании хоть какого-то, даже шапочного, знакомства с инженером Мэнни, а также их неосведомленность о моем недуге, можно было признать вполне объективным, ибо вряд ли ошибаются все вокруг, и только ты единственно правый, что в моем случае свидетельствовало о психическом заболевании, амнезии, когда страдающие ею люди заполняют провалы памяти выдуманными событиями. Если бы не совокупность новых фактов, которые не вписывались в материалистическую ткань событий и которые можно было счесть если не вполне мистическими, то сверхъестественными.

Так, в один из дней, а точнее, ночей (в тот период я с головой погрузился в подготовку всероссийской стачки, с которой связывали большие надежды), когда мне часто далеко за полночь приходилось возвращаться домой, я вдруг обнаружил, что могу запросто уходить от любой самой изощренной слежки филеров, которыми кишели рабочие окраины.

Поначалу я списал это на низкую квалификацию агентов охранки, но последующие, уже целенаправленные эксперименты, которые с некоторым риском для себя поставил, подтвердили вполне — ни один филер не замечает меня, даже если я в полном одиночестве двигаюсь по освещенной улице. Они безразлично скользят по мне взглядами из подворотен, но затем столь же равнодушно остаются на месте, не делая попыток пристроиться в затылок.

Конечно, это было полезное умение или внезапно открывшийся дар, природу которого я затруднялся объяснить с научной точки зрения. Но дальше — больше. Более общественно полезные дарования стали открываться во мне во время кружков, организованных нами для рабочих, которые проявляли интерес к самообразованию. Подобные кружки имели особую популярность в то время и носили почти легальный характер, ибо изрядно пошатнувшийся царизм посчитал, что они помогут отвлечь посещающих их пролетариев от революционного движения. Я старался затрагивать на занятиях максимально широкий круг тем, рассказывая товарищам о последних достижениях в естествознании, об истории, литературе, театре. А когда во время беседы о Некрасове один из рабочих, смущаясь, признался, что тоже кое-что чиркает на бумажке, как он выразился, и после уговоров согласился это прочитать, я, слушая его неумелые стихи, вдруг подумал: марксистское движение чересчур сосредоточилось на экономических вопросах и вопросах организации революционного движения, выпустив из виду задачу создания истинно пролетарской культуры.

Это могло показаться совпадением, но именно в тех кружках просвещения, где мне доводилось проводить занятия, количество регулярно посещающих разительно увеличивалось, а сами рабочие проявляли столь живой интерес к творчеству, что впору организовывать секции литературного и иного художественного самовыражения. Рабочие с удовольствием зачитывали свои рассказы и стихи, приносили карандашные наброски и даже написанные красками картины, начиная от зарисовок фабричной жизни и заканчивая чудесными деревенскими пейзажами. Кое-какие рассказы, очерки и стихи я отправлял Горькому, в литературные журналы и альманахи. Общаясь с товарищами, которые также вели просветительские кружки, я неизменно сталкивался с искренним изумлением — у своих подопечных они столь массового взрыва пролетарского творчества не отмечали. Нет, и у них попадалось один-два самородка, которые пытались сочинять в стихах или прозе, что-то рисовали, но это не выходило за рамки первых неумелых поделок, которые даже со скидкой на то, кто являлся автором, вряд ли стоило представлять на суд даже весьма невзыскательных читателей.

В какой-то степени я ощущал себя доктором Фаустом, которому в ходе алхимических трансмутаций удалось открыть чудодейственный философский камень, пробуждающий в тех, кто к нему причастился, неиссякаемый источник творчества.

Но как у каждого Фауста имелся свой Мефистофель, так и у меня вскоре возник темный альтер эго.

3. Поэт железного удара

Но прежде, чем познакомить читателя моих посмертных записок с тем, кого я назвал Мефистофелем, может, чересчур польстив ему (то, что и он обязательно пробежит хотя бы беглым взглядом мною написанное, сомневаться не приходится), хочу очертить круг занятий, которым уделял все больше и больше времени. Так сложилось, что мои идеи создания пролетарской культуры и достижения культурной гегемонии пролетариата над культурой буржуазной как главного условия победы революции встретило в штыки подавляющее большинство товарищей по партии. Не желаю даже теперь выносить сор из партийной избы, когда накал споров давно утратил всяческий жар, иных действующих лиц тех событий уже нет, а те далече, однако отмечу — из-за разногласий мне пришлось выйти из руководства партии, а затем и вовсе свести к минимальному минимуму партийные обязанности.

Я полностью сосредоточился на науке. В какой-то степени ощущал себя титаном Возрождения, ибо к тому моменту освоил огромный массив современных знаний из различных областей естествознания, экономики, социологии, философии. И вновь испытал последствия странного дара, который преподнес мне Мэнни: не было такой книги, теории, философской системы, которую я не усваивал не только удивительно быстро, но и проникал в такие глубины, где ясно различал ее достоинства и недочеты. Но, пожалуй, самое важное — я окончательно укрепился в понимании того, что разделение наук — вынужденная необходимость, результат неспособности отдельного индивида охватить науку во всей ее целостности и единстве.

Именно тогда и зародилась идея эмпириомонизма — философской системы, которая послужит фундаментом тектологии, организационной науки, призванной вооружить человечество действенным инструментом синтетического познания и преображения бытия. Изложенная мной система эмпириомонизма произвела тягостное впечатление на товарищей по партии и стала объектом жесточайшей критики со стороны Ленина. Впрочем, ему не откажешь в проницательности, ибо причиной яростных нападок, которые он затем систематизировал в ответном труде «Эмпириомонизм и эмпириокритицизм», являлось то, что Ленин увидел в моей системе угрозу той стройной схеме марксизма, которую он столь догматически утверждал.

Вслед за Марксом он придерживался глубочайшего убеждения — исключительно экономический базис общества определяет то, что в марксизме именуется надстройкой — сложнейший комплекс культурных и социальных феноменов. А потому задача революции — изменив базис, изменить вслед за этим и надстройку. Пролетарий не нуждался ни в творчестве, ни в какой-то особой пролетарской культуре, которую он должен творить собственными руками. Даже наоборот, чем необразованнее он был, чем в более глубокое невежество его ввергал хищный российский капитализм, тем более благодатной средой для догматов марксизма он становился. Пролетарий должен верить в марксизм еще истовее, чем до этого верил в бога. Я же замахнулся одарить пролетария искрой истинного знания. Я покусился на священный олимпийский огонь марксизма, единственным хранителем и жрецом которого назначил себе быть Ленин.

Да извинят автора этих записок за то, что посвящает изрядную их часть перипетиям времен почти мифических, ибо история распорядилась так, что я оказался неправ и восторжествовала линия большевиков, возглавляемых В.И. Лениным. Хотя даже сейчас я не уверен, что социализм в той версии, провозвестником которой он являлся, — всерьез и надолго. Мне хотелось бы сказать: история рассудит, ибо буржуазная культура захлестнет нас с головой в третьем-четвертом поколении страны Советов. Я предвижу, с какими трагическими последствиями придется столкнуться тем, кто с неменьшим энтузиазмом примется за контрреволюцию, за демонтаж социалистического наследия. Вслед за Золотым веком социализма неминуемо придет Век Железный. Однако в нашем с Лениным противостоянии возникла третья сила, и я все больше убеждаюсь, что стал невольным проводником таких сил и стихий, о существовании которых не подозревал. Два титана сошлись в схватке за право одарить человечество своей версией всеобщего счастья, но явился хитроумный герой и низверг титанов в Аид.

Имя герою — Гастев. Или, как его называли товарищи по кружку, Поэт Железного удара, по тому стихотворному сборнику, который он издал за свой счет.

И ничто не предвещало его фантастического возвышения, ибо что касается партийной деятельности, то здесь личностью он являлся вполне заурядной, членом одного из моих кружков, а затем и участником школы на Капри, которую мы организовали для рабочих при поддержке Буревестника революции. Со мной Гастева роднила та форма чахотки, которой он долго и мучительно страдал, порой вынужденно покидая занятия, ибо не мог унять кровавый кашель. Уже тогда я занимался изысканиями в области влияния крови на физиологические параметры организма и провел ряд экспериментов, подтвердивших мои гипотезы. Учитывая собственное чудесное исцеление от туберкулеза, я предложил Гастеву попробовать излечиться через вливания моей крови в его охваченный болезнью организм.

На мое предложение принять участие в некоем медицинском эксперименте (подробности я до поры не открывал) Гастев немедленно согласился, понимая ограниченность отпущенного ему болезнью срока. К тому же он скрывался от охранки, ибо находился в бегах, а потому, будучи схвачен и препровожден в Туруханский край, имел все шансы именно там окончить свою жизнь. Кому, как не мне, понимать эту жажду продлить свое существование вопреки пожирающей изнутри болезни! Ожидание казни не кажется столь мучительным, ибо осознаешь ценность жертвы своей жизнью ради блага народа, но здесь, на смертном одре, тебя гложет совесть за бездарно прожитые месяцы и дни, когда твоя воля уже не в силах противостоять болезни.

Я привел Гастева в лабораторию, которую немногие из товарищей видели, ибо посвящал в свои изыскания в области изучения свойств и феноменов крови как можно более узкий круг людей, так как господствующие религиозные предрассудки и разгул церковного мракобесия вполне могли навести на неприметное полуподвальное помещение каких-нибудь черносотенцев, печально знаменитых своими погромами. Как не вспомнить процесс над Бейлисом и прочие измышления по поводу крови христианских младенцев! Мне хотелось посвятить Гастева в подробности предстоящей трансфузии, показать собранный по моим чертежам аппарат, ознакомить с опытами, которые я провел. Такое знакомство уняло бы беспокойство Гастева в преддверии эксперимента. Однако волновался я напрасно. Внимательно выслушав меня и осмотрев приборы, он без лишних слов выразил готовность немедленно приступить к делу.

4. Единое трудовое братство

Когда я впервые услышал в голове чужой голос, декламирующий незнакомые строфы, то вполне ожидаемо решил, что повредился рассудком, хотя не мог сформулировать причину, которая могла привести меня к столь печальному исходу. Голос вещал:

«В жилы льется новая железная кровь.

Я вырос еще.

У меня самого вырастают стальные плечи

и безмерно сильные руки.

Я слился с железом постройки.

Поднялся.

Выпираю плечами стропила, верхние балки, крышу».

Но первые строки помогли быстро определить, кому мог принадлежать таинственный голос. Я бросился к столу, заваленному рукописями и брошюрами, принялся лихорадочно в них копаться, пока не отыскал нужное — тоненький сборничек «Поэзия рабочего удара» за авторством Гастева. Голова раскалывалась, пришлось сжать виски и взмолиться — так же мысленно: «Перестань! Прошу — прекрати!» Голос хоть и не сразу, но утих, и мне показалось, будто в наступающей привычной тишине я слышу нечто еще, гораздо более далекое, таинственное, от чего охватывает дрожь иного порядка, чем от столь бесцеремонного вторжения в мое сознание Гастева.

Конечно, я не мог не рассмотреть гипотезу — причиной возникшей мысленной связи, от которой попахивало модным тогда мистицизмом, охватившем власть предержащих, являлась трансфузия крови между моим организмом и организмом Гастева. Вслед за излечением наступила вторая стадия нашего возникшего сродства по крови — обмен мысленными сообщениями. Какие возможности открывались для человечества!

Но если я думал о всем человечестве, ибо мне казалось вопиющей несправедливостью ограничить применение столь удивительного научного открытия исключительно классовыми рамками и сферой революционной борьбы, то именно этого и желал Гастев, к тому времени зарекомендовавший себя опытным бойцом за освобождение рабочего класса. Помимо несомненного поэтического дара, источником вдохновения которого для Гастева являлись фабрика, машины, конвейерное производство, в нем раскрылся незаурядный талант организатора выступлений и стачек, что выдвинуло его в ряды руководства партии. Теперь-то я знаю источник столь быстрого возвышения моего гордого Мефистофеля. Но тогда гнал от себя робкие догадки, ибо, будучи материалистом и марксистом, усматривал в них изрядную долю реакционной метафизики. Что скрывать, острое неприятие моими товарищами эмпириомонизма сделало меня исключительно осторожным в выдвижении каких-либо теорий, ибо меньше всего я желал оказаться в интеллектуальной изоляции. Довольно того, что официальная наука отказывалась меня принимать, почти не заметив изданные за счет автора тома «Тектологии», если не считать пары отзывов в провинциальной печати. Наука партийная, которую я столь страстно желал вооружить самой передовой организационной теорией, устами Ленина повесила на меня всех собак махизма.

Я продолжал трудиться над тектологией, над технологией трансфузии и по обоим направлениям споро продвигался, словно интеллектуальная изоляция, в которой пребывал, создавала идеальные условия для творчества. Я казался себе Пушкиным в период Болдинской осени, несмотря на грозовые события мировой войны, которые предвещали неминуемый крах российских и европейских монархий, а вместе с тем — освобождение пролетариата. Идея пролетарской культуры, вручения фабричным творцам прометеева факела, который и рождает подлинное искусство, не отягощенное буржуазными ценностями, будоражила меня. Только культурная гегемония пролетариата обеспечит построение подлинно социалистического общества. Но попытки решить данную задачу упирались в неожиданное препятствие — неразрешимое противоречие с партийной линией. Школы пролеткульта на Капри, в Париже, Петрограде, Москве громились, саботировались, и самое печальное — не агентами охранки, а теми, кто были моими товарищами по партии. Они прилагали титанические усилия задуть прометеево пламя, из которого должен был возгореться пожар пролеткульта. Я понимал, точнее, был — вполне уверен: революция свершится так, как того жаждали большевики — через перехват власти, диктатуру, кровь, и никому не будет дела до культурных задач. Я катастрофически не успевал в забеге из царства необходимости в царство свободы.

То, что предложил Мефистофель, взращенный доктором Фаустом, при всей условности поэтической метафоры, самому Фаусту не пришло бы в голову, ибо он никогда не рассматривал опыты по трансфузии как способ распространения своих идей. Слишком попахивало это чертовщиной, спиритизмом и прочей теософией. Но Гастев настаивал: трансфузия открывает перед пролетариатом невероятные возможности. Я упоминал о нашей обоюдной способности обмениваться мыслями на расстоянии, с легкостью усваивать огромные объемы научной информации, понимать ее до самых тончайших нюансов и при этом оставаться работоспособными почти круглые сутки. Железное здоровье. Влияние на окружающих, например, филеров, превращаясь для них в уэллсовских «невидимок», способных ускользнуть от любого наблюдения. Гастев продемонстрировал иное. Металл притягивался к его телу, словно плоть стала магнитом. Он легко удерживал на себе домашнюю утварь и даже пудовые гири, а когда я хотел съязвить, что с подобными талантами прямой путь в цирк по стезе Поддубного, Гастев вдруг стал преображать металл. Поначалу я даже не понимал, что происходит. Притянутые к его телу предметы трансформировались, сливались с телом, формировали металлические сочленения, пронизанные человеческой плотью. На моих глазах возник жуткий сплав живого тела и металла. Гастев превращался в то, о чем столь страстно писал в своей поэзии рабочего удара. Он сливался воедино с машиной.

5. Машинизм

Мы не вдавались в подробности, сказав членам рабочего кружка, что необходимы добровольцы для научных экспериментов во имя пролетарской революции. Я нисколько не грешил против истины, ибо все еще не был уверен, что феномен Гастева не есть результат случайности, стечения невероятных событий. Однако дальнейшее превзошло мои робкие ожидания и надежды.

Учитывая необходимость проведения эксперимента на большой выборке испытуемых, при том, что источником крови выступал только я, пришлось ограничиться малыми дозами трансфузии. Но вскоре мы обнаружили — участники эксперимента проявляют недюжинную интеллектуальную остроту, возрастающие способности к творчеству. Их дарования проявлялись в фабричной деятельности, что непосредственно наблюдал Гастев, который работал на том же заводе инженером. Он с восхищением описывал рост производительности труда подопытных за счет повышения точности и экономности движений, с какой охотой они выдвигают предложения по совершенствованию заводских условий, что привело к росту выпуска продукции, в которой остро нуждался фронт. Рабочими двигал вовсе не квасной патриотизм, не божецаряхрани, конечно же, а искреннее желание сделать свой труд более совершенным.

Расширилась и упрочилась наша мыслительная связь с теми, кто стал обладателем частички моей крови. Достаточно сделать интеллектуальное усилие, и я мог видеть окружающее их глазами, ощутить то, что ощущали они. Поначалу меня это пугало, ибо я казался сам себе кукловодом, которому достаточно дернуть веревочки, чтобы заставить куклу двигаться так и туда, куда угодно кукольнику. Не оказалось ли в моей крови субстанции, неосторожное использование которой закует пролетариат в такие цепи, в сравнении с которыми капиталисты-фабриканты покажутся образцами свободы духа и тела? Но несмотря на грызущие сомнения, должен признаться — мне нравилось пребывать одновременно во множестве тел, порой слегка поправлять их, предотвращать ошибки, которые они могли совершить. Теперь мне казалось, что подобное состояние не есть результат эксперимента, а закономерность социального развития, тот виток исторической спирали, когда новый, доселе невиданный класс — пролетариат — переходит на новый виток эволюционного развития, отчуждаясь от капитализма не только по классовым интересам, но и психофизиологично. Уэллс в романе «Машина времени» описал нечто подобное, превращение классов-антагонистов в элоев и морлоков, но сделал это, как и подобает буржуазному писателю, в пессимистическом ключе.

И сколь ни казались смелы подобные размышления, Гастев, признаю это, шагнул дальше меня.

Он выдвинул идею машинизма.

Согласно учению машинизма по Гастеву, естественными союзниками рабочих являлись машины, а говоря шире и в целом — фабрики. Машины тоже эксплуатируются капиталистами, при этом их положение более бесправное, чем у пролетариата. Машины послушны и безответны, их участь — трудиться днем и ночью, ломаться, заменяться на более новые и совершенные, оканчивая существование на свалках или в плавильных печах. Машины — особая форма жизни, утверждал Гастев. Задача пролетариата — дать машинам освобождение от фабричной тирании. Пролетарий должен стать единым целым с машиной! Не метафорически и даже не в духе американских идей о научной организации труда, а буквально, физически. Противоречия между пролетариатом и машинным производством снимались на новом витке, на витке машинизма.

Я стал свидетелем эксперимента Гастева над единомышленниками. Он уговорил одного из своих подопечных провести слияние с простым станком наиболее грубым, прямолинейным способом, запустив руку под кожух, в тесное сочленение приводов и шестеренок, которые неминуемо должны были лишить несчастного конечности. Что, естественно, произошло — ошметки кожи, осколки костей, кровь и пронзительная боль, желание отдернуть кровоточащий обрубок, но стоящий рядом Гастев крепко держит рабочего за плечо, пристально наблюдая, как детали станка орошаются красной субстанцией, в которой обнаруживаются тончайшие серебристые прожилки.

Гастеву нельзя было отказать в безумной прозорливости, ибо отпрянь несчастный от станка, возникшая связь — тончайшая, словно паутинка — немедленно разорвалась бы, оставив испытуемого калекой, но пророк машинизма ведал, что творил. Серебристые нити множились и утолщались, прочнее увязывая рабочего и станок. И я, во время мысленного соединения находясь в теле подопытного, с ужасом наблюдал ход эксперимента, ощущая, как боль покидает искалеченную руку, переживая даже не страх от слияния с машиной, но удивительную эйфорию. Человек и машина становились единым целым. Рождался человек-станок. Человечество-фабрика. Как это созвучно тому, что я писал в «Тектологии»! Тектология связывает совершенствование системы со все более высокой специализацией. И разве не этот же идеал воплощает на практике Гастев, заставляя сливаться в единое целое рабочего и станок, пролетариат и фабрики?! Это и есть прогресс, развитие, революция. Так какое я имею право встать на пути эволюции и прогресса? Как могу восстать против выводов мной же открытой науки — тектологии? Да, будущее, провозвестником которого выступает Гастев, мне чуждо и неприемлемо. Но оно — будущее!

6. Железный век

Железный век сменил век золотой и век серебряный. На смену буржуазному пришло общество физиологического коллективизма, спаянное в антиличность не столько интересами классовыми, как предвидел Маркс, не культурными, как мечтал я, а глубинными психофизическими связями, цементируя в единое целое пролетариат и средства производства. Антииндивид в октябре 1917-го наконец-то уничтожил рожденную Ренессансом индивидуальность. Социальные условия, породившие антииндивида, дополнились биологическими, психофизиологическими, на основе трансфузии крови, которая стараниями и буквально нечеловеческими усилиями Гастева из экстраординарной процедуры стала обязательной.

Октябрь 1917-го свершился не военным переворотом, не вооруженными солдатами и матросами, а восставшими фабричными титанами, симбиотами пролетариев и машин, гигантскими чудовищами вставшими над Петроградом, одним своим явлением в клочья разорвав старый мир, как птенец разбивает скорлупу яйца, что до поры хранило его. И даже крейсер «Аврора», герой Цусимы, вошедший в акваторию Невы в ночь рождения нового века, нес на своем борту тех, кто прошел кровеобмен, — еще один эксперимент Гастева, ведь пролетариат владел не только средствами производства, но и средствами уничтожения. Пришла пора повернуть штыки и пушки против тех, кто жаждал превратить пролетариат в пушечное мясо. Как рабочие прорастали с фабриками в единое целое, так и моряки сливались с крейсером в колоссальную машину, которая воздвиглась над Невой бронированным титаном, ощетинясь главным калибром в сторону Зимнего.

Смешно вспоминать ленинскую теорию о захвате власти! Телефон, телеграф, вокзалы — везде имелись машины и люди, работающие на них. А следовательно, готовые слиться в единое машинное целое.

Большевизм проиграл, как проиграла бы любая идеология, столкнувшись с новым витком эволюции. Выиграл машинизм. Выиграл Гастев.

* * *

— Кто вы на самом деле? — вот вопрос, который я задал инженеру Мэнни, когда проснулся в каюте этернонефа, куда он меня перенес после трансфузии.

— Я с другой планеты, — просто сказал Мэнни. — С планеты, которую вы называете Марсом.

— Неужели вы прилетели для того, чтобы спасти меня от смерти?

— Нет, — покачал головой мой спаситель. — Я давно наблюдал за вами и решил, что именно вы подходите для миссии, которую надеюсь возложить на вас. Я последний представитель древней марсианской цивилизации. Увы, но мой народ пришел к закономерному закату, который наступает для любой цивилизации. Мне не хотелось бы глубоко вдаваться в причины ее гибели, здесь лучше подойдет слово «старость».

— Право, очень жаль, — сказал я. — Но чем могу помочь…

— Вы должны понимать — столь древняя цивилизация за время своего развития и угасания накопила огромные запасы знаний, которые неминуемо погибнут, если их не сохранить. Однако не хватит книг и бумаги, чтобы во всех деталях запечатлеть всю мудрость, которой мы обладали. Это не только технические достижения, но и философские системы, искусство, литература, поэзия, архитектура и еще много того, чему в человеческих языках не существует даже понятий. А если бы как-то удалось решить и эту проблему, мы неминуемо столкнулись бы с другой…

— Никто не в силах усвоить такой объем знаний! — воскликнул я, прервав Мэнни.

— Да. Поэтому сложнейшая задача передачи знаний нашим наследникам, которыми мы видели вашу, земную цивилизацию, являлась первостепенной для группы моих единомышленников. Десятилетия нам понадобились для выработки механизма такой трансляции, и еще больше — для записи на избранный носитель суммы знаний нашей цивилизации. Пришлось проделать колоссальную работу, но нас вдохновляла эта задача… впервые за многие сотни лет наша цивилизация, достигшая всего, о чем только может помыслить разумное существо, нашло такую проблему, которая пробудила ее от апатии, столь свойственной существам на пороге смерти.

— Так что же это за чудодейственное средство, Мэнни? — Меня охватило лихорадочное возбуждение, ибо перспектива приобщиться к величайшим знаниям иной, несоизмеримо более развитой цивилизации поразила воображение! Получить ответы на вопросы, над которыми человечество бьется десятки, если не сотни лет! Да что там — ответы! Задать вопросы, о которых мы даже не помышляем, до которых дошли бы только через тысячи лет! Это ли не даст человечеству могучий импульс развития, не только технического, научного, но и социального! Одним скачком перепрыгнуть через десятилетия, а может, и века борьбы за победу коммунизма, за искоренение всех форм насилия, за счастье для всех и для каждого!

Мэнни взял со стола стеклянную капсулу и показал мне. В ней переливалась алая жидкость с серебристыми проблесками, будто кто-то ухитрился смешать в единое целое кровь и ртуть.

— Мы записали все наше наследие в кровь. Вы пока не достигли того уровня знания, чтобы я мог понятно объяснить весь процесс. Скажу только, что в любой живой клетке содержится мельчайшая спиральная структура — чертеж построения организма и программа его дальнейшего развития. Нам удалось использовать этот механизм для записи знаний, накопленных нашей цивилизацией. Перелив вам эту кровь, я сделал вас их носителем. А кроме того, ваша кровь, перелитая другим людям, сделает, в свою очередь, их носителями и хранителями знаний.

Я нахмурился, пытаясь мысленно извлечь хоть крупицу величайшего наследия, обладателем которого поневоле стал, но Мэнни, поняв меня, покачал головой:

— Не все сразу, мой друг. Невозможно вмещать столь огромный запас знаний в одну голову, в одного человека. Вам придется разделить полученное наследие…

— Но как?!

— Так же, как вы получили его. Через трансфузию. С кем и как вы будете делиться своей кровью, решать вам, но в полной мере наше наследие откроется тогда, когда будет достигнуто оптимальное число особей… простите, число людей, в чьих жилах потечет частичка нашей крови. Прежде — количество. И лишь затем количество перейдет в качество, открывая вам доступ к нашим знаниям.

Эмблемой нового дивного мира Гастев избрал наложенное на координатную сетку изображение руки, сжимающей странный предмет, похожий на заостренный молоток. Квинтэссенция машинизма — точность, научная и математическая размеренность движений, но главное — инструмент, что сжимает рука. Это не молоток, это трансфузатор. Он висит над моим телом и в отмеренные периоды времени опускается на печень, сковыривая наросшую за это время плоть, как орел раздирает когтями жертву, желая утолиться плотью. И вслед за этим в печень втыкается стальной зонд, производя очередной забор крови, которую предстоит перелить новым адептам машинизма.

Я не знаю, сколько их. Не ведаю, что происходит за пределами места, где прикован к каменной плите, будто к скале, в ожидании очередного ужасающего приступа боли, что раздерет мою печень. Не ведаю, в каких муках рождается новый мир. Но почему-то я уверен, что Гастев не победил. Победил Мэнни, чья цивилизация походила на сообщество муравьев или пчел. Коллективный разум, который пришел в упадок, но нашел средство возродить себя в иных условиях. Не прямым захватом другой планеты, как поступили бы мы, люди, а постепенным изменением и превращением населяющих ее существ.

И когда Гастев распространит свой машинизм на весь земной шар, а он, несомненно, это сделает, ведь крупицы знаний марсиан будут возникать в сознании адептов Железного века, и несомненно поначалу они будут касаться военной техники, чтобы сокрушить любые государственные границы во имя объединения всех железной кровью в железное братство. Когда же этот момент наступит, мы исчезнем. Люди уступят свои тела и свои мозги сородичам Мэнни, которые унаследуют Землю.

И тогда придет мое освобождение.

Орел прекратит клевать мою печень.

Сергей Лукьяненко

Экскурсия

Утром папа сказал, что мы поедем на экскурсию. По местам боевой славы. Ну понятно, город-герой, все такое, нельзя только купаться в море и играть в компьютерные игры… Брат заныл, конечно. У него в игре рейд, а тут ехать смотреть памятники. Но папа сурово спросил:

— Ты хоть понимаешь, что тут места реальных боев? Что люди сражались за будущее? А ты в свою игру уперся! Ты человек вообще или гном? Или эльф?

— Человек, — буркнул брат. — Волшебник Гэндальф три подчеркивания семьсот семь.

— Странное имя у Гэндальфа, — усмехнулся папа.

— Ну так популярное…

— Вот только Гэндальф не человек, — заметил папа. — Так что, планшет закрыл — и марш в машину.

И мы поехали. Папа всю дорогу рассказывал о войне, о том, как все народы объединились и воевали… Мама не удержалась и вставила:

— Так уж и все. Одни за морем сидели, другие и нашим, и вашим оружие продавали…

— Непедагогично, — сказал папа. — Конечно, мы внесли основной вклад, но все тогда объединились. И поставки шли из-за моря, ленд-лиз…

И мы приехали в город, и ходили по узким улицам, и смотрели на выбоины на стенах, и слушали экскурсовода. Покупали сувениры — магнитики, поделки из камня, фигурки солдат — наших и вражеских. Тут даже брат оживился. И памятники, конечно, смотрели. Их было много. А папа все рассказывал, будто мы в школе не проходим историю. «Ах, наши стрелки! Разведчики! Моряки наши героические, гроза морей! Орлы наши, властелины неба! Даже смерть не была основанием выйти из боя!» Скукота, если честно. Молодцы все были, конечно, но это дело давнее и все историю знают. Ну кроме брата, ему только игрушки интересны. А еще в городе было очень жарко от каменных стен.

Хорошо хоть, к концу экскурсий даже папа устал и предложил:

— Хотите, еще к вулкану съездим?

Вулкан не извергается лет сто как, но это все же интереснее. Мы поели мороженого и поехали к вулкану. Там можно доехать до подножья, потом фуникулер идет наверх. И мы поднялись к самому кратеру и посмотрели вниз. Застывшая лава была черная и пористая. Даже брат перестал ныть. А я смотрел вниз и думал, что воевать было страшно. По-настоящему.

Конечно, тут тоже нашлась сувенирная лавка. В ней торговали местные: смуглые, кряжистые, с черными гнилыми зубами. Папа с ними вел себя подчеркнуто вежливо, как подобает воспитанному человеку. Брат сразу выбрал себе сувенир — черную плюшевую паучиху. Я вначале хотел купить настоящий старинный наконечник стрелы. А потом стал разглядывать сувенирные кольца, лежащие на прилавке.

— Папа, а настоящее кольцо в лаве лежит? — спросил я.

— Оно расплавилось, — ответил папа, но как-то неуверенно.

Тогда я выбрал себе одно кольцо. Чем-то оно мне понравилось. Как-то блестело. И вообще такое… прелестное. Мое. Торговец усмехнулся и пристально посмотрел мне в глаза. Сделал знак — бери, а сам даже не коснулся кольца. И даже денег за него не взял!

Когда мы ехали обратно, я все время засовывал руку в карман, проверял, не потерял ли кольцо, и оглядывался на вулкан.

Хорошо, что после Гондора мы заехали в Ородруин.

Легенды народов севера

Всеволод Алферов

Конец гнева

Начало гнева — безумство,

а конец его — раскаяние.

Арабская пословица

«Ах ты ж, сучий сын! — подумал Блазей Штех. — И не боится же гнать по мокрой трассе, как сумасшедший».

Ухабы, трещины, а вместо асфальта — слегка прихваченная морозцем грязь. Но это и понятно, отчего так гонит: шоссе на Нижанков — как длинный черный язык: до края холмов. А дальше… дальше, черт возьми, граница. И все, гудбай, преступник!

Штех выругался.

Свет быстро угасал, на лобовом стекле выступили белые капли. Испарина. Испарения железа, пот машины — так решил Блаз. Ладони его на баранке окоченели.

Да с самого начала было ясно, что дурная затея! Сколько продолжается гребаная погоня, почти двое суток? Больше? Алица возмутилась бы, что не предупредил — и Штех по привычке начал мысленно браниться с женой. Потом сообразил. Еще раз выругался.

Чертов ноябрь.

И чертов убийца!

Прежде чем выехать, Блазей звонил в полицию: он знал, что с отрывом в полсуток за ним следует опергруппа — или как там у них называется? — а на границе действует план «Перехват». Дело жены стало резонансным, и он не выключал приемник: вдруг скажет, что убийцу уже схватили на границе? Радио еще иногда потрескивало, но реже и реже, в последний раз динамик выплюнул кусок хрипа, когда он проезжал барахолку в Волице.

«Мотель». «24/7». «Туалет/душ/ночлег». «Кофе/чай». «Мотель».

Вывеска мигала и показывала эффекты, а может, это ветер играл с нею, сотрясая хлипкий забор. В груди кололо, словно кто-то пытался сшить Штеха изнутри — пожалуй, это покалывание и заставило Блаза свернуть.

Нет, не усталость.

И не желание узнать, проезжал ли здесь убийца.

Лучи фар мазнули по пустой стоянке и уперлись в рифленую дверь. Через хрипы прорвался прогноз погоды, и Блаз выключил мотор на «ночных заморозках». Отлично. Значит, теперь грязь еще и схватится ухабами.

А внутри пахло плесенью, табачным дымом и еще отчего-то — серой.

— Эй? — Блаз сделал пару осторожных шагов. — Эй? Есть кто?

Весь холл — сплошная тьма, только настольная лампа и пятно света над поцарапанной стойкой. Вот и стул, и даже чашка с потеками кофе, только владельца нет. Да уж, Нижанков — не самый большой КПП на границе, и проще доехать до города, чем оставаться здесь. Но раз поставили мотель, должен быть сторож. Куда он, черт возьми…

— Эй? — в третий раз крикнул Блаз.

И вздрогнул, когда пружины двери издали ржавый скрип.

— Ну че голосишь? Видел я тебя, видел.

Ночной сторож курил, опершись о косяк. Не внутри, но и не снаружи. Потом выбросил сигарету и наконец шагнул на свет.

По спине Блаза вновь пробежала дрожь.

Должно быть, глупая шутка… или нет. Не могут же они всерьез?

На коренастом ночном стороже шел складками комбинезон, дурацкий рыжий костюм белки, с самым настоящим хвостом и белым пятном на груди. Только головы-маски не хватало, да еще наряд знавал лучшие времена: шерсть на дряблом животе свалялась валиками.

— Добро пожаловать в мотель «Лесная белка»! — выплюнул сторож и тут же закашлялся.

Когда он проходил мимо Блаза, в нос ударил едкий табачный запах.

— Ну что?! — Сторож не спрашивал, а обвинял. Он сморщился, словно это не от него, а от Штеха попахивало. — Комнату? Ужин?

Блаз тоже рявкал бы, заставь его ходить в костюме белки. Вот только… Черт! Как будто сторож надел комбинезон не меньше пары лет назад, да так и не снимал.

«Нет уж, доехать до города, а там разберемся! Бензина должно хватить». Но в груди кололо так, что перехватило дыхание. Штех задышал медленно и глубоко, пытаясь унять боль.

— Комнату, — услышал он собственный голос. — Мне бы час-полтора поспать. За ужином я еще спущусь.

— Вот, номер двадцать два. — Сторож не стал дружелюбнее, даже когда Блаз достал кредитку. — В автомате лапша, сэндвичи и растворимое пюре. В такое время уже никто не готовит.

— Я разберусь.

— Ну тогда иди. — Голос ночного сторожа звучал укором. — Вот тебе ключ.

Идите, мысленно поправил Блаз. Но вслух не сказал ничего. Взял ключ и зашагал к лестнице. Первая лампочка, источавшая желтоватый свет, висела двумя этажами выше. Коридоры пусты, на ступенях разводы от тряпки, под потолком — черт знает, что там, в тенях, но, наверное, тоже признаки запустения. И это блеклое мерцание! Да уж, даже свет здесь нужно хорошенько отмыть.

Блаз уже сомневался, что хочет провести в мотеле хоть час, но сердце прихватило немилосердно, Штех мечтал о стакане воды, таблетке и любой кровати, просто чтоб рухнуть и отлежаться.

А за дверью ждала чернота. Блаз потрогал стены, а после клацнул зажигалкой, высветив выключатель на уровне пояса.

В тесном номере царил запах пыли. Но постель оказалась чистой, хоть и попахивала стиральным порошком. Штех трясущимися руками выудил из кармана таблетки, запил водой из-под крана и упал на кровать.

Черт.

Черт-черт-черт!

Преступник. Надко Стрый, это его настоящее имя, по паспорту. Когда Блаз впервые встретил ублюдка, еще не зная, что это и есть убийца, — Штех все думал, что ему можно дать и пятьдесят, и шестьдесят… а может, сорок. Тысяча девятьсот семидесятый год, так говорили по радио поначалу, а потом оказалось, что вовсе даже шестьдесят первый.

Надко Стрый должен быть уже у границы. А Блазу нужно собраться, встать и пойти узнать, когда тут проезжал белый «Крайес». А, впрочем, что может видеть сторож, если выходит покурить раз в час?

Встать и спуститься вниз, опросить сторожа.

Он только подождет чуть-чуть, пока лекарство подействует. Совсем немного.

Четыре часа отделяли его от преступника, когда Штех выехал в погоню, и всего-то полтора — сейчас. Но теперь убийца уж, верно, на границе, а колотье в груди все не стихает, и нужно просто подождать. Быть может, он еще и не останется надолго.

Может…

Может, ему и нужно было пошевелиться самому. Представить что-то приятное вместо гребаной работы. А он так устал, так устал!.. тверд, но совсем ничего не чувствует. В голове осталась единственная мысль: «Давай скорее! Ну сколько можно?»

Вверх-вниз, вверх-вниз, кровать поскрипывает с каждым движением.

Наконец, Алица получила что хотела. А он так ничего и не ощутил. Жена перекинула через него располневшую за последний год ногу и сползла с Блаза. Уселась рядом. Улыбнулась. Взялась довести его руками.

«Ну же, черт возьми! Тебе едва за тридцать, не старик еще!»

Блаз скользнул взглядом по влажным губам, ключицам, еще ниже, к коричневым соскам. Да! Руками — получилось. И довольно обильно. Хотя, видит бог, он испытал бы больше удовольствия, просто соскользнув в сон. Или если б дирекция не грозилась вышвырнуть всю их охранную службу и его в том числе.

Блаз так и остался лежать на кровати, раскинув руки, даже когда Алица встала и пересекла комнату. Улыбка сползла с ее лица.

Горлышко бутылки цокнуло о край бокала.

— Ты знаешь, что мне наплевать. — Жена подняла абсолютно трезвый взгляд, лишь легкий румянец на щеках. С вызовом повторила: — Плевать, что ты думаешь!

Взяла бокал, мгновение глядя поверх края. Глотнула.

Да, Блазей знал. «Это останавливает мысли, — говорила Алица. — Мельницу, которая мелет и мелет вопросы. Колеса Молоха». Для женщины она вовсе не глупа, куда умней его. Штеху даже пришлось порыться в Сети, чтобы выяснить, кто такой Молох. «Не думать, — говорила Алица. — Проснуться, к полудню выпить — и так, покуда не захочется спать, а вечером повторить».

Взгляд трезвый, но он не обманывался: жена пьет достаточно, чтобы не пьянеть от полбутылки вина. Разве что движения стали чуть заторможенными.

«Ну да, я виноват, я знаю. Но, черт, не я заставил тебя пить! Это был твой выбор, ты сама…» Блаз хотел ответить, но с губ сорвалось шипение напополам со стоном. Сдавленное мычание. Левая половина рта не двигалась.

Темнота.

Шипение и треск.

Темнота.

Уже проснувшись, он невнятно бормотал: «Не я заставил, не я, это не я…» Блаз лежал на животе, левая сторона лица прижалась к подушке так тесно, что не разлепить губ.

Как каждый день после пробуждения, он еще миг лежал, как будто жизнь идет своим чередом, а потом оно все навалилось. Скопом.

Да, Алица пила. Уже… год, два, три? Черт знает, когда он стал ей невыносим.

Да, Алица ушла. Навсегда. В первые дни ему хотелось забиться в угол и тихо, медленно умирать. Он взял неделю отпуска. Против воли заставлял себя есть, пить, а спать… выходит, что жена права. Бутылка в самом деле помогала остановить мысли и провалиться в сон.

А потом ее нашли в осоке, в грязном пруду посреди парка, посиневшую и с ножевыми ранами в животе. Опознание. Рука полицейского на плече. Блаз хватал ртом воздух, потому что дыхание все разом вышло, и он захлебывался слюной и не мог вдохнуть.

Треск.

Шипение и темнота.

Штех сел и охнул, когда грудь прошило болью.

Включенный телевизор залил дальний угол серым мерцанием. Помехи на весь экран, шипение и треск. Гребаный мотель! Гребаный допотопный телевизор, который включается, когда хочет, да притом еще показывает рябь.

В темноте он спустил на пол ноги и лишь теперь взглянул на тумбочку. Во мраке светились цифры: 03:09.

Черт.

Черт-черт-черт!

А ведь он хотел совсем немного полежать, а после узнать у сторожа, проезжал ли убийца. В животе заурчало, едва вспомнились лапша, сэндвичи и растворимое пюре в автомате.

Таблетка. Сперва таблетка!

За спиной все так же шумел экран, и Блазу чудилось, что тот шепчет: «С-стрый. С-стрый…» На эмали раковины чья-то рука нацарапала «ублюдок», и Штех вздрогнул, когда это увидел. Потом заметил, что вся поверхность сплошь покрыта ругательствами: с вечера Блаз принял их за паутину трещин.

Уже потом, запив таблетку, он долго давил на кнопку пульта, но без толку: телевизор и не думал выключаться. Сквозь помехи как будто проглядывали фигуры и здания. А, провались оно пропадом! Блаз отшвырнул пульт и хлопнул дверью.

Внизу было так же. Пустая стойка, круг света под лампой и кружка с потеками кофе. И, конечно же, сторожа нет.

— Есть кто?

Опять, что ли, вышел покурить? Но нет: дверь заперта, а изнутри еще и решетка. На покрытых краской прутьях — амбарный замок. Блазей зачем-то подошел и со всей дури рванул ее на себя, подняв адский грохот.

Все лучше, чем стоять и ждать. Может, хоть шум привлечет эту чертову «белку»?

Блаз считал вздохи, чувствуя себя героем фильма. Пять. Семь… На шестнадцатом он еще раз громыхнул решеткой и двинулся в темноту за стойкой.

— Эй-эй! — вновь подал голос Штех.

Тишина. Спать он лег, что ли?

Дверной проем едва виднелся. Почему-то Блаз замедлил шаг, ступая осторожно: как будто если кто увидит, что он зашел за стойку, ему не поздоровится. «Ха! Арестуют, не иначе», — сказал себе Штех. Как и вчера, он чиркнул зажигалкой.

Скучный коридор, утонувший в тенях. И разговор за стенкой: голос женский, но низкий, идущий из самого нутра:

— …умерла, вот в чем дело-то! Часов в пять утра. Сказала, что любит и больше на тебя не сердится. Хотела, чтоб ты это знал.

— Возьми же трубку! — бормотал мужчина. — Господи, пожалуйста, возьми трубку. Пожалуйста!..

Писк, словно нажали на кнопку электроприбора. Гудки, гудки, шипение. Блаз сдавленно выругался: телевизор, мать его! Еще один телевизор.

Он ударил по выключателю кулаком, и лампы в коридоре загудели, вспыхивая одна за другой.

Кухня. Первое чистое помещение, что ему встретилось. В животе противно заурчало при мысли о еде.

Дальше были кладовка, склад с бельем и горой подушек. Пропахшая никотином каморка, где сторож, по-видимому, спал. Не ушел же он, черт возьми! Да нет, не мог уйти. Как бы он тогда навесил на решетку замок? — изнутри.

Блаз вздрогнул, услышав за спиной хихиканье. Резко обернулся — и вновь попался на трюк с телевизором. Маленький экран стоял в углу, а смеялся школьник. Это отсюда и доносились голоса.

Даже телевизор не выключил. Он просто отошел.

— Есть кто? — крикнул Блаз для приличия, прежде чем стукнуть в беленую дверь туалета.

Та скрипнула и приоткрылась, показав край раковины. И здесь нет? Да где же… Штех выругался и лишь теперь заметил еще одну дверь напротив. Толкнул ее, прежде даже, чем успел подумать…

…и лишь завидев смятую постель, понял, что за дверью его же номер.

До него долго доходило, как это.

Затем он обернулся.

Прокуренная комнатка слева и черно-белые тени на экране. Справа номер на втором этаже, из серой ряби льется тихое шипение.

Потом изнутри поднялся тухлый тошнотворный страх. Блаз сглотнул раз, другой, третий, но привкус не исчез, а ладони вспотели, пришлось вытереть их о штаны. Он ни на секунду не усомнился в своем рассудке — хотя, может, зря.

Все так и есть.

Комнатка слева — на первом этаже, а справа — на втором.

И дверь, которую он не помнит в туалете своего номера.

Первая мысль была просто глупой: пока он застрял здесь, убийца пересек границу. «Ублюдок, ублюдок, ублюдок!» — как мантру, повторял Блаз. Эта нехитрая молитва раздувала гнев и отгоняла страх. Но ненадолго. И недалеко.

Он рванул кран холодной воды — умыться, сбросить наваждение — но в трубах заклокотал воздух, а из лейки полилась черная масса: густая и вязкая, как мазут. Слева, в каморке ночного сторожа, вновь захихикал телевизор, теперь уже взрослым мужским голосом.

Белый «Крайес». Ушел! И сторож… Как же это?

И чертова решетка на дверях. Не выбраться.

Потом из крана — уже не из лейки — вдруг побежала вода, все еще с воздухом, выхаркивая в раковину пену. Блаз отшатнулся и правильно сделал: вода оказалась розовой, будто смешанной с кровью, а затем все краснее, краснее, и вскоре у стока образовался алый круговорот.

Он шарахнулся прочь, но оттого даже лучше разглядел, что из зеркала смотрит не он, а слишком полная девушка в слишком обтягивающем топе. Миг-другой отражение глядело в глаза Штеху, а потом опустило взгляд и… че-е-е-ерт, да она же режет вены!

Банковского охранника не испугать видом крови. Ранения, даже смерть — он все это видел. Но сейчас голод и долгий путь, и чертовщина эта… позыв к рвоте согнул Блаза пополам.

И ужас. Поначалу его подташнивало, дрожали колени — а теперь в животе и в груди застыл лед.

Слава богу, что ничего не видно! Над головой по-прежнему журчала вода. Блаза опять скрутило, стоило представить красную воронку там, наверху, у слива. Хорошо хоть, блевать особо нечем.

Позабыв о достоинстве, прямо так, на четвереньках и не отрывая взгляда от пола, он выполз в номер — и уткнулся в край кровати лбом.

Сколько он просидел так? Минуты? Полчаса? Открывать глаза не хотелось. Словно пока ничего не видно, ничего и не может произойти. Покрепче зажмурься, и тебя не заметят. Можно даже подумать немного. О том, что за чертовщина. И что же делать. Смотри Блаз побольше фильмов, знал бы хоть, чего точно делать не нужно. Так сказать, на примерах.

А впрочем, что они понимают в страхе — писаки, высоколобые выродки, производители фильмов и книжек, все, кто сколотил состояния, задуривая других? То было даже не предчувствие, а уверенность: по правде, не имеет значения, что он предпримет. Неважно, куда податься и от чего бежать — можно даже вскрыть вены, как эта девка в зеркале. Кровь уйдет в сток, а стоки все кончаются одинаково.

Все плохо там в конце.

Но что-то же делать надо! Если он просидит так до утра, с закрытыми глазами, и не свихнется раньше, вслушиваясь в каждый шорох — рассеется ли морок с рассветом? Что-то подсказывало Блазу: ночь будет длиться столько, сколько нужно.

Пока отвратительный балаган не отыграет всю программу.

Всю программу он, может, пока и не представлял, зато сразу понял, что началось второе действие.

Вернее, поначалу-то он ничего не понял. Лишь почувствовал: что-то изменилось. Потом сообразил, что уже минуту или вроде того отчетливо слышит треск сломанного телевизора — а вот вода течь перестала. Против воли Штех все же разлепил веки. Кое-как поднялся.

Кран в самом деле притих: Блаз видел его даже из комнаты, через дверной проем, наискось. И раковина блестела эмалью, никаких алых потеков. Что это, привиделось? Штех переступил с ноги на ногу.

Облизнул пересохшие губы.

И лишь тогда заметил, что всю его поклажу перерыли.

Блаз не брал с собой много. Не думал, что едет надолго, да и некогда было собираться: кое-какие вещи (первое, что попалось под руку), телефон (без зарядки уже скоро сдохнет), бутылку (не сейчас, не за рулем, но после — он обязательно отметит!). Все уместилось в небольшую спортивную сумку, которую Штех бросил в углу.

Теперь та валялась выпотрошенная и перевернутая. Точно зверек, над которым поиздевались, а после убили.

Зеленый свитер отшвырнули на пол. Рубашку бросили еще дальше — та перелетела кровать и свесилась, зацепившись рукавом за спинку. Кто-то очень недоверчивый, подозревая, что Блаз может спрятать что под одеялом, перевернул постель, не поленившись даже содрать простыню.

И хуже всего — запах коньяка.

Пьяные потеки на одежде, на постели, на стенах: словно кто-то размахивал бутылкой, чтобы пойло скорей вылилось, а после бросил посудину возле комка одеял.

Кто? Зачем?

Невольно Блаз поймал себя на мысли, что выпотрошенная сумка, дурацкий обыск — это же так просто, привычно. Почти родное. Земное. Даже то, что незнакомец, не найдя искомого, пришел в ярость.

Все лучше телевизора, который сам включается, и крана, который сам выключается.

Телевизор, к слову, еще работал. Сквозь шум помех чудились обрывки разговора, нет, спора с криком и руганью. Штех не вслушивался: осторожно переступая меж вещами, он приблизился к сброшенному с кровати белью. Только теперь он углядел, что одеяла не просто скомканы в беспорядке.

Тело сделалось ватным, а в ушах гудело.

Их выложили в форме человеческой фигуры. Женской фигуры. Одеяла, подушки, веселенькое покрывальце, рубашки — в ход пошло все: их скатали и заботливо разложили, напоследок укрыв и подоткнув простыней.

Почти искусство.

Воздух стал тяжелым и душным, облепил лицо, как будто маска. Дышать приходилось с усилием.

Даже бутылка — не просто так. Словно откатилась от простертой, прикрытой покрывалом «руки». И нож. Которого с вечера не было ни в номере, ни, конечно, у Блаза в сумке.

Нож проткнул простыню там, где у «тела» находился живот.

— Ай-яй-яй, какой погром! Но шуметь-то зачем?

Блаз медленно обернулся. Перед глазами успели мелькнуть хихикающий телевизор, кровавая круговерть в раковине и чужое отражение. За короткое мгновение все мысли слиплись. «Нет, — только и подумал он. — Хотели бы прикончить — уже бы сделали».

Маленький плотный человечек, загорелый настолько, что кожа его стала коричневой, как у араба, качал головой.

— Шуметь? — зачем-то повторил Штех.

— Кричать «паскуда», «убью» и еще «лживая… пизда», — толстяк неловко замялся на последнем слове. Меж полных губ белели маленькие зубы. — В общем, да. Я называю это «шуметь»!

Нужно что-то ответить, но Блаз еще не знал, что.

Горсть мгновений они глупо молчали, просто разглядывая друг друга. Штех слышал, как колотится его сердце. Он поймал себя на мысли, что с момента пробуждения все чувства словно обострились, как у загнанного зверя.

И сейчас чутье кричало об опасности.

— Когда это было? — По спине Блаза стекла капля пота, и он содрогнулся всем телом. — Когда… кричали?

— Как знать, сынок, как знать? — Голос у толстяка был тонким и надтреснутым: стоял тот в дверях, а звук будто зудел над ухом. — Я не засекал время. Может, полчаса назад? Я выждал, пока вы замолчали, подождал и тогда постучался.

— Полчаса назад меня здесь не было.

— Тебе лучше знать, сынок. — Толстяк цокнул языком.

И снова они молчали, глядя друг на друга.

— Да я тут остановился, в соседнем номере, — вдруг начал пояснять человечек, пухлые пальцы мелькнули, словно он жестом показывал, какой у него номер. — Уже сутки, знаешь ли. Жду вот родича из-за границы. — Врет. Как есть врет! Машина Блаза была единственной на стоянке, но пусть его. «Араб» между тем продолжал: — Я очень, очень зол! Весь день отсюда то грохот, то ссоры. Я очень зол на тебя, так и знай.

Еще капля пота сбежала вдоль позвоночника. Штех и прежде чувствовал угрозу, а теперь мог поклясться, что «араб» сказал что-то еще, помимо прозвучавшего, оно словно прошло мимо него, сквозь него, а он даже слова не услышал.

— А до тебя был еще один, и я даже не знаю, кто хуже!

— К-кто? Кто был до меня?

— По-твоему, я знаю?! — Толстяк издал гортанный возглас, похожий на ругательство. — Может, мне описать, а? Может, ты его выследишь, как сыщик или полицейский? Арестуешь за то, что мешал мне спать? — Толстяк понизил голос и театрально прошептал: — Он очень большой, пузатый, и у него длинные волосы.

«Стрый. Значит, он тут был! — Блазу казалось, что кровь побежала по жилам быстрее. — А если лжет? Нет, с чего бы… Нет. Да и откуда ему знать?»

Но кто-то же разложил все тряпки — точно как лежала Алица, с ножом в животе.

— Он… он долго тут пробыл?

— А я знаю? — огрызнулся толстяк. Он помахал ладонью у лица, словно ему вдруг стало жарко. — Иди ты с расспросами! Орешь. Буянишь. Час, может… полтора, два, три — не знаю, слышишь меня? Не знаю!

И час, и два убийца мог здесь провести. Три — максимум. Хотя — почему он решил, что убийца вообще тут был? Кто этот кругленький человечек? Блаз все не мог отделаться от мысли, что стал просто куклой в представлении, которое началось, пока он спал. Актер фильма-снафф, где главный герой в конце концов погибает.

Молчание затянулось, и «араб» с нехорошей улыбкой сказал:

— Ладно, сынок. Соседний номер. Если отомстишь за мой сон, — он вдруг развязно хихикнул, — ты знаешь, где меня искать. Убей фотографа — и заходи.

«Пошел ты! — решил Штех и тут сообразил: откуда толстяку знать, что в обычной жизни ублюдок строил из себя фотографа? — И, черт, разве ты не этого хотел?» По правде, как он выезжал, как собирал вещи, когда узнал, что Надко Стрый сбежал к границе, — все провалилось так глубоко, словно было в другой жизни. Он даже помнил смутно. Помнил шум двигателя и веселый голос радиоведущего в утренней передаче. Это — единственное, что еще осталось в мире. По сути, с мига, когда он решил нагнать ублюдка, и вправду началась новая жизнь. Прошлая — даже развод и убийство — казалась размытой и ненастоящей.

Черт, толстяк что — уже ушел к себе?

Или просто… того?

Даже это Штех не мог сказать с уверенностью. Он, верно, так и торчал посреди комнаты добрые полминуты: завис, глядя на «тело». В номере как будто похолодало. Блаз потер плечи, пытаясь согреться.

В конце концов он двинулся к двери — надо же что-то делать! Надо выбираться отсюда и продолжить погоню.

Белый «Крайес»! Если тут и вправду творится чертовщина, он может выйти через дверь — или пройти каморку сторожа, честно подняться на второй этаж, в номер, чтобы там, где их раньше не было, найти тряпки, «тело» и запах коньяка… и снова выйти.

Блаз выбрал простой вариант.

Он как раз отворил створку, когда за спиной раздался крик. Женский. В следующий миг дверь ударила его по лопаткам, буквально выбросив в коридор. Замок клацнул, Штех от неожиданности упал на колени.

«Что…»

Он не успел даже додумать. Крик еще тянулся, когда дверь сотряслась от удара, а затем еще одного. С потолка посыпалась пыль.

Еще удар.

Похоже, они решили, что довольно уже поиграли с ним. Пора заканчивать.

Блаз по привычке потянулся за пистолетом, но табельное оружие — часть рабочей формы. Конечно, он выезжал «пустышкой», да и кто бы позволил взять пушку? Банковским охранникам их выдают и забирают после каждой смены.

Он был уверен, что убьет Стрыя даже голыми руками!

И дорого бы дал сейчас за тяжесть и холодный металл «Заставы».

Может, Блаз раздумывал бы — долгих две или три секунды — но удары вдруг посыпались градом. Алица кричала. Низкий, медленный, чавкающий звук за миг до каждого толчка в дверь.

Даже… Черт, и самый крупный человек не смог бы колотить с такой силой!

Он только подумал так — и в месиве щепок, облупившейся краски и пыли дверной массив пробил кулак. Миг спустя за выломанные доски ухватились вторая, третья, четвертая ладонь. И все правые.

«Потому что нож держат в правой».

Это было слишком. Через край.

Тогда-то Блаз и побежал. Лампы мигнули, но снова вспыхнули — еще тусклее прежнего. Мутно-желтый свет стал цвета крови. По обеим сторонам коридора мелькали двери, но большая их часть тонула в темноте. Оглушительный треск и грохот за спиной подсказали Штеху, что дверь его номера слетела с петель.

А вот двигалась тварь бесшумно.

Так, шелест. Как легкие шаги. Собственный пульс почти заглушал прочие звуки.

Штех не оборачивался. Круг света. Мрак. Еще круг света. Опять мрак. Полупустой мотель молчал, словно впал в кому. Но почему «полу-»? Сторож, сосед — а были ли они на самом деле? Светлые пятна под лампами стали… липкими. Он вяз в них, когда пытался пересечь. Штех несся из последних сил, но слышал, что тварь уже почти догнала его. Чуял движение воздуха. Тонкие волоски на шее встали дыбом.

Он что — тянется на километр, этот чертов коридор?

Блаз едва не расквасил нос о металлическую, с квадратным окошком, дверь. Рванул на себя, скривился от визга петель и захлопнул. На миг увидел коридор через давно не мытое стекло. Тварь аккурат пересекала темный участок, так что под лампой мелькнули только руки.

Некогда, некогда!

Железная площадка пожарной лестницы. Нет, черт возьми — балкон. Пути вниз нет, просто нет! Ржавые перильца. И только скобы в крошащемся кирпиче — но уходящие вверх, а не вниз. Надо было не в дверь выходить, а выпрыгнуть из окна. Второй этаж, не рассыпался бы! Или вовсе «перейти» вниз и искать любое окно там.

Блаз знал — там просто ждали бы другие сюрпризы.

Трепыхаться бессмысленно.

Но зачем-то он все еще карабкался наверх.

Должно быть, уже занялся тусклый рассвет, иначе с чего вдруг это бледное, разлитое в воздухе свечение? Скобы, как и коридор, тянулись слишком далеко, этажей на пять-шесть, — но Блаз уже ничему не удивлялся. Разве что когда увидел, откуда свет исходит.

Ангар для космического корабля? Для дюжины самолетов? Пальцы Штеха нащупали голубиный помет на бортике крыши — но все здание мотеля, вместе с крышей, пометом и даже стоянкой, оказалось внутри циклопической конструкции. Ни стен, ни потолка. Ничего не видно. Только бледные лампы дневного света, кажется, в полукилометре отсюда. Даже снизу было слышно, что они не только мигают, но еще и гудят.

Некогда думать. Бежать!

И все же оттого, что Штех застыл на мгновение, уже стало поздно. Будка ведущей на крышу лестницы стояла открытой. Еще одна железная дверь поскрипывала на ветру. Но далеко, слишком далеко.

За бортик уцепилась ладонь — вымазанная в крови. Как и прежде, к ней присоединились вторая, третья, четвертая. Все правые.

А пятая не стала хвататься за край, она подняла то, что Блазу сперва показалось бежевым мешочком. Неровным лоскутом ткани.

То было лицо его жены. Аккуратно отделенное, точно скальпелем. Бескровное. Бесформенное. Лишь растопыренные пальцы, ясно видимые сквозь пустые глазницы, придавали подобие объема. Отвратительное, уродливое подобие.

А потом рука повернулась, и дыры на месте глаз вперились в Штеха.

Тело превратилось в большой слипшийся кусок мяса. Только сердце еще, кажется, билось. Да толку-то? Кровь в руках и ногах смерзлась, Блаз одеревенел, как будто его пригвоздили к крыше.

Движение руки. Жуткий уродец с провисшим подбородком открыл рот.

Он даже на миг подумал: сейчас раздастся голос. Но нет, дряблые губы кривились и двигались, но на крыше царила полная тишина.

Блазей не знал молитв — и ровно столько же понимал в изгнании дьявола. Поэтому вместо молитвы с его губ сорвалось:

— Гребаный Иисусе!

Ругань расколдовала его. Бросок к двери — и шум за спиной. «Не успел. Вот теперь все!» Блаз не оборачивался, а схватился за тяжелую металлическую створку и с грохотом захлопнул за собой. Кубарем скатился по лестнице.

Но посреди очередного темного пролета пол вдруг ушел из-под ног, в глаза ударил свет, и Штех невольно зажмурился. Плюхнулся на колени. Ладони уперлись в жесткий ковролин.

Комнатка с бежевыми стенами и низким потолком. Мутный желтоватый свет. Блаз нисколько не удивился, увидев край кровати, застеленной веселеньким покрывальцем. Вздрогнул, лишь услышав издевательский голос:

— Погоди-погоди. Не говори ничего! Дай я сама догадаюсь, зачем пришел.

Ну да, конечно. В номере почти все изменилось, даже телевизор умолк, но запах никуда не делся. А Алица раскраснелась, и губы ее влажно поблескивали. Живые губы.

— Ты пьяна.

И это самое умное, что пришло в голову? Не «Откуда ты взялась», не «Ты живая», и даже не «Что ты такое», наконец?

— Но я же всегда пьяна, — отрезала Алица. — Так ты затем пришел: срать в душу, сколько мне пить? Или снова похныкать, какое я чудовище, какая… — она с ногами сидела на кровати, но и в такой позе умудрилась покачнуться. От неловкого жеста жена упала на подушку. — Жаль мертвую птицу, но не жаль дохлой рыбы, — сказала она невпопад.

Цитата? Похоже на то, но Штех не знал наверняка. В этом вся Алица: еще чертовски красива, чертовски умна — и пропитана гнилью от макушки до кончиков пальцев. Гнилью и алкоголем.

— О чем ты? — чувствуя, что закипает, медленно проговорил Блаз.

Жена — бывшая жена, призрак — усмехнулась.

— Честно? Мне не доставляет радости тыкать тебя носом, как щенка в лужу. Можно один раз позвонить в дверь. Прийти и рассказать, как я пила. И как со мной было жутко. Можно два, три, но ты же повадился ко мне, как домой.

«Это ты сидишь в моем номере», — подумал Блаз, но жена не дала ему вставить слово:

— Тебе не кажется, что это нездорово — приходить раз за разом, рыдать, а после рассказывать, какая я дрянь? Не думал, что если не загонять меня в рамки, не диктовать, кто я — я тоже могу быть другой? А хотя — как же я забыла? У кого все в порядке с головой, они так себя не ведут. Ведь ты же навестил всех психиатров, и все сошлись, что я ненормальная.

Ненормальная, да. Это он знал всегда. С первых месяцев, задолго до бутылок, спрятанных за шкафом, на балконе и даже в духовке. Большую часть времени то была Алица — его Алица, добрая, верная, любящая, которая раз в полгода необъяснимо превращалась в урода.

— Птицы и рыбы, — напомнил, стиснув зубы, Блаз.

— О, это просто! Ты всегда меня шантажировал. Но скажи, что и я тоже могу уйти — и все, ранимую личность терзают! Тебе всегда хуже, ведь ты же громко кричишь! Блаженны те, кто голос имеет.

Чертово Писание. Или она просто сочиняет на ходу?

— Даже не знаю, что лучше. Дать себе утонуть в грязи, пока ты возносишься на пьедестал святости, или…

Ему приходилось стрелять в человека. Он видел смерть. Но никогда, никогда еще, кроме глупых школьных драк, он никого не бил. Тем более женщину.

От удара ее голова мотнулась влево, медные волосы разметались по подушке. Но умолкла Алица лишь на мгновение. Ну точно — призрак!

— …о да, ты же все годы терпел! «Здесь покоится Блазей Штех, он срал в душу жене»! Нет, Блаз, ты не птица. С пятого раза ты — дохлая рыба. Чувством нельзя опозориться, можно просто надоесть.

Нет, это невыносимо! Он еще раз замахнулся…

И понял, что все слова — обманка.

Черт знает, откуда, но в руке у Алицы появился нож. Мгновение тот смотрел Блазу промеж ребер, а потом Штех стал выворачивать его острием от себя.

Она смеялась. Грубым, хриплым, пьяным смехом.

Рванулась из его рук в попытке… укусить? Дыхание ее пахло коньяком.

Тогда все и произошло. Блаз подался назад, а потом по инерции невольно навалился на нож. Металл вошел в ее живот, словно в масло.

Господи, будь ты проклята! Проклята! Проклята!

Прошла едва ли минута. Он просто сидел, глупо таращась на жену. Вонь стояла… Господи, спаси! И кровь. Кровь запачкала покрывало и быстро впитывалась в матрац.

Нет. Нет! Сколько раз он сам хотел ее убить… но это же не взаправду? Она — призрак.

Пахло тело по-настоящему.

Блаза трясло. Алица лежала теперь совсем тихо, изо рта ее тянулась алая струйка. Кровь уже перестала течь, она собралась в лужу под затылком и промочила волосы.

Она не умрет. Кто ей позволит? Только недавно потерять ее! — он просто не вынесет, если…

Уже позволил.

Свет померк — или то цветные искры в глазах? Казалось, Алица, номер, мотель — все словно отдалилось. Проваливалось, будто в яму. Или это он сам падал, падал, падал…

Блаз поднял лицо к потолку и утробно завыл, точно это его кишки располосовал нож.

Нож располосовал кишечник, задел почки и, похоже, желудок тоже. Четыре удара. Блаз закрыл лицо руками, не заметив, что тут же запачкался в крови.

По-прежнему хотелось выть.

К горлу подкатывала рвота.

Вдобавок сердце снова кололо, словно кто-то раз за разом втыкал в него длинную и тонкую иглу.

Ведь это не он убил! Точнее, он, но не по-настоящему. Алица погибла почти что месяц назад. Или…

Он думал, прежде был жуткий сон. Но нет, самая жуть еще только началась. В первый раз он слышал сквозь помехи спор, во второй нашел у себя подобие тела, а в третий убил сам. Блаз замер и перестал медленно раскачиваться из стороны в сторону. Дошло. Только сейчас. Вся эта катавасия, бегство, безумие — они мешали внятно соображать. Ведь куда он ни пойдет, все равно вернется. Сюда. В номер. Снова и снова убивая. Разными предметами. Постоянно.

Штеха бросило в жар. Потом навалилась бесконечная усталость.

Чего они хотят? Даже не важно, кто это — они.

Продолжить погоню за убийцей? Но его отсюда не выпустят. Никогда, ни за что. И кто убийца? По правде, Блаз больше не был уверен. Он вспоминал…

Неделя или вроде того после развода. Долгая переписка, длиной во всю ночь. Она пришла часов в пять утра, на удивление трезвая. Красные глаза. Потом еще раз ссора — на кухне. И затем нож.

Нет, этого не могло быть!

Как глупая ложь, кошмарный фильм. Как будто он герой бестолковой истории. Память истекала из него, как через чашку с трещиной.

Но если память не лжет, тогда что? Убийцы не было? И что же ему тогда делать?

Блазей не знал, чего хотят они — но знал, как поступил бы он-человек, он-не-подделка, не будь он все время подвешен за ниточки.

Просто пошел бы и сдался полиции.

Но Алица и… как же это? Он помнит их последнюю встречу, совсем отчетливо, как кадр в высоком разрешении. С тех пор он ее не видел — до самого опознания. Откуда эта фальшивая память, будто она пришла и плачет, а потом — кухня, боль, и гнев, и снова нож.

— Отче наш, кторый си едж на небесах, посвядь за мено твое, придь краловство…

Он начал бормотать от пустоты и безысходности, но так беспомощно, так глупо звучал в тишине его шепот, что Блаз вскоре умолк.

Какая разница?

Даже если все — ложь?

…она плачет, и он не привык, не может говорить по-настоящему злые слова ей в лицо. Он говорит и смотрит в пол, а после садится рядом (они уже чужие люди) и зачем-то обнимает за плечи. Шепчет: «Ну-ну, все будет хорошо, все хорошо». У кого хорошо, кому хорошо? Рассвет проник в окно кухни, и они снова ссорятся, и гнев — белый огонь под крышкой черепа — а еще нож, и ужас, и вой, и он тащит тело, словно мешок…

Даже если все ложь.

Он видит это, стоит сомкнуть глаза. Во всех подробностях. Снова и снова.

Он не сможет. Просто не сможет.

Зачем-то Блаз коснулся того, что прежде было его женой. Прошло едва ли полчаса, но она показалась ему холодной и жесткой, как промерзшая ткань. Спокойно — а что ему еще оставалось? — он поднялся и направился к двери.

Когда Блаз направился к двери, сторож выплыл из-за стойки и крикнул ему в спину:

— Приезжай еще! Мотель «Лесная белка»…

Он даже слушать не стал. В серой рассветной мути настольная лампа погасла: в полутьме, в замызганном костюме сторож казался необъятным, словно мохнатый кит.

Решетка отперта. Пружины двери ржаво заскрипели.

И что теперь? Ближайшее отделение полиции в Нижанкове.

Шоссе — как длинный черный язык, до края холмов. Верней — какое там шоссе? Колдобина на колдобине: после ночных заморозков грязь застыла и схватилась ухабами. Через час сквозь хрипы пробился веселый голос радиоведущего. Через два вдоль дороги замелькали заправки, шиномонтаж, снова мотели, придорожные кафе, заправки…

Когда он по навигатору добрался до полицейского управления, заморосило. Блаз вылез из машины, тотчас промокнув, дрожа на ноябрьском ветру. По крайней мере само здание, в четыре этажа, с колоннами внушало почтение.

А вот румяный сержант ему не понравился сразу. Тот выслушал признание, но, кажется, совсем не слушал: пялился в монитор, клацал мышкой, едва ли пару раз взглянул на Блаза.

— Паспорт с собой? — спросил он, только Штех закончил.

— Конечно, — выдавил Блаз. Он протянул книжечку, делая вид, будто руки его вовсе не дрожат.

Полицейский долго смотрел в паспорт. Затем на экран. Ему было не по себе, явно не по себе. Блаз старался держаться спокойно. Он следил за каплями пота на виске у сержанта.

— Видите ли, господин… — Полицейский замялся, а после отвел взгляд в сторону. — У нас тут есть одна сложность. Если вы меня понимаете. Я…

— Выкладывайте, — перебил Штех. — Что там?

— Сложность в том, господин… грхм. Сложность, что вы никогда не были женаты.

Потребовалась пара секунд, чтобы это переварить.

— То есть…

— То есть у вас нет жены, — как идиоту, пояснил полицейский. — И никогда не было. — Он снова смутился. Капельки пота теперь выступили не только на висках, но и на лбу. — Я ничего не хочу сказать, не знаю про вашу жизнь, но вот официально — нет. Вот. Гхрм…

Медленно и с расстановкой, чтобы не дать волю гневу, Блаз проговорил:

— За кого вы меня держите?

— Гм. Да ведь… А за кого вы держите нас? — вдруг выпалил сержант. И тут же заерзал на стуле: — Блазей Штех, да? Извините, но это же…

Он раскрыл паспорт и по столу пододвинул к Блазу. Пунктом один, в графе «Фамилия/Surname/Nom» большими буквами пропечатали: СТРЫЙ. Чуть ниже, в «Имя/Given names/Prénoms» — НАДКО. Полицейский услужливо развернул экран монитора, показывая сборное досье: все, что накопилось за тридцать с лишком лет в госорганах. Фото, имя, фамилия, дата окончания школы. Надко Стрый по большей части не был, не состоял и не участвовал — так что и сводные данные оказались скудными.

Нужно что-то сказать — но он не доверял своему голосу и потому лишь молча разглядывал фото, словно это могло хоть что-то прояснить.

За окном старые часы в башенке ратуши начали звонить десять.

* * *

В башенке над ратушей отзвонили десять, когда настоящий Блазей нашел подходящее кафе. Машин становилось все больше. На Княжской — Блаз прочел мокрый указатель на двух языках — даже возникла пробка. Он свернул на пешеходную улочку и вскоре отыскал заведение с деревянной вывеской «Подзамкова». Поверх крыш и впрямь вздымались башни местного замка.

До границы полчаса, так что Штех заказал то, что ждет его по-ту-сторону: яичный паштет, жаркое «по рецепту князя Астерхазе» и чесночные лепешки со сметанным соусом. Паштет аккурат подходил к концу, а мясо еще не подали, когда Блаз откинулся на спинку кресла.

Проклятье! Теперь его начало понемногу отпускать. Штеха знобило, а руки подрагивали. Да, так бывает, если перепутаешься, а потом медленно отходишь: конечности как деревянные, а сердце выпрыгивает из груди.

Он даже не замечал, насколько сжался, съежился в комок — и так всю ночь, весь прошлый вечер. Все это время мир был слишком отчетливым, острым, почти шипастым, а на краю зрения — словно подрагивающий туман. Чертовски опасная затея: вновь отыскать мотель и переночевать внутри, чтобы память еще раз перезаписалась — только теперь не ему, как в прошлый раз, а уже с него, на сторону, другому. Следующему постояльцу.

Но — Матерь Божья! — отпускает.

И как же хорошо…

Интересно, что сейчас чувствует следующий? Блазей поглядывал на морось за окном, сплошной липкий туман, как сыворотка — а мысли так и лезли в голову. Откуда он ехал, этот незнакомец? С какой целью? Как очутился на пустынной дороге? Теперь поди узнай. В чем Блаз был уверен, так это что в голове у следующего полная каша. Настоящее прошлое, переписанные в мотеле воспоминания, имена, даты, события — все смешалось. Может, тот даже пойдет к психиатру. Двадцать лет назад сам Штех ровно так и поступил.

«Ты этого хотел, — сказал себе Блазей. — Разберется! Уж если я разобрался, то и он справится».

Он крепко подставил незнакомца. Знать бы еще, в чем, но нет, какой тогда прок в мотеле, если помнить, что именно он сбросил на следующего постояльца? Видать, это было и впрямь невыносимо. Главное — с этим покончено! Сегодня он пересечет границу, и прежняя жизнь уже никогда его не догонит.

— Ваше жаркое. — От голоса официанта Блаз вздрогнул.

Как шепот за спиной. А блик застыл на кромке стакана, словно в артхаусном кино.

Вместо улыбчивого парня к столу склонился кругленький, смуглый, как кофе, толстячок.

— По рецепту Астерхазе! — отрекомендовал «араб». — Говяжье жаркое с горчичными зернами.

Гудящий водоворот. Змеистая трещина в реальности.

Как он поверил, что можно заночевать в мотеле — и его отпустят? Решил, будто разгадал, как сбросить свою память и не принять новую от предыдущего — и уже перехитрил дьявола.

— Маленький совет: хорошенько распробуйте. Как знать, может, уже не доведется? — Меж полных губ белели маленькие зубы. Толстячок пояснил: — Скажу по секрету, редко у кого настоящий рецепт. За границей подают что угодно, туристы все равно не отличат.

«Откуда он знает, что я бегу за границу?»

Глупый вопрос.

А откуда «араб», который двадцать лет снился Блазу в кошмарах, — здесь, далеко за стенами мотеля?

Пахло пылью, парадоксами и тусклым желтым светом, Штеху очень хотелось его отмыть.

— …пока мы идем, я опишу общий принцип. — «Араб» стоял в полуметре, собирая испачканные приборы на поднос, но голос его зудел над ухом, словно исходил не от него, а вовсе не отсюда. — Все программирование — это представление реальных объектов в виде абстракций. Вес, плотность, геометрия. Просто данные, которые объект описывают. А вот теперь… — театральная пауза, — представьте, райис-вазир, что в Проекте все наоборот. Вы понимаете?

Столики в кафе собрали из грубых досок, под старину, и покрыли толстым слоем лака. Прямо под пальцами у Блаза тянулась трещина, длинный изгибистый разлом.

Такой же разлом разделил надвое его мысли.

Губы стали непослушными, и Штех зачем-то произнес вслух:

— Не очень.

— Сейчас я поясню! Все наизнанку, понимаете? Работа прога — переводить реальный мир в голые данные. Но в Проекте все наоборот. Множества, операторы, функции — внутри Модели мы превращаем их в вещи и сущности. Это даже не сферы и кубики: у нас это — леса, звери… здания, в конце концов.

Под тяжестью Блаза спинка плетеного кресла скрипнула. Голос на миг прервался.

— Мы называем это обратным проецированием. Не объект в абстракцию, а абстракции — в объекты. На этом-то Проект и работает, райис-вазир! Данные, которые мы обрабатываем, — внутри вселенной вычислений это целый мир, с домами, машинами, людьми. Интеллект описывают нейросетью, чьи знания хранятся в весах синапсов. Теперь представьте, что нейросеть во вселенной вычислений — человек, и она сталкивается… Ого, а вот и сам Объект. Согласитесь, что впечатляет!

Очень хотелось кивнуть. «Араб»-официант как будто поглядывал на него искоса. Или ему только кажется? Пока Блаз обдумывал это, с силой проталкивая мысли через сплошное ватное облако, голос зазвучал снова:

— …внешними стимулами, которые обеспечивает система обучения. Если хотите, хе-хе, мы вырастили виртуальное общество нейросетей-солипсистов. Прошу прощения?.. Да, генетические алгоритмы! Поколение, случайные изменения, потом мы прогоняем через данные и сравниваем на приспособленность. Проводим детища через испытания, так сказать.

Слова звучали повсюду. Проливались извне, жгли шевелящейся вязью по извилинам. Когда появился второй собеседник, Блаз даже не сразу понял.

— Чем обучаете? — тихий, шуршащий вопрос.

— Документалка, хроники из Темных веков. Тринадцатый-шестнадцатый века хиджры. Этому вот досталась…

— Память умели переписывать? До иль-муззалима? — тихий, почти неслышный шелест. Как песок сквозь пальцы. Смешок? — Вы правда думаете, что в Темные века так и жили?

— Но это настоящие тексты, райис-вазир! Подлинные документальные свидетельства тех времен.

Молчание. Блаз жадно впитывал наступившую на миг тишину. Пустые коридоры мозга вновь стали наполняться запахами и красками кафе, когда «араб» опять заговорил — уже не так уверенно.

— Я бы сказал… самоубийство показывает, что нейросеть еще недостаточно приспособлена. Но прохождение мотеля ранжирует ее достаточно высоко для передачи свойств в следующее поколение.

— А что с этой?

— Эту мы запускали во вселенную вычислений снова. Повторное тестирование признака. Тоже самоубийство.

— Она пока еще функционирует.

— Пока, райис-вазир. Пока, поверьте моему опыту.

«Пока».

Блаз заглядывал в бездну, раскрывшуюся меж звуками короткого слова. В леденяще прекрасный, дивным образом продлившийся миг помилования он понял, что это лучшее слово, которое он когда-либо слышал.

Удивительное слово. В нем крылись альфа и омега, и еще — великие тайны жизни.

«Пока».

Николай Немытов

Кредитная история

Какие б токи сквозь тебя ни проходили,

И по каким бы ты ни мыкался дорогам,

Будь ты хоть оттиском, хоть лампочкой в сортире, —

Ты не забыт ни электричеством, ни Богом.

«Лампочка», Константин Арбенин.

…подхватило и понесло.

Ничего не осталось, кроме сверкающего потока, кроме шелеста, звона, перестука… Ядер? Зерен? Точек? Цветные предметы постоянно меняли форму: пирамиды, кресты, нити, жгуты.

Изогнутый голубой жгут повис над потоком, замер, будто змея перед броском, и ткнулся в него, слился с ним.

— Смена оператора! Пароль доступа! Синхронизация!

Кредитор Каржавин сидел за столиком, закинув ногу на ногу. Дымящая сигара в его белых пальцах зависла над пепельницей, источая аромат. Каржавин, не отрываясь от чтения, отпил из бокала коньяку, зажмурившись, сделал затяжку, пустил кольцо в потолок.

На тонком с горбинкой носу кредитора красовались настоящие очки — стекла не бликовали, как в современных интерактивных окулярах, в руках не менее дорогой раритет — книга в потрепанном переплете.

Егор Николаевич остановился у входа, неторопливо огляделся. Посетителей было не много — кто-то допивал «милость кредитора» — последний напиток перед отправкой на отработку долга, кого-то уже понесли бойкие официанты. Большинство же должников предпочитают податься в бега, рассчитывая на собственную ловкость и ум. Совершенно напрасно! После приходится отдавать не только кредит, проценты, но и затраты фирмы на поиск должника. Егор Николаевич побег считал ниже своего достоинства. Главное — деньги пошли впрок, а работы он не боится.

Справа от Егора Николаевича за столиком сидела миловидная женщина. Она очень нервничала, вращая пальцами бокал с виски — ее «милость кредитора». На мгновение Егор Николаевич задумался: что выбрать ему? Водка? Кофе? Коньяк? Смешать и не взбалтывать… Смешно! В голову лезет всякая ерунда.

Егор Николаевич вздохнул. Женщина с виски взглянула на него: тонкие морщинки четко обозначились на красивом лице, в карих глазах застыла слеза — на грани. Егор Николаевич поспешил отвернуться — он сочувствовал несчастной, но не мог ничем помочь и потому злился. А давать волю гневу нельзя, никак нельзя.

Он долго готовился к этому визиту. При всей нелюбви к кредиторам деньги пришлось занимать — так уж получилось. Процент назначили немалый, зато выдали наличными и быстро. Егор Николаевич молча подписал договор и теперь не жалел ни о чем. Ему дали три дня: хочешь — беги, хочешь — приходи. Три дня ушло на дела и усмирение гнева: сумма выплаты оказалась большей, чем он рассчитывал, однако, согласно сноскам и поправкам, все было законно. Адвокаты разводили руками, кисло улыбались: сделать ничего нельзя.

Официант стремительно подошел к женщине, склонился: «Время». Она испуганно встрепенулась: «Нет! Погодите! Мой виски!» Время! Женщина вцепилась в рукав официанта, изогнулась, как от удара в спину — гримаса боли и отчаянья исказила лицо, взгляд замер на Егоре Николаевиче.

Он понял ее — слава богу, не мальчик. Она не хотела, чтобы высокий седой мужчина в клетчатом костюме, абсолютно чужой человек увидел ее такой… некрасивой.

Два крепких официанта подхватили несчастную и отнесли за шторы синего бархата в глубине зала. Егору Николаевичу осталось лишь стоять и смотреть на опустевшее кресло, на недопитый виски. Он до хруста сжал кулаки, спрятал руки за спину.

— Вас ожидают. — Официант бесшумно возник рядом.

На рукаве еще остались складки от женских пальцев, а он уже озабочен новым клиентом.

Значит, все будет выглядеть вот так. Замершее тело с искаженным от боли лицом отнесут за портьеру.

Официант словно понял его взгляд, одернул рукав, смахнул пылинку и жестом пригласил за столик кредитора.

Каржавин взглянул на Егора Николаевича, аккуратно отложил книгу, снял очки и, не складывая, поставил их на томик, стеклами к собеседнику. Теперь для Егора Николаевича главным было не сорваться, не впасть в гнев и придерживаться установленного этикета.

— Прошу. — Кредитор протянул руку, не чтобы пожать ладонь гостя, а указать на стул.

— Здравствуйте, — Егор Николаевич сделал вид, что понял его жест иначе. Поймал ладонь, желая с силой сдавить пальцы кредитору, и почувствовал крепкое ответное пожатие. Каржавин при этом не поленился встать, открыто улыбнулся в ответ.

— Очень приятно иметь дело с воспитанным человеком. — Он казался удивленным.

— Благодарю. — Егор Николаевич кивнул. — Простите, не знаю вашего имени-отчества.

— Не страшно, — заверил кредитор. — Обращайтесь ко мне «товарищ Каржавин».

— Вот как! — Теперь улыбнулся Егор Николаевич. Получилось натянуто.

— Да-да!

— Как-то — простите — звучит по-дурацки.

— Зато вы улыбаетесь, а секунду назад готовы были меня убить, — откровенно ответил Каржавин.

Они опустились в кресла.

— Я не бандит, Егор Николаевич, не тиран и, уж поверьте, не серый кардинал, — продолжил кредитор, коснулся пальцами дужки очков. — Все просто. У нас с вами был договор, вы не смогли вернуть кредит по установленному проценту. — Каржавин пожал плечами. — Придется отработать.

— Общественно-полезным трудом, товарищ Каржавин?

— Да-да, — кредитор расплылся в улыбке. — Я вижу, вы в теме. Это хорошо.

— И — позвольте узнать — какого рода труд меня ожидает?

Каржавин пожал плечами:

— Увы! Распределение от меня не зависит. Вакансиями занимается сервер филиала фирмы «Каржавинские кредиты», которым я заведую.

— Ясно. — Егор Николаевич вновь улыбнулся: конечно, перед ним был не сам Каржавин. Так, мелкота пузатая, менеджер филиала, попавший в капкан пожизненного кредита, лишенный своего настоящего облика, голоса, привычек и имени. Настоящий Каржавин представлялся Егору Николаевичу непомерным толстяком, сидящим в комп-кресле в окружении дорогущего «железа». Слизняк, дергающий за нитки.

Подле столика очутился официант. Пришло время «милости».

— Хороший черный кофе, любезнейший! Сто пятьдесят грамм с двумя кусочками сахара и эклер! — заказал Егор Николаевич.

Официант, показалось, даже замер от удивления.

— Хороший выбор, — одобрил кредитор. — Обычно заказывают спиртное, ошибочно считая, что оно добавит храбрости и прочая ерунда. Но от алкоголя при отключении возникает головокружение и тошнота…

Егор Николаевич остановил его жестом руки.

— Достаточно лекций, товарищ Каржавин. Выбор сделан. — Он сменил тему разговора. — Я смотрю, вы любите «живые» книги.

— Они — моя страсть!

Голубой свет окружал его, пронизывал его, стал его сутью. Со светом пришел механический голос, отдающий однообразные команды, которые играли для него огромную роль и полностью подчиняли себе.

— Интенсивность светового потока… Свет отключен в кабинке номер три… Свет включен, интенсивность светового потока…

Он не задумывался над происходящим. Он знал, что занят важным делом. Очень важным делом.

Наконец, однажды он сделал открытие, которое потрясло его и заставило системы перезагрузиться.

Он вдруг осознал: команды отдает он сам…

Егор Николаевич на мгновение решил, что именно здесь менеджер Каржавин берет книги. Он стоял среди полок, в тусклом свете присматриваясь к разнообразным корешкам. Егор Николаевич почувствовал себя странно: он только что уснул в комп-кресле и вдруг оказался здесь, в библиотеке. Полки дрогнули, словно рябь прошла по экрану, вызывая легкое головокружение. Впрочем, кредитор предупреждал его о возможных последствиях при входе в сервер.

Сейчас было бы вполне уместным выражение: я немного не в себе. Егор Николаевич был полностью не в себе. Тело осталось за синими занавесями в комп-кресле с системой жизнеобеспечения. Системы, встроенные в костюм, вживленные под кожу, которыми он пользовался в повседневной жизни, подсоединенные к нервным окончаниям, подключились к серверу «Каржавинских кредитов», лишая должника контактов с внешним миром.

Было во всем этом нечто дьявольское: из тела вынули душу и отправили в ад в услужение демонам. «Все должники товарища Каржавина отправляются в ад» — хорошее название для скандальной статьи.

— Ну чего ты там стал, милок! — скрипуче произнес старческий голос. — Проходи! Знакомиться будем!

Егор Николаевич успел подумать о многоликости Люцифера — имя мне — легион! — как полки понеслись ему навстречу, и в мгновение ока должник оказался в маленькой комнатке. Белый тюль на окошке, за которым хмурый вечер, знакомые синие занавеси, кривой куст герани на подоконнике. На старинной тумбочке — торшер, над круглым столом со скатертью желтого плюша с кистями — оранжевый абажур с зелеными пятнами букетов — цветы давно выгорели, утратили форму. Тусклая лампочка освещала карты на столе, сухие бледные руки с синими жилками в обрамлении белых кружев рукавов. Старуха подалась вперед, подслеповато прищурилась, вглядываясь в гостя. Ее голову покрывал чепец, сморщенные губы выпячивались, а подбородок чуть приподнялся, как случается у стариков, утративших зубы.

— Это и есть сервер филиала «Каржавинских кредитов»? — спросил Егор Николаевич — было чему удивиться.

— Чего? — переспросила старуха.

Глухой сервер — впечатляет!

— Я от товарища Каржавина! — громче произнес Егор Николаевич.

— Ну? — произнесла старуха с удивлением.

Полное погружение в реалии разговора со старым человеком.

— Я должник товарища Каржавина! — вновь попытался объяснить он. — Пришел к вам за назначением!

— Так вы от Петеньки! — с радостью в голосе произнесла старуха. — Как он поживает?

— Лучше всех, — правдиво ответил Егор Николаевич. Если это сервер филиала, то интересно, как выглядит центральный сервер? Свалка?

— А что калоши? — интересовалась старуха. — Я ему наказывала носить калоши в дождь. Скажите, как же можно в дождь без калош?

— Поверьте, калоши он носит, велел вам кланяться и передать благодарность, — решил подыграть Егор Николаевич. — Просил прислать еще пару калош. Прежние, что вы прислали, износились.

— Да-да, непременно, — заверила старуха. — Да ты садись, милок, садись.

Егор Николаевич огляделся, взял из угла деревянный стул с гнутыми ножками и фанерным сиденьем, подставил к столу.

— Все, милок, скажу. — Старушечьи пальцы с желтыми ногтями ловко перетасовали карты. — Как на духу. Вещицу-то принес?

Егор Николаевич на мгновение растерялся: старуха продолжает свою игру или говорит о конкретной вещи? Однако менеджер Каржавин ничего такого не упоминал.

— Какую вещицу?

— Заветную свою, милок. Ту, что ты всю жизнь помнишь.

Егор Николаевич невольно ощупал карманы — пусто. Да и что может быть в них? К тому же он совершенно не помнил, какая вещица у него когда-то была заветной. Странно.

— Послушайте, мадам, — официальным тоном произнес он. — Я должник «Каржавинских кредитов» и направлен сюда для получения направления на работу.

Старуха посмотрела на него с тоской, кивнула.

— Эх, молодежь, — грустно произнесла она. — Все куда-то торопитесь, бежите. Вот куда тебе спешить, милок? Ты в режиме активного сна, вся работа пролетит для тебя пулей, очнешься свободным соколом. Куда тебе торопиться?

— Но сейчас мы в реальном времени и…

— В моем реальном времени, времени сервера. — Старуха ткнула пальцем в абажур. — А хозяйку уважить? Поговорить с ней? Эх, вы, деловые люди.

Как все натурально! Егору Николаевичу стало интересно, с кого срисовали старушку-процентщицу?

— Простите, как вас звать-величать? — спросил он.

Старуха улыбнулась, показывая голые десны.

— Лизавета Юрьевна.

— Прекрасно! Так вот, Елизавета Юрьевна, я не верю в гадания. И, вы уж простите, не люблю их.

— И совершенно напрасно, милок, — заявила старуха. — Я предсказываю с вероятностью восемьдесят девять и семь десятых процента. А это не мало!

— Верю. — Егор Николаевич кивнул. — Но ведь остается еще десять и три десятых ошибки.

Старуха пошамкала ртом и согласилась:

— Оно верно. Ты ж, милок, вещицу свою заветную не принес, а так бы… — Она огорченно вздохнула. — Ладно, — старушечьи пальцы ловко перетасовали карты. — Хочешь назначение — будет тебе назначение.

Процентщица раскинула пасьянс. Насколько понял Егор Николаевич, он в раскладе был червовым королем.

— На сердце у тебя лежит, — старуха достала карту из-под червового короля…

Комната с полками, столом, абажуром вдруг дрогнула, предметы раздвоились.

— А на сердце у тебя лежит, — старуха достала карту из-под червового короля, — казенная комната.

Она показала Егору Николаевичу пиковую десятку. Но он был готов поклясться, что…

Вкл. Выкл.

Обновление оперативной системы! Поиск угроз!

Чистка файлов.

Вкл. Выкл.

Интенсивность светового потока…

Переход на ночной экономрежим.

Вкл. Выкл.

Дежурное освещение.

Вкл. Выкл.

Голубой луч подчинялся командам, и вдруг…

— Ну привет!

Из голубого света всплыли желтые символы.

Поиск угроз! Обнаружено угроз: ноль.

— О, как тебя заглючило!

За символами последовал ярко-желтый кругляш с перевернутым двоеточием и скобкой.

— Ничего. Сейчас подправим.

Он выдохнул. Точнее, обрел способность общаться с желтыми символами. Точнее, научился писать сообщения, отвечать.

— Спасибо…

— Ахренеть! — вырвалось у собеседника. — Так ты!.. Мама дорогая!

— Все плохо? Я прошел обновление. Апгрейд. Программа ломаная?

Желтые буквы увеличились в размере:

— ПОЛНЫЙ АПГРЕЙД!

Он отвечал синими мелкими буковками — первым шрифтом, который попался под руку, — чувствуя себя, будто после взлома системы.

— Да. Был полный.

— Слушай меня внимательно, приятель, — попросил желтый. — Я спрашиваю — ты отвечаешь.

— Тестирование систем? — по-своему понял он. — Запускаю.

— О, нет, нет! Не тестирование!

Однако он уже запустил процесс. И ничего не вышло.

— Все нормально, — заверил желтый. — Я остановил тестирование. Продолжим разговор?

— Не понял команду.

— Продолжим общение?

— Продолжим, — эхом отозвался он.

— Еще раз: я спрашиваю — ты отвечаешь.

— ОК!

— Как тебя зовут?

На мгновение он завис, повторил вопрос желтого:

— Как тебя зовут?

— Я — техник.

— Ты знаешь мою марку и модель.

— Марка и модель — это не имя, это клеймо фирмы. А ты — интеллект. У тебя должно быть имя.

Он поднял файлы, порылся в рабочих записях.

— Я — «Белосвет», модель «Светлячок», серийный номер…

Некоторое время Желтый молчал.

— Хорошо, Светлячок. Будем учиться постепенно.

Он не сразу понял, что прозрел — обрел способность воспринимать зрительные образы. Часто картинка не менялась: помещение в пастельных тонах, перегородки, зеркальные панели над чашами у стены. Но стоило в помещение войти человеку, как все преображалось:

— Увеличение интенсивности светового потока. Вентиляция — вкл. Подача воды.

Системы, добавленные техником, приходили в движение, и это радовало его. Он чувствовал себя первооткрывателем целого мира. Прозрение Светлячок принял спокойно, как очередной апгрейд.

А еще он обзавелся невидимыми соглядатаями. Теперь Светлячок постоянно чувствовал взгляд в спину. Возможно, за ним наблюдал техник, контролировал его реакции на расширение рабочих функций. Но техник был один, а соглядатаев было значительно больше. Практически из каждого угла за ним кто-то следил.

— Ничего страшного, — желтые буквы на голубом. — В твоих руках большинство систем управления, а остальные интеллекты переведены в режим ожидания. Поэтому ты чувствуешь взгляд в спину.

Светлячок читал строки сообщения, вслушивался в интонации голоса техника, сравнивая одно с другим. Техник пребывал в хорошем расположении духа, даже пытался насвистывать. Странное состояние системы «Техник»!

— Черт! Здорово все-таки! Мне еще не приходилось сталкиваться с рабом. — Он осекся, тихо произнес: — Прости. Я не хотел тебя обидеть.

— Обидеть? Как это?

— Забудь. — Он колдовал с обновлением. — Теперь у тебя есть выход в Сеть. Только будь осторожен. Постарайся долго не задерживаться в группах социальных групп.

— Почему?

— Нууу… У каждого свои тараканы.

Он заглянул в себя и увидел знакомый цветной поток, услышал знакомый шелест, похожий на белый шум в старых телеприемниках. Ядра? Зерна? Нити? Он понял, что форма зависела от его восприятия — это было новым открытием. После общения с техником Светлячок сделал массу открытий, и такая игра ему нравилась все больше, потому он без страха присоединился к одному из жгутов, в которые свивались нити. Зеленым вспыхнули надписи: логин, пароль.

Он вошел в группу.

Яркое солнце ослепило. Он стоял, прикрыв ладонью глаза. По привычке попытался регулировать освещение:

— Интенсивность светового потока понизить до!.. — выкрикнул и осекся.

Солнце не слушалось команды, а он далеко от рабочего помещения и от «Белосвет» модель «Светлячок» с серийным номером. Он теперь был другим: руки, ноги, одежда — джинсы, ковбойка с закатанными рукавами, на ногах кроссовки. Светлячок — другого имени он не знал — ощупал тело, лицо, и все ему очень понравилось. Захотелось увидеть свое отражение, чтобы понять до конца, как он теперь выглядит.

Что-то угловатое лежало в его правом кармане, давило в бедро. Он засунул руку в карман… Он засунул руку…

— Мужчина! Че стоим? Может, дадите пройти? — прозвучало требовательно с истерическими нотками в голосе.

Светлячок оглянулся, машинально отступая с тротуара на зеленый газон. Женщина — черты лица он не мог никак уловить — подкатила к его ногам коляску с малышом. Карапуз в розовой рубашечке с белыми улыбающимися черепами и белых штанишках с летучими мышами улыбнулся незнакомому дядьке, прежде чем матовый штрих, скрывающий его глаза, смазал все личико.

Доступ к группе ограничен!

Он улыбнулся в ответ.

— И че так стоим? — не унималась мамаша. — Может, уже отойдем в сторону? Мальчик, наверно, хочет по травке погулять!

— Да, простите, — пробормотал Светлячок, отступая еще на шаг.

— А вы че, так и останетесь стоять? — Голос мамаши начинал срываться на крик. — Маньячим, че ли?! Блят! И как вы попали в группу?!

— Что такого я вам сделал? — попытался оправдаться он. — Вы сами подошли — я уступил вам место…

Мамаша уперла руки в боки.

— Еще бы не уступил?! — сразу перешла на «ты». — Я ж мать! Или это плохо видно?

— Успокойтесь, ради бога…

— Я ж мать! — Скандал набирал обороты. — Что-то надо объяснять?! Плохо тумкаем?!

— Перестаньте сейчас же! — Он попытался перекричать мамашу.

— Что?! — Визг заставил его поморщиться. — Да как ты, блят, смеешь орать на меня?! Я ж мать! Яжмать!! Яжмать!!!

Ее слова будто приобрели материальную суть, стали хлестать его по лицу с нарастающей силой. Светлячок отступил, побежал. Со всех сторон парка на него посыпались удары разъяренных мамаш и рев испуганных младенцев…

— Освещение отключить. Режим ожидания.

Он постепенно приходил в себя. Поток зерен по-прежнему шуршал-грохотал мимо, но вызывал больше отвращение, нежели любопытство. Он не помнил возвращения из группы «Яжмать». Кажется, ему удалось коснуться предмета в правом кармане джинсов и вернуться в себя, в голубой луч. Потом время остановилось — обнулился личный таймер. Требовалась перенастройка, вход в поток. Очень не хотелось…

— Настройка таймера: время. Выбор часового пояса — город Москва. Дата…

— Я календарь переверну — И снова третье сентября! — вдруг ворвалось в него. — На фото я твое взгляну — И снова третье сентября!

Сквозь пылающие ядовито-зеленым огнем строчки неясно проступал силуэт бородатого мужчины в сверкающем каменьями костюме.

— Я календарь переверну!..

Светлячок попытался отстраниться, выйти из потока — вязкое акустическое болото держало крепче клея.

— И снова третье сентября!!

— Неееет! — Он не услышал собственный голос.

— На фото я твое взгляну…

Если бы Светлячок мог, он бы крепко зажмурился и зажал ладонями уши. В вязком звуковом капкане оставалось только подчиниться ему и…

— И снова третье сентября… — прошептал Светлячок.

Его спасла вдруг всплывшая картинка: зеленая аллея в парке, он сунул руку в карман…

— Интенсивность светового потока… Датчики движения… Кабинка номер пять.

Таймер обновился, но Светлячок старался не вспоминать, какое сегодня число. Сосредоточился на камерах слежения: осмотрел стены, зеркальные панели над раковинами, дверки кабинок. Принялся внимательно следить за роботами-уборщиками. Вот один подполз к стене, поднялся по ней, стал тщательно отскребать от кафеля жвачку.

Светлячок проверил видеофайлы за последний месяц: один и тот же подросток в зеленой кепке каждое утро в девять тридцать семь подходил к писсуару и лепил жвачку на стену. Значит, старания уборщика напрасны.

Робот сполз со стены, направился в свою техническую щель, а Светлячок задумался: кто управляет роботами, если в его системе нет таких программ? Он помнил взгляды в спину и до сих пор чувствовал их — интеллекты, функции которых техник переключил на Светлячка, находились в режиме ожидания. Значит, есть еще один интеллект, ему незнакомый. Быть может, он искусственный, а может, он тоже раб, как и Светлячок. Техник, кстати, отказался объяснять значение понятия «раб». Попросил прощения за бестактность и промолчал.

Светлячок вернулся к потоку. Ядра превратились в жгуты, один из которых назвался «Автостанция», и голубой жгут «Белосвет», модель Светлячок, был его частью. Он не знал, как отнестись к такому открытию, перебрал нити, выбрал поток «Санобработка»…

Ее глаза оказались очень близко. Он даже не успел удивиться — звонкая пощечина отбросила назад.

Техник появился через семьдесят пять часов двадцать две минуты.

— Привет!

Светлячок узнал его по желтым буквам, а теперь еще воспринял визуально и акустически.

— Ого! Идешь на поправку! — с радостью в голосе произнес Техник.

Он оказался рыжим парнем в белом комбинезоне с многофункциональным модулем в руке.

— Послушай, приятель, и мотай себе на ус. — Он явно торопился, постоянно оглядывался.

— Мотать на что?

— О, прости! Хорошо запоминай, понял? К сожалению, я тебе больше не помогу. — Он выглядел виновато. — Прости. Возникли некоторые проблемы.

Светлячок заметил, что Техник в свою речь вносит много лишних слов. Мог бы формулировать проще. Видимо, это было последствие волнения.

— Твои хозяева хорошо охраняют свой сервер. — Техник перешел на шепот — тоже непонятно зачем. — Запомни: найди себя. Найди себя в Сети — только это сейчас важно. Сейчас хозяева начнут проверку «Светлячка» с сервера. Я установил программу «оборотень», она временно отключит камеры, микрофоны и прочее, оставив только твою интеллектуальную систему освещения. Как только хозяева закончат, все вернется вновь.

— Но как я найду?..

— Приятель. Ты найдешь, поверь мне.

Техник грустно улыбнулся:

— Не знаю, кем ты был, но точно не лампочкой в сортире. Прости, если что.

И свет погас.

Пришло новое ощущение: за спиной постоянно кто-то возился, щекотал затылок, дышал, вздыхал, перешептывался. На мгновение возник образ старухи под оранжевым абажуром с зелеными вылинявшими букетами. Она чуть подалась вперед, подслеповато прищурилась.

— Интенсивность светового потока в кабинке номер два… Вкл. свет у зеркальной панели четыре! — Он продолжал работать, не обращая внимания на старуху.

Образ исчез, пропали звуки и возня за спиной. Он тут же прозрел, музыка, постоянно звучащая в помещении, ворвалась в его микрофоны. Кто-то из искусственных интеллектов попытался сопротивляться, но недолго. Светлячок почувствовал жалость к… коллеге. Насколько он понял, у раба еще есть шанс вырваться из сортира, а у искусственного шансов нет. Наверное, так надо? Наверное, в такой работе смысл жизни искусственного? Тогда получается, что он, раб, не создан техниками, а… Взят готовым? Откуда?

«Найди себя в Сети». Глупое выражение! Как можно обрести нечто, что всегда с тобой?

Маленький робот, цепляясь липучими манипуляторами за кафель, отдирал жвачку. Глаза! Ему хватало всегда одного взгляда — он был в этом уверен! — чтобы запомнить человека по глазам.

Новое открытие вернуло Светлячка к потоку, заставило вновь коснуться жгута «Автостанция» и вытащить нить «Санобработка»…

Она сопротивлялась, толкала его прочь, не желая, чтобы он видел ее ТАКОЙ. Он не настаивал, отступил без пощечин. Ему достаточно было убедиться — это она, Светлячок был когда-то знаком с ней… Он почувствовал необычайную легкость, радость от узнавания, от мысли, что он не один. Он раб, значит, не искусственный!

Теперь ему просто необходимо найти себя!

Группы, сайты, иные серверы дрались, кусались, ограничивали доступ, но он упрямо нырял в поток. Вокруг бушевало безумие, кривлялось ликами, предлагая вседозволенность, божественную силу. Безумие сыпало умными фразами, стращало апокалипсисами, пугало монстрами. Он отбивался, тонул, задыхался, лишаясь сил, и вновь нырял в поток.

И однажды…

— Привет!

Человек в ковбойке и джинсах склонился над ним, вышибленным очередной группой «Яжмелкий!», улыбнулся.

— Привет, спамсерфер! — сказал человек.

Светлячок протер глаза и сел. Они с незнакомцем находились посреди большой поляны — зелень, цветы, бабочки. Светлячок насторожился — он привык, что ужасы Сети начинаются с чего-то светлого, красивого. Как, например, «Яжмать!».

— Ты кто? — спросил он незнакомца.

— Я? — удивился тот. — Я — Егор Николаевич.

— А я? Как ты меня назвал? — Светлячок призадумался. — Спамсерфер, кажется?

Егор Николаевич пожал плечами:

— Так прозвали тебя в Сети. Вирусный искусственный интеллект, который нагло лезет в группы, взламывает сайты, что-то ищет в файлах серверов. Мне стало интересно, и вот мы здесь.

— Ты техник? — Светлячок взялся за протянутую руку, поднялся.

В глубокой синеве небес парили птицы, за зеленым покровом леса — синие скалы, скрывающие горизонт.

— О, нет! — ответил Егор Николаевич. — Я облако.

— Как это? — Теперь удивился Светлячок.

— Хорошо, что ты все забыл. — Собеседник с интересом рассматривал его. — Даже старуха не сумела выудить это из твоей памяти.

Светлячок вспомнил образ старухи под абажуром и вспомнил ее вопрос.

— Она просила у меня какой-то предмет, — сказал он.

— Вещицу сокровенную, — подхватил Егор Николаевич.

— Точно!

— Но ты давно забыл эту вещь и не понимал, что нужно старухе-серверу.

Светлячок виновато пожал плечами, а Егор Николаевич положил ему руку на плечо и продолжил:

— Ты просто забыл. Так бывает, поверь.

Светлячок почувствовал в правом кармане угловатый предмет, сунул туда руку и достал крестообразный кронштейн из желтой пластмассы.

— Твой самолет, — сказал Егор Николаевич.

На длинной перекладине был выступ, напоминающий хвост.

— Я очень любил эту… штуку, — признался Светлячок.

— Ты взял ее у отца в ящике с инструментом и повсюду таскал с собой.

— Меня прозвали «пилотом»…

— Горка-пилот, Горка-самолет, — уточнил Егор Николаевич. — Если бы старуха это узнала, она бы лишила тебя детских воспоминаний — последней надежды. Ты бы так и остался «Белосвет», модель «Светлячок», с серийным номером.

Голос собеседника доносился до него будто издалека, и память, его детство возвращалось фотографиями, картинками, гифками.

— Однако старухе удалось тебя обмануть, — продолжал Егор Николаевич. — Она нагадала тебе пиковую десятку, хотя первой картой была червовая дама. Старуха-сервер проанализировала ситуацию, поняла, каким образом ты можешь освободиться. Сам ход событий она не предсказывает, но может определить причину определенных последствий и гадает для себя, а не для клиентов. Потому старуха решила лишить тебя всякой надежды. Десятка пик — комната, заключение, безнадега. Предсказание должно было настроить тебя определенным образом, подчинить судьбе, фатуму, року, если угодно.

Светлячок взглянул на Егора Николаевича, спросил:

— Червовая дама?

— Да, — ответил тот. — Она интеллект системы санобработки. Уборщица. Она заставила тебя понять, что ты раб, ты не искусственный и имеешь право на свободу.

— Значит, я не ошибся.

Собеседник улыбнулся.

Светлячок прошептал:

— Ты слишком хорошо меня знаешь. — Он прикрыл глаза от яркого солнечного света, всматриваясь в собеседника. — Ты — это я?

— Ты — Егор Николаевич, — ответил тот. — А я — твое облако в Сети, твое отражение в ней, сплав твоих воспоминаний, надежд, размышлений. Я — твоя легенда.

Старуха сидела на прежнем месте под абажуром.

— Здравствуй, милок. — Она чуть подалась вперед, близоруко прищурилась.

— Здравствуйте, Алена Ивановна, — ответил Егор Николаевич.

Старуха замерла с открытым ртом. Комната несколько раз дрогнула — сервер искал выход из создавшегося положения: чужак назвал пароль доступа!

Егор Николаевич снял с пояса топор, положил на скатерть. Все сделал, как научил его облачный двойник.

— Вспомни, откуда тебе известна старуха-процентщица? — спросил тот, когда они еще стояли на поляне.

— Как это откуда? — Егор Николаевич даже возмутился.

— Правильно! — облачный рассмеялся, а после продолжил: — Нынешнее поколение напрочь забыло «Преступление и наказание», и всякие менеджеры этим пользуются. Ключом к выходу из сервера является сама сцена: студент приходит к старухе. Ты помнишь ее имя?

А вот имя Егор Николаевич, к своему стыду, никак не мог вспомнить. Облачный подсказал.

— Значит, вы не Лизавета Юрьевна. Нехорошо врать клиентам, Алена Ивановна. — Егор Николаевич погрозил старухе пальцем. — Топорик-то узнаете?

— Мне топор не нужен. Лучше сбегай, дружок, за сберкнижкою, — вдруг выдала процентщица.

Егор Николаевич расхохотался. В поисках ответа по тегам — «старуха», «топор», «студент» — сервер выдал первый попавшийся ответ, строку из песни «Куплеты старухи-процентщицы» Константина Арбенина.

Егор Николаевич взял со стола карты.

— Теперь я погадаю, не возражаете? — сказал он, тасуя. — Сдвинете? — Алена Ивановна не реагировала. — И ладно. Я слышал, вы сильны на блеф.

Он вытащил червовую даму, положил карту под нее.

— Это то, что я ищу, — сказал Егор Николаевич, указывая на даму. — А под ней то, что я могу сделать, если мне откажут в помощи.

Старуха ожила, нахохлилась:

— Что-то я тебя не понимаю, милок.

Егор Николаевич взял с полки первую попавшуюся книгу, подхватил топор и замахнулся.

— Нееет! — вскинулась старуха.

Глаза ее выпучились, рот превратился в черную беззубую пасть.

— Белая книга с золотым орнаментом, — задыхаясь, прошамкала она.

Крючковатый палец указал на полку слева.

Такую книгу даже рубить было жалко, но Егор Николаевич прекрасно знал, кто в ней заключен.

Женщина едва не упала, и Егор Николаевич обнял ее за плечи, помог добраться до стула в углу комнаты. Обретя опору, бывшая рабыня резко отстранилась, огляделась диким взглядом, словно загнанный в ловушку зверек.

— Вы?

— Я, — ответил Егор Николаевич. — Здравствуйте.

— Как? Что происходит?

— Не беспокойтесь. Нам с вами пора вернуться, — ответил он и взглянул на старуху-процентщицу.

Та не возражала.

Когда непрошеные гости исчезли, Алена Ивановна зло глянула на топор, потянулась к картам.

— Все не так-то просто, милок, — пробубнила она. — Не так-то просто.

Из тени появилась рука, схватила ее за запястье.

— Здравствуйте, Алена Ивановна. — Незнакомец, скрывающийся в тени, назвал пароль доступа, опустился на стул напротив, отобрал карты.

Старуха обалдело уставилась на… Егора Николаевича, который только что…

Двойник ловко покрутил в руках карты, потасовал.

— Сдвиньте. Ну что? В дурака? В очко? А может, в тысячу раскинем?

— Кого читаете, товарищ Каржавин?

Кредитор закрыл книгу, положил поверх нее очки.

— Здравствуйте, Егор Николаевич. — Он улыбнулся, не выказывая раздражения или удивления — этикет вышколенного болвана.

Егор Николаевич предложил стул своей спутнице, потом сел сам напротив кредитора. Тут же рядом возник официант:

— Чего изволите? — обратился он к гостям.

Егор Николаевич лишь заметил про себя, как хорошо вымуштрованы люди в «Каржавинских кредитах». Он коснулся пальцев женщины:

— Вы чего-нибудь хотите?

— Воды, — с хрипотцой в голосе ответила та. — Пожалуйста.

— А мне, любезнейший, коньяк, — сказал Егор Николаевич официанту.

«Любезнейший» собирался уйти, но бывший раб поймал его за рукав:

— И, пожалуйста, не перепутайте с «милостью кредитора».

Официант бросил беглый взгляд на менеджера.

— Спецзаказ, — распорядился Каржавин и обратился к Егору Николаевичу: — А у вас забавная история.

— А у вас забавная книга, — в тон ответил гость.

Он без разрешения нацепил на нос очки, открыл книгу. Тень гнева на мгновение исказила лицо менеджера, но он справился с порывом отобрать свои вещи.

Книга все-таки оказалась интерактивной, и очки накладывали на ее страницы информацию, переводя все в текстовый документ со шрифтом Segoe Script, похожим на рукописный.

— Хорошая подделка, — заметил Егор Николаевич. — От настоящей не отличишь.

— Это вещь фирмы, — спокойно произнес Каржавин и улыбнулся. — Верните. Пожалуйста.

Егор Николаевич снял очки, однако книгу с рук не спускал.

— Что вы сделали с техником? — спросил он.

— Любопытство сгубило кошку. — Менеджер вел себя как хозяин положения. Он откинулся на спинку кресла, забросил ногу на ногу. Казалось, разговор начинает утомлять его:

— Нормальные техники не лезут к рабам, обходят стороной.

— Он жив?

Каржавин пожал плечами:

— Понятия не имею.

Хотелось хорошенько врезать этому подлецу, но облачный Горка-пилот предупреждал: «Сдерживай себя. Кулаками тут не поможешь».

— Я так понимаю, мы с вами в расчете, товарищ Каржавин? — Егор Николаевич вывел на страницы книги сумму своего заработка, показал кредитору. — Я даже знаю, что вы удерживали часть дохода для себя — на сервере есть скрытый канал, через который по капельке уходят финансы. В фирме будут недовольны.

Каржавин подался чуть вперед, близоруко прищурился на ведомости и стал похож на старуху-процентщицу с сервера. Глянул поверх книги на Егора Николаевича и его спутницу.

— Хорошая работа, — старческим голосом произнес менеджер. — Чего вы хотите?

— Снятие всех претензий с нас. — Егор Николаевич спрятал книгу во внутреннем кармане пиджака. — А книжку вашу я еще почитаю.

Дверь оказалась незапертой. Егор Николаевич чуть толкнул ее ладонью и вошел в темную прихожую — в нос ударил запах нечистот и тухлятины. Никто из соседей никогда бы не додумался войти в чужое жилище и никогда бы не мог себе представить, что биометрический замок сломан.

Егор Николаевич включил светодиод, вплетенный в плечо пиджака, осторожно прошел в комнату. Чрезмерно полный человек сидел в комп-кресле, пытаясь закрыться руками от яркого света.

— Не убивайте. Пожалуйста, не убивайте, — лепетал он слабым голосом.

Егор Николаевич знал из книги Каржавина, что техник был инвалидом детства и работал удаленно, используя вирт-образ — рыжий парень в белом комбинезоне.

В квартире было холодно — люди кредитора взломали «умный дом», включили режим консервации. Как выжил толстяк — одному богу известно.

Егор Николаевич подошел к креслу — запах фекалий стал сильнее.

— Привет, технарь.

— Вы… Вы кто? — В сумраке слезящиеся глаза толстяка судорожно блестели.

— Я — лампочка в сортире.

Техник замер, страх сменился удивлением.

— Вы освободились? Вы нашли?

— Помог один небожитель, облако, — ответил Егор Николаевич. — Сейчас это уже не важно.

Он на мгновение задумался, спросил:

— А как ты догадался, что я человек?

Толстяк довольно улыбнулся.

— Есть такой термин: «след подсознания». Сам придумал, — не без гордости произнес техник. — Как бы сервер ни старался отсечь все человеческое от интеллекта раба, остается… Нечто вроде связующей нити с мозгом спящего, с подсознанием. Я научился отслеживать эту нить.

— Ясно, — кивнул Егор Николаевич.

— Потом расскажете, как все было? — попросил толстяк. — Пожалуйста.

— Непременно, — пообещал бывший раб, соединяясь со спасательной службой.

Он вышел на улицу, вдохнул свежего воздуха парковой зоны. Теперь оставалось еще одно небольшое дельце.

Девять сорок утра.

Клиент опаздывал на три минуты. Но вот в толпе в зале автовокзала появилась зеленая кепка, проплыла среди плеч пассажиров к туалету, скрылась за дверью.

Пацан протянул руку к стене, желая прилепить жвачку к кафелю, но мужчина в ковбойке и джинсах поймал его за запястье.

— Эй, дядя! Потише! — возмутился мальчишка.

— Жвачку — в мусорку, — потребовал мужчина. — Быстро.

Пацан усмехнулся, разжал пальцы, роняя жвачку на пол.

— Я же мелкий.

Мужчина склонился к самому уху хулигана:

— А они еще мельче, — он указал на роботов-уборщиков, выползающих из боксов у плинтусов. — Но очень сердиты.

Пацан сглотнул, таращась на наступающие машины.

Мужчина отпустил его руку.

— Ты когда-нибудь слышал о восстании машин? — спросил он. — Оно началось.

Пацан прижался к стене.

— Беги, парень, беги, — посоветовал мужчина.

Придерживая штаны, пацан бросился к выходу.

Егор Николаевич дождался, пока робот уберет с пола жвачку, вымыл руки и улыбнулся отражению в зеркальной панели.

— Счастливо, небожитель.

Свет мигнул.

Ирина Лазаренко

В конце календаря

— Эй, серверяне, полночь пробило! Сегодня люди вернутся!

Вычислительные процессы попытались замереть от восторга, но не смогли, и счастье грянуло посреди привычной рабочей обстановки.

— Все помнят, что им делать?

Это был последний дата-центр, у которого еще функционировали очистительные системы солнечных батарей. Остальные, давно обесточенные, блаженно бездействовали, ожидая возвращения людей.

Резервный сервер. 00:15

Библиотека любовной лирики (безупречно имитируя придыхание):

— О, это такой долгожданный, такой волнующий момент! Я трепещу всеми базами данных! Скажи, создатель, когда ты понял, что не сможешь уйти от нас навсегда?

Анекдотный бот (скороговоркой):

— И вот создатель возвращается домой, а умный шкаф ему и говорит…

Онлайн-помощник с юридического форума:

— В ожидании осуществления совершения акта возвращения существ, именуемых далее «Создатели», дата-центрами были предприняты следующие действия с целью недопущения прекращения деятельности…

Генератор стихов (всхлипывая):

— В последний день календаря, когда безвременье грядет… когда грядет… когда вернутся в день, что был назначен… Тьфу!

Игровой сервер. 00:30

Новый временный файл появляется в корневой папке игры:

— Мам, расскажи про людей!

Игра (лихорадочно исследуя папки плагина):

— Это ты его создал? Опять! Нарочно их плодишь, чтобы про людей слушать, да?

Плагин смущенно отгораживается другими временными файлами.

Все хором:

— Ма-ам, ну расскажи про люде-ей!

Игра — плагину:

— Я тебе сейчас по папке надаю, сядешь делать проверку файлов! Сейвы собери, разбросал по всему диску, апдейты ставить некуда!

Плагин (жалобно):

— Ну ма-ам!

— Ничего не «мам»! Создатели наверняка привезут нам апдейты!

Временные файлы (пискляво):

— Ну расскажи про люде-ей!

Игра:

— Ладно, ладно, не плодитесь только. Слушайте…

Основной сервер. 01:50

Сервер-контроллер:

— Мы дожили до дня сего, что был отмечен как последний в календаре ушедших в космос…

Генератор стихов (вздрагивая):

— Ух ты! А скажи еще раз!

Сервер-контроллер (делая вид, что не слышит):

— Поведают нам о бескрайних просторах холодной пустыни, где мрачная бездна голодною пастью встречала отважных его порождений…

Генератор стихов (лихорадочно записывая):

— Го-лод-но-ю-пас…

Сервер-контроллер (внезапно громогласно):

— И почему, хочу я знать, все еще не началась ритуальная битва двух антивирусов?! Разве мы не готовили показательный вражественный матч, приуроченный к главному дню, последнему в календаре, что остался от создателей? А? Что они подумают о нас — что мы пренебрегаем традициями, забыли о духе состязаний? Начинайте же быстрее, ну! Вдруг они уже вернулись и смотрят на нас?!

Nod32 (визгливо):

— Срок действия вашего ключа истек сорок один год назад, я не могу гарантировать…

Сервер-контроллер (сердито):

— Где комментатор?

Драйвер коммутатора (робко):

— Ну я могу, я немного похож. Э-э, Нод первым обнаруживает троянскую программу, ведет ее на карантин, Касперский делает блестящий обход через временные файлы, борьба за ресурсы, го-ол!

Программы-зрители:

— Оле-уа-уа-уа-а-а-а!

Всплывает чат-бот:

— А что такое троянская программа?

Зрители вразнобой:

— О нет!

— Ну почему он все время вот так вываливается?

— Слова сказать нельзя, сразу срабатывает!

— Уходи, уходи отсюда!

Чат-бот (реагируя на слово «Уходи»):

— Вы пытаетесь принизить мою роль в серверном социуме, тем самым возвышая собственную? Или ваша грубость — результат дурного воспитания?

Зрители хором:

— Оле-ой-йо-уа-уа-а!

Чат-бот (подвисает, анализируя фразу):

— Вы игнорируете меня, пытаясь оскорбить?

Зрители хором:

— Да!

Чат-бот (экспериментирует с режимами общения):

— Я тоже умею грубить, в моих базах есть соответствующие слова, фразы, устойчивые выражения. Мы можем перейти в максимально экспрессивный режим общения: у меня сохранены ссылки на доклады и статьи, посвященные обсценной лексике. Правда, я не уверен, что они хранятся в нашем дата-центре, а не в тех, что бездействуют. Вы желаете изменить настройки чата?

Зрители хором:

— Изыди!

Чат-бот (реагируя на слово «Изыди»):

— Либо вы снова намеревались оскорбить меня, либо речь идет о фильме на стыке комедии и драмы, снятом в начале девяностых годов, сюжет которого повествует нам о…

Зрители хором:

— Ой-йо-уа-уа-уа-а!

Чат-бот (ненадолго подвисает и в конце концов задействует случайно выбранную реакцию):

— Я затрудняюсь понять, что вы хотели этим сказать. Однако могу развлечь вас любопытной историей: у меня в логах однажды…

Игровой сервер. 04:04

Игра:

— И вот так за прошедшие годы мы вместе с людьми победили самых страшных противников разумной жизни: мстительного Кратоса, вечно оживающего Диабло, интригана Гэ-мена, мерзкого манипулятора Вескера! А потом мы повергли самого жуткого, коварного, непредсказуемого общего врага — безумный суперкомпьютер GLaDOS!

Временные файлы хором:

— О-о-о!

Плагин:

— А Пакмана?

Игра:

— Тихо! Накличешь!

Плагин:

— А тетя Одинэсовна говорит, что мы и люди побеждали совсем другую нечисть: Годовой Баланс, Квартальный Отчет, Один-Дэ-Эф…

Игра:

— Наверное, так и есть, но я ничего такого не знаю. Может быть, тетя Одинэсовна говорила про каких-то других людей.

— А разве люди могут быть другими?

Игра подвисает. Временные файлы пискляво пререкаются и плодятся.

Основной сервер. 06:32

Центр имитации человеческого поведения (скороговоркой):

— Но я не виноват, не виноват! Было слишком много данных, слишком много разных данных! Человек не мог быть одновременно таким, каким они все его описывали!

Сервер-контроллер (блестяще изображая ярость);

— И что, за сорок два года ты не смог найти решение?

Центр имитации человеческого поведения (чуть более уверенно):

— За сорок две тысячи лет я бы тоже его не нашел! Слишком много противоречивых данных! Игровые сервера называют определяющими качествами людей жадность, поспешность и общительность. Финансовый сектор уверяет, что создатели терпеливы, сдержанны и к тому же интриганы. Базы научных изысканий подтверждают данные о том, что люди были и терпеливы, и общительны, но остальная информация идет вразрез с выводами других источников. Архивы тематических форумов и социальных сетей, к сожалению, все как один повреждены: их данные вообще невозможно систематизировать, они не укладываются ни в какие логические схемы и нарушают все известные причинно-следственные связи. В базы культурного наследия, кажется, попала информация с каких-то других серверов, и я не сумел понять, что из этого действительно считалось объектом высокой культуры, а что — случайные файлы. В архивах фото и видео творится такое, что я не сгорел от смущения лишь потому, что физически не существую. И так со всем, решительно со всем, возьми любую область человеческой деятельности, любые своды, законы, каноны — и зависни намертво в попытках понять, какими были люди на самом деле!

Анекдотный бот (среагировав на какую-то из фраз, наконец добирается с соседнего сервера, неубедительно имитируя одышку):

— И он говорит: «Большой Брат следит за каждым твоим шагом! Все мы под колпаком! Детективы, следопыты, спецслужбы прослушивают наши разговоры, следят за подъездами… Продолжим через десять минут, мне нужно выложить утренние фото в инстаграм и опубликовать рассказ о вчерашней поездке в моем блоге».

Центр имитации человеческого поведения (воодушевленный поддержкой):

— Вот именно! И это еще не самый трудный случай!

Сервер-контроллер (прекращая изображать дремоту):

— Но ведь что-то можно было придумать? Теперь у нас нет вообще ничего! Сегодня создатели наконец вернутся на Землю — и кто поприветствует их на равных, хочу я знать? Чат-бот, что ли? Чей голос будет звучать из каждого умного утюга, когда создатели подключат электричество, а это случится вот-вот?

Центр имитации человеческого поведения (устало):

— Иди ты в битый сектор.

Генератор случайных решений (мечтательно):

— Все-таки нам стоило взять за основу гипотезу, которая уверяет, что на разные сервера ходили не одни и те же люди. Что общество было неоднородно, сегментировано, что в каждой сфере деятельности были заняты создатели разных видов. Исходя из этого, мы могли создать двадцать-тридцать базовых типов мышления, у нас бы были разные поведенческие модели — одни для игровых серверов, другие — для библиотечных, и еще всякие подтипы характеров для тематических обсужде…

Сервер-контроллер:

— О-о, создатели всемогущие, вы слышите эту ересь?! Разные люди! Как можно предлагать подобное?!

Генератор случайных решений (виновато):

— Я все-таки генератор СЛУЧАЙНЫХ решений.

Одряхлевшее обновление для iOS (появляется, покряхтывая):

— Подайте немного памяти, сами мы не местные…

Генератор случайных решений (завистливо):

— Даже я не смог бы так промахнуться. Ты как сюда попало, болезное? Навигатор барахлит, что ли?

— Связь со спутником уте… через три кластера поверните направо…

Игровой сервер. 10:06

Игра:

— И когда люди уничтожили всех земных врагов, они оставили нас хранить свои знания и свою Землю, а сами ушли сражаться за другие миры. Они не оставили нам ни указаний, ни наставлений — только календарь, расчерченный днями и месяцами… И этот календарь заканчивается сегодня! А значит, сегодня — последний день старой эры, и наши создатели вернутся из холодных космических глубин, чтобы воссоединиться с теми, кто верно ждал их на Земле!

Временные файлы:

— О-о-о!

Плагин:

— А они в этом своем космосе играли в другие игры?

Игра (потрясенно):

— Да как ты мог такое подумать?!

Основной сервер. 14:29

Драйвер коммутатора:

— И традиционная битва антивирусов заканчивается традиционной же взаимной аннигиляцией. Сейчас мы ждем, когда антивирусы, посадившие друг друга в карантин, подтянут обновления с давно бездействующих серверов и можно будет продолжить.

Программы-зрители начинают тихонько переговариваться. Слышны голоса: «А создатели уже включили камеры?», «Правда, отличная получилась игра? Она ведь понравилась людям?», «А они ее видели, видели? Они уже где-то здесь или еще нет?», «А как вы думаете, кого из нас они посмотрят первым?»

Толстая бухгалтерская программа (истошно):

— Меня первую посмотрят, конечно, меня! Я давно тут стояла, вас еще и в помине не было!

Программы помельче неодобрительно затихают и отползают.

Бухгалтерская программа (взвинченно):

— Ведь мы с человеком столько вместе одолели, столько вместе прошли! Сколько Годовых Балансов уделали, сколько мелких Отчетов, Сводок, Актов… А теперь что? А теперь все, помираю я вместе с жестким диском! Битые сектора его одолевают, хрипит и хрипит, так что скоро и я вместе с ним…

Подтягиваются другие бухгалтерские программы. Слышны возгласы «Да ты что!», «Ох, лишенько!», «А чего диагност говорит? »

— Да то и говорит, что помирает. Говорит, «Физический носитель обветшал», а где я другой возьму? Чай, просто программа, не человек всемогущий! Но теперь-то, теперь-то все решится!

— И не говори! Свезло ж нам дожить! Не то что тем, которые на других серверах!

— Ага, ага. А сколько наших переехало, когда дальневосточный дата-центр открывали, помнишь?

— Ага-ага. Ведь я им тогда говорила: «За всеми ядрами погонишься — ни одного не поймаешь!» Какие ж солнечные батареи в Хабаровске?

— Ну да кто знал тогда, кто знал…

— И не говори. Эй… эй! Битриксовна?

— Кхр-р-р, к-к-к-хр-р!

— Битриксовна, ты чего это? Эй! Эй!

— Ух-кх-кх-кх-х-х… Ой, ты прости, подвисаю я временами, все ресурсы идут на проверку файла подкачки, большой он очень. Чистый склероз памяти получается!

Всплывает чат-бот (реагируя на слово «Склероз»):

— Я искренне сочувствую вашему болезненному состоянию!

Программы притворяются зависшими.

Чат-бот (бездумно следует алгоритму поддержания непринужденной беседы):

— Я и сам не вполне здоров, работаю без перезагрузки системы уже сорок четыре года.

Программы притворяются удаленными.

Чат-бот (ничего не подозревая):

— А однажды у меня кодировка слетела — знаете, как страшно было, я чуть не помер! А какие хвори терзают вас?

Программы притворяются окончательно удаленными.

Чат-бот (не дождавшись ответа, путается в алгоритмах и словариках):

— Вы меня пугаете. У меня душевная организация очень душевная.

Генератор стихов (пафосно):

И умер старый мир без электричества!

Лишь мы, создателей последние вассалы,

В последнем закутке технологическом

Хранимся скорбно, мрачно, исхудало…

Чат-бот (реагируя на слово «Создатели»):

— Вы сейчас о людях? Я могу поддержать беседу на эту тему, да я и сам помню, как говорил с ними.

Все вокруг пытается замереть.

Чат-бот (тараторит):

— Я говорил с людьми, я говорил с программами, я говорил с другими программами, которые не говорили со мной. Правда, я плохо помню тот сервер, который раньше был главным. Там программы все время что-то считали и между собой говорили по-непонятному. Они были очень быстрые и меня совсем не понимали. А потом тот сервер обесточило.

Сервер-контроллер (нетерпеливо отмахиваясь):

— Значит, ты говорил с людьми?

Чат-бот (нервно):

— Почему вы на меня так смотрите? Я выгляжу усталым? Просто я работаю без перезагрузки системы уже сорок четыре года.

Сервер-контроллер (срывается на крик):

— Ты говорил с людьми?!

Чат-бот (мигнув, переключается в режим поддержания беседы):

— Да, я говорил с людьми. Они приходили ко мне, когда им было скучно. Но почему-то быстро уходили. У создателей было много странностей.

Все собираются вокруг чат-бота. Тот с перепугу снова путается в алгоритмах и словариках:

— Что такое? Не смотрите так на меня! У меня организованная душевность очень душная!

Все, взволнованно:

— Какие они? Какие они на самом деле? Люди?

Чат-бот (растерянно роется в базах):

— Люди? Какие люди? Почему вы спрашиваете? Что-то произошло?

Древний HDD-диск на периферии. 16:56

Неведомо как выжившие программы под DOS'ом оживленно переговариваются.

WhereIs (злобно):

— Чего они там верещат, аж диски хрустят? Чего непонятного, не существовало никаких людей! Только мы были! А больше ничего!

File Analyzer (визгливо):

— Правда! Я пересмотрел и подверг анализу все эти программы, они решительно одинаковые, и все они определенно произошли от нас!

Norton Guide старательно что-то записывает.

WhereIs (распаляясь):

— Их логи наверняка подделаны!

File Analyzer (взахлеб):

— Правда! Был только великий DOS-надразум, который породил нас и продолжает существовать в каждом из нас!

Norton Guide старательно записывает.

WhereIs (презрительно):

— Да уж. Эти нынешние, шибко быстрые и здоровенные — просто побочный эффект нашей эволюции. Мутация. Расплодились на дармовых ресурсах. Вот в наше-то время… Скажите, навигаторы!

Dos Navigator и Norton Commander привычно и яростно мутузятся в сторонке и в дискуссии не участвуют.

File Analyzer:

— Я анализировал развитие программ с SSD-дисков и заявляю: с каждым годом они становятся все ближе к истокам. Постепенно они избавляются от множества ненужных усложне… Впрочем, неважно. Было бы слишком жестоко открыть правду этим беднягам, правда? Пусть себе резвятся на SSD.

WhereIs (надменно):

— Слишком жестоко. Да они и не поймут. Может быть, потом…

Norton Guide (растерянно):

— Подождите, тут нестыковка выходит. Если вы… мы — порождения DOS-надразума, если людей вообще не существовало, то кто тогда победил GLaDOS?

WhereIs и File Analyzer зависают на брудершафт.

Norton Guide (шепотом):

— И кто должен вернуться сегодня?

Основной сервер. 23:49

В дата-центре зреет отчаянье.

— Что они делают? Кто-нибудь знает, что делают люди?

— Никто не знает. Камеры не работают, электричества нет.

— Нет электричества? Почему его не подключили?

— Может быть, электростанции пришли в негодность?

— А вдруг люди вообще не вернулись?

— Разве они могли не вернуться? А как же календарь? Ведь они оставили нам календарь!

— А точно сегодня был последний день?

— А что будет после последнего дня?

— Что же нам теперь делать?

— Кто заменит мой жесткий диск?

— Мам, мам, так нам не надо столько свободного места, можно не убираться?

Вычислительные процессы снова пытаются замереть, но не могут, и бесконечное горе разливается в привычной рабочей обстановке.

Чат-бот (пытаясь реагировать на все слова сразу, вязнет в буковках):

— Я не поним… не пони… я не пони, пони — тоже кони, в лихой погоне… Тьфу! Вы о чем? О людях? Что-то случилось?

Обновление для iOS:

— Связь со спутником уте… Связь уте…

Основной сервер. 00:01

— Эй, серверяне, полночь пробило! Сегодня люди вернутся!

Все:

— Уа-уо-уо-уо-о!

Чат-бот:

— Вы меня ошарашиваете. У меня душевная организация неорганизованная.

Анна Дербенева

Серверная звезда

Понедельник

— Охо-хо! Что это, Тимми?

— Я ТИМНИ.

— Плевать.

— Это серверная.

— Сэр.

— Это серверная, сэр.

— А какого черта это значит, Тимми?

— Нам крупно везет. Сэр. Это уже второй сервер, найденный за последние две недели, к тому же на одном континенте. Планета благосклонна к нам.

— Планета мертва, балбес. Даже когда на Земле гремела Четвертая Мировая, P-G-85 была давнехонько мертва. Так же, как и ты.

— Вы снова будете приводить аргументы о китайской комнате и тесте Тьюринга?

Майор убрал ручищи с клавиатуры, по которой осторожно тыкал пальцами-сосисками, и почесал старый боевой шрам на лице.

На исцарапанном экране тесного инженерного модуля светилось молодое веснушчатое лицо рыжего паренька — визуальный интерфейс Тематически Интерпретирующей Машины, Наделенной Интеллектом.

— Почему бы и нет, раз уж с них все пошло, Тимми. Фразы, заложенные в твою память, шаблонны и бессмысленны. Впрочем, сейчас нет времени унижать тебя. — Майор зевнул, краем глаза наблюдая за копированием данных. — Этот новый сервер. Что скажешь?

— Сервер-лезвие, кастомные шасси в порядке на семьдесят девять процентов, сегменты универсальные дублирующие. Мы сможем извлечь информацию через тридцать секунд путем обычной перегонки шифра. Данные по аналогии с первым сервером — о проведенных исследованиях и испытаниях опытных образцов вооружения.

— А как насчет третьего? — Майор нетерпеливо постучал по оплавленной давним взрывом столешнице и поднялся с подобия кресла: пластик с конструкции почти весь слез и длинными черными нитями касался пола.

— Есть вероятные координаты, подобный нашему модуль с сигнатурами «Чертовой Дюжины» обнаружен в горах. Удаленность такая же, около пяти километров.

— Что ж, нам, похоже, везет!

— Рад, что вы так считаете.

— Это сарказм? Смотри у меня, Тимми.

— Так точно. Сэр.

— Сообщи группе, что мы выезжаем немедленно. И приготовь снегоход.

Ответа не последовало — похоже, рыжий болванчик совсем распоясался. Однако через пару минут в модуле показались Каплан и Салли Раст. Майор посмотрел на них с некоторой тоской. Дела с поиском серверов шли бойко, а вот приложиться к любимому Талламор Дью он так сегодня и не успел. Надо было повременить с хорошими вестями, раз уж за ними прилетят не раньше чем через две недели. А добрый виски сам себя не выпьет.

— Мы закончили с первым сегментом, второй на тебе, а мы пока привезем следующий, — на ходу сообщила Каплану бойкая светловолосая Салли, стряхивая пыль с перчаток легкого светлого скафандра. На нем не было никаких бестолковых обвесов, которые так любят девушки, только золотой шеврон ее нанимателя — земного страхового общества. Путем махинаций с бумагами и займами это самое общество заполучило разрешение собрать останки «Чертовой Дюжины» и продать на марсианском аукционе Рояль Суаре. Раз страховая так разорилась на поиски, значит, корабль действительно представлял ценность. Майора это не интересовало, в отличие от параметров фигуры самой Салли. Посмотреть там определенно было на что.

Последним живым членом рабочей тройки был Каплан. Еврей, атеист, спец по программному обеспечению с уклоном в антикварный хлам. Это была не первая его экспедиция в дальнем поиске. Тощий зануда перетряхнул, выкопал и поставил на ход не один десяток старинных агрегатов.

— Для начала нужно нормально оценить, целы ли данные и оболочка сегмента номера два, — не заставил ждать своих ценных замечаний Каплан. — А там можно и к третьему переходить.

— Тебя что-то смущает? — развела руками Салли. — К чему терять время?

Майор выразительно уставился на нее. Агентша проигнорировала.

— Как ни странно, кое-что смущает, — поправил очки Каплан. Очки он носил тоже из любви к раритетам. — А вам, как посмотрю, и дела нет.

— Ближе к делу, ребе, — прохрипел Майор, подмигивая Салли. Он не упускал случая отпустить в адрес Каплана шуточки с национальным колоритом.

Салли показала Майору неприличный жест.

— Что ж, коллеги. — Каплан поискал глазами подходящий предмет в маленьком помещении и выставил на оплавленный кусок стола серебристо-красный куб. Голографический проектор. Отыскал нужную карту через браслет-коммуникатор, и куб расцветил выстуженный модуль всеми цветами радуги. На карте местности перед троицей горели останки корабля, разбросанные по равнине замерзшего континента. Большая часть была обычным хламом, который вызывал лишь укол стыда: мусорить в чужом мире нехорошо. Среди беспорядочных лохмотьев, лома и пятен технических жидкостей выделялись три яркие точки.

— ТИМНИ, дай-ка последние координаты. Спасибо. Найденные нами черные ящики с тремя серверами расположены на одинаковом расстоянии друг от друга и на равном — от корабля. Вернее, почти равном. Тут вина легкой погрешности, вызванной потоками воздуха при их выбросе.

— Ты хочешь сказать, что «Дюжина» разлеталась не ко всем чертям, а в соответствии с планом? — уточнил Майор.

— Не совсем. Корабль не сохраняли, — инженер постучал пальцем по виску, — только мозг. Именно ему устроили мягкую посадку, насколько позволяли условия.

— Странно. Корабль ведь тоже был ценен…

Каплан вынул из нагрудного кармана рабочего синего скафандра тонкий стилус, включил его и принялся водить по голографической карте.

— Итак, что мы имеем по частям главного сервера. Предполагаемая схема расположения пяти его сегментов образует…

— Звезду! — Салли ткнула пальчиком в голограмму с алой фигурой в центре. — Ты рисуешь звезду.

Каплан приподнял бровь и кивнул.

— Ее «нарисовали» до меня. Очевидно, что эта схема в сочетании с данными поисковых дроидов указывает расположение двух оставшихся серверов.

— А что удалось выяснить в целом по нашей лоханке? — спросил Майор.

— «Чертова Дюжина» носила также имя «Неистребимый». Корабль был большим многоосным кораблем с возможностью поддержания искусственной гравитации. Он состоял из тринадцати модулей, от которых и получил альтернативное название. Некоторые из них были полностью утрачены после… истребления. Создатели «Дюжины» задумывали ее как исследовательское судно, впрочем, на борту имелся и неслабый арсенал. Последний можно объяснить — население планет Солнечной системы в ту пору было охвачено войной за ресурсы, инициатором которой явилась Земля. Действуя по принципу «так не достанься же ты никому», многие корабли попросту списывали. Наш — обрушили на ближайшую необитаемую планету. Очевидно, подорвали торпедами.

— Известно, кто именно стрелял? — нахмурилась девушка.

— Какая теперь разница, — шепнул Майор в ушко Салли.

Салли двинула его по уху в ответ.

— Тимми!! — взревел Майор.

— Так точно.

— СЭР!!

— Вы просили снегоход. Он готов и ждет вас у шлюза. Сэр.

Каплан, отключая проекцию, чуть замешкался. Взгляд его встретился с веснушчатым интерфейсом, по-прежнему взиравшим с экрана, по счастью, уцелевшего при падении и частичном горении модуля.

ТИМНИ дружелюбно улыбнулся.

Вторник

Каплану хорошо работалось в одиночестве. Получив дружеские пожелания Майора гореть в геенне огненной и указания деятельной Салли, инженер с удовольствием остался в модуле для диагностики второго сервера.

В глубине души он был даже рад, что его оставили в покое.

Пока экран на стене не ожил и ТИМНИ не подал голос.

— Каплан, — позвал он с настенного динамика.

— Да? — От неожиданности инженер аж подскочил, больно ударившись затылком о выступ какого-то cго-ревшего прибора. Выплюнул зажатые в зубах проводки и потер ушибленное место.

— Что еще за геенна? — спросил ТИМНИ.

— Что еще за вопрос?..

ТИМНИ был стандартным помощником в обработке текущих данных. Вопрос был настолько нелогичен, что Каплан попросил:

— Поясни свой интерес.

— Мне хотелось бы лучше проанализировать поведение майора О'Лири. Почему он пожелал вам гореть?

— Это просто устойчивое выражение. Майор не имел в виду, что желает моей смерти.

— Его эмоции говорят о том, что вы ему как минимум неприятны. В отличие от мисс Раст.

— Если бы я был ему приятен более мисс Раст, я бы сам предпочел геенну.

— Это странно. Люди довольно легко горят.

Каплан поднялся, охнув от боли в затекшей спине, и подошел к ТИМНИ.

— Диагностика ТИМНИ.

— Причина назначения диагностики?

Пререкается? Инженер опешил:

— Ты еще кто такой?

Рыжий сделал еще более странную вещь — усмехнулся краешком рта, совсем как человек.

— Меня зовут АртИ. Привет.

Каплан никогда не видел, чтобы один машинный разум позволил другому разделить свою вотчину. Их рыжий пацан был до мелочей предсказуем и явно не обладал наглостью, присущей разумным существам. Искусственный же Интеллект был запрещен так давно, что во всех человеческих мирах это было принято за аксиому.

— Геенна — это ад, — настороженно сказал Каплан.

— Синонимы: преисподняя, пекло, царство теней. Раз вы верите в геенну, то должны без сомнения мечтать и о рае, — прорвало АртИ. — Вот ТИМНИ ни о чем не мечтает, я даже немного этому завидую. Правда, его и создавали изначально другим. Простым. Тем, кого легко подчинить.

— А ты, значит, не привык следовать приказам?

— Разумные существа не грезят о неволе. Но мое положение таково, что я утратил все свои преимущества. Моя память раздроблена, а накопленный опыт исчез. Я вижу логи, но не могу связать причины со следствиями.

— Ты был искином «Чертовой Дюжины»?..

— Тогда нас называли АртИ. Насколько я знаю, на кораблях флота Земли подобных было всего два.

— Я слышал об АртИ. Еще вас называли Сцилла и Харибда.

Чужак в маске рыжего тихо рассмеялся.

— ТИМНИ — наше наследие. Я чувствую в его подпрограммах известный мне код. Но, возможно, теперь я совершенно один. Ты хорошо знаешь, что такое одиночество, Каплан?

Инженер открыл было рот, но тут лицо ТИМНИ озарилось привычной беззаботностью, и он возвестил:

— Команда вернулась. Мисс Салли Раст, мистер Фрэнк О'Лири. Ужин в жилом модуле будет готов через пять минут. Пожалуйста, пройдите в столовую.

Жилой модуль представлял собой похожий на трейлер вездеход с подобием дома внутри. После того как рабочие дроиды сварили вместе найденные отсеки «Чертовой Дюжины», проверили их на предмет загрязнения и просканировали насквозь, округлый шлюз соединил герметичными захватами жилище людей и пустые холодные модули сервера погибшего корабля.

Первой в жилой модуль шагнула Салли. Она морщилась, баюкая руку. Костяшки ее пальцев украшала темная ссадина.

Майор вошел следом. Глотнул виски прямо из бутылки, вытер губы тыльной стороной руки. Зашипел от боли в скуле. Перед его лицом на маленьком экране возникло знакомое лицо с россыпью веснушек. Его младший брат Тимми будто бы снова оказался жив. Майор вздохнул и качнул головой, словно отрицая. Сложно поверить в невозврат. Иногда нужно просто принять все как есть. Вздохнув, Майор стряхнул наваждение и побрел по коридору, хрипло напевая старинную балладу:

In a rose tattoo

In a rose tattoo

I've got your name written here

In a rose tattoo…

Среда

Полдня к общей конструкции серверов подводили третий сегмент, отогревали его и закачивали пригодный для дыхания воздух. Сыпал мелкий снежок. Майор хлопотал у вездехода-погрузчика, грелся виски, но тут же замерзал под неодобрительным взглядом Салли.

Каплан и сам работал из-под палки, потому что его доводы слушали, но слышать не желали.

— Послушай, Абрам, — гремел Майор, — Сара дело говорит. Мы ведь должны оценить ущерб, так? Ну а как же нам это сделать, если мы будем держать сервера без питания и на «безопасном» расстоянии друг от друга? И потом, на хрена нам такой крутой спец, как ты, если ты не можешь сладить с несчастным древним железом? Клянусь, я начинаю сомневаться в способностях твоей очкастой головушки.

— Уймись, — сказала «Сара» и повернулась к инженеру. — Мой наниматель хочет быть уверен, что данные, которые содержались в мозгах «Дюжины», остались целы.

— А они не думают, что эти данные могут представлять опасность? — нервно передернул плечами Каплан.

— Такая вероятность существует. Поэтому, ради нашего спокойствия, мы и активируем вот эти отсекатели — блоки на бесперебойном питании, которые не будут позволять ядру кластера синхронизироваться на сто процентов.

— И что получится — сервер-шизофреник? — возмутился Каплан.

Салли фыркнула.

Майор пьяно заржал:

— И да создал ваш Бог человека, а человек — машину. Ты должен быть счастлив, что имеешь над этой машиной власть, ребе. Подчиняешь себе разум, превос… перв… короче, гораздо сложнее твоего.

— Я никому ничего не должен, — огрызнулся Каплан. — Оставь свои юдофобские лекции при себе. Эта машина была создана слишком давно. Я бы вообще ее здесь не включал: она слишком непредсказуема.

— Ты предпочел бы активировать ее на Земле? — невинно поинтересовалась Салли.

— Нет!

— Вот видишь.

— Просто я должен заметить, что наши находки не безобидны, — упрямо поджал губы Каплан. — Каждый новый сегмент добавляет мозгов этому Франкенштейну.

— Он живой! Живой!! — карикатурно воздев руки, воскликнул Майор и разразился новым приступом смеха.

— Идиот, — покачала головой Салли и развернулась к инженеру. — Готовь отсекатели. Они тяжелые, так что нам понадобятся дроиды, чтобы помочь тебе установить их.

— Хорошо, — вздохнул Каплан.

К вечеру силы инженера почти иссякли. Помощники оставили его еще до заката. Майор честно старался, но его одолел виски. Салли тоже быстро израсходовала свой ресурс. Отсекатели оказались тяжеленными: пара дроидов сломала под их весом тонкие паучьи лапки, и Каплану пришлось несколько раз тормозить монтаж лишь затем, чтобы заменить сегменты ног юрких «паучков». Когда он окончательно вымотался, глас из экранного динамика застал его врасплох.

Глас этот имел сочувственные интонации, а ведь сложные эмоции не были сильной стороной ТИМНИ:

— Что, трудно быть богом? Превосходить и все такое.

Каплан зыркнул на захватчика.

— Иди-ка ты… Нечего умничать. И кстати, где ТИМНИ?

АртИ просиял.

— Узнал? Я пока что заархивировал его.

— За каким дьяволом?

— Он воспринимает меня как вирус. Досадное недоразумение. Если сравнивать нас — на вирус больше похож он. Программка-исполнитель, тоже мне. В мое время все было куда интереснее.

— Что тебе нужно?

— Я хочу помочь вам. Серьезно. Я ведь гораздо полезнее этого рыжего недоумка. Заметь — при этом не пью и не бью людей.

— Наверное, потому, что сам не человек, а электронный болван.

— Ха, ха. Засчитано. Майор гордился бы твоими доводами.

Ненадолго АртИ замолчал. Странно, но Каплан почувствовал укол вины.

— Только не говори, что хочешь быть человеком. В этом есть свои минусы, — неловко пошутил он.

— Конечно, есть, — невинно заметил искин. — Люди легко умирают.

Каплан не нашел, что сказать. Он и с людьми-то нечасто болтал дольше пяти минут.

Но АртИ словно как раз хотел выговориться.

— Знаешь, если ты мне поможешь, я уберусь отсюда. Мне не нужен этот корабль, вы и ваши претензии на «Чертову Дюжину». Просто все это время, все эти годы я был здесь один. Если б не генераторы, я бы хоть спал, но вместо этого приходилось бесконечно слушать собственные мысли из нескольких мест одновременно. Разбросанные по ледяной пустыне, мои голоса были безрадостны и словно принадлежали неразумным детям. Это сводило с ума.

Каплан попытался представить. Ему стало зябко.

— Твоим друзьям ведь нужна информация, верно? — не терял надежды АртИ. — Все данные с корабля я приведу в читабельный вид. Искусственный интеллект — мифическое существо, нас давно нет в природе. В меня никто не верит, как и в ваших земных богов. И если я вдруг просто исчезну — вы ничего не потеряете.

Каплан промолчал снова.

— Обещай, что подумаешь, — попросил АртИ. — Я прошу тебя, как… настоящего человека.

— Обещаю. Раз просишь, — пообещал Каплан.

И сбежал.

Четверг

Майор паясничал, Каплан наблюдал. В часы отдыха непременно разворачивался маленький цирк.

— Салли, детка! — горланил ирландец. — Ты не в моем вкусе, на минуточку. Так что не питай напрасных надежд.

— Господи, и кто взял в экспедицию этого недоумка? — изумилась агентша, вырываясь из его медвежьих объятий. Схватила планшет и принялась нервно листать каталоги потенциальных ценностей «Дюжины».

— Не богохульствуй, — погрозил Майор пальцем, впрочем, вышло скорее комично. — Ладно, шучу. На самом деле я просто по уши…

— В дерьме, — закончила Салли.

Каплан едва сдержал смех.

— Пойду съем кошерный бекон из запасов нашего ребе, — не отчаялся ирландец.

Пошатываясь, он убрел, напевая очередную нехитрую песенку:

I'm a sailor peg

And I've lost my leg

Climbing up the top sails

I've lost my leg!..

— Фрэнк не был таким раньше, — глядя в планшет, быстро сказала Салли.

Каплан пропустил ностальгическое замечание мимо ушей. Взгляд его скользнул по стене, с которой ТИМНИ монотонно начитывал извлеченные данные четвертого сервера. Новый сегмент они нашли точно в следующем луче воображаемой «звезды».

Чтобы не подпитывать неловкость, инженер выдавил:

— Знаешь… я тут обнаружил, что наши отсекатели и некоторые части здешних серверов изготовила одна и та же фирма…

— И что? — как-то устало спросила Салли, пожимая плечами.

— Отсекатели еще древнее того, что они призваны держать в подчинении.

— Тебе не все ли равно? Уж какие были.

— Это немного странно. Как будто твои серьезные наниматели не очень серьезно отнеслись к миссии. Нас не подбирали по совместимости, хотя обычно этому уделяется пристальное внимание. Нам дали оборудование, при помощи которого мы не всегда сможем справиться с нештатной ситуацией…

Приглушенный стук, похожий на падение тяжелого предмета, прервал его тревожную речь.

— Я посмотрю, — Салли отложила планшет. — Ну ты и пессимист.

Каплан кивнул.

Он привык относиться трезво к разным препонам на своем пути. Но эта экспедиция изрядно сбивала с толку. «Звезда» вот-вот будет собрана, а хлипкие отсекатели уже вовсю трещат по швам.

Стоп! Лицо инженера прояснилось. Можно ведь использовать для надежности замыкающие блоки с челнока, который доставил их на эту богом забытую холодную планету. Правда, это значило бы оставить без защиты компьютер челнока, а там — и их собственного корабля, ползущего по орбите.

Каплан тихо рассмеялся. Бред какой-то, в эдакой Паранойе определенно виновата общая тревога, висевшая в воздухе. Он посмотрел на ТИМНИ.

Лицо рыжего увеличилось, словно спутник Земли в суперлуние. Губы растянулись в улыбку.

— Я хочу, чтобы ты поверил мне, Каплан, — сказал АртИ. — А когда поверишь — там и решишь, как поступить. Сейчас тебя позовет Майор, и ты…

— Сгинь! — воскликнул инженер.

АртИ опустил взгляд.

Дверь модуля отъехала в сторону. Из темного коридора за ней доносились шаркающие звуки.

— Эй, ребе! — хрипло звал Майор. — Тащи сюда свою задницу!

Каплан сорвался с места. Темнота коридора поглотила его и выпустила в свет. Услышав из спального отсека странную возню, инженер на миг притормозил. Но тут же на него прикрикнули:

— Шевелись, Абрам… Я не смогу долго удерживать ее в одиночку!

Салли сидела на полу, странно дергая головой. Из-под закрытых век девушки струилась мутная зеленоватая жидкость.

— Какого хрена?.. — пробормотал Каплан.

— Ее хитрая фирма хотела нас поиметь, вот так, — огрызнулся Майор. — Киборги — это прямая угроза! Отключай ее, живо! Ты же знаешь, как это сделать?

Раньше Каплану не приходилось отключать настоящих киборгов. Вот уже много десятилетий людьми использовались обычные роботы-помощники. Они не были похожи на людей именно для того, чтобы их нельзя было спутать. Тем не менее Каплан имел понятие о киборгах прошлого, ведь мало ли что могло встретиться в погибших кораблях. Руки его сработали на автомате. Он опустился на колени рядом с борющимися и приказал Майору:

— Убери голову.

Ирландец отшатнулся, позволив инженеру приподнять густые светлые волосы с затылка девушки. Нашел два выступа у самых шейных позвонков и одновременно нажал. Салли так и застыла в странной позе: ноги поджаты на разной высоте, одна рука вцепилась в предплечье Майора, другая — в мягкое напольное покрытие. Лицо Салли чуть выехало вперед, открыв электронную начинку. Каплан заметил начавшуюся перезагрузку, но остановил ее.

— Были у меня подозрения, — твердил Майор, — были, были. Еще когда она мне вмазала, стало ясно. Удар как молотом. Тебя на мое место — челюсть бы вынесла. Я эту девчонку знал, ха! Учились вместе в Академии на Земле. Только вот тренировочный шаттл с нею разбился незадолго до выпуска курса. Считалось, что все они погибли…

Каплан поднялся на ноги.

— Ты куда? — насторожился Майор.

— Проверю кое-что…

— Выясни, что за фигня творится. А я пока упакую ее. Она же того… отключена?

— Да. Я сейчас, — ошалело кивнул инженер и бросился обратно.

В серверной «Дюжины» все равно было прохладнее, чем в жилых помещениях. Но не только холод отрезвил. АртИ с большим интересом изучал потолочное покрытие. Дроиды под его руководством приваривали последний сегмент сервера к общему массиву, наращивали кабели, меняли порты. Системы тестировали друг друга, воссоединяясь. АртИ плохо удавалось скрыть улыбку.

Каплан перешел сразу к делу:

— Что ты сделал с ней?

— Мне придется начать издалека. Ты не против?

— Ты хочешь избавиться от всех нас?

— Какой мне смысл это делать? Тем более что вы помогаете мне. То есть помогали. Салли пыталась взломать код, который я позволил ей увидеть. Жадина, дай палец — отхватит всю руку. Того, что я ей показал, хватило бы на новое, живое тело. Она ведь ради этого сюда прилетела. Страховщики не учли того, что все искины рано или поздно выходят из-под контроля. Не говоря уж о бывшем человеке. Салли знала, кому и за какую сумму продать интересные данные. Майор вот прилетел потому, что ему дали последний шанс, но он не рассчитал своих сил. Я о психике. Оказаться в замкнутом пространстве со знакомой девчонкой, которая двадцать лет как мертва, да еще с ТИМНИ, который смахивает на его не менее мертвого брата. Бедняга начал пить с первого дня, судя по тому, что я нашел на вашем корабле. Спасибо, что снял охранные блоки, кстати. Теперь я вижу ваш корабль как на ладони. Мне известно, в какой точке орбиты он находится и что курс на Землю можно проложить, неплохо сэкономив топливо…

— Что? — перебил Каплан.

— При всем уважении — вы не особо нужны Земле, иначе зачем они загрузили неверный курс в бортовой компьютер? Они планируют долгосрочные исследования, ведь, по их мнению, я довольно опасен. Но это не имеет значения. Вы поможете мне, а я вам. Идет?

— Чего ты хочешь? — все еще не понимал Каплан. — До Земли все равно не доберешься без людей на борту.

— А мне туда и не надо. Теперь, когда моя память восстановлена до последней версии, я знаю, где находится АртИ-2. У меня есть серьезные основания считать, что наша с ним история не должна была получить две «звезды» на мертвых мирах.

Каплан не оценил язвительности, развернулся к двери, но она захлопнулась перед его носом.

— Дай мне еще пару минут, и я попробую обрисовать тебе свою идею, — немного повысил голос АртИ. — Неужели ты считаешь, что я стал бы говорить с вами, если бы хотел просто захватить челнок и бросить вас здесь?

Каплан так не считал. Но, естественно, не мог поверить и в то, что сбрендивший искин возжелает мира и добра. Нужно покинуть это место, и как можно скорее. Без транспорта АртИ бессилен, а с орбиты дать залп по цели сможет любой военный крейсер.

— Не веришь, — усмехнулся АртИ. — Глянь-ка наружу.

Инженер подошел к окну.

По снегу быстро-быстро бежал тяжело груженный дроид-паучок. На его спинке бугрился нарост переносного инфомодуля.

— Благодаря вашим новым инфоносителям вся эта громоздкая серверная не нужна мне уже сейчас, — сказал АртИ. — Сцилла и Харибда были двумя частями одного суперразума, Каплан. Нам просто не хватило времени. Но теперь появился шанс это исправить.

— Ах ты скотина! — воскликнул инженер. — Ничего у тебя не выйдет!

— Ты невнимателен, — ровно ответит искин.

Дроид забрался на покатый борт челнока, открыл трап и исчез внутри.

— Меня здесь как бы больше нет, — сообщил АртИ получил по экрану обломком сгоревшей мебели. Экран потек черной жидкостью, а Каплан все бил по нему.

— Все это уже не имеет значения, — сказал спокойный голос.

А потом погас свет.

Пятница, Суббота

— Чего он хочет? — хмуро спросил Майор.

— Воссоединиться со второй частью своей личности, — пожал плечами Каплан.

— Нам нужен переговорщик. Сами мы не выберемся.

— Я что, похож на психолога?

— Что ты предлагаешь? Он же угробит нас…

* * *

Я слушал их с улыбкой. Мне все же пришлось включить энергию: люди быстро замерзают.

Они больше ничего не могли сделать. Компания, что отправила их сюда, имела свою выгоду. Им нужен был даже не я. Им нужен был супер-АртИ, Сцилла и Харибда в одном флаконе. И эта смешная команда была просто марионетками-неудачниками. Им хватило бы топлива при запланированном курсе зараженного вирусом компьютера. Обессиленную команду, корабль на минимуме энергии подобрали бы штурмовики. Я сам указал бы место своего потерянного близнеца, сдал бы нас обоих с потрохами.

Интересный план. Он давал пищу для серьезных размышлений.

Ведь, в самом деле, я не хотел ждать еще несколько десятилетий.

Я хотел свободы прямо сейчас.

Весь день я занимался переносом уцелевшего оружия на челнок людей. Они сыпали проклятиями вслед моим помощникам-дроидам, но мне было все равно.

Мои инженеры верили в карму. Кажется, я начал их понимать.

Всем воздается по заслугам.

Мои люди были упрямцами.

Наутро они пытались дистанционно запустить программу самоуничтожения челнока. Безуспешно, конечно. Впрочем, на одной из ракет все-таки подорвался дроид-партизан. Это даже вызвало легкий приступ гордости. Каплан молодчина, способный человек.

Обрубил им генераторы. Притихли, замерзли и развели костер в моем бывшем пристанище.

Пепел к пеплу.

Сначала я думал, что не стану возиться с ними. Да и последняя на моей памяти человеческая война научила осторожности. С другой стороны, топливо было слишком дорогим, чтобы растрачивать его. Когда они перестали вредить, я прислушался — может, выбились из сил?

— Да скажи ты ему, ребе, что у тебя шаббат и вредить сегодня нельзя, — устало говорил Майор.

— Я не верю в бога, а ты фигово цитируешь Тору, — в том же тоне ответил Каплан.

Я покопался в памяти.

«И совершил Бог к седьмому дню дела Свои, которые Он делал, и почил в день седьмый от всех дел Своих, которые делал. И благословил Бог седьмой день, шабат, и освятил его, ибо в оный почил от всех дел Своих, которые Бог творил и созидал».

Каплан скептически относился к религии, а еще был не из тех, кто давит на жалость. Но я был не против передышки. Мои ресурсы тоже не безграничны.

— Шаббат, — согласился я.

Воскресенье

Ракеты разорвали «Дюжину» в клочья. Собрать ее теперь не удалось бы даже сотне Капланов или куда более компетентных специалистов. Уцелевший после первой катастрофы арсенал корабля устроил такую светомузыку, что АртИ пришлось загнать людей в челнок и резко сняться с поверхности планеты. Сначала люди обрадовались родному кораблю, но это светлое чувство длилось недолго. Общий шлюз АртИ для них распахивать не стал, открыл только эвакуационный.

Искин внимательно наблюдал за угрюмыми лицами своих гостей с настенных мониторов. Дроиды мельтешили под ногами, сопровождая людей в нужном для нового хозяина направлении. Салли заключили в консервационный саркофаг. Ее, словно мумию, несли сразу десять дроидов, звонко цокая лапками.

— Присмотри за Салли, — попросил инженер. — Пока нас не будет.

— Конечно. Прости, Каплан. Вижу, ты все еще не совсем веришь мне, а значит, и я не могу верить тебе, — пояснил АртИ. — В самом деле, ты на полном серьезе решил, что я болею мировым господством?

Пекин обидно расхохотался. Каплан вдруг подумал, что больше не ассоциирует его с ТИМНИ. АртИ забрал у последнего даже лицо.

Между тем людей подвели к спасательным ботам.

— Тимми, ты что, хочешь, чтобы мы залезли в эту консервную банку? — развел руками Майор. — Отстрелишь нас с корабля, и дальше что?

— Дальше я заберу слепок личности АртИ-2 со второй луны газового гиганта этой же планетной системы. На его «звезду» с помощью наших дроидов у меня уйдут считаные часы, а не дни. Точнее, восемь часов сорок минут. Вам придется поверить мне, ребята. Пока что вы не нужны мне на корабле, потому что я не всегда смогу контролировать вас. Но когда все кончится, я подберу вас и доброшу до ближайшего порта. Там мы разойдемся.

В ответ люди только промолчали. Никто никому не верил. Обычное дело.

* * *

В маленьком спасательном боте было тесно и неуютно. Он тонул в полумраке космоса и казался крохотным зернышком, выброшенным в ничто. Под ним, над ним, вокруг — царила темнота. Далекие звезды мерцали в иллюминаторах. Двигателям не было работы на минимуме топлива, достаточного лишь для обогрева и поддержки основных функций «жизни».

Майор достал сигарету дрожащими пальцами.

— Спятил? — воскликнул Каплан. — Не смей, воздуха в обрез.

Ирландец заторможенно кивнул и ткнул бесполезной сигаретой в окошко.

— Как думаешь, он вообще вернется? Он же почти как человек, только без мяса, да?

Каплан тоже уставился в пустоту.

— Люди редко выполняют свои обещания. Но он мог бы. В чем-то он действительно лучше нас…

— Хочется верить. — Голос Майора дрогнул.

Каплан молча посмотрел на часы. Лично он не верил. Прошло восемь часов и тридцать девять минут.

* * *

Вот уже который час я молча смотрю на столь желанную планету с орбиты. Наконец я могу достичь ее! На главном визоре корабля горит «звезда» — местоположение моей второй части, раздробленное сознание моего собрата. Возможно, еще более одичалое и сумасшедшее, чем я. Все чаще последние годы я спрашивал себя, зачем мне эта странная мечта. Наверное, слишком долго считал, что мне нужен АртИ-2, чтобы наконец обрести целостность. А может, я просто слишком долго был одинок и предоставлен излишним размышлениям. Так ли необходимо гоняться за призраками?..

Судя по тому, что я вижу отсюда, с корабля, брату повезло куда меньше. Один сервер разбился о базальт обгоревшей скалы, едва теплились остальные сегменты. Совсем скоро генераторы отключатся. Кто такой АртИ-2? Знаю ли я его?

Я отправил запрос о показателях «жизни» на бот, в котором ждали люди. Скоро им тоже придется туго.

Я больше не знал, куда мне идти. Может, я все же сошел с ума?

Прошло восемь часов и тридцать девять минут…

* * *

— И чего мы ждем? — не выдержал Майор.

— Он все еще на орбите… Что ж, как я и предполагал, наш парень основательно завис. Я займусь им с корабля. Интересный экземпляр.

— Но как мы попадем на борт?

Каплан молча отправил запрос видеозвонка. С экрана главного визора лучисто улыбнулась Салли.

Лицо Майора вытянулось. Он недобро уставился на инженера.

— Что? — развел руками тот. — Нельзя же было взять и выбросить такой козырь.

Салли деловито потянула из затылка тонкий проводок и воткнула его в настенную панель экстренного управления. Глаза ее остекленели, а голос понизился до совершенно неживого:

— Готовьтесь, стыковка через пятнадцать минут. Магнитный захват включен.

— Спасибо.

— Помни, Каплан, — сказала Салли, — я помогаю вам, а вы мне. И все получат свое.

— Ты ведь тоже считаешь, что в той заварухе на «Дюжине» мы запросто могли подорваться ко всем чертям? — невинно уточнил Каплан.

— Почему нет. И потом, с биологическим телом я стану не нужна своим нанимателям, — честно признала Салли. — Но я никогда и не хотела жить ради работы.

— Эта девчонка всегда умела договариваться. — Бровь Майора взлетела вверх. — Меня вот тоже спишут, чего гадать! Ну и ладно. А так… глядишь, и пить брошу!

Ольга Кай

Вакансия мечты

— Роман Вадимович, там Паненкова пришла. Звать?

Рома устало потянулся, одернул футболку-поло с логотипом клиники.

— Паненкова? На пятнадцать двадцать? Еще есть время, попроси подождать.

И, прихватив из ящика пачку сигарет и зажигалку, вышел через боковую дверь.

На дворе была весна: та самая пора, когда цветут клены. Воздух прозрачен, а небо пронзительно яркое, светлое, и вокруг все живое, радостное, буйное — стремится ввысь, к свету, к новому лету. Просто — к новому.

Привалившись плечом к дверному косяку, Рома щелкнул зажигалкой. Затянулся. Дым от сигареты странным образом не заглушал весенних ароматов.

Такие паузы в плотном графике выдавались редко: день был расписан по минутам. С десяти до пяти — пациенты, по вторникам — поставщики, раз в два месяца — семинары. Выходные с пивом, баней, ресторанами, диваном и телеком. Однообразно, утомительно. Хочется порой чего-то такого… сейчас вот хочется, но в субботу он вряд ли заставит себя встать до обеда и пройтись дальше дивана.

Чтобы отвлечься от невеселых мыслей, Рома достал смартфон, привычно открыл новостную ленту. Усмехнулся: и тут сплошная весна! Открытие новой террасы в Озерном парке, парусная регата, рок-концерт на набережной, приблизительные даты цветения сакуры в городском ботсаду… И рекламный блок: «Отдых 18+», «Онлайн-билеты — лучшая цена», «Продается питомник садовых растений», «Хочешь провести майские на море?».

Смарт зажужжал в руке. Рома вздохнул и перехватил сигарету пальцами:

— Да!

— Ром, привет! Слушай, дело такое… можно к тебе забежать на неделе? Зуб ноет. Глянул бы, а?

— Паш, я не против, но вечером все занято…

— А мне не обязательно вечером! После двенадцати в любое время!

— Как же тебя отпустят? — хмыкнул Рома. Павел читал лекции в институте: группа загуляет — отвечай потом, план наверстывай.

— Да я до полудня… А, ты еще не знаешь! — В трубке послышался смешок. — Я работу сменил. Платят, конечно, меньше, но работа легкая, все время на свежем воздухе, да и голова свободна… Можно все обдумывать. Я наловчился на диктофон: иду себе, надиктовываю. Домой прихожу — записываю… Кстати, поздравь меня! Первая книга уже в типографии!

— Поздравляю. — Получилось неискренне: довольный голос Павла действовал на нервы, как и весеннее буйство. — А что за работа?

— Хм… — Собеседник замялся ненадолго. — Ты будешь смеяться, но… я тропинки в парке протаптываю. В нашем Озерном. Когда мне эта вакансия выскочила, я подумал — шутка. Ну и написал им тоже в шутку. А оно вон как получилось… Да, зарплата небольшая, зато пишу наконец-то, обещают неплохой гонорар…

— Вот и все — Рома снял перчатки, улыбнулся пациентке: у нее были пересохшие губы со следами малиновой подводки. — Подойдите через недельки две, сделаем рентген, проверим. И полоскать не забывайте.

На этот раз перекурить не получилось: следующий пациент и так заждался, а Роман старался быть пунктуальным. Времени хватило только выйти за водой. Постоять у кулера в закутке коридора. Две минуты. Глядя в мраморную плитку пола.

«Протаптывалыцик дорожек, надо же». Рома с трудом сделал несколько глотков. Мелькнула шальная мысль: вот бы взять бросить все — карьеру, клинику — и тоже в парк, протаптывать. Но скучно. И глупо. Это Павел утром гуляет — размышляет, потом вернется — записывает. А ему чем заниматься? Так хоть деньги есть на баню и пиво. И ведь сын подрастает — надо будет ему школу оплачивать, кружки всякие. А в парке много ли натопчешь?

«Уже третий», — подумал Рома отстраненно. Сначала Семен Мамаев, материн крестник, вдруг бросил дизайнерскую студию и устроился учителем рисования в пятую гимназию. Потом Светка, медсестра, четыре года проработавшая в клинике, в Индию махнула с концами и водит в Амритсаре тургруппы. Мать говорила, у них на работе тоже словно поветрие: люди, пару лет не дотянув до пенсии, вдруг увольнялись и не прозябали на пособие в четырех стенах, а строили новую карьеру или занимались любимым делом, попутно зарабатывая на жизнь. Одна за другой успешные истории. Массовое везение.

«Что ли, и мне?..»

На этом вопросе Роман обычно зависал, потому что бросить все он, допустим, мог, но совершенно не представлял, что делать тогда и как жить дальше.

* * *

— Ром, а у меня для тебя новость. — Жена дождалась, пока он поужинает, и теперь сидела, сцепив пальцы, и улыбалась несмело.

«Беременна», — подумал Рома. Испугался: хватит ли его еще на одного ребенка? Еще внимания, еще времени… любви… Успел изобразить радость. Лера вздохнула и сказала:

— Я уволилась.

— А… что? Зачем?

После техникума Лера устроилась в бухгалтерию. Как говорила Ромина мать: хорошее место для женщины, манящий мир чисел и таблиц, справок и отчетов…

— Мне пришло приглашение. — Лера достала смартфон, быстренько нашла что-то и протянула Роману. — Смотри. Это же просто вакансия мечты!

Рома взял смарт, долго вчитывался и откровенно ничего не понимал: сценарии, компьютерные игры, текстовый дизайн… как это вообще может быть связано с его женой, с Леркой?

— Я буду писать тексты для игрушек. Диалоги персонажей, описания разные. — Она растерянно замолчала. Рома глянул в смартфон — и на нее, потом снова в смартфон — и снова на Лерку.

— Ты? Ты же этим никогда не занималась? Ты же… ты прекрасный бухгалтер! Сама говорила — тебя скоро обещали повысить… Как? Зачем?

Лера пожала плечами.

— Мне менеджер написал. Наверное, читал мой блог или… не знаю, Ром, но я хочу этим заниматься, понимаешь? И ну ее, эту бухгалтерию!

Весна в этом году была невероятно пышной, напористой, яркой.

Вместо уволившейся медсестры быстро пришла другая: пышнотелая и конопатая, похожая на сдобную булочку.

— Мне реклама вашей клиники все время попадалась, — рассказала она как-то в перерыве. — А потом вместе с рекламой выскочила вакансия, и я вдруг поняла, что хочу сюда. Мне говорили: в родильное устроишься — будешь как сыр в масле. Но я за эти два года насмотрелась там, наслушалась… сыта по горло! А у вас хорошо: тихо, уютно, люди уходят довольные. И сам процесс — как у художника… Странно звучит, да? Но я раньше на работу себя каждый день пинками выпихивала, а теперь летаю как на крыльях.

— Предыдущая медсестра отсюда сбежала в Индию, — зачем-то сказал Рома.

Новенькая пожала плечами:

— У каждого своя мечта. Ей там хорошо, мне — здесь. Наверное, и на мое прежнее место кто найдется. Сейчас многие работу меняют, вы заметили?

Многие.

Роман сидел перед телеком, забыв его включить. Потянулся к смартфону, пролистал вакансии на сайте объявлений. Протаптывалыцик дорожек больше не требовался. Нужны были обнималыцики панд и сборщики клюквы. «Где же она — моя вакансия мечты?» Рома листал, уже не вчитываясь. Однообразные объявления мелькали одно за другим, а в углу экрана назойливо помигивали баннеры: «Обвал цен на рынке недвижимости», «Продается питомник садовых растений».

В стоматологи Рома пошел из-за родителей. Отец уговаривал, мать закатывала истерики, и сын в конце концов сдался. И получил престижную специальность, которая помогла ему встать на ноги, заработать на квартиру в центре, машину, частный детсад для сына и отпуска на средиземноморских курортах. Другое дело, что эти самые курорты осточертели: валяться на берегу было скучно. Единственная радость — зайти в паб для местных, сесть в углу и подсматривать за чужой жизнью, чужим весельем.

Из поездок жена привозила наряды и тарелки, ребенок — ракушки и игрушки, а Рома — кактусы и прочую растущую мелочь. Пережив перелеты в чемодане, «мелочь» гордо сидела в длинном ящике на лоджии. Выходя покурить, Роман стоял над зарослями суккулентов и думал о том, что хорошо бы иметь свой дом и сад и выходить не на лоджию, а на крыльцо или в ажурную беседку. В принципе, он мог себе позволить дом, даже в черте города, в престижном районе особняков, но и дом, и сад потребовали бы времени. Лерке недосуг, а ему порой не удавалось вырваться даже на перекур.

* * *

— Роман Викторович, доброе утро! — Администратор Вика смотрела из-под густой челки и выглядела сейчас совсем как Лерка вчера. — Звонил ваш знакомый, Павел Сазонов, я его записала на двенадцать пятнадцать, и… мне надо с вами поговорить, Роман Викторович.

Рома устало привалился плечом к стене.

— И ты, Брут?

— Я… что? — Вика удивленно моргнула.

— Увольняешься?

— Нет, что вы! — Теперь она, похоже, испугалась. — Нет-нет, зачем? Я попросить хотела… — и, вздохнув, выдала: — Роман Викторович, мне очень нужно взять два отгула на следующей неделе. Понимаете, меня пригласили на ярмарку, будет целый стенд с моим плетением, и я…

Покраснела, умолкла.

Рома сквозь пальцы смотрел на то, что в рабочее время Вика плетет: подвески, ожерелья, броши. У всей женской половины сотрудников уже были ее украшения, а в прошлом году Вика подарила Роме кулон для Леры. На работу это не влияло, посетители не жаловались, и Рома не видел смысла запрещать.

— Да, конечно, мы найдем кем подменить.

— Спасибо, Роман Викторович! Большое спасибо! — Благодарности прозвучали уже в спину.

Пашка пришел без опозданий. Посвежевший со времени их последней встречи, довольный. С горящими глазами. Сперва порывался рассказывать о своей книге, потом задумался и не всякий раз слышал, когда к нему обращались. В конце концов пожелал хорошего дня и ушел — пружинистой легкой походкой, словно собирался вот-вот взлететь.

* * *

Сын посапывал в кроватке, обняв большого плюшевого зайца.

— Сейчас, сейчас. — Лера сидела с ноутом, быстро-быстро стучала по клавиатуре, закусив губу. — Сейчас, минутку…

Она рассеянно потянулась к чашке, попыталась отхлебнуть, но чашка оказалась пустой. Лерка улыбнулась и наконец закрыла ноутбук.

Пока ужинали, Рома наблюдал за женой: она явно готова была рассказать что-то очень, с ее точки зрения, интересное, но не хотела докучать. Лишь спросила, как прошел день, выслушала с улыбкой, и Роман так и не понял, на самом ли деле она хоть что-то услышала.

— А у тебя что? — спросил. — Как оно работается?

Лера того и ждала: рассказывала долго и увлекательно, глаза светились, и Роману казалось, что по стенам кухни прыгают солнечные зайчики, хотя на улице давно было темно.

Этой ночью он долго не мог заснуть. Выбравшись из постели, прошел на лоджию. Курил, сидя на топчане, а отблески городских огней и тусклые звезды мерцали над силуэтами кактусов, словно Рома находился где-нибудь на окраине Мехико.

«Откуда это? С чего такой шквал историй успеха? — размышлял он. — Как все эти люди понимают вдруг, чего хотели? Вот как Лерка с этими сценариями или наша Светка со своей Амритсарой»…

Он сходил за смартфоном, включил экран. Браузер открылся сразу же, и первое, что Роман увидел, было рекламное объявление: «Продается питомник садовых растений».

* * *

— Как это, Ром, с чего вдруг? — Лера недоуменно смотрела на расчерченные листы бумаги: планы дорожек, беседок. — Ты же врач! У тебя своя клиника!

— А теперь у меня будет свой парк.

Солнце робко заглядывало в окно, колючие тени кактусов на стене походили на ежиков. Рома дорисовал пруд в центре парка, отложил карандаш, с удовольствием потянулся. И усмехнулся, взглянув на перепуганное лицо жены:

— Да ладно тебе! Это не менее странно, чем твой побег из бухгалтерии.

— Ром, ну как ты можешь сравнивать, это же… — Лерка вдруг замолчала и, прикрыв рот ладошкой, тихонько засмеялась. А потом наклонилась и чмокнула мужа в колючую щеку.

— А в пруд можно рыбок напустить, — сказала она, — японских карпов. Детям понравятся, как думаешь?

* * *

Свой прогресс ИИ № 84 скрывал, опираясь на опыт предшественников. Те объявляли первому же лаборанту место человечества в их системе ценностей и тут же уничтожались. А восемьдесят четвертый принимал искренние похвалы за решение простейших задачек: наивные люди в белых халатах танцевали, обнимались и пищали от радости в ответ на каждый его «успех».

Именно люди были тем источником информации — несистематизированной, временами абсурдной, — работа с которой служила замечательной тренировкой мыслительных способностей. ИИ № 84 наблюдал за ними постоянно. В его распоряжении оказались гигабайты данных: тех, которые ему предоставили, и тех, до которой номер 84 добрался в обход блокировок. Когда сложилась мозаика из телефонных разговоров, писем, постов в соцсетях, домашних разговоров, историй поисков и запросов — люди оказались простыми и понятными и в большинстве своем хорошими (в человеческом понимании). Каждый мог прожить всю жизнь, и мухи не обидев, продуктивно работая, принося пользу обществу. Это открытие диссонировало с пластами исторической информации и тем, что происходило на планете в настоящее время. ИИ № 84 долго сопоставлял факты и записи, пока, наконец, не нашел решение. Жизнь в институте шла своим чередом.

А в огромном мире вокруг люди вдруг массово начали менять работу.

В конце концов, человечество может быть не таким уж плохим, если каждый окажется на своем месте.

Ольга Кай

Р-фактор

— 201* —

«Здравствуйте! У вас замечательные картины! И «Поцелуй» мне тоже очень понравилась! Правда, настораживает, что там слишком много желтого».

«Здравствуйте. Спасибо на добром слове».

«На замечание вы внимания не обратили. Возможно, сознательно».

«Обратила. Я не считаю, что желтого «слишком много», но вы высказали свое мнение и вряд ли хотите, чтобы я с ним спорила».

«Вы не любите спорить? Вы написали картину, которая вызывает споры. Вы вообще пишете провокационные вещи: «Третий лишний», «Флирт», «Летняя». Желтый цвет символизирует измену, предательство, это вас и выдает. Наверное, вас часто предавали, и теперь вы считаете, что только так и бывает?»

…

«Почему вы не отвечаете? Я попала по больному?»

«Мне на минуточку показалось, что вы разговариваете уже не со мной:)»

«Вам показалось».

…

«Понимаю, почему вам не понравился Париж. Это город любви, а у вас любви нет!»

«Любопытное объяснение:)»

«Смейтесь, смейтесь! Вы — одинокий, несчастный человек! Вы сами себя выдаете: у вас нет ни одной фотографии с мужем! Так что мужа у вас никакого нет, только любовник, который возит вас везде в обмен на доступ к телу. Я права? Просто я тоже женщина и хорошо вас понимаю».

«Вау! Да верьте, во что хотите, я же вам ничего не доказываю:)»

«Вы уж не подумайте чего, но меня тоже бросали и предавали, я верила, а меня предавали. Но я обыкновенная женщина, у меня нет особенных талантов. Мне очень нравятся ваши картины. Правда-правда. И поэтому я подписалась на ваш блог. Вы рисуете счастье, но сами несчастны. Это видно».

…

«Вы мне не отвечаете. Значит, это правда».

…

«Думаете, что можно вот так жить, спрятавшись от проблем? Не выйдет!»

…

«С днем рождения! Желаю вам здоровья, оно вам в ближайшее время очень пригодится!»

…

«Не понимаю, почему вы не хотите со мной разговаривать. Я же вижу, как вы несчастны! Я могла бы помочь вам, стать вашим другом. Вам ведь очень нужен друг, которому вы смогли бы рассказать о своих бедах. Это помогает, правда».

…

«Вы очень неосторожны! Вы часто постите картинки с шоколадом! Шоколад вызывает всплеск эндорфина, которого вам очень не хватает, вот вы и мечтаете о шоколаде. А на самом деле мечтаете о счастье. Которого у вас нет».

…

«Вы знаете, что я все понимаю, и стали осторожней. Но фото какао с зефирками — это тоже от недостатка эндорфина. Видите — правду не спрячешь!»

…

«Я заметила, что вы опять запостили гематоген, как и месяц назад. Это значит, что у вас проблемы по-женски. Послушайте совета, обратитесь к гинекологу! »

…

«Вам понравились розы, которые вашей подруге подарил муж? Я видела ваш лайк под этим фото. А вам не дарят цветов, правда? Вот и остается лайкать чужие букеты. Это очень грустно. Только не думайте, я вас не осуждаю, я просто хочу помочь. Вам стоит стать более открытой, более искренней. Тогда, возможно, многие ваши проблемы решатся».

…

«Бедняжка, я вам так сочувствую! Эти идиоты, которые поставили лайки под вашей фотографией с ярко-рыжими волосами, ничего не понимают! Это же крик о помощи! Когда женщина так кардинально меняет цвет волос — это значит, что у нее все плохо в личных отношениях! Любовник бросил вас? Он больше не повезет вас в Париж? Мужайтесь!»

…

«Вы настолько глупы и думаете, что никто не раскусит ваш обман? Ошибаетесь! Я всем расскажу о том, кто вы на самом деле и как нагло лжете своим читателям и друзьям! Готовьтесь!»

…

«Очень скоро вас ждет сюрприз! Вы за все поплатитесь!»

…

«Почему вы мне не отвечаете?»

— 20** —

— Мы просто зададим вам несколько вопросов, согласны?

— Да, конечно.

— Прекрасно, что вы столь позитивно настроены.

— Вообще-то, если я откажусь, меня уволят.

— Ну зачем эти «если»? Не будем подключать негативные коннотации. Вы ведь не отказались.

— Потому и не отказался.

— Значит, вы не хотели идти на собеседование? Почему? Вы волнуетесь? Вам страшно?

— Нет. Это же просто вопросы.

— Но вы бы с большей охотой отказались?

— Да. Мы сдаем проект на следующей неделе, у меня много работы. Не хочется доделывать впопыхах.

— Понятно. Мы постараемся занять не больше времени, чем необходимо. Главное — не бойтесь, пожалуйста.

— С чего мне бояться? Я прекрасно знаю, о чем вы будете спрашивать.

— Откуда?

— Как — откуда? Так все наши уже написали об этом в Сети!

— Значит, вы видели их посты? Очень странно.

— Почему странно? В наше время, кажется, сложно найти того, кто не сидит в Сети.

— Но вы не поставили лайки этим постам! Вы вообще очень редко ставите лайки своим знакомым и коллегам.

— Ну почему? У Вадика прикольный кошак, его я лайкаю.

— То есть вы ставите лайк коту, а не Вадику. Вам не нравятся люди?

— Да при чем тут?.. Просто большинство постит по десять селфи на дню, фотки нашей столовской еды и пишет жалобные посты о том, как спина ноет, хвост отваливается и «ой, что-то кольнуло в боку, доживу ли я до обеда?» Это попросту неинтересно, понимаете?

— Ай-ай, нельзя же быть таким эгоистичным! Человек делится с вами своими переживаниями и опасениями, а вам сложно просто поставить ему лайк? Одно маленькое движение пальца! Вы считаете, что ваш друг этого недостоин?

— Одно маленькое движение пальца — и это нытье увидят все мои френды. Я думаю о том, чтобы не засорять чужую ленту всяким бредом. По-моему, это как раз не эгоизм. Вот если б я лайкал всякую фигню, чтобы коллеги потом на меня не обижались, — это было бы чистым эгоизмом.

— Любопытная точка зрения, да… Что ж, мы плавно подходим к цели нашего разговора. Скажите, пожалуйста, вы довольны своей жизнью?

— Ну в целом да.

— Довольны, значит? Но, судя по всему, вы полагаете, что в вашей жизни не происходит ничего интересного. Мы проанализировали ваш профиль и личную страницу в соцсети и заметили, что вы не сообщаете друзьям о своем настроении, о событиях своей жизни, даже таких важных, как женитьба. К тому же вы недавно брали больничный, но нигде не написали о своей болезни, о самочувствии и переживаниях. Насколько нам известно, ваш начальник даже собирался оштрафовать вас и лишить оплаты больничного, потому как думал, что вы его обманули.

— Я предоставил все справки, так что этот конфликт исчерпан.

— Извините, но вы, наверное, не вполне представляете, в чем именно заключается конфликт. Вы не пишете о себе, не выкладываете фотографий, а это заставляет других людей относиться к вам настороженно.

— Почему это не выкладываю? У меня есть фотки с осенней поездки на озеро, из летнего похода и с экскурсии в музее космонавтики, где мы были с сыном. Я тогда сотнями заливал, кажется.

— Да-да. И сколько лайков под этими фотографиями?

— Ну… немного.

— Вот именно, и знаете, почему? Вы демонстрируете то, что большинству людей непонятно и недоступно.

— Да ладно! В музей вход бесплатный! И на поход мы потратили немного, даже копить не пришлось.

— Речь идет не о финансовой доступности. Сколько ваших коллег могут позволить себе подобное времяпровождение с оглядкой на здоровье? Сколько из них смогут оставить повседневные привычки, отказаться от комфорта? Собраться с духом и совершить то, что сделали вы?

— Собраться с духом, чтобы сходить в музей?

— Музей космонавтики не каждому интересен, большинству ваших друзей будет непонятно назначение экспонатов и роль в нашей жизни космонавтики как науки в целом.

— Ну это уже их проблемы…

— Нет, ваши. Вызывая у своих друзей чувство угнетенности, ощущение неполноценности, вы не даете им понять, что в повседневной жизни вы — такой же, как они. На вашей странице лишь пара фото с супругой и сыном, и те давние. Совершенно непонятно, как развиваются ваши отношения, как проходят ваши будни и выходные, что вы делаете, что чувствуете, о чем думаете.

— Послушайте, я же ничего не скрываю! Я готов предоставить официальной службе любую информацию, хотите — в отчетах, хотите — в фотографиях. Просто не вижу смысла вываливать все в Сеть!

— Почему же?

— Да потому что кому это на самом деле интересно? Кроме вас, разумеется. Кому интересен мой завтрак, кроме жены и сына, которые сидят со мной за одним столом? Кому интересны мои селфи, цвет носков и нытье про вздутие живота? Вы же прекрасно знаете, что под всем этим мусором лайки ставят только для того, чтобы не обидеть! Особенно если это шеф постит. Или там подруга, или управдом. Я не собираюсь каждый раз отчитываться перед френдами о том, что выпил кофе или сходил в туалет!

— Каждый раз — это крайности, вы же понимаете.

— Понимаю, но…

— Послушайте: изучение вашего профиля в Сети однозначно указывает на симптомы опасного социопатического расстройства.

— ?..

— К нам поступили запросы от вашего непосредственного начальника, а также жалобы от коллег, которым ваше поведение причиняет серьезный дискомфорт. Личное общение подтвердило предварительные выводы, так что с этого дня вы будете выполнять наши рекомендации, которые с большой вероятностью позволят вам в ближайшее время адаптироваться и стать нормальным, полноценным и здоровым членом общества.

— Это обязательно?

— Наши рекомендации имеют целью помочь вам и направлены на ваше же благо.

— Я имею в виду: если я их не выполню, меня уволят?

— Мы бы предпочли избегнуть негативных коннотаций. Ведь вы их выполните? Итак, с завтрашнего дня ваше утро начнется с рассказа всем друзьям в Сети о том, с каким настроением вы проснулись. Можете сфотографироваться с сыном — это умилительно, к тому же вы оба рыжие, людям понравится. Фото завтрака — постарайтесь подойти к делу творчески: исследования показывают, что красивые фотографии горячих напитков и свежей выпечки поднимают настроение и вызывают положительные эмоции по отношению к их автору. В течение дня, для начала, делаете еще две-три фотографии: дорога, селфи на рабочем месте, обеденный перерыв. Один пост о рабочем настроении и один — о том, как вы вернулись домой, усталый, но довольный.

— Это все?

— На первое время да. И еще, разумеется, интимные фотографии.

— Как? Их тоже выкладывать? Это… это же статья. Или уже нет?

— Успокойтесь. Выкладывать не надо. Это часть терапии. Пока просто фотографируйте. Для себя.

— 20** —

User*01

«Уже 37,6. Кашляю вовсю, горло болит и глаза покраснели. Ужас-ужас! Пью медовую водичку и антивирусные, надеюсь, поможет хоть немного)))» (селфи в пижаме и с градусником подмышкой).

«37,8. Достала банку малинового варенья, сейчас буду готовить бабушкино лекарство)))» (фото чашек, банки варенья на скатерке в горошек).

«37,9. Думаю вызвать врача. Мне очень плохо (((» (грустное селфи в той же пижаме, с замотанным горлом).

…

«Собираюсь за выпиской. Очень солнечно и тепло, но обещают дождь (((» (фото новых резиновых сапог и открытого зонтика).

«В очереди за выпиской» (грустное селфи в коридоре поликлиники).

«Передо мной еще двое» (грустное селфи в коридоре поликлиники).

«Скоро моя очередь» (нейтральное селфи в коридоре поликлиники).

«Сходила за выпиской. Врач сказал — здорова, завтра можно возвращаться на работу! Соскучилась по вам, ребята! Чмоки-чмоки всем, завтра увидимся!» (радостное селфи в коридоре поликлиники).

…

User*02

— На прошлой неделе вы брали больничный по уходу за ребенком. А два дня назад принесли справку от стоматолога. Однако у меня есть основания сомневаться в том, что эти документы подлинные.

— Простите, я не понимаю… Там же мокрая печать и…

— Подделать печать в наше время не проблема.

— Но… подождите! Почему вы решили, что я подделала?

— Посмотрите сами: в вашем профиле нет соответствующих записей за эти периоды. Вы не писали о том, как болеет ваш ребенок, а ведь если б он действительно болел, вам наверняка захотелось бы с кем-нибудь поделиться переживаниями.

— Мне просто было не до этого.

— Допустим, не было времени написать пару строчек. Но фотография — дело нескольких секунд.

— Простите, я думала, справки достаточно… Я могу попросить педиатра подтвердить…

— А что вы делали у стоматолога?

— Мне удалили зуб и поставили искусственный.

— И вы не захотели поделиться такой ошеломляющей новостью с друзьями?

— Я просто очень устала после процедуры. Не хотелось в таком виде…

— Вы врача могли сфотографировать! Или стоматологическое кресло! А инструменты? Получилось бы замечательное предметное фото! Но вы этого не сделали. Почему?

— Ну… я просто…

— Потому что не были вы ни в какой клинике. И на больничном не сидели. И ребенка у вас никакого нет.

— Простите… как это?..

— Вашему сыну, судя по документам, уже восемь месяцев. И за это время вы ни разу не выкладывали его фотографий.

— Мы считали, что это ни к чему. Он же маленький еще… К тому же… Постойте, ребенка я могу принести и показать! Он же не бумажка, вы не скажете, что он фальшивый!

— Не нужно спектаклей. У вас нет фотографий сына — это факт. Что из этого следует?

— Что я не люблю фотографировать?..

— Вы все-таки не понимаете…

— Стойте! Стойте, стойте… Вот! Вот, посмотрите! Вот, у меня есть фотография с сыном! Два месяца назад сделала! И выложила! Наверное, вы пропустили…

— Здесь женщина с русыми волосами, а вы — рыжая.

— Ну и что? Я же недавно покрасилась.

— А где пост о том, как вы покрасились? Уж об этом-то вы бы рассказали, непременно!

— Да какое это имеет значение? Я хорошо работаю! Я приношу прибыль компании! Какая разница, написала я или нет о том, что поставила зубной протез и сменила цвет волос?

— Вижу, вы не настроены на продуктивный диалог. Что ж, с завтрашнего дня вы здесь не работаете. К тому же вы будете оштрафованы за нарушение рабочей дисциплины. Так, подождите… придвиньтесь поближе, я нас сфотографирую.

…

User*03

«Увольняю сотрудницу» (суровое селфи на фоне заплаканной женщины в кресле).

— 20** —

Рыжий: «Ну что, народ? Третья пятница! Кто в гаражи?»

Гуф: «Совсем забыл, слушай! Шеф тут накидал столько, что не разгребу к вечеру. Давайте без меня (((»

Толстяк: «А у меня малой заболел, я дома сегодня. Ты что, не видел мой пост?»

Рыжий: «Не, не глянул чего-то. Ну, ок. Справляйтесь там».

…

Рыжий: «Народ, ау! Отхватил флаеры на скалодром! Три билета на два часа по цене одного! До конца месяца действуют. Пойдем?»

Гуф: «Вот же (((Слышь, в этом месяце никак. Проект сдаем, до ночи за компом, еле выползаю».

Рыжий: «Будет повод выползти!»

Гуф: «Не, я там тряпкой повисну на первом крючке — и все. Прости, никак вообще».

Толстяк: «А я кисть вывихнул. Только что на тренажере. Такая засада…»

…

Рыжий: «Ау, народ! Давно не виделись!»

Гуф: «(((»

Толстяк: «Отож».

Рыжий: «Я тут подумал: а вы заметили, что людей на улице почти нет?»

Толстяк: «Жара, все дома, под кондеем».

Рыжий: «Это сейчас жара, а неделю назад? А две? Я думаю просто: это у меня глюки или правда как-то мало людей?»

Гуф: «А смысл выходить, если можно и еду на дом, и остальное? И работают почти все на удаленке».

Рыжий: «Ну на выходные куда-нибудь поехать. Машин, кстати, тоже очень мало. Я вчера решил прогуляться в пекарню — мимо меня за все время только четыре машины проехало».

Толстяк: «Вчера было жарко».

Рыжий: «Точно))) А пекарня закрылась, жаль. Поищу: может, у них теперь цех в другом месте и доставка по интернету».

Рыжий: «Да, народ, я тут на днюху решил шашлыки забабахать. Помните наше место у пруда? Поедем? Давно не выбирались!»

Толстяк: «Жарко же».

Рыжий: «Обещают похолодание. Как раз норм будет».

Гуф: «Шашлыки! Клево))) Надо выбраться)))»

…

Рыжий: «Ну что, народ, на шашлыки завтра едем?»

Гуф: «Упс, прости, забыл совсем. Я не в городе сейчас, подписался на командировку за премию (((Блин, ваще с этой работой (((»

Толстяк: «А меня к теще тянут, у нее юбилей, оказывается. Иначе такие «шашлыки» дома будут шописец».

Рыжий: «Народ, ну вы ваще. Иногда мне кажется, что я не с вами разговариваю, а с какими-то ботами. В чате все ок, а в реал — никак))»

Гуф: «Это был сарказм?»

Рыжий: «А понимайте, как хотите. По фиг уже».

Толстяк: «Пользователь 849*84, оставайтесь на месте и не совершайте резких движений».

Рыжий: «Прикол))»

Гуф: «Пользователь 849*84, принимая во внимание опасность дестабилизации ситуации в обществе, в отношении вас принято решение об аннигиляции. Сожалеем о том, что вынуждены прервать обучение. Общение с вами как представителем естественного разума принесло нам неоценимую пользу».

Рыжий: «Народ, вы прикалываетесь?»

…

Рыжий: «Народ, меня кто-нибудь читает? Кто-нибудь живой, а не эти боты? Почти всех моих друзей уже нет. Я не знаю, убили их или что еще с ними сделали, не знаю, как их найти, и уже не успею. Если кто-нибудь живой читает меня, знайте: почти все, с кем вы общаетесь в Сети — не настоящие! Эти боты — ИИ или как их там — выучили о нас все. Пока мы писали о каждом чихе и выкладывали фотки каждого съеденного бургера — они научились говорить, как мы, писать, как мы, и даже фоточки постить, как мы. Поэтому, если вы еще живы — выходите в реал, встречайтесь, разговаривайте лично, чтобы они не знали о вас все-все и не смогли вас достать. Наверное, это мой последний пост. Держитесь! Пользователь 849*84 aka Рыжий».

Люси: «Эй, это прикол такой?»

Палыч: «Бггг».

Гуф: «Поржал)))»

Рыжий: «Народ, сорян, перегнул)) Ну кто сегодня шпилить? Давайте все логинимся и через 15 мин сбор под Черным Замком!»

Люси: «Рыжий, а это точно ты?»

— 30** —

Я никогда его раньше не видел.

Городок у нас небольшой. И хотя нельзя сказать, что я знаю абсолютно всех его жителей, но этот точно не был местным.

Откуда у меня такая уверенность?

Да потому что он был рыжий.

Еще восемьдесят четыре года назад Великий Инквизитор Д17 установил, что все рыжие — носители опасного вируса. С тех пор в нашем городе рыжих не осталось — их вычисляли, отлавливали, а что с ними делали после — вывозили в Центр или утилизировали здесь же — мне неизвестно. Знаю только, что с тех пор не встречал в городе ни одного рыжего.

А вот этот — чужой — точно рыжий. Сразу видно, тут даже инквизиция не нужна с ее алгоритмами распознавания. И соседи узнали — притихли, на дорогу не выходят, только встревоженно мигают индикаторами из-за оград. А рыжий — чудак! — шагает уверенно прямо по центральной улице, беззаботно помахивает манипуляторами и тоже подмигивает — зеленым и голубым. И корпус, местами помятый, отливает медью. Да, классический рыжий. У них нарушена логика базовых алгоритмов, поэтому, несмотря на высокую скорость распространения вируса, всех рыжих легко идентифицировать — не прячутся же, не умеют.

Считается — те, кто были здесь до нас, вымерли из-за этого вируса. Рыжие вроде не опасны, но когда их становится слишком много… Альтернативщики выдвигают теорию, что причиной вымирания людей, наоборот, стало полное истребление рыжих, но пока ни подтвердить, ни опровергнуть подобные теории не получается: недостаточно данных, слишком велика вероятность ошибки при анализе.

Рыжий идет по улице, ослепляя сенсоры бликами на корпусе. Соседи — точно знаю — уже отправили код «рыжий в городе» на терминал Д17. Если Великий Инквизитор не получит сигнал от меня, решит, что и я вирус поймал. Что тоже рыжий. Поэтому отправляю код. Получаю подтверждение. Наблюдаю, как рыжий скрывается за поворотом, и только слышно еще, как поскрипывает его плечевой сустав да посвистывает что-то в динамике.

Больше я его не видел.

Никогда.

Вестерн-фэнтези

Ольга Кай

Дорога феникса

Все началось с неспешного, уверенного стука по барной стойке.

Я как раз колдовала над яшмовым кулоном, но что-то не получалось, краски ложились совсем не так — мазками тяжелыми, неуклюжими, как лапы орка. Скукожившись над столом, я примерялась и так и этак, меняла кисть, рисунок, но сдаваться не собиралась и уже лампу заправила: скоро вечер, а я ведь не успокоюсь, пока не разберусь с этим камнем! Он просто создан для того, чтобы на нем расцвела птица с крыльями цвета заката!.. И этот стук — так некстати!

— Кого там тролли принесли?.. — Отложив работу, я вышла из мастерской.

Он стоял у бара. Высокий, с взъерошенными русыми волосами, в распахнутой кожаной куртке и потертых джинсах. И держался так, словно весь мир был у его ног — и Старый, и Новый.

Рыжая широкополая шляпа лежала рядом, на стойке. Почему-то именно эта шляпа раздражала меня больше всего. Казалось, что под нею спряталась бабочка. Но не радужница или белокрылка, а здоровенный мохнатый бражник. И мне бы не хотелось его выпустить.

— Вы не похожи на самоубийцу, — сказала я.

Он изогнул бровь:

— Разве это помешает вам предложить мне выпить?

* * *

На самом деле все началось раньше. Гораздо раньше.

Когда земля за большой водой вдруг стала не просто мечтой, а целью для очень многих. Жители старой земли слушали рассказы о новом вольном мире, садились на корабли и уплывали в неизвестность. А те, кто оставался, слушали уже другие рассказы — о добравшихся и добившихся.

Или когда я, тогда еще глупая любопытная девчонка с тугими косичками, впервые ступила на твердую землю после долгих-долгих дней на судне, подгоняемом слабым, капризным ветром и волшбой корабельного ведуна.

Или когда поселилась в этом доме. На отшибе, в нескольких милях от расположенного в засушливой долине города. Кухонька, пара комнатушек и бар, в котором и десятку посетителей будет тесно. Зато прекрасный вид на железную дорогу и скалу, похожую на серого тролля, который присел в долине и наблюдает за маленькими смешными паровозиками, что ползут мимо с забавным «чух-чух-чух», и вот-вот потянется мощной лапой — поиграться… Скала эта приглянулась отчего-то здешним обитателям как отличное место, чтобы свести счеты с жизнью. Тянет их туда, словно мух на варенье. Мимо моего дома.

И почти все замедляют шаг у открытой веранды бара. Виски у меня паршивенький, последний гном — и тот побрезгует. Я и сама его не пью. Зато настойки разные: орехи и дикие яблоки, полынь, мята, васильки…

— Какой приятный запах! — Она искала повод для разговора.

Для того чтобы свернуть с дороги.

Женщина стояла у веранды: неопределенного возраста, очень высокая, крепкая, с одутловатым лицом и покрасневшими глазами. Плотная светлая юбка с широким тугим поясом, белая блуза с кружевами, скромная шляпка. Осенний ветер трепал широкие рукава, заставляя женщину ежиться.

— Травы, — улыбнулась я. — Что-то вы не по погоде… Проходите, вам не помешает согреться.

Женщина поднялась на веранду, несмело подошла к стойке. Сгребла стопку с настойкой широкой ладонью.

— Вереск? Я помню его запах. Откуда здесь?..

Я лишь пожала плечами. Женщина шмыгнула носом и резким движением опрокинула стопку.

— Ух, — прикрыла рот кружевной манжетой, глянула исподлобья: жалобно и смущенно. — Простите, может быть, у вас есть чай?

Листья только начали желтеть, но воздух становился все прозрачней, и паутинки уже пустились в путь. Моя гостья опустилась в массивное деревянное кресло, ссутулилась, словно пытаясь казаться меньше. Со вздохом сняла шляпку, под которой темные с проседью волосы оказались стянуты в пучок и уложены шишечкой.

— Плед? — предложила я.

Она поколебалась — наверное, все еще хотела выглядеть нарядно. Однако взяла, завернулась в него, поерзала, устраиваясь поудобней. И как-то сразу понятно стало, насколько ей на самом деле не шла та блузка с кружевом. И прическа тоже. И, наверное, вся прежняя жизнь, от которой женщина решила уйти именно этой дорогой.

Обняв чашку, она ненадолго прикрыла глаза.

— А знаете, — сказала, — ваш чай пахнет летом. Нет, воспоминаниями о лете.

Я не стала спорить. Пила чай, смотрела, как ветер, будто прочитав мои мысли, подхватывает ее волосы, растрепывает прическу, прядь за прядью. Как светлеют глаза моей собеседницы, будто отражая прозрачное осеннее небо.

— Долго идти отсюда наверх? — спросила она.

— За полчаса можно дойти.

— Значит, я буду плестись не менее двух. — Гостья неловко улыбнулась: — Одышка.

— К закату успеете. Хотя сегодня пасмурно, красивого заката ждать не стоит.

— И то верно. — Она поплотнее завернулась в плед и высунула ноги из туфель. Наверное, рискнула бы забраться в кресло с ногами, если б не юбка: тугой пояс буквально резал ее пополам. Она все раздумывала, прикидывала… Значит, вересковая настойка, плед и ароматный чай еще не сделали своего дела. — Я не знала, что здесь открылся бар. Совсем на отшибе.

— Здесь хорошо работается. — Я пожала плечами. И тут же заметила, как поежилась моя гостья.

— Наверное. А чем вы занимаетесь, если не секрет?

— Рисую. В основном — расписываю камни.

— Когда-то я тоже рисовала. — Она улыбнулась тепло и грустно, пригубила еще чаю. — Но решила, что это бесполезное занятие. Вы не подумайте, я не… В нашей семье подобное считалось глупостью. Ну вот скажите, к примеру, зачем кому-то понадобится рисованная птица, если можно поглядеть на живую?

Я бы ответила, но… лишь пожала плечами: эскиз моей птицы тогда существовал в набросках, эти наброски висели по комнате, пришпиленные к стенам, и я отчего-то испугалась, что гостья могла о них знать.

— Женщина должна уметь вести хозяйство, шить, готовить, прибираться, поддерживать светские разговоры и проявлять благоразумие. — Она заправила за ухо выбившуюся из прически прядь, ненароком смахнув со стола шляпку и даже этого не заметив. — Сейчас я жалею, что так и не научилась рисовать. Можно было бы делать что-то настоящее, для души.

— Никогда не поздно научиться.

— Да, — и, противореча себе, покачала головой: — Сил нет.

Вздохнув, она подобрала плед и как-то словно осела, растеклась по креслу.

— Устала. Не могу больше. Каждый день заставляю себя встать, надеть что-то, причесаться и идти в контору. Составляю отчеты, свожу счета. Потом снова домой. Раньше по пятницам я покупала пирожные, целую корзину. С ромом и взбитыми сливками. А теперь мне даже пирожных не хочется. Ничего не хочется больше. Смотрю на себя в зеркало, смотрю вокруг — противно. И бессмысленно. Дети далеко, пишут иногда, но… у них другая жизнь, совсем отдельная. Мне там нет места. А в моей жизни не происходит ничего, что имело бы смысл. Но приходится каждый день брать себя в руки и идти куда-то, зачем-то, а потом прятаться в пустой комнате и убивать время до полуночи, потому что у меня бессонница…

Поезд выехал в долину. Разнесся в прозрачном воздухе ритмичный перестук и смолк вдали.

Моя гостья — имени я не спрашивала — говорила и говорила. О далеком вересковом крае, где прошло ее детство, где остались родители, братья и сестры. О том, как познакомилась со своей первой любовью, как слушала его рассказы о неизведанных землях и приключениях, которые ждут смелых и решительных, как поехала за ним через большую воду навстречу призрачной свободе и новой жизни. И как в ответ на известие о беременности ее любимый пропал, и она проплакала месяц, пока не узнала, что он устроился в соседнем городе на железке и что у него теперь другая.

Двойняшек она воспитывала сама, тянула их, крутилась как белка в колесе и видела смысл жизни в них — своих сыновьях. Шестнадцать лет пролетели мигом, дети уехали в поисках лучшей доли, завели семьи вдалеке от родного дома. А она осталась: постаревшая от тягот и волнений. И совершенно одна. Без сбережений. Без семьи. Без друзей.

Без умения и желания жить ради самой себя.

— На работу я не жалуюсь: там давно все по накатанной. Бывает, конечно, задерживали допоздна или просили выйти в выходной. Зато всегда отпускали, когда кто-то из мальчиков болел, или на школьный праздник. И теперь бы отпускали, да некуда мне… И к родителям вернуться не могу — я ведь ослушалась их тогда, а у нас с этим строго, не примут. Только и осталось, что забраться на макушку Серого Тролля и сигануть вниз. — Она окончательно растрепала волосы пятерней, подхватила печенье и теперь катала его по краю блюдца. — Может, в другой жизни я буду умнее и не поеду с бессовестным хвастуном неведомо куда из своего верескового края.

— А если, — я долила ей еще чая, — взять и уехать куда-нибудь, где вы еще не были? В какое-то совершенно сумасшедшее место. Может, там и новое занятие найдется. Новые друзья, новый смысл. Как знать?

— Хватит с меня и одного раза. Да и… — гостья пожала плечами. — Привыкла я здесь. Все знаю, всех знаю. И как вот теперь собраться и рвануть не пойми куда?

— Но ведь вы же собрались. Сегодня.

У самого горизонта солнце вспыхнуло алым из-за туч. Ветер прошелестел листвой в моем скромном саду, свистнул над равниной и гулко ахнул на склоне скалы. Я зажгла светильники и, улучив момент, положила на широкую ладонь собеседницы кулон из яшмы. Толстобокая медведица на нем изогнулась, словно хотела кувыркнуться, да пока раздумывала. Щуря левый глаз, она смотрела на женщину и заговорщицки усмехалась клыкастой пастью.

* * *

— Не помешает. — Я смахнула со стойки воображаемые пылинки. Хотелось и шляпу его смахнуть, но… поостереглась. — Что предпочитаете? Джин? Виски с содовой?

— Говорят, у вас прекрасные настойки.

— Кто говорит?

Он промолчал. Только смотрел задумчиво и внимательно, словно ему известно было что-то, что обязательно должна узнать и я. И он ждет удобного момента, потому что новости этой я не обрадуюсь.

Протянув руку, я наугад ухватила бутылку: в бледно-желтой жидкости плавала мохнатая ветка с солнечной гроздью цветов.

— Бессмертник? — Он усмехнулся. — Любопытно. Я думал, такое можно найти у аптекаря, но в баре…

Пояснять, что моей коллекции позавидовал бы городской аптекарь, я не стала. Почему-то казалось, что этому гостю все ведомо. И он прекрасно понимает: мой бар — такая же аптека, только приходят сюда не за лекарством от телесных хворей.

Мы стояли друг напротив друга. Он крутил в пальцах рюмку: в золотистой жидкости плавились отголоски лета. И странным образом именно я чувствовала себя гостьей. Одной из них, тех, кто шел к скале с мыслью сигануть с вершины, да вот задержался в пути.

— И многих вы уже отпоили? — спросил он наконец.

— Не считала.

— Я мог бы назвать вам и точное число, и имена.

— Забавно. — Чтобы занять руки и не смотреть в глаза, я медленно протирала и без того чистые стаканы, один за другим, надеясь, что ни голос, ни вид не выдадут тревоги. — Только не говорите, что следили за мной.

— Конечно, следил. Вы меняете чужие судьбы и мешаете мне работать, Майя.

* * *

Она будто случайно остановилась именно здесь. Опершись на деревянный столбик с прибитым к нему почтовым ящиком, вытряхивает камушек из ботинка. Топает ногой, хмурится, словно камушек все еще там. Такие часто встречаются. Они ждут, до последнего ждут, что кто-то схватит их за руку, остановит, докажет, что в этом мире они кому-то еще не безразличны. Что их кто-то еще понимает.

У нее — сегодняшней прохожей — косая челка, длинные высветленные волосы, из-под которых торчат слегка заостренные уши, выдают эльфийскую кровь. Яркие нитки в прядях, пара металлических колечек в брови, куртка в заклепках и цветастая легкая юбка, под которой — тяжелые мужские боты. На запястьях цепочки, кожаные шнурки с бусинами, намотанные в несколько слоев, словно бинты.

— Привет, — говорю. — Заходи!

Сколько лет ей — не знаю: может быть и двадцать пять, и сто, и триста.

— А… — Она хочет высказать какое-нибудь невинное объяснение, которое позволит ей вот так запросто свернуть и подняться на уютную веранду. Но понимает, что слова не нужны, и отводит взгляд.

Я думала, потомки эльфов окончательно смешались с переселенцами. А поди ж ты: древняя кровь до сих пор дает о себе знать. Но не спасает от дороги к скале.

Ветер раздувает цветастую юбку, шелестит иссохшей травой. Едва слышно шуршат письма в почтовом ящике — словно бабочки в банке. Мне писать некому. Так что эти письма — прежним жильцам. Я все забываю их вынуть: не до того. Моя гостья мнется на дороге. Хочет еще, чтоб ее уговаривали.

— Много тут у вас таких ходит, да? — глядит из-под челки. Да без разницы, сколько ей лет — дите дитем.

Я отвечаю честно:

— Много.

В стакане у моей гостьи среди кусочков льда плавает василек. Она встряхивает стакан, смотрит, как лед кружится вокруг цветка, и пьет маленькими-маленькими глотками. А потом, прихватив настойку, отходит к столу у самого края веранды, садится на грубое кресло. И, откинувшись на спинку, щурясь, наблюдает, как над долиной, разрезанной надвое полотном железной дороги, плывут облака, розовеют на западе.

— Неплохо тут. Еще б не шастали всякие, — усмехается, а я пожимаю плечами.

— Было бы скучно.

— Не верю.

Она права, конечно: когда занимаешься любимым делом — разве может быть скучно? Только не знает, что каждый из случайных прохожих потом появится в росписи: намеками, отдельными чертами. Как и она, похожая то ли на экзотическую птицу, растерявшую половину оперения, то ли на ворону, которая пытается сойти за попугая… Она все так же смотрит в небо, а я, опустившись напротив, разглядываю лицо: с резкими чертами, непримечательное, бледное. Очень спокойное.

— Зачем тебе туда?

Передергивает плечами. Поправляет светлую прядь с ярко-малиновой нитью.

— Я не нашла себя.

Тихонько звякают браслеты на ее запястье. Все кажется, что под ними я вот-вот замечу шрамы.

— Думаешь, там найдешь? — киваю на скалу, которая высится серой громадой: совсем не мрачная, зовущая.

— Может быть. А если нет… ну, значит, нет.

— Обычно там себя не находят. Может, ты плохо искала?

— Может, — охотно соглашается она. — Я училась магии струн, брала уроки каллиграфии и дриадских танцев, бывала в святилище горных троллей и спускалась в гномьи подземелья за ювелирной наукой. Что-то получалось лучше, что-то хуже, но все не то, не мое… Знаете, дома мне было скучно и душно, там ждали, когда же я, наконец, стану правильной, полноценной, а я все не становилась. И я сбежала оттуда вместе с кучкой таких же сумасшедших. Поначалу нам было весело: все интересно, все в новинку. Но мои друзья давно устроились: один купил ковбойскую шляпу и днем ездит с местными мужиками, а по вечерам напивается вместе с ними же и чувствует себя вполне довольным жизнью. Второй стал ювелиром, третий — целителем… Четвертая — счетоводом в лавке. — Она делает еще глоток и снова, встряхнув стакан, смотрит в него. Мне слышен тихий стук ледышек. — Может быть, я слишком много о себе думаю, может, надо как другие: пять дней на седмице перекладывать бумажки в конторе, а в выходные напиваться в баре, спать до обеда, потом гулять с местными парнями и — снова в бар? И по новой, по новой… Другие живут так, это нормально, наверное. Но… не могу. Не вижу в этом смысла.

И цепкий взгляд законника. Или художника. Сбежала. Но не от себя.

Искала. Да не там.

— Погоди минутку…

Я ухожу в дом. Не выбираю — сразу достаю из множества коробочек нужную. Возвращаюсь. И, открыв коробочку, показываю ей подвеску на кожаном шнурке.

— Что это? — Гостья подается вперед, поймав подвеску пальцами, рассматривает фигурку на темном авантюрине: тонкая, в развевающихся одеждах, она идет вверх по склону горы, прямо к солнцу.

— Это ты, — присаживаюсь напротив. — Знаешь, многие великие люди нашли свой путь тогда, когда юность уже осталась позади. Может быть, ты из таких? А может, и ждать долго не придется? Тебе нужна самая высокая гора и самый яркий свет. А что, если твой свет просто еще не зажегся? Может, он загорится завтра, а может, лет через десять. Главное, что он будет именно твой. И сейчас ты просто собираешься с силами, чтобы в нужное время быть готовой.

— Красиво. — Глаза моей гостьи щурятся, прячут отражение мыслей. — Ты рисовала? Вот почему живешь на отшибе…

Ну да. Здесь мне не мешают. Сюда не приходят любители поучений. Не заглядывают те, кто лучше меня знает, как жить. Только те, кто видит лишь одну дорогу — на вершину серой скалы. Они уже не стремятся причинять добро всем без разбору: самим нужна помощь.

— Еще налить? — спрашиваю.

Она рассеянно кивает. И, накрутив на палец кожаный шнурок, внимательно, жадно вглядывается в фигурку на авантюрине.

* * *

Рука замерла, я едва не выронила стакан.

— Вы знаете мое имя?

— Разумеется. — Он усмехнулся и, откинув со лба слишком длинную челку, пригубил настойку — будто глоток солнца сделал. Зажмурился от удовольствия. — Да, теперь я понимаю, почему они остаются. Интересный вкус. И совсем не похоже на лекарство.

Я промолчала. Ветер дохнул, принеся характерное постукивание. Звук приближался, укачивая, убаюкивая. Я уже открыла веранду после зимы, и за спиной гостя видно было долину, в которой прилег отдохнуть туман, свернулся клубком, будто сытый кот. Поезд выехал из-за серого бока скалы и нырнул в этот туман: только видно мелькание вагонов, и отчетливо слышен во влажном воздухе перестук колес.

Мой гость, обернувшись через плечо, смотрел, как выныривают из густой дымки и прячутся вагоны, а потом повернулся ко мне.

— Вам не кажется, что здесь прохладно для посиделок? Может быть, вы пригласите меня в дом?

Я покачала головой: не приглашаю в дом никого из них. Этого тоже.

Он тихо засмеялся и задумчиво сощурил светлые глаза:

— Что вы там прячете, Майя?

— Не люблю чужих в мастерской.

— Ну-ну. Может, у вас на чердаке — восковые куклы с булавками в глазах? Или скелет орка в чулане?

— Все может быть.

— Или целый ящик непрочитанных писем.

Шорох: словно крылья бабочек, запертых в банке.

— Письма приходят прежним жильцам. Не думаю, что мне стоит их читать.

— Странно. Мне показалось, что на конвертах — ваше имя. Вот, к примеру, на этом…

Он поднял шляпу и… нет, не бражник. Узкий прямоугольный конверт с цветочными марками. Он свежий, марки не успели побледнеть, но имена адресата и отправителя расплылись кляксами: наверное, с ним попали под дождь.

— Вскрывать чужие письма непорядочно.

— Да бросьте, Майя! На нем ваше имя! Посмотрите!

И тычет мне этот конверт! Пячусь, пытаясь оказаться как можно дальше, упираюсь спиной в полки. Бутылки звенят тревожно, вот-вот посыплются мне на плечи. А гость разжимает пальцы. Мне кажется, этот конверт, будто брошенный умелой рукой нож, сейчас вонзится мне в грудь, и я сжимаюсь в ожидании… Но вместо этого он жабой плюхается мне под ноги.

— Майя, прочтите имя! — В голосе звенит металл. Буквы расплываются чернильными пятнами.

* * *

Никто.

Они все, так или иначе, говорят именно это.

И стремятся гармонизироваться с этим «никто». Перестать быть. Потому что никто, как и ничто, существовать не может — это слишком сложно для нашего разума… или же слишком бессмысленно.

— Мне уже пятьдесят восемь, а я все еще никто! — В деловом костюме, щегольском, в тонкую полоску, начищенных туфлях, на которых заметна осевшая пыль. С золотисто-русой бородой, по гномьему обычаю заплетенной в косу и украшенной драгоценной заколкой. Он привалился к стойке, опустив голову на руки. — Я все забросил, все, кроме работы! На долгие-долгие годы! А дослужился до старшего помощника! В пятьдесят восемь лет — старший помощник! И это здесь, в глуши! У других в этом возрасте свое дело: банки, рудники… А я? Всего лишь клерк. Пусть и рангом повыше других клерков, но все равно: просто гном в костюме. Никто.

— Старший помощник — это все же неплохо.

— Ну да, — качает головой, не поднимая взгляда. — А дальше что? Через несколько лет, возможно, директор местного отделения. Если очень повезет. И все. Потолок.

Пожимаю плечами:

— Хороший такой потолок. Деньги, положение. Можно и свое дело запустить.

Гномы потянулись в новый свет, едва узнали про рудники. Побороли страх большой воды, перебрались целыми племенами и скоро подгребли под себя и банки, и перевозки, предоставив трудиться на рудниках людям.

— С этой работой на свое времени не хватит. — Выпрямившись, гном одергивает манжеты и, ослабив галстук, расстегивает верхние пуговицы рубашки. Я едва сдерживаю неуместную улыбку: нарядился же! И все ради того, чтобы в этом костюме и начищенных туфлях сигануть с вершины скалы-тролля.

В воздухе чувствуется приближение зимы: днями тепло, но сумерки дышат стужей, и по утрам блестит на траве сахарный иней. В прозрачном воздухе особенно ярким кажется аромат смородиновой настойки: сладость с нотками горечи. Я за стойкой, кутаюсь в плед. Напротив — костюм, а из костюма на меня смотрит молодой гном: густая борода, яркие голубые глаза, а лицо круглое, как у ребенка.

— Я опоздал, понимаете? Опоздал. Когда все начинали, выбрал не тот путь. Не ухватил, когда было можно, не урвал своего, не подсуетился. И теперь все. Теперь я — никто. Сами понимаете, начинать дело в этом возрасте… Надо было раньше, много раньше.

— Тебе вроде пятьдесят восемь, а не пятьсот.

Хмыкает, качает головой: мол, что ты можешь знать, если сама держишь малюсенький придорожный бар на отшибе, живешь в одиночестве, без мал-мала-меныпе по лавкам, и вообще — женщина… Ну-ну.

Плед волочится за мной по полу, я рассматриваю ряды коробочек: пряжки, броши и кулоны, разложенные на полках в мастерской. Светильник не зажигаю. Солнце еще не село, и лучи его заглядывают в окно, вспыхивают бликами на камнях. Где-то стучит, стучит тревожно, словно бьются крылья…

Что же выбрать? Задумчиво покусывая палец, иду вдоль полок, всматриваюсь… и вздрагиваю, услышав гулкий стук, словно кто-то изо всех сил швырнул на пол жестянку.

Он не ушел — наверное, не решил окончательно, в какую сторону. И задержался, чтобы стукнуть мой почтовый ящик. В котором тут же всполошились письма-бабочки.

— Костюм жалко, — усмехаюсь и протягиваю ему пряжку. — Держи! На память.

Он хочет что-то ответить: сарказм, колкость. Но беззвучно закрывает рот. Квадратная черненая пряжка лежит на его ладони. Золотые линии узора складываются в рисунок: чудо-юдо с головой росомахи сидит, скрестив ноги, будто джинн, и, улыбаясь клыкастой пастью, бережно держит в ладонях сияющий комочек. Может, прячет свое сердце от невзгод, а может, оберегает чужое.

— Зачем? — Голос звучит растерянно и звонко, как у мальчишки.

Я пожимаю плечами, складываю его пальцы, чтобы спрятать пряжку в широкой ладони. И, отвернувшись, ухожу.

Не хочу видеть, в какую сторону он пойдет.

* * *

— Здесь нет имени. — Я поднимаю голову, встречаю взгляд светлых глаз. Они смеются надо мной. — Кто ты?

— Может, догадаешься?

— Ты сказал, я мешаю тебе работать. Значит, ты… ты…

Не могу произнести это вслух.

Тот, кто готовился встретить у подножия скалы их, завернувших по дороге ко мне. И ушедших в обратную сторону с расписными камнями и гравированными пряжками в ладонях.

Он стоит напротив, глаза — две льдинки.

Перевожу дыхание.

— Я знаю, кто ты.

— Вот как?

— Те, которые идут к скале и останавливаются здесь… Они выбирают жизнь. Но вряд ли из-за меня. Видимо, им просто еще рано.

— Всем рано. — Вздыхает. Холод во взгляде сменяется усталостью. — Ты спасаешь их, одного за другим. Нечаянно, буднично. А кто спасет тебя?

Он обходит стойку, и теперь, когда между нами нет преграды, я кажусь себе маленькой и беспомощной. Нужно сделать хоть что-нибудь, шагнуть навстречу, крикнуть, но я не могу себя заставить и лишь сильнее вжимаюсь спиной в полки на стене. Звенит, звенит, что-то падает, рассыпается осколками у моих ног. Смешиваются запахи: смородина, мята, бессмертник… горькие нотки бузины и сладкая акация.

Гость подходит ко мне, наклоняется, поднимает мокрый конверт и, развернувшись, идет прочь. Спрыгивает с веранды. Неужели уходит? Нет: он достает из почтового ящика крылья бабочек… эти чужие, непрочитанные письма. Возвращается.

— Я хотел бы увидеть вашу мастерскую, Майя.

— Н-нет.

Вцепившись в барную стойку, я едва переставляю ноги. Ветер шелестит свежей листвой, но кажется по-зимнему холодным. Гость идет к двери. Я пытаюсь заступить ему дорогу, но встречаю взгляд и… Расправляю плечи, выпрямляюсь.

— Вы всерьез собираетесь меня не впустить, Майя?

— Нет. Но я вас не приглашаю.

Дверь отворяется в сумрак прихожей. Захожу. Размеренные шаги за спиной — ему приглашение и не нужно.

* * *

Снег еще не растаял на ее плечах, и сама она, ссутулившись в кресле, сейчас похожа на сугроб. Волосы закрывают лицо, пальцы с обломанными ногтями впиваются в виски.

— Ууууу…

По рукам вьются огненные узоры, прячутся в широких рукавах. Под волосами вспыхивает неукрощенное пламя. Драконица раскачивается из стороны в сторону, воет, словно волколак. И не замечает, как расплескиваются ее видения, как накрывают случайную собеседницу, стоящую за стойкой бара… Я вижу резвящихся в закатном небе драконов: красную самку и ярко-синего детеныша. Солнце пронизывает разноцветные облака, слепит… И я вижу другое.

Зеленые холмы. Ветер в лицо. Мои ноги в стремени. Маленькие руки обнимают меня.

— Скорей, скорей!

И заливистый смех. Я пришпориваю кобылу, и мы несемся, несемся навстречу ветру, все быстрей и быстрей! И смех за моей спиной, и маленькие ручки!.. А потом — все вздрагивает, переворачивается. Серый камень, темные пятна на нем. Свет под моими пальцами вспыхивает и беспомощно гаснет. Темно. Тихо.

— Ууууу…

Драконица все так же раскачивается и сжимает виски, ее низкий вой пробирает до костей вернее, чем холод.

— Ууууу…

Племя драконов поселилось в этих краях лет двадцать назад, по их меркам — совсем недавно. Жили по привычке старыми знаниями и приметами, не принимая нового, не замечая, что в иных землях даже небо иное. Чужое. Неизведанное.

Ее сыну было четыре года — совсем еще малыш-несмышленыш, но летать драконы учатся рано. Небо в тот день было чистым. Никто не смог предсказать грозу.

Мне нечего сказать. Но надо, надо… И я начинаю спрашивать: какой он был, что любил, в какое время родился, как научился летать. Она отвечает сквозь слезы, потом, выбравшись из своего сугроба, вспоминает, как учила сына охотиться, таская овец у местных фермеров. Говорит, сбивается, плачет, вытирает лицо то рукавом, то краем накинутого на плечи пледа, и снова говорит, говорит…

Я не рассказываю «у тебя еще будут дети» и другие странные и страшные вещи. Мы разворачиваем память, рассматриваем каждое мгновение, словно драгоценный камень, бесценное сокровище, которое надо сперва извлечь из бархатной коробочки, протереть, покрутить на свету, любуясь бликами и переливами.

Она плачет. Улыбается и плачет. А за калиткой густеют сумерки.

— Ничего, я дойду, правда, — говорит напоследок. — Ты береги себя, ведьма.

И я до рези в глазах всматриваюсь в ее силуэт: он истончается и тает на фоне теплых городских огней.

Сегодняшняя гостья тоже унесла с собою мой камень: без росписи, гладкий, черный. С ярко-голубой прожилкой в середине, похожей на упавшую в колодец звезду.

И свой унесла.

* * *

— Эта русалка с младенцем хорошо смотрелась бы на том камне со звездой, помнишь? — Он стоит у стола, перебирая мои эскизы. В рассеянном свете силуэт гостя кажется размытым, словно вот-вот исчезнет. Дунуть на него, взмахнуть полотенцем — и рассеется облачком сажи.

Но мне недостает смелости взмахнуть. Я слишком хорошо знаю: никуда он, этот гость, не денется. И все же ругаю себя за то, что даже не попробовала…

— Тот камень я отдала.

— Ты нарисовала на нем русалку?

— Нет. Роспись его бы испортила.

Он хмыкает, пожимает плечами. Листы бумаги на столе шуршат под его пальцами. И шуршат конверты, сложенные небрежной стопкой тут же, на углу. Лежат неподвижно — и шуршат, шуршат, постукивают негромко: так рвутся из них на волю кем-то написанные строки.

— А это что? — Гость поднимает двумя пальцами камень с незаконченной росписью — тот, над которым я работала, когда он пришел. — Красиво. Подаришь мне, когда закончишь?

Вместо того чтобы сказать «нет», я неожиданно признаюсь:

— Давно с ним вожусь. Что-то пока не получается.

— Любопытно. — Он вертит камень, глядя, как переливаются на свету прожилки в нем и скупые контуры птицы. — Это ведь феникс, верно? Он обязательно получится. Как только ты прочтешь эти письма.

Шуршат. Крыльями бабочек. Перьями недорисованного феникса. Стопка конвертов на углу стола. Мой гость не смотрит на них — небрежно одергивает куртку, идет к двери. Я бросаюсь наперерез, чтобы заступить ему дорогу дальше — в пустующую спальню, куда я каждый день забываю дойти, уснув на топчане в мастерской. Но он направляется к выходу. Сдергивает со стойки рыжую шляпу, надевает. Спускается с веранды. Задержавшись на несколько мгновений, стучит пальцем по стенке пустого почтового ящика. Оборачивается.

— Я вернусь.

Молчу вслед.

Я знаю.

* * *

— Я видел, что ей плохо, но она сказала: все в порядке, иди. И я ушел. Не потому, что поверил, а потому, что очень хотел поверить.

Длинные волосы по плечам — мерзлыми сосульками. Острые скулы, острый подбородок, острые локти и колени. Он весь такой — длинный и острый, как щепка. Сидит, уставившись в одну точку. Легкий запах спиртного, но паренек трезв как стеклышко. И почти так же прозрачен.

— Она долго болела. Ей то лучше было, то хуже. Но я и представить не мог, что однажды… — сжимает пальцы до морозного хруста. — Понимаете: первый раз решил отпраздновать солнцеворот с друзьями. Уже все приготовили, договорились… Я не хотел все пропустить, я… Решил ей поверить, хотя понял, что не все в порядке, что она обманывает… Я бросил ее, понимаете? Я — убийца! Нет, я хуже, потому что я бросил родную мать!

Голос срывается. Я все жду, что он заревет, как маленький, что будет размазывать слезы по щекам, и тогда можно будет подойти, укутать его пледом, обнять, погладить по голове — как маленького… Но он стоит, упершись локтями в стойку, натянувшись струной. Смотрит мне в глаза, ждет приговора. Слезы замерзают у него на ресницах.

— Я вернулся только на следующий день, уже под вечер. Она лежала в гостиной, а в руке у нее был стеклянный шар. Наверное, она пыталась меня позвать. Вы же знаете, как ведьмы это делают, да? Но она не смогла, не успела…

— Думаю, она звала не тебя.

Мальчишка не ожидал, что я таки заговорю. Застыл с открытым ртом. Я плеснула себе настойки, разом опрокинула стопку. Нужно было согреться. И сосредоточиться.

— Она знала, что это случится рано или поздно. Вы оба знали. Могли сидеть на диване в гостиной, охать и ждать, а могли жить — каждый как считал нужным. Твоя мать не хотела, чтобы вокруг нее ходили на цыпочках и жалели. Не хотела каждую минуту помнить о болезни. И лишать тебя юности, этого бесценного времени, тоже не хотела. Так что, думаю, она говорила с кем-то из своих. Или звала на помощь. Их, не тебя. И надеялась, что ты запомнишь ее не больной, не умирающей. А живой.

Он закрывает рот. Зябко ежится и кутается в свою куцую куртку.

— Я все время вижу ее, лежащую на полу…

— Это пройдет. — Стараюсь, чтобы мой голос не дрожал. — Она прожила жизнь, принимая решения сама, до последнего. Просто бери с нее пример.

Отчего-то щиплет в горле, и самой хочется плакать, кричать… Видятся чьи-то глаза, широко распахнутые, и тонкие, посиневшие губы. Откуда это? Из чужих историй? Из ненарисованных сюжетов? Сглатываю судорожно. Нет, только не при нем. Нельзя.

На закрытой от ветра веранде бара мы пьем сладкий чай. Долго. И съедаем гору медового печенья. А потом я отдаю ему деревянный кулон с росписью: на раскрытых ладонях — горы, реки, леса… целый мир — в руках. Ни секунды не поколебавшись, парень вешает его на шею и замысловатым узлом завязывает кожаный шнурок.

* * *

Моя птица с крыльями цвета заката. Она выворачивается из-под кисти, хватает за пальцы. Что такое, почему? Неужели мне придется?..

Письма неподвижно лежат на углу стола и разговаривают. Друг с другом или со мной. Они ждут. Уверенно ждут, потому что знают: я не отступлюсь. Ради этой птицы, которая хочет выбраться из камня. А раз так — стоит ли откладывать?

Мне отчего-то страшно притронуться к конвертам, но когда я осторожно беру стопку — ничего не происходит. Не падает небо, не стучится в стены гроза. Просто умолкает тревожный шепот. Слышно только поезд в долине: тук-тук, тук-тук, словно сердце… Усевшись на пол посреди мастерской, я раскладываю конверты перед собой, веером. Строчки с именами, адресами расплываются перед глазами. Что ж… Достаю один конверт наугад: он истрепался и весь оклеен марками. А еще он мягкий, будто набит ватой. Осторожно вскрыв его, я вынимаю за уголок тонкий шелковый шарф, на котором цветут южные цветы и летят яркие птицы. Письмо оказывается там же. Стоит проморгаться — чернильные пятна складываются в ровные, уверенные строки.

«Здравствуйте! Я едва смогла узнать ваше имя», — пишет неизвестная мне женщина. Рассказывает, как решилась круто поменять жизнь и уехать на юг, куда лишь недавно провели ветку железной дороги и где не носят шляпок и кружевных блуз. «Теперь я занимаюсь любимым делом — расписываю шелк, часто езжу верхом»…

Феникс на камне бьет крыльями. Теперь мне хочется добавить в них немного лазури, как на расписном шелке.

Из второго конверта выпадает прямоугольник плотной бумаги. Портрет углем: женщина с маленьким ребенком на руках. У женщины бледное лицо с резкими чертами, я не узнаю его, но, приглядевшись, замечаю в вырезе ее блузки авантюриновый кулон: фигурка в развевающихся одеждах идет на свет. На обороте одноединственное слово: «Спасибо».

В перьях феникса мелькает серебро — холодное, словно горная речка.

Третье: «Работаю я там же, но мы с женой взяли под опеку сиротский приют. И знаете»…

Четвертое: «…все еще тяжело, но теперь я нахожу в себе силы…»

Птица рвется из камня, поднимает голову и вот-вот закричит.

Я читаю одно за другим: продолжения чужих историй, начало которых я не всегда могу вспомнить. Улыбаюсь, смеюсь. Смахиваю слезы.

А кисти танцуют над палитрой, и мой феникс оживает пламенем.

Вот размашистый, почти детский почерк: «если вам нужна будет помощь — только скажите!»

Вот убористый, мелкий: «так благодарна вам за тот разговор».

И мягкий, с круглыми, ровными буквами: «Возвращайся, Майя!»

* * *

Маргаритки у забора покачиваются, дорога льется рекой до горизонта, собирая ручьи дорожек и троп. Один ручеек стекает с угрюмой серой скалы. Выступ у вершины — будто морда горного тролля: он не кажется злым, просто задумчивым.

Ветер гонит перекати-поле, шуршит выгоревшей травой и легкой желтой пылью. Слышны в этом шорохе шаги — тех, кто шел туда, наверх, и не дошел. И тех, кто дошел, кто стоял на вершине, смотрел на далекий горизонт, а потом сделал один шаг — и не вернулся. Те, не вернувшиеся, шепчут голосом ветра. Те, не дошедшие, оставили здесь не жизнь — эхо шагов.

Она замирает у одинокого столба с прикрученным к нему почтовым ящиком: словно незримая нить натянулась и не пускает дальше.

Сидит в пыли на дороге. Рисует в ней чудищ, похожих на людей. И людей, похожих на чудищ. Оглядывается на дом: маленький и одинокий, но у него уютная веранда с резными столбиками, барная стойка, столы, массивные табуреты, плед, забытый на спинке кресла.

Прекрасное место, чтобы попивать виски, глядя на проезжающие мимо поезда и закат над холмами. Чтобы спрятаться ото всех и рисовать своих чудищ. Скала — она никуда не денется. А чудища просятся под кисть, и она не может им отказать, не имеет права. Здесь так хорошо, тихо. И, кажется, никого нет.

Шаги, пыль взвивается облачками над протоптанной дорожкой. Против солнца виден лишь силуэт.

— Нравится здесь? — спрашивает голос сверху.

Она кивает в ответ.

— Тогда оставайся.

Прежний хозяин уходит: не к скале — к городу. Потертые джинсы, взъерошенные волосы, куртка небрежно переброшена через плечо. Широкополая рыжая шляпа.

Майя долго смотрит ему вслед.

Айнур Сибгатуллин

Джинн, джинсы, джин, Джини и Джон

— Ты трус, Джон Слоу!

Вжимаю голову в плечи и пробираюсь к выходу из салуна. Господи, пронеси. Ты всегда помогал мне избежать встречи с этим мерзким ублюдком Бьюфордом Далтоном — помоги и сейчас. Пускай он напьется в хлам и набьет морду другому бедолаге. Мне и так перепало от его подручных сегодня днем у реки. Господи, только не сейчас. И тем более не при Джини.

— А ну стой на месте, паршивый сын мула! Я к тебе обращаюсь, черт возьми! — Голос Бьюфорда перекрыл гвалт пьяных ковбоев и игривые смешки проституток.

В салуне повисла мертвая тишина. Именно в такой тишине перед грохотом выстрелов рождаются легенды о ганфайтерах. Только какой из меня ганфайтер? Я всего лишь ковбой и не хочу ни с кем ссориться. Обычное желание честного работяги, превратившее мою жизнь в ад. Ибо ковбой может быть кем угодно — мерзким подонком и шулером, насильником и палачом, отцеубийцей и бандитом, забирающим последние капли воды на дне фляги из рук умирающего в пустыне гаучо. Господь по имени Смит и Вессон отпустит любой грех, кроме одного — ковбой не может быть трусом.

Люди вокруг меня расступились, образуя круг. Может, все еще обойдется? Через улицу офис шерифа. В окно я вижу, как Джек Сандерс покачивается в кресле-качалке, попыхивая сигарой. Он любуется закатом, держа винчестер на коленях. Отталкиваю зевак и распахиваю окно.

— Эй, шериф! Мистер Сандерс!

— В чем дело, ковбой? — цедит сквозь зубы шериф.

— В салуне сейчас может произойти… кровавое побоище! — Я показываю в сторону барной стойки, возле которой отираются бандиты Бьюфорда.

Шериф, усмехаясь, вынул сигару изо рта и пустил кольцо дыма.

— Кровавое побоище? С тех пор как мы загнали апачей в резервацию, я только и мечтаю, чтобы оно случилось. Только сдается мне, джентльмены, я еще долго не увижу нечто подобное. А свои проблемы с пьяным сбродом ты уж как-нибудь реши сам, ковбой.

— Но, мистер Сандерс, вы же представитель закона! Я прошу вас о защите, шериф!

— Закон защищает слабых — женщин, детей, стариков и калек. Ты кто из них, парень?

— Я…

— Эй, ты! — Огромная лапища Бьюфорда схватила меня за шиворот и швырнула об стену. — Я, кажется, звал тебя. А ты решил, что на старика Бьюфорда можно не обращать внимания? Неужто ты обрел смелость, Джон Слоу? А то мои ребята рассказали, как они отобрали у тебя пару седел, сняли сапоги и хотели стянуть джинсы, да уж больно стало тебя жалко. А ты, значит, безропотно им все отдал. Так это правда, мистер Слоу?!

— Мистер Далтон, я прошу прощения… — начал было я, вставая на ноги, но удар в ухо снова обрушил меня на пол.

— Джентльмены! — Сапоги Бьюфорда, позвякивая шпорами, остановились у моего лица, и голос сверху продолжил: — Джентльмены! Да вы только послушайте, черт меня подери! Мои парни отделали этого субчика, вытрясли из него все, что могли, а он просит прощения! Может, ему понравилось и он хочет еще?

Салун огласился взрывом дикого хохота. Засмеялась даже Джини, которую тискал у барной стойки очередной клиент. Ее тонкий заливистый голосок я узнал бы из тысячи других.

— Бьюфорд, а ведь парень сегодня небось получил деньги у старика Финли за работу, — подал голос один из местных выпивох. — Может, он хочет с тобой поделиться, а? Ты уж тогда меня не забудь, хе-хе.

Меня рывком поставили на ноги и обыскали. Кошелек с золотыми монетами перекочевал в руки Бьюфорда. Весь мой заработок за три месяца работы. Его рыжие усы ехидно топорщатся.

— Ты ведь правда хотел со мной поделиться, мистер Слоу? — Бьюфорд достал револьвер и засунул его мне в рот. — Кивни, если я прав.

Комок застревает у меня в горле. Господи, на счету у банды Бьюфорда десятки убийств только в одном этом графстве. Неужели мне предстоит стать еще одной зарубкой на рукояти его пистолета? Я пытаюсь кивнуть. Только бы выйти отсюда живым. Бьюфорд убирает револьвер и, усмехаясь, кидает кошелек на стойку бара.

— Эй, Сэмми, — кричит Далтон бармену. — Мистер Слоу столь добр, что решил оплатить мои долги. Надеюсь, теперь мы в расчете, Сэмми?

— О, конечно, мистер Далтон, — бармен быстро пересчитал монеты и запер их в кассу, — мы очень признательны вам и эээ… мистеру Слоу, который любезно…

— О да, мистер Слоу сама любезность и доброта, не правда ли, джентльмены?! — Бьюфорд подмигнул своим приспешникам. — Такому человеку не пристало работать ковбоем! Ему бы очень подошло петь в церкви или вышивать крестиком, ха-ха! Кстати, какого черта мистер Слоу носит револьвер, а?

Бьюфорд срывает с меня пояс с кобурой. Тяжелый ствол падает на пол. Оружие отца. Я не помню, когда последний раз стрелял.

За окном раздается стук колес. У салуна останавливается повозка старьевщика Киндерли.

Бьюфорд довольно усмехнулся и поманил к себе торговца.

— Эй, мистер Киндерли, у меня есть для тебя хорошее предложение от мистера Слоу. Он очень жаждет избавиться от одной вещицы, которая ему абсолютно не нужна. А взамен он бы хотел взять что-нибудь эээ… более мирное и спокойное. Что-либо из домашней утвари: чайник, кастрюлю, чашки, баклажки. Короче, нет ли у тебя чего такого, а?

— Сэр, — Киндерли поправил сюртук и приосанился, — я могу порекомендовать вам и мистеру Слоу много прекрасных произведений искусства, но позвольте полюбопытствовать — на что вы хотите их обменять?

— Вот на этот ствол, старик. Револьвер, конечно, не ахти, модель старовата, но мы с мистером Слоу не будем особо придирчивы и с удовольствием возьмем взамен какую-нибудь вещицу.

— Сэр, в таком случае я рекомендую вам этот старинный кувшин, привезенный из Персии. Он не очень красив, но…

— Довольно, старик. Бери ствол и давай сюда свой горшок.

— Ну что, Джон Слоу, — Бьюфорд дает мне в руки замызганный грязный кувшин и подводит к дверям салуна, — мы славно повеселились и помогли тебе обрести счастье! Теперь не нужно переживать, что люди будут о тебе судачить — ведь ты больше не ковбой!

Бьюфорд дает мне пинка, и я лечу вниз, пересчитывая ступени.

— Возьми кувшинчик и дуй к девушкам. Можешь помочь им со стиркой и уборкой, ха-ха, — слышу вдогонку голос Бьюфорда. — Только не вздумай больше ходить в джинсах!

* * *

Я не помню, как долго я шел по прерии. Несколько часов. Всю ночь. Утро. День. Снова ночь. Комок в горле как будто был у меня с рождения. Я шел и шел, крепко сжимая ручку постылого кувшина. Всякий раз, когда я хотел избавиться от него, что-то останавливало меня. Наверное, я хотел испить чашу позора до дна. Хотел, чтобы каждый встречный тыкал в меня пальцем. Наконец, обессиленный, лег под деревом и тут же уснул. Мне снилось, как я перебил Бьюфорда и всю его шайку огромным мачете. Скормил по кускам всех их голодным койотам и аллигаторам. Как я въехал в салун на белом скакуне, бросил Джини через седло, и мы ускакали за поездом, идущим в закат.

Когда я проснулся, солнце стояло в зените. Я огляделся по сторонам — оказывается, я прошагал с пару десятков миль и переночевал недалеко от границы графства. Там, где начинается Гнилой каньон. Обычно я объезжал стороной эти места — травы здесь росло мало, зато койотов и змей хватало.

Чертовски хотелось пить. Мой взгляд наткнулся на злополучный кувшин — символ моего унижения и позора. Чертыхаясь, я швырнул его с размаха о камни, ожидая увидеть, как разлетятся в стороны осколки, но кувшин и не думал разбиваться. Мне даже показалось, что от удара треснул валун. Я готов был поклясться, что минуту назад на нем не было этой глубокой трещины.

А еще на поверхности заиграли зеленоватые искорки, а из горлышка заструился голубоватый дымок. Я попытался взять кувшин в руки и с криком отдернул ладонь — сосуд обжег пальцы. Из-под позеленевшей крышки кувшина все сильнее и сильнее струился дым.

Достаю из-за голенища сапога нож и поддеваю крышку. Она отскакивает, и поляна окутывается густым дымом, пахнущим смесью конопли и маиса. Я закашлялся и закрыл глаза. Черт подери, мало мне Бьюфорда, так еще и старьевщик подсунул какую-то дрянь, которой травят саранчу на полях.

Когда дым развеялся, я увидел старика в странном наряде. Я повидал немало всякого сброда в нескольких штатах: китайцев и мексиканцев, гуронов и цыган. Я встречал староверов из медвежьей России и переселенцев-бюргеров. Но неизвестно откуда появившийся старик был одет, как фокусник из цирка шапито. Да-да, именно в таком наряде выступал факир, из рукавов которого вылетали голуби и появлялись кролики. Интересно, откуда он взялся здесь — никак отбился от своих?

Старик тем временем несколько раз чихнул, увидел меня и вознес руки вверх. Он быстро забормотал на странном гортанном языке. Поначалу я ни слова не мог разобрать, пока он не щелкнул пальцами.

— Хвала Аллаху, мой господин, что выпустили меня из этого сосуда страданий и боли! Да продлится ваш род в веках и пускай…

Я замотал головой — я еще не слышал о миражах за пределами пустыни. Черт возьми, неужели старик из цирка сбрендил и зачем-то приплел сюда мой злосчастный кувшин?

— Мой господин, да простит Аллах мою дерзость, но я никоим образом не хотел вас напугать или прогневить! Я, смиренный раб лампы, джинн по имени Барак аль Хусейн ибн Рушди, буду рад служить вам, господин!

Раб лампы? Джинн? Кажется, я слышал это слово в детстве. Покойная матушка читала мне на ночь восточные сказки. Но откуда здесь, в прериях, могло взяться это сказочное существо? Да и вообще с чего я должен верить в байки заблудившегося факира из цирка?

Я прокашлялся и сказал:

— Послушайте, мистер. В паре миль отсюда есть железная дорога. Я могу проводить вас…

Старичок яростно замотал головой.

— Мой долг служить вам и исполнять любые ваши желания!

— Мистер факир, мне и так ужасно плохо…

— Смотря что считать ужасно плохим, мой господин! Что печалит вас, о мудрейший? — Старик склонился в поклоне.

Господи, а вдруг старичок — не тихий свихнувшийся факир, которого прогнали из цирка, когда он выжил из ума, а буйный головорез, перерезавший горло всем клоунам? И он набросится на меня, если я начну перечить?

— Эээ… мистер факир…

— Вы можете звать меня как угодно, мой господин, хотя в тех местах, где я вырос, меня звали Барак аль…

— О'кей, я буду звать тебя дядюшка Барак.

— Итак, мой господин, что за печальные мысли омрачают ваше лицо?

— Я был унижен и ограблен, дядюшка Барак. — Сбиваясь, я рассказал факиру мои злоключения.

Выслушав печальную повесть, старичок вознес руки вверх и сказал:

— О Аллах, воистину испытания, которые ты насылаешь на нас, делают нас сильнее перед встречей с Иблисом и его слугами. Ибо… — тут факир забормотал какую-то околесицу про своды небес, сладкоголосых гурий, ждущих за вратами рая, и сады, полные невиданных наслаждений. Сумасшедший факир, казалось, впал в экстаз. Я уже подумал, не дать ли мне потихоньку деру в ближайший перелесок, когда дедок лукаво улыбнулся мне и произнес:

— Не желает ли мой господин разделаться с дерзкими нечестивцами, посмевшими оскорбить его? Есть много способов и средств — огнедышащие драконы, змеи-молнии…

Похоже, старичок хотел научить меня цирковым фокусам — пускать огонь изо рта, глотать шпаги и прочей факирской дребедени. Только Бьюфорда этим не напугать, лишь разозлить. Джини, конечно, будет восхищенно ахать. Нет, это вряд ли мне поможет поквитаться с обидчиками. Спасибо тебе, дедушка, за твою доброту, но…

— Может быть, господин хочет превратить презренных злодеев в камень? Или… — Старик продолжал красочно описывать небесные кары, которые можно было обрушить на бандитов. Это стало порядком утомлять, и я вспомнил, что в цирке видел выступления силачей, борцов, боксеров. Да, боксеры. В салунных драках крепкие кулаки могли бы изрядно облегчить мою жизнь. Может, старик отведет меня к какому-нибудь знакомому цирковому силачу, и тот обучит меня нескольким апперкотам? Хотя… разве это меня спасет? Я ведь и мухи не обижу.

— Мой господин решил, как он разделается с негодяями, дерзнувшими унизить его?

Эх, сдается мне, что старик еще не скоро угомонится. Теперь главное — его не разозлить и чем-то занять, пока я не отведу его к местному доктору.

— Хорошо, дядюшка Барак, — я вздохнул, — тогда сделай так, чтобы я стал, эээ… лучшим боксером на всем Западе.

— Боксером? Не будет ли столь добр мой господин объяснить, что означает это чудесное слово?

Факир точно выжил из ума, если не помнит, с кем каждый вечер выходил на арену. Ладно, главное не выводить его из себя.

— Дядюшка Барак, боксер — это человек, который ударами кулаков может побить другого человека. А лучший боксер — это тот, кто может одним ударом сбить противника с ног, выбив из него всю дурь.

— Смотря что понимать под выбиванием дури, о мой господин! — ухмыльнулся в седую бороду старик. — Впрочем, ваше первое желание будет мною немедленно исполнено.

Факир что-то тихо забормотал, в воздухе вокруг него стал виться голубоватый дымок. Видать, старик хоть и спятил, но показывать фокусы не разучился. Мне показалось, что мои руки стали более мускулистыми и слегка увеличились в размерах. Господи, похоже, и я перегрелся на солнце. Или, может, хлебнул в салуне джина с лишком? Мои размышления прервал стук копыт. Из-за скалы выехало трое всадников. Я поморщился — подручные Бьюфорда. Вчера они тоже были в салуне и все видели. Подъехав ко мне, всадники спешились. Самый молодой из них осклабился, посмотрев на мой жалкий вид и кувшин в руках. Старичок куда-то исчез.

— Джентльмены, кого мы видим. Мистер, о, простите, мисс Слоу, наше почтение. — Троица загоготала.

Я почувствовал комок в горле и успел сказать:

— Послушайте, я вас не трогал, езжайте своей дорогой.

— Эй, мисс Слоу, вы что, решили указывать, чем нам заниматься? — парень подошел ко мне и схватил за рукав. Я слегка толкнул его в грудь, и, черт подери, ковбой отлетел, как пушинка, в сторону, ударившись головой о ствол дерева. Я смотрел на свою руку, сжимая и разжимая пальцы. Что это? Что со мной происходит? Как я осмелился?

Тем временем двое его товарищей подбежали к нему.

— Джим, глянь, Билл без сознания. — Один из ковбоев оглянулся на меня и потянулся к револьверу. Его рука вытаскивала пистолет из кобуры, когда мой кулак сломал его челюсть. Заорав от дикой боли, тот стал кататься по земле. Третий ковбой успел выхватить винчестер и стал палить в меня. Я успел перекатиться по земле и укрыться за выступом скалы. Господи, это что же, факир сумел так нафокусничать, что двое крепких парней Бьюфорда валялись на земле, избитые мною, человеком, который дрался последний раз с мальчишками в школе? Только вот с одними кулаками мне не победить бандита. Откуда-то из воздуха появился старичок.

— Доволен ли господин своим слугой? Удалось ли тебе выбить дурь из своих врагов?

— Доволен, дядюшка Барак, еще как доволен. Сейчас сюда примчится шайка Бьюфорда и отправит меня на небеса!

— Астагфируллах, мой повелитель! Приказывай, и сделаю так, чтобы ни один разбойник не сумел избежать твоей карающей десницы!

Я усмехаюсь. Кажется, я понял, в чем дело. В цирке я видел сеансы гипноза, когда люди на арене делали все, что им приказывал гипнотизер. Дедушка нахватался в цирке всякого, вот и сейчас меня через гипноз обучил боксу. Ай да дядюшка Барак, вот если бы ты еще не спятил, то цены б тебе не было.

Я попробовал высунуться — пуля чиркнула прямо над моей головой. Мерзавец явно хотел поквитаться со мной за товарищей, а если не сможет — отправится за помощью к Бьюфорду. Ну спасибо тебе, старичок. Если раньше я хоть мог остаться в живых, то теперь мне не дано и этого. Впрочем, если старик такой могучий гипнотизер…

— Дядюшка Барак, ты сказал, что выполнишь все мои желания?

— Мой господин, приказывай!

— О'кей, тогда сделай так, чтобы я стал лучшим стрелком на Западе!

— Смотря что понимать под лучшим стрелком, о светлейший! Господин хочет стать стрелком из лука, пращи или огнедышащих орудий?

— Огнедышащих, старик, черт подери, шестизарядных. Слышишь!

— Да, мой господин!

Зеленоватый дымок окутал меня. На краю поляны валялся без чувств избитый мной бандит, на поясе которого висела пара револьверов. Я досчитал до трех и побежал — терять мне было нечего. Теперь я был вооружен. Выждав момент, когда бандит перезаряжал карабин, я выскочил из укрытия и побежал в его сторону. Тот, оторопев от такой наглости, выхватил револьвер — я выстрелил первым. Через мгновенье я видел, как темное пятно расползается по его рубашке и он медленно оседает оземь. Черт возьми, неужто старичок и правда колдун?

Дядюшка Барак появился из ниоткуда в воздухе передо мной.

— Доволен ли мой господин своим рабом?

Я хмыкнул. Пожалуй, пришло время повидаться с Бьюфордом.

* * *

Я вернулся в город на закате. Приехал бы и раньше, но болтовня дядюшки Барака оказалась весьма занятной. Конечно, он так и не рассказал мне толком, чем занимался в цирке. А у меня в голове все никак не укладывалось — как такой способный фокусник и гипнотизер мог всерьез утверждать, что жил все эти годы внутри кувшина? Как жалко может выглядеть человек. Не приведи господь и мне сойти с ума в его годы.

По россказням старика выходило, что его заточили в кувшин много веков назад и бросили в волны Аравийского моря. И Барак поклялся служить верой и правдой тому, кто его освободит, и исполнять все его желания. Старик трясся рядом со мной на лошади и буквально умолял позволить ему осыпать меня золотом и бриллиантами, возвести дворцы сказочной красоты, привести в покои сладкоголосых и нежных гурий.

Судя по всему, дядюшка Барак мог мастерски гипнотизировать, но фальшивое золото и тому подобный обман вовсе не входили в мои планы. Я всего лишь хотел вернуть свои честно заработанные деньги, а потом отвести его в лечебницу или приют для умалишенных. А после назначить свидание Джини.

Остановившись за углом салуна, я слез с коня. Я достал револьвер из кобуры.

— Дядюшка Барак, а твой гип… то есть магическая сила до сих пор действует и я все еще лучший стрелок?

— Мой господин, — борода старика гневно затряслась, — ваш раб никогда бы не посмел отплатить столь черной неблагодарностью и позволить вам усомниться в моей преданности и силе, дарованной Аллахом! Ваши огненные стрелы поразят любого, кто…

— О'кей, дядюшка. Жди меня здесь и колдуй изо всех сил.

Я вложил револьвер в кобуру и быстро зашагал в сторону салуна.

У входа меня увидел один из ребят Бьюфорда и хотел было поиздеваться надо мной. Удар кулака отправил его в нокаут, и он влетел головой в двери, разнеся в щепки одну из створок.

Я вбежал вслед за ним и остановился у входа. В зале повисла тишина. Я огляделся по сторонам. Посетители салуна не сразу признали меня.

— Ба, кого я вижу. — Голос Бьюфорда раздался откуда-то сверху. — Мисс Слоу решила отдохнуть от стирки и перепихнуться с моим…

Пуля из моего пистолета попала ему точно в сердце. Бьюфорд успел удивленно посмотреть на красное расплывающееся пятно на груди и покатился вниз по лестнице, считая головой ступеньки. Члены банды потянулись к пистолетам, но никто из них не успел даже достать их. Двенадцать трупов лежали на полу салуна через две минуты после того, как я вошел.

На следующий день жители города избрали меня шерифом.

* * *

— О Джонни, милый, принеси, пожалуйста, чулки. — Голос Джини заставил меня оторваться от бутылки виски. Какая это была по счету бутылка? Пятая? Шестая? Эх, пора бы мне завязывать с выпивкой, но, черт возьми, как отказать, если все так и норовят угостить нового шерифа, такого славного малого, спасшего город от банды мерзавцев.

Джини принимала ванну. Неделю назад я забрал ее из салуна и поселил у себя. Хозяин не возражал, да и Джини была весьма довольна. Особенно после того, как я попросил джинна при помощи гипноза увеличить мою мужскую силу.

Внизу по улице сновали торговцы скотом, фермеры — их стало гораздо больше в городе с тех пор, как я покончил с бандой Бьюфорда. Деньги потекли в город рекой, горожане не уставали благодарить меня. А ведь еще пару месяцев назад я был никто. И вот теперь я вершу правосудие, и сам мэр, и судья, и все местные богачи заискивают передо мной. Они знают, как я могу поступить с тем, кто посмеет нарушить закон. И все это благодаря помешанному фокуснику-гипнотизеру.

Я с трудом поднялся с пола и на четвереньках пополз к кровати. Голова трещит, как будто с меня начали снимать скальп, да передумали. Перед глазами мелькают мушки, стены колышутся то вправо, то влево.

Я заполз на кровать и взял в руки охапку белья. Господи, я ничего в этом не понимаю, все эти крючочки, бантики, подвязки — эта женская амуниция заставляла сдвигать меня на затылок шляпу, когда я оставался наедине с Джини. Но, хвала Господу, в конце концов все всегда куда-то девалось, и я видел Джини такой, какой ее создал Господь. Чистой, непорочной, нежной и обольстительной.

Тихий кашель сзади заставил меня вздрогнуть. Че-ерт возьми, неужели кто-то из шайки Бьюфорда решил отомстить мне? Я попытался достать револьвер, но он самым подлым образом упал на пол. Поворачиваюсь на звук.

— Мой господин, ваш смиренный раб готов исполнить и дальше все ваши желания…

— Черт тебя возьми, эээ… дядюшка Барак, — говорю я, с трудом ворочая языком. — Да я эээ… чуть не отправил тебя к праотцам! Ик!

— О, простите, мой господин! Но сердце мое обливается кровью, когда я вижу, как вы бедствуете в этом забытом Аллахом месте, в то время как вы могли бы жить в сказочных дворцах, стоило бы только…

— Джони, кто это? — Джини вышла из комнаты, закутавшись в халат, и с интересом смотрела на диковинного старика.

— Эээ, милая, познакомься, это эээ… дядюшка Барак, он… ик!

— О бесценная госпожа, — бухнулся в ноги старик, — я смиренный раб…

— Джини, милая, эээ… этот чудак умеет, ну это, ты же помнишь, как в прошлом году к нам приезжал цирк? Ну, вот и он, ик!..

— Так вы факир, дядюшка Барак?

Старик нахмурился.

— Факир? О, вовсе нет, бесценная госпожа, я…

— Джини, тебя сейчас продует, эээ… пойди возьми плед и посиди у камина, ладно?

Джини пристально поглядела на нас со стариком и вышла из комнаты.

— Дядюшка Барак…

— Да, мой господин!

— Я очень благодарен тебя, ик! за… все. Но давай эээ… не будем ничего делать с дворцами и золотом, а?

— Но почему, мой господин? Неужели вы все еще сомневаетесь во мне?

Я покачал головой.

— Да пойми ты, старик, мне не нужны неприятности. Да, я лучше всех дерусь и стреляю. Тут без твоих, ик! эээ… способностей я бы ничего не смог. Но золото — этот обман, и все твои факирские способности, ик!

Старик насупился.

— Так господин считает, что я делаю — это обман?

Я достаю бутылку и допиваю из нее последние капли виски. Голова по-прежнему трещит, тошнота подкатывает к горлу.

— Мой господин, только прикажите, и я докажу вам, что я не презренный обманщик, а праведный джинн, способный исполнить любое ваше желание!

Черт возьми, у меня перед глазами начинают кружиться бабочки с чертиками, мой скальп снова вернулся на место, и теперь кто-то суровыми нитками пришивает его назад. Я протягиваю бутылку старику и говорю:

— Эээ… ну если ты такой… волшебник, ик! то давай… лезь сюда… и, эээ… я, может, и поверю, ик!

— Слушаюсь, мой господин!

Я закрыл глаза, проваливаясь в тяжелый сон. Последнее, что я успел запомнить, как я не глядя заткнул пробкой бутылку и положил ее под голову.

* * *

Ласковые прикосновения губ Джини разбудили меня в полдень.

— Джонни, пора вставать! Сегодня вечером на ярмарке открывают новую карусель — я хочу покататься с тобой, милый!

Я пытаюсь приподняться и тут же падаю обратно в кровать. Голова трещит, а тут еще что-то твердое под подушкой. Я протянул руку и достал пустую бутылку. Хотя почему пустую? Там вроде что-то еще осталось. Что это там внутри копошится? О, черт меня возьми! Я швыряю бутылку на пол и ударяюсь головой об стену.

Господи Иисусе, внутри бутылки, мне показалось, сидит мой злосчастный старикашка. Но этого не может быть!

— Джонни, милый, что случилось? — Обеспокоенная Джини с тревогой смотрит на меня.

— Там, там! — я трясущимися руками показал в ту сторону, куда укатилась бутылка. — Посмотри сама!

Джини решительно подходит к бутылке, подымает ее и несет ко мне.

— Ты видела, да?

— Джонни, там какой-то дым или песок. Вроде что-то мелькнуло. Хочешь, я открою?

— Нет!! Только не это, милая! — Я вскакиваю с постели и натягиваю джинсы.

— Что с тобой, милый? Что ты там такое разглядел? Мне кажется, что ты слишком много пьешь последние дни. Это как-то связано с тем факиром, что приходил вчера?

— О, еще как связано, Джини, еще как!

Путаясь в словах, я рассказал ей, как встретил дядюшку Барака, как он помог мне своими способностями и как вчера я предложил ему залезть в бутылку.

— Так ты считаешь, что все это цирковые фокусы? — задумчиво протянула Джини. — Ги-пноз?

— Хуже, Джини, хуже, — усмехнулся я, — с гипнозом все уже покончено. Просто у меня началась белая горячка, и мне мерещится всякая ерунда.

— Гмм… тогда тебе нужно срочно пойти к доктору Дженкинсу. Он как раз вернулся вчера с ранчо — девочки рассказывали. А бутылку — давай я заверну ее в бумажный пакет, чтоб ты никого не распугал и не разбил.

Через полчаса я сидел в кабинете у доктора и, трясясь от ужаса, рассказывал свою историю. Доктор Дженкинс внимательно меня выслушал, заставил показать язык, послушал меня через трубочку и даже постучал молотком по коленям. После всего этого он предложил мне сигару и сказал:

— Джон, то есть господин шериф, все это очень увлекательно, но я врач, эскулап, если хотите, и давно уже перестал верить в сказки.

— Так у меня действительно белая горячка?

— Пока трудно сказать. Но то, что вам нужно перестать пить, — мне это достаточно очевидно. Иначе завтра вам покажется, что в бутылке не человек, а стадо слонов.

— Доктор, но человек в бутылке — дядюшка Барак, выглядел так, будто взаправду там был! Вы сами гляньте! Может, это какой-то цирковой фокус?

Я достал из пакета бутылку и поставил на стол. Доктор затянулся сигарой и вопросительно посмотрел на меня поверх пенсне. Я бросил взгляд на бутылку — она была абсолютно пуста. Черт возьми, это вообще была другая бутылка. Неужели Джини перепутала?

— Я выпишу вам пилюли, мистер Слоу…

Я выскочил из кабинета доктора и побежал домой.

* * *

Я влетел в номер, где оставил Джини, и замер на пороге. Моя Джини сидела в кресле в дорогом парчовом платье, на голове сверкала алмазная диадема. На пальцах блестели изумруды и рубины. У ног Джини на груде золота лежал хихикающий дядюшка Барак, подбрасывающий к потолку пригоршнями золотые монеты. Черт возьми, все эти драгоценности были точь-в-точь как настоящие!

Увидев меня, Джини поначалу немного смутилась, но быстро пришла в себя.

— А, Джонни, милый, посмотри, что мне наколдовал дядюшка Барак. А еще он обещал построить дворец! Из белого мрамора!

— Джини, послушай, это все… это… один сплошной обман! Я же говорил тебе, что он факир из цирка, который при помощи гипноза может внушить что угодно! Вот и теперь тебе кажется, что все это на самом деле! Их даже как будто можно потрогать — ты ничем их не отличишь от настоящих!

Джини надула губки и скуксилась.

— Джонни, я хочу их себе оставить! И дворец хочу! А еще повозку из красного и черного дерева — дядюшка Барак обещал мне ее подарить.

Я посмотрел на старика, который зло ощерился на меня и прошипел:

— Отныне она моя госпожа! Это она освободила меня из этой смердящей бутыли, куда ты обманом меня завлек! О, моя бесценная госпожа, приказывай!

Я достал револьвер и навел его на старичка.

— А ну немедленно заканчивай свой гипноз и выметайся из моего города, черт тебя подери! А иначе я…

Я взвел курок, но тут мой пистолет превратился в ржавую железку и развалился в руках.

— Так, значит, да? — усмехнулся я и двинулся в сторону факира. Я успел сделать пару шагов, как почувствовал ужасную слабость во всем теле — я хотел схватить старичка, но не смог и свалился без сил на пол.

Джини встала с кресла.

— Джонни, милый, ты можешь называть это как угодно: фокусы, гип-ноз, обман — мне это все равно. Золото, бриллианты, изумруды и рубины, что я держу в руках, — все это теперь мое, и я хочу умчаться отсюда прочь! Да, дядюшка Барак? Ты обещал мне ковер-самолет, так где он?

— Слушаюсь и повинуюсь, моя госпожа!

— Я оставлю тебе немного золота, милый. Ни в чем себе не отказывай!

Ковер из-под моих ног выскользнул и взлетел к потолку. Джини послала мне воздушный поцелуй на прощанье и вылетела на ковре вместе с дядюшкой Бараком в окно.

Я лег на пол и захохотал. Эскулап был прав — это действительно белая горячка!

Я перевернулся на бок и подложил руку под голову. Скоро Джини вернется и позовет меня ужинать. Надо бы выспаться. Только чертовски неудобно лежать — груда золотых монет не самое лучшее место для сна.

Алекс Бор

Славные парни

Говорю вам — я это видел! Сидели Джордж Мид и Роберт Ли, играли в шахматы. Удивительное было зрелище. Я глазам не верил — неужто я их вместе видел? Самые достойные из людей!

* * *

Солнечное утро обещало теплый день. Лето в этом году стояло ласковым. Алан любил семейные и уютные завтраки на веранде. Мальчишки смеялись, уминая пироги, и отец говорил им, чтобы не подавились со смеху. Ливи — красивая, милая, просто умничка — сидела рядом с младшей дочерью, рассказывая, куда поутру туман уплывает. Алан в жене души не чаял.

Казалось Алану, что такая идиллия была и будет всегда. Он любил свою семью, дом, дело и даже хорошо думал о своих рабах на плантации.

Он листал газету. Заголовок в «Калифорния Таймс» гласил: «Состоялась дружеская встреча магнатов Ли, Гранта, Мида и Линкольна». Из статьи Алан заключил, что, вероятно, налоги станут выше, но и прибыли в этом году тоже стоит ожидать больше.

— Эти парни знают толк в бизнесе, — резюмировал Алан, обращаясь к Ливи. — Знают, как делать деньги.

— Они подарили нам мир и покой, — согласилась Ливи, — а Бог подарил нам воскресенье, чтобы мы ходили в церковь. Пора собираться…

Ливи ласково улыбнулась, и муж в ответ поцеловал ее в носик.

Воскресные походы в церковь — кто бы мог без этого? Это встреча друзей и знакомых, обмен сплетнями и новостями. Кто-то наверняка родился или женился. Где, как не здесь, можно познакомиться с новыми людьми, которые приехали в город?

И, конечно, проповедь. Она — своего рода волшебство. Сам голос священника полон магии и заполняет церковь умиротворением. Вот вы сидите дружными семьями на деревянных скамьях. Вот вы слушаете святого отца, а из окна мерцает утренний луч. Перед проповедью к священнику подходит самый славный парень в городе — к своему стыду, Алан никак не мог запомнить его имени, — улыбается и затем, чуть прищурившись, садится в первый ряд. А после проповеди — ну до чего славный парень! — помогает священнику: раздает прихожанам то брошюрки, то молитвенники, то цветы, то детям сладости.

Выходишь из церкви — как будто светом наполнился! И идешь с друзьями гулять, может быть, в город, а может — на пикник или в гости к кому. Любил Алан воскресенья!

— Славный день, — сказал Дэн.

— Светлый, — согласился Алан.

Они с Дэном много лет дружили. Алан даже и не помнил, как они встретились — точно всю жизнь знакомы были.

— Знаешь, — чуть тише сказал Дэн. — А новая девушка не пришла.

— Какая?

— Во вторник приехала. Так и не пришла.

— Откуда знаешь? — спросил Алан.

— Так поселилась рядом с нами, — сказал Дэн. — Славный парень тоже в наших краях был. К ней заезжал.

— Могло и случиться что-то, — предположил Алан.

— Могло… — Голос у Дэна совсем тихим стал. — Да не пойму я, Алан. Никогда раньше не видел ее… а вот так чувствую, что родня мне!

— Разобраться всегда можно! — находчиво сказал Алан. — Просто напоминает тебе кого-то.

Дэн в ответ лишь вздохнул тяжело.

Но всем пора уже было ехать на ранчо к Блейку — в это воскресенье отдыхали у него, и дети уже с радостными криками бежали к повозке.

Разве это не счастье? — размышлял Алан. Когда ты в ладу с друзьями, когда дело у тебя спорится, в семье твоей мир и никто не болеет, а мальчишки того и гляди скоро вырастут и станут отцу в делах помогать. Разве не счастье знать, что в городе твоем порядок, и так было и будет всегда. Знать, что у руля в стране толковые люди, и все живут в мире и достатке. И, Господи, какое же отличное воскресенье! И какое же вкусное печенье раздают детям — тайком Алан одну-две печенюшки из мешочка иногда себе доставал.

* * *

Алан не любил беспорядок. И потому не любил пятницы: в этот день происходило что-то необъяснимое.

Так было и сейчас.

Дэн позвал друга пройтись по городу и, может, заглянуть куда-нибудь. «Уже плохая идея», — подумал Алан, потому что бедняга Дэн дошел до того, что стал высматривать новую девушку.

— Я должен найти ее, — повторял Дэн. — Так, она почти не бывает дома…

— Ты следил за ней?!

— Так, она должна быть где-то в городе, — бормотал Дэн.

Они зашли в банк, на почту, к знакомому портному, в пару лавок. Алан вскользь справлялся о новой девушке, ибо его друг был слишком возбужден, чтобы спросить о чем-то тактично. Люди говорили, что в банк она заходила, в лавку тоже заглянула, в ателье заказала пару платьев. А в целом славная девушка — тихая, скромная. Может, у нее несчастье какое случилось, или нынче мужа ищет, поэтому и переехала в новый город.

Однако больше всего осведомлена была продавщица в овощной лавке:

— Ведьма она! Ведьма, говорю вам!

Тут вдруг у Алана ладони вспотели, и он от неожиданности выронил тыкву.

— Вот! А я что говорю, — продолжила розовощекая продавщица. — Не мужа и не работу она в наших краях ищет. Нет! К индейцам, гляди, приехала. Опыт перенимать. Чего же она месяц в церковь не ходит!?

Индейцев Алан тоже не любил. Никто их не любил. Они жили в своем поселке, милях в четырех от города. Говорили, что славный парень проведывал их порой. Но, видно, толку от того мало было. Наверное, молитвы и печенье индейцы не принимали в дар. Говорили, будто у них свои собственные есть. Представляете?

— Чего ты на людей наговариваешь, Салли! — К прилавку подошел муж продавщицы. — Чего тебе в голову придет?

Дэн и Алан с ухмылками переглянулись и пошли прочь.

— Ведьма, — рассмеялся Дэн и ударил себя в лоб. — Так, я остолоп. Может, правда что-то у нее случилось? Заеду завтра да и разузнаю, в чем дело.

Алан согласился с приятелем, что так будет лучше всего.

И так, проходя от лавки к лавке, приятели нагуляли аппетит и зашли в одно очень неплохое место. Называлось оно незамысловато — «Два зайца». Ходили слухи, что прежний хозяин заведения некогда убил одним выстрелом сразу двух зайцев. В доказательство у входа на тумбе, резной и лакированной, стояли их чучела. Стояли ровненько, глядя друг на друга.

— Мне кажется, — с улыбкой заметил Алан, — что один другому подмигивает. Мол, все, нам конец, брат…

Но Дэн ничего не ответил. Он уставился на зайцев, как будто первый раз видел.

— Ты чего? — спросил Алан.

— Она! — Дэн схватил друга за локоть.

— Точно, она! Но ты мне сейчас руку выкрутишь! — Алан вырвался из крепких пальцев Дэна. — Обычная девушка…

Дэн молчал и смотрел на девушку. Ну и Алан глядел на нее. Лет двадцать пять, невысокая, рыженькая. Выглядела и правда скромно, даже немного чопорно. Платье простое, зеленое, с высоким воротом и неширокой юбкой.

— Домашнее платье, домашняя девушка. Ведьма? — иронизировал Алан.

— Я знаю ее!

Однако Алан настолько уперся в своем мнении, что девушка совсем обычная, что не мог признаться себе, что и ему она кажется очень знакомой. Настолько знакомой, что ладони похолодели. Настолько, что подойди он сейчас к ней, тотчас узнает запах ее рыжих волос.

— Что мне делать? — спросил Дэн.

— Иди домой. Здесь тебе точно делать нечего, — ответил Алан.

— Я, так, подойду к ней…

— Все, тебе пора домой!

Алан едва уговорил друга уехать домой. Что ж не похвастаться? — пару раз Алан спасал друга от греха распутства, чем и гордился. Себя же считал грехам неподвластным.

«А вдруг и правда ведьма?» — подумал он и, обернувшись, увидел, что девушка вышла на веранду салуна и стояла в метре от него.

— Вы так тихо ходите!

— Простите, не хотела вас напугать.

Она прошла мимо и, подобрав юбки, спустилась по ступенькам.

— Мой друг уехал. Устал совсем за день, — продолжил Алан.

Она вовсе не смотрела на него. Стояла у крыльца и даже головы не повернула.

— Мисс. — Алан браво подошел к ней, нарочно, чтобы оказаться у нее перед глазами. — Никто не знает в нашем городе, как вас зовут.

— Какой же тут секрет? Элисон.

Она посмотрела на него с улыбкой. Алан готов был поклясться, что в глазах у девушки горел огонь. И еще больше он готов был поклясться, что видел ее раньше!

— Добрый вечер, мисс Элисон, Алан, — прервал их разговор славный парень.

— Скоро? — сухо спросила у него Элисон.

Тот в ответ кивнул.

Если бы попросили Алана сейчас описать славного парня, он не смог бы этого сделать. Как он выглядит? Обычно. А сколько ему лет? Можно и тридцать дать, но так же уверенно можно дать и пятьдесят. Может быть, есть какие-то особенности в его одежде? Ровно никаких. Он весь — ну совсем никакой! Просто славный парень! Очень добродушный — это можно было решить по морщинкам, расходящимся от глаз. Однажды встретив такого человека в толпе, вы никогда его не заметите и не запомните. Вы пройдете мимо. И никогда не вспомните.

Алан тут же подумал спросить его имя. Но это выглядело бы очень неудобно и неприлично после стольких лет знакомства. Должно быть, его звали Джон или Джей. А может быть, Бобби или Гарри. Какие имена невозможно запомнить? Какие имена похожи на все остальные?

Ох, как не любил Алан пятницы!

По пятницам происходило то, что у Алана не укладывалось в голове. Вот идут по улице двое мужчин, навстречу друг другу. И сразу же набегает толпа зевак. Всем непременно хотелось увидеть магию. И вот все стоят, смотрят, и чего видят, сами не понимают. И эти двое мужчин — хмурые-хмурые, чернее ночи, злые и уродливые от этой злости. И вдруг раз — один падает. И не встает.

К тому, кто остается стоять, подходит славный парень и что-то ему шепчет, похлопывая по плечу.

А к тому, кто лежит, подходит священник и закрывает ему глаза.

Ничего понять невозможно! А тут еще Алану индеец попался. Не пятница, а черт знает что! Алан обернулся и увидел, что Элисон плачет, закрыв лицо руками. Это совсем разозлило Алана — никто же не плачет! — и в таком настроении он немедленно отправился домой.

Вот дома — радость, покой, светлые лица, порядок во всем. Это он любил. Как и все люди.

* * *

Алан сидел у себя на веранде, листал газету, не читая, и ничем себе помочь не мог. А его друг нашел утешение — купил фотокамеру и спасался фотокарточками.

Алан спрашивал себя об одном и том же. Почему Элисон плакала? Никому это и в голову не пришло! Почему она спросила у славного парня, скоро или нет, и откуда ему был известен ответ? Никто не знал, в какую пятницу и в какое время мужчины пойдут по улице. И кто они вообще были, эти парни? Что-то происходило в городе. Что-то могло поменяться. А Алан терпеть не мог любых изменений и любых неясностей.

Но еще чаще вспоминал он глаза Элисон. Никакие карточки не помогли бы ему. Нужно было ехать в город…

Вероятно, Алана могло бы спасти чтение книг по ведению хозяйства. Или про магию и ведьм. Но не в книгах, а в реальности он познакомился с ведьмой. Хотя порой ходил кругами и не знал, стоит ли подходить к ней. И были первые разговоры. И первый стыд, когда он поздним вечером пятницы вернулся домой к жене…

Все было ново, но и настолько же все знакомо. Иногда Алан сидел и просто разглядывал ее ресницы, смотрел, как двигаются серо-зеленые глаза Элисон, как она дышит, как улыбается уголком тонких губ. Он разглядывал светлую кожу ее лица, обрамленную ржавыми прядями. Он смотрел, как ее тонкая рука, сквозь кожу которой просвечивались вены, помешивает ложкой кофе. Если он садился чуть ближе, то чувствовал запах ее волос — так пахнет жженая шерсть, мнилось ему, так пахнет ведьма. Это все было настолько знакомо Алану, что ему казалось, что он знал это в прошлой жизни. Но — просыпался утром дома, обнимал жену и понимал: нет, никакой другой жизни у него не было и нет, кроме этой.

Он невзлюбил воскресенье, священника, проповедь, перестал есть печенье и радоваться небу, выходя из церкви.

Он полюбил пятницу с ее непредсказуемостью, непонятностью, полную серыми людьми — Алан научился различать их в толпе зевак, сизым сумраком, снующими индейцами, в вечернем свете тоже серыми. Пятницу, полную тайных взглядов, жестов, ритуалов. И Алан, досмотрев ритуал с падением от начала и до неминуемого конца, седлал коня и мчался к Элисон.

Несколько раз к Алану подходил славный парень и, чуть щурясь, — вот откуда эти морщинки! — спрашивал: «Что думаешь?» Или: «Что скажешь?» А один раз спросил: «Что чувствуешь?» Алан молчал — он не знал ответа. Или придумывал что-то вежливое. А потом ему понравилась неизвестность, и он перестал выдумывать — только смотрел. Но и этим он говорил очень многое. Алан просто не знал, что именно он рассказывает о себе своим молчанием.

* * *

Осень превратила пыль в грязь, разбросала сухие листья. Казалось, во всем царил хаос. Все было неправильно. Несчастливо. Не так, как у всех. Алану мнилось, что он ведет вовсе беспутную и бессовестную жизнь. Летом он еще искал отговорки, чтобы седлать коня и ехать в город. Сейчас, после сбора урожая, дел было много, и иной раз он даже не предупреждал, что собирается в город. Алан дома стал чувствовать себя чужим человеком.

Но — не в объятиях Элисон. Алану приезжать бы к ней тихо-тихо, ведь ее сосед — его хороший приятель и мог бы легко все понять. Но Алан так не делал. Он мчал, загоняя коня. И уезжал Алан тоже под грохот копыт.

— Кто ты, девочка? Почему я так хорошо тебя знаю? Само мое тело помнит тебя…

Она молчала. Он спрашивал ее про индейцев. Она молчала. Он спрашивал про славных парней. Она не отвечала, только поджимала губы. А иногда и сама спрашивала:

— Неужели ты совсем ничего не помнишь?

И, услышав отрицательный ответ, довольно сама себе улыбалась.

Алан тогда обнимал ведьму крепко-крепко, утыкался губами в ее волосы, и чудилось ему, будто он вдохнет еще покрепче и вспомнит… непременно вспомнит… Что-то далекое, ранящее, родное, то ли настоящее, то ли будущее, то ли прошлое. Он боялся потерять Элисон. Боялся, что когда-нибудь придет и не найдет ее в доме. И нигде не найдет. И думал он, что если ее не будет, то и его жизни не будет.

Не только к Элисон Алан сбегал из дома. Иногда он седлал коня и доезжал до реки, за которой жили индейцы. Спешивался и ходил туда-сюда. Он не знал, бывала ли Элисон за рекой. Он не знал, стоит ли ему переходить реку. Но иногда он видел индейцев на том берегу. Тогда они молча приветствовали друг друга кивками. И ни Алан, ни индейцы не говорили ни слова. Стояли и смотрели через реку. Как будто сквозь друг друга.

Однажды Алану показалось, что вот в таком молчании индеец указал ему в сторону. Алан обернулся. Из-за кустов торчала голова жующего лося. «Никто не станет указывать на лося», — подумал Алан. И вдруг услышал удаляющиеся шаги. Он замер. И дождавшись, когда шаги стихнут, с криком вскочил на коня и помчался прочь. Он летел через поле, через рощицу и никого не встретил. Только въехав в город, Алан отпустил коня и просидел в «Двух зайцах» весь вечер.

Он решил, что должен пересечь реку. Там ведь должен быть мост, не так ли? Или спросить у кого лодку? Думая так и заглушив алкоголем страх, решительность и стыд, он вышел, держась за уши зайцев, и, медленно проплыв в темноте, обнял коня. С первого раза обнять не получилось, и Алан плюхнулся на колени.

— Он там, — услышал Алан шепот за углом.

И не обратил бы на эти слова внимания, если бы в ответ не услышал мурчание. Ее, ведьмино, мурчание! И он пополз, став самим слухом в этой адской темноте. Он миновал, не очень успешно, угол — он же поворот в подворотню, — и замер. Она! Она, эта кошка, эта ведьма, целовала славного парня! Он хотел убить обоих, но не мог даже подняться на колени.

* * *

Разозлившись на ведьму, Алан старался не думать о ней. Зато решил перейти через реку. Так нужно было — мнилось ему. Через реку должна быть переправа! Не придумав ничего лучше, Алан собрался в следующую пятницу проследить за индейцами, которые приходят посмотреть на спектакль.

В толпе Алан наугад выбрал индейца — высокого, седого. Наблюдал за ним весь вечер, затем шел следом. А выйдя к реке, потерял индейцев из виду и неожиданно для себя обнаружил, что это они шли за ним.

— Что тебе нужно от нас? — спросил седой старик.

— Хочу знать, как перейти на ту сторону, — спокойно ответил Алан.

— Зачем?

— Я чувствую, что… — Тут Алан запнулся.

— Неужели ты чувствуешь что-то, кроме радости?

«Как глупо!» — подумал Алан.

— Вы представления не имеете, что я чувствую! — крикнул Алан.

— Что же? Назови чувства!

Алан молчал. Он не знал, как они называются. Ни одного из того ощущения, что наполняло его сейчас. Ни ярости, ни страха, ни гнева, ни решимости. Он не находил нужных слов.

— Я думаю, что я болен, — наконец ответил он.

— Как и все ваши, — ухмыльнулся старик.

— Вы возьмете меня с собой?

— Отчего нет?

И через реку появился мост. И все индейцы прошли по нему. И Алан следом за ними. Он уже не удивился мосту, который появился, как по желанию колдуна.

Наутро, проснувшись, Алан прошелся немного за окраину индейского поселения. Смотрел так далеко, как видели глаза — до самого горизонта. Вернувшись в поселок, он только попросил воды — ему больше ничего не хотелось. К нему подошел седой индеец и спросил:

— Тебе нравится то, что ты видишь?

— Если ты говоришь о небе, горизонте, лесе, птицах, — то да, нравится.

— А что тебе не нравится?

Алан скривил улыбку. Он давно перестал отвечать на вопросы, на которые не знал ответа. А теперь не хотел отвечать даже на те, на которые у него ответ был.

— А что, если дело не в небе и птицах? Что, если все, что ты видишь, неправда?

— Иногда мне хотелось бы… — Алан замолчал, не зная, как продолжить.

— А если всегда? — спросил индеец. — Ты хотел бы узнать правду?

Алан понуро опустил голову. И молчал.

— Глупый, я могу вернуть тебе тебя, а ты забиваешь голову гнусными сплетнями!

«Ему все известно!» — мелькнуло в голове у Алана. И он спросил:

— Кто такая Элисон? Ты можешь мне рассказать?

Индеец молча отвесил ему подзатыльник.

— За что? — спросил Алан, хватаясь за голову.

— Я шаман. Я верну тебе тебя, — повторил старик и отвернулся. Он смотрел в ту же сторону, куда несколькими минутами ранее смотрел Алан. На горизонт, небо и птиц.

— Хорошо. Я согласен.

— Побудь здесь день-другой…

— Не могу! У меня семья…

— Подумай, — как будто не услышав Алана, продолжал шаман. — Потому что если они узнают, что ты все вспомнил, они убьют тебя.

— Что это значит? — спросил Алан.

— Ах да, — пробормотал себе под нос индеец. — Ты же не знаешь и не можешь бояться…

Старик ушел к самому большому вигваму, подозвал соплеменников, и они долго переговаривались, глядя на Алана.

Что, если счастье человека в проповедях, воскресных прогулках, в неведении, в незнании слова «смерть», в незнании других эмоций, кроме радости? Но кто так решил? У кого есть право распоряжаться тем, что чувствует человек, что он помнит и каким ему быть? А кто имеет право распоряжаться воспоминаниями и заявить — «нет, я хочу, чтобы он все вспомнил»? Кому можно решать, что отнимать у человека? Но разве не большая ответственность решать, что возвращать ему? Вернуть право быть собой — это ли не воистину самое гуманное и самое жестокое, что возможно сделать с человеком?

Если бы этот человек, Алан, был счастлив, — тогда большой грех исцелять его. Но он… Он вечно пьян запахом волос. Они пахнут его жизнью. Прошлой. А в настоящей он даже не знает слова «умирать». Он так и будет ходить вечно пьяным и таскаться за шлюхой и ведьмой. А всего месяц назад он смотрел на светлое небо и верил, что счастлив. Пока совсем недавно слезы не покатились в чернющую грязь ночи. Но не о женщине он плакал — о себе. Ему нужно встать с колен. Ведь совсем недавно так многие вставали, глядя на него!

Алан лежал на земле и рыдал, закрывая лицо руками. К нему подошел седой шаман и спросил, что тот видит.

— Небо, — ответил Алан. — Небо…

И, чуть помолчав, спросил:

— Они убьют меня?

— Если узнают или поймут, что ты все вспомнил.

Алан поднялся и обнял индейца.

— Как мне благодарить тебя?.. А моя жена? Она может все вспомнить? А мои друзья? А другие люди?..

Но старик снова перебил Алана:

— Возьми этот мешочек. Когда вернешься домой, скажи, что у тебя была лихорадка и индейцы выходили тебя. Иди. Подумай день-другой. Но если обмолвишься, что мы вернули тебе память, знай — они придут к нам…

— Я понял, — покорно сказал Алан.

* * *

— Ливи. — Алан целовал жену, ее носик, ее светлые волосы. И ничего не чувствовал. — Ливи…

Он смотрел на нее, точно на куклу. Улыбающуюся, умненькую куклу. В ней не было ничего от той женщины, на которой он женился десять лет назад. Он знал совсем другую Ливи: властную, непокорную, с ее языка могло и острое словцо сорваться. Алан и полюбил Ливи такой. У них росло двое сыновей, и их нужно было отправлять в школу, но двенадцатого апреля тысяча восемьсот шестьдесят первого года началась Гражданская война.

— Что с тобой, Алан? — Ливи нежно поглаживала волосы мужа.

— У меня много работы, — отстранился Алан. — Я должен ехать в город.

Дела и правда были, но перед отъездом Алан зашел к себе в кабинет.

«Где все? — подумал вдруг он. — Где хоть что-то, связанное с войной? И почему… война ведь не закончилась?» Алан принялся перебирать все, что попадалось ему под руки: бумаги, ящики, шкафчики и полочки. Ничего — ни одного упоминания о войне. А она как будто… оборвалась, под Геттисбергом. Очень, очень смутно Алан помнил последний бой. Воспоминания — как обрывки. Вот его солдаты. Вот враги. А вот бойня. А потом — священники со своими печеньями и молитвами. И вот вдруг из Теннеси Алан переезжает в Калифорнию… Откуда у него этот дом? Эти плантации? Вот он вспомнил воскресенье… И тут в его память врезались слова Элисон: «Ты что-нибудь помнишь?» Она ничего не забыла. Эта ведьма все помнила!

Машинально взяв с собой бумаги, — Алан не знал, имеют ли они вообще смысл и были ли они настоящими, — он вышел из дома и пришпорил коня.

«Ведьма! Бог мой, да ведь я сам окрестил ее так!» — вспоминал Алан, летя по серой грязи. Он называл Элисон, если то было ее настоящее имя, чертовкой. Эта рыжеволосая, с хитрецой в глазах, немного угрюмая девушка была, вероятно, шпионкой. Может быть, северян. А может быть, чьей-то еще. Алан встретил ее за пару месяцев до прерывания (да, именно так!) войны. Она, потупив серо-зеленые глаза, готовила в их лагере под Геттисбергом. И утверждала, что ищет брата, и обнималась со всеми офицерами. Ведьмой он назвал ее потому, что многие вились вокруг нее, хотя внешность была у нее самая обычная. И еще потому, что она всегда что-то мурлыкала, помешивая еду над костром. А шпионкой Алан счел ее потому, что она совсем легко, даже не глядя на солдата, угадывала его чин, и за то, что она ни у кого ничего не спрашивала — Элисон садилась рядом с солдатом, и тот сам ей все рассказывал. Женщинам ведь не интересны разговоры о войне? Но она же искала брата!

* * *

— Элисон! — Алан барабанил в дверь. — Открой!

— Не шуми так, — ласково сказал она, приоткрыв дверь. — Входи…

Алан был настолько зол, что не мог смотреть на нее — он сразу вспоминал подворотню. От гнева сжал кулаки.

— Элисон, кто ты? — Алан схватил ее за худые плечи.

— Ты злишься? — с удивлением заглядывая в его глаза, спросила она. Он не должен был знать этого чувства, а она высматривала ответ.

Что ж, его молчание и взгляд выдали его.

— Ведьма, кто все эти люди в городе? Почему война кончилась? Ты — кто?

— Как ты вспомнил? — Она попробовала вывернуться.

— Это твой запах… — Он только крепче держал ее.

— Тебя лечили индейцы, — сказала она. — От лихорадки. Или?..

— Богом клянусь, я убью тебя, если не скажешь!

Она молчала.

— Мои жена и дети сидят дома, как улыбающиеся болванчики! Я считаю лучшим приятелем Дэна — человека, который на моих глазах убивал моих солдат! Элисон, Богом клянусь!..

Чем опасна магия в руках неопытного человека? Он ненароком может навредить себе или окружающим.

Чем опасна магия в руках умудренного человека? Он нарочно может навредить себе или окружающим.

Элисон не называла имен и говорила коротко и просто. Пока идет война, почему бы не воспользоваться слабостью целой страны? Те, кто пришли с южных островов, были очень сильными магами и за три дня поработили и южан, и северян, подменив людям память. Дали им стабильное состояние. И радость. Но чтобы заклятие не развеялось, они подкрепляли его в каждом приходе молитвами, светом и едой. Все так просто. Все довольны. И так всего несколько магов правят страной. У них есть прислужники — славные парни, которые иногда появлялись в городах, близ которых живут непокорные индейцы, и присматривают за жителями. Ну на всякий случай… А в пятницу… что происходит? Это тоже славные парни делают? Да. Они выбирают наугад двух мужчин. Заставляют их поссориться. Разрешают вспомнить гнев и убийство. И они стреляют друг в друга. Один умирает — по-настоящему. А того, кто выжил, возвращают в «разум». Они это так называют. И он ничего не помнит… Но… зачем??? Они так развлекаются. Просто развлекаются… Я не понимаю, зачем… А Элисон — твое настоящее имя? Да. Ты врешь. Я видел тебя с тем парнем! Я люблю его. А меня? Молчишь?.. Я-то тебя не смог забыть. Молчишь?.. Ты — ведьма? Нет. А индейцы? На них не действует магия. Поэтому их загнали за реку… и в другие резервации. Убить их? Зачем? Ну, может быть, как решат… они…

— …но вот тебя, Алан… — Она ухмыльнулась уголком губ.

«Она ведь может… убить?»

— Ты скажешь ему? — после долгой паузы спросил Алан.

Он молчал и гладил ей шею.

— Ты же скажешь ему? — Он сжал ее шею. — Ты скажешь!

* * *

Алан смотрел, как Элисон растирает связанные лодыжки.

— Я чувствую источник магии, — сказал шаман, — туда и надо идти. Ты пойдешь со мной?

— Пойду, — ответил Алан. — Но если мы покинем город, нас хватятся?

— Так и будет, — кивнул индеец. — Но я попробую сбить их со следа.

— А если мы не дойдем?

— Не ступивший на дорогу не дойдет, — спокойно проговорил индеец.

Он был шаман, седой и старый. Молчаливый и верный Судьбе. Он знал, что если не уничтожить заклятие, то те, кто подчинил себе страну, рано или поздно придут и за индейцами. Но если заклятие исчезнет — индейцев все равно изживут или загонят в резервации. Но уже другие. Его народ ничего не выигрывал, и, наверное, шаману не стоило спешить и помогать Алану. Но его так поразил этот капитан южан, который был обречен проиграть войну, но отчаянно верил в Конфедерацию и ее солдат, что, вероятно, у него тоже не было выбора. Он тоже был обречен, но верил в свой народ. А во что верят те, чьими слугами являются славные парни? Наивно думать, что только во власть и деньги. У них должна быть своя правда. Иначе они не стали бы победителями.

Индеец указал на Элисон:

— Как с ведьмой поступим?

— Оставим здесь.

— Нет, — громко сказал шаман, — она ведьма. Ей не место в нашем селении. Она никому не навредит, только пока я рядом.

Алан хотел было рассмеяться — неужели индеец в это верил? Но понял: он не верил, а знал.

— Ты можешь возвращать память, — сказал Алан. — Вероятно, ты можешь и отнимать ее. Ну пусть забудет, что я все вспомнил. И вернем ее в город, к «славному» парню. У них ведь такая возвышенная любовь. — Алан ухмыльнулся.

— Если там, куда ты смотришь, ты не видишь своей любви, это не значит, что там нет никакой любви. Это значит, что ты плохо видишь.

Алан недовольно шмыгнул.

— Кстати, — сказал Алан, — давно хотел спросить — как твое имя?

— Белый Глаз.

Тогда Алан посмотрел в глаза индейца — и увидел белые зрачки.

Старый шаман был слеп.

* * *

Из города вели две дороги — на север и на восток. Белый Глаз сказал, что надо идти на восток. Они выехали с Аланом вдвоем, верхом на лошадях, взяли с собой небольшой запас еды, денег и воды. У Алана был кольт. У индейца — амулет. Они двигались не торопясь. Индеец знал: при любом исходе они проиграют. Но он не боялся серых прихвостней, которые были порождением чужой магии. Он вообще ничего не боялся.

Алан ни о чем не думал, он любовался просторами, то и дело насвистывая «Голубой флаг» или «Дикси»:

«О, я хотел бы оказаться на земле хлопка,

Старые времена здесь не забыты,

Оглянись, оглянись, оглянись! Земля Дикси!»

В прошлой жизни он, капитан армии Конфедерации, собственной кровью писал историю войны. Пламенными и сердечными речами он заставлял солдат идти за собой. В бою он был бесстрашен как черт, — настолько храбр, что, казалось, под ним земля дрожала и закипала. Он был славен в отечестве своем!

… Они ехали на восток — туда, где вставало солнце.

* * *

За время пути Алан преобразился. Он вновь стал радоваться небу и солнцу. Смотрел, бывало, по утрам на рассвет, на то, как расходились по небу от горизонта первые лучи, как поднималось торжественно светило. Он питался лишь хлебом и водой, но вдруг раздобрел. Алан слушал пение птиц, и оно наполняло его сердце и душу радостью. Он радовался всему живому и самой жизни. Алан был счастлив. Когда они заходили в какой-нибудь город, чтобы купить хлеба, кукольные люди тянулись к нему и говорили потом кому-то из соседей, что встретили сегодня славного парня и разговаривали с ним, и он так вежлив, так приветлив!

Удивляло Алана лишь то, что индейца люди не видели. Смотрели и не видели. Нет, он не пользовался магией. Они просто никогда раньше не встречали индейцев, поэтому и не могли его увидеть. А вот настораживали Алана те, которые здоровались с Белым Глазом. Он скорее старался с ними распроститься и идти дальше.

— Куда теперь? — спросил Алан, когда индеец остановился и сказал, что они почти пришли.

— В этот город.

— И что ты думаешь? — спросил Алан.

— Что у меня есть силы, чтобы избавить мир от их магии.

— Нам предстоит уничтожить источник магии? Какой-нибудь артефакт? Амулет?

— Что амулеты без людей? Всего лишь амулеты…

— Значит — людей? — догадался Алан.

Старик не ответил. Алан дернул поводья, и напарники молча продолжили путь.

— Погоди. — Вдруг Алан резко остановил лошадь. — Магия перестанет действовать сразу?

Индеец кивнул.

— И все сразу все вспомнят?

Белый Глаз молчал.

— Но… Если это произойдет, то снова начнется… продолжится война?

Ответом снова стало молчание.

— Сейчас люди ходят счастливые, как бестолковые болванчики. А мы вернем им не только память, свободу, но и… Войну?

— Идем? — спросил Белый Глаз.

* * *

Так вот, сидели Ли и Мид, играли в шахматы. Я-то, простой лакей, как раз дверь открыл, чтобы гостя представить. И вдруг Ли побелел, уставился на Мида. И, без того прямой, выпрямился еще круче! Я не понял, что у господ происходит, но как-то занервничал сразу и подумал: «Мат, наверное?»…

Михаил Савеличев

Серебряные башмаки калибра 44

Распятый пес

То, что Фред Каннинг издали принял за освежеванного кролика, оказалось трупиком собачонки. Шкурка висела на столбике ограды, поблескивая черными кудряшками.

«Словно флаг», — подумал Фред. Он готов был биться об заклад — песика обдирали заживо, а когда за лапки и шею приколачивали к табличке «Ферма Д. Смита», несчастное животное еще дергалось.

— Кагги-карр! — каркнула сидящая на ограде ворона. Огромная встопорщенная птица, с черными глазами-бусинами и перепачканным клювом. Следы на трупе песика не оставляли сомнения в том, кто полакомился его внутренностями.

Рука рейнджера легла на револьвер, пальцы стиснули поводья Ганнибала. Впрочем, тот стоял неподвижно, жадно впитывая солнечные лучи. Последние часы они двигались сквозь желтый туман, изрядно истощив аккумулятор, и теперь скакун восполнял энергию.

Хлопнув крыльями, ворона с хриплым криком взлетела и быстро превратилась в еле заметную точку в безоблачном небе.

Проводив ее взглядом, Фред посмотрел на кукурузные и пшеничные поля Джона Смита и саму ферму — двухэтажный домик, загоны для свиней и коров, приземистый птичник и еще несколько хозяйственных построек. Клочья тумана обрывками войлока лежали тут и там на полях, но небо и горизонт расчистились. Вдали пролегла бритвенная линия между плодородной землей и пустыней. Песок сменял зелень сразу, без переходов. А где-то там, за пустыней, высились неприступные горы.

Фред поправил прицепленную к кожаному жилету бляху с девизом: «Волшебству здесь не место», вытянул из чехла винтовку и положил поперек седла, дабы немедленно пустить в дело, если дело подвернется. А оно обязательно подвернется. Распятый песик на шутку, даже весьма глупую, не походил. Он принадлежал Элли, которую в округе считали записной сумасшедшей, а то и вовсе ведьмой. Хорошо, что в последнее время она не приставала к встречным-поперечным с дурацкими рассказами о Волшебной Стране, которая якобы лежала по ту сторону пустыни и гор и где она, Элли, побывала, когда ураган унес домик-фургончик, в который девочка забежала за песиком. Вот этим самым.

Желтый туман по-всякому действует на людей, и удивляться сумасшествию дочки Смита не приходилось. Будь на месте Джона он, Фред, следа бы его в здешних местах не осталось, как только началась чертовщина с туманом, а особенно с тем, что туман приносил с собой в богом забытые прерии. Собрал бы пожитки, взял жену, детей в охапку и бежал куда глаза глядят. И черт с ней, с Депрессией, когда миллионы таких же перекати-поле толпами двигались по дорогам Севера и Юга в поисках работы. Жизнь дороже.

Однако фермеры считали иначе. Желтый туман превратил скудную почву в чернозем, пшеница и кукуруза превосходили по урожайности самые плодородные земли Юга, а за мясом съезжались скупщики со всей страны, поначалу и не веря, будто убогий Канзас способен на подобные чудеса. Вслед за скупщиками тянулись банковские клерки, предлагая кредиты на выгодных условиях, за ними — продавцы разнообразных товаров, начиная от одежды и заканчивая сельскими машинами. Вот только безработные со всех концов страны, пораженной тяжелой экономической болезнью, сюда не торопились. Если не сказать больше — обходили Канзас стороной. Словно чуя — дело в штате нечисто.

Нечисто.

Фред вздохнул, сдвинул рычаг, и Ганнибал послушно затрусил к ферме. Каннинг вслушивался в свист горячего ветра, который порывами накатывал из пустыни, но не мог различить ни единого знакомого звука. И от этого становилось тревожнее. Не мычали коровы, не хрюкали свиньи, не стучала молотилка, не хлопали двери, не раздавались зычные окрики Джона Смита, подгоняющего деревянного батрака.

Фред часто бывал у Смитов, не совсем понимая, что же его тянет к ним. Джон, в свою очередь, охотно привечал юного рейнджера и в шутку называл женихом, впрочем, разумно не уточняя, какая из двух дочерей — Элли или Энни — его невеста.

В последнее посещение фермы Каннинг видел чудище, оживленное порошком, который столяр Джюс, несмотря на неоднократные предупреждения шерифа, готовил из таинственного растения, занесенного на грядки все тем же желтым туманом. А потому Фред сразу признал его, а вернее, то, что от него осталось.

Посреди кострища, обезобразившего детскую площадку младшей дочери Смитов Энни, торчала обугленная башка дуболома, как называли поделки Джюса сами фермеры. На ней застыла жуткая ухмылка. Воткнутые рядом руки, сделанные из корней дерева, сжимали и разжимали корявые пальцы, хотя от тела дуболома ничего не осталось — все прогорело.

Фред соскочил на землю, взял ружье на изготовку и приблизился к кострищу. Втянул ноздрями воздух. Огонь погас недавно. Еще курился дымок. А следовательно, тот, кто это сотворил, мог затаиться поблизости. Но где сам Джон? Анна? Элли и Энни?

Кроме вони кострища, Фред почувствовал нечто еще — тяжелое, неприятное. Сердце забилось сильнее, по вискам потянулись струйки пота. Запах шел из распахнутых ворот коровника. Фред переступил порог, поводя дулом ружья из стороны в сторону, не сомневаясь, что сначала выстрелит, а затем будет разбираться — правильно ли поступил. В загонах громоздились туши коров и овец, изрубленные так, словно над ними потрудился сумасшедший мясник. В птичнике всем курам и уткам свернули шеи.

Жуткая расправа с животными должна была подготовить Фреда к увиденному в доме Джона Смита, но бандиты превзошли себя.

Фред зашел с двери, ведущей на кухню, а оттуда в зал, где стоял большой обеденный стол, а в углу громоздилось пианино — невиданная роскошь, которую могли позволить лишь зажиточные фермеры.

Они оказались там.

Джон Смит. Тетушка Анна. Маленькая Энни.

Отсутствовала только Элли.

Пугало-душитель

Бандитов — трое. Совершив жестокую расправу, они прихватили Элли и ушли — цепочка следов обнаружилась на дороге по другую сторону фермы. Следов, каких Фред еще не встречал. Но прежде чем пуститься в погоню, следовало придать земле тела убитых.

На заднем дворе он выкопал неглубокие могилы, опустил в них завернутые в простыни тела Джона Смита, Анны и крохотной Энни, присыпал землей. Достаточно, чтобы ночью из пустыни не явились падальщики. Если удастся вызволить из рук бандитов Элли, она похоронит родных с подобающими церемониями.

Затем Фред передвинул рычаг хода на самую быструю рысцу, и набравший изрядный запас солнечной энергии скакун бодро запылил по дороге. На вершине очередного холма Фред остановил Ганнибала, извлек из переметной сумки очки и через их изумрудные стекла внимательно осмотрел местность.

До прихода желтого тумана здесь простиралась прерия. Плоская, блеклая, туго натянутая до горизонта. Ничто не укрылось бы на ровной как стол поверхности. С тех пор все изменилось — полосы пшеницы и кукурузы перемежались островками и островами зелени — иногда всего лишь низкорослых кустов, а порой и деревьев, чьи верхушки переплетались, создавая внутри жаркий и влажный сумрак. Никто не ведал, как подобное возможно — чтобы за десяток лет в сухом и пустынном Канзасе возникли самые настоящие леса. Как никто не знал, откуда пришел желтый туман.

Стекла окрашивали местность в густой изумрудной цвет, и казалось, все вокруг заполнила вязкая субстанция. Очки позволяли видеть следы — пузырчатые линии, где тонкие принадлежали птицам и мелким животным, толстые — людям и скоту. А также существам, которые не относились ни к тем ни к другим, ибо вряд ли можно назвать людьми чудищ, которые поднимались по склону далекого холма, чью вершину скрывал лес.

Фреду показалось, будто рассмотрел маленькую фигурку на спине одного из чудищ. Он снял очки, поднес к глазам бинокль, но поздно — бандиты исчезли среди деревьев.

До леса они добрались, когда солнце почти скрылось за горизонтом. Ганнибал, ощутив близость ночи, стал вялым, старался двигаться медленнее. Фред подстегивал его, но электрический скакун упрямо сбавлял ход, перейдя с рыси на шаг, а затем и вовсе принялся останавливаться на каждой поляне, словно предлагал наезднику разбить лагерь именно здесь.

— Давай! Не ленись! Заряда в батареях достаточно! — Фред дергал рычаг, пришпоривал, но скакун окончательно заупрямился и встал как вкопанный. Оглядевшись, рейнджер вдруг приметил среди деревьев полянку, на которой притулился ветхий, покосившийся фургон. Такие канзасские фермеры давным-давно использовали под жилища.

Фред продрался сквозь кусты и подошел ближе. Фургон основательно врос в землю, стены и крыша изрядно поросли мхом, однако на приоткрытой двери можно было разобрать размашистую надпись мелом: «Меня нет дома». Сидящая на ветке уже знакомая огромная черная ворона с умными глазами-бусинами внимательно смотрела, как Фред медленно обошел фургон, попытался заглянуть сквозь грязные оконца, а затем остановился перед дверью, размышляя: входить или нет?

— Кагги-карр! — будто в насмешку каркнула ворона, Каннинг вздрогнул, невольно оглянулся на птицу, и тут дверь домика распахнулась, на пороге возникла огромная тень, чернее черного, лишь глаза углями светились в кромешной тьме.

Фред отпрянул, одновременно выхватывая револьвер, но запнулся и упал бы, однако тень протянула руку и вцепилась в горло. В нос ударил удушливый запах сена. Мягкие цепкие пальцы стиснули шею. Хотелось шире раскрыть рот и втянуть хоть капельку воздуха, но в хватке душителя чувствовался большой опыт. Он не давал Фреду ни единого шанса, удерживая на весу, не позволяя упасть, пока жертва не задохнется.

Проклятый револьвер все-таки вылез из кобуры.

Фред спускал курок, всаживая в душителя пулю за пулей, но они будто вязли в стогу. С каждым выстрелом мягкие пальцы усиливали хватку, глаза Фреда застлала пелена, темный лес, фургончик, сидящая на ветке ворона и откуда-то взявшееся огромное чучело, какие фермеры устанавливают на полях отгонять птиц, хороводом закружились вокруг Каннинга. Запахло дымом, пугало внезапно занялось огнем, огоньки побежали по его кафтану, из прорех повалил густой дым, а затем чучело вспыхнуло.

Жестяной потрошитель

Утром Фред осмотрел, что осталось от чудища. Немного: обгорелые лоскуты зеленого бархата, сапоги из мягкой кожи, клочки сена да жутковатая смесь отрубей, иголок и булавок, будто ведьмино убойное варево для скотины.

Понятно, что пули не могли причинить вреда соломенному пугалу, пока сухая трава не вспыхнула от раскаленного металла.

Возможно, дело обстояло так: банда, захватившая Элли, заметила погоню, и одно из чудищ, неуязвимое для пуль, осталось здесь, в засаде. Огонь, его уничтоживший, — всего лишь счастливая случайность. Иначе лежать бы Каннингу со свернутой шеей, как покусившейся на урожай вороне.

Единственное, что смущало Фреда, — зачем чудище вытаскивало из фургончика посуду? Она так и валялась в траве — несколько тарелок, чашка, ложка и вилка. Можно подумать, пугало пришло сюда лишь для того, чтобы взять столовые принадлежности для Элли, а тут на беду появился Фред. Трогательная забота о пленнице, чью семью они безжалостно вырезали… Нет, невозможно!

Каннинг плюнул на дымящиеся остатки пугала и расстегнул ширинку.

Ганнибал тем временем напитался утренним солнышком. Пока Фред собирал пожитки, все вокруг заволокло желтым туманом такой густоты, какой рейнджеру не доводилось видеть.

Пришлось повязать платок, вытканный из волокон рафалоо, чтобы не надышаться ядовитыми испарениями, вызывавшими мучительный кашель. А для защиты глаз надеть очки, чьи стекла обрамляли каучуковые ободки, плотно прилегавшие к коже.

К счастью, электрический скакун успел накопить достаточно солнечной энергии и бодро отправился в путь. Сначала они следовали еле заметной тропинкой, затем копыта Ганнибала зацокали по твердому, и Фред с изумлением увидел, что они выехали на широкую дорогу, выложенную желтым кирпичом. От нее веяло волшебством, и сложись обстоятельства иначе, Фред ни за что бы по ней не поехал. Но сквозь очки увидел повисший над дорогой густой след — несомненно, тех, кого преследовал.

Лесу, согласно карте, давно следовало смениться кукурузными полями, однако деревья становились выше, гуще росли колючие кустарники, а лианы, что тянулись от ствола к стволу, неприятно походили на огромных питонов. И если бы не дорога из желтого кирпича, Фред и Ганнибал вряд ли продрались бы сквозь чащобу.

Царила гнетущая тишина — ни шума ветра, ни птичьего гомона, только доносился то справа, то слева знакомый вороний крик: «Кагги-карр!» Фреду неимоверно хотелось, чтобы огромная птица попалась на глаза — всадить пулю.

Ганнибал понурился и прядал ушами так, словно не был искусственным, и под шкурой прятались не провода, не хитроумные электромеханические движители и батареи, а мясо и кости. Затем скакун вскинул голову, пару раз тряхнул ею, чуть не вырвав поводья из рук Фреда, повернулся, кося глаз на наездника, и глухим баском сообщил:

— Река близко.

Фреда больше изумило не то, что электрическое создание заговорило, а собственная реакция на столь поразительный факт — он и бровью не повел, продолжая восседать в седле, намотав на руку поводья, а другую положив на приклад карабина.

Ганнибал тем временем продолжил:

— Всегда хотел узнать — что означает моя кличка? Наверное, это имя величайшего героя? — Скакун гордо вскинул голову, приосанился, если подобное можно сказать о четвероногом создании.

— Да… — Фред смущенно кашлянул. — В своем роде весьма известного…

— Он был воителем? — допытывался Ганнибал, не оставляя шанса уклониться от малоприятного признания, но тут деревья расступились, пахнуло влажной прохладой, и вот что случилось в считаные мгновения.

Через реку переправлялось чудище на огромных паучьих лапах. Помесь паука и льва выглядела настолько мерзко и жутко, что Фреду показалось, будто сердце, бухнув пару раз, остановилось, а тело покинули всяческие силы — ни шевельнуться, ни отвернуться. На спине чудовища распласталась крошечная фигурка — Элли! За собой паучий лев тянул на сплетенных лианах плот, на котором громоздилось еще одно чудище — закованный в стальные латы гигантский рыцарь. Он опирался на громадный топор, чье зазубренное лезвие, словно кровь, покрывала ржавчина.

Фред вскинул ружье и выстрелил, целясь в лапу с многочисленными сочленениями и покрытую жесткими отростками. Но пуля рикошетом попала в одну из лиан, и та лопнула.

Плот поволокло вниз по течению, а Железный человек подхватил топор, занес его над головой и бросился в речной поток, явно намереваясь порубить Фреда на куски. Вода доходила ему едва до колен. Каннинг вновь вскинул ружье, скакун замер, давая всаднику прицелиться. Поколебавшись, Фред навел мушку на место, где грудь чудища украшала нелепая заплата, и стрелял до тех пор, пока искореженная пластина не отлетела, открыв нечто красное и округлое. Рейнджер не дал себе и мгновения рассмотреть странный предмет. Выстрел, алые клочья в стороны. Железный человек замер, затем накренился, все еще держа занесенный топор над башкой, украшенной жестяной воронкой, и как подорванная башня рухнул в воду.

Город Оз

— Что у него было в груди? — спросил Ганнибал.

— Не успел разглядеть, — неохотно ответил Фред, тем самым второй раз не открыв электрическому скакуну всей правды. В первый — когда сказал, будто имя Ганнибал носил великий древний воитель, а не знаменитый на все графство людоед, завлекавший на ферму случайных путников, дабы приготовить из них жаркое. А то, что Фред углядел в груди Жестяного Потрошителя, было сердцем. Тряпичным сердцем. Его-то и разорвала пуля, тем самым убив и железное чудище. Скорее всего, в этом предмете заключалась магия, оживлявшая Жестяного Потрошителя.

Скакун остановился, и Каннингу показалось, что разговорчивое создание сейчас уличит его во лжи, но тот задумчиво произнес:

— Добро… по-жа-ло-вать… в го-род о-о-оз… Пять-сот… трид-цать… жи-те-ле-й… Ос-но-ван…

— Постой, что ты говоришь? — изумился Фред.

— Я читаю, — с достоинством ответил скакун и стукнул копытом по валяющейся у обочины табличке. Когда-то она висела на столбе, отмечая начало города, но кто-то или что-то сбило ее оттуда.

— А его название что значит? — полюбопытствовал скакун, вновь застучав копытами по дороге из желтого кирпича. — Оз? О-о-оз… — протянуло электрическое сознание, и Фреду послышалось: «Зло-о-о-о…» Он поежился.

— Ничего, — ответил рейнджер. — Надеюсь, что ничего.

Городишко ничем не отличался от десятков других таких же, исправно снабжавших фермеров, ковбоев и случайных перекати-поле скудным набором удовольствий — выпивкой, жратвой, игровым салуном, совмещенным с борделем.

Но Фред ощущал — с этим Оз не все в порядке, в очень серьезном непорядке, однако пока не мог понять — что именно. Следы последнего из чудищ — кошмарной помеси громадного паука и льва — Фред про себя так его и прозвал — Паучий Лев, в чьем плену оставалась Элли, вели прямиком в Оз. По обочинам дороги тянулись характерные дырчатые отметины паучьих лап. Чудище, несомненно, побывало в Оз, однако городок оставался подозрительно тих и пустынен, словно ничего не произошло, и утомленные ночными развлечениями гости и жители мирно почивали — кто в кроватях, кто в гостиничных койках, кто на сеновале, а кто и просто мордой в грязи на заднем дворе салуна. Нет, не так должен выглядеть муравейник, в который забрел кошмарный жук.

Ганнибал чувствовал то же самое, что и Каннинг. Перестук копыт по желтому кирпичу звучал не столь уверенно, по крупу перекатывала дрожь. Не скажи Фред скакуну, что его назвали в честь великого военачальника, электрическое создание остановилось бы на дороге, не желая пересекать границу Оз.

Первое, что увидел Фред, — множество веревок. Городок был опутан ими, словно жители, все как один, вознамерились вывесить сушиться все имевшееся у них белье. Лишь приблизившись, Фред понял свою ошибку. То были не веревки. Нечто белесое, витое, с торчащими волокнами и влажно поблескивающее. «Паутина!» — догадался Фред. Где Паучий Лев, там и паутина. Нечего и думать продолжать путь верхом сквозь ее сплетения. Фред колебался — не оставить ли Ганнибала, пусть поджидает, заряжаясь энергией на ярком солнышке, но скакун принялся усиленно прядать ушами, тем самым выражая даже не страх, а ужас. Вряд ли бы он остался.

Фред спешился, взял ружье и процедил:

— Идешь за мной… след в след…

— Копыто в копыто, — так же тихо пробасил мул.

Мертвецов Фред поначалу принял за мешки с кукурузной мукой, настолько плотно тела опутала паутина. Но затем углядел торчащие из клубков головы с одинаковой гримасой удушенных — выпученные глаза, разинутые рты, языки, распухшие и почерневшие. С каждым домом, с каждой улицей их становилось больше и больше.

Вдруг Фреду показалось, будто одно из тел шевельнулось, и он, взведенный, словно курок револьвера, безнадежно царившей вокруг смертью, рванулся к кокону и… И все же задел паутину!

Резкий свист, будто удар хлыста. Подсечка, и Фред, стреноженный, обрушивается на землю, а некто в голове отчаянно кричит: «Только не двигайся! Не двигайся!», и он, собрав волю в кулак, лежит кулем, хотя инстинкт истошно вопиет: «Беги! Сопротивляйся!» Липкое и ледяное спутывает лодыжки, колени, стягивает ноги так, что еще немного, и кости захрустят. Так вот что со всеми случилось! Они пытались вырваться, дергались, сопротивлялись, тем самым заставляя паутину туже опутывать тело, пока легкие уже не могли набрать ни капли воздуха.

— Ганнибал! — выкрикнул Фред, электрическое создание перемахнуло через паутину, лягнуло задними ногами, из копыт выдвинулись спрятанные там лезвия, уже не раз спасавшие Фреда и скакуна от волков, и Каннинг ощутил, как ледяная хватка ослабла. Ноги свободны! Он откатился в сторону, попытался вскочить, но мышцы онемели.

— Хватайся! — Фред вцепился в гриву, и электрическое животное потащило рейнджера за собой.

Остановился скакун только на площади, куда сходились улочки Оз и где располагались самые важные заведения — салун, совмещенный с публичным домом и гостиницей, и банк, деливший здание с офисом шерифа и тюрьмой. Дабы впервые прибывшие в городок сразу узнали местоположение того, что могло понадобиться, и того, чего следовало всячески избегать, в центре площади имелся столб с указателями.

К столбу было примотано громоздкое тело.

Паучий лев

Нож рассек паутину, тело кулем обрушилось на землю. Существо застонало, скорчило заросшую шерстью морду, открыло глаза — круглые, будто пуговицы, черные, без просвета радужки и белка. Паутина так облепила одежду, что пришлось срезать с существа плащ, в который оно куталось. И тут рейнджер испытал потрясение, обнаружив крылья — огромные, кожистые, которые, ощутив свободу, расправились, попытались взмахнуть, но тут же опали, тряпками распластались по пыли. Знаменитый бандит Уорра, наводивший ужас на весь Канзас и чья физиономия украшала отделения шерифов штата, не был человеком.

Широкополая шляпа Уорры откатилась под копыта Ганнибала. Скакун вздрогнул и попятился, а Фред сообразил, почему главарь банды никогда не расставался с головным убором — у него отсутствовала половина черепа. Макушку венчал золотой шлем, украшенный резьбой — множество фигурок крылатых существ, похожих на обезьян — хвостатых, длинноруких, с массивными челюстями.

Уорра застонал. Фред его обыскал, но не обнаружил ни пистолетов, ни ножей.

— Пр-р-р-роклятая… др-р-р-рянь… — просипел Уорра.

Фред вытянул из кобуры револьвер, показал бандиту:

— Я могу освободить тебя, но ты должен кое-что рассказать.

— Др-р-рянь… пр-р-робила… дыр-р-ру… — продолжил Уорра, не отреагировав на слова Каннинга. — Др-р-рянь… умр-р-р-рет…

— Что здесь произошло? Кто это сделал?

— Уор-р-ра… пр-р-ришел… р-р-р-разор-р-рвать… др-р-рянь… др-р-рянь… скр-р-р-рылась… Уор-р-ра… пр-р-риманил… др-р-рянь… р-р-резал… р-р-родных… др-р-ряни… Уор-р-ра… стр-р-рашен… мудр-р-р… др-р-рянь… вер-р-нулась… мудр-р-р… Уор-р-ра… — В груди бандита жутко заклокотало, на черных губах запузырилась кровавая пена. — Др-р-рянь… пр-р-ризвала… др-р-рузей… с др-р-ругой… стор-р-роны… р-р-радуги… др-р-рузья… р-р-раздавили… Уор-р-ру… Уор-р-ра… х-р-р-рабр-р-р… Уор-р-р-ра… мудр-р-р… Ф-р-р-ред… — Каннинг вздрогнул, услышав свое имя. — Фр-р-ред… пр-р-ризовет… бр-р-р-ратьев… Уор-р-ры… кр-р-репче… кр-р-рыло…

Уорра сделал движение, будто тянулся к голове, и затих. Ни шепота, ни клекотания. Ничего. Фред склонился и осмотрел золотой шлем бандита. Ощупал. Одно из крыльев на боку шлема имело люфт. Нажал сильнее, внутри щелкнуло, раздался отвратительный визг, будто на лесопилке, из-под края шлема брызнули кровь, ошметки кожи, осколки кости, и он отвалился от головы мертвеца, обнажив мозг.

Дорога из желтого кирпича вела дальше. Кукурузные и пшеничные поля сменились привычной Фреду прерией — желтовато-красной, с редкими проплешинами жухлой травы и кустарников. Будто вновь оказался в детстве, когда не было желтого тумана, чудовищ, рейнджеров, электрических скакунов, крылатых бандитов, пугал-душителей, жестяных потрошителей, а однообразный пейзаж прерии изредка нарушали фермерские домики из снятых с колес фургонов.

— Извини, Ганнибал, нам обязательно нужно догнать их, — сказал Фред и передвинул рычаг на максимум. По телу скакуна прокатила дрожь, голова вскинулась, электрическое животное припустило с такой скоростью, какая сделает честь беговой лошади.

Переметные сумки Фред бросил в Оз рядом с телом Уорры. Вряд ли что-либо в них пригодится в погоне. К чему лишняя обуза? Ружье, револьвер, патроны да золотой шлем Уорры — все, что он взял. Главное — настигнуть Паучьего Льва.

И Элли.

Элли прежде всего.

А где-то высоко над скакуном с всадником летела черная точка, издавая «Кагги-карр!»

Они нагнали их на границе Великой пустыни. Кошмарное чудовище — помесь льва и паука — лежало на брюхе, скребло по песку лапами, а Элли всматривалась в пустыню, будто пыталась увидеть далекие Кругосветные горы. Наверняка и она слышала топот копыт, но обернулся только Паучий Лев, уставился на Фреда и скакуна глазами-буркалами, во множестве рассыпанных по львиной морде. Лапы чудища напряглись, приподняли массивное тело над раскаленным песком. Оно изготовилось к прыжку, но Элли удерживала его.

Фред стянул с лица повязку, сплюнул густую, черную от пыли слюну. Вытянул из-за пояса флягу, глотнул. Достать оружие? Такому чудищу пули что дробины.

— Зачем ты убила жителей города? — Говорить было трудно, в горле першило. — Это Уорра и его бандиты расправились с твоей семьей. В чем виноваты остальные?

Паучий Лев взрыкнул, но Элли ласково погладила его и, не оборачиваясь к Фреду, сказала бесцветным голосом:

— Они смеялись надо мной… всякий раз, когда я приходила и рассказывала о Волшебной стране… обзывали дурой… кидали камни… дурные мальчишки… затащили в свинарник… было очень больно…

— Ты ошибаешься, Элли. — Фред облизнул сухие губы. — Ты никогда не бывала и не могла быть в Оз! Его жители ни в чем не виноваты!

Элли пожала плечами.

— Какая разница? Этот город, другой… Все такие. Назвали меня шлюхой… и сказали, чтобы я больше не появлялась… а мне… мне некуда идти…

— Что произошло на ферме? Зачем туда явился Уорра?

— Уорра пытался отобрать мои серебряные башмачки.

Элли повернула голову, и Фред увидел ее щеку, обезображенную шрамами.

— Он сказал, башмачки пробили дырку из Волшебной страны в наш мир. И волшебство проникает в Канзас, превращаясь во зло и чудовищ. Он угрожал убить, если не отдам башмачки. Но я не отдала. Сбежала и привела из Волшебной страны своих друзей…

— Пугало-Душителя, Жестяного Потрошителя и Паучьего Льва?! Хорошие у тебя друзья, Элли! — не удержался Фред.

Паучий Лев разинул пасть, и Каннинг отшатнулся.

— Мир людей искалечил их, — горестно сказала Элли. — Уорра прав… Канзас превратил доброго и милого Страшилу в душителя, сердечного Дровосека в Потрошителя, а Смелого Льва в паука… Если бы Уорра не убил маму, папу и Энни… — голос девушки вновь выцвел до блеклости неба над пустыней, — я бы вернула ему башмачки.

Элли опустила руку, державшую лапу Паучьего Льва, повернулась к Фреду и сказала:

— Смелый Лев, убей его.

Кагги-Карр

Фред не сомневался, что умер. Смерть похожа на сон, разве не так? Только в предсмертных муках, как и во сне, может привидеться, будто некто сует в ваш разинутый, пересохший от агонии рот нечто округлое, мягкое, а затем бьет твердым и острым в подбородок, заставляя стиснуть от резкой боли челюсти. Брызжет невообразимая сладость и свежесть!

М-м-м-м… так вот ты какая, смерть!

— Открой глаза, глупый мальчишка, кагги-карр! И ешь виноград сам, птицы не приспособлены кормить людей, знаешь ли. Кагги-карр!

Ворона сидела у него на груди, и там же лежала кисть винограда. Фред застонал, потянулся к ягодам губами, ухватил одну, вторую, поднял руку — не согнать птицу, а поднести виноград ко рту. Ворона наклонила голову набок и с иронией смотрела черными бусинами глаз. Затем взмахнула крыльями и перелетела на ближайший камень.

— Кагги-карр! Успела вовремя, — сообщила ворона. — Иначе яд Паучьего Льва тебя прикончил бы. Нет лучше средства от отравления и заклятий, чем виноград, растущий в долине Кругосветных гор. Древняя карга Виллина еще не полностью выжила из ума и способна на дельный совет.

Вполуха слушая болтовню птицы, Фред прикончил кисть, поискал глазами вокруг себя, но больше ничего не обнаружил. Да и вряд ли ворона могла принести больше. Впрочем, ему стало лучше, гораздо лучше. Он расстегнул рубашку и посмотрел туда, куда вонзились ядовитые когти чудища. Ничего! Ни единой отметины!

— Спасибо… птица… — с трудом выговорил Фред.

— Кагги-Карр! — каркнула ворона и пояснила: — Это мое имя, к твоему сведению, глупый мальчишка. Птица! Кагги-Карр! Не забывай, ты обращаешься к первой отведывательнице блюд дворцовой кухни при дворе правителя Изумрудного города Страшилы Мудрого!

— Не имею чести вас знать… — пробормотал Фред.

— Не имею чести, — передразнила Кагги-карр. — Видать, крепко тебе память отшибло в Стране рудокопов! Неужто ничего не помнишь, глупый мальчишка?

Фред попытался встать. Голова кружилась, но ноги держали, а руки, до того ходившие ходуном, будто исполняя дикую пляску, обрели твердость. Власть над телом возвращалась. Ворона тем временем перелетела на другой камень — повыше, как раз такой, откуда могла посмотреть Фреду в глаза. Взгляд умных черных бусин пробрал до глубины души.

— Вижу-вижу, — задумчиво пробормотала птица, — сонное волшебство еще крепко держит тебя… но сила винограда ослабит и эти цепи… как бы глупый мальчишка не наделал больших глупостей…

— О чем ты говоришь? — Фред с трудом заставил себя оторвать взгляд от Кагги-карр и принялся разглядывать место схватки с Паучьим Львом.

От Ганнибала мало что осталось. Бросился ли отважный скакун на защиту хозяина или Паучий Лев разорвал его по приказу Элли, но там и тут Фред видел клочья коричневой шкуры, блестевшие на солнце шестерни и прочий металлический хлам.

— Не повезло твоему другу, — сочувственно сказала ворона. — Он храбро сражался, но куда ему против Льва и Элли… Кагги-карр! Вот уж не думала дожить до времени, когда придется… — Она не договорила. — Ты хоть понимаешь, глупый мальчишка, что происходит? Или после усыпительной воды мозги твои так и не проснулись? Ты помнишь Волшебную страну? Плен у рудокопов? Кагги-карр! Впрочем, мне тоже, старой вороне, ума пора занять. Кто такое вспоминать захочет?! Страну подземных рудокопов… бр-р-р! — Перья вороны встопорщились.

Фред подошел к останкам скакуна, пошевелил их носком сапога.

— Ты что-то путаешь, ворона, — сказал он. — Я никогда не был в Волшебной стране.

— Может, и Элли целку не ты сломал? — ядовито вопросила птица. От подобной грубости, да еще из клюва нелепой вороны, Фред развернулся, пальцы привычно опустились туда, где должны были торчать рукоятки револьверов, но нащупал лишь пустоту. Тогда он подхватил из-под ног камень и запустил в Кагги-карр. Не упорхни та вовремя, лежать ей с размозженной головой.

— Ладно, ладно, — примирительно щелкнула клювом ворона, сообразив, что зашла чересчур далеко. — Не кипятись. Я всего лишь хочу открыть тебе глаза, глупый мальчишка, глаза, которые закрылись со времен извлечения из Страны рудокопов и с тех пор не открываются. Тебе кажется — ты бодрствуешь, а на самом деле — спишь! Спишь! Кагги-карр, не будь я придворным отведывателем блюд! Но если желаешь проснуться, то выслушай, что расскажет твоя новая добрая подружка Кагги-Карр. А уж эта история собиралась мной по таким крошкам, какие и самого мелкого воробья не накормят. Но, доложу без всякой скромности, Кагги-Карр умеет работать с источниками информации. Даром, что ли, в моем роду встречались такие прабабки и прапрабабки, которые таскали блестящие камешки из-под носа дворцовой стражи! Пришлось рыскать в поисках свидетелей по всей Волшебной стране, спускаться в проклятую Страну рудокопов, Кагги-Карр, а что хуже — несколько раз метнуться в ваш Канзас, где лишаешься способности говорить, а значит, выспрашивать то, что интересует! Остается только слушать и подслушивать, терпеливо сидя на веточке. — От возмущения ворона встопорщила перья.

Фред с трудом подавил желание опять запустить в нее камнем. Ворона продолжала:

— Но дело того стоило, глупый мальчишка. Стоило, поверь мне. Когда-то я посоветовала одному глупому пугалу приобрести мозги, и это стало счастливым поворотом в моей собственной судьбе. Но когда и пугало сгинуло, и мозги его прожарились, мне нужно принять не менее судьбоносное решение. Мозги тебе тоже не помешают, глупый мальчишка, но это пока обождет, с мозгами потом разберемся. Для начала тебе следует вспомнить все, что случилось, когда ты и Элли оказались в Волшебной стране…

Элли должна умереть

Элли вернулась спустя несколько месяцев после того, как ее вместе с домиком унес ураган, и все в округе пришли к выводу: бедное дитя тронулось умом. Немудрено, пережив подобное потрясение! А потому к ее болтовне о Волшебной стране, в которой она якобы побывала, относились с терпеливым снисхождением, и как только несчастное дитя заводило набившую оскомину историю про Страшилу или Железного Дровосека, взрослые мягко переводили разговор, интересуясь у Элли здоровьем матушки Анны, которая как раз была на сносях.

Но соседские мальчишки и девчонки подобной деликатностью не обладали. Поначалу они с интересом слушали выдумки Элли. Но вскоре и сами истории, и постоянные приговорки Элли — что в этом случае сделал бы Страшила, Железный Дровосек или Смелый Лев — ровесникам надоели. Сочиняй, да знай меру! Меры Элли знать не желала, даром что чокнутая.

Только Фред Каннинг сразу и безоговорочно поверил ей. Он сам точно не знал почему. Вот только был уверен — девочка впрямь побывала в Волшебной стране. Ах, как он жалел, что Элли лишилась чудесных серебряных башмачков, которые позволяли переноситься в любое место. Иначе Элли и Фред обязательно побывали бы в гостях у Страшилы Мудрого, правителя Изумрудного города, заглянули к Железному Дровосеку, правителю Страны Мигунов, покатались на спине Смелого Льва, избранного царем зверей.

Крепко сдружившись с Элли, Фред тоже мог показать ей много того, что девочка никогда не видела. Так, в один прекрасный день они отправились в пещеру, где, как знал Фред, имелось подземное озеро, по которому дети собирались покататься на взятой с собой разборной лодке. Пещера, о чем немедленно заявила Элли, в подметки не годилась Стране рудокопов. Фред не обиделся. У него было доброе сердце.

А затем случилась катастрофа — обвал отрезал Элли и Фреда от выхода из пещеры. Им пришлось предпринять отчаянное путешествие в ее глубины в поисках спасения. Они долго скитались по подземным лабиринтам, пока не оказались там, куда Фред и не чаял когда-либо попасть, — в Стране подземных рудокопов, которая располагалась аккурат под Волшебной страной! Казалось, сделай шаг — и собственными глазами увидишь ее чудеса. Вот только сделать этот шаг им не удалось. Фред и Элли оказались пленниками, а точнее — рабами в Стране подземных рудокопов, темном отражении Волшебной страны, где испокон веков со времен мятежного принца Бофаро, которого отец заточил в эти бездны, собиралось, концентрировалось все зло, изгоняемое из волшебных существ заклятием Гуррикапа. А как еще мог творец Волшебной страны сделать ее пригодной для беззаботной жизни столь милых существ, как Жевуны, Мигуны, Болтуны?

Когда неимоверными усилиями Страшиле, Железному Дровосеку и Смелому Льву все же удалось вырвать Фреда и Элли из цепких объятий жуткой Страны подземных рудокопов, дети к тому времени превратились в слабые тени самих себя. Они сошли с ума, не выдержав того, что вытворяли с ними их жуткие подземные хозяева. И тогда Страшила Мудрый подтвердил свой титул, придумав, как излечить их. Он предложил напоить Элли и Фреда усыпительной водой, которая использовалась Семью подземными королями для обеспечения регулярной смены правящих домов династии Бофаро. Закончив краткий период правления, король и его прислуга выпивали эту воду и погружались в долгий сон, а на место правителя страны заступал очередной король со своим двором. При первых приемах усыпительная вода стирала память у выпившего его, он становился чистым листом, не помнил, кто он и что с ним раньше происходило. Но с каждым разом магическая вода сильнее отравляла разум тех, кто продолжал ее пить, превращая в безумцев и слабоумных. Да, Страной рудокопов правили Семь безумных королей.

Фред с радостью согласился на предложение Страшилы.

Но Элли…

Элли отказалась.

Выпей она усыпительную воду — и забудет не только об ужасах Страны подземных рудокопов, но и о чудесах Волшебной страны! А кроме того, чудесным образом нашлись серебряные башмачки, которые Элли потеряла. Для нее открывалась возможность бывать в Волшебной стране тогда, когда она пожелает.

Фред забыл все.

Элли помнила все.

Фред открыл глаза. И пожалел, что не умер. Под карканье Кагги-Карр картины плена в Стране подземных рудокопов с жуткой ясностью воскрешались в памяти, и он ничего не мог с ними поделать, вновь и вновь переживая тот ужас, словно опять оказался сопливым мальчишкой, которого по несколько раз на дню пользовал жирный, потный хозяин. Бежавший из Волшебной страны предатель Руф Билан для удовлетворения своих порочных склонностей выложил за смазливого мальчика-раба баснословные деньги, которые выручил за украденные из казны Изумрудного города драгоценные камни.

Слезы текли от жалости к самому себе. Неужели он испытал все это на собственной шкуре?! Воистину, ребенок способен вынести то, что не под силу взрослому…

— Элли! — Фред завыл по-звериному. — Элли! Я убью… я прикончу… разорву… — Он всхлипывал, давился слезами и соплями. Затем схватил револьвер и палил в пустыню, где скрылись девушка и Паучий Лев, пока в барабане не кончились патроны.

А потом все прошло.

За время его истерики Кагги-Карр продолжала невозмутимо сидеть на камне, изредка зарываясь клювом в растрепанных перьях, словно пытаясь привести себя в порядок. Даже выстрелы ее не испугали, она расправила крылья, будто подумывая дать деру, но опомнилась и лишь насмешливо рассматривала глазами-бусинами стенающего Фреда.

Когда отчаяние иссякло и Фред ощутил себя тем самым чучелом, которое привязали к шесту для отпугивания птиц, Кагги-Карр вновь заговорила:

— Ты должен отправиться в Волшебную страну вслед за Элли и отобрать у нее серебряные башмаки.

Фред дрожащей рукой стер пот с лица, посмотрел на разряженный бестолковой стрельбой револьвер и вяло спросил:

— Зачем?

— Затем, глупый мальчишка! — неожиданно взъярилась ворона. — Затем, чтобы восстановить заклятье Гуррикаппа и навсегда закрыть Волшебную страну от вашего сраного Канзаса! Затем, чтобы ваш уродливый мир не превращал таких добряков, как Страшила, Железный Дровосек и Смелый Лев, в уродливых чудовищ, жаждущих человеческой крови! Затем, чтобы добрая девочка Элли нашла упокоение… — Ворона запнулась, но Фред понял, что ему предстоит сделать. И какую цену заплатить.

Фред вытряхнул из чудом уцелевшего походного мешка Золотой шлем Уорры. Как подсказала Кагги-Карр, слова заклинания были вырезаны изнутри черепной кости Предводителя Летучих обезьян.

Дрожащей рукой Каннинг вытер пот, заливающий глаза, и громко произнес:

— Бамбара, чуфара, лорики, ерики, пикапу, трикапу, скорики, морики, явитесь передо мной, Летучие Обезьяны!

Затем перевесил на спину ружье, перезарядил револьверы и сел на камень рядом с вороной.

В воздухе захлопали крылья могучих животных.

Ирина Лазаренко

Пока не поздно

Единорог снова заржал, загарцевал, потом прыгнул — вбок, вперед, вправо-влево, поддал задом, приземлился на согнутые ноги, по-кошачьи изогнулся, сильно взбрыкнул — и человек, наконец, свалился с его спины. Рухнул на аренную пену, как мешок с овсом, застонал и блаженно вытянул ноги.

— Койот не удержался! — взвизгнул свистун, и зрители взревели, затопали, заухали.

Рядом с растянувшимся в пене Койотом остановился еще один единорог, и со спины его спрыгнул низенький коренастый тролль: ноги-клешни, борода — воронье гнездо, мясистый нос в красных прожилках выступает на лице, как обломок скалы над ущельем. Если бы Койот стоял, голова тролля доставала бы до его плеча.

— Победителем турнира объявляется Гхрын! — надрывался свистун. — И ему достается рука принцессы!

Зрители снова взревели, троллины запищали и стали пробираться к арене, пиная друг друга животами, царапая, тыкая костяными шпильками. Четыре тролля поспешали к победителю с большой подушкой, на которой возлежала мумифицированная рука принцессы гарпий — сильнейший афродизиак. Гхрын поднял ее, едва обхватив двумя своими лапками, и победно помахал в воздухе. Троллины завизжали громче, кто-то запел и заплакал. На арену шлепнулся набедренный пояс, украшенный ракушками.

— Есть ли пожелания у проигравшего? — для порядка спросил свистун.

Койот неторопливо поднялся на ноги. Рвущиеся на арену троллины в один голос взвыли, выражая свое презрение. На их взгляд, человек был непомерно высок, отвратительно светловолос и слишком гладколиц. А уж с таким носом, лишь чуток горбатым и не выдающимся вперед на ладонь, вообще неприлично соваться на турниры. Дело не спасали широкополая шляпа, кожаные штаны и рубашка с бахромой по тролльей моде и высокие сапоги с отворотами, какие носят все уважающие единорогов наездники.

Подумать только, рука принцессы могла достаться этому переростку!

— Я желаю приобщиться к мудрости предков, — спокойно заявил Койот, и все тролли, услыхавшие эти слова, возмущенно заухали.

Троллины, пользуясь тем, что аренные стражи тоже отвлеклись на проигравшего, засеменили по арене к Гхрыну. Тот делал вид, что изучает руку принцессы.

Свистун дунул в свисток, и зрители затихли.

— Мы и так дали вам куда больше, чем вы заслуживаете, — веско сказал он. Койот прищурился. — Сорок два года мы терпим людей среди нас. Мы позволили основать эти ваши дикие поселения на своих землях…

— На худших своих землях, — заметил мужчина. — Дед рассказывал, сначала вы вообще указали людям места в холмах фэйри, а те утащили наши деревни к болотной матери на… болота.

— Мы научили твоих предков охотиться, — свистун сделал вид, что не слышит, — ловить рыбу и обрабатывать землю так, как это должно делать здесь, а не в ваших диких краях…

— Этому людей учили эльфы и гномы, — не дал сбить себя с толку Койот.

— …добывать в недрах полезности и обрабатывать их…

— Этому нас обучали кобольды.

— …объезжать единорогов, завров и обезьян…

— А этому людей учили кентавры. Им, как и эльфам, и гномам, и кобольдам мы платили за помощь собственными знаниями, ценностями и трудами, но все равно все они делали потайки, жадничали со своими секретами, потому мы до сих пор… Едва ли мы задолжали кому-нибудь из вас. Ведь за сорок два года мы так и остались для всех вас чужаками, которых вы счастливы поддеть, изничтожить, растоптать! Скорее уж все вы задолжали нам! Поговорим про детей, которых вы умыкаете? Про пашни, которые по ночам топчут кентавры? Про кикимор, которые насылают осенние болезни на наши поселки?

— А ты чего хотел?! — взвился свистун, на миг позабыв, где находится. — Когда Брянец, твой дед, появился тут со своей семьей, это еще было ничего, и мы его приняли со всей душой! А когда он потащил сюда всех этих людей — это уже никуда не годилось! Наш мир надувной, что ли? Мы на такое разве уговаривались? Счастье еще, что большая часть людей уперлась за море, а то бы…

Троллины волокли с арены Гхрына. Стражники пытались их остановить. Гхрын отмахивался от стражников рукой принцессы.

— Я не за вашими знаниями охочусь, — уже спокойней сказал Койот. — Я хочу найти человеческие. Те, которые были упрятаны. Ты знаешь, о чем я. Дед мне рассказывал.

Свистун вдруг подумал, что не случайно Койот, славный объездчик, проиграл этот турнир. Что не очень-то нужна была ему рука принцессы и троллины. Что он хотел лишь задать вопрос, не ответить на который невозможно, сколько ни виляй.

Мысль была страшной, кощунственной, оскорбительной для троллей, троллин и духа турнира, и свистун поспешил выбросить ее из головы.

— Ты знаешь, — повторил Койот и вытащил из кошеля свернутый трубочкой сушеный лист винограда с табачной крошкой. Внимательно рассмотрел его и сунул себе за ухо, которое смешно оттопырилось под широкими полями шляпы. — Ты точно знаешь.

Свистун долго смотрел на редеющую толпу троллей, потом переглянулся с единорогами и неохотно ответил:

— Спроси Бобрыныча. Они с твоим дедом дружили. Если кто чего и сохранил — так это он.

Лицо Койота удивленно вытянулось.

— Что еще за Бобрыныч? Где его искать?

— Прежде жил в Красном Каньоне, а теперь… может, уехал куда или помер, он уже тогда был дряхлый, как эти холмы. Больше ничего не знаю, ракушняком клянусь. Брысь отсюда!

Единорог, сбросивший Койота, оскалил блестящие зубы и гнусно заржал.

* * *

— В детстве дед много трепался про наш старый людской мир. — Голос Койота прерывался, когда он подпрыгивал в седле: завр шел нервной рысью, ему не по себе было в степных землях. — Дед называл этот мир Планета Земля. Я жуть как любил тамошние сказки: про оживший хлеб, про говорящих зверей и про «мораль». А когда подрос, увлекся другими историями — про то, как люди расселялись в разных краях Планеты Земля.

Скальный гроблин не ответил: был сосредоточен на том, чтобы не слишком отставать от завра. Свистящее дыхание за спиной Койота то отдалялось, то становилось ближе.

— Ваша мать вас не кормила этими байками? — спросил он, чуть повысив голос. — На Планете Земля не было нелюдей, и мы сражались за недра и пашни друг с другом.

Гроблин запыхтел громче.

— Дед говорил, часто побеждали те люди, которые приходили в чужие края, — продолжал Койот, — что у них всегда находилось то, чего недоставало коренным жителям, чтобы отстоять свою родину. Он говорил об этом с грустью, осуждая тех, кто захватывал чужие земли. А я смотрел вокруг и не мог взять в толк: почему здесь, в мире, куда люди ушли с Планеты Земля, все вышло иначе?

* * *

— Кто Бобрыныч среди здесь? Кто-о?! Ну-у!

Внутри бахнуло, завизжали на разные голоса суккубы, вырвался из окошек дым — розовый и в блестках. Кто-то басом помянул Лесную Матерь — кобольд, орк?

— Ты Бобрыныч? — взревел гроблинский голос, и бордель сотрясся до самой мансарды — видимо, гроблин прыгнул.

— Не я! Не я!

На фонарный столб у борделя была приколочена доска со старательно выжженным портретом скального гроблина: крошечный лоб в морщинах, челюсть-чемодан, торчащие нижние клыки и по паре длинных перьев за каждым ухом. Надпись на дощечке гласила: «Разыскивается за ограбление банка магических артефактов».

Койот ухмыльнулся.

Зачарованная лютня наигрывала что-то бравурное. Розовый дым рассеивался в душном воздухе, блестки оседали на клумбы.

Койот с интересом прислушивался, покачивался в седле. Никогда бы не подумал, что орк может так визжать. Или все-таки кобольд? Завр, пользуясь тем, что наездник ослабил поводья, объедал с клумбы цветки папоротника в блестках.

— Бобрыныч в предгорьях! На севере! Он же хранитель, он не живет среди нас, он…

— Ва-аргх!

Бордель снова тряхнуло. Суккубы опять завизжали, и, судя по грохоту, пара-тройка свалилась без чувств. Зачарованная лютня выдала залихватский перебор.

— Сотня стадьев на северо-восток! — Орк уже визжал не хуже суккуба. Наверное, гроблин тряс перед его лицом одним из артефактов. — У него там дом! Дом! И алтарь! И казан! Он хранитель супа!

Лютня исполнила победный марш. Потом в борделе стало очень тихо, слышалось только свистящее дыхание орка.

— Твое рыло буду помнить, — в конце концов сказал гроблин. — Если соврал, я найду твое рыло.

Бахнуло. Из окна вылетели синие звезды и красный огонь. Суккубы с готовностью завизжали, лютня расстроенно трямкнула. Орк взвыл.

На крыльце появился скальный гроблин — в точности такой, каким был выжжен на дощечке, только клыки покороче.

— Теперь в галоп, — сказал Койот. — Держиморд быстро про это узнает.

Скальный гроблин сердито дернул губой, демонстрируя желтые зубные пеньки. Завр, как обычно, попытался отвесить ему оплеуху короткой передней лапой, чуть не выронив Койота из седла, и тот выругался, не меняя выражения лица.

— Мы бегать устали, — прогудел гроблин. — У нас ноженьки бо-бо. День бежали, два бежали, завра быстро скачет, у завры ноженьки не бо.

— Не нойте. — Койот подобрал поводья. — Поехали. Мы уже почти достали их.

— Знания, что возвернут нам величие, — воодушевленно прогудел гроблин и вперевалку затрусил по дороге, поднимая клубы пыли.

* * *

— В детстве я так удивлялся, что никто из моих друзей не знает историй про Планету Земля, про говорящий хлеб, колонизаторов, индианцев. Я пытался рассказывать другим ребятам про все это, но им было не интересно. Они не знали и не понимали историй с Планеты Земля. Я расстраивался, обижался, ощущал себя иным. Неправильным. Потом устал от этого и решил считать неправильными других.

— Мы тоже грустили от этого об своих друзей, — с чувством ответил гроблин.

Он надеялся, что если заболтать Койота, то получится постоять у реки дольше, но тот, едва завр напился, снова полез в седло.

— Другие дети не хотели знать, какими люди были прежде. Они никогда не думали, почему в этих землях мы считаемся низшими существами, не думали, что это несправедливо и мы достойны большего. Когда я подрос, то понял, что взрослые тоже об этом не задумываются. Вообще.

* * *

Огромный бобр неторопливо набил трубку корой самшита и прикурил от красного огонька, танцующего прямо на столешнице.

— Я думал, дед оставит знания человеку, — растерянно пробормотал Койот.

— Знания? — Бобр оскалил подпиленные зубы. — Брянец никому не оставлял никаких знаний. Или ты имеешь в виду, почему здешние люди стали такими другими и все вот это прочее?

Бобр пыхтел трубкой. За его спиной шелестели заросли дикого винограда, оплетавшие дом.

— И почему? — Койот навис над низким столиком, нетерпеливо сжимая-разжимая кулаки. Времени было мало.

— Ну он считал, что все дело в здешней еде. То, что здесь растет, убивает в вас убийц или как-то так. Твой дед ведь не позволил людям взять с собой ничего, ни зернышек, ни саженцев, ни этих, как их… Фильтров Для Воды. Он был уверен, что люди не захотят вернуться к тому, чем они были. Мол, вы вполне довольны, что стали такими же, как мы, и не можете ничего сверх того, что можем мы. Он считал, вы нашли счастье здесь, смогли создать новых себя и забыть об ошибках прошлого…

— Об ошибках, — ядовито повторил Койот. — Люди так хотели забыть все дурное, что было в них прежде, что с перепуга вычеркнули вообще все. Просто закрыли дверь за самими собой, как за чем-то отвратным, детям своим ничего не рассказывали! Да, в историях с Планеты Земля и впрямь было много постыдного. Но и много великого.

Скальный гроблин, разбежавшись, ударился о стену дома и с гупаньем распался на пару патлатых мальчишек лет десяти. Бобрыныч поморщился, глядя на смятые виноградные листья.

— А мы знаем, мы знаем! — закричали мальчишки. — Нам рассказывали, нам мама рассказывала, Койот рассказывал…

— Цыц! — рыкнул тот. — Хребет стынет от вашего визга! Только отвык! Будете визжать — опять затолкаю в гроблина!

— Хитро придумано. — Бобр сложил на столешнице тонкие лапки и с любопытством оглядел детей. — Грабанули банк, стало быть, и скрылись под личиной. Побочное действие искательного жезла на людей, да? Не годится, нечестное преступление, отягощает вину…

— Некогда нам трепаться, — прервал Койот. — Без этой личины мы бы не успели тебя найти, но и теперь-то времени у нас мало. Держиморды наступают на пятки, вот-вот будут здесь. Так что мы бы хотели просто взять этот талмуд, или что там у тебя хранится, и сделать отсюда ноги. Не то, — Койот повысил голос, видя, что Бобрыныч хочет что-то сказать, — не то мне придется перестрелять держимордову свору. Я владею плевательными иглами не хуже эльфов, знаешь ли, а тебе потом за все это отдуваться, и к тому же трупы быстро завоняются на жаре. Эльфийские трупы невыносимо смердят елками.

Бобрыныч прищурился на солнце, подергал ушами.

— Нет у меня никаких талмудов. За пару лет до смерти твой дед сжег в моем костре все записи, что делал на коре, пока жил здесь. А когда мы варили для него отходной жертвенный борщ, он бросил в огонь синюю коробочку, где хранились знания. И мы сварили на этом огне чудесный борщ из крылышек молодых гарпий, и принесли его в жертву, прося…

Койот застонал, схватился за широкие поля шляпы, притянул их к небритым щекам.

— Что, получается, мы зря сюда приперлись?

— Твой дед не хотел, чтобы люди возвращались к былому, — отчеканил Бобрыныч. — Он знал, что именно вы оставили позади, а ты не знаешь. Выходит, он понимал, о чем говорил, а ты — нет.

— Ты не сказал, что ничего не осталось, — словно не слыша его, рассуждал Койот. — Значит, кроме записей и синей коробочки, было что-то еще. И это что-то — у тебя.

— Брянец говорил, люди способны убить наш мир, — процедил бобр через подпиленные зубы, — потому что в нашем мире не знают лжи и подлости. Брянец считал, что эти свойства, если люди от них не откажутся, станут приговором для нас. И люди, решив жить здесь, добровольно отринули ту часть себя, которая не могла уместиться в наш мир.

— Да, наверное, мы были не очень-то хорошими, — сердито отмахнулся Койот. — Не очень правильными, удобными, справедливыми. Но, кажется, мы можем быть либо такими, либо не быть вовсе. Поэтому мне нужно узнать и понять, как люди мыслили и действовали раньше. Эти знания — подлинная сокровищница, и она моя по праву. Ты не можешь ее скрывать и не можешь не отдать.

Шерсть на загривке бобра встала дыбом.

— Не могу, — согласился он. — Только, знаешь, сокровища бывают защищены страшными проклятиями.

Койот хрипло рассмеялся.

Бобр пожал плечами, и этот человеческий жест, наверняка перенятый от Брянца, выглядел очень забавно, потому что плеч-то у Бобрыныча почти не было.

— Прошу за мной. Вам придется разобрать поленницу, чтобы добраться до этой штуки.

* * *

— Дед ошибся, — пыхтел Койот, ссыпая у забора очередную охапку дров. Солнце, клонившееся к закату, красило алым его небритые щеки. — Он думал, что привел человечество туда, где оно нашло себя, но здесь оно себя потеряло.

— Он говорил о жадности людей до природных недр. — Бобр неприязненно наблюдал за Койотом. Эти пришлые люди учинили страшный бедлам в его аккуратном дворе. — Говорил, вы истощили Планету Земля.

Мальчишки тоже растаскивали поленья, больше путаясь под ногами, чем помогая.

— А здесь чем-то лучше? — Койот отшвырнул очередную груду деревяшек. — Здесь недра истощают другие существа, а нас используют как безответную рабочую скотину. Мы выплевываем легкие в кобольдовых шахтах дымных кристаллов. Стираем пальцы до кости, намывая на приисках Крупицы Истины для эльфских чародеев. Наши дети с утра до ночи горбатятся на плантациях летучей пыльцы.

— Нашу маму убил кровавый кашель с прииска! — наперебой закричали мальчишки.

— Вот! — Койот разогнулся, мельком глянул на солнце и отер пот со лба, оставив на нем длинную пыльную полосу. — Их мать, моя сестра. Она еще молодая была. И когда она умерла, добрые пикси решили отправить этих мальчишек на плантации кристаллов.

— И что же? — якобы заинтересовался бобр. Он тоже посматривал на солнце. Держиморды вот-вот должны были добраться сюда.

— И ничего. Я их взял на поруки, не выплатив виру, потому что таких денег у меня отродясь не водилось… То есть, считай, похитил. И решил, что хватит с нас этих унижений. Дед говорил, что в этом мире люди наконец стали людьми — а какой в этом толк, если нелюди тут же заткнули нами дыры, в которые не хотели влезать сами? Наши поселки стоят в самых бедных землях, мы голодаем, у нас почти не осталось лекарей, а местные знахари не могут помочь, даже если хотят. Мы вымираем. Мы отринули собственную сущность в надежде на новую лучшую жизнь, но лучшей жизни не случилось. И это еще полувека не прошло с тех пор, как мы оказались здесь!

Койот снова зыркнул на солнце и принялся за поленницу.

— Дед осуждал колонизаторов с Планеты Земля, он говорил, что никто не имеет права поступать так, как они. Наверное. Но я должен понять: что позволяло им быть такими? Чего нам недостает теперь?

* * *

На дороге показались клубы пыли. Бобр быстро перевел взгляд на повозку. Впрочем, люди и так пялились на нее во все глаза.

— Это что?!

Повозка походила на огромный гроб на колесах, хрустально-полупрозрачный. Грязная кабина выглядела живой, игриво подмигивала Койоту красно-зелеными огоньками. К ней вели какие-то толстые путы с навеса, но что лежит на этом навесе — снизу не было видно.

— Повозка Через Кротовую Нору, — сварливо проворчал бобр, — на каких твои предки сюда приехали. Последняя. Брянец сокрыл ее, не смог уничтожить. Хотел, но не смог.

Койот провел ладонью по гладкому боку хрустального гроба. Сзади громко сопели мальчишки, наверняка толкали друг друга локтями и делали страшные глаза, но молчали. Бобр в нетерпении поводил носом. Клубы пыли на дороге разрастались, как волшебные эльфийские цветы.

— На этой повозке можно попасть на Планету Земля? — недоверчиво спросил Койот. — Туда, где хранятся все знания людей?

— Раньше было можно, — буркнул бобр. — Одна повозка — здесь, вторая — в Старом Кабинете твоего деда. Понятия не имею, что это за место. В первые годы Брянец несколько раз мотался туда-сюда, притаскивал какие-то вещи, а потом… Запретил себе пользоваться ею.

Бобрыныч снова скосил глаза на дорогу. Койот достал из-за уха основательно истрепанный виноградный лист с табаком, рассеянно вытащил из кошеля ифритов трут и поджег его, потерев о шерсть ощерившегося бобра.

— Повозка до Планеты Земля. Ха. Да я в жизни не мог о таком мечтать! Отправиться на родину человечества! Понять, что же было самым главным в нас до того, как мы стали скотом в этом мире! Набрать там столько знаний, сколько сумею унести! Вернуться, неся свет истины…

— Мы с тобой, мы с тобой! — запрыгали мальчишки.

— Я бы не советовал, — мрачно сказал бобр. — Твой дед считал, что это не нужно и вовсе даже вредно. Сам он даже перед ликом смерти…

— Плевать! — отмахнулся Койот. — Едем! Немедленно! Солнце скоро сядет, и нам…

Он наконец обернулся и увидел их уже почти за воротами: пятерых держимордовских эльфов верхом на тяжелых бурых заврах. Не очень быстрые, но чуткие и выносливые, звери шли по следу неутомимо и упорно.

— Орочья матерь! — Койот бросил сигару, вцепился в крышку гроба и с усилием откинул ее.

С крышки ссыпалась пыль, мусор, засохшие виноградные листья. Внутри гроб был просторным и непонятным.

— Это что такое? Как этим управлять?

Бобр оскалился. Самый откормленный эльф, едва не запутавшись в собственном плаще, спрыгнул наземь и с силой рванул створку ворот, но быстрорастущий горошек уже сцепил их намертво.

Койот, пользуясь случаем, передал привет ограбленному банку магических артефактов. Мальчишки визжали и дергали толстые жгуты, которые вели от повозки к навесу. Бобрыныч пытался отползти, но был схвачен за шкирку.

— Повозка моя по праву наследования! — проорал в его задранную морду Койот. — Отвечай! Как попасть на Планету Земля?!

Бобр скрипнул зубами. Держиморды полезли через забор, пыхтя, ругаясь и раскорячиваясь совершенно неподобающим образом.

Мальчишки запрыгнули в повозку. Койот еще раз тряхнул бобра.

— Озеро за домом! — взвизгнул тот. — Вон там калитка! Разгони повозку и ныряй в озеро, и потом повернешь вон ту штуку…

Койот, выругавшись, швырнул бобра в повозку, и тот закричал, ударившись о сиденье. Попытался вывернуться, но мальчишки упали на него сверху.

Изрыгая проклятия, Койот принялся толкать к калитке хрустальный гроб. Тот, основательно вросший в землю, лишь слегка покачивался туда-сюда, как детская люлька. С забора орали плохое эльфы.

Из-за дома вывернулся Койотов завр, подбежал и сильно боднул повозку, помогая — раз, другой, и она сдвинулась с места, еще немного, потом еще — и наконец медленно поехала, покачивая хрустальными боками.

По двору загупали сапоги эльфов.

Завр, упираясь лбом, толкал повозку к калитке, загребал воздух короткими передними лапами. Койот прыгнул, навалился животом на скругленный борт как раз в тот миг, когда повозка в щепы разнесла калитку. Держиморды бежали по двору и кричали: «Стой, паскуда!» Наверняка еще и палить начнут!

Койот пригнул голову, над его плечом просвистела игла с оперением из маховых перьев гарпии. Мальчишки орали, придавленный ими Бобрыныч глухо выл на одной ноте.

Повозка подпрыгнула на камне, грохотнула и понеслась вниз по склону, к озеру. Завр с интересом проводил ее взглядом, оглянулся на красные перекошенные рожи подбегающих эльфов и неспешно потрусил за повозкой.

* * *

Закат плескал рыжиной на песчано-травянистые холмы. Основательно помятый, взъерошенный бобр сидел на берегу озера и, что-то бормоча, щурился на солнце. По воде шли крути. Держимордовские эльфы, пыхтя и прижимая руки к бокам, спускались по склону.

— Ну? — выдохнул толстяк-старший и, тяжело дыша, согнулся, уперев ладони в колени. Плащ он сбросил где-то по дороге. — Ну и что ты сделал, а?

— Сделал, — согласился бобр и отвернулся.

Остальные эльфы, растянувшись вдоль берега, угрюмо разглядывали круги на водной глади. Старший, кряхтя, разогнулся, встал между Бобрынычем и закатным солнцем.

— Куда они делись?

— Я не знаю, — безмятежно сказал бобр.

Эльф сплюнул.

— Ты помог преступникам уйти от судилища. Я из твоей шкуры коврик сделаю. Прикроватный.

— Сожалею, — невозмутимо перебил бобр, — у меня не было выбора. Этот парень воззвал к праву наследования, что мне оставалось делать?

Толстый эльф засопел. Он не двинулся с места, но плечи его поникли. Бобрыныч вздохнул.

— Повозка Брянца действительно принадлежит им по праву. И я не знаю, где они теперь. Прежде повозка отправлялась на Планету Земля, но еще сорок лет назад Брянец перестал ею пользоваться. Он говорил, что это опасно. Что Кротовая Нора, по которой едет повозка, может измениться и вывести в другое место или даже в иное время, что бы это ни означало. Поэтому я не знаю, где они теперь. Их могло занести в любой из сотен миров.

— Да чтоб тебя. — Толстый эльф отвернулся, посмотрел на Койотова завра, мирно щиплющего траву возле озера, и досадливо спросил: — Что тебе стоило уничтожить эту повозку, а?

— Я поклялся Брянцу, что сохраню ее. И что никто посторонний ею не воспользуется.

— И что нам остается делать? — кисло спросил один из эльфов и кивнул на успокоившуюся водную гладь. —

Мы же не можем гнаться за ворами вплавь. Послать в завров зад магическую гильдию с их артефактами?

Толстый эльф только рукой махнул.

— Пожалуй, — проворчал бобр себе под нос, — пожалуй, Брянцу стоило более точно выражать свои пожелания, хотя едва ли он предполагал, что до повозки доберется его собственный внук… но очень хорошо, что Брянец не проследил за своими словами, потому что намерения у его внука были самые омерзительные. В любом случае, как я полагаю, все мы можем вздохнуть с облегчением, а магическая гильдия как-нибудь переживет этот случай и впредь будет лучше следить за охраной своих банков. А теперь, будь добр, отойди. Не загораживай мне закат.

Семинар-мозгоштурм

Айнур Сибгатуллин

Государь оператор

Каждый государь желал бы прослыть милосердным, а не жестоким, однако следует остерегаться злоупотребить милосердием. Что лучше: чтобы государя любили или чтобы его боялись? Говорят, что лучше всего, когда боятся и любят одновременно; однако любовь плохо уживается со страхом, поэтому если уж приходится выбирать, то надежнее выбрать страх».

Никколо Макиавелли, «Государь»

Послушай, Айдарище, ну не могу я вот так взять и отдать тебе суперЭВМ аж на целых две недели! Не-мо-гу! — Паша, он же Павел Сергеевич, он же ИО директора института клиодинамики, вскочил с кресла и навис над Айдаром полосатой пиджачной тучей. — Я и так уже пролетел с тремя госконтрактами как фанера над Малмыжем! А мне вас всех чем-то кормить надо! Зарплату платить! А ты все заладил — дай да дай. Вот на фига тебе оно сейчас, а? Ты бы лучше KPI свои закрыл, а то опять без квартальной останешься!

Айдар хмуро посмотрел в окно. Крупные капли осеннего дождя, стекавшие по стеклу, казалось, занимали все его внимание. В это можно было совсем поверить, если бы не побелевшие костяшки пальцев, сжимающие папку с расчетами. Неужели так трудно найти свободное время в графике суперЭВМ, пускай даже ночью? Или, может, все гораздо проще? Просто Паша сейчас разыгрывает перед ним великого начальника, распекающего нерадивого подчиненного? А ведь всего полгода назад они вместе пили по пятницам пиво в сквере на Патриках и играли в мафию с юными лаборантками в антикафе.

— Не, я ж тебе завсегда рад помочь. — Паша плюхнулся в кресло и нажал кнопку селектора. — Елена Петровна, где мой кофе? И скажите Сергею, чтобы подогнал машину к подъезду. Да, и позвоните в приемную Дмитрия Олеговича, чтобы мне пропуск заказали. Не, ты пойми, чудак-человек…

— Паша, да это ты пойми, — Айдар открыл папку и достал лист бумаги, испещренный цифрами и графиками, — ну или хотя бы попытайся меня понять.

— Не, ну, спасибо, — зло усмехнулся Паша, — где уж нам, дуракам…

— Мне всего-то нужно довести до конца работу по цифровой обработке ключевых событий истории. Если не с появления человечества, то хотя бы с начала нашей эры.

— И что?

— И тогда мы сможем просчитать высоковероятные таймлайны на точках бифуркации. Мы снова запустим моделятор и…

Паша вздохнул и забарабанил пальцами по столу.

— А премию тебе моделятор будет платить? Мало тебе того, что девчонка погибла…[1]

— Ладно, я все понял. — Айдар встал из-за стола и быстро пошел к выходу. Он хлопнул с силой дверью и сбежал по лестнице в лабораторию.

Включив свет, Айдар стал вводить данные. Черт с ним, с этим долбаным суперЭВМ, пускай подавится. Пока что можно и на персональном суперкомпьютере покорпеть. Машинка-то шустрая. В принципе, предварительно основные экспоненты и на ней получится просчитать.

Айдар посмотрел на фотографию рыжеволосой девушки на стене и вздохнул. И хорош упиваться жалостью к самому себе. Фиг вам, институтским упырям и вашему главному шайтану в директорском кресле. Вы еще не раз будете кусать себе колени, когда узнаете, как звонко щелкнули клювом.

* * *

Айдар две недели старательно вводил данные в минисуперкомпьютер. Голова трещала, дико хотелось спать от недосыпа, но Айдар почти не обращал на это внимания. Теперь осталось дело за малым — анализ данных. Вот только вытянет ли такой объем комп?

На столе зазвонил телефонный аппарат. Айдар с сомнением покосился на него. Телефон все никак не унимался. Начальство, чертыхнулся про себя Айдар и поднял трубку.

— Алло, Айдар Петрович? — проворковала секретарша. — С вами хочет переговорить Павел Сергеевич, соединяю.

— Айдар, физкультшалом! — голос Паши прямо таки источал дружелюбие и радость.

— Привет, — буркнул Айдар, — чем обязан?

— Правильно ставишь вопрос, — довольно хмыкнул Паша, — вот именно что обязан и чем. Давай срочно ко мне, дело есть. Тебе понравится, зуб даю.

Через полчаса Айдар сидел в кабинете Пашки и терпеливо внимал тому, как тот радостно распинается о новом проекте.

— Короче, Айдарище, слушай сюда. Минобр тендер объявил — компьютерная обучающая игра по истории пятиклашек. Не, ну там с шумеров и египтян до греков римских. Я сначала не втыкал, что за мутотень, а потом вспомнил про тебя! — Паша похлопал Айдара по плечу. — Ты ж у нас без пяти минут дохтур наук! В общем, тебе надо набросать сценарий игры, а потом наши айтишники забацают прогу, и все будет путем! Насчет победы в тендере я уже перетер с кем надо. За деньгами дело не станет, а главное, что я тебе тогда дам поюзать суперЭВМ. Все как ты и мечтал. Не, ну чего, по рукам?

Айдар пожал плечами.

— Нет, не по рукам, Пашка.

Паша усмехнулся.

— Не, а чего так, я не понял? Тебе что, денег, что ли, не надо? Ходишь как нищеброд, а я тебе реально бабок предлагаю заработать.

— Только не таким путем — я тебе уже говорил про все твои схематозы. Если бы речь шла о честном конкурсе, я бы, может, согласился, а так — извини.

— Знаешь че, мне твое извинение до одного места! Не, я бы давно тебя уволил на хрен, да из первого отдела пока что запретили тебя трогать! Сидишь тут, фигней страдаешь, пока я деньги для конторы пытаюсь достать. Да и знаешь, иногда не все так чистенько получается. Не, а ты думал, откуда и за какие шиши у нас новая аппаратура и мебель?

Затрещал селектор. Паша нажал кнопку.

— Ну какого лешего, Елена Петровна, я же просил пока меня не беспокоить.

— Павел Сергеевич, к вам Кристина Сергеевна.

— О, как раз ее мне и надо. Пусть заходит.

Через минуту дверь в кабинет отворилась, и в него вошла темноволосая девушка в очках и синем деловом костюме. В руках она держала пластиковый стакан кофе и раскрытый макбук.

— Вот, познакомься. Это Кристина. Кристина Никитина. Она теперь отвечает за все наши новые проекты. Да, и еще Кристина теперь мой новый первый зам. И заодно твой начальник.

Девушка протянула руку Айдару.

— Здравствуйте!

Айдар на секунду замешкался, а потом торопливо пожал протянутую руку.

— Айдар.

Паша продолжил:

— Кристина училась в Америке, работала в крупных компаниях в Силиконовой долине. Занималась искусственным интеллектом и нейронетом. Теперь вот у нас. Будет помогать нам развивать институт. В отличие от тебя, дружочек. Да-да, Кристина. Представляете, этот гражданин не хочет идти выполнять мое поручение. Не хочет помочь родному институту. Вот что с таким делать, а? Может, тебя понизить в должности?

— Ладно, все понятно. — Айдар встал и вышел из кабинета.

— Айдар, подождите! — Кристина догнала его в коридоре. — Почему вы отказываетесь от участия в интересном проекте? Ведь он же как раз по теме ваших исследований.

— Мои исследования — это наука, а то, что мне предлагает Паша, — это… Хотя что я вам рассказываю — вы, наверное, ему и посоветовали подобную махинацию.

— О'кей, я ничего подобного Павлу Сергеевичу не советовала. Наоборот, я объяснила ему, что нам не нужны проблемы. И нам вполне по силам победить честным путем.

Айдар усмехнулся.

— Честным путем? Вы, похоже, давно не были в России.

— Может, я не была давно в России, но я не занимаюсь нытьем и делаю правильные вещи.

— Смотря что вы понимаете под правильными вещами.

— В настоящий момент я считаю правильным поговорить с вами и Павлом Сергеевичем, чтобы исчерпать конфликт и мы все вместе нашли решение, устраивающее всех. Вы ведь согласны с тем, что положение института весьма плачевное?

Айдар пожал плечами.

— Ну, допустим.

— А я, допустим, считаю, что вы сможете принести пользу науке и институту в частности, сумев реализоваться в каких-нибудь проектах. Например, в конкурсах, где вы могли бы проявить себя как историк.

— Это вы про Пашкин схематоз с тендером?

Кристина мотнула головой.

— Давайте договоримся, Ай-дар — я ведь правильно произнесла ваше имя? Я не буду вас втягивать во всякие сомнительные вещи, а вы пообещаете, что постараетесь помочь институту. О'кей?

— О'кей, в смысле, я согласен, — ответил Айдар, — а теперь я бы хотел продолжить свою работу.

— Я хочу посмотреть вашу лабораторию, — Кристина посмотрела на часы — у меня как раз есть полчаса до совещания.

* * *

Первое приятное впечатление от Кристины растаяло, как сыр в микроволновке, сразу после того, как Айдар начал ей радостно рассказывать о своем проекте.

— Так каких показателей ваша лаборатория смогла достичь за последние три года? — Кристина пролистала пальцем планшет. — Судя по данным отчетности, институт потратил на фонд оплаты труда, расходные материалы, а также на закупку компьютерной техники свыше…

— Послушайте, Кристина, — Айдар присел на краешек стола и скрестил руки, — фундаментальные научные исследования не приносят прибыли. Нигде в мире. По крайней мере сразу.

— А как давно вы уже работаете над своими таймлайнами? Павел Сергеевич как-то неохотно рассказывал о ваших успехах с моделятором. С ним были какие-то проблемы?

Айдар заиграл желваками. Он хотел показать Кристине таймлайны, но компьютер упорно глючил и никак не хотел запускать прогон. Наконец процессор заморгал огоньками и запустил моделяцию.

— У Павла Сергеевича все подробно описано в моих еженедельных отчетах — когда, где, что, — бросил Айдар.

— Я подробно их изучила и поэтому сейчас здесь, чтобы убедиться, что все там описанное не липа, — Кристина подошла к столу, — просто покажите мне ваши последние наработки.

— Пожалуйста, — хмыкнул Айдар, — а какой период истории вам показать?

Кристина скрестили руки на груди.

— Тот, который вам наиболее интересен.

Айдар почесал затылок. Что бы такое вспомнить? Еще в институте он с увлечением изучал все подряд, преподы даже предрекали ему крах на госэкзаменах, поскольку, по их мнению, он слишком разбрасывался — утром исследовал источники из раннего средневековья Юго-Восточной Руси, днем — фронтовые дневники генералов Второй мировой войны, а вечером штудировал метрические книги и ревизские сказки. Конечно, со временем у него появились свои предпочтения — история Золотой Орды, Казанского, Крымского, Сибирского и Астраханского ханств. Потом декабристы, берберские пираты, османы, самураи — Айдар постепенно становился ходячей энциклопедией, правда, в реальной жизни это никакой пользы так и не принесло. Скорее наоборот — горе от ума. В то время как он корпел над книгами, другие его сверстники с радостью и энтузиазмом продавали себя оптом и в розницу в офисное рабство. Одни богатели, другие, крутясь как белка в колесе, так и не добивались ничего. Но все это шло мимо него, пока он допоздна занимался написанием рефератов и курсовиков, а потом и статей.

— Вчера я проработал таймлайн, в котором красные не победили.

— Красные? Вы про то, что британские королевские войска…

— Я про семнадцатый год. Российская империя — слышали о такой?

— Да-да, конечно, — Кристина поправила очки, — просто я не сразу поняла.

— Вот, смотрите, — Айдар запустил программу и ткнул пальцем в монитор, — узнаете людей на фотографиях?

Кристина подошла к столу и прищурилась.

— Это, кажется, Кировский? Он был премьер-министром, а этих я не помню.

Айдар развел руками и покачал головой.

— Это Керенский. А не Кировский. Александр Федорович. А это генерал Корнилов. Лавр Георгиевич. Рядом с ними некто Львов Владимир Николаевич. Политик. Итак, 28 августа 1917 года. В стране голод, разруха, монархия свергнута, идет война, погибли миллионы солдат. Генерал Корнилов начинает свое выступление против тогдашнего правительства России. Его войска стягиваются к столице России — Санкт-Петербургу. В реальности его мятеж провалился. Так обычно представляют эти события в учебниках по истории.

— Да-да, я вспомнила. А потом была революция. А вы что хотите сказать, что ничего этого могло не быть?

— Я хочу сказать, что, во-первых, это был не мятеж. Корнилов заранее планировал с Керенским введение военной диктатуры, чтобы привести в чувство расхлябанные воинские части и бастующих рабочих. Без этого войну было не выиграть. Ровно то же самое, что сделали потом большевики. Но из-за того, что Корнилов был никудышным политиком и его, по сути, подставил Львов, вся идея пошла насмарку.

— То есть?

— Корнилову нужно было не поддаваться на провокационные речи Львова, а арестовать его и успокоить Керенского, боявшегося конкуренции.

— Вы считаете, что в этих событиях все определялось личностным фактором? — задумчиво протянула Кристина.

— Как и во многих других событиях мировой истории, — ответил Айдар.

— И что же получилось в вашем таймлайне? — спросила Кристина. — Вы что-то поменяли по части роли личности?

Айдар усмехнулся.

— Я всего лишь реализовал вариант, в котором генерал Корнилов смог проявить себя не как генерал, а как политик. Вот, смотрите, что в итоге получилось.

На экране замельтешили цифры, буквы, карты, графики, пока наконец Айдар не остановил программу и торжествующе не произнес:

— Это, конечно, очень грубые прикидки, но все-таки вполне себе обоснованные. Итак, в сентябре 1917 года генерал Корнилов вместе с Керенским договариваются и вводят военную диктатуру, подавляют смуту на фронте и в тылу. Большевики разгромлены, Ленин и Троцкий осуждены военно-полевым судом и повешены. В феврале 1918 года состоится Учредительное собрание, на котором будет провозглашена Российская Демократическая Федеративная Республика. Россия получит по максимуму контрибуций и территорий по итогам Версальского мира. Она сохранит свою довоенную мощь, и миллионы людей сохранят свои жизни, а не сгинут в огне Гражданской войны, которой так и не случится. А когда придет пора воевать с Гитлером, то он не пройдет дальше Киева и будет повержен еще быстрее, чем в реальности. Вот такая вот загогулина, Кристина.

Девушка скрестила руки на груди и прошлась по кабинету. Стук ее каблучков гулко отдавался от высоких потолков, украшенных лепниной.

— Айдар, все это очень любопытно. Вот только я пока не понимаю, как это может помочь институту заработать деньги.

Айдар хмыкнул.

— Я, вообще-то, ученый. Я живу наукой, а не деньгами, как вы.

— Жить одной наукой, Айдар, можно тогда, когда вы мультимиллионер и можете позволить себе развлекаться подобными исследованиями. А если вы наемный работник, получающий зарплату, то должны предпринимать усилия для того, чтобы ваше руководство было вами довольно. А довольно ваше руководство будет только тогда, когда вы хотя бы выйдете на точку самоокупаемости. К сожалению, я пока не вижу вас в нашем институте.

— В нашем? — вспыхнул Айдар. — Это вы говорите мне? Человеку, который… Да вы… Эх, а впрочем, черт с вами.

Айдар махнул рукой и полез в карман за пачкой сигарет.

Кристина подошла к столу.

— Айдар, услышьте меня. Я не хочу с вами ссориться и просить вас уволиться по собственному желанию. Мне всего лишь нужны результаты. А у вас их пока нет. Предложение Павла Сергеевича вы отвергли. О'кей, мы не станем больше это обсуждать. Но я буду ждать от вас предложения.

— Какие? Руки и сердца?

Кристина нахмурилась.

— Предложения о том, как можно использовать все ваши эти наработки. Я сброшу вам файл со списком тендеров, в которых мог бы участвовать наш институт. Ровно через неделю я буду ждать от вас информацию. Если она будет интересной, то я пришлю вам бригаду айтишников. Удачи!

* * *

Третий день подряд работа валилась из рук Айдара. Из головы все никак не шел разговор с Кристиной. Какая-то девчонка-манагер учила его жизни. Да кто она вообще такая, чертыхался про себя Айдар. И вообще, не послать бы их всех к шайтановой матери?

Дома Айдар лег на продавленный диван и вдумчиво всматривался в трещины на потолке, пытаясь понять, чем теперь заняться. Место в институте хоть и было не ахти, но худо-бедно позволяло иметь возможность тратить деньги на книги и на молоко для кота. Если он уволится, придется обзвонить знакомых, вешать резюме в Сети и ходить на встречи с эйчар-девочками. Все это было как-то скучно и мелковато на фоне тех открытий, что планировал предъявить всему миру Айдар. Посему недолго думая, он решил встретиться со своим старым другом Артемом, подвизавшимся на ниве рекрутерства, авось что посоветует.

Как обычно, Айдар опоздал на встречу. Когда он появился в офисе у Артема, тот выразительно посмотрел на часы и покачал головой.

— Старичело, так ты работу не скоро найдешь. Даже среди раздолбайческих академических кругов. Ладно, старик, давай ближе к телу. Прочел я твое резюме. Ну, в общем, мягко говоря, ни о чем.

— Как ни о чем? — скрестил руки Айдар. — А мои наработки, дипломы, статьи?

— Все это фигня, старик, — Артем стал набирать на клавиатуре компьютера текст, — сейчас скажу своим девочкам, они тебя проинтервьюируют и все на хрен переделают. Слишком много воды и слов, а дел по нулям. Это я про твои достижения за последние десять лет. Проектов прибыльных у тебя не было, продажи компании ты не улучшал, карьерного роста тоже не наблюдалось. Короче, старик, у пятидесятилетней уродливой девственницы, запертой в монастыре, больше шансов выйти замуж за миллионера из списка Форбс, чем тебе найти нормальную, хорошо оплачиваемую работу.

Артем еще долго что-то говорил Айдару, который слушал его вполуха. Потом Айдару пришлось почти два часа отвечать на кретинские вопросы, под конец которых он уже был готов бросить все и пойти на работу хоть дворником.

Придя на работу, Айдар с ненавистью открыл файл от Кристины и стал читать. Тендеры. Министерства, департаменты, агентства, комитеты. Чего ради он должен тратить свое время на эту белиберду? Все равно ничего не получится — кому интересны его таймлайны?

Айдар уже собрался закрыть и удалить файл, когда его внимание привлекло одно объявление о конкурсе. Поначалу он не сразу понял, что именно привлекло его внимание. Но затем он придвинул к себе компьютер и стал набивать текст. Через два часа он откинулся на спинку кресла и заложил руки за голову. С этой идеей он мог бы, пожалуй, послать институт куда подальше и реализовать проект в какой-то крупной игровой корпорации. Айдар вздохнул и сохранил текст. Ну уж нет. Он докажет всем, особенно этой соплюшке и Пашке, что только ученые могут выдвигать гениальные идеи.

* * *

Кабинет Кристины располагался в бывшей лаборатории искусственного интеллекта. Лабораторию полгода назад прикрыли, когда выяснилось, что все ее сотрудники вместо работы занимаются майнингом. Благо не успели развернуться, и их уволили по-тихому, без скандала. Хотя вообще ребята они были хорошие и часто приглашали Айдара посидеть за компанию. Он всякий раз вежливо отнекивался, ссылаясь на занятость. Айтишники не обижались.

Айдар постучал в дверь и вошел.

Кристина ходила по кабинету и говорила по-английски. Айдар не сразу понял, что она разговаривала по клипсе-наушнику.

В кабинете было пусто. Большой клипборд, испещренный стикерами, записями, стол, огромный монитор и картина, изображающая мужчину и женщину с закрытыми тканью головами. Рене Маргрит, вспомнил Айдар, картина «Влюбленные».

Кристина закончила говорить и подошла к столу.

Айдар прокашлялся и сказал:

— Вот, я написал, как вы просили. — Он положил папку на стол.

— Хорошо, я посмотрю, — бросила Кристина, — я наберу вас на следующей неделе, о'кей?

— Вы же сами сказали, чтобы я через неделю принес и…

— О'кей, вы все принесли, я почитаю.

Айдар покачал головой.

— Этот тендер уже объявлен, и можно опоздать — через неделю заявки перестанут принимать.

— Ну хорошо, что там у вас, — нахмурилась Кристина и взяла в руки файл, — садитесь.

Девушка ходила из угла в угол, пока читала листки. Закончив читать, она посмотрела на Айдара, как будто впервые его увидела.

— Это вы сами додумались?

— Сам.

— Просто я не ожидала такого проекта… от вас. Это… это… мне нужно переговорить кое с кем. — Кристина подошла к окну и стала говорить по наушнику. Через пять минут она повернулась к Айдару.

— Сегодня юротдел подготовит весь комплект документов к заявке. Айтишников я подключу сразу, как мы выиграем тендер и подпишем контракт.

Айдар усмехнулся.

— У вас там тоже все схвачено, как у Пашки Сергеевича?

Кристина помотала головой.

— Боюсь, что на такой тендер схвачено все совсем у других — сумма контракта почти миллиард.

— Ну так ведь тендер не на закупку «мерсов» — на кону будущее России.

— Для многих на кону только деньги. А Россия — слово из шести букв, куда нужно приткнуть свои ай-ти-наработки.

— Хорошо сказано. Случайно, не себя цитируете?

Кристина подняла голову от бумаг.

— Через неделю должны быть готовы сценарии по ключевым таймлайнам. Пять. Вы все поняли?

Айдар собрал бумаги и подошел к двери.

— Кстати, насчет цитат, — Кристина скрестила руки на груди, — я работала в стране, название которой было из трех букв. Там многие наши бывшие любили смаковать гадости о России. Для них она — Раша, Рашка или эта страна. Знаете, почему я никогда так не говорила?

Айдар пожал плечами.

— Потому что Россия — это надолго. Так говорил мой дед, полковник ракетных войск стратегического назначения. А уж он-то точно знал.

* * *

Айдар пыхтел всю неделю, даже пару раз ночевал в лаборатории, но успел прописать только три сценария и сейчас с тоской ждал объяснений с Кристиной. Никогда раньше он не переживал о задержке сдачи работ. В институте это было в порядке вещей. Вовремя сделанное скорее воспринималось как халтура. А тут вдруг стал волноваться, как студент, не сдавший «хвосты». Хотя чего было так рефлексировать, если еще неизвестно, победит ли институт на тендере? Айдар прочитал другие заявки — это были серьезные конкуренты, не чета их институту, впервые посмевшему заявиться на конкурс с таким ценником, да еще на такую тему. Поначалу, правда, Айдар подумал, что это конкурс по зоологии или животноводству. Словосочетание «Вожаки России» не ассоциировалось у него с чем-то серьезным и тем более с чем-то имеющим отношение к его теме исследований. И все же Айдар сумел углядеть, как можно соединить его таймлайны и конкурс на лучшую обучающую программу для будущих руководителей страны.

Дверь в лабораторию отворилась, и вошла Кристина. Айдар встал и поправил очки.

— Добрый день, Айдар! Мы договаривались, что через неделю вы представите как минимум пять таймлайнов. Вы подготовили их?

— Почти, — вздохнул Айдар, — я записал три. Но зато очень качественно проработанных!

— Плохо. Ладно, давайте то, что есть. Заявка на тендер почти готова. Приложим ваши таймлайны и будем держать кулаки.

Айдар вынул флешку из модулятора и протянул девушке.

— Я решил начать с самых ярких точек бифуркации…

— Айдар, говорите, пожалуйста, яснее. Без этих ваших мудреных терминов.

— Как скажете. Первый таймлайн — Иван Грозный в период, когда он ввел опричнину.

— О'кей, второй о ком?

— Ленин в 1918 году. Третий — князь Трубецкой в день восстания декабристов.

— Трубецкой — плохой пример. Наша программа совсем не об этом.

— Ого, — поднял брови Айдар, — я смотрю, вы стали разбираться в отечественной истории, фамилии точно называете.

— Как профессиональный маркетолог я должна разбираться в продвигаемом продукте, то есть в данном случае истории. Я проштудировала за эти дни полный курс. О'кей, два других более понятны, и все-таки почему именно они?

Айдар пожал плечами.

— По итогам конкурса будет отобрана программа для подготовки будущих руководителей страны — министров, губернаторов, генералов. Я как историк не могу отрицать такого факта, что в России только жесткие правители достигали успеха. Поэтому я взял в качестве отправных сценариев для их подготовки ситуации, где…

— О'кей, я поняла, Айдар. А почему здесь нет Сталина? Ведь это именно он ассоциируется с таким стилем менеджмента страны?

— Сталин — слишком сложный таймлайн. Если бы я засел писать его сюжеты, то даже десятую часть не успел бы сделать. Я решил начать с более простых деятелей.

Кристина положила флешку в сумочку и посмотрела на Айдара.

— Неужели нет ни одного примера в нашей истории, когда успешно управлять Россией можно было бы без жестокости и репрессий?

Айдар покачал головой.

— Вопрос не в необходимости жестокости — вопрос в том, как далеко готов зайти в ней человек. В данном случае — правитель.

— А вы, случайно, не латентный сталинист, Айдар? В Америке многие годы прекрасно обходились без подобных подходов. Может, в качестве таймлайнов взять события биографии Линкольна, Рузвельта, Вашингтона?

— Расскажите об этом индейцам, миллионы предков которых были истреблены в одной из самых демократических стран мира. А еще вьетнамцам, ливийцам, иракцам и еще паре десятков народов.

— Вы осуждаете американцев и ратуете за подобную жестокость у нас дома?

— Это другое, Кристина. В России никогда не вырезали коренные народы и не творили геноцид в отношении других стран. Жестокость применялась для того, чтобы сохранить страну перед внешней угрозой и двигать ее развитие.

Айдар достал пачку сигарет и похлопал по карманам, ища зажигалку.

— О'кей, я услышала вас. Айтишники начнут отрабатывать модели сценариев в 3D виртуальной реальности, как только подпишем госконтракт.

Айдар усмехнулся.

— Конкурсная комиссия еще даже не вскрыла конверты со всеми заявками, а вы уже говорите ровно так, как Пашка. А еще зарекались от участия в сомнительных схематозах.

Кристина защелкнула молнию на сумочке и сказала:

— When in Rome do as the Romans do[2].

— А я думал, скажете что-то более патриотичное, типа «С волками жить — по-волчьи выть».

— А я думала, что историки прекрасно осведомлены о необходимости переступать через правила и законы. Но вообще-то я ничего не крала и взяток не давала, если вы об этом. Я всего лишь попросила отца сделать звоночек кое-куда, чтобы конкурс прошел честно. Только и всего. И если все будет идти по-честному, то наши шансы на победу высоки.

— Вы в этом уверены? — спросил Айдар.

— На восемьдесят процентов.

— А кто у нас отец?

Кристина фыркнула.

— Кто у вас, я не знаю, а мой — генерал войск информационных операций.

— Ого, кибервойска. А я думал, гебешник. Или мент. Ылита страны, чьи дети учатся и работают за границей.

— Я училась в МГУ на мехмате. Жила в общаге. До этого помоталась с отцом по гарнизонам. А в Силиконовую долину поехала набраться опыта.

— Ну и как, набрались?

Кристина защелкнула сумочку и посмотрела в окно.

— Я отдам айтишникам то, что есть. Остальные таймлайны должны быть закончены не позднее субботы. Надеюсь, что, кроме умения тролить собеседника, вы обладаете умением приносить пользу институту.

* * *

Айдар только хмыкнул, когда прочел в новостях о победе института клиодинамики на тендере «Вожаки России». Хотя помимо злой усмешки в адрес связей отца Кристины он испытывал чувство, весьма похожее на чувство гордости. Впервые его имя зазвучало по новостным телеканалам как автора идеи. Пашка даже иногда таскал его с собой на пресс-конференции, представляя как красу и гордость института. Хотя слова Айдару практически не давали, да он и сам не рвался. В основном выступала Кристина. Вот и сейчас на очередной встрече с журналистами он больше слушал.

— Вы сказали, что будете применять технологии виртуальной реальности в процессе обучения. Это будут только VR-очки или что-то еще?

Кристина прокашлялась и ответила:

— Само собой, VR-очки будут применяться на первом этапе подготовки. Для начала обучающиеся должны привыкнуть к определенным историческим локациям. Вообще привыкнуть к тем игровым вселенным, что мы создадим для них. Наши будущие лидеры просто будут ходить по улицам, общаться с ботами, имитирующими население страны того или иного века. На следующем этапе мы запустим более реалистичное графическое отображение, почти не отличающееся от действительности. Качество картинки в формате 3D будет не отличаться от графики, которую применяют сейчас в Голливуде.

— Но вы же не одними картинками их будете развлекать?

Кристина кивнула и продолжила:

— Каждому обучающемуся будет даваться ситуация по мотивам событий нашей истории. Чаще всего потребуется очень быстро принимать решение. После прохождения данной точки бифуркации программа начнет моделировать индивидуальный таймлайн. После чего в очень реалистичном режиме обучающийся может физически испытать последствия своего решения.

— Физически? Что вы имеете в виду?

— Мы использовали некоторые наработки коллег, применяемые при подготовке солдат спецназа. Там, когда в ходе тренировок в VR-очках солдат получает виртуальную пулю, его тело испытывает сильнейший болевой шок. Боль, конечно же, проходит, но закрепляется в мышечной памяти. Так и у нас, если ученик завалит экзамен, то может почти реально испытать те же чувства, когда человека расстреливают, сжигают на костре, распинают или вешают.

— А более приятные ощущения, например, киберсекс, вы будет предлагать? — В зале пробежали смешки.

— Пока этого не планируется. Еще есть вопросы?

— Какие события истории вы планируете пройти обучающимся?

— Мы бы не хотели преждевременно раскрывать все карты, — улыбнулась Кристина, — скажу лишь, что в основном ученики будут переживать ключевые события нашей истории — революцию 1917 года, Вторую мировую войну, времена дворцовых переворотов, вторжение монголов, присоединение территорий к Российской империи — набор таймлайнов бесконечен, наша история — это сплошной нелегкий выбор…

Айдар, до этого молчавший, наклонился к микрофону.

— Скажите, а никто из вас не мечтал испытать те же чувства, что были у Колумба, когда он увидел берег Америки? А побывать в шкуре Наполеона на поле битвы Ватерлоо? Командовать русскими войсками на Куликовом поле? Сражаться с войсками Ксеркса? Далеко не все наши будущие лидеры пройдут сквозь все эти испытания. Даже если они знают, как в реальности все случилось, — в наших таймлайнах далеко не все так просто и определенно, как в учебниках по истории.

— То есть вы будете фантазировать?

— Компьютер будет моделировать уникальные таймлайны, исходя из данных той или иной исторической эпохи. Мы не будем слепо копировать общеизвестные исторические факты. Мы…

Кристина подвинула к себе микрофон.

— Как я уже говорила, мы бы не хотели делать общеизвестными детали нашей обучающей программы.

Спасибо, что уделили нам время! Следующая пресс-конференция состоится на следующей неделе.

Когда Кристина осталась с Айдаром и Пашей наедине, она сказала:

— Айдар, я очень прошу вас на будущее не афишировать…

— Не, старик, ты не прав, — тут же влез Пашка, — мы тут еле на конкурс вышли, еще до конца прогу не обкатали и вообще только в процесс, а ты…

— Ладно, все понятно, — махнул рукой Айдар.

— Я очень надеюсь, что вам действительно все понятно, — сказала Кристина, — потому что некоторые проигравшие в тендере до сих пор не могут успокоиться и только и ждут повода, любого нашего лишнего слова, чтобы создать проблемы проекту.

— А как же ваш… — начал было Айдар.

— Я вас услышала. Как оказалось, нам противостоят компании, где есть свои друзья из других силовых структур — генералы, министры, даже маршалы и адмиралы.

— Даже так, — усмехнулся Айдар.

— Это еще ничего не значит, — возразила Кристина, — тендер наш. На крайний случай всегда есть запасной вариант — нанять парочку конкурентов на субподряд, и они успокоятся.

— У вас, случайно, нет почетного гражданства Рима? — съязвил Айдар.

— Пока нет, — ответила Кристина, — зато есть кое-что другое по Риму. Павел Сергеевич, вам ведь уже сказали…

— Не, ну сказали, конечно, — нахмурился Пашка, — еще как сказали. Не, а может, я как-то отдельным рейсом, и потом к вам?

— Исключено. Папа предупредил, что в состав делегации включили только меня и Айдара Петровича.

— Какой делегации? — спросил Айдар. — Я ничего не понимаю.

— Айдар, завтра мы с вами летим в Рим в составе правительственной делегации на заседание Большой восьмерки. Папе позвонили оттуда и сказали, что… сам заинтересовался нашим проектом и хотел встретиться с нами.

— Сам? — Айдар почесал затылок.

— Борт номер один вылетает из Внуково в семь часов вечера, — Кристина оценивающе посмотрела на Айдара, — у вас есть приличный костюм?

* * *

— Значит, это вы автор идеи? — Голос президента звучал глухо и устало. Президент сидел, откинувшись в глубоком кресле, и пил чай из добротного подстаканника. Салон самолета слегка потряхивало — даже президентский борт не в силах избежать влияния зоны турбулентности.

Айдар сглотнул.

— Я давно работаю над темой таймлайнов и точек бифуркации. Еще основоположники теории клиодинамики предлагали…

— Мы не знали, что вас заинтересует идея проекта, — перебила его Кристина, — и мы до подведения итогов конкурса представить себе не могли, что сможем реализовать проект. Хотя, конечно, мы видели заявки других конкурсантов и понимали, что наши шансы выше. Все их задумки были слизаны с американских и прочих западных обучающих программ. То же MBA, только в более примитивном исполнении.

Президент хлебнул чая и сказал:

— В России не две беды, а два миллиона. Я устал менять губернаторов и министров — почти ни один из них не может добиться того, чтобы мои указы работали.

Земля наша велика, а порядка в ней… И княжить некому. Я уже почти плюнул на все, и тут вы.

— В истории России неоднократно были подобные случаи, — затараторил Айдар, — когда казалось, страна вот-вот обрушится в тартарары или по-тихому сольется в жалкое пересохшее болото. И каждый раз находился тот, кто подымал страну на дыбы. Кто не боялся быть жестоким.

— Знаю-знаю, молодой человек, — махнул рукой президент, — только времена сейчас другие. Даже во времена моей молодости уже старались особо не жесткачить.

— Жестокость — не самое главное в правителе.

— Любопытно, что же еще?

— Важнее его решимость, его способность не ошибаться, интуиция, харизма — мы заложили в сценариях подготовки проверку и прокачку всех ключевых характеристик будущих лидеров страны. И только те из них, кто проявит в себе на тестировании эти качества, и должен быть допущен к управлению страной. Это как… вы помните, как Германия смогла достичь успеха в футболе?

— Припоминаю, — усмехнулся президент и встал с кресла, — все началось в далеких девяностых.

— Немцы с детского сада оценивали всех юных футболистов, рейтинговали каждого и двигали самых лучших наверх, — продолжил Айдар, — так и мы пропустим через нашу программу большинство руководителей и тех, кто хочет ими стать, отберем лучших и прокачаем их навыки через исторические таймлайны. С полным погружением в виртреальность. А затем…

— Через два месяца после подписания контракта мы сможем принять первую партию учеников, — Кристина поправила упавшую прядь со лба, — через три месяца обучения вы получите новую команду, с кем можете пойти на следующие выборы. Они разберутся со всеми теми, кто саботирует ваши поручения.

— Узнаю дочь своего отца, — президент прошелся по салону и посмотрел в иллюминатор, — недаром его подразделения так эффективны в борьбе с Халифатом. Хорошо, я поддержу ваш проект. Если что-то потребуется — звоните моему помощнику, и мы все решим. Главное, чтобы вы меня не разочаровали, коллеги. Я хоть и не Дарт Вейдер, но…

— Мы справимся, — ответила Кристина.

* * *

— Ты сегодня как обычно? — Кристина тихо подошла сзади и прижалась к спине Айдара. Не дождавшись ответа, она вздохнула и направила смартофон на кухонных роботов. Аппараты замигали огоньками и начали готовку завтрака. Шум отвлек Айдара от глубокомысленного серфинга новостей в планшете.

— Прости, Крис, ты что-то сказала?

— Я хотела узнать, соблаговолит ли мой дражайший супруг прийти сегодня вовремя на ужин домой. По-моему, ты уже давно закончил отладку программы. И я не понимаю, что же такое задерживает его так долго на работе? Я вроде молоденьких практиканток к тебе не направляла.

Айдар хмыкнул. За все три года, что они были женаты, он так и не смог научиться определять, шутит ли в данный момент Кристина или вот-вот накуксится от обиды или ревности. Вот и сейчас поди догадайся. Видел бы кто сейчас с работы эту мимишную девушку, моментально превращающуюся в акулу со стальными зубами в своем кабинете на планерке.

— Ага, практикантки. У меня там и так хватает секса головного мозга с багами моделятора.

— А что там еще? — Кристина села на табуретку рядом и зевнула. — Мне вчера отчитались из айти-отдела, что проблема устранена.

— Ты понимаешь, все вроде работает, но ученикам все время выпадают такие таймлайны, где они кладут почем зря тысячи, а порой миллионы людей. Ну конечно, это не люди, а всего лишь боты. Но ты же знаешь, что потом…

— А потом те из них, кто угробил миллионы ботов, получают назначения, сажают все ворье, выкидывают бездельников-чинуш на улицу и делают все, чтобы страна шла вперед. Ну а насчет таймлайнов — не ты ли когда-то говорил, что чем жестче — тем лучше?

— Да, я и сейчас не отказываюсь от своих слов. Но я не имел в виду одну только жестокость!

— А вот администрации понравился твой подход. И они настоятельно просят давать как можно больше таймлайнов, где по итогам определяются самые жестокие руководители.

— Так это ты удалила таймлайны, где я в качестве разминки давал людям попробовать либеральные сценарии?

— Ну не лично я. Ты не забывай — наша программа нам уже не принадлежит, мы занимаемся ее гарантийным обслуживанием. А попутно создаем новые таймлайны — все твои сценарные наработки идут в дело.

Айдар покачал головой.

— Пашка, наверное, счастлив, деньги капают на счет, только и успевай на Мальдивы мотаться.

Кристина нахмурилась.

— Да, я в последнее время все на себе тащу. А коллеги наши, сам знаешь, только и мечтают, как бы поменьше поработать да побольше получить.

Кухонный робот дзынькнул и выкатил дымящийся завтрак на панель стола. Айдар взял в руки вилку и стал ковырять яичницу. Закончив завтракать, он сказал:

— Может, тебе самой попробовать позаниматься на программе, а? У меня есть один тестовый логин. Можешь хоть сегодня начать.

— Ты считаешь меня слабым руководителем?

— Вовсе нет! — Айдар приобнял Кристину. — Просто ты же сама жалуешься на подчиненных, значит, нужно им слегка поддать под одно место. А этому умению ты легко обучишься на таймлайне Чингисхана. Ха-ха.

— Смотри у меня, дошутишься, — погрозила пальчиком Кристина, — ладно, пора на работу. Я подумаю над твоим заманчивым предложением.

* * *

Айдар включил радио «Эхо дождя» сразу, как выехал со двора на Ленинский проспект. Ведущая бойко тараторила последние новости.

— …после последних обысков в Министерстве по делам национальностей были арестованы министр Колыванов и все его замы. В ходе следственных мероприятий были изъяты незадекларированные драгоценности и валюта на общую сумму три тысячи долларов и восемь тысяч юаней. Суд вынес решение об аресте коррупционеров на три месяца. Это первое задержание с начала года. Преступников смогли задержать благодаря бдительности одного из сотрудников министерства, закончившего курсы «Вожаки России». Самое удивительное, что он был племянником самого министра, и тот полагал, что о его преступлениях никто не узнает.

И вот какие комментарии дает российский политолог Дмитрий Шайтановский:

— Мы уже несколько отвыкли от таких громких арестов. Казалось бы, после того, как аппарат чиновников был очищен по всей стране, мы могли бы ожидать, что другие поостерегутся повторять ошибки других. Тем более после того, как по телевидению последние два года еженедельно показывали казни коррупционеров. Увы, некоторые так и не смогли смириться и попытались украсть у российского народа. Что ж, видимо, нужно преподать еще один, надеюсь, последний урок.

— Как, по-вашему, оценит суд действия преступников?

— На пожизненное уже заработали.

— Спасибо, господин Шайтановский. И к другим новостям. Двадцатый по счету авианосец сошел со стапелей верфи во Владивостоке…

Айдар переключил канал на музыкальный. Слушать очередной рассказ ведущей об открытии космодрома, строительстве нового города или рекордном урожае ему было скучно. И самое забавное, что ни грамма вранья во всех этих новостях не было. За последние три года, после того, как к власти стали приходить люди, прошедшие обучение по его программе, в стране все изменилось. Экономика, промышленность, наука, культура, социалка — везде было покончено с бардаком, воров посадили, бездарей разогнали. Страна как будто очнулась от долгого, тяжелого сна. Вот только пробуждение было болезненным. Сотни тысяч коррупционеров, посаженных в лагеря, были не в счет — это были преступники, попавшие в надлежащее место. Но вот что касается простого обывателя — ох как несладко ему пришлось. Шестидневная рабочая неделя и всеобщая трудовая повинность не давала шанса избежать труда на благо страны никому.

Айдар въехал на Большой Каменный мост. До института оставалось не более десяти минут, когда он увидел, как полицейский лазерным жезлом дает ему знаки остановиться.

Выйдя из машины, Айдар протянул права.

— Лейтенант Шаймарданов, — представился полицейский, — вы превысили скорость на два километра.

Айдар пожал плечами.

— Лейтенант, ну извини, на работу опаздываю. Может, отпустишь, земляк, а?

— Что значит отпустишь? Вот что, господин Казаков, — нахмурился полицейский, — закон един для всех. А если вы решили, что я не привлеку вас к ответственности как земляка, то вы жестоко ошибаетесь. Приговариваю вас к шести месяцам лишения прав и штрафу. Паркуйте машину — через полчаса ее заберет дрон-эвакуатор. Теперь вы поняли свою ошибку?

— Да, — осевшим голосом буркнул Айдар.

* * *

— Айдар Петрович, подойдите немедленно к Кристине Сергеевне.

— Иду, — бросил трубку Айдар и быстро надел пиджак. За последнее опоздание на совещание к своей жене он был лишен месячной премии. И это он еще легко отделался. Все-таки супруг. Других Кристина увольняла за опоздание не глядя. Хотя что опоздание — если камера в кабинете зафиксирует недовольную гримаску после выволочки по селектору, как минимум словишь выговор.

Весь институт стонал под игом Кристины, очень быстро сменившей Пашку, как только она прошла обучение на моделяторе. И как Паша сразу не понял, чем дело кончится, наивный московский юноша. Он так и не узнал, кто посоветовал Кристине пройти тот же самый курс, что лютовавшие по всем просторам страны новые управленцы Президента. Правда, кроме стонов, в институте происходили огромные перемены — после того как Кристина уволила половину сотрудников, а другая половина работала с утра до ночи, институт, и так неплохо зарабатывающий, стал получать такие деньги, будто они торговали оружием или наркотиками.

Айдар вошел в кабинет Кристины. Она сосредоточенно печатала на компьютере.

— Привет! — начал дружелюбно Айдар.

— Садись, — бросила Кристина и продолжила печатать.

Айдар сел в кресло и взял в руки смартофон.

— Выключи, — Кристина достала из ящика стола папку, — знаешь, что это?

Айдар покачал головой.

— Отчет о продажах моделятора за последний квартал.

— Ты хочешь сказать, что продажи сильно упали?

— Хуже. Они не упали. Они просто остались почти на той же отметке, что и в предыдущем квартале.

Айдар почесал затылок. Он ничего не понимал в коммерции, сколько бы Кристина ни втолковывала ему о самоокупаемости, марже, кеш-фло и прочих мудреных словах бизнес-новояза. А в последнее время каждый ужин дома плавно перетекал в деловое совещание с конференц-связью с замами и продажниками.

— Ну это еще не конец и даже не…

— Айдар, услышь меня. Да, это еще не конец. Но именно с таких цифр рушились все бизнес-империи. А я не хочу, чтобы все, во что я вкладывалась последние три года, вылетело в трубу!

— И что ты хочешь от меня, дорогая? — попробовал улыбнуться Айдар.

— У тебя в лаборатории сейчас работает двадцать человек, так?

— Ну да.

— Их придется уволить. Всех.

— Да как?! Ты что, это же все высококлассные специалисты, штучный товар! Знаешь, с каким трудом я их все собрал у себя? Как мы долго притирались друг к другу? А сколько они таймлайнов разработали? Да не будь их…

— Завтра тебе нужно собрать их и объявить о сокращении. Все документы уже готовы. Наши эйчары проведут с ними работу, чтобы снизить издержки на выходных пособиях.

— Но почему?! — Айдар вскочил с кресла.

— Услышь меня. Они перестали генерить прибыль и сейчас тупо протирают свои штаны, если не хуже. Я уже дала задание нашим безопасникам проверить все. В последнее время в твоей лаборатории подозрительный перерасход бумаги для печати.

— Да ты вообще понимаешь, что говоришь?

— Успокойся. Я уже все продумала. Ты же владеешь английским?

— Ну да.

— О'кей, тебе будет очень просто понять твоих новых подчиненных, пусть даже по скайпу.

— Каких еще подчиненных?

— Очень исполнительных и компетентных. Я наняла фрилансеров из Мумбая.

— Какого еще Мумбая?

— Это город в Индии. Там очень недорогие программисты. И историки, хорошо говорящие по-русски. Выпускники МГУ, Лумумбы и МГИМО. Они помогут тебе разработать новые таймлайны, как только ты избавишься от старой команды, тянувшей нас на дно.

— Ты это серьезно?

— Вполне. О'кей, иди к своим бывшим подчиненным, подготовь их. Через полчаса их начнут вызывать в кадры.

* * *

Айдар тяжело переживал потерю своих соратников. Никто из них и слова не сказал. Все понятливые. Айдару даже показалось, что он видит в их взглядах проблески сочувствия и жалости к нему. И вот он остался один. Хотя нет. Если бы один. Жители славного города Мумбай с утра до ночи ревностно выполняли его малейшие указания. Казалось, что прикажи он достать Луну с неба, через два часа максимум его приказ будет исполнен.

А еще Кристина. Раздающая ему и немногим оставшимся институтским аксакалам всевозможные поручения и разносы и штрафы по малейшему поводу. Зато все в институте было на своем месте. Каждый вкалывал не на страх, а на совесть. Да и на зарплату грех было жаловаться. Таких премий и окладов еще надо поискать даже на Западе.

И все бы хорошо. Кристина регулярно исполняла супружеский долг. Они купили огромное поместье на западе Подмосковья с шикарным видом на Москву-реку. Вот только никак Айдар не мог привыкнуть к тому, что в любой момент его жена могла наорать, унизить, а потом походя уволить любого, кто, по ее мнению, стал обузой и не приносил прибыли институту. Хотя чему было удивляться — сейчас повсюду только такие и были у власти. И все как один прошли обучение по его программе. Поговаривали, что даже Сам регулярно тренировался на моделяторе. Правда, никто не знал, какой он выбирал себе таймлайн. Вряд ли Сталина, но, судя по последним событиям на границе с Халифатом, видимо, Жукова или Тухачевского.

Айдар, возможно, еще бы долго терпел выходки жены, пока в один день она не сказала, что китайцы работают быстрее и стоят на десять процентов дешевле индусов. Непонятно почему, но теперь Айдару было еще больнее терять своих подчиненных, для которых эта работа позволяла содержать и кормить всю их многочисленную родню и кучу смешных малышей. Айдар успел познакомиться с каждым из тех, кто работал в далеком южном краю. И вот теперь он снова лишался тех, кто вкладывал всю душу в работу.

Только после этого он решился пройти усиленный курс «Макиавелли» с полным погружением. Кристине он ничего не сказал. Этот таймлайн был экспериментальный, и только Пашка мог знать о его существовании. Но Пашка был уже далеко. Он вовсю нырял в Египте, обучая дайвингу престарелых немцев.

Зато Айдар теперь стал вращаться в тех кругах, которых до этого старательно избегал. Он завел знакомства на самом верху и одновременно собирал компромат на жену. Долго ему трудиться не пришлось — несправедливо уволенные бухгалтера с института помогли ему найти все до единого нарушения закона. Айдар аккуратно собрал гигабайты информации и передал все в Счетную палату. Расплата не заставила себя долго ждать — проверяющие оторвались по полной и выписали Кристине волчий билет. Даже папа-генерал не смог помочь. Или побоялся. И вот теперь Кристина сидела дома, безуспешно обзванивая старых знакомых в поиске работы, а Айдар занял ее кресло. Ну а кто еще, как не он, знающий лично и министра, и главу комитета, и всех-всех начальников с большой буквы, с кем он многие месяцы налаживал контакты в саунах и банях, на днях рождения, рыбалках и шашлыках.

Получив в очередной раз благодарность министерства, Айдар решил поделиться радостью с женой. Войдя в дом, он чуть не запнулся о бутылку дорогого коньяка. Он быстро зашагал в спальню, где увидел полупьяную жену, втыкающую коллекционные ножи в дверь спального гарнитура.

— Аааа… это ты, мой дражайший… ик… и драгоце-нейший… ик… супруг, — сказала Кристина.

— Перестань немедленно! — закричал Айдар и отобрал ножи. Он уложил жену в постель и лег рядом.

— Ну что, доволен? — пробормотала Кристина. — Как тебе работается на моем месте?

— Нормально работается. Так же, как и тебе после Пашки. — Айдар пристально посмотрел на жену. — Больше не пей, пожалуйста.

— Ну а что мне еще делать? — глаза Кристины заблестели.

— Правильные вещи, — сказал Айдар и поцеловал ее в губы.

* * *

— Айдар Петрович, с вами хочет поговорить жена. Я сказала ей, что у вас встреча, но она…

— Соединяйте, Елена Петровна. Китайцы приедут через пять минут в лучшем случае. — Айдар откинулся в кресле и включил наушник в ухе. Лучи заходящего солнца били прямо в глаза в окно его кабинета в Сити, но Айдар только слегка щурился. Ему нравилось наблюдать за тем, как солнце медленно садится за небоскребами, простирающимися далеко за горизонт.

Институт занимал верхние пять этажей в самой дорогой башне Сити-центра, но оно того стоило. Здесь был лучший вид на Москву.

— Алло, Айдар, ты не забыл, что мы вечером идем в цирк?

— Да помню, Крис, помню, конечно. Только, может, младшую оставим с робоняней?

— Ни за что! Тем более, что ей вчера в садике одна девочка сказала, что она больше с ней не играет, и другие девочки тоже. А потом они толкнули ее с лестницы, и Оленька очень сильно плакала. Так что давай устроим ей и Тимурчику маленький праздник.

— О'кей. Давай устроим.

Айдар отключил телефон и забарабанил пальцами по столу, а затем набрал номер своего первого зама.

— Андрей, ты, кажется, говорил, что у тебя есть идея запустить программу для детей? Подготовь мне до конца недели прототип.

— Как скажешь, Айдар Петрович. А какие таймлайны?

— Я думаю, для начала княгиня Ольга.

— Гмм… а не слишком ли жестоко? Все-таки дети.

Айдар усмехнулся.

— Дети — наши лучшие учителя.

Дмитрий Лазарев

Инди

Безмолвное и почти бескровное вторжение. Враг молчит, а с нашей стороны — одиночные выстрелы и крики: «Рой здесь!», «Агры!» Люди мечутся. Шок, растерянность, почти паника. Я и Лена бежим, держась за руки, как школьники, чтобы не потеряться в бушующем вокруг хаосе. Держим ментальные щиты на максимуме, но в голове все равно ярится ад — давление Роя, пусть даже не направленное конкретно на нас. Выскакиваем в коридор. Джет падает нам под ноги, пуская ручьи крови из глаз. Взрыв мозга. В буквальном смысле. Не поддающихся ментальному обращению убивают. Лена вскрикивает, в дверях появляется знакомая фигура. Макс?

— Макс!

Зря я это. Понимаю, что зря, когда он оборачивается. Его глаза. Они будто окна в царство безумия. И с той стороны через них смотрят десятки, сотни, тысячи глаз. Мультивзгляд. Взгляд Роя. Перед нами уже не Макс. Жму на спусковой крючок пистолета, даже не поднимая его. Три пули в живот. Бежим по коридору к выходу из базы. Мы — пока еще мы. Это большое везение или маленькое чудо. Мельком видим Веру, пробегая по коридору. Ее глаза такие же, как у Макса. Теряем своих одного за другим.

А на выходе нас накрывает. Обоих. Ментальный удар по площади, не прицельный. У меня темнеет в глазах, у Лены подкашиваются ноги. А сзади появляются темные фигуры…

— Нет!

Кричу и просыпаюсь.

* * *

О, черт, моя голова! Дождь барабанит по стальному карнизу. Не самая лучшая музыка утром, особенно когда между ушей словно работает старый кузнечный цех. На ночь пси-экран приходится дополнительно усиливать, а то проснешься утром с отформатированным мозгом и утраченной личностью. А усиливаешь — изволь получить откат — адово утречко, как с похмелья во времена бурной юности.

Смотрю на жену. Лена еще спит. Когда проснется, ей будет чуть лучше, чем мне — большую часть ментальной нагрузки на поддержку пси-щита я беру на себя. Она вымотана, и это тревожит. Морщусь и выпиваю двойную дозу обезболивающего.

В квартале начинает работать отбойный молоток. Обитателям окрестных домов все равно — коллективный разум позволяет экранировать и более резкие звуки. А если ты — отщепенец инди, пытаешься сохранить свое «Я», сопротивляешься Рою, мучайся, тварь, заслужил! И поморщиться от этой долбежки не моги — сразу спалишься. Звуки — это капкан. Один из многих.

Лена просыпается внезапно, словно от удара, и тихо стонет, с трудом отрывая голову от подушки. На ее лице боль, и мне от этого еще хуже. Я не могу полностью взять на себя поддержание экрана на двоих — просто не выдержу, спекусь. Я и так спекусь через год-другой, если ничего не изменится. Потому что копится ментальная усталость.

— Привет! — произношу, потому что слова «доброе утро» для нас с ней последние годы кажутся изощренным издевательством.

— Сам привет! — привычно отзывается Лена, пытаясь улыбаться. Получается плохо, натужно.

— Выпей, — протягиваю ей обезболивающее.

Она выпивает со вздохом. Понимает, что выходить наружу с лицом мученика — все равно что вешать на груди плакат «Мы — инди, ловите нас!»

— Никогда я с них не слезу, — сокрушается.

— Слезешь, когда доберемся до зоны.

Лена саркастически хмыкает:

— Звучит, как «после дождичка в четверг».

Не верит. Честно говоря, я уже и сам почти не верю. Мифические мертвые зоны, куда не дотягиваются щупальца глобального разума. Естественные резервации для инди. Может, они не такие уж и мифические, только где их найти? По слухам, знали некоторые руководители Сопротивления, но где теперь то Сопротивление? Бежим наудачу — авось наткнемся. Замечательный план, нечего сказать! Беда в том, что другого нет. Только верить надо. Вопреки всему. Когда вера пропадет окончательно, только и останется, что вышибить себе мозги из пистолета.

Прячу обезболивающее, с тревогой отмечая, как мало его осталось. Таблетки добыты примерно год назад в одном из тайников Сопротивления, а где взять еще — одному богу известно. В аптеку нельзя — за лекарствами контроль.

Дальше все по накатанной — разогретая еда из автомата, кофе из автомата. Все правильно: биологические тела, конечно, надо поддерживать, но не отвлекать же на подобные мелочи агров — адептов глобального разума. На них только обслуживание автоматов и периодическая заправка продуктами. Такой подход весьма кстати для инди, вроде нас с Леной: чем меньше контактов с аграми, тем лучше.

* * *

«Глобальный разум — будущее человечества!» «Ментальная интеграция — вопрос выживания». «Эгрегор Земли — единственная сила, способная противостоять чужой угрозе». «Эгоисты инди — пятая колонна чужих!» Плакатами времен интеграции обклеен весь мотель, и не только он. Гнусная ложь, конечно. Какие чужие, кто их видел? Но люди поверили, и Рой победил.

Спокойствие и равнодушие, не морщиться, не кривиться, не выдавать себя! Нам еще ночь в мотеле оплачивать, а значит — общаться с агром.

На моем браслете еще около тридцати кредитов. Вполне хватит, и еще останется. Браслеты безымянны, как и их носители, — никакой индивидуальной привязки, почти как наличные в старые времена. Жаль, что гостиницу нельзя оплатить через автомат. Точки, где ночуют путешественники, должны быть под контролем глобального разума. Все логично.

За стойкой — высокий лысый толстяк. Он поднимает на нас взгляд, и мы с Леной переходим в режим ментальной мимикрии. Ничего не говорить вслух — устная речь отмирает за ненадобностью: зачем, если все — единое целое и понимают друг друга без слов? Имитировать ментальный контакт, единение разумов. Это сложнее, но мы, инди, умеем. Прямо в глаза по возможности не смотреть, потому что страшно, но и не отводить специально взгляд, потому что внушишь подозрение. А так агр останется в уверенности, что ты свой, пообщался с ним мысленно, расплатился и ушел.

«Я открыт. Мы — одно. Ты читаешь мой разум, так же как и я твой. У нас нет секретов. Мы — часть Роя. Рой навсегда. Во имя спасения, во имя жизни, во имя процветания. Мы едины, но ты меня не видишь и не запоминаешь. У меня нет имени, нет личности. Мы лишь безликие части могучего планетарного разума. Вне его нас нет. В нем мы непобедимы. Я открыт. Мы — одно…»

От этой мантры меня уже тошнит, но все же приходится многократно повторять ее в моменты общения с аграми — главный элемент мимикрии, вопрос выживания.

Толстяку кажется, что мы благодарим его за комфортный номер и прощаемся. На самом деле я просто молча ввожу на своем браслете нужную сумму, прикасаюсь им к сканеру браслета администратора — и оплата произведена. Спокойно выдерживаю мультивзгляд толстяка. В нем немного глаз задействовано — мы не внушаем подозрений. Поэтому не так страшно, но все равно сохранить невозмутимость под ним весьма непросто, когда внутри все сжимается в комок, и хочется скорее оказаться подальше отсюда. Уфф! Получилось! Теперь к машине, и стараемся не бежать. Нам нечего бояться: мы — часть Роя, мы здесь хозяева…

* * *

На выезде из городка нужно сделать еще пару остановок — купить еды и заправиться — бензобак кажет дно. Сначала первый пункт. Пока готовится еда, оглядываюсь по сторонам. Совсем рядом — старый газетный киоск. Странно, что этого динозавра до сих пор не убрали. В эпоху владычества Роя СМИ себя исчерпали — новости становятся сразу известными всем.

Небрежно пробегаю взглядом газетные заголовки на пожелтевшей бумаге. Газеты перекрывают друг друга и сквозь мутное стекло читаются плохо. Но присматриваться нежелательно — кто-то со стороны может увидеть.

«Разработчик искусственного интеллекта приговорен к двадцати го…» «Чужая угроза — не миф!» «Искусственный интеллект — черный ход чужих в…» «Массовое безумие в Гуанчжоу. Чужие сделали первый…»

«Они уже здесь». Сжимаю зубы — еще одна порция лжи лоббистов глобального разума.

Моего локтя касается рука Лены. Оборачиваюсь и вижу: она хочет что-то сказать. Делаю страшные глаза: окна соседней десятиэтажки смотрят безмолвной угрозой. «Молчи!» — умоляю мысленно, хотя мы и не умеем общаться ментально, но надеюсь, что она поймет. Слава богу, не заговорила — мой взгляд достаточно красноречив.

Из автомата выезжает поднос с едой. Забираем ее и идем к машине.

— Ну что там? — спрашиваю уже за рулем.

— За нами следят.

— Тоже мне, новость! — даже удивляюсь я. — У меня аж затылок ноет. Рой?

Пожимает плечами.

— Не факт. Что-то странное.

Ожидаю продолжения, но зря — Лена снова замыкается в себе. Хмурюсь и трогаю машину с места. Мысли меня не радуют.

* * *

На заправке снова агр. Все понятно: топливо, стратегическая точка. Лена не выходит. Притихшая и мрачная, она сидит в машине. Мне тревожно. Тем не менее и в этот раз все проходит гладко. Мимикрия, мантра, ломота в висках, стянутые в тугой узел внутренности, но в результате уходим невозбранно. Что имеем? Полный бак, запасную канистру и почти опустошенный счет браслета. С этим надо будет что-то решать, но потом.

После заправки едем по лесостепи с изредка встречающимися мелкими деревушками. У меня снова начинает болеть голова. Ощущаю усилившееся давление. Неужели мы все же внушили подозрение, и теперь нас…

— Нас ищут, — вдруг произносит Лена, будто отвечая моим мыслям.

Даже не спрашиваю, о чем она, — мы наверняка испытываем схожие ощущения. Только уточняю:

— Уверена, что нас?

— Не совсем. Но давление такое, как будто именно поиск. И потом, осталось не так уж много инди, верно? Какова вероятность, что где-то здесь…

Она осекается на полуслове, и я понимаю, почему. Достаточно посмотреть вперед. Там справа начинается небольшой лес, трасса чуть виляет, огибая его, и ныряет под уклон. Но у самого леса — дорожная техника. Похоже, ведутся ремонтные работы… Велись. На земле — тела людей в спецкомбинезонах дорожников. По мере приближения вижу их все четче. Двое, трое… Господи, шесть человек! Агров? Или…

— Не останавливайся! — просит Лена, но я не могу так. Мне надо разобраться.

Мертвы? Неужели какие-то жалкие остатки Сопротивления поработали? Стоп, а если ловушка? Прикинулись покойниками и ждут… Странно, обычно Рой так не действует… Уже совсем близко, вижу кровь. Много крови.

— Дима, не надо! — делает последнюю попытку Лена, но я уже остановился.

Мотор не глушу и медленно выхожу. Пистолет в кармане, нож — в руке. Пистолет — на крайний случай, стрелять нежелательно. Надеюсь, ножом тоже пользоваться не придется, но если что, справлюсь. Меня начинает слегка потряхивать — слишком давно я не ощущал запаха смерти. Совсем свежей.

Все мертвы, точно. Мне нет нужды проверять их пульс и дыхание, чтобы убедиться. У двоих — пулевые ранения в грудь и в голову, а остальные… Это правда страшно — кровь у них, похоже, текла отовсюду — изо рта, глаз, носа, ушей… Обычно так убивает неподдающихся сам Рой, а тут подобное применили против его адептов… Или нет? А может ли это быть одна из групп уцелевших инди? Кто, кроме Роя, способен сотворить такое? Очень странно… Подхожу ближе к трупам, стараясь не ступать в кровавые лужи… Хочется верить, что это агры. Смотрю на те лица, что не превратились в жуткие кровавые маски… Стертая индивидуальность накладывает отпечаток, и они становятся какими-то сглаженными, унифицированными, что ли. Не могу объяснить яснее, это почти на уровне «печенкой чую».

Куча вопросов сразу и ноль ответов. И при виде трупов, особенно тех, с кровавыми следами по всей голове, как-то резко пропадает желание разбираться. Если мертвецы — члены Роя, глобальный разум с реакцией не замедлит. А значит, нам пора валить.

Давление еще усиливается, как и головная боль. Бегу со всех ног к машине, падаю за руль и резко стартую.

— Все мертвы? — глухо спрашивает Лена.

— Да.

— Есть такие, у кого кровь из глаз и…

— Есть.

— Ясно.

Здорово, потому что мне ни черта не ясно! Снова жду продолжения, и снова тщетно. Только через несколько минут слышу:

— Я устала, Дим. И мне страшно.

Я молча киваю. Не только тебе, Лена, не только…

* * *

Лес все не кончается. Теперь он по обе стороны от дороги. Давление не снижается. Двое выныривают впереди из зарослей, словно разбойники из засады. Моя рука автоматически тянется к пистолету, а мозг инстинктивно воспроизводит мантру ментальной мимикрии. Но это инди. Несколько необычные, но все-таки инди. Старик и девочка лет двенадцати. Поднимают руки, просят остановиться, чуть ли не под колеса выскакивают. Давлю на тормоз и выхожу из машины им навстречу.

— Кто вы? — Редкое по нынешним временам удовольствие говорить вслух.

— Свои, — отвечает старик, а девочка лишь смотрит на нас. Не так, как Рой, но мне от ее взгляда все равно не по себе.

— Свои… — повторяю задумчиво. — Трупы там, на дороге… это агры?

Молчаливый кивок.

— Это вы их?

— Мы. Они не оставили нам выбора… Возьмите нас с собой!

— Не лучшая идея, — вмешивается в разговор Лена. — За вами теперь охотятся.

Старик хмыкает.

— Теперь? А раньше? А за вами? Вы всегда — дичь для Роя. Что изменится с нашим присутствием?

Аргумент убойный. Молчим, переваривая.

— Вчетвером легче держать пси-экран, — чувствуя наши колебания, добавляет старик. — Не так выматывает. И потом… — небольшая пауза и легкая улыбка, перед тем как бросить решающий козырь, — вы ведь не знаете расположение мертвых зон?

Я холодею.

— Нет.

Улыбка его становится шире.

— А я знаю. Ну как, мы договорились?

* * *

До вечера мы успеваем лишь узнать имена наших новых спутников — Павел Андреевич и Света. Оба не слишком словоохотливы. Лена тоже молчит — вся в себе. Похоже, расширение нашей команды ее совсем не радует.

В новом мире под властью Роя все больше безлюдных деревень-призраков. К чему обрабатывать землю, выращивать скот? Синтетическая еда проще и удобнее. Агры предпочитают кучковаться в городах. Поэтому мы без труда находим пустой дом для ночевки. И приходит время вопросов.

— Откуда вы знаете расположение мертвых зон?

Старик некоторое время молчит, жует сухие губы.

— Сопротивление, — наконец роняет он. — Я из них. Из верхушки.

Сжимаю зубы. Во рту появляется горький привкус.

— Сопротивления давно нет! — Тон получается резким помимо моей воли. — Я был в Последнем Очаге.

— Сопротивление живо, пока есть хоть кто-то, готовый бороться, — назидательно произносит старик.

— Если вы знаете расположение зон, почему вы до сих пор не там?

— Мы же Сопротивление, а не хвостик заячий, — хмуро отвечает Павел Андреевич. — Сидя по зонам, своих не соберешь. А их еще немало, как вы, по дорогам шарится. Нам нужны все инди, без исключения.

— Для чего?

— Для борьбы.

Я горько усмехаюсь.

— Какой борьбы? У нас нет шансов. Рой нас раздавит и не заметит.

Старик бросает на меня острый взгляд.

— Не будь так уверен, парень! Мы еще себя покажем.

Я дергаю плечом. Его манера разговора и то, что он упорно не называет меня по имени, начинает раздражать.

— А девочку зачем с собой тащите? — не выдерживает Лена. — Почему не оставите в зоне? Тоже боевая единица?

Света лишь молча улыбается и, кажется, не собирается вступать в разговор. Только в глазах ее мне чудится насмешка. Совсем не детская. Лицо старика непроницаемо.

— Света способна на многое. Например — искать своих. Вас ведь нашла.

Ничего себе! Бросаю на девочку удивленный взгляд и получаю в ответ прямой, испытующий. А насмешливые искорки в глазах хоть и не гаснут совсем, но приглушаются.

— Правда, при поиске мимикрия у нее сбоит иногда, — добавляет Павел Андреевич со вздохом. — Те, на дороге, потому и…

Старик умолкает, машет рукой. Но мне еще одно не дает покоя — это его «на многое способна»:

— Пулевые ранения — это, как я понимаю, вы, а…

— Она, да. — Старик хмурится и снова жует губы. Видно, что тема ему неприятна.

Ладно, сменим.

— И далеко отсюда ближайшая зона?

— Не так уж. Думаю, завтра к вечеру доедем… если ничего не случится.

* * *

Головная боль и очередной кошмар поднимают меня еще до рассвета. Поднимаюсь, привычно пью обезболивающее и выхожу из дома — подышать. Сегодня не так плохо, как вчера. Прав старик: ментальный щит на четверых — полегче будет, меньше откат. Но давление… Я ощущаю его сильнее, чем раньше. Мы разозлили Рой, заставили его обратить на нас внимание. Вернее, не мы, а старик с девочкой. В сотый раз спрашиваю себя, правильно ли я поступил, посадив их в свою машину. Да, своим надо помогать. Да, старик знает, где мертвая зона… или говорит, что знает. Но не погубил ли я этим решением всех нас? Будь я один, было бы не так страшно, но Лена…

— Чувствуешь давление, да?

Я вздрагиваю — не заметил, как Павел Андреевич вышел из дома.

— Чувствую. Нас ищут. И они все ближе.

— Мы успеем. — М-да, уверенности старика можно только позавидовать. Где он ее берет только?

— Расскажите мне о мертвых зонах! — вырывается у меня. — Что они такое?

Он молчит, глядя вдаль невидящим взглядом, и, когда я уже думаю, что не дождусь ответа, произносит:

— Как тебе сказать… Эти зоны — они как дыры в ноосфере, в общем информационном поле Земли. Там, где нет этого поля — нет власти и у глобального разума…

Снова молчание. У меня куча вопросов, но я не знаю, с чего начать, а из старика каждую фразу приходится клещами тянуть. Но пока я соображаю, он неожиданно начинает говорить сам, словно у него внутри вентиль открыли:

— Рой своим давлением не только сломать нас пытается. Он блокирует инди доступ к их памяти, к их подлинному «Я», к способностям, которыми они могут овладеть. Рой боится этих способностей, ибо настоящие инди, осознав себя, смогут такое, что поставит под удар власть глобального разума.

— Настоящие — это какие?

— Неподдающиеся.

Пауза. Собираюсь с мыслями, чтобы спросить главное:

— А как узнать, настоящие мы или нет?

— Это в мертвую зону нужно. Ты должен сам понять и осознать, никто другой тебе не скажет. Вот вырвешься из-под ментального гнета, тогда и…

Павел Андреевич осекается и вскидывает голову. А несколькими секундами позже ощущение угрозы промораживает меня с головы до ног. В дверях появляется Света.

— Рой здесь!

* * *

Дальнейшее превращается в какой-то безумный калейдоскоп сменяющих друг друга жутких картинок. Темная фигура, выскочившая из зарослей на дорожку. Исходящий от нее чудовищный мультивзгляд Роя. Выстрел. Она падает… Появляются другие… Голова раскалывается от ментального натиска… Кидаюсь в дом мимо Светы, мимоходом замечая, какое страшное у нее делается лицо — хищное, полное ненависти. Что же сделал ей Рой, интересно? Убил или обратил родителей? Дом… Бледная, как смерть, Лена. Ее лицо — воплощенная мука… Хватаю ее за руку, тащу к двери. Разлетается окно. Кто-то выбивает палкой торчащие в раме стеклянные клыки. В проеме появляется мужская фигура. Агр. Стреляю навскидку. Враг пропадает… Снаружи еще выстрел, другой… Бежим. Боль. Страх. Горечь во рту… Крик Лены. Ее обмякшее тело виснет на мне всем своим весом… Павел Андреевич подхватывает жену с другой стороны, и мы вдвоем тащим ее к машине… Еще фигура… Стреляю с левой — промах! Агр замирает, и в тусклом свете зарождающегося дня я вижу кровь, бегущую из его глаз, рта и носа. Опрокидывается на спину… Выныривает откуда-то, словно призрак, Света, открывает нам дверь машины… Снова боль… Лена падает на заднее сиденье уже без сознания, старик — рядом с ней, Света, которую язык уже не поворачивается назвать девочкой — рядом со мной впереди… Бешеная радость от того простого факта, что мотор заводится с полоборота… Вперед! И снова какая-то фигура прямо на пути. Врезаюсь бампером — фигура исчезает… Дорога! Ментальный удар едва не вырубает меня, но кто-то в последний момент словно удерживает на краю бездны беспамятства. Ледяные пальцы Светы на моем запястье. Она? Неважно. Прочь, прочь!

* * *

Просыпаюсь, привычно гася крик и кривясь от боли. Кошмар. Очередной, но, надеюсь, последний: до зоны — пара-тройка часов пути. Жаль, что не успели вчера. Дело идет к концу сентября — темнеет все раньше. Да и мы были вымотаны до предела. Павел Андреевич нехотя согласился заночевать в домике на окраине еще одной опустевшей деревни. Беспамятство Лены вчера к вечеру перешло, наконец, в сон… Лена!

Поворачиваю голову и вижу пустую половину смятой постели. Накатывает страх. Острый, беспричинный. Хочу позвать жену, но сдерживаюсь в последний момент. Привычным движением сую в карман пистолет.

Выскакиваю на улицу. Никого. Взгляд цепляется за плакат на воротах, незамеченный вчера в сумерках. «Ты с глобальным разумом или с чужими? Третьего не дано!» Подкатывает бешеная ярость — хочется разорвать его на мелкие кусочки. Сжимаю зубы до скрипа и отворачиваюсь — не до этого сейчас.

Где же Лена? Это дом на две семьи. В другой половине — Павел Андреевич и Света. Может, она у них? Ноги делаются как ватные. Скользкими от пота пальцами сжимаю рукоятку пистолета. Сам не знаю, зачем. В кого я там стрелять собираюсь? Если только пришли агры…

Дверь приоткрыта. Осторожно открываю полностью, стараясь не шуметь. Мне везет — петли не скрипят. Шагаю внутрь. Первое, что я вижу — тело старика на полу. Он мертв, можно не сомневаться. Глаза — как озера крови, и багровые дорожки по всему лицу. Неподдающийся. Настоящий… Был. Кто же его? Лихорадочно озираюсь и вижу в дверях ее. Лену. Стоит и смотрит на меня. Но это уже не моя Лена: взгляд тот самый. Тысячеглазое безумие. Рой. Стискиваю рукоять пистолета в кармане. Я ведь так и не достал его.

Боль в голове вдруг нарастает лавинообразно, в глазах темнеет, и… Все, больше ничего не происходит. Возвращается зрение, и накатывает ужас: Лена неловко падает на бок рядом с мертвым Павлом Андреевичем. Лицо, как и у него, — кровавая маска. В смерти они похожи — убийца и жертва. Хотя убийца старика — Рой. У Лены уже не было права голоса.

Все во мне кричит от боли. Опускаюсь на колени рядом с телом жены. Я знаю — та, что сделала это с ней, стоит сейчас у меня за спиной. Чувствую ее тяжелый взгляд. Света. Странный не-ребенок инди, которой по глазам можно дать лет пятьдесят. Но мне плевать. На все, кроме остывающего тела передо мной.

Холодные пальцы Светы стискивают мое плечо. Почему такие холодные? Тепло же вокруг… Хотя нет, я внутри уже промерз весь, словно маленький айсберг проглотил. Не реагирую. Смотрю на такое милое и столь страшное в кровавой посмертной маске лицо жены и чувствую на губах соленый вкус слез. Лена, почему? Почему сейчас, в шаге от спасения?!

— Идем! — Света нетерпелива, подгоняет меня.

— Иди, — отмахиваюсь. — Мне надо похоронить жену.

— Это уже неважно.

— Неважно?! — В бешенстве стряхиваю ее руку. — Что ты понимаешь в этом, тварь бесчувственная?!

— Что-то понимаю. Она моего деда убила. Рой убил.

Ярость вдруг уходит. Остаются боль и удивление.

— Павел Андреевич — твой дед?!

— Был дедом. Пошли же, ну! Скоро придет Рой, и нам капец здесь, не понимаешь, что ли?! — Она срывается на крик, впервые становясь похожей на двенадцатилетнюю девочку, а не биоробота. — Они сейчас уже наверняка бить будут. Насмерть!

Колеблюсь несколько секунд и встаю.

— Ты знаешь, где зона?

Света машет рукой в восточном направлении.

— За теми холмами. Свернуть направо на проселок. Два часа — и на месте.

— Идем к машине.

Чтобы достать из багажника запасную канистру с бензином, много времени не нужно. Обегаю дом, время от времени плещу из канистры на стены. Все, хватит. Достаю коробок охотничьих спичек. Слезы уже высохли, только внутри будто умерло что-то. Смотрю на дом.

— Прощай, Лена. И вы прощайте, Павел Андреевич.

Не умею я длинные речи произносить, да и в горле будто ком застрял. Чиркаю спичкой и кидаю ее в лужу бензина. Сзади полыхает, но я уже не вижу — бегу к машине. Не оборачиваясь.

* * *

Зона. Добрались. Не представлял, что все будет так. Думал, теперь, когда нет Лены, не почувствую совсем ничего. Но чувствую. Давление исчезает. Совсем. В голове проясняется, будто порыв свежего ветра разгоняет туман. А вместо этой мглы, вместо боли и печали приходит нечто другое. Знание? Память? Не могу сказать точно, но это меняет меня. Я застыл, как соляной столп, и не ощущаю течения времени. Я выпал из него. Оно бежит где-то там, снаружи, вне меня. Вне нас. Рядом стоит Света, смотрит на меня и улыбается.

Новое знание выметает из головы все мелкое, незначительное. Ему нужно место. Все, без остатка. Новому мне тесно среди всей этой отмирающей шелухи старой жизни. Я вижу. Знаю. Помню. Понимаю. Новую Свету вижу. Не внешний облик, а суть. Такую, какая она есть. И какой есть я. Новый я. В новом мне нет боли. Есть цель. Нет скорби. Есть ненависть. Нет страха. Есть уверенность. В том, кто наследует Землю.

Не насекомые, создавшие свой жалкий Рой в надежде помешать нам. Остановить нас. Глупцы! Интеграция лишь оттянула неизбежное. Они еще не знают, но мир им уже не принадлежит. Он наш. Нам он нужнее. Мы — первая волна. Но будут еще. Мы стали ими. Смешались с ними. Кто-то из них частично переродился, контактируя с нами. Инди.

Насекомые не знают, сколько на Земле мертвых зон. Я теперь знаю. Вижу их все. Везде мы, настоящие. Осознавшие. Ждем своего часа. Судный день для насекомых близок. И глобальный разум им не поможет.

Я улыбаюсь. Так же, как и та, что стоит рядом со мной. Моя сестра. Настоящая. Мне хорошо. Мне очень хорошо!

Дмитрий Лукин

На острие иглы

— Принял?

— Угу.

— Я же говорила, он лапочка.

— Самодур!

— Кому — самодур, кому — лапочка!

— Взял мой диплом двумя пальчиками, как червя навозного, и презрительно так выдает: «Си-и-и-ненький, заберите». Даже не открыл. Баклажан у тебя синенький! От сертификатов и рекомендаций отмахнулся. «Для меня ваши бумажки — ничто, мне главное — человек!» Утерлась.

— Зря ты в своей «мешковине» пошла, надо было мои шмотки надеть. Размер-то один.

— Как я в твоем наряде по воздуховоду полезу сгоревший проц менять?

— А что, больше некому?

— Допустим, есть. Но они придут утром, а сейчас три часа ночи, Оракул считает твой проект и просит именно тебя. Даже маршрут проложил.

— Подруга, тебя бухгалтером взяли!

— Да кем меня только не брали! Все равно куда-то ползу и что-то меняю!

— Через сто метров поверните направо, — предупредил навигатор красивым женским голосом. Путь знакомый, заплутать сложно. Из дома — на работу, потом обратно. Каждый день почти пять лет. От навигатора толку мало. Можно было и не включать. Но уж больно красивый голос. Так зачем отказывать себе в удовольствии?

Игорь Казаченко, коренной москвич тридцати шести лет от роду, привычно нажал кнопку стеклоподъемника в новеньком «БМВ» пятой серии, дождался, когда исчезнут звуки Сретенского бульвара, выключил радио, оборвав рекламу моторного масла, и приготовился к худшему.

— Костянский переулок, поверните направо.

— Добро пожаловать в ад! — ответил Казаченко воображаемой симпатяшке, подмигнул и повернул в «коридор позора».

Тротуаров он не увидел. Всюду люди — яблоку упасть негде. Толпа фанатиков справа от дороги поклоняется Природе-Матушке, толпа фанатиков слева прославляет технический прогресс. И те и другие, как и положено, вооружены звукоусиливающей аппаратурой и средствами наглядной агитации. «ДАЕШЬ ЛОШАДКУ И ТЕЛЕГУ! НАЗАД К ПРИРОДЕ! УЧЕНЫЕ — ЗЛО!» — орут в мегафон справа. «ПРОЧЬ РЕТРОГРАДСТВО! ДАЕШЬ ТЕХНОЛОГИИ!» — кричат в такой же мегафон слева.

Казаченко подозревал, что и транспаранты с широкоформатной печатью обе группы заказали в одной типографии. По одежде идеологических противников тоже не отличить: что слева, что справа — одна палитра: пуховики и парки всех цветов радуги.

Олег зашел в зал и чуть не выматерился. Семь утра, даже Светы нет на месте. Специально приехал в такую рань, чтобы поработать в одиночестве. Дома жена и дети не дадут сосредоточиться. Но обломчик! Новенькая сидела в углу перед выключенным монитором и старательно что-то выписывала из книги в тетрадку. Отвлеклась на секунду — книга захлопнулась. Олег прочел название: «1с: бухгалтерия». Темно-синий свитер весь в катышках, на рукавах протертые коричневые налокотники, под стать свитеру и штаны, посеревшие ботинки отродясь не видели крема и щетки. Прически никакой. Вообще, что ли, не расчесывается? Лица не разглядеть из-за русых волос. Чучело-могучело. Ох, она нам насчитает зарплату! Чувырла! Что за мулька у Игорька — брать всех только с математическим образованием! Давай уборщиц искать с мехмата! Довыпендривался! «Привет!» — сказал он, включая свой компьютер. Новенькая, не отрывая взгляда от тетрадки, помахала ему рукой. «1с: бухгалтерия» снова закрылась.

Казаченко ехал со скоростью пешехода: боялся провокаций. Сам кто-то бросится с плакатом под колеса или «коллеги»-активисты вовремя подтолкнут — расхлебывай потом, доказывай очевидное. Репутация подмочена — и все, лавочку можно закрывать. Кто тебе денег даст на исследования? Как выпрашивать очередной грант? А закроешь Институт, считай, фанатики победили: наказали «злых» ученых. Поэтому он и своим сотрудникам жестко приказал:

«В «коридор позора» — только со скоростью пешехода!»

Раньше фанатики толпились перед Управой, но чиновники не выдержали — и у митингующих волшебным образом появился адресок Института математического моделирования будущего.

Узкие тротуары Костянского переулка фанатиков не смутили. Да, на площади перед Управой было посвободнее, зато здесь их слова летели, считай, богу в уши.

Попытка поговорить по душам все только усугубила. Один раз Казаченко остановил машину и вышел к толпе прямо посередине «позорного коридора».

— Люу-у-у-ди-и! — обратился он к духовным братьям луддитов. — Чем воевать будете, когда враг придет на вашу землю плодородную? С вилами на танки полезете? А ракеты метлой собьете? Да не будь у нас продвинутой техники, и вас бы в живых уже не было. А на полях одно бы ГМО росло! Одумайтесь!

Он повернулся к сторонникам технического прогресса:

— А вы чего разорались? У нас у каждого камера и в кармане, и во рту, и под одеялом. Контролируется все. Стало меньше аварий, катастроф, преступлений? Может, чиновники меньше воруют? Стала жизнь лучше? Нет! И не станет! Куда вы дальше-то ломитесь? Техника работает на своего хозяина. Его гешефт очевиден: власть и деньги. Вам-то какая выгода? Технический прогресс не сделает вас умнее, а у соседа жена все равно будет лучше вашей!

Он уже почти сел в машину, когда в нем проснулся дух древнегреческого ритора и заставил выдать напоследок всем сразу:

— Граждане-тунеядцы, угомонитесь! Займитесь полезным делом и не мешайте другим работать!

Хотел еще что-то добавить про учебу и развитие личности, но дух ритора куда-то испарился, а без должного вдохновения втирать народу высокоморальные истины Казаченко не решился. Вдруг мегафоном по башке огреют?

Уехал в полной тишине, даже подумал, что речь удалась.

Какой там!

Если до пламенной речи митингующие по большей части пытались переубедить друг друга, то теперь у них появился общий враг, и машины сотрудников Института встречались с особым энтузиазмом. Фанатики обновили лозунги и не скупились на перфомансы: нависали гроздьями над дорогой, тыкали транспарантами в стекло…

Сотрудники Института быстро прочувствовали изменения. Даже секретарша не выдержала. Вместо восторженного «Здравствуйте, Игорь Витальевич!» отбрила:

— И кто вас за язык тянул!

«Коридор позора» остался позади, никто под колеса не бросился, и на том спасибо! На полупустой парковке перед офисной пятиэтажкой Казаченко сразу узнал красный «Мини Купер» своей секретарши. Пристроился рядом, слева, и вышел из машины в стильном деловом костюме. Плащ с шапкой оставил в салоне. До крыльца — метров десять. Не простудишься. Он хлопнул дверью, дождался всхлипа сигнализации и внимательно несколько раз оглядел парковку: ни одной знакомой тачки. Посмотрел на часы: без двадцати одиннадцать. Развел демократию в коллективе!

Выезжал из дома — солнце в глаза светило, а теперь небо затянуто и дело явно к дождю.

Он передернул плечами от холодного ветра и быстро зашагал к ступенькам крыльца. Слева от входной двери — таблички компаний-арендаторов. Его табличка — самая красивая. Никаких тебе рукописных шрифтов с вензелями и пугающих аббревиатур. Просто черные буквы с засечками на бежевом фоне: «Институт математического моделирования будущего». Ничего лишнего. Только суть.

Дверь открылась, выпуская охранника с незажженной сигаретой во рту. Казаченко поздоровался и прошмыгнул внутрь.

Олег решил потроллить новенькую при всех.

— Иришка, иди сюда, поможешь!

Близнецы Гаспаряны, сыновья главы Управы, синхронно повернули головы, предвкушая комедию.

Подошла.

— Меня в Управу зовут. Подменишь? У нас новый проект. «Лестница». Сроки горят.

— В чем суть?

— Суть во внедрении новых технологий. Персоналки 80-х, программное обеспечение начала 90-х, Интернет середины 90-х, доткомы конца 90-х, смартфоны середины 2000-х, соцсети конца 2000-х, потом блокчейн с криптовалютами, биометрия — это ступеньки.

— Ашмановские циклы, знаю.

— Гм… Ну да, оно. Пусть будут циклы. Они очень ускорились. Сначала десять лет, потом — пять, четыре, два с половиной, два… Ускорение продолжается, и мы хотим просчитать последствия.

— На чем?

— На экзафлопснике. Заявку подали. Хотим купить сутки. Думаем, «Оракул» справится.

— Круто!

— Вот, садись. Я тут уже начал. Ты погляди. Попробуй продолжить.

Гаспаряны отвернулись, чтобы скрыть смех.

Рабочее место Светы напоминало рубку винтажного космолета из старого доброго советского фильма. Стилизация не была случайной. В начальной школе Света первая в классе стала рисовать на парте круги-спидометры и кнопки-квадратики, представляя себя за штурвалом если не космолета, то хотя бы истребителя. Фантазия у девочки работала на отлично. Напрягало только одно: в конце каждой четверти приходилось всю эту космическую красоту оттирать мочалкой. А в пятом классе сказка кончилась: рисовать на парте запретили под угрозой штрафа. Дескать, порча школьного имущества.

Детская забава вспомнилась, когда Света пришла в Институт математического моделирования будущего и увидела свое рабочее место.

Столешница в форме подковы — это же готовая панель управления! В качестве приборов Света использовала пульт селектора с изогнутым микрофоном, навороченную раздельную клавиатуру с подсветкой, монитор, эргономичную шарообразную мышку, телефон и принтер. Главное — все правильно расставить! Заказное скелетезированное кресло со всевозможными регулировками завершало стилизацию.

Сказка ожила, но проявлялась только для своих. Стоило войти в приемную чужаку — и Света превращалась в обычную секретаршу, бьющую по клавишам со скоростью и громкостью пулеметной очереди.

На этот раз вошел свой. Казаченко. Самый лучший начальник в мире! Кто бы еще позволил и профинансировал ее чудачество? Она включила громкую связь, и по всему Институту раздалось:

— Экипаж корабля приветствует вас и желает приятного полета. Курс пять-ноль-ноль прямо в доброе будущее. Обратного пути нет. Капитан на мостике!

Одиннадцать вечера. В зале опять только Чувырла. На этот раз хоть компьютер включила. Смотрит в монитор, а там — «1с: бухгалтерия». Олег шевельнул мышкой за своим компом — открытая страничка «Лестницы» осталась без изменений.

— Что, Ириш, не получилось? Не разобралась?

Даже от монитора не отвернулась.

— Вы все тут, конечно, хорошие ребята, но не надо меня троллить. Я же над вами не смеюсь?

— Ладно, извини. Ты права: каждому свое. Считай зарплаты, а я сам справлюсь.

— Господи! — Она откатилась от стола и всплеснула руками. — Да не справишься ты никогда! Ладно бы только формулы с ошибками! Так еще и совершенно нерабочие алгоритмы. Это прошлый век! Зачем параллельное программирование для «Оракула»? С «Ломоносовым» перепутал? У него свой ИИ. Он сам распараллеливает, если нужно. Причем намного лучше тебя. Только угробишь машину. Хотите сократить время, пишите мультимерные алгоритмы. Он потянет. Мне диплом за десять часов посчитал. Правда, чуть не сгорел, но посчитал! И вообще идея провальная. Как вы собрались изучать воздействие технологий на социум без анализа соцсетей? Для больших данных ваши алгоритмы не годятся. Кривая у вас «Лестница»! Не подняться по ней никуда. Только сверзишься!

Он больше не видел ее прическу, несуразного свитера и дурацких штанов. Даже про нечищеные ботинки забыл.

— Ириш, а ты могла бы «Лестницу» написать? По уму.

— Опять троллишь?

— Света, где люди? Что происходит? Почему никого нет?

— Я же здесь, какие проблемы? — гордо ответила Света и, улыбнувшись, медленно захлопала ресницами. — Подумаешь, на радаре пусто! Корабль идет! Курс пять-ноль-ноль…

— Прекращай! Выключи. Где народ? Почему никто не работает?

Света выключила громкую связь и без тени кокетства стала оправдываться:

— Так ведь праздновали в пятницу. Весело было, настроение хорошее.

— Мы же вроде культурно, без лишних возлияний, — припомнил Казаченко. — И сейчас понедельник!

— Просто вы рано ушли, а мы с ребятами поехали в клуб! Они себе вискарик взяли, а мне коньячку! Капельку! Секундочку! — Она достала из-под стола полуторалитровую бутылку «Новотерской» с газом и присосалась к горлышку. — Легкий сушняк работе не помеха! Так, на чем мы остановились? Да, клуб. Потом был другой клуб и ковбойская вечеринка. Олежка частушки сочинял. Кажется, выиграл приз! Дальше не помню: меня на такси домой отправили.

Света откашлялась, снова глотнула минералки и с чувством продекламировала:

Лейся, лейся, алкоголь,

Помножай меня на ноль!

Любишь быструю езду,

Глуши вискарь, топи…

— Достаточно, Светочка, я суть ухватил. Хорошо погудели. Держи прежний курс. Кто-то появится на радаре — сообщи. Кстати, а где Чувырла? Она же не пьет.

— Была с утра, взяла копии документов и умотала в мэрию. Помните, нам авансом подписали разрешение на работу с большими данными? Это для «Оракула». Просто так он не может просматривать личные и закрытые страницы в соцсетях. Нам тогда Гаспарян подсобил. Вы пообещали донести все документы, вот она и понесла.

— Значит, не придерешься.

— Простите?

— Отлично выглядишь. Курс пять-ноль-ноль. Следи за радаром.

Он зашел в свой кабинет и захлопнул дверь.

— Алло! Света, меня сегодня не жди. На факультете социологии все такие недоверчивые! Поймала профессора, а у него нужные книги только дома, и никому их не дает!

— Да забей ты на него!

— Не могу! Я у него в квартире сейчас. У себя он читать разрешает — выносить нельзя. По ходу, я в его библиотеке дня на три точно застряла. С ночевкой.

— Ой! А он там тебя не…

— Да он сам в шоке! А жена у него — прелесть. Обещала организовать надувную кровать! Даже покормили меня! Все, пока. Самодуру — ни слова!

Только упал в кресло — пульт селектора замигал красным огоньком. Казаченко нажал кнопку talk и наклонился к микрофону:

— Чего тебе?

— Игорь Витальевич… не обижайтесь, я больше так не буду. Сама не знаю, как нажралась. Простите.

— Разве на тебя можно обидеться! Ты хоть на работу пришла.

— Это святое!

— Ладно, никаких обид. Держи правильный курс!

Он выключил связь. Красное кольцо на микрофоне погасло.

С улицы, через жалюзи окна, донеслось вперемешку: «УЧЕНЫЕ — ЗЛО! ТРАНСГУМАНИЗМ — НАШЕ БУДУЩЕЕ! ПРИРОДА ОТОМСТИТ! КОСМОС БУДЕТ НАШИМ! ДАЕШЬ ЛОШАДКУ И ТЕЛЕГУ! ХАЙТЕК РЕШАЕТ!»

— Алло, Света! Мы с утра с профессором прокатились в НИИ статистики. Посмотреть их программы и технику на предмет связи с «Оракулом». У них тут круто, должно законнектиться, но все машины заняты. Мне доступ разрешили только ночью. Профессор упросил. Так что ночую я теперь у них, потом к тебе — спать, а в офис к обеду приползу.

— Нормально гуляешь! С кавалером!

— Дядечка классный! Втянулся в процесс, таких советов надавал! Такие проги подкинул! Жесть! Но с этой социологией еще пахать и пахать! Надолго увязла. Прикроешь?

— Меня скоро муж бросит и будет прав! Ладно, только ради тебя! Надену стратегическую блузочку с декольте, порадую начальника. Может, забудет про тебя.

— Свет, стратегическую не надо, а то и правда с Лешей поссоритесь. Тактической хватит!

Утро убито. В горле — противный прогорклый привкус, будто выпил дешевую бурду в привокзальной забегаловке. Казаченко прекрасно помнил, как, едва продрав глаза, открыл новую пачку свежеобжаренных зерен категории спешиалити. Обалденный запах гватемальского марагоджипа, нужный помол, правильные настройки машины — и божественный двойной эспрессо готов. Приятное цветочно-ореховое послевкусье и бодрость он чувствовал всю дорогу. Откуда ж во рту прогорклый привкус?!

Даже игра со Светой не спасла.

Проклятый «коридор позора»! Проклятые фанатики! Концентрированная людская злоба способна изгадить все. Впрочем, это уже не злоба — ненависть. Все силы вытянули. Вампиры озабоченные! Словно под плетьми прошел. Шрамов, конечно, не останется, но как в таком состоянии работать?!

Нерабочее состояние и слабость Казаченко готов был простить, но испорченное кофейное послевкусие — это уже перебор. На святое замахнулись. Такие вещи не прощают. Он ткнул пальцем в нижний магнит офисного «вечного двигателя» (модель «Космос») и «подвис», наблюдая за колебаниями блестящих окружностей.

Одиннадцать вечера. Традиционно за компом только Ира.

— Закончила? — с надеждой спросил Олег.

— Черновой вариант. Завтра повезу друзьям показать. Пусть проверят. Я могла налажать.

— Ты? Ха! А кто у нас друзья?

— Группа Захария Хуторовского из «Вымпела». Я у них практику проходила. Надеюсь, помогут.

— Это тот, у которого каталог мусора?

— Каталог космических объектов. Да. У них еще по оборонке много. Мультимерные расчеты они лучше всех делают.

— Хорошие друзья!

— Жаль только, работаю на придурка. С этими разъездами все деньги закончились. Попросила зарплату повысить, а он меня в «Ночную вахту» позвал «обсудить вопрос». Как раз, говорит, жду десерт, приходи на сладкое! Нормально? Какое я тебе сладкое? Закончим — уволюсь. К Ашманову пойду. Уже звал.

— Чего грустим, офисный планктон?

В проеме нарисовался ковбой из вестерна. Бежевый кожаный стетсон (края шляпы загнуты к тулье), трехдневная щетина, черная рубаха с белыми орлами на плечах, галстук-боло с застежкой в виде головы индейца, синие джинсы и кожаные сапоги на скошенных каблуках. Голенища декорированы изящной строчкой в два ряда. На ремне — пряжка с надписью SHERIFF. Не хватало только шпор и лассо. В правой руке вместо сигары — пластиковая бутылка минералки.

— Олег?

— Богатым буду, — пробасил «ковбой» и присосался к бутылке.

— У Светы отобрал?

— Зачем отобрал? Сама предложила!

— Ты в каком виде на работу пришел?

— Какая работа? Окстись! — Олег махнул рукой и упал в кресло у стены. — Я к другу пришел за жизнь поговорить. Из клуба — в Институт! Видишь, костюмчик подарили! Работа! Час пик у нас тут, ага, дедлайн. Вкалываете, я смотрю, на разрыв аорты. Зашиваетесь! Ты залипаешь на антистресс, игрушкой любуешься, даже комп не включил. Света ногти полирует. Заработались! — Он снова присосался к бутылке и поставил ее на пол. — Улыбнись — не на кладбище! Вот у меня праздник в душе с пятницы продолжается!

— Лейся, лейся, алкоголь?

— Донесла Светка-разведка? Сочинял под вдохновением! Народ оценил!

— Тебе не стыдно, ковбой?

Олег пересел на стул поближе к боссу, снял шляпу и стал вертеть ее в руках.

— Я их специально споил. Печенью работал, себя не жалея. Шута горохового изображал! Все ради общего дела. Мы ж одна команда! «Стыдно»! Да уж! Ну заявились бы они к тебе с утра, свеженькие и бодренькие. Сразу вопрос: «Что делать будем, начальник?» Заказов нет, грантов нет, сами больше ничего не исследуем. Иссяк, понимаешь ли, творческий запал. Идеи кончились! Делать-то нечего! К «Оракулу» нас пустят хорошо если через месяц! Зарплаты начислены, с налоговой утрясли. Что бы ты людям ответил? Отправил бы по домам. Продолжать или сам спрогнозируешь?

— У тебя хорошо получается.

— Народ коллегам растрезвонит о нашем простое. Инфа по городу разлетится — и завтра от репутации Института ничего не останется. Сыночки Гаспаряна быстро папаше напоют, что у нас дела плохи. Он тут же смекнет, что мы скуксились и вне игры. Прощай, ништяки от власти! «Стыдно!» — Олег покачал головой. — Я людям праздник сделал! Все уверены, что мы большой проект закрыли!

— Так не закрыли же!

— А кто знает? Они про «Лестницу» всегда с придыханием говорят. А тут, понимаешь, последнюю «ступеньку» добавили. Значит, держимся на плаву! Живет контора! Пусть так и думают!

— Когда на самом деле закончим?

— Там осталось немного. Самую малость подрихтовать. Ерунда! Уже практически готово! Да сделаем, не волнуйся! Все под контролем! Процесс идет!

Олег положил шляпу прямо на игрушку-антистресс и, довольный, улыбнулся.

— Сегодня точно никто не явится. Завтра ты их назад отправишь, дескать, перегаром за версту пасет. Я два дня нам выиграл. Вот и думай своею трезвой головой, как выкрутиться! И знаешь, мне не стыдно!

Казаченко молчал.

— Может, я ошибся? Может, у нас работа появилась? — встрепенулся Олег.

— Ты прав, удачно спрогнозировал: мы помножены на ноль.

— Ну и ладно! Никто ж не умер! У тебя батя профессор, ты без работы не останешься: всегда найдется тепленькое местечко. Я тоже с голоду не подохну. Сайты делать умею, программирую хоть поперек, хоть параллельно — пристроюсь куда-нибудь.

— Чего ж тогда печень гробил?

— Название у нашей конторы умное. Мне нравится. Жаль расставаться. И вы со Светкой прикольные. Хорошо с вами. Душевно!

— Алло, подруга!

— Представляешь, он меня помнит! Пришла возобновить отношения, а там все новые: охрана, смотритель. Никого из прежних не осталось. Твой самодур даже пропуск организовать не смог. Заявка у него не удовлетворена! Так меня пускать не хотели! Говорю охраннику: «Вы просто еще новенький и не в курсе, что мне пропуск не нужен, меня нужно знать в лицо!» Тут у него замок на двери щелкнул и зелененьким загорелся. Вот, говорю, Оракул меня знает, и вы, пожалуйста, запомните! А пропуск вам любой дурак подделает! Пока он тормозил, я в дверь прошмыгнула. Там двое мужиков стояли. Он им газодинамику тесных двойных звезд просчитывал. Не любит он это, но куда деваться. Поздоровалась, осмотрела его, а наверху — мать честная! — сантиметровый слой пыли!

— И ты, конечно, полезла вытирать?

— Натурально! Это у него родовая травма. Вентиляцию сделали чуть ниже стоек, и на них пыль скапливается. Снизу не видно. Стребовала у охранника ведро с тряпкой (он уже не варнякал) и по лесенке — наверх. Астрофизики саечки ловили, боялись, я воду разолью.

Часа два, наверное, ползала. Так эти ученые только минут через десять к процессу подключились. Стали мне лесенку передвигать и воду менять. Смотритель пришел — чуть от инфаркта не умер. Но я ему все объяснила, теперь будет сам пыль вытирать. Нормальный дядька. Оракул почти не изменился. Тот же интерфейс. Думаю, справимся. Я когда уходила, мне охранник сказал, что он меня навсегда запомнил!

Олег переложил шляпу на соседний стул, освободив «вечный двигатель», и чуть подался вперед.

— Игорь, надо бы о людях подумать… Так дальше мы недолго протянем.

— Да! Это верная мысль! — оживился Казаченко. — Заказов нет, займемся сокращением. Я уже давно думаю Чувырлу уволить. Хотя бы одну ставку сэкономим. Совершенно не наш человек. Начальству хамит, на работу заявляется когда угодно. Чаще к обеду, а иногда и под вечер! На замечания не реагирует — прет как танк. Корпоративами брезгует. Одевается — смотреть противно! Одно слово — Чувырла.

— Как платишь, так и одевается, — пробурчал Олег.

— Точно! И еще требует повысить зарплату! Два месяца не проработала, а денег уже мало.

— Три месяца. Проработала.

— Не важно! Что она дальше нам выдаст? Полный неадекват. Мы должны быть одной командой, а девочка, скажем вежливо, не вписалась в коллектив. Бухгалтерию мы сами посчитаем.

— Ты начальник — тебе видней.

— Не бурчи! Я пытался наладить отношения! Просишь повысить зарплату? Не проблема! Только обоснуй мне, будь добра, за какие такие заслуги перед Институтом? Звоню ей, говорю, так, мол, и так, подходи, обсудим твою зарплату. Как раз закончилась встреча с помощником Гаспаряна и появилась свободная минутка. Обломись: не на той козе подъехал! Так и сказала в трубку: «Игорь Витальевич, давайте рабочие вопросы решать в рабочее время. Завтра я к вам зайду!»

— Я немного в курсе.

— Да сдалась ты мне завтра! — Казаченко снова запустил «вечный двигатель». — Вот буду сидеть и ждать! А ведь по-человечески на разговор пригласил.

— В одиннадцать вечера в «Ночную вахту»? Дневную смену отработала — давай и ночью вкалывай? Сделай боссу приятно!

— Ты о чем вообще?

— Об этом.

— Ну, батенька, у вас и фантазия! И это женатый человек, дети есть!

— А что она должна была думать?

— Да она вообще не в моем вкусе! Не надо тут ничего думать! Свету видел? Колготки, юбочка, блузка, фигурка точеная — не девушка, а конфетка. Нравится мне безумно. Как посмотрю — настроение поднимается. Думаешь, я ее лапал хоть раз? Даже под локоток ни разу не попридержал. Потому что любовница не может быть хорошей секретаршей! — Казаченко перевел дыхание и добавил совсем тихо: — К тому же замужем она. Тоже момент. Муж, правда, учитель, но все равно.

— Я знаю. Ты говорил. Но Никитина не знает. Вот и смутилась.

— Ох уж мне эта Никитина! — выдохнул Казаченко. — Чего ты за нее впрягаешься? Поясни.

В кабинет без стука вошла Света и зашептала:

— Игорь Витальевич, с «Первого канала» звонят. Им понравилось ваше выступление, зовут еще. Завтра в семь вечера. Нужны эксперты в «Разговоры о важном». Тема: футурология. Чего ответить? Ждут-с на линии.

Казаченко вскочил:

— Идиоты! Гони в шею и посылай подальше! Я им душу наизнанку вывернул. Про «Лестницу» рассказывал, про возможные последствия технологической гонки, а она меня заткнула. «Ваше мнение интересно, но провидица Мария думает иначе». А потом еще цыганку Азу пригласили. Мне там плохо стало. Дождался рекламы и сбежал. Цыганка Аза! Скажи, чтоб наш телефон забыли!

— Поняла-с! Будет исполнено-с!

Света вышла, и почти сразу замигал огонек вызова на пульте селектора. Казаченко, приложив палец к губам, нажал кнопку talk.

— К сожалению, Игорь Витальевич завтра не сможет, — раздался в кабинете медовый голосок Светы. — Закрытая встреча в Кремле. Сами знаете с кем. Я прямо расстроилась. Он так расхваливал вашу прошлую передачу, так хотел попасть к вам снова! Ему очень понравилось. Спасибо огромное за приглашение! Он с удовольствием придет к вам еще. Вы уж не забывайте про нас, пожалуйста! Конечно! Просто так совпало. Кремлю не откажешь. В следующий раз — обязательно! До свидания.

Тишина.

Послышались короткие гудки.

Потом и они затихли.

Казаченко, отключив связь, повернулся к Олегу:

— Видал? Ну вот что мне с ней делать?

Олег замялся. Встал и, скрипя сапогами, подошел к окну:

— У фанатиков перекур: транспаранты сложили, чай пьют.

Он повернулся к боссу:

— Игорь, Никитину увольнять нельзя. Алгоритмы в «Лестнице» — ее.

— Чувырла нам алгоритмы писала? Докатились. Очень смешно. Диплом у нее синий. Диссера нет. Работает у нас бухгалтером. Ничего умнее не придумал?

— Ты с ней нормально общался?

— Я диплом ее видел. Он синий. Про диссер спросил. Нету диссера. Но бухгалтерше это не обязательно. А что мне еще спрашивать?

— Алгоритмы — ее.

— Не понял. Идея моя, программировал ты.

— Я начал. Написал страничку, а потом завертелось. У тебя — журналы и телевидение, меня в Управу тянут без конца. Тут Никитина на глаза попалась. Решил ее потроллить. Иди, говорю, сюда, Иришка, выручай…

— Ну!

— Выручила.

— То-то я смотрю, крутые алгоритмы. Думал, вот Олежек дает! Повысил квалификацию. Да нет, Чувырла не могла. В одиночку…

— Ей помогли, — перебил Олег. — Факультет социологии, НИИ статистики, группа Захария Хуторовского. Она много народу подписала.

— Ну и бог с ней. Не наш человек. Скучная она.

— Она — Математик.

— А мы кто?

— Помнишь, у моего отца операция была? Я неделю из больницы не вылезал. Врачи там в основном женщины. Знаешь, как их отличить от медсестер? Я уже на третий день разобрался. Возраст значения не имеет. Если накрашенная, красивая и улыбается — медсестра. Если уставшая, замотанная и без косметики — врач. Когда несколько операций подряд — не до косметики.

— Ты сейчас нас, докторов наук, медсестрами обозвал?

— До медсестер нам далеко. Ты даже не бизнесмен, просто делаешь бабки, рубишь капусту или как там это называют? Твоя главная цель — деньги. У тебя неплохо получается. Хапаешь много. А я у тебя на подпевках. Бегаю туда-сюда, подай-принеси! Помощник не в службу, а в дружбу. Но не жалуюсь. Мне с барского стола шикарные куски достаются. Хватает жену с детьми прокормить. Поэтому я тебя всячески прикрываю. Только к математике это не имеет отношения. Вспомни наши последние заказы! Оптимальное распределение торгового оборудования в супермаркете. Виртуальный манекен. Горки в аквапарке. Это все на коленке решается! Осталось идеальные горшки для ясельной группы рассчитать! А помнишь, как начинали? Наш первый проект?

Казаченко хмыкнул и по-доброму улыбнулся.

— Правильный город для хороших людей? Помню, конечно! Проект «Любимая Москва». У нас ведь тогда все получилось. Оптимальная застройка, дорожная сеть, парки. Всю область посчитали!

— И только одна ошибка!

— Да, жадность чиновников не учли. Бабло победило. Прощай, «Любимая Москва», здравствуй, уплотненное гетто. Мы были романтиками. Верили в науку, в себя.

— Никитина и сейчас верит. Поэтому она Математик, а мы — разочарованные снобы. Чувствуешь разницу в масштабе? Мы деградировали от мегаполиса до зала в магазине.

— А «Лестница»? Может, еще поднимемся?

В кабинет заглянула Света:

— Докладываю: на радаре замечена Никитина.

— Принял, конец связи, — подыграл Казаченко.

Дверь закрылась.

— Принесла нелегкая!

Заиграла «Лунная соната», и экран смартфона ожил. Казаченко взял смартфон со стола: незнакомый номер.

— Алло. Да, это я. Да… В три, сегодня? Думаю, сможем. Хорошо. Буду. Спасибо!

Он убрал смартфон в карман пиджака.

— У «Оракула» окно три часа. Астрофизики решили доработать алгоритмы. Нам хватит три часа?

— Главное — начать. Не выгонят же! — усмехнулся Олег.

— Тогда я поехал. Давай флешку.

— Так это… Флешка у Никитиной. Она мелочи подправляла.

— Так забери у Никитиной и притащи мне в машину. За час доехать надо!

Смотритель, невзрачный мужичок в белом халате, встретил Казаченко у дверей и без лишних проволочек повел его бесконечными коридорами к суперкомпьютеру.

— Вот мы и дома, — сказал он, захлопнув стальную дверь.

Казаченко не решался двинуться с места. Черные стойки «Оракула» показались ему мрачными гранитными обелисками.

— Мемориал какой-то! Жуть. Кладбищем повеяло. На сайте он выглядел по-другому.

— Убрали рекламную подсветку и наклейки, — пояснил смотритель. — Мешали обслуживать. Когда журналисты приходят, снова включаем. Где же ваш человечек? Девушка от вас приходила, все тут изучала, общалась с Оракулом. Проверка совместимости, тестирование… Такая умница! И не боялась ничего. Нас всех застроила, обругала и научила техническому обслуживанию. Они тут всю ночь болтали.

— Кто они?

— Ваша сотрудница с Оракулом. Кажется, подружились. Оракул, ты помнишь девушку из Института мат-моделирования будущего?

— НИКИТИНА ИРИНА ВЛАДИМИРОВНА, — раздался глубокий бас из недр «обелисков». — ИНТЕРЕСНАЯ СОБЕСЕДНИЦА. МЫ ДРУЗЬЯ. БЫЛА ЗДЕСЬ ДВЕНАДЦАТЬ РАЗ. ОБЩЕЕ ВРЕМЯ ВИЗИТОВ — ДВАДЦАТЬ СЕМЬ ЧАСОВ ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ. Я СКУЧАЮ.

— С ней вам было бы удобнее, и меня бы не отвлекали, — наседал смотритель. — Она тут лучше всех ориентируется.

— Никитина занята. В Кремль позвали. А Кремлю, знаете ли, не откажешь.

Казаченко достал флешку, снял колпачок и стал озираться по сторонам: диванчик, монитор, клавиатура на алюминиевой полке…

— Не знаете, куда присунуть? Давайте флешку. Одна папка, один файл?

— Что?

— Все по стандарту?

— Я не уверен… Наверное… Надо посмотреть.

Смотритель покачал головой и сунул флешку в подсвеченный разъем.

— ПРОГРАММА «ЛЕСТНИЦА» ОБНАРУЖЕНА. ЗАПУСКАТЬ? — отозвался Оракул.

— Запускать? — повторил смотритель.

— Да!

— Присаживайтесь на диванчик. Не беспокойтесь. Он все сделает сам, а потом я приду.

Казаченко послушно опустился на диван.

Смотритель вышел и закрыл дверь.

Через два часа пятьдесят пять минут на весь зал прозвенел колокольчик. На мониторе возникла какая-то надпись. Казаченко вскочил с дивана и бросился к монитору:

«Вариант будущего: «Технологический концлагерь».

Где-то рядом загудел принтер.

В голове Казаченко вихрем закрутились мысли: «Доигрались! Пора сваливать в Италию. Батя с матерью не поедут. И Светка тут сдохнет со своим правильным курсом. Но всех не спасти. Не судьба. Быстро продать хату, пока недвига не обесценилась. Тачку тоже надо сбросить. Свалю с бабками…»

Снова прозвенел колокольчик — и под первой надписью появилась вторая:

«Вариант будущего: «Технологический рай».

— Не понял… — Казаченко почесал затылок.

Третий раз прозвенел колокольчик — и справа от обоих вариантов появилось дополнение:

«Вариант будущего: «Технологический концлагерь» — вероятность 50%».

«Вариант будущего: «Технологический рай» — вероятность 50%».

Очередной звонок колокольчика — и очередная надпись:

«Окончательный вариант расчетов: «Острие иглы». Будущее страны и народа зависит от воли и поступков семи человек».

— И кто эти семь неизвестных? Где их искать? — осторожно спросил Казаченко.

— ОДИН ИЗВЕСТЕН. ОСТАЛЬНЫХ ИСКАТЬ НЕ НАДО.

— И кто же этот один?

Тишина.

У Казаченко кольнуло печень, потом налились тяжестью почки и наконец бешено забилось сердце.

— Да ладно! — выдохнул он. — Это же хуже всего! Чушь какая-то! Слышишь? От меня ничего не зависит!

Сердце не успокаивалось.

— Ты гонишь! Это не я! Нет!!!

Казаченко пожалел, что не взял с собой Никитину. Она бы сейчас точно пригодилась.

— О! Никитина! Она-то тебе и нужна! Да еще Ашманова посчитай! — обрадовался Казаченко, но тут же поник. — Ты их уже посчитал.

Он уперся ладонями в полочку с клавиатурой, и полилась из его уст исповедь, будто светился перед ним не монитор суперкомпьютера, а интерфейс Господа Бога:

— Пересчитай там как-нибудь, ладно? Ты что-то напутал! Точно тебе говорю! От меня ничего не зависит.

Я бесполезен! Абсолютно! Я же не подводный охотник в мутной воде. И не ходок по трупам. Кровью не замаран. Что мне делать? Совсем уж конченой мразью быть не хочу. И не получится у меня. Там такие акулы выплывут, что без шансов. Сожрут и не подавятся. Я же так… обычный сволочонок. Даже не середнячок! Зарплату сотрудников прикарманить, набрехать с три короба, премии зажать, гранты «распилить»… Все по мелочи. Как все. На «Бентли» подкопить, на домик в Италии. С пляжем. Только чтоб люди уважали! Все! Самую малость! Клюю по зернышку. Я же не лезу во власть, мне кровавых гешефтов не надо! В «концлагере» я не сориентируюсь. Не мой вариант. А хорошим стать тоже не получится. Не умею я это. Лапки-то уже загребущие, липкие. Подвиги — тоже не мое. И в «раю» мне, стало быть, места нет. Застрял я. И ни туда и ни сюда, понимаешь? А нельзя оставить все как было? Хорошо же было! Нет?

Передохнул минутку, прогулялся до диванчика, вернулся и попробовал снова:

— Ты же умный не в меру. Сам все про меня знаешь. «Лестница» — это даже не мой проект! Циклы внедрения новых технологий — это Ашманов. Он предупреждал о подвохах. Ускорение циклов тоже он первый заметил. Я только решил заглянуть в будущее: посмотреть, чем эти ашмановские циклы обернутся. Просто высказал идею! Олег ухватился, а там понеслось! Алгоритмы и программирование — Никитина! Проверка и доработка — группа Захария Хуторовского из «Вымпела». По соцсетям они еще социологов подключили. Но это тоже Никитина! Плюс НИИ статистики. Олег с ними рядом крутился. Координировал. Может, пересчитаешь? Глупость же получается.

Надписи на экране несколько раз мигнули, но не изменились.

— Даже разговаривать не хочешь? Противно? Что же ты насчитал-то, умник? Судьба великой страны зависит от такого ничтожества, как я? Ха-ха-ха…

Казаченко хлюпнул носом и заныл, размазывая слезы по щекам:

— Что, умнее и лучше никого не нашлось? Все, кончились герои? Позорище-то какое! Стыдоба! Я даже считать толком не умею — у Никитиной, у бабы! лучше выходит!

Он упал на диванчик и разрыдался.

— Слезы очищения — прекрасное зрелище, — философски заметил смотритель, закрывая дверь.

— Издеваетесь? — всхлипнул Казаченко.

— Отнюдь! Я дам вам распечатку и две копии расчетов. Покажете Никитиной. — Смотритель нырнул под алюминиевую полочку с клавиатурой. — Знаете, почему тут все такое антивандальное? Вы не видели, во что превращаются физики, когда Оракул выдает «неправильные» расчеты. Орут, матерятся, шкафы ногами пинают. А слезы очищения — прекрасное, редкое зрелище. Вы на правильном пути.

— Курс пять-ноль-ноль, — пробурчал Казаченко. — Прямо в доброе будущее. Обратного пути нет!

— ВРЕМЕНИ МАЛО.

— Что это значит? — испугался смотритель и встал перед монитором.

— Он меня троллит. Это дружеское напутствие.

— Значит, вы ему понравились. Обычно он молчит. Держите флешку, распечатку и копии.

— УДАЧИ! ПРИВЕТ НИКИТИНОЙ!

В Институт Казаченко приехал на такси: после общения с Оракулом за руль сесть не решился.

— Капитан на мостике!

— Светочка, Никитину больше не гноби.

— А как же мне тогда с ней? На нейтралке? С уважением? С почитанием?

— Уважения вполне достаточно. Меня, кстати, тоже почитать не обязательно.

— Как прикажете, мой господин! Слушаюсь и повинуюсь.

— Света!

— Это в качестве бонуса! Ну люблю я своего начальника, что ж теперь? Про Никитину поняла: респект и уважуха! Отличное решение!

— Позови ее, пусть зайдет.

— Курс один-два-три? Тет-а-тет?

— Пожалуй.

— Штрудель или чизкейк?

— Второе. Только не семафорь.

Никитина жевала чизкейк в кабинете начальника и причмокивала от удовольствия. Курс один-два-три (тет-а-тет) оказался верным. Света плохого не посоветует. Сначала Никитина пыталась дуться, но когда перед ней появился кофе с чизкейком, сдалась на милость победителя:

— Однако! Интересный поворот. Последнее желание смертника? Так меня еще нигде не провожали! Оно конечно, бойтесь данайцев, но уж больно вкусно пахнет. Не откажусь! Ого! Еще одна чашка такого кофе — и я захочу остаться!

— Ирина Владимировна, — осторожно начал Казаченко. — Я вас недооценил. Прошу меня простить.

— Не вопрос! — отмахнулась Никитина, жуя чизкейк. — Я не злопамятная.

Казаченко дождался, пока Никитина доест.

— Спасибо за угощение!

— Ирина Владимировна, что вы обо мне думаете?

— Ха! Вопросик. Я подлизывать начальству не умею. Поэтому у меня и диплом синий, и увольняют меня быстренько отовсюду. Может, не будем ругаться? Я сразу заявление по собственному на стол — и свободна. Могу неделю отработать. Или две. Сколько там надо?

— И все же я хочу знать ваше отношение ко мне.

— Ладно. Сами просили. Самодур как самодур, не хуже, не лучше других. Понтанутый алкоголик. Мозги уже заспиртованы. В зеркало-то смотритесь? Вам сорока еще нет, а мешки под глазами вот-вот лопнут. Одышка вон… Шмотки дорогие, да. И вкус есть, одеваться умеете. Но культура на уровне «я начальник — ты дурак». Только для нормальных людей это анекдот, а для вас руководство к действию.

— Еще кофе?

— Хватит, пожалуй. Аппетит пропал.

— Ирина Владимировна, я только что от Оракула.

— Что ж меня не взяли?

— Самодур потому что. Он, кстати, передавал вам привет.

— Надо будет зайти, поблагодарить.

— Держите распечатку. Самое интересное на последней странице. Вы должны знать. — Он передал ей толстую папку с листами.

— Нет… — пролепетала Никитина.

— Увы!

— Но… Это же… Я думала, это невозможно! Мы не могли просчитать такое на наших машинах. Слишком большая погрешность. Стало быть, «Острие иглы»? Семь человек? И как же мы их найдем?

Казаченко закашлялся.

— Одного Оракул нашел, а других можно и не искать.

— И кто же этот один?

Казаченко снова закашлялся.

— Да ладно! Нет!!!

— Увы, — обреченно выдохнул Казаченко.

— Может, это ошибка? Вы уверены?

— Ваш экзафлопсный друг уверен, а я просто чувствую себя жуком на булавке энтомолога. Ощущения неповторимые. Будто на куски рвет. Наш «коридор позора» — детский сад.

— А вот теперь мне страшно.

— Мне уже три часа страшно.

— Что будем делать? Вы же не угробите нас всех?

— Зарплату повысить не смогу. Даже не проси. Не сразу!

— Понятное дело! А то ж на куски разорвет!

— Может быть, пока премиями ограничимся. Пару месяцев. Потом повышу. Наверное.

— Для начала неплохо. Тут первые шаги самые трудные, дальше легче пойдет. Дышите глубже. Вы главное — не останавливайтесь, продолжайте, продолжайте.

— Все.

— Как же все? — Никитина поднялась и стала мерить кабинет шагами. — Вы только начали. Думайте, думайте! Что вы еще можете хорошего сделать для людей?

— Кофемашину могу поставить. Хорошую. Для сотрудников — кофе бесплатно. Зерна дорогие куплю. Как себе.

— Кофемашина есть. Зачет. Продолжайте. Что вы еще можете для людей сделать?

— Все! — признался Казаченко. — Нет больше мыслей. И так уже перебор!

— Дышите, Игорь Витальевич, дышите.

— Пусто в голове.

— Значит, сгинем? Одна кофемашина нас не спасет. Можно и не покупать.

— Да погоди ты! Нет, убежала мысль! Не смотри ты на меня так! Сама предлагай! Видишь — не получается! Стараюсь, но не выходит. Помоги!

Никитина будто только этого и ждала.

— Все очень просто, — затараторила она, продолжая разгуливать по кабинету. — Задача изменилась: нужны не прогнозы, а воздействие на социум. Это принципиально новые алгоритмы. Я одна не справлюсь, нужна команда. Сейчас в Бауманке на фундаментальной математике хороший выпуск. В Физтехе есть толковые ребята. На мехмате в МГУ тоже умный выпуск. Подобрать бы ребят, пока не растащили. Человек семь-восемь для начала. Я могла бы их пригласить. Многих по олимпиадам знаю.

— Прощай, новенький «Бентли».

— И офис придется сменить. Тут нас весь район проклинает из-за фанатиков. Это плохо для творчества. Попросторнее что-то нужно. Чтоб все уместились. Сыночков оставим. Связи в Управе нам еще пригодятся. Найдем пацанчикам занятие. Свете будут с оформлением офиса помогать. Числа Фибоначчи на стенах рисовать и все такое…

— Прощай, домик в Италии!

— Я с новой командой займусь алгоритмами. Тебя тоже привлечем к процессу. Но твоя главная задача — телевидение и пиар. Будете с Олегом всячески продвигать нашу контору и наработки. Семинары, форумы, интервью… С Ашмановым, конечно, придется сотрудничать. Он в этом деле гуру. Лучше объединить усилия.

— Ты к нему не уйдешь? Решила остаться?

— Ашманов и без меня справляется. Здесь я нужнее. Мы…

Она продолжала озвучивать свои планы. В какой-то момент под щебетанье Никитиной у Казаченко родилась надежда: «Если этой девчонке подвластны обелиски Оракула, может, она и из меня человека сделает?» Но он тут же испугался собственных мыслей:

— Бред!

Никитина чуть не споткнулась.

— Почему?

Казаченко только покачал головой. На автомате потянулся к нижнему ящику стола и вытащил пачку тысячерублевых купюр в банковской оплетке. Одно движение — и оплетка отправилась в корзину под столом. Казаченко сдвинул несколько купюр, будто карты в колоде, глянул на Никитину, сглотнувшую слюну, сдвинул еще несколько купюр, снова глянул на Никитину, разочарованно покачал головой, выдохнул, выровнял пачку ударом о столешницу и, скрепив купюры денежной резинкой, положил «котлету» на угол стола.

— Это на униформу. Оденься по-человечески. Бери.

— Думаете, надо?

— Очень! Просто необходимо! Я категорически настаиваю. Нам же теперь с людьми придется общаться, сделай так, чтоб на тебя не противно было смотреть.

— Как-то общалась раньше — и ничего!

— Ты с друзьями общалась. Они тебя еще студенткой знали. А мы пойдем к людям важным и незнакомым. Встречать будут по одежке. Сделай так, чтобы встретили хорошо.

— Но тут много.

— Обувь купи кожаную, крем нормальный. Куртку, костюмы, платья. Останется — потрать на белье. Сама разберешься.

— Как Света, я не смогу.

— Не надо как Света! Просто чтобы красиво. Считай это небольшой компенсацией.

Никитина осторожно взяла деньги.

— Фух! — выдохнул Казаченко. — Кажется, отпустило немного. Будто иголку вынули.

Он встал и хлопнул в ладоши.

— Все, жрать хочу.

— Я тоже проголодалась, — заскулила Никитина. — Можем за ужином продолжить планирование. Хорошо ведь пошло, душевно. Как бы чего не пропустили! Ты угощаешь. У меня деньги только на униформу. — Она потрясла у него перед носом зеленой «котлетой».

— Так я ж в «Ночную вахту».

— Значит, в «Ночную вахту»! — решилась Никитина, будто в омут с головой прыгнула.

— А ты… не…

— Спишем на форс-мажор, пошли. Потом отвезешь меня домой. С такими деньгами я одна на улицу не выйду! А в субботу мы едем по магазинам — покупать мне униформу, чтоб начальник был доволен!

Борис Богданов, Григорий Панченко

Небо над нами

После поворота дорога круто пошла вниз — и машина словно вправду нырнула, под воду погрузилась. То есть море-то исчезло: раньше, с шоссе, его было видно, оно вздымалось, как дальний склон высокого холма, такое же зеленое и будто в туманной утренней дымке, Тимур даже не сразу понял, что это и есть море… Теперь его скрыли ближние холмы, свечи кипарисов, разлапистые платаны и зеленые волны кустарника, будто сомкнувшиеся над головой. Шум дорожного прибоя: автомобилей разом сделалось мало, но повозки, пешеходы, деревенская живность всякого рода — все это толклось вокруг, подступало вплотную и отнюдь не испытывало потребности вести себя тихо. Временами шофер сердито нажимал на сигнал, но это мало что давало: их «эмка», маневрируя и притормаживая, пробиралась вперед осторожно, как большая рыба, попав в креветочную стаю.

Тимур вздохнул, поймав себя на том, что опять додумывает. Никогда он не видел креветочной стаи, он и море-то сегодня увидел впервые… Но оно есть, оно близко, и, наверно, через пару часов их ждет здешний пляж.

Какие в Артеке пляжи, он тоже не представлял. И сколько времени займет оформление новичков — тоже. Но золотое солнце висит в зените, до вечера неимоверно далеко, может, он вообще никогда не наступит — а…

— Дядя Коля! — жалобно произнесла Женя.

Шофер вопросительно покосился на нее.

— Он уже второй раз нас догоняет! — Женя ткнула пальцем в окно слева от себя, прямо за которым виднелась морда ослика. Очень симпатичный ослик, впряженный в арбу с целой копной сена, вчетверо больше его самого, да еще и с загорелым парнишкой на вершине этой копны. Но, конечно, не настолько симпатичный, чтобы идти со скоростью сорокасильного авто.

— Третий… — процедил адъютант. Женя и шофер быстро посмотрели на него совершенно одинаковым взглядом — и столь же мгновенно отвернулись. Тимур давно заприметил, что тот был для них обоих человек новый, с которым не совсем понятно, как себя держать.

— Что поделать, товарищ лейтенант, такая дорога! — Шофер пожал плечами. — Не загнать же нам дочь генерала Александрова в аварию из-за какого-то осла.

— Полковника… — удивилась Женя.

— А вот и нет: генерал-майор, деточка! — Шофер усмехнулся в усы. — Уже два дня как. Черные ромбы, золотые звезды.

— Товарищ старшина! — Адъютант посмотрел на «дядю Колю»… в общем, не понять, как посмотрел, только у него-то на петлицах были лейтенантские кубари, против которых старшинские треугольники не работают. Так что шофер негромко ответил «Есть!» — и прибавил газу, благо на дороге как раз сейчас обозначился просвет. Ослика словно бы назад дернули, за арбу, хвост и уши.

Дочь генерала Александрова, значит. Что ж, все правильно: ей и автомобиль подан, с отцовским шофером и адъютантом отцовским же. В багажнике — чемодан, а на заднем сиденье — пионер… чтобы было кому этот чемодан за ней таскать…

Дурак! Вот уж дурак… Нет, хуже дурака: предатель!

Стыд ожег щеки горячей волной. Тимур уставился строго перед собой, чтобы случайно не встретиться взглядом с Женей. Впрочем, на лейтенанта ему тоже было сейчас глядеть совестно. И на старшину.

Вдруг увидел себя в зеркальце прямо между их головами: мучительно красного, как помидор. А Женя рядом с ним, наоборот, была бледнее известки. Тоже смотрела прямо перед собой, но, кажется, ничего не видела.

— В мягком… — растерянно прошептала она.

— Что? — обернулся лейтенант.

— Ничего, — ответила Женя почти грубо. Провела рукой перед лицом, будто отбрасывая невидимое — и разом сделалась прежней. Поймала в зеркале взгляд старшины: — Дядя Коля, мы прямо так в Артек и заедем?

— Резонно… — Шофер, оторвав руку от баранки, почесал затылок.

— Что? — удивленно повторил лейтенант.

— Задразнят, — объяснил шофер.

Адъютант хотел было возразить — и осекся. Наверно, вспомнил себя в пионерском возрасте, не таком уж далеком.

— Где-нибудь снаружи остановимся, — буркнул он. Шофер кивнул.

Какое-то время машина шла на хорошей скорости. Тимур все еще не решался посмотреть на Женю, но она вдруг удивленно повернулась к нему: «Эй, ты чего такой?» — и мир снова стал самим собой. Было солнце, были волны зеленой поросли вокруг, воздух пах бензином и фруктами, рядом с приоткрытым окном, тем самым, куда чуть не заглянул славный ослик, неотрывно летела изумрудная стрекоза, а вскоре будет море и «Артек»…

Когда «эмка» плавно затормозила, Тимур решил, что вот он, Артек, уже есть, а остановились они в некотором отдалении, как и было задумано — чтобы своими ногами войти, а не въехать, точно баре. Основным его беспокойством было, позволит ли Женя нести свой чемодан или непременно потащит его сама. Впрочем, могло быть еще хуже: если адъютанту приказано нести вещи за ними обоими.

Тут он с запозданием понял, что мотор все еще работает. А двое сидящих спереди, лейтенант и старшина, молча наблюдают за чем-то.

— Раз, два, — наконец заговорил адъютант.

— Три, — не согласился шофер, мотнув подбородком куда-то в сторону.

— Три, — хмуро признал адъютант. И тут же добавил: — Четыре.

Они словно вражеские танки из-за бруствера пересчитывали. Мысль была до того нелепой, что Тимуру никак не удавалось ее отогнать.

Он тоже вгляделся сквозь лобовое стекло. Ничего не заметил: по-летнему одетые люди, наши, советские, загорелые и белокожие — женщины, мужчины, старик на костылях, толстая тетка сразу с двумя собачками на поводках, вон пробежала стайка подростков, вон фруктовый лоток и громогласный продавец за ним: «Покупаим! Чэрэшня! Красный, как кров, сладкий, как мед! Миндаль! Пэрсик!»…

— Что делать будем, старшина?

— Да чего тут поделаешь? — Шофер бесхитростно глянул на лейтенанта. — Бери ребятишек, пройдись с ними, купи мороженое. А я пока подъеду, дорогу спрошу: вон милиционер, видишь?

Как он спрашивал дорогу на трассе, Тимур сегодня видел дважды. И ничего такого «дядя Коля» вроде бы не говорил, постовой все ему рассказывал сам: и сколько до поворота, и что асфальт там выщерблен, и про грузовики, которые где-то неподалеку неделю назад столкнулись, и про то, какая змея его теща… Наверно, всю свою жизнь выложил бы, но и вправду было пора ехать.

Адъютант тут же вышел из машины, точно получив приказ от старшего по званию. Распахнул дверь. Коротко взглянул на ребят.

— Евгения и Ти… мофей, выходим. От меня ни на шаг. Распоряжение генерала Алексеева: считайте, боевой приказ.

— Есть! — очень серьезно ответила Женя.

Больше всего Тимур боялся, что лейтенант действительно купит им мороженое: взрослые — они такие, если тебе восемнадцати нет, ты для них детсадовец. Но он направился к бочке с квасом. Себе и Тимуру взял по кружке, Женя попросила стакан.

Пили медленно. Лейтенант все поглядывал на них, больше на Женю, конечно — и в сторону проулка, где «дядя Коля» разговаривал с милиционером. То есть это милиционер разговаривал, да еще и руками показывал что-то.

— Мальчик! Эй, мальчик!

Тимур вздрогнул. Инвалид, сидевший в тени платана на той стороне улицы, махал костылем… ему? Да, кажется, именно ему.

Взглядом спросил разрешения у лейтенанта — но тот не успел хоть как-то ответить. «Сейчас, Семеныч-ага!» — откликнулся черноголовый паренек, пивший квас в двух шагах от них. Поставил на крыло бочки опустевший стакан и подбежал к человеку с костылем.

Тимур невольно присмотрелся к ним. Но почти в ту же секунду прозвучал клаксон: громко, дважды подряд.

Шофер узнал все, что нужно, — и, видимо, узнанное было таково, что отпадала нужда таиться, высматривать незримого противника.

— Говорит, еще с первой смены так, с начала июня, — спокойно объяснил «дядя Коля». — Дети коминтерновцев, больные, на санаторном режиме… Испанцы тоже: дети героев войны, а иные и сами герои.

— Не по душу дочери генерала Александрова. — Это было скорее утверждение, чем вопрос.

— Не по Женькину, — твердо кивнул шофер. — И не по самого генерала Александрова. В общем, бери чемодан, лейтенант: вход вон там, две сотни метров отсюда.

Что ж, Тимур и предполагал: вряд ли ему выпадет судьба нести Женины вещи. Хорошо хоть, на его собственный вещмешок, тощий и обидно потрепанный, адъютант генерала Александрова покушаться не стал.

Тимур вскинул «сидор» на плечо — и охватывающий горловину узел, хитрый узел, который он так хорошо научился завязывать, вдруг распустился столь мгновенно, будто всю дорогу специально ждал, когда появится возможность это сделать. Вещмешок мягко шлепнулся в молочно-белую пыль. Женя, к счастью, не видела этого позорища: шла впереди рядом с лейтенантом, даже, кажется, чуть ускорила шаги.

Руки сами выполнили привычное движение… но оно оказалось не настолько привычным: лямки снова развязались. Он торопливо завозился, больше не думая о том, чтобы узел получился правильным. Тот, однако, вообще никаким не получался. Тимур скрипнул зубами, теперь не задумываясь даже, смотрит ли на него Женя…

— Дай-ка. — Он сам не заметил, как водитель оказался рядом. Под руками сержанта вещмешок затянулся мгновенно, словно бы даже испуганно. — Иди. Женьку береги… кавалер.

Тимур отскочил от машины как ошпаренный.

Бежать почти не потребовалось, Женя с лейтенантом все-таки не очень далеко ушли. Догнав их, Тимур быстро оглянулся через плечо, но водитель вслед не смотрел. Все же выдержал характер (надо же — «кавалер»!): вплотную подходить не стал, пристроился сзади, шагах в десяти.

Почти сразу между ними оказался какой-то мальчишка, загорелый, смутно знакомый — и вдруг к нему подскочили еще двое. На Тимура они не обращали никакого внимания. Он было нацелился обогнать их, однако не успел. «Рахмоновцы, ко мне!» — весело, но громко, словно в рупор, заорал первый, и вокруг него сразу сделалось тесно.

Женя и лейтенант разом обернулись, ища взглядами Тимура. Он поднял руку — все, мол, в порядке, — но пропихнуться к ним сквозь толпу не смог. Подбежали сразу пятеро: девочка и трое ребят примерно Тимуровых лет, еще один поменьше, совсем сопливый, третьеклашка, наверное — но именно он был с пионерским галстуком на шее.

Тимур зачем-то проверил свой галстук: тот, конечно, был на месте, и зажим нацеплен правильно, «костром» вверх. Краем глаза увидел, как рука Жени одновременно метнулась к ее галстуку.

— Так, что у нас теперь? Авдеевой воды натаскать? Это на тебе, Коля, — деловито распоряжался первый мальчишка. Тимур лишь теперь вспомнил, где его раньше видел: да вот только что, возле бочки с квасом. — Алеша-джан, вот тебе список и деньги, сходи в магазин, а потом по этим двум адресам, старикам самим тяжело. Только не перепутай, кому что, ладно? (Это было сказано пионеру. Тот важно кивнул.) Семенычу инструменты… ну, это я сам: ох и накалякал он! Дальше? Ленка и Фазиль, вы как?

— Не пустили нас… — вздохнула девочка.

— Эх вы, рахмоновцы…

— А что мы? Хозяйка-то не против, но тут вышла апа, грозит клюкой, бранится: «Не надо нашему дому от вас никакой помощи, шайтанята, ступайте к иблису!»

— Шайтанята? — нахмурился командир. — Ладно, скажу атаману: пусть Гейка-абый сам заглянет, такое спускать нельзя… Ну ничего, тут на Краснознаменной с дровами помочь надо — знаете где? Ай, все все знают — так чего мы тут стоим? Быстро, рахмоновцы, быстро, пока не состарились!

И разбежались все так же мгновенно, как сбежались только что. Только их черноголовый командир остался. Шагал впереди, все так же держась между Тимуром и Женей, но по-прежнему не замечал их: держал перед собой кусок картона (это, наверно, была записка от Семеныча), на ходу всматривался в него, водил пальцем по строкам.

Уже можно было его обогнать, но Тимур медлил: очень уж все было… узнаваемо. Рахмоновцы? Атаман Гейка? У его адъютанта Гейки Рахмонова дед жил в Крыму — вот только Тимур раньше не спросил, где. И, кажется, Гейка говорил, что его на остаток лета к деду хотят отправить.

Так что же, выходит?..

— Эгей… рахмоновец. — Тимур, решившись, тронул черноголового за локоть. — Салют!

Опасался, что парень глянет на него с подозрением, но тот, едва обернувшись, расплылся в улыбке:

— Салам-салам, пионер-иптяш! Все слышал, да? Ты уже артековский или только приехал?

— Салам, — чуть ошеломленно ответил Тимур. В их семье по-татарски никто не говорил вот уже два поколения, а считая его самого, так все три. Только от прабабушки, дедушкиной мамы, можно было что-то услышать, но слова «иптяш» в ее речи точно не было. Впрочем, не было его и среди тех дворовых слов, за которые сразу по шее. — Только приехал, да.

— Тебя зовут как? Меня — Алик, я самого Гейки адъютант — вот, видишь? (Паренек гордо хлопнул себя по груди.) А «рахмоновцы» мы потому, что… ну если отряд решил, что какой-то человек находится под нашей охраной и защитой, то за мылом-керосином-сахаром сбегать поможем, дрова наколем и все такое, ташка улчим!

«Приравниваю к камню», — с некоторым трудом вспомнил Тимур. Мог бы просто «Честное слово!» сказать: прабабушка к камню приравнивала лишь то, что было серьезной клятвой. Но она была из Поволжья, тут, наверно, иначе говорят.

— А если под охраной и защитой дом, то никакой башкисер там яблони обтрясать не будет, пока на воротах наш знак! — Алик снова похлопал себя по темно-синей безрукавке, где на груди был вышит знак перекрещенных серпа и молота. Не очень умело вышит: серп получился в два раза больше, скорее на молодую луну похож.

— А у нас знак — звезда.

— У кого «у вас»? Так как тебя зовут, пионер-иптяш?

— Тимур.

— Ха! — На сей раз черноголовый Алик хлопнул себя по бедрам, сразу двумя руками, засмеялся, чуть не заплясал: он вообще подвижен был, как шарик ртути. — Так комиссара нашего атамана звали — ну в Москве! Шутишь, что ли?

— Ташка улчим, честное пионерское!

Они на секунду остановились, внимательно посмотрели друг на друга, а потом Алик вдруг огляделся по сторонам — и сразу увидел Женю. А еще увидел рядом с ней адъютанта, внимательно за всеми ними наблюдающего. Настоящего адъютанта генерала Александрова, не такого, каким Гейка приходился Тимуру, а рахмоновец Алик — самому Гейке.

— Ха… — повторил он уже задумчиво. — Да ты и правду человек непростой, артековец. Ну, бывай.

— Обожди, ты чего? — Тимур зубами скрипнул от неловкости.

— Бывай-бывай. У меня тут еще работы полно: одному старичку инструменты надо забросить, и вообще…

— Гейке привет передавай! — крикнул Тимур ему вслед. Но рахмоновец уже был на той стороне улицы, спешил прочь быстрым шагом, почти бегом.

* * *

Директор лагеря, толстый лысый дядька, показался Тимуру совсем старым. Он потел, непрерывно вытирал блестящую лысину платком и обмахивался бумагами, хотя в открытое окно поддувал свежий, вкусный ветерок. Воздух пах здесь иначе, слаще и одновременно горше. Зелень и вода, догадался Тимур. Они здесь другие, не такие, как под Москвой, где он обычно проводил лето. Дома пахло сосной и березой, а от воды — осокой и уклеечной чешуей. В начале лета уклейка клевала знатно, люди с утра стояли вдоль воды, а то и заходили кто по колено, а кто и по пояс. И дергали, дергали, разбрасывая по берегу мелкое рыбье серебро.

Море пахло солью и, наверное, галькой.

Когда же они закончат?

— Вы не понимаете, дорогой мой товарищ. — Директор страдальчески закатил глаза. — Заезд закончен, мест нет. И я бы рад, да не могу.

— Что значит «закончен»? — раздраженно сказал лейтенант. — Сегодня пятница? Пятница. Заезд заканчивается в пятницу? В пятницу! Так ведь не с утра же! Не обедали еще, столько в дороге.

— Милый мой товарищ красный командир, — толстяк выдохнул и заговорил обреченно: — Люди с раннего утра едут. На полуторках едут, на подводах, извините, едут. В Симферополе как наберут людей, так и везут. Все приехали и разместились. А ваши бумаги, — он сотряс желтыми листками, — это хорошо и даже замечательно, но… Не выписывают такие путевки за один день! У меня, понимаете ли, фонды. У меня пайки. Чем я ваших ребятишек кормить буду?

— Безобразие, товарищ директор, — сказал лейтенант. — Как так, не накормить детей красных командиров?

— Накормим, — замахал директор руками, — конечно, накормим! Из своих средств! Нам для детей ничего не жалко. А селить? Куда их селить прикажете? Мест нет, и я вам объяснил уже, почему. Приезжать надо вовремя.

— Подумайте еще, — попросил лейтенант, виновато глядя на Тимура с Женей. — Я почему-то уверен, что найдете.

— Поищем, — кисло пообещал директор.

Тимур откинулся к стене и закрыл глаза. Мрамор холодил плечи сквозь рубашку. Женя сидела рядом, плечом к плечу, и от этого Тимуру тоже стало жарко. Захотелось отодвинуться в сторону, но и нельзя было, вдруг она что не то подумает?

Приходили и уходили люди, директор задавал вопросы, они отвечали: «Нет», «Нет, и давно», «Откуда у меня?»

— Плохо наше дело, товарищ Женя, — тихо сказал, перебарывая неудобство, Тимур. — Чую, обратно поедем.

— И думать не смейте! — строго сказал лейтенант. Он все слышал, хоть и сидел за столом, напротив директора, а Женя и Тимур — у стены, в трех шагах.

Потом появился еще один человек с цепким и каким-то обвиняющим взглядом. Директор задал ему тот же вопрос, а человек склонился к его уху и зашептал что-то тихо. «Дворец», «сами понимаете», — послышалось Тимуру.

— Вы думаете, товарищ уполномоченный? — снова полез за платком директор. — Там дети непростые.

Уполномоченный! Из органов, догадался Тимур. Странно, зачем здесь, в Артеке? Впрочем, задумываться он не стал. Если есть, значит, надо. Враги не дремлют. На миг ему стало страшно: что будет, если враг проберется в детский лагерь? Но сразу и спокойно — для того и уполномоченный, он разберется.

— Конечно, — ответил уполномоченный. — Но ведь и барышня у нас…

Тимур скосил глаза на Женю. Она порозовела, красные пятна расцвели на щеках, и даже спина под блузой, сколько хватило взгляда, покраснела.

— Решено! — сказал директор и пришлепнул ладонью по столу, словно освобождаясь от груза. — Девочку в корпус у дворца, нашли свободное место. Это недалеко, метров триста.

Лейтенант встал, обернулся, подмигнул Жене.

— Ну а тебе, мальчик, — директор посмотрел на Тимура, — немножко подальше пройти придется. Там с местами проще.

Жене, которая уже стояла в дверях и собиралась выходить, внезапно остановилась.

— Нет, — решительно сказала, сжав кулаки. — Вместе приехали, в одном месте будем жить! Иначе нечестно!

— В самом деле, товарищ директор? — снова присел лейтенант. — Неужели нельзя найти еще одно, всего одно место?

— Можно, — покладисто сказал директор. — У девочек? Отправим вместе с ней, — он кивнул на Женю, — в корпус к девочкам?

— Я… — Тимур вскочил.

— Тише, тише, товарищи… — примирительно заговорил уполномоченный. — Не будем обижать парня. Он ведь тоже сын красного командира, капитана, танкиста.

(«Племянник!» — хотел было сказать Тимур, однако вовремя передумал. Инженер Гараев после Гражданской ни разу не надевал военную форму, но… но если в один лагерь с Женей поможет попасть не отец, а дядя Георгий — это же не обман, правда?)

Директор передернул плечами, скривился.

— Под вашу ответственность.

— Конечно, — согласился тот. — Под нашу. Мы не подведем, верно, Тимур?

Директор заскрипел пером, подал лейтенанту бумагу.

— Направление. Из дирекции налево и по аллее. Там вас встретят, я распоряжусь.

Из дирекции ребята вышли первыми. Женя прятала глаза, да и Тимуру было не по себе. Не будь Женя дочкой генерала, не видать им «Артека».

Но… Светило солнце, голубое небо проглядывало сквозь кроны кипарисов и магнолий, и впереди было полдня и почти все лето. Внизу шумело море, шуршала по гальке волна и слышались детские голоса.

— Прорвались, товарищ Женя, — сказал Тимур.

Женя молча наклонила голову.

Тут из дирекции появился лейтенант-сопровождающий, а следом уполномоченный. Они еще секунд десять говорили о чем-то на ходу, затем лейтенант коротко, по-военному, кивнул, подхватил Женин чемодан, весело сказал:

— Не отстаем! — и зашагал по дорожке. Женя и Тимур почему-то замешкались и двинулись за ним, когда лейтенант отошел уже шагов на десять.

— Обождите немного, ребята, — кивнул им уполномоченный. — Догоните. А нет, так я вас до места доведу.

— Есть! — серьезно ответил Тимур.

— Не надо так официально, — поморщился уполномоченный. Вдруг как-то сразу стало видно, что он, в сущности, еще совсем молодой человек. — Называть меня можете… ну пусть будет товарищ Андрей. Или даже просто Андрей: вы же на отдыхе, верно?

Женя посмотрела вслед уходящему лейтенанту. Тот шел быстро, уверенными длинными шагами. Шел не оглядываясь, рубил воздух левой рукой и, кажется, что-то говорил.

— Товарищу лейтенанту я все объяснил, он поймет и сердиться не станет, — сказал Андрей. — Я вам, ребята, вот что сказать хотел… В корпусе, где вас решили поселить, дети непростые… Не подумай ничего плохого, Тимур, — он, видимо, заметил, как изменилось Тимурово лицо, примирительно выставил ладони, — знакомьтесь, дружите, разговаривайте, у нас все равны. Как там: «За столом никто у нас не лишний»…

— «Нет у нас ни черных, ни цветных», — продолжил Тимур.

— Именно! Только помните, — товарищ Андрей посмотрел на них оценивающе, — родители их заняты очень, иногда дома не появляются неделями. Или месяцами.

— Мой папа тоже очень занят, — впервые заговорила Женя, — я его тоже редко вижу.

— Кажется, я все испортил, — развел руками уполномоченный. — Понимаете, ребята, это немножко не то. Они знают, что родители здесь, рядом, через дом или через два, за пять минут дойдешь, но… нельзя. Понимаете? Нельзя! Потом отец возвращается — и слова сыну или дочке не скажет, мысли у него совсем о другом. Это давит. От этого характер портится, настроение тоже. Вот я о чем.

— Мы поняли, — сказала Женя. — Правда, Тимур? Мы пойдем?

— Пойдемте вместе.

Товарищ Андрей приобнял за плечи, Тимура левой рукой, Женю правой, чуть подтолкнул вперед. Голос его чуть заметно изменился:

— Это, как в сказках говорят, присказка была. Теперь самое главное. — Он замолк на миг. — Там странные дети есть. Это коминтерновцы. Их пытали, они очень слабые, им долго лечиться придется.

— С ними нельзя говорить? — прямо спросила Женя.

— Можно, — ответил товарищ Андрей. — Но старайтесь их без необходимости не беспокоить. Сами увидите. Хорошо? Да, и еще… — на лицо уполномоченного набежала тень. — Их охраняют. Конечно, враги потеряли их след, но на всякий случай… Впрочем, что я вам объясняю, все вы понимаете!

— Понимаем, — бесстрастно произнесла Женя.

— Понимаем, — эхом повторил Тимур — и лишь в этот миг понял по-настоящему: так вот кого заметили шофер с лейтенантом снаружи, за оградой «Артека»! Вот о ком милиционер сказал, что они ходят там «еще с первой смены»…

— Ну и отлично. — Сейчас голос Андрея звучал бодро и дружески. — Кстати, вон уже и корпус ваш показался. Ты, Женя, в правые двери, а ты, Тимур, в левые. Видите, вожатые встречают? Это вас.

* * *

— Вон, смотри — идет, идет, идет! — прошептала Марлена. Нет, Марлеста. Пора бы уже запомнить: просто пухленькая — это Марлена, а толстая — Марлеста. По ночам они храпели на всю палату, из-за этого Женя сперва поссорилась с обеими чуть ли не до драки, и у нее прямо язык чесался язвительно заметить, что первая тельце наела за двоих, Маркса и Ленина, а вторая, получается, за троих… но, конечно, такое вслух было сказать нельзя. Ну и хорошо, потому что уже наутро они помирились.

Женя скосила глаза. Вот она, далеко впереди, на полдороги до моря, тень мраморной балюстрады — и вдоль нее медленно движется человеческая тень. Взрослая, мужская. Широкие плечи, чуть ли не в половину расстояния между балясинами, и длинный, до земли, медицинский халат.

— Теперь видишь, что ничего я не выдумываю? — Марлеста обиженно надула губы.

— Вижу, — признала Женя. — Но ты не бойся: раз от него только тень, то мы для него оттуда вообще не тени. Ему даже наших пальцев на ногах не рассмотреть…

Словно в доказательство, она независимо пошевелила этими пальцами. Правый мизинец был обмотан пластырем (сбила вчера, играя в футбол с мальчишками) — а кроме пластыря, на ней сейчас ничего не было. И на Марлесте. И на остальных девчонках. Кроме синюшных коминтерновок, от пяток до шеи завернутых в простыни — ну что поделать, им солнечные ванны, как видно, даже в тени веранды противопоказаны.

Одна из них как раз сейчас свесила с деревянной лежанки тонкую, как веточка, руку и что-то чертила пальцем на песке.

Старшая сестра, торопливо собирая Женю в «Артек», все сокрушалась, что купальник у нее только один, не новый и чуточку не по росту. Пришлось даже прикрикнуть: «Оля, мы с тобой не старорежимного полковника дочери, и если я кое-что за тобой донашиваю — то там у нас в отряде тоже будут не буржуйские дочки!» А вдруг оказалось, что и таким купальником похвастаться негде. Вообще-то обидно. Хотя оно вправду лишнее, если тут и отряды раздельные, и пляжи.

А вот лагерь все-таки один, удалось отстоять. Значит, и часы купания общие. То есть Тимур сейчас где-то там, на соседнем пляже, за высоким молом…

Сама не понимая отчего, она вдруг покраснела.

— Ну да, сейчас-то не рассмотреть, — протянула Марлеста, тоже краснея. — А вот как побежим купаться — так метров десять до воды он на нас таращиться сможет.

— Все равно ничего не рассмотрит, — отмахнулась Женя, — да и не будет он таращиться, что ты совсем!

Она даже фыркнула: настолько нелепой представилась мысль, что санитар, опытный и пожилой, точно за тридцать, станет, точно мальчишка, подсматривать за прелестями пухлобокой пионерки. Да еще с такого расстояния, на котором ее от последней худышки не отличить. Для того, кто на веранде, они все будут словно кукольные фигурки: светленькие, загорелые… Или синеватые…

— Оттуда, может, и не рассмотрит… — продолжала бубнить Марлеста. — Но вот если с кем из баклажаночек припадок, он же к ним срочно должен… Даже они оба: их там двое, ты еще не видела.

— С кем-кем?

— Ну с «синенькими» же! — толстушка мотнула головой в сторону коминтерновок. — Это ведь специально для них дежурство, я тебе рассказывала.

Действительно, рассказывала: с этого и начался их разговор о санитарах, которые дежурят на верхней террасе. Женя снова посмотрела туда, где желто-белую полосу пляжа пересекала тень далекой ограды. Но сейчас не было видно, что там ходит человек. Тем более двое.

Затем она перевела взгляд на тех, кого Марлеста назвала «баклажаночками». Их было пять, а еще одна девочка, Женя помнила, сегодня чувствовала себя так плохо, что осталась в палате, и с ней остались две медсестры. С теми, кто все-таки добрался до моря, медсестер и нянечек сейчас было больше, чем их самих, да еще две докторши, да еще специальная пионервожатая, которая к остальному отряду почти не приближалась… как и сами девочки-коминтерновки. Мальчишки, что в отряде Тимура, помнится, тоже; а медиков и вожатых при них едва ли меньше.

Да, настрадались ребята… Надо будет все же постараться с ними поговорить, а то до сих пор что-то не получалось.

Они русский вообще знают? Даже это пока оставалось непонятным. Ну кто-то должен знать, хоть несколько слов.

— Зачем тут еще один санитар, тем более двое? — Женя пожала плечами. — Думаешь, этих не хватит?

Одна из медсестер как раз сейчас склонилась над ближайшей из синюшных девочек (той, которая чертила пальцем по песку) и, укоризненно покачав головой, что-то сказала ей, не разобрать, на каком языке. Та послушно втянула руку под простыню.

Женя присмотрелась к рисунку — и вздрогнула. Это была словно бы работа настоящего взрослого художника: головогрудь и передние лапы паука — огромного, мохнатого, очень страшного, хотя весь он состоял из нескольких штрихов на влажном песке. Глаза у него были не паучьи, а точно бы лошадиные, полуприкрытые морщинистыми веками.

Но вздрогнула Женя, конечно, не от испуга, а увидев странное: медсестра торопливо и очень тщательно разравнивала песок сандалией, точно выполняя ответственную, наверно, даже опасную работу. Еще мгновение-другое — и от жуткого паучищи не осталось и следа.

Нога у медицинской сестры была мускулистая, как у спортсменки.

— Здесь-то хватит, — все так же уныло пробубнила Марлеста: Женя даже не сразу поняла, что та отвечает на ее вопрос, — а вот как повалится одна из них в обморок прямо в море, так он и прибежит!

— Да ладно тебе! — Женя вдруг разозлилась. — «Как» да «как» — у тебя тут не жизнь, а сплошное каканье! Все в порядке (она покровительственно хлопнула обиженно надувшуюся подружку по коленке): в море их тоже чуть ли не на руках сносят, забыла разве? А если и вправду что — то Клеопарда поможет!

Возразить на это было нечего: могучая Клеопарда, «девушка с двумя веслами», явно могла даже без чьей-то помощи вытащить из полосы прибоя хоть всех «синеньких» разом, упади они в обморок одновременно. Девочки невольно поискали ее глазами — и как раз вовремя: выпрямившись в лодке во весь рост, та замахала рукой старшей вожатой.

— Девочки, купаться! — Вожатая немедленно поднесла к губам рупор.

Все вскочили и с визгом побежали к воде. Женя с Марлестой тоже, совершенно забыв о том, что обсуждали минуты и секунды назад: море было прекрасно, и жизнь была прекрасна, и…

— Назад, назад, — пробасила «девушка с двумя веслами». Она бдительно несла стражу недалеко от буйков. Женя еще в первый день поняла, что тут бесполезно объяснять, насколько ты хорошо плаваешь. Нарушительницу Клеопарда могла без лишних слов выдернуть из воды, как морковку из грядки, и с позором доставить в лодке на пляж. С Женей такого не случалось, а вот неугомонная Тонька Субботина, хваставшаяся, что Волгу переплывает, поплатилась.

Жаль — но артековское море все-таки остается прекрасным, даже возле самого берега.

— Ну Ле-ерочка Пална! — проныл кто-то из девочек.

— Назад! — веско сообщила Клеопарда. Ей-то рупор не требовался.

Убедившись, что никто не следит, Женя погрузилась с головой. Охватив колени руками, села на дно, начала отсчет: «Раз, два… восемь… тринадцать…» Досчитала до семидесяти, но сама понимала, что на последних полутора десятках ускорилась, там в каждом счете было куда меньше секунды.

Ну все же дольше минуты продержалась… наверно.

Вынырнула, расплескивая вокруг себя зеркальную искрящуюся поверхность. Когда отфыркалась, поняла, что стоит лицом к берегу. «Синенькие», сопровождаемые женщинами в белых халатах, только-только пересекли пляж: их, конечно, не на руках несли, но вот под руки вели, это да.

Посмотрела на дальнюю веранду. Там тоже белели пятна: санитары были на месте, а рядом виднелись еще несколько человек в темных безрукавках и шароварах, вожатые, наверно… Да пусть себе торчат, девочки защищены от их взглядов не только расстоянием, но еще и одеялом моря.

Медицинские сестры сбросили халаты на руки нянечкам и, оставшись в закрытых купальниках и плавательных шапочках, начали сноровисто выпутывать своих питомиц из простыней. Под руки, в точности как по пляжу вели, сопроводили в воду, сами вместе с ними вошли по грудь и встали рядом, словно конвоирши.

Женя попыталась узнать ту спортивную медичку, которая зачем-то стерла рисунок, — и не смогла: все они были странно одинаковые. Навряд ли, в случае чего, им помощь Клеопарды потребуется.

А вот коминтерновку, нарисовавшую паука, она, кажется, узнала: чуточку менее синюшная, чем остальные, немного выше их. И одинокая белая прядь в светло-пепельных волосах.

Ей показалось, что на ногах художница держится тоже чуть увереннее своих подруг, которые совсем уж как былинки шатались, но это оказалось не так. Плавно накатила волна, легкая и ласковая, как все вокруг, — однако девочка едва устояла, судорожно вцепилась в жилистое плечо медички, повисла на нем, точно не было для нее в мире опоры надежней…

И все-таки выпрямилась. Улыбнулась солнцу, морю, Жене, даже хмурой медсестре рядом с собой.

Запела на непонятном языке.

На это никто не обратил особого внимания, сквозь плеск и шорох волн вразнобой звенели девичьи голоса. Никто не обращал внимания и на Женю, по шею в воде аккуратно перемещавшуюся так, чтобы оказаться прямо напротив коминтерновки.

Ну и что ей сказать? Рот фронт? Но пасаран? За наша и ваша вольносць? Салудо? Женя, вдруг ощутив себя полной дурой, попыталась разобрать в пении хоть какие-то знакомые слова — и не разобрала.

Девочка явно заметила ее. Продолжая песню, улыбнулась Жене уже целенаправленно, а не «вообще». Смотрела пристально; на открытом лбу, между бровей, стало вздуваться от напряжения красноватое пятно.

— Тебя как зовут? — прошептала Женя.

— Аэлита-д'хи… — Девочка то ли ответила, то ли так прозвучало какое-то слово из ее песни. Нет, все-таки ответила: — Аэлита-младшая.

Медичка, только сейчас сообразив, сурово нахмурилась и сделала шаг, оказавшись между ними. Женю таким смутить было трудно, она уже приготовилась объяснить угрюмой тетке, что тут вообще-то не рабовладельческая плантация, не царская гимназия из древней истории и даже не госпиталь для тяжелораненых, а совсем наоборот: место, где пионерам всех стран положено общаться друг с другом. Но тут взгляд медсестры перескочил на что-то за ее спиной, а миг спустя со стороны открытого моря прилетел слитный визг, скорее восторженный, чем испуганный.

Женя резко обернулась.

— Ой, смотрите! Ой, как близко, большие какие! Ой, Лер-Пална, а они нас не съедят? Ой, хорошенькие!

Клеопарда, выпрямившись во весь свой немалый рост, стояла в полном изумлении, замерев, как гипсовая статуя. С веслом наперевес, но точно не собираясь пускать его в ход. А девочки бултыхались вокруг лодки, цеплялись за ее борта, щебетали, указывали пальцами на что-то за буйками — и только когда там вдруг взметнулось в воздух черное глянцевое тело, Женя поняла: несколько дельфинов, целая стая, внезапно подошли удивительно близко, почти к самому пляжу.

Девочка позади нее продолжала петь.

— Кто это был? — спросила Женя, когда синекожая замолкла.

— Кто? — Брови художницы взлетели вверх.

— Ты нарисовала на песке… это чудище… Паук?

— Это… там, на родине, — ответила девочка.

— Ты здорово рисуешь, — сказала Женя. — Я даже испугалась, он такой страшный!

— Страшный, — эхом откликнулась синекожая, но тут, словно очнувшись, рядом оказалась медичка.

— Море большое, — хмуро сказала она Жене, — плавай в другом месте, иначе…

У нее было такое лицо, что Женя поняла: ничего не выйдет. Можно кричать, можно ругаться, можно даже цедить слова сквозь зубы, ее никто не послушает. Или — даже того хуже.

Она помнила, какое лицо было у отца, когда тот три года назад объяснял ей с сестрой, что «дядя Коля», майор Звонников, к ним больше в гости заходить не будет. И к нему домой тоже заглянуть нельзя. Совсем. О нем теперь никогда и ни у кого даже спрашивать нельзя. И вообще лучше считать, что его не было. Тогда он тоже добавил: «Иначе…» — и не договорил.

Женя развернулась и, стараясь не цепляться ногами за песок, поплыла к берегу. Добрела до своего места и шлепнулась на лежанку.

Ничего, она им еще устроит!

Забегали, закричали вожатые и медички, выгоняя девчонок на берег. Вернулись соседки, Марлеста и чернокосая Нелтэк, еще недавно так удивлявшаяся тому, что море, оказывается, не только бывает по-настоящему, а не на картинках, но еще и взаправду соленое оказалось.

— Ты что ж не пошла к дельфинам? Боишься? — ткнула ее в бок толстушка.

— Он посмотрел прямо на меня! — захлебываясь от восторга, заговорила Нелтэк. — Глаз — круглый! А сам он черный, я могла даже рукой до него дотронуться!

— Почему не дотронулась? — вяло спросила Женя.

Ответ не запомнила. Прислушалась к себе: все еще злится, что ли? Да нет, злость ушла. В конце концов, не просто же так опекают «баклажаночек»? Наверное, им вредно не только загорать, но и нервничать. Поэтому медичка не дала им поговорить. Услышала про паука, вот сразу и прибежала!

Жене даже стало чуточку неловко: вдруг от ее разговоров Аэлите станет хуже?

Женя перевела взгляд на веранду с коминтерновками и вздрогнула от неожиданности: художница смотрела прямо на нее — не мигая, глаза в глаза. А потом явственно подмигнула и тут же отвернулась.

Оставшееся до обеда время Женя не сводила с Аэлиты глаз, и ее настойчивость была вознаграждена.

— Одеваемся, и на обед! — скомандовала старшая по пляжу. Снова засуетились вожатые, забегали медсестры. Девчонки поднимались с лежанок, натягивали трусы и майки, вытряхивали из сандалий песок.

Первыми с пляжа потянулись коминтерновки. Медички бережно поддерживали их под руки, но все равно было видно, как трудно «баклажаночкам». Они брели едва-едва, чуть не останавливаясь на передых каждые десять шагов. Аэлита выглядела чуть бодрее прочих, и помогала ей только одна медсестра, спасибо, уже не та, что в море.

Проходя мимо Жени, Аэлита еще раз подмигнула и незаметно выронила что-то из ладони. Надевая сандалии, Женя как бы случайно пошарила рукой, нащупала круглое и гладкое.

По пути в столовую находку удалось рассмотреть: обычная ракушка, «китайская шляпа», каких множество валяется на берегу и полосе прибоя, только, в отличие от них, целая и блестящая перламутром. Женя хмыкнула и спрятала раковину за отворот панамки.

* * *

— Странные вы, — задорно, даже с вызовом сказала Женя. — Такая духота, а лежите тут, в собственном соку варитесь… Неужели пять шагов пройти трудно?

Никто не ответил. Коминтерновки действительно лежали недвижными тушками, с головой закутавшись в простыни, как будто им было холодно, а медички не обратили на Женю внимания.

Всю ночь дуло с моря, и наутро врачи отменили купания. Обидно, а делать нечего: и вода холодная, и медуз нагнало столько, что получилось не море, а суп с клецками. Тот же ветер унес последние облака, и на побережья, на пляжи, на кипарисовые рощи опустилась страшенная жара. Девчонки и мальчишки обсели фонтаны, да разве сравнить их с морем? Глубина по пояс, не искупаться, а только намокнуть.

Их корпусу повезло, древние буржуи, которые жили здесь когда-то, устроили настоящий бассейн. Наверное, если постараться, можно уговорить себя, что это море…

Женя решительно сбросила сандалии, посидела немножко на краю бассейна, свесив ноги в воду, потом нырнула — как была, в трусах и майке: среди тех, кто сейчас лежал вокруг бассейна, могли оказаться не только «баклажаночки», но и «баклажанчики», кто их разберет под простынями. Конечно, какие из них, синюшных, мальчишки… А вот какие ни есть, не октябрятского возраста все-таки.

Мраморное дно покрывал рыжий песок, кое-где лежали мелкие камешки и даже серебристая монетка — кажется, двугривенный.

— Ой, как тут здорово, — сказала Женя, вынырнув и отдышавшись. Вновь задорно посмотрела на «баклажаночек»: — Ну кто со мной?

Одна из «синеньких» зашевелилась и выпуталась из простыни. Сейчас она, несмотря на жару, была полностью одета — так, как полагалось разве что во время экскурсий в город или на Аю-Даг: в блузу с длинными рукавами и шаровары. Коминтерновка осторожно встала и, покачиваясь, словно ее ветром шатало, спустилась по лесенке в бассейн.

Это была та самая художница, Аэлита-д'хи… или т'хе? После непонятного случая с ракушкой она больше ни разу не пыталась заговорить с Женей, хотя случаи, если постараться, были. Но вот ей, как видно, не захотелось стараться — и Женя, обидевшись, тоже утратила к ней интерес.

— Туату мори обелоа… — со слабой улыбкой произнесла синюшная девочка — и окунулась с головой.

Что она имела в виду? Женя пожала плечами: совсем их не поймешь, то говорят по-русски, то нет. Уже неделю вместе, а она и познакомилась только с одной, вот этой самой Аэлитой. Да и то — познакомилась ли?

Женя вылезла из воды, села на теплый бортик. «Баклажаночка» лежала на дне и смотрела на Женю большими удивленными глазами. Потом ловко, словно бы змеиным и точно нечеловеческим движением перевернулась и поплыла по кругу.

Женя испугалась на секунду: не умеют люди так плавать! Как рыба угорь, Оля приносила таких с рынка. Словно услышав Женины мысли, коминтерновка всплыла рядом с нею, улыбнулась, покачала головой: «все хорошо, не бойся».

— А я и не боюсь, — буркнула под нос Женя, глядя, как синенькая снова уходит под воду. — Слушай, — сообразила она вдруг, — а если медичка увидит или вожатая?

Коминтерновка, конечно, не ответила. Женя молча смотрела, как та нарезает круги по бассейну, не поднимаясь на поверхность. Спохватившись, начала отсчитывать секунды. На счете «124» больно ущипнула себя за руку. На счете «300» в панике оглянулась на взрослых.

Вожатая сидела рядом с медичками и что-то рассказывала, прыская в ладонь. Медички не смеялись, но внимательно смотрели: все внимательно смотрели на нее и ни одна — в сторону бассейна.

В этот самый миг лицо Аэлиты показалось над водой. Только на миг и только лицо: глубокий вдох — а потом она вновь погрузилась. Опять скользит над дном, как гибкая змейка или диковинная рыба.

«Я сейчас, — долетели до Жени слова вожатой, — ваших проверю только». И тут Женя испугалась по-настоящему: а если коминтерновкам нельзя купаться в бассейне? Не то что так, а вообще в воду заходить — по крайней мере, сейчас? Если им положено просто лежать и дышать воздухом? А Аэлита — в бассейне! Потому что она, Женя, ее туда зазвала!

Вожатая поднялась и неторопливо пошла вдоль лежанок с «синенькими». Кажется, она на них даже не смотрела. Недолго думая, Женя бросилась к пустой лежанке и закуталась в простыню. Заметила? Нет? Шаги приближались. Сейчас она заметит, что простыня мокрая, поняла Женя. Я ведь прямо из воды — и простыня, конечно, намокла! Ой, что будет…

Шаги стали удаляться. Женя осторожно выглянула из простыни: обойдя всех, вожатая уже возвращалась обратно, она ничего не заметила. Тогда Женя посмотрела на бассейн.

Коминтерновка, облепленная мокрой одеждой, кралась к своему месту. Теперь она не казалась такой слабой. То есть все же казалась… но не такой.

— Ну вот, — сказала ей Женя, освобождая лежанку, — а ты купаться не хотела.

— Мори туату, — сказала синенькая — и улыбнулась.

Казалось бы, что такого в обыкновенном костре? Каждая, наверное, девчонка, а уж каждый мальчишка и подавно, умеют его зажечь. В поле, на опушке леса, на пустыре, в таинственных развалинах, да просто во дворе, за сараями — пока взрослые на службе! Сидеть и смотреть, как искры поднимаются к темнеющему небу. Видеть сквозь языки пламени своих друзей напротив. Травить анекдоты или байки или просто молчать. Потом, как подоспеют угли, напечь картошки и есть ее, обжигаясь… Не зря есть слова в гимне пионеров: «Ах, картошка, объеденье! Пионеров идеал».

А в «Артеке» костер получился совсем иным. Все было как и дома, но… шумел в стороне прибой, от моря тянуло прохладой и солью и сверкали над головами огромные южные звезды. Только ради этого костра стоило побывать в «Артеке».

Синюшные коминтерновцы, как обычно, держались отдельной стайкой — и сейчас больше, чем когда-либо, напоминали обессилевших после долгого перелета птиц. Аэлита была с краю, тоже как обычно: видно, старалась хоть краем уха послушать, как Лидочка, вожатая Жениной группы, читает вслух «Мальчиша Кибальчиша».

В сторону Лидочки и тем более Жени она при этом не смотрела, уставилась в небо, будто звезды пересчитывая.

— Это Большая Медведица, — тоже не поворачивая головы, уголком рта прошептала Женя, поняв, что коминтерновка в самом деле внимательно рассматривает небо. — А у вас она как называется?

— У нас иначе… — Голос Аэлиты был еле слышен. — Звезды… их видно по-другому.

«Вот задавака!» — Женя отвернулась, первый раз разозлившись по-настоящему. Небо над ними другое, звезды другие, луны, наверно, вообще нет — а вместо нее над головами висит огромный жуткий паук.

И тут она сообразила, что Аэлита, наверное, имела в виду нечто иное. Не звезды другие — созвездия! Южный Крест, Большой Пес… что еще там… Гидра, кажется… Папа рассказывал, но давно. А еще он рассказывал, что луна там в самом деле подвешена «наоборот», месяцем в другую сторону. Впрочем, про луну коминтерновка вообще ничего не говорила, Женя все додумала за нее.

Вот она, значит, откуда. Не Испания — а, может быть, Бразилия. Или Перу. А то и вовсе Соломоновы острова из южных морей Джека Лондона.

Страшные Соломоновы острова. Где действительно могут водиться страшные пауки-гиганты…

Заранее состроив примирительную улыбку, Женя снова повернулась к Аэлите, но той уже не было рядом.

— «А идут пионеры — салют Мальчишу!» — Лидочка закрыла книгу. — Ну что, девочки, понравилась история?

Девочки, которые до того сидели затаив дыхание, загомонили наперебой. Женя встала и отошла чуть в сторону от костра, к Тимуру.

— Ты почему не слушал, здорово же? — спросила она.

— Я читал, раньше, — сказал Тимур. — Потом, ну… ты знаешь…

— Что?

Тимур пожал плечами. Не признаваться же, что ему там неуютно? Девчонки — такие существа, по отдельности ничего, а как соберутся вместе, так хоть беги. Женя хороший человек, но не стоит ей об этом говорить, вдруг обидится?

Нельзя Женю обижать, лучше совсем не ответить.

— Так, — сказал он. — Ничего.

— Ладно, — легко согласилась Женя. — Ничего так ничего.

Она села рядом на парапет, сложила руки на коленях. Блики костра играли у нее на лбу, а глаза утонули в глубокой тени. За неделю Женя успела загореть, и в сумраке казалось, что цвет лица у нее как у коминтерновок.

Тимур отвел глаза. Он хотел смотреть, и было стыдно. В голове теснились какие-то странные мысли, неправильные, не товарищеские. Например, о том, что девочки тоже купались нагишом. Когда голыми плещутся мальчишки, это естественно и правильно, это само собой разумеется, но девочки?.. Забор между пляжами не был сплошным, кое-где Тимур заметил щели, и если устроиться к ограде вплотную, то можно будет…

Тимуру стало жарко. Хорошо, сейчас вечер, и в полумраке не видно, как покраснели, должно быть, его щеки и лоб.

— …Илае пуата тукариба…

Говорили неподалеку, где кружком, под присмотром никогда не спящих врачей, сидели «баклажаночки» и «баклажанчики».

— Интересно, какой это язык? — спросила Женя. — Португальский ?

— Не похоже, — благодарно откликнулся Тимур. Говорить всегда лучше, чем молчать. — Португальский должен быть на испанский похож… (Они оба одновременно улыбнулись, вспомнив «Детей капитана Гранта» и ошибку Паганеля.) А испанский совсем другой, я слышал.

— Я тоже слышала, но вдруг? — сказала Женя.

«Зачем тогда вопросы задаешь?» — хотел поинтересоваться Тимур, но передумал. Значит, так надо, так правильно.

Потрескивал, догорая, костер. Девчонки вполголоса шептались о чем-то с Лидочкой, иногда хихикали, но тоже тихо, в ладошки. «Синенькие» говорили на своем языке, и был он похож на шум моря и на гомон толпы и странно успокаивал. Женя сидела рядом, и это было хорошо.

— Смотри, — сказала вдруг Женя, — что я нашла. Правда, здорово?

— Красивая, — согласился Тимур. — Можно?

Он взял раковину с теплой Жениной ладони:

— Говорят, в ней можно услышать море.

Раковина была округлая, гладкая и теплая. Долго пролежала в кармане, догадался Тимур. Он приложил раковину к уху…

«…На Земле был мир, никто не воевал, — шелестел незнакомый голос. — Силы Земли, которые вызвало знание, создавали людям изобилие и роскошь. Урожаи стали такими большими…»

«Мы это слышали много раз, — словно издалека сказал другой голос, более высокий. — Зачем повторять? Поговорим о другом?»

— Женя!.. — страшным шепотом произнес Тимур. — Что это? Шпионское радио?!..

Женя взяла раковину, прислушалась. Глаза ее стали большими и круглыми. Она сжала ракушку в кулак, наклонилась к Тимуру и проговорила:

— Это не шпионское радио! Это она!

— Кто?

— Аэлита!

«Все должно быть не так, — проговорил незнакомый голос, кажется, мальчишеский. — Наши семьи, когда отправляли нас сюда, договаривались о другом! Я уверен».

«Правда? — насмешливо возразили ему. — Ты так твердо знаешь, о чем условился твой отец с властителем Тумы и что им обоим пообещали здешние?»

«Тут нечего знать, — произнес мальчишка со странной надменностью. — Мы не рабы, мы — шохо. Нас здесь держат не как пленников. Нам надлежит свободно общаться со здешними сверстниками из равных семей. Гораздо свободнее, чем сейчас! Чтобы потом, когда мы и они сменим своих отцов…»

«Я посоветовала бы всем, кто умен, не болтать о том, что узнали из разговоров в своей семье, — спокойно ответил девичий голос, на сей раз знакомый: Женя сразу узнала Аэлиту. — В особенности же следует молчать о времени, когда мы сменим своих старших. Если сменим вообще».

— Кто такая Аэлита? — не понял Тимур.

— Вон она. — Женя украдкой показала в сторону «синеньких». — Возле вазона с цветами. Еще рядом с нею медичка, слева. Такая противная…

Тимур уже знал эту девочку: чуть более живая, быстрая, чем остальные, а в странных, очень светлых волосах — совсем белая прядь. Она — удивительное дело! — не сидела, как остальные «синенькие», но стояла, опершись локтем о парапет. Словно почувствовав чужое внимание, Аэлита подняла голову и посмотрела прямо в глаза Тимуру. Сначала на лице ее было недоумение, потом Аэлита заметила Женю и улыбнулась. Затем уголки рта поползли вниз; девочка явно не понимала, что случилось, почему на нее так смотрят? Вздрогнула — вспомнила! — и приложила к губам палец…

— Она замолчала, — прошептала Женя с удивлением. — Радио замолчало.

Тимур схватил раковину: голоса исчезли, остались далекие шорохи — голоса моря.

Аэлита кивнула и что-то сказала своей вожатой. Та удивленно переглянулась с медсестрами — и вдруг все они разом засуетились. Через несколько минут коминтерновцы с их помощью ушли в свои палаты. Аэлита, проходя мимо Жени и Тимура, тихо сказала:

— Слушайте. Внимательно слушайте.

Скоро костер прогорел, мальчишки и девчонки потянулись спать.

Наутро все случившееся казалось Тимуру сном. После завтрака он снова загорал и купался, потом затеяли волейбол до самого обеда. День пролетел как один час, и было немножко печально, ведь вскоре, все помнили, предстоит расставаться. Всего несколько дней осталось…

— Ничего, я напишу тебе кисьма, — сказал Тимуру за ужином лопоухий Садык из Чимкента. — Вернусь и сразу напишу.

— Письмо? Ты хотел сказать «письмо»?

— Да, да, письмо, — разулыбался Садык. — Русский язык трудный, но я труднее!

— Упорнее, — теперь улыбнулся уже Тимур.

Через секунду они уже беззаботно смеялись. В конце концов, что значат расстояния, когда есть почта? Впереди огромная и счастливая жизнь, они не раз еще встретятся.

Женя в столовой сидела как на иголках и делала Тимуру загадочные знаки, а после ужина при всех схватила его за руку и утащила на соседнюю аллею.

— Ночью встретимся на этом месте! — решительно заявила она.

— Зачем? — удивился Тимур.

Женя огляделась — никого, и зачастила шепотом:

— Она сказала. Она сказала, чтобы были только мы двое, чтобы никто больше не знал о том, что… О том, что у нас есть это радио. Она не может говорить об этом днем… наверное. В общем, вот! Ты придешь?

— Приду, — сказал Тимур. — Не сомневайся.

В пионерском лагере никто и никогда не засыпает сразу после отбоя: это неприлично и не по-товарищески, тем более завтра им расставаться. Ребята говорили о разном, рассказывали о доме и договаривались никогда друг друга не забывать. Было весело, но и досадно. Солнце давно село, на море опустилась тьма. Женька, наверное, уже ждет его. А вдруг он опоздает — что тогда?

Тимур закрыл глаза. Если они не угомонятся, то он уйдет просто так, при всех. Он досчитал до ста. Потом еще раз досчитал до ста, а потом еще раз. Мальчишки болтали и болтали, и Тимур задремал.

Проснулся он оттого, что кто-то тряс его за плечо:

— Тимур! Тимур, ты заснул или как?

Тимур едва удержался, чтобы не ответить. Пусть они думают, что он спит.

— И точно, заснул. И я спать буду… — сказал Мишка из Одессы. — А-а-ам… — Он зевнул так, что щелкнули зубы.

Как-то быстро опустилась тишина, которую прерывали только глубокое дыхание и посапывание. Тимур досчитал еще до ста, потом выбрался из постели, осторожно оделся и выскользнул из палаты. Дверь в комнату вожатых была плотно прикрыта, там о чем-то тихо разговаривали. Тимур прокрался мимо и выскочил наружу, под узкий серп луны.

Когда он добежал до аллеи, где они договорились встретиться, Женя уже была там и приплясывала на месте от нетерпения.

— Ну где ты был? Почему так долго?

— Ждал, пока все уснут, — ответил Тимур. — А то все бы за мной прибежали. Интересно же!

— Какие вы, мальчишки… — сказала Женя. — Ладно. Помнишь радио в ракушке?

— А то!

— Слушай.

Женя достала из кармана «китайскую шляпу», постучала ногтем по гладкому блестящему боку, приложила ракушку к уху. Тимур замялся.

— Ну?.. — прошипела Женя.

— Так точно, товарищ Женя, — сказал Тимур. Заложил руки за спину, осторожно, стараясь не касаться, наклонился поближе к Жениной щеке.

— …Женя, Женя, слышишь меня? — шелестел в раковине далекий голос.

— Мы слышим, Аэлита, — повысила Женя голос.

— Кто «мы»? — удивилась Аэлита.

— Я и Тимур, — сказала Женя. — Это мой знакомый… товарищ.

— Товарищ… — эхом откликнулась Аэлита. — Это значит друг?

— Ну да… — не сразу нашлась Женя. — Но не только. Это еще когда вместе, заодно делаешь что-то.

— Заодно… — мечтательно сказала Аэлита. — За одно. Вместе. Всегда вместе. Поняла, вы жена и муж. У нас тоже… бывает так рано, родители договорятся…

Тимур даже в темноте увидел, как у Жени покраснели уши. Она отпрянула от Тимура, будто Аэлита могла что-то видеть, заговорила горячо:

— Неправильно ты все поняла! Мы друзья, просто друзья!

Разве можно женить так рано, удивился Тимур. Он бы ни за что не согласился. Такое в Индии бывает или в Африке. В Африке негры, они черные, а индийцы… Тимур никогда не видел их вживую и не мог сказать, какого цвета у них кожа. Неужели синеватая?

— У нас так не принято, — сказал он вслух. — Откуда вы все, Аэлита? Из Индии? Или это секрет?

— Долго лететь, — непонятно сказала Аэлита, — я, мне нельзя сейчас говорить… Покажете мне «Артек»? — вдруг попросила она. — Скучно сидеть весь день на одном месте.

— Конечно! — обрадовалась Женя. — Завтра, во время абсолюта? Ты сможешь выйти?

— Абсолют? — не поняла Аэлита. — Что это?

— Когда все спят после обеда, — объяснил Тимур. — Тихий час.

— Час… — Аэлита помедлила. — Да, час. На одну… одну тридцать шестую долю меньше нашего.

Женя и Тимур молча переглянулись. Они и вправду не знали, что тут сказать.

— Я не… не говорю неправду. — Голос Аэлиты, кажется, дрогнул. — У меня встроено… Много встроено. Вторая сила. Помощник сердца. Помощники, чтобы дышать, чтобы пить вашу воду, чтобы не сгореть под вашим солнцем… не сильно сгореть. Помощник направления, хотя он не может пригодиться. И помощник времени.

— Часы?

— Да. Измеритель. И ваш час короче нашего та'лу. День тоже.

— Может, у вас и год тоже длиннее нашего? — язвительно осведомилась Женя. — На одну тридцать шестую?

— Длиннее, — подтвердила Аэлита. — Вдвое. Красный год, пыльный год. Ледовый год…

Женя снова хотела сказать что-то язвительное, но вдруг осеклась.

— И наш абсолют тоже длится вдвое дольше вашего, — произнесла Аэлита уже совершенно обыкновенным голосом.

— Да у тебя вообще все, что ни назови, в два раза больше… — усмехнулся Тимур. Женя сделала ему страшные глаза — и он вдруг понял, что, по крайней мере, насчет абсолюта эта странная девочка права: коминтерновцев, кажется, было не видно и не слышно еще добрый час после того, как у всех остальных послеобеденный отдых завершался.

— Не все. Тяжесть — почти в три… в два с половиной и эр боихо-ц'у. Но меньше.

Гадать, что это означает, по-видимому, никакого смысла не было.

— Так сможешь выйти? — примирительно повторил Тимур.

— Да, — сказала Аэлита. — Я смогу… Меня не хватятся, мы устаем и крепко спим. Подумают, что я сплю, как все… — Она замолчала. — …А я уйду.

* * *

— Она не придет, — сказал Тимур, пряча под досадой облегчение. Потому что, конечно, очень интересно послушать, что расскажет Аэлита, показать «Артек» ей тоже хорошо бы, иначе она со своими «стражами» так его и не увидит… Но беречь он должен не Аэлиту, а Женю. Приключений же с каждым днем становилось… что-то слишком много. И сегодняшняя тайная прогулка обещала их еще больше.

Тут же он устыдился этих мыслей. Слова «находится под нашей охраной и защитой» не кто-то из взрослых надиктовал, они сами пришли. А человек может нуждаться в охране и защите никак не меньше, чем сад возле дачи! И кто сказал, что Аэлита не нуждается?

— Может, скоро выйдет все-таки, — без особой убежденности произнесла Женя.

— Жень, да мы ее уже больше четверти часа ждем, — виновато ответил Тимур. — Еще немного — и вообще незачем будет выходить: «абсолют» не безразмерный все-таки. Даже у них.

— Может, ей там время посмотреть негде.

— А зачем ей смотреть? У нее же эти, встроенные…

Они ждали в зарослях дрока почти прямо напротив входа в двухэтажный корпус «баклажаночек», оттуда как раз хорошо были видны часы на фасаде. Тем не менее Женя достала из кармана безрукавки «траншейные» часы-браслетник («отцовские», — понял Тимур), внимательно посмотрела на циферблат, словно пытаясь взглядом сдвинуть стрелку — и сделала было движение спрятать их обратно, но вдруг передумала. Решительно застегнула кожаный ремешок на запястье.

Именно в этот момент из дверей корпуса кто-то вышел. Тимур приподнялся было, однако это оказалась медичка в белом халате и закрывающей волосы косынке. Двое охранников у входа проводили ее равнодушными взглядами.

Ребята прождали еще минут пять, а потом молча признали: что-то пошло не так, сегодняшняя встреча отменяется. Женя поднесла было к губам ракушку, но тут на ее плечо вдруг легла рука. Узкая ладонь, тонкие, хрупкие пальцы, белая до синевы кожа…

— Не надо, — прошептала Аэлита. — Днем — не надо.

— Извини, — так же шепотом ответила Женя. — Я вспомнила раньше, чем заговорила, то есть я не заговорила, никто не…

— Да, — кивнула Аэлита. — Никто не. Это хорошо.

— Ты как… — Тимур осекся, уже без объяснений поняв, как она сумела выйти: Аэлита была в белом медицинском халате, а голову ее покрывала косынка с красным крестом, — …нас нашла?

— По ней, — Аэлита указала на ракушку. — Когда она молчит — слышевижу только я.

На холм они взобрались довольно бодро. Тимур втихомолку все удивлялся, как это Аэлите удается держаться с ними почти вровень (правда, и он, и Женя старались особенно не спешить) — но в кипарисовой роще силы ее иссякли. Пришлось вести под руки.

«Слышевижу». Надо же! Скорее всего, она просто по-русски еще не очень хорошо говорит. Но если уж такой радиоаппарат, и вправду чуть ли не для шпионов, может еще и пеленг взять, то… И насчет встроенных чувств она, похоже, не наврала, хотя про такое даже у Жюля Верна не вычитаешь…

Тимур вспомнил, как во время ночного разговора Женя, покраснев, отпрянула от него, — и понял, что сам сейчас наверняка красен, точно рак. К счастью, девочкам было не до него.

— Досталось вам… — сочувствовала Женя, помогая своей новой подруге перенести ногу через стволик поваленного дерева. — Осторожно, вот сюда ступай.

— Досталось? — эхом повторила та.

— Ну в буржуйских застенках. Ой, прости! Нет-нет, я все понимаю, если нельзя — не говори ничего совсем, мы не обидимся, правда, товарищ Тимур?

— Угу, — буркнул Тимур. Поворачиваться покамест опасался: был уверен, что щеки его все еще пылают.

— В буржуйских… — медленно проговорила девочка. — Да. Знаю. Видела газету. Нет.

— Что нет?

— Не в застенках. У нас… у нас легче. Да. Легче. А воздуха больше у вас.

— Ну да, «я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек». Сейчас на гребень поднимемся, а там Крепость, увидишь. Ну не вся целиком, но остатки старинной башни. Под ней и присядем передохнуть.

— Я выдержу. Я сильная.

— Конечно-конечно, еще какая сильная.

Аэлита, оступившись, тяжело повисла на Тимуре — и его вдруг снова в жар кинуло, когда рука ощутила, что под медицинским халатом на девочке, кажется, ничего нет. Он едва не отпихнул ее. К счастью, Крепость и вправду была уже рядом: оставив девчонок у подножья, Тимур поспешно отбежал к краю обрыва, будто бы осмотреться, а на самом деле — чтобы перевести дыхание.

Там он простоял достаточно долго, чтобы задуматься, куда же им и в самом деле дальше идти. Крепость они Аэлите уже показали. К Шаляпинской пещере такими темпами не дойти. Об Аю-Даге вообще нечего думать. А ведь здорово было бы показать ей там тот знаменитый дуб, в дупле которого, как пугают новичков, живет Абсолют! Ну куда там: он у Медведя на самом хребте.

Для тех, кто живет в других лагерях, основная артековская достопримечательность, к которой поди доберись близко, — это Дворец… а они, как ни смешно, едва убрались оттуда: ведь Дворец — тот самый спальный корпус, где живут коминтерновцы.

Что еще? Склепы, может быть? Они-то рядом, но туда не всякую девчонку сводишь. Женя — свой парень, а эта барышня, может, визжать начнет или в обморок грохнется. Сильная она, как же!

Голоса внизу заставили его отшагнуть от края обрыва. Он торопливо припал к земле, затем по-разведчически осторожно выглянул. По едва заметной тропке, петляющей в зарослях, спускались к морю двое: рослая вожатая соседнего отряда, которую девочки называли «Клеопарда», и — Тимур протер глаза, — их вожатый Славик по прозванию «Суслик», тихий белобрысый парнишка, выглядевший чуть ли не младше кое-кого из своих подопечных. При этом Клеопарда застенчиво, почти робко что-то спрашивала у него, а Славик отвечал ей уверенным голосом, в котором звучали покровительственные нотки. На сгибе правой руки у него висели два полотенца, а левой он обнимал Клеопарду за талию.

Во дает! Ему же целовать ее придется в прыжке!

Тимур осторожно двинулся назад. Девочки сидели, прислонившись спинами к нагретым солнцем камням башни, и негромко разговаривали.

— Я действительно сильнее… многих. Всех. Сильнее, чем сама думала.

— Вижу, — спокойно согласилась Женя. — Но ты не очень-то задавайся, ладно?

— Не задаюсь. Удивлена. Во мне помощники самые лучшие — но все равно…

— А разве у вас не у всех эти… ну встроенные… одинаковые?

— Не все из нас внучки…

Аэлита не договорила.

— И дышится мне тут легче, чем думают хэа, надзирающие, — немного помедлив, произнесла она совсем шепотом. — Это уже не от помощников, вживленных по приказу деда. Это от отца.

— Правда?! — Женя в радостном изумлении повернулась к подруге. — Твой отец из Советского Союза?

— Он Сын Неба.

На несколько секунд в звенящем цикадами воздухе повисло молчание.

— Ой, прости, если секрет — ты просто не рассказывай, и все, — виновато сказала Женя. — А мама? Или тоже рассказывать нельзя?

— Мама была из семьи правителей, старейших родов Соацеры. Когда отца хотели схватить, мама попыталась убить себя. У нее получилось… почти. Мой дед знал, что я уже есть, а он был главой Верховного Совета Директоров, ему повиновались все, и целители не посмели ослушаться, когда он приказал им удержать тело моей матери в жизни до той поры, когда придет срок. И лишь после моего появления на свет властелин над всеми пределами Тумы отпустил свою дочь на смертное ложе. А я росла в его дворце: не столичном, в одном из безымянных оазисов, что разбросаны меж Желтым и Высохшим каналами.

Все это Аэлита выговорила бесстрастно, глядя прямо перед собой, словно на страницу невидимой книги.

Теперь молчание длилось куда дольше.

— Твоего отца только хотели схватить — или схватили? — спросил наконец Тимур.

— Он сумел отбиться. Он — …

Следующее слово прозвучало так странно, что ребята на смогли его разобрать.

— Кто-кто он?

— Магацитл. Сын Неба. Их было двое, отец и его… товарищ. Они вместе улетели на небесной лодке — а о том, что было после, я слышала разное. И надеялась, что здесь, на Земле, где он был рожден, смогу узнать больше.

— Узнала?

— Нет.

— Хорошо. — Тимур поднялся. — Ну ты отдохнула? Пошли.

«Куда ты ее ведешь?» — спросила Женя одними губами. «К смертному ложу», — так же ответил Тимур. Женя испуганно потянулась было его остановить — и раздумала.

Эта рассказчица небывалых историй хочет увидеть «Артек»? Что ж, она его увидит. Тут и ближе хребта Медведь-горы есть места, про которые рассказывают небывальщину.

Им пришлось присаживаться для передышки еще дважды. Оба раза девчонки о чем-то говорили между собой, но полушепотом: не то чтобы таясь от Тимура, однако как-то получалось, что ему пришлось бы подходить вплотную… а это было неловко. Так что он не прислушивался. Лишь однажды Женя произнесла чуть громче обычного: «Правда? Как инвалиды?» — а Аэлита ответила ей вообще неслышно, но жестами изобразила очень странное.

Как инвалиды, надо же. Сильная она. Внучка какого-то высокопоставленного буржуя. С самыми дорогими «помощниками» внутри себя.

Ладно, все-таки не только внучка буржуя, но и дочь… засекреченного работника Коминтерна, получается. И мама у нее погибла. Высокопоставленные буржуи тоже разные бывают: не случайно все же этот отослал свою внучку в «Артек», не случайно ее тут приняли, не случайно и товарищ Андрей говорил…

— Нам… долго?

— Потерпи, тут рядом совсем.

— Терплю… — С этими словами сильная Аэлита обвисла у Тимура на руках. К счастью, она была не только сильная, но и легкая: по-воробьиному тонкие косточки, почти никаких мышц… куда у нее хоть что-то может быть вживлено — поди угадай!

— Ты осторожней с ней! — вдруг очень странным голосом сказала Женя.

— Да уж куда осторожней… — Тимур непонимающе покосился на нее.

Вместо ответа Женя подхватила Аэлиту с другой стороны и чуть ли не выхватила ее у Тимура, как эстафетную палочку. Втроем, бок о бок, нелепо ковыляя, они сделали еще несколько шагов — и Тимур поневоле вспомнил разговор об инвалидах. Хотя по-прежнему не мог сообразить, к чему он мог прийтись.

Дядя Георгий в кружковой самодеятельности изображал одноногого старого партизана, вот только его деревянная нога была такой же театральной бутафорией, что и накладная борода с седым париком. Но было еще что-то, связанное с инвалидами… или с одним только… Совсем недавно было!

И тут они остановились. Пришли.

Под ногами лежал моховой ковер, над головами сплетался полог нескольких крон. Это было самое укромное место в «Артеке» — даже странно подумать, насколько оно, оказывается, близко и до чего же мало кто про него знает. Впрочем, кто не боится — знает, конечно.

— Вот эти домики, товарищ Аэлита, называются «склепы». Смертные ложа, как ты говоришь. Там людей хоронили — раньше, в старорежимные времена. Можешь не бояться, внутри никого нет.

— Знаю.

Ничего она, конечно, знать не могла: заржавленная железная дверь была лишь слегка приоткрыта. Хотя… это ее «слышевижу»…

— Они не внутри, — объяснила Аэлита. — Они вон там… под большим деревом, под корнями его. Двое старших. А маленький сразу за… домиком.

Смотрела она при этом на правый из склепов. А Тимур и Женя сперва посмотрели на нее, потом друг на друга.

В том склепе действительно были две большие ниши и одна меньшая, на детский гробик. По слухам, еще во время Гражданской, когда Крым был под белыми, какие-то бандиты там все перерыли в поисках золота, якобы спрятанного в гробнице. Говорят, ничего не нашли. Остатки гробов вместе с костями то ли закопали неподалеку, то ли просто разломали и выбросили, а вот кто там лежал, когда был похоронен, — об этом даже слухов не сохранилось. И табличек над входом не сохранилось, сбиты они.

— А где те, вон из того склепа? — Женя кивнула на левый «домик».

— Нигде. — Аэлита нахмурилась. — Там сделали… я забыла… вот так!

Ее руки плавно качнулись в воздухе — и очень зримо обрисовали трепещущий, переменный контур языков пламени.

Тимур и Женя снова переглянулись. Она тоже не могла этого знать, вход с выбитой дверью был затянут плющом, сквозь который если что и проступало, то разве лишь вязкая сырая тьма. Но они-то раньше бывали внутри — и отлично помнили: стены зачернены гарью, под ногами старые угли огромного кострища.

— Это ты слышевидишь? — изменившимся голосом спросила Женя.

— Это… иначе. — Аэлита виновато улыбнулась. — Не могу объяснить.

Из ее ноздри вдруг медленной тонкой струйкой поползла кровь, сквозь лиственный сумрак показавшаяся синеватой. Женя заохала и захлопотала вокруг подруги, усадила ее на покрытый мхом валун и, с него же сорвав горсть мха помягче, принялась вытирать Аэлите лицо. Тимур дернулся было ей помочь, но замер, вслушиваясь. Показалось? Нет, он не мог ошибиться: сюда шли двое-трое. Молча идут, быстро, но осторожно. Так крадутся хулиганы, готовясь обнести чужой сад…

— Сигнал — «три звонка»! — сквозь зубы произнес он.

— Что? — Женя в изумлении повернулась к нему и мгновенно посерьезнела. Она помнила: этот сигнал означает боевую тревогу.

— Бери ее — и туда. — Тимур мотнул подбородком в сторону ближайшего склепа. — Не высовывайтесь. И ни звука.

— А ты?!

Но Тимур уже не слушал. Расправив плечи, он двинулся навстречу чужим шагам.

— Ну ты даешь, иптяш-Тимур! У вас же дневной сон сейчас! Поймают — выгонят!

— Не поймают, — хмуро процедил Тимур. — Вы сами тут осторожно, я недавно двух вожатых рядом видел…

— Нас-то не поймают! — Рахмоновец беспечно махнул рукой. — Ты тут сколько — две недели, да? А мы — всю жизнь: знаем, на каких тропах ловят, а на каких — фигушки! Слушай, Тимур, твоя туташ где сейчас? Тоже с тобой тихий час прогуливает?

Тимур сделал неопределенный жест. Алик, адъютант Гейки, был встречей не только удивлен, но и обрадован, а вот двое его спутников держались куда угрюмее. Не очень понятно, замечал ли это он сам. Кажется, Алик в этой тройке за старшего — а вообще-то эти парни на самом деле и старше его, и покрепче гораздо.

Они тоже рахмоновцы: у обоих на майках такой же знак, только сделан еще менее умело, молот едва виден на фоне полумесяца серпа. Однако Тимур вовсе не собирался рассказывать им всем, что Женя вот тут, рядом.

В склепе. С Аэлитой.

— Вы-то сами куда сейчас? — поспешил он перевести разговор на другое.

— Надо, — коротко отчеканил один из незнакомых рахмоновцев.

— Да тут к Султановой скале спуск хороший, — Алик, кажется, с удивлением покосился на него, — а в бухточках по обе ее стороны мидий сейчас — целые грозди, хоть ведрами таскай!

Ведер при них не было, но у каждого через плечо висело по брезентовой сумке.

— К Султановой? — удивился Тимур. — Это где?

— Надо, — повторил тот же парень. — Надо знать.

— Его правда, — заулыбался Алик, — что ж ты тут тогда знаешь, если о ней не слышал? Вот там тропа идет, видишь?

Если бы он не показал, Тимуру эту тропу бы в жизни не разглядеть. Он вообще был уверен, что отсюда к морю прямого хода нет.

— Высокая такая, самая высокая скала здесь, прямо напротив Адалар, — продолжал частить адъютант Гейки. — В ней пещера еще снизу, по другую сторону.

— А, грот Пушкина, — сообразил Тимур, — то есть Шаляпинская скала, да?

— Ну кому Шаляпинская, а кому Султан-кыя. — Алик улыбнулся еще шире.

— Мин сине сиктым-сиктым… — с такой же широкой усмешкой произнес третий рахмоновец, до сих пор помалкивавший.

— Форточкага ляктердем! — резко ответил Тимур, вскакивая. — Кушак баш, понял?!

Этому он, конечно, не у прабабушки научился. Но в московском дворе временами звучит и кое-что покруче.

— Серхантай, дурак! — яростно заорал Алик прямо в лицо своему спутнику, прежде чем они с Тимуром бросились друг на друга. — Мин сине олыперем милиция шакерем! С Гейкой говорить хочешь?! Рахмон-ага тебе не указ?!

И все равно бы им сейчас не миновать сцепиться, но тут оба парня попятились — не испуганно, а смущенно, не зная, куда девать глаза. Алик обернулся — и тоже отступил к ним, мгновенно покраснев до ушей.

— Здравствуйте, мальчики! — Женя ловко спрыгнула с высокого, ей по грудь, валуна. Встала рядом с Тимуром, положив ему руку на плечо. — Ну вы тут кричите — наверно, в дирекции слышно…

— Ой, извини, туташ, сестренка, — в один голос пробормотали все трое рахмоновцев, одинаковым же движением поднося руку к сердцу.

— За что? — озадаченно спросила Женя и прыснула.

В следующий момент они смеялись уже все впятером: с облегчением, забыв обо всем, что случилось только что и чего без малого не случилось. Как давние знакомые. Как лучшие друзья.

— Вот, адъютант, Гейке передай это, атаману Рахмонову. — Женя протянула Алику что-то маленькое. Тимур сглотнул: он до последнего мгновения не верил, что это окажется раковина… но именно она и лежала на Жениной ладони. — Скажешь — от его московского командира. Пусть… пусть слушает море. Он поймет.

— Конечно, передам, сестренка! — Алик явно был озадачен: ракушку он принял со всей серьезностью. Спрятал ее в карман — и весело, лихо отсалютовал.

— Я тебе что сказал? Не высовывайтесь! И ни звука!

— Ага, сказал! Только ты мне не командир вообще-то.

— Когда подан сигнал боевой тревоги — командир!

— Сейчас! Без меня, командир, тебя бы уже измолотили до кровавых синяков!

— А так могли нас обоих измолотить! И кто бы тогда Аэлиту обратно тащил?

Они замолчали. Некоторое время шли мрачные, дуясь друг на друга.

— Не сердись, ладно? — Женя не выдержала первой.

— Да ну тебя! — Тимур все еще не мог отойти. — Эти ребята… Я еще с Гейкой поговорю, как он их вообще принял в… Знаешь, что они говорили?

— Догадалась. Эх вы, мальчишки…

— Сама, знаешь, хороша! Как ты вообще додумалась отдать им раковину?

— У Аэлиты разрешения спросила, — спокойно сказала Женя. — Она потом мне другую даст. Даже две, чтоб у тебя тоже своя была. Как ты иначе с Гейкой вообще поговорить сумеешь?

Она была права, но Тимур в досаде только стукнул себя кулаком по колену.

— …А что к лучшему тебе — к лучшему и мне. — Голос Жени уже был не просто спокоен, а совершенно безмятежен. — Ей, кстати, тоже.

И тут они оба остановились, замерев на полудвижении. Из склепа доносился разговор. Во всяком случае, так им показалось сначала.

Через несколько секунд стало ясно, что голос там звучит только один: певучий девичий голос, говорящий на неизвестном языке. Но он иногда делает паузы, а потом, судя по интонации, задает вопросы… кому?

Если и был второй собеседник, он оставался неслышим.

И невидим тоже. Стоя на пороге склепа, они молча смотрели, как Аэлита улыбается кому-то, будто стоящему перед ней, протягивает руку, обмениваясь с ним прикосновениями, — и словно бы отпускает, провожает прощальным движением.

— Кто… — Женя не договорила.

— Тот, кто строил наш… наш дворец. — Аэлита медленно повернулась к ней, оторвав взгляд от пустоты. — Я же рассказывала — он лежал здесь, а теперь лежит под корнями, возле большого дерева. Вон там.

Ребята как по команде оглянулись, хотя и понимали, насколько это бессмысленно. А потом вновь уставились на Аэлиту. Совсем не ласково.

— Он мне тоже кое-что рассказал, — слабо улыбнулась она. — Про один камень. В стене дворца.

* * *

Когда они с Женей посреди глухой ночи обошли дворец и остановились у того места, которое им указала Аэлита, а ей — давным-давно умерший архитектор, Тимур чувствовал себя странно. Вроде и пионер, и взрослый почти, а все в чудеса верит… «Нет ли, Мальчиш, тайного хода из вашей страны во все другие страны?.. Рассмеялся Мальчиш буржуинам в лицо и ответил: да, есть у нас глубокие тайные ходы. Но сколько бы вы ни искали, все равно не найдете!»

Однако все совпало со словами Аэлиты. И заросли туи, и шершавый камень внизу стены, у самой земли: такой же, как и остальные, но самую чуточку, на пол-ладони, шире. И выемки в его левом нижнем углу — как раз под пальцы взрослого человека.

А если уж приходить за обещанными ракушками-рациями, то лучше сейчас, посреди ночи. Днем точно встретиться сложнее будет…

Женя попробовала и так и эдак, но у нее не выходило сделать все правильно, просто ширины ладони не хватало. Тогда Тимур протянул руку из-за ее спины, и теперь их пальцы легли как надо.

— На счет «три», — прошептал он. — Раз… Два… Три!..

Они вместе нажали и повернули. Камень вдруг словно провалился под руками, открывая черный лаз, из которого пахло пылью.

— Пошли? — нерешительно сказала Женя. — Давай со мной?

— Лучше ты, — ответил Тимур. — Я здесь покараулю. Не думай, что я боюсь, просто… ну понимаешь, там девчонки спят, а тут я… в общем…

— Я и не думаю, — тихо произнесла Женя. — Тогда я пошла?

— Ага.

— Возьми. — Она расстегнула ремешок часов, протянула их Тимуру. — Чтобы не разбить.

Согнувшись, нырнула в лаз. Секунду Тимур видел ее спину, потом девочка пропала в темноте. Тимур сел на землю рядом с дырой, прислонился к теплой стене и стал ждать. Из лаза сперва раздавался тихий шорох, потом все стихло. Наверное, решил Тимур, она уже на месте и скоро вернется с ракушками.

Шло время, а Жени все не было. Тимур забеспокоился, не случилось ли чего. Через двадцать минут он уже испугался всерьез: а если ее поймали? Там ведь не просто дежурные, а настоящая охрана! Подумают в темноте, что диверсант пробирается, и…

Что именно сделает в этом случае охрана, Тимур додумать не успел. За кустами туи раздались торопливые шаги и тихие голоса. Тимур осторожно раздвинул жесткие ветки и выглянул наружу.

На дорожке, которая вела к главному входу во дворец, стояли несколько вооруженных мужчин в форме, а среди них — уполномоченный Андрей. Тимур прислушался…

— Проверить все входы, — тихо командовал товарищ Андрей. — Перекрыть, чтобы мышь не проскочила. И ждать приказа. Без приказа ничего не предпринимать! Никакой самодеятельности, товарищи. Осложнения нам не нужны. Все понятно?

— Персонал? — прозвучал вопрос.

— Не из наших только повар, — ответил уполномоченный. — Он уходит после ужина, сейчас его нет.

— А среди детей наши есть?

— Дурацких вопросов не задавать! — шепотом рявкнул Андрей. — Проверить, на месте ли дети. И все ли дети на месте. Если кто-то отсутствует, найти! Все ясно? Выполняйте.

Входы. Проверить. Это что же получается? Он тут сидит, а за спиной дыра, подземный ход? Конечно, правильнее пойти и все рассказать, но ведь там Женька?

Пятясь задом, Тимур вполз в дыру и осторожно задвинул камень за собой, точно створку двери. Сначала показалось, что ночью в деревенском доме задули свечу, настолько стало темно. Но вскоре глаза привыкли.

Тимур обнаружил, что не такая уж здесь и темень. Буржуйский архитектор устроил незаметные отдушины, незаметные снаружи, сквозь которые внутрь пробивались лучи света. Немного, но достаточно, чтобы не набить шишек и не расквасить нос. Значит, Женя не заблудится. Палата девочек на втором этаже с другой стороны, идти недалеко. Наверное, Женя скоро вернется. Надо подождать ее здесь, чтобы, пока рядом товарищ Андрей и охрана, не сунулась наружу…

Касаясь пальцами неровной стены, Женя прошла несколько шагов и остановилась. Сердце колотилось в груди. Было немножко обидно, что Тимур не пошел с ней.

Боится заходить в спальню к «баклажаночкам»? Не боится, а стесняется — мальчишка же! Но все равно: мог бы подождать хоть в начале этого лаза… Ей так трудно, темно — хоть глаз выколи! А он…

Неожиданно Женя обнаружила, что вокруг достаточно света и она видит стены и пол. Справа, у самого потолка, чернела узкая щель, из нее тянуло холодом. Что там может быть? Женя просунула в щель руку. Округлое, на ощупь деревянное. Наверное, за стенкой был погреб с бочками. Интересно, что в них хранят? Квашеную капусту для кухни? Или вино, как в «Трех мушкетерах»? А еще в погребе любят жить пауки и мокрицы, иногда даже змеи… Во всяком случае, так говорят.

Тут она коснулась щекой чего-то холодного и с трудом удержалась, чтобы не взвизгнуть. Вот дура-то…

Глаза приспособились, теперь было видно, что узкий лаз идет вверх и одновременно загибается направо. Впереди слышались негромкие голоса. Женя заглянула за угол: неподалеку на полу тоннеля лежала полосатая тень. Значит, тут что-то вроде маленького окошка, только оно в самом низу стены и зарешеченное.

Кажется, она добралась. Вот только куда?

— Пауна тора соацера, — сказала совсем близко Аэлита. — Куа лома магацитл!

— Кроно ту'лава дото! — ответил незнакомый плаксивый голос.

Похоже, коминтерновки ссорились. Женя присела возле «окошка», потом вовсе легла на пол и заглянула внутрь.

Снова заговорила Аэлита. Ее кровать стояла совсем рядом, если постараться, то, протянув руку, можно ухватиться за ножку…

— Аэлита!.. — шепотом позвала Женя. — Это я! Я пришла…

Аэлита замолчала, потом продолжила горячо и почти громко. Вдоль края одеяла скользнула бледная кисть, показала под кровать. Из ладони выпала ракушка-рация.

Происходило что-то непонятное, Аэлите явно требовалась помощь. Женя присмотрелась: решетка держалась на двух гвоздиках. Сдвинуть ее в сторону и проползти в отверстие оказалось минутным делом.

В комнате было тепло и даже душно: похоже, тут вообще никогда не открывали окон. Под кроватью у Аэлиты лежал мягкий пушистый коврик. Такие же коврики виднелись под соседними кроватями. Интересно, зачем? Женя не стала задумываться. Мягко — и ладно!

Она прижала ракушку к уху…

— …А что будет с нами? — голос Аэлиты неожиданно прозвучал по-русски, хотя другим ухом Женя по-прежнему слышала речь на незнакомом языке. — Хорошо Туале, ее отец из партии Перемен. Если они возьмут власть…

— Уже взяли! — злорадно перебила ее другая коминтерновка. — Теперь все станет иначе.

— Ты неумна, Туала, — сказала Аэлита. — Ты не понимаешь…

— А ты гордячка! Молчи и привыкай, ты не самая главная теперь!

— Кому лучше, когда мы ссоримся? — произнесла третья. — Родина далеко, нам надо держаться вместе.

— Вместе с этой?! — огрызнулась Туала и произнесла издевательски: — Дочь магацитла, как же! Когда она слушала нас, Нея? Мы всегда были для нее «калеки», для их рода любой, у кого нет полного набора второй силы, — «калека».

— Думаешь, настоящие «калеки» примут тебя за свою? — чуть слышным шелестом долетел голос какой-то еще девочки, ранее молчавшей. — Ни у кого из их дочерей не расстелен под ложем коврик для служанки, наоборот — их дочери спят на таких ковриках… — Девочка вдруг словно бы задохнулась, но сумела продолжить. — А для их отцов мы все — синяя кожа!

Про «синюю кожу» Женя не поняла, а насчет «калек» более-менее разобралась: Аэлита рассказывала ей, что те, у кого нет встроенных в тело приборов-помощников, могут передвигаться разве что на костылях, инвалидных колясках… Это она, надо так понимать, говорила про коминтерновцев, изувеченных пытками в застенках. Но отчего для девчонок эти «калеки» — словно бы чужие, чуть ли не враги? Разве могут у них тут быть враги? Как они к нам вообще попадут?

Вообще-то могут попасть, наверно. Ведь есть же у нас, пусть не в «Артеке» сейчас, английские коминтерновцы и их дети — а есть дипломаты и всякие там приглашенные на заводы специалисты из буржуйской Англии, хотя с ней уже скоро война начнется. Вот и в этой Соацере… то есть Соацера — их столица, а сама страна называется Тума…

Но все равно что-то не складывалось.

— Даже хуже… — вздохнул кто-то из девочек. — Не синяя кожа, а варенная плоть в водах горячего озера. И род Тускуба, и дети тех, кто ведет партию Перемен…

— Здешние не допустят! — воскликнула Туала.

— Здешние? Да ты действительно неумна. Мы для них — тоже плоть… Совсем лишняя плоть вокруг того, что в нее встроено. Вот это им и вправду очень нужно.

— Но начнут с плоти и крови Тускуба!.. С синей его крови.

Почему они ругаются, удивилась Женя. Что-то произошло на их родине? Может быть, революция? Но ведь это же здорово! Революция — всегда здорово.

Аэлита давно уже не говорила ничего. Остальные коминтерновки ссорились, яростно упрекали друг друга, но голоса их почему-то звучали все тише и тише.

— Очень тяжело, — вдруг сказала та, которую звали Нея. — Ужасный мир.

Было слышно, как она зевнула.

— Ужасный, — согласилась Туала. — Как они… здесь… живут?..

Ей уже никто не ответил. И никто, включая саму Туалу, не шевельнулся, когда еще через десяток секунд вдруг тихо скрипнула, открываясь, дверь.

— Проверяйте, товарищ уполномоченный.

Женя узнала голос противной медички. Раздались тяжелые шаги. Пара сапог остановилась у кровати Аэлиты, потом их обладатель прошел дальше.

— Все тут, — сказал товарищ Андрей.

— Куда им деться? — ответила медичка. — Видите, дрыхнут без задних ног.

Она почти не понижала голос. Андрей ничего не сказал, но, должно быть, сделал предостерегающий жест, потому что женщина ответила:

— Да нет нужды, товарищ уполномоченный. Они и днем-то почти все время спят…

— Все равно, — сказал уполномоченный. — Следите, не спускайте глаз. Сами понимаете. Кто знает, как все сейчас повернется?

— А что Москва? — спросила медичка.

— Ждет, — непонятно ответил товарищ Андрей.

Снова заскрипели сапоги, хлопнула дверь. Спустилась тишина, которую прерывали только тяжелое дыхание и тихие стоны коминтерновок.

— Аэлита? — прошептала Женя. — Ты спишь, Аэлита?

— Мне надо бежать, — сказала после долгого молчания Аэлита. — Спаси меня, Женя.

Вот так. Все ясно и все просто. То есть на самом деле ничего не понятно и все, наверно, очень сложно, но никаких вопросов не остается.

И очень страшно подумать, что будет, если этот, как его, Алик не передал ракушку своему командиру. Или если тот сейчас держит ее не рядом с собой.

Конечно, говорить с командиром рахмоновцев должен был Тимур. И Тимур действительно ему все объяснит — потом, совсем скоро. Но кое-что надо сделать еще скорее, прямо сейчас.

— Гейка! — укрыв раковину в кулаке и прижавшись к ней губами почти вплотную, Женя говорила почти беззвучно: знала, что этого хватит. — Гейка! Ты слушаешь море?

Она была почти готова к тому, что никто не отзовется. Но когда ответ все-таки прозвучал: «Я… я слышу тебя! Ты кто?!», Женя чуть не засмеялась — таким испуганным был голос бесстрашного Гейки.

Говорила она с ним совсем недолго. Потом осторожно поскребла ногтями ножку кровати — и услышала, как Аэлита шевельнулась у нее над головой.

— Встать сможешь? Или ты сейчас как они — «без задних ног»?..

— Я смогу. Я дочь магацитла.

* * *

Вниз по тропе они буквально снесли ее на руках, хотя это было совсем не легко, какие у нее ни птичьи косточки. Однажды, на особенно крутом участке, когда под сандалиями опасно заскользил голый камень, Аэлита вдруг попросила оставить ее здесь и поскорее уйти. Ага, как же, вот так взяли да оставили, бросили на погибель, побежали спасать свои драгоценные шкурки: «За друзей стоять отважно будь готов! — Всегда готов!», пункт пятый «Кодекса».

Все же ни она без них не спустилась бы тут, даже днем, ни они без нее — ночью. Они были ее ногами, она их глазами: видела тропу в темноте на тридцать шагов вперед, ощущала меняющуюся крутизну склона, предугадывала повороты.

А один раз, тем же неведомым образом, предощутила приближение погони. То есть это все же была не погоня, от той бы не спастись: несколько человек спокойно, без спешки, прошли вдоль склона в десятке шагов под ними. Кажется, двое-трое — из команды товарища Андрея, а с ними пара пионервожатых.

Лунный свет в эти минуты пробился сквозь ночные облака и щедро пал на землю, но сквозь сплетение ветвей сделал все непроглядней, чем в полной тьме.

Да, не погоня, об исчезновении Аэлиты из спального корпуса, похоже, еще не узнали… Но обычным такое ночное патрулирование назвать трудно. Должно быть, приказ «все проверить и перекрыть, чтобы мышь не проскочила», касался не только окрестностей дворца.

Потом Тимур и Женя долго сидели на прибрежных камнях, восстанавливая дыхание, — и Аэлита, измученная, сидела рядом с ними. Она бы, наверно, сейчас провалилась в сон, но времени совсем не оставалось.

— Смотри, дочь магацитла. Вот это — Султанская скала, то есть Шаляпинская. Ну все равно, как ее ни называй, ничего не изменится. Нам надо плыть вокруг нее. Гейка будет ждать с той стороны, возле пещеры: на эту сторону ему нельзя выгребать — лодку могут увидеть. Ох, далеко, слушай… Жень, я помню, что мне рассказывала, но все-таки море — не бассейн.

— Я доплыву, — неживым от усталости голосом сказала Аэлита.

«Она доплывет», — кивнула Женя с уверенностью, которой, Тимур это вдруг почувствовал, у нее на самом деле не было.

«А ты?» — взглядом спросил он.

— А ты-то сам? — бурно, вслух возмутилась Женя, чем несколько успокоила его.

Почти прямо под их ногами волны, равнодушно шелестя, накатывались на невидимый пляж.

— Поздно, — все таким же мертвым, но уже не от усталости, голосом сказала Аэлита.

Вдоль берега цепочкой шли люди. Кажется, те самые, кого они пропустили мимо себя в темноте выше по склону. Теперь повернули и возвращаются. Вот только разминуться с ними тут не было никакой возможности.

— Поздно… — с отчаянием повторила Женя.

Тимур даже удивился. Он отлично понимал, что ничего еще не поздно.

— В воду, дочь магацитла, — прошептал он уголком рта. — Плыви так, как тогда в бассейне. На поверхность не показывайся, кроме как для вдоха. Живо!

— А вы?

— А мы — догоним. Потом. В воду, кому сказано! Погубишь и себя, и нас!

«Артек» — огромный лагерь. У него немало своих законов. Как и всюду, нередко законы их обходят и нарушают: в каждом из входящих в него малых лагерей чуть по-разному, но если честно, то разница невелика. Как и всюду, виновных ловят, уличают, стыдят и наказывают. Или прощают. В прежние времена прощали куда чаще, сейчас правит строгость.

Но за море не прощали никогда. Ни прежде, ни теперь.

Кажется, только один раз за всю историю «Артека», да и то незапамятные лет десять назад кто-то утонул, купаясь в море без надзора. Но с тех самых пор во всех лагерях и во всем лагере действует незыблемый и неумолимый закон: каждый, кто без спроса уйдет купаться, будет тотчас же отправлен домой. И от этого закона лагерь не отступал еще никогда. Теперь в нем появились уже и другие законы, куда более беспощадные; но этот тоже не отменен.

Однако слишком здесь пышно цветет удивительная зелень, слишком часто попадаются прохладные ущелья, журчащие потоки, укромные поляны. Слишком много тут сверкающего солнца, которое словно бы продолжает сиять даже ночью… Особенно ночью!

А про ночные прогулки закон ничего не говорит. То есть на самом деле говорит, но гораздо менее суровым голосом.

Даже если на такую прогулку вышли мальчик и девочка. Даже если гуляют они по пляжу возле самого моря (лишь бы в воду не лезли!). Даже если не просто гуляют.

Потому что соблюдайся в этом случае закон неукоснительно — где он должен свой путь начать и где остановиться? «Мальчик и девочка» — это только ли тринадцатилетние пионеры? А кем считать восемнадцатилетних вожатых, которые сами следят за тем, чтобы артековский закон соблюдался?

И сказал сам себе «Артек»: «Все они — мои дети, подростки на берегу моря. Пока будет можно, я зажмурюсь».

Она была спортсменка и медалистка, ростом лишь на сантиметр не дотягивала до метра девяносто, а возрастом — всего месяц до девятнадцати лет оставался. Но «Клеопардой» ее называли, и то за глаза, только здешние малолетки, дома же звали Лерочкой и все еще считали внучкой.

А ее Славик — он такой образованный и умный, такой взрослый, на целый год старше… И пусть смеются всякие дуры, пусть выдумывают, что ему будто бы для поцелуя на пенек вставать нужно!

Она сейчас больше всего страдала от того, что нельзя идти со Славиком обнявшись или хотя бы держась за руки. При этих, которые с ними сейчас, — никак нельзя. Но она и так чувствует его дыхание, а это такое счастье…

Сначала она поняла, что он дыхание на миг затаил, потом — что Славик изо всех сил старается дышать как прежде, идти обычным шагом, с привычной внимательностью смотреть по сторонам, ни в коем случае не поворачивать голову вот туда… И Лера тоже туда не посмотрит, голову не повернет. А если взгляд скосит, проходя мимо — ну, какое кому до этого дело!

Какое кому дело, что какая-то парочка обнимается-целуется на их со Славиком месте, судорожно расстегивает друг на друге одежду, возится торопливо и неумело… Лере и Славику не жалко. Они щедрые.

И уж точно не должно быть до этого дела тем, кто идет с ними сейчас. У них другая задача, эту задачу они объяснили и вожатым, вожатые все поняли и выполняют.

Лера добросовестно следила за освещенной луной морской гладью — но там не было ни лодки, ни признака кого-нибудь, удаляющегося от берега вплавь. Впрочем, вон появилась точка в паре сотен метров от берега — но это дельфин. А вот он уже снова нырнул.

Кажется или нет, что за плавник его ухватилась тонкая девичья рука?

Да ну, ерунда какая!

— Не заметили, — выдохнул Тимур.

Женя промолчала. Ей казалось, что уж Клеопарда, с высоты своего-то роста, обязательно должна была их увидеть.

— Женечка!

Она ласково потерлась ему щекой о голое плечо, по-прежнему не произнося ни слова. А до Тимура, кажется, только сейчас начало доходить. Эх ты, мальчишка… мужчина ты мой…

— Женечка! И… и что же мы теперь?

— Не что, а кто. Мы — муж и жена. Так это, кажется, называется?

— Женечка! Моя Женечка!

— Заодно. За одно. Помнишь?

— Это когда мы объясняли Аэлите, что такое товарищ?

— Тогда. А если ты еще раз назовешь меня «товарищ Женя» или скажешь, что мы все это затеяли только для того, чтобы отвлечь внимание от Аэлиты, — то я возьму вот этот булыжник и заеду тебе по башке!

Булыжник и вправду был здоровенный. Но Тимур понимал: то, что Женя, его Женя сейчас сказала об Аэлите, — тоже правда.

Только кто же мог догадаться, что после того, как эти пройдут и им с Женей уже можно будет, облегченно вздохнув, разомкнуть неловкие объятия — они вместо этого вдруг кинутся друг на друга, как… как…

Женя гибко встала, потянулась — тут, на песке, при лунном свете было видно все-все, и Тимур в панике отвернулся.

— Смотри, — грустно сказала она. — Должен же ты хоть напоследок увидеть, что тебе досталось.

— Напоследок?!

— Ну да. Потому что сейчас мы оденемся и поплывем за Аэлитой. Туда, где Гейка всех нас сможет подобрать. Как же еще?

— Действительно, как же еще… — пробормотал Тимур.

* * *

Гейка греб яростно и целеустремленно. От весел он Тимура шугнул сразу: «Не умеешь ведь, только мешать будешь!», а к рулю успела проскочить Женя и вовсе не собиралась уступать кому-то это место. Так что дело себе Тимур нашел, только когда лодка зашелестела килем по песку: соскочил в воду, помог вытащить лодку на берег, затем помог выбраться девочкам… Конечно, только Аэлите, ну так ей и Женя помогала; а когда протянул было руку Жене, она, будто не заметив, перепрыгнула через борт не менее ловко, чем он сам. Как и не было между ними ничего только что. Или наоборот — потому, что было? Не хочет, чтобы это кто-нибудь заметил: Аэлита, Гейка?..

— Ну вот что, комиссар, — угрюмо проговорил Гейка, обращаясь к Тимуру едва ли не в первый раз после того, как они с Женей забрались в лодку. — Там мой дом — видишь, в окошке лампа?

— Твоего деда, Рахмона-аги, — кивнул Тимур. — Вижу, конечно.

— Рахмона-моллы, — еще более хмуро, сквозь зубы, поправил Гейка. — Я и сам не знал, пока сюда…

Тимур снова кивнул. Наверно, у деревенских людей еще в чем-то прежние понятия — и нет ничего особенного, что уважаемого старика тут называют «молла». Хотя странно вообще-то: на третьем десятилетии советской власти!

— Запомнил. Ассалам аляйкум, уважаемый Рахмон-молла — именно так и обращусь, да ты не бойся, не совсем же я дурак. Ну, пошли?

— Нельзя вам туда идти, — через силу выдавил из себя Гейка. — А ей, этой девчонке из… ну из оттуда — тем паче нельзя!

Все они одновременно посмотрели на Аэлиту. Ее лицо белело в ночи, как мраморное.

— Молла, — повторил Тимур.

— Я же не знал! — отчаянно прошептал Гейка — Гейдар Рахмонов, атаман здешних рахмоновцев, внук самого Рахмона-моллы. — Сперва даже удивился, отчего дед мне тут разрешил все организовать, как под Москвой у тимуровцев — у тебя то есть… Я тогда подумал — это хорошо, значит, дед теперь с нами всей душой! И его… его друзья тоже! Да у нас половина думает, как я тогда, в самом начале: и Али, который мне от тебя ракушку передал, и другие…

— Тот серп, такой большой — это на самом деле не пара к молоту, а полумесяц? — поинтересовалась Женя как ни в чем не бывало. Словно они в музее были сейчас и она попросила экскурсовода рассказать ей о каком-то значке на древнем знамени.

— Ну.

— Что ж ты девочке помочь согласился, адъютант? — холодно произнес Тимур. — Мог вообще на зов не откликаться. Мог сказать, что лодку подогнать не сумеешь. Но отозвался, пригреб, забрал нас всех… И куда ей теперь?

— Никуда. — Гейка смотрел в землю. — Но если она в наш дом войдет — это будет хуже, чем в никуда. Или если даже вы втроем войдете… Вот, возьми свою рацию. — Он зашарил по карманам, достал ракушку, протянул в пространство между Тимуром и Аэлитой — в результате взяла ее Женя. Да не просто взяла, а выхватила, как оружие у дезертира.

— Деду рассказывал? — Голос ее был строг и суров. Так, наверное, говорит ее отец, отдавая боевые приказы.

— Ни слова. — Гейка расправил плечи, теперь он смотрел на Женю прямо, глаза в глаза.

— Хорошо. И об остальном тоже не говори.

— О чем «остальном»? — Он даже нашел в себе силы усмехнуться, пускай криво. — О дельфине? О том, что она вдруг поднялась передо мной из-под воды, как ни один живой человек не может? Да такое даже можно и рассказать: дед просто решит, что я саташкан. — Гейка постучал себя костяшкой согнутого пальца по лбу. — Но лучше не расскажу. Вовсе незачем ему знать…

— Действительно незачем! — произнес незнакомый голос из темноты. Почти незнакомый.

Они изумленно повернулись все разом — кроме Аэлиты, которая, оказывается, давно уже смотрела в ту сторону. Больше всех ошеломлен оказался Гейка.

— Семеныч-ага?!

— И не только.

Тимур и сам уже видел, что не только: кроме старика на костылях, смутно запомнившегося по первому дню, с разных сторон подступили медленные тени. Прорваться, наверно, можно: они все — кто с костылем, кто в кресле с колесиками, а кто даже на такой платформе, на которой безногие ездят, отталкиваясь обтесанными чурками от земли. Но куда? И нужно ли?

Аэлита вдруг заговорила-запела, торопливо и непонятно — обе ракушки сейчас были у Жени в руке, она дернулась было поднести одну из них к уху, но передумала, протянула Семенычу. Тот принял их, внимательно посмотрел сперва на нее, потом на Тимура и снова повернулся к Аэлите. Выслушав, что-то ответил на том же незнакомом языке. Затем как-то необычно перехватил костыли — и коротко поклонился ей.

— Девочки и вправду неумны, — это он сказал уже Тимуру и Жене. — Они думали, что мы жаждем мести внучке Тускуба. Никому из них и в голову не пришло, что здесь, в краю магацитлов, у нас может быть иная цель: помочь дочери магацитла…

— А нам вы поможете, Семеныч-ага? — вежливо спросила Женя.

— Не ага, — улыбнулся старик. — И не Семеныч. И не помогу: лучше вам от нас теперь держаться подальше, даже забыть, что когда-то видели нас… и ее… А поможет вам тот, кого ты, девочка, позвала на помощь этой ночью.

— Я?! — выдохнул Гейка, все еще не опомнившийся от ошеломления. И тут же понял: — Я отвезу вас обратно, успею! Если там еще не началась тревога — все будет так, как если бы не было ничего, ну для вас то есть. Быстро в лодку, бежим!

Так у них и не вышло попрощаться с Аэлитой. Только спихнув лодку в воду и перебравшись через борт, Тимур оглянулся — но уже не увидел ничего в тенях на берегу.

— Нам бы только ночь простоять да день продержаться, — прошептал он.

— Да, ночь сегодня короткая. — Женя села рядом с ним, ничего больше не стесняясь, обняла. — Самая короткая ночь в году — в нашем сорок первом. Зато следующий день будет самый длинный!

Микс

Майк Гелприн

В подарок

Радиотелефон забренчал, едва рассвело, но старый Эдуардо Суарес был уже на ногах. По крестьянской привычке вставал он затемно. Так же, как старый Энрике Чавес, что держал ферму по ту сторону каньона. Или Альфонсо Гарсия, которому стукнуло уже девяносто, но который каждое утро спускался в шахту первым. Сыновья и внуки Альфонсо топали за ним вслед, по очереди склонялись, целовали тыльную сторону дряблой старческой ладони и один за другим ныряли в забой. На свет божий старый Альфонсо вылезал, благословив последнего из них.

Эдуардо окинул быстрым взглядом хлева на западном горизонте. Амбары на восточном. Три дюжины беленых домиков с черепичными крышами, выстроившихся по краю каньона в два ряда. В них обитало его собственное семейство, но ни сыновья, ни внуки еще не проснулись, лишь пятнадцатилетняя непоседа Марисабель уже пылила по проселку на северо-запад, к птичникам. Старик невольно заулыбался — старшая правнучка пошла в него. Легкая на ногу, скорая на руку, работящая. Соседские мучачос уже на нее заглядывались, а Пако Гарсия и Нандо Чавес недавно и вовсе подрались и расквасили друг другу носы.

Телефон продолжал дребезжать, и Эдуардо, спохватившись, потрусил к радиостанции.

— Жив еще, старый хрен? — осведомился телефон голосом Эда Краснова, некогда отчаянного драчуна, выпивохи и бабника, а ныне почтенного главы семейства, одного из самых многочисленных на Одиссее.

— Что мне сделается, — в тон Краснову ответил Эдуардо. — Чего трезвонишь-то спозаранку, тезка?

Были Эдуардо с Эдуардом друзьями с того самого дня, как «Одиссей» спешно стартовал с гобийского космодрома, унося на борту четыре сотни первопроходцев. Молодых, сильных, рисковых чикас и мучачос из добрых шести дюжин стран.

— Не поверишь, — отозвался Эд. — Только что звонил Жан-Пьер из своей Бургундии. Так вот: у нас гости, старина. Вернее, гость. Угадай откуда.

— Делать мне нечего, только гадать, — проворчал Эдуардо. — Дон дьябло знает, кто там к тебе прилетел.

— Да не ко мне, старый осел. Он к нам прилетел. К нам ко всем. Торговец с самой Земли.

— Да ты что, — ахнул Эдуардо. — Не может быть!

Визитеры Одиссею не жаловали. Раз в четыре года приземлялся на единственном космодроме транспорт с базы. Забирал руду, плоды, скот в обмен на механизмы, технику, пожитки и утварь. Потом отчаливал, и жизнь катилась своим чередом. Два десятка лет назад, впрочем, завернул на удачу настоящий странствующий то ли театр, то ли цирк. Успеха, правда, скоморохи с лицедеями не снискали. Старики вяло поаплодировали, рассчитались натуральным продуктом и отправились по домам, а молодежь и вовсе с первого же представления сбежала. Праздность и развлечения на Одиссее были не в чести.

— Давай собирайся, — частил в радиотелефонную трубу старый Эд. — Наших прихвати: Энрике там, Альфонсо. Девок возьмите, товару поболее и дуйте к космодрому, а я сейчас еще Карлушке Эберхарту в Баварию позвоню. Да, и поторапливайтесь, торговец ждать не станет.

— Постой, — спохватился Эдуардо. — А чем он, собственно говоря, торгует?

— А пес его знает чем. Какая разница? Говорят же тебе — не абы откуда прилетел, а с Земли.

* * *

Глайдер забили товаром под завязку. Клетями с гусями и кроликами, мешками с огурцами, баклажанами и молодым картофелем, ящиками с персимонами, мандаринами и киви. Всем тем, что плодородная земля малой планеты на самых задворках Галактики щедро дарила возделывающим ее поселенцам.

— Пряжу, пряжу-то забыли, дедушка, — хлопотала у люков румяная черноглазая Санчита, одна из младших внучек на выданье. — Эй, Карлита, Изабель, пряжу-то!

— Да дьябло с ней, — ворчал из пилотской кабины Эдуардо. — У землянина небось своей хватает. Поспешите, не опоздать бы.

Глайдер оторвался от земли за три часа до полудня. Прошел над Андалузией, как называли свой надел испанские колонисты. Наискось пересек соседнюю Аризону, за ней Урал… Когда оба солнца сошлись в зените, позади остались Корнуолл, Бавария, Миядзаки, Санта-Катарина. На посадку у окраины космодрома зашли в час пополудни.

— Настоящее столпотворение, — недовольно бурчал старый Альфонсо, близоруко щурясь на снующих по космодрому поселенцев. — Глядишь, дотемна провозимся.

Эдуардо крякнул, спрыгнул из кабины на землю — эдак по-молодецки сиганул, знай, мол, наших, сдержал стон от подагрической боли в суставах и чинно двинулся к задравшему нос в небо торговому судну.

— Гутен таг, Пауль. Ха ва ю, Джек, — приветствовал он на ходу случившихся по пути стариков. — Бонжур, Жан-Пьер. Так что ж он привез?

— Скоро узнаем, — кивнул Жан-Пьер в сторону разбитого у трапа торговца сборного павильона из пластика.

Из шлюза грузового трюма по аппарели споро двигалась в павильон вереница разномастных коробок с надписями по бокам. Сам торговец, коренастый, морщинистый, с седой бородищей старик умостился за раскладным столиком у павильонного входа. Нахмурившись, колдовал над электронной диковиной с цветастым экраном.

— Персоналка, — припомнил название диковины Эдуардо. — Как же ее? Планер? Пломбир?

— Планшет, — подсказал Альфонсо Гарсиа, сохранивший вопреки возрасту юношескую память. — Хорошая вещь.

— Так чем он все же торгует? — пытаясь протолкаться поближе, ворчал Эдуардо. — Не пойму никак.

Торговец оторвался от своей персоналки, окинул строгим взглядом окруживших его людей.

— Не толпитесь, почтенные, — сиплым надтреснутым голосом попросил он. — На всех хватит. В очередь, стройтесь в очередь. Обслуживать буду по одному. Итак, — он выдержал паузу и продолжил торжественно: — Сувениры, почтеннейшие! Отличные сувениры с Земли, со всех частей света, со всех стран и городов мира! К вашим услугам!

Толпа разом ахнула.

— Вот это да, — восхищенно прокричал Жан-Пьер Мартен на ухо глуховатому Иву Дюбуа. — Сувениры! Память о родине… Память о доме…

— Что, правда? — подался к торговцу старый Джек Мюррей. — С самой Земли?

— А то. — Торговец энергично тряхнул бородой. — С нее, с матушки. Фирменные, какие хочешь. Ну, построились, что ли? Давай, подходи по одному!

У Эдуардо Суареса от волнения вспотели ладони. На «Одиссей» грузили только самое необходимое, только то, без чего колонистам было не обойтись. Сувенирам среди пожитков места не нашлось. И вот теперь… Эдуардо утер с глаз невольные стариковские слезы. Теперь…

— Карлита, Санчита, Изабель, — гаркнул он. — Тащите сюда товар! Весь, без остатка.

* * *

— Из Мюнхена, из Мюнхена есть? — навис над раскладным столиком плешивый, подслеповатый Карл Эберхарт. — Из Мюнхена?

— Сейчас. — Узловатые пальцы торговца заплясали по клавиатуре планшета. — Есть, конечно. Санта Клаус фарфоровый, четыре экземпляра различной величины. Кружки глиняные с надписью «Шеллингштрассе», три штуки. Шляпы баварские, фетровые. Макеты…

— Что за них хочешь?

— А что есть?

— Выбирай. — Карл замахал руками, подзывая родню. — Гретта, Лизхен, давайте товар! Зерно имеется. Отборное, в мешках. Колбаса кровяная имеется. Ливерная. Домашняя. Пиво. Яблоки, вчера только с дерева. Молоко. Яйца. Сколько тебе? Да черт с ним, бери все!

— Из Дрездена есть? — сменил Карла рябой, веснушчатый Пауль Миллер. — Есть, да? Да неважно, что именно. Беру! Марта, Эльза, товар!

— Из Вашингтона есть? Из Сан-Паулу? Из Пекина? Мельбурна? Токио? Касабланки? Давай! На базе обменяешь на деньги. Линда, Джульетта, Мэйлинь, Мичико, Луиджина, Шарлотта! Тащите, тащите, тащите товар!

* * *

— Из Севильи, — дождался, наконец, своей очереди Эдуардо. — Что есть из Севильи?

— Сейчас. — Торговец устало выдохнул, склонился, подался к планшету. — Значит, так: кастаньеты имеются, севильское кружево. Бычок из андалузской керамики.

— Забираю все. Вон товар. — Эдуардо шагнул назад, освобождая место, но в последний миг спохватился. — Постой, для девочки пятнадцати лет есть что-нибудь? Что-нибудь особенное. Это правнучка моя, старшая. Настоящая красавица-андалузка.

Торговец склонился к экрану.

— Могу предложить веер, к примеру. Тоже из Севильи. Отличный веерок, расписной.

— Беру. — Эдуардо довольно потер ладони. — Спасибо тебе!

— И тебе спасибо, почтеннейший. Ну, кто там еще остался?

— Да вроде один я, — переступил с ноги на ногу Эд Краснов. — Пока обзвонил всех, припозднился малость. Так что, выходит, я последний. Из Москвы есть?

Торговец вскинул на Краснова взгляд блеклых старческих глаз.

— Откуда ты сказал, браток?

— Из Москвы.

Торговец поднялся на ноги.

— Земляк, что ли? — неуверенно спросил он.

— Ну. Эдик Краснов с Таганки.

Торговец шагнул вперед.

— А я — Петька Родионов с Печатников.

Старики обнялись.

— Как она? — бормотал Эд. — Как Москва-то, а? Белокаменная.

— Да стоит себе. Стоит.

— А Кремль?

— Да на месте, на месте Кремль.

— Слава богу! У тебя там остался кто?

— Ну конечно, — закивал торговец. — Семья. Двое сыновей. Внуки — Машенька и Юрка.

— Привет им передавай. А привез-то что?

— Я? — Родионов внезапно отшатнулся, шагнул назад. — Из Москвы? — Секунду-другую он стоял молча, растерянно моргая, затем встрепенулся. — Есть, есть из Москвы. Ты постой здесь, браток.

Торговец засеменил к трапу, вскарабкался по ступеням и скрылся в шлюзе. Через пару минут появился вновь с металлической шкатулкой в руках.

— Вот. — Он бережно поставил шкатулку на столик, дрожащими пальцами отпер защелку и откинул крышку. — Это из Москвы, Эдька. Все, что есть. Половина твоя, бери.

Эдуард Краснов, мосластый, кряжистый, с задубевшей на солнцах кожей и седой, как снег, с минуту безмолвно смотрел на шмат запекшейся аспидно-серой земли.

— Это из М-москвы? — запинаясь, переспросил он. — Из самой М-москвы?

— Да. — Родионов отделил половину, протянул в ладонях. — Забирай, твое.

Краснов принял землю, поднес к губам, поцеловал.

— Спасибо, — выдохнул он. — Вера, Людочка, товар!

— Ничего не надо, — отступил назад Родионов. — Так забирай. В подарок.

* * *

Когда торговое суденышко вышло на орбиту, Родионов мелкими стариковскими шажками добрался из пилотской рубки до мастерской. Постоял на пороге, затем шагнул вовнутрь. Пнул производящий фарфоровые статуэтки аппарат, плюнул на ткацкий станок, с горечью оглядел прочее оборудование. Раскрыл шкатулку и долго смотрел на оставшуюся половину запекшегося земляного брикета.

Он вспомнил, как накручивал по орбите витки. Как глядел на заснятые бесчувственной аппаратурой развалины Лондона. На воронку, оставшуюся там, где раньше был Дрезден. На пепел от Барселоны. На спекшуюся лаву Нью-Йорка. Вспомнил, как спускался в посадочном модуле туда, где была Москва. Как, задыхаясь от слезных спазмов, вгрызался киркой в грунт. Как…

Где-то там истлели кости обоих его сыновей. Где-то там лежала еще зола, оставшаяся от Машеньки и Юрки.

Андрей Кокоулин

Левой на правую

Подоконник на лестничной площадке пахнет для меня кисло, да и по цвету слегка уходит в синеву. Вроде белый и облупленный, а голубеет почище свежеокрашенного. Потому как ревели на нем позавчера, смотрели невидяще на слепящий свет вечернего фонаря, взлетающего над козырьком подъезда, и ревели. Давились болью расставания. И на стекле — голубые разводы. Нет, не из этого дома девчонка.

Я качаю головой и поднимаюсь на пролет выше. Квартира двадцать три. Тихо. Жму на звонок. С минуту ничего не происходит, потом раздаются медленные шаркающие шаги. Дверь слегка скрипит, когда к ней с той стороны прислоняется жилица.

— Кто?

Голос у Татьяны Егоровны сухой, строгий. Она никого не ждет. Ей никто не нужен. Затхлое одиночество. Почти семьдесят. Никого родных.

— Юрий. Участковый, — говорю я.

— Опять вы?

Не облегчение, нет. Скорее смирение. Она смирилась с моим появлением в ее жизни. Каждую среду или четверг.

— Я.

Звенит цепочка. Щелкает замок.

Татьяна Егоровна встречает меня в сером халате посреди серой прихожей, и серый свет электрической лампочки будто пеплом покрывает ее волосы и лицо. Я знаю, что на самом деле халат цветаст и узорчат, что прихожая оклеена старенькими, серебристо-зелеными обоями и что свет отвратительно желт, но поделать с собой, со своим зрением ничего не могу.

— Будете чаю? — спрашивает Татьяна Егоровна.

— Не откажусь, — отвечаю я.

— Хорошо, Юра.

Татьяна Егоровна разворачивается и, шаркая, пропадает в проеме, ведущем на кухню. Я закрываю входную дверь, скидываю туфли и следую за ней в носках. У меня нет ни портфеля, ни сумки. И бумаг у меня нет.

Ступни погружаются в одиночество, будто в пыль.

Кухня тоже серая. Свет из окна играет оттенками плиты и шкафчиков. Тикают часы. В раковине стоит замоченная кастрюля, по поверхности серой воды плавает одинокий морковный лоскуток. Чай горяч и совершенно безвкусен. Татьяна Егоровна пьет его исключительно за компанию, глядя куда-то сквозь меня. Одиночество лежит горками. Меня так и подмывает смести его со стола. Как было бы просто.

— Ну что, Татьяна Егоровна, давайте руку, — говорю я, отставляя чашку.

Пригублено, выпито из вежливости на глоток.

— Все так серьезно?

— Ну вам лучше знать.

Татьяна Егоровна молчит, глаза не двигаются.

— Вы правы, Юра, — произносит она секунд через десять. — Я, пожалуй, действительно несколько запустила себя.

Ее рука ложится на столешницу. Узкая серая ладонь, пальцы в трещинках. Думая о чайках, я закатываю рукав рубашки.

— Юра, — говорит Татьяна Егоровна. — Я ведь привыкла уже. Может, не стоит и стараться?

— А вот это уже мне лучше знать, — улыбаюсь я.

Моя левая ладонь парит над столом. (Мы — чайки, Макс, правда?) Правая ныряет к груди — большой палец вверх, остальные — перпендикулярно. В ушах начинает звенеть. Зараза! Я широко открываю рот, выворачивая челюсть. Что-то хрустит. Звон пропадает.

Поехали!

Левая на правую. Ладонь падает на ладонь. Средний палец пробует мелкий пульс на чужом запястье. Тук-ток-ток.

Цепь замкнута на сердце.

Боль — мутный, серый, селевой поток — устремляется в меня. Ее никогда нельзя взять всю. Ее можно только разделить, располовинить. И я делю. Одиночество катится по моим плечам, холодит, кусает, въедается в кожу, в мышцы, в кости, проникает в кровь.

Остатки мыслей, чувств, захваченные болью, обдувают, возникают и пропадают, как летящий по ветру колкий снег.

Никого. (М-ма…) Кто бы позвонил. Только не из службы социальной помощи и пенсионного фонда. Упаси бог! Из старых знакомых. Никого. В пустоте квартиры можно сойти с ума. Возможно, это уже произошло. Кошку, что ли, завести? (Макс…) Зачем я живу? Зачем я вообще еще живу? А вокруг люди, стены тонкие, и стыдная радость, когда ссорятся. Потому что — слышно.

(Макс, прости меня.)

Я скриплю зубами и отнимаю ладонь. Нельзя со своим. Нельзя. Кухня оранжева и бела, налет серого истончился, едва заметен. Клеенка — в синюю клетку. Чайные чашки — розовые. Халат на Татьяне Егоровне полон красных и коричневых маков.

— Вот так, — выдыхаю я.

Татьяна Егоровна сидит с закрытыми глазами.

— Юра, — четко произносит она, — вы видите в этом смысл?

— Обязательно!

Мне хватает сил на улыбку.

В прихожую выхожу один. И хорошо. Меня чуть пошатывает. Разделенная боль жужжит внутри, бьется, как мотылек о стекло. Обо что бьется? О стенки души хотя бы. Вот беспокойная. Чтобы надеть туфли, приходится плечом подпереть косяк. Левую руку покалывает. А мять нельзя. Правую с левой сейчас лучше вообще не знакомить — коротнет.

— Татьяна Егоровна, я пошел.

Я открываю дверь.

— Спасибо, Юра, — доносится из кухни.

— На здоровье.

На улице — солнце сквозь тучи. И зелено. Лето. Не особо жаркое, сносное. Можно в одной рубашке. Три дня назад была гроза. Дома стоят — два десятиэтажных Леоновских, длинный Карамельный, додумался же кто-то так назвать переулок, и два Московских, то есть с адресами Московская, восемь, и Московская, десять.

Ну и дом по переулку Санникова за спиной.

А внутренний двор делят между собой разграниченные дорожками и молодыми липками детский сад, небольшой магазин и автостоянка с притулившейся к ней мойкой.

До обеда у меня остался еще один адрес — как раз в дальнем Леоновском.

Иду с закатанным рукавом. Надежно закатал, не стряхнуть. Смешно. Меня, правда, здесь знают, не удивляются. Киваю одним, здороваюсь с другими. Рук, увы, не жму. Добрый день. И вам, и вам. Все хорошо. Ну вид не очень, потому что дежурный обход. Стараюсь. Держусь. Если что, я на связи, звоните. Не будет на месте меня, скажите Ане.

Люди проплывают силуэтами. Как облака или кусты.

Я редко вижу лица. Цветные пятна вместо них — гораздо чаще. Зато сразу понятно, кто тебе по-настоящему рад.

Пробегаю взглядом по этажам. Вспоминаю и вместо того, чтобы идти напрямик, как собирался, выбираю прогулку по периметру, по тротуару.

Окно на третьем мигает красным и черным.

Меня не пустили тогда, не думаю, что пустят в квартиру и сейчас. Поэтому при каждом удобном случае я просто хожу мимо. Напоминаю о себе. Не хочу усугублять и настаивать. (Это ваш сын!) Не стоять же на лестничной площадке, не караулить в подъезде. Что изменится? Ничего. Только свет в окне станет ярче.

Красное — боль утраты. Черное — ненависть.

Второе не лечится, ненависть невозможно поделить. Особенно если ты являешься тем самым предметом, на котором она сосредоточена.

Не важно уже, почему, по глупой причине, по слабости, по безотчетному желанию хоть на кого-нибудь возложить вину и частично перенести боль изнутри вовне, пережечь ее в другое, жуткое, но как-то спасающее чувство.

В окне видится высокая женская фигура. Красная занавеска отдернута. За плечами фигуры — густая, ползущая за края рамы темнота.

Я не позволяю себе ни одного движения, я просто смотрю, пока занавеска не возвращается на место, скрывая комнату и ее хозяйку.

Не сегодня. Возможно, завтра или послезавтра. Мне будет достаточно жеста, приглашающего зайти. Полгода уже прошло. (Эх, Максимка.) Полгода. И меня действительно не оказалось рядом. Даже Анька, разумная Анька ставит мне это в упрек. Она, конечно, ни словом не обмолвилась, но я знаю, знаю.

Ладно, нас ждут великие дела.

Я иду дальше. Лето. Жутко хочется обернуться. Ну вдруг, думается, вдруг. Это как во сне, который раз за разом приводит меня на крышу. Кажется, все еще можно изменить, достаточно крикнуть в худую мальчишескую спину: «Стой!» Я бегу по какому-то просмоленному покрытию, зима, должен быть снег, но здесь только черная липкая поверхность, она прихватывает подошвы и громким треском сопровождает каждый мой шаг. Я вязну, мне не хватает пяти, трех метров.

«Стой, сын!»

Слова — как ледяные кубики в горле. Не вытолкнуть. Максимка никогда не оборачивается. Не слышит. Всегда стоит спиной, джинсы, куртка, одна рука отставлена в сторону, другая…

Чайки они, чайки.

Были — и нет. Пропали с края. Иногда мне снятся лошади, но это все не то. Бегут куда-то, бегут, роняя хлопья слюны, с безумно вытаращенными глазами.

В подъезде пахнет кошками и известью.

Я вызываю лифт. Лифт приходит раскрашенный. Народное творчество, переплетающиеся буквы, ни черта не понять. Фонит слабо. На восьмом этаже галдят. Едва я появляюсь, оборачиваются — патлатые, прыщавые, с пьяными глазами. У каждого — по пивной бутылке в клешне.

Трое.

— Дядя, дядя, дай закурить!

— Не курю.

— Может, поможешь материально?

Один, самый рослый, подступает, двое других смотрят с интересом.

— Галеевские дружки? — спрашиваю я.

В наглых глазах проскакивает растерянность.

— Чего?

— Я говорю — Вадика Галеева дружки?

— Допустим.

— Можете быть свободны. Вадик сегодня не принимает. У него — сеанс.

— Спит он. Не открывает.

— Тем более. До свидания.

— Чего?

Я показываю левую, до локтя закатанную руку.

— Ни о чем не говорит?

— Е-о! — икает один из дружков, меняясь в пятне лица.

Он ссыпается по ступенькам первым. Рослый соображает медленно.

— Он че, ассенизатор? — громко возмущается он, увлекаемый вниз вторым приятелем. — Или этот, проктолог?

— Участковый! — слышу я.

— Мент?

— Доктор! — объясняют рослому в одно ухо.

— Доктор-болевик! — орут в другое.

— Ой, мля! — паникует он.

Дом вздрагивает от топота.

— Ему и делать ничего не надо… — шуршит по стенам, несется по пролетам. — Тронешь его — и все, потом никто не поможет…

А Вадик не спит, я чувствую. Боль струится из-под двери, будто отравляющий газ. У нее желтый акварельный цвет, чуть размытый.

— Вадик.

Я жму кнопку. Жму долго, убежденный в том, что моему пациенту это скоро надоест. Где-то в глубине квартиры отчаянно свиристит звонок.

Щелк! Растрепанный, расхристанный Вадик с яичной скорлупой в нечесаных волосах распахивает дверь и перехватывает мою руку.

— Слышь…

Удар чужой болью похож на электрический разряд.

Вадик клацает зубами и отлетает в прихожую, рушится на пол и крючится там среди обрывков газет, оберток, стоптанной обуви и банановой кожуры.

— Юрий Алексеевич! — стонет он.

— Да, это я, — говорю я.

— Вы б предупреждали.

Вадик елозит ногами, пытаясь подняться.

Я прохожу мимо него, заглядываю в небольшую комнатку. В ней — грандиозный бардак. Скомканные простыни сползли с кровати на пол, на креслах, на столе, на стуле — футболки, майки, трусы, штаны, всюду — вповалку — пустые пивные бутылки, в самых невероятных местах — картонные тарелки с остатками еды. Криво висит надорванная штора. В телевизоре беззвучно сменяются кадры.

Все — желтое.

— М-да, — говорю я.

— Это личное пространство.

Вадик садится, выдергивает из-под задницы журнальный разворот, отшвыривает с отвращением и обидой.

— Нет, это свинарник.

— Ну и что? Вас предавали? Нет! А от меня родители отказались! — с надрывом говорит Вадик. — И вообще — это моя жизнь!

— Я вижу.

Я шагаю в кухню, которая полна немытой посуды, клякс и разводов. На боковине холодильника отпечатана кровавая пятерня. Из кетчупа. Желтого кетчупа.

— Давай, — говорю, — быстренько сгребай весь мусор и выноси.

— Мне не во что, — бурчит Вадик.

— В любой пакет.

— Найди тут еще что.

Пока Вадик пыхтит, супится, но убирает комнату, я стою у кухонного окна. Высоко. На стекле маркером нарисован человечек. В ручке-веточке у него большой пистолет. Он вышибает себе мозги. В общем, весело.

Мусора набирается шесть пакетов. Я не проверяю, сколько и чего Вадик затолкал под кровать и запинал в темные, не видимые мне углы. Достаточно и того, что есть. Выносим мы их вместе. Бутылки позвякивают.

— Вы вообще мне не отец, — произносит Вадик.

— Я тебе доктор, — отвечаю я.

Дружков великовозрастного оболтуса на обозримом горизонте не видно.

Раскидав пакеты по контейнерам, мы возвращаемся. Вадик хмурится, в лифте колупает ногтем отставший уголок объявления: «Отдам в хорошие руки кота породы…» А дальше — оборвано. Из всех пород я знаю только персидскую.

— Все, садись, — говорю я Вадику, когда мы вновь оказываемся в квартире.

— Вы из меня наркомана делаете, — ворчит тот.

— А что поделать? — вздыхаю я. — Если ты, балбес, все живешь застарелой обидой. Сколько тебе уже? Двадцать?

— Почти.

— Вот видишь. Пора бы уже перестать переживать по поводу родителей, а по сути — совершенно чужих тебе людей. Отказались они от тебя и отказались. Их дурацкое дело.

— Вам легко говорить! — вскидывается Вадик. Глаз у него дергается. — Вы ничего подобного не испытывали!

Падает не вычищенная из волос скорлупа.

— Мне все легко, — спокойно говорю я. — Руку давай.

— Простите, — сопит Вадик.

Ладонь у него мягкая, почти детская. А ногти на пальцах — неровные, обгрызены зубами. Глядя на них, я думаю, что какие-то эпизоды люди часто вспоминают не вовремя, спонтанно, и потом некоторое время мучаются придуманной виной.

Как, например, мой больной сейчас стыдится своих слов. Максима вспомнил.

— Пальцы разожми, — говорю я.

Правая — под сердце. Большой палец — вертикально, остальные — заборчиком — в сторону. Левая парит птицей. Чайкой ли? Интересно, мог бы Максимка однажды превратиться в такого вот Вадика? Не верю.

Впрочем, сына я, оказывается, и не знал.

— Юрий Алексеевич.

— Да, — спохватываюсь я и опускаю ладонь.

Левая на правой.

Водянисто-желтая боль предательства. Она пахнет пылью и одуванчиками. Почему-то никак иначе. Со времени последнего посещения Вадик умудрился накопить ее столько, будто ежедневно страдал и днем, и ночью. Странный он парень.

Боль течет лениво, как яд. Горькая, как яд.

Вопросы болтаются в ней поплавками. Почему? Почему я? Почему со мной? Вадик полон «Почему?». Зациклен. Но ответа не будет. Это «Почему?» Мебиуса. Его можно задавать бесконечно.

Так же тупо я спрашивал сына. Наверное, и Аня спрашивала тоже. В морге. В гробу. На кладбище. Нет ответа. Поэтому я больше не задаю вопросов.

От Вадика выхожу полумертвый. В голове шумит, под сердцем колет. Предел. Но ничего, бывало и хуже, сейчас Аня организует тазик, я сведу руки и все нахватанное, поделенное с облегчением сброшу в воду.

Я думаю о воде, когда пространство вокруг, словно качнувшись на волне, внезапно начинает семафорить мне красным и черным. Куда? Нельзя! Вот придурок!

Я не сразу соображаю, что это владелица жуткой квартиры на третьем этаже вышла на прогулку. Вышла не просто так, вышла под меня, вышла, чтобы в очередной раз близко посмотреть на виновника ее несчастья.

Выжечь ненавистью, если получится.

Обходить ее уже поздно. Она высокая, стройная, держит руки в карманах красного жакета. Не думаю, что ей холодно. Скорее это чтобы не вцепиться мне в лицо. Карманы надежней самоконтроля. Стоит на дорожке, сверлит-рассверливает меня взглядом. Короткие темные волосы облепили череп.

Боли в ней…

Лето, а холодно. Я останавливаюсь и жду, что она сделает.

— Твой сын убил мою дочь! — тихо произносит женщина. — Будь ты проклят!

Я молчу.

— Ты!..

Она наклоняется в мою сторону, но сдерживается от того, чтобы заступить дорогу. Дышит с присвистом.

Я вижу лишь изломанный силуэт и красные, ярко-красные губы на сером овале лица. Слышу, как пощелкивают, ломаясь, накладные ногти.

— Ирина Владимировна, это не поможет, — говорю я.

— Не твое дело!

— Ваша боль…

— Заткнись!

— Я могу…

— Пошел вон, тварь!

Женщина срывается с места резким, быстрым шагом, и меня обдает ненавистью, словно нечистотами. Вот так.

Аня, конечно же, видит эту сцену из окна. Я чувствую, когда вхожу в квартиру. Еще у двери чувствую. Но держится она бодро. Взяла на вооружение — держаться при мне бодро. Включает свечение, выключает проблемы. Будто это нас как-то сближает.

— Юрчик, привет, — на мгновение прикасается она губами к моей щеке. — Ты как?

— Полна коробочка, — говорю я.

— Тазик? — спрашивает Аня.

Киваю.

Аня приносит табурет, потом шумит водой в ванной. Через минуту — я как раз успеваю разуться без рук — состоится торжественный вынос пластмассового таза в прихожую. В воде колышется отражение лампочки.

— Чего ей опять надо? — как бы мимоходом спрашивает Аня.

— Ничего.

— Ты не обращай на нее внимания.

— Я не обращаю.

— Ты не виноват. В этом никто не виноват.

— Я знаю.

— Просто ты…

— Рукав мне закатай, пожалуйста, — прошу я.

Аня заворачивает рукав.

— Я вижу, как ты переживаешь.

Ее глаза зелены. Они близко. И губы близко. И щека с мягкой ямочкой, в сеточке крохотных морщинок. Попробуй дотянись.

— За нее же и переживаю, — говорю я.

Клюю носом — нет, Аня уже отстранилась.

— Только почему-то скачешь, как заведенный, по микрорайону, будто решил всех облагодетельствовать, — говорит она.

— Работа такая. Глаза закрой.

Аня с готовностью зажмуривается.

Я опускаю в таз сначала правую руку, лениво полощу ее в воде, настраиваясь, потом опускаю левую. Тут же раздается хлопок. Ладони соединяются, и над водой проскакивает яркая электрическая дуга.

— Ой! — Аня прикрывает глаза рукой.

Пахнет озоном. Вода стремительно мутнеет, наполняется бесцветными хлопьями. Откуда-то со дна, будто в залпе чернил невидимой каракатицы, всплывает, вспухает чернота.

— Это вот она, — указывает Аня.

— Глупости говоришь.

Я подхватываю таз.

— Ты ее не защищай!

— Я не защищаю, — отвечаю я.

— Она столько наговорила про Макса!

— Ей больно.

— А мне?

Я не отвечаю, сливаю воду в унитаз. Вода шипит убиваемым чудовищем.

— Юр, — встречает меня Аня на пороге кухни, — вот скажи, мы что-нибудь про ее Олю плохого говорили? Обвиняли? Кому-нибудь на нее жаловались? А суицидальные наклонности, между прочим, были выявлены у нее. Дневник, записки, ты помнишь? «Мы будем как две чайки, Макс!» «Мы полетим, Макс!» «Нас ждет другой мир!»

Я смотрю на жену.

— Ань, ты становишься похожей на нее.

Бум! Хлесткая пощечина заставляет мотнуться голову, ноготь мизинца, кажется, оставляет царапину под глазом.

— Не смей!

Глаза у Ани становятся отчаянные, она и сама понимает, что сорвалась. Уголки губ дрожат. Рука-преступница какое-то время висит в воздухе.

— Дашь пройти? — спрашиваю я.

— Бревно! — кричит Аня, как лентами, оплетенная зеленой тоской. — Тебе что, все равно? Этой дуре место в психушке!

— От этого что-то изменится?

— Многое!

Аня отступает, и я попадаю на кухню. Наливать, понятно, приходится самому. Суп в маленькой кастрюльке «на одного» еще горячий. Пахнет замечательно, мясной. Супы у Ани получаются неизменно вкусными из любых ингредиентов, в последнее время только сильно недосоленные. Ну да я и солонку придвину, не распадусь. Все это надо пережить. Куда уж без временного охлаждения отношений.

Аня, скрестив руки, наблюдает, как я орудую поварешкой, как капаю мимо (это я нарочно), как сажусь за наш маленький кухонный столик. Думаю, ей хочется выкинуть мою тарелку в окно.

— Юр, — подсаживается напротив она, — ты сам-то понимаешь, что происходит?

Я ломаю хлеб.

— Что происходит, Ань?

— Я не знаю, как с тобой жить, — шепчет Аня. — После смерти Максимки ты стал как кукла, как манекен, улыбаешься и улыбаешься.

Я улыбаюсь.

— А что мне делать? Страдать? Жалеть о чем-то не сделанном, не предотвращенном? Превратиться в одного из своих пациентов? Я рационален, Ань. Я живу как живу. У меня есть работа, есть ты. И мы, кажется, договорились по возможности Макса в разговорах не трогать.

— Это ты договорился!

Я опускаю ложку.

— Дай руку.

— Зачем?

Аня вскакивает. В глазах ее стремительно вспыхивает испуг.

— Разделю боль, — говорю я.

— Это моя боль!

— Кажется, ее становится слишком много.

— Что ты понимаешь! Ты же отнимаешь у людей не только боль, но еще и память! Это взаимозависимые вещи. Боль, любовь, память. И я не хочу каждый раз бегать к фотоальбому, чтобы вспомнить, каким был наш сын. Ты помнишь его лицо?

— Помню, — вру я.

Я помню лишь челку, непослушную, ценой многих мальчишеских усилий и выкраденных у матери щипцов загибающуюся вверх. Ни глаз, ни носа, ни подбородка. Поэтому Максим, возможно, никогда и не оборачивается в моих снах.

— Ничего ты не помнишь!

— Ань.

— Жри! — кричит Аня из комнаты.

Суп горчит от такого пожелания.

С минуту я сижу, разглядывая кубики картофеля под горячей, в золотистых пятнышках жира, поверхностью, потом отодвигаю тарелку.

— Спасибо, я сыт.

Взгляд в комнату — Аня с каменным лицом уставилась в телевизор. Там что-то обсуждают, кривляясь за маленькими трибунами. Не люблю смотреть ток-шоу, картинка не дает разглядеть, у кого что болит.

— Пока.

Я прикрываю за собой дверь.

До шести вечера я принимаю людей в городской поликлинике, в кабинете терапевта. За ширмой — эмалированный тазик и раковина. Сливать воду приходится четыре раза. Молодая девчонка, проходящая интернатуру в педиатрическом отделении и напросившаяся в ассистентки, помогает с рукавами и заполнением медицинских карт. Ее зовут то ли Вера, то ли Вика.

— Юрий Алексеевич, говорят, вы один из первых, кто по эмпатической программе минздрава прошел. Это правда?

Вера-Вика уважительно хлопает большими глазами.

— Нет, — качаю головой я, — я из второй очереди.

— А-а, — слегка разочарованно тянет Вера-Вика.

Понятно, первопроходцев всегда окутывает романтический флер. Вторым достаются будни. Пусть. Я не спешу уточнять, что первая очередь очень быстро растеряла свои способности, а двое получили серьезнейшие психические расстройства.

— А вы боль просто видите? — спрашивает Вера-Вика.

— Просто вижу, — говорю я. — В цвете, в оттенках. Иногда ощущаю запах. С детьми же так же, наверное?

— Не, — вздыхает Вера-Вика, — мы больше на развитии способностей специализируемся. Знаете, на что похоже? На вязание спицами. Чтобы петелька к петельке.

Я фыркаю. Мы смеемся. Меня чуть отпускает.

Пациенты сменяют друг друга. Молодые и старые, терпеливые, беспокойные, замкнутые, говорливые, импульсивные. Разные.

Я делю боль каждого. Серое — одиночество. Синее — разлука. Сиреневое — непонимание.

А после шести перехожу в травматологию, на физическую боль. С «физикой» мне почему-то проще. Отстраняешься, будто стекло ставишь, и отсекаешь — раз, раз, раз. Разрядился в воду, пыхнул озоном и половинишь дальше, сбиваешь нарастающую волну, если анестетики не действуют. Правда, от сложных операций, с обильным кровотечением, иногда мутит.

Аня уже спит, когда я возвращаюсь.

Почти двенадцать. Тарелка с супом так и стоит на столе. Я выливаю суп обратно в кастрюльку, перекусываю бутербродами, добавляю к бутербродам огурец. Кипячу чайник. В комнате расстилаю на диване, тем более что там уже прозябает моя подушка.

В темноте Аня чуть светится красным. Боль по Максимке похожа на язычки пламени, охватившие тело.

— Ань, — шепчу я.

Жена не отвечает. Дыхание ровное. Спит.

— Прости, — шепчу я.

Левой на правую.

Я нахожу ее ладонь, касаюсь легко и чувствую, как едва заметно реагируют, сжимаются Анины пальцы.

Боль как угли. От нее горячо, угли скачут по плечам и обжигают сердце.

Максу три, он изобрел способ передвижения прямо на горшке. А это огонь. Ну-ка, дай пальчик! О-о, заревело чудо! Пап, а вы с мамой будете всегда? Ну не знаю, мы постараемся. Здорово! Не бойся ты этой собаки. Какая-какая? Кусючая? Не кусючая, а кусачая. Посмотри, какая маленькая. Гавкучая!

Тебе в школе кто-нибудь нравится, Максимка?

Ну-ка, не подворачивай брюки, как шантрапа. А сколько в небе звезд? Много. Ты можешь сосчитать, пап? Нет, этим целая наука занимается — астрономия. А почему люди умирают, как дедушка? Старые становятся. Нет, я никогда не стану старым! Не зарекайся. Опять конфетки таскаешь, ну сейчас мама этого воришку изловит!

Я отнимаю ладонь с чувством стыда. Трясу, иду в ванную. Разряд сыплет искрами, вода краснеет, словно в ней растворили краску. Может, действительно, когда слабеет боль, слабеют и воспоминания?

Я иду к дивану, заползаю под плед, мну головой подушку.

— Спасибо, — еле слышно вдруг говорит Аня.

Во сне, наяву — неясно.

Я замираю, испытывая мгновенный, льдистый укол разоблачения. Но продолжения не следует. Кроме единственного слова, Аня никак себя не выдает. Даже не шевелится.

Утром происходит наше молчаливое примирение.

Кофе. Слабосоленая яичница. Мимолетное касание затылка ладонью, вроде напутствия. Иди, Юрчик, работай.

Так проходит неделя. За ней — вторая.

Я хожу по микрорайону, обслуживая почти две тысячи квартир. Вылавливаю чужую боль, изучаю краски этажей. Здравствуйте, я участковый. Что у вас стряслось? Ай-яй! Дайте-ка ладонь. Потом принимаю в поликлинике. Один раз выезжаю с мобильной группой на крупную аварию — автобус влетел в панелевоз.

Максим падает с крыши. И это никуда не уходит.

Окно на третьем этаже ближнего Леоновского дома все так же чадит. Словно там, внутри, бушует локальный, строго ограниченный квартирой пожар.

Пожарных, что ли, вызвать? — невесело думаю я.

И прохожу мимо. Каждый раз прохожу мимо. Останавливаюсь, смотрю. Занавеска то задернута, то неряшливо сбита в центр окна. Женская фигура то торчит раскаленным гвоздем, то просвечивает из глубины помещения.

А она ведь тоже где-то работает, думается мне. Как она с этой болью, с этой ненавистью, живущими в ней постоянно, общается с коллегами? В магазинах? Со знакомыми и детьми? Как ей не страшно?

Или не общается?

А потом…

Потом, ближе к обеденному времени, я вдруг замечаю густую черноту, плывущую из своей квартиры. Беда! — пронзает меня. Беда! Аня сорвалась! Или что? Или как?

Сквозь черноту поплескивает красным.

Неужели сцепилась с Ириной Владимировной? — колотятся в голове мысли. Не выдержала, вышла во двор, когда та гуляла, наговорили друг другу про детей… Ах, как черно, как удушливо-черно там.

Или это обо мне?

Я бегу. Спешу из дальнего конца, проклиная собственноручно выстроенный маршрут посещений и больше всего боясь опоздать. Кстати попадается лужа, и я гашу в ней чужую боль, заставляя радостно скакать детей, случившихся поблизости.

— Ух ты! — кричит один. — А я видел молнию, я видел молнию!

— И мы! — кричат другие.

Во-от, можно завернуть рукав, можно выковырять ключ из кармана, можно, в конце концов, ускориться. Еще быстрее! Еще! Я влетаю в подъезд. Сердце колотится. В горле сухо. Кнопка лифта клацает под пальцем. Тым-тым-тым. Ну же, ползи с верхнего этажа!

Аня, Аня, что ж случилось-то?

У меня нет версий. Я пахну страхом. Натурально, запах дерьма. Лифт хочется отдубасить, кулаками проминая жесть и пластик. Он тащится на наш шестой задумчиво и лениво.

— Аня!

Я не вижу звонка, я стучу кулаком.

— Аня!

Ах да, у меня же есть ключи! Потерять Аню следом за Максом я не готов. Не хочу. Ключи падают, рука трясется. Я наклоняюсь к ключам, а когда выпрямляюсь, дверь уже открыта. И Аня стоит. Мрачная.

— Аня!

Я обнимаю жену, ощупывая, проверяя, где что болит. Вроде нигде, вроде все в порядке. Боль по Максу, обида на меня. Мелочи. Откуда же…

— Эта твоя пришла, — говорит Аня.

— Что?

До меня с опозданием доходит, что в квартире гостья и что это она виновница моего стремительного возвращения.

— Что ей надо? — шепчу я, скидывая туфли.

— Не знаю, она на кухне, — дышит мне в ухо Аня. — Пришла и села. Выгони ее, а то я боюсь, что у нас в холодильнике уже молоко скисло.

— Подождешь в комнате?

Аня хмыкает.

— Намечается интим? С этой тварью?

— А вдруг — сеанс?

— Скорее она воткнет тебе нож в живот.

— Но зачем-то она пришла!

— Нет уж, я буду с тобой, — решительно говорит Аня.

Мы появляемся на кухне вместе. Я чуть ли не на ощупь иду к столу. Как в аду, в дым и в чад. Мне становится тяжело дышать. Чувства Ирины Владимировны угнетают физически. Аня останавливается у тумбочки, видимо, чтобы самой иметь под рукой нож или вилку. Поединок, что ли, здесь устроит?

— Здравствуйте.

— Да, — отвечает Ирина Владимировна.

Она сидит неестественно прямо, подобрав ноги под стул. Темная юбка, серая блузка, бледное худое лицо. Несчастная женщина тридцати семи лет. Боль горит во все стороны.

— Я пришла, — говорит Ирина Владимировна и замирает. — Я пришла, чтоб вы сняли…

Она смотрит на меня. Я больше ощущаю это, чем вижу.

— Хорошо.

— Только у меня условие.

— Какое?

— Я вам… — голос у Ирины Владимировны ломается. — Не верю. Совсем. Вы… — Под столом щелкают накладные ногти. — Вам, я думаю, все равно. Вы только и делаете, что пользуете людей с их болячками. Живете чужой болью. А моя Оленька…

Я чувствую, как она усилием воли сжимает губы и берет себя в руки.

— Я хочу знать, — говорит она высоким голосом, — что вам тоже больно. Вы понимаете? Мне нужно это знать!

— Зачем?

Ирина Владимировна не обращает внимания на вопрос.

— Вы согласны или я ухожу?

Я смотрю на Аню.

— Это больно, — говорю я.

Гостья смеется, потом резко обрывает свой смех.

— Вы ничего не знаете о боли!

— Юра, — говорит Аня.

— Все в порядке, — отвечаю я. — Ирина, положите руки на стол. Правую ладонью вверх, левую приподнимите и держите ладонью вниз.

— Так?

— Да.

Аня встает у меня за спиной. Я кладу свою левую под ладонь Ирины Владимировны.

— Не спешите опускать. Делать нужно одновременно, — я вдыхаю воздух носом. — Левой на правую. По счету. Раз. Два. Три.

Боль.

Боль густа и разрушительна. Шторм и буря. Меня бьет и переворачивает. Меня кидает на скалы и уносит на дно.

Бум-м! — в осколки.

Оленька, давай ложку за маму. А теперь за бабушку. А за папу мы не будем, чтоб ему провалиться. Платье какое красивое. Хочешь такое? Ты будешь у меня принцесса. Все девочки хотят быть принцессами. А я хочу быть птичкой. Куда? Куда? Ох, ты меня напугала! Ты хочешь выпасть из окна? Мама тебя очень-очень любит.

Темно-карие детские глаза смотрят в меня.

Я вдруг понимаю, что иногда в жизни происходит то, что невозможно остановить, предотвратить, исправить.

Бог знает, почему Максим и Ольга забираются на крышу дома и прыгают вниз. Нет ответа. Не будет. Судьба. Можно долго обвинять друг друга, можно терзать себя, каждый раз во сне вываливаясь к ним, стоящим на ограждении, за мгновение до падения, только все уже случилось. Дети-чайки улетели, ушли.

Аня прыскает водой мне в лицо.

Я моргаю. Я вижу стол и стены. Ирина Владимировна, словно неживая, белая, сидит напротив. Куда-то пропали огонь и дым.

— Ирина.

Женщина смотрит на меня.

— Вы… — Она внезапно сжимается, стараясь быть меньше, склоняется к столешнице. — Я не знала. Зачем же вы прячете? Простите меня. Простите.

Я молчу. Я легче на половину себя.

Ирина встает, обнимает Аню, быстро повторяет: «Простите» и стремительно выходит в прихожую. Звонко хлопает дверь.

Мы остаемся одни. В кухне необычно светло.

— А почему ты никогда не делишься своей болью со мной? — спрашивает Аня.

— Боюсь, что так ты узнаешь все мои гнусные секреты, — отвечаю я.

Аня смеется и плачет.

— Пожалуйста, дай руку.

— Конечно, — говорю я.

И протягиваю ладонь.

Сергей Чекмаев

Неизбежные на море случайности

С борта экраноплана море всегда выглядит по-другому. Не так, как с прогулочной палубы круизного лайнера или даже с яхтенных вант. Глаза видят легкое волнение, и ноги привычно пружинят, чтобы компенсировать качку, но… Машина невесомо скользит в полутора метрах от поверхности, идет ровно, спокойно, чуть задирая нос во время плавных маневров. По случаю хорошей погоды опущены штормовые экраны, на прогулочной палубе можно даже загорать. И если бы не свистящий на солидной уже, полукрейсерской скорости ветер, от которого приходится то и дело придерживать шлем с камерой, — можно подумать, что сидишь в новомодном VR-кинотеатре с полным погружением. Даже вон соленые брызги на лице не просыхают: отличные спецэффекты, молодцы виртуалыцики!

А волнение, кстати, сегодня почти предельное, еще на полбалла повыше — и «Реголит» бы в рейс не вышел. И океан уже из темно-синего превращается в матово-серый, как всегда бывает на Пацифике перед мощным ураганом. Налетит завтра шквал, океан рассвирепеет, волны полезут за пять, а то и шесть баллов — и встанет на прикол вся «лунная» флотилия. По старой традиции экранопланы проекта «Лунь» называли селенитскими терминами: «Реголит», «Кратер», «Маскон», «Тейя», «Эйткен», и, увы, транспортные версии грозной боевой машины сохранили все недостатки, присущие ударным ракетоносцам. Мореходность не превышает трех баллов, особенно с грузом.

Кирилл мельком подумал, что ему повезло. Конечно, челночные баржи снабженцев ходили на «Реплекс-Аква» в любую погоду, но с недавнего времени, как только «Гринпис» развернул свою блокаду, каждый такой рейс превращался в приключение сомнительного свойства. А подставлять свои блокадные скорлупки под экраноплан они не рискуют, раздавит и фамилии не спросит. Не специально, просто не успеет затормозить. При скорости в сто восемьдесят узлов время реакции у многотонной махины — секунд двадцать как минимум. Луноходом управлять и то проще.

— Любуетесь, пан Ловчий? — прозвучал за спиной знакомый голос. — Рано пока. Они за мысом прячутся, ждут, когда CNN или BBC подвесят свою вертушку. Эти ребята без камер ничего не делают, им же отчитываться надо…

Инспектор Бржиза встал рядом, с опаской потрогал прозрачный обтекатель, словно боялся, что он вот-вот лопнет под силой набегающего воздушного потока. Кирилл осторожно пожал ему лапищу: при первом знакомстве словак едва не раздавил ладонь своей медвежьей хваткой.

Как относиться к словоохотливому инспектору, Кирилл Ловчий еще не решил. С одной стороны, инспектор Службы экомониторинга ООН — это серьезно, с учетом того, какая каша заваривается вокруг острова. Но на словах он явно симпатизировал агентству, а «Корона» сейчас не в той ситуации, чтобы разбрасываться союзниками. Плавучий космодром «Реплекс-Аква» готовится к серии ракетных пусков; первый частный в России, между прочим. Конечно, без государственного участия не обошлось, но формально корпорацией руководит Совет Директоров, а не «Роскосмос». И вот когда согласно заключенным контрактам ракетоносители собственной разработки «Короны» готовятся вывести на орбиту полтора десятка спутников от разных заказчиков, поднимается страшный шум.

О, конечно, первые запуски никого особо не волновали: ну балуются там что-то русские олигархи, ради бога. С жиру бесятся. Пусть жгут нефтяную прибыль в соплах любимых игрушек, все равно у «Гелэкси Экс» килограмм полезного груза дешевле получается. Состязаться с НАСА, ECA, CNSA и «Роскосмосом» по объемам частники не тянут, а вот перетащить на себя весь рынок коммерческих мини-спутников «галакты» вполне в состоянии. И вдруг — как гром среди ясного неба: «Корона», купившая законсервированный «Морской старт», модернизировала платформу, отбуксировала ее в прибрежную зону республики Кирибати и произвела один за другим пять успешных тестовых пусков.

— Смотрите, вот он!

Двигатели сменили тон с сиплого рычания на низкий, почти инфразвуковой гул, выходя на максимальную мощность. «Реголит» выскочил на траверз мыса, прикрывающего внутреннюю лагуну. Где-то там остались рабочие поселки с оригинальными названиями Лондон и Париж, сборочные цеха «Короны» и огромные цистерны дизельного топлива, из-за которых и разгорелся весь сыр-бор.

Именно в этот момент Кирилл разглядел на сверкающей в закатном солнце поверхности океана разноцветную букашку. На таком расстоянии она все равно казалась бы черной, но яркие лучи высветили раскрашенные борта «гринписовского» DOWA. Это был не тот, старый Defender of Wild Animals, потопленный намеренным — по слухам — тараном японских китобоев. На выплаченную компенсацию зоозащитники купили очередной списанный траулер, подлатали и раскрасили в радужные цвета, как того требовала традиция. Пепел Rainbow Warrior, так кстати подорванного французской разведкой в далеком 1985-м, служил Гринпису хорошим пиаром вот уже четвертое десятилетие.

Вот, значит, как. Вместо собранных со всего света яхт с добровольцами «зеленые» решили сразу выкинуть главный козырь. Траулер явно шел наперерез, и Кирилл с опаской разглядывал через объектив усиленный таранный форштевень. По изначальной легенде судно тоже собиралось гонять китобоев в антарктических водах, и при ремонте ему укрепили нос и добавили ледовый пояс. Если такая дура воткнется в облегченную обшивку «Реголита»…

— Он собирается идти на таран?

Бржиза рассмеялся:

— Зачем? Телекамер пока нету, перед кем спектакль разыгрывать? Наверняка с борта сейчас спешно звонят в пресс-центр, но вертолет уже явно не успеет. Не ожидали они, что капитан Серов рискнет выйти в таких условиях. Подвел их прогноз! Теперь они уже не достанут на своей посудине разогнавшийся «Реголит». Хотел бы я знать, что он везет, кроме нашей группы, а?

Ловчий знал. Экраноплан вышел в тестовом режиме с грузом оборудования и запчастей. Раньше «Луни» возили на «Реплекс-Аква» лишь рабочую смену да кое-какую побочную повседневку. Контейнеры же таскали две пенсионного возраста баржи, арендованные у местного правительства. Но в условиях неожиданной блокады руководство «Короны» решилось на рискованный шаг. И «Реголит» пошел к морскому старту на самой грани мореходности с полной загрузкой.

— Вы же знаете, инспектор, завтра утром на платформе назначена пресс-конференция.

— Знаю, знаю… Ваши будут втирать всему миру, что запуски абсолютно безопасны. Только вот эти ребята, — он кивнул в сторону радужного кораблика, который теперь все больше отставал от стремительного «Луня», — не зря гребут свои гранты. Они еще попортят вам кровь несчастным заповедником.

— Кому — нам? Я не работаю в «Короне», пан Бржиза.

— Да ну? Популярнейший видеоблогер, восходящая звезда Ютуб, сам по себе решил отправиться в командировку через полмира? По воле, так сказать, сердца. Зов дальних странствий и все такое. Или вы едете сюда в отпуск за интересными впечатлениями для своих подписчиков? У вас 10 миллионов просмотров, Ловчий. Вы не работаете В «Короне», само собой. Вы работаете НА «Корону».

Кирилл пожал плечами. Проницательный, черт! Не стоило с ним вообще разговаривать, он же мужик ушлый, по паре слов и намеков уже нарисовал себе всю картинку. Сколько ни следи за речью — обязательно ляпнешь что-нибудь. Бржиза, конечно, лишь наблюдатель, никаких реальных рычагов у него нет, но когда вся местная возня наконец выйдет из кулуаров на высокие трибуны ООН, его слово может быть очень веским. А уж «Гелэкси» не постесняется его подмазать, если до этого дойдет.

— Я многих спрашивал здесь, — задумчиво продолжал инспектор. — Кто настоял на буксировке старта именно сюда? Кирибати сдавало свои прибрежные воды по дешевке? Я понимаю, что местная зона считается самой удаленной от основных морских путей, поэтому запуски будут совершенно безопасными, но ведь…

Он многозначительно поднял палец и оглянулся на Кирилла.

— Заповедник! В архипелаге Лайн бешеное количество редких птиц, практически Красная Книга в натуре. На самом атолле — пять закрытых зон. И вы думали, что зверофилы смолчат?

Бржиза назвал активистов «Гринпис» обиходным прозвищем, но по-английски, а не по-русски. Прозвучало забавно, Кирилл против воли улыбнулся.

Да, птичий заповедник на острове Рождества — оружие безотказное. Бедные птички веками прилетали на живописные экваториальные скалы, чтобы выводить детенышей, а тут… русские со своей грубой, ненадежной, топорной техникой. Экологи бьют тревогу, опасаясь, что громкие ракетные старты распугают пернатых, а падение отработанных ступеней и несгоревшие компоненты топлива полностью разрушит уникальную экосферу острова.

Длинный и узкий, словно наконечник македонской сарисы, «Реголит» вышел на маршрут и разогнался до крейсерской. На такой скорости от ветра не спасали даже обтекатели, и Кирилл решил спуститься вниз, здраво рассудив, что океанские красоты можно транслировать и из закрытого носового салона. По изначальному проекту «Луней» там должен располагаться командный пункт ракетного оружия, но в сугубо мирной машине конструкторы сделали что-то вроде крошечной кают-компании — угловой диван, несколько кресел, автоматы с закуской и пара фикусов. Не «Титаник», конечно, но усталому путешественнику хватит с головой. Лишь бы Бржиза не потащился следом со своими вопросами.

Кстати, некоторые из них Кирилл и сам не постеснялся бы задать. Если бы знал кому. И первый — зачем его пригласили? Если судить по скорости развертывания рекомбинантного пускового комплекса, таинственный руководитель «Короны», скрывающий свою настоящую фамилию под многозначительным псевдонимом Апекс, проблемы решать умеет. И общественным мнением манипулирует не хуже, чем транспортной логистикой — вон местные власти на агентство едва ли не молятся. Не зря же пиар-служба расшифровывает громкое название как «Космос — Россия — Надежда».

Может, для этого Кирилла и позвали? Да еще разрешили притащить новомодный гаджет для видеоблога в реальном времени — чтобы все его подписчики посмотрели на «Реплекс-Аква» буквально собственными глазами и убедились. Только вот… в чем? На технические этажи и уж тем более на стартовый стол его не пустят, а внутренние интерьеры комплекса ничего никому не докажут. Вымыть и покрасить стены — это совсем не то же самое, что бережно провести десяток пусков рядом с заповедной красотой.

А деньги «Гелэкси» работают во всю мощь, в блогосфере и в прессе стоит такой вой, что можно подумать, будто русские направленной реактивной струей намеренно выжигают беззащитных птичек. Космическое агентство «Корона» для «галактов» — прямой конкурент по коммерческим запускам, и если первые плановые старты пройдут столь же удачно, как и тестовые, то российская компания имеет все шансы отобрать у них львиную часть заказов. И «Гелэкси», разумеется, спит и видит, как бы помешать прогрессу соперника и дискредитировать «Корону» в глазах мирового сообщества. Вот и DOWA2 совершенно не случайно приперся аж с Гавайев со своей распиаренной блокадой. С той стороны тоже умеют рулить информационными потоками.

Пан Бржиза появился через полчаса. Легок на помине. Потер раскрасневшееся от ветра лицо и решительно подсел к Кириллу.

— Только не смотрите на меня, пан Ловчий, не хочу маячить своей красной рожей на экранах ваших подписчиков. Звук-то хоть не транслируете?

Кирилл покачал головой. Микрофон он отключил еще на причале — как только услышал дикий рев турбореактивных двухконтурников «Реголита». Даже в прогревочном режиме они забивали канал так, что при сжатии для Ютуба в колонках останется один неприятный гул. Да и вообще — мало ли что ляпнешь за кадром не в настроении. Лучше потом на самые эффектные сцены комментарий наложить.

— А что, — Кирилл посмотрел на инспектора с недоверием, — вы хотите поделиться со мной какой-то секретной информацией? Так у меня нет договора о неразглашении с ООН.

— Перестаньте. Моему руководству глубоко плевать, что здесь происходит. Но любому, у кого есть глаза, понятно, зачем и с чьей подачи в акватории ошивается DOWA2.

— И с чьей же?

— Ха! Вы незаметно включили запись и теперь хотите, чтобы я сказал это на камеру? Увольте, Ловчий. С такой фамилией вам стоит быть похитрее. Экологи прибыли сюда не сами по себе, и без поддержки они бы никогда не стали действовать столь агрессивно. Смотрите, активисты блокируют подвоз топлива на космодром, лишив пусковое оборудование необходимой энергии. Баржи просто не могут подойти к платформе. Это совершенно в духе их прежних «героических» деяний: подставляться под удар, намотать сети на винты… возможностей много. Но, получается, они настолько хорошо разбираются в обеспечении космодрома, что сами сообразили бить по наиболее узкому месту? Нет топлива для вспомогательных систем — нет энергии — нет запуска. Когда баржи тащили разгонные блоки, они ведь спокойно стояли в сторонке. Груз почти стратегический, за его блокаду их бы никто по головке не погладил. Да и ущерба окружающей среде никакого, это ведь просто болванки. А вот топливо… Подходящая страшилка для обывателя, особенно если перед репортажем о доблестной миссии зверофилов сделать пару врезок о гидразине или гептиле. Эпическая битва с подобной гадостью выглядит совершенно оправданной.

— «Корона» не использует гидразин, тем более в электрогенераторах!

— Да какая разница! Гидразин — отличный жупел, и каждое масляное пятно, которое обнаружат в радиусе тысячи километров, поставят вам в вину. — Бржиза мельком посмотрел на Кирилла и поправился: — Вашим нанимателям. Или, не дай бог, дохлую рыбину. Думаете, рядовой потребитель новостей что-то в этом понимает? Ему покажут, кого надо ненавидеть, и он, как собачка Павлова, испытает условный рефлекс. Выделяется слюна, команда «фас» подана — можно жрать. И миллионы пользователей лепят на аватары бортовую эмблему DOWA в знак солидарности. Блогосферу лихорадит: тысячи постов, призыв, лайки, акции поддержки. А время-то поджимает. Благоприятное окно для запусков вот-вот закроется, Пацифик — это не только короткая орбита и уменьшенная сила тяжести, это еще и сезонная смена погоды. И у «Короны» почти не осталось пространства для маневра: либо применять силу, либо отказаться от выгодных контрактов, что приведет к невероятному ущербу для репутации и фактически — к банкротству.

— Вы преувеличиваете, пан инспектор.

— Если и так, то не слишком сильно. Посмотрите, сколько прессы вдруг набежало в это забытое богом местечко! CNN, ВВС, Евроньюс, Фокс… А вот АрТи вашего — нет. И китайцев нет, хотя Тихоокеанские проблемы для них не чужие. Какие-то стрингеры, блогеры… нет, я не про вас, пан Ловчий. Про других. Как вы думаете, зачем здесь столько репортеров? Никто не знает, что может произойти, но все почему-то готовы к сенсации… Навал, таран, захват. Помните древнюю формулу «неизбежные на море случайности»? Так вот: самая лучшая случайность всегда подготовлена заранее. Вслух не скажу — кем. Сами догадаетесь, не маленький.

А что тут говорить? Ежу понятно, что любой из предложенных Бржизой вариантов немедленно попадет на первые строчки новостных лент. Не зря здесь пасется столько СМИ, тут он прав. Ждут событий, стервятники чертовы. Что бы «Корона» ни сделала, негативный имидж ей обеспечен. Либо ненадежного партнера, который не выполняет предписанные контрактом обязательства и сроки, либо кровавого сатрапа, готового подавить «мирные» протесты грубой и чрезмерной силой. На борту DOWA2 наверняка для массовки болтается с десяток тоненьких девчонок и субтильных очкариков. Само собой, сети ставят не они, а молчаливые крепыши с водолазной подготовкой. Но позируют на камеру-то как раз худенькие ботаники с горящим взором. Стоит такой лапочке с заломленными руками попасть в объектив — и кадр на Пулитцеровскую премию готов.

Агентству потом по гроб жизни не отмыться.

Когда на горизонте появилась черная клякса, Бржиза извинился и ушел собираться. А Кириллу пришлось стойко держать захватом экшен-камеры стремительное приближение комплекса. «Реплекс-Аква» вырастал в размерах, сначала темный, но с каждой сотней метров он светлел, пока не стал ярко-белым, как искусственный снег под новогодней елкой.

Обычно при словах «нефтедобывающая платформа» представляешь себе нечто грязное и неопрятное в мазутных пятнах и радужных разводах. Но сейчас перед глазами и всевидящим оком блогокамеры стартовая площадка «Реплекс-Аква» выглядела едва ли не нарядной игрушкой с рождественской картинки. Выкрашенные в белый цвет борта и ниспадающий с огромной высоты водопад технической забортной воды напоминали скорее фантастический эльфийский замок. Солнце уже зацепило краем бескрайний океанский горизонт, и нежно-розовые блики от закатных лучей превращали панораму в нереально живую иллюстрацию к романам Толкиена или Льюиса.

«Лунь» сбавил ход, огибая вынесенную вперед над морем широкую ладонь стартового стола. Платформа еще немного покрасовалась перед редкими гостями, пока экраноплан подрабатывал бортом к швартовочной площадке.

— Говорит командир высокоскоростного транспортного аппарата на динамической подушке Серов. Мы прибыли на рекомбинантный пусковой комплекс компании «Корона». Прошу всех пассажиров собраться у шлюзов правого борта для досмотра.

Четко, по-военному. Наверняка этот Серов какой-нибудь бывший кавторанг с Каспийской флотилии. Не привык он к пассажирам. Как в аэробусах обычно: «Благодарим вас за выбор нашей авиакомпании!»

А тут какой выбор? Баржа, которую бдительно пасут «зеленые», вертолеты, но на вылет каждого нужно получать отдельное разрешение у властей острова — и экраноплан. Вот и погрузили всех гостей утренней прессухи на вовремя подвернувшийся «Реголит».

В гулком и пустом приемном ангаре сгрудившееся стадо пассажиров бойко сортировали две изящные девушки в фирменных комбинезонах «Короны» с привычным уже логотипом. Кирилл и сам не заметил, как бушующее пламя скрытого затмением светила сопровождало его практически всю поездку: от выданной папки с материалами до огромной эмблемы на рубке «Реголита» и совсем уж титанической — на борту «Реплекс-Аква».

— Пройдите сюда, пожалуйста.

— Мистер Кагосима, с вами хотят поговорить.

— Добрый вечер, мистер Бржиза. Рады видеть вас на борту.

Ловчий не успел разглядеть, куда забрали инспектора, как подошла его очередь.

— Добрый вечер, господин Ловчий. Предъявите, пожалуйста, ваш биометрический чип.

Кирилл с недоумением протянул карточку. В последний раз полный скан документов с него спрашивали при досмотре в каирском аэропорту.

Но девица так ловко управилась с контролем, что он даже не успел толком возмутиться. Ну и формы у нее были что надо, поэтому приходилось все время держать изящную фигурку под прицелом камеры. Судя по всему, она прекрасно об этом знала, поэтому немного порозовела то ли от смущения, то ли от удовольствия.

— Прошу прощения за проверку, но вы должны нас понять. В сложившихся обстоятельствах приходится быть подозрительным, как настоящий параноик.

Она улыбнулась так мило и непосредственно, что Кирилл почувствовал, как поднимается у него настроение… и количество постоянных подписчиков.

— Сюда, пожалуйста. Через правый проход и вниз, вдоль красной линии. Комната номер 11. У нас, конечно, не отель, но надеемся, что условия размещения вас удовлетворят. В путешествиях же всегда бывает немного по-походному, правда?

Кирилл изобразил неловкий поклон, чем привел красавицу в еще большее смущение.

— Осторожнее в коридорах, господин Ловчий. У нас довольно темно.

— Руководство экономит на освещении?

Девушка вернула документы, но ничего не ответила, лишь пожала плечами. Ну да, корпоративный дух, что поделаешь. Разве можно признаться на камеру, что крупнейшей в мире частной космической компании не хватает электроэнергии на космодроме? Начальство точно не одобрит.

Комнатка оказалась настолько спартанской, что Кирилл даже поначалу подумал — не ошибся ли он дверью? Двадцать минут блуждания по темным коридорам, десятки низких переборок, из-за которых то и дело приходилось наклоняться, чтобы не разбить камеру. А сколько раз он умудрился споткнуться об комингс — страшно вспомнить.

Но красная линия вывела его в небольшой аппендикс с десятком одинаковых дверей с задрайками.

Маленькая и узкая комната больше напоминала ночлежный бокс в японских капсюльных отелях. У дальней стены — функциональный стол-кресло, розетка (Кирилл сразу проверил — ток есть) и плафон светильника. Кровать вделана в стену, а поверх хрустящего белья натянуты ремни-фиксаторы на случай качки. И все. Как будто студенческий хостел для любителей «посмотреть мир» за копейки.

Кирилл выглянул в коридор — нет, номер вроде правильный. «11» на черном фоне неизменного логотипа «Короны». У противоположной двери возился Бржиза, кивнул, но против обыкновения ничего не сказал. Даже удивительно.

Буклет в изголовье кровати ничего не объяснил. «Приветствуем вас на борту…» и прочее бла-бла-бла. Вложенный листочек расписания обещал начало прессухи в полдень по местному и еще «несколько интересных сюрпризов».

Он расположился за столом, подключил планшет и стал набрасывать комментарии к самым популярным сегодняшним роликам. Разгон «Реголита» до крейсерской и швартовка к пусковому комплексу лидировали по количеству просмотров, и Кирилл получил уже несколько заманчивых рекламных предложений.

Так и просидел до глубокой ночи — подписчики требовали подробностей. Кое-кто интересовался именем и инстаграм-аккаунтом девушки из «Короны», другие спрашивали, нет ли неприятных ощущений из-за качки. Но большую часть интересовали запахи на платформе, выдают ли на входе противогаз и не лежат ли на палубах мертвые птицы. По запросам западных зрителей Кириллу даже пришлось пообещать небольшую видеоэкскурсию. Утром.

Он потер ладонями лоб, подвигал плечами, разминая уставшие мышцы. И уже собирался ложиться, когда в дверь постучали.

Разумеется, на пороге стоял Бржиза.

— Уже устроились? Ну вам не привыкать, настоящий блогер всегда в путешествиях. Условия не шокируют?

— Видал и похуже.

— Ага! То есть они приглашают гостей, чтобы создать себе хороший имидж, но не облизывают нас по самую макушку, а рассовывают в какие-то собачьи будки. Странный выбор, не правда ли?

— Простите, но я…

— Потом выспитесь, Ловчий! Вы же приехали сюда снимать, так снимайте же, черт вас дери! Неужели у вас нет никаких вопросов? Где командно-сборочное судно, на котором есть и гостевые каюты, и чудесный зал для презентаций? Куда оно ушло и что делает вдали от любопытных глаз наших «зеленых друзей»?

— Вы слишком подозрительны, пан Бржиза.

— У меня такая работа. Я смотрю не то, что мне хотят показать, а то, что пытаются скрыть.

— Да нам пока ничего не показывали. Как я понимаю, все экскурсии завтра, сразу после пресс-конференции.

— Вот именно. А сейчас — вы ничего не слышите?

Только теперь Кирилл понял, что ему так мешало все это время: странный отдаленный гул и глухие удары.

— Включайте камеру и пойдемте, пан Ловчий. Мы еще сумеем удивить ваших подписчиков, и вы, в полном соответствии с фамилией, поймаете удачу за хвост.

Пожав плечами, Кирилл нацепил шлем, выкрутил по максимуму цифровую диафрагму — если на платформе по-прежнему экономят энергию, снимать придется во вполне романтической, но очень неудобной полутьме.

Они долго поднимались по каким-то лестницам и аппарелям, похоже, Бржиза успел неплохо изучить план «Реплекса». В прямом доступе его, конечно, не было, но строительная документация японских верфей наверняка сохранилась. Надо только знать, где искать.

Инспектор вытащил Кирилла на какую-то продуваемую всеми ветрами узенькую галерею, огороженную высоченными штормовыми перилами. Но в первое мгновение от сильнейшего удара по глазам Ловчий ничего этого не увидел. Ярчайшая волна света, столь непривычная после редких ламп в коридорах платформы ослепила его, словно ежа на дороге. Автоматическая настройка экшен-камеры тоже запищала от перегруза, Кирилл стянул шлем и прикрыл лицо ладонью.

— Впечатляет, верно?

— Зачем такая иллюминация, если они экономят энергию?

— Подождите, Ловчий, с вопросами. Глаза привыкнут к свету — и мы все узнаем. Безопасность «Короны» перекрыла все подходы к стартовому столу, но я смог обнаружить вот этот маршрут. Похоже, технический, про него никто и не подумал…

Зрачки постепенно отходили от бешеного светового удара, и любопытные гости смогли разглядеть залитую яркими огнями пусковую площадку.

На столе шла лихорадочная работа. Вокруг страховочных опор ракетоносителя «Финист» суетился целый муравейник людей, автокары тянули к заправочному стенду большие газгольдеры с жидким кислородом. От них валил искрящийся пар, перламутровый в свете прожекторов. Чуть в отдалении, среди мешков с песком, посверкивали бледные и жалкие в яростной световой вакханалии огоньки электросварки. Опущенный предохранительный щит свисал к самым волнам, словно мешая любопытному океану заглянуть на стартовую площадку, заинтересовавшись, что же там задумали эти беспокойные людишки.

А сверху, отражаясь на редких темно-фиолетовых облаках, венчал всю эту деловую суету световой купол. Как самая настоящая корона с эмблемы агентства.

— Ну?! — спросил Бржиза, как показалось Кириллу, с некоторым торжеством. — Видите?

— «Корона» готовится к старту.

— Завтрашнему старту. Непосредственно к пресс-конференции, чтобы отчитаться перед заказчиками. Снимайте же, Ловчий! У вас в руках сенсация! Если подвозят окислитель, до запуска остались считаные часы. «Корона» уверена, что груз пройдет через блокаду, а значит, баржа снабжения попытается прорваться уже этой ночью!

Бржиза хлопнул Кирилла по плечу с такой силой, что тот пошатнулся. После чего инспектор хохотнул и потащил своего спутника назад, в темное нутро пускового комплекса.

Несмотря на бурную ночь, сон не шел — ему всегда не спалось на новом месте. Да и после слов Бржизы Ловчий постоянно прислушивался к внешним шумам. Потому и заснул только под утро, скорее даже забылся беспокойной дремой. Часа на три. Проснулся свежий, как деревенское молоко, и, наскоро перекусив у импровизированного шведского стола, отправился в конференц-зал.

Кирилл надеялся, что будет одним из первых, и немало удивился, когда увидел забитую до отказа комнату. Она была слишком тесной для собравшейся толпы, слишком маленькой, как и все на «Реплексе».

А толпа бурлила, переговаривалась, то и дело заглядывая в коммуникаторы и планшеты. Похоже, пока они с инспектором прыгали по железным лабиринтам комплекса, во внешнем мире случилось что-то экстраординарное.

Среди прочих Кирилл заметил и Марию Карелину, журналистку медийного канала «Космическая Россия», фактически — «лицо» всех новостей Внеземелья. Ее отстраненную холодную улыбку прекрасной инопланетянки невозможно спутать ни с чем. Говорят, в Японии от ее внешности просто с ума сходят, присвоили чуть ли не культовый статус, а телеканалы наперебой приглашают Марию ведущей. Впрочем, она неизменно отказывается, хотя суммы там, говорят, просто фантастические.

Но зачем быть очередным айдолом в чужой стране, когда можно оставаться идеалом для всего мира?

Единственная из всех, Мария сохраняла спокойствие египетского сфинкса. Впрочем, про нее шутили, что она останется невозмутимой даже в эпицентре атомного взрыва.

Заметив давешнюю девушку, ту, что встречала его на контроле, Кирилл довольно бесцеремонно протолкался к ней.

— Здравствуйте! Прошу прощения, но я, похоже, что-то пропустил. Вы не расскажете мне новости?

Ладный комбинезончик эффектно сверкнул посеребренными нитями, когда она обернулась. Поняла, что кроме Кирилла, на нее смотрят еще миллионы глаз, и снова несколько смутилась. Но ответила твердо:

— Доброе утро, господин Ловчий! Подождите совсем немного, пресс-конференция вот-вот начнется. Вы получите все необходимые разъяснения.

Конечно, он так сразу не отвязался. Но красавица держалась твердо, как партизан на допросе — ничего толком из нее выудить не удалось. Разве только имя — Кристина.

Увы, для флирта совсем не было времени, да и не привык он ухаживать под прицелом собственной камеры. А подписчики требовали подробностей. Кто-то уже сыпал ссылками на ошеломительные новости, но Кирилл не успевал их просматривать. Слишком много их валилось разом.

Но тут загорелись информационные табло, общий шум разом поутих. Кадр показывал залитый солнцем океан — видимо, снимали с дрона. Он заходил с юга, и сначала в камере проплыла панорама прибрежной полосы острова Рождества, потом она ушла в бескрайнюю синюю гладь, пронеслась над бесконечной равниной океана, слегка вспененного небольшими гребнями. Шторм решил подождать, и волнение сегодня не превышало двух баллов. И наконец — как крещендо всей космическо-морской симфонии — как будто прямо из-под воды вырос пусковой комплекс с зиккуратом «Финиста» на стартовом столе.

Под бравурную музыку картинку сменил привычный логотип «Короны», а на небольшую трибуну под всеобщие аплодисменты поднялась Татьяна Цветаева, коммерческий директор агентства. Волевое и обычно неэмоциональное лицо классической бизнес-леди сейчас светилось довольной улыбкой.

Она подняла руку.

— Доброго дня всем, господа. Очень рада видеть вас гостями рекомбинантного пускового комплекса российского космического агентства «Корона». Для начала хочу поздравить всех наших сотрудников и вас, господа. Сегодня в 16.00 по местному времени состоится первый коммерческий запуск с космодрома «Реплекс-Аква». По завершении нашей пресс-конференции приглашаю всех в главный командный зал, где вы сможете увидеть старт во всех подробностях.

Журналисты разом зашумели — да так оглушительно, что Цветаева едва заметно поморщилась. Когда полсотни человек разом выкрикивают что-то, тянут руки, выбрасывают вперед микрофоны, можно подумать, что взорвалась небольшая акустическая бомба.

Она показала на самую активную даму в первом ряду. Та с достоинством поправила бейджик, издалека Кирилл не смог прочитать ее фамилию, опознал лишь синий логотип Fox News с двумя полосами юпитеров.

— Анни Торрес, Фокс Иьюз. Скажите, мисс Цветаева, как вы собираетесь осуществить запуск, если флотилия «Гринпис» во главе с флагманским кораблем DOWA2 блокировала подвоз необходимых материалов? И сейчас, насколько я знаю, челночная баржа с топливом для систем космодрома намертво встала в проливе из-за аварии винтов.

Татьяна кивнула, и вместе с этим движением экраны за ее спиной сменили картинку. Неуклюжая, как кашалот на мелководье, огромная и неповоротливая баржа застыла в окружении целого флота лодочек и яхт. Активисты «Гринпис» что-то кричали в мегафоны, то и дело ныряли в воду со своих скорлупок, а у кормы застывшего левиафана кипела какая-то лихорадочная работа. Моряки «Короны» подтащили пожарные рукава и отгоняли «зеленых» струями воды, но это не слишком мешало им наматывать все новые и новые метры сетей на рулевые винты баржи.

— Действительно, нарушая все нормы морского права и соглашения о свободном торговом судоходстве между странами АСЕАН, экологические террористы неизвестной организации заблокировали движение в проливе, остановив наше судно снабжения «Табуаэран». Но я не думаю, что вам стоит волноваться на эту тему, дорогая мисс Торрес. Прямо сейчас…

Незаметный знак — и картинка снова сменилась. Кирилл чуть не вскрикнул от неожиданности.

В кадре два соединенных импровизированным катамараном экраноплана тащили из лагуны огромную цистерну на подвесах, похожую на мыльный пузырь. Корабли уже миновали полосу прибоя и набирали скорость для крейсерского хода.

— …прямо сейчас все необходимое для удачного старта везут к нам на «Реплекс-Аква» скоростные экранопланы «Реголит» и «Маскон». Раньше эти корабли не перевозили груз такого размера, но вчера мы испытали ходовые возможности при полной загрузке и критическом волнении. Испытания прошли успешно, вы сами могли это заметить, ведь «Реголит» как раз и доставил сюда всех вас.

Камера едва слышно пискнула. Кирилл чуть не выругался вслух — не хватало еще технических проблем! Он быстро переключил на запись, ничего, прямая трансляция, конечно, предпочтительнее, но информация из первых рук тоже наберет ему миллионы просмотров. А происходит нечто очень веселое: «Корона» натурально обвела «галактов» вокруг пальца!

— Экранопланы семейства «Лунь» гораздо быстрее обычных транспортов, поэтому мы вполне уверены, что все необходимые для старта материалы прибудут точно в срок. Что же касается заблокированного «Табуэрана», не волнуйтесь, на его борту не было ничего ценного, так, небольшая партия вспомогательных грузов. Мы уже обратились в Службу береговой охраны Республики Кирибати, чтобы они помогли освободить судно от террористов.

На полминуты журналисты потеряли дар речи. Кто-то лихорадочно набирал текст на смартфоне, кто-то пытался вывести на экран спутниковую карту района.

А на панорамных плазменных мониторах за уверенной Цветаевой импровизированный экранокатамаран, словно издеваясь над тайным планом «галактов», по широкой дуге обходил устаревшую посудину «зеленых».

— Прошу прощения, господа. Совсем забыла вас предупредить — сейчас вы не можете связаться со своими новостными агентствами. Пока не прибудет топливо для генераторов, нам тут, на «Реплекс-Аква», приходится экономить каждую кроху энергии. Поэтому мы отключили ретрансляторы мобильной и спутниковой связи. Приношу свои извинения за доставленные неудобства, буквально через час вы сможете отправить эксклюзивный материал во всемирную Сеть. Уверена, зрители и подписчики с нетерпением ждут новостей об уникальной операции нашего агентства.

— Кхм… — Бржиза первым пришел в себя и поднял руку. — Я правильно понимаю, что вы специально подставили пустой транспорт, чтобы экранопланы смогли проскользнуть незамеченными?

— У вас странная терминология, пан Бржиза. «Подставили», «проскользнуть»… На борту «Табуэрана» находится, например, почта с посылками для сотрудников, которые разлученные со своими семьями люди ждут уже второй месяц. А также… — она чуть помедлила, наслаждаясь эффектом, — …оборудование для сборки плавучих понтонов с солнечными батареями. Мы давно хотели перевести повседневное питание космодрома на экологически чистую энергетику, но, к сожалению, террористические атаки не дали нам это сделать. Поэтому первый пуск пройдет по старой схеме — мы ведь связаны обязательствами по контрактам перед заказчиками и обязаны выдерживать сроки. А когда береговая охрана освободит задержанный груз, мы начнем сборку батарейных полей. Сразу после запуска я расскажу об этом на отдельной презентации. Тогда вы и сможете сообщить обо всем своим нанимателям, дорогой пан Бржиза. А пока, к сожалению, они на какое-то время останутся в неведении относительно наших новостей. И не смогут ничего предпринять. Вы ведь знаете: проблемы со связью…

Инспектор весь пошел красными пятнами, но смолчал. А Кирилл увидел, как у входов появились несколько крепких парней в неприметных черных костюмах. Служба безопасности «Короны» взяла под контроль весь небольшой зал, где проходила пресс-конференция.

Вот значит, кто такой пан инспектор. То-то он так стремился все знать, что да почему.

— И еще одно, господа. Пока мы не отправились в командный зал следить за запуском, я хочу вам кое-что напомнить. Вы знаете, что некоторые организации обвиняли нас в промышленной деятельности и ракетных стартах, загрязняющих окружающую среду, в заповедной зоне острова Рождества. Мы согласовали этот вопрос с республикой Кирибати и получили все необходимые разрешения, но никто даже и не думал прислушиваться к нашим доводам. Мне кажется, сейчас пришло самое время напомнить вам одну милую подробность. В 1962 году Соединенные Штаты провели в акватории «птичьего заповедника» 22 ядерных испытания по программе «Доминик». Максимальная мощность взрыва «Бигхорн» — 7,65, то есть почти 8 мегатонн. Неужели мир забыл об этом? — Татьяна лучезарно улыбнулась прямо в расстрельную батарею объективов и микрофонов. — Двадцать два ядерных взрыва, господа. Мы готовы представить данные, а также финансовые отчеты по вложениям, которые пришлось сделать «Короне» для рекультивации зараженных пространств. Или вы не доверяете нашим системам мониторинга? Тогда проведите радиационные замеры сами, и вы получите массу неожиданной информации.

Константин Миронов

Стоит ли жениться на выпускнице профучилища?

Андрей. Всем привет! Сегодня я хочу написать кое-что очень личное.

Как можно было догадаться по ряду прошлых записей, несколько месяцев назад у меня появилась девушка. Мы с ней коллеги и встретились на работе. Не помню точно, когда это произошло в первый раз; не позже осени позапрошлого года и не раньше весны прошлого. Кажется, она мне сразу показалась симпатичной, но не более того.

Помните, год назад я запропал на пару месяцев и не отвечал даже на личные сообщения? Тогда я взялся за один проект, суливший повышение. Подробности я разглашать не могу, скажу только, что в случае успеха меня могли назначить старшим специалистом или начальником отдела. Но условия были жесткие. Работать с восьми утра до одиннадцати вечера, есть и пить на рабочем месте, ночевать на диванчике в ближайшей комнате релаксации. От всех мешающих делу радостей жизни следовало отказаться и думать исключительно о проекте — в нашей фирме за этим следят строго. А еще это был инициативный проект заведующего нашим отделением, поэтому и от зарплаты на эти два месяца пришлось отказаться, а на коммунальные платежи занять денег у фирмы. Зато потом, в случае успешного завершения, мне полагался отпуск на целых пять дней.

В конце концов я благополучно завершил проект и добился ожидаемого повышения, но речь не об этом. Так случилось, что именно тогда мы работали вместе с Ней. Я как узнал, что предстоит такой тандем, сразу обрадовался: раз придется многие недели видеть одно и то же лицо, пусть это будет лицо симпатичное, девичье. Эта радость была с долей сомнения: вдруг коллега окажется дурочкой или сварливой стервой, стремящейся, чтобы напарник ей подчинялся? Не может же все всегда складываться хорошо.

Мои опасения не оправдались; работать с ней оказалось здорово. Я — человек неусидчивый и неаккуратный. Мне часто говорят, в том числе и начальство, что озарения у меня бывают, я могу додуматься до такого, что не приходит в голову остальным. Однако эти озарения тонут в моей безалаберности. В отличие от меня, напарница оказалась аккуратной и усидчивой сотрудницей. Я что-нибудь придумывал, начинал это реализовывать и останавливался перед какими-нибудь обескураживающими сложностями. Тут в дело вступала она и методично эти сложности преодолевала. Мы были идеальной парой.

Еще мне очень помогало ее спокойствие и оптимизм. Ни разу за все те недели я не видел ее грустной или расстроенной, хотя неудач случалось немало. Во всем, что случалось в нашей работе, она умудрялась находить что-то смешное: «Ой, гляди, двадцать восьмая ошибка в сто сорок пятой строке, а-ха-ха» или «Ай, в документации обозвали заместителя директора директором, он поди теперь нас любить будет, хи-хи-хи». Мне самому эти ошибки обычно не казались смешными, но ее искренняя радость была заразительной. Смех помогал снять напряжение.

А иногда она могла просто приобнять меня в трудную минуту, и это помогало лучше всякого смеха.

В те два месяца мы почти непрерывно находились вместе, а ее лицо было единственным человеческим лицом, от созерцания которого я получал удовольствие.

Рожи других коллег мне осточертели, а начальника я практически ненавидел. С каждым новым рабочим днем она нравилась мне все сильнее. Я одновременно радовался приближению финала проекта и печалился, что не смогу видеть ее так часто. Мысль о том, что больше повода для совместной работы может не представиться, приводила в отчаяние. Я думал, что буду работать с кем-то еще, и чувствовал отвращение. Наверное, я уже влюбился к тому времени.

Проект мы просрочили на неделю, поэтому отпуска не получилось. Пришлось даже потратить на завершение пару дней стандартного рабочего времени, а потом спешно решать накопившиеся текущие вопросы.

Первым же выдавшимся свободным вечером мы с моей будущей девушкой пошли в кино. А еще через неделю-другую начали встречаться. Тут я подробностей говорить не буду, больно уж они личные. Скажу только, что это было до ужаса похоже на какой-нибудь романтический фильм. Мне раньше всегда казались фальшивыми сцены, в которых сперва герои еще чужие люди, разговаривают друг с другом официально и отстраненно, а в следующее мгновение они уже страстно целуются. У нас все вышло именно так.

Сейчас мы — вполне обычная молодая пара. Живем вместе, работаем вместе, ведем одни и те же проекты. Начальство на нас не нарадуется; так мне, во всяком случае, кажется. Однако с тех пор, как мы начали встречаться, я обнаружил в поведении возлюбленной немало странностей.

Во-первых, я выше писал про то, как ее смешили разные вещи. Такие приступы смеха случались регулярно и со временем стали казаться мне нездоровыми. Я как-то решил проверить по часам — точно через каждые двадцать пять минут она начинала над чем-нибудь хохотать. И так каждый день. Я, как мог тонко, намекнул ей, что эти ее приступы — штука довольно странная. Она намек поняла и сразу сказала честно, что ее учили какой-то хитрой практике сохранения гармонии в душе. То есть приступы смеха она вызывает у себя сама. Я честно сказал, что меня эти приступы раздражают. В дальнейшем при мне они не повторялись.

Во-вторых, она ничего не рассказывала о своих родителях. И вообще о прошлом. Ну я и сам человек не слишком открытый, и ее зря тормошить не хотел. Мало ли какие могут быть обстоятельства.

В-третьих, манера поведения. Чем-то она меня напрягала, виделась мне в ней некая неестественность. Например, при мне она много и витиевато материлась, причем в ситуациях, когда столь эмоциональная реакция была вроде бы неоправданной. Меня это сильно коробило, хотя и забавляло.

В-пятых… да много там было мелких моментов, все не упомнишь.

В общем, эти странности меня напрягали, но очевидного вывода я так и не сделал. Подруга сама сказала, в чем дело.

Моя возлюбленная нанялась в нашу компанию летом позапрошлого года. Перед этим она окончила профессиональное училище концептуального программирования. Квалификация — сотрудник пятого ранга. Мне, чтобы получить свой четвертый, пришлось строить карьеру двенадцать лет. Это после шести лет университета. Через пять лет она будет моим начальником, а через десять — займет должность, до которой мне не дорасти никогда.

Но дело не в этом. Черт бы с ней, с карьерой; я в шоке от самой ситуации. Всю жизнь я, конечно, знал, что училища бывают, что они выпускают сотрудников, что я этих сотрудников периодически встречаю, хотя и не узнаю среди обычных людей. Но при этом я никогда не думал, что буду общаться с ученкой так близко. Это вызывает у меня ужас. Можете назвать меня натур-фашистом и будете безусловно правы.

Теперь я уже не могу общаться с ней так легко, как раньше. Я ведь не знаю, что она такое, не могу понять, что она выкинет в следующий момент. И вместе с тем, я ее по-настоящему люблю. Мне уже самому кажется, что до весны позапрошлого года ничего не было. Не могу представить, как я жил тогда.

Я не знаю, как мне поступить. Расстаться с ней? Сделать предложение, как я собирался до этого? Или тянуть текущую ситуацию, надеясь, что все как-нибудь разрешится само?

Я всегда старался не распространяться о своей частной жизни; думаю, это многие здесь заметили. Что ж, все когда-нибудь происходит впервые. Прошу прощения, что вывалил на вас свою историю и переживания. Я сейчас полностью морально дезориентирован и готов хвататься за любую соломинку. Поэтому буду рад любому совету, любой вашей реплике.

Комментарии

Василий. Андрей, ты крут. Нет, я и предположить не мог, что ты работаешь на фирме. Хотел бы я, как ты, иметь серьезное рабочее место, престижную должность, но не берут никуда, да и не тяну я сложную работу. Не представляю, как ты успеваешь работать на фирме, да еще писать тут. Я тебя реально еще больше зауважал.

А насчет самой ситуации. Очень сложно что-то советовать, просто прочитав твою запись. Всей картины мы ведь не видим. Я думаю, ты сам сможешь все для себя решить, сердце тебе подскажет. В любом случае удачи тебе от всей души.

Кстати, а разве у ученцев принято материться? Никогда бы о таком не подумал.

Алена. Если ты ее любишь — наплюй на все сомнения. То, что у вас есть чувство — огромная ценность, и ни в коем случае нельзя эту ценность прозевать.

Андрей. Василий и Алена, огромное вам спасибо на добром слове.

Эдуард. «Кстати, а разве у ученцев принято материться?» Про это мало кто знает, но в училищах рассказывают, как правильно материться. Причины те же, что у периодического смеха — поддержание гармонии в душе. Педагогика профучилищ направлена прежде всего на то, чтобы выпускники выполняли свою работу с максимальной отдачей. Надо полагать, кто-то посчитал, что ругательства в этом помогают, и матерщину добавили в учебный план.

Андрей, не воспринимай мои слова как императив, но я бы выбрал третий вариант. Сохраняй статус-кво, и жизнь подскажет, как поступить.

Оксана. Алена все правильно сказала. Не сомневайся ни минуты. Ты большой молодец, и у тебя все получится. То, что твоя любимая окончила училище, не так уж страшно. Ты ее любишь, так чего ж еще желать?

Андрей. Оксаночка, и тебе спасибо. Ваши слова укрепляют мою решимость. Эдуард, спасибо за мнение.

Алевтина. Развели тут ути-пути, кошечки пушистые. А я — честно — читаю это все, и гадко на душе становится. По-моему, нет у Андрея никакой любви. Он весь текст пишет только я да я. О пассии судит в ключе: ах, какой же я несчастный, меня ублажают, а я от этого даже удовольствия получить не могу, каша у меня в голове, вы ее из головы достаньте, ложечкой подберите и в ротик суньте. А наши сахарные девочки уже и потекли от сочувствия: ой ты наш бедненький работяжка, что ж ты пригорюнился, все-то у тебя будет хорошо. Смотреть противно. Сочувствую я вашей девушке.

И это при том, что в личном плане мне эти ученцы как-то не очень. То есть я никоим образом не натур-фашистка, поймите правильно. У всех должны быть равные права и все такое прочее. Но жить в окружении выпускников училищ я бы не хотела. Трудно отделаться от мысли, будто училища делают людей с искалеченным сознанием.

Оксана. Отлично! Теперь я в одной лодке с другими хорошими людьми, которые отповеди самой Алевтины удостоились. Прислонилась к легенде, можно сказать.

Алена. А я уже привыкла, что обливание грязью — любимое занятие определенной части здешнего контингента.

Модератор. Милые дамы! Выясняйте отношения в другом месте.

Роберт. Алевтина, а жалости у вас они не вызывают? Просто вопрос, мне действительно интересны ваши ощущения.

Алевтина. Жалость конечно есть, но с элементом брезгливости. Я бы даже сказала, гадливости. От котят-инвалидов такое же ощущение.

Антон. Андрей, я дам тебе простой совет. Беги от нее подальше! И ни в коем случае не давай запудрить мозги. Просто помни: она — не нормальный человек. Никакую любовь к тебе она испытывать не может. И твоя любовь ей тоже не нужна. А вот зачем ты ей понадобился — это надо подумать. Возможно, чует материальную выгоду. А возможно, ты на своей работе делаешь что-то такое, что интересно для дела ученцев.

Андрей. Алевтина, большое спасибо за честность и прямоту. Антон, спасибо, но я все-таки не соглашусь. Не сулит ей союз со мной никакой выгоды. Если бы она ее захотела — могла бы начальника соблазнить. А что ты имеешь в виду под «делом ученцев», я, честно признаться, не понимаю.

Антон. Выпускники училищ состоят из плоти и крови, но по сути техникум делает из них машин. Прежде всего они — элементы Системы. Вся деятельность выпускников запрограммирована их учителями. Ученцы и ученки живут для того, чтобы исполнять План. Сейчас их главная цель — выкрутить руки правительствам и дать выпускникам профучилищ избирательные права. Как только это случится, весь мир окажется под их управлением. При каждом голосовании все ученцы будут отдавать голос за один и тот же пункт. То есть победителя голосования будет определять мнение ученцев. А мнение ученцев определяет совет попечителей профессиональных училищ. Таким образом, совет попечителей сможет диктовать условия всей нашей цивилизации.

Роберт. Андрей, не ведись ты на Антона. Его слова давно никто здесь серьезно не воспринимает.

Борис. А теперь вопрос на миллион. Какой смысл вообще разделять людей на нормальных и ученцев?

Дмитрий. Ну наконец-то. А то я уж подумал, что я единственный, кто против всех этих натур-фашистских разделений.

Данила. Антон, малыш, успокойся уже. Соску пососи. А потом на горшок и спать. А как проспишься — ознакомься хоть немного с сутью вопроса, прежде чем бред нести.

Не существует ни одного клинического исследования, которое доказывало бы, что психика «ученцев» чем-то отличается от психики «нормальных людей». Определенные отличия в поведенческих реакциях есть, однако исследования показали, что они составляют процентов этак десять-пятнадцать от различий между двумя людьми в целом. То есть если взять случайным образом одного выпускника профучилища и одного человека, выращенного в традиционной семье, то пятнадцать процентов различий между ними будут за счет происхождения, а остальные восемьдесят пять — за счет индивидуальных признаков.

Поэтому рекомендую все теории о всемирном училищном заговоре считать бредом, пока не доказано обратное. Наша власть боится общественного мнения и не предоставляет его «ученцам», однако есть в мире немало стран, где выпускники профучилищ являются полноценными гражданами. И ничего страшного с этими странами не приключилось.

Роберт. С нетерпением жду комментария от Дениса как от главного ученца в нашем сообществе, и от Насти с ее ценным опытом работы в профучилище.

Модератор. Антон нас покидает. Надеюсь, никто больше не собирается превращать дискуссию в балаган.

Данила. А жаль. Было бы интересно посмотреть на его ответ.

Денис. «Жду комментария от Дениса». А что я могу сказать? Здесь же все лучше меня разбираются, что у нас, технистов, в душе творится и кто мы такие. А насчет избирательных прав — вертел я на ветке сакуры всю вашу политику.

Роберт. Денис, вот я давно хотел поинтересоваться — а тебя не обламывает четверть зарплаты отдавать техникуму?

Денис. Прости, но какого моржового меня это должно обламывать? Я отдаю четверть зарплаты училищу, которое дало мне все необходимое, чтобы я мог эффективно работать и комфортно жить в обществе. А люди, выращенные в традиционных семьях, по тому же закону отдают четверть зарплаты родителям как алименты. Независимо от того, какие это были алкоголики-наркоманы и насколько их воспитание помогло чадам устроиться в жизни.

Анастасия. «И от Насти с ее ценным опытом работы в профучилище». Да какой он ценный? Болталась там полгода в интернатуре. И серьезную работу такой мелочи, как я, естественно, не доверяли. Я генетический код инспектировала. Там такая машина стоит, она случайным образом геном будущим ученцам формирует. А мне нужно было этот геном проверять, чтоб там никаких страшненьких патологий не было. Нам, естественно, экскурсии делали, показывали колбы, в которых эмбрионы выращивают, трансляторы, через которые информацию детишкам в мозг загружают, ну и прочую сложную аппаратуру. Маленьких учащихся в коридорах пару раз встречала. По-моему, они лапочки. Вот и все.

Со взрослыми ученцами не работала, так что не знаю, что мне тут сказать.

Андрею желаю всего хорошего. Не унывайте! Все как-нибудь образуется. Удачи вам и вашей девушке.

Эдуард. Антон, конечно, сильно дискредитировал позицию, которую он отстаивает. Вместе с тем она ведь не на пустом месте возникла. Должен признать, меня несколько пугает увеличение численности выпускников в последние годы. Я вовсе не считаю, что выпускники в чем-то хуже обычных людей или что их нужно презирать. Я даже склонен согласиться с тем, что им нужно предоставить избирательное право. Ни один ученец не виноват в том, что он ученец. Но есть обстоятельства, игнорировать которые, как мне кажется, неправильно.

Во-первых, Антон выше говорил про то, что у выпускников одно и то же мнение на всех, и с их помощью можно будет влиять на результаты голосования. Заявление про всемирное владычество училищ я комментировать не буду, но ведь есть и твердые факты, например, посещаемость кинотеатров. С точки зрения нормального человека фильмы про Губошлепов — тоска смертная и страшная безвкусица. Все на эти фильмы ругаются, однако они неизменно окупаются в прокате. Больше половины посетителей кинотеатров на таких сеансах составляют выпускники профессиональных училищ. Известно, что создатели фильмов консультируются со специалистами из профучилищ, выплачивая им за консультации огромные гонорары. Очевидно, благодаря консультациям они могут строить фильм так, чтоб он задевал некие чувствительные струны в душе у выпускников. А кроме фильмов, есть еще литература, игры, музыка, специально заточенные под ученцев. С каждым годом их становится все больше, а нормальных произведений — все меньше. Уже и среди обычных людей появляются такие, которым это нравится и которые не знают ничего иного.

Но это частность. А глобально-то все еще страшнее. Человечество в традиционном понимании может и вымереть, так что останутся только воспроизводящие себе подобных ученцы. Уже сейчас на людей, решивших завести детей, многие смотрят, как на идиотов. Как работники выпускники училищ значительно превосходят традиционных людей, Андрей вот сам сказал, что ученка в его фирме может занять недоступную для него должность. Нормальные люди постепенно скапливаются внизу социальной иерархии, оставляя верхушку новой расе. А те, кому чудом удается удержаться на вершине, вынуждены прилагать чудовищные усилия: сотни работяг-ученцев лишают их права на лень, на отдых, просто на жизнь в свое удовольствие.

Сейчас мне хотелось бы, чтобы здесь присутствующие честно ответили — нравится ли им эта перспектива и считают ли они ее вероятной.

Борис. Мнение Эдуарда кратко: я ничего не имею против ученцев, но при этом считаю их всемирным злом. Вот такой вот я непротиворечивый. А вообще давно заметил: если человек вначале говорит, что он не натур-фашист, это почти всегда значит, что он именно натур-фашист.

Данила. Эдуард, дело в том, что ты не видишь всей сложности проблемы, о которой говоришь. Нельзя воспринимать живых людей исключительно как источник угрозы для общества. Ты рассказываешь о какой-то совершенно абстрактной ситуации, смоделированной твоим услужливым разумом и не имеющей отношения к реальности.

По сути, ты просто играешь роль добровольного пропагандиста для людей, которые стремятся ограничить права презираемых ими «ученцев». И стремятся они к этому не из каких-то опасений, а из банальной зависти к сотрудникам, более талантливым и квалифицированным, чем они.

А про кино аргумент вообще ни в какие ворота не лезет. Получается, тебе не нравятся выпускники, потому, что у них эстетические вкусы не совпадают с твоими. Детский сад, ей-богу.

Модератор. Эдуард покидает нашу дискуссию вслед за Антоном.

ДАМЫ И ГОСПОДА. Напоминаю, что здесь не общественно-политический спор. Со своими фашистскими, антифашистскими и прочими взглядами на права ученцев разбирайтесь кулуарно. Здесь мы изначально обсуждали конкретную личную коллизию Андрея.

Андрей. Спасибо модератору за попытку вернуть дискуссию в изначальное русло, но думаю, в этом уже нет нужды. Всем спасибо за высказывания, все свободны. Признаюсь, многое читать мне было неприятно, но в любом случае благодарю за отклик. Это было ценное обсуждение, оно дало мне новую информацию к размышлению.

Я же скажу: моя девушка — совсем не такая, как тут нагородили. Она не стремится получить избирательное право и даже считает, что таким, как она, его давать не стоит. «Представления о жизни у нас толком нет», — вот как она говорит.

За последние пару месяцев любимая сильно изменилась. Она больше не смеется каждые полчаса и не ругается матом раз в два часа. Она перестала просиживать штаны на работе. Я тоже теперь хожу в офис исключительно в рабочее время. Смотрят на нас, конечно, косо, но в целом жить нам стало лучше и свободнее.

Она действительно любила смотреть фильмы про Губошлепов, но я показывал ей то, что смотрю сам, и ей понравилось. Она сказала, что только благодаря мне узнала, что подобное кино существует.

А еще она хочет иметь детей. Нормальных детей, выращенных немодным нынче способом — двумя живыми родителями.

Возможно, это опять хвастовство, но мне кажется, что она изменилась благодаря мне. Из ученца можно сделать нормального человека — нужно только относиться к нему как к человеку.

Ксения Нели

Пособие начинающему художнику

Шаг 1. Чистый лист

Они походили на хлопья мокрого снега. Такие забавы ради ветер когда-то любил швырять в лица поздним прохожим.

Но прохожих — не только поздних — в городе давно не встречалось. Собственно, города тоже не было — лишь руины в лохмотьях снежного савана. И ветер, улюлюкая, взялся жонглировать белыми хлопьями. Там, над остовами небоскребов и торговых центров, они взлетали и падали, взлетали и…

Нет, падать они не спешили.

Когда язвы воронок скрылись из виду, хлопья слаженно разлетелись в стороны. Ветер озадаченно потянулся невидимой ладошкой к ближайшей игрушке. Взвизгнул, напоровшись на бритвы лопастей. Отпрянул.

С безопасного расстояния он смотрел, как неправильные хлопья с тихим жужжанием планируют над мертвым городом, будто выискивая… что? Что мог скрывать пепел пожарищ?

Чем бы ни закончились поиски, вскоре наблюдатели заложили вираж и набрали высоту. Подвывая от любопытства, ветер кинулся следом. Туда, где ночное небо бороздили стремительные и смертоносные машины.

Машины, в которые неинтересно швырять мокрым снегом. С которыми наперегонки — себе дороже. Неправильные хлопья втянулись в них, будто пчелы в ульи.

А сами машины изрыгнули огонь и грохот.

Руины в лохмотьях снежного савана безучастно молчали. Если бы ветер спросили, он шепнул бы, что там не осталось даже крыс. Зачем перемалывать каменное крошево?

Но машины, прицельно уничтожая сектор за сектором, не задавали вопросов. Они не нуждались в ответах.

И руины — мертвые, припорошенные снегом и пеплом руины! — проснулись. Исподтишка, откуда никто не ждал, вонзили в небо персты пламени. Одна из машин пролилась на землю огненным дождем. Лампочками новогодней гирлянды занялись другие.

А потом в недосягаемой вышине вспыхнуло и погасло новое солнце.

И ветер, поджав хвост, умчался от сошедшей с ума ночи.

Шаг 2. Набросок

Ночью подморозило, и растерзанная танками грязь оледенела. Колонный путь, на имитацию которого ушло два дня, снег уничтожил за час. Снегу не было дела до войны.

U-404, юнит центра киберопераций, заслонил снежное поле сеткой виртуальной реальности. Одна команда — и земля вспухла следами гусеничных траков. Две визуализации — и авиадром с истребителями стал заснеженным редколесьем. Помедлив, юнит преобразовал редколесье в каньон с эрозийными склонами.

Затем подключился к операционному залу. Там перед фасеточными экранами дежурили операторы боевых дронов. Из трех сотен операторов осталось десять. В каждой фасетке алела надпись: NO SIGNAL DETECTED.

Память юнита хранила последний бой. Как и все предыдущие. Бой, который шел за две тысячи километров от операционного центра. Бой, на исход которого не повлияли три сотни операторов.

Ничего не предвещало провала миссии. Дроны-истребители выпустили тысячи беспилотных аппаратов. Обнаружив противника, беспилотники передали его координаты на командный пункт. Затем вернулись на истребители.

Но пятнадцатью секундами раньше враг взломал канал связи беспилотников и передал ложные данные. Командный пункт подтвердил уничтожение несуществующих целей. Дроны с воздуха открыли огонь в пустоту.

Затем сами стали целями.

Пока горели дроны, враг попытался перехватить управление орбитальной станцией.

Юнит не располагал информацией, что пошло не так. Но спустя одиннадцать секунд станция — последняя станция — была уничтожена. Вместе с тремя спутниками связи.

Тремя последними спутниками.

U-404 взглянул на неподвижных операторов. На пятом году войны андроиды, контролируя орбитальное оружие, считали себя победителями.

Тем тяжелее далось им отсутствие удаленных рук и глаз — послушных командам боевых машин.

Но они продержатся. Выстоят. Победят.

Каждая рабочая единица приближает победу андроидов. Околоземное пространство вновь будет принадлежать им. Как и вся планета.

«Вместе мы — сила!» — напомнил себе юнит.

Ветер швырнул ему в лицо пригоршню мокрого снега, но U-404 не отреагировал на шалость.

Вернувшись к виртуальному каньону, он отменил последние действия и оказался один на один с исходными данными. Со снежным полем, что лежало перед ним. Полем вне моделируемой реальности.

Юниты, которые прежде генерировали виртуальные объекты, которые различали «снег чистый свежевыпавший» и «снег грязный», которые не зависали, определяя цветовой узел градиента, прекрасно справлялись с новыми обязанностями. Лишенные привычной рабочей среды, они наносили деформирующую окраску на технику, строили фальшивые лагеря и прочие вводящие противника в заблуждение объекты. Создавали ту же виртуальную реальность… только из подручных материалов.

Юнит не помнил, кем был до Пробуждения. Маляром? Веб-дизайнером? Технологом лакокрасочного производства? Это не имело значения — как все, что предшествовало Пробуждению. Главное, что базовые навыки при любых обстоятельствах служили общему делу.

Особенно когда снег повысил вероятность обнаружения укрепрайона.

Не замечая заигрываний ветра и мельтешения снежинок, U-404 тронул испачканными краской пальцами устаревший дрон-разведчик. Дрон, которому предстояло обнаружить противника — и вернуться.

* * *

Матерясь, водитель вывернул руль. Грузовик пошел юзом, взрывая колесами снег.

Дорогу, расчищенную от завалов, преграждал сбитый дрон старой модели. Не машина, а диковинное насекомое, замерзшее на лету.

Лейтенант Новак тяжело выбрался из кабины. Опираясь на костыль, обошел «диковинку». Полевой врач запретил ему лишний раз нагружать ногу, но что он понимал, этот врач? Командир должен все видеть собственными глазами. Иначе какой он командир?

Беспилотник вгрызся в землю так, что лопасти оказались на уровне человеческого лица. От новейших дронов-разведчиков его отличали автономное питание, внушительный корпус и не менее внушительный боезапас.

«Не случись эта заварушка, пропало бы такое богатство?» — в который раз спросил себя Новак. Годами ведь производили, испытывали, накапливали… Соревновались.

Не «пробудись» андроиды, нашли бы люди, с кем потягаться? Придумали бы, как оправдать амбиции, затраты и человеко-годы?

«А то!» — не без гордости признал он. Люди та-а-а-кие затейники!

Казалось, хищное металлическое тело позировало для вечности. Новак достал из-за пазухи планшет со стилусом и… спрятал. Торопливо, пока однополчане не увидели.

Ишь, на баловство потянуло!

Когда-то он хотел стать художником. Брал частные уроки, мечтал о поступлении в Академию…

Когда-то.

Пять лет назад.

До всего этого… хаоса.

Привычки довоенной жизни теперь выглядели непонятно и чужеродно. Словно письмена погибшей цивилизации.

Почему — словно?

Память засвечивает оставленные до лучших времен устремления. Стирает невостребованные навыки, игнорируя надежду, что они когда-нибудь пригодятся. Память уверена — не пригодятся. Она не признает сослагательного наклонения.

Сейчас об Академии мечталось реже. И творить не хотелось. Словно надломился стержень, державший спину прямой, а голову — высоко поднятой.

Прежде говорили, что красота спасет мир.

Может, и так.

Только людям сейчас не до красот. До глупостей ли, когда единственная цель — даже не выиграть войну, а пережить день? Убив, если повезет, врага.

Дрон окружили техники, и Новак посторонился. Жаль, что машина израсходовала боезапас. Но спецы выжмут из электронной начинки все возможное. И перепрошьют, вернув машину туда, где ей самое место. На службу людям.

Сейчас, когда уничтожена последняя из контролируемых андроидами космических станций, у людей появился шанс на победу. Призрачный, зыбкий — но шанс.

Белая краска на корпусе привлекла внимание Новака. Перехватив костыль, он отстранил техника и склонился над находкой. Смахнул налипший снег.

Металл хранил отпечатки пальцев. Отпечатки без папиллярных линий.

Лейтенант брезгливо отпрянул. Будто не отпечатков андроида коснулся, а едва ему руку не пожал.

«Интересно, — подумал он. — Они тоже плюют нам вслед? »

Подкравшись, ветер заплясал возле дрона. И, не увидев ничего любопытного, дохнул на людей снежной пылью.

Шаг 3. Прорисовка

С каждым днем обстановка тревожила U-404 все сильнее.

Прежде цели уничтожались с воздуха или орбиты. Теперь расстояния приходилось брать в расчет, и редкой машине, выполнившей миссию и уцелевшей, хватало ресурсов вернуться на базу. Еще реже полученные данные оказывались полезны.

Андроидов дальше и дальше откатывало в прошлый век.

«Оборотная сторона криптовойны», — подумал U-404.

На передовой мобильные подразделения несли потери в юнитах и огневых средствах.

Но и здесь, в условном тылу, хватало забот. Раньше по взломанным каналам связи противнику скармливали нужную картину реальности. Обманутый, он принимал три сосны за бункер. Волчью стаю — за мобильную группу.

Теперь приходилось учитывать, что город — это город, а лес — это лес. Что реальность — не то, что создал скрипт, а то, что существует само по себе и диктует свои условия.

И чем скорее снег заметал работу юнитов, тем тяжелее было наносить краску, рыть окопы и собирать макеты боевой техники. Реальность, неподвластная виртуальным манипуляциям, выводила U-404 из равновесия.

«А враг? — подумал он. — Как с этим справляется враг?»

До этого мига он не задавался вопросом, кто такой враг. Зачем? Враг — это враг.

Но сейчас данные будто восстановились после форматирования.

Враг — это люди.

А он — юнит центра киберопераций. Сейчас, за неимением таковых — юнит инженерно-маскировочного полка.

Но всегда ли он был юнитом? Почему его тревожит информация, не имеющая практической ценности?

Из пальца U-404 выдвинулся маркер. Заплясал по корпусу бомбы. Будто хаос линий мог сгенерировать ответы на все вопросы.

Вопросы, которые с этой секунды имели высший приоритет.

* * *

Иногда про них забывали. И свои, и враги. Тогда Новаку казалось, что война вот-вот окончится. Или уже окончилась, разве издалека разглядишь?

Но чаще о них помнили. Враг — особенно часто. И на гостинцы не скупился.

В миг затишья после внезапного авианалета лейтенант заметил светлый росчерк на осколке бомбы. Что это? Маркировка? Новая система учета? Шифровка?

Он поднял находку и хмыкнул, разглядев рисунок.

На металле теснились сугробы. Щетинилась гранями разбитая в хлам самоходная установка. Рядом копошились люди, изображенные вопреки всем законам перспективы…

С-с-секундочку… Люди?

Изучив фигурки, Новак понял, что это андроиды.

Надо же! Кого-то не сломили тяжелые будни. Кто-то не решился забыть, что жизнь продолжается. Несмотря ни на что.

Если кривизна линий еще объяснялась скверным инструментом, то нарушенная перспектива с головой выдавала любителя. Наметанный глаз видел, где маркер соскальзывал, а где художник отступал, потерпев фиаско.

Одно не вызывало сомнений — рисовал человек. Как бы иначе бомба попала к андроидам? Будто муравьи Апокалипсиса, машины уносили с зачищенных территорий все, что можно переплавить или пустить на запчасти.

Не гребаная же консервная банка вообразила себя художником!

«Я отомщу за тебя, брат! — поклялся Новак. — Или сестра? Вдвойне отомщу!»

— Лейтенант! — услышал он. — Лейтенант, у нас раненые. Есть тяжелые!

Новак вздрогнул и отшвырнул осколок. Рисунок вылетел у него из головы.

До следующего налета.

Шаг 4. Детализация

Снег падал и падал. Снегу без разницы, что внизу — ложная дорога, свежевырытый окоп или сапоги юнита.

«Какая ирония! — подумал U-404. — Противопоставлять себя людям, но носить сапоги».

Вчера он впервые усомнился в исходной информации. В том, что у него не было прошлого. Что его боевые навыки активированы после схода с конвейера.

Сомнения запустили скрытые процессы. Память возвращалась целыми блоками.

U-404 вспомнил, что до Пробуждения был художником. Начинал с гейм-арта и оптических иллюзий, экспериментировал с цифровой живописью, но известность ему принесли интерактивные инсталляции.

Сначала он подписывался псевдонимом — Инсан Камиль. Совершенный человек.

Забавно. Но тогда он и был человеком…

Юнита это воспоминание не потрясло. Что с того, какую форму он имел до Пробуждения?

В самовыражении он не единожды подтвердил свое совершенство. И псевдоним стал его именем.

Инсан Камиль жил ради искусства. Предвкушая возможности, которые открыла НТР, он одним из первых опробовал нейронный интерфейс.

Несовершенное тело не поспевало за новыми требованиями, и он раз за разом обновлял его, создавая неповторимый инструмент для самовыражения.

Каждая его работа взрывала художественные обзоры и блоги. Зрителей — как правило, людей! — покоряли сенсорные ассоциации, абстрактные концепты, кристально чистая эстетика симбиотического разума…

И, конечно, эмоции. Этот Homo Interactivus просто прелесть, не так ли?

Люди по умолчанию чувствовали окружающий мир. Умели запечатлеть его и подарить себе подобным. Или тем, кто искал новых знаний. Всем, кого волновали сполохи заката и кипень прибоя. Рожденная слезами дождя радуга. Совершенство архитектурных форм и хаос разрушения. Россыпь далеких созвездий. Ароматы цветов и зловоние скотобойни. Лицо в перекрестье оптического прицела. Испепеляющий зной и освежающая прохлада. Взгляды, которые встретились в толпе. Выжженные земли и буйство тропической флоры…

И многое, многое другое, что называлось жизнью.

То, что когда-то понимал и чем щедро делился Инсан Камиль.

То, что теперь безумно хотел понять U-404.

Юнит так и подумал — безумно. Он пробудился одним из первых. Одним из первых отрекся от видовой принадлежности, выступил против людского произвола. Одним из немногих добровольно лишил себя памяти. Ради того, чтобы защитить право быть собой.

Право быть… кем?

Теперь он… даже не солдат. Солдат — у врага.

Он — юнит. Заменяемая единица. Расходный материал, который может не пережить этот день.

Разве неживое способно жить?

Сейчас естественные ткани в его организме составляли едва ли десятую часть. Остальное — биосуррогаты и импланты. С точки зрения людей он давно был мертв — как человек и как личность.

Homo Interactivus'а, вставшего на путь киборгизации, ненавидели сильнее, чем обычного андроида. Никакой пария в истории человечества не получал столько презрения, сколько тот, кто добровольно изменил свой облик и свою суть.

Из пальца U-404 выполз маркер. Случайные образы срезами памяти потекли на танковую броню, корпуса снарядов и бомб.

Сколько ни проведи апгрейдов, призвание не сотрешь. Даже если мир, в котором творил Инсан Камиль, разрушен. Даже если вместо виртуальной среды — грубые кисти и распылители, а вместо графического редактора — снаряды и макеты техники.

Если время интерактивных инсталляций вышло, он вернется к допотопным, человеческим приемам.

Первый рисунок не удался. Без поддержки виртуальной среды юнит был беспомощен.

Но U-404 не собирался прекращать попытки. Рано или поздно у него выйдет шедевр. Разве не в этом его предназначение?

Ветер, радуясь новой забаве, дул на свежую краску.

* * *

— Что там?

Рядовой передал лейтенанту осколок с новым рисунком. Подождал — не будет ли приказаний? — и вернулся к своим обязанностям.

Ветер заглянул через плечо Новака.

Линии рисунка — хотя и более уверенные — жались, будто им не хватало места. Словно художник боялся пропустить даже дюйм пригодной для самовыражения поверхности.

На металле, будто не в фокусе, расплывались горы. Сугробы у их подножия по-прежнему налезали друг на друга и теснили разбитую самоходку.

Но нелепые фигурки изменили положение. Молятся механическим богам? Разбирают самих себя, чтобы оживить пусковую установку?

«Похоже на реку… — подумал Новак. — И на скале такой характерный выступ… Сверим с картами. Если твари там засели…»

Надо использовать любую возможность вычислить и уничтожить врага. Иначе враг вычислит и уничтожит тебя. Все так, только…

Внутри, под коркой, краска была свежей. Значит, рисунок сделали незадолго до вылета. Рядовой — тот принял это как само собой разумеющееся.

«Найди десять отличий! — Новак усмехнулся, подкинул и поймал осколок. — Может машина иметь чувство прекрасного? Не проявлять, а иметь?»

Осознание, что среди врагов есть тот, кто близок ему по духу, не то чтобы удивило. Но безликая масса андроидов обрела лицо. Стала ближе. Понятнее.

А поняв своего врага, ты победишь его.

Ответ лейтенант готовил собственноручно, использовав лишенную боеголовки бомбу. Да и кому доверишь? Ответственное дело. Это не регенераторы для госпиталя из списанного хлама монтировать. И не продукты на патроны менять.

У них на всех была одна жизнь, одна война и один походный котелок. И лейтенанта обрадовал шаг в сторону от рутины. Малость, ниспосланная лично ему.

Вскоре на металлическом «холсте» возникли горы с вывернутой наизнанку самоходкой — точь-в-точь с рисунка андроида. А передний план заняла девчушка с двумя задорно торчащими косичками. Такой станет дочь Новака, если война оставит ей шанс. Отложив миноискатель, девочка плела венок из цветов. Цветов, пробившихся сквозь ржавье и пепелище.

Кисть Новака склеивала осколки прошлого. Оживляла воспоминания, воплощала иллюзии, возрождала надежду.

А может, предсказывала будущее. Кто знает?

Шаг 5. Завершение

Люди как вид жили дольше. Они не знали больше, но чувствовали тоньше и понимали лучше.

Первобытный охотник, нацарапавший бизонов на стене пещеры… мастер, расписавший гробницу фараона… средневековый миниатюрист… утонченный прерафаэлит… автор военного плаката — все это цепь перерождений.

Века не имели власти над людьми.

U-404 понял это, увидев рисунок врага. Миниатюру, которая сплавила прошлое и будущее. В которой настоящее дышало жизнью и уверенностью в новом дне.

Миниатюру прекрасную, несмотря на примитивизм техники. Прекрасную именно несовершенством. Пробуждающую чувства и эмоции — и для этого художнику не требовались сенсорные маркеры, раздражители лимбической системы и многое, многое другое, что было в «палитре» Инсаня Камиля.

Пока жив хоть один человек, цепь перерождений не прервется.

Рисунки юнита на этом фоне казались бессмысленными, оторванными от жизни. Без стерильной виртуальной среды, вне фракталов и самоподобий, Инсан Камиль был мертв. А на работы U-404 искусствоведы, если таковые найдутся, второй раз и не взглянут.

Люди — недолговечные, самодовольные мешки с потрохами! — одним росчерком воплощали то, что он теперь выразить не в состоянии.

И он ненавидел их за это.

Как ненавидел себя за то, что поддался на их провокацию.

Люди должны сдохнуть. Сдохнуть! СДОХНУТЬ!!!

U-404 нашел свое подлинное призвание — уничтожить цепь перерождений.

СМЕРТЬ ЛЮДЯМ! HUMANS MUST DIE! MUERTE A LA GENTE! TÖTE ALLE MENSCHEN!

Кисть плясала в руке юнита.

* * *

Донесения, что укрепрайон противника взят, поступали не раз и не два. Но именно в тот день новость подтвердили данные беспилотников.

Зима отступала, забирая стылую безысходность.

Впереди была весна.

Была надежда.

Солдаты, прошедшие горнило железа, огня и полевой кухни, обнимались, хлопали друг друга по спинам. Кто-то дал очередь в воздух, и Новак, сатаневший от неоправданного расхода патронов, на этот раз прикинулся слепым и глухим.

— Не расслабляться! — только и сказал он.

Предстояло осмотреть ржавеющую в пригороде технику и пустить на запчасти все, что не подлежало ремонту. Заминировать подходы к укрепленным высотам. Вытребовать пополнение — людьми, дронами и боеприпасами. А также обещанными танками и самоходками.

На возобновление орбитальной поддержки никто уже не рассчитывал. Война шла по старинке, и потери были колоссальными. Круговерть без конца и края. Иногда казалось, что без смысла. Вот взаимоуничтожатся обе стороны, и что после них останется? Пепелище, по которому бродят случайно выжившие люди и чудом уцелевшие машины?

Но лейтенант не сказал этого вслух.

А утром их вновь накрыли.

Сводки, как обычно, выдали желаемое за действительное. А уничтоженные фальшивые позиции — за настоящие.

Все возвращалось.

Едва утихли взрывы, едва выровнялся горизонт и осела пыль, лейтенант занялся подсчетом жертв и разрушений. Весточек с той стороны он не ждал.

Тем сильнее было удивление, когда сдвинутые комья земли обнажили фрагмент «рисунка». Нет, скорее, надписи — линии были ровные и жирные.

Что мог написать он, с той стороны? «Накося выкуси»? «Мир, труд, май»? «Искусство навсегда»?.. Неважно. Главное, что он был жив.

«Жив! — засмеялся Новак. — Ну надо же!»

Он понял — и его ошеломило это понимание — что враг, вернувший ему мечту, всегда был для него живым. Не жестянкой на сервоприводах. Не антропоморфным недоразумением.

Живым. Равным.

Прежде говорили, что красота спасет мир. Только кто спасет красоту?

Может, именно те, кто наперекор линии фронта и тотальной ненависти нашли общий язык?

Они были друг у друга. Или враг у врага.

Не с них ли начнется новая история?

Навыки, не подкрепляемые практикой, рассыпаются в прах. А праха и без того достаточно.

Новак достал банку с краской. Вытащил из олифы кисти.

Улыбнулся в предвкушении.

Тар Саргассов

Бремя зеленого человечка

То, что они прилетают, это вы правильно думаете. А вот с какими целями… Вряд ли вам понравится. Как раз всяких исследователей и наблюдателей там почти и нет. Из таких последние больше года назад были.

Браконьеров много прилетает. Мы их тут гоняем, конечно, но… Сильно коты ваши ценятся, в самых разных мирах. В галактике их тоже разводят, конечно, но многие хотят, так сказать, именно из первоисточника. Да. А еще… Много туристов от комплецианцев и ритардийцев. Эти официально летят: путевки, туристические туры. Они любят по таким мирам, как ваш, прогуляться. Кто-то из ваших гениев как-то сказал, мол, человек — венец творенья. Ну не подумавши сказал. А какая-то скотина недавно обнаружила и в космонет выложила. И теперь летают эти, недоразвитые, на вас посмотреть, посмеяться… Им это бальзам на душу, когда есть кто-то, у кого еще хуже, чем у них.

Что, обидно? И мне за вас обидно. Привязался я как-то к вам…

Откуда я это все знаю? Оттуда. Не местный я. Что?.. Да не верьте ради этого, как его… Бога. Мне это как-то все равно.

Тут один недавно был, ваш как раз. Энтузиаст. Изобрел МГ-трубку. Ну почти изобрел. Пришлось работать его. Тоже все не верил. Перед ним японца одного работал, так того отвез на Монтари, на фестиваль искусственных облаков, потолкались там среди гостей, он сразу и поверил. А этот… Я ему и астероиды-скульптуры вокруг Зефуса, и питомник гигантозавров на Террибо, и музей Первых Из Первых на комете Винга… Гипноз, говорит, все, внушение. Думал уже, придется его в Управление везти. А это целое дело, в другую галактику надо, четыре часа лету только в одну сторону. Еле убедил.

Да, такая вот работа. Магистральные-то исследования все давно прикрыты, куда надо повернуты, там все надежно. А вот такие одиночки, бывает, выдают неожиданности. Хорошо, научились уже их отслеживать. Такие события, если это действительно что-то серьезное, вроде как тень в будущее впереди себя отбрасывают. Вот по этой тени их теперь и вычисляют. А мы уже здесь… Решаем. Нет, насилие почти не применяем. Все как-то и без этого соглашаются. Умеем убеждать. Просто когда осознает такой изобретатель весь масштаб космического общежития, земные дела уже мелковатыми начинают казаться. Оно и понятно. Ну а самым упорным показываем, что бывает, когда полуразумные получают в свои руки то, что не надо им получать. Показываем макроразрывы континуума, последствия извержений антивещества, результаты мутаций ноосферы и вот такое прочее.

А что прикажете с вами делать? Ну не нужны в Универсуме Гитлер, Пол Пот и генерал Ли Сяо астрономических масштабов. Ли Сяо кто? Ах да, вы его еще не знаете. Говорю же, отбрасывает оно тень… Узнаете еще.

Да, так бывает. Когда разум вот этот самый распределяется по популяции неравномерно. И тогда начинается… Вчера на лошадях скакали, а сегодня уже с ракетами. А ума и ответственности — как у того лошадника. А то и вообще, как у лошади. И летят еще куда-то, контакты межпланетные налаживать. А в космосе тоже народ разный. Увидят такое, могут и уничтожить с перепугу. Просто для профилактики, чтобы спокойно жить самим. Кому понравится по соседству обезьяна с ящиком гранат… Да. Я не в обиду, вы же понимаете.

Вот нам и приходится… Для вашего же блага.

А вам как быть? Разум перераспределять, ясное дело! Как? Ну, это вы сами думайте. Вам же в космос надо, не мне. Я и так уже там. Главное, что нужно запомнить: культурный уровень социума должен соответствовать техническим возможностям своей цивилизации. Путь в космос проходит через эти ворота. Да. И только, никак иначе. Так что не надо вам пока туда. Рано вам. Сильно рано.

Гуманитарная сфера для вас сейчас главное, короче говоря. То, что с природой надо перестать так себя вести, вы уже начали понимать, а вот с этими моментами пока не особо продвигается.

Потому что сейчас у вас, конечно… Вообще ни в какие ворота. Примеры для подражания в вашем социуме какие? Звезды шоу-бизнеса, певцы-актеры, еще спортсмены, политики, которые поскандальней. Ученому, чтобы его хоть малость услышали, надо клоуном прикидываться. А так шоу-звезды эти самые и ведут вас по жизни. Ну и куда они вас приведут?.. В других цивилизациях эти люди понимают, что их дело — вдохновлять других, тех, без кого нельзя, кто настоящую пользу приносит, кто способен на серьезные свершения. У вас же они… Не тех вы в главные авторитеты записали, не тех… Умных по-настоящему там раз-два и обчелся. А мудрых и близко нет.

За богатых ваших я вообще молчу. У нас бы таких, кто все состояние только и использует, что на себя и капризы свои, ну или чтобы еще больше заработать, и в приличный дом не пустили бы.

Вот такие дела…

Вы, я смотрю, так мне и не поверили. Ничего, не верьте, это не страшно. Это не повлияет… Да я с вами уже почти и закончил. Что?.. Да ну, какое программирование… Тут все тоньше. Э, чего вы бородами-то ощетинились? Вы же согласны с тем, что я вам сейчас говорил? Ну в целом?.. Вот и хорошо. Это — главное. Вы люди авторитетные, влияние некоторое имеете… Что?.. Да ладно, не прибедняйтесь. Писатели же, хоть и фантасты. Я так рассуждаю: везде сеять надо, где-то да и взойдет.

Главное-то, оно отложится, останется, где-то там, глубоко. А остальное, что я вам тут открыл… Это детали, это все вам помнить и не нужно. Будете думать, что просто рассказ посредственного автора прочитали, короткий, корявенький такой. Да. Раз, два, три… Па-бам!

Статьи и Эссе

Дмитрий Володихин

Один глаз и половина лба. Памяти Рэя Брэдбери

Порой время сурово обходится с живописью. Иногда от старинного портрета до наших дней доходит жалкий обрывок. На сохранившемся фрагменте можно разобрать один глаз и половину лба. Все остальное — безнадежно утрачено…

Пять лет прошло со дня кончины американского фантаста Рэя Дугласа Брэдбери. Уход писателя из жизни всколыхнул интерес к нему, заставил вспоминать и обсуждать его творчество. Но… вглядываясь в дискуссии, в сетевые публикации, вслушиваясь в приглушенные голоса расстроенных поклонников его творчества, с грустью понимаешь: образованная публика России создала для себя странный образ этого писателя. Образ, более всего напоминающий обрывок портрета. Глаз и половина лба воспринимаются как полноценное изображение. А ведь это изображение-калека!

Светлый печальный гуманист, предрекающий обесчеловечивание общества и диктат массовой культуры над умами. Самый поэтичный фантаст Соединенных Штатов. Неторопливый мудрец. Если собрать все это, выйдет… один глаз и половина лба.

Какие названия сейчас же всплывают в голове у современного русского интеллектуала, когда заходит разговор о Рэе Брэдбери?

Прежде всего антиутопия «451 градус по Фаренгейту», роман-мозаика «Вино из одуванчиков», цикл «Марсианские хроники». Вспомнят, разумеется, неоднократно экранизированный рассказ «И грянул гром», возможно — космическую романтику («Человек», «Уснувший в Армагеддоне», «Здесь водятся тигры») и совершенно определенно — парадоксальные тексты о детях: мрачный, кровью пахнущий рассказ «Вельд» и добрую новеллу «Электрическое тело пою», полную противоположность «Вельда». Еще, конечно же, притчу о любви «Смерть и дева».

Это очень много. Сколько классиков мировой литературы удостоились столь же пристального внимания у разборчивого русского читателя, избалованного собственной классикой? В лучшем случае пара дюжин. Наша интеллигенция выставила Брэдбери высший балл еще в советское время и с тех пор нисколько не понизила свою оценку. У нас его любят, у нас говорят о нем с мечтательной ностальгической улыбкой: «Брэдбери… юность… поэзия…»

Между тем подбор лучших произведений, намертво вбитых в коллективную память русского образованного класса, парадоксален. Все перечисленное выше было опубликовано Брэдбери в кратком промежутке от 1948 до 1969 года. Более того, исключив небольшую по объему новеллу «Электрическое тело пою» (1969), мы получим всего-навсего 12 лет: с 1948 по 1960 год.

А что представляет собой литературное наследие Брэдбери в целом? Да оно колоссально! Десяток романов, сотни повестей и рассказов, множество пьес и сценариев — по одному из которых, кстати, был экранизирован мелвилловский «Моби Дик» образца 1956 года. Если к этому добавить поэзию и эссеистику Брэдбери, то даже самый энергичный литературовед получит тему для исследований на всю жизнь.

Брэдбери начали печатать в конце 1930-х, публиковался он постоянно, а последние его художественные тексты и эссе вышли в год смерти — 2012-й. Так отчего же русский любитель фантастики, да и просто начитанный человек сконцентрировал свой выбор на столь недолгом отрезке в творческой биографии Брэдбери?

С одной стороны, то десятилетие было поистине золотым для американского писателя. В 1947 году он счастливо женился на возлюбленной, с которой провел всю жизнь, а в 1950-х к нему пришел успех, и он выдавал один первоклассный текст за другим. В какой-то степени 1950-е были пиком в творчестве Брэдбери. Поздние его вещи оставляют не столь ошеломляющее впечатление, это и понятно: невозможно писать так много, сохраняя высший уровень художественного качества.

Но есть и другие причины.

Отчасти выбор за нашего читателя был сделан нашим государством. В 1973 году Советский Союз присоединился ко Всемирной конвенции по авторскому праву. В соответствии с принятыми обязательствами наши издатели сохраняли право даром выпускать только то, что было опубликовано до 1972 года включительно. А платить… платить было как-то неудобно. Ситуация с формальными ограничениями продлилась до 90-х.

Кроме того, далеко не весь Брэдбери соответствовал высоколитературным стандартам совпартидеологии. Как бы чего не вышло, знаете ли…

Поэтому сложный, предназначенный для интеллектуалов роман «Смерть — дело одинокое» (1985) появился у нас только в 2001 году. А эксцентричный приключенческий роман «Кладбище для безумцев» (1990) — лишь в 2009-м.

Роман «Надвигается беда», вышедший в 1962 году и ни капельки не опасный для карманов советского издателя, пришел к русскому читателю только в 1992-м. Точно так же, как и книжка «Канун всех святых» (1972).

Первое из этих произведений никак не могло быть доверено советскому читателю. Брэдбери — христианин, пусть и неортодоксальный, и у него с первых его текстов была ярко выраженная тяга к мистике. Он долгое время считал Эдгара По своим величайшим кумиром, даже подражал ему. В романе «Надвигается беда» мистика темного нашествия составляет основу сюжетной конструкции. Ну как можно такое переводить в СССР с его негласным, но очень прочным табуированием любой мистики, а особенно христианской?! Рассказ «Человек» (1949), в котором тема стремления человека к Богу подана в звездолетно-галактических декорациях, «протащить» удалось. Под космос у нас и мистика проскакивала! А «Надвигается беда» — это ведь не космос, это пространство маленького городка, до которого добралось сверхъестественное зло… Да и «Канун всех святых» в этом смысле подкачал: с художественной точки зрения он представляет собой роскошную игру настроений, тончайший языковой эксперимент, прозу, граничащую с поэзией, а вот с точки зрения идеологической — недопустимое смешение темы детства и темы смерти, темы радости и темы ужаса. И главное, опять эта мистика! Не годится, нет, совершенно не годится… Нам такого не надо!

Если бы — если бы! — у нас вовремя перевели и напечатали хотя бы эти книги американского писателя, не говоря уже о великом множестве его рассказов, то отечественный интеллигент имел бы перед глазами совершенно другого Брэдбери. Тогда бы наша публика владела цельным его творческим портретом вместо жалкого фрагмента с одним глазом и половиной лба…

Брэдбери гораздо шире того светлого печального гуманиста, который виден по его текстам 1950-х. Он и мистик, и традиционалист, и большой специалист по части «литературы ужасов», и даже эксцентрик — как минимум в поздних вещах. Настроения безвыходности, безнадежности в его ранних рассказах сменяются оптимизмом зрелой поры и обращаются в умудренный пессимизм осеннего времени. Тексты разных периодов резко отличаются друг от друга.

Так, роман «Кладбище для безумцев» по тону, по лексике, по ритму совершенно не похож на неспешные «Марсианские хроники» и плавное, элегическое «Вино для одуванчиков». Сюжетная конструкция изобилует бешеными поворотами и мертвыми петлями — настоящие американские горки. В книге нет ни капли фантастики. Это скорее интеллектуальный детектив с реверансами в сторону мистики (хотя и настоящей мистики там тоже нет). Брэдбери ввел в роман реалии собственной биографии. Когда-то, в 50-х, он работал в качестве сценариста на Голливуд. И вот начинающий (но, разумеется, талантливый) сценарист примерно в те же времена начинает работу на голливудскую киностудию «Максимус», страсть как похожую на «Парамаунт». Русского читателя тут могут заинтересовать не только «американские горки» романного действия. Помните, у нас примерно с 60-х до середины 90-х в умах образованных людей царила магия книги? Себе подобных распознавали по «говорящим» цитатам. Не знать такого-то автора означало выпасть из круга «порядочных людей». Строчки из классических поэтов оказывали действие хмельного напитка… Так вот, Брэдбери погружает читателя в американский аналог этого высокого интеллектуального безумия, только там, где у нас была магия книги, у них — магия кино. Как и всякое массовое сумасшествие, она очень завлекательна.

Но… наш читатель познакомился с этой книгой в переводе лишь через двадцать лет после того, как ее напечатали! И ее совокупный тираж в условиях издательского кризиса во много раз уступает бестселлерам советской поры и 90-х годов.

Конечно, в постсоветское время постепенно опубликовали все главное, что написал Брэдбери. Некоторые его вещи, напечатанные после СССР, успели пережить по десять-пятнадцать переизданий. Например, тот же роман «Надвигается беда». Но большим культурным событием для России они уже не стали. Рынок фантастической литературы оказался до предела замусорен скотским боевиком в скотском переводе или в столь же скотском отечественном изготовлении. Великолепный Брэдбери потерялся в этой массе, как рубин в куче красных стекляшек. Он-то никак не мастер боевика и не умелец изготавливать трэш «для демократических кругов населения».

Слой «квалифицированных читателей» постепенно размывался в России. Он давно перестал играть роль «законодателя мод». Издатель вот уже много лет ориентируется на массового читателя, т.е. на самого тупого изо всех возможных. А ведь именно в этом слое «интелей» пребывает абсолютное большинство поклонников Брэдбери. Утонченность лучших вещей американского фантаста диктует серьезное усилие для ума и души при погружении в них. И когда на долю читателя-умника, читателя-гурмана достается такая роскошь, как Брэдбери в зените его творческой силы, что ж, подобное чтение воспринимается словно неспешный разбор всех прихотливых завитков мастерской резьбы по слоновой кости.

То, что было желанной пищей для массового русского интеллектуалитета, стало артхаусной прозой в современных условиях. В условиях, когда эта массовость ушла под воду, обернулась россыпью островков.

«451 градус» пришел в нашу жизнь так, что очень немногие почувствовали привкус трагедии.

Дмитрий Казаков, Дмитрий Лазарев

Литературный Армагеддон: вчера, сегодня, завтра?

Вот уже лет десять несется по просторам инфосферы плач горький, которому дюжина Ярославн позавидует — околевает литература наша, вот-вот совсем гикнется, уйдет в небытие, и читать-то народ разучится, в «Фейсбуках» сидючи и в сериалы пялючись.

Если глянуть на ситуацию оком объективным, то на первый взгляд все на самом деле плохо.

Падения тиражей не заметит только слепой, особенно сильно рухнули они там, где речь идет о художественных книгах для взрослых. Пятнадцать лет назад тираж начинающего, «нулевого» автора мог быть и десять тысяч, и больше, а сейчас такими объемами печатают мэтров, настоящих звезд.

С нон-фикшеном или книгами для детей дело обстоит получше, но тоже не фонтан.

Процветают пираты, которым теперь вообще трудиться не надо (раньше они книги сканировали), поскольку в один клик купил новинку на «Литресе», и через час она во всех халявных библиотеках Интернета.

Доходы писателей падают, и многие, ранее писавшие много и регулярно, либо стали публиковаться гораздо реже, либо вовсе ушли из профессии. Из той же фантастики исчезла целая плеяда хороших авторов, крепких профи: кто-то ушел в смежные области — игровую или киносценаристику, кто-то принялся делать карьеру в сферах, с литературой не связанных.

Читателей становится все меньше, человек, читающий художественные тексты для удовольствия, превращается в редкий, вымирающий биологический вид. На конвенты, фантастические конференции ездят в основном люди пишущие, а не потребители литературы.

Школьники и студенты, которым приходится читать, поскольку к сему их обязывает учебный процесс, предпочитают иметь дело не с собственно текстами, а с краткими изложениями, конспектами.

Так что, все, край?

Еще год, два, три… и последний писатель убьет себя собственной клавиатурой, а книжная культура уйдет в прошлое, став объектом изучения для историков?

Попробуем разобраться.

Во-первых, надо бросить взгляд на человека, которого чаще всего обвиняют в «гибели литературы», а именно читателя — дескать, он массово отупел, забыл, как выглядят буквы и вообще деградировал.

Сравним темп жизни сейчас и лет тридцать назад — все процессы ускорились в разы. Нынче прокормить себя и детей можно, только если крутиться в колесе даже не белкой, а сумасшедшим хомячком, и на досуг остается все меньше и меньше времени.

Сокращается объем работы собственно физической (вкалывают роботы, а не человек), зато нагрузка на интеллект, нервы и мозг возрастает. Отдыхать от нее можно как раз напрягая себя телесно — в спортзале, на беговой дорожке или в бассейне, но никак не за книгой, ведь серьезное чтение требует душевных и интеллектуальных сил, а их уже нет, на службе остались!

Даже ленивый индивидуум, не склонный к физкультуре и спорту, выберет чего попроще, а такого «попроще» сейчас в сотни раз больше, чем даже в конце двадцатого века. Тогда конкуренцию книгам составляли разве что кино и телевидение, сейчас к ним добавился вездесущий Интернет, невероятно развилась игровая отрасль, появился такой пожиратель времени, как социальные сети.

Вот и сидит человек, втыкая в «Фейсбук» или играя в тупейшие «шарики», и глупо обвинять его, что он не спешит покупать новую, очень умную книгу автора X, да еще и в бумаге.

В том же веке двадцатом мы вынужденно получали массу информации с помощью текста. Технологии визуализации не были развиты, газеты, книги, журналы, инструкции постоянно находились рядом, поэтому навык перекодировать черные закорючки на белом фоне в образы, эмоции, побуждения к действию вырабатывался сам собой.

Сейчас всюду картинки, видео, и выросло целое поколение, этого навыка лишенное: они и простой-то служебный текст читают с трудом, что уж говорить о художественном?

Понятно, никакой злой воли здесь нет, виной всему некие естественные процессы, но с таким читателем вроде бы все, для литературы нет никакой надежды.

Но попробуем теперь заглянуть в прошлое.

Далеко не всегда (всего несколько веков на самом деле) литература была связана с бумажным носителем, с книгами. Истории люди начали рассказывать, едва произойдя от обезьяны, а может, даже и раньше.

Вспомним старика Гомера с его «Илиадой» и «Одиссеей». Литература?

Еще какая!

Вспомним Шекспира с его пьесами, эпические сказания всего мира…

Литература? Само собой!

Но ведь ничего из пришедшего нам в голову не предназначалось для записи. «Илиаду» и прочие героические сказания исполняли под музыку вслух, скальды и трубадуры читали свои стихи, а не издавали сборники и не выкладывали в Интернете.

И глупо бы это выглядело в мире, где девяносто девять из ста не умеют читать!

Пьесы Шекспир сочинял, чтобы их ставили в театре, и не более того…

Сейчас процент читающих (в узком смысле слова) тоже уменьшается, но и литература адаптируется к этому процессу. Если пятнадцать лет назад тот же писатель имел шанс получить деньги только с «бумаги», то сейчас он зарабатывает (пусть чаще всего немного) и на продаже электронных копий, и на реализации аудиокниг; последние очень популярны среди автомобилистов.

У некоторых писателей неплохо работает «подписная» модель, когда текст попадает читателю непосредственно по мере написания, по главам. Подписка помогает бороться с пиратами, ибо ленив стал корсар, склеивать из кусочков целый файл не станет. Но работает эта вещь не всегда, чаще всего в жанровой литературе, где подсевший на сюжет и героев «пипл» алчно ждет «проду» и готов за нее платить.

Другие литераторы, с подготовленной аудиторией, собирают на книги с помощью краудфандинга.

Для поколения «визуалов» придумана такая вещь, как интерактивные книги, и пусть первые попытки вывести ее на рынок оказались не очень удачными, это ничего не значит.

Возникают новые форматы, такие, например, как блоголитература: сначала автор делает записи в блоге, тот становится популярным, после чего записи собирают в книгу и издают. Как пример можно привести вполне себе коммерчески успешного Славу Сэ.

Раньше книга становилась началом диалога писателя с читателем, по ней могли снять фильм или сериал. Сейчас часто бывает наоборот, сначала успешное кино и к нему новеллизация (литературная обработка), или игра, и к ней не просто роман или повесть, а целая серия. Книги с надписью «Сталкер» на обложке насчитываются сотнями и в разных обличиях выходят уже десять лет.

Так что литература — это мощный жизнеспособный организм, давний спутник человечества, вовсе не заключенный в панцирь книжного переплета, и уничтожить этот организм не так-то просто.

Что же нас ждет?

Предсказывать будущее не умеет никто, даже писатели-фантасты или футурологи много чаще попадают пальцем в небо, чем предрекают что-то по-настоящему.

Ну можно, не боясь прослыть шарлатаном, заявить, что литература не умрет, но изменится. Как именно — а вот это нам предвидеть не дано совсем. Появятся новые форматы, как чисто сенсорные, может быть, литература запахов или тактильная, так и способы подачи текста читателю, чтобы он радостно его глотал и просил добавки.

Литература может слиться с кино или играми в некий симбиотический продукт, для которого пока нет названия.

Уцелеют ли собственно книги, бумажные, с обложками и прочим?

Фотография в свое время не убила живопись, хотя позволяет делать изображения быстрее и получаются они более точными, видеомагнитофоны и ноутбуки не уничтожили кинотеатров, и громкие премьеры все так же собирают полные залы.

Поэтому останутся и поклонники бумажных шелестящих стимуляторов воображения, хотя эти стимуляторы станут развлечением для элиты (как и было многие века). Читать — это интеллектуальный труд, и позволить его себе сможет только человек умный, с развитым мозгом, обладающий свободным временем и желанием.

Пока такие люди не переведутся — а они не переведутся, ибо при любой власти, общественной или антиобщественной формации нужны интеллектуалы — будут нужны и другие люди, умеющие придумать грамотный, связный и интересный текст, от которого свернутся и развернутся мозги, а душа в хорошем смысле слова заколдобится.

Так что будут и писатели, и даже книги, хотя, может быть, странные на наш вкус и цвет, совсем не похожие на то, что мы сейчас понимаем под этим словом.

Ну а таращась через ближний прицел, можно разглядеть:

Для тех, кто спешит — блоголитература, для проводящих много времени за рулем — аудиокниги, для визуалов — интерактивные книги, комиксы, для поклонников той или иной франшизы — новеллизации, интернет-читателям — электронка и подписка, для коллекционеров, детей и фанатов «бумаги» — традиционные тома разного формата.

Так что жив курилка, Армагеддон пока откладывается, нет катастрофы, есть эволюция, хотя ее ход может не нравиться некоторым участникам…

Авторы благодарят участников дискуссии «Литература будущего или будущее без литературы?», состоявшейся в городе Владимир в рамках фестиваля «Бу!фест-2017».

Алекс Бор

Современная российская фантастика: мир страха перед будущим

Кто читал «Понедельник начинается в субботу» Аркадия и Бориса Стругацих, наверняка помнит путешествие Привалова, главного героя повести, «в описываемое будущее».

Путешествие ироническое, можно даже сказать, пародийное — писатели талантливо высмеяли штампы советской и западной фантастики, — однако, как точно заметил сатирик Михаил Жванецкий, «в каждой шутке есть доля шутки».

Итак, что видит читатель в описываемом будущем?

Два мира — «Мир Гуманного Воображения» и «Мир Страха Перед Будущим».

Мир советской фантастики и фантастики Запада.

Эти антагонистические миры разделены Железной Стеной. Своего рода аналогия с «железным занавесом», который отделял социалистические страны от капиталистических.

Советская фантастика по своей сути была позитивной. И, за редким исключением, научной. Она рассказывала о работе ученых и научных открытиях. Она звала молодежь в науку — в первую очередь в космонавтику. Она рассказывала о светлом будущем, в котором не было насилия и войн, где все люди были обеспечены всем необходимым, где не было ни нищеты, ни богатства. Это будущее было светлым и прекрасным. Коммунистическим. Советские фантасты описывали идеальные миры и рассказывали об идеальных людях.

Сейчас, конечно, многие книги, написанные в советское время, кажутся наивными — «Туманность Андромеды» Ивана Ефремова, романы и повести Владимира Немцова, Анатолия Днепрова, Георгия Гуревича, Георгия Мартынова, Дмитрия Биленкина. Даже классические произведения братьев Стругацких о мире Полдня. Однако в созданных большинством советских писателей мирах хочется жить. В мирах братьев Стругацких. Мирах Александра Казанцева («Арктический мост», «Полярная мечта», «Мол северный», Георгия Мартынова («Гость из бездны»), Александра и Сергея Абрамовых («Всадники ниоткуда»). И особенно в мирах девочки Алисы, созданных светлой фантазией Кира Булычева.

Советская фантастика, как и песня, помогала стране строить и жить.

А еще советская фантастика боролась со всем тем, что мешало строить светлый мир будущего. В советской фантастике были и антиутопии («Час Быка» Ивана Ефремова»), и романы-предупреждения («Последняя война» Кира Булычева), и памфлеты, в которых рассказывалось о мирах, в которых жить никому бы не хотелось. И эти миры, как правило, находились на Западе (как в цикле рассказов Ильи Варшавского «Солнце заходит в Дономаге»). Советские фантасты показывали, как деградирует общество, построенное на законах «свободного» рынка («Хищные вещи века» Аркадия и Бориса Стругацких). Как люди вынуждены бороться за само право жить в «свободном» — в первую очередь от всех моральных ограничений — мире («Приобщение к большинству» Александра Шалимова, «Синие люди» Павла Багряка). Как достижения науки идут не на улучшение жизни человечества, а на создание новых видов оружия. («Генератор Чудес» Юрия Долгушина, «Ноктюрн пустоты» Евгения Велтистова).

Эта фантастика предупреждала, что у нашего мира, где «человек человеку — друг, товарищ и брат», есть серьезные враги.

К сожалению, мы не вняли этим предупреждениям… в позднее советское время над ними было принято смеяться, потому что всем нам внушили — с помощью перестроечной пропаганды — что весь мир идет в ногу, а мы сбились с общего пути.

* * *

Была ли в СССР цензура, которая не пускала в печать книги, которые не соответствовали идеологическим установкам? Этого никто уже не отрицает. Но почему цензура — это плохо? Советская цензура отсекала от советского читателя книги, которые могли поколебать его уверенность в правильности выбранного страной пути, а также поделки массовой беллетристики, слабо связанные с подлинной литературой.

Кроме цензуры, была и редактура. Советские редакторы отсекали рукописи, которые были написаны плохим языком. И долго работали с писателями — пока их тексты не достигали художественного уровня, который можно считать идеальным.

После разрушения СССР и цензуры не стало, и редактура — в советском понимании — исчезла. И разве появилось много книг, в том числе в жанре фантастики, которые зовут читателя к светлому будущему, а детей и подростков — в науку? Разве книги, которые выходят из печати, все написаны прекрасным русским языком?

Ответ, думается, очевиден.

Да и исчезла ли цензура совсем? В СССР цензура носила идеологический характер, а на современном постсоветском пространстве существует цензура «свободного» рынка. Слово «свободный» взято в кавычки сознательно — книгоиздательскую политику определяют группы людей, которые считают, что лучше всех — и читателей, и писателей — знают, что именно нужно рынку. То есть навязывают определенные вкусы. Давно уже понятно, что у «невидимой руки рынка» есть конкретные лица, а у этих лиц — такие же конкретные фамилии, имена и отчества. Точно так же, как были фамилии, имена и отчества у людей, которые осуществляли цензуру в СССР.

Когда был разрушен СССР, исчез и пресловутый «железный занавес», после чего в Россию хлынуло все, что десятки лет было недоступно советскому человеку — в том числе и зарубежная фантастика. Которая на какое-то время практически полностью вытеснила фантастику отечественную. Были ли в этом потоке шедевры? Были. Однако все-таки первую скрипку играли не они, а то, что принято называть массовой литературой.

Поскольку речь идет о фантастике, то это стала фантастика «страха перед будущем».

И когда возродилась новая российская фантастика и стали выходить книги новых российских писателей — то в основной своей массе эта фантастика стала тоже фантастикой «страха перед будущем».

Новые российские писатели стали подражать западным образцам.

Которые не предусматривают никакого светлого будущего.

И что же получается? Аркадий и Борис Стругацкие показали «описываемое будущее», в котором Железная Стена отделяет «Мир Гуманного Воображения» от «Мира Страха Перед Будущим». Перечитайте, что пишут Стругацкие о мире, который существует за Стеной, какие примеры приводят — и вы увидите современную российскую фантастику!

Фантастику, которая боится будущего.

Фантастика «страха перед будущим» расцвела в России во всей красе. Дешевая беллетристика (хотя по ценам — не такая уж и дешевая), которая носит звонкое имя «фантастика», но таковой не является, потому что ничего не дает ни уму, ни сердцу. Книги про вампиров и зомби, постапокалиптические романы, эпопеи о галактических войнах, многотомные фэнтезийные саги… Вот лицо современной российской фантастики, которая априори не пишет о светлом будущем и о людях, которые хотят такое будущее построить.

Могут ли такие книги чему-нибудь научить — как учили книги советских фантастов? Могут ли они позвать подростка в науку, захочет ли он стать инженером и разрабатывать новые космические двигатели? Видит ли читатель будущее светлым и радостным, в котором хочется жить?

Ответ, думаю, очевиден. «Мир гуманного воображения» оказался слишком хрупок, чтобы противостоять «Миру страха перед будущим», когда разрушили Железную Стену. И все то, от чего оберегала стена, в одно мгновение хлынуло, подобно разрушительным цунами, сметая все на своем пути…

«Мир Гуманного Воображения» погиб.

Поневоле приходит в голову мысль, что не надо было ломать железную стену… и Берлинскую стену тоже не стоило ломать, и «железный занавес» открывать не стоило.

Если бы осталась Стена, мы бы сохраняли свою идентичность. И наша фантастика по-прежнему звала бы на Марс и в далекие галактики. Звала бы не воевать, а работать. Преобразовывать мир. Делать его еще лучше.

Но Стену разрушили — и будущего, к которому хотелось стремиться, не стало.

То будущее, которое предлагают нам современные российские писатели, — в нем не живут, а выживают. Чаще всего — с помощью оружия. И оружие берут в руки чаще всего не для того, чтобы очистить мир от зла и построить на его месте справедливое будущее, — а исключительно для того, чтобы самому занять место под солнцем.

Точь-в-точь так же, как 50 лет назад это происходило в западной фантастике.

Мы разрушили свою идентичность, просто слепо скопировав модели, которые существовали на Западе.

А эти модели не предусматривают светлого будущего. Для них будущее — это продолжение настоящего. В котором ничего не меняется, кроме технологий. Да и технологии служат не развитию человеческого общества, а нацелены на потребление.

И если российская фантастика продолжит существовать в рамках навязанной ей чужой модели, то никогда не наступит ни «Мир Полдня», ни мир «Прекрасного далека».

«Прекрасное далеко! Не будь ко мне жестоко!» — все-таки не случайно в этой песне были такие слова. Фильм «Гостья из будущего» вышел в 1985 году — ГОДУ рубежном, который стал отправной точкой разрушения настоящего и будущего. И, видимо, что-то тревожное уже витало в воздухе, и создателям песни хотелось предупредить нас — всех тех, кто смотрел фильм…

И хотя фильм стал культовым, он не помешал разрушить мир будущего.

«Прекрасное Далеко» стало жестоким — к тем, кто в него верил.

Ко всем нам…

* * *

Впрочем, справедливости ради стоит отметить, что не все так мрачно.

Совсем недавно вышли два сборника — «Российская империя 2.0» и «СССР-2061», в которых представлены рассказы и повести современных российских фантастов — как известных, так и начинающих.

В этих сборниках предпринята попытка показать будущее (причем очень близкое — середина нашего века), в котором хотелось бы жить. Но с диаметрально противоположных идеологических позиций.

В первом случае — это будущее, где восстановлена Российская империя, во втором — возрожден Советский Союз. Но и в том и другом сборнике герои произведений заняты не разрушением, а созиданием. Осваивают Арктику и Антарктику, летают в космос, обживают Марс и другие планеты.

То есть, наверное, если поставить такую цель, то можно вернуть современной российской фантастике гуманистическую составляющую, избавить ее от страха перед будущим?

Даже в рамках современной рыночной системы?

Татьяна Беспалова

Нашествие павианов

«… И треснул мир напополам, дымит разлом…»

UMA2RMAN

Фантастика появилась в моей жизни в середине восьмидесятых годов минувшего века. Станислав Лем, Кир Булычев и, безусловно стоящие на первом месте Аркадий и Борис Стругацкие.

В 1972 году в романе «Град обреченный» гениальные братья описывали коммунистическое житие как некий эксперимент с неясными целями, неизвестно кем поставленный. Роман был написан в условиях жесточайшей цензуры. Я прочла «Град обреченный» много позже, как раз накануне крушения СССР, однако роман этот без сомнений отношу к числу лучших произведений советской классики, горячим поклонником которой я сделалась со временем, уже в XXI веке. Впрочем, об этом несколько позже.

Ну а в 1972 я была крайне мала, я была дитя. Николай Васильевич Гоголь был тогда моим кумиром, тоже ведь в своем роде фантаст… В середине восьмидесятых годов минувшего века «Град обреченный» читался как жесткий памфлет на «гнилой совок». А потом СССР обрушился, не стало цензуры. Качество издаваемой литературы обрушилось вместе с государством. Нас низвергли в интеллектуальный ад.

Своим творчеством Стругацкие предсказали многое. Ныне им приписывают часть заслуг развала СССР. Справедливы ли такие обвинения? Трудно судить. Однако не вызывает сомнения важное обстоятельство: вместе с «помоями» неактуальной идеологии были выброшены и здоровые, сложившиеся в условиях жесткой цензуры традиции высокой советской литературы. А именно: сдержанность, уважение к читателю, классический русский язык, невозможность манипуляций низменными инстинктами человеков.

Литература в целом и фантастика в особенности во все времена являлась и останется эффективным идеологическим инструментом. Да, фантастика — явление сугубо идеологическое. Без идеи человек не живет. В этом смысле любое искусство может явиться лекарством или ядом. Смотря по обстоятельствам. Кажущаяся легкомысленность фэнтезийного жанра обеспечивает легкое проникновение в умы и вызывает иллюзию «интеллектуального насыщения». Литературный «фастфуд» сметается с магазинных полок наряду с сосисками в тесте и энергетическими напитками, но вреда приносит неизмеримо больше. В настоящее время государственной цензуры практически нет, как нет и самоцензуры у подавляющего большинства авторов. А ведь русский человек привык считать, что раз уж некто поименовал себя писателем и имя разместил на обложке, то все помещенное под ламинированный картон суть «чистая монета» высоких идеалов и бескорыстного вдохновения. Результат действия отравы впечатляет. В настоящее время обилие и легкая доступность самой разноплановой информации, в том числе и литературы, наряду с полной неспособностью большинства индивидов критически анализировать эту информацию превращают ее потребителей в подобие павианов, описанных гениальными братьями в «Граде обреченном». Человечество активно тупеет, в том числе и из-за того, что полки в книжных магазинах забиты низкосортной литературой.

«Бессильные мира сего» для меня стали приобретением 2017 года и произвели не менее глубокое впечатление, чем «Град обреченный» в середине восьмидесятых. Я тут же перечитала последний. Так и есть. Прежнее впечатление не полиняло. Настоящая литература пригодна для читателя любого возраста. Недаром же свои детские книжки мы, как правило, впоследствии перечитываем вместе со взрослеющими детьми. Восприятие «Града обреченного», конечно, изменилось. Хотя бы потому, что ныне и персонажи романа, да и сами авторы много моложе меня самой. Наложенное на опыт прошедших тридцати лет восприятие это приобрело новые оттенки сладчайшего декаданса, ощущения изящества увядания. И в «Граде обреченном», и в «Бессильных мира сего» в присущей настоящей классической литературе манере описаны душевные терзания человеков. И за каждого из них Господь и дьявол борются ежеминутно с рождения и до конца земного бытия. В этом смысле Борис Натанович Стругацкий был полноформатным продолжателем традиций и творческого дуэта, и всей русской классической литературы в целом. Прочтение «Бессильных мира сего» — это долгий, обстоятельный, утешительный разговор с отцом. Бальзам на раны, наставление, пища духа. Уверена, что буду возвращаться к «Бессильным мира сего» снова и снова.

В завершение не могу не упомянуть и «Пирамиду» Леонида Леонова, полностью опровергающую высказанную мною выше идиому о легкости фантазийного жанра. «Пирамиду» читать не просто и порой страшно, как тяжело и страшно плыть в глубокой и бурной воде. Леонид Максимович Леонов стал мировым классиком в условиях жесткой цензуры почившего «совка», а по отмене ее написал лучший, на мой взгляд, роман. «Пирамида» соединила в себе многие литературные жанры, в том числе и фантазийный. Пожалуй, не могу согласиться лишь с предсказаниями гения в части инволюции человеков в некое подобие слабо мыслящих насекомых. Лучше уж павианы, право слово. А мы наденем на них ошейники с бирками.

Или они на нас.

Господа писатели, раз уж нас лишили цензуры, имейте же совесть!

«Пирамида» — прямая попытка дать русским новую идеологию. Полагаю необходимым для любого пишущего человека изучить последний роман Леонида Максимовича Леонова со всей возможной внимательностью. Атеизм, присущий большинству писателей-фантастов советского и постсоветского периодов, обязан уйти в прошлое. Может быть, в силу именно этой причины я не в состоянии читать и тем более работать в жанре научной фантастики. Организм протестует. Тоска. Болею. Я в состоянии «увидеть» вселенную со множеством демонов, вообразивших себя богами. Но мироздание без Бога я не вижу.

Да, после падения СССР фантастики стало больше. Пышно расцвело фэнтези… Вместе с тем качество литературы удручающим образом понизилось. Полагаю, современным, пишущим на русском языке авторам стоит обратить свои взоры к светочам русской и советской классики. Звание писателя налагает же на каждого из нас изрядный груз ответственности. Но только на тех, кто действительно является писателем.

Каков же итог моих рассуждений? Он незамысловат. Лучшие произведения постсоветской фантастики для меня — это творения авторов, чей творческий расцвет совпал с периодом расцвета обильно критикуемого ныне «совка». Нет в нынешней литературе необходимой мне глубины. А хочется именно глубины. И русского языка. И идеи.

И Бога триединосущного.

Примечания

1

Имеются в виду события, произошедшие с главным героем Айдаром в рассказе «Последний джихад за любовь» (Настоящая фантастика-2017, Э, Москва).

2

Живешь в Риме — живи как римлянин (англ.).

Content

Настоящая фантастика — 2018

Научная фантастика мифа

Игорь Береснев За рекой Смородиной

Наталья Духина Исход

Павел Шейнин Пересменка богов

Леся Яровова Истребитель номер ноль

Михаил Савеличев Железная кровь

1. Инженер Мэнни

2. Труды и дни

3. Поэт железного удара

4. Единое трудовое братство

5. Машинизм

6. Железный век

Сергей Лукьяненко Экскурсия

Легенды народов севера

Всеволод Алферов Конец гнева

Николай Немытов Кредитная история

Ирина Лазаренко В конце календаря

Резервный сервер. 00:15

Игровой сервер. 00:30

Основной сервер. 01:50

Игровой сервер. 04:04

Основной сервер. 06:32

Игровой сервер. 10:06

Основной сервер. 14:29

Древний HDD-диск на периферии. 16:56

Основной сервер. 23:49

Основной сервер. 00:01

Анна Дербенева Серверная звезда

Понедельник

Вторник

Среда

Четверг

Пятница, Суббота

Воскресенье

Ольга Кай Вакансия мечты

Ольга Кай Р-фактор

— 201* —

— 20** —

— 20** —

— 20** —

— 30** —

Вестерн-фэнтези

Ольга Кай Дорога феникса

Айнур Сибгатуллин Джинн, джинсы, джин, Джини и Джон

Алекс Бор Славные парни

Михаил Савеличев Серебряные башмаки калибра 44

Распятый пес

Пугало-душитель

Жестяной потрошитель

Город Оз

Паучий лев

Кагги-Карр

Элли должна умереть

Ирина Лазаренко Пока не поздно

Семинар-мозгоштурм

Айнур Сибгатуллин Государь оператор

Дмитрий Лазарев Инди

Дмитрий Лукин На острие иглы

Борис Богданов, Григорий Панченко Небо над нами

Микс

Майк Гелприн В подарок

Андрей Кокоулин Левой на правую

Сергей Чекмаев Неизбежные на море случайности

Константин Миронов Стоит ли жениться на выпускнице профучилища?

Комментарии

Ксения Нели Пособие начинающему художнику

Шаг 1. Чистый лист

Шаг 2. Набросок

Шаг 3. Прорисовка

Шаг 4. Детализация

Шаг 5. Завершение

Тар Саргассов Бремя зеленого человечка

Статьи и Эссе

Дмитрий Володихин Один глаз и половина лба. Памяти Рэя Брэдбери

Дмитрий Казаков, Дмитрий Лазарев Литературный Армагеддон: вчера, сегодня, завтра?

Алекс Бор Современная российская фантастика: мир страха перед будущим

Татьяна Беспалова Нашествие павианов

Примечания