Максим Ельцов

Интриги дядюшки Йивентрия

Том первый

Глава I

По мнению историков и сочувствующих им бездельников, улица Попутных Ветров в точности повторяла все изгибы тропы на водопой, протоптанной одним полуслепым трехлапым волком от своего логова. Род человеческий в те лохматые времена имел поразительную способность обожествлять практически все, что попадалось в поле зрения. Так уж получилось, что трехлапый волк был вполне успешно обожествлен и стал, таким образом, Трехлапым Волком, а его тропка стала, естественно, местом сакральным и всячески почитаемым.

Пролетели тысячелетия, за это время некоторые люди научились ходить всего на двух конечностях. Тропа, в свою очередь, превратилась в широкую полосу непролазной грязи, ее стали называть дорогой. Вдоль дороги разрослись деревушки феноменально нищенского вида, в центре каждой из которых дорога ныряла в отличную приправленную отбросами лужу. В луже лениво похрюкивающими островами возлежали свиньи. Покой их нарушался только в двух случаях: или пора было превращаться в ветчину, или через их лужу проносились на шелудивых клячах правитель этих мест и его свита. Между прочим, этот правитель носил славное имя Лупри, что в дословном переводе на современный язык значит «трехлапый волк». Господин Лупри был еще большей свиньей, чем обитатели лужи.

Незаметно пролетел пяток-другой веков, и дорога, обманутая коварными людьми, оказалась в плену городских стен. Ее окружили несуразные дома из невероятно унылого серого камня, ее вымостили булыжником, ее даже стали иногда подметать в честь праздников (в основном похорон, конечно же). С дорогой случилось самое страшное, что может случиться с дорогой: она стала улицей. Этот и без того прискорбный факт люди после некоторого размышления решили усугубить и дали улице имя, уже упомянутое выше. Улица Попутных Ветров довольно романтичное название, но никакой романтикой тут и не пахнет. Просто по ней было принято провожать господ Лупри на бесконечные подвиги во множественных войнах, которые тогда были в моде. Каждый раз провожающие очень надеялись на то, что провожаемые уйдут с концами, ну или хотя бы подальше и на подольше. А уйти подальше и на подольше гораздо проще при попутном ветре. К счастью, господа Лупри к тому времени уже окончательно погрязли в кровосмешении и самодурстве и не смогли углядеть в названии никакой издевки. Все-таки есть у кровосмешения и самодурства свои плюсы.

Следующие век или два промелькнули и вовсе незаметно. Улица сменила булыжник на брусчатку, перестала умываться помоями и предпочла в качестве своих берегов более изящные домики, хотя какие там домики, скорее уж особняки или даже дворцы, которые, между прочим, смотрели на улицу приветливо светящимися окнами, а не глухими ставнями. Вдоль улицы появились изящные масляные фонари. Довольно бессмысленные с точки зрения освещения, но очень полезные, по мнению собак, объекты. Вот как раз в свете этих фонарей и прогнали в шею господ Лупри по всей улице Попутных Ветров от их родового замка до их родовой виселицы, ставшей серединой площади Благого Намерения. И осталось от них на память только название города. Просто и без изысков: Лупри. Пожалуй, кровосмешение и самодурство все же до добра не доводят.

Последние десятилетия не сильно повлияли на улицу Попутных Ветров, так как населяли ее люди вполне респектабельные, очень зажиточные, а следовательно, консервативные донельзя, но она нашла способ измениться. Впервые со времен полуслепого трехлапого волка, бродившего на водопой от своего логова, она пересекла реку, дать название которой до сих пор никто не удосужился. Появился мост, украшенный перилами с изображением Трехлапого Волка и почему-то каких-то бесстыдных теток с рыбьими хвостами вместо ног, а за мостом тянулись бесконечные фабрики, заводы и трущобы. Через этот новый грязный мир улица шла прямая, заляпанная разноцветными кляксами асфальта, маслянистых луж и бездонных колдобин, освещенная неласковым светом новомодных электрических фонарей. Короче говоря, довольно унылое зрелище она представляла за мостом. Наверное, не просто так трехлапый волк никогда не ходил на другой берег.

Йозефик вир Тонхлейн каждый день прогуливался по улице Попутных Ветров дважды. Не то чтобы он так любил пешие прогулки, по правде говоря, он бы предпочел лихие поездки на новеньком автомобиле с ветерком в волосах и легким хмелем в голове. Но, увы, финансовые возможности позволяли Йозефику только одну пару ботинок в год, а никак не четыре колеса, не говоря уже о других деталях автомобиля.

Необходимость ежедневных променадов объяснялась тем, что Йозефик был студентом Университета Лупри, а не каким-то безумным проповедником или торговцем букинистическими редкостями, как можно бы было предположить, впервые услышав его имя. Университет Лупри имел репутацию заведения весьма уважаемого во всем ученом мире, но, к сожалению, расположенного в Старом городе, а проживал Йозефик, будучи нищим студентом без стабильного заработка, в убогой комнатенке в Новом конце улицы Попутных Ветров.

В учении юный вир Тонхлейн никакой радости не находил, скорее оно было ему в муку. Но воля родителей Йозефика была непреклонна: их сын должен был стать воспитанным и образованным человеком. Конечно же, можно пойти против воли родителей, но в этом случае это было неосуществимо: воля была посмертной.

Йозефик стал сиротой примерно в пять лет. Его родителей, Вальпраста и Лауру вир Тонхлейн, сгубила какая-то неведомая лихорадка, привезенная ими из заморских путешествий в качестве сувенира. Вир Тонхлейны были родом древним. Не таким самопровозглашенно-древним, как Лупри, а по-настоящему древним, в давние времена этот род обладал преизрядным богатством и могуществом. Хотя, по правде сказать, в те времена две козы считались солидным состоянием, а дядька с топором был вполне боеспособной армией. В наши же дни родовое древо вир Тонхлейнов изрядно облысело под напором Ветров Времени. После кончины Вальпраста и Лауры от него осталось всего две тоненькие одинокие веточки: юный Йозефик и его семиюродный дядюшка Йивентрий вир Тонхлейн.

Далекий дядюшка оказался человеком приличным и принял активное участие в организации жизни Йозефика. Для начала определил того в лучшую частную школу-интернат, в дальнейшем же исправно оплачивал детективов, разыскивающих сбежавшего в очередной раз подопечного.

К счастью, на момент окончания интерната Йозефик отрастил вдоволь серого вещества в своей черепной коробке и был уже вполне самостоятельным членом общества. Теперь дядюшка Йивентрий мог ограничить свое участие в жизни ненаглядного племянника периодической посылкой чеков с пометкой «на прокорм и образование». Что он, собственно, и делал исправно в течение пяти лет.

Но последние полгода о дядюшке не было ни одной хорошей вести финансового характера.

День был ненастный и всячески неприятный. Шел гадкий холодный дождь, и первые маслянистые лужи лениво дрожали в свете фонарей. Последний день весны кутил на полную.

Все мысли Йозефика были заняты исключительно проблемами, связанными с его практически нищенским положением. Имея в своем распоряжении лишь небольшую сумму, недвусмысленным образом совпадающую с размером платы за обучение, Йозефик начал сильно сомневаться в возможности окончания Университета Лупри. Трудно учиться, когда негде жить и нечего есть. Тунеядцем он не был и против работы не возражал, но только вот найти ее было так же сложно, как иголку в стоге сена. Город и без него не знал недостатка в голодных, безработных и лицах, совмещающих оба эти качества.

Пока в голове молодого человека лихорадочно мельтешили мысли о том, как бы поправить свое бедственное положение, ноги его размеренно шагали по тускло освещенному асфальту улицы Попутных Ветров, периодически поддавая точного пинка незадачливой консервной банке. Так, громыхая пустой жестянкой и энергично шмыгая носом, Йозефик добрался до самого конца улицы и свернул в неприметный тупичок без названия и соответственно освещения, дорожного покрытия и других благ цивилизации, обеспечиваемых муниципальными властями. Где-то там в темноте прятался небольшой бар «Шорох и порох», в комнатке над которым Йозефик и жил.

Стараясь не заслонять свет от фонаря, оставленного позади, и ориентируясь по жирному блеску, отражаемому лужами, Йозефик с мрачной решимостью потопал в темноту. Про себя он отсчитывал шаги между невидимыми ямами, расположение которых изучил на горьком опыте. Только накопленные знания и проявление некоторых чудес эквилибристики позволили ему добраться до двери «Шороха и пороха» относительно чистым и сухим. Любой другой уже отчаянно боролся бы за жизнь, уходя на дно какой-нибудь особенно коварной лужи с особенно холодным течением. И скорее всего этой лужей была бы Лужа Гранде. Единственная в мире лужа, нанесенная на карты.

Дверь со скрипом открылась, и на сырую улицу, не испытывая особенного энтузиазма, вяло поползли клубы табачного дыма и обрывки неспешных бесед. Йозефик с облегчением зашел в удушливую жару бара, прикрыл за собой дверь, и только тогда дверной колокольчик соблаговолил звякнуть. К слову сказать, звон у этого колокольчика был несколько мрачноватым, а то и вовсе замогильным.

Появление молодого человека не вызвало никакой реакции у уже крепко вмазавшей публики, которая сейчас плавала по волнам воспоминаний. В баре царила атмосфера горячечного бреда. Безумность каждого отдельного посетителя лишь усугублялась полнейшей невменяемостью его коллег. У любого нормального человека рассказываемые этим вечером в «Шорохе и порохе» истории вызвали бы сильное желание покрутить пальцем у виска. Но если бы их услышал человек не столь рациональный и хоть отчасти верящий в магичность окружающего мира, то ночными кошмарами и всяческими фобиями он бы себя обеспечил на всю оставшуюся жизнь.

Йозефик прошел к стойке и присел на высокий табурет, и из полумрака к нему качнулась фигура, напоминавшая своими очертаниями огородное пугало. Это был владелец «Шороха и пороха» Бигги Дандау, человек большой души и огромного роста.

– Добрый вечер, мальчик мой, добрый вечер. – Голос Бигги был похож на шелест сухих листьев на ветру. – Выпьешь чего-нибудь?

– Давай кофе, Биг. Похоже, намечается вечер воспоминаний? Я не прочь послушать пару историй.

– Ну, тогда тебе повезло, очень даже! – Бармен загадочно улыбнулся. – Сдается мне, сегодня может что-то измениться в этом мире, и будь я проклят, если это что-то не находится сейчас в «Шорохе». Знаешь, у меня опять суставы ноют, значит, что-то на подходе. Что-то важное.

После этих слов бармен задумчиво глянул в сторону двери, отступил в темноту за стойкой. Было слышно, как он возится с кофейником, тихо намурлыкивая одну из старых песенок. Наверняка она была весьма популярной в его далекой молодости. Зубодробительно громыхнув чашкой и блюдцем, перед Йозефиком очутился его кофе.

– С ромом, мальчик мой, – не выходя из темноты, шепнул Бигги. – А то еще простудишься, умрешь, и будет твой неупокоенный дух преследовать меня и укорять за жадность до конца дней моих…

Продолжая бормотать в том же духе, Бигги уселся в свое кресло, спрятанное где-то в темноте. Сверкнула спичка, отблеском подмигнула серьга в ухе, и по бару разнесся невероятный смрад его табака. Йозефик закашлялся, и его глаза наполнились слезами. Ему пришлось на ощупь добираться до другого конца бара, где поражающее действие махорки Бигги было не столь ужасающим. Там молодой человек опустился на свободный стул, весь в предвкушении хорошей истории.

У Йозефика уже был накоплен солидный опыт участия в таких посиделках, как-никак он почти шесть лет жил над этим баром. Прислушавшись к нескольким беседам, он безошибочно выбрал рассказчика, который еще только приступал к повествованию. Сделать это было довольно просто: все рассказы начинаются с истеричных ноток и обвинений окружающих в непроходимой тупости и сомнительном происхождении. В данный момент обличительную речь заканчивал старый Смитти Шелк, бывший матрос и нынешний пьяница. Одну ногу ему заменяла хитроумная конструкция из поршней, лебедок и шестеренок, приводимая в движение небольшим двигателем, пожиравшим все горючие жидкости в неимоверных количествах, как и ее владелец. Шелк уже сообщил всем своим слушателям об их родословных, прошелся по вопросам интеллектуальных способностей, после чего ему оставалось только поклясться всей выпивкой мира, и можно было приступать к рассказу.

– Мы шли на «Канюке» из Пор-зи-Уна, второй день шторма, неба не видно, газолины задыхаются… – Лицо Шелка приобрело какой-то соленый мечтательный оттенок. – Вот капитан-то наш так прямо и сказал, что в такой шторм проще всего держать курс на дно. А неохота на дно-то, вот и шли мы через шторм из Пор-зи-Уна.

«Канюк», вам сразу скажу, корабль хоть и старый у нас был, но очень даже серьезный. Помните эти старые броненосцы на угле-то? Так вот, он-то то же самое и был, только вот газолины ему поставили. Самые что ни на есть новые. Мало того что новые, так еще и «просоленные»…

– Что это значит – «просоленные»? – хрюкнул один из благодарных слушателей. – Что ж их, водой, газолины-то, забортной залили?

– Забортной водой мозги тебе вымыло. – От мечтательности Шелка не осталось и следа, глаза выпучились, ни на ком особо не фокусируясь. – Не знаешь, так не перебивай тех, кто знает! Меня-то, значит, и не перебивай. Дело это хитрое, как его точно делают, не знаю, но вот что делают – факт. Кажется, из животных, рыбин или еще кого как-то что-то вытягивают и потом это самое в механизмы вживляют, всыпают или еще как вплавляют, и становятся они как эти самые рыбешки-зверушки. Быстрее, сильнее становятся все, ну или крепче, смотря чего насыплешь. Хитрое это дело, и делают его по-тихому.

– Ну и кто же этим занимается? – поинтересовался Йозефик. – Я про такие дела впервые слышу…

– А откуда тебе о таком знать, мальчик мой, – подал голос Бигги. – Эти дела темные, не принято про них болтать где попало. Так что сиди потише и мотай на ус.

Смитти некоторое время ошалело пытался понять, откуда до него посреди бушующего шторма могут доноситься голоса. Порой он слишком уж погружался в свои воспоминания. Момент слабости прошел, и соленое выражение вернулось на лицо старого моряка.

– Так вот, были у нас дизеля с секретом, а поэтому пришлось нам этих самых, кто их солил, с собой вести. Проверить они что-то хотели. А знаете ли, подозрительные это типчики были. Бледные, как луна зимой, да и говорили чудно. Я последний раз такой говор только у своего деда слыхал, а это-то давно было. Жутью от них даже против ветра несло. Вот я-то вроде и не такой уж и трус, а вот только их увидел, сразу будто дохлый краб по спине пробежал.

– Не бегают дохлые крабы! Сам видел: не бегают! – опротестовал некто в линялой солдатской шинели. – Вот брякнется кверху лапами, и все. А бегать не бегает. Мертвечина только в Бурнском лесу бегать может. Вот сам видел, мы тогда на Бамли наступали…

Специалист по крабам начал уже пытаться отпихнуть Шелка с председательского места, явно собираясь обвинить всех в скудоумии и сомнительном происхождении, таким образом застолбив за собой право быть услышанным, но его остановило тихое покашливание из-за барной стойки. Возмутитель спокойствия сразу как-то сник, и по его виду стало понятно, что вся полезная информация, которой он жаждал поделиться с миром, неожиданно закатилась в какой-то пыльный уголок сознания, отделенный от окружающей действительности двумя полушариями алкогольного опьянения.

Смитти смерил неудачливого конкурента презрительным взором, достал из кармана закопченную трубочку и принялся неспешно ее раскуривать. Всем своим видом он давал понять окружающим, что не продолжит повествование, пока не вернет себе все сто процентов первоначальной аудитории. Будучи опытным слушателем, Йозефик, естественно, это знал, поэтому решил воспользоваться небольшой передышкой и заказать еще кофе. Возвращаясь буквально через минутку к своему месту, он был обескуражен тем, что не увидел Шелка, – тот полностью скрылся в клубах табачного дыма, и только тарахтение ноги внутреннего сгорания выдавало его присутствие. Йозефик даже вздрогнул, так как ему представился броненосец «Канюк», идущий из Пор-зи-Уна, второй день в шторме. Очень не захотелось на дно.

– Можно подумать, не видал я бурнской мертвечины… – будничным тоном сказал Смитти и продолжил свой рассказ в более мистических тонах: – Ну так вот, странные-то люди были у нас на борту. Да еще и груз при них. Или они при грузе. Даже капитан наш – на что голова, а не знал, что там к чему. Но говорит мне как-то, что не к добру все это. Не к добру и получилось! Что там у этих в багаже было, не знаю, но команда вся чудная-пречудная стала. Окрысились все друг на друга, подозрительные-то стали – аж жуть! Я, помнится, все думал, что повар вместо макарон нам червей подсовывает…

– Так оно так и было, эти червяки тебе мозги и повыели!

Замечание неизвестного автора была встречено дружным смехом, к которому после некоторого размышления присоединился и сам Шелк.

– Лучше бы и правда повыели. Может, хоть не помнил бы того, что там с нами дальше-то приключилось.

Рассказчик, который только что был весел, ссутулился и сразу стал каким-то маленьким, высохшим и старым.

– Я такого ужаса-то в жизни не видывал, и надеюсь, не увижу уж никогда. К концу второго дня шторм-то прекратился, но туману наволокло – что твое молоко, руку вытяни – потеряешь. А в штиле-то таком я отродясь не бывал: ни дуновения, ни звука, даже не слышно, как вода об борта плещет. Хорошо хоть, мы под дизелями шли, на парусах-то, по-дедовски, совсем бы туго было. Тут у нас прямо по курсу из тумана выходит корабль! Чей – не видно, я и заметить-то успел только правый ходовой огонь. И вот, значит, он нам как вмажет по левому борту, да как проскребет от носа-то до самой кормы! Я чуть от скрежета не оглох, да ведь еще и так внезапно в такой тишине… Думал, что кончился наш «Канюк», но нет! Отличная посудина, хоть бы хны ей! Буль, конечно, весь изжевало, но ни одной пробоины в корпусе, а то корыто из тумана, верите или нет, но сразу у нас за кормой так под воду и ушло, только и осталось, что солярка горящая… Никого не выловили, да никого там и не осталось. И какой только идиот там капитаном был?

Слушатели как по команде принялись обсуждать степень подверженности идиотизму капитанов неизвестных кораблей, крича, но не слушая друг друга. Всем показалось очевидным, что история подошла к своему логическому завершению и пора в честном оре определить следующего рассказчика.

– Так я вот к чему веду-то, – просипел подавившийся ромом Шелк. – Что же вы думаете, я бы вам тут про какую-то там посудину потопленную рассказывать стал? Да я за свою службу их на дно столько пустил, что аж не помню. Общим водоизмещением до черта и больше регистровых этих самых… С некоторыми даже сам на дно хаживал… Это все было так – лирическое вступление, а вот сейчас слушайте, да повнимательнее, не думайте даже перебивать. Повторять мне это ну совсем не хочется-то.

Это неожиданно серьезное заявление заставило Йозефика заерзать на стуле от нетерпения. Наступила тишина, нарушаемая лишь похрустыванием ушей, приводимых их обладателями в самое работоспособное состояние.

– То корыто еще под воду не ушло полностью, а команда-то наша уже вся до самого последнего механика с самой нижней палубы стояла на корме и, значит, на все это дело любовалась. Вот как на что глазеть, так у них сразу прыти появляется-то…

Вот стоим мы, капитан-то тоже стоит, с лицом – что твой кирпич, подумать можно, так и задумывал. Разбрелись мы, значит, по всей палубе, высматриваем, вдруг что в воде плавает, и тут такой грохот по левому борту! Да, вот уж полыхнуло так полыхнуло, так полыхнуло, что аж сквозь туман небо звездное увидели. «Канюка» от этого чуть не перевернуло кверху брюхом.

Смотрим, значит, что произошло, а нам-то, оказывается, чем-то весь борт разворотило, да чудно как-то, будто не снаружи ударило, а изнутри что-то вылетело. Пробоина была, я вам скажу, с этот дом размером, никак не меньше.

Капитан-то, не будь дурак, сразу как заорет, что нечего, мол, нам балластом у него на глазах прогуливаться, погнал всех в трюмы на насосы. Меня-то и вовсе за шкирку схватил да как заорет прямо в ухо: «Тащите-ка, господин Шелк, фонарь мне, будьте любезны…»

– Не смеши народ, Шелк. Да где ж это видано, чтобы капитан так с матросней разговаривал?

Смитти среагировал адекватно и разразился витиеватой фразой, состоящей из исключительно крепких словечек, сложенных в изощренный лингвистический орнамент. Впечатлительного Йозефика начало мутить, когда он представил себе только что сказанное.

– Вот так он мне, капитан, сказал-то! И фонарь велел прихватить. – Шелк был явно раздражен тем, что его опять перебили. – Побежал я со всех ног, а их у меня тогда две было-то. Обе то есть. Быстро бегал… Ну да ладно, и так неплохо.

Так вот, еле нашел фонарь-то, думал, фонари повар куда перепрятал, чтобы червей своих выращивать. А потом гляжу: а вот они лежат-то. Схватил я, значит, в каждую руку по фонарю и к капитану рванул. А он-то перенервничал, не понял, что к чему, и, вместо того чтобы фонарь взять, опять меня за шкирку схватил и потащил к борту. И так крепко схватил, сразу понятно, что от нервов исключительно. Подошли к борту-то, он меня, значит, за шкирку держит, а я руки растопорщил, что твое пугало, ну так и получилось, что всю дыру и осветили…

Никого там из команды не было, только эти пассажиры-то наши, половина в панике орет поросями резаными, а другие, значит, за борт в воду смотрят, будто видят что. Один из этих обернулся, когда мы светить начали, а у него глаза горят, как у кота. Как у натурального кота, говорю вам. Да еще смотрит так, будто душу твою видит и вынуть хочет. Вот только он отвернулся, мне сразу аж полегчало. Тут один из тех, что в воду глядел, гаркнул на не пойми каком языке и пальцами щелкнул. Так сразу все, кто у них не орущие были, поймали ближайшего «порося» и, верьте не верьте, за борт его вышвырнули.

Стоят они и дальше в воду смотрят, что-то друг другу хрипят, не пойми что. Потом один опять пальцами щелкнул… Короче говоря, всех своих истеричных за борт и перебросали-то. А я еще подумал, будто кормят кого-то.

– Да, Смитти, темное это дело, не для чужих глаз, повезло тебе, что до сих пор землю топчешь, – подал голос Бигги, после чего с жутким грохотом протащил из-за стойки свое старое кожаное кресло и поставил его прямо напротив Шелка. – Теперь, пожалуй, и мне тебя послушать стоит. Только постарайся подробностей не упускать. Может, у меня будет чего добавить.

От такого проявления внимания к своей скромной персоне Шелк покраснел. Не так уж часто Бигги Дандау интересовался подобными историями. Остальные тоже почувствовали причастность к чему-то необъяснимому.

– Ох, будто дохлый краб по спине пробежал, – сдавленно пискнул специалист по крабам, после чего зачем-то снял шинель и начал придирчиво ее осматривать в поисках коварного усопшего десятиногого. Не найдя ничего при осмотре, уже более твердым голосом добавил: – А ведь знаю, что не бегают, сам видел…

Всем стало не по себе. Послышались неуверенные ругательства, постепенно набравшие силу и благополучно превратившиеся, ко всеобщему облегчению, в обычный ор. От Шелка требовали продолжения истории и прекращения этих фокусов с крабами или, скорее всего, с дрессированными блохами.

– Ну ладно. Дальше-то дело и вовсе стало неправильное, что ли… Слова не найти нужного-то, а может, и нету его вовсе. Слова-то подходящего. – Теперь казалось, что Смитти обращается только к Дандау. – Шли-то мы из Пор-зи-Уна, и вот оно что с нами приключилось… Ну когда они туда своих перекидали, вопли-то стихли, и услышали мы с капитаном, что эти опять хрипеть друг другу начали, засуетились, значит. А вода-то! Вода-то, что твой суп, закипела! Я сначала испугался – думал, трюм наш прошибло, а потом смотрю – бурлит больно далеко от борта. И будто с самого дна, воды-то там глубокие, поднимается что-то. Свет какой-то. Да мерзкий он был, неправильный. Не солнечный, не от огня, даже хуже этого… Как его… Вот слово-то забыл.

– Электрический? – блеснул знаниями Йозефик и тут же смутился.

– Во-во! Еще хуже електрического. Поднимается, значит, с самого дна и все больше и больше становится. А эти-то темные от этого засуетились, какой-то ящик принесли и давай, значит, из него в свой супчик всякую дрянь сыпать да лить.

Тут-то капитан голос подал, говорит, дескать: «Господин Шелк, вот уж мы влипли. Лучше бы мы с вами, господин Шелк, на дно прогулялись, как нормальному моряку и положено». И вот тут-то я не приукрашиваю. Так и говорил: «Господин Шелк». Верно, исключительно от нервов. Мне совсем худо от этого стало, лучше бы он меня-то костерил на чем свет стоит, а то совсем все как-то… Неправильно.

Стоим мы с капитаном-то, будто окаменели. Фонари-то я опустил, и так светло, как днем, стало. Так вот поднимается с глубины свет, эти приправы бросать перестали. Я-то подумал было, что у них они закончились. А если у этих умалишенных что-то закончилось, то это завсегда нормальному человеку лучше будет. Но нет. Видать, сколько надо насыпали просто. Я с чего так подумал-то? А с того, что встали они в кружок, значит, и начали то ли выть, то ли скулить. Голоса-то у них – будто ногтем по стеклу. Вот тогда-то я подумал, что лучше бы они дальше предавались кулинарным утехам.

Свет-то тот уже в пятно огромное вырос, а наш «Канюк» в самом его центре стоит. Море вокруг бурлит, да пузыри не как в супе уже, а такие, что один человек не обхватит, ежели ему в голову придет с такой гадостью обниматься. А сам-то понимаю, что в голову все мысль лезет дурная: какой-нибудь пузырь побольше схватить. Хорошо хоть, капитан меня опять за шкирку схватил вовремя и говорит мне, значит: «Сдается мне, господин Шелк, вы на дно собрались? Так вот, господин Шелк, на дно вы пойдете только со мной и «Канюком» исключительно!» Главное, говорил он это уже в нормальных словечках, таких, что уши в трубочку. Мне сразу-то и полегчало, оттого что капитан-то в себя пришел.

И тут-то я эту тварь и увидел!

Последние слова Шелк визгливо прокричал. Несколько человек от неожиданности попадали с табуретов, кто-то, невиданное дело, выронил стакан с выпивкой. Наступила тяжелая тишина, в которой было слышно, как молотятся сердца у всех присутствующих. Смитти сидел на своем табурете и дрожащими пальцами пытался справиться со спичками и трубкой. Коварные пальцы проявляли высшую степень неповиновения, что выразилось рассыпанием всех спичек и уж совсем непотребной поломкой трубки. Кто-то вставил Смитти в зубы уже прикуренную папиросу. Он сделал несколько судорожных затяжек, выругался и продолжил:

– Вроде как на человека похоже, да не очень. Уж слишком корявое и огромное. Извивается, значит, как угорь, а пальцы-то, их по четыре штуки на лапе было, будто и вовсе без костей.

А глазищи-то! Как фары у грузовика размером. Не то рыжие, не то красные. Выпучены, как у рыбины какой, да смотрят совсем не по-рыбьи. Жутко смотрит-то, недобро.

Вы вот себе представьте это все-то. Тварь невиданная между пузырей купается, эти темные, повара, чтоб им пусто было, хороводы водят, и мы еще с капитаном стоим… Вот уж точно два дурака-то. Я уж не знаю почему, но начал думать, что вроде как ничего такого страшного и не произошло. Непонятное – это да. Так я же вот електричества не понимаю, но от фонарей на улице не шарахаюсь.

Только вот успокоился, как эта тварь из воды выпрыгнула прямо темным в круг. Шлепнулась о палубу, будто мешок с дохлыми каракатицами. Вся какая-то хлюпающая, склизкая, а какая же она вонючая! Смердела, как покойник, фаршированный тухлой рыбой, посреди скотобойни солнечным днем.

Капитан-то глаза выпучил и в кобуру полез. Оно и понятно, исключительно от нервов. Да кто бы вытерпел, если бы такая гадость по его кораблю ползала, да еще и с ногами немытыми.

Достал он свой револьвер, глаза оба зажмурил, чтобы прицелиться получше. Я головой туда-сюда верчу: то на капитана, то на гадость эту. Только он начал курок тянуть, я, значит, к твари обернулся, интересно стало, что у нее внутри. А она будто учуяла, что в нее метят-то. Только я в ее сторону обернулся, а она уж прямо передо мной сидит. Все, думаю, приплыли…

И тут она как заорет! Пасть раззявила так, что глаза у нее закатились. Вот тогда-то я и узнал, что у нее-то внутри. Ад там, вот что, судя по запаху. Верьте не верьте, но вонь хуже, чем в гальюне.

Что дальше было, не знаю, потерял сознание, как нежная балерина. В себя пришел уже на берегу, когда меня с носилок в мазутную лужу уронили. А ведь знаете, когда я рожей в мазут ткнулся, чуть не расплакался от счастья. Даже поцеловать хотел, да вовремя одумался. Мало там чего, окромя мазута, могут на пирсе-то разлить.

Смитти встал и поклонился. Благодарные слушатели, обрадованные счастливым окончанием кошмарной истории, бурно зааплодировали. Рассказчик сиял, посылал публике воздушные поцелуи и явно ожидал, когда в него полетят пышные букеты цветов. Всеобщее ликование не разделял только Дандау, так как самым неблагодарным образом спал. Во сне он храпел и звучно причмокивал почти беззубым ртом. Это было прямым оскорблением рассказчика. Абсолютно неприемлемое поведение, если учесть проявленный было ранее интерес.

Шелк, естественно, оскорбился и взалкал сатисфакции всей своей израненной душой. Как известно, такие оскорбления может смыть только кровь. Смитти Шелк был моряком до мозга костей, его кровь мало чем по составу отличалась от самого гнусного рома, посему он решил, что бутылочка такой кровушки вполне извинит поганца Дандау в его, господина Шелка, благородных глазах.

Он развернулся на месте, да так резко, что, когда его мутный взор упал на барную стойку, подняв клубы пыли, окурок все еще висел в том месте, где до этого маневра располагался небритый шелковский подбородок.

Уверенной, но шатающейся и нелепо подпрыгивающей поступью настоящего моряка Шелк двинулся к намеченной цели предположительным водоизмещением, точнее сказать, «ромовмещением» около пяти полновесных бульков. Нога внутреннего сгорания не на шутку раскочегарилась. Во все стороны летели искры, из пятки с утробным рыком вырывалось пламя, а сизые выхлопные газы оставляли за Шелком кучерявый шлейф.

Изрыгая проклятья и выхлопные газы, он с разгона налетел на барную стойку, перекувырнулся через нее и с глухим ударом головы по старым доскам замер. По непонятной причине он сохранял вертикальное положение. Из-за стойки торчали обе ноги, одна из которых напоминала маяк в тумане, а другая – давно не чищенный сапог с прилипшими к подметке окурками.

Йозефик единственный не выдержал и рванулся на помощь старому морскому волку, хотя сам его считал старым морским свином. Очень некстати ему под ноги подвернулся табурет, с неоправданной жестокостью впившийся прямо под коленную чашечку. Далее мужественному спасателю пришлось продолжать движение на одной ноге. К счастью, недолго – до следующего табурета, после встречи с которым Йозефик рухнул как подкошенный и пребольно стукнулся головой о стойку.

Превозмогая себя, он поднялся на ноги. Перед глазами плавали круги, в ушах звенело. Этот удар по голове нарушил связь Йозефика с реальным миром и временно отшиб практически всю память. Таким образом, молодой человек очутился один на лихо раскачивающейся палубе среди тумана, и на его корабль неотвратимо надвигались скалы под пылающим маяком. Еще мгновение, и он бы разбился о скалы вдребезги, но вдруг маяк ослепительно вспыхнул, запахло палеными волосами. Йозефик провалился в беспамятство.

Утренний солнечный луч проявил невероятную настырность: сначала проскочил сквозь угрюмую завесу облаков, не запутался в густой сетке проводов, натянутых между крышами домов, нашел крошечное прозрачное пятно на отроду немытом окне, протиснулся между ресниц и, наконец, впился в глаз со всей своей силой. Мощный сигнал по хитросплетению нервов достиг сознания и отвесил лежащему внушительного пинка. Сознание оскорбилось и выплюнуло Йозефика из теплых пучин забвения в реальный мир.

Он сел на кровати и по древнему инстинкту, выработавшемуся у людей с той поры, как они начали иногда просыпаться по утрам, не помня предшествовавших событий, уткнулся лицом в ладони и страдальчески застонал. Древний ритуал вызвал приток сил, позволивший Йозефику осознанно обозреть обстановку.

Первым в поле зрения попал громадный шкаф, вросший в пол и, возможно, державший потолок на своих могучих плечах. Выглядел он так, будто здание было построено вокруг него. Рядом жался колченогий стол, заваленный обшарпанными книгами, поверх которых вальяжно разлеглась пожелтевшая газета с возвышавшимся над ней недоеденным бутербродом. С бутерброда на Йозефика осуждающе смотрели упитанные мухи. У другой стены прямо под собой он обнаружил кровать, злобно и мстительно скрипевшую от малейшего движения.

С облегчением Йозефик понял, что находится у себя дома. Второй сеанс стенаний в ладони позволил ему вспомнить все события вчерашнего вечера, естественно, скрыв самое интересное – финал. Коварная память не раз попадалась на пристрастии к такого рода дешевому интриганству. Наверное, это было проявлением хитрого закона природы, который заставлял людей общаться. Ведь основной целью общения является выяснение событий прошлого, которые вылетели из памяти. Так это или не так, но коварный мир настырно подталкивал беспомощного молодого человека к взаимодействию с собой.

Глядя на активно топчущихся на огрызке бутерброда мух, Йозефик подумал, что неплохо было бы поесть. Мухи, лениво ползавшие по его потной шее, натолкнули на мысль о том, что надо было бы помыться. Такой темп появления новых задач неизбежно привел к выводу, что лучше бы было вообще не просыпаться. В итоге стремление к насыщению и гигиене пересилило считающуюся большинством людей священной лень.

В поисках тапок Йозефик полез под кровать и начал шарить в клубках противной мохнатой пыли. Вскоре он принял решение продолжить утренние процедуры босиком. Пару раз хрустнув то ли карандашами, то ли печеньем, то ли зазевавшимися тараканами, Йозефик прошлепал к шкафу. Зачем-то постучал в дверцу, ответа не дождался. Почесал голову, хлопнул себя по лбу, с просиявшим лицом открыл шкаф сам. Во внутренностях мебельного гиганта, среди костюмов и пальто, из которых он давно вырос, полотенца, конечно же, не было.

– Да что вы говорите! – невпопад ляпнул Йозефик, после чего ловко и быстро сбросил свое нынешнее облачение. Он бы еще быстрее справился, если бы до конца расстегнул пуговицы и не пытался снять майку до рубашки, а не после. Теперь, преисполненный вследствие своей наготы первобытной храбрости, он был готов приступить к водным процедурам.

Дверь из комнаты открылась со скрипом, который почему-то показался Йозефику угрожающим, но он не отступил и храбро проскользнул в коридор во всем своем голом безобразии. Сухой щелчок замка показался весьма злорадным и даже навеял мысли о палаче, взводящем курок. Теперь отступать было некуда, надо было прорываться к ванной комнате. Это всего двадцать шагов по коридору, мимо трех соседских дверей и лестницы.

Йозефик стремительно рванулся к заветной двери санитарного заведения. Первый шаг оказался удачным и отразился в стенах коридора жизнерадостным шлепком босой ноги по полу. Второй был хуже, его звуковое сопровождение состояло из шипящих ругательств незадачливого бегуна, которому пришлось в силу неумолимой инерции двигаться дальше на четырех конечностях, прямо как его многоуважаемые предки и некоторые дальние родственники.

Первым естественным желанием Йозефика было остановиться как можно скорее и принять отвоеванную эволюцией нелепую позу на задних лапках, но начавшая открываться соседская дверь вынудила его переменить решение. Он принялся наращивать темп. Приближавшаяся скачками дверь ванной комнаты манила спасением от позора. Йозефик выкладывался на сто десять процентов, как математически безграмотный атлет. Лицо его покраснело, вздулись пунцовые вены – все было нацелено на достижение победы. Однако исторгать шипящие непотребства он не перестал.

Дверь окончательно отворилась, и в коридор царственной поступью вышла госпожа Дандау, с сеточкой для волос на голове и в шелковом пеньюаре, швы которого потрескивали на ее дородной фигуре. Йозефик из-за своего способа передвижения смог оценить только степень волосатости ее монументальных ног и пошлость пушистых розовых шлепанцев. Госпожа Дандау, в свою очередь, могла полностью обозреть несущееся на нее с шипением чудо. Оценив необычность происходящего, она выразила свое неодобрение, застенчиво икнув и воздев очи горе.

Еще больше покрасневший от стыда Йозефик несся дальше, словно растопленный порохом локомотив. Теперь его скорость стала столь велика, что не позволяла совершать никаких маневров. Маневры, в свою очередь, были бы весьма своевременны, так как с лестницы вышла уборщица с ведром, шваброй и демисезонной половой тряпкой.

Преисполненный ужаса, с сердцем, разрываемым безжалостными когтями отчаяния, Йозефик изо всех сил зажмурился и попытался представить, что он вовсе не бегает голым по коридору на четвереньках, пугая почтенных женщин, а, напротив, скачет на цветущей лесной лужайке. Самовнушение помогло отвлечься на несколько мгновений, прерванных басовитым криком уборщицы и последующим грохотом ее телесной оболочки и уборочного инвентаря, полетевших кубарем вниз по лестнице. Грохот стих довольно быстро, так как уборочная лавина прошла лишь один пролет, а вот крик все не прекращался. Йозефик подумал, что с таким голосиной можно на маяке ревуном работать.

До желанной двери оставались считаные шаги, когда Йозефик понял, что остановиться он уже не сможет. Скорость, набранная его раскоряченным телом, была слишком велика. Его глаза отобразили на миг все чувства, испытываемые животным, которое знает, что обречено. Йозефик начал тихонько вспоминать свою жизнь, добрался до момента, когда его в детстве укусила лягушка. Дальше этого дело не пошло, так как он со всего разгона влетел в дверь. К счастью, она была не заперта и, к еще большему счастью, открывалась, как это пишут в лучших домах Лупри, «от себя, господа и дамы». Поэтому, почти не заметив тонкой деревянной преграды, Йозефик влетел в ванную комнату и немедля приступил к маневру торможения пузом по кафелю. Распластавшись, как морская звезда, молодой человек с резиновым скрипом проскользил до дальней стены, по пути насладившись видом раковины, ванны и вереницы полупрозрачных муравьев. Как только торможение закончилось, Йозефик вернулся в положенное ему природой вертикальное положение и с видом победителя подкрался к еще дрожащей двери и закрыл ее на замочек, щеколду и две цепочки. Наконец-то он мог облегченно выдохнуть.

Никогда еще водные процедуры не приносили разумному существу такого удовольствия. Если бы Йозефику в детстве сказали, что когда-нибудь соблюдение правил личной и общественной гигиены вызовет у него такой восторг, он бы только пальцем у виска покрутил.

Старательно намылившийся Йозефик стал похож на облако, из которого торчали приплясывающие ноги придурковатого божества. Неудачное, конечно, сравнение. Никогда нельзя приплетать божеств к столь низменным и подлым делам вроде гигиены. Для утверждения сих истин в кране иссякла вода. Даже смерть колодца в оазисе не была бы встречена с таким ужасом.

Да, Йозефик вир Тонхлейн, несмотря на свою родословную, сплошь украшенную именами отъявленных авантюристов и сорвиголов, был в ужасе. Утро, начавшееся столь нелепо, постепенно становилось откровенно пугающим. Чего же можно было ожидать от последующих времен суток? И почему только суток? Ведь вся дальнейшая жизнь могла превратиться в череду сплошных неудач.

Молодой человек неожиданно для себя ощутил вскипающие в душе эмоции, о существовании которых ранее даже и не предполагал. Его обуяло презрение к обыденности и щекочущая где-то между восьмым и девятым ребром жажда приключений. Теперь, когда Йозефик впал в ветреную эйфорию, которая сгубила бо́льшую часть его родственников, такая мелочь, как отсутствие воды, не могла его остановить.

– Грязь я смыл с себя! – провозгласил он в пространство и двинулся прочь из санузла.

В форточку ворвался попутный ветер и пожелал Йозефику доброго пути, снабдив заодно насморком.

Возвращался в коридор Йозефик вир Тонхлейн, как полководец-триумфатор на место триумфа своего полководческого гения. Проходя мимо все еще икающей госпожи Дандау, он даже осмелился презрительно фыркнуть. На самом деле он чихнул, но предпочел думать иначе. Победители не чихают и вообще не дают слабину.

Когда он шествовал, высоко вскинув голову, в сторону своей каморки, кто-то посмел его окликнуть.

– Господин Тонхлейн?

– Господин вир Тонхлейн, – веско процедил сквозь зубы Йозефик и вальяжно обернулся. Его догонял худосочный подросток в фуражке почтальона. – Что там у тебя?

Смущенный парень протянул большой пергаментный конверт с огромным сургучным оттиском. Йозефик небрежно взял его и спрятал в клубах своего мыльного одеяния.

– Можешь идти, – сказал он и помахал рукой, как будто хотел стряхнуть почтальона со своего августейшего горизонта. Такое обращение тяжелым плевком расплескалось по душе ни в чем не повинного парнишки. В глазах его задрожали слезы, затем неожиданно ярко вспыхнули до того бледные щеки. Он развернулся и поспешно ушел. Йозефик еще раз презрительно фыркнул то ли вслед почтальону, то ли в лицо всему миру.

Когда он входил в свою комнату, замок скрипнул печально и осуждающе. Как ни странно, но Йозефик был согласен с дверью, прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. Его пожирал стыд и тяжелое чувство вины. Никогда в жизни он не позволял себе так обращаться с людьми, даже если и не считал некоторых особ вполне людьми. Йозефик не мог понять, что на него нашло в коридоре и за что он набросился на безобидного парнишку со своим скотским презрением. Вернулся страх. Как кратковременно же было желание вырваться на волю из плена серых улиц Лупри!

Вместо стыда на Йозефика навалилось самое отвратительное чувство, свойственное только людям, – жалость к себе. Это было уже слишком. Йозефик стиснул зубы, уставился перед собой невидящим взглядом. Посидев так пару мгновений, обтерся первой попавшейся тряпкой, оделся и пошел вниз к Бигги. Надо было срочно с кем-то поговорить или хотя бы напиться. Желательно до беспамятства. До первого этажа он добрался без происшествий, только уборщица тихонько верещала ему вслед.

В зале «Шороха и пороха» было пусто, только Бигги на своем вечном посту размеренно вытирал единственный чистый стакан, полностью игнорируя другие предметы посуды. В окна нагловато ввалился солнечный свет, в лучах которого кружилась пыль. От вчерашней дымовой завесы не осталось и следа, только горький запах невидимых окурков неприятно щекотал в носу и давил на виски. Йозефик прошел к стойке, щурясь от солнца и блеска полируемого барменом стакана.

– Доброе утро, господин Дандау…

– Ну ты даешь, парень! Какое же утро? Полдень уже давно. Горазд же ты дрыхнуть, как я погляжу.

– Кажется, я вчера перебрал, господин Дандау. – В голосе Йозефика появилась хрипотца. – И сейчас не прочь продолжить.

– Ты мне это брось, парень! – Бигги бросил тряпку на стойку и отставил стакан на пустующий поднос с надписью «Чистая посуда». – Пакет получил?

В голове Йозефика не укладывалось, что бармен отказывается способствовать его моральному разложению и социальной деградации. Это подрывало устои общества и, более того, вынуждало Йозефика отдаться в когтистые лапы похмелья.

– Оглох, парень? – Бигги пощелкал пальцами перед лицом у Йозефика. – Оглох, говорю? Вот олух-то на мою голову…

Некоторое время вир Тонхлейн сносил чересчур фамильярное поведение Бигги, уставив глаза в одну точку и сжав губы так, что они побелели. Чаша его терпения переполнилась, и из нее стало выплескиваться, несмотря на название, совсем не терпение. Вообще кому пришло в голову говорить: «Чаша терпения переполнилась»? Ведь когда эта самая чаша переполняется, из нее хлещет только злоба, возмущение, нецензурная брань, и, конечно же, все это сопровождается побагровением лица или рыданиями взахлеб. Из метафорического сосуда Йозефика имело честь излиться высокомерное презрение.

– Господин Дандау, я не вижу никаких оснований предполагать, что вы, господин Дандау, имеете хоть какое-то моральное право говорить со мной таким тоном и в таких выражениях. – Йозефик сделал судорожный вдох: воздуха явно не хватало. – Я как человек, в высшей степени образованный, скажу вам, что с точки зрения этических…

Он не смог закончить свою тираду, так как бармен с наглой ухмылкой плеснул ему в лицо стакан воды. Выражение лица оратора поразительным образом изменилось на по-мальчишески удивленное, а во взгляде промелькнули некоторые огрызки осмысленности.

– Спасибо, Бигги, – лепетал Йозефик, критически рассматривая разрушения, нанесенные его костюму наводнением стаканного масштаба. – Сам не знаю, что на меня нашло. С самого утра сам не свой. Вон почтальона только что облаял, теперь еще и тебя. Извини уж.

– Пес с тобой, парень, буду я еще обижаться. – По лицу Бигги расползлась полновесная, от уха до глаза, улыбка. – А почтальонишку этого правильно отделал, правильно. Ведь этот паразит мне газеты всегда мятые приносит и ноги не вытирает никогда. Вот скажу тебе одну вещь: так в душу плюнуть надо еще уметь. Очень, поверь мне, полезно иногда бывает.

– Только ведь от этого самому потом тошно.

– А от каких хороших вещей потом тошно не бывает? Коли потом не тошно, значит, дело яйца выеденного не стоило, парень. – Бигги мечтательно поморщился. – Но ты мне зубы перестань заговаривать, парень. Пакет, спрашиваю, получил?

– Пакет? – Мысли путались. – Ах, да! Пакет. Почтальон принес.

– А я тут, старый пень, сижу и думаю: кто же это у нас почту разносит? Выходит, что почтальон. Вот дела! – Бармен расхохотался. – Ты его хоть вскрыл?

– Почтальона?

– Перестань, говорю, шутковать, парень! – Бигги навалился на стойку. – Почтальонов он у меня тут потрошить собрался! Совсем уже… Конверт, говорю, вскрыл?

Йозефик, вспомнив про конверт, такой большой, красивый, весь из себя респектабельный, поспешил в свою комнату. Почему-то ему представилось, что, зайдя в комнату, он обнаружит бардак, отсутствие конверта и похитителя, выпрыгивающего в окно. Но жизнь оказалась куда прозаичнее, и все обошлось. То есть конверт никуда не исчез и занимал положенное ему место в бардаке. Вцепившись в него обеими руками, как утопающий за всплывающего, Йозефик наконец рассмотрел подарок почты повнимательнее.

Кому: Йозефику вир Тонхлейну, лично в руки

Куда: «ШиП», набережная Лужа Гранде, Лупри

От кого: Йивентрий вир Тонхлейн, собственной персоной

Откуда: Сев. Пр., Келпиел-зи-Фах

Далее следовали размытые от слюней марки, нечитаемые штемпели почтовых отделений и, финальным аккордом, след от ботинка.

Йозефик вышел в коридор и посмотрел на пол. На полу все еще красовались мокрые отпечатки его собственных пяток и следы ботинок почтальона. Один в один как на конверте. На душе сразу полегчало, и Йозефик в приподнятом настроении вернулся к Бигги.

– Господин Дандау, извольте прочитать. – Йозефик швырнул конверт на стол и шутливо поклонился. Бигги почему-то не разделил его веселья. Он молча вынул из-под стойки такой же пакет, только на свое имя и уже вскрытый.

– Я уже прочитал, парень, и ничего веселого там не нашел.

Йозефик побледнел, похолодевшими пальцами сломал сургучную печать и развернул конверт. Внутри было письмо, написанное размашистым почерком дядюшки, который молодой человек привык видеть только на чеках. Листок в руках задрожал. Пришлось положить его на стойку и лишь тогда приступить к чтению. Что уж сказать, Бигги нагнал саспенс. Письмо решило не отставать.

Йозефик, мальчик мой, я умер. Хотелось сообщить эту новость тебе лично. Также ты должен понять, что теперь ты являешься последним представителем нашего славного семейства. Вир Тонхлейны никогда не могли усидеть на месте, вот поэтому так быстро и закончились. Да что там говорить? Ты сам скоро поймешь, что в голове в твоей полным-полно всяких сумасбродных мыслей, совсем не подходящих для тихой и уютной жизни. Вот тебе мой совет: не вздумай даже пытаться усидеть на месте, а то еще свихнешься совсем не в ту сторону, что положено всем вир Тонхлейнам.

Перед твоими родителями моя совесть чиста, ведь тебя я все-таки вырастил, пусть и не вытирал тебе сопли. Теперь ты уже достаточно нагулял мясца, чтобы лезть в омут с головой, как тебе на роду, поверь уж, написано.

Прощай. Почувствуй Ветер.

И.Т.

P.S. Не забудь приехать на оглашение завещания. Ты должен добраться до моего замка не позднее третьего дня лета. Ты же не думал, что я оставлю своего единственного живого родственника без наследства?

P.P.S. Пожалуйста, присутствуй на похоронах. Мне кажется, что «дворецкий» хочет срезать пуговицы с моего похоронного костюма.

Плохие новости медленно доходят до сознания, они будто специально ищут дорожку через самые непролазные куски головного мозга. Йозефик вопросительно смотрел на Бигги и по-детски хлопал глазами. Бармен пожал плечами, кивнул, подмигнул, что было несколько неуместно, притопнул – короче говоря, делал все возможное, чтобы Йозефик вышел из ступора. В конце концов ему это надоело, и он щелкнул молодого человека по носу.

– Дядюшка пишет. Говорит, что умер.

– Я же говорил, парень, что ничего веселого в письме нет. – Бигги налил две стопки прекрасного янтарного рома, одну взял сам. – Ну давай, парень. За старого Йивентрия, чтоб ему всё!

От рома в голове Йозефика прояснилось. Он даже начал сопоставлять некоторые факты и делать выводы. Правда, эти выводы, как всегда, рождали еще больше вопросов. Йозефик встал, начал прохаживаться вдоль стойки и оглашать свои выводы, загибая пальцы, что явно свидетельствовало о высокой степени мозговой активности.

– Во-первых, мой дядя умер, значит, я теперь последний из рода вир Тонхлейнов. – В нем проснулось чувство ответственности и ощущение зрелости, детство сначала скуксилось, а потом вовсе закончилось. – Во-вторых, он сам написал мне об этом, значит, умер не окончательно.

Бигги почесал подбородок, как всегда делал, пытаясь что-то подсчитать.

– В-третьих, мне надо срочно ехать к черту на рога, чтобы остановить коварного дворецкого, охочего до чужих пуговиц. – Йозефик остановился в задумчивости. – И почему дворецкий был в кавычках?

– Может, он нечистоплотный?

– Кавычки не из носа берутся, а из литературы.

– И откуда вы такие умные только беретесь? Можно подумать, разница большая… – возмущенно тряхнул головой Бигги.

– Я не закончил! – Йозефик загнул четвертый палец и в упор уставился на Бигги. – В-четвертых, ты, оказывается, знаешь моего дядюшку. Это довольно любопытный, с моей точки зрения, факт!

Бигги выдержал пылающий взгляд Йозефика с жиденькой улыбкой и, похоже, без особых угрызений совести. Он спокойно развернулся и ушел в темные глубины кухни. Вскоре оттуда донеслись приглушенные звуки борьбы, обычно сопровождающие чьи-либо попытки найти что-нибудь в темноте на ощупь.

Дандау вернулся, прижимая обеими руками к груди буханку хлеба, палку колбасы, тарелку и жутковатого вида кухонный нож. Особо не утруждая себя аккуратностью, он свалил эти трофеи на стойку, причем нож с дребезжанием воткнулся всего в волоске от руки Йозефика, он даже почувствовал прохладу, идущую от тусклого лезвия. Однако даже такие недвусмысленные намеки судьбы не смогли заставить молодого человека отказаться от желания засунуть нос не в свое дело.

– Бигги, ты мне не ответил.

– Да, я знал твоего дядю. Мы служили вместе со Старым Йи.

– А кто такой Старый Йи? – удивленно подняв бровь, осведомился Йозефик.

– И чему вас только в этих ваших университетах учат? Неужели не понятно? Йивентрий – длинно и коряво. Э?

– А-а-а…

– Бэ! Мы с Йи вместе служили в Предпоследнюю войну. Воевали со всеми сопутствующими и вытекающими. Слыхал хоть про такую?

– Ну, Бигги, что ты, издеваешься, что ли? Конечно, слыхал. Как-никак весь цивилизованный мир в этом сумасшедшем варварстве поучаствовал.

– Цивилизированный всегда к такому дурдому катится, будто ему там патокой намазано. Раз за разом в одну и ту же пропасть. А потом еще и не помнит, что же произошло. Мало ведь кто помнит, что на той войне творилось…

Йозефика прижало к табурету накатившим, как тошнота, ощущением «помню-помню, это уже было».

– Прошу, хватит ужасных историй про ходячих мертвецов, вопли, поросят и книги. Уж как-нибудь поближе к делу постарайся, пожалуйста. Особенно про вопли не надо.

– Ну, ладно, парень, ближе к делу так ближе к делу. Мы с Мясником Йи вместе всю войну прошли, всякого навидались. В последний день веселья, перед самым заключением мира, наши позиции накрыла артиллерия. Огонь, грохот, кровь, кишки и гнев богов… Обычное дерьмо, одним словом.

– Это…

– Я умею считать, парень! – отрезал Бигги. – Когда все закончилось, в той куче фарша более-менее живыми кусками оказались только я и Йи Чума. Да и то не очень, – Бигги постучал себя пальцем по лбу, и раздался звук, будто ложкой барабанили по эмалированной кастрюле. – Ну а после такого вполне естественно, что мы поддерживали связь. Только я и Старый Йи.

Дандау явно посчитал, что с него довольно объяснений, и принялся нарезать бутерброды. На тарелке уже высилась довольно внушительная стопка этого плебейского лакомства, когда Йозефик вышел из оцепенения, в которое его ввергла лобно-кастрюльная симфония в исполнении Бигги. Он с растерянным видом взял бутерброд и приступил к его поглощению. Монотонная работа челюстей поспособствовала проявлению любопытства.

– Бигги, а почему ты обзываешь моего дядю Мясником и Чумой?

– Все просто, парень. – Бигги лучезарно улыбнулся на весь свой набор зубов с частыми проплешинами. – Его так все называли, потому что дядя твой был самой злобной, коварной и бесчеловечной тварью по обе стороны фронта. Некоторые сомневались, что он человек, другие считали его колдуном, а несколько капелланов и вовсе увидали в нем демона-лазутчика из других миров и попытались сжечь его на костре…

У Йозефика отвисла челюсть и глаза вылезли на лоб. Далеко не каждый день узнаешь, что у тебя среди родственников затесался официально признанный религиозными деятелями демон. Да еще и лазутчик, а не честный иммигрант.

– Но он как-то выпутался и этим святошам оторвал по самый корень эти самые… Ну, им, короче говоря, после этого прямая дорога была в хор мальчиков-зайчиков. После этого случая Могильный Йи со всеми встречными капелланами проводил профилактические процедуры по переламыванию пальцев, чтобы спичками чиркать не могли…

В мозгу всплыли почерпнутые в кратком курсе психологии термины, большей частью названия маний. Йозефик автоматически потянулся за вторым бутербродом, но Бигги успел вовремя отодвинуть тарелку. Молодой человек сидел теперь с открытым ртом, выпученными глазами и нервно шарил руками перед собой, а бармен с мечтательной улыбкой продолжал вытряхивать на него скелеты из шкафа семейства вир Тонхлейнов.

– На самом деле человек он был хороший и к людям хорошо относился, да вот только людьми он далеко не всех считал, кто на двух ногах ходит и ест вилкой и ножом. В общем-то, парень, ты-то его в сотню раз лучше знать должен, нечего мне тут распинаться. Ты мне лучше скажи, ты как? Собираешься на похороны ехать или нет?

Успокоенный тем, что дядюшка-демон-лазутчик был человеком хорошим и всеми уважаемым, Йозефик захлопнул рот и вернул глаза в исходное положение, но попыток дотянуться до бутербродов не оставлял, и так как теперь он смотрел прямо на манящую кружочками колбасы цель, его шансы стали по крайней мере превышать нуль. Бигги принял радикальные меры по спасению провианта и убрал тарелку под стол.

– Ехать надо, – задумчиво протянул Йозефик. – Надо билеты на поезд купить. А туда вообще поезда ходят?

– Ну, ты даешь, парень. Кто из нас двоих в университетах обучался? Откуда же мне знать геологию?

– Географию, – автоматически поправил Йозефик. – Это не совсем мой профиль.

– Вот! То-то и оно, парень.

На улице протарахтел автомобиль, скрипнул тормозами и остановился напротив «Шороха и пороха». Двигатель несколько раз чихнул и триумфально заглох. Послышались неторопливые шаги и звук, обычно сопровождающий смачный плевок. Дверь в бар отворилась, и в лучах полуденного солнца явил на пороге все свое великолепие обычнейший таксист. Слегка небритый, чуточку неряшливый, но обладающий всеми необходимыми для шофера качествами, как то: дряблым брюшком и плоским задом.

Посетитель невероятным клюющим движением головы сбросил венчающий ее потертый картуз, предоставив всему окружающему миру возможность наслаждаться игрой солнечных бликов на своей потной лысине. Особо наблюдательные могли бы заметить даже солнечные зайчики, которые лихорадочно заметались по бару. Таксист совершил еще одно клюющее движение, на этот раз в целях приветствия, и уселся на табурет у стойки в довольно нелепой позе, навевающей мысли о возможности наличия у него обширных проблем по части геморроя.

Бигги достал тарелку с бутербродами и поставил перед шофером. Йозефик при этом смотрел на него как на предателя и судорожно пытался проглотить слюну. Таксист, косясь одним глазом на Йозефика, то есть полностью осознавая степень своей вины перед голодающими, с явным удовольствием вцепился желтоватыми зубами в бутерброд.

– Как сегодня работается, Мону? – спросил Бигги, ставя перед ним запотевший бокал холодного пива.

В ответ раздалось только невнятное мычание, перешедшее в интенсивное чавканье, конец которому положил пугающий звук проглатываемой пищи. Если бы подобный звук был услышан ночью в дремучем лесу, он непременно бы заставил думать о том, что неприятно было бы оказаться следующим проглатываемым.

– Ох, Бигс, умотался я. Как ошпаренный весь день ношусь. – Голос у Мону был невероятно приятным и глубоким, чего нельзя было ожидать, выслушав ранее издаваемые им звуки. – Все ж как с цепи сорвались! На море все хотят или вообще к океану. Целый битый день как ошпаренный. И все на вокзал. Лето. Оно, конечно, хорошо, что лето, но ты только посмотри. – Мону воздел свою левую заскорузлую длань. – Мозоль! Я думал, что мне, при своих-то лапах, никогда уже мозоль не заработать. Но ты погляди: мозоль!

Бигги наклонился вперед и внимательно осмотрел чудесную натертость на шоферской руке.

– Ты гляди-ка. И правда мозоль!

– А я что говорю? Лето же. У вокзала такой бардак, что лучше… лучше… – Глаза шофера выражали невероятную степень испуга, даже некоторого священного трепета, – пешком пойти.

После этих слов Мону съежился и начал жалостливо всхлипывать. Ну, еще бы! Вы хоть раз видели автолюбителя, который по собственной доброй воле покинет свое ненаглядное, генерирующее геморрой и остеопороз кресло водителя и пройдет пешком лишний десяток шагов? Нет! Лучше высидеть трехчасовую пробку, но этот десяток шагов все же проехать так, как и положено человеку, во всяком случае, по их мнению.

– Ну-ну. Что же ты раскисаешь? Так говоришь, будто ты за просто так баранку крутишь. – Бигги согнал тряпкой с шоферской лысины огромную муху.

«Кажется, я ее уже видел. Ах, да! Утром на огрызке бутерброда сидела, восьмая от окна», – краешком сознания отметил Йозефик.

Мону воздел полные страдания и неизбывной скорби глаза и произнес еле слышным шепотом:

– Знаешь, уж лучше бы бесплатно, но с ветерком…

Бигги будто только и ждал этих слов. Он взорвался неискренним смехом, перегнулся через стойку и схватил Йозефика за плечи.

– Мону, ты счастливый пёсий отрок! Вот этому замечательному парнишке как раз очень, слышишь, очень срочно надо добраться до вокзала. – Бигги стал похож на балаганного зазывалу. – А кроме того, любезнейший мой Мону, сделать это желательно очень, очень бесплатно! Поверить не могу, что бедному парню так повезло и он встретил в трудный час самого лихого водителя во всем Лупри. Слышишь, парень, тебе повезло!

Бигги похлопал Йозефика по спине так, что тот чуть не упал. Кроме этого, проявление дружеских чувств или рекламного таланта выдавило из легких бедного юноши последние капли кислорода, с таким трудом выцеженные его организмом из спертого воздуха «Шороха и пороха». У Йозефика закружилась голова, перед глазами поплыли точки, радостно смешавшиеся с мухами, кружащими над солнцеподобной лысиной Мону. Он решительно не понимал, чего от него хотят.

– Ну чего ты застыл, парень? – Бигги пощелкал пальцами у него перед носом. – Давай, дуй наверх, парень. Собирай быстрей манатки. Сейчас тебя впереди ветра до вокзала домчат. Слышишь? Быстрее ветра! Закопаешь Старого Йи вовремя!

Только ошарашенный Йозефик повернулся и сделал шаг в сторону лестницы, как Бигги схватил его за рукав и, сверкая безумными, как у наслаждающегося белой горячкой кабана, глазами торжественно воздел палец и нараспев прогремел:

– Сначала хлопнем по рюмашке, господин вир Тонхлейн!

В мгновение ока на столе оказались три рюмки с чем-то явно крепким и дорогим. Мону развел руками, чтобы показать, что на работе ну никак не может прибегать к возлияниям. Профессиональная этика – сильная штука. Бигги махнул на него рукой и показал пальцем под один из столов. Йозефик усилием воли заставил оторвать свой взгляд от мух и точек и проследил за пальцем. Перст указывал в подстольное пространство, из которого, весь окруженный порхающими точками, выползал Смитти Шелк. Когда он приблизился к стойке, одна из «точек» лихо спикировала прямо в рюмку Йозефика, где и скончалась от алкогольного отравления.

Ловким движением трясущейся руки Шелк подхватил керосинку прямо из-под носа у сияющего от непонятного счастья Дандау и влил ее содержимое в горловину на своей ноге внутреннего сгорания. Затем из недр своих не глаженных от Сотворения мира штанов выудил невзрачный ключик с брелоком-поплавком, с легким скрежетом вставил в коленку и провернул. Сию же секунду нога взбрыкнула, издала утробный рык и, разбрасывая из пятки злые искорки, начала наполнять атмосферу превонючими выхлопными газами.

Мону смотрел на чудо-ногу в священном благоговении. Ему никогда даже в голову не приходило, что, передвигаясь пешком, можно переводить горючее.

Смитти спрятал ключ и заодно керосинку в пыльные недра кармана и лишь тогда аккуратно, можно даже сказать, нежно поднял рюмку. Он посмотрел, как зайчики с лысины Мону играют в ее ароматном содержимом, и вдруг неожиданно проорал:

– Добрый путь! – И он моргнул и влил в горловину на голове, то есть в рот, драгоценную жидкость.

Бигги провыл тот же тост, как впавший в депрессию волк, а Мону только пошевелил губами: его внимание по-прежнему было приковано к невероятной ноге Шелка. В полированной шоферской голове слова постепенно складывались в строки, строки же грозили стать одой «Огнедышащей ноге».

– Мда… Добрый, – промямлил Йозефик и немедленно выпил. Неизвестная ароматная жидкость, столь щедро предоставленная господином Дандау, по своему поражающему действию оказалась сравнима с самыми ужасными образцами химического оружия, известными человечеству. В чем-то даже превосходила их, например во внешней привлекательности. Бедняга Йозефик почувствовал, как его собственное лицо против его же собственной воли скукоживается в морщинистую маску отвращения и вместе с тем страдания. Ко всему прочему, слезы, покатившиеся градом из его зажмуренных глаз, переманили своей девственной чистотой часть крылатой аудитории от потной макушки Мону.

Бигги и Смитти сияли от восторга, наблюдая за метаморфозами, происходящими с физиономией Йозефика. Наверное, они ожидали чего-то подобного, но на столь феерическое зрелище не рассчитывали. Но все хорошее рано или поздно заканчивается, вот и лицо подопытного вир Тонхлейна вернулось в свое начальное унылое состояние, однако задорный румянец на щеках остался. Хотя это в равной степени мог быть и химический ожог.

– Парень, ты чего это застыл? Давай-давай, в темпе жужупчика[1]. Беги собираться скорее. – Судя по всему, бармен охмелел и был весьма горд этим фактом, но решил не останавливаться на достигнутом и уже тянулся за бутылкой с, как сказал бы Йозефик после первого ознакомления, «адским пойлом».

Почуяв всем нутром неладное, молодой человек поспешил последовать совету и метнулся к лестнице, не обращая внимания на встречные предметы мебели. Любопытно, но по мере удаления от злополучной тары пожар внутри приутих.

С некоторым недоумением Йозефик споткнулся о спящую уборщицу, преуютно устроившуюся прямо вдоль лестницы, причем так, что ноги почивали выше головы. Ее мощно похрапывающие телеса заботливо прикрывала модная демисезонная половая тряпка, даже и не думающая высыхать. Обеденный перерыв – время святое для всего рабочего люда. Время чудес.

Госпожа Дандау на подступах к месту обитания юного вир Тонхлейна белее не наблюдалась, посему он, вытерев о любезно предоставленную клининговым персоналом тряпку ноги, спокойно и уверенно прошествовал в свою комнату.

Собирать вещи в дальнюю поездку – та еще головная боль. Люди, способные с первого раза упаковать чемодан, ничего не забыв и не прихватив ничего лишнего, достойны всяческого уважения и, может быть, даже преклонения. Хотя еще несколько веков назад их, как правило, сжигали на кострах. Вероятнее всего, из зависти.

Как бы то ни было, но упаковывать Йозефику пришлось не много. В свой увесистый чемодан великолепной крокодиловой кожи, с ручкой из слоновой кости, сияющими латунными замочками и табличкой с инициалами «Й. в Т.» – очень, даже очень шикарный чемодан, он бросил только конверт с деньгами, отложенными на оплату обучения в треклятом университете, документы, ненавязчиво удостоверяющие предположительно его личность, брезентовый несессер и первую попавшуюся книжонку с более-менее приличной обложкой, чтобы не только не скучать в дороге, но и особо не позориться, так как любимая литература Йозефика от частого использования довольно быстро превращалась в бумажные руины. После кратких раздумий в чемодан полетела горсть нафталиновых шариков, которые Йозефик выгреб из шкафа вперемешку с отожравшейся до такого состояния, что уже не может летать, молью.

Щелкнули замки чемодана. Йозефик вир Тонхлейн был готов отправиться в путь. Он критически оглядел покидаемый бардак и поморщился. Быстрого отъезда не получалось. Пришлось выкинуть объедки бутерброда в окно и задернуть шторы, чтобы, не приведи боги, кто-то с улицы не заглянул в это гнездо… гнездо свинства, если можно так выразиться.

«Теперь точно все! В путь!» – подумал он.

Йозефик вир Тонхлейн покинул помещение. С дверным замком пришлось повоевать, но тот вскоре сдался и сломался.

Четко печатая шаг, молодой человек спускался по лестнице, при этом нафталиновые шарики в чемодане жизнерадостно грохотали, а вот моль была явно недовольна и, скорее всего, безостановочно проклинала весь род вир Тонхлейнов на своем мольем языке. Публика внизу встретила Йозефика дружными, но нестройными аплодисментами. Нестройность легко объяснялась опустевшей бутылкой адской смеси.

– Молодец, парень, лихо ты, – лучезарно улыбаясь, провозгласил Бигги. – Так и надо: шмяк и готово! След простыл.

– Добрый путь!

Бармен попытался выпить что-то из пустой рюмки. После вполне ожидаемого провала сего мероприятия он воззрился на рюмку как на кровного врага. Любой совестливый предмет посуды от такого взгляда бы разбился, но эта коварная бесстыдная рюмаха имела наглость дождаться, пока ее не швырнут об пол, и лишь тогда издала звонкое «бздынь», но и в этом звуке не было ни капли раскаяния.

– Ну, наверное, надо прощаться, – сделал пробный заход Йозефик. – Бывайте, господин Дандау.

– И ты давай, парень, будь молодцом, – пустил пьяную слезу бармен. – Передавай привет старому придур… дядюшке своему. Попрощайся с ним за меня. Иди. Иди, нечего тут растягивать.

– Давай, дуй по ветру, салага! – напутствовал Шелк с таким видом, будто только что спустил на воду линкор водоизмещением «до черта и больше» растровых этих самых.

– Поехали, – кивнул Мону, зачехляя свой безволосый плафон в шоферский картуз, затем, поморщившись, соскочил со стула и вышел на улицу. Йозефик последовал за ним.

Улица встретила их радостным жарким солнцем, жужжанием беснующихся насекомых и стаей собак, лениво валяющихся в тени кверху лохматыми животами. Естественно, как всегда в жару после ночного дождя, было очень душно и парко. Йозефик в мгновение ока взмок, это заставило его признать, что одет он явно не по сезону. Всего первый день лета, а весь его гардероб уже неуместен.

Из лужи на Йозефика обиженно смотрело его отражение, явно требуя одеть себя во что-то полегче и поэлегантнее тяжелого уныло-коричневого твидового костюма. Молодой человек, дабы прикинуть возможность приобретения обновки, встряхнул свой бумажник, роль которого исполнял чемодан. Естественно, ему отозвались только нафталиновые шарики и моли-матерщинницы. Это заставило его вернуться из мира фантазий к жестокой реальности и попытаться обойтись имеющимися средствами.

Йозефик отвернулся от лужи с оскорбленным отражением, и его взгляд напоролся на транспортное средство, которое предположительно домчит его бренное тело до вокзала быстрее ветра. Под чутким руководством Мону, само собой. Этой чудесной самодвижущейся повозкой был самый обычный автомобильчик с шашечками на крыше. Его пузатые борта и капот, заканчивающийся округлой радиаторной решеткой между лопоухих, местами покрытых легкой ржавчиной крыльев, вызывали ассоциации с ленивой добродушной хрюшкой. Производимое впечатление подчеркивалось тем, что автомобиль стоял, а может, и лежал на днище в луже отменной сочной грязи, утопая в ней до середины своих рахитичных колес.

Мону уже сидел за рулем и вопросительно смотрел на Йозефика, совершая клюющие движения явно приглашающего характера. Увидев, что клиент попался туповатый, шофер изнутри открыл пассажирскую дверцу и клюнул в направлении сиденья.

Йозефик, конечно, понимал, чего от него хотят, в конце концов он целых пять лет отучился в Университете Лупри, но вот исполнить требуемые от него действия никак не мог. Виной тому были ужасающие недра грязи неизвестной глубины, отделяющие его от заветного авто почти на десять шагов. Положение казалось безвыходным, так как, с одной стороны, Йозефик боялся утонуть, а с другой – Мону не собирался попусту жечь горючее, разъезжая без пассажира, пусть и всего десять шагов. Похвальная преданность профессии.

Дверь «Шороха и пороха» с сухим «кряк» слетела с петель и громыхнулась о землю, отчего поднялось облако пыли, изрядно приправленное щепками и донельзя возмущенными жуками-древожорами. Подобно двери, на улицу, как мокрый снег, выпал Смитти Шелк. Звуковое сопровождение сего явления вызвало бы в высшем свете массовые обмороки, а может, даже впадение в кому. И не только в женском исполнении. Газолиновая нога продолжала неистово дрыгаться, рыть землю и изрыгать пяткой пламя, всем своим видом давая понять, что нет большей радости для такого прожорливого протеза, как она, чем свобода.

В клубящейся пыли проступили очертания величественной фигуры Бигги. Она, фигура, вальяжно раскачивалась, цедила чавкающие проклятья, ежесекундно затягиваясь до того раскуренной трубкой, что из нее уже вырывались кривые язычки пламени.

Йозефик уже устал удивленно или испуганно выпучивать глаза, краснеть, потеть или еще как-то проявлять заинтересованность, поэтому он устало вздохнул и продолжил вести наблюдение за грязью, отделявшей его от хрюшкомобиля Мону, а следовательно, и от светлого будущего, наполненного мертвыми дядюшками и необъятными наследствами.

Смитти и Бигги, окутанные клубами дыма, пыли, облизываемые язычками пламени из пятки и трубки, да еще и нежно покусываемые всякой насекомой сволочью, несомненно, заслуживали внимания, как одна из самых инфернальных шоу-программ, когда либо ангажированных в Лупри и окрестностях. Естественно, они были оскорблены проявленным к ним безразличием. Оскорблены так, как может оскорбиться только залившийся до бровей человек, собственно, уже не имеющий права называться человеком. Не говорите, что никогда не видели сдвинутых бровей, поджатых губ и сморщенных носов, расплывающихся в парах алкоголя, – никто вам все равно не поверит.

Состоянию нестояния Смитти и Бигги очень часто сопутствует неуемная жажда деятельности и стремление помочь всему миру крутиться как следует. Бармен пнул доблестного сопящего в пыли моряка и стал ему демонстрировать невнятные жесты, пытаясь таким образом объяснить что-то необъяснимое, прямо-таки неохватное разумом по своим масштабам. Похоже, мозги Смитти работали на той же частоте. Кряхтя и чертыхаясь, он поднялся и вместе с Бигги ринулся обратно в «Шорох и порох». Попутно они организованно приложились о притолоку, прекратившую свое существование как единое целое в тот же момент времени. Шелку для этого пришлось подпрыгнуть. Солидарность.

Из темных глубин бара раздавались дикие вопли с ярким аккомпанементом из хруста, треска, дребезга. Конец им положил дружный рев двух невменяемых товарищей, постепенно заглушаемый их нарастающим топотом.

Первым из тьмы вынырнул Бигги. Он бежал, высоко вскидывая ноги и яростно задыхаясь через трубку. На его плече покоилась широченная доска, ранее имевшая право называться барной стойкой. Из ее нижней, ранее скрытой от людского взора поверхности торчали гвозди и сталактиты десятилетиями припрятываемых на черный день вещей, которые Бигги по заблуждению считал кавычками. Другой конец доски с озверелой улыбкой стискивал в своих мозолистых руках Смитти. Его нога вконец разыгралась и не слушалась своего хозяина самым наглым образом. Она отказывалась гнуться в колене, но зато ступней выкаблучивала такие фортели, что любой любитель чечетки мог бы буквально описаться от восторга. Из-за этих механических экзерсисов Смитти приходилось двигаться бочком, волоча за собой пританцовывающее подобие отбойного молотка, что, однако, не мешало ему развивать точно такую же скорость, с которой Бигги приближался к берегу Лужи Гранде, среди которой островом с единственным обитателем возлегал хрюшкомобиль.

В паре волосков от парящей, побулькивающей жижи Бигги остановился как вкопанный. Он балансировал на цыпочках и с ненавистью глядел на все же обмакнувшиеся в лужу носки своих идеально вычищенных тапок. Смитти даже глазом не моргнул и продолжал свое крабообразное перемещение. Доска проскользила по плечу Бигги и мягко брякнулась на порог автомобиля. Другой край Смитти аккуратно уложил на берегу и даже протер рукавом, подобострастно поглядывая на Йозефика.

– Пожалуйте на борт, сударь. Карета подана, котлы кипят, и кони бьют копытом. Луна полна, и светел путь, сударь.

– Проваливай отсюда, парень, пока корни не пустил. – Дандау был далек от поэтических настроений, как всякий человек только что безнадежно испортивший свои парадные тапки.

Йозефику оставалось только подчиниться. Преисполненный достоинства, с высоко поднятой, можно даже сказать, задранной, головой, он двинулся по импровизированным сходням к кораблю свободы. Иногда у самых неожиданных индивидуумов появляется некая харизма. Вот и сейчас Йозефик, в своем жалком костюме и гнусном похмелье, вызвал у всех обитателей Лужи Гранде фанатичный восторг. Лягушки и тритоны взирали на него своими выпученными глазами, полными надежды, в торжественном молчании. Лишь когда он поднялся на борт и машина тронулась, разбрызгивая во все стороны грязь вперемешку с кишками несчастных земноводных, раздался их нестройный хор, не испуганный, но ликующий.

Смитти и Бигги стояли и махали вслед удаляющейся машине носовыми платками. По их щекам текли слезы, смешиваясь с грязью и богатым внутренним миром лягушек. Машина с лихим лязгом скрылась за поворотом.

– Добрый путь, – всхлипнул, казалось бы, такой суровый Смитти Шелк.

– Дерьмо.

Глава II

Мону вел машину с видом человека, достигшего просветления. С легкой улыбкой он плавно вращал баранку и ласкал своим взором предполагаемую траекторию движения между колдобин. Йозефик расслабился и поудобнее устроил свой неподобающе шикарный чемодан на коленях. Наконец он мог не принимать никакого активного участия в происходящих событиях. На его лице расползлась беззастенчивая счастливая улыбка коровы, пасущейся на конопляном поле.

Рабочие кварталы лениво кишели ошалевшими от жары и духоты людьми. Тут и там, привалившись к чему попало, стояли и предавались обеденной лени работяги с окрестных фабрик. Они курили, грубо смеялись и никак не могли отогнать звенящие шайки мух, кружащие над их блестящими от пота загривками. Идиллию трудового класса дополняла галдящая и тыкающая во все стороны пальцами стая детей с испуганной женщиной во главе – должно быть, надсмотрщицей. Дети были одеты в одинаковую форму, и их было трудно отличить друг от друга. К сожалению, школы еще не способны довести несчастных детей до полного соответствия единым нормам, дабы они могли стать полноценными членами идеального общества. Как полупрозрачные муравьи.

Йозефик, поначалу щурившийся на солнце, перевел взгляд на многочисленные рекламные щиты, стоявшие по сторонам улицы. Обычно он бывал в этих местах либо рано утром, либо поздно вечером, а потому понятия не имел, что же на них изображено. Со свойственной рекламным плакатам настойчивостью на прохожих сыпались неисчислимые блага современного мира. Тот факт, что практически ничего из рекламируемого было не по карману обитателям этих кварталов, похоже, делало эти блага еще более неисчислимыми. Какими же значимым чувствовали себя люди, способные позволить себе все эти извержения рога изобилия! Их самолюбие буквально клокотало от осознания того, что ради них даже в таких трущобах заботливые предприниматели понатыкали эти крикливые конструкции.

Самым выдающимся в плане несоответствия содержания и местоположения был элегантный плакат часовой фирмы «Шибель и Рох»[2]. Любой разумный человек должен осознавать, что размещение рекламы платиновых часов с сапфировым циферблатом и алмазными инкрустациями в кварталах, населенных людьми, которые определяют время только по заводским гудкам или степени своего опьянения, как минимум нелогично. Но мир полон абсурда, и этот кусочек другого, недостижимого бытия преспокойно висел на своем месте, провоцируя местных жителей на лютую классовую ненависть и другие первобытные инстинкты.

Волею случая Мону пришлось притормозить прямо напротив этого плаката, чтобы пропустить густо чадящий грузовик с мирно дремлющим типчиком за рулем и полным кузовом старых покрышек. Йозефик обрадовался возможности наслаждаться видом расчетливой бессмысленности шедевра фирмы «Шибель и Рох». Смутное ощущение подсказывало ему, что вскоре он станет счастливым обладателем множества подобных безделушек и других материальных ценностей. Отчасти это предчувствие было вызвано прискорбным известием о смерти дражайшего дядюшки. Давно известно, что если помер где-то дядюшка, даже такой, которого ты в лицо не знаешь, и тебя считают необходимым известить об утрате, – это, радость-то какая, к деньгам. Из страны меркантильных грез Йозефика вернул полный возмущения голос Мону.

– Подумать только! Какое сказочное уродство! Как они только посмели? Как они только могли? Как они только могли посметь?!

– Вовсе и не уродство. – Йозефик был задет поруганием своей новой, стимулирующей обильное слюноотделение мечты.

– Ну а что же это, по-вашему? – вскинулся водитель и вызывающе клюнул в сторону плаката.

– Это, уважаемый, платиновые часы с сапфировым циферблатом и алмазными инкрустациями от фирмы «Шибель и Рох». Весьма и весьма полезный аксессуар для респектабельного господина.

– Молодой человек, кто же вас научил так жизнерадостно воспринимать все вокруг? – ехидно спросил Мону. – По-вашему, это что, действительно дорогущая побрякушка? Нет! Это пошлый, да еще и обтрепанный клочок бумаги с изображением этой безделицы. А вот теперь скажите мне, пожалуйста, на чем он установлен.

Йозефик осмотрел невзрачное кирпичное здание, наделенное полным отсутствием какого-либо подобия окон, двускатной крышей и тяжелыми деревянными воротами неухоженного вида. Внутри, наверное, темно, прохладно и пыльно. Самое то, чтобы хранить картошку.

– На склад какой-то заброшенный похоже.

– О боги! Вы только послушайте эту молодежь! Никакого уважения к истории, – несколько картинно взмолился Мону и продолжил назидательным тоном: – Это, между прочим, памятник архитектуры, его возраст свыше… м-м-м… четырех сотен лет? Да, четырех сотен. Так-то, молодой человек. Перед вами все, что осталось от крепостных укреплений времен Герцогской войны. Да-да. Сохранились в первозданном виде.

Крепость была заложена еще при Мирцентене II Лупри для обороны нашего любимого города, этого рассадника чумы и клопов, от нападения с этого берега реки. Решение было спорным, по мнению людей, в фортификации разбирающихся, но для старины Мирца были важнее веяния моды. В те годы было совсем не модно портить панораму города всяческими укреплениями. Крепость построили на отшибе. Офицеры, будучи господами благородными, жили в своих особняках по ту сторону реки и предавались просвещенному пьянству, ну а солдаты, верные присяге и герцогу, бесконтрольно наливались по эту, стоя, сидя и лежа на боевом посту. Ну и естественным образом произошло то, что и должно было произойти. Какой-то бравый балбес перепутал пороховой погреб с винным и полез в него с неуемным чувством жажды и самым искрящим факелом по эту сторону смерти. Шарахнуло так, что все остальные постройки и даже стены, вы представляете себе, молодой человек, даже крепостные стены разлетелись по кирпичику. А вот погреб ни капельки не пострадал. Как это получилось, непонятно. Есть мнение, что под погребом находится вход в разветвленную систему пещер, куда и ушла вся сила взрыва. Но увольте, как так может быть? Почему же тогда остальные постройки разметало, что карточные домики, если весь взрыв в землю ушел? Я, конечно, не подрывник, но о внутреннем сгорании кое-что знаю, – Мону любовно похлопал руль. – Так вот, не может такого быть.

– Ну а что тогда произошло? – Йозефик взаправду заинтересовался рассказом, он не предполагал, что таксисты могут быть такими эрудированными. В его личном списке начитанных людей представители всех связанных с транспортом профессий почему-то занимали нижние строчки. За исключением капитанов дальнего плавания. Йозефик вполне обоснованно полагал, что, раз у них есть столько времени, чтобы пить и предаваться хандре, значит, и для хорошей книги время найдется.

– Что произошло, я вам только что рассказал. Слушать надо внимательнее. Вопрос остается только в том, как это так вышло. Не посчитайте меня человеком суеверным, но, по-моему, без темных делишек здесь не обошлось. Я как-то раз подвозил одного профессора из Университета Лупри. Профессор Оглах, кажется…

– Ах, Оглах! Ну, он уже сам история, – довольный, что может поддержать разговор, вставил Йозефик. – В прошлом году умер от приступа астмы. Задохнулся над одним из изданий «Родословных Лупри».

– Ну и ну, – покачал головой шофер. – Но так или иначе, он тогда был очень возбужден и явно хотел поделиться открытием. Сказал, что в семейном архиве одной из почтенных фамилий города наткнулся на переписку и некоторые документы, недвусмысленно намекающие на проведение человеческих жертвоприношений в Новой крепости, как тогда это место называли. Не только с личного одобрения Мирцентена II Лупри, но и при его личном участии. Естественно, не в роли жертвы. Профессор утверждал, что это может быть ниточкой, за которую можно вытащить целые штабеля скелетов из шкафов господ Лупри и многих близких им семейств, что, может быть, перевернуло бы все представления об истории нашего города и, вполне возможно, повлекло бы за собой пересмотр мировой истории того периода. Невероятный был рассказ, жаль, я ничего не запомнил. Вы не знаете, он случаем не издал результатов своих изысканий?

– Даже не знаю. Видите ли, история не мой предмет, – неловко поерзав, сказал Йозефик. – Я и профессора Оглаха не знал бы, если бы не традиция выставлять портреты сдо… умерших преподавателей для тех, кто якобы хочет с ними проститься. Мы это место называем мертвецким углом, – при этих словах на волю вырвался нервный смешок.

– Знаете, молодой человек…

– Можно просто Йозефик.

– Знаете, Йозефик, зря вы так про историю, – сказал Мону, и машина, направляемая его многострадальной рукой с летней мозолью, плавно двинулась, как кусок сливочного масла по раскаленной сковородке. – История не может быть предметом изучения. Она может быть хобби, объектом любопытства, страстью, наконец, но никак не предметом изучения. Вот вы могли бы назвать поэзию предметом изучения?

– Пожалуй, что нет. Поэзии нельзя научиться, нужен талант. Я, конечно, могу писать стихи, только лишь правильно соблюдая размер, но получится, скорее всего, мусор, негодный даже для мюзикла.

– Ну, вот видите. Поэзию вы предметом не считаете. А ведь история много изящнее поэзии. Изменив одно слово в стихотворении, мы лишь испортим его, и только его. Но одно слово, измененное в истории, способно изменить весь мир. Одно слово – и каждый человек в мире будет другим. По-моему, прекрасно.

– Но это же только потому, что мы ничего толком об истории не знаем.

– Ухватили суть. В прошлом прячется бесконечное множество тропинок, по которым можно пройти. И ни одна из них не заканчивается. А так как всей правды никто и никогда не узнает, то каждая тропинка в полной мере может считаться единственно верной.

– Если прошлое сулит нам бесконечность, то зачем тогда мы двигаемся вперед? – Йозефик чувствовал, что еще чуть-чуть, и он запутается в умопостроениях этого таксиста, который будто одних только профессоров и возил всю свою пропитанную газолином жизнь.

– Хороший вопрос, но сложный. Вы не против, если я подумаю?

– Ничуть, – с приторной улыбочкой и слишком быстро для того, чтобы это казалось вежливым, сказал Йозефик, смутился и уставился в окно.

Такси тем временем выехало на мост. Замелькали стремительным хороводом трехлапые волки и бесстыдные тетки с рыбьими хвостами. По сияющему мутному компоту реки неторопливо полз белый пароход. На его палубах толпились легко и пестро одетые люди, уныло созерцавшие набережные, забитые точно такими же мечтающими бездельниками. Навстречу пароходу закопченный буксир тащил баржу с мусором – тоже достаточно пестрым и, несомненно, таким же полезным грузом. С моста он казался толстым карликом, укравшим мешок с дамским исподним. Чайки с одинаковым энтузиазмом выказывали свое презрение ко всем сухопутным тварям. Презрение белело и на перилах моста.

– Я подумал над вашим вопросом, и знаете, что вам скажу… – внезапно речь Мону перешла на лающий крик, сопровождающийся брызгами слюны, может даже ядовитой: – Мразь! Ты что, ополоумел? Да тебя еще до родов похоронить следовало. Ишак вислоухий!

– Что? Да как вы смеете? – Йозефик побледнел от гнева и недоуменного страха, всегда сопровождающего для него подобные непонятные вспышки чужой агрессии. Ну и иногда своей собственной.

– О боги! Я же не вам. Простите, по эту сторону моста движение просто сумасшедшее. Слишком много подаренных авто, ну вы меня понимаете. – Говоря это, Мону с ненавистью смотрел на новенький спортивный автомобиль ярко-рубинового цвета, с сияющей хромом радиаторной решеткой, фарами-капельками на изящных крыльях и сложенным верхом из нежно-бежевой кожи.

Сколь прекрасно было транспортное средство, столь же омерзительным был водитель. Хотя кому-то, может, и нравятся сутулые прыщавые молокососы с детским пушком под носом, но уже вполне взрослым брюшком, никак не вяжущимся с их тощими ручками и ножками. Усугублялось негативное впечатление тем, что этот милый молодой человек, перегородив всем дорогу, остервенело давил на клаксон и орал, выкатив блеклые, слегка раскосые глаза.

– Тупица! Тупица! Уберись, тупица! – Это получалось у него столь естественно и непринужденно, что сразу становилось понятно: в такой манере он общается со всеми окружающими людьми, и в первую очередь со своими не в меру любящими родителями.

– А знаете, – тихо сказал Мону начинающему смеяться Йозефику, – я ему, пожалуй, мог бы позавидовать. Шикарное авто, роскошные апартаменты, куча денег, за которые не нужно пахать как проклятый. Но боги, боги… Какой же он все-таки уродец, – и шофер звонко, по-детски рассмеялся.

Ловко выкрутив руль, он объехал сияющее рояльным лаком препятствие, еще раз смерив долгим взглядом притягательные формы дорогой игрушки. Йозефик посмотрел на свое отражение в хромированном бампере и, несмотря на то что оно являло собой гротескно искаженное подобие оригинала, явно был доволен увиденным. Он поднес палец к подбородку, изображая какого-то философа древности, которые, собственно, все на одно лицо.

– Я склонен согласиться. Редкостный уродец. – Сказано это было столь задумчиво и глубокомысленно, что оба опять расхохотались. Для окружающих такси, должно быть, казалось в этот момент психушкой на колесах.

Мону, чтобы избежать пробок и контактов с представителями высших сословий, свернул с улицы Попутных Ветров в неприметный переулок. Затем в другой, а потом и в третий. Это были невероятно тихие улочки, застроенные аккуратными домами из светлого кирпича, перемежаемыми тенистыми скверами – единственными источниками шума в этом районе. Шумели, естественно, дети, они сосредоточенно рыли в песочницах окопы, брали на абордаж скамейки или кружились на каруселях с зелеными от тошноты счастливыми лицами. Такси ехало, тихо шурша шинами по идеально вылизанному асфальту.

– Так вот, вернемся все же к вопросу об истории, – тихо сказал таксист, будто не хотел нарушить покой этих сладостно-бюргерских улочек. – И вот что я думаю: главное – не зачем мы двигаемся вперед, а как. И знаете, как надо двигаться вперед, Йозефик?

– Ну не томите.

– Так, чтобы потомки никогда не узнали, как это на самом деле было. Подарить им бесконечное прошлое. Не будьте в конце-то концов эгоистом. Пусть у них, потомков, тоже будет над чем поломать голову. Чем меньше они будут о нас знать, тем лучше будут помнить. Абсурд, конечно, но я в этом уверен.

– Я не хочу показаться невежливым. – Йозефик от накатившего смущения залился краской. – Не хочу ни в коем случае показаться хамом… Но…

– Давайте-давайте, теперь вы, сударь, не томите, – ободряюще ухмыльнулся шофер.

– Вы же противоречите своим теориям самой своей жизнью. Вы ведь обычный таксист. Я снова извиняюсь, – как человек совестливый и человеколюбивый он очень не хотел обидеть Мону. Ведь это бы не только оставило неприятный осадок в бульоне его души, но и, возможно, привело бы к тому, что до вокзала пришлось бы топать пешком.

– Да, я обычный таксист. Времена, когда я был гонщиком, прошли. Я уже больше не летчик. Архитектурой после нового здания Оперы в Пор-зи-Уне не занимаюсь. Археологию тоже оставил. Знаете, через всю жизнь я пронес неизменной только любовь к бутербродам с колбасой. – Мону расцвел, увидев, какой ошеломляющий эффект оказала на Йозефика его краткая биография, но его ликование было омрачено опасением, что челюсть молодого человека так и заклинится в отвисшем состоянии. В современном обществе не принято ходить с открытым ртом, ведь кто-то может кинуть туда окурок или фантик, а то и вовсе плюнуть.

– Я смотрю, вы очень удивлены, Йозефик.

– Кхххм! Не то слово!

– Хотите, я вас и вовсе прикончу?

– Вы, надеюсь, фигурально выражаясь, прикончите, – подозрительно спросил Йозефик, уже на всякий случай нащупывая ручку на дверце автомобиля. – А то, знаете, у меня важные дела.

– Ну конечно же, фигурально. – Мону рассмеялся. – За кого вы меня вообще принимаете?

– Теперь, если честно, даже не знаю, что и думать. – Йозефик пожал плечами и вопросительно уставился в зеркало заднего вида: только в нем он мог видеть глаза шофера.

Мону церемонно снял свой потертый картуз, прижал его к сердцу и с легким кивком, преисполненным аристократического достоинства, никак не вяжущегося с поношенным обликом таксиста, произнес слегка в нос:

– Разрешите представиться: барон Монтуби Палвио Толжес вир Байнхайн. К вашим услугам, сударь.

Сказать, что Йозефик был ошеломлен, значит не сказать ничего. Его сердце бешено заколотилось, по телу пробежала легкая дрожь, от которой в чемодане вновь пробудились нафталиновые шарики. Барон Монтуби Палвио Толжес вир Байнхайн! Зеленый барон! Величайший воздушный ас Предпоследней войны! Непобедимый герой, про которого было написано столько книг и даже снята лента синематографа. Все мальчишки, и Йозефик в том числе в детстве, мечтали быть как Зеленый барон. А теперь он сидит рядом с Йозефиком и как ни в чем ни бывало улыбается. Неужели он не понимает своего величия?

Молодому человеку стало отчаянно стыдно от нахлынувшей нерешительности. Ему совсем не хотелось позориться в глазах героя своего детства. Он стиснул ручку чемодана так, что пальцы побелели и стали неотличимы от слоновой кости. Выглядело это страшновато. Как будто рука покойника намертво вцепилась в свое имущество, намереваясь прихватить оное с собой на тот свет. Йозефик сухо кашлянул и, наконец, нашел в себе достаточно храбрости для продолжения беседы.

– Зеленый барон? Вы тот самый Зеленый барон, о котором… – Йозефик не мог найти слов, а потому только развел руками и состроил неописуемую гримасу.

– Он самый. Но не вижу повода для восторга. Это было очень давно. Теперь я всего лишь таксист.

– Но… – теперь Йозефик еще и щеки надул. – Вы…

– Я таксист. Везу вас на вокзал, сударь. – Похоже, Мону не понравилось, что его собеседник из нормального человека превратился в восторженного идиота, который еще, чего доброго, начнет автограф просить. Тогда поездка с ветерком в хорошей компании превратится в обычный извоз.

– Йозефик, вы представить себе не можете, как мне надоели разговоры про мои якобы подвиги.

– Но у вас…

– Да! У меня много славных дел за плечами. Адова куча подвигов. Но это было давно.

Йозефик понял, что действительно ведет себя как маленький ребенок. Надо было как-то спасать ситуацию, и тут на него нашло озарение.

– Я хотел сказать, что у вас на всех фотографиях была шикарная шевелюра, а сейчас… – Слова опять стали сбегать из сознания, пришлось пожать плечами. Выдающаяся лысина шофера производила сильное впечатление.

Мону облегченно улыбнулся и со скрипом провел пальцем по своему плафону, отбрасывающему блики по всему салону.

– Так вы про это. А я-то, старый самовлюбленный дурак, уже подумал, что вы очередной любитель примазаться к истории. – Мону немного смутился. – Похоже, для меня все же важна людская память. Все-таки я тщеславен, ну что ж, это не моя вина, подобная глупость у аристократов в крови.

– Я вас прощаю, – сказал Йозефик и просиял от собственной наглости. Он был очень горд проявленными дипломатическими способностями.

– Приятно это слышать. – Мону подмигнул в зеркало. – А то я уже было занервничал. Шевелюры-то я лишился из-за одного фанатичного поклонничка.

– Вы, наверное, вытаскивали его из огня или что-то в этом роде?

– Все намного прозаичнее. Этот паршивец меня скальпировал. Представляете? Забрал мой скальп на память.

– Вот это да! – Молодой человек был ошарашен. – Какому нормальному человеку придет в голову сделать такое со своим кумиром?

– Ха-ха! И похуже вещи с кумирами делают. – Шофер хитро блеснул глазками, так как нашел возможность переменить тему и тоже возгордился своим талантом дипломата. – Вот взять, к примеру, священных животных. В большинстве своем им отводится очень незавидная роль. Сначала их всю жизнь кормят тем, что им от природы есть не положено, наряжают во всякие дребезжащие побрякушки. Потом их убивают каким-нибудь изощренным методом, а после еще и над трупом глумятся.

Йозефик вспомнил священных шаунских крокодилов, которых по традиции сажали на финиковую диету и раскрашивали в ядовито-розовый цвет, и ему стало грустно. Он любил животных.

Неожиданно из чемодана, к слову сказать, из кожи более везучих не священных шаунских крокодилов, через замочную скважину с трудом выкарабкалась жирная моль, почавкивая нафталином, и злобно уставилась на Йозефика. Вир Тонхлейн плавным движением пальца размазал ее по латунному замочку, любуясь, как пыльца с крылышек покрывает его нежным перламутровым налетом. Он любил животных. Все люди так любят животных.

– Священные животные скорее идолы, нежели кумиры, – сказал Йозефик, незаметно вытирая палец об обивку сиденья.

– Молодой человек, от того, что вы столь ловко жонглируете синонимами, суть дела не меняется.

– Терминология, на мой взгляд, важна… – Беседа набирала обороты, полностью теряя смысл.

За следующим поворотом поджидал сюрприз. Сюрпризом был господин полицейский, выскочивший из кустов, в которых прятался, подстерегая очередную жертву, подобно своим далеким предкам – грабителям с большой дороги. Он залихватски воспользовался своим обслюнявленным свистком и начал активно работать жезлом постового. Воистину ничего не изменилось за долгие века: тот же свист, та же дубинка и та же обреченная покорность жертвы.

Но произошло то, чего грабитель, пардон, господин полицейский никак не ожидал, и Йозефик, в общем-то, тоже. Вместо того чтобы остановиться, побеседовать со стражем порядка, глядя на него преданными щенячьими глазами, и снабдить его необходимыми финансовыми средствами на содержание семьи, Мону грязно выругался и выжал педаль газа до упора.

– Не на того нарвался! Меня еще никто живым не брал! – проорал Мону и, заметив, что Йозефик на заднем сиденье побледнел до состояния двухнедельного утопленника, добавил уже спокойно: – Не волнуйтесь, Йозефик, мертвым тоже.

Теперь Мону вел авто совсем по-другому. Он вцепился в руль, широко расставив локти, почти стоял на педалях и дергал рычаг коробки передач так, будто с детства его ненавидел. Они неслись по узким переулкам, снося на своем пути мусорные баки и обдавая зазевавшихся прохожих брызгами. Йозефик пытался поймать взгляд Мону в трясущемся зеркале, но тот смотрел только вперед и рычал проклятья в адрес городских служб, не справляющихся с вывозом мусора.

Посмотрев назад, молодой человек увидел то, чего отчаянно не хотел видеть. За ними гнался тот самый полицейский на неуклюжем мотоцикле. Раскорячившись, как цирковой медведь на трехколесном велосипеде, страж закона пытался сдуть повисший на его носу лист, ранее бывший частью маскировочных кустов.

– Он едет за нами! Он едет за нами, ты слышишь?! – Йозефик схватил Мону за плечо. – Остановись! Что на тебя нашло?

– Инстинкт! Инстинкт, молодой мой сударь. – Мону резким движением сбросил руку Йозефика и заложил крутой вираж, от чего тот размазался по дверце. – Барон Монтуби Палвио Толжес вир Байнхайн на свист не отвечает! Да как он смел? Щенок! Ишак вислоухий!

Автомобиль еще раз резко свернул. Йозефика кинуло к другой двери. Он стукнулся головой о стекло и вопреки своему воспитанию начал неистово ругаться последними словами. Он поносил всех и вся, а из чемодана ему злобно вторила моль, проникшаяся к нему невероятным уважением. За поворотом оказалась улочка с аккуратными маленькими домиками. Похоже, за краткое время погони они достигли окраин Лупри.

Мону влетел на газон. Он каждый раз довольно хихикал, снося почтовый ящик, клумбу или низенький белый заборчик. Вполне понятно, что он не питал никакого уважения к этим самым ценным семейным ценностям. Йозефик ошалело вертел головой, пытаясь понять, не сбил ли кого ополоумевший таксист. Краем глаза он заметил, что полку преследователей прибыло. Теперь за ними с грозным ревом и писклявым повизгиванием сирены гнался полицейский грузовик с решетками на окнах. Чтобы оградить то ли граждан от полиции, то ли полицию от граждан – ох уж эта диалектика! Его водитель что-то орал полицейскому на мотоцикле. Видимо, требовал убраться с дороги.

– Боги! У них грузовик!

– Еще бы у них не было грузовика! Я же плачу налоги, – гордо сообщил Мону, свернул во двор одного из домиков и по пути снес детский велосипед. Весь двор оказался перетянут бельевыми веревками, увешанными тем самым добром, что дало им название. Прорвавшись сквозь последнюю простыню, такси вылетело на поле, заросшее высокой травой, в которой самозабвенно звенели кузнечики. Трава закрыла весь обзор, но Мону продолжал крутить баранку, руководствуясь малоочевидными соображениями.

Мотоциклист, вылетев из-за угла дома, не успел среагировать. Его намотало на бельевые веревки, в которых он повис, как муха в паутине, а его железный конь, более не чувствуя руки седока, вскинулся на дыбы и ускакал в неизвестном направлении.

К счастью, до Лупри не докатилась мода строить фанерные домики. Только старый добрый кирпич. Поэтому грузовик, не вписавшись в поворот и впилившись в стену дома, благополучно издох. Погони больше не было, но преследуемые об этом не знали.

Не отрывая глаз от якобы дороги, Мону вытащил из бардачка компас. Его опыт летчика советовал ему при нулевой видимости идти по приборам. Теперь он уверенно уводил свой верный автомобиль с перепуганным до смерти пассажиром к одному ему известной цели. Через час езды Мону наконец нарушил молчание.

– Жаль, альтиметра нет.

Сию же секунду такси выскочило на открытое пространство. Вдалеке виднелась проселочная дорога, несколько рощиц и на невысоком холме здание угрюмого вида, обнесенное еще более угрюмого вида забором. Мону лег на курс «прямо на забор». Он прислушался и теперь, когда не мешал шелест травы, услышал, что сирены стихли. На его лицо вернулось выражение человека, достигшего просветления, он снова плавно вращал баранку и ласкал своим взором предполагаемую траекторию движения. Несмотря на произошедшие с водителем перемены к лучшему, Йозефик смотрел на него волком. Бледным, перепуганным волком.

До забора оставалось не более ста шагов. Мону впервые отвлекся от дороги и обернулся к Йозефику. В его намерения входило извиниться за свою несколько нестандартную реакцию на свист и по возможности успокоить пассажира. По вселенскому закону подлости, в то же мгновение перед машиной нарисовался валун. Размеров достаточных для полноценного действия вселенского закона подлости. Далее вступили в игру законы физики, и автомобиль покатился кубарем, разбрызгивая во все стороны осколки стекол, полезные железяки и передние колеса. Грохот и скрежет безуспешно пытались заглушить смрадную брань Йозефика.

Когда акробатические этюды завершились, посреди луга самовозведенным надгробием застыла бесформенная груда железа. В наступившей тишине звенели насекомые. На все еще покачивающемся колесе уже удобно устроилась ворона и своим победным карканьем скликала товарок на праздник живота.

В считаные минуты на поверженном остове некогда почти могучего транспортного средства, ныне похожего на издохшего на спине жука, собралась целая стая. Некоторые особо ретивые птахи с глухим стуком пробовали клевать днище.

Из салона раздались тихие стоны. Это Йозефик вир Тонхлейн не спешил присоединиться к своим почившим родственникам. Все органы, словно сговорившись, посылали мозгу один и тот же сигнал: «Очень больно». В обычной ситуации такие сообщения даже от самого завалящего мизинца серьезно подпортили бы настроение, но автокатастрофа была для Йозефика совсем не обычной ситуацией.

В кружащейся голове вяло раскачивалась мысль, что весь этот кошмарный дискомфорт говорит лишь о том, что жизнь еще не покинула тело. В противовес ей возникла подлая религиозная мыслишка о свершившемся низвержении в преисподнюю по всей совокупности поступков за период жития.

Утомившись от сомнений, Йозефик открыл глаза и вместо ожидаемого красного неба в серных тучах или на худой конец мертвенно светящихся сталактитов (суеверия взяли верх) увидел потертое заднее сиденье. Про себя он с гордостью отметил, что сиденье было абсолютно сухое. После пальпации подтвердилась и сухость штанов. Собственное мужество ободряет. И вот только что мнивший себя покойником молодой человек, кряхтя от натуги и шипя от боли, принялся пинками открывать дверцу автомобиля.

Дверца не поддалась. Вместо этого у машины отвалился весь борт. От грохота слетевшееся на пиршество воронье взвилось с недовольным граем, как старухи от лавочки с табличкой «окрашено». Йозефик воодушевился порчей чужого имущества и ловко извлек свое потрепанное тело из обломков. Оказавшись под ясным летним небом, он с удовольствием потянулся и даже зевнул так, будто пробудился от вечного сна. Точнее сказать, он зевнул так, будто избежал впадения в вечный сон, то есть с лениво-пренебрежительным видом победителя. Жизнь была прекрасна одним фактом своего неокончания.

Молодой человек обернулся и недовольно осмотрел парящие пробитым радиатором обломки. Вот вся его прошлая жизнь: уродливая, жалкая и пустая.

Йозефик наклонился и вытащил из грустной метафоры своей прошлой жизни билет в счастливое будущее – чемодан. Он оглядел окрестности и двинулся к зданию на холме, полагая, что там сможет узнать свое точное местонахождение и способ добраться обратно в город.

Он уже несколько минут шел вдоль забора и подумывал, что, может, стоило начать обход в другом направлении, когда услышал за спиной странное жужжание. Он остановился и прислушался. Звук странно переливался, то нарастая, то внезапно обрываясь. Йозефик обернулся и увидел Мону.

Тот, полностью голый, не считая лихо повязанного зеленого шелкового шарфа, бежал, широко расставив руки, и старательно издавал то самое жужжание. Похоже, он решил вернуться к профессии пилота. Поравнявшись с нахмурившимся Йозефиком, великий ас заложил крутой вираж и, надсадно жужжа, устремился прямо в забор. Молодой человек уже хищно ухмыльнулся, предвкушая героическое самоубийство бывшего кумира, к которому теперь питал исключительно негативные чувства. Однако Мону его удивил. Невзирая на грушеподобность и дряблость фигуры, рахитичность ног и бледность задницы, он с легкостью взбежал по отвесной стене, на мгновение замер на вершине и с протяжным воем спикировал на другую сторону. Жужжание постепенно затихло вдалеке. Обалдевший Йозефик продолжил обход забора.

Забор не мог изобразить ничего интересного из своей выветрившейся кладки, поэтому молодой человек осматривал окрестные луга. Единственное разнообразие в их облик вносили торчавшие местами бугорки. Некоторое время Йозефик гадал об их возможном происхождении, но так ничего и не придумал. Решил проверить лично.

Оказалось, что он неправильно определил расстояние до бугорков, пройти пришлось значительно больше, чем он рассчитывал. По мере приближения очертания становились все четче и волосы на голове становились дыбом все в более массовом порядке. То, что издали казалось бурой кочкой, вблизи оказалось покрытым ковром из плюща, изъеденным ржавчиной остовом автомобиля. На заднем сиденье сидели три скелета. Два больших и между ними совсем маленький.

– О боги! Этот безумец погубил даже ни в чем не повинную обезьянку! – крикнул Йозефик в праведном гневе, ведь его тоже чуть не приняли в клуб скелетов на заднем сиденье, судя по количеству бугорков в окрестностях, довольно многочисленному. Это было чистого вида плевком в лицо последнего вир Тонхлейна. Такого он простить не мог.

Пока Йозефик шел обратно к забору, в душе его бурлили очень нехорошие чувства. Раньше он не только не дал бы им разгореться с такой силой, но даже появиться на горизонте не позволил, теперь же все было по-другому. Недавний инцидент серьезно перетряхнул его представления о жизни.

Поверх клокочущего огненного моря ненависти к Мону, к его проклятущей лысой башке, к его тухлой мозоли на пальце, к его клопиному брюху и бледной заднице парило прохладное чистое небо сознания. Оно, будто мурлыкая себе под нос, спокойно и методично перебирало все самые жестокие виды пыток и их наиболее удачные комбинации для как можно более мучительной и продолжительной казни барона Монтуби Палвио Толжеса вир Байнхайна. На помощь приходили врезавшиеся в память картинки из учебника биологии, но больше, конечно, помог учебник истории. Его красочная сухая жестокость подходила сейчас более всего.

Обнаружение в заборе тяжелых железных ворот прервало размышления Йозефика о прекрасном. Ворота были изъедены ржавчиной, почти сросшиеся петли недвусмысленно характеризовали нерегулярность их использования. На грязно-рыжей поверхности выделялась подернутая патиной и птичьим пометом табличка. Пришлось протереть ее носовым платком, что привело его в антисанитарное состояние. Надпись на табличке привела Йозефика в замешательство:

Луприанский психиатрический хоспис строгого режима № 29

Йозефик дважды прочитал надпись, водя пальцем вслед за изящными буквами.

– Вполне ожидаемо, что уж тут.

Он постучал в ворота, но те были столь стары и тяжелы, что не соизволили отозваться сколько-либо громким звуком. Виртуозное применение подвернувшегося под руку булыжника все же выдавило из несговорчивых створок гулкий звон и облако сизой пыли. Йозефик не рассчитывал на скорый эффект, поэтому занес руку с булыжником для второго удара, но створки неожиданно легко распахнулись, и перед ним предстал дряхлый старик в докторском халате поверх старомодного костюма. Его лицо было обезображено аккуратной бородкой фасона «лопата» и очками в золотой оправе со столь толстыми линзами, что они напоминали стеклянные шарики.

– Добрый день, добрый день. Это Луприанский двадцать девятый? – выбрасывая булыжник за спину, осведомился Йозефик и постарался изобразить на лице выражение деловой озабоченности.

– Теперь да, солнышко, теперь добрый. Всегда да, всегда двадцать девятый. Ох, где же мои манеры? Разрешите представиться: профессор Эдест Виглю.

– Йозефик вир Тонхлейн, печатное издание «Эхо Эпической Эпохи». Я здесь, чтобы взять интервью у господина барона Монтуби Палвио Толжеса вир Байнхайна. Наши читатели хотят знать все из первых, как говорится, рук об этом великом, замечательном человеке. Зеркало своей эпохи! Гигант своего времени! Хотят знать, почему и как, а главное – зачем и кто! – Йозефик говорил скороговоркой, не давая возможности разобрать ни слова: он знал, что проще всего врать нечленораздельно.

Виглю, судя по его древности, был воспитан в старых традициях, то есть с должным уважением к правилам этикета и презрением ко всему остальному. Он ничего не расслышал, а понял и того меньше, но все же вежливо кивнул и обнажил в улыбке поразительно желтые зубы, будто изъеденные термитами и заросшие серой плесенью. Йозефика передернуло от отвращения, но он продолжил, подавив рвотный спазм:

– Мне просто необходимо его увидеть. Личный разговор для интервью необходим, как воздух для полета. Ах, полет! Величайший ас барон Монтуби Палвио Толжес вир Байнхайн – вот кто он! Художник неба, оставивший свой росчерк в мириадах мгновений. Наши читатели…

– Не желаете войти? Не изволите чаечку? Думаю, лапушка, у меня в кабинете вам будет много проще получить ответы на свои вопросы. Да-да! Чайку с печеньицем.

Виглю неуловимым движением оказался подле Йозефика и схватил его под руку. Кто бы мог подумать, что в этих сухоньких старческих ручонках, корявых, как корни акации, таится такая силища. Очень даже проворно Виглю провел растерявшегося молодого человека по гравиевой дорожке до входной двери. Йозефик подумал было воспротивиться, но что-то сковало его волю. Вот уже захлопнулась за спиной дверь, промелькнул больничный холл, несколько пролетов лестницы, коридор с множеством поворотов, и он нашел себя сидящим в кожаном кресле посреди кабинета. Перед ним, заложив руки за спину, стоял профессор и омерзительно улыбался.

– Вы чаек как предпочитаете? Внутренне или наружно? Ха-ха, профессиональный юмор, профессиональный. Ну, так что же? Хо-хо. С молоком, сахаром, лимоном, коньяком, кофе? Все, что пожелаете, решительно все.

Что-то было в этом человеке неправильное, нечто неуловимое, но это ускользало от внимания Йозефика. Вдруг он понял, что не может сфокусировать взгляд ни на одном предмете обстановки, все вокруг размазывалось в неоднородную муть сепийных оттенков с вкраплениями багряных и черных клякс. Четкими оставались только странные очки Виглю и подрагивающие за ними зрачки. При взгляде на них мысли путались, нападала апатия, поэтому он как мог внимательно уставился на свой чемодан, который держал на коленях. Ситуация ему не нравилась и явно выходила из-под контроля. Требовались решительные действия, план которых яркой лампочкой осветил виртонхлейновскую черепную коробку изнутри.

– С бергамотом и мятой… Наши читатели…

– Сию минуту! Секундочку, и чаек будет готов. С мяточкой и бергамотиком.

Продолжая сюсюкать себе под нос, Виглю отвернулся от Йозефика и загрохотал всевозможными банками и склянками, забренчал ложками и забулькал кипятком. В тот же момент с глаз молодого человека спала пелена. Он осмотрелся и увидел обстановку, типичную для кабинетов в старых государственных учреждениях. Все очень тяжеловесно и чинно. Только вот деревянные панели, покрывающие стены, были заражены несколькими сортами плесени и исцарапаны сумасшедшего вида письменами, поверх которых несколько раз повторен чем-то бурым странный символ, состоящий из нескольких ломаных линий, неполных окружностей и крестов. Углы кабинета были густо затянуты паутиной, а весь пол усыпан исписанными листами бумаги и порванными на мелкие клочки картинками из журналов. К сожалению, у него не было времени вчитываться и вглядываться, так как в любой момент страшные очки грозили опять околдовать его.

Дрожащими руками, срывая ногти, он открыл чемодан и нашарил в нем нафталиновый шарик и намертво зажал его в кулаке. Чемодан с щелчком захлопнулся, и в ту же секунду обернулся Виглю. Весь мир спрятался за грязный тюль, кроме профессорских очков и чайного столика на колесиках с двумя чашками чая. Чувствуя, как сознание подергивается дымкой, Йозефик из последних сил просипел:

– А печеньице, профессор? Печеньице обещали…

– Сию же секундочку, все для вас, все для вас.

Виглю снова отвернулся, и Йозефик, как шаловливый ребенок, с неуместной в столь напряженной ситуации улыбочкой, кинул тому в чашку нафталиновый шарик. Чтобы самому не употребить сие лакомство он схватил другую кружку покрепче и откинулся в кресло. Только он окончил свои махинации, как мир вновь утонул и всплыли очки, столик, чашки и теперь еще блюдце с печеньем. Виглю уселся на корточки и положил руки на пол ладонями кверху – довольно странная поза для чаепития.

– Ну-с, милочек, о чем же вы хотели поговорить? Что же хотели знать ваши уважаемые читатели о нашем славном заведении? Ох, тысяча извинений, так неудобно, право слово, вас же интересует только один из наших подопечных. Что ж, что ж… Можете быть уверены, с ним все в полном порядке, и это не вызывает никаких сомнений, а вот… – воркующий голос Виглю внезапно перешел в отрывистый щелкающий лай, причем он вскочил с пола и наклонился так близко к собеседнику, что тому стало дурно от его дыхания: – Твое состояние, мразь, нас очень волнует. Полный стационар! Курс успокоительных! Смирительная рубашка! Строгий ошейник! Слышишь, тварь? Теперь ты будешь вести себя хорошо!

– Что? Почему? Я вел себя хорошо-о-о-о… – чувствуя, что теряет сознание, простонал Йозефик. – Я всегда чищу зубы-ы-ы-ы-ы…

Упоминание невинной гигиенической процедуры почему-то привело Виглю в ярость. Он свирепо завращал глазами и заклацал своими гнилушками так, что их осколки разлетались в разные стороны.

– Как ты смеешь, ничтожество, упоминать подобное перед нами?!

– Вами, сами, сами-салями…

– Одиночная палата! Холодный душ на два месяца! Негодяй!

– Дяй? Ай-яй-яй…

Профессор трясся от злобы, он еще ниже склонился к Йозефику, к самому его уху, и с садистской усмешкой прошептал:

– Никакого компота на обед, – и с торжествующим видом опрокинул в себя чашку чая с нафталином. От чая с таким сахарозаменителем любой бы наизнанку вывернулся, но, похоже, у Виглю был луженый желудок. Йозефик отстраненно подумал, что план его провалился и он пропал, но вдруг мир приобрел четкость. Колдовство профессорских очков развеялось. Сам Виглю стоял, скрючившись в три погибели, с мученически открытым ртом, из которого раздавался нечеловеческий писк и клекот.

Йозефика передернуло от отвращения, когда он увидел таракана, улепетывающего из разверстой пасти Виглю. За ним последовал еще один, а потом хлынул целый поток гадких щелкающих тварей. Вскоре они полезли через нос и уши. Падая на устланный, бумагой пол, они корчились и издыхали. Некоторые особо живучие пытались отползти как можно дальше, но и они находили свой конец. Когда последний таракан покинул профессорское тело, оно, лишенное наполнителя, с сухим треском завалилось на спину. В неестественно широко открытом рту на иссохшем сером языке, как жемчужина в раковине, лежал влажно поблескивающий нафталиновый шарик. Очки сползли Виглю на лоб, обнажив пустые глазницы со следами тараканьих продуктов жизнедеятельности.

Некоторое время Йозефик смотрел на все это как громом пораженный. Но покинутое антропоморфное обиталище тараканов не то зрелище, которым хочется любоваться вечно, это заставило его покрутить головой в поисках композиции посимпатичнее.

При спокойном осмотре кабинет оставлял еще более угнетающее впечатление. Оказалось, что нацарапанные на стенах письмена перемежаются с поразительно достоверными анатомическими рисунками, географическими картами и даже фрагментами атласа звездного неба, начертанными более тонкими линиями. Некоторые звезды окружал ореол, нарисованный чем-то бурым. Может это, была запекшаяся кровь. Сами письмена, если долго на них смотреть, не фокусируя взгляд, начинали двигаться, и тогда создавалось ощущение, что прямо из глубин стен кто-то или что-то внимательно наблюдает за вами. Все образцы настенного народного творчества несли на себе отпечаток времени. Некоторые заросли черной плесенью, из некоторых особо глубоких рисунков торчали бледные грибочки на тонюсеньких ножках. Самой древней казалась надпись «Професор Виглючка – казел», оставленная с намерениями недобрыми, но не настолько зловещими, как все остальные.

Йозефик завороженно рассматривал стены. Его с детства тянуло к подобным загадочным вещам, по возможности желательно еще и зловещим. Рисунок за рисунком он изучал, пытаясь получше запомнить и, может быть, когда-то разгадать их тайну. Так он думал для очистки совести, а на самом деле просто глазел, как уличный зевака на пожар.

Высшие силы вложили в виртонхлейновскую голову вполне здравую мысль, точнее, позыв к действию. Йозефику вдруг очень захотелось узнать, что за очки такие были у старикашки, что даже он, последний вир Тонхлейн, чуточку стушевался. Он решительно подошел к свежеупокоенному и лишь немного менее решительно снят с того очки, стараясь не смотреть в пустые глазницы, так как вид тараканьего помета вызывал у него чувство брезгливости. Так Йозефик вир Тонхлейн стал грабителем мертвых.

Очки оказались довольно тяжелыми, и действительно линзы заменяли два прозрачных шарика. С точки зрения молодого человека, интерес могла представлять только оправа, так как благодаря своему золотому исполнению она могла принести неплохую монету в ближайшем ломбарде. Как и у любого человека, у которого в руках оказались чужие очки, его тянуло непременно их померить, чтобы убедиться в превосходстве своего зрительного органа. Сопротивляться искушению, тем более свидетелей не было, он не стал и немедля поддался этому самому искушению.

Когда очки утвердились на носу и глаза немного попривыкли, перед Йозефиком предстал совершенно другой мир. Стены, пол и потолок исчезли, остался лишь ковер из бумаги под ногами. Вокруг простирался космос. Бесконечная пустота! Бесконечная пустота. Бесконечная пустота? Так думают только согбенные веками бесплодных наблюдений астрономы. Космос кишит содержимым. Все его пространство наполнено хитрыми печатями, пугающими сигналами, тенями неведомых зверей и отпечатками лап крадущихся в Вечности демонов. Все это парит на фоне пылающих звезд, увитых Великими Змеями и золотыми цепями.

Восхищенный Йозефик смотрел на вращение множества призрачных кристальных фигур, похожее на костер галактического масштаба, вокруг которого в исступленной пляске кружились багровые тени. Поддавшись неясному порыву, он двинулся к этому костру, что-то манило его и обещало ему бесконечную радость, вечное счастье и много-много его любимых конфет. С каждым шагом становился все очевиднее тот факт, что багровые тени вовсе не танцуют, а корчатся в вечной агонии. Леденящий душу ужас охватил его, но остановиться не было сил. Искушение перед леденцами было неодолимо.

Когда стали различимы лица участников ужасного хоровода, все неожиданно исчезло. Йозефик лежал на полу, рядом валялся чайный столик, дохлые тараканы и заплесневелое печенье. Колено нещадно болело, несмотря на это, он лихо вскочил на ноги с твердым решением покинуть это место и никогда (никогда!) не иметь дела с подобными вещами. Грозно сопя, он похромал к выходу из кабинета.

– Прочь из этого дурдома! Все, надоело! Впереди наследство, разгульная жизнь и собственный пляж! На худой конец, еще год в проклятущем Луприанском Университете, и здравствуй, престижная работа! Совсем не повезет, так в шахтеры пойду. Трехразовое питание, получка каждые пять лет… – С такими громогласными размышлениями будущее в шкуре обывателя постепенно потеряло свою прелесть. – А! Да иди оно все в горные районы Преисподней!

Йозефик развернулся, отыскал очки и засунул их в чемодан, после чего выхромал из кабинета, так шарахнув дверью на прощанье, что у трупа профессора Виглю изо рта вывалился уже подсохший нафталиновый шарик.

Коридор встретил стенами, выкрашенными омерзительной зеленоватой, как брюхо у дохлой рыбины, краской, которая казалась еще более мерзкой от тусклого света, льющегося из зарешеченных окон. Кафельный пол из коричневых и светло-бежевых плиток был равномерно покрыт толстым слоем мохнатой пыли. Пыль, к слову сказать, покрывала и стены, даже свисала с потолка растрепанными щупальцами. Помимо явной необходимости провести влажную уборку, в коридоре царил больничный порядок.

Еще не растеряв из-за раздумий решительности, Йозефик с уверенным видом двинулся по коридору. Из-под ног взвилось облако пыли, ее лохмотья начали медленно кружиться в воздухе, словно купаясь в струях жиденького света.

Он прошел несколько поворотов и задумался, куда же он все-таки идет. Пришел к выводу, что безнадежно заблудился, но все еще робко побулькивающая в душе злость не позволила ему поддаться сомнениям. Лихо вписавшись еще в парочку поворотов, он увидел в дальнем конце коридора яркий свет явно искусственного происхождения. Из осторожности он замедлил шаг, потом пошел на цыпочках. Через несколько шагов разыгравшееся воображение вынудило его снять ботинки для пущей конспирации. Идти по пушистой пыли было даже приятно, по крайней мере потому, что чистоту носков не позволяла оценить скудость освещения.

Так как теперь Йозефик двигался практически в полной тишине, поскрипывание ушибленного в кабинете колена казалось оглушительным. На него накатывали тяжелые параноидальные волны, каждая из которых заставляла казаться невыносимо громким любой звук, производимый организмом. Это могло привести к тому, что он бы оглох от собственных мыслей, которые неслись бурным горным потоком, так же как и холодный пот по спине. Для шумомаскировки он уже перестал дышать. Перед глазами поплыли газолиновые разводы, в ушах отвратительно загудело, еще чуть-чуть – и в обморок, но тут из освещенного конца коридора донеслись сперва еле слышные шорохи, а затем грянула истерическая какофония из бульканья, щелканья, клекота и высокого писка. Это было громко! Так громко, что Йозефик перестал стесняться скрипа своих нервов и пошел дальше, сочно шлепая потными носками по кафелю.

Впереди вырисовывался вход в большое помещение. Йозефик занервничал. Спасший его от самоубийственной паранойи шум теперь казался подозрительным. Немного подрагивая, он вышел в холл и оказался на четвертом этаже вьющейся вдоль стен винтовой лестницы. Лишь дряхлые перильца отделяли его от низвержения в… Йозефику стало интересно, от низвержения во что его отделяли перила. Он сделал осторожный скользящий шажок в их сторону и, как оно обычно бывает, когда ходишь босиком, не глядя под ноги, наступил на осколок чего-то, что причинило его ступне боль. Неловко дернувшись, он потерял равновесие и рухнул в сторону, грозящую «низвержением в…». В последний момент он успел зажмуриться и выставить перед собой чемодан, а потому, упав, издал грохот, как платяной шкаф в аналогичной ситуации. Хотя платяные шкафы редко перемещаются босиком. Доносившиеся снизу раскаты шумовых эффектов заглушили даже это.

Некоторое время Йозефик лежал, крепко зажмурив глаза, и считал секунды. По его прикидкам, он уже пролетел около сорока девяти этажей. Тень сомнения закралась в его душу, и, «пролетая» пятидесятый этаж, он открыл один глаз. Ободрился и открыл оба. «Низвержение в…» не произошло, скорее, «бряканье об…» получилось.

По-змеиному он соскользнул с чемодана и подполз к перилам, не имея никакого желания передвигаться вертикально. Неизвестный архитектор из непонятных соображений сделал стойки перил отстоящими друг от друга на расстояние, достаточное, чтобы просунуть голову между ними. Йозефик был мудр и знал, что просунуть голову между перил – это не то же самое, что высунуть ее обратно. Отчасти мудрости добавляли шрамы за ушами. Он внимательно осмотрел перила, выбрал рейку подряхлее и сильно, но безрезультатно дернул. После восьмой попытки и прикушенного языка он сменил стратегию. Теперь он уперся ногами в соседние рейки и потянул что есть сил. Уже ненавистная деревяшка не поддалась, в отличие от опорных. С треском они вылетели из своих гнезд, и Йозефик быстро скользнул к перилам, чуть было не получив сотрясение мозга.

Так или иначе, теперь в перилах имелось безопасное для ушей окошко. Он осторожно высунул голову для обозрения окрестностей. На уровне третьего этажа висела огромная люстра, к которой было прикреплено превеликое множество осветительных приборов и просто лампочек. К ним со всех сторон тянулись провода питания. Вся конструкция сияющей гроздью свисала почти до пола. Точнее, до поверхности воды, так как внизу оказался бассейн, полный подозрительно желтой и мутной жидкости. Вокруг бассейна копошились и галдели десятки фигур в больничных и докторских халатах, некоторые были в смирительных рубашках. Независимо от одежды все выглядели крайне нечистоплотными. По рядам они передавали мешки и ссыпали их содержимое в бассейн, на что тот реагировал почти болотным бульканьем.

Суть, крывшаяся за этим действом, не доходила до Йозефика, пока последний мешок не был опорожнен в воду. Вот тогда все попрыгали в бассейн и начали усердно барахтаться. Йозефик наконец разглядел надпись «САХАР» на одном из мешков. Он подумал, что купание в желтом сиропе – занятие странное даже для сумасшедших, но тут все прояснилось само собой.

Одна за другой фигуры в бассейне открывали рты, и полчища тараканов вырывались из них, облепляя тела. Начался омерзительный пир. На место набивших свое хитиновое брюхо выползали новые. От вида этой копошащейся массы Йозефику подурнело. Он отодвинулся от края, перекатился на спину, и его нога задела чемодан. Громыхнули нафталиновые шарики. Теперь вир Тонхлейн знал, что нужно делать.

Он открыл чемодан и начал выбирать из него оружие Распоследнего Тараканьего Дня. Один шарик не отдала моль – целая стая токсикозависимых насекомых метнулась в лицо захватчика, защищая запасы своей пищи для души. Йозефик спорить не стал – время было дорого. Вооружившись ботинком, он раскрошил шарики в мелкий порошок. На его лице застыла злобная ухмылка, а в глазах разгоралась невменяемая искорка. Он зажал в каждой руке по горстке порошка, подошел к перилам и некоторое время отрешенно смотрел на тараканий пир. Теперь, когда он обладал властью прекратить безобразие, зрелище чавкающих насекомых среди выеденных изнутри человеческих тел не вызывало у него никаких эмоций.

Йозефик вытянул руки вперед и тоненькими, как паутинка, струйками начал высыпать нафталин в бассейн. Когда первые крупинки достигли цели, в стане врага началась паника. Тараканы разбегались по оставленным на время пиршества человеческим остовам. Спасая свои панцири, они лезли в ближайшие спасительные рты и другие отверстия. Несколько трупов переполнилось и с влажным треском лопнуло, разбрызгав свое испуганное содержимое во все стороны. Йозефик понял, что нельзя более растягивать удовольствие, и, умиляясь своим собственным милосердием, разжал кулаки. Душистое, искрящееся в свете тысяч лампочек облако медленно опустилось и накрыло бассейн волшебным покрывалом.

Несколько миллионов предсмертных тараканьих воплей были подобны взрыву авиационной бомбы. Здание содрогнулось до основания. Люстра угрожающе закачалась и, вырвав из потолка здоровенный кусок штукатурки, низверглась-таки в бассейн. Теперь-то стало известно, что все в этом помещение могло низвергаться только в бассейн. Лампочки захлопали, разбрызгивая осколки, и провода заливисто заискрили. По поверхности сиропа пробежало несколько мощных электрических разрядов, и он вскипел. Когда фейерверк закончился, в свете нескольких уцелевших лампочек маняще поблескивали тараканы в карамели. Йозефик отметил про себя, что концентрация начинки лишь немного превосходит таковую в изделиях Луприанской кондитерской комбинаты, камнеподобными леденцами которой его угощали в интернате. Он вспомнил гадкий хруст то ли леденцов, то ли зубов и поморщился. Воспоминания стоматологического характера настойчиво требовали покинуть это нехорошее место.

Сев на чемодан он начал тщательно отряхивать ноги. С носков слетело невероятное количество всякой дряни, которая крылась в кажущейся такой гостеприимной пыли. Нисколько не удовлетворившись эффективностью гигиенической процедуры, он все же надел ботинки. Правый был весь в нафталиновой пыли и походил на искрящуюся хрустальную туфельку, не подходящую в пару левому пыльному башмаку.

Йозефик встал, взял чемодан и, тихонько посвистывая, пошел к лестнице. У начала спуска он остановился и задумался. Потом махнул рукой и с криком: «Чтоб вас цензурой вырезало» – разбежался и плюхнулся попой на перила. С лихим свистом, поднимая клубы многолетней пыли, он проехал все четыре этажа. Чем-то он напоминал ведьму на метле. Естественно, он не успел затормозить и по инерции, слетев с перил, побежал прямо в карамельный бассейн, по другую сторону которого виднелась двустворчатая дверь. Под ногами, как битое стекло, зашуршали глазированные трупики. Возможности остановиться не было никакой, и вир Тонхлейн проявил виртонхлейновскую смекалку, то есть поступил единственным предоставленным судьбой образом. Он форсировал бассейн, перепрыгивая с одного фаршированного дохлыми насекомыми трупа на другой. Некоторые братские захоронения насекомых после столь непочтительного обращения буквально разваливались от возмущения. Оказавшись на противоположном берегу, он, не снижая скорости, пробежал до двери и победно ее распахнул. К слову сказать, мог бы победно разбить об нее голову, если бы она открывалась не от себя.

Дверь вела в сад. Йозефика встретили темные силуэты холмов, облитых сверху ярким предзакатным солнцем. Легкий вечерний ветерок скользнул по его лицу, покрытому пылью, потом и тараканьим пометом, и в отвращении унесся прочь. Сердце забилось учащенно, когда до его ноздрей донеслись ароматы живого мира.

Радостно глядя на оранжевое вечернее небо, он зашагал по дорожке, вьющейся среди одичавшего сада, в направлении ворот. В голове не укладывалось, как в столь прекрасном мире могут существовать такие омерзительные места. При воспоминании о визите в космос по спине пробежали мурашки. Йозефик торопливо затолкал это воспоминание в темный угол своей памяти, где таилась манная каша с комочками и другие чудовища.

На подходе к воротам слух Йозефика был оскорблен постепенно усиливающимся подозрительно знакомым жужжанием. Он резко обернулся и увидел планирующего на него по дорожке Мону. По-прежнему голый и по-прежнему безобразный, тот бежал, хищно растопырив свои крылья. После последних событий какой-то грушеподобный сумасшедший особого волнения у Йозефика не вызвал. Он хладнокровно, даже с некоторой скукой на лице, выжидал удобного момента. Когда момент наступил, Мону получил мощнейший пинок промеж шасси покрытым нафталином ботинком. Его мгновенно скрючило вокруг окутанных сверкающей пылью чресл, и тут же в его голову вонзился латунный угол отличного чемодана из кожи не священных шаунских крокодилов. Череп хрустнул и развалился на две неравные части. Вопреки ожиданиям молодого человека, внутри находился один-единственный таракан, который восседал в тараканоэргономичном кресле в окружении всяческих приборов, тумблеров и рычагов. Там, где голова таракана соединялась с туловищем, была залихватски повязана зеленая нитка.

Поморщившись от истинного обличья Зеленого барона, Йозефик наступил на него и растер в чуть влажное место. Подумать только! Герой детства оказался таким ничтожеством. Немного постояв, глядя на заходящее солнце, Йозефик решил, что все кумиры при личном знакомстве оказываются насекомыми в том или ином смысле. С чувством собственного превосходства он втянул ноздрями воздух. К запахам лета примешался легкий аромат, исходящий от ботинка.

– Люблю запах нафталина на закате, – закашлявшись, хрипло сказал Йозефик и толкнул ржавые ворота. Они легко распахнулись. Проселочная дорога убегала вдаль, где соединялась с шоссе, по которому вяло ползли редкие огни фар.

Йозефик закинул чемодан за спину и бодро зашагал вперед. Его фигура казалась пятном ночи на фоне закатного неба.

Глава III

Йозефик порядком вымотался и начал подволакивать ноги, оставляя в пришоссейной пыли причудливые узоры. Адреналин более не поддерживал его организм в тонусе, и эйфория от победы над коварными тараканами развеялась как пыль. Хотя пыль-то как раз и не собиралась развеиваться и ползла тяжелым облаком вслед за Йозефиком. Солнце почти скрылось за горизонтом. Вся живность в округе замолкла, и только урчание в животе Йозефика напоминало о существовании акустических волн.

Мысли о еде ворвались в апатичный разум внезапно целой гурьбой. Как мелкие обезьянки, они ползали по извилинам головного мозга, щипали нейроны и раскачивались на синапсах. При этом они поднимали такой галдеж, что у Йозефика звенело в ушах. Среди чехарды отрывочных образов и воспоминаний о всяческих гастрономических прелестях от переносицы до левого уха лежал тяжелый рельс осознания того, что Йозефик не ел с самого утра. Его тяжесть заставляла закатывать глаза и двигаться слегка бочком, забирая влево. В голове возник образ лошади, которую тянут за поводья. Для тех, кто не знает: лошадь – это несчастное животное, так как любители лошадей считают своим долгом рвать им рты ужасного вида приспособлениями, лупить по заднице плеткой и, что самое гениальное, прибивать гвоздями куски железа к копытам. В награду за свои мучения и верность наивная скотина рассчитывает на спокойную пенсионную жизнь на какой-нибудь тихой полянке. Но увы! При первых признаках старости лошадь ждет бойня, где с нее сдерут потертую шкуру.

Любящему животных Йозефику от этих мыслей стало совсем плохо. Он сел на чемодан прямо посреди дороги, уперся руками в колени и невидяще уставился в горизонт. Потом все, что под силу стальным зубам мясорубки, пустят на собачий корм. Для тех, кто не знает: собака – это несчастное животное, так как все любители собак обрекают своих питомцев на пожизненное питание старыми кобылами. Люди ужасны, но в их оправдание можно отметить, что себя они мучают ничуть не меньше. Чего только стоят галстуки и женские туфли на шпильках.

Йозефик уже заметил, что от голода его мыслительные процессы принимают странный характер. Он уже решил, что не прочь отведать собачьих консервов из шелудивых кляч. Или на худой конец галстук. К несчастью, он не помнил, куда подевал свою удавку, и потому продолжал неподвижно смотреть вдаль. Из-за горизонта торчал ничтожно тоненький ломтик солнца, тщетно пытаясь бороться с навалившейся ночной тьмой. Когда он исчез, Йозефику показалось, что он слышал звук, который издает окурок при падении в лужу.

На горизонте появились две яркие звездочки и стали, подпрыгивая и вихляясь, приближаться. Вполне логично было предположить, что это фары автомобиля, но тогда становилось непонятно, почему он двигался таким нерегулярным образом по прямому, как страдающая артритом змея, шоссе. Наученный горьким опытом и теперь не очень доверяющий шоферской братии, Йозефик на всякий случай отошел подальше от дорожного полотна. Даже густые заросли репейника его не смутили, напротив, подарили чувство безопасности. Будто эти жалкие отростки флоры, существующие всего несколько десятков миллионов лет, могли что-то сделать против оголтелых механизмов с двигателями внутреннего сгорания, извергнутых из ужасающих глубин человеческого разума прямо на дороги общего пользования.

Пока фары приближались Йозефик мучил себя размышлениями о возможности встретить за рулем неизвестного авто еще одного безумца. Когда рождался очередной довод в пользу этого предположения, он тихонько скулил и делал еще один шажок вглубь зарослей, и чем дальше он удалялся, тем сильнее было желание и вовсе задать стрекача. Убежать подальше в поля и спрятаться под лопухом поразлапистее. Пораженческие настроения были побеждены продолжительным урчанием в животе. Чувство голода заставило Йозефика уверенными шагами теряющего сознание человека приблизиться к дороге. Трудно понять, почему приближающийся автомобиль ассоциировался у него с пищей, ведь железо и газолин не очень аппетитны и не должны вызывать обильного слюноотделения и лихорадочного блеска в глазах. Во всяком случае, железо уж точно.

Можно еще долго разбираться в мыслительных процессах виртонхлейновской бестолковки, но проще будет просто сравнить его поведение с поведением бродячей собаки: с одной стороны, не хочется получить в ребра сапогом, а с другой – ну уж очень аппетитно пахнет «та штука у них в авоське».

Если нерешительность Йозефика объяснялась красочным, хоть и скудным жизненным опытом, то безразличная решимость водителя пока неведомого авто диктовалась исключительной монотонностью этого самого опыта. Решение подобрать попутчика было принято еще до того, как он смог этого попутчика толком разглядеть. Точнее сказать, шоферу уже давно хотелось подобрать какого-никакого попутчика, так как скука загрызла прямо-таки. И еще очень хотелось спать. Благодаря недавно выбитой профсоюзом работников шоферского дела поправке он имел право находиться за рулем до тридцати шести часов подряд – не много по меркам профсоюза, но все же лучше, чем старый тридцатидвухчасовой рабочий день. Тридцать два часа – это же курам на смех. К сожалению, жажда наживы никак не способствовала отдыху, и шоферов постоянно клонило в сон. Даже установленный между водительским и пассажирским сиденьями никелированный бак с кофе невероятной вместимости особого облегчения не приносил.

Плавно нажав на тормоз, водитель зачерпнул полную кружку кофе, и к моменту, когда грузовик остановился возле увешанного репейниками Йозефика, ее содержимое уже омывало внутренние органы. И невежливо понукало содержимое предыдущей кружки покинуть помещение.

Шофер выпрыгнул из кабины, с хрустом потянулся, попинал колесо в качестве дани традиции, подошел к обочине и начал справлять малую нужду, которая оказалась весьма большой, во всяком случае, по литражу. В процессе орошения придорожной растительности он насвистывал примитивный мотивчик из разряда «Крутил баранку – волки посадили» и любовался звездным небом красными от недосыпа глазами.

– Ты случаем не из этих? – Шофер неопределенно махнул рукой в сторону вырисовывающегося на фоне звездного неба темного здания Луприанского психиатрического хосписа строгого режима № 29 и с некоторой опаской скосил глаз на Йозефика.

– Если вы имеете в виду это милое заведение на холме, то нет, я не оттуда, – не моргнув глазом соврал Йозефик. – Но знаете, как говорится, у всех свои тараканы в голове.

Очарованный собственным остроумием, он улыбнулся, что вкупе с голодно блестящими глазами и общим потрепанным видом завершило образ беглого сумасшедшего. Выбирать попутчика было особенно не из кого, поэтому шофер пожал плечами, и звонкий поток забарабанил по лопухам с новой силой.

– Тогда залезай. Подброшу.

– До Лупри?

– Ну, это как повезет. Я в Лупри только проездом, а так на юг двигаю.

Йозефик нахмурился от тщетных попыток вспомнить, где находится проклятый Келпиел-зи-Фах с хладным трупом его дядюшки. Память отказывалась выдавать информацию, которой никогда не обладала.

– А Келпиел-зи-Фах на юге? – с робкой надеждой спросил он.

– С каких это пор Келпиел на юге? Эта треклятая дремучая дыра на севере, в предгорьях этих, как их там? Ну, гор, короче. Заповедник монархизма. – Шофер возмущенно плюнул, будто какой-то коварный монарх ему в суп написал.

– Значит, на севере. – Мечта заполучить в наследство виллу на солнечном морском берегу сделала ручкой. – Хотя бы до Лупри подбросите?

– Ага. Залазь.

Поток иссяк, и скрипнула молния. Шофер чертыхнулся и начал странно дергаться, не убирая рук из области ширинки. После облегченного вздоха он обернулся к Йозефику с заговорщическим видом.

– Пипку прищемил.

– Да что вы говорите, – только и смог выдавить Йозефик, пытаясь вскарабкаться в кабину.

Задача была не из легких. Новые грузовики вообще были труднооседлываемым транспортом. Неизвестный инженерный гений с садистским удовольствием разместил подножку на высоте груди взрослого человека, поэтому без определенной акробатической подготовки можно было сказать «прощай» мечте оказаться внутри хромированного и лакированного мастодонта дорог. Не желая рисковать целостностью штанов, Йозефик утвердил на асфальте свой чемодан и уже с него покорил кабину. Потом пришлось помучиться и повисеть вниз головой во вздувающих вены на лбу попытках дотянуться до багажа. Наконец его усилия увенчались успехом, и он втащил свое многострадальное имущество в кабину и смог расслабить свои не менее многострадальные телеса.

Шофер, несмотря на его отнюдь не великанские габариты, оказался в кабине как по мановению волшебной палочки. Без лишних усилий, это точно. Утвердившись на своем рабочем месте и поудобнее пристроив профессиональный геморрой[3], он без задней мысли протянул Йозефику руку – освободительницу пипки из цепких лап молнии.

– Реджо Кетр. Старший, естественно.

– Йозефик вир Тонхлейн. Последний, полагаю, – не смутившись, пожал протянутую руку молодой человек.

Кетр завел двигатель, и стальное чудовище нехотя поползло вперед. Внезапно он нажал педаль тормоза, при этом крышка никелированного кофейного бака откинулась, а Йозефик прикусил язык.

– Как неловко-то получилось, ко мне тут, можно сказать, гость зашел, а я как этот, как там его… В общем, это, кофейку, может?

Голодный вир Тонхлейн с вожделением воззрился на густой ароматный напиток, впитавший в себя нотки горючего, масла, резины и асфальта. О выделениях Реджо даже думать не хотелось. В голове раздалось недовольное урчание. Это желудок осуждал голову за чрезмерную привередливость.

– Так кофейку?

– Буду вынужден не отказаться.

Махина опять двинулась. Йозефик с некоторой долей удовольствия прихлебывал без меры горячий и сладкий кофе и исподтишка рассматривал водителя. Он пытался определить, есть ли у Кетра хоть какие-то особые приметы, что-то яркое и выделяющееся. За прошедший день у вир Тонхлейна выработалась теория, согласно которой человек с какой-либо яркой деталью в облике являлся опасным сумасшедшим. С облегчением он понял, что, кроме мокрых пятен на штанах, глазу было зацепиться не за что. Это вселяло уверенность в завтрашнем дне. Не пятна, конечно, а обычность шофера.

– Ты меня, если отрублюсь, толкни, ладно? – вернул Йозефика с небес на землю Кетр. – А то я уже и не помню, в каком городе последний раз спал. Помню только, что клопы искусали. А! Вспомнил. Это же в гостинице этого доходяги… Как там его… А, нет, не вспомнить. Вообще-то не очень-то и искусали, но неприятно все равно. Что же это получается, я деньги плачу, да еще и его домашнюю скотину кормлю, клопов евоных? Жирновато ему будет! Правильно я говорю?

Йозефик только безразлично моргнул в ответ и устало подумал, что со своим везением он имеет все шансы поучаствовать во второй аварии за день. Но, кажется, все собиралось обойтись без эксцессов. Кетр обрадовался возможности с кем-то поговорить, и теперь ему было не до сна. Он основательно сел Йозефику на уши. Как всегда бывает в клинических случаях словесного поноса, ухватить нить повествования было крайне трудно. Вполне вероятно, что ее вообще не было. Секрет поддержания беседы в таком случае весьма прост – нужно хоть как-то реагировать на некоторую комбинацию слов, которая, уж поверьте, будет повторяться с завидной периодичностью.

Йозефика укачало, и он погрузился в приятную теплую дремоту, к сожалению, не способную стать полноценным сном, так как в самый неподходящий момент она развеивалась очередным «правильно я говорю?». Конечно, не предел мечтаний, но теперь Йозефик двигался к цели с определенным комфортом.

С вершины холма, на который грузовик влетел под скрежет коробки передач, открылся вид на огни Лупри. Бесстыдно яркие в старом городе, тусклые и редкие, как зубы старухи, в Новом конце. По реке ползали похожие на светлячков прогулочные лодочки, набитые озябшими от водной прохлады влюбленными.

С холма дорога и грузовик вместе с ней ныряли в невероятно старый и неухоженный парк. Он был засажен дубами еще при Викрелентеле Мохнатом, получившем свое прозвище, вопреки обыкновению, не от современников или ближайших потомков, а от историков. Его правление пришлось на столь давнее время, что уже все отголоски и свидетельства мхом поросли. Практически все наследие этого монарха уже поглотила земля, заручившаяся поддержкой времени. Но парк сохранился в первозданном виде. Во всяком случае, сохранилась его основная идея. Это было место с деревьями, предназначенное для отдыха. Только вот если в былые времена люди под кронами дубов находили место для отдыха, то теперь посетители парка, вероятнее всего, нашли бы вечный покой в корнях все тех же гостеприимных дубов. Со времен посадки дубы разрослись до циклопических размеров, постепенно вытеснили все другие растения и творения рук человеческих. Хотя местами еще можно было увидеть очертания парковых скамеек и статуй где-то на нижних ветвях, заросших темным сочным мхом.

Этот парк дал бы фору дремучим лесам из старых страшных сказок, если бы снизошел до соревнования со столь ничтожными соперниками. Свет фар отражался красным блеском в глазах, к удивлению многочисленных парковых обитателей. Обладатели глаз, однако, из темноты остальные свои части тела особенно не показывали.

– Неужели здесь водятся волки? – с некоторой опаской спросил Йозефик.

Кетр вздрогнул и нервно оглядел кабину, зачем-то пошарил под сиденьем и заглянул в бардачок.

– Откудова им тут взяться, в машине-то? Нечего им тут делать. И в грузе у меня их тоже не числится. Вот она, путевка-то!

Реджо сунул Йозефику под нос засаленную бумажку из самого прискорбного качества бумаги с блеклыми размазанными штампами. Если печать – это лицо организации, то у организации, которую облагораживал своим трудом господин Кетр, была синюшная рожа конченого пропойцы.

– Да не в машине, а в парке, – на всякий случай Йозефик еще и пальцем в окно ткнул. К счастью, недопонимания удалось избежать.

– Если бы! – с тоской вздохнул Реджо и покачал головой. – Это белки. Самые злобные белки, каких только видывал этот мир, а может, даже и тот.

При упоминании «того мира» Реджо эзотерично выпучил глаза и указал большим пальцем вниз.

– Много тут что-то белок.

– Это потому что они всех остальных зверьёв сожрали. Дубы, значит того, растут. Желудёв жуй-непрожуй, вот эти, как их там, и расплодились. А как расплодились, так и вовсе – вот не совру хуже всякой заграничной заразы – обнаглели. Теперь-то они все жрут. Я вот в нужнике-то газетку, того, читал. Так вот пишут, что эти белки перешли на белковую диету. И зачем же, спрашивается, эти паразиты в школах-университетах учатся? Я вот без всякой научной тренировки знаю, что белки на белковой диете, волки на волковой. Каждому свое. Правильно я говорю?

– Так что это получается, здешние белки хищные? Но они же грызуны. Пушистые такие, милые, – промямлили детские иллюзии Йозефика.

– Ха! Крысы, крысы-то! Тоже грызуны, тоже пушистые! Тоже милые? Ха-ха! Проглотит тебя такой пушистик и глазом не моргнет. А что не проглотит, то в дупло утащит. Теперь-то вот как оно получается: либо мы их, либо они нас.

– Может, лучше никто никого?

– Можно подумать, они это, того, цацкаться с нами будут. Могли бы добраться, уже давно бы твои орешки схрумкали. Правильно я говорю?

Йозефик представил себе дупло, набитое орешками, и нервно поежился. Теперь ему казалось, что глаза в темноте стали светиться злее или, скорее, голоднее. Некоторые пары красных огоньков начали преследовать грузовик, скача по неразличимым в темноте веткам. За собой они оставляли световой след. Количество преследующих машину огоньков нарастало. Вдоль дороги сходила пылающая красноглазая лавина. Несмотря на все увеличивающееся беспокойство, Йозефик не мог не признать, что это зрелище не лишено привлекательности. Вскоре с двух сторон от дороги наравне с грузовиком мчались два сплетенных из света метеора. Два сплетенных из света метеора, которые…

– Зажимают нас в тиски! Эти, как их там, зажимают нас в тиски, – заорал Реджо, чем не очень сильно, но довольно ощутимо напугал Йозефика.

– Опять двадцать пять! Всего-то и делов – добраться до вокзала! – сердитый на судьбу, взвыл Йозефик.

– До вокзала? Да нам бы до конца этого, как его там, добраться живьем и с орехами. Без орехов-то оно можно и не добираться. Правильно я говорю? – ободрил молодого человека шофер, а себе под нос пробурчал: – Конечно, правильно, а то какого пса-то вообще говорить.

– Правильно-правильно! Ну а какого пса они делают? Они что, грузовик собой остановят? Белки – грузовик?

– Вона как оно поворачивается!

Реджо резко нажал на педаль тормоза. Йозефик еле успел упереться рукой в торпеду, чем спас себя от многих болезненных последствий. Грузовик прошуршал шинами по гравию и остановился. Фары отнимали у ночной тьмы лишь бледные очертания большого мраморного фонтана. Деревьев вокруг него не было.

– Какого… кх-х-хе… тут гравий вместо дороги?

– Какого… гм-м-ум… тут фонтан на дороге?

Йозефик и Реджо ошалело вертели головами по сторонам. Резкое торможение подействовало и на мыслительные процессы. Этой короткой задержки хватило белкам, чтобы настигнуть их. Обе стаи, вопреки ожиданиям опасливо съежившихся людей, не притронулись к грузовику. Они расселись на ветках крайних дубов и, не моргая, отражали свет фар в своей неподражаемой жуткой манере. При этом они сохраняли полную тишину. Был слышен скрип веток по кузову.

Йозефик и Реджо завороженно наблюдали, как на деревьях появляются все новые и новые красные огоньки. Полку их противника прибывало, и очень даже активно. Менее чем через минуту фонтан был окружен светящимся кровавым кольцом шагов триста в поперечнике. Тысячи злобных хищных глаз смотрели из темноты на людей в кабине как на добычу. Увидев это кольцо голодной злобы, мало кто бы вспомнил, что белочка – это такое милое пушистое существо с кисточками на ушах.

– Они же нас с шоссе увели… – удивленно пробормотал Реджо.

– Это, должно быть, старая парковая аллея.

– Нет, ну ты погляди-ка, мы же в самом их, как его там… Где там белки живут?

– Ну, в дуплах, наверное, – уверенно предположил Йозефик. – А вообще это не мой предмет.

– Так вот, мы, получается, сейчас в их Главном Дупле по самое не балуй со всеми своими этими самыми, орешками, значит…

– Со всеми…

Оба замолчали, и опять весь эфир заполнил один лишь скрип веток. Хотя, кажется, к нему примешивался скрип мозгов. Отправляться на корм белкам никто не хотел, и сейчас два измученных организма отчаянно изыскивали в себе интеллектуальные резервы для обеспечения продолжения своей жизнедеятельности без нарушения целостности.

– Я тут вот что подумал, парень. Давай ты выйдешь и отвлечешь их на минутку, а я как доберусь до города, пошлю к тебе подмогу, – честно глядя в глаза Йозефику, вкрадчиво сказал Реджо.

– Я что, по-твоему, сумасшедший? Или умственно отсталый?

– Ну, я же тебя все-таки у психушки подобрал. Грех было не попытаться, – с виноватой улыбкой объяснил шофер.

Ночь становилась все темнее, глаза светились все ярче. В спектре их излучения появились составляющие нетерпения, что вместе с голодом и племенной злобой составляло гремучую смесь, готовую в любой момент рвануть.

– Ох, как мне не хочется дополнить их белковую диету. Вот не нравится мне эта, как ее, идея: «Здесь лежит Реджо Кетр Старший. Съеден постящимися белками». Не для такой плиты мой фикус цвел.

– Ты-то хоть старший. Дети тебя хоть похоронят. А меня хоронить некому. А дядю, дядю-то кто похоронит? Эта охочая до пуговиц и шнурков дворецкая морда? – истек жалостью к себе Йозефик.

– Да нету у меня детёв. Два брата нас. Реджо Старший, то бишь я, и этот, как его, брат мой младший – Реджо Младший. У папашки, пускай лежит где положили и не возвращается, с фантазией негусто было. Как купил себе этот проклятый драндулет «реджо»[4], так и все – заклинило. Первый сын Реджо, второй – туда же. Вот сижу я тут и думаю, что, кажется, это семейное. Ничего придумать не могу. Правильно я говорю?

Йозефик понял, что вся тяжесть ответственности за предприятие по спасению их душ легла на его плечи. Шофер окончательно расклеился и поник. Бормоча что-то самоуничижительное себе под нос, он уткнулся лбом в руль. В темноте раздался протяжный рев клаксона. Это вызвало в беличьем лагере некоторую суету. В голове молодого человека появился росток идеи, и, пока этот росток не погиб под холодными порывами ветров скепсиса и уныния, он скомандовал бодро и звонко, как дурак:

– Господин Кетр, извольте посигналить светом. Готов биться об заклад, что это напугает этих тварей.

От такого заразительного оптимизма господин Кетр даже проснулся. Он успел задремать лицом в руль, что, конечно, не так удобно, как рылом в салат, но тоже ничего. Он напрягся всем телом, когда прикоснулся к тумблеру, ответственному за фары. Его взгляд приобрел стальную жесткость, а губы сжались в решительную куриную попу. Наверное, он испытывал чувства, роднящие его с величайшими военными преступниками в истории.

Фары погасли, и вместе с ними исчезли все до единого красные огоньки. Реджо не блистал глубокими познаниями в каких-либо областях, отстоящих от двигателей внутреннего сгорания более чем на… Да какое там. Он вообще ничего, кроме них, не знал. Поэтому исчезновение отражений света фар в глазах озверевших белок он посчитал окончательным. Для него все белки исчезли. По правде сказать, он решил, что извел всех белок в мире.

С облегчением и радостью он включил фары. Вместе с ними вспыхнули и тысячи глаз, большей частью попарно. На этот раз образованное ими кольцо было существенно уже. Реджо взвизгнул и снова выключил фары. В темноте виднелись его округлившиеся бельма, которые он выкатил на Йозефика.

– Включи фары, трус несчастный, – жарко прошептал Йозефик, – они же в темноте к нам подкрадываются. С их клыков капает вонючая слюна, и они хотят нас сожрать. Грызть и рвать. Грызть и рвать. Включи фары, трус!

Реджо понурил голову и повиновался. Что-то в тоне попутчика его пугало до дрожи в коленках. Щелкнул тумблер. Фары осветили многотысячную армию парковых грызунов, вплотную обступивших грузовик. Некоторые особи с выражением тупой агрессии и явными признаками альфа-самцов на мордах уже вскарабкались на капот. Огромная, для белки, конечно, тварь стояла у лобового стекла, упершись в него передними лапами. Тварь переводила свой тяжелый взгляд исподлобья с Йозефика на Реджо. Под ее серой шкурой с темно-багровой полосой вдоль хребта перекатывались похожие на желуди мышцы. Нос, обычно очень подвижный и эмоциональный орган у грызунов, медленно следовал за взглядом.

Йозефик понял, что в данный момент составляется белковое меню и в ближайшее время его карьера может двинуться лишь в трех направлениях: первое, второе и десерт. Он засочился холодным потом. По краю сознания проскользнула мыслишка, что это уже не первый раз за сутки он потоизвергается, и он очень захотел помыться. Реджо же, не изменившись в лице, избавился от мокрых пятен на штанах, объединив их в одно большое.

Предводитель грызунов медленно поднял переднюю лапу и забавно пошевелил пальчиками с крохотными коготками. Если бы не атмосфера страха, наполнявшая все вокруг, особенно сгустившаяся вокруг отдельно взятых шоферских штанов, его действия могли бы показаться милыми. Йозефик и Реджо внимательно следили за манипуляциями, так как более ничего в этой ночи не двигалось. Ладошка пушистого исчадия парка стала для них центром мироздания. Такая концентрация на мелочах возможна только при регулярном злоупотреблении недосыпом.

Внезапно лапа опустилась обратно на стекло. Коготки впились в кремниевую плоть и под визги сумасшедших демонов медленно поползли вниз, оставляя за собой тонкие, как паутинки, царапины, казавшиеся, однако, разломами самой космической тверди. От кошмарного звука, который сразу после Предпоследней войны был признан негуманным методом ведения допроса и заменен на раскаленные иглы под ногтями и свинцовую клизму, Йозефик и Реджо еще сильнее съежились и зажали уши руками. Их лица превратились в трагические маски, которые выражали само страдание и ужас.

Пушистый палач же, напротив, наслаждался. Он заносил и опускал лапу снова и снова. Снова и снова повторял пытку. Это была музыка для его чудовищных ушек с кисточками. Искусство искусством, но голод важнее. Он сжал лапу в крохотный кулачок и ударил в расцарапанное стекло. В маленьком существе таилась далеко не маленькая сила. Лобовое стекло разлетелось от удара бриллиантовыми брызгами. Все лицо Реджо покрылось врезавшимися кровоточащими блестяшками. Не приведи боги ему в таком виде попасться стае сорок. Йозефику же досталась только одна царапина на левой щеке, зато высокохудожественная.

Беличья армия сбросила оцепенение и ринулась в брешь в стенах неприступной кабины. Поскрипывая коготками по лакокрасочному покрытию, шевелящаяся мохнатая масса торопилась на пир.

– Ходу! Ходу! Нас едят!!! – прорычал взбесившийся от запаха крови Йозефик.

Реджо с залитыми кровью глазами всем телом сполз на педаль газа, Тяжеленный грузовик очень лихо для машины своей комплекции рванул с места. Из-под колес полетели не отдельные камушки, а целый земляной вал. Белки, не успевшие вскарабкаться на грузовик, с истошным визгом пытались убраться с пути внезапно обнаглевшей трапезы.

– Визжат, как девчонки! Давай вокруг того фонтана, а потом обратно в эту аллею, – скомандовал Йозефик и отоварил чемоданом сразу пять или шесть белок, метавшихся по торпеде.

– По или против часов? По или против часов???

– Я за!

– Значит, по!

За пару секунд облепленный беличьими тельцами грузовик достиг фонтана, явно когда-то пышного, но ныне весьма унылого сооружения. Вокруг фонтана окончили свой жизненный путь различные транспортные средства вместе с их владельцами. Их тоскливые остовы (и транспортных средств, и владельцев), вырываемые светом фар из ночных объятий, могли составить великолепную экспозицию для Луприанского исторического музея «Аварии. От Мохнатых дней до нашего времени». Наши дни отображал бы один милый грузовичок.

Реджо явно обладал водительским талантом. Его грузовик двинулся в объезд фонтана по столь крутой траектории, что встал на левые колеса. Под действием то ли ковырялиационной, то ли крутиалисовой силы большинство белок улетело с грузовика во тьму ночную и даже не попыталось посверкать оттуда своими глазками. Понятливые создания эти белки.

Кареты, фаэтоны, двуколки, омнибусы, дорожные паровозы, ржавая газолиновая кобыла в компании с фонтаном в центре вызывали ощущение поездки на карусели. Бывают такие облупившиеся карусели в шапито. В дополнение к ним в город приезжают суицидальные клоуны-алкоголики и клетки, набитые зверьми с давно потухшими глазами. Только вот когда катаешься на карусели, ничего догнать не можешь, а на когда грузовике вокруг фонтана – легко! Вслед за белками в темноту улетели обломки транспортных средств древности, разнесенные хромированным бампером прогресса, представшим перед ними в облике хромированного бампера грузовика.

Подмяв под себя какую-то нескладную ржавую агрегатину с пятью колесами разного размера, грузовик с грохотом опустился на все положенные точки опоры. Реджо, полагаясь только на интуицию, потому что глаза его были залиты кровью, направил руль в направлении нужной аллеи.

Оставшиеся на кузове белки, к счастью, их было не более двух дюжин, более не вынужденные держаться изо всех сил за что попало, чтобы противостоять силам с нелепыми названиями, возобновили наступление. Они довольно быстро сконцентрировали свои мохнатые войска в кабине и, постоянно маневрируя, искали удобное направление атаки. Их действия были подозрительно слаженными и очень точно следовали рекомендациям из «Пособия по ведению мобильной войны в условиях мобильной войны». Но все их уловки пропадали даром, так как противник воспринимал их не как противников, а как надоедливых грызунов. Йозефик неустанно орудовал чемоданом, награждая серо-багровых супостатов гарантированным патентованным сотрясением мозга. Реджо же свободной от руля рукой ловил тварей поодиночке и выбрасывал в уже выбитую форточку. Каждый обработанный им грызун оставлял на память его руке прощальный укус. Клиенты Йозефика тоже завещали ему пару сувениров.

Они достигли аллеи и, сопровождаемые треском ломаемых веток, оказались в сплошном древесном коридоре. В кабине уже не было ни одной белки. Прохладный ночной воздух набегающим потоком размазывал кровь по лицам Йозефика и Реджо. Мимо мелькали деревья, и рокот двигателя, отразившись от них и смешавшись с ветром, превращался в успокаивающий гул.

– Сейчас главное – не пропустить место, где они нас с шоссе увели, – сказал Йозефик и откинулся в кресле.

– Если оно вообще там было, то не пропущу. Все будет нормально, шеф. Правильно я говорю?

Очередная шальная ветка цапнула по капоту и повернула зеркало заднего вида так, что Йозефик смог увидеть свое лицо. Ничего особо непривычного он не увидел. Уставшая физиономия мученика науки со слипающимися глазами напоминала недопеченный блин и цветом, и фактурой. Только ярко, как брусничный соус на вареной картошке, выделялась кровоточащая царапина. Кровоточила она щедро, и ее щедротами пропитался воротник рубашки. Пятно расползалось на плечо и грудь, неотвратимое, как тихий час в детском саду. В животе заурчало.

– Ну вот, рубашку загубили. Лучшую мою рубашку. Как я теперь на поезд в таком виде сяду? Здравствуйте, дайте мне билет до треклятого Келпиела. Вы не смотрите, что я весь в крови и нафталине, так сейчас модно, – устало съязвил Йозефик.

– Я вот что скажу, шеф… Ты бы так далеко не заглядывал в это самое… будущее. Из парка мы еще не это. – Реджо зевнул.

– Да-да, кровь и нафталин. Один к одному. Смешать, но не взбалтывать…

Тут по крыше проскрежетали маленькие коготки, и на капот спрыгнул старый знакомый – беличий вожак. Без всяких вступлений он метнулся, как грязная молния, в лицо Реджо и угодил прямо в разверстый зеванием зев. Испуганный шофер попытался заорать, но живой и очень подвижный кляп заглушил все его потуги. Тем временем фары осветили черную реку шоссе. Необходимо было совершить умопомрачительно крутой поворот, чтобы вернуться на маршрут до Лупри. Шофер был вынужден сосредоточиться на дороге, отдав свою ротовую полость врагу на поругание. Однако попыток издать вопль он не оставил.

– Что? Да что ты мелешь? Ничего ведь не понятно! Тебя в детстве не учили, что невежливо говорить с набитым ртом? – раздраженно отчитал его Йозефик, продолжал рассматривать в зеркале руины, в которые обратилось его любимое текстильное изделие. Наконец он снизошел и обернулся к Реджо, изо рта которого торчал противоположный конец беличьего пищевого тракта и яростно хлеставший по щекам хвост.

Может, спинной мозг сработал быстро. Может, у людей в генетической памяти с тех времен, когда они бегали с дубиной и голым задом, хранится какая-то экстренная инструкция. Йозефик схватил пушистый беличий отросток и выдернул изо рта водителя. Но предводитель белок не был бы предводителем белок, если бы покидал каждое занятое им дупло по первому требованию законного владельца или его товарищей. Оральный оккупант среагировал резко и жестко. Он вцепился лапками в нижние веки Реджо, а зубами – в хрящ между ноздрями. Йозефик тянул его все сильнее и черты водителя менялись все существеннее, вполне возможно даже необратимо. В конце концов усилия, прикладываемые Йозефиком, превзошли ресурсы организма белки. Раздалось два звука, будто хирург оправил резиновые перчатки. Единственной точкой контакта остался прокомпостированный нос.

– Уеи эу шамку шааки! Аа иык икуила! Ука! – взвыл Реджо под хруст носового хряща.

– У него хвост такой пушистый! Мне щекотно!

Несмотря на все невзгоды, водитель не отвлекался от дороги и вовремя вписался в поворот. Грузовик взвизгнул шинами и встал на колеса правого борта. Йозефик оказался почти висящим на носу Реджо. Белку такая посредническая роль мало радовала, и пушистая тварь, не имея возможности отбросить хвост (камушек в огород матери-природы), разжала зубы.

Виртонхлейновская голова пребольно стукнулась о дверцу, но самообладание (а точнее – одержимость инстинктом) из нее не расплескалось. Йозефик одной рукой умудрился открыть чемодан и швырнул в него коварного преступника. Хлопнувшая крышка прозвучала пожизненным приговором для грызуна. И для всех наличных средств, имеющихся в распоряжении молодого человека. Он даже не задумался, на какие финансовые жертвы сейчас пошел ради спасения своей умеренно изодранной шкуры.

Израненный шофер выровнял грузовик, и тот грузно опустился на все колеса, еще раз встряхнув содержимое кузова. Впереди лежало скучное прямое шоссе. Настоящее техногенное благословение. Оба так морально истощились, что не имели никакого желания обсуждать произошедшее.

Дубовые джунгли остались позади. На самой границе парка стоял памятник дорожным рабочим, проложившим это шоссе. Щербатая бетонная стела с вечным огнем перед ней. Маленькие тени с кисточками на ушах сидели вокруг огня и ждали, когда дожарится медвежья туша.

В прежнем, без труда сохраняемом молчании они въехали в предместья Лупри. Старые домики, окруженные яблоневыми садами, походили на грибы, только-только пробивающиеся из-под мха, да еще и присыпанные листвой. Их старые усталые стены вжимались в землю, будто камни, из которых они были сложены, хотели вернуться на историческую родину. Черепичные крыши терялись в кронах яблонь. Настоящая сельская идиллия.

«Жаль, яблони не в цвету. Когда они вообще цветут? Это вообще яблони? Не мой предмет», – думал Йозефик, когда ему удавалось открыть веки.

– Хм. Как думаете, стоит ли нам появляться в городе в таком виде? – успокоившись, Йозефик вспомнил о вежливости и посчитал неуместным обращаться к малознакомому человеку на «ты».

– Ммм… Ууу…

– Вот и я про то же. Что люди подумают? Выгляжу как пьянчуга какой-то.

Тут он был, конечно, не прав. Очень мало на свете пьянчуг, которые выглядят так, будто спали на колючей проволоке, да еще и ворочались.

– Ааа?

– Если в таком виде попадусь одному из своих преподавал, то у меня будут большие неприятности. Этим сухофруктам плевать, что сейчас лето. Весь мозг высосут. «Вы позор Университета», «куда смотрит ректорат и совет попечителей?», «какое моральное право вы имеете стоять в таком виде перед преподавателем?», «перестаньте истекать кровью в присутствии преподавателя!»… Тьфу!

– У и в опу.

– Придется, пожалуй, раскошелиться на новую рубашку. Правильно я говорю? Тьфу ты, зараза! Прицепилось.

Они пересекли черту города, о чем свидетельствовала тяжеловесная арочная конструкция над шоссе с недостаточно конкретным призывом: «Лупи». Догадливый Йозефик понял, что буква «Р» канула в неизвестном направлении вместе с финансовыми потоками, выделенными на поддержание в божеском виде памятников архитектуры. А арка относилась именно к памятникам архитектуры. Ее установили в честь победы гордых воинов Лупри над холодом, голодом и разгильдяйством.

Арка как топором отрубала живописные сельские домики от городского пейзажа. Теперь по сторонам дороги тянулись однотипные кирпичные громады. В них проживала та прослойка населения, которая скорее будет жить на улице, чем потеряет статус горожанина. Одна из загадок урбанизации. В меркантильных мечтах горожан место родового замка или хотя бы поместья заняли апартаменты в Старом городе. Лучше поближе к улице Попутных Ветров – там смог сытнее.

Город спал. Во всяком случае, спали спальные районы. Они ведь потому так и назывались. Странно, но Йозефику больше нравилось по другую сторону моста. Среди фабрик красного кирпича с тяжелым взглядом зарешеченных окон он чувствовал себя уютнее. Силуэты промышленных громадин с покатыми крышами и поджарыми трубами превращались в лунном свете в сказочные замки. Даже настоящему замку Лупри в старом городе было далеко до плодов виртонхлейновской фантазии. Но то фабрики, а сейчас со всех сторон торчали однообразные коробки. Чем-то они напоминали валяющихся в грязи свиней. Отчасти такой оптический обман обеспечивался их обитателями. От унылой безысходности, которой веяло от этих людских складов, Йозефик начал клевать носом и вскоре вклюнулся в уютный дорожный сон. Даже свист ветра в ушах не мог ему помешать.

Ему снилась всякая отрывочная белиберда, и сон возмутительным образом отказывался обрести внятную сюжетную линию или, на худой конец, постараться не скакать по жанрам и декорациям, как кукуруза по сковороде. Некоторое время он пребывал в этом благостном состоянии, пока под скрип тормозов не приложился лбом о торпеду и не проснулся.

Реджо припарковался на площади Благого Намерения, прямо перед вокзалом. Его многотонное железное чудовище, покрытое следами битвы с грызунами, почему-то вынудило попятиться понатыканные, как сардины в бочке, таксомоторы. Водитель сделал над собой усилие и усердно заговорил языком человеческим, морщась от боли:

– Вот это поездочка, да, шеф? Самый веселый рейс за последний месяц, – лучезарно улыбаясь, заявил Реджо. – И пес с ним, с этим фарфором. Неча с ним фарфорничать. Правильно я говорю?

– Так у вас каждый раз так? Белки там и все такое, – спросил ошарашенный Йозефик.

– Каждый – не каждый… Да и первый раз вижу, чтобы такая мелкая, значит, зараза такой буйной была, интересно даже. Обычно все какая покрупнее эта, как ее, сволочь лезет. Нечисть там всякая. А белку я между рейсами часто ловлю. Ну, без них-то вообще, как ее там, тоска. Правильно я говорю?

Йозефик посмотрел на окровавленную физиономию шофера с жемчужной улыбкой. Очень редкой жемчужной улыбкой. Редко встречается такой красный жемчуг. Теперь этот человек восхищал его своей жизнерадостностью и зашкаливающей безалаберностью.

– Господин Кетр, вы, пожалуй, самый лихой шофер на свете!

– Ай, ну да ладно, – зарделся сквозь корку запекшейся крови тот. – Не надо только этих, как их там, алиментов. Иди давай… Иди…

Скупая слеза выползла из слезного протока водителя и повисла на обезображенном белкой веке.

Йозефик выпрыгнул из кабины. Следом за ним грохнул об мостовую чемодан. Из него раздалось полное ненависти молчание. Даже без обиженного сопения, сразу ненавистное молчание. Поездка была не очень долгой, но попинать колесо все же пришлось. После этой процедуры Йозефик поднял чемодан и направил свои занемевшие стопы к зданию вокзала. Он услышал, как, скрежеща чем-то нужным и механическим, Реджо разворачивает свой грузовик, а также прощальный крик шофера:

– Добрый путь!

– А вот без этого обойдемся, – буркнул под нос молодой человек и уселся на чемодан.

Растирая занемевшие ноги, Йозефик осматривал площадь. Здесь улица Попутных Ветров широко разливалась, и ее пересекали пять улочек поуже. Они нарезали окружающие площадь Благого Намерения кварталы столь тонкими ломтиками, что от каждого дома на площадь пялилось лишь по одному окну на этаж. В этих зданиях располагалась самая шикарная гостиница города под названием, вы не поверите, «Лупри», помпезный, пропахший деликатесами, как золотарь работой, ресторан «Золотой рынок», Луприанский оперный театр и вокзал. До кучи там жались конторы кровожадных компаний, корпораций, трестов и банков. По сути, здесь была сконцентрирована бо́льшая часть незаконной деятельности города.

В центре площади, в самом бессердечном сердце своей эпохи, высился монумент в честь свержения опостылевших тиранов Лупри и установления власти куда более злобных безродных тиранчиков со склонностью к клептомании в особо крупных размерах и прочим оппортунистическим штучкам. Скульптурная композиция состояла из одной гигантской виселицы, у основания которой валялись обнаженные обрюзгшие тела, принадлежавшие якобы семейству Лупри и их прихвостням. Глаза всех фигур были гротескно выпучены, а распухшие языки вывалены так, что у некоторых дотягивались до пупа. По мнению закаленных в партийной борьбе революционеров, это было символом их триумфа. По мнению людей с еще не атрофировавшимся чувством прекрасного, что было большой редкостью в эту гнусную эпоху, это был самый отвратительный монумент за всю историю человечества. Йозефик без лишней скромности признавал, что и ему это чудо чугунно-бетонной скульптуры не нравится. То ли из-за чувства прекрасного, то ли из-за врожденного аристократизма. Он даже пересел на другую сторону чемодана, чтобы не видеть этот выкидыш больной фантазии. Оказавшись за спиной, это чудовище от монументов вызывало у него еще большее омерзение да в придачу еще и тревогу. Пришлось ему с кряхтением, словно старому деду, подняться и потащиться на вокзал.

Вокзал! Это врата города. Это лицо города. И это за… затылок города. Вокзал должен поражать своим величием и красотой, чтобы каждый приезжий понимал, что просто обязан остаться влачить нищенское или преступное существование в этом прекрасном городе. Вокзал Лупри справлялся со своими обязанностями на все сто процентов, а учитывая безбилетников – сто сорок шесть процентов.

Изящное мраморное здание радовало глаз выверенными пропорциями и благородством линий. Если бы у зданий были родословные, то вокзал Лупри был бы самым породистым из всех вокзалов, во всяком случае, в Лупри его владельцев завалили бы предложениями о вязке. Было в нем что-то от храма. Хотя постойте! Это ведь и был храм покровителя путешественников, первопроходцев и первопролазцев Тикро и его бесчисленных дочерей – троп. Очень разумно располагать храм божества в непосредственной близости от его рабочего места. Чтобы потом отговорок не слушать, дескать, не доглядел, покойтесь с миром.

Йозефик прошел сквозь огромные мраморные двери, украшенные барельефами с изображениями троп. Кто не понял, тропы – это молоденькие босые девушки несколько растрепанного вида, чуть что, разбегающиеся с визгом в разные стороны. Они со времен, как были придуманы чьей-то повернутой в одну сторону головой, и по сей день являются духами тропинок, дорог и других путепроводов. К сожалению, барельефы их визг не воспроизводили, так как городские власти решили сэкономить на живом мраморе из Мигрензи в пользу своих зарплат. Барельефы были обезображены криво и косо приклеенными объявлениями. Чувствовалось, что рука, их поклеившая, была в близком родстве с рукой, возведшей монумент в центре площади.

Зал вокзала имел форму ломтика пиццы с входом там, куда вы обычно наносите первый подлый укус без предупреждения. На месте корочки было панорамное остекление. Вдоль боковых стен выстроились ряды стройных колонн, служивших по совместительству опорами не только крыше, но и второму этажу (и еще, между прочим, они прижимали пол), который был приютом для ресторана и лавочек со всякими дорожными мелочами и всевозможными сувенирами. В центре зала высилась скульптурная композиция «Тикро и тропы». Божество изображалось в виде высокого поджарого мужчины без признаков одежды. Его голову венчали внушительные лосиные рога, символизирующие его непреодолимое стремление ломиться вперед без особой на то необходимости. Растопырив в немом приказе пальцы, он указывал ими в сторону поездов, и его шальные дочери бежали, повинуясь ему с восторженным смехом. Тоскливо, конечно, но их изображения имели хотя бы признаки одежды. На постаменте была высечена нечитаемая комбинация старых полурунических-полуиероглифических символов, а ниже привинчена бронзовая табличка с переводом на современный язык.

– «Канай отсюдова», – прочитал Йозефик. – Что и говорить, вдохновляет.

Вдохновлялся, между прочим, не только отпрыск рода вир Тонхлейнов, но и сотни других очень пестрых путешественников. Позднее или уже раннее время их нисколько не смущало. Не стоит забывать, что это все-таки вокзал, несмотря на свое сакральное амплуа. Традиционно железнодорожные путешествия совершала только почтенная публика, и привокзальные рестораны не были в прямом родстве с портовыми кабаками и последними пристанищами бродячих собак. Естественно, что вокруг такой потрепанной особы, как Йозефик, образовалась лакуна в людской массе, стенки которой оформляли излучающие негатив лица в сплошном диапазоне от презрения до возмущенного негодования.

Если представить общество как человеческий организм, то господа полицейские будут отважными сильными пальцами, очищающими нос от всякого сброда. Рыцарями без страха и упрека. У Йозефика из-за спины неожиданно вынырнул такой палец в синем мундире с начищенным значком на груди и дубинкой со следами зубов на поясе. Не укусов, а именно зубов. Двое его мужественных подельников подхватили молодого человека под белы рученьки.

– Старший сержант Плицскенн. Участок Лэ-Жэ-Дэ-Вэ, – представился слуга, нет, верный раб закона, щелкнув пальцем по козырьку своей фуражки. – Нарушаете?

– Нет, кажется. Что? – Дышащие в затылок (один – луком, а другой – чесноком) коллеги старшего сержанта Плицскенна спутали мысли Йозефика, и он возмечтал о глотке свежего воздуха.

– Вот что, мил человек, я тебя за бродяжничество сейчас арестую. Как-то так, – ласково сообщил полицейский и сложил короткие пальцы на круглом пузике.

– За что?! – Йозефик искренне недоумевал, как это его, последнего вир Тонхлейна, приняли за какого-то бродягу.

– За бродяжничество, – слегка в нос и закатив глаза, как непонятливому ребенку, повторил полицейский. – Это когда смущаешь приличных людей своим свинским видом и отсутствием документов.

«И почему же ты еще не самоареастовался, друг мой», – подумал Йозефик и на пару тонов покраснел. Он даже чуть не произнес это вслух, но все же сдержался. В отличие от многих своих ровесников, он не был пылким борцом за права и свободы. И уж тем более не жаждал погибнуть на баррикадах даже образно. Он вовсе не понимал этого пышного термина «права и свободы». Ему больше импонировало другое: «Можно, и совесть не позволит».

– Есть у меня документы, господин полицейский.

– Мил человек, но это же не отменяет твоего свинского вида. Документ-то любой дурак выправить может. Бесплатно их дают. А вот одежку-то приличную исключительно человек культурный носит, – промурлыкал полицейский и любовно погладил свой китель.

Такое заявление не то чтобы удивило Йозефика, скорее, разозлило. Он давно понимал, что что-то не так с нынешним обществом, но чтобы все настолько извратилось да вверх тормашками встало, не догадывался. Разочарование развязало ему руки и дало полное моральное право выпутываться из неприятной ситуации, как он считает нужным. А вспомнив, какой тяжелый у него был день, Йозефик решил все сделать с как можно более существенным воспитательным эффектом.

– Есть! Есть у меня костюм, господин полицейский! Тут он, в чемодане. – Он похлопал по крышке чемодана, и в ответ донеслось низкое беличье рычание. – Очень боялся запачкать.

– Ну-с, тогда пройдем в примерочную.

Йозефика приподняли над землей и без видимых усилий потащили вслед за старшим сержантом Плицскенном, который двигался сквозь толпу, как хомяк с добычей. Луково-чесночный выхлоп стал интенсивнее и горячее. Глаза молодого человека заслезились.

Его по узким коридорам провели в неуютное помещение с неровными, трупного оттенка синими стенами. Такое помещение просто не имело права находиться в прекрасном здании вокзала и казалось здесь инородным до омерзения. Всю обстановку составляли два кривоногих стульчика с затертыми до дыр сиденьями и металлический стол, выкрашенный розовато-бежевой краской. Местами краска слезала лохмотьями, обнажая предыдущие слои такой же гадости. От стола пахло сырым мясом и кровью.

Сержант выудил из кармана брюк хрустальную пепельницу и бережно поставил ее на стол. Затем из того же кармана извлек пачку сигарет дорогой марки «Р.А.К.», наполненную совершенно другими табачными изделиями, и золотую зажигалку, на которой почему-то было выгравировано: «Доктору моего сердца Кампицкому». Он прикурил и с удовольствием выпустил струйку сизого вонючего дыма в лицо Йозефику. В сложившихся обстоятельствах тот был отчасти благодарен, так как дым заставил отступить овощные миазмы подельников сержанта.

– Ну-с, мил человек, показывайте, что там у вас. – Полицейский кивнул на чемодан и машинально облизнулся. У него очень сильно зачесались карманы.

Йозефика опустили на пол. Он весь внутренне напрягся. В животе и горле переваливались два гадких комка, и за ушами бегали шальные мурашки. Все же он совладал с собой и поставил чемодан на стол. Когда молодой человек собрался открыть свое движимое имущество из кожи не священных шаунских крокодилов, неожиданно подскочил сержант.

– Отойди! Дальше я сам. – Сам того не понимая, он выкрикнул формулу, которая еще ни одного нетерпеливого злыдня не довела до добра. Да и с чего бы это злыдню вообще доводиться до добра, когда он сам до зла тянется – аж пыхтит? А сейчас он даже не понимал, к какому злу он тянет свои толстые пальцы. Щелкнули замки, и зло вырвалось на волю.

Разъяренный не только своим заточением, но и столь беспардонным вмешательством в его заточение, беличий вожак сам с легкостью откинул крышку и обвел комнату уже знакомым Йозефику тяжелым взглядом. Наученный горьким опытом, молодой человек скользнул под стол.

– Белочка? – удивился сержант. Он ведь, кажется, не пил сегодня.

– Пушистая такая! – хором радостно подтвердили у него из-за спины коллеги. У них была патологическая тяга к нахождению вне поля зрения собеседника.

И тут такая пушистая белочка кинулась в лицо сержанту. Тот завизжал, как обнаженная дева, застигнутая врасплох любопытным юнцом.

Йозефик не понял, как ему удалось удрать с поля боя. Сейчас он стоял в обнимку с чемоданом по другую сторону двери – по другую сторону от грохота битвы, стонов, визгов, хрипов и хрустов раненых. Поначалу отчетливо слышались два баса и одно сопрано, но вскоре зазвучал стройный хор из трех фальцетов. Йозефик даже поежился из мужской солидарности.

– Ох, мои орехи!

Он был вынужден признать, что теперь даже не знает, что делать. Можно было поддаться любопытству и посмотреть, чем там все закончилось. А может, лучше было бежать со всех ног? Вывод напрашивался простой: дверь в любом случае будет открыта, и пушистая катастрофа вырвется на волю. Кругом были относительно невинные люди.

В дверь робко постучали. Йозефик решил, что это один из выживших полицейских взывает о прощении и спасении. Он смягчился и открыл дверь. Каждый из трех служителей закона забился в свой угол, а старший сержант Плицскенн еще и прикрылся столом. Их мундиры превратились в изжеванные окровавленные лохмотья. Кожные покровы тоже. Посреди комнаты лежал огрызок дубинки со следами зубов. Белка в поле зрения Йозефика сразу не попала. От этого у него по спине немедля заструился холодный пот. Он подумал, что свободный угол предназначен для него.

Белка дернула его за штанину не так чтобы сильно, но брюки на колене с треском лопнули. Йозефик медленно опустил немигающий взгляд вниз и увидел, что грозный вожак армии грызунов протягивает ему золотую зажигалку и смотрит умильными глазами. Всем своим видом хищный грызун просился на ручки. Неистовая злоба и жажда крови полностью излились на достойные этого объекты, и теперь это действительно была белочка. Пушистая такая.

Йозефик не удержался. Несмотря на упрямые мозги, твердившие ему, что никуда свирепость из этой твари не делась, он сунул зажигалку в карман, а потом поднял пушистый мускулистый и неожиданно тяжелый комок на руки. Белка будто вообще не имела костей. Она обвисла бесформенным кульком и лениво рыгнула.

– Йойк!!!

– Ну что ж, Йойк, поедешь со мной дядьку хоронить? Да поедешь, морда пушистая! У Йойка пушистая морда, да? Конечно, да! – Не отдавая себе отчета, Йозефик попал под очарование лени и пушистости, а это, как известно, самый сильный вид очарования.

Свеженареченный Йойком Йойк, получив порцию сюсюканий, начал извиваться в руках у Йозефика и в конце концов брякнулся об пол. Он лениво прошествовал к чемодану, причем почему-то опирался на костяшки передних лап, как горилла.

– Йойк хочет в домик?

«Ты что, умом слаб? – одним взглядом ответил Йойк. – Открывай давай».

Непонятно как Йозефик почувствовал не только настроение, но и смысл посылаемых ему сигналов. Стало мучительно стыдно за этот приступ сахарного идиотизма. Он нахмурился и открыл чемодан. Белка немедля в него запрыгнула и свернулась комком на конверте с деньгами, когда-то предназначенными на оплату обучения. От греха подальше Йозефик вытащил из-под лохматой гири конверт и засунул в карман брюк. Никогда в своей жизни он не держал столь крупную сумму в кармане. Сразу захотелось от нее избавиться.

– Думаю, нам все же следует сменить гардероб. Да, Йойк?

Ответом был еще один взгляд из разряда «боги, с кем я связался?».

– Раз так, то и пес с тобой, пушистая морда, – рассердился Йозефик и захлопнул чемодан.

Слабые стоны из углов комнаты настойчиво рекомендовали ему подобру-поздорову убираться с места преступления, совершенного грызуном из хулиганских побуждений. Вир Тонхлейн подхватил чемодан и побежал легкой рысцой по коридору. После пары поворотов он вновь оказался в центральном зале вокзала. Оттуда он поскорее постарался убраться на улицу во избежание рецидива. Благо, что народ по-прежнему брезгливо перед ним расступался. Оказавшись на улице, Йозефик вновь вздрогнул при виде омерзительного монумента посреди площади Благого Намерения.

– Не хватает подписи «Таким, как Плицскенн», вот что я думаю, – сообщил он случайно подвернувшемуся прохожему, и тот сделал все возможное, чтобы убраться подальше от ободранного безумца.

В окне проезжавшего мимо автомобиля он увидел свое отражение и понял, что в таком виде ему не то что на дядюшкины, на свои похороны стыдно явиться будет. Запачканный, ободранный, покрытый заскорузлой кровяной коркой – ну вылитый герой бульварного романа. В таком виде они выбираются из-под развалин логова зла. Срочно требовалась смена туалета.

Йозефик огляделся по сторонам. В сиянии и блеске ночного города ничего толком было не разглядеть. Кроме того, глаза еще слезились от желудочных эфиров лука и чеснока. Он пошел наобум. Благо, что кругом было множество магазинов и ателье, которые с радостью помогли бы ему разрешить вопрос с одеждой. Его только смущало, что названия этих магазинов и ателье были на слуху даже у него. А он, между прочим, был человеком, находящимся на другой стороне бытия от моды. Отсюда вытекало, что эти магазины ему категорически не по карману.

Он шел вдоль сияющих витрин среди праздно шатающейся финансово упитанной публики и потихоньку начинал злиться. В первую очередь оттого, что его надежды приобрести в первом попавшемся магазине костюм, образ которого возник у него перед глазами при первой же мысли о смене гардероба, погибли под натиском суровой действительности. А суровая действительность заключается в повальной шокирующей безвкусице выставляемых в витрины вещей. Йозефик, конечно, понимал, что, судя по последним событиям, ему лучше не выделяться из толпы и одеться как все. Для этого ему достаточно было представить, что у него напрочь отсутствует тяга к прекрасному, но чрезвычайно развит стадный инстинкт. На подобное насилие над собой он не решился. Хватит с него уже того, что он вообще решил обновить гардероб.

Зашевелились мыслишки и стали тихонько побрехивать, что дома в покосившемся шкафу остались сиротливо висеть его более пожилые пожитки. Может, рубашки и не дотягивали до локтя, а брюки до колена, но все же они были целые и чистые. К тому же не спеша разгорался пляжный сезон. Все же возвращаться он не решился. У него ушли почти сутки, чтобы добраться до вокзала, и за эти сутки он чуть не погиб, чуть не был лишен компота на месяц, чуть не был съеден и, что самое ужасное, чуть не был арестован. Арест, в отличие от гибели, способен испортить вам всю оставшуюся жизнь. Отступать было некуда. Потери были неизбежны в любом случае. Единственное, что он мог сделать, так это постараться обойтись малой кровью. Для этого надо было найти место, где торгуют не последними писками моды (и кто только их из моды выдавливает), а нормальной, предположительно человеческой одеждой. Этим темным делом, несомненно, занимаются подальше от центральных улиц и яркого света витрин. Руководствуясь этим нехитрым соображением, Йозефик высмотрел узкий темный провал переулка между бутиками и нырнул в него.

С обеих сторон переулка вздымались угрюмые брандмауэры. Они влажно и таинственно перемигивались со звездным небом. Освещением тут и не пахло. Шагов через сто вглубь плоти квартала шум толпы и грохот авто затихли, но воспоминания о них продолжали топтаться в ушах. Шаги раздавались гулко. Иногда их череда нарушалась возмущенным всплеском потревоженной лужи. Йозефик почувствовал себя охотником, выслеживающим добычу в темных влажных джунглях. Или добычей. Он не мог точно опознать расплывчатое первобытное чувство, но почему-то уверился, что цель, какая бы она ни была, уже рядом.

По легкому изменению плотности мрака Йозефик предсказал возможность нахождения там входа в ателье. И если очертания двери хоть как-то вырисовывались во тьме, то факт нахождения за ней ателье был чисто вопросом веры. Веры корыстной, а потому абсолютно искренней.

Йозефик открыл дверь, за которой действительно оказалась пошивочная мастерская, и еще больше укрепился в своей вере. Хотя вера в реальность несколько его смутила, а потому его подсознанием это ателье было воспринято как какое-то метафизическое явление. Молодой человек мог бы совсем запутаться в паутине бессмысленных умозаключений и мистификаций, если бы его не вырвало из этого гнусного болота мозговой активности низкое рычание из чемодана, сопровождаемое еще и мольной матерщиной. Он удивился, что бледные насекомые до сих пор не сбежали из столь неспокойного жилища. Откуда ему было знать, что в его чемодане поселились представители оседлых племен луприанской моли, а не какая-то там голь перекатная.

По поведению грызуна и моли любой бы понял, что они крайне злы из-за того, что напуганы. Йозефик слишком высоко забрался по эволюционной лестнице, чтобы обращать внимание на советы мудрых зверей. Он, нисколько не колеблясь, переступил через порог и оказался в маленьком мирке пошивочного ателье.

Все стены были заставлены высокими стеллажами, груженными рулонами разнообразных тканей. И надо сказать, это были лучшие ткани, которые можно достать за деньги, ну или за человеческие жертвоприношения. Некоторые отрезы проделали путь не только через многие страны, но даже эпохи. Перед входом стоял массивный стол. Он как бы защищал внутренние помещения, в которые вела дверца, также увешанная тканями. На нем аккуратными стопками, но все же в некотором художественном беспорядке были выложены каталоги одежды. Иначе чем грандиозными их нельзя было назвать. У стола стояло высокое зеркало в тяжелой резной раме. Вопреки традициям в резьбе отсутствовали мотивы одутловатых младенцев с рахитичными крылышками. Над всем этим великолепием мерцала изящная хрустальная люстра со множеством ламп, а под – богатый фирисцийский ковер золотого шитья.

Кроме Йозефика, в зале было еще три посетителя. Все мужчины, одеты очень строго и со вкусом, выгодно отличающим их в глазах вир Тонхлейна от пестрой несуразной толпы на центральных улицах Лупри. Они с молчаливым достоинством неподвижно рассматривали стеллажи. Но их достоинство было слишком молчаливым, а неподвижность стремилась к монументальности. Мурашки вновь вырвались из своих клеток и понеслись по спине Йозефика. Он подумал, что раз бытие стало столь щедро сыпать на него свои абсурдные неурядицы, то это ателье вполне может оказаться пещерой сумасшедшего чучельника или тряпичного гипнотизера – в общем, любой формой жизни, наполняющей свою берлогу чучелами людей.

Чтобы быть уверенным наверняка, он подкрался на цыпочках к одной из застывших фигур, и вздох облегчения вырвался у него. Это были не чучела людей, а обычные манекены. Хотя не очень обычные. Это были великолепные манекены, роскошнейшие. Изготовленные из нежно-розового мрамора, а потому кажущиеся столь живыми, они сверкали глазами из полудрагоценных камней и шевелюрами из тончайших золотых нитей. Несомненно, это были артефакты Герцогской эпохи. В детстве Йозефик видел такой же манекен в музее, только тот был обезображен одухотворенными революционерами.

Избавившись от своих страхов и тревог, Йозефик вспомнил, куда и зачем он пришел. Он подошел к столу и принялся листать каталоги. Он, не особо напрягая свое богатое воображение, представлял, как каждый из туалетов будет выглядеть на нем. Ему повезло, что он не видел бугристую тень, протянувшуюся к нему по воздуху отвратительными спазматическими спиралями из самых глубин тяжелого зеркала. Он без сожаления перелистывал страницу за страницей. И делал это без сожаления не потому, что представленные модели были ужасны, как ширпотреб от кутюр, а потому, что по неизвестным причинам, протянувшимся к нему по воздуху отвратительными спазматическими спиралями из самых глубин тяжелого зеркала, уверился в еще большем качестве последующих. Он листал каталог за каталогом, даже не замечая, что с каждой страницей изображенные в них костюмы все ближе подкрадываются к идеалу, засевшему в его системе жизненных ценностей в разделе «Прекрасное». Может, каталоги листали его, пока он листал их. Результат перекрестного листания не заставил себя ждать. Добравшись до последней страницы, Йозефик остолбенел. В его глазах заискрилась милая жадность. Перед ним был его идеал костюма для путешествия с целью похорон несомненно богатого дядюшки с большой экономической выгодой. Конец охоты, вот она, добыча.

– Вот этот! Я возьму вот этот. – Йозефик завертел головой в поисках сотрудников этого милого заведения. – Извините, я возьму вот этот. Какие у вас есть размеры? Можно мой посмотреть?

Тишина. Тень удивленно оглянулась на разоравшегося ни с того ни с сего молодого человека и в оскорбленных чувствах уползла в омут зеркала. Подвергнутый остракизму Йозефик почувствовал себя как-то неловко. Где-то глубоко внутри забрезжило грустное чувство наклевывающейся разлуки с костюмом его мечты. Вполне возможно, что потом он будет наталкиваться на этот костюм на каждой вешалке в каждом универмаге, но сейчас этот предмет одежды был единственным и неповторимым, а потому упускать его очень не хотелось.

Чудесная способность костюма удовлетворять вкусам Йозефика даже удержала молодого человека от незамедлительного ухода. В любом другом случае он бы уже ушел, буркнув что-нибудь испепеляющее в адрес лентяев и бездельников, только что упустивших лучшего клиента в их жизни.

– Эй! Есть здесь кто… кхм… живой? – с некоторым раздражением окрикнул Йозефик кого-то невидимого и не факт, что присутствующего.

– Есть здесь вообще кто-нибудь? Ау!

И опять безразличная тишина была ответом. Либо в этом заведении нет ни одного сотрудника, либо же тут брезгуют клиентами, что не было редкостью в заведениях Лупри. Мысль, что окровавленный человек в истерзанных непонятно кем лохмотьях и рычащим чемоданом мог просто напугать утонченных работников индустрии моды, даже не пришла в голову вир Тонхлейну.

Внешне он оставался вполне спокоен, но внутри у него сейчас бушевала эпическая битва между оскорбленным невниманием достоинством и безбрежно иррациональным, почти женским желанием заполучить текстильную добычу любой ценой. Оскорбленное достоинство начало одерживать верх, и Йозефик, поджав губы и прищурив глаза, прошагал к двери. Но не к выходу, а к дверце, завешанной тканями, в дальнем конце зала. Он рассудил, что негоже в эту эпоху выдающихся свершений, достижений, угощений, потрясений и лишений (нужное подчеркнуть) идти на поводу у чувств и уж тем более оскорбляться на что-либо.

– Клиента не потеряли, а вот его расположение – безвозвратно, – почти не шевеля губами, прошептал Йозефик. – И, о боги, с какого же это перепуга я о себе в третьем лице говорю? И с собой разговаривать как-то нелепо… Йойк, собака! Это ты во всем виноват.

Дверцу толкать пришлось бы долго, так как она открывалась на себя. Йозефику повезло в бесконечной дверной лотерее со второй попытки. Двери не хватало лишь небольшой помощи, чтобы приветливо распахнуться. Из-за нее вырвался порыв сухого воздуха, напитанного незнакомым пряным ароматом. От неожиданности Йозефик выронил чемодан. Тому тоже лишь малого не хватало, чтобы раскрыться и выпустить порыв наркозависимой моли и агрессивного не по росту грызуна.

Не обращая внимания на вырвавшихся на волю подопечных, Йозефик прошел в застывший за дверцей полумрак. Его манил новый для него, а может, и для всего мира аромат. Немного сладкий, немного горький, если бы представить его предметно, этот запах был бы как древний изумруд в свете свечей. Ах, если бы только можно было видеть носом! Аромат не заполнял всю комнату, а извивался одной струйкой, похожей на шелковый шарфик на легком ветру. Тут-то очарованный Йозефик и пришел в себя. Последний раз зеленый шарфик он видел на бароне Монтуби Палвио Толжесе вир Байхайне, гадком старом таракане в прямом смысле этого слова. К молодому человеку вернулась его привычная недоверчивость. Особенно к неосвещенным помещениям, источающим экзотические ароматы.

Йозефик пошарил рукой сначала с одной стороны от входа, потом с другой и нашел-таки выключатель. После щелчка где-то высоко-высоко вспыхнула невероятной красоты и габаритов люстра, которая своей эффективностью готова была посрамить солнце.

Вместе со светом нахлынуло пространство. Как же много значат для людей их заблуждения! Йозефик, до того как включил свет, был уверен, что вломился в какую-то подсобку, где швабры хранят, а оказалось, что за маленькой дверцей находится просторный круглый зал с куполообразным расписным потолком. По кругу стояли резные колонны, между которыми были натянуты шелкотканые гобелены. На них были изображены прекрасные и тоскливые по причине отсутствия обнаженной женской натуры пейзажи. Точно в геометрическом центре зала, прямо на зеркально-черном полу, в котором отражался потолок, возвышалась то ли изящная кафедра, то ли нагулявший жирку пюпитр. Это был единственный предмет не декоративного вида в этом зале, поэтому Йозефик двинулся к нему. На не определившемся со своим происхождением и назначением предмете мебели лежал лист тончайшего пергамента, на котором был во всех деталях скорее начерчен, чем нарисован костюм мечты и под ним выведено четверостишие витиеватым почерком:

Кольс сударьс желаетс платьес своёс,

Тос мыс обязуемс исполнитьс.

Пустьс нижес поставитс своес фамильёс,

О платес по почтес напомнимс.

– Бредс какой-тос, – только и сказал Йозефик, подхватил лежавшее рядом перо неведомой ему птицы, вероятно, способной украсть слона из городского цирка, и, высунув от усердия кончик языка, аккуратно вывел свою подпись. Получилось очень и очень недурственно. Во всяком случае, это не шло ни в какое сравнение с теми закорючками, которые он ставил обычно. Он никогда особо не старался выводить своёс фамильёс, так как всю свою жизнь с каждой своей подписью он все глубже и глубже загонял себя в бумажную кабалу, взамен ничего внятного не получая. Впервые в жизни он получил что-то взамен своей подписи, кроме обязанностей и проблем. И не просто что-то, а то, что страстно желал.

Стоило Йозефику положить перо на место, как со всех сторон стало доноситься еле слышное тиканье, будто сотни карманных часов спрятали под подушку. По-прежнему теряющийся в проблемах самоопределения, отпрыск неизвестной мебельной мастерской вместе с пергаментом и пером без предупреждения провалился сквозь мраморный пол, оставив на память о себе… собственно, ничего. Это вызвало у молодого человека тревогу, а вот скрип прикрываемой дверцы, через которую он сюда проник, подтолкнул его расшатавшуюся за последние сутки психику к тому перекрестку черт, с которого можно попасть хоть в панику, хоть в истерику, хоть вообще по полной программе загреметь на полный пансион в Луприанский психиатрический хоспис строгого режима № 29. Йозефик двинулся по веселой дорожке истерики, чем проявил свой выдержанный виртонхлейновский характер.

– Что здесь происходит, а? Я требую немедленных объяснений! Вы нарываетесь, господа, определенно нарываетесь! Между прочим, у меня есть связи! Если вы немедленно не прекратите этот балаган, у вас будут серьезные проблемы!

Йозефик сорвался. Однако его беспомощные угрозы не находили слушателей и только все больше заводили молодого человека.

Синхронно свернулись куда-то вверх гобелены, протянутые между колонн. Расписной потолок сложился наподобие веера. Перед невидяще и ненавидяще выкаченными глазами Йозефика оказались не то чтобы какие-то отдельные непонятные механизмы, а целая мистическая машинерия. Невероятное переплетение поршней, шестерен, ремней, пружин… а шкворней, шкворней было как раз достаточно. Все крутилось, сжималось, изгибалось и выпрямлялось, несомненно, ради единственной, но неведомой цели.

До Йозефика дошло, что он стоит в самом центре огромного механизма неизвестного назначения. Даже больше – он в нем заперт, как мышь в мышеловке. По правде сказать, с точки зрения соблюдения масштабов сравнение не совсем точное. Муравей в капкане – вот это уже ближе.

Он начал вертеть головой по сторонам, отчего капли холодного пота разлетались по сторонам. Спокойная истерика перешла в панику, и очень особую. Кровь отхлынула от лица, да и в мозгу тоже решила не задерживаться. Йозефик посерел, а в ушах у него гадко зазвенело. Перед глазами все поплыло, и последний вир Тонхлейн потерял сознание, что нельзя считать допустимым поведением для представителя столь славного рода. Но он хотя бы не взвизгнул, что уже неплохо.

Он не видел, как с потолка вокруг люстры к нему тянутся восемь стальных лап, со всех сторон подкрадываются пощелкивающие сочленениями паукообразные стальные чудовища, а из-под каждой плитки пола вылезают их многократно уменьшенные копии.

Огромный паук на потолке с люстрой вместо брюха подхватил безвольное тело Йозефика, приподнял над полом и начал медленно вращать и ощупывать. Иногда механическое чудовище протягивало между своими лапами портновскую линейку, снимая мерку. После семи оборотов вокруг своей оси тело было передано механическим паукам поменьше. Они мерцали вокруг него, то и дело исполняя невероятно точные выпады своими лапами, более похожими на гипертрофированные хирургические принадлежности. Каждый такой выпад срезал с Йозефика кусок одежды. Менее чем через минуту в стальном вихре он был обнажен дотла[5]. Пауки окружили его вплотную и подняли на своих согнутых, чтобы не поранить жертву, лапах. Снова замелькала портновская линейка, обмеряя расстояния между всеми возможными комбинациями частей тела. Эта операция была повторена семь раз в разных положениях тела. Некоторые положения телу вроде как и не полагалось принимать.

После всех необходимых для неведомых целей замеров Йозефик был закреплен на раме из нескольких пауков, будто приговоренный к колесованию. Из мраморного пола прямо перед ним поднялась механическая длиннотелая непонятная тварь с тремя парами нервно подергивающихся жвал. С одной пары капала пена, вторая пара напоминала серпы, а третья сочилась ядовито-голубой жижей. Тварь метнулась к лицу Йозефика. Ее жвала задвигались с такой скоростью, что слились в одно неясное пятно. Когда тварь успокоилась, вместо лица Йозефика осталось только гладко выбритое лицо Йозефика. Жуткий цирюльник проглотил свои жвала и сгинул в глубинах мрамора.

Настал час мельчайших паучков. Они облепили тело Йозефика с ног до головы. Каждый тянул за собой шелковую ниточку. Они постоянно обменивались между собой нитями, таким образом сплетая вокруг жертвы хитрейшую и прочнейшую паутину. Сначала паутина приняла форму нижнего белья, а спустя полчаса вокруг тела был наплетен основной каркас костюма. Паучки теперь трудились меньшим количеством, но куда усерднее. Их стальные острые лапки заставляли похихикивать и похрюкивать от щекотки обморочного молодого человека. Один раз он даже промычал что-то вроде: «Осторожнее – шкворень». Прибежало несколько восьминогих малюток на подгибающихся под весом пуговиц лапках. Вскоре вся необходимая фурнитура была закреплена на положенных местах маленькими рукодельниками, вернее, лаподельниками. Об их мастерстве лучше всего свидетельствовал тот факт, что, как сказал бы господин Кетр, пипку не прищемили.

Так Йозефик оказался облачен в костюм своей мечты, однако по-прежнему смотрелся босяком. Потому что был бос. Чтобы исправить это упущение, из-за колонн выбежало два жука с толстыми брюшками в форме человеческой стопы с надетыми на них ботинками. Естественно, на одном был правый, а на другом левый, и этот мир не был бы этим миром, если бы они не перепутали ботинки местами, надевая их на Йозефика. Откуда-то из-под купола спикировала шляпа и мягко легла на виртонхлейновскую макушку, как вишенка, венчающая пирожное.

Арахно-механобратия всех размеров подняла передние лапы и заклацала ими, всем своим видом излучая восторг от проделанной работы и полное отсутствие отвращения к результату, что очень редко встречается. После чего несколько погрустневшие, насколько это можно понять по стальному блеску, работники отправились в свои тайные механические норы. На потолок вновь наползли панели с росписью. Гобелены плавно расправились. Один, правда, зацепился за выступ колонны, но тут подоспел маленький паучок и оправил непослушную занавесь. Пользуясь возможностью, он еще раз взглянул на результат трудов своих и своих собратьев.

Зал принял прежний облик, только теперь посреди него стояло кожаное кресло, приютившее уже приходящего в себя Йозефика, и зеркало в полный рост без какой-либо рамы и вообще непонятно как закрепленное в ладони над полом.

Когда стихли последние пощелкивания и попискивания механизмов, из подголовника кресла вырвалось облачко аромата цвета древнего изумруда в свете свечей, немного сладкого, немного горького. От него молодой человек моментально пришел в себя, и, что самое замечательное, он не помнил ничего из того, что с ним произошло после того, как он поставил свою подпись под странным договором. Все было бы и вовсе замечательно, если бы не кошмарная боль, истязавшая его ноги, сплющивающая и выкручивающая каждую косточку в его стопе. Хорошо, что он сначала посмотрел на источник боли, а не начал не глядя уползать от него подальше. Ботинки поменялись местами, и боль отступила.

Йозефик с нескрываемым удовольствием любовался теперь таким нарядным собой в зеркале. Иссиня-черные брюки и двубортный приталенный пиджак в тонкую, едва заметную полоску отлично дополнялись расшитой и глубоко переливающейся багрянцем жилеткой, нежно-черной рубашкой и сочным галстуком, напоминающим по цвету зернышко граната. А шляпа! В этой шляпе Йозефик был похож на Йозефика вир Тонхлейна, настоящего джентльмена с ноткой авантюризма. Он еще раз оправил галстук перед левитирующим зеркалом, даже не обратив внимания на столь странное его поведение, развернулся и вышел из зала.

Похоже, в изумрудном аромате был какой-то секрет. Может, даже темный и таинственный, а может, и нет. Фактом было то, что Йозефик почему-то был спокоен, как накачанный морфином слон, и столь же уверен в себе. А может, так на него подействовала смена имиджа – он об этом не задумывался.

Он походя подхватил свой чемодан, вышел из ателье и захлопнул за собой дверь. От двери отвалилась полуистлевшая бумага и развалилась в прах, даже не коснувшись земли. Йозефик не то что не прочитал, что на ней было написано, но даже ее саму не заметил. А было что почитать-то.

ЗАКРЫТО НАВСЕГДА.

ЗА НЕПРАВОМЕРНОЕ И НЕПОТРЕБНОЕ

ПРИЛОЖЕНИЕ ЗОЛ И СОЛЕЙ.

ВСЕЙ ВОЗМОЖНОЙ И ЗАКОННОЙ ВЛАСТЬЮ

ГЕРЦОГСКОЙ ПАЛАТЫ ОТЛИЧНЫХ НАУК

ЗАКРЫТО НАВСЕГДА.

Теперь полностью соответствуя, по крайней мере внешне, величию куцего рода вир Тонхлейнов, полностью ограниченного его скромной персоной, Йозефик без каких-либо приключений и недоразумений добрался до вокзала. В нарушение закона подлости даже никакая птица на него не нагадила. Почтенная мадам с фиолетовыми волосами выписала ему билет до Келпиела-зи-Фах, и он сполна расплатился за него наличными, которые заботливые механические портные переложили нетронутыми в его новый пиджак, явно опасаясь судебных разбирательств. С первыми лучами солнца он вышел на перрон, не забыв на прощание снять шляпу перед статуей Тикро и троп. Йойк следовал за Йозефиком на некотором удалении. Грызун чувствовал что-то неладное в запахе, от того исходившем.

А вот моль организовала себе еще более счастливый конец и сытую старость. Она навсегда покончила с опостылевшими за сутки путешествиями и осела до конца своей жизни в таинственном ателье. И прожила там еще целых два дня.

Глава IV

Чтобы представить себе, как выглядят перроны, платформы, поезда и все остальные мелочи, без которых железная дорога существенно теряет в продуктивности, надо знать одно. Все эти штуки изначально были придуманы людьми, всю свою жизнь посвятившими кораблестроению. Они настолько они любили кораблики, что даже на суше, где их любимым игрушкам вроде как и нечего делать, не желали с ними расставаться. Первый паровоз, огласивший сушу своим гудком, мало чем отличался от парохода. Разве что имел суставчатый корпус для обеспечения хоть какой-то выворачиваемости (ничем не хуже остойчивости). Этот термин, конечно, странно звучит в отношении транспорта, способного двигаться только вперед и назад по жестко заданному, можно сказать, железному пути. Но по крайней мере этот термин допускает, что путь не обязан быть строго прямым. Это, согласитесь, существенно расширяет возможности этого вида транспорта. На заре своего существования железные дороги были полностью подконтрольны Герцогским адмиралтействам, а в дальнейшем – Центральному адмиралтейству. Не так давно, особенно в геологическом представлении времени, железные дороги стали развиваться своим путем. Постепенно они избавлялись от морских пережитков, таких, как сброс поездом якоря для остановки, вязание узлов, пропускание под килем оступившихся на жизненном пути и, в военное время, навязчивые попытки затопить поезд, чтобы врагу не достался. Что характерно, капитану поезда было глубоко плевать, что на суше ничего не утопишь. Топили, и еще как! Только копать много приходилось. На такой случай даже цепляли специальный вагон для затопления, груженный исключительно лопатами. Постепенно люди, стоявшие у истоков этого передового технического продукта, а потому донельзя консервативные, сходили в могилу, а вместе с ними хоронились их обретшие статус постулатов идеи фикс. Так, собственно, железные дороги и приняли современный облик. Конечно, остались некоторые анахронизмы морского генезиса, но их решили считать традициями, а не помехой. Хотя бы потому, что все они касались не материальных аспектов железнодорожного дела, а исключительно терминологии. Так, главным на поезде был капитан, каждый этаж вагона назывался палубой, а всех сотрудников железных дорог принято величать железняками, по полной аналогии с моряками. Естественно, это не все сохранившиеся термины, указывающие на родство этого вида транспорта с морским, но если обращать внимание на все мелочи, то за всю жизнь даже роддом не покинешь. Там тоже много интересных вещей и фактов, способных привести в восторг щепетильных ценителей полноты изъяснений.

Вокзал Лупри имел целых пять трехэтажных перронов. По одному на каждый палец простертой длани Тикро. Нижние платформы были возведены из благородного мрамора и обильно украшены вполне искусной резьбой, изображавшей для соблюдения вселенского баланса довольно пошлые сюжеты из мифов о Тикро и богах – покровителях путешественников другой национальности. Само собой, вся эта красота была покрыта ржавой железнодорожной пылью и пятнами, о происхождении которых лучше не знать. Периодически это безобразие старательно размазывалось могучими тетками в спецовках с помощью демисезонных половых тряпок повышенной проходимости. От этих гигиенических процедур от природы белый мрамор изрядно желтел, а местами даже бурел, что роднило его с зубами. Должно сказать, что это нисколько не умаляло его красоты. В лучах солнца, особенно рассветного и закатного, он напоминал янтарь. Вероятно, архитектор даже не мечтал о таком визуальном эффекте.

Платформы второго и третьего этажей, предназначенные для посадки на соответствующие палубы поездов, возвышались на ажурных стальных конструкциях, в меру покрытых ржавчиной в тон кариозному мрамору. Роль перекрытий играли толстые стеклянные плиты, цвет которых навевал воспоминания о пивных бутылках, благодаря чему они не выбивались из общей янтарной гаммы вокзала. Пробивавшийся сквозь них свет казался потоком гречишного меда.

На верхние платформы можно было подняться по широким витым лестницам с коваными перилами или же на свой страх и риск воспользоваться одним из лифтов, приводимых в движение невероятно измученными двигателями. Из-за бездушных мер экономии их заставляли тягать веса, существенно превышающие их возможности, а питаться какими-то маслянистыми помоями с расплывчатым октановым числом. В отместку они чадили примерно так же, как сапожники матерятся, и как-то обреченно, почти предсмертно грохотали.

По платформам иногда проходила стальная судорога. Это давали о себе знать механизмы машинного уровня, готовящиеся к обслуживанию поездов подальше от людских, точнее, пассажирских глаз. То, что там происходило, очень напоминало загрузку корабля. В поезда закачивали озера горючего, всыпали горы песка для сцепных песочниц, вкатывали бочки машинного масла, продували, промывали и облизывали все продуваемые, промываемые и облизываемые системы и, естественно, пытались припрятать контрабанду и зайцев.

Йозефик прогуливался по платформе и периодически ежился от исходившей от нее вибрации, а может, и от утренней прохлады. Он уже нашел, сверившись с билетом, нужную платформу – третья третьего перрона, но не спешил подниматься на нужный этаж. Ему чрезвычайно нравилось в лучах света цвета гречишного меда. Йойк носился вокруг него за солнечными зайчиками. Луприанские белки от жизни своей тяжкой стали сугубо хищными животными с вытекающим из этого охотничьим инстинктом.

До начала посадки еще оставалось около получаса. Шуточный промежуток времени, но Йозефику, в желудке которого за сутки побывали только жалкие бутерброды, сомнительный чай и еще более сомнительный кофе, казалось иначе. Внезапно все его мысли переключились на составление планов по штурму вагона-ресторана. Ему чудилось, как он вцепляется зубами в куриную ногу невероятных размеров. Куриный жир еще течет по подбородку, а он уже пихает в рот кровавый бифштекс целиком и вытирает жирные пальцы о свой новенький пиджак. Стоп!

– Нет. Так дело не пойдет, – сказал Йозефик сам себе, но на всякий случай вслух. – Йойк, пойдем.

Йозефик и раньше не совершал поступков, выходящих за рамки своеобразного этикета, а теперь, став обладателем шикарного костюма, почти получив наследство и вообще кардинально сменив свой имидж и готовясь сменить образ жизни, никак не мог позволить себе, последнему вир Тонхлейну, жрать как свинья. Спасением от нестерпимого позора мог бы стать легкий перекус. На платформах стояло несколько торговцев с тележками, предлагающих своим клиентам низкокачественные продукты по высшего сорта цене. Как им удавалось конкурировать с вокзальными ресторанами, знал один лишь Каввоч. Это божество покровительствовало поварам и отравителям. Подобно Тикро, он пытался оптимизировать свою деятельность и собрал своих подопечных под одной крышей: поваров – в ресторанах… Знаете, не хочу ни в кого тыкать пальцем, но и так понятно, кто работал на перронах.

Торговцы располагались таким образом, что вонь… пардон – аромат их хот-догов с сомнительной родословной и сарделек с хреном окутывал весь вокзал. Эти запахи ввели Йозефика в искушение, но твердая уверенность в том, что это не еда, а скорее даже наоборот, позволила ему сохранить трезвость мысли. Он тщательно планировал свое насыщение. В этом деле был один немаловажный нюанс: нельзя, чтобы кто-то видел его питающимся практически с помойки.

Со скучающим и безразличным видом он прошел к тележке, стоявшей в дальнем от здания вокзала конце платформы. Даже не глядя на торговца, этого самоотверженного работника общепита с немытыми руками, но чистой совестью, протянул мелкую купюру. Денежные знаки исчезли, и после серии грохотаний железных баков, хлюпанья неизвестных масс и шуршания оберточной бумаги в его отрешенно протянутую руку вложили горячехолодный влажный сверток, не особо стремящийся сохранять свою форму. Йозефик, по-прежнему глядя куда угодно, только не на торговца, кивнул в знак благодарности и пошел к самому концу платформы. Торговец же даже не проводил его взглядом. Таких жертв самовнушенного статуса и близкого к победе ханжества он видел по сто раз на дню. Благодаря этим несчастным его дети всегда были сыты, причем не какой-то там несъедобной дрянью, которую он с чистым сердцем продавал. По правде сказать, торговец сам не понимал, почему кто-то покупает его кулинарные этюды.

Подойдя к перилам в конце платформы, Йозефик поставил чемодан где почище и наконец рискнул взглянуть на приобретенный кулинарный шедевр. По виду свертка можно было предположить, что внутри находится подгнившая лошадиная голова. Развернув с одной стороны обертку, молодой человек увидел вполне обычный, в смысле средней паршивости, хот-дог с непонятно чем под не пойми каким соусом. Кстати, подгнившая лошадиная голова все-таки входила в состав хот-дога – камушек в огород мясокомбинаты «Потеряшка» (впрочем, на дворе этого предприятия вещи и страшнее, много страшнее камней валяются), так что предчувствие Йозефика не обмануло.

Йозефик воровато огляделся по сторонам, слегка подкорректировал положение тела, чтобы никто не то что увидеть, догадаться даже не мог, чем он занят. Он стоял спиной ко всему миру, но лицом к самому строгому судье – его собственному отражению в широких, в ладонь рельсах. Отполированные, они болтливыми парочками готовились разнести весть о гастрономическом грехопадении последнего вир Тонхлейна по всему миру. Лицо Йозефика озарилось злобной ухмылкой, и он нанес свой первый укус.

Ел он самоотверженно, с полной самоотдачей, откусывая огромные куски, всасывая соус уголками рта, периодически облизывая пальцы, чирикая слюнями и глотая плохо пережеванные обломки добычи с кошмарным звуком. В рельсах его гротескно растянутые отражения вольно пересказывали его гримасы. Все это вместе сливалось в один исступленный шабаш.

Через пару минут все было кончено. Йозефик стоял и потерянным взглядом смотрел на пустую обертку с жирными пятнами, лежащую у него в руках. Наползало чувство вины и сытости. Чтобы подвести черту под содеянным, Йозефик рыгнул. Йойк вспрыгнул на перила и вопросительно посмотрел на него, как бы сказав: «Ну и что тебе от меня надо?»

– Извиняй, это я не тебе, – сказал осоловевший Йозефик.

«Будь добр, впредь контролируй звуки своего организма», – одним презрительным взглядом ответил Йойк и вернулся к истреблению солнечных зайчиков.

Еще раз воровато оглянувшись по сторонам, Йозефик выбросил скомканную обертку под платформу. Ему и в голову не пришло, что там, на трюмной платформе, трудятся своим невидимым трудом десятки железняков и одному из них он сильно подпортил настроение. Обертка прилетела ему прямо в голову, еще на один шаг приблизив его к познанию человеческой природы. На будущее следует заметить, что не очень-то умно обижать людей, от которых зависит безопасность вашего путешествия.

Сытый и довольный, Йозефик от нечего делать смотрел на убегающие вдаль рельсы, которые теперь разносили весть о его победе над голодом в отдельно взятом желудке. Глашатай с башенки на здании вокзала возвестил всем в огромный медный рупор о скорой подаче поезда до Келпиела-зи-Фах под посадку. Сразу же из здания вокзала на перрон потащилась-полилась река-толпа разномастных путешественников, объединенных одним пунктом назначения. Из толпы выделялся один человек. В первую очередь ростом – он был выше остальных как минимум на две головы, во-вторых, он был закутан в старомодное зимнее пальто до самого пола, в-третьих, он единственный смотрел на Йозефика, что молодой человек понял вопреки тому, что лицо незнакомца полностью скрывала шляпа и поднятый воротник. По спине проскребла лапа беспокойства.

Йозефик, как загипнотизированный удавом кролик, смотрел на приближающегося незнакомца. У него четко оформилось предвкушение неприятностей, которые изольются из этого человека. Вслед за первой в голову залезли и другие темные и дурные мысли. Будто первая им веревочную лестницу из нервов сбросила. Утро переставало быть прекрасным. Свет цвета гречишного меда стал угнетающе тусклым. Утренняя свежесть превратилась в промозглость. Чувство сытости перевалилось в неприятную тяжесть в животе. К счастью, за спиной раздался протяжный гудок поезда, который моментально развеял свежеиспеченные тревоги. Йозефик обернулся, и его глаза загорелись детским восторгом, когда он увидел поезд, на котором ему предстояло путешествовать.

Маленькая чумазая, но, судя по всему, невероятно мускулистая лоцманская мотодрезина тянула к перрону сияющий черным рояльным лаком и хромом состав, во главе которого был современный спортивный локомотив. О его спортивности свидетельствовала широкая белая полоса, идущая от самого фартука до конца капитанской рубки с сердито прищуренным остеклением. Обычные поезда имели несколько выхлопных труб, размещенных сверху локомотива, этот же сверкал сотнями хромированных патрубков, ровными рядами протянувшихся вдоль бортов локомотива, чем-то напоминая рыбью чешую. На борту каждого вагона на уровне второй палубы было написано сочной белой краской: «Темная ночь».

Движение таких огромных объектов, как четырехэтажный поезд, нарушает восприятие людьми реальности, а может, и саму реальность. Йозефику показалось, что это не поезд движется, а он сам скользит в пространстве. От этого в голове будто надулся какой-то пузырек и медленно пополз к переносице. По телу растеклась неприятная слабость. Как во сне, когда хочешь бежать, но не можешь (а еще во сне постоянно подсовывают патроны не того калибра).

Йозефик так и стоял в состоянии кота, ожидающего, что в него швырнут тапок, подавленный грандиозностью человеческого гения и тщеславия. Он был не одинок. Весь перрон застыл, охваченный священным трепетом, за исключением железняков, которые нахохлились от гордости.

Состав медленно полз вдоль платформы, от чего ощущение неправильности только усилилось. Йозефик даже испугался, не ковырнется ли он прямо под огромные колеса, которые перемелют его без сожаления и уж тем более без затруднений.

Поезд занял положенное ему место и замер. Очень монументально замер. Лоцманская мотодрезина отцепила свою тяжкую, но почетную ношу и юркнула в ворота машинного уровня, которые тут же стыдливо захлопнулись. Там подземными железными тропами она будет добираться до следующего состава, чтобы проводить его в большой мир. С палуб на платформы опустились трапы, возле которых, как по мановению волшебной палочки (на самом деле у железняков было предостаточно времени, пока все глазели на прибытие поезда), появились заграждения из красных бархатных канатов, протянутых между позолоченными столбиками. У каждого трапа стоял железный офицер вагона в парадной форме и при оружии. На их портупеях висело по кортику и револьверу с длинным стволом.

Началась посадка, и, поскольку продолжаться она должна ограниченный отправлением поезда промежуток времени, Йозефик поспешил на свою палубу. По пути он из чувства гражданского долга схватил Йойка, занятого удушением очередного солнечного зайчика, и, пока тот не успел опомниться от такой несусветной наглости, засунул его в чемодан. Солнечный зайчик пришел в себя и ускакал вдаль на неслушающихся, трясущихся лапках. По его солнечным щекам лились слезы полоумного горя: так много его сородичей осталось навечно лежать на платформе. В борьбе за сердце Йозефика между лестницей и лифтом победил последний. По лестнице надо было подниматься чинно и медленно, как и вся почтенная и большей частью ведущая малоподвижный образ жизни публика. Сама мысль о ходьбе со скоростью дохлого верблюда была противна Йозефику.

Как ни странно, перед лифтом очереди не было, и молодому человеку удалось погрузиться с первой партией живого товара, как наверняка представлял себе своих пассажиров лифтер. Раскатистый грохот и затянувший низ кабины непроницаемо-черный дым, в котором промелькивали яркие искорки, доходчиво объяснили, почему очередь отсутствует. Как правило, лифтом на вокзале пользовались только один раз в жизни, а потом либо предпочитали подниматься пешком, либо становились смертельно безразличны.

Лифт полз вверх невыносимо медленно. Так медленно, что Йозефику пришлось отказаться от идеи не дышать до приезда на третий этаж. Едкий дым сухо царапнул по горлу, и Йозефик закашлялся, чем только усугубил поражающий эффект продуктов жизнедеятельности двигателя лифта. Кашель набирал обороты, и вскоре этому занятию отдался весь организм.

Йозефик судорожно схватился за решетку кабины и согнулся в очередном приступе кашля. Ему стало по-настоящему страшно, ведь еще несколько минут в этой душегубке, и последнему вир Тонхлейну настал бы конец. Несмотря на свои мучения, Йозефик вновь заметил в толпе на лестнице подозрительную высокую фигуру. Незнакомец двигался немыслимым образом. Он будто перешагивал через несколько человек сразу и иногда промелькивал на несколько шагов вперед. Йозефик проглотил искру и на некоторое время стал совсем плох.

Когда лифт достиг-таки пункта назначения и его узники вырвались на свежий воздух, глашатай объявил об окончании посадки на «Темную ночь». Вот тут-то и началась транспортная лихорадка. Йозефику надо было достать документы из чемодана, да так, чтобы пушистое зло не вырвалось на свободу, найти свой вагон, приготовить билет, естественно, засунутый в «не помню какой» карман, и при этом попытаться очистить легкие от хлопьев сажи.

Громом среди ясного неба грянул оркестр. Заводная какофония, извлекаемая неказистыми музыкантами в потертых красно-золотых сюртуках не по размеру, чудеснейшим образом подействовала на Йозефика. Ритм его сердца раза в три превысил норму. Не только на него оказала благоприятное влияние музыка. То тут, то там в массе пассажиров попадалась ритмично дрыгающаяся коленка, притопывающий в такт ботинок и даже несколько комплектов щелкающих пальцев. Это привносило в серьезное мероприятие толику абсурда, чем делало его терпимо торжественным.

Потихоньку приходящий в себя Йозефик с намертво зажатыми в руке документами и посадочным билетом дождался своей очереди и предстал перед железным офицером. Перед этим прямым как палка человеком с жесткими усами и цепкими глазами он почувствовал себя неловко, если не сказать виновато. Почему, как и в чем, уже было не важно. Пока офицер проверял документы и билет, Йозефик старательно смотрел по сторонам и даже пытался подсвистывать оркестру. Любой по этому специфическому усердно изображаемому спокойствию определил бы, что у него за пазухой как минимум батон взрывчатки.

Неожиданный запах царапнул по раздраженному нюху Йозефика. Странный соленый аромат, с нотками тлена и пепла. Йозефик, как гончая, повел носом по сторонам. По пути он наткнулся на приторно-сладкие женские духи, передозировку одеколоном и выдержанный коньячный перегар, но в конце концов обнаружил, откуда несет соленым пожарищем могилы. Далеко внизу, в клубах дыма машинной платформы, медленно двигалась не очень-то вписывающаяся в технологический колорит процессия. Люди в просторных черных одеяниях несли большой паланкин, задрапированный темной тканью. Из-под его занавесей курился дым, который и привлек внимание Йозефика. По странному ритму шагов этих, иначе не сказать, темных людей Йозефик предположил, что они двигаются под какой-то жизнерадостный кладбищенский напев. Любопытство неожиданно сильно впиявилось в виртонхлейновский мозг. Его прямо-таки тянуло плюнуть на все и побежать вниз, чтобы хоть краем уха услышать, о чем же поют эти странные люди. Лишь врожденная сознательность и укоренившаяся привычка сливаться с серой массой удержали его от этого нелепого поступка. Процессия начала медленно втягиваться в машинное отделение локомотива, и тут же по всему поезду прошла легкая дрожь, очень похожая на судорогу. Йозефик вспомнил жуткий рассказ Смитти Шелка о темных людях. Он попытался припомнить рассказ в деталях, даже лоб нахмурил. Детали были слишком юркие и ускользали от него, а вот образ, запечатленный в подкорке, никуда деться не мог. Молодой человек понял, что это те самые темные. И значит, творятся тут темные дела, и похоже, это будет та еще поездочка.

У него еще был шанс убежать, но железный офицер сразу, как только заметил, куда глазеет молодой человек, настойчиво вернул ему документы.

– Приветствуем вас на борту «Темной ночи», господин вир Тонхлейн. Надеемся, вам понравится поездка, – отчеканил он уже навязшую в зубах формулу приветствия и перебросил свой жесткий взгляд на следующего пассажира.

Йозефик напряженным шагом двинулся по трапу. Он косился через левое плечо и не мог отвести глаз от начищенного до блеска револьвера на поясе у железного офицера. От этой относительно маленькой штуки исходила такая опасность, что Йозефик на чисто подсознательном уровне боялся поворачиваться к ее обладателю спиной. В конце трапа, у самой двери вагона, он все же смог расслабиться на скорую руку, внушив себе, что просто глупо вести себя так по отношению к людям, которым он и так уже доверил свою жизнь. Он перестал коситься. Когда его взор был на полпути в нормальное прямоглядящее положение, в поле зрения беспардонно ворвался странный высокий незнакомец, также поднимавшийся по трапу другого вагона.

– Вот дылда треклятая! И чего тебе от меня нужно? – разозленный собственным необъяснимым страхом, буркнул Йозефик.

– Ваш багаж, сударь! – слишком бодро и дружелюбно, чтобы это было правдой, ответил как из-под земли выросший железняк. Как назло, ростом железняк был выше среднего. – Следуйте за мной, я провожу вас в вашу каюту.

Йозефик и моргнуть не успел, как железняк неуловимым движением выхватил у него чемодан и зашагал по коридору. В чемодане что-то стало очень недовольным и готовым в любой момент взорваться.

Стены коридора были обиты полированными панелями из дерева, породу которого Йозефик ни в жизнь бы не разобрал. Двери кают по обе стороны коридора отделкой не отличались от стен и были бы и вовсе незаметны, если бы не легкомысленно блестящие ручки и таблички с номерами. Паркетный пол, натертый мастикой до полного озеркаливания, перемигивался с миниатюрными хрустальными люстрами, полностью скрывающими потолок за своими льдистыми очертаниями. Эти люстры состояли из таких крохотных кристалликов, что собирать их могли только дети в специально не оборудованных подвалах.

Железняк бесшумно скользил по паркету, а может, этот жулик просто парил в одном волоске от пола. За ним, цокая каблуками, как конь на параде, следовал Йозефик. Он всерьез опасался повторения беличьего инцидента и не сводил глаз с чемодана, из которого отчетливо слышалось раздраженное молчание Йойка, а потому даже не заметил, как его осанка облагородилась от его же печатного шага. Загадочная память крови или еще какая-нибудь трансцендентальная афера была всему виной. По трапу всходил усталый и издерганный студент, а к каюте подошел как минимум дипломат, путешествующий с тайной миссией. Если вспомнить его отбытие от берегов Лужи Гранде, то можно предположить, что так на него действовали большие и малые трапы.

Железняк отыскал нужную каюту, открыл дверь и забросил чемодан на багажную полку. Потом он на пятках повернулся к Йозефику с фальшивой улыбкой.

– Ваша каюта, сударь. Просим. Желаем приятной поездки на борту «Темной ночи», – проворковал железняк и замер, создав реальную угрозу повисания неловкого молчания и обмена взглядами.

Йозефик все эти вредительские инициативы пресек походя, одним резким движением вытащив из пиджака купюру и вручив железняку. Последний зеркальным движением купюру принял и спрятал в кармане кителя. От того, какую сумму он только что дал на чай, Йозефику стало дурно. Да он бы мог на эти деньги две недели жить! Но он сохранил самообладание и даже улыбнулся, и, хотите верьте, хотите нет, получилось у него почти так же фальшиво, как у железняка. Приличия и ритуалы были соблюдены, и наконец освободилось место для нормальных человеческих отношений.

– Здорово, Вил. Что, не узнал?! – меняя улыбку на искренне-идиотскую, крикнул Йозефик. – Это же я…

Он не успел закончить, как до того вытянутый по струнке железняк оплыл до нормального роста и слегка грустно улыбнулся.

– Конечно, узнал, Йози. Вот только интересно было, столько ты еще будешь этот цирк продолжать и в какой фрукт ты вырос.

– Да ты сам хорош тоже. «Вы». «Сударь». «Прошу». Фыр-фыр-фыр. Быр-быр-быр. Так ты со старыми друзьями, а, Вил?

Йозефик заискрил глазами и со всей дури хлопнул друга по плечу. Благо был уставший и не покалечил.

– Всякие ж они, друзья-то, бывают. Некоторые как обоснуются на этом свете покапитальнее, так сразу носы задирают. Вот я и подумал, что больно у тебя костюмчик хорош для моей рожи. Как у тебя дела? Идут?

– Да никак. Живу как мышь храмовая – от чумы до засухи. Профессора уже вот где, – он показал где, – со своим бредом. Дали бы уже бумагу с печатью да отпустили на волю. Как проклятье без просвета…

– Знаешь, у тебя что-то слишком цветущий вид для таких пессимистичных речей. Или вконец уже закушался, – сказав это, Вил кончиками пальцев прикоснулся к рукаву Йозефика и восхищенно цокнул языком: – Вещь!

– А, это? Не обращай внимания. Он не мой – я его в кредит купил или в аренду взял. Как счет пришлют, сразу верну. С билетом тоже промахнулся, но хоть удачно – тебя встретил. Я и не думал, что меня в такие нумера заселят, а в Келпиел надо кровь из носа.

Вил подозрительно прищурился.

– Так это получается, что ты не шишка вовсе?

– Больше чем вовсе.

– Вот класс! – Вил щелкнул пальцами и закатил мечтательно глаза. – Слушай, я тебе тут столько всяких штук покажу, с ума сойдешь! Повезет, так и в локомотив проведу под шумок.

– Правда? Можно локомотив посмотреть?

– Ну, умеючи-то, конечно, да… – Вил вдруг окаменел лицом.

Мимо прошел его коллега, загруженный чемоданами и сумками под завязку. За ним по коридору, как поршень в цилиндре, следовала необъятная сударыня. Следом семенил, по-другому не сказать, жалкий мужичонка, однако явно обеспеченный и скорее всего власть имущий, безжалостный и беспринципный. Обливающийся потом бедняга железняк укоризненно посмотрел на Вила, отчего тому явно стало не по себе.

– Вот что, мне работать надо, да и к тебе сейчас сосед припрется, так что…

– Что за фрукт?

– Репортеришка какой-то. Спецкор по отборной брехне. Может, принести чего? Печенье там, чай? Остальное-то только в вагоне-ресторане. В принципе неплохо кормят, только мало и дорого, – затараторил Вил, разрываясь между старыми и новыми друзьями.

– Ты же знаешь, что мне кусок в горло не полезет, если ты мне его принесешь, – скривившись, сказал Йозефик.

– Да не бойся ты, я не плюну.

– Я не из-за этого.

– А…

– Ага.

– Ну, тогда вот что! Ты официально приглашен на фуршет в машинном, – выпалил зардевшийся Вил. – Тебе сообщат! – прокричал он, скрываясь за поворотом коридора.

– Какая возмутительная фамильярность, – не оборачиваясь, так как это было физически невозможно при ее комплекции, встряла не в свое дело мадам с жалким мужичонкой, который вполне органично смотрелся бы выглядывающим у нее из сумочки. Йозефику стало невероятно гадко на душе, будто его в самую гнусность окунули. Он выскреб из сусеков своей души все завалявшееся там презрение. Половину он разместил на лице великолепной гримасой, а половину выплеснул одной фразой.

– Сударыня, при всем уважении, но в вашем положении следует поменьше привлекать к себе внимание. Знайте свое место.

Йозефик приготовился нырнуть в свою каюту и забаррикадироваться от оскорбленной дамы, но его фраза неожиданно попала в яблочко. Уши у мадам мелко задрожали, на жировых складках на затылке выступили бусинки пота размером с ягоду крыжовника. Она внезапно ломанулась вперед, увлекая за собой аксессуарного мужичонку и толкая перед собой своими могучими формами несчастного железняка. Этот ком жира, страха и невинных жертв со слоновьим грохотом влетел в одну из кают и хлопнул дверью. Однако потом дверь открылась, и оттуда вырвался испуганный железняк. Щелкнули замки, и из-за двери понеслись обрывки жаркого влажного шепота, иногда срывающегося на визг.

– Боги-боги-боги! Все вскрылось! Они все знают… О боги, мы погибли, все погибло! Мы пропали… Твоя вина, это все твоя вина. Боги, какой же ты слизняк… Жив… Больше таблеток класть…

– Опля! Это я хорошо попал, – только и сказал Йозефик и закрылся в своей каюте.

Каюта располагалась с левой по ходу движения поезда стороны. Платформа была с противоположной стороны, и у Йозефика не было никакой возможности поглазеть на провожающих. Из окна открывался вид еще на два пока пустых перрона, за которыми скрывался вид на чудеснейшую глухую стену подсобного здания бледно-оранжевого цвета. В ней было пробито одно кривенькое окошко, на подоконнике которого сидела осоловевшая от утреннего солнышка кошка. Пейзаж поражал своей статичностью. Каюта тоже развлечениями не радовала. Два больших кожаных кресла, одно из которых он с удовольствием оккупировал, журнальный столик с туристическими брошюрками и две рогатые вешалки. Естественно, на стенах возле кресел висели вездесущие зеленые бра, включающиеся цепочками. Все дорого, красиво, качественно, но скучно. Даже узор на напольном ковре не вызывал никаких фантазий. Про себя Йозефик отметил, что его чемодан из кожи не священных шаунских крокодилов идеально вписывался в эту обстановку. Да и сам он был достаточно хорош. Так хорош, что даже потянулся от удовольствия, как кот. После чего снял шляпу и пиджак и нарядил в них вешалку. От этого она стала похожа на гангстера-дистрофика.

Вернувшись в свое кресло, Йозефик заметил, что кошка с пейзажа исчезла. И окно исчезло. Даже дома и перронов больше не было. Молодой человек замер в замешательстве. Оцепенение сняла с него лишь медленно проползшая мимо водонапорная башня. Поезд тронулся так мягко, что Йозефик даже не заметил. В предвкушении комфортного путешествия, фуршета в машинном отделении, а может, и экскурсии по локомотиву он еще раз потянулся. Прибывший сосед застал Йозефика сладко зевающим и закинувшим усталые ноги на журнальный стол.

– Здравствуйте, здравствуйте, – хорошо поставленным голосом сказал вновь прибывший – среднего роста, средних лет, поразительно никакой человек с ядовитыми глазами. – Нам с вами предстоит совершить вместе шестичасовое путешествие до Келпиела-зи-Фах. Между прочим, раньше этот город назывался Воротами Севера и при Мерцен… – начал вещать на узкую аудиторию он.

– Вы, собственно, из какой газеты будете? – принимая более приличную, но менее удобную позу, обрубил его стройную речь Йозефик, надо сказать, немало озадачив того своей осведомленностью.

– В основном «Эхо эпической эпохи». В другие издания пишу только по возможности и желанию. И иногда я свободная птица. – Он бросил свой потертый малиновый саквояж на багажную полку, клетчатый пиджак и кепку повесил на свободную вешалку и медленно, будто в горячую ванну, опустился в кресло. Он, казалось, отключился, но вдруг тряхнул головой и протянул Йозефику руку. – Хампфри Талецки. Как вы узнали, что я репортер?

– Случайно, – пожав его холодную вялую руку, обронил Йозефик.

– Да-да. Имеющий уши да услышит, имеющий интерес да узнает. Вы из какой конторы? – Взгляд Талецки стал злым, как хорек. От его агрессивной общительности Йозефику стало некомфортно, и иллюзии о прекрасной поездке собрали манатки и ушли.

– Без обид, но оставьте меня, пожалуйста, в покое, – без особой надежды на успех взмолился Йозефик.

– Ах, вы оттуда. – Талецки ткнул пальцем вверх. – Тогда молчу, молчу… А ловко вы эту министерскую женушку на место поставили. Мда. Скандал тот еще. Им конец. Может, все-таки прокомментируете? Эксклюзив в знак расположения к товарищу по путешествию?

– Без комментариев.

– Ха-ха. Конечно-конечно. Зачем же они нужны, когда и так ясно, как все плохо. Подумать только! Министр скоропостижно скончался, а его жена исчезает, да еще и заместителя министра прихватывает. Все на ушах, все в шоке. Но, а у вас все под контролем. Восхищает. Честно, восхищает! Не зря налоги платим.

Йозефик бы покривил душой, сказав, что ему не нравятся все эти забавные недоразумения и совпадения. Наклевывалась интересная игра, и он был совсем не прочь в нее сыграть. Главное было не позволить выползти на лицо глупой ухмылке, и дело в шляпе. Зачем оно ему нужно и чем это закончится, его почему-то не волновало. Подумалось, что, должно быть, он становится настоящим вир Тонхлейном. Шило в попе, ветер в ушах – все такое. Тем временем в животе Йозефика происходили сложные химические реакции, которые напрямую были связаны с усвоением кулинарного шедевра неизвестного автора из комплектующих мясокомбината «Потеряшка». Раздалось печальное урчание, будто завыл утопающий в болоте волк. Талецки уставился на молодого человека как хищная птица.

– Кажется, мы не с того начали знакомство. Моя вина. И дабы эту вину искупить, я просто обязан пригласить вас отобедать со мной. Я слышал, шеф-повар «Темной ночи» настоящий волшебник. Его khlebnije corki nie rasgrizies лучшие к северу от моря. Два настоящих джентльмена, путешествующие инкогнито… О боги, я же забыл предупредить вас, что путешествую инкогнито! – Талецки протянул Йозефику визитку. – В общем, отчего двум джентльменам, путешествующим инкогнито, не попутешествовать инкогнито сообща?

ХАМПФРИ ТАЛЕЦКИ

Инкогнитый журналист

– Инкогнитый журналист – это что-то новенькое. Очень изобретательно, – приподнял бровь Йозефик. – Могу дать совет: «инкогнитый на всю голову» звучит куда солиднее.

Либо Талецки не заметил акта морального вандализма, либо же только сделал вид, что не заметил, но в любом случае он продолжил окучивать Йозефика.

– Вы правда так считаете? Это замечательно! Честно, замечательно! Обязательно закажу новые визитки. На правах рекламы сообщу: никогда не обращайтесь в типографию Шихсонсонов. Но вы увели меня от темы. Это специальная подготовка? Вы манипулируете мной? Буду держать ухо востро! – Журналист погрозил Йозефику пальцем.

Йозефик уставился в стену, по направлению к которой журналист усердно тряс пальцем. Подленькая улыбочка скользнула по его лицу, когда он понял, что жесткий взгляд господина Хампфри Талецки происходит не от его холодного, расчетливого ума, а от рекордно скверного зрения. Другими словами, перед ним был не покрытый чернильными кляксами писака, а испуганный редакционный простофиля.

«Йозефик, мальчик мой, когда видишь такое счастье, надо его хватать и душить! Душить, пока не получишь от него все, что хочешь», – сам себе процитировал слова Бигги Дандау Йозефик. Он не был плохим по натуре человеком, но отказываться от дармового обеда в ресторане, удостоенном четырех улыбок Каввоча, было глупо. Тем более клиент был уже готов и, высунув кончик языка, отсчитывал купюры из помятого конверта. На конверте карандашом было написано «Талецки, держись подальше от своей дурной головы».

– Не будем медлить!

– Вот это решительность! А как вы думаете, у меня есть шансы пройти подготовку в вашей организации? Очень бы пригодилось мне в работе. Вы не поверите, но жизнь инкогнитого журналиста так тяжела. Все время быть начеку. – Талецки вскочил, и из его карманов вылетел ворох визиток, на которые он не обратил внимания. – Это такой стресс! Иногда все буквально из рук валится. Прокол следует за проколом, но как оно прокалывается, непонятно. Конечно, службы не оставляют нашу пишущую братию без внимания, но меня ваши коллеги буквально оседлали!

Журналист зашагал от окна к двери купе, и из его карманов валился всякий хлам. Сломанные сигареты, пакетик леденцов, заскорузлый носовой платок, щипчики для ногтей и загадочная зеленая помада валялись на полу, когда из нагрудного кармана его пиджака робко показался конверт с деньгами. Йозефику не захотелось дожидаться, когда он вывалится и его влекущее содержимое не смешается с уже растоптанными леденцами и пропиткой носового платка, который, естественно, уже успешно прилип к каблуку господина Талецки.

Йозефик бойко поднялся и хлопнул журналиста плечу.

– Я повторюсь. Не будем медлить, – сказал он, накидывая пиджак.

– Да-да. Вы знаете, у меня очень хорошее предчувствие. Думаю, два джентльмена, даже находясь по разные стороны баррикад, могут многое друг другу поведать, не так ли? – Талецки надел свой котелок задом наперед и погрозил пальцем вешалке. Видимо, теперь она замещала Йозефика в его нечеткой картине мира.

– Идемте же скорее, khlebnije corki nie rasgrizies не будут ждать долго!

Йозефик аккуратно надел шляпу и из-под ее полей бросил подозрительный взгляд на свой чемодан. В замочной скважине мелькнул чей-то красный глаз, послышался цокот коготков, шуршание и, наконец, фальшивый посвистывающий храп.

– Вот проныра, – буркнул под нос Йозефик.

– Ха-ха! Из ваших уст это можно считать комплиментом, не так ли? Пронырливость – это ведь главное в моей работе, – просиял Талецки, и Йозефик понял, что только что счет за будущий обед увеличился как минимум вдвое.

Они вышли в коридор и сразу же услышали хлопок двери и знакомый влажный шепот.

– Боги! Журналюга тоже здесь… Проклятые ищейки… Надо убрать! Не будь слизняком. Иначе мы пропали… Или ты это сделаешь… Ах вот как… Это все твоя вина. Больше табл… Слизняк.

Журналист вытащил блокнот и огрызочек карандаша и начал споро конспектировать слюнявые речи перенервничавшей мадам. Йозефик взял его за локоть и мягко, но настойчиво потащил подальше от вулкана страстей.

– Не думаю, Хампфри, что вы узнаете что-то новое для себя, а вот эти ваши… – Йозефик вопросительно замолчал.

– Khlebnije corki nie rasgrizies, они просто восхитительны в ресторане «Темной ночи». Между прочим, этот поезд был заложен всего год назад на железнодорожных верфях Келпиела-зи-Фах по личному приказу адмирала Длавра в рамках программы по…

– О, как захватывающе! А из чего же их готовят?

– Сказать по правде, я точно не знаю. Видите ли, я раньше никогда не работал «на земле». Так ведь выражаются в вашей организации.

– О, да. А иногда и еще покрепче.

Талецки кивнул и записал что-то в блокнот. Судя по взгляду, душа его понеслась по запутанным клубкам коварных заговоров и изощренных преступлений ради благой цели. При этом он замер как вкопанный посреди коридора. В животе Йозефика воспитанница «Потеряшки» издала еще один тоскливый вой. Взгляд журналиста стал еще мечтательней, если это можно сказать про полуслепые, расфокусированные бельма. Его сейчас травили волками на туманном болоте, но он не унывал и нес людям правду.

– Вы знаете…

– Сейчас не время, Хампфри… Не время для полумер. Эти, как их там…

– Khlebnije corki nie rasgrizies?

– …вот именно они или ничего.

– Тогда поспешим же! – на обычно никакое лицо журналиста неловко уселась гримаса решительности.

Талецки быстро зашагал по коридору, спотыкаясь о выставленные швейцаром башмаки. Один башмак он даже отправил в потолок, отчего по хрустальным люстрам пошли сияющие волны. Йозефик догнал журналиста, когда тот уже открыл посадочную дверь вагона и занес ногу для последнего шага в быстро проносящееся мимо ничто.

– Нам не сюда, господин Талецки. Что-то мне подсказывает, что там нас еще не ждут.

– И что же это вам подсказывает?

– Не знаю, но перрон еще не подан. Нам, кажется, сюда.

Йозефик положил руку на плечо журналиста так ненавязчиво, что того всего перекосило на один бок, и направил его к нужной двери. Вагоны между собой сообщались короткой, не более трех шагов членистой кишкой с полом из толстых стеклянных плит и стеклянными же стенами, переходящими в арочный потолок. Посмотрев вниз, можно было увидеть утомляющее глаза мелькание шпал. В отличие от заплеванной вокзальной платформы, плитки пола поражали своей чистотой и прозрачностью. Йозефику показалось, что он шагает по воздуху. От волнения он еще сильнее вцепился в плечо журналиста. Талецки жалобно заскулил.

К счастью, соседний вагон и нес в своем чреве ресторан, поэтому несколько раз повторять хождение по воздуху под скулеж Талецки Йозефику не пришлось. Весь второй этаж был одним большим залом, плотно заставленным столиками. Третий этаж образовывал галерею, и столики на нем были, ко всему прочему, разделены ширмами для создания более интимной обстановки. Вниз вела одна широкая лестница, застеленная синим паласом. Отсутствие окон и как следствие – стремительно сменяющегося пейзажа, по мнению архитекторов этого вагона, должно было подарить посетителям чувство уюта и защищенности. Йозефику же показалось, что он вошел в многоместный гроб повышенной комфортности.

Несмотря на недавнее отбытие поезда, ресторан «Темной ночи» отнюдь не пустовал. Звон бокалов и тосты, полные излишней бравады, напоминали о том, что многие до сих пор боятся ездить поездами и топят свои страхи в мочевом пузыре распухшей печенью.

Из-за ширмы вышел худой смуглый человек с густо напомаженными волосами и тоненькими усиками, будто нарисованными химическим карандашом. Он вытянулся по струнке, высоко задрал голову и скосил глаза так, будто пытался разглядеть свои впалые щеки.

– Господин Талецки, господин Тонхлейн, гордимся оказанной нам честью приветствовать вас в ресторане «Темной ночи». Меня зовут Грюшо, сегодня я буду вашим официантом. Прошу за мной, для вас забронирован столик.

Официант развернулся и пошел, виляя костлявым задом, к одному из свободных столиков на галерее. Йозефик попытался переглянуться с Талецки, но тот опять промахнулся. Оба пожали плечами и пошли за ним. Тощий официант проскальзывал между столами и посетителями, не сбавляя скорости, а вот его подопечным приходилось усердно втягивать животы, протискиваясь бочком, и то и дело извиняться за отдавленные ноги и свернутые прически. Может, кормили в ресторане поезда так же качественно, как и на суше, а вот со свободным пространством были проблемы. Наконец, чуточку запыхавшиеся вир Тонхлейн и Талецки уселись за предложенный им столик, официант протянул им меню и незаметно ускользнул без всяких ремарок.

– Откуда это он наши фамилии знает и кто же это нам стол забронировал? – шевеля одними губами, спросил Йозефик.

– Первый раз по высшему разряду путешествуете? Это называется полный сервис. Все входит в стоимость билета… Ох, как же я не догадался сразу, вот уж прокол так прокол. Вы тоже недавно работаете «на земле»! Наверное, еще даже с легендой не свыклись. Знаете, как я вас раскусил, знаете? Ну, спросите же меня скорее! – Журналист даже стиснул дрожащие кулачки от переполняющего его откровения.

Йозефик заглянул в меню и понял, что без содействия Талецки ему удачи не видать. Оно было написано на каком-то специальном языке, родины и носителей у которого явно не было. Разбирались в нем только специально обученные праздностью и снобизмом люди.

– Может, это не моя ошибка, а ваше достижение, Хампфри? Вы о таком варианте не думали?

– Нет-нет-нет! Спросите по-настоящему!

– В. Чем. Моя. Ошибка, – процедил сквозь зубы Йозефик.

Талецки просиял и заговорщически наклонился к вир Тонхлейну через стол. По пути он уронил перечницу, солонку, бокалы с водой и свечу, от которой тут же занялась салфетка. Йозефик прихлопнул разгорающийся пожар своим меню и поднял глаза к потолку. Журналист же на причиненные разрушения не обратил никакого внимания и начал что-то нечленораздельно шептать. При этом он периодически хихикал и проникновенно смотрел на карманный платок Йозефика. Наконец Талецки откинулся на своем стуле с видом вымотанным и удовлетворенным. Он оглядел предоставляемую его зрением интерпретацию ресторана и доверительно промурлыкал:

– Как же теперь курить хочется, аж в горле квакает! А вот и мой прокол. Я не помню, курю я по легенде или нет. Как вы думаете, инкогнитые журналисты обычно курят по своим легендам? Какие в вашей организации по этому поводу инструкции?

– О, согласно мифам и легендам инкогнитые, а особенно инкогнитые на всю голову журналисты курят в обязательном порядке сразу же после заказа блюд, но непременно в дамской уборной. Это очень эмоционально изматывает их собеседников, и они их берут тепленькими, – не утруждаясь сменой выражения лица, поведал Йозефик. – Итак, закажем же что-нибудь, пока молоды.

Очень кстати у их столика возник официант. Он, не сгибаясь, навел на их столе порядок, забрал меню под мышку, деликатно, но настойчиво снял с вир Тонхлейна и Талецки их шляпы и повесил на углы ширмы.

– Господа, прошу меня простить, но мы пытаемся поддерживать определенный уровень в нашем заведении. Четыре улыбки Каввоча ко многому обязывают.

– Хампфри, Хампфри, как же это ты про шляпу забыл? – укоризненно покачал головой Йозефик в расчете, как принято выражаться на железной дороге, перевести стрелки. – И меня с толку сбил. Реабилитируйтесь, господин журналист, заказывайте же нам обед, достойный… – слово, умещающее в себе содержание фразы «достойный четырех улыбок Каввоча, но не более», Йозефику было не подобрать.

– Достойный джентльменов, путешествующих инкогнито сообща? – жалобно спросил Талецки и заработал своей догадкой поощрительный, однако же полный презрения взгляд официанта.

– Отлично сказано, господин Талецки, что же это будет? – сказал официант и достал свой блокнотик и карандаш.

Оказавшись в положении конспектируемого, Талецки занервничал. Будучи журналистом, он прекрасно знал, сколь разнятся истинная истина, записанная истина и истина напечатанная, а в данном случае – поданная к столу истина. Может, этот жестокий жизненный урок заставит его привнести в свою работу толику человеколюбия. Но это будет потом, а сейчас он, очевидно, незаметно и случайно уронил под стол вилку и полез за ней. Официант перевел свой пытливый взгляд на макушку Йозефика. Тот не сдержался и отбарабанил свою привычную формулу заказа, выработанную в скромной закусочной рядом с Университетом Лупри за годы учебы:

– Картофельное пюре, две котлеты, дежурный салат, если не испортился. И чай с сахаром, если есть. Не забудьте хлеб.

– Господин Тонхлейн, я вынужден сообщить, что данные блюда не подаются в нашем ресторане. Четыре улыбки Каввоча ко многому обязывают.

– Ой, шнурок развязался, – пискнул из-под стола журналист, и Йозефик понял, что его предали в самый трудный момент. Это было очень гадкое ощущение, от которого душа покрывается толстым панцирем, из которого торчат острые иглы, сочащиеся ядом человеконенавистничества. Одной из таких иголок он беззастенчиво ткнул официанта прямо в лицо. Естественно, это все происходило в метафорическом плане, на самом деле Йозефик прикрыл глаза и нараспев спросил у официанта, поигрывая ложкой для десертов:

– Грюшо, неужели вас заставляют морить клиентов голодом эти деспоты из комитета Каввоча?

Официант после первой же контратаки коварного клиента с удивлением понял, что теряет инициативу, и начал нервничать. Даже переступил с ноги на ногу, перед тем как ответить.

– Все не совсем так, господин Тонхлейн.

– Вир Тонхлейн, Грюшо, вир Тонхлейн. Неуважение к клиентам вам тоже комитет прививает?

На смуглом лице официанта выступила испарина. Блокнот и карандаш заметно задрожали.

– Нет, господин Тон… вир Тонхлейн.

– Значит, ваш хваленый шеф-повар со своими… кх…

– Khlebnije corki nie rasgrizies, – донеслось из-под стола.

– Ими самыми, – подхватил Йозефик, – не способен приготовить картофельное пюре и котлеты? Нарезать салат не может, а, Грюшо?

Карандаш и блокнот упали на пол, и в последней попытке сохранить лицо официант задвинул их ногой под стол. Талецки обрадовался, даже несмотря на свое подавленное настроение.

– Но у нас есть…

– Поведайте мне, Грюшо, вот какой мне интерес выслушивать, что у вас есть, если у вас нет того, что мне нужно? Я не хочу переходить на личности, но вы еще ни разу не сказали ничего, что имело бы прочную логическую основу. Потом пересдади… – Можно было понять, что унижать людей Йозефик учился у лучших профессоров Университета Лупри, но в конце он чуть было не выдал свои источники вдохновения. – Potome peresdadi maulup.Так, кажется, называется сложившаяся у нас ситуация. В узких, хо-хо, кругах.

– Я позову метрдотеля, господин вир Тонхлейн, – промямлил истекающий потом официант и ретировался, налетев на соседний стол.

– Восхищает, по-настоящему восхищает. Если бы не эта вилка и шнурки, я бы поступил так же на вашем месте, – начал хорохориться Талецки, еще даже не утвердившись толком на стуле. – Смотрите, я вот блокнот нашел и карандаш. Ваши, так сказать, трофеи. – Он выложил трофеи на стол.

– Хампфри, вы в мокасинах. На них нет шнурков.

Талецки побледнел от ужаса. Неудержимое воображение журналиста уже обрисовало ему в ярких красках подробности его оперативной ликвидации. Йозефик, по-прежнему поигрывая десертной ложечкой, лишь подливал масла в пожар.

– О боги! Прошу вас, только не ложкой, только не ложкой… – запричитал он. По его щекам потекли слезы. Нижняя губа по-детски задрожала.

– Успокойтесь, Хампфри, что с вами?

– Я не успокоюсь, не успокоюсь! Я знаю, как вы работаете. Сначала я успокоюсь, а потом, потом… Потом вы меня навсегда успокоите. – Журналист был тверд в своем помешательстве. – О боги, боги, боги, боги…

Йозефик сложил руки на груди и опустил голову. Непринужденная и безобидная авантюра с бесплатным обедом превратилось в какое-то эпическое чудовище, ломающее людям жизни. «Вот тебе и игра в совпадения, – подумал Йозефик. – Сейчас этот дурень еще и на колени встанет. Ну вот. Как в воду глядел».

Талецки на коленях подполз к Йозефику. Он жарко молил о чем-то, заливаясь мутными слезами и не контролируя свое слюноотделение. Он задрожал как осиновый лист. Из его карманов вывалилась горсть визиток и конверт с деньгами. Единственное, что мог сделать вир Тонхлейн в такой неловкой ситуации, так это притвориться непричастным к ней. Он отвернулся от становящегося все более и более мокрым журналиста и сосредоточил все свое внимание на столовых приборах, бо́льшая часть которых ему казалась бесполезной. Талецки от этого пришел в ужас.

– Молю, молю вас, господи-и-и-и-ин Тонхле-е-е-е-ейн! Дайте мне уйти! – взвыл журналист и попытался облобызать десницу Йозефика.

Вир Тонхлейну удалось вырвать руку прямо из-под носа у Талецки. Очень редкий случай, когда что-то вырывают из-под носа в прямом смысле.

– Вы можете идти. Вас никто не держит, – выдал еще один профессорский перл Йозефик.

Хампфри Талецки существовал в каком-то одному ему известном мире, который не имел ничего общего с реальностью, что ничуть не мешало его работе журналиста. Но сейчас его богатое воображение и буйная фантазия вышли из-под контроля. Он перешагнул тонкую черту, отделяющую романтика от душевнобольного. Журналист вскочил с колен и заорал в лицо Йозефику, брызжа слюной:

– Чего-о-о-о-о-о??? Чего-о-о-о-о-о-о тебе нужно, Тонхле-е-е-е-е-ейн??? – Лицо его перекосила гримаса зашкаливающей ненависти. – Тонхле-е-е-ейн??? Чего тебе от меня нужно? Забирай все, на! На! – Журналист скинул пиджак на стол и начал лихорадочно стягивать брюки. – Подавись!!! И вы все подавитесь!!! – Брюки улетели в зал второго этажа.

В ресторане установилась тишина.

Талецки безумно засмеялся и вскочил на стол. Потом попытался порвать на груди рубашку, но силы его писчих рук было недостаточно. Издав еще один победный клич, он перепрыгнул на соседний стол, оскользнулся в чьем-то фрикасе и улетел через перила на второй этаж вслед за брюками.

– Будь ты проклят, Тонх!.. – заорал увлекаемый безразличной силой тяжести журналист, но был прерван влажным шлепком, возвестившим о его прибытии в пункт назначения. Йозефик был так поражен, что даже не встал из-за стола посмотреть на ворочающегося на блюде с жареным лососем Талецки. Журналист был списан со счетов.

«Фрикасе! Я хочу фрикасе. Подумать только, как аппетитно выглядит, – неожиданно спокойно подумал Йозефик. – И немного вина, а то столько нервов от этих ресторанов. Пф!»

Как-то сам по себе конверт с деньгами Талецки оказался в руках у Йозефика. Он не имел богатого опыта в пересчитывании денег, а потому наверняка ошибся. Но порядок доставшейся ему в качестве компенсации за испорченный обед суммы радовал. Вытерпев не очень-то продолжительную истерику, он покрыл все расходы на поездку. Он выпотрошил конверт и отправил его содержимое во внутренний карман пиджака к своим накоплениям. Сочная пачка купюр приятно давила на сердце.

В ожидании прихода метрдотеля Йозефик решил еще раз изучить меню. Особых успехов в этом деле он не достиг. Через минуту он уже был готов признать, что даже не понимает, где в этом меню напитки, где горячее, а где горячие напитки. Все это время со второго этажа доносились возмущенные голоса и какие-то суетливые звуки. Снедаемый скукой, молодой человек прошелся до перил и глянул вниз. Как раз в этот момент двое сотрудников санчасти грузили Талецки на носилки прямо на подносе. Талецки яростно хрипел и душил лосося. Окружающие изо всех сил следовали этикету, стремясь то ли спасти честь Талецки, то ли не замарать свою. Участие в таком фарсе могло очень навредить репутации, поэтому никто и не участвовал. Когда Талецки накрыли скатертью и понесли в сторону кухонной двери, Йозефик прощально поднял руку и ехидно крикнул:

– Добрый путь, Хампфри!

– Будь ты проклят, Тонхлейн! – зарычал в ответ журналист и еще сильнее сжал лосося.

Сердце Йозефика наполнила особая радость. Такое чувство он испытывал в интернате, когда во время какой-нибудь игры удавалось слегка покалечить противника, не нарушив при этом правила.

Молодой человек вернулся на свое место, чтобы забрать шляпу, заметив по пути, что дама за столиком, на котором недавно отплясывал Талецки, мелко дрожа, ест растоптанное фрикасе. Ее спутник, поджав губы, изо всех сил смотрел на нее ободряюще. Похоже, дама была из столь хорошей и уважаемой семьи, что не имела права даже заметить какой-нибудь скандал. У Йозефика пропало всякое желание питаться в одном помещении с такими людьми. Он представил, какие ужасы, должно быть, творятся в ресторанах, отмеченных пятью улыбками Каввоча, и пообещал себе всю оставшуюся жизнь трапезничать только в придорожных забегаловках, ну максимум в семейных ресторанчиках. Хотя семейные ресторанчики – опасное место. Почти в каждом есть подвал, в котором томятся шокирующие секреты.

Голодный, но лишенный аппетита, Йозефик после некоторых раздумий решил покинуть ресторан. Тем более со стороны лестницы к нему с воинственным видом протискивался метрдотель. Из-за его пухлого плеча, набравшись храбрости, выглядывал Грюшо.

– Господа, не нужно спешки, я уже ухожу! – крикнул с наглой усмешкой Йозефик. – Господин Талецки просил передать, что в восторге от вашего лосося!

– Господин вир Тонхлейн, господин вир Тонхлейн! – с непонятной тоской воззвал Грюшо. Природа этой тоски так и осталась непонятна Йозефику, который выскользнул из ресторана в диванный зал для курильщиков.

Густые клубы дыма обволокли молодого человека. Звуки ресторана стали далекими и нереальными. Ничего невозможно было разглядеть, лишь несколько нечетких клубящихся силуэтов и несколько тусклых пятен света – все остальное скрадывал душистый сигарный кисель. Йозефик мелкими шажками начал двигаться к одному из светлых пятен, как бы невзначай вытянув вперед руку. Уж очень не хотелось налететь на какой-нибудь предмет мебели и стать предметом для тщательно скрываемых насмешек.

Один из темных силуэтов стал стремительно приближаться к Йозефику. Он гнал перед собой волну дыма, в которой всплывали и тонули безобразные фигуры отвратительных неизвестных созданий. Сокращая расстояние, скрытая дымом фигура увеличивалась в размерах и вскоре уже была на две головы выше Йозефика. Она проскользнула порывом холодного воздуха и горького мускусного аромата явно не табачного происхождения. Волна, поднятая этой тенью, медленно разбилась об Йозефика. Ему показалось, что неведомые животные, отвратительные и злые, бесконечно погибая и возрождаясь в дымном прибое, пытались карабкаться по его пиджаку. Их взгляды стали вполне ощутимыми, даже слишком реальными. И хищными. Инстинктивно прикрыв горло рукой, Йозефик ускорил шаг, но странные дымные фигуры не отстали от него. Последняя из них продолжала цепляться за платок в его нагрудном кармане, даже когда молодой человек зашел в туалетную комнату и закрыл за собой дверь. Дымчатая тварь слабела, таяла и оплывала, как восковая фигурка в печи, но продолжала отчаянно карабкаться вверх. Йозефик испуганно стряхнул ее рукой и удивился ее материальности. Тварь развеялась, оставив лишь легкий мускусное послевкусие в воздухе.

«Вот дела, похоже, кто-то не только табаком балуется, – подумал Йозефик. – Жуть какая». Тут он понял, что этот высокий силуэт определенно мог принадлежать только одному человеку. Тому странному типу, встреченному им на перроне. Сердце на догадку среагировало нервно. Йозефик подошел к раковине и тщательно умылся холодной водой. Потом внимательно посмотрел в зеркало. Под пиджаком по его жилетке снизу вверх ползли единой массой сотни дымчатых тварей, подобных той, от которой он только что так легко избавился. Он чувствовал их вес, он чувствовал, как они цепляются за его одежду, и чувствовал холод их ненавидящих взглядов. В ужасе Йозефик скинул пиджак и начал забавно махать руками, будто отбиваясь от пчелиного роя. Несмотря на внушаемый ими ужас, дымчатые твари особой физической подготовкой не отличались и были развеяны в дым без особых затруднений. Но свое дело они сделали. Так напуган Йозефик не был, пожалуй, никогда в жизни.

– Что за дьявольщина? – бормотал он, вновь и вновь плеская в лицо холодной водой и вглядываясь в свое отражение в зеркале. – Что это за такое? Во что это меня втянули-то? А? А? А?

Йозефик надел пиджак и зашагал по туалетной комнате, ворочая мыслями, которые то судорожно цеплялись за разум, то, наоборот, куда-то улепетывали при попытке их подумать.

«Жил-жил, не тужил, и тут на тебе! Получите и распишитесь! – почтовая аналогия подстегнула мыслительный процесс Йозефика. – Вот оно! Это все дядюшкино письмо. Нет, это все дядюшкина смерть! Смерть? Как там было? Дорогой Йозефик, я умер… так-так-так… Третий день лета – похороны. Он знал, когда умрет. Откуда он знал, когда умрет? Современная медицина может гарантировать смерть только плюс-минус неделя. А он знал. А как он мог знать? А так, что знал! Знал, что его хотели убить, и он написал письмо. Кто хотел? А кто меня хотел убить? Вот дела! – разнервничавшийся Йозефик влетел в одну из кабинок и уселся в позу мыслителя. – Вот дела! Меня тоже… того… хотят. А вот пса! Пса им на палке! Я вир Тонхлейн! Вир Тонхлейн! Я им… того!»

Громко хлопнула дверь туалетной комнаты, и раздались чьи-то шаги. Маленькие семенящие шажочки. Йозефик, не бросая вольных мыслей, почему-то уселся на своем хладном троне, скрестив ноги и упершись руками в колени. Несмотря на то что он был полностью поглощен жарким внутренним монологом и анализом сложившейся ситуации, от реальности все же не отмахнулся и внимательно прислушивался к таинственному посетителю, в первую очередь для того, чтобы самому не издать лишнего звука. Посещение общественного туалета – это бой двух подводных лодок. Необходимо сохранять акустическую маскировку и отстреляться, не выдав себя противнику[6]. Таинственный посетитель не был осведомлен о правилах игры. Его семенящие шажки перешли в быстрый топоток, прерываемый только хлопаньем дверей кабинок. Хлопки приближались к временному укрытию Йозефика, и ему стало не по себе.

Дверь виртонхлейновского укрытия распахнулась, чем привела его в замешательство. Перед ним стоял спутник необъятной дамы, столь ловко оскорбленной Йозефиком. Маленький человечек трясся от смеси гнева и нерешительности. С его намертво сжатых маленьких кулачков срывались капли мутного пота. Привстав на цыпочки, чтобы выровнять разницу в положении, он прокричал, как актер заштатного театра в трагической постановке:

– Ага! Вот и вы, подлец!

– Уважаемый, вы, должно быть… того… совсем. Какое право вы имеете нарушать мое уединение? – возмутился Йозефик. – Между прочим, это неэтично.

– Не вам судить об этике, негодяй. Как вы смели угрожать даме? – В глазах мужичонки заискрилось бешенство.

– Поверьте, и в мыслях не было. Я вообще никакой дамы не заметил, – съязвил Йозефик, и, похоже, напрасно.

В потной ладошке заступника оскорбленных министерских жен тускло блеснул маленький револьвер. Его дуло выписывало замысловатые траектории, ни одна из которых, впрочем, не давала повода усомниться в том, что мишенью является вир Тонхлейн. Йозефику впервые в жизни угрожали оружием, может, поэтому он сразу не оценил серьезности сложившейся ситуации. Появилось ощущение, что такая нелепость не может происходить с нормальными людьми. Ну кто может додуматься в другом человеке дырки дырявить, да еще когда тот сидит в такой нелепой позе? Подобную чепуху молодой человек отказался воспринимать за нечто заслуживающее внимания.

– Сейчас вы примете вот эти таблетки, – процедил сквозь зубы мужичонка. – И я буду считать инцидент исчерпанным.

Он протянул Йозефику пузырек с красными пилюлями, на этикетке которого красовался череп с перекрещенными костями и надпись: «Хранить в недоступном для детей месте».

– Это, случаем, не те конфетки, от которых стало дурно законному мужу вашей дамы? – с подозрением спросил Йозефик и неожиданно разозлился: – Ты что, обалдел совсем? Ты как смеешь мне угрожать? Я этого так не оставлю! Я до министра дойду!

Его оппонент опешил и опустил револьвер. Глядя по сторонам, он пытался найти какой-то достойный ответ.

– Что, думаешь, на потолке написано, а? – ядовито осведомился Йозефик и просто забрал у стыдливо понурившегося мужичонки револьвер и пилюли. – В плохую компанию ты попал, милейший. Если бы это были мои проблемы, я бы держался от них подальше, – поучительно сказал он, покидая свой хладный трон.

– Я не хотел, честное слово. Это все она. Роковая женщина, невозможно устоять. Невозможно.

Йозефик посмотрел сверху вниз на морально поверженного соперника. Неожиданно для самого себя он понял, что проявление кем-либо слабости не вызывает у него ничего, кроме презрения и желания и вовсе раздавить страдальца. Он даже тряхнул головой, чтобы прогнать злые мысли. Вир Тонхлейн никогда не думал, что способен на жестокость, а потому списал все на чувство голода. Это отвратительное плотское чувство ему уже порядком надоело. Больше всего, конечно, угнетала регулярность, с которой оно о себе напоминало.

«Надо скорее отправляться на фуршет в машинное, раз уж Вил пригласил, – подумал Йозефик. – Рестораны – это не мое явно. Наверняка там, внизу, у нормальных людей есть нормальная еда. Это ж надо додуматься, доедать фрикасе, в котором этот чудак Талецки плясал. Он же этими ботинками до этого по перрону ходил. Вот гадость».

Йозефик и не заметил, что обуявшей его задумчивостью пытался воспользоваться, как выяснилось, не до конца сломленный мужичонка. Он робко, как воспитанная собака за колбасой, тянулся к револьверу и пилюлям, преданно заглядывая в глаза вир Тонхлейну.

– Кхм-кхм.

– Извините, я больше не буду.

– Посидите здесь, подумайте о своем поведении, сударь, – строго сказал Йозефик и затолкнул мужичка в кабинку. – Вам это пойдет на пользу, – добавил он и захлопнул дверь.

– Это не я, это все она. Она роковая женщина… – Неожиданно голос из кабинки перешел в рыдания. Неудавшийся защитник поруганной чести рыдал профессионально, но с душой, а специфичность обстановки лишь способствовала улучшению акустики.

Слушать в туалете рыдания Йозефику показалось странным, тем более это был не женский туалет. Благодаря книгам и лентам синематографа он был уверен, что представители более истеричной половины человечества посещают туалетные комнаты исключительно для того, чтобы излить в слезах и завываниях свои муки неразделенной любви или боли предательства. Надо было возвращаться в каюту, и он пошел к двери, но вовремя вспомнил про свою добычу. Не стоило расхаживать по поезду с ядом и револьвером наперевес. Хотя такую малютку наперевес ухватить было проблематично. Ядовитые пилюли Йозефик без всяких колебаний выкинул в мусорное ведро, а вот с револьвером расставаться не хотелось. Детские воспоминания об играх в войнушку с деревянными палками, изображающими убербронебойные гранат-пулеметы, не позволяли почти взрослому мужчине добровольно избавиться от такой замечательной игрушки. Он сунул револьвер в карман брюк и окунулся в дымовую завесу диванного зала.

В сигарной атмосфере Йозефик просто не мог добраться до двери, ведущей в ресторан. Все законы Вселенского Равновесия, а в простонародье – подлости работали против него, и весьма успешно. Да и его только что потрепанный стрессом разум тоже решил поразвлечься. По-другому объяснить ту настойчивость, с которой вир Тонхлейн протискивался в узенькую дверцу, при этом отчетливо помня, что в ресторан ведут двустворчатые ворота, объяснить нельзя.

Он оказался на узкой винтовой лестнице, двигаться по которой мог только бочком. Слишком яркое освещение, да еще со склонностью к подозрительному мерцанию, действовало раздражающе. Кроме освещения, что-то еще действовало на нервы. Йозефик не сразу понял, что это характерный стук колес поезда и еще какие-то машинные звуки. За недолгую поездку с полным сервисом он успел привыкнуть к полной звукоизоляции и прочему комфорту.

Йозефик начал осторожно спускаться по узким высоким ступенькам, которые отзывались низким стальным гудением. С каждой ступенью воздух становился все жарче и влажнее, на металлических стенах появились капли конденсата. В нос нагло лезли запахи кухни. Вскоре показалась чуть приоткрытая дверца, ничуть не шире той, через которую Йозефик проник на лестницу. Поддавшись любопытству, молодой человек, стараясь поменьше грохотать по ступеням, подкрался к узкой щели, будто специально оставленной для любителей совать нос не в свое дело.

За дверью царил четко организованный хаос, свойственный кухням больших ресторанов. Множество людей, невероятно мешая друг другу, совершали малопонятные постороннему человеку манипуляции с ножами, кастрюлями, сковородами, венчиками, пестиками и даже едой. Если повар, готовящий изысканное блюдо, вызывает искреннее восхищение, то конвейерная сборка сотен заказов одновременно ничего, кроме мигрени, у наблюдателя вызвать не может. Йозефик быстро поморгал, чтобы глаза отдохнули, и уже собирался идти дальше, когда внезапно из его поля зрения исчез загораживавший широкий обзор поваренок, заспешивший куда-то с дымящейся кастрюлей, а за ним вдруг открылось отвратительное зрелище.

Толстый метрдотель без пиджака и с закатанными рукавами рубашки, из-под воротничка которой торчали вялые кончики галстука-бабочки, быстро докуривал сигарету. Ему что-то говорил человек в помятом костюме, раскачивающийся с пятки на носок. Полы его расстегнутого пиджака были откинуты назад засунутыми в карманы руками. На поясе блестел прицепленный значок с замысловатой эмблемой и надписью «Комитет имени самого Каввоча». Метрдотель дослушал продолжительную тираду и затушил сигарету в соусник. Он махнул рукой, и из клубов пара выскользнул крюк для транспортировки туш, к которому за руки был привязан Грюшо. По щекам официанта лились слезы, он причитал и молил богов – покровителей официантов о спасении.

Человек со значком кивнул, и метрдотель замахнулся невесть откуда взявшейся плетью. В парах готовящихся яств она влажно блестела и казалась пучком змей. Метрдотель глубоко вдохнул и нанес первый удар. Грюшо заорал и задергался, рубашка на его спине превратилась в багровые лохмотья, а человек Каввоча загнул один палец.

Для Йозефика время потекло как слишком густой кисель. Он даже представить не мог, каково же было Грюшо. Когда человек из комитета загнул четвертый палец, на кафельном полу под официантом растекалась клюквенная лужа. Метрдотель вытирал руки полотенцем и старался не смотреть на вздрагивающее тело.

Йозефик сбросил оцепенение и быстро побежал вниз по лестнице, ничего не видя и не слыша.

«Никаких ресторанов! Никогда и никаких! В гробу я видал это фрикасе, если за него людей калечат! Все, дальше придорожных забегаловок – никуда! Там поваренку, если он даже в суп сапог уронит, максимум подзатыльник светит, а тут на ровном месте… А люди вообще знают об этом? Должны! – Йозефика всего трясло. – Надо, чтобы все знали! Это же что такое, в наше-то время? Нет! Нет! Нет! Нужен Талецки, пусть и баран, но сойдет! Да им место на каторге. И тем, кто жрет все это. Звери какие-то».

В конце лестницы он налетел на железную дверь, усеянную крупными заклепками. Она была настойчива в своем нежелании открываться. Непредвиденное препятствие заставило Йозефика обратить внимание на что-то за пределами его души, переполненной терзаниями. Виртонхлейновское сердце так усердно работало и гнало кровь по его жилам, что в ушах ясно слышалась отбиваемая им чечетка. Так же он услышал отзвуки чьих-то шагов. Кто-то быстро спускался по лестнице.

Сперва Йозефик подумал затаиться, но идея была нежизнеспособна. Прятаться на узкой лестнице было негде. Надо было принять бой. Эта мысль не вызвала никаких возражений у здравого смысла. Где он, здравый смысл, в этот момент пребывал, одним богам известно. Йозефик полез в карман за револьвером. Опасная игрушка в руки не давалась и, проявив свой скверный характер, зацепилась мушкой за край кармана. Нервничая, вир Тонхлейн особой деликатности в решении этой проблемы не проявил и чуть не порвал себе штаны. Тут незнакомец наконец настиг его.

– Йози, ради каких богов ты тут оказался?

– Вил? Ты ли это, мой друг? – слабым голосом спросил Йозефик и почувствовал, что у него начинают дрожать губы.

– Что с тобой такое, Йози? – подозрительно глядя на револьвер в руке Йозефика, спросил Вил. – И что это за игрушка у тебя такая?

Йозефика захлестнула волна счастья и облегчения, в носу приятно защипало, и, кажется, он даже обронил одну крупную слезу, впрочем, не замеченную Вилом, так что виртонхлейновская репутация не пострадала.

– Это зажигалка, тут так темно, не могу ручку разглядеть, – беззастенчиво соврал Йозефик, щурясь от слепящего света ламп.

– Понятно все с тобой. Небось дряни какой-то в ресторане наелся. Отвечай, жрал?

– Ты меня за кого принимаешь? – возмутился Йозефик. – Ты хоть знаешь, что они с людьми делают? – Голос его сорвался и дал петуха. – Плетьми хлещут. Клац-клац!

Для наглядности молодой человек помахал у себя перед лицом расслабленной кистью.

– Ну и что? Тебе-то какая разница?

– Такая, что я не желаю участвовать в этом! Это… это… зверство!

– Ты бы это, Йози, убрал свою, коли настаиваешь, зажигалку, пока не продырявил кого.

– Это подарок, все нормально, – отмахнулся Йозефик, но револьвер в карман убрал. Руки его оказались пустыми, и теперь он не мог их никуда деть, сразу же и разговор стало поддерживать трудно.

– Ты… это…

– А? – откликнулся Вил, которому тоже почему-то стало скучно и неловко.

– Ну, пожрать… это…

– А! Давай-давай! Пошли к столу. Я как раз собирался за тобой идти, а ты вот он тут. Ты только голову береги.

Вил с трудом протиснулся мимо Йозефика к двери и нажал на одну из заклепок. Дверь скользнула в сторону, и из-за нее прямо им на головы упал столб сухого теплого воздуха.

– Давай залезай скорее, нечего туда эту дрянь кухонную запускать, а то по шея́м получим.

Они оказались в одном большом помещении, протянувшемся во всю длину вагона. Оно было заполнено огромным количеством механизмов, большей частью, конечно, мерно рокочущими двигателями. Сложное переплетение шкивов, шестерен и валов передавало усилия двигателей к множеству приспособлений на пассажирских палубах. Остатки свободного пространства были забиты разнокалиберными трубами, ощетинившимися манометрами и вентилями, коих было такое множество, что сразу закрадывалась мысль об их чисто декоративной функции. Освещать машинный уровень было доверено нескольким чахлым лампочкам, замазанным красной краской. От такого освещения Йозефику показалось, что он находится в чреве огромного чудовища.

– Голову береги, – вновь проинструктировал Вил и повел Йозефика через машинные джунгли. – Тут обычно никого нет. Кому охота сидеть в этом грохоте? В этом вагоне только эти, с кухни, могут находиться. Сейчас в наш вагон пройдем – там потише.

Йозефику вновь пришлось пройти по стеклянному мостику над мелькающими шпалами, и он оказался на машинной палубе родного третьего вагона. Здесь и правда было не в пример тише, чище и светлее. Механизмов было меньше, и они были скрыты отполированными металлическими кожухами, трубы дисциплинированными макаронинами тянулись под потолком, а в самом центре зала стоял длинный стол, вдоль которого выстроились круглые табуретки, сделанные из вентилей и манометров. Каждая заклепка на каждой детали сияла, подобно звезде.

– Похоже, мы рано, – почему-то огорченно сказал Вил.

– А что такое-то?

– Ну, могли бы прийти и пожрать, да. А теперь придется помогать на стол накрывать.

Позади товарищей раздался тихий шелест, это сдвинулся в сторону кусок металлической стены, ничем не отличающийся от других, и из крывшейся за ней темноты вылез огромный человек в мешковатом комбинезоне и каске, с фонариком на голове. Он был чумаз, как работник мазутной шахты.

– Ах вот оно что, крыса ты ливрейная, – пробасил он. – К нему как к человеку, а ты!

– Господин Глауз, это ж я для проформы смекалкой блеснуть решил. Перед старым другом покуражиться. Йози, знакомься, это господин Глауз, старший механик третьего вагона. Человек-шестеренка, без него эта махина с места не сдвинется.

Механик расстегнул комбинезон и скорее не вылез, а вышел из него. Под первым комбинезоном оказался второй, не в пример чище и меньше. Затем механик вытер лицо и руки тряпочкой, которую достал из-под каски. Он посмотрел на свое отражение в стене, послюнил палец и потер щеку. После процедур огромное мазутное чудище превратилось в человека, по виду напоминавшего старый дуб, только лысый. Мускулы бугрились даже на его мозолистых пальцах, а канаты жил должны были бы гудеть на ветру.

– Пабси я, а ты так и есть Йози или еще что добавить можешь?

– Йозефик вир Тонхлейн, рад познакомиться, господин Глауз.

Йозефик с опаской протянул руку механику. Тот только улыбнулся, наверное, чтобы похвастать парочкой стальных зубов, и пожал руку молодого человека. Ладонь у механика была теплая и шершавая.

– Я Пабси, ты Йози, усвоил? А иначе топай в ресторан жевать рыбьи яйца и пить крюшон. Ну, раз уж мы все здесь собрались, айда накрывать на стол! Вил, зови остальных.

Вил пошел вдоль стен, постукивая по ним. Почти сразу или с некоторой задержкой открывались до того незаметные дверцы или люки, и из них вылезали измазанные мазутом комбинезоны в касках. Машинный зал заполонили копошащиеся люди на разных стадиях переодевания и умывания. Они так усердно суетились, что их кажущееся количество в несколько раз превысило реальное. Через пару минут возня закончилась. Двенадцать механиков уставились на господина Глауза, вежливо зевая и почесываясь.

– Парни, у нас гость. Давайте жрать.

Парней дважды просить не пришлось. На стол вывалились груды продуктов, сверкнули ножи, сковороды и кастрюли. Мозолистые руки осторожно размахивали огромными тесаками, шинкуя салаты, чистя картошку и рубя мясо. Йозефику показалось, что после такого варварского налета на столе останется бурое пюре, годное только отчаявшимся детям или грудным старикам, а может, и наоборот. Но когда механики схлынули, стол был чист. На нем стояли три миски с салатом и было разложено пятнадцать приборов. Даже салфеточки прилагались.

– Салат, как чудесно! – деланно обрадовался Йозефик, мучаясь догадками, куда делось мясо и картофель.

– Да не скули ты, сейчас все будет, – толкнул его в плечо Вил.

Два механика сняли кожух с одного из двигателей. От агрегата пахнуло сухим жаром. Незамедлительно на него были поставлены кастрюли и сковороды, почти сразу начавшие издавать головокружительные ароматы, бульканье и шкворчанье. Через десять минут посуда была снята с импровизированной плиты, на которую вернулся блестящий кожух. В машинном зале вновь стало тихо и прохладно. Йозефик посмотрел на стол. Котлеты, жареный картофель, даже салат и нормальный человеческий хлеб, без всяких там зерновых потрошков, – все было так прекрасно, так желанно. Он судорожно сглотнул. Экипаж явно был доволен впечатлением, произведенным на гостя.

– Судари мои, давайте жрать! – дал отмашку Глауз.

Дважды приглашать никого не пришлось. В момент все расселись за столом и навалились на все сразу. Йозефик только и успел что сбросить пиджак и шляпу. В нем проснулись инстинкты, привитые жизнью в интернате. Лопал он без тени стеснения и признаков насыщения, умудрился даже поучаствовать в драке на вилках за особо крупную котлету. Во время еды никто не разговаривал. Глупо трепаться, когда у тебя из-под носа уводят лучшие куски. Прием пищи закончился так же стремительно, как и начался, пулеметной очередью ударили вилки в тарелки. Только Йозефик немного запоздал. Он победил в дуэли и дожевывал последнюю котлету с особым тщанием. Посуду со стола быстро собрали и с плеском бросили в какой-то люк в полу. Ее место на столе заняли тазы со льдом, из которого торчали запотевшие пивные бутылки.

– Приятного аппетита желать уже поздно, так что будем здоровы! – сказал Глауз и свернул шею бутылке. – Так-то служить можно. Верно я говорю, железняки?

В ответ раздался одобрительное бормотание довольных и объевшихся механиков, быстро потонувшее в характерном шипении и бульканье. Йозефик и тут стесняться не стал. Пиво было таким ледяным, что даже во лбу потяжелело и заныло, но вместе с ощущением зашкаливающей сытости это было даже приятно. Все тело обуяла лютая лень, а разум приготовился деградировать в состоянии полного покоя. Йозефик почти заснул, когда до него донесся голос господина Глауза:

– Йози, как тебе наша кормежка? Не хочешь к нам на борт?

– Если только жрать и пиво цедить, то, конечно, хочу. Но сдается мне, Пабси, что есть здесь подвох!

– Ха-ха! Да, верно, служба наша… тяжела.

За столом все закивали и с тоской посмотрели на двери и люки, за которыми крылись их рабочие места. Унылое настроение, однако, не задержалось за столом. Народ тут собрался простой и вовсе не собирался тратить свое обеденное время на размышления о своем времени, потраченном на добывание обеда.

– Наш дорогой ливрейный крысеныш сообщил мне, что ты хочешь посмотреть локомотив. – Глауз глянул на Йозефика, залпом приговорил еще одну бутылку и атлетично рыгнул. – Это уж не в моей компетенции сегодня, а так бы показал.

– Это из-за темных людей? Солей и всякого такого? – спросил Йозефик, гипнотизируя свою бутылку.

– Ты откуда знаешь про такие вещи? – сердито спросил старший механик. Многие железняки уставились на Йозефика подозрительно.

– Мне друг один рассказывал недавно.

– Уж не наш ли общий дружок тебе это рассказывал? – елейным голосом спросил Глауз, закатывая рукава и поглядывая на Вила.

Йозефик смотрел, как огромный старший механик приближается к Вилу, голова которого втянулась в плечи по самые уши и ушла бы еще глубже, если бы эти самые уши не мешали. Вир Тонхлейн не сразу понял, что его другу сейчас зададут трепку, но как только понял, вмешался безотлагательно:

– Пабси, Пабси, это не Вил мне рассказал. Это я дома наслушался. Знаешь, всякие истории страшные за кружечкой грога и все такое прочее… Да и при погрузке сегодня они никуда не прятались.

– Кто это такой общительный у тебя дома такие байки травит? – подозрительно прищурился Глауз.

– Да ты его не знаешь, Пабси. Его Смитти Шелк зовут. У него нога на бензиновом ходу, – отчитался Йозефик и с чистой совестью присосался к своей бутылке.

– Смитти Шелк? Так он не помер? Вот пес старый! – Старший механик радостно хлопнул себя по бедрам и пояснил вопросительно взглянувшим на него подчиненным: – Я еще салагой с ним на газолинах ходил. Этот Шелк самый большой неудачник, когда-либо ходивший под газолином!

– Как тесен мир, – подвел черту Йозефик. – А почему ты так взъерепенился, когда я темных упомянул?

– Потому что нечего тебе нос в такие дела совать!

– Какие такие?

– Темные.

– Ну, вы все прямо как по писаному говорите, – возмутился Йозефик. – Шелк вот тоже ничего толком не рассказал. Пришли, повыли, ушли – жуть как страшно.

– Не лезь в это, Йози, – сказал Глауз, и остальные механики поддержали его кивками. – Я сколько лет на поездах хожу, а и то каждый рейс с этими темными холодок пробирает. Всегда рядом с ними дрянь какая-то вьется. Держись подальше, коль не дурак.

– Вот уж и посмотрел локомотив. А, ладно, – Йозефик махнул рукой с видом пресытившегося жизнью человека, – не больно-то и хотелось. У вас тут куда интереснее и веселее. Что может быть лучше: горячая еда, холодное пиво?

– Как насчет крепкого сна? – с хитрой ухмылкой спросил Вил.

– О, это вообще волшебно бы было… – пробурчал Йозефик и задремал, опершись на стол.

– Вы глядите, железняки, какой парень смышленый. Мало того что больше всех сожрал, больше всех выпил, так еще и спать первым завалился! – поучительно подняв палец вверх, прошептал господин Глауз. – А вы что? Стоите глазами хлопаете. А ну все по местам! Чтобы до конца тихого часа никого не видел!

Железняки аккуратно затащили Йозефика на стол. Сунули ему под голову его же шляпу и накрыли пиджаком, как одеялом, затем залезли в свои пропитанные мазутом комбинезоны и разошлись по постам, чтобы самим славно выспаться.

Йозефик дрых так сосредоточенно, что его не разбудила даже странная дрожь, которая расползлась по всему составу: от локомотива до самого последнего вагона. Лишь когда к дрожи прибавился запах тлена, вир Тонхлейн возмущенно задергал ногой и попытался натянуть пиджак на голову. Это не помогло, и он постепенно выкарабкался из самых глубоких пучин сна и достиг мелководья дремы. Теперь запах стал так силен, что Йозефик, не открывая глаз, сердито перевернулся на другой бок. Точнее сказать, на другой бок он упал со стола. Он немедленно вскочил и завертел головой, старательно изображая, что не спит и знает, где находится. В себя он пришел быстро и почувствовал, что славно выспался.

«Что это за вонь? – подумал Йозефик, надевая пиджак и шляпу. – Что-то знакомое. Будто хлорка и еще что-то. Падаль с хлоркой. Соленая какая-то падаль. Вот оно, дорогой мой человек! Соли! Темные в локомотиве шалят. Интересно, эта вонь до пассажирских палуб идет? Если нет, то пойду сосну еще чуток. Рельсы тут, что ли, кривые, все так трясется».

Йозефик пошел к двери, на которой недвусмысленно было написано: «На пассажирские палубы». Тут одна из заклепок сорвалась с трубы и со свистом пролетела прямо у него перед носом. Ее примеру последовали товарки, и все пространство машинного зала заполнилось мелькающими заклепками, которые по нескольку раз рикошетили, прежде чем успокоиться.

– Вил! Пабси! Что происходит? – заорал Йозефик. Он отплясывал причудливый танец, пытаясь уклониться от свистящих вокруг заклепок. – Тут что-то сломалось! Кажется, это что-то – все! Тут все сломалось!

Он протанцевал до того куска стены, за которым, по его мнению, находился пост старшего механика, и постучал. Реакции никакой не последовало. Он пнул стену что было сил. Потайная дверь скользнула в сторону, и из-за нее выпала мумия в комбинезоне старшего механика, вслед за ней из отверстия в стене поползло нечто, более всего напоминающее жидкий огонь. Йозефик лишь слегка ощутил жар, исходящий от странного пламени, но какой-то инстинкт погнал молодого человека прочь. Он бежал по машинному залу, а двери постов открывались сами по себе, и из них вываливались сушеные мертвецы в комбинезонах и лилось жидкое пламя. Он добежал только до середины машинного зала, когда весь его пол уже покрывал стелющийся огонь и тела всех тринадцати железняков. Йозефик запрыгнул на стол и затравленно огляделся.

«Огонь и мертвецы! Остается надеяться, что я сплю, – подумал он, – Как это так их высушили лихо? Точно сплю!»

Шальная заклепка на излете ужалила его в щеку, и реальность происходящего нереального кошмара стала очевидна. Животный страх перед огнем, лишь чуть-чуть прикрытый достижениями цивилизации, овладел молодым человеком. Он закричал, изливая в одном звуке всю злость и обиду на мир, весь ужас перед лицом неминуемой смерти и еще что-то сокровенное. То ли от его животного вопля, то ли сама по себе лишенная заклепок труба обвалилась, и из нее хлынула грязная вода. Мутный поток оттеснил пламя на одну сторону вагона, но, похоже, успех был временным. Огонь вел себя возмутительно и неподобающе. Он залез на воду и начал разгораться с новой силой. Однако и одного мига, предоставленного судьбой, хватило испуганному животному в обличье Йозефика вир Тонхлейна, чтобы спастись. В несколько огромных прыжков Йозефик добежал до двери на лестницу. Он рванул ее на себя и, пока она еще только думала начать открываться, протиснулся в тонкую щель, как угорь, и сразу же захлопнул ее за собой.

С дребезжащим, как кофемолка, сердцем Йозефик лежал на узких высоких ступеньках и не моргая смотрел на дверь. Она меняла цвет, и от нее ощутимо повеяло жаром. Это вывело Йозефика из ступора, точнее, вновь вернуло его в адреналиновое безумие. Он рванулся вверх по ступеням на всех четырех конечностях, что было много удобнее в узком пространстве. При этом вверх смотреть было крайне неудобно, поэтому он следил за ногами. За ними был нужен глаз да глаз, так и норовили наступить мимо ступени. Внезапно он налетел на какое-то препятствие, и это препятствие сильно оттолкнуло его назад. Молодой человек проехал на животе несколько ступенек. И поднял взгляд.

Выше него на лестнице стоял таинственный высокий человек, уже ранее встреченный вир Тонхлейном на перроне и, может быть, в диванной комнате вагона-ресторана. Его поведение, ранее казавшееся недружелюбным, стало откровенно агрессивным. И даже очень. На это намекал странного вида зеленый нож с крюком на конце и множеством зубцов. Незнакомец неестественно быстро промелькнул на несколько ступенек вниз, сократив тем самым расстояние до минимального. Нож так же неуловимо мелькнул под потолком. Через мгновение или даже полмгновения Йозефик должен был лишиться головы и, если от нее есть хоть какой-то толк, жизни.

Полмгновения в состоянии адреналинового безумия – это все равно что время ожидания автобуса в час пик. Йозефик успел удивиться причудливости ножа незнакомца, поведению незнакомца и желанию незнакомца убить его. А еще он успел вытащить из кармана револьвер и прицелиться.

– Раз-два-три-четыре-пять, – под усиленные эхом хлопки револьвера скороговоркой прокричал Йозефик. – Прекрати меня пугать! Шесть-семь-восемь! – уже с некоторым удивлением продолжал он. – С каких это пор столько патронов носим?

Незнакомец задергался и издал странный писк. Он стал оседать вдоль стены, но нож не бросил и, кажется, издыхать тоже не собирался. Йозефик же не собирался терять времени или извиняться. Он вскочил на ноги, поднялся по лестнице до корчащегося незнакомца и хорошенько пнул его каблуком прямо в лоб. И заорал от ужаса.

От удара Йозефика с незнакомца слетела шляпа. И маска, которая под ней была надета, треснула по швам. Из дыры в дешевой крашеной резине показался большой фасетчатый глаз и сломанный усик. Йозефика передернуло от отвращения. Никакого желания снимать маску полностью и любоваться тварью под ней у него не было. И притрагиваться было страшно, даже смотреть на нее было страшно. Он с брезгливо отбросил револьвер и попытался вытереть ботинок о ступеньку.

Что-то взорвалось на машинном уровне, и вагон сильно тряхнуло. Снизу стал подниматься густой дым. Йозефик вспомнил про Йойка. С одной стороны, этот не по размеру злобный рассадник блох мог постоять за себя сам, но с другой стороны, что он смог бы сделать против горящего вагона да еще сидя запертым в чемодане из кожи не священных шаунских крокодилов?

– Я иду, Йойк! Держись, друг! – приняв героическую позу, крикнул Йозефик и снова на четвереньках побежал вверх по лестнице.

Возле двери второго этажа ему преградил путь офицер-железняк. Из-за двери слышались панические крики пассажиров, звон обваливающихся люстр и треск дерева. Офицер отстрелял из револьвера весь барабан и прокричал в коридор, вставляя новые патроны:

– Уважаемые пассажиры, сохраняйте спокойствие! Честное слово, как обезьяны себя ведете!

Вновь подивившись безумству мира, Йозефик воспользовался своим приземленным способом передвижения, подкрался к офицеру и, когда тот уже вновь поднимал револьвер, изо всех сил дернул его за ноги. Офицерская голова гулко ударилась о ступени, но сознания он не потерял, лишь немного опешил. Йозефик же развил успех. Он переполз через офицера выше по лестнице и зубами вцепился тому в руку.

– Пассажир, успокойтесь. Патронов на всех хватит! – заверил вир Тонхлейна офицер, за что был удостоен бешеного взгляда.

Йозефик все же выгрыз револьвер из руки офицера и побежал наверх, размахивая новой игрушкой и крича, как разъяренный лев:

– Держись, Йойк, я уже близко!!! Папочка идет!!!

Из-за своих воплей он не услышал предсмертного крика офицера, хруста огромных жвал и стука, с которым офицерская голова катится вниз по ступеням. Какая-то тварь в старомодном пальто и рваной маске из карнавального магазина на фасетчатом глазу гналась за своей добычей.

Йозефик поднялся на третий этаж и побежал по коридору. С потолка шел хрустальный дождь из крошечных люстр, что было красиво. На полу же кувыркались пассажиры в каком-то исступленном желании друг друга поубивать. Была уже видна дверь его каюты, к счастью, закрытая, значит, никакой обезумевший адвокат или банкир не откусил голову его милому беззащитному грызуну-убийце. И тут в коридор вышла она.

Огромная необъятная туша с намотанной на шею дохлой лисой и размазанной по щекам кусковой помадой. Министерская жена высилась своей многослойной тушей с прожилками над остальными пассажирами, которые, по-прежнему продолжая душить, кусать и царапать друг друга, все же попытались убраться от нее подальше. Падающий с потолка хрусталик неожиданно изменил траекторию и прилип к ее орбите.

– Тонхлейн! – заорала она, и по коридору пошла волна лопающихся деревянных панелей. Во все стороны брызнули щепки.

– Если ты сожрала белку, то тебе конец! – укрывшись в каюте, облюбованной для взаимного смертоубийства двумя пухленькими мужичками, крикнул Йозефик.

Взбешенная сударыня с кровавой пеленой перед глазами и дрожащими от ненависти руками человеческой речи не разумела, кроме одного слова, что некоторые посчитали бы весьма лестным:

– Тонхлейн!!!

Прошла еще одна волна щепок, и вагон вздрогнул. Потом еще раз. Это шагала сударыня. Изрядно вспотевшие мужички, в своей борьбе удерживающие паритет, переглянулись и выпрыгнули в окно. Йозефик очумело уставился им вслед и увидел, как оба подняли фонтаны брызг где-то далеко внизу и начали загребать к теряющемуся на горизонте берегу.

«Похоже, это мост через Келпиелское озеро, – подумал Йозефик. – Неплохой вариант. На чемодане выгребу, он же все-таки крокодиловый, значит, плавать обучен. Но сначала нужно спасти Йойка».

– Я иду, Йойк!!! – почти так же грозно, как сударыня, заорал Йозефик. Он побежал на нее, сильно наклонившись. Она приготовилась принять удар: выпятила живот и уперлась руками в поясницу. Такая конструкция остановила бы бешеного носорога. Йозефик в последний момент прыгнул на пол и проскользнул в своем шелковом костюме по полированному полу прямо между подобных колоннам ног сударыни. Он вскочил и поспешил запереться в своей каюте.

На дверь обрушился тяжелый жирный шлепок, что-то треснуло.

– Тонхлейн!!!

– Занято!

Йозефик поспешно снял чемодан с полки и дрожащими руками открыл. Йойк дрых кверху брюхом, и по щекам у него текли слюни. Молодой человек умилился сквозь омерзение и деликатно ткнул грызуна револьвером в живот. Правильно, что не пальцем, так как разбуженный грызун, даже не открывая глаз, вцепился в ствол. Палец от такого стал бы короче.

– Вставай! Мы уходим, – сказал Йозефик и вытряхнул Йойка из чемодана.

– Тонхлейн!!! – неугомонная дама снова обрушилась на дверь. Замок застонал. Кисточки на ушах Йойка удивленно поднялись.

Йозефик попытался открыть окно. Сложные замочки, которые надо было тянуть в какую-то сторону или жать в другую либо умолять открыться, ему были не по плечу. Отвернувшись в сторону, он пальнул в окно пару раз из револьвера и окончательно высадил его вешалкой. Пистолет он засунул за пояс.

В окно влетели отдельные язычки пламени. Второй этаж уже пылал вовсю. Для полной радости мост закончился и прыгать было нельзя. Оставался только путь на крышу. Тут дверь пробил странный крючковатый нож. И сразу же в нее ударила дамская туша. Дверь разлетелась на куски. Если бы преследователи объединили свои усилия, а не пытались опередить друг друга, Йозефик был бы в их власти. Но они, пытаясь протиснуться в дверь одновременно, застряли. У молодого человека хватило времени схватить чемодан и Йойка за хвост и с разбегу выпрыгнуть в окно. Однако, долю мгновения побывав в свободном падении, он резко передумал и развернулся в полете.

Время безразлично закурило и поплелось нога за ногу. Йозефик увидел, как незнакомец выскальзывает из пальто и оказывается огромным богомолом, как жена министра хищно облизывает губы и как недоуменно на него смотрит Йойк. У Йозефика хватило времени понять, что это конец, причем глупый. Он решил хотя бы сберечь Йойка и с размаху швырнул того на крышу вагона, однако почему-то хвост не отпустил. Зубы грызуна пробили обшивку и начали медленно резать металл, как консервный нож. Скрежет и прекратившееся падение заставили Йозефика открыть глаза.

Он болтался, зацепившись хищной белкой за крышу горящего вагона. Вполне приемлемо при попытке спастись от гигантского богомола-людоеда и чрезмерно пышной дамы, вполне возможно, с теми же кулинарными пристрастиями. Набегающий ветер развевал полы его пиджака, языки пламени лизали ботинки, а чресла обжигал ствол револьвера.

«Вот она, Жизнь, – подумал Йозефик. – Вот он, Ветер! От такого не откажешься. Это, наверное, и есть мое наследство».

– Тонхлейн!!!

– Да! Я вир Тонхлейн, сударыня! Пса вам на палке! – задорно крикнул Йозефик, забросил чемодан на крышу вагона и, как по канату, залез по Йойку сам.

Двигатель локомотива горел синим пламенем. Машинные палубы всего состава густо чадили, пассажирские напоминали полыхающие коробки спичек. Вагоны позади третьего полностью скрывались дымом и пламенем. Был открыт путь только вперед. Йозефик подхватил Йойка, который, задумчиво и подозрительно прищурившись, ковырялся в зубах, и засунул его за пазуху. Он пошел вперед, с трудом преодолевая силу набегающего воздушного потока. Одной рукой он придерживал шляпу, а другой тянул за собой игриво планирующий чемодан. Перед тем как пройти по стеклянной арке между вагонами, он глубоко вздохнул. От жара стекло стало мягким и податливым. Йозефик прошел как по батуту, и это ощущение ему понравилось. Сразу за ним стеклянная переправа окончательно растеклась.

«Надо добраться до локомотива, кажется, крыша у него не горит, рубка наверняка бронированная, или еще что-нибудь подвернется, – легкомысленно размышлял Йозефик. – Во всяком случае, нечего мне в огне делать».

Тут на крышу вспорхнул изрядно потрепанный и чуточку подгоревший богомол, в заднюю лапу которого вцепилась сильно обуглившаяся мадам, с которой текли ручьи растопленного сала вперемешку с косметикой. Вагон вздрогнул и полыхнул.

Кошмарную битву, развернувшуюся на крыше вагона номер три поезда «Темная ночь», Йозефик запомнил на всю жизнь. Два объятых пламенем чудовища гигантских размеров медленно наносили друг другу удары, пытаясь преодолеть сопротивление ветра. На них оседали крупные хлопья сажи, а крыша под их ногами кипела от жара. Богомолу удалось несколько раз пронзить тушу гигантской сударыни, и из пробоин хлынули потоки моментально вспыхнувшего зеленым пламенем жира. Слабеющая дама схватила богомола за жвала и вцепилась почерневшими от сажи зубами ему в глаз. Насекомое судорожно дернулось, отчаянно толкнуло противника, и сударыня, оскользнувшись на собственном пылающем и смешавшемся с краской жире, полетела с крыши вагона.

«Она меня любит», – это была последняя мысль гигантского насекомого.

Оторванная голова богомола осталась у мадам в руках, даже когда она, подобно метеориту, врезалась в железнодорожную насыпь, подняв фонтан щебня и переломанных шпал. Труп богомола, потрескивая, догорал на крыше, но это уже не показалось Йозефику захватывающим зрелищем.

Довольно быстро он добрался до локомотива. Новое восприятие жизни как Жизни помогало ему перепрыгивать с вагона на вагон без особых раздумий и расшаркиваний.

Рубка действительно оказалась бронированной и, что характерно, запертой изнутри. В узкое окошко было видно, что труп явно застрелившегося капитана «Темной ночи» повис на реверсе, навеки заклинив тот в положении «ПОЛНЫЙ ВПЕРЕД».

«Странно, что не «ДОБРЫЙ ПУТЬ», очень характерно бы было», – ехидно подумал Йозефик и устремил взор в стремительно приближающееся будущее. Контуры вокзала Келпиела-зи-Фах росли как на дрожжах. Однако же центральное здание стало ощутимо сдвигаться в сторону. Похоже, стрелки перевели и потерявший управление или же просто безумный поезд направили в сторону запасных путей. На запасных путях заботливо покоились цистерны с горючим.

– Вот это Жизнь, да, Йойк? – радостно, как идиот, проорал загипнотизированный приближающейся конечной остановкой Йозефик.

Вир Тонхлейн прыгнул с поезда на груду каких-то тюков. Его хорошенько приложило и выдавило весь воздух из легких, но он ничего не сломал. Даже не сделав первого судорожного вдоха, он полез смотреть, как шандарахнет. Сквозь плавающие перед глазами круги он увидел яркую вспышку, из которой во все стороны разлетелись струи темного пламени. Земля вздрогнула до основания, и ударная волна отбросила Йозефика обратно на тюки.

Над ним не было ничего, кроме низкого смурного неба со стремительно рвущимися клубами дыма и извивающимися струями искр. «Приехали, – подумал Йозефик. – И слава богам!»

Глава V

В Шанолах берет начало звонкая Фах. Эта бойкая вертлявая речушка спускается с гор, как гуляющая козочка, и поговаривают, что отнюдь не везде ее воды текут вниз. Проверить, правда это или нет, никому в голову не приходило. Лезть в горы из праздного любопытства обитавший в тех местах народ не собирался и был удовлетворен куда более пристойным поведением Фах в предгорьях. Но в том месте, где река впадала в Келпиелское озеро, ее поведение казалось всем, напротив, слишком скучным. Только поэтому, а никак не из-за близости рудных жил, мазутных колодцев или других меркантилистических побуждений город возник именно в среднем течении реки.

Согласно одной седой легенде жило на берегах Фах одно небольшое племя. Охотиться они не умели или попросту боялись и питались в основном рыбой, которую ловили выдолбленными наподобие корыта пнями. Помимо рыбалки, они еще с завидным упорством собирали корешки и ягоды, как на подбор ядовитые. Такой подход к добыче пропитания племени удачи не сулил. Но однажды вождь племени по имени Вождь ушел подальше в лес. Мучился он животом или искал уединения – эта мелочь в легенде замалчивается. В самой чаще он увидел, как бог охоты Хапель вступил в схватку с большим горным медведем. Племя охотой не промышляло, а потому их бог охоты был низкоквалифицированным кадром. Он получал тяжелые медвежьи оплеухи, и лишь его божественная природа удерживала его от немедленной кончины. Хапель бочком ходил вокруг медведя и между тумаками и укусами махал на зверя руками и кричал. А потом недоуменно смотрел на полное отсутствие результата. В конце концов отчаявшееся божество пропустило процесс добычи пищи и сразу приступило к ее употреблению – укусило медведя и стало бессмысленно жевать толстую шкуру зверя. Постепенно Хапель дожевался до горла медведя, но тот не обратил на это внимания и стал чесать когти о спину забавной игрушки. Кровь полилась с Хапеля рекой, и Вождь ужаснулся. Он захотел помочь богу охоты своего племени. Вождь подобрал камень и кинул его в медведя, чтобы тот играл с камнем. Но камень попал в зубы Хапелю. Зубы раскололись, и осколки были острыми как бритвы. Своим новым оружием Хапель быстро перегрыз горло медведю. В благодарность Хапель решил одарить Вождя такими же славными зубами, но скромный вождь решил удалиться без награды. У самой реки вымотанный схваткой с медведем бог охоты остановился и кинул камень вслед почтительно мелькающему пятками Вождю. На месте падения камня остались камень и яма, а на дне ямы лежал железный самородок. Так люди получили железо, а Хапель – по зубам.

С тех пор на берегу Фах добывалось железо. Это сильно изменило жизнь племени, особенно когда они научились делать из железа хоть что-то. На месте падения брошенного Хапелем камня появилось поселение под названием Келпиел. В переводе с древнего наречия – Плата За Выбитые Зубы. Племя быстро богатело и вскоре даже завело корову! Соседи Келпиела были очень человечны по своей природе, то есть завистливы, жадны и кровожадны. Они совершали множественные набеги на Келпиел. И после первого по счету набега в Келпиеле был выкован первый меч и построен плетень.

Много воды унесла звонкая Фах, многое изменилось, но все осталось прежним. Келпиел зи Фах оставался городом-крепостью и городом оружейников. Он гостеприимно щетинился со своих стальных стен, образующих идеальную окружность тысячами орудий с подшерстком из пулеметов. Внутри городских стен лепились друг к другу и даже иногда перевивались спиралями угловатые домики веселых расцветок. На их плоских крышах горожане выращивали по большей части розы. Роза, красивая, но способная к самообороне, как-то незаметно стала символом города.

Похожая на наконечник копья ратуша рвалась ввысь из самого центра города, таким образом превращаясь в стрелку огромных солнечных часов. К ее стальным, покрытым травлением стенам крепились большие резные пластины черненого серебра с изображениями сцен охоты. Почему именно охоты, никто не знал, так как эту забаву жители Келпиела так и не освоили и Хапель по старинке грыз зверье голыми зубами. Среди веселых домиков горожан выделялись кованые громады Городского архива, Собора почти всех богов, Музея оружейного дела и Весьма Большого театра.

Крупных фабрик и заводов внутри городских стен не было – всю эту индустрию грохотания и копчения неба благоразумно выселили в пригород. В числе изгоев был и вокзал Келпиела-зи-Фах. Красотой он не блистал, не был даже оригинален или самобытен и отличался от многочисленных кирпичных пакгаузов только своими размерами. Сейчас вокзал горел. Пожар начался с нескромного взрыва нескольких составов с горючим, который был спровоцирован прибытием поезда «Темная ночь». Кирпичные стены пакгаузов трескались от жара и местами даже плавились. Широкие рельсы раскалялись добела, прожигали шпалы и медленно погружались в пузырящуюся стеклянную массу. С черного как смоль неба падали обуглившиеся градины и накрапывал огненный дождь из не полностью выгоревшего мазута.

Среди огненной стихии, убаюканный ее ровным гулом и жаром, сладко спал на тюках с вороньим пером Йозефик вир Тонхлейн. По счастливому стечению обстоятельств ему довелось спрыгнуть с «Темной ночи» еще до ее феерического прибытия. Ничего счастливого в прыжках с поездов нет, но в их своевременности – определенно присутствует. Если бы он знал, о скольких мелочах надо позаботится при участии в подобного рода катастрофах, то уж точно сейчас не посапывал бы и не подрыгивал бы ногой во сне. Нелишним будет заметить, что случайные события, а может, и не очень случайные, благоволили молодому человеку. Так, например, ветер соизволил переменить свое направление и изо всех сил противостоял распространению пламени в сторону тюков с вороньим пером.

Йозефик резко проснулся. От жары и недостатка кислорода сердце трепыхалось как мотылек. Он посмотрел на черное с оранжевым небо и сплошную стену пламени всех цветов радуги, которая медленно, но неотвратимо подбиралась к его ложу, и решил, что надо бы уходить. Чего только не хранили в этих пакгаузах!

Отыскав свой чемодан и выудив из-за пазухи угоревшего Йойка, он скатился с тюков и рысцой побежал подальше от пожара. Бежать было трудно, жарко, потно и вообще неприятно. А полыхавший неподалеку пожар только усугублял пагубное воздействие физических упражнений на организм. Подальше от пожара с неба уже не лился огонь, а лишь, как пушистый черный снег, медленно опускались хлопья сажи. Одна такая пушистая снежинка из сажи с шипением обняла глаз Йозефика, которому пришлось остановиться. Он тоже зашипел и рукавом тщательно заскоблил свое око. Слезы и проклятия вернули молодому человеку зрение, а короткая передышка дала возможность подумать.

– Йойк, куда нам теперь, а? – тяжело дыша, спросил у полуобморочного зверя Йозефик. – Тут пылает, там нет ничего. Куда пойдем?

Нюх у животных развит куда лучше, чем у людей. В запахе, исходящем от варящегося супа, человек распознает только суп. А любой зверь учует каждый ингредиент супа и еще породу, возраст и пол шмыгающего над кастрюлей носом человека. Сейчас Йойк чувствовал тысячи разных запахов. Два из них по своей силе превосходили другие. Первым была кислая горькая вонь горящих резиновых изделий, поставляемых Луприанской химозной фабрикатой для дома увеселений госпожи Ноно (и зачем ей только был нужен целый вагон галош, одним богам известно), а вторым – ни с чем не сравнимый манящий и дурманящий аромат горелого мяса. Йойку в поездке не так повезло, как Йозефику, и никто не подумал его покормить. Так что грызун решил, что идти следует обратно в огонь. Поближе к славно пропеченному, с румяной хрустящей корочкой, выдержанному на красном вине молодому адвокату, который как раз доходил на одной из платформ.

Белка вывернулась из рук Йозефика, по повалившемуся столбу залезла на одну из платформ и исчезла из виду. Молодой человек сплюнул на землю ломоть сажи, схватил в зубы ручку чемодана и, покряхтывая, полез по столбу. На покрытой сажей платформе виднелась цепочка беличьих следов, уводящих сквозь облака черного дыма прямо в пламя. Йозефик повязал на лицо носовой платок, чтобы хоть как-то защититься от дыма, и побежал по следам.

– Йойк, сволочь, стой! Стой, кому говорю! – кричал Йозефик мерещащимся ему в дымных клубах очертаниям. – Крыса хвостатая, а ну ко мне! Ко мне, я сказал.

Неожиданно платформа закончилась. Просто оборвалась. Внизу горела смолянистая лужа, а вокруг Йозефика сомкнулось дымное кольцо. Молодому человеку страстно захотелось стать птицей и улететь из плена огненной смерти. Он посмотрел вверх на жирный искрящийся чад и передумал. Под платформой что-то взорвалось и дым на несколько мгновений рассеялся. Йозефик увидел пешеходный мостик, высокой дугой перекинувшийся на другую платформу. Платформа треснула и начала обваливаться вниз. Йозефик в последний момент успел взбежать на мостик, который, лишившись теперь с одного конца опоры, качался, как удочка в руках клюющего носом рыбака. На следующей платформе следы Йойка возобновились.

Теперь Йозефик был ближе к бушевавшему пламени, но тут хотя бы было меньше дыма. Воздух был нестерпимо горяч. Глаза, казалось, превратились в два шершавых камешка, которые нещадно натирали веки и, кажется, цеплялись за мозги. Горло пересохло до состояния мертвой пустыни, в которой не было смысла искать оазис. Йозефик даже сглотнуть не мог, потому что было нечего и какая-то штука во рту зацепилась за другую.

«Вот как Глауз с парнями завялились, – подумал Йозефик. – Да и я недалеко ушел».

Впереди на платформе с грохотом упала какая-то труба. Йозефик посмотрел, откуда она могла свалиться, и увидел водонапорную башню на трех опорах. Заклепки на одной из опор полопались от жара, и вся конструкция ходила ходуном. Йозефик, задыхаясь, подбежал к башне. Где-то там наверху, за клубами дыма спряталась вода. Много воды. Он схватился за опору и дернул. Он с тем же успехом мог бы попытаться вырвать гору из земли. Он обреченно согнулся.

«Так близко, а не достанешь, – подумал Йозефик. – Мне же всего ничего надо! Всего ничего? Да, всего ничего. Вот ты ничего и не имеешь. Заткнись! Сейчас бы в душ… Ишь размечтался, вобла. Душ!!!»

Йозефик достал револьвер и сразу же уронил, такой он был горячий. Он поднял его двумя пальцами и несколько раз перекинул из руки в руку, как печенную в золе картошку. Когда стало понятно, что больше он не остынет, Йозефик влепил все оставшиеся патроны в бак на вершине башни. Он продолжал впустую клацать курком, пока сверху на него не упало несколько струй славной воды.

«Славная водица! Славная теплая водица! – думал Йозефик, вертясь под струями воды и чуть не пальцами заталкивая живительную влагу в рот. – Моя водица! Вся моя!»

Счастье было недолгим, подкравшееся еще ближе пламя стало кипятить воду прямо на лету, и освежаться с ее помощью стало труднее. Йозефик понял, что надо двигаться дальше. Перед тем как покинуть свой оазис, он набрал воды в чемодан и сделал еще несколько глотков горячего чая без заварки.

Он вновь бежал по следам Йойка, и от него валил пар. За спиной колоколом ударила упавшая пустая башня, но он не обернулся. Платформа начинала крениться на один бок и, кажется, погружалась в бульон из расплавленной щебенки, шпал и рельс. Прямо на глазах она легла на один борт, и Йозефику пришлось бежать по торцу платформы. С нее в огненное озеро валился всякий хлам, и некоторый этот хлам очень громко взрывался и летел обратно, но уже по кусочкам. Такой номер стоило бы показывать в цирке: «Акробат с чемоданом над Огненной Смертью. Сгоревшим зрителям деньги за билеты не возвращаются».

Платформа стремительно уходила на дно. Поверхность булькающего стекла была так близко, что волосы на ногах у Йозефика закурчавились, а подошвы ботинок запахли лесным костром.

Сверху рухнул мост, и молодой человек перепрыгнул на него, а потом на крюк проезжавшего мимо козлового крана. Кран оказался попутный – он шел к вокзалу с остановками в синем пламени и адском огне. По крюковому тросу Йозефик благополучно залез на балку крана и, по-прежнему изображая акробата с чемоданом, побежал по ней к кабине. В кабине никого не было. На рычагах управления лежала обуглившаяся бочка. Это она правила краном. Из нее медленно текла истошно-розовая краска.

«Какая гадость. Надо отсюда убираться поскорее», – подумал Йозефик и посмотрел вперед. Можно, конечно, сказать, что он посмотрел вдаль. Но до дали он мог рукой дотянуться. Она была черная, жирная и пахла палеными волосами. Кран медленно ехал по уходящим в преисподнюю рельсам. Скорость погружения у него была выше скорости движения вперед. За ним скрежетали разламываемые взрывами упрятанных в них механизмов платформы, и их огромные куски поднимали в воздух огненные фонтаны.

Кран почти затонул у начала пассажирских платформ, у которых было, так же как и на вокзале Лупри, три уровня. Это были украшенные кирпичом бетонные конструкции. Они еще только начинали участвовать в огненном шоу. От жара на них вспыхнули скамейки, урны и доски объявлений. Холодными оставались только сосиски в тележке с хот-догами. Йозефик разбежался по крыше кабины и прыгнул на платформу. По приземлении он поскользнулся на кипящей жевательной резинке и уткнулся носом прямо в беличьи следы.

– Йойк! Йойк! А ну иди сюда, паразит ты этакий! – радуясь, что его питомец жив, крикнул Йозефик. Если бы он не был так обезвожен, то, может, пустил бы слезу. Как он так быстро привязался к такой в принципе злобной твари, Йозефик не знал.

Следы как-то подозрительно петляли и переплетались, будто у Йойка голова шла кругом и он путался в лапах. Йозефик из-за дыма был вынужден бежать в точности по следам, что он и делал. Он бежал спасать своего друга, не обращая внимания на ширящиеся разломы под ногами и падающий сверху горячий хлам. В нескольких шагах за ним платформа просто сложилась. Сначала в никуда рухнул первый этаж, и его место занял второй и наслаждался первым местом, пока на него не рухнул третий и они оба не исчезли в снопе искр.

Молодой человек пробегал мимо лифта, когда платформу перед ним разворотило и из разлома вылезла изломанная наподобие ромашки труба, изрыгавшая пар. Йозефик оказался в ловушке. С одной стороны, его ждал «вир Тонхлейн гриль», а с другой – «вир Тонхлейн, тушенный на пару». Спасением был лишь лифт. Но он отлично помнил утреннюю поездку на лифте. Даже в штатном режиме это устройство было смертельно опасным, а когда кругом иступленно корчится сам хаос…

К счастью, лифт рухнул сам по себе. Кабина густо зачадила где-то в объятых огнем глубинах машинного уровня. В шахте порывы горячего воздуха играли одиноким тросом, нижний конец которого уже раскалился добела, и горячее свечение довольно лихо поднималось все выше. Йозефик, не теряя времени даром, сорвал с лица платок и порвал его пополам. Два этих жалких кусочка ткани должны были защитить его руки от жара преисподней. Он снова зажал ручку чемодана в зубах, только теперь это было куда как сложнее, ведь в нем плескалась уйма воды. А вода – очень тяжелая штука, пока ее не выпьешь.

Карабкаться по тросу было куда быстрее и куда как менее мучительно, чем ехать в лифте, как это было утром. Йозефик поднялся до второго этажа платформы, тут трос вдруг опал вниз на пол-этажа. Йозефик замер на мгновение и сглотнул сухой комок, который со стуком покатился по его горлу. Потом он напрягся и несколькими мощными движениями вернул утраченные позиции. Только он выкатился на платформу второго этажа, как трос заструился вниз и вслед за ним пролетела балка с блоками и противовес.

Йозефик с трудом оторвал ручку чемодана от запекшихся губ и сплюнул. Плевок испарился всего в ладони от знакомых следов. Они вели к стальной мачте, которая свалилась с третьего уровня соседней платформы. Йозефик подошел к краю и скептически осмотрел переправу и бушующую под ней огненную стихию. Сквозь струи раскаленного воздуха соседняя платформа казалась студенистой, как медуза.

Даже ведро адреналина не помогло бы нормальному человеку в такой ситуации. Но Йозефик спасал своего питомца. Изощренная мутация материнского инстинкта гнала его вперед. Он упал на колени перед чемоданом и открыл его.

«О, мутная горячая вода с разваренными бумажками и еще какой-то дрянью! Ты пахнешь нафталином и старой кожей! Я люблю тебя!» – выдал страждущий мозг Йозефика.

«Ого!» – подумал Йозефик.

Йозефик намочил лицо, хорошенько пропитал водой шляпу, немного потоптался в чемодане, сделал несколько глотков, а остатки вылил на себя сверху. Медлить было нельзя, и, кажется, поблизости никого не было, кто мог бы дать ему вторую попытку.

Вир Тонхлейн был в меру образован и слышал о гироскопе, а также еще о турбулентности. Никакой конкретики, конечно, все-таки это была не его специальность, но вполне достаточно для общей эрудиции. Именно поэтому он даже пытаться не стал осторожничать и красться по мачте. Взяв разгон, он побежал по мачте крупными скачками. От этого она сильно заиграла и ее концы стали дрыгаться по платформам. Йозефик не обращал на это внимания, равно как и на чудовищный жар, огненные вихри и стеклянные протуберанцы, стремящиеся слизнуть его вниз.

Конец мачты, к которому стремился Йозефик, готов был соскочить с платформы, и у молодого человека оставался один лишь прыжок, чтобы спастись или умереть. И он прыгнул. Не по-человечески и осознанно, а по-звериному, весь выгнувшись и стремясь вперед каждой клеточкой своего тела и каждой инструкцией в инстинктах. До платформы он не дотянул, но смог уцепиться за поваленный фонарный столб. Этого было достаточно, через мгновение он уже стоял на платформе и дивился, как он там оказался и как это у него получилось. Нафталиновая вода сделала свое дело.

На этой платформе было не так ужасающе жарко. Вполне умеренный климат несколько расслабил Йозефика, но не настолько, чтобы он забыл о своей цели. Следы нашлись быстро. Теперь расстояние между ними было намного больше.

«Перешел на охотничий бег. Хорошо, что сажа кругом. Иначе белку на бетоне в это время года не выследишь», – высказали свое мнение инстинкты.

Следы обрывались у покрытого румяной корочкой человека. Он лежал со скрюченными руками и изогнутой спиной, касаясь земли только пятками и лопатками. Из трещинок подгоревшей корочки на его лице тек душистый сок. Если кто-то думает, что это омерзительно, вспомните свою любимую жареную курочку или молочного поросенка. Рядом стоял столбик с табличкой «Остановка 3-го вагона».

– Йойк! Ты где? Ко мне, Йойк, – позвал Йозефик, у которого от аромата кружилась голова. – Мы приехали уже. Вот остановка нашего вагона. Вроде даже по расписанию. Йойк, ко мне!

Раздался треск и хруст, и половина грудной клетки откинулась в сторону, как люк подпола. Йойк с трудом вытащил свое набитое телом тело из тела. Белка ковырялась в зубах и с сытой ленью смотрела то на Йозефика, то на свой обед, то на бардак, который тут без нее развели.

– Все, Йойк, хватит. Нам надо идти, – сказал Йозефик и зашагал по платформе к вокзалу.

По пути он с радостью вдыхал обычный дым и подставлял ладони ласковым язычкам обычного пламени, а кошмарное адское пожарище осталось где-то сзади и больше его не волновало. Скоро его догнал Йойк и вскарабкался на плечо. Веса он прибавил солидно.

Йозефик подошел к зданию вокзала, тяжелые литые двери были закрыты, и он вежливо постучал. Никакой реакции не последовало, тогда он постучал невежливо. Громыхнул засов. Огромная створка только сдвинулась на волосок, как Йозефик дернул дверь на себя изо всех сил. Дверь на хорошо смазанных петлях с легкостью отворилась, и из-за нее на платформу вывалилось несколько пожарных, замотанных в несколько слоев брезента. Они завизжали как резаные и со всей возможной расторопностью вернулись обратно в здание, тряся обожженными рукавицами. Йозефик удивился их странному поведению, зашел внутрь и прикрыл за собой дверь. Снаружи что-то громыхнуло и раздался гул, как в доменной печи.

– Холодно тут у вас, – пожаловался Йозефик и улыбнулся от того, какое впечатление произвели на окружающих его слова и внешний вид.

Человек, облаченный в безупречный черный, как беззвездная ночь, костюм, пришел из огненного безумия. От него клубами валит пар, а на плече сидит какая-то тварь с кисточками на ушах и грызет печеный человеческий глаз. Такое производит впечатление, но иногда все же лечится.

Возгордившийся последний вир Тонхлейн попытался сделать еще несколько шагов вглубь вокзальной прохлады, но расслабился, и внутренний стержень, который поддерживал его в тяжких испытаниях, не то чтобы преломился, а скорее завалился набок. Самого Йозефика этот стержень уронил вперед на холодный мрамор, и последним, что он увидел, был лежащий на спине Йойк, тщетно пытавшийся вывернуться из-под собственного живота.

Очнулся Йозефик на больничной койке. Палата была светлой и просторной. В раскрытое высокое окно влетал легкий ветерок и играл полупрозрачными занавесками. В нем не было и намека на запах гари, только легкий аромат роз. Солнце уже клонилось к закату. Из окна доносился стрекот цикад или другой мелкой братии.

Йозефик попытался сесть, но откуда ни возьмись подскочила перепуганная молодая медсестра с явным намерением помочь. Намерение свое она исполнила и сама усадила молодого человека, будто он кукла какая-то, и встала у его кровати, глядя на него огромными голубыми глазами. Йозефик увидел на тумбочке рядом с кроватью графин с водой и стаканы и потянулся к ним. Через секунду медсестра уже поила его, придерживая голову. Молодой человек покривил бы душой, если бы сказал, что это было физически неприятно. Это было божественно и попахивало раем, точнее, розами и духами медсестры. Но вот в душе его забурлил котел негодования. Отчего-то захотелось нагрубить этой наглой девчонке, высказать ей что-нибудь невероятно обидное или даже грубо оттолкнуть. Но одного взгляда в ее наивные глаза хватило Йозефику, чтобы усмирить мужланские порывы.

– Извините, но вы меня смущаете, – сказал он и стыдливо потупил глаза.

– Вы меня тоже… Ой! В смысле, нет! В смысле, господин вир Тонхлейн? – растерялась медсестра.

– Ну что ж, нет ничего лучше взаимности, чего бы она ни касалась, – лениво изрек Йозефик и зевнул. – Неужели я умер?

Медсестра глубоко вдохнула, подняла глаза к потолку, что-то вспоминая, при этом в руках она теребила кружевной платочек, а потом выдала Йозефику полный отчет:

– Господин вир Тонхлейн, вы поступили в нашу клинику с легкими ожогами, сильным перегревом организма и подозрением на спекание мозгов. Вас доставила штатная пожарная бригада вокзала Келпиела-зи-Фах ровно в полдень второго дня лета. Вы были немножко в коме. Вам была оказана вся необходимая медицинская помощь в полном объеме. Согласно заключению вашего лечащего врача, вы можете выписаться как только пожелаете. Ваши личные вещи находятся в шкафу в вашей палате, за исключением имущества, подлежащего обязательному таможенному оформлению, как то: чемодан подозрительный запертый – одна штука, револьвер жалкий иногородний – одна штука, или карантину, как то: крыса окопная толстая – одна штука.

– Ого… Кома… Хм… Что?

Йозефик пребывал в таком благостном состоянии, когда информацию воспринимать не удается или же она не доходит. Ему очень хотелось гладить кончиками пальцев одеяло и нюхать ветер.

Медсестра с мольбой взглянула на него и снова глубоко вздохнула.

– Нет-нет, что вы, не надо. Я все понял, только… – было не подобрать подходящее слово, лишь чуточку отличающееся оттенком, – только не понял. И не пойму, так что и не мучайтесь. Потом как-нибудь дойдет. Но я был бы очень благодарен, если бы вы ответили на мои вопросы.

Медсестра тоскливо посмотрела в окно на садящееся солнце. Скорее всего, она опаздывала на свидание на одной из крыш, заросших розами, или же домой, чтобы вдоволь наслушаться серенад под своим окном.

«Да… Ее глазищам полгорода, наверное, серенады воет», – подумал Йозефик и сказал:

– Я хотел бы узнать несколько мелочей. Какое сегодня число и сколько времени? Как мне выписаться? Где мне получить мою… кхм… толстую крысу и чемодан?

– Господин вир Тонхлейн, сегодня второй день лета, шесть часов вечера. Чтобы выписаться, одевайтесь и проходите в регистратуру, я заполню необходимые документы, и мой дедуш… доктор Кампицкий пояснит вам способы профилактики вашего заболевания… травмы… уродства… Не знаю, господин вир Тонхлейн, но доктор Кампицкий вам все объяснит. А где вашу крысу… питомца забрать, я вам с крыльца покажу, господин вир Тонхлейн.

Йозефик очень порадовало, что он не пропустил похороны дядюшки Йивентрия, но некоторые слова, оброненные медсестрой, его смутили.

– Извините, можно вас еще на секундочку отвлечь? Не могли бы вы мне дать зеркало?

Медсестра вынула из кармана своего накрахмаленного халата никелированную пудреницу и протянула Йозефику с несколько удивленным видом. Он внимательно уставился на свое отражение, но никаких уродующих его ожогов не нашел. Даже волосы на голове были целы.

– Что-то я не пойму, какое еще уродство.

– Господин вир Тонхлейн, я просто забыла нужное слово. Нет у вас никакого уродства, – она смущенно заулыбалась, – вы даже симпатичный.

Поняв, что сказала лишнего, она густо покраснела, а потом и вовсе выбежала из палаты. Йозефик сел на край кровати и осторожно кончиком пальцев ноги попробовал, какая температура пола. Приятная прохлада его вполне устроила, и он с удовольствием прошлепал босыми ногами к окну, потянулся и полной грудью вдохнул розовую прелесть вечера. Под окном раздался испуганный женский крик и басовитый мужской хохот. Чутье подсказало Йозефику, что такие бурные проявления эмоций были адресованы ему. Только сейчас он заметил, что стоит перед окном в чем мать родила.

Глупо думать, что после всего пережитого подобная мелочь могла его смутить. Только уважение к чужим чувствам заставило его отойти от окна. Надо было собираться и покидать это милое заведение.

Облачившись в свои одежды, Йозефик вышел в холл. За стойкой регистратуры его ждала голубоглазая медсестра со следами румянца на щеках. Она протянула ему какой-то бланк и попросила подписать.

– Это о том, что вы, господин вир Тонхлейн, претензий не имеете.

– Вам лучше завести бланк о наличии благодарностей. Я, по правде сказать, давненько так хорошо себя не чувствовал.

– В ваши ли годы такое говорить, молодой человек, – сказал подошедший крепкий старик в докторском халате. Его телосложение и огромные руки больше подошли бы кузнецу, а лучащиеся голубые глаза – какому-нибудь умильному щеночку. – Я доктор Кампицкий. Имел честь пользовать вашего дядюшку, а вот теперь и вас. Плохо, конечно, когда ваш семейный врач – хирург, но зато жизнь у вас интересная.

– Вы лечили дядю? – спросил Йозефик. – Он на что-то жаловался?

– Да, конечно жаловался, господин вир Тонхлейн. В последний раз на две пули в ноге.

– Так его хотели убить?

– Конечно же, хотели! Это же в Предпоследнюю было, – доктор рассмеялся. – Молодой человек, ваш дядя был здоров как бык, пока не помер. Пациент моей мечты.

Йозефик призадумался. Какое-то смутное воспоминание пробивалось на поверхность его сознания, и оно было как-то связано с этим милым человеком. Чтобы хоть как-то поддержать беседу, он спросил:

– Доктор, как вы так быстро избавились от моих ожогов?

– Мы в Келпиеле умеем бороться с этой напастью. Вы знаете, умение успешно лечить ожоги может быть крайне выгодным в городе оружейников, где каждый третий пытается на своей кухне изобрести порох посильнее, – объяснил доктор и, повернувшись к медсестре, сказал: – Пая, деточка, хватит на улицу смотреть, как волк в лес. Беги уже, но чтобы дома была к одиннадцати как штык.

– Хорошо, деда! – звонко крикнула она уже из дверей. – Господин вир Тонхлейн, таможня там через дорогу, счастливо вам с вашей крысой.

– Золотой ребенок, но как ляпнет чего, так хоть сам в могилу ляг.

«Золото! Вот оно», – поймал за хвост воспоминание Йозефик.

Он достал из кармана золотую зажигалку, вырванную Йойком из жирных пальцев правосудия, и протянул ее доктору со словами:

– Сдается мне, что это ваша вещица.

Доктор Кампицкий дрожащими руками принял зажигалку, и в глазах его задрожала грустная капелька.

– Жена подарила, еще и женой не была. Шесть лет как ее нет, – посчитал необходимым объяснить доктор. – Никогда бы не подумал, что есть настолько испорченные люди, чтобы такую вещь забрать, а я ведь на войне был… Как она у вас оказалась?

– Согласно законам природы, – улыбнулся Йозефик и пошел к выходу.

– Надеюсь, вы никогда не будете обращаться ни ко мне, ни к моим коллегам и помрете здоровым как бык! – крикнул ему в дорогу доктор Кампицкий.

На душе у Йозефика стало тепло и чисто. Он еще не помнил ни одного такого чудесного летнего вечера в своей жизни.

«Почему все эти годы я жил в Лупри, когда на свете есть такие места, где на крышах цветут розы, а под ногой так мягко давится собачье дерьмо… Ну что же это за жизнь такая?!» – думал Йозефик, шаркая ногой о брусчатку. При этом он воровато оглядывался по сторонам, так как не желал быть замеченным запятнанным в таких делах.

Здание таможни действительно стояло через дорогу. От остальных домов она отличалась скучным белым цветом стен и совершенно лысой крышей. Дома по соседству шелестели на ветру розовыми кустами, и сети плюща развевались, как непослушные челки. Лысый череп таможни угрюмо смотрел на них странными широкими и низкими окнами. Но несмотря на общее унылое впечатление, производимое зданием, оно было лишено специфичной ауры казенного заведения, что говорило в его пользу. Йозефик вошел в него без неприятных предчувствий.

Он оказался в просторном зале с теряющимся в темноте потолком. Странные окна давали света, лишь чтобы обозначить свои очертания. В центре зала, будто посреди черного ничто, стоял стол, освещенный зеленой лампой. За столом сидел мужчина в форменной фуражке.

Йозефик дошел до стола, и свет лампы вытащил из темноты его лицо в самой пугающей трактовке. Таможенник поднял сонные глаза и, ничуть не испугавшись, положил перед молодым человеком какой-то избитый печатями документ.

– Подпишите, – сказал он и ушел во мрак.

Йозефик подписал бумажку и отодвинул ее от себя подальше. Из темноты вернулся таможенник с тележкой. На ней лежали чемодан, револьвер и стояла плетеная корзина с подушкой, на которой вальяжно возлегал Йойк. В таких корзинах обычно сидят милые котята или щеночки, а никак не зло в беличьем обличье.

– Когда мы вашу крысу пытались засунуть в клетку, она Бригли ногу сломала и отобрала у него обручальное кольцо с пальцем. Не могли бы вы его вернуть? – сказал таможенник, сердито глядя в пол. Наверное, его стыдило собственное бессилие и неспособность справиться с каким-то грызуном.

– Это правда, Йойк? – строго спросил Йозефик.

Он проверил содержимое своего чемодана. Грязь и сырость были на месте, так же как и слипшаяся в осклизлый ком книга, которую он брал почитать на дорожку, и очки Виглю.

– Давай сюда кольцо.

Йозефик с серьезным видом осмотрел револьвер. Когда он заглядывал в дуло, таможенника передернуло. Удовлетворенно хмыкнув, он положил револьвер в чемодан.

– Давай кольцо, кому говорю?

Молодой человек с трудом поднял белку, явно не желавшую расставаться со своим ложем. Йойк применил пассивный защитный механизм: он будто куда-то дел все свои кости и превратился в тяжелый мохнатый мешок с текучим центром тяжести. После нескольких неудачных попыток Йозефику все же удалось перекинуть бесформенное чудо через плечо. В корзине среди птичьих перьев и косточек лежало золотое кольцо и обглоданный палец.

– Он еще нашу канарейку сожрал. Выгрыз сначала дно у ее клетки и сожрал. Первый раз я вижу, чтобы крыса железо грызла…

– Крыса так крыса, грызла так грызла, – сказал Йозефик и собрался уходить.

«Впереди ждет наследство, сладкое наследство и похороны. Похороны скучные, но надо быть, ведь я хороший наследник. Хороший наследник наследует все, а единственный хороший наследник наследует тем более все. Сейчас приеду в дом дяди, переночую под своей крышей. Помню, как в детстве… Эй! Ничего такого я не помню. Я понятия не имею, где старый дур… добрый дядюшка жил. Куда ехать-то? Я поражаюсь своему глубокому уму, способному принимать взвешенные решения», – думал, уставившись в пустоту, Йозефик.

– …Это только вначале, а потом, когда его от собак оттащили, прокусил колесо тягача, – продолжал жаловаться таможенник.

Йозефик развернулся к нему и уже открыл рот, чтобы задать вопрос, но формулировка его не устроила, и он его захлопнул. Он отмел несколько вариантов вопроса, гримасничая, как рыба.

– Вы не подскажете, где я живу?

– Так вас, похоже, еще и головой приложило! Может, вам обратно в больничку? Или вы того, ку-ку? – покрутив пальцем у виска, сочувственно спросил таможенник. – Ну еще бы! Один с целого поезда выжил. Конечно, ку-ку. А может, и фьюить. – Он сделал замысловатый жест рукой.

– Извините! – возмутился Йозефик.

Таможенник вспомнил, что, несмотря на поздний час, он все-таки на службе, подобрался и поправил фуражку.

– В бланке декларации указано, что вы живете в Лупри, в заведении под названием «Шорох и порох». Помните… или фьюить? – все же не сдержался он.

– Кхм… А вы знаете, где живет мой покойный дядя? – попробовал зайти с другой стороны Йозефик.

– На небесах? Нет? В преисподней? Он атеист? – начал гадать таможенник, и на лице его появилась обеспокоенность. Он уже поставил Йозефику диагноз и только не знал, как вызвать санитаров, не разозлив его.

При рождении или еще при зачатии Йозефику досталось чуток проницательности, и он понял, что вопросы он и правда задает странные. И решил внести ясности.

– Вношу ясность: я приехал из Лупри на похороны моего почившего дяди, господина вир Тонхлейна, но у меня нет его точного адреса.

– Ах, вот оно что, – разочарованно сказал таможенник. Он явно потерял к Йозефику всякий интерес, плюхнулся за стол и уткнулся в газету.

– Извините…

– Здесь вам не справочная, – с профессиональной грубостью отрезал таможенник.

– А где справочная? – поджав губы, с холодной вежливостью спросил Йозефик.

– Здесь вам не справочная!

– Вы понимаете, что мы с вами попали в тупик? Вы осознаете, насколько мне затруднительно будет осведомляться в справочной, где справочная, не имея понятия, где справочная? – дойдя до состояния холодного кипения, спросил Йозефик.

– Здесь. Вам. Не. Справочная.

– Йойк, спроси у господина, где справочная.

– Вниз по улице, через три квартала направо! – из-под стола сказал таможенник.

– Благодарю, доброго вам вечера, – с усмешкой сказал Йозефик и пошел к выходу. Йойк сидел у него на плече и в темноте таможенного отделения сверкал глазами на персонал.

Солнце скрылось за крышами, и вместо него загорелись фонарики. Кажется, никто их организованно не устанавливал. Они висели на стенах домов, свисали с деревьев, прятались в кустах, а некоторые даже светили со дна луж. При их размещении, похоже, руководствовались лишь одним соображением: они должны освещать только мостовую, а вовсе не меряться силами со звездами и луной, как это было принято у хамоватых фонарей в Лупри. Таким образом, на крышах домов безраздельно властвовала ночь, но ниже спускаться она не намеревалась.

По пути в справочную Йозефик купил бутылку газировки в крошечной лавочке. Чтобы открыть ее, надо было потянуть колечко. Под пробкой хлопнул маленький пороховой заряд, и она улетела в царство ночи на другой стороне улицы. Часть пороховых газов ушла в воду с сиропом и выходить не торопилась. Над горлышком поднимался сизый дымок, как над дулом пистолета. Йозефик был в восторге. Описать то удовольствие, с которым он сдул дымок, невозможно.

К справочной он пришел счастливым. Он даже насвистывал в веселенькой аранжировке классическую траурную мелодию. Близкие похороны все же вплелись в антураж. Справочной в простонародье называли Городской архив. Смелую архитектурную форму этого здания можно увидеть в каждом учебнике геометрии. Она называется кубом. Но Архив был так стар, что фигуру в учебнике стоило бы назвать в честь него.

Йозефик зашел внутрь этой циклопической постройки и оказался в маленькой, застекленной со всех сторон комнатке. По интерьеру она была очень похожа на вагон трамвая. Те же деревянные скамейки, те же поручни и петельки для особо неустойчивых пассажиров. Также там стоял стол с печатной машинкой. За столом сидела пожилая дама. Обычно такие дамы заняты тем, что в библиотеках кутаются в мышастые шали и шипят на святотатствующих посетителей. У этой особи на столе стояла табличка: «Старший архивариус», что усугубляло недуг в разы.

Поглядывая на свои отражения в стеклах, за которыми таилась непроглядная тьма, Йозефик прошел к столу и кашлянул.

– Тшшш. Простите, рефлекс. Что вы хотели, юноша? – спросила женщина, глянув на посетителя поверх очков.

– Я ищу одного человека, точнее, его дом. Адрес, да, адрес. Вы поможете?

– Вам подойдет любой человек? – насмешливо осведомилась дама.

«Ядовитая гадюка в костюме мыши!» – отчего-то обрадовался Йозефик.

– Мне нужен Йивентрий вир Тонхлейн.

– Ну, хоть какая-то конкретика? Возраст? Пол? Профессия? Адрес?.. Извините, – спросила архивариус, занеся перо над бланком.

Йозефик задумался. Оказывается, он не знал о дяде практически ничего, хотя тот заботился о нем с пяти лет. Он был только точно уверен, что Йивентрий был дядей, а не тетей.

– Мужской пол, остальное не знаю. Еще он умер недавно, если это поможет.

– Где похоронен?

– Похороны завтра.

Архивариус с ехидным видом скомкала бланк и выкинула в корзину. Затем она сняла с шеи ключ на золотой цепочке и вставила его в замочную скважину рядом с печатной машинкой.

– Что ж, юноша, едем искать вашего дядю Йивентрия вир Тонхлейна мужского пола.

Она повернула ключ, и вся комната слегка взбрыкнула. По слабой вибрации Йозефик предположил, что под ней находится двигатель, и мощный.

– Сначала едем в Адресный отдел, – сказала архивариус и нажала на маленькую белую кнопочку на столе.

В окнах вспыхнули фонари и осветили огромные стеллажи. Они были составлены из стальных балок, из которых еще железнодорожные мосты собирают. Они тянулись вдаль и даже начинали чуточку изгибаться ближе к линии горизонта, однако скромное освещение, установленное на крыше поисковой кареты, так далеко заглянуть не позволяло.

Дама нажала на педаль под столом. Двигатель злобно рыкнул пару раз, и кабина рванулась между стеллажами по невидимым рельсам. На первом же повороте Йозефика бросило на скамейку, в которую он благоразумно вцепился. Йойк в полном восторге раскачивался на петле, а чемодан спокойно ездил по кабине, наслаждаясь законами физики.

– Какой у вас оригинальный питомец. Это луприанская парковая белка? Их же считают вымершими, – спросила архивариус, ловко наклоняясь внутрь поворота.

– Если их не перебили всех до одной за последние несколько часов, то я склонен считать слухи об их вымирании нелепыми, – вежливо ответил Йозефик и проехал на другой конец скамьи.

Кабина плавно остановилась. Архивариус набила что-то на печатной машинке, бурча себе под нос. Двигатель загрохотал, и кабина поехала вверх, как лифт. По движущимся мимо изрытым заклепками балкам Йозефик оценил высоту, на которую они поднимались, как внушительную и хладнокровно обнял поручень. Кабина перестала набирать высоту, и одновременно с этим звякнул колокольчик. Еще несколько букв на машинке, и кабинка устремилась кататься в дебрях одинаковых стальных шкафов, между которыми теперь мелькали точно такие же печатные машинки. У одной из таких они остановились. Архивариус открыла форточку и набила несколько букв. Стеллажи с железным грохотом стали проезжать мимо, как на конвейере.

– Ага! Вот он! Идите сюда, помогите мне, только осторожно! Если карточка упадет, никто ее на место не положит до следующей уборки! Не будете же вы еще восемь лет ждать, – сказала она и, прихрюкивая, рассмеялась: – Профессиональный юмор.

Йозефик подошел к форточке и ухватил шкаф за ручки, которые ему показала архивариус. Сама она что-то посчитала на пальцах, выдвинула один из ящиков. Ее пальцы, мелькая, как лапки сороконожки, перебирали сморщенные от старости папки.

– Все тут, вся его жизнь. Во всяком случае, документированная, – сказала она, вытаскивая целый гроссбух, на котором было написано: «Йивентрий вир Тонхлейн». – Присядьте, я подготовлю ответ на ваш запрос.

– А можно, я сам посмотрю? – спросил Йозефик.

– Это вам не читальный зал, юноша, сядьте на скамью и ждите ответа на ваш запрос.

Йозефик подчинился и с тоской смотрел, как абсолютно посторонний человек копается в делах его абсолютно постороннего родственника. Судя по толщине папки, его семиюродный дядюшка либо прожил очень насыщенную жизнь, либо страстно любил льготы. Архивариус пролистала папку до конца и выписала что-то на бумажку с последней страницы. После этого она жестом призвала Йозефика помочь ей упаковать папку обратно в шкаф, и они пустились в обратный путь.

На обратном пути кабина двигалась без всяких команд и намного быстрее. У Йозефика даже заболел позвонок, который особенно сильно упирался в спинку скамейки. У входной двери кабина плавно остановилась, только резко дернулась в самом конце, и двигатель замолк.

– Подождите секундочку, юноша, – сказала архивариус и, высунувшись в окно, заорала удивительно мерзким гнусавым голосом: – Мишель, принеси ведро трансмиссии!!! А?!! Что значит нет?!!! Ну, найди, я не знаю!!! Как первый день замужем, ей-богам!!!

Она обернулась, и Йозефик вытянул из ушей пальцы. Она вновь села за стол и стала заполнять бланк. Потом посчитала что-то на газолиновой счетной машинке.

– Вот ваш запрос, – сказала она и вручила Йозефику бланк. – Оплата на месте или выслать счет?

– Да, будьте добры, на этот же адрес. Спасибо, до свидания, – испуганно улыбнулся Йозефик и поскорее вышел из Архива. Его поразил выписанный ему счет. Некоторые его пункты были явно позаимствованы не из библиотечного или архивного дела. Один пункт расходов на горюче-смазочные материалы и амортизацию калькуляционного оборудования в условиях неблагоприятной освещенности чего стоит.

«Нюрлиг, замок Хлейнглогт, – прочитал Йозефик на полученной бумажке и саркастично подумал: – О! Это многое проясняет. Знаменитый Нюрлиг».

Он развернулся с намерением вновь прокатиться на архивной карете и столкнулся нос к носу со старшим архивариусом. Она всем своим видом давала понять, что рабочий день окончен, а намертво запечатанная дверь Архива гнусненько ей поддакивала, выглядывая из-за ее спины теряющимися в ночной выси створками. Йозефик старательно изобразил дружелюбие и почтение, от чего его лицо заныло, и спросил:

– Я дико извиняюсь, но можно ли еще один запросик обработать?

– Юноша, вы слепы? Вы же сами видели, что я заперла дверь.

– Но вы ведь можете и отпереть, – попытался Йозефик призвать на помощь ее тщеславие: – Ведь только вам это под силу.

– Это солнечный замок, и открывается он только в лучах солнца. Так что открыть его может любой желающий, достаточно только солнышко на небо выкатить. Дерзайте, юноша. – Она улыбнулась, и Йозефик очень удивился, что между губ у нее не вырывается раздвоенное жало.

– Но мне очень надо узнать, где Нюрлиг! Я опаздываю, очень опаздываю, а должен быть на похоронах дядюшки.

– Ой, вы боженьки мои, все как один! Ну, вот еще с чем в Архив идти собрались, – всплеснула руками архивариус. – Скоро уже будут спрашивать, который час или какой сегодня день недели.

Йозефик понял, что это вступительная речь человека, собирающегося помочь и крайне возмущенного своим великодушием и человеколюбием, ибо все окружающие твердят, что эти качества бесполезны и даже вредны. Он изобразил страдание на лице и посмотрел на архивариуса обреченным взглядом. Этот прием он отработал еще в самом начале обучения в Университете Лупри.

– Луприанский университетский страдалец, – усмехнулась архивариус. – Юноша, я знаю этот взгляд, и вы далеко не мастер. Или тренируйтесь, или навсегда забудьте. До Нюрлига можете добраться на автобусе. Автобусный вокзал вниз по улице до Стен и еще чуть-чуть против часовой стрелки – не промахнетесь. И лучше бы вам поторопиться, автобусы по ночам не ходят.

– Спасибо вам от всего сердца! Счастливого вам вечера, – искренне поблагодарил ее Йозефик и побежал вниз по улице. Его тень забавно корчилась и скакала в свете фонарей.

– С каких это пор у вир Тонхлейнов есть сердце? – буркнула архивариус себе под нос, глядя в спину бегущему Йозефику. – Бедный мальчик.

Как только Йозефик вышел из поля зрения архивариуса, он перешел на свой обычный шаг, который был вполне даже быстрым. Он сделал все как положено и проявил должное рвение при использовании только что полученных знаний.

Город начинал проявлять признаки вечерней активности. Горожане уже перевели дух после рабочего дня и потихоньку начинали жить. С крыш доносился страстный шепот тайных влюбленных, о нюансах отношений которых были осведомлены все соседи, имеющие хотя бы зачатки ушей. Старшее поколение рассаживалось за столиками маленьких кафе и благосклонно наблюдало за малышней. Малышня играла в обычные детские игры, слегка приправленные келпиелским колоритом. Они увлеченно били камнями по боевым патронам и после каждого хлопка с восторженным визгом убегали искать дырку. На соседней улице ребятня подорвала гранату, и в небо вспорхнула стая розовых лепестков. Взрослое, но недостаточно старое, а потому вечно пребывающее в заботах население сидело по домам и пеклось о будущем семьи. В основном они мешали на кухнях новые сорта пороха – это было что-то вроде лотереи. Иногда под радостные крики на улицу под оглушительный грохот летели осколки окон и покореженные кастрюли.

«Город-фейерверк», – подумал Йозефик, после того как из одного окна по дуге вылетел метеор, похожий на помятую сковородку, и взорвался где-то за городскими стенами.

Короткими перебежками Йозефик добрался до автовокзала. Перед ним стояли автобусы, вызывающие разные степени жалости своим видом. Приземистое здание зала ожидания и касс было расписано видами дальних стран, где светит из-под моря багровое солнце и торчат силуэты пальм. Казалось очень сомнительным, что автобусы из Келпиела-зи-Фах ходили до хоть сколько-нибудь экзотических стран. Экзотических с точки зрения жителей Келпиела, конечно же, а не с точки зрения жителей тех стран.

Перед входом к Йозефику подбежал мальчишка с холщовым мешком и, вытерев сопли рукавом, бодро сказал:

– Дяденька, купите кулек пулек! Три монеты!

Вир Тонхлейн недоуменно уставился на сопливого мальчишку с ободранными коленками, протягивающего ему свернутый из вчерашней газеты кулек и пустую ладошку для навара. Более нелепого торговца смертью трудно было представить.

– Ну дяденька, ну купите!

– Я даже не знаю, какие мне нужны. И нужны ли? – промямлил Йозефик.

– Я дам померить, какие подойдут! – пообещал мальчишка и добавил философскую мысль, всю глубину которой сам понять не мог: – А нужны или не нужны, это пускай жизнь ваша решает.

Йозефик достал из чемодана револьвер и показал мальчишке. Тот разочарованно выпятил нижнюю губу.

– Вот фуфло иногороднее. Вы бы постыдились такое в городе-то показывать, – сказал мальчишка разочарованно и протянул Йозефику кулек. – Большего ваша пукалка не выдержит.

Оружейный барон зажал в кулачке полученные монеты и вприпрыжку удалился в неизвестном направлении. Мешок с патронами он волочил за собой по земле. Йозефик заглянул в ствол «пукалки» и пожал плечами. Затем спрятал все свои вооружения, кроме штурмовой белки, в чемодан и вошел в здание автовокзала.

Зал ожидания пустовал, не считая нескольких бродячих собак, очень смахивающих на волков. Вряд ли они использовали зал по назначению и ждали свой автобус. Йозефик долго смотрел на расписание автобусов, но наглядность было далеко не лучшей его чертой. В кассе сидела молодая девушка и с неизбывной тоской смотрела на звезды.

– Девушка, вы не подскажете, где расписание автобусов на Нюрлиг? – вежливо спросил Йозефик, не сводя глаз с головоломки.

Девушка вздохнула как человек, которого отвлекли от прекрасных мечтаний. Она перевела страдальческий взгляд со звезд (тех самых, которые единственные в целом мире ее понимают) на Йозефика. Она увидела, с каким напряженным выражением лица он рассматривает расписание, и звонко рассмеялась.

– Господин, если вы разгадаете тайну этого расписания, обязательно сообщите мне. Руководство обещало за это премию и отпуск! – крикнула она в окошечко кассы и снова засмеялась.

К счастью, Йозефик понял, что смеются не над ним, а над ситуацией. Он схватил за шкирку Йойка и подошел к кассе. Белка безвольно свисала у него из кулака и медленно поворачивалась вокруг своей оси, бросая хищные взгляды на собак.

– Девушка, в вашей компании я готов разгадывать эту тайну вечно, но, видите ли, обстоятельства вынуждают… Мне очень нужно в Нюрлиг.

– Тогда быстрее, господин! Автобус скоро отъезжает и ждать никого не будет! – Она принялась выписывать в билет, поглядывая на Йозефика и озвучивая свои умозаключения: – Так… Один… Без багажа… Это ж не багаж… Крыса… Крыса?

– Это белка.

– Белка… Запишу как кошку – их разрешено без клеток и намордников перевозить, – улыбнулась кассирша с таким видом, будто пожаловала Йозефику титул, земли и холопов.

Кассирша выложила билет на стойку, а Йозефик полез за деньгами. Сначала он поставил чемодан, а потом попытался перехватить Йойка левой рукой. Коварный зверь воспользовался моментом и выскользнул из рук. Поскрипывая когтями по кафельному полу, он рванулся в сторону бродячих собак. Те поспешили исчезнуть в темноте и не сверкать оттуда глазами. Подвигло их на это не обычное презрение к домашним животным, а совершенно искренний инстинкт самосохранения. Йойк собирался продолжить преследование, но за хвост его схватила хозяйская рука. Он начал со скрежетом буксовать на кафеле, но упал. Потом он зацепился зубами за шов между плитками. Йозефик уже знал, что пределов прочности у луприанской парковой белки, а тем более такой матерой, нет. Он без всякого сожаления тянул Йойка за хвост, пока плитка не вывернулась из пола.

– Господин, за это вам придется заплатить, – заметно занервничала кассирша.

– И не только мне, да, Йойк?

Пристыженный Йойк залез на плечо хозяина и уставился на звезды. Он думал, что только они его понимают. А еще он считал, что только его.

Йозефик отсчитал несколько купюр и передал кассирше.

– Вы уж извините, что так получилось, – сказал он и ушел искать автобус.

Кассирша посмотрела на полученные деньги. Глаза ее округлились, и из их глубин стали всплывать, сверкая все ярче, новенькие туфельки, о которых мечтать даже было трудно. Особые, волшебные туфельки, наповал разящие заклятых подруг своими каблучками и заоблачным ценником. Она, поджав губки, отсчитала из своего маленького кошелечка несколько мелких монет и положила в кассу. Затем выскользнула в зал ожидания и, стараясь не шуметь, уложила плитку на место.

Йозефик шел мимо автобусов и читал их пункты назначения. Мог бы этим не заниматься, так как заведенным стоял только один из них. На нем была табличка «Нюрлиг», написанная шрифтом зари книгопечатания. Очень утешало, что, скорее всего, это был самый опытный автобус на свете. Это был предок всех автобусов. Протоавтобус. Но если откинуть уважение к заслугам и антиквариату, это был истекающий маслом наполовину деревянный, наполовину бронзовый драндулет. Под капотом скрывался чахлый мотор, в котором если и были лошадиные силы, то не больше чем у хромого одра.

Вир Тонхлейн критически поскреб пальцем патину на радиаторной решетке и попинал колесо с деревянными спицами, которое в ответ выпустило облачко, как спелый гриб-дождевик.

– Отправляемся, – рыкнул кто-то у Йозефика за спиной, и Йойк лихо забрался за пазуху.

Отчего-то боясь обернуться, Йозефик влез в салон с почерневшими деревянными лавками, местами обросшими мхом, и сел в самый его конец. Когда водитель автобуса залез в кабину, престарелая колымага накренилась.

– Долго до Нюрлига ехать? – спросил Йозефик.

– В аккурат всю дорогу, – не оборачиваясь буркнул шофер.

Загорелись антикварные керосиновые фары автобуса. Что-то заскрипело, и автобус пополз. Он прилежно передавал Йозефику очертания каждого камушка брусчатки.

Автобус выехал из города и оказался в царстве ночи. Жалкие газолиновые фонари ничего не освещали и, скорее всего, были нужны только для того, чтобы другие участники движения заметили дорожного пенсионера. Водитель же ехал по памяти. Дорога эта уже набила оскомину на его профессиональной гордости. Зачем-то усевшийся на его рейс пассажир только усугублял его дурное настроение.

В окнах медленно ползли огни дальних деревень и заслоняющие звезды темные силуэты гор. Двигатель тихо кряхтел, а отсутствующая подвеска на укатанной грунтовке вела себя куда пристойнее, чем в городе. Йозефик улегся на скамейку и беспардонно сунул белку под голову в качестве подушки. Молодой человек, опираясь на свой последний опыт путешествий, здраво рассудил, что, если на автобус нападут кроты-эксгибиционисты или он свалится в пропасть с бурлящим сиропом, предсмертные крики водителя разбудят его.

«Надо было роз нарвать», – подумал напоследок Йозефик и уснул.

– Прибыли. Прибыли. Прибыли, – монотонно толкал шофер Йозефика, стараясь не разбудить подозрительный мохнатый кирпич у него под головой.

Йозефик проснулся и медленно сел. К моменту, когда он разлепил глаза и проморгался, водитель уже исчез. Он взял чемодан и вышел из автобуса. Вероятно, он оказался на городской площади, но света, исходящего от единственного фонаря в самом ее центре, явно не хватало для осмотра города. К фонарю были прикреплены указатели с названиями улиц. Час был действительно поздний. Света в окнах не было, а темнота не позволяла выяснить, есть ли эти окна вообще. Где-то за городом завыли волки. К их вою примешивался стон страдающего зубной болью бога охоты Хапеля.

Порывы неожиданно сильного ветра продирали до костей. Либо до Нюрлига лето не дошло, либо городку не объяснили, как им пользоваться. Йозефик подцепил еще сонного Йойка и пристроил на шее в качестве мехового воротника.

– Нюрлиг, наконец-то Нюрлиг, – сказал Йозефик и поежился. У него появилось ощущение, что в ответ на его слова из темноты на него очень недобро посмотрели.

Еще одна ария в исполнении волков напомнила Йозефику о том, что час, должно быть, поздний и надо поторопиться к дому дядюшки. Он подошел к фонарю и, к радости своей, нашел среди табличек одну, указывающую направление к замку Хлейнглогт. На ней кто-то заботливый нацарапал гвоздем: «шоб ты здох Старый Чорт».

Йозефик вынул из чемодана револьвер и неумело зарядил. Оставшиеся патроны он высыпал в карман брюк, а револьвер засунул за пояс. Только после этих приготовлений он пошел по узкой улочке в указанном направлении. За пределами круга света, отбрасываемого фонарем, мрак был кромешный. Улочка немного заворачивала, и вскоре фонарь исчез из виду.

Некоторое время Йозефик шел, просто пытаясь держать направление, но, после того как несколько раз споткнулся и налетел на стены, это стало бессмысленным.

«Как глупо. Проделать такой путь. И остаться спать, можно сказать, на пороге», – грустно подумал он и посмотрел на небо.

Небо текло рекой, полной звезд, между берегов, образованных нависающими над улицей домами. Йозефик просиял и пошел дальше, глядя на небо. Шея немного ныла, и Йойк начал возмущенно копошиться, но в целом идти было можно. Естественно, сначала Йозефик пошел не в ту сторону и вернулся на городскую площадь. Но со второй попытки темная улочка вывела его куда надо.

Улица заканчивалась у каменного моста, изогнувшегося через расщелину, по дну которой грохотал поток. За мостом были ворота замка. Его башни и шпили торчали кинжалами из силуэта горы и ничего доброго незваным гостям не предвещали. Архитектурное воплощение ночных кошмаров, которое уже не у одного поколения жителей Нюрлига развило хроническое недержание и бессонницу.

У ворот горела единственная газолиновая лампа. Ее свет казался ничтожным в окружении столь разных, но столь могущественных видов тьмы. Несмотря на это, Йозефик постарался оказаться рядом с ней как можно скорее. Когда он пересекал мост, ледяной ветер из ущелья впился в него со всем возможным тщанием. У молодого человека даже во лбу заныло от холода.

Оказавшись у ворот, Йозефик понял, что сейчас действительно стоит на пороге и понятия не имеет, как попасть внутрь. Замок казался мертвой черной грудой камня, еще более негостеприимной, чем окружающие его горы. А ворота были действительно воротами. Никаких маленьких дверок для котов или почтальонов в них не было. Две покрытые шипами и потеками ржавчины стальные плиты. Стучаться в такие двери бесполезно. В них даже ломиться с тараном бессмысленно.

Йозефик все же постучал. Гадкая ноющая боль поползла по замерзшей руке, а ворота не издали ни единого звука. Вир Тонхлейн собрался уползти от логова вир Тонхлейна как побитая собака, но тут ворота приоткрылись, и ему в лоб уперлась ледяная трехстволка.

– Чего надобно, сударь, мда? – проскрипел старческий голос с ясно слышным шамканьем вставных зубов.

– Это замок Хлейнглогт? – спросил Йозефик, чувствуя, что холодный треугольник уткнувшихся ему в лоб стволов скоро застудит ему мозги.

– Мда, уж сколько себя помню, – говоривший был явно стар, но рука его не дрожала.

– Йивентрий вир Тонхлейн, покойный хозяин… – начал объяснять Йозефик, чувствуя, что вот-вот окоченеет. И это почти в третий день лета.

– Мда. Мда. Покойный, – сказал голос и отчего-то хихикнул.

– Я его племянник.

– Покойный? – удивился голос. Руки у него, может, и не дрожали и были по-юношески крепки, а вот разум, похоже, не очень.

– Почти! – внезапно разозлился Йозефик. – Отойди в сторону, старик!

Он отодвинул ружье в сторону, и оно стукнуло дулом об каменные плиты пола. Нисколько не сомневаясь в своих правах, Йозефик вошел в ворота. Внутри замкового двора было ничуть не светлее.

Йозефик совершенно не знал, куда идти дальше, и столь многообещающе начавшийся штурм захлебнулся. Зато тут не было ледяного ветра.

– Мда, так вы, стало быть, молодой господин вир Тонхлейн? – с интонацией божественного откровения проклекотал старик. – Я Клодвиг, дворецкий, мда.

В темноте он не видел, с какой надеждой на продолжение смотрел на него Йозефик, и не замечал его ободряющих жестов. По правде сказать, он и днем бы этого не разглядел. Он задремал и выронил ружье. Грохот выстрела разбудил старика. По городу и замку прошла волна вспыхнувших окон. Йозефик только присвистнул, когда оглядел размеры замка Хлейнглогт.

– Сударь! Что же мы стоим на холоде-то! Мда?

– Да, что же?

Дворецкий шел впереди, мелькая своей ночной рубашкой, как привидение простыней. С таким скверным зрением, как у него, человек начинает более полагаться на другие органы чувств. Неизвестно как, но он находил дорогу в кромешном мраке. По коридорам и лестницам он довольно долго вел Йозефика неизвестно куда. У молодого человека стали появляться параноидальные мысли, как и у любого человека, ожидающего в скором времени получения такого огромного наследства. Он положил руку на рукоятку револьвера и разбудил невероятно извернувшегося у него на шее брюхом кверху Йойка. Тот позы не изменил, но теперь сверкал своим красным глазом в темноте.

– Вот и пришли, мда. Хозяйская спальня.

Дворецкий распахнул дверь, и волна затхлого воздуха выкатилась наружу. Йозефику стало дурно.

– Он что, там?

– Нет, что вы! В склепах старый господин.

Йозефику от этого, конечно, стало легче, но провести всю ночь в помещении, хранившем какой-то затхлый старушечий запах, он не мог.

– Клодвиг, отведите меня лучше в гостевую спальню, – распорядился с надеждой на сострадание Йозефик.

– Да как же оно так, мда? Хозяин будет спать в гостевой комнате. Ну, нельзя же так, сударь, – заблеял дворецкий.

– Не волнуйтесь, я еще не вступил в права наследования, – облегчил тому совесть Йозефик. – Можно и в гостевую. В конце концов хороший хозяин должен знать, как встречают его гостей.

– А, ну ежели так, то мда, – сдался дворецкий.

Он вновь повел Йозефика через темноту. На этот раз комната вела себя скромно и ничем особо омерзительным не пахла. Дворецкий зажег на прикроватной тумбочке изящную керосиновую лампу, и мягкий, чуть дрожащий свет наполнил комнату.

Пока Йозефик проверял мягкость кровати, дворецкий, скрипя суставами и позвоночником, разжег камин. Сразу стало очень уютно и потянуло в сон.

– Сударь, ужинать будете? – спросил, с кряхтением поднимаясь, дворецкий. В верхней точке траектории у него выпала на пол челюсть, и он повторил упражнение. – Я в момент приготовлю, мда.

Йозефику не хотелось хоронить еще и дворецкого. Пришлось отказаться от ужина. Оставшись один, Йозефик довольно долго стоял, облокотившись на каминную полку. Во-первых, он отогревался, а во-вторых, он никогда раньше не был так близко от горящего камина. Собственно, он их видел только на открытках и в окнах особняков на улице Попутных Ветров.

«Что это я как маленький бродяжка думаю, – удивился Йозефик. – Тоже мне, несчастный и обделенный. Спать, завтра трудный день. Как-никак богатство ждет».

Йозефик разделся и залез под одеяло. Перина окутала его со всех сторон, как облако, и он моментально заснул. Рядом с ним на подушке млел от наслаждения Йойк.

От внезапного грохота оба вскочили. Дверь была распахнута, и в дверном проеме стоял Клодвиг, незряче уставившись перед собой.

– Чуть не забыл, сударь, мда, – проскрипел он. – Добро пожаловать в замок Хлейнглогт.

Глава VI

Сердце и разум замка сосредоточены на кухне. Чуть в стороне от плиты и мойки – слишком уж там людно. Истерзанные бесконечными пирами залы не более чем болтливый рот, не соединенный, впрочем, с рассудком и желудком. Господские покои тоже не имеют отношения к разуму и сердцу. Они являются лишь своего рода мануфактурой по производству наследников и бастардов. Врачи уже давно постановили, что данные функции выполняет отнюдь не сердце. Хотя есть мнение, что существует второй, запасной, разум, напрямую связанный с репродуктивной функцией организма.

Кухня замка Хлейнглогт была до безобразия уютна, несмотря на свои размеры. Из ее окон открывался живописный вид на долину и только-только проклевывающиеся вершины Шанол. Из них лился солнечный свет, такой яркий, что больше был похож на эссенцию. Он лениво переливался на боках тучных луковиц и перламутровых головок чеснока, свисавших связками с потолочных балок, путался в душистых травах, пучки которых были понатыканы повсюду, и, казалось, даже звенел, отскакивая от банок со специями.

На кухне был аврал. Старый хозяин замка господин Йивентрий вир Тонхлейн страстно не любил дармоедов, а потому пиры не закатывал. Сойдя в могилу, он усугубил тяжесть своего авторитета. Во всяком случае, до похорон. Это потом, когда все убедятся, что дух его уж точно покинул бренное тело, вся прислуга перестанет с ужасом вглядываться в тени и клятвенно заверять, что только что видели неупокоенные останки старого господина. И останки эти, естественно, были бы возмущены пособничеством дармоедам. Вот почему было нужно старого господина как следует похоронить.

На кухне готовились к последнему пиру господина Йивентрия вир Тонхлейна. Не к какому-то там новомодному званому ужину с крохотными порциями блюд с непроизносимыми названиями, на котором все сидят с оттопыренными мизинцами и пользуются салфетками. И уж тем более не к фуршету, где каждый, как вороватый бродяга, таскается неприкаянным со своей тарелкой от одного блюда с крохотными закусками к другому. Нет, это должен был быть настоящий пир. С грудами всякой жареной живности, морем вина и пива и нетронутыми корзинами фруктов. Гости будут пьяны и невоспитанны, под столом собаки будут драться за кости друг с другом и с гостями. А об пышные наряды дам будут вытирать жирные пальцы их и не очень их кавалеры. Старого хозяина замка Хлейнглогт собирались проводить как должно.

Йозефик в толстом мохнатом халате сидел за высоким столом и уплетал яичницу с беконом прямо со сковородки. Аппетит его не подводил. Он питался с показательным энтузиазмом. Может, этот самый энтузиазм и ослаб бы, если бы Йозефик знал, что стол этот предназначен для свежевания. Его, к счастью, мучил подхваченный ночью на мосту насморк. Поэтому сладковатые трупные ароматы, исходящие от стола, его не беспокоили.

С другой стороны стола на низенькой трехногой табуретке скрючился Клодвиг. Он пристально следил за каждым поваром, каждой кухаркой и каждым поваренком, которые суетились на кухне. Его глаза лишь чуть-чуть возвышались над столом, и он выглядывал как из окопа. Он старательно избегал только взглядов в сторону Йозефика, за что тот был ему искренне благодарен.

– Клодвиг, вы меня не просветите о программе мероприятий? – спросил Йозефик и отправил в рот шмат бекона.

– Мда, ну и горазды вы жрать, сударь, – сказал Клодвиг и лишь через мгновение понял, что сказал это вслух.

Йозефик пристально посмотрел в глаза дворецкому, не переставая жевать. У того мелко задрожали старческие складки кожи на шее и уши попытались спрятаться на затылке.

– Ишь уставился, мда. Прямо как Старый Черт, – пискнул Клодвиг и на последних двух словах поймал петуха.

Кухня замерла. Даже ленивый свет притормозил, он бы и не тек больше в окна, если бы задние ряды не напирали. Слышалось только звуковое сопровождение мерной работы челюстей молодого вир Тонхлейна. Кусок он действительно отхватил немаленький, и поэтому пауза затянулась. Но любой кусок рано или поздно будет проглочен.

– Я извиняюсь… – вопросительно сказал Йозефик.

– Да за что же вам извиняться, сударь, – испугался дворецкий.

Йозефик оказался в неловкой ситуации. Во многом она осложнялась его пока еще призрачным статусом хозяина замка. С одной стороны, завещание еще не было оглашено, и похороны не были проведены. А чтобы все прошло как положено, ему явно требовалась помощь или, скажем так, информационная поддержка старого дворецкого. С другой стороны, высказывания этого самого дворецкого были в некоторой мере неприятны Йозефику.

– Клодвиг, я потрясен не меньше вашего кончиной моего дядюшки. В этот сложный для нас всех период мы должны собраться и обтяпать это дельце в лучшем виде. – Торжественные речи Йозефик и в книгах читал, но помнил почему-то только примирительные тосты в «Шорохе и порохе». – Так что давайте вернемся к программе мероприятий. Ведь вы, полагаю, как дворецкий ответственны за всех этих…

Йозефик неопределенно помахал рукой. «Все эти» сообразили, что им платят не за отличный слух, и вернулись к своим кухонным делам. Клодвиг приободрился, но тут же снова сник. Быть ответственным за что-то ему не улыбалось.

– Нет, сударь, не я, – проскрипел дворецкий. – Это все старый господин, он сам умер. Вот с этого все эти приготовления и начались, я тут ни при чем, мда.

– То, что он умер сам, меня очень радует. Этот факт вселяет уверенность в завтрашнем дне. Но сегодня у нас сегодня. И сегодня похороны. Надеюсь, вы понимаете, что все должно пройти наилучшим образом. Для этого мне необходима ваша помощь. Вы меня понимаете, Клодвиг? Вы мне поможете? – сказал Йозефик таким тоном, каким пытаются достучаться до слабоумных.

Дворецкому тон не понравился. Он оскорблял его старческое самолюбие и ставил под сомнение дееспособность. Старик зашамкал вставной челюстью, готовясь произнести разгромную речь о невероятной наглости подрастающего поколения и об отсутствии уважения к старшим. Он воздел корявый палец и уже открыл рот.

– Мне больше не на кого надеяться, Клодвиг, – хитро блеснув глазами, грустно сказал Йозефик.

Старческое самолюбие довольно замурчало и уснуло. Дворецкого накрыла теплая волна ощущения собственной полезности. Он скрипнул суставами и встал почти по стойке смирно.

– Конечно, молодой сударь! Ваш дядя был великим человеком, и проводить мы его обязаны качественно… Хорошенько… Мда… Чтобы навсегда запомнил! – с жаром энтузиазма сказал дворецкий.

– Ну, тогда приступим, как говорится, пока молоды, – провозгласил Йозефик и встал, отодвинув пустую сковородку.

– Мда, а жрать-то он все-таки могёт! – не теряя настроя, добавил от себя дворецкий.

В этот раз никто даже не обернулся. Прислуга почувствовала безнаказанность и обнаглела. Это они умели делать в момент. Йозефик зло прищурился и спросил у дворецкого так, чтобы слышали все:

– У вас все в порядке с головой, Клодвиг? Вы осознаете, кто вы и кто я?

– Мда, сударь! Две контузии, а я как огурчик! – радостно отрапортовал дворецкий. – Ваш дядюшка говорил всегда: «Клодвиг, отличная у тебя голова. Стрессоустойчивая». И не надо на меня так смотреть, сударь, я, когда вы еще пеленки пачкали, уже…

Молодой вир Тонхлейн понял, что дворецкий в силу загадочного воздействия фугасных снарядов на разум озвучивает ровно те мысли, которые думает. То есть самым наглым образом говорит правду. Вряд ли старик замечал вырывающиеся из него обрывки мыслей, так что бороться с этим было бесполезно. Но можно было при должной сноровке использовать.

– Опасный вы человек, Клодвиг, – сказал Йозефик и покачал головой.

Старик воспринял это как лесть. Ободренный, он злобно посмотрел на все ленивее и ленивее шевелящуюся прислугу.

– Эй вы, остолопы! Что вы тут как мухи сонные на навозной куче копошитесь? – закричал он и влепил подзатыльник медленно плетущемуся мимо поваренку с корзиной овощей. – Или вы чего позабыли, мда? Так вот я напомню, черви мучные… Напомню! Напомню, что… Мда! Хозяин-то здесь!

С этими словами он двумя руками указал на Йозефика. Обычно так показывают на ярмарках новую модель трактора. На прислугу его пламенная речь не возымела никакого действия. Поваренок, поднимаясь с пола и потирая затылок, имел наглость даже что-то буркнуть в адрес дворецкого.

То, что произошло потом, произвело на Йозефика неоднозначное впечатление.

Клодвиг побледнел от гнева. Он так прищурил глаза, что их стало не отличить от морщин, обильно представленных на его старческом лице. Он страшно надувал щеки, и только соскочившая с места вставная челюсть удерживала его от начала экзекуции. Наконец он языком задвинул непокорные чужеродные зубы на место. К удивлению Йозефика, дворецкий не заорал, а ровным, отчасти торжественным голосом сказал:

– Молодой хозяин здесь. И если этого вам мало, то напомню, что похорон еще не было. Старый хозяин тоже здесь. Надеюсь, вы помните, что это значит?

Все застыли как истуканы. Лица многих перекосились от ужаса. Где-то в углу щелкнула мышеловка. И тут все повара, кухарки и поварята вышли из ступора. По кухне понесся грохот и ругательства. У этого трудового порыва был сильный запах страха. Йозефик посмотрел на начавшийся бедлам и шепотом спросил у дворецкого:

– Они что, боятся дядюшки даже покойного? Колдовство?

– Если бы! Это раньше так было, мда, – покачал головой дворецкий. – Это раньше прислуга свое место знала. Мой прапрадед, сударь, принадлежал еще отцу господина Йивентрия. Принадлежал и бед не знал. Крыша над головой, славная еда на столе и защита от всякой сволочи. А сейчас что? Я плачу налоги! Меня позвали в профсоюз, а когда я им со всех трех стволов отказал, заявили, что незаконно служить старому господину Йивентрию без содействия членов профсоюза… Помяните мое слово, сударь, мда…

В это свое «мда» дворецкий вложил столько грусти, что, казалось, солнце на мгновение потускнело.

– Так чего же они боятся?

– Деньги свои не получить боятся дармоеды, сударь, – сказал дворецкий и дал пинка все еще копошащемуся на полу поваренку. – Они же не из Хлейнглогта. Тут вообще только я да Мирам старому господину Йивентрию служили-то. А это, – он брезгливо обвел подбородком кухню, – наемные. Старый господин Йивентрий подготовил все к своим похоронам. И этих вот нанял. «Для мелочей и антуражу» – так и сказал, мда. Если что испортят – ни медяка не получат! Вот и трясутся.

Такой основательный и ответственный подход к смерти произвел на Йозефика благоприятное впечатление. Сейчас он был весьма доволен своим дядюшкой.

Дворецкий пошамкал зубами, пытаясь что-то припомнить.

– Так вот оно что, сударь. Они-то для мелочей тут только и антуражу, а вот старый Клодвиг должен о вас позаботиться. И уж будьте уверены, позабочусь! – с воинственным видом сказал дворецкий и пошаркал к выходу из кухни.

Йозефик поспешил за ним. Полы его халата легкомысленно развевались на сквозняке. Бледные после долгой луприанской осени, зимы и весны ляжки отлично контрастировали с золотящимися жареными поросятами, утятами и другими зверятами.

Замок кишел жизнью, вовсе не свойственной замкам. Ни крыс, ни пауков, ни плесени. Только гости и прислуга. Больше он напоминал дорогой отель, чем грозное обиталище нелюдимого господина.

– Тоже все наемные да гости-дармоеды, – жаловался дворецкий. – Большинство из них я бы даже золотарем не подрядил. Ох, будьте осторожны, сударь, с этими людьми. Не знаю я их, но хороший человек как стервятник над падалью не кружится. Мда.

Они вышли из коридора в огромный зал. Здесь гостей встречали, провожали по отведенным для них комнатам, и они в ответ не переставали прибывать. Здесь схожесть с отелем была невыносима.

– Может, мне не стоит в таком виде тут расхаживать? – неуверенно спросил Йозефик.

– Еще как стоит, сударь. Эта волчья банда должна знать, кто тут хозяин, – поучительно сказал дворецкий. – В этом основа любой политики. А вот политики после похорон будет сколько угодно. Хлейнглогт – лакомый кусок, и многие не прочь его, мда, оттяпать. Лучше развяжите пояс, а руки в карманы засуньте. Вот теперь вы по-хозяйски выглядите. Чесать эти… уже перебор, сударь.

Они шли через толпу. Йозефик с удивлением отметил, что большинство гостей прячут глаза. Они изо всех сил демонстрировали свое воспитание и в упор не замечали молодого вир Тонхлейна. Но он чувствовал всю тяжесть взглядов, бросаемых ему в спину.

Похоже, получение наследства будет сопровождаться некоторыми проблемами и множеством невероятно выгодных предложений от людей, обычно говорящих на похоронах: «Мы были очень близки с покойным, и думаю, вы будете так же благоразумны, как и он, и отдадите мне то, что покойный не отдавал». И, несомненно, воздух будет влажным от фальшивых слез. В Йозефике булькнуло негодование, и он шепотом на весь зал сказал дворецкому:

– Клодвиг, нужно скорее разместить гостей. Долго они будут тут торчать, будто уличные попрошайки?

В зале прокатилась волна глотаемой обиды и расцветающих красным цветом ушей и щек. Плевок достиг цели. В кромешной тишине Йозефик и дворецкий прошли в другой зал.

– Великолепно исполнено, сударь! – похвалил Клодвиг. – Не успели избавиться от Старого Черта, как нам на голову Молодой свалился.

Йозефик довольно улыбнулся. Он впервые в жизни почувствовал себя продолжателем славных традиций, настоящим наследником и последним, во всяком случае пока, вир Тонхлейном.

– Неужели все мое участие в похоронах дядюшки сведется к сверканию голыми коленками? – ехидно спросил Йозефик.

– Нет, сударь, мда. Сейчас мы вас приоденем сообразно случаю. Припарадим и намарафетим – будете блестеть, как у кота… Мда. Сначала вам надо одеться, а потом будет потом. Я велел все ваши вещи перенести в кабинет старого господина Йивентрия.

– Замечательно, а то, по правде говоря, меня в этом халате в сон клонит.

Они шли по коридору, увешанному портретами родственников Йозефика и предков Йивентрия вир Тонхлейна. Родственники имели вид воинственный, даже более чем. Слово «убийственный» подойдет гораздо лучше. Независимо от времени написания портрета и мастерства художника глаза у всех были очень похожи. Стальные, безразличные взгляды. Если такой взгляд будет последним, что вы видели в вашей жизни, то умрете вы в полной уверенности, что вас похоронили еще при вас. Взгляды падали с портретов, как могильные плиты.

Ряд портретов сошедших в могилу родственников начинался с самого свеженького. Йивентрий вир Тонхлейн был запечатлен в масле в годы своего расцвета. Статный мужчина с выбритым до синевы подбородком и фамильным могильным взглядом. Одет он был в кожаный кавалеристский плащ поверх парадного мундира. Ногой он попирал разбитый орудийный лафет, укрытый вражеским знаменем. Рука его лежала на рукояти широкого палаша, вид которого был более уместен для вывески мясной лавки, а не на фамильном портрете. На шее Йивентрия висел орден с черной лентой.

Дворецкий шаркал по коридору и, не глядя на портреты, просвещал Йозефика. Столько бессвязной и несистематизированной исторической информации вперемешку с несмешными анекдотами и пикантными историями из жизни на молодого человека обрушивалось впервые. Он только и мог, что слушать и разглядывать портреты с разинутым ртом.

У портрета человека в вороненых доспехах, опирающегося на страшный меч, очень похожий на двуручную пилу, дворецкий почтительно остановился. Он ждал, когда Йозефик перестанет глазеть по сторонам и обратится весь во внимание. Проделал он этот маневр как профессиональный экскурсовод.

– Это ваш с дядей ближайший общий предок. Герцог Януш вир Тонхлейн, Великий Мастер Пепельного Ордена и Второй канцлер Сланого легиона.

Дворецкий ожидал бурного восторга, а получил только вопросительный взгляд Йозефика.

– Вы не потрясены, сударь?

– Чем? Я впервые слышу об этих организациях. Это что, сельские клубы ветеранов или еще что-то вроде того? – безразлично спросил Йозефик. – Идемте же, Клодвиг, мне надо переодеться.

– Мы никуда не пойдем, молодой сударь, – неожиданно жестко и непреклонно заявил дворецкий, нахохлившись, – покуда вы не поймете, насколько вам повезло принадлежать к столь прославленному и великому роду, как вир Тонхлейны.

Йозефика поразила та искренность, с которой возмущался старик. Такая искренность убеждает во многом. Даже в собственной значимости. Молодой человек понял, что его имя – это не только несколько букв в паспорте и на штрафе за неподобающее пользование общественным местом, но и огромная уйма покойников, стоящих у него за спиной. Которые много чего делали, чтобы он мог стоять сейчас тут и недоумевать.

– Я вир Тонхлейн. Это я знаю, – твердо сказал Йозефик. – А больше я про вир Тонхлейнов ничего не знаю. И это не моя вина, Клодвиг. После похорон я займусь рытьем в истории, а сейчас нам надо постараться, чтобы потомки никогда не сказали: «Это произошло на безнадежно испорченных похоронах Йивентрия вир Тонхлейна».

Из узких окон кабинета Йивентрия вир Тонхлейна открывался вид на ворота замка и острые крыши Нюрлига. Все стены скрывали книжные полки, но их явно не хватало. Книги громоздились повсюду. Как ленивые коты, они лежали в креслах, нежились на каминной полке, с любопытством смотрели с подоконников, а одно шальное издание Всемирной истории раскачивалось на люстре. Какая история, такое и издание. Рядом с камином стоял глобус Келпиела, в недрах которого старый вир Тонхлейн хранил крепкие напитки. Это был не специально изготовленный для этих целей бар, замаскированный под глобус. Это был глобус, в котором кто-то проковырял перочинным ножом на месте Собора почти всех богов не очень аккуратное отверстие и нашпиговал его початыми бутылками.

Йозефик стоял перед зеркалом и поправлял галстук, а дворецкий это зеркало держал и бросал робкие взгляды на глобус. Наверняка у него уже созрел план, как облегчить молодому вир Тонхлейну бремя наследства на содержимое этого географического пособия. Йозефик надел шляпу и еще разок одернул рукава.

– Вы выглядите очень, мда… похоронно, сударь, – отвесил комплимент дворецкий. – Где это вы такой сюртук пошили?

Йозефик постарался припомнить название конторы или хотя бы адрес, но не смог. Такие мелочи стерлись из его памяти гораздо более яркими воспоминаниями. Не помнил он, ни как с него снимали мерку, ни примерки, ни портного. Только в носу неожиданно защекотал аромат, что было довольно странно, учитывая жуткий насморк. Сладкий аромат, немного горький, если представить себе его предметно, он был бы как древний изумруд в свете свечей.

– Прикупил по случаю, – принюхиваясь, рассеянно ответил Йозефик.

– Больно крой знакомый. Дядюшка ваш в почти таких же мертвецких тряпках ходил. Как кучер на катафалке, – недовольно сказал дворецкий. – Вечно он мрачный ходил. А теперь вот и сам на катафалку лег, мда.

Йозефик еще раз осмотрел себя в зеркале. При этом он тщательно крутился и вертелся, стараясь не упустить ни малейшей детали. Потом он прошел к письменному столу и уселся в кресло. Внешний вид стола был более чем монументальный. Если бы его ножки были подлиннее, он вполне бы сошел за какую-никакую триумфальную арку. Для такого городка, как Нюрлиг, ее бы даже было многовато.

Свободного места на столе не было. Для свободного места не оставляли свободного места распотрошенные конверты, рекламные брошюры, обрывки писем и скомканные счета. Судя по бардаку, старый Йивентрий явно пытался тут что-то организовать.

Клодвиг стоял спиной к глобусу и пытался как-нибудь незаметно выковырять янтарно отсвечивающую в келпиелских недрах бутылку.

В окна было видно, как через ворота замка периодически вкатывались запыленные шикарные авто. В них сидели достопочтенные господа и картинно вздыхающие дамы в вечерних туалетах. Естественно, за рулем были шоферы в форме.

– Клодвиг, будь добр, прекрати грохотать, повернись к этому проклятому глобусу лицом и налей нам выпить, – сердито распорядился Йозефик.

– Мда, сударь, – засуетился дворецкий. – А я думаю, что это там так блестит и манит, манит… Мда. Иди ко мне, несчастная бутылка, уж я тебя не обижу.

Дворецкий наполнил пузатые бокалы почти до краев и, жадно ловя ноздрями исходящий от них запах, поставил на стол. Он медленно, со скрежетом опустился в кресло для посетителей. После первого же глотка дворецкий разомлел.

– Мда, нет ничего лучше, чем погреть старые косточки. Мда, косточки в Хлейнглогте рядом с вир Тонхлейном, – старик счастливо осклабился. – Каков каламбур, а, сударь!

Йозефик тоже приложился к бокалу. Под невинный благородный напиток замаскировалось ядреное пойло. У него сразу же прошел не только вчера подхваченный насморк, но и авансом несколько еще не подхваченных.

– В чем каламбур-то? – сипло спросил Йозефик.

– Ну как в чем? Имечко ваше, сударь вир Тонхлейн, значит «острая кость». Ну а ваш родовой замок Хлейнглогт так прозвали не за гостеприимство и содействие соседям. Хлейнглогт – это кость в горле! Так вот и получается, что я грею косточки в кости в горле рядом с острой костью. Каламбур, мда. Только грустный какой-то, все кости да кости. Как на похоронах, ей-богам.

– Замечательно, что вы еще помните про похороны, – сказал Йозефик и опасливо отставил свой стакан подальше. – Мы должны обсудить организационные вопросы.

– То есть я должен объяснить вам, что делать, мда, – поправил его загордившийся дворецкий.

От неосторожно оброненной капли занялась какая-то брошюра. Йозефик прихлопнул пожар в зародыше. Дворецкий вздрогнул и поперхнулся своей выпивкой. Придя в себя, он был согласен сотрудничать.

– Похороны во дворе в полдень, мда. Об этом вы не беспокойтесь. Вас мы уже приодели, так что дело за малым. Дождемся полудня и спалим Старого Черта! Ежели хотите попрощаться с ним, тогда пожалуйте сейчас за мной в криптель.

Йозефику стало любопытно, как сейчас выглядит его почивший родственник. Дело в том, что он помнил дядюшку совершенно не таким, каким он был изображен на портрете. Хотя зачем себе врать: он не помнил его лица. В памяти осталась только широкая спина, цепкая, безразличная к чужим страданиям рука и холодный звенящий голос, который его отчитывал за очередной побег из интерната.

– Я хочу попрощаться с дядюшкой, – твердо сказал Йозефик и встал.

«И если на то пошло, то я, так уж и быть, проверю, не срезал ли ты у него пуговицы, старый прощелыга», – подумал он и подозрительно посмотрел на дворецкого.

– Кто же вам мешает, молодой сударь? Идемте.

Дворецкий с трудом поднялся и зашаркал к двери. Йозефик пытался смириться с необходимостью следовать за кем-то, передвигающимся, на зависть черепахам, вальяжно. Но тут он понял, что не знает, куда же он направляется и что его там ждет.

– Клодвиг, что такое криптель? – опасливо осведомился Йозефик.

Клодвиг посмотрел на него удивленно и отвернулся. Вне поля зрения вир Тонхлейна он скорчил презрительную гримасу, предназначавшуюся всем паразитам моложе предсмертного возраста.

– Мда… Как бы сказать-то, уж и не знаю. Отель для покойников это.

– Прямо так и для покойников? Они приезжают, снимают номер…

– Их привозят, снимают им гробницу и щедро платят. Теперь-то новых постояльцев нет, это же все для знати устроено. Они же покойников своих предпочитали понадежнее, мда, устраивать, чтобы никто не беспокоил. И это ведь не на один день или год, это навечно… Навечно.

Сейчас знати нету, как вы определенно знаете, мда, но некоторые хотели бы отыскать себе высокородных родственничков для солидности. Вот и берут, так сказать, на поруки, мда, кого-нибудь из наших постояльцев. Мертвым все равно, а вам монета… Хотя кто знает.

Криптель Хлейнглогта – это, мда… Их очень мало сохранилось. Все разграбили и поделили. А в Хлейнглогте сохранилась в первозданном виде. Старый господин Йивентрий говорил, что единственная еще пополняющаяся криптель находится в Рьёмьне, мда.

– Рьёмьн? Это же закрытое герцогство! Им чуть ли не эмбарго на воздух объявили! – удивился Йозефик. В том числе и своим познаниям.

– Мда, сударь, туда и мышь не проскользнет.

Упоминание о мыши и любом другом мохнатом звере вызвало у Йозефика только одну ассоциацию. И он не знал, где сейчас эта ассоциация находится. Может, она уже кого-то загрызла. Молодой человек замер на месте и, предвкушая все наихудшее, спросил:

– Клодвиг, где моя белка?

– Мне почем знать, сударь, все ваши вещи принесли в кабинет старого господина Йивентрия, – ответил дворецкий и пошел дальше. – Дурной у старого хозяина племяш, мда, с белкой… Мертвецы ему чудятся… Как Старый Черт.

Йозефик не стал слушать причитания старого дворецкого. Он бегом вернулся в кабинет. Он метался по кабинету, заглядывал во все щели и звал Йойка. Белки нигде не было. Молодой человек уселся за стол и обхватил голову руками. Его питомец один в таком огромном замке, и нет никого, кто бы мог защититься от него. Похороны будут испорчены.

В последней надежде найти своего питомца он стал машинально выдвигать ящики стола. В верхнем ящике лежали фантики от конфет, засохшие ручки и карандаши, разгрызенные в мочалку. Во втором ящике перекатывались пузатые охотничьи патроны и ружье с купированными стволами и прикладом. В третьем ящике оказалась попавшаяся в мышеловку крупная крыса. Судя по всему, она недавно там объявилась. Рядом с видом полнейшей непричастности сидел и тяжело дышал Йойк.

– Я думал, куда уж дальше, куда уж ниже, вот оно, дно. Но ты смог, Йойк, – укоризненно сказал Йозефик.

Он взял падшего грызуна за шкирку и стал вытаскивать из ящика. Йойк был крупной особью и не очень легкой. Очень весомой даже особью. Поэтому ящик покинул стол вместе с ним. Ящик упал на пол, щелкнул какой-то механизм, и тихо затарахтел крошечный двигатель, выпуская тонкую, как иголка, струйку дыма. Под его жужжание медленно сдвинулась задняя стенка ящика, открывая тайник. В тайник была тщательно утрамбована захватанная тетрадь в кожаном переплете.

Йозефик осторожно вытащил тетрадь. Ему уже было все равно, куда Йойк тащит крысу вместе с мышеловкой.

На обложке чернилами и, судя по почерку, пером, а не ручкой было написано: «Не будь дураком, никому не показывай». Только Йозефик прочел эти слова, за дверью раздались твердые, уверенные шаги. Дверь открылась, и в комнату вошел Клодвиг. Он был явно чем-то обеспокоен и не сразу успел принять вид немощный и прискорбный. Молодой человек, закаленный в многократном применении шпаргалок, умудрился засунуть тетрадь во внутренний карман пиджака.

– Помогите поймать Йойка, Клодвиг, – сказал он и указал на глобус, в который белка пыталась затащить свою добычу.

Дворецкий пристально на него посмотрел. Слишком уж пристально для немощного старика. Для Йозефика уже стало очевидным, что Клодвиг зачем-то притворяется поношенным жизнью в куда большей степени, чем оно есть на самом деле. Клодвиг же решил продолжать спектакль.

Старик, или не совсем старик, отвернулся к глобусу и фальшивым скрипучим голосом сказал:

– Боженьки мои, сударь, крыса крысу тащит!

Нескольких секунд Йозефику хватило, чтобы прикрыть тайник и задвинуть ящик обратно в стол. Он успел даже плюхнуться в кресло и сделать вид, что рассматривает на свет пойло, предложенное ему дворецким.

«Сдается мне, мой дорогой последний вир Тонхлейн, – вел внутренний монолог Йозефик, – Клодвиг пахнет предательством. Смердит. Не знаю, что хотел именно сказать мой дорогой дядюшка, попросив проследить за его пуговицами, но думаю, что это само собой выяснится, как только прослежу. И надо бы вооружиться».

Вслух же он, не удержавшись от игры «я знаю, что ты знаешь, что я знаю», сказал дворецкому:

– Как говорится, рыбак рыбака…

Ноздри дворецкого на мгновение дрогнули, но он взял себя в руки. С достойным лучшего применения упрямством он продолжал свой уже разгаданный противником маскарад.

– Я слышал от жителей Келпиела, что принято ходить с оружием. Это так, Клодвиг?

Йозефик прошел к своему чемодану и достал револьвер.

– Мне нужна кобура для вот этого.

– Сударь, хозяину Хлейнглогта не подобает ходить с такой жалкой побрякушкой. В оружейной мы подберем вам подобающее случаю и вашему положению оружие.

Йозефика уже начинало коробить от игры Клодвига, которая становилась все хуже и хуже. Если бы у него были накладные усы, то один ус уже бы отклеился.

– Принесите мне только кобуру, я подожду.

Дворецкий злобно сверкнул глазами и вылетел из кабинета. Дверь громыхнула так, что с каминной полки свалилось несколько книг. Йозефик на цыпочках подкрался к двери и прислушался. К постепенно затихающим шагам он отнесся с подозрением. Дворецкий мог просто топтаться на месте под дверью. Но вот разъяренное бормотание, которое явно удалялось, было куда как более надежным признаком.

Убедившись, что дворецкий ушел, Йозефик схватил чемодан. Внутри в куче высохших бумажек тускло отсвечивали добытые у профессора Виглю очки. В остальном же там было полно свободного места. Молодой человек обернул тетрадь, найденную в тайнике, в брошюру, предлагающую лучших в Нюрлиге плакальщиц, стональщиков и войщиков и положил на дно чемодана. Потом он засунул туда купированное ружье и патроны и, наконец, за шкирку притащил Йойка и закинул его внутрь, одновременно захлопнув крышку.

– Если что – стреляй.

Молодой человек почувствовал, что такое обращение способно разрушить даже самую крепкую дружбу и, брезгливо морщась, принес Йойку дохлую крысу, держа ее за хвост. Вынимать ее из мышеловки он не стал. Он не знал, какие фантазии обитают в голове у хищной белки, а удовольствие портить не хотел.

«Не завидую я тому, кто прервет его рандеву с этой фам фаталь».

Йозефик как раз закончил проверять патроны в револьвере. Вроде бы все были в порядке, но он же в этом не разбирался. Дворецкий застал его при внимательном осмотре дула. У него проскочила гаденькая улыбочка.

– Вот, сударь, под вашу безделушку только две кобуры подойдут, – сказал дворецкий, прикладывая их поочередно к костюму Йозефика, будто это были галстуки. – С серебряной пряжкой или…

– С серебряной.

Йозефику показалось, что кобура с пистолетом на боку нисколько не придает ему уверенности, а напротив – смущает дальше некуда. Ему казалось, что с него сползают штаны, а оказаться на похоронах семиюродного дядюшки без штанов – это один из тех кошмаров, которые должны мучить с детства каждого уважающего себя обладателя семиюродного дядюшки.

Они шли по коридорам и залам замка. Йозефика начинала откровенно бесить болтающаяся на поясе кобура. К тому времени, когда они вышли во двор, заставленный автомобилями, среди которых с важным видом расхаживали шоферы, Йозефик уже дошел до белого каления. Он поджал губы и смотрел исподлобья, практически не моргая, в затылок дворецкому.

Тот обернулся, желая что-то сказать Йозефику, но, натолкнувшись на виртонхлейновский взгляд, только шумно сглотнул.

– В криптель, Клодвиг, я хочу видеть моего дядюшку, пока вы, – Йозефик выделил слово «вы» звериным рыком, – его не спалили к псам.

– Сударь, все успеется, до полудня… – начал успокаивающим тоном дворецкий, чем довел белое каление Йозефика до белоснежного.

– В криптель! Если вы не заметили, тени почти исчезли! – Голос Йозефика обрел новое звучание. Ему самому оно очень нравилось, хотя у самого же мурашки по спине от него бегали.

Вход в криптель был в маленьком дворике, отделенном от большого двора узорчатой кованой решеткой. С виду это был большой каменный склеп, однако сразу за жутковатым порталом начинались различия. И эти различия длинным широким тоннелем тянулись вглубь горы. Тоннель освещали изящные газолиновые лампы в форме черепов. Две цепочки огоньков уходили по тоннелю вдаль и сходились в одну точку. Пол был тщательно выметен, а у входа в красном ящике висел огнетушитель и план эвакуации.

Дворецкий пошаркал вперед. Йозефик осторожно ступал следом. Он теперь был рад, что он чувствует на бедре кобуру. От центрального прохода шло множество ответвлений, и все они принадлежали разным эпохам, судя по видам кладки. В стенах боковых проходов было множество ниш. И они не пустовали. Над ними были укреплены бронзовые таблички с номерами. Все это очень напоминало картотеку.

– Жуткое место, – позабыв о своей неприязни, сказал дворецкому Йозефик. В конце концов, он был живым хотя бы.

– Вот уж каламбур, вир Тонхлейн боится костей, – съехидничал дворецкий.

– Не костей, а того, что за ними, – машинально сказал Йозефик.

Они подошли к кованой чугунной двери. Ее поверхность покрывали изображения деревьев и их корней. Корни опутывали свернувшиеся в позу зародыша скелеты. Однако жуть, исходившая от этой двери, сводилась на нет аккуратной табличкой с надписью: «Свежие поступления».

Дворецкий толкнул дверь и пропустил Йозефика вперед. Это была просторная квадратная комната с низким потолком. В альковах по периметру зала стояли скульптуры всех богов, пользующихся популярностью в этой части света. На постаментах были высечены порядковые номера божеств по каталогу погребальных услуг. Неугодные покойному были накрыты тяжелыми бархатными покрывалами, будто чересчур болтливые попугаи. В центре на отполированном овальном столе из темного гранита лежал покойный Йивентрий вир Тонхлейн.

Йозефик прошел к столу и посмотрел на своего покойного семиюродного дядюшку. Он чувствовал себя очень неловко из-за того, что ничего не чувствовал. Ему казалось, что Клодвиг буквально сверлит его глазами, и он старался изобразить на лице хотя бы подобие печали. Но то, что так легко дается по велению сердца, разумом исполнить крайне трудно. Скорбная физиономия сразу же заныла и сползла с лица.

«Раз уж мне как-то даже и не тоскливо, то делать тут вроде как и нечего, – как можно медленнее старался думать Йозефик, – но раз уж я в этот склеп зашел, то надо постараться хоть что-то узнать о нем, – при этом слове он скосил глаза на кованый профиль Йивентрия. – Костюм я этот помню. Раз-два-три-четыре-пять-шесть пуговиц. Отлично, все шесть на месте. И должны остаться на месте. Орден на шее. Уф. Шесть пуговиц. Шесть серебряных пуговиц с изображением солнца, и хватит с меня».

Йозефик отвернулся и пошел к выходу. Только уходя, он почувствовал какую-то грусть. Он развернулся в дверях и неуверенно помахал рукой. Он закрыл комнату для свежих поступлений и быстрым шагом пошел на улицу. Отзвуки его печатных шагов еще долго блуждали по переходам и щекотали косточки.

«Ну и богов же ты выбрал, – оказавшись под синим небом, думал Йозефик в ожидании дворецкого. – Ладно еще бродяга Тикро и шепчущая Миоли[7], наделившая его такими разлапистыми рогами. Ты и правда непохож на человека, который шагает по дороге жизни, мирно посапывая на диване. Тикро помогает на суше, Миоли – на море. Даже Каарн[8] понятен, ты же все-таки воевал и вдоволь насмотрелся на его пирующих посланников. Но Сьольд[9] и эта… Брр-р-р! Даже тут, на солнце, об этом думать не хочется».

Во двор вошла траурная процессия. Мужчины одинаково преклонного возраста. Возраст-то был одинаково преклонный, а вот сохранились все по-разному. Кто-то бодро шагал, лишь слегка поблескивая маразмом во взгляде, а кто-то плелся по тонкой границе между миром живых и неживых. Многие были в военной форме. У некоторых она была образца, созданного еще до Предпоследней войны. Они шли молча и, кажется, скорбели искренне. На рукавах у всех были черные ленты.

Среди этих людей Йозефик с удивлением увидел сердито сдвинувшего брови Бигги Дандау и порыкивающего своей механической ногой Смитти Шелка. На Дандау была форма, похожая на ту, в которой был изображен Йивентрий на портрете. Только погоны поскромнее и материал поплоше. Его грудь сияла, как рыбья чешуя, гроздьями медалей и орденов. Форма Смитти была застирана до дыр, а дыры аккуратно заштопаны. Его погоны были девственно чисты. Йозефик удивился, что Смитти был в сухопутной форме, он был более чем уверен, что тот был матросом.

Он уже начинал делать первый шаг навстречу если не друзьям, то хотя бы знакомым лицам, которых желал задушить собственными руками за не очень удачное начало путешествия. Но Дандау кинул ему взгляд из разряда «не пали контору» и незаметно показал кулак. Смитти же таким маневрам был не обучен и просто так усердно уставился в другую сторону, что только последний дурак не понял бы, на кого он не смотрит.

– Встретили знакомых, сударь? – ехидно осведомился незаметно подкравшийся дворецкий.

Йозефик, чувствуя неладное, решил повременить с расправой над Дандау и Шелком. Это были единственные люди, которых он знал, и искать поддержки он мог только у них. Ко всему прочему Йивентрий прислал Дандау письмо, содержание которого теперь очень интересовало молодого человека.

– Кто все эти люди? – со скучающим видом спросил он дворецкого.

– Это друзья вашего дядюшки, неужели среди них нет ваших знакомых?

«Ага, доставай блокнот и записывай, сейчас я всех сдам», – усмехнулся про себя Йозефик.

– Даже сам дядя Йивентрий с натяжкой входил в число моих знакомых. Я знал о его существовании, но не более того. Откуда же мне знать его товарищей?

Дворецкий просветлел лицом. Похоже, то, что у Йозефика и Йивентрия не было общих знакомых, чрезвычайно его радовало. Это было не обычное человеческое злорадство, а радость от предвкушения близкой победы.

Траурная процессия затянулась в двери склепа, а Йозефик и дворецкий пошли во двор замка. Во дворе появился погребальный костер. Он был сложен из бревен, за которыми прятались старые покрышки. Многочисленные гости не спеша расходились по двору в поисках мест, откуда будет получше видно. Стены замка уже были заняты ребятней.

Дворецкий довольно фамильярно взял Йозефика под локоть и отвел к стульям, установленным для скорбящих родственников. Точнее, к одинокому стулу. Молодой человек вырвал руку и сел на стул, положив ногу на ногу.

«Ни в грош меня не ставите, – зло думал он, оглядывая с вызовом посматривающие на него холеные лица. – Хромой уткой считаете. Что-то вы тут уже решили, все поделили небось без меня. Ладно, посмотрим».

Он воинственно положил руку на кобуру. Ощущение прохладной серебряной застежки под рукой придавало уверенности и успокаивало Йозефика. Но окружающие продолжали его раздражать.

Лето наконец дало о себе знать. Солнце выглядывало из-за шпилей замка и злорадно припекало траурно разряженную публику. По двору растекался кислый запах пота, смешанного с парфюмерией и косметикой. На лицах, шеях и декольте многих дам потрескалась штукатурка.

Тени трусливо поджались под своих владельцев. Наступил полдень. Темная процессия вытянулась из склепа и медленным, торжественным шагом двинулась к погребальному костру. Йозефику показалось, что они сейчас затянут заунывную песню и воздух, помимо аромата надушенных потных дам и прокуренных кавалеров, наполнится ароматом тлена и пепла. Но этого не случилось. Шествие тянулось полном молчании, не считая грязных словечек, оброненных спотыкающимися и наступающими друг другу на пятки участниками.

Несколько человек помоложе вскарабкались на костер и сбросили вниз веревки. Их привязали к украшенным черными кружевами носилкам с телом господина Йивентрия вир Тонхлейна. Его тело затаскивали на погребальный костер, как большой шкаф через окно. Кто-то зычно командовал:

– Раз, два, три! Взяли! Раз, два, три! Взяли! Смотри, куда тащишь, вона его на бок перекосило! Закиньте его обратно на носилки! Да не топчитесь вы по покойнику, ботинки провоняют!

– Это какой-то кошмар, – шумным шепотом возмутилась дама за спиной у Йозефика.

– Да, дорогая, дурные похороны, – поддержал ее обрюзгший мужчина с густо напомаженными волосами.

– Не нравится, так идите и ищите своего покойника и хороните его, как вам вздумается, – не оборачиваясь сказал Йозефик.

За спиной у него возмущенно фыркнули, так что у него даже шляпа на лоб съехала, но промолчали.

Тело покойного тем временем затащили на костер. Участники траурного шествия встали отдельной группой и странно поглядывали на Йозефика. Все было готово к началу церемонии погребения.

Дворецкий протиснулся через толпу к Йозефику и, согнувшись в три погибели, шепнул ему на ухо:

– Сударь, вы должны запалить костер. Вот вам спички.

Йозефик принял у него коробок и, краснея, прошел к костру. Им овладело нечто вроде боязни сцены. Он чиркал спичками, но они или ломались, или тухли. Те, которые все же разгорались, были не способны поджечь почему-то сырой хворост. Глядя на последнюю оставшуюся у него спичку, молодой человек подумал, что это диверсия или же саботаж.

– Клодвиг, скажите шоферам, чтобы принесли газолина, – крикнул он стоящему с подчеркнуто безучастным видом дворецкому. – А то мы тут весь день провозимся.

В толпе зрителей послышался неодобрительный шепоток. И вообще начались какие-то разброд и шатание. Многие из участников транспортировки тела покойного приступили к поминкам. То и дело они прикладывались к своим запасливо захваченным фляжкам и довольно крякали.

Шоферы организовали в толпе проход и устроили по нему передачу ведер с газолином, как на пожаре ведер с водой, только с противоположными намерениями. Йозефик осуществлял общее руководство и стоял, заложив руки за спину. Запах газолина наконец забил ароматы кипящих на солнце духов, и он жестом дал понять, что горючего достаточно.

Он чиркнул последней спичкой. Она разгорелась, и только тогда у Йозефика появились некоторые сомнения в разумности своих действий. Он опасливо переводил взгляд с лужи газолина, которая плескалась у кончиков его ботинок, на вскоре собирающуюся обжечь ему пальцы спичку.

Йозефик вир Тонхлейн кинул спичку. Еще до того как она упала, он развернулся и пошел от костра. За его спиной с гулом в небо вознесся огненный столб. Терзаемое порывами горного ветра пламя металось по всему двору, как радостная, дружелюбная собака, и лизал гостям лица, руки и другие неприкрытые участки кожи.

Занялись покрышки, и пополз густой черный дым. Замковые стены покрылись копотью, а одежды гостей стали еще более траурными. И вид у них теперь был действительно скорбящий. С перекошенными лицами и слезящимися глазами, они пытались убраться подальше от костра. На припаркованных во дворе автомобилях полопалась и закурчавилась краска. Увивавший стены дикий виноград уже кружился по воздуху кислой золой.

Йозефик не обращал внимания на огонь и дым. После его феерического прибытия в Келпиел-зи-Фах бушующее во дворе пламя не произвело на него должного впечатления. Он стоял и не щурясь смотрел в огонь. В его пылающих глубинах нечетко просматривался силуэт дядюшки. От жара его тело уже начало подниматься, и Йозефик смог разглядеть что хотел.

«Раз-два-три-четыре-пять-шесть. Серебряные с изображением солнца. Ну а теперь действительно хватит с меня».

Он развернулся и пошел в замок, не обращая внимания на мечущихся закопченных гостей. В пламени костра что-то засвистело, и раздался хлопок, будто кто-то очень рассерженный хлопнул дверью. Йивентрий вир Тонхлейн тоже посчитал, что дальнейшее присутствие на этом мероприятии не требуется, и удалился.

Хлопья еще валились с неба, будто черный снег. Они покрывали не только башни и стены Хлейнглогта, но и крыши и улочки Нюрлига и окрестные горные склоны. Владельцы уличных кафе и торговцы фруктами впали в полагающийся на похоронах траур помимо своего желания. Таких убытков они не несли, даже когда во время Герцогских войн Нюрлиг поочередно брали штурмом все кому не лень. А кому совсем не лень, то и по нескольку раз.

В Каминном зале Хлейнглогта начался пир горой. На длинных столах возлегали изжаренные до костей могучие туши уже трудно определяемой видовой принадлежности. Между ними жались лишенные всякого внимания миски с салатами и фруктами. Прислуга черпала вино кувшинами прямо из бочек, которые были свалены грудой в центре зала, и беспрестанно наполняла бокалы гостей.

Чумазые, как кочегары, гости начинали пировать с оттопыренными мизинцами, вилками, ножами и в человеческом облике. После нескольких приторно грустных тостов в исполнении людей, по всей видимости, незнакомых с покойным, дело пошло на лад. Расплескивалось все больше воспитанности вместе с хмельным вином во время тостов. Проливалось все больше самоуважения вместе с пенным пивом на грудь. И вытиралось о подолы платьев и фалды фраков все больше жирных пальцев человеческого достоинства. Гости превратились в грязных животных, дерущихся за куски жирного мяса и валяющихся на столах и под столами.

Йозефик сидел во главе стола. Рядом с ним стояла урна из черного гранита с прахом его дядюшки. В ее крутых боках отражалось пиршество. Молодой человек со смесью ужаса и презрения смотрел на пир. Когда раздались выстрелы, а вслед за ними истеричный женский вопль, он покинул зал. Дворецкий насмешливо посмотрел ему вслед. Как только Йозефик скрылся из виду, Клодвиг уселся за его место во главе стола. Он наложил в нетронутую тарелку салата и принялся его усердно поглощать, насмешливо поглядывая на озверевших гостей.

Из узких окон кабинета была видна вереница покрытых сажей и оттого черных, как сама ночь, машин. Йозефик знал, что в них лежат вповалку, рыгают и пускают газы убитые горем гости. Такого отвращения к кому-либо он никогда в жизни не испытывал. Сейчас он страстно желал, чтобы мост над ущельем обвалился и железные коробки с отвратительными тушами рухнули в бурлящий внизу поток. Течение выбросило бы их кости на берег где-то очень-очень далеко от замка Хлейнглогт. Может, это бы немного очистило это место от скверны.

Но мост никуда обваливаться не собирался из-за чьих-то там переживаний. Это был вообще довольно черствый в душе мост. По нему продолжали катиться автомобили, и ледяной горный ветер сдирал с них сажу и облупившуюся краску и уносил грязным вихрем в долину. Наступил вечер.

Йозефик в поисках поддержки постучался в чемодан к Йойку. Тот уже выбросил крысу за, так сказать, порог и дрых без задних лап. Молодой человек вытащил огромного хищного грызуна и уселся с ним в кресло. Он гладил жесткую, грубую шкуру зверя и смотрел на урну с прахом своего дядюшки. В голове кружилось множество мыслей, но все они были какие-то бестолковые и мало связанные с реальностью. Среди них не было ни одной мечты.

В дверь постучались. Вошел дворецкий. За его подчеркнуто скорбным лицом Йозефику чудилось ядовитая злорадная рожа. Йойк у него на руках, почувствовав недовольство хозяина, навострил уши.

– Сударь, прибыл адвокат. Пришло время огласить завещание, – сказал он и якобы покорно поклонился, бросив на Йозефика взгляд исподлобья.

– Хорошо, Клодвиг, пусть войдет, – сказал Йозефик.

– Но он с другими возможными наследниками и исполнителями последней воли покойного господина Йивентрия ждут вас в библиотеке.

– Придется вам пригласить их сюда. Поторопитесь, а то скоро совсем стемнеет, не представляю, как они будут отсюда добираться по домам. Ну, в крайнем случае переночуют в Нюрлиге, – промурлыкал под нос Йозефик и задумчиво посмотрел на урну.

Дворецкий выскользнул из кабинета, и Йозефик с удовольствием слушал, как его проклятия эхом гуляют по опустевшим коридорам и залам Хлейнглогта.

Через некоторое время в кабинет набилось довольно много незнакомых Йозефику людей. Они возмущенно смотрели на молодого вир Тонхлейна. Он глаз не прятал, а в глазах своих даже не пытался скрывать неприязнь. Воздух в кабинете потрескивал от напряжения.

В толпе предполагаемых наследников и исполнителей воли Йозефик заметил Бигги Дандау и Смитти Шелка. Про эту парочку он уже позабыл. Они сидели на подоконнике и лопали конфеты, запивая их дорогим бренди прямо из горла. Когда молодой человек вперил в них испепеляющий взор Шелк, не прекращая чавкать, показал ему язык, а Дандау помахал рукой. Дескать, сиди там и не вякай.

Адвокатом оказался худой юноша в круглых очках и с сальными редкими волосами. Слишком молодой, по мнению Йозефика. Остальным он должен был казаться и вовсе сопляком. Вир Тонхлейну показалось сомнительным, что его дядюшка вел дела через этого мальчика.

– Добрый день, господин вир Тонхлейн. Я представитель адвокатской конторы «Хлок, Хлок и Хлок и Сыновья». Меня зовут Пиол Хлок Младший. Господин, если позволите, я займу ваше место и оглашу завещание и последнюю волю господина Йивентрия вир Тонхлейна, – тоненьким голоском сказал адвокат.

– На моем месте лучше всего находиться мне, – зло отрезал Йозефик.

Сейчас он был не склонен изображать радушного хозяина. Его окружали сплошные дармоеды! Они плели интриги у него за спиной! Они ждали теперь его смерти! Кажется, он начинал понимать, что значит быть хозяином замка Хлейнглогт. Он с подозрением поднял Йойка и заглянул ему в глаза. Судя по тупому осоловевшему и сонному взгляду, тот был по-прежнему верен ему.

– Можно я положу кейс тут с краешку? – подобострастно спросил адвокат, уже пристроив свой кейс как ему удобно.

Хлок Младший шуршал бумагами, претенденты на посмертное внимание переминались с ноги на ногу и неуверенно переглядывались. Из задних рядов доносилось чавканье и бульканье Шелка и Дандау. Похоже, в кабинете чувствовали себя вполне комфортно только они и Йойк. У Йозефика от сидения в одной позе уже занемели ноги, но, стараясь не проявлять никакой слабости, он сидел не шевелясь и только все сильнее и сильнее гладил белку.

– Приступим. «Я, Йивентрий вир Тонхлейн, находясь здесь и осознавая свое положение тут»… – начал монотонно читать Хлок Младший.

После оглашения каждого из пунктов завещания он протягивал кому-то из присутствующих документы на наследуемое имущество, и те сразу же спешили покинуть кабинет. Необходимость пройти через весь замок, уже погрузившийся во тьму, их ничуть не смущала. Лучше было быть задранным каким-нибудь блудящим привидением, чем находиться в одном кабинете с молодым вир Тонхлейном дольше, чем требовалось.

Раздача слонов шла бойко. Через какие-то два часа ненагражденными остались только молодой вир Тонхлейн с похрапывавшим Йойком на коленях, Дандау и Шелк. Последние двое успели изрядно наклюкаться. Шелк ворошил своей ногой внутреннего сгорания угли в камине, над которыми на кочерге жарил позаимствованную на пиру колбасу. Дандау замысловато жестикулировал бровями и кивал головой в сторону дворецкого. Вероятно, он считал, что того не стоит посвящать в тайны завещания его старого друга.

– Клодвиг, иди посмотри, чтобы вся наемная прислуга покинула замок и вместе с ней не обрело бы ноги что-нибудь им не принадлежащее, – вняв немому совету Дандау, спровадил дворецкого Йозефик.

Уходя, Клодвиг смерил взглядом Дандау и Шелка. Дандау в последний момент успел уронить голову на грудь и пустить слюну, а Шелку и притворяться не надо было, все его внимание и так было поглощено колбасой. Их вид показался дворецкому достаточно беспомощным, и он ушел.

Подковерная возня и мелочные интрижки Йозефика никогда не интересовали. Еще в интернате он научился уступать дорогу честолюбцам, чтобы потом пройти по их костям. Но насколько бы он ни был выше всяких интриг, слепым он отнюдь не был. То, что Дандау с Шелком находятся по другую сторону баррикад от Клодвига, было очевидным. Так как их он знал много дольше дворецкого, то на время придерживался их берега.

– Итак, перехожу к основному призу, – попытался растопить лед Хлок Младший, но в ответ на него рухнула могильная плита взгляда Йозефика. Похоже, этот семейный аксессуар он унаследовал без всяких бумажек. Больше адвокат не шутил и вообще старался дышать потише.

– «Мой дорогой племянник Йозефик вир Тонхлейн получает все мое оставшееся имущество, как то: замок Хлейнглогт, что близ Нюрлига, что близ Келпиела-зи-Фах. Со всеми сопутствующими договорами, как то: договор найма на должность дворецкого Клодвига Веженша, договор найма на должность конюха Мирам Тилли. Сие завещаю без обязательств передо мной и богами».

Адвокат протянул Йозефику пергамент с выжженными доисторическими печатями и подписями, удостоверяющий его право собственности на замок, и два листа дешевой бумаги, обязывающие его держать при себе предателя-дворецкого и женщину-конюха.

– Также завещаю своему племяннику конверт со всем его содержимым, с обременением в прочтении и исполнении передо мной и богами. – Адвокат протянул Йозефику даже не заклеенный конверт.

Йозефик взял его. В нем лежал лист бумаги, на котором размашистым почерком Йивентрия было написано следующее:

Надеюсь, тебе понравились похороны, мальчик мой. Мне лично очень. Отлично ты придумал с газолином. А как они все рыдали и кашляли! Молодец! Ты настоящий кровный вир Тонхлейн, теперь я уверен в этом.

Последней просьбой моей к тебе будет развеять мой прах с утеса Лас. Сыпь весь, не жалей!

Не забудь исполнить то, что я велел тебе раньше.

До встречи.

Й. в. Т.

Йозефик погрузился в размышления. Пуговицы он дважды проверял, и они были на месте. Не из костра же их вытащили. Никто не любит таскать горячие пуговицы из углей. Но…

Он вскочил из кресла. Йойк с глухим стуком упал на пол, но не проснулся. Не обращая внимания на сначала недоуменные, а потом испуганные взгляды присутствующих, Йозефик вцепился в урну с прахом своего семиюродного дядюшки и стал, кряхтя и ругаясь, ковырять крышку. Гранитная посудина позиций не сдавала. Тогда он попытался подковырнуть ее стволом своего револьвера. Тут Дандау не выдержал и оттащил Йозефика, а Шелк прыгал вокруг, как собачонка, пытаясь выхватить из поднятой руки Йозефика револьвер.

– Отпустите меня! Отпустите! – кричал Йозефик и бешено вращал глазами. – Вы не понимаете! Он мне сказал проверить, а он украл. Он!

– Спокойно, парень! У тебя от счастья крыша поехала, что ли? Ну-ка, Смитти, попробуй с кресла.

Смитти запрыгнул на кресло и наконец смог забрать у Йозефика револьвер. Он высыпал из барабана все патроны и бросил железку в камин.

– Ты из этой хлопушки мог голову себе отстрелить, сопляк!

Дандау силой усадил вир Тонхлейна в кресло и, продолжая держать его за плечи, спросил:

– Что это за припадок был, а?

Йозефик продолжал извиваться, как маленький непослушный ребенок. Он даже собирался захныкать, но вовремя опомнился. Все же теперь он был хозяином замка Хлейнглогт и просто уважаемым человеком. Не многие в его возрасте своим честным трудом достигают таких вершин. Он перестал вырываться и сел по возможности прямо.

– Я в порядке, – сказал он и провел рукой по волосам. – Отпусти меня, Бигги, я в порядке.

Дандау отошел в сторону на пару шагов. Видно было, что в любой момент он готов снова утихомирить молодого вир Тонхлейна. Шелк тоже не сводил с него настороженного взгляда. При этом он пытался высосать из бутылки остатки бренди и стрескать конфету. Фантик он прожевал с трудом.

– Давайте закончим с завещанием и отпустим господина Хлока Младшего, пока он ковер не запачкал, – стараясь успокоиться, сказал Йозефик.

Хлок Младший трясся как осиновый лист. В крупных порах бледного лица дрожали капли мутного пота. Он попытался что-то сказать, но раздался только писк.

– Эй, милейший, ты чего перепугался? – громогласно спросил Дандау, чем окончательно доконал адвоката.

Тут еще подошел Шелк и начал тыкать ему в губы перемазанное шоколадом горлышко бутылки. Он при этом бормотал ободряющие слова, большей частью нецензурные. На то, что его бензиновая нога беззастенчиво и с хрустом топчет лаковые туфли адвоката, он внимания не обратил.

Хлок Младший жалобно заскулил. И попытался свернуться комочком на стуле. Несмотря на внешние проявления страха, внутри этого молодого дряблого человека было полным-полно мужества, раз он по-прежнему стремился исполнить свой юридический долг. Как и любое другое мужество, оно основывалось только на еще большем страхе перед чем-то другим. Больше троих сумасшедших в погруженном в ночную тьму пустом замке Хлейнглогт его пугали его старшие родственники и партнеры. Если тут он рисковал всего лишь расстаться с жизнью, и то по недоразумению, то в конторе в случае невыполнения обязанностей его ожидала испорченная до самого своего конца жизнь.

– Господа, я зачитаю… – жалким голоском начал адвокат.

– Вкратце давай. Мы все одно ничего не понимаем в ваших мудреных словечках, – сказал, скрестив руки на груди, Дандау.

– Дурите нашего брата, – не совсем поняв, поддержал его Шелк и потянул из камина раскаленную кочергу с обугленной колбасой на конце. Он уже занес ее над затылком адвоката, когда заметил, что Йозефик и Бигги семафорят ему об отмене.

– Вы, господин Дандау, получаете абсолютно безвоздмездно все алкогольное содержимое погребов замка Хлейнглогт.

Смитти Шелк завистливо посмотрел на Дандау, но потом здраво рассудил, что еще ни разу в его баре «Шорох и порох» не расплачивался, а теперь-то и подавно не придется.

– «С обязательством выполнения приложенных инструкций сундук из кабинета господина Йивентрия вир Тонхлейна, что с розочками и пушками на крышке». Вот, кажется, он, – адвокат указал, на стоящий в углу сундук темного дерева, окованный серебром. – А вот и ключ от него.

Дандау сразу спрятал ключ в карман и полез разгребать завалы книг над его обретенным имуществом. К удивлению Йозефика, с книгами Дандау обращался бережно, можно даже сказать, вежливо, но вид у него при этом был несколько испуганный. Наконец он освободил сундук из лап коварных фолиантов, но проявил чудеснейшую выдержку и не стал открывать его. Йозефик от любопытства начал ерзать в кресле.

– «Смитти Шелку, – продолжал адвокат, тоже одним глазом кося на сундук Дандау, – завещаю кошель золота на постройку новой ноги». Вот и все! – прокричал уже в дверях улепетывающий адвокат. Кошель с золотом прилетел из темноты коридора и глухо брякнул об пол перед Шелком.

– Он точно ушел? – настороженно спросил Йозефик.

Шелк, как хорек, скользнул к двери и высунул свое морщинистое обветренное лицо в коридор. Через мгновение он захлопнул дверь и подпер ее кочергой. Он показал Йозефику оттопыренный большой палец и важно кивнул.

– Насмотрелся синематографа, – презрительно фыркнул Дандау.

Йозефик наконец смог подковырнуть ножом для конвертов крышку урны с прахом его дядюшки. Он осторожно высыпал содержимое на стол, но все равно темное клубящееся облачко расползлось над столом. Шелк побледнел и схватился за жухлый мешочек на шее. Дандау крепко сжал кулаки.

Молодой вир Тонхлейн ковырял в родственных останках ножиком для конвертов. И ничего интересного не находил.

– Пуговиц нет! Он предупреждал за пуговицы! Клодвиг! – взволнованно начал Йозефик, а потом, поняв, что таким образом воля покойного не будет исполнена, взревел: – Клодвиг – пёсий отрок!!! Убью!!!

Он рванулся к двери и уже отобрал у Шелка кочергу, но его остановил Дандау. Йозефика вновь силой усадили в кресло. Он бешено вращал глазами, но из стальной хватки бармена ему было не выкрутиться. Йойк воспринимал издевательства над хозяином с блаженным спокойствием. Зверь не чувствовал в Шелке и Дандау угрозы для хозяина.

– Озверел, что ли?

– Это в нем Йивентрия наследство говорит, Биг. Всю свою виртонхлейновскую заразу парню оставил, – сокрушенно качал головой Шелк, выковыривая кочергу из цепких пальцев Йозефика.

От слов Шелка молодому человеку стало страшно. По-настоящему страшно. Мистические штучки кажутся безобидными лишь до того момента, пока в голову не заползет коварная мыслишка: «А вдруг это правда?»

Йозефик замер и изо всех сил прислушался к своим ощущениям. Ничего странного или постороннего он у себя в душе не заметил. Не было никакого постороннего внутреннего голоса, который бы подбивал его на ранее казавшиеся ему неприемлемыми поступки. Даже кровавые мальчики перед глазами не плясали. Йозефик чувствовал себя до безобразия обычно, но с дворецким разобраться желал по-прежнему.

– Биг, отпусти меня. Меня дядя предупреждал еще в письме, что дворецкий выкрадет пуговицы. Они почему-то важны, – как можно спокойнее сказал Йозефик.

Дандау отпустил молодого человека и отошел к камину. Он уставился в огонь и спросил непонятно у кого:

– Что же это, Старый Черт и после смерти в свои игрушки играть собрался?

Йозефик тем временем с помощью брошюры, восхваляющей потребительские качества похоронных бюстгальтеров ручной ковки, ссыпал останки дядюшки обратно в урну. Он справился с задачей примерно наполовину, когда в окна кабинета с гор ударил неимоверно сильный ветер. Окна распахнулись, и при этом разбилась пара стекол. С жутким воем потоки воздуха заплясали по кабинету. Занавеси протянулись к столу, как щупальца одной из тех склизких морских тварей, которых принято называть деликатесами. Над столом поднялось темное облако праха.

– Ховайся, братцы! – взвизгнул Смитти Шелк и, мелькнув солдатской смекалкой, нырнул в груду книг.

– Ветер! Это Ветер! – закричал Дандау, но рев ветра и шелест перелистываемых им страниц заглушили бармена.

Йозефик сидел в кресле и боялся пошевелиться. Мысль «а вдруг это правда?» сковала его волю. Он смог только еще сильнее вцепиться в подлокотники, когда увидел, что облако праха начинает обретать вполне определенную форму. Из стола под вой ветра выросли высокие сапоги и торчащие из них коленки, но на этом запасы праха в распоряжении ужасающих порывов Ветра иссякли.

Сапоги спрыгнули со стола, пнули Дандау в голень и с разбегу оставили иссиня-черный отпечаток сажи на по-страусиному беспечно торчащем из груды книг заду Шелка. После этого они исполнили замысловатый танец и промаршировали в камин. Там они снова обратились в облако золы и раскаленными искорками вылетели в трубу.

– Вот оно чего, – стараясь не наступать на одну ногу, сказал Дандау. – Это сейчас Ветер был. Видать, нужны эти проклятущие пуговицы. И нужно тебе завещание исполнить. Не то худо будет. Он может, поверь.

– Кто? – удивился Йозефик.

– Дядька твой, вот кто! – сердито рявкнул Шелк, потирая ушибленный зад. – Биг прав, Старый Йи что-то задумал, и придется это исполнить, коли жизнь дорога.

– Ну и зачем оно ему надо? Чего я ему плохого сделал? – зло спросил Йозефик.

– Ничего, успокойся. А сделал бы, так уже разобрался бы он с тобой, – задумчиво сказал Дандау. – Раз он на такие дела пошел, значит, было за ради чего. Вокруг него всегда беда кружилась, люди там всякие дурные его потрепать хотели. Наверное, и сейчас хотят. И тебя заодно. Линять тебе надо отсюда.

– А пуговицы?

– Найдем пуговицы – и линять!

Йозефику стало грустно оттого, что надо покидать замок Хлейнглогт, который он только-только обрел. Где-то между зубов у него еще таился застрявший там с завтрака бекон, и молодой человек тоскливо теребил его языком. В серьезности происходящего он нисколько не сомневался. Серьезность была, вне сомнения, высока, в отличие от реальности, но Йозефик уже знал, что мир куда как не прост.

– Не думаю, что дворецкий их так просто отдаст, – сказал, вставая, Йозефик. Он поднял с пола дрыхнущего Йойка и взвалил его на плечо.

– А я не думаю, что это дворецкий, – ехидно подметил Шелк. – Думаешь, дядя твой гадюку на груди пригрел бы? Настоящий Клодвиг уже остыл и начинает пахнуть.

– Так, слушай мою команду, – вспомнил свои сержантские годы Дандау. – Сейчас пробираемся в оружейную замка и вооружаемся… А потом…

– Да, что потом?

– Потом будем действовать по обстановке, – отмахнулся Дандау.

– Импровизировать? – с надеждой в голосе спросил Шелк.

– Будешь импровизировать, ладони волосатыми станут, – отрезал Дандау.

Йозефик тем временем достал из чемодана по-хозяйски припрятанный обрез и отдал его Дандау. На его место улеглась урна с прахом. Он вообще-то как-то уже привык к тому, что в подавляющем большинстве в его чемодане путешествует пустота. Он осмотрел кабинет, но ничего настойчиво требующего похищения не нашел.

Шелк вооружился кочергой и вышел в коридор первым. За ним, выставив перед собой культю ружья, выскользнул Дандау с сундуком на плече и жестом пригласил молодого человека. Он на всякий случай дернул за хвост зверя у себя на плече, отчего тот проснулся, и на цыпочках последовал за товарищами.

Замок Хлейнглогт был в полной власти ночи. Только слабый лунный свет протискивался сквозь высокие стрельчатые окна. Он вычурным образом оттеснял темноту лишь затем, чтобы завладеть спрятавшимися в ней зловещими очертаниями скульптур, барельефов и просто предметов мебели. Обычный комод при таком освещении приобретал облик до крайности пугающий и демонический.

Три испуганные до злости души сейчас странствовали по царству ночи. Периодически они спотыкались, налетали на мебель, цеплялись за выключенные светильники, но, судя по громким визгам и последующим реабилитирующим ругательствам, более всего они ценили невидимые в темноте ведущие вниз ступеньки. Ощущение свободного падения в темноте до сих пор считается лучшей гимнастикой для сердца.

Они петляли в темноте, пока окончательно не потерялись не только в пространстве, но и во времени. Йозефик был готов поклясться, что только что мимо них промаршировал отряд с мушкетами. И еще в другом конце анфилады он видел свет факелов, отраженный в латных доспехах. Но это мелочи. Перепуганному Шелку всюду мерещились летучие мыши с перочинными ножами.

Неизвестно, сколько бы они еще петляли по коридорам, залам и лестницам Хлейнглогта, если бы Дандау не догадался сменить в роли проводника Шелка, который, к слову сказать, впервые в жизни зашел дальше кухни. Дандау быстро вывел их к нужной двери. Упоминать, что оружейная комната находилась в двадцати шагах от кабинета Йивентрия, думаю, не следует. И уж тем более не стоит говорить о том, что в нее был отдельный вход из кабинета.

К счастью, у двери обнаружилась газолиновая лампа и блуждания во тьме закончились. Йозефик только присвистнул от удивления, когда увидел арсенал своего дядюшки. Если где-то в замке Хлейнглогт и были каморки, набитые старым хламом, то уж явно не здесь. В оружейных пирамидах стояли новенькие, тускло поблескивающие воронением винтовки, в ящиках лежали похожие на толкушки гранаты, на стене, каждый на своем месте, висели бесчисленные пистолеты и револьверы, судя по всему, к ним Йивентрий испытывал наибольшую привязанность. В витрине под стеклом лежала коллекция охотничьих камней.

В углу комнаты на мраморном постаменте и красной бархатной подушечке лежал ящик из красного дерева. Пока Дандау и Шелк усердно вооружались чем попало с намерением перепродажи, Йозефик, как загипнотизированный, подошел к шкатулке.

Он открыл ее, и глазам его предстал чудовищный револьвер. Он был чернее ночи, на его стволе были выгравированы слова, темного зловещего значения которых было не осознать живущим по эту сторону мира. Костяная рукоятка пугала своим отвратительным узором из сплетенных в агонии тел неизвестных животных. Но еще больше она пугала своим происхождением.

Йойк чуть не свалился с плеча Йозефика от любопытства. Дандау и Шелк выглядывали из-за спины молодого человека и обеспокоенно сопели. Йозефик взял револьвер, и тот лег в его руку как влитой. Рукоятка была невероятно холодной.

– Это Йивентрия… Может, лучше не трогать? – неуверенно предложил Дандау.

– Это мое, Бигги. Мое. Он сам завещал.

В темноте не так страшно, когда у тебя в руках большое ружье или длинная винтовка. Теперь они шли куда быстрее. Только вот теперь каждый раз, спотыкаясь, они от страха начинали палить во все стороны.

«Как хорошо, что тут ни пса не видно, – думал Йозефик. – Мне бы плохо стало, если бы я видел, что эти стрельбы сотворили с убранством моего замка».

В дальнем конце коридора мелькнул свет электрического фонарика. Йозефик не раздумывая побежал туда. Дворецкий должен был быть пойман любой ценой. Даже если ради этого придется разбить все колени в темноте. Дандау, кряхтя, с сундуком на плече, еле-еле поспевал за молодым человеком. Шелк врубил на своей ноге внутреннего сгорания высшую передачу и с легкостью обогнал Йозефика. Бежал, правда, он странно. Обычной ногой он делал небольшой шаг, а газолиновая толкала его вперед прыжками, которым позавидовал бы и гепард. А у гепарда, между прочим, четыре ноги.

Дворецкий, услышав у себя за спиной приближающийся неровный топот, пыхтение, лязг металла и грохот раздираемого детонацией двигателя, лихо припустил с места, даже не обернувшись. Он бежал с четкой отмашкой рук, и не похоже было, что он собьет дыхание в ближайшие часа три. Клодвиг оказался чрезвычайно хорошим бегуном для своего преклонного возраста. Но все равно Йозефик с товарищами его нагоняли. Их подстегивали злость и Йойк, который воспринял это как игру и подгонял их укусами за пятки.

Беглец и преследователи выскочили во двор. Месяц сразу же спрятался за тучами, чтобы не быть свидетелем творящемуся непотребству.

Дандау, сипло захрипев, кинул в Клодвига свой сундук. Дворецкий поразил всех ловким кувырком в сторону, а потом, даже не крякнув, кинул тяжеленный сундук обратно. Кованый угол со скрежетом ударил в колено бензиновой ноги Шелка, и тот полетел кубарем, теряя запчасти и сознание. Дворецкий одарил их злобной зубастой ухмылкой и огромными скачками убежал в двустворчатые ворота подсобной постройки. Дандау, особо не целясь, влепил ему вслед все патроны из своей винтовки.

– Там конюшни! Гараж! Смотри, чтобы не удрал! – крикнул он Йозефику, а сам вернулся к развалившемуся Шелку.

– Мама, – сказал Шелк.

Йозефик бросил чемодан и, отставив в сторону руку с револьвером, пошел в ворота за Клодвигом. Он был очень зол, а погоня еще и распалила в нем охотничий инстинкт. Там, внутри конюшни, теперь был не человек по имени Клодвиг, а зверь, который ранил его друга и посмел… посмел украсть пуговицы его дядюшки!!!

Из темноты раздался глухой рык, а потом полыхнул ослепляющий свет. Взвизгнули шины, и на Йозефика понесся спортивный кабриолет рубинового цвета, за рулем которого, естественно, сидел Клодвиг. Молодой человек в последний момент сделал шаг в сторону и умудрился поразительно точно стукнуть дворецкого по лбу рукояткой револьвера. Клодвиг потерял сознание, а автомобиль, что характерно, управление. С грохотом авто врезалось в стену замка, и над двором раздался протяжный вой клаксона.

Йозефик вытащил дворецкого за шкирку из машины. На лбу у того проклевывалась роскошная шишка. В целом же его лицо, казалось, съехало с костей и перекосилось. Вир Тонхлейну стало дурно. Как-никак раньше он на человеческую жизнь не покушался. Во всяком случае, специально. Ладно, во всяком случае, успешно, но детские обиды ведь не в счет.

– Ловко ты его, парень, – сказал подошедший Дандау. – А вот это ты зря, он жив, – добавил он, когда заметил, что Йозефика вот-вот вывернет наизнанку.

Дандау сунул дуло винтовки в ноздрю Клодвигу. Он ловко подковырнул ее мушкой и потянул. Лицо дворецкого растянулось в омерзительную пленку и с хрустом лопнуло. Это была маска.

– Ого! Я этого поганца на мосту в Лупри видел! – удивленно крикнул Йозефик.

Пленник сидел и злобно смотрел на него. Ветер медленно шевелил на его лице ошметки маски. По злобе его смог переплюнуть только приковылявший Шелк. Он был покрыт ссадинами, а его чудесная нога превратилась в изогнутую безжизненную железяку.

– Не разговаривай с ним, парень! Их учат гадостям, – скомандовал Дандау. – Забирай что должен и проваливай из Хлейнглогта.

– Но…

Дандау обернулся к Йозефику и обнял его одной рукой.

– Давай, парень, не тяни. В конюшне должна быть машина Йивентрия. Бери ее и исчезни.

Йозефик протянул щерящемуся пленнику руку. Тот подумал, что он хочет помочь ему встать, и попытался опереться. В ответ он снова получил по лбу револьвером.

– Пуговицы давай, гад!

Пленник смерил его презрительным взглядом и скривил губы. Дандау уткнул ему в лицо ствол винтовки и спросил у Шелка:

– Как думаешь, эта маска так же легко слезет?

Пленник побледнел и полез в карман. Он высыпал на руку Йозефику шесть сияющих пуговиц. За что получил по лбу еще раз. Он уже походил на загадочного трехрогого зверя.

– Не принимай меня за идиота. Они были в костре, я знаю.

Отвернувшись и обиженно засопев, злодей высыпал на землю шесть почерневших пуговиц с еле различимым изображением солнца. Йозефик не стал изображать из себя гордеца и без всяких комментариев их собрал. Он же получил то, что хотел. На данный момент.

– Я сейчас уеду, как ты велел, но, Биг, я хочу знать, кто он и зачем он подослан. Выясни и пришли весточку, – сказал вир Тонхлейн и пошел на конюшню.

Шелк и Дандау переглянулись с довольными ухмылками и сказали хором.

– Вылитый Старый Черт!

Йозефик вошел на конюшню и увидел огромный черный автомобиль. В каждой линии сквозило осознание собственной мощи и презрения к окружающим. Он был похож на кусок ночи, облитый патокой. Наверняка на солнце он блестел, как обслюнявленная карамелька. На изогнутых крыльях зло торчало по две каплевидные фары. Радиаторная решетка напоминала вылизанное надгробие или вход в склеп. Вороненые спицы колес казались похожими на переплетение хищного кустарника. По бокам длинного капота торчали патрубки от перегрева, будто подернутые бензиновой пленкой.

Молодой человек вздрогнул, когда за его спиной раздался слабый женский голосок:

– «Клоперблох-Ажимо». Тридцать два цилиндра, четыре компрессора и куча Солей. Машина – зверь.

В углу на куче сена сидела девушка в комбинезоне механика. От ее ног цепь тянулась к кольцу в стене. Вид у нее был довольно апатичный и усталый.

– Ты Мирам?

– Да, сударь, – ответила девушка и безразлично посмотрела на него. – А вы, должно быть, молодой вир Тонхлейн. Вы меня уволите? Я не сберегла машину, он забрал, он кричал, и пилюли…

– Нет, Мирам, вы можете остаться в Хлейнглогте сколько пожелаете.

В другом углу кто-то закряхтел и забряцал цепью.

– Это Клодвиг, дворецкий, его только сегодня этот злыдень приволок. Он тоже может остаться? – чуть более радостно спросила Мирам.

– Сколько угодно. Это ваш дом.

Йозефик сел за руль. Чудовище пробудилось. Йойк испуганно вскарабкался ему на макушку и завернул пушистый хвост на глаза. Машина, сыто урча, выехала во двор. Брусчатка немного прогибалась под ее весом.

– Там, в конюшне, Клодвиг и Мирам. Проследите, чтобы у них все было хорошо. Они могут остаться в Хлейнглогте, – отдавал последние распоряжения Йозефик, а Дандау и Шелк почему-то даже не думали перечить. – И вы тоже можете остаться. Все равно, Бигги, тебе не вывезти все погреба. Бывайте.

Рыча двигателем, «Клоперблох-Ажимо» улетел в ночь. Еще долго отсветы его фар плясали по склонам Шанол, спускаясь к таинственному Бурнскому лесу.

– Добрый путь! – хохотнул Смитти Шелк, когда окончательно отдышался.

– Дерьмо! – поддакнул Дандау.

Том второй

Введение

Живешь себе, живешь. Тянешься через время, как клейстер, оставляя на нем лишь мутные пятна, а тут на тебе – Приключение. И дует Ветер. Впереди дорога в дальние края, о чудности и чудесности которых ты, к счастью, не подозреваешь, а потому не спешишь вернуть свою клейстерообразную консистенцию.

Так случилось с молодым человеком по имени Йозефик вир Тонхлейн. Нищим студентом он прозябал в вечно спешащем городе Лупри, пока не получил известие о кончине своего дорого семиюродного дядюшки Йивентрия. Йозефик не стал мотать сопли на кулак, а смело бросился навстречу богатству. И достиг цели, вляпавшись в несколько передряг и запутавшись в паутинах заговоров и интриг, которые его никогда бы и не коснулись, сиди он дома. Зато нашел друга по имени Йойк – злобную плотоядную серо-бурую тварь, в которую головокружительным кульбитом эволюции превратилась обычная парковая белка.

Ах, наследство… Как бы было оно прекрасно, если бы в комплекте не было дядюшкиных интриг! Йозефику пришлось спешно покинуть только что обретенный замок Хлейнглогт на грозно рычащем «Клоперблох-Ажимо»[10] и отправиться исполнять последнюю волю треклятого дядюшки. Разве это не чудесно? Вам не завидно?

Глава I

Йозефик был в бегах уже больше недели. На подъезде к Келпиелу-зи-Фах на одной из заправок он увидел нечто вроде афиши, рекламирующей его скромную особу как врага рода человеческого и злостного бездетного неплательщика алиментов. Афиша для пущей привлекательности снабжалась его портретным изображением. Художник явно льстил одним чертам лица и намеренно унижал другие. В итоге получилось то, что можно было бы увидеть на месте лица Йозефика после укусов парочки пчел позлее. Шляпа, надвинутая на брови, только подчеркивала преступную виртонхлейновскую натуру. Пиджак же помогал скрывать кожистые крылья и покрытую чешуей грудь, в которой билось черное ядовитое сердце. Можно было только дивиться той прилежности, с которой художник отобразил все пункты ложного обвинения. На той же заправке Йозефик купил дорожный атлас. Не будь дурак, он для конспирации сдвинул шляпу на затылок, отчего приобрел вид простоватый и безобидный. С тех пор он ехал со сдвинутой на затылок шляпой. Его путь лежал к утесу Лас, где он должен был развеять прах своего дядюшки и тем самым исполнить его последнюю волю. Он старался держаться подальше от крупных городов и шоссе. Приходилось ехать по кривым сельским дорожкам и ночевать в крохотных гостиницах, кафетериях, а иногда и вовсе в поле. Благо, крыша у него теперь всегда была над головой. В общем, маршрут он выбирал такой, чтобы его душевное спокойствие не нарушалось гадкими афишами с его гротескно исковерканной физиономией.

Лето уверенно заявляло свои права на природу и погоду. Под его чутким руководством солнце исправно жарило весь день и позировало сочными восходами и закатами. Йозефик особенно ценил красоту зорь, когда они застигали его в пути. Мир менялся на глазах, и его запахи обретали новое, отчасти морозное щекотание. А потом опускалась ночь, и молодой человек с замиранием сердца считал разбивающихся о морду его автомобиля насекомых и загадывал желания. Бились-то они и днем, но ночью их суицидально рвущиеся к свету фар тела напоминали звездопад.

Оказалось, что Йойк очень любит ездить на автомобиле. Никто не знал, что грозный беличий вожак еще бельчонком мечтал кататься на машинах, а вовсе не выедать из них перепуганных водителей и пассажиров. Теперь он странствовал по дорогам мира, вцепившись в фигурку на капоте и хлопая щеками на ветру. Его хвост трепыхался в набегающем потоке и упруго барабанил по капоту. Поначалу Йозефик беспокоился о своем питомце, но вскоре осознал, что его и лопатой не убьешь. Кроме того, белка ловила на подлете всякую насекомую живность, и лобовое стекло оставалось чистым.

Автомобиль удивлял молодого человека каждый день. Каждый день он заводился и ехал. В этом было что-то старомодное. Сейчас уже не принято делать вещи, которые исправно работают и не требуют беспрестанного ремонта и обслуживания. Это транспортное средство требовало только горючего. Чего угодно горючего. На одной уединенной ферме, вокруг которой самым ярким пятном цивилизации был сбежавший и одичавший петух, Йозефику пришлось залить в бак какую-то тягучую дрянь из ржавого ведра. Она пахла газолином, и машине этого хватило, чтобы исправно работать. То, что ее от такой кормежки мучили излишние выхлопные газы, никого не волновало. Разве что подыхающих в сизом облаке за кормой полевых грызунов.

Йозефику понравилось путешествовать. Он сполна оценил очарование глубинки. Поля, луга, рощи и, конечно, горы на севере – эти виды, как он думал, навсегда останутся в его памяти. Им даже место в сердце найдется. Каждый день пути, каждый поворот или остановка были для него новым бесценным и порой приятным опытом. Вряд ли Йозефик мог увидеть в Лупри, как мужик бежит за трактором, с которого только что упал. Он его догоняет, некоторое время волочится за ним по земле, но в конце концов вскарабкивается на водительское сиденье и, чуть проехав, снова падает. Не было в Лупри и кабанов, которые у придорожных закусочных вскрывают своими клыками автоматы с лимонадом и сладостями. В Лупри даже в зоопарке не было кабанов – слишком скучно для такого культурного города. Подумаешь, клыкастый бекон. Было что-то мятежное и мистическое в том, чтобы каждую ночь или день спать на новом месте. Может быть, это была память крови, восходящая к временам, когда люди разводили первые костры и брели под огромным небом без особой цели, но с мечтой.

Но у Йозефика цель была, хотя бы как довесок к мечте. Он потратил целый день на изучение атласа, пока не отыскал утес Лас. Этот крошечный прыщик на профиле западного побережья герцогств находился в такой глуши, что деревья там падали, не издавая ни звука, даже при свидетелях, такая у них выработалась привычка. Ближайшим городом был Бамли на границе Бурнского леса. До Бамли шло какое-никакое, а нарисованное в атласе как шоссе направление движения. На местности это оказалось одноколейной асфальтовой кишкой, изрытой выбоинами. Какой-то юморист расставил вдоль нее знаки ограничения скорости. Максимальная скорость на них раз в пять превышала ту, на которой по этой дороге поехал бы самоубийца с намерением разбиться.

Йозефик вырулил на эту дорогу отважных. Вообще-то она со времен Предпоследней войны так и называлась, только с большой буквы, естественно. Дорога Отважных. Каждая яма на ней была воронкой от разрыва снаряда и охранялась как памятник, что было очень даже на руку местным властям. Машину трясло так, что Йойк вцепился в фигурку на капоте еще и зубами. Молодой человек стиснул зубы, чтобы они не клацали на ухабах, и свернул на первую попавшуюся грунтовку. Куда она ведет, ему было плевать, так как эта дорога хотя бы вела.

Довольно скоро дорога нырнула под кроны могучих деревьев. В этом месте лежал огромный, заросший мхом камень. Такие громадины обычно приносят вымершие племена пес знает откуда, чтобы то ли обозначить границы своих владений, то ли предупредить о чем-то путников. В общем, это был древний «кирпич». Рядом с камнем стоял более-менее современный указатель «Бурнский лес». Он врос в мох только по нижнюю часть таблички.

Путешествие изменилось. Лес по сторонам дороги и пугал, и манил Йозефика. Странно, конечно, но этот лес напоминал море. Он был очень и очень глубок. Попадавшиеся изредка полянки казались необитаемыми островами. Когда молодой человек отходил от машины по малой нужде и под журчание накипевшего смотрел в сторону леса, ему казалось, что где-то там, очень далеко или глубоко в лесу, живут невообразимые создания. Они громадны и чужды. Пугающие и неведомые, они смотрят из недостижимых глубин своего царства и ждут. Они так хорошо умеют ждать, что никто из людей их никогда не видел. Разве что вздрагивающий туман иногда выдавал их присутствие.

Было в лесу полным-полно и обычной живности. Однажды, остановившись на развилке, Йозефик сверялся с картой этих мест и жевал бутерброд. Сплошное зеленое пятно не особо помогало с выбором направления. Тут он почувствовал, как кто-то участливо сопит у него за спиной. Йозефик медленно обернулся и увидел медведя. Зверь был молод, а потому худ и любопытен. Его большой кожаный блестящий нос с сопением втягивал ароматы бутерброда, которые дурманили и кружили наивную медвежью голову. Йозефик поводил глазами по сторонам, но нигде таблички, запрещающей кормить зверей, не заметил. Он протянул бутерброд медведю, и горячая лопата языка смахнула его в один момент. Пряности в бутерброде вызвали в медвежьей пасти фейерверк дотоле неведомых ощущений. Зверь в полном восторге опрокинулся на спину и начал валяться, ломая кусты и молодые деревца. Йозефик аж умилился и хотел даже тому брюхо почесать. Пронзительный ревнивый взгляд Йойка его остановил. Но, несомненно, это было начало новой дружбы. В конце концов животные – это братья наши меньшие. Этот меньший брат весил всего раз в шесть больше молодого человека.

Деревни и крохотные городки, которые проезжал Йозефик, были словно срисованы из потертых книжек со сказками. Все постройки были стары, но не ветхи. Люди здесь жили и уезжать никуда не собирались, равно как и принимать кого-то из посторонних. В каждой такой деревне или городе был свой уклад жизни, в целом схожий с соседями, но один поначалу незаметный штрих мог все переворачивать с ног на голову. Жители, судя по всему, были очень консервативны, независимо от возраста. Ребятня игрушек, кроме палок и камней, не жаловала. В каждом городе на самом отшибе стояла покосившаяся лесопилка и заржавевший лесовоз, которые имели когда-то одинаковую расцветку и принадлежали одной компании.

Нельзя сказать, что Йозефика гнали или встречали вилами в живот, но и особо задерживаться не провоцировали. Молодой человек долго думал, что за ощущение вызывают у него эти сменяющие друг друга городки, и наконец понял, что это нечто вроде посещения музея с диорамами. А еще у него появилось тревожное чувство, что все тут заколдовано и он обречен вечно ползать между городками. Он сам понимал, что это глупо, так как линия, которую он проводил по карте огрызком сиреневого карандаша от предыдущего города к нынешнему, постепенно подползала к окраине леса чуть западнее Бамли.

Этой ночью было полнолуние. С безоблачного неба лилось столько мертвецки холодного бледного света, что Йозефик мог бы ехать с выключенными фарами. Шины так тихо шуршали по укатанной дороге, что были слышны все ночные звуки леса. Вот мягко пробежала в подлеске лисица. Вот ухнул филин и сорвался с ветки. Где-то вдали завел ночную песнь волк и с другой стороны прилетел ответ его собрата. А вот маленькая мышка, свернувшись комочком, с шипением и бульканьем переваривается в развалившемся на пассажирском сиденье Йойке. Йойк шумно выпустил последние вздохи своей жертвы. Молодой человек неодобрительно посмотрел на белку за то, что та так неизящно нарушает магию момента.

Стоило Йозефику отвлечься от дороги, как в свете фар мелькнуло что-то большое и темное. Раздался глухой звук удара мяса о железо. Машину дважды подбросило и занесло. Молодой человек ударил по тормозам. Машину повело боком, и она замерла поперек дороги. Свет фар уперся в нагромождение мшистых булыжников, чья вершина терялась в темноте.

– Вот, Йойк, вечно ты! – крикнул Йозефик на перепугавшуюся белку. – Нечего так смотреть, это ты меня отвлек.

Грызун посмотрел вопросительно и с вызовом. Кажется, он требовал если не извинений, то хотя бы объяснений.

– Кажется, медведя сбили. Пойду посмотрю.

Йозефик вышел из машины. Стоило ему хлопнуть дверью, как откуда ни возьмись на небо выскочило облако, заслонившее луну. Где это атмосферное явление пряталось раньше, неизвестно. Стало удручающе темно. От фар никакого толку не было, но без них-то было бы вообще плохо. Два бесполезно выброшенных в мохнатые бока булыжников конуса света по крайней мере дали Йозефику знать, что он не ослеп.

Проявляя примерное мужество и откровенную глупость, Йозефик пошел по глухой лесной дороге осматривать сбитого медведя. Особо искренность этих его качеств подчеркивало то, что револьвер свой он оставил лежать на заднем сиденье вместе со шляпой и огрызком желтоватого огурца. Беличий вожак выскочил из машины, уселся на груду камней и с удовольствием начал мелькать своим профессиональным кровавым взглядом. Он очень соскучился по этому занятию.

В темноте расстояние не чувствуется. Йозефик обернулся посмотреть, как далеко он ушел от машины. Увидев возле машины два инфернальных огонька, он вздрогнул. Через мгновение он заметил свисающий в свет фар знакомый хвост и понял, что это Йойк принялся за старое. Страх отступил, но сердце уже стучало куда быстрее.

«Вот паразит, меня чуть карачун не схватил!» – подумал Йозефик и отвернулся от машины. Перед ним снова блестели два красных глаза. После первого испуга он на некоторое время стал невосприимчив к страху. Его не смутило, что между этими огоньками вполне мог уместиться Йойк в полный рост. Он протянул руку и дернул изо всех сил. Он надеялся схватить белку за хвост и как следует встряхнуть. Но его рука схватила и дернула не пушистый хвост, а что-то горячее и мокрое. Йозефик отдернул руку и почувствовал, как в волоске от его пальцев клацнули чьи-то зубы.

Злобный, но определенно озадаченный рык забурлил в темноте. О лицо Йозефика забились волны чьего-то зловонного дыхания. И было в этом запахе что-то полное самонадеянной уверенности в том, что перед ним стоит жертва. Нет, уже даже не жертва, а поздний ужин. Стало слышно, как по огромным зубам с влажным шелестом скользнул язык. Тварь в темноте облизывалась.

Йозефик машинально вытер обслюнявленную руку о штанину и заодно понял, что револьвера у него с собой нет. Поэтому его сейчас будут есть. Неизвестно даже кто. Ни один из известных ему видов животных перед нападением не облизывался. Стать трапезой для медведя, лисицы или даже скунса – это еще куда ни шло, но вот кормить не пойми кого Йозефик категорически отказывался. Он нырнул вперед и в сторону. Сначала он почувствовал движение воздуха и даже тихий свист, с которым комплект острых когтей цапнул покинутое им, а потому теперь пустое место. Потом он полностью оценил, насколько шершавой может быть лесная дорога. Мелкие камушки наждаком прошли по ладоням, а некоторые даже впились под кожу. Не обращая на это внимания, Йозефик на четвереньках пополз вокруг фыркающего противника.

«Вот и конец моим брюкам, а такой чудный костюм был, – сердито думал Йозефик. – Где я в такой глуши такой пошить смогу? Нигде». Тут у него над головой снова свистнули когти и даже срезали кончики волос. Он упал на живот, перекатился в сторону и таким образом сбил своего противника на землю. Что-то большое и мохнатое рухнуло рядом с ним, и перед его лицом клацнули огромные челюсти с белоснежными клыками.

«Какие белые зубы, а как из пасти воняет. С желудком проблемы, значит. Нерегулярное питание виновато. Ну еще бы! Тут же практически никто не ездит, кого тут есть?» – подумал Йозефик, а потом подскочил и побежал в сторону машины. При этом он орал:

– Помогите, меня едят!

Если вас никогда не пытались съесть, то вам никогда не понять всей той гаммы чувств, которые при этом переживает жертва. Сначала вас охватывает ужас, который подстегивает жажду во что бы то ни стало жить, какой бы ни была политическая обстановка в стране и сколь бы длительным ни было затишье на личном фронте. Их сменяет в случае выживания недоумение. Как так: вас пытались съесть? Потом злость. В конце-то концов, как они посмели? И наконец, одно из самых ярких человеческих переживаний – жажда мести.

– Вы нажили себе врага, кем бы вы ни были! Это говорю вам я, вир Тонхлейн! Вир Тонхлейн, а не цирк бродячий! – орал Йозефик, обегая машину. Ему было плевать, понимают ли его угрозы или нет. Он эту тварь достанет. Или прямо сейчас, или потом выследит. На худой конец, можно спалить весь Бурнский лес, но до этой твари он доберется. Сожрать его вздумали? Вот уж дудки!

Он заскочил на заднее сиденье и захлопнул дверь. В темноте он ощупывал револьвер и пытался понять, за тот ли конец он держится. Виртонхлейновский взгляд привлекло движение в лучах фар. Это Йойк покинул свой наблюдательный пункт. Звуки борьбы наполнили темноту. Яростные беличьи крики и жалобный вой большого зверя. Внезапно в пятно света выскочило то самое существо, которое хотело покормиться Йозефиком, но теперь само по маленькому кусочку уходило на пропитание.

– Боги, это же оборотень! – удивленно крикнул Йозефик. – Йойк, кусай его серебряными зубами!

Йойк и без таких ценных советов справлялся хорошо, равно как и без серебряных зубов. Он упирался задними лапами оборотню в лоб, а передними тянул того за уши. Обычно он такую позу принимал, когда просился на ручки. Оборотень был бессилен против такого коварного противника. Его когтистые передние лапы с по-человечески длинными пальцами, ни один из которых не был противостоящим, дальше носа дотянуться не могли, как и у волка. Задние лапы из-за почти человеческого торса оборотня не могли столь непринужденно почесать за ухом. Нет, конечно, бывают, возможно, увлекающиеся гимнастикой оборотни, способные хоть у себя под хвостом понюхать, но этот явно был не из их числа. В целом оборотень был не дайджестом лучших качеств двух видов, а довольно скверным компромиссом. А компромиссу никогда не справиться с бескомпромиссной машиной умерщвления, которая в процессе своей эволюции кем только питаться не научилась.

Йозефик вылез из машины и смотрел, как зевака, на отчаянно извивающегося оборотня и явно побеждающую белку. Йойк ухватился за волчьи уши поближе к основанию и начал распрямляться, как штангист. Вой перешел в нечеловеческий диапазон. Йозефик испугался, что в машине стекла потрескаются. Но по-настоящему его обеспокоил донесшийся из глубины леса ответный вой. Причем не один. К месту битвы спешила подмога, а у Йозефика уже заканчивались белки.

– Давай заканчивай с ним, – скомандовал он.

Йойк прибег к старинному приему луприанских парковых белок, которым они обычно глушили лошадей. Он переносил центр тяжести, как на качелях, отчего оборотень мотал головой все сильнее и сильнее. Белка направляла оборотня так, чтобы он снова и снова бился мордой об капот.

– Что ты творишь? Краску ведь испортишь! Бей его вон об камни! – закричал Йозефик и, ничуть не смущаясь присутствием огромного оборотня, наклонился над капотом, выискивая возможные повреждения. Йойк попытался перенаправить оборотня на булыжники, но маневр был слишком крутой, и у того порвалась рулевая тяга. В смысле ухо оторвалось. Оборотень грохнулся на землю. Белка кубарем скатилась с его огромной головы, и ее тут же прижала к земле тяжелая лапа. В оборотне была частичка человеческого. И эта человеческая жажда мести горела в его глазах.

Всем участникам ночного спектакля заложило уши от раскатистого выстрела. Вспышка осветила лес вокруг, и в частности высокий каменный столб с изображениями волков, основание которого освещали фары автомобиля. Еще она осветила улепетывающего на всех четырех лапах оборотня. Он бы улепетывал с поджатым хвостом, если бы тот не валялся отстреленным на дороге. Вспышка отразилась в нескольких десятках пар красных глаз в глубине леса. Они приближались.

Отдача кошмарного револьвера швырнула Йозефика пятой точкой о земную твердь. Он с кряхтением поднялся с земли, подобрал с дороги белку и залез в машину. Развернуться на такой узкой дороге за один присест было невозможно. Пришлось тыкаться туда-сюда, как слепой котенок. Наконец, удалось вырулить на дорогу. Именно в этот момент на капот запрыгнул оборотень.

– Краску попортишь, псина блохастая! – заорал на него Йозефик и выжал газ до упора. Влажный нос оборотня со скрипом прополз по лобовому стеклу, и он скатился с капота. – Ну что за манера у людей? Машина-то при чем? – с печалью в голосе спросил Йозефик у Йойка, который бегал по спинке заднего сиденья и зло кричал на бегущих вслед за машиной оборотней.

На прямых участках дороги автомобилю удавалось оторваться, но в поворотах преследователи сокращали дистанцию, подло срезая через лес. Некоторые особо упитанные из них застревали между деревьев, но большинство вело преследование очень и очень ответственно и профессионально. Какой-то не особо умный оборотень поравнялся с машиной и попытался прокусить колесо. Это был очень глупый поступок, но его гнал вперед охотничий инстинкт. Впрочем, теперь им занялась крутиалисова сила. Машину ощутимо тряхнуло, но Йозефик быстро выровнялся. Зубы ударили в окрестные деревья, как пули.

Луна сдула с себя назойливую тучу. Оборотни при освещении уже не казались такими пугающими. Будь у Йозефика пара ненужных сосисок или кусок хирургической колбасы и не произойди только что это недоразумение с наездом, избиением и купирующей стрельбой, он бы попытался с ними подружиться. Вполне милые мохнатые создания. Если уж на то пошло, то прыгающий сейчас по заднему сиденью комок злобы вызывал у него куда больше тревоги.

Впереди просвечивало открытое пространство. Там, изогнувшись полумесяцем, тянулись поля, зажатые между темных стен леса. На полях спела пшеница, рожь или еще какая-то трава, длинный путь которой от земли до стола Йозефик себе не представлял. Дорога более или менее прямо уходила на другой конец полей, к темным силуэтам домов. На некоторых из них горели желтоватые звездочки окон.

Наконец Йозефик мог не беспокоиться о том, что поцарапает машину, и нажал на педаль чуть сильнее. Мотор рыкнул, и от этого звука оборотни остановились, как по приказу. Они удивленно переглядывались и с испугом посматривали вслед стремительно удаляющейся добыче.

Городок оказался очень даже крупным по меркам Бурнского леса. Придорожный щит сообщал, что город зовется Заячий Ручей и население в нем присутствует. Застроен он был преимущественно старинными деревянными домами с палисадниками, полными душистых растений. Встречались и каменные дома, в них, как правило, располагались лавки. Вопреки обыкновению, их витрины смотрели на улицу со вторых этажей, а первые представляли собой глухие стены. Наверное, на улицах должно происходить нечто из ряда вон выходящее, чтобы торговцы прятали входы своих лавок подальше от посетителей. В центре города была треугольная площадь, образованная ратушей, гостиницей «Заячья нора» и религиозной постройкой с партизанскими наклонностями, которая никоим образом не выдавала имена и явки божеств, которым посвящена. Старинные часы на башне ратуши показывали почти три часа ночи.

Йозефик остановился у гостиницы ровно в три ноль-ноль. Из циферблата часов выскочили механические зайцы и, тарахтя своими маленькими двигателями, пробежали три круга по часовой стрелке. После этого они один за другим исчезли в стальной волчьей пасти над циферблатом. Кто бы ни был мастер, изготовивший эти часы, но он явно больше симпатизировал волкам. Не то чтобы зайцы не нравились неизвестному часовых дел мастеру. Нравились, и очень, но только на вкус. Молодой человек поежился от ночной прохлады, забрал из машины вещи и вошел в гостиницу.

Холл освещали светильники, показавшиеся Йозефику очень любопытными. По форме они походили или на васильки, или на сполохи пламени, а может, были плодом их необычного союза. От них исходил голубоватый свет, однако не казавшийся холодным. Такое освещение украшало бугристые оштукатуренные стены вычурными переливами теней, в которых даже человек, напрочь лишенный фантазии, увидел бы сказочных животных или замки чародеев. Йозефику игра теней напомнила колыхание тумана в глубинах леса. За стойкой регистрации деловито копошился портье в светло-голубой жилетке. Он так сосредоточенно разбирал почту и отмечал что-то в журнале посетителей, что даже не заметил, что его круглая шапочка с серебристым ободком съехала на затылок.

Йозефику, чтобы привлечь внимание портье, пришлось звякнуть в стоящий на стойке звоночек. Это был первый случай за время путешествия, да и вообще в жизни, когда молодой человек воспользовался звонком, чтобы отвлечь ночного портье от дел, а не попытаться разбудить. Это, пожалуй, был самый деловитый и несонливый ночной портье в мире.

– Доброй ночи, господин! – бодро приветствовал Йозефика портье и не мигая уставился на сидящего у того на плече Йойка. Затем он шмыгнул носом и добавил: – Рад вас приветствовать в «Заячьей норе» и в Заячьем Ручье в целом.

– Я хотел бы снять номер до утра. С душем, ужином и завтраком, – устало сказал в ответ Йозефик, но все же постарался вежливо улыбнуться. Улыбка получилась жалкая и сморщенная. Портье же в ответ расцвел таким оскалом, что карта теней на стенах изменилась от блеска его зубов. Он пролистал книгу, поставил в ней галочку и выложил ее перед Йозефиком.

– Господин, вот тут впишите свое имя и поставьте подпись. К сожалению, в нашей гостинице нет номеров с душем, но во всех есть ванные комнаты. Как скоро вы бы хотели поужинать?

При упоминании ванны у Йозефика в голове завизжал хвалебный хор всем богам подряд. Он и представить не мог, что хоть в одном из городков в бесконечном Бурнском лесу есть ночлег с ванной. Не ведерко с проделанными гвоздем дырками, подвешенное в покосившемся сарае, а настоящая ванна. Даже ванная комната. Близость этого сладостного достижения цивилизации заставила ссадины и ушибы, полученные в недоразумении с оборотнем, заныть в разы сильнее.

– А у вас есть такие пузырьки смешных форм со всякими пахучими штуками? – с робкой надеждой спросил Йозефик. – И халат пушистый?

– Конечно, есть, господин. Мы же не в лесу живем.

Услышав это, Йозефик схватил ручку и размашисто вписал себя в журнал. От волнения его временно покинул дар осмысленной речи. Он экспрессивно поманил портье рукой и только и смог сказать:

– Веди!

Дважды просить не пришлось. Портье было приятно, что его услуги кому-то так нужны. Было приятно быть нужным, и вообще ему льстило всякое внимание. По идее, такое поведение должно вызывать подозрения. Йозефик последовал за ним без всяких раздумий. У него болели ссадины и ушибы, а то, что не было ссадиной или ушибом, ныло от усталости. Даже уши, казалось, налились свинцом и вот-вот стянут с головы по полскальпа.

Номер был на третьем этаже, и, по правде сказать, Йозефик подумал, что на последних ступеньках у него что-нибудь гадкое и неремонтопригодное треснет в колене, он медленно завалится на бок и кубарем покатится по лестнице до самого низа, а потом еще ниже – в преисподнюю. А за ним по ступеням будет грохотать чемодан из кожи не священных шаунских крокодилов. Но обошлось. Финальный рывок он выдержал и теперь вожделенно оглядывал номер. Его взгляд остановился на кровати и замер. Захотелось подойти и лечь.

– Господин вир Тонхлейн, вы в порядке? – взволнованно спросил портье.

– А? Я еще здесь, как хорошо… – отрешенно отозвался Йозефик.

– Вот ванная комната, вот пузырьки, вот халат. Пушистый, – устроил краткую экскурсию портье. – Когда подавать ужин?

Ужасно не хотелось возвращаться из мира фантазий, в котором вместо облаков летают подушки, а перинные холмы покрывают снежные покровы одеял, но бренные заботы оказались достаточно соблазнительными, чтобы Йозефик снизошел до них. Он посмотрел на портье, будто первый раз увидел его, и попытался сообразить, сколько же ужинов мог бы сейчас съесть.

– Меня зовут Хорши, – раскачиваясь на носочках, сказал портье, чтобы хоть что-нибудь сказать. Его начало беспокоить поведение нового постояльца. Через Бурнский лес и так нормальные люди не ездят, так тут еще и ненормальный не нормальный попался.

– Хорши… Хорши… – Йозефик дегустировал новое имя, а портье настороженно пятился, пока не уперся спиной в выключатель. Лампы погасли, и в ломте засунутого между штор лунного света остались гореть только глаза Йойка и портье. – Хорши! Давай-ка сразу три ужина! Кхм… В смысле пожалуйста.

– Хорошо, господин вир Тонхлейн. Когда подавать? – спросил из темноты портье.

– Через час, да… Да, пожалуйста! – ответил быстро раздевающийся Йозефик.

Портье затравленно царапал стену, пытаясь найти выключатель. Когда свет включился, он увидел мелькнувший в ванной бледный виртонхлейновский зад со смачным иссиня-черным синяком с желтым ореолом, затем дверь захлопнулась. Раздалось журчание воды и возбужденное бормотание. С кровати на него смотрела огромная белка с запачканными кровью лапами. От нее пахло мясом и псиной. По спине портье пробежали мурашки. Шерсть на его загривке встала дыбом. Он глухо зарычал, не сводя взгляда с белки, подобрал разбросанную по полу одежду вир Тонхлейна и пятясь вышел.

Йозефик не смог дождаться, когда ванна заполнится полностью. Теперь он ощущал себя китом на мелководье. К счастью, вода постепенно прибывала, покрывая все большее число синяков и ссадин. Вир Тонхлейн начинал млеть. Он придирчиво разглядывал пузырьки с диковинными пробками и притягательным содержимым и не мог сделать выбор. Однако поднимающиеся вместе с уровнем воды еловые иголки, мелкие веточки и сухие листики черники, которые прицепились за время лесного путешествия, мешали по-настоящему насладиться гигиеной. Медленно растущий на дне ванны миниатюрный сад камней и другого неплавучего добра тоже взгляд ласкать не собирался. Когда откуда-то выплыл труп большого жука, Йозефик не выдержал и плеснул из каждого пузырька по чуть-чуть и старательно вспенил воду. Его накрыл ароматный пенный айсберг, грязную подошву которого, к счастью, было не видно.

От воды теперь поднимались дурманящие пары, которые вместе с накопившейся усталостью нагоняли сладкую дремоту. Сопротивляться было невозможно. Йозефик несколько раз проваливался в сон. Просыпался он от того, что начинал набирать воду носом, издавая особенный всасывающий дребезжащий звук. Тогда он возвращался в исходное положение с видом: «Где я? А я и не сплю!»

После очередной побудки Йозефик заметил, что уже досиделся в воде до того, что его пальцы стали похожи на разварившиеся морщинистые сосиски. Тогда он приступил непосредственно к мытью. Что он насыпал и влил в ванну, неизвестно, но эффект это оказало поразительно обезболивающий. Благодаря этому он лишь тихонько шипел, скрипел зубами и молил богов о смерти, пока оттирал от себя не отвалившуюся сама собой грязь.

На двери ванной комнаты висел крючок. На крючке висел халат. Халат был настолько пушист, что у Йозефика сердце замерло. Он, закатив глаза от удовольствия, закутался в этот чудовищно огромный халат и побрел в комнату. Полы волочились, как за королем мантия, над воротником торчала только его взъерошенная макушка, смахивающая на многозубчатую корону, да и в целом он чувствовал себя не меньше чем герцогом.

К сожалению, герцог опоздал на герцогский пир. Йойк уже поел. Из всех трех порций ужина он выел все мясные продукты. Нельзя его винить за заботу о здоровье хозяина, ведь нет ничего хуже, чем после долгой утомительной дороги съесть сочный бифштекс. Куда полезнее слопать три порции тушеной капусты с черным хлебом и запить это сочной водой из вазочки с цветами, ведь настоящий друг спасет и от десерта, и от чая.

Йозефик был сейчас не склонен портить себе настроение, а потому безропотно принялся чавкать капусту. Иногда он все же бросал на белку осуждающие взгляды, но вскоре понял, что Йойк и сам уже раскаивается. А раскаивался он буквально по швам. Он лежал на спине, придавленный собственным пузом, и даже не мог пошевелить хвостом. Иногда его тяжелое дыхание переходило в жалобный стон. Но он продолжал следить за каждой вилкой квашеной капусты, которую съедал Йозефик. Он считал и запоминал.

Голод был утолен, хоть и на компромиссных условиях. Можно было наконец-то лечь спать. Но, как всегда, в голову полезли мысли одна другой важнее и интереснее. Вир Тонхлейну сначала захотелось сходить на площадь посмотреть, как бьют часы, потом он захотел узнать, с какой крыши лучший вид на город на рассвете, а потом, наконец, решил помыть Йойка. На последней мысли он и остановился. Это было действительно необходимо сделать. К тому же сейчас белка была беспомощна.

Йозефик дружелюбно улыбнулся и медленно пошел к Йойку, приговаривая, какой тот хороший мальчик, как ему надо помыться и тому подобную ложь. Глаза вир Тонхлейна выдали все его злодейские планы, и белка попыталась сбежать. Даже пальцами пошевелила.

Дикие вопли и скрип когтей по фарфору и кафелю, звон стекла и треск рвущейся ткани разбудили всю гостиницу. Когда все затихло, было слышно, как толпа потихоньку расходится от двери номера. Слышалось шипение задуваемых факелов, щелчки предохранителей и скрип вил по потолку.

Йозефик вышел из ванны без халата. Этот прекрасный мохнатый уютный халат сейчас кто-то с ненавистью додирал из мелких клочков в совсем мелкие. Через несколько мгновений послышался тихий храп из ванной, а потом и в комнате кто-то сладко засопел.

Ночью Йозефику снились кошмары. К нему кто-то подкрадывался, тяжело дышал и царапал когтями по мостовой. Что-то выло и хлопало огромными крыльями на ветру, а в глаза бил мертвенный лунный свет. Он бежал, но не мог убежать – так всегда во сне. Он кричал, и это удавалось. Но потом его грудь придавила черная бесформенная тень, и не осталось ничего. Мертвенный свет угас, накрыла тяжелая жаркая тьма.

Йозефик проснулся с полной уверенностью, что его, должно быть, заживо закопали. У него на груди – знакомьтесь: «черная бесформенная тень» – сидел Йойк. Врывающийся в распахнутое окно теплый летний ветер хлопал плотными шторами и вытворял невозможные вещи с шерстью Йойка, ставшей пушистой и мягкой, как зубная щетка, что было несомненным прогрессом по сравнению с тем, что она напоминала до этого.

На кресле лежал костюм Йозефика, со всем тщанием вычищенный и выглаженный. К нему прилагалась пара новых носков, что при некотором складе ума можно было воспринять как прямое оскорбление. Йозефик натянул штаны и рубашку и пошел бриться. При этом с его лица не сползала мина стоического страдания. Вот за что он природу не любил, так это за лишний волосяной покров. В зеркале неожиданно появилась дружелюбно скалящаяся физиономия Хорши.

– Доброго утречка, господин вир Тонхлейн.

– Здравствуй, Хорши, – ответил Йозефик и, стряхнув с бритвы пену вперемешку со щетиной, добавил: – Знал бы ты, как я это дело ненавижу! Это ж надо придумать такое занятие!

– Вы имеете в виду бритье?

– Нет, я в целом говорю. Это же надо придумать, чтобы у людей на лице шерсть росла. – Он хохотнул и на всякий случай озвучил шутку, которой обрадовался: – Будто мы макаки какие.

Улыбка исчезла с лица портье, а взгляд стал неприветливым.

– Ну что ты так дуешься, Хорши? Ты же даже не знаешь, что это такое. У тебя еще даже пушок не проклюнулся, вот подожди пару лет – и взвоешь.

Портье сжал кулаки и повернулся к Йозефику спиной, а потом сквозь зубы проговорил странным переливчатым, рокочущим голосом:

– Завтрак будет подан внизу, господин вир Тонхлейн. Кроме того, с вами хотят поговорить представители городских властей.

Портье ушел, оставив Йозефика с окровавленной бритвой в руках. При упоминании властей у него рука нервно дернулась, и теперь по щеке текли следы оплошности. Он обдумывал события последнего времени и пытался рассмотреть их со всех сторон. И со всех сторон торчали зверские рожи супостатов с порой совсем нелепыми мотивами. Его щеку украсил маленький клочок местной газеты.

«Пусть их, – подумал он и мотнул головой. – Буду я еще нервничать из-за таких пустяков. Главное, что там внизу меня ждет не тронутый всякими белками завтрак».

Он собрал все вещи, оделся, повесил на пояс свой кошмарный револьвер и, с некоторым трудом изловив свою шальную белку, вышел в коридор. Снизу лестницы его тут же окрикнул дородный мужчина с закрученными в два витка усами:

– Господин вир Тонхлейн, это такая честь. Слава богам, Хорши сообщил, что у него остановился представитель славного рода. Я прошу прощения, но дело не терпит отлагательства, и только поэтому я посмел нарушить покой вашей трапезы.

Йозефик спустился вниз и только тогда ответил на приветствие:

– Рад вас видеть, и еще бо́льшую радость мне принесло знакомство с вами этим чудесным утром. Я голоден как волк. – При этих словах мужчина вздрогнул, и его брюшко еще долго не могло вернуться в положение покоя.

Они прошли к столу, на котором стояла яичница с беконом и еще что-то уже не столь важное. Йозефик без предисловий повязал салфетку и уже собирался воткнуть вилку в бекон, как его под стол утащила мускулистая пушистая лапа. Йойк по-прежнему следил за диетой своего хозяина.

– Я вижу, вы любите животных, – сказал мужчина, глядя, как вир Тонхлейн пытается кого-то пнуть под столом.

– Это не животное. Это мой, так сказать, компаньон, телохранитель и, чтоб его приподняло и шлепнуло, похоже, еще и диетолог, – ответил Йозефик и бросил под стол салфетку. – Не будь свиньей, Йойк, вытри морду.

После этого Йозефик полностью сосредоточился на еде, а его собеседник вежливо смотрел по сторонам и даже не пытался тактично напоминать о себе покашливанием и многозначительным произнесением слова «да». Когда Йозефик закончил есть, из-под стола к нему прилетела салфетка. Он поискал на ней место почище и вытерся.

– Вы уж извините, но, когда столько находишься в дороге, привыкаешь к некоторому аскетизму и становишься куда сговорчивее в некоторых вопросах, – сказал Йозефик и, бросив салфетку в тарелку элегантным жестом, спросил: – Кто же вы?

Мужчина в своей тактичности задремал с открытыми глазами и, просыпаясь, вздрогнул. Он положил руки на маленький чемоданчик, стоящий у него на коленях, и глубоко вздохнул. Йозефик ждал, когда он соберется с мыслями, а сам ковырял языком в зубах. Он очень надеялся найти там застаревший кусочек мяса, но увы. Мужчина наконец рассортировал сокровенное и общественное в своем сознании и сказал:

– Я государственный обвинитель по округу Заячий Ручей Лингнум Амех.

Йозефик сделал движение бровью, выражающее его глубокую заинтересованность. Амех принял это на свой счет. Он же просто не мог знать, что у Йозефику попалось что-то любопытное между зубов.

– Дело в том, молодой человек… – начал было он, но осекся, увидев недовольное выражение лица Йозефика, который только что узнал, что его последняя надежда оказалась еловой щепкой. – Простите, господин вир Тонхлейн. Дело в том, что я государственный обвинитель по округу Заячий Ручей. Округ у нас, как вы, должно быть, заметили, небольшой, только эта долина, и живем мы дружно, – он нервно поерзал. – Для наших внутренних проблем и тяжб достаточно только судьи, моей скромной персоны и государственного защитника по округу Заячий Ручей Витнуса Амеха.

– Я правильно понял, что в вашем округе государственный защитник и обвинитель родственники? – спросил Йозефик, вновь удивляясь гнилости системы и другим проблемам общества, столь очевидным молодежи.

– Он мой брат. Дело в том, что наш отец, достопочтенный судья Амех, настоял на этом.

– Ваш отец судья, ваш брат адвокат, а вы прокурор? Я все правильно понял?

– Дело в том, что лучше соблюдать в судебных делах терминологию, но в принципе вы абсолютно правы. – Амех подозвал жестом портье и, не сводя глаз с Йозефика, сказал: – Хорши, дружочек, принеси нам с господином вир Тонхлейном по бокалу ягодного вина. И не с кухни, а из погреба. – Когда портье скрылся, он чуть наклонился вперед и по секрету сказал Йозефику: – Вино у них чудесное, но вот как на кухне постоит, так всю прелесть теряет. В погребе у них отличные винные бочки. Из таких бочек и вода нектаром покажется.

– Я боюсь, что скоро мне за руль.

– Не волнуйтесь! Я как государственный обвинитель и человек, так сказать, косвенно знаком, – Амех лукаво улыбнулся и покачал головой, – с законодательством этого округа и всех сопредельных. О правилах дорожного движения мы еще не задумывались, так что рекомендую воспользоваться своими свободами, пока про них не пронюхали власти.

Амех рассмеялся и радостно прихлопнул в ладоши, когда увидел Хорши, несущего поднос с двумя бокалами и стройным деревянным кувшином. Государственный обвинитель налил вина до краев и склонился над столом, чтобы вдохнуть его аромат.

– Волшебно! Благодарю тебя, Хорши.

– Вы довольно дружелюбны для прокурора, – сказал Йозефик и сделал маленький глоточек. По языку побежала игривая капля, разбрасывая во все стороны ягодные и медовые искры.

– У нас люди живут дружно. Синяк, укус или царапина – вот мои преступления. И как вы понимаете, как правило, такое случается при красочных и жизнеутверждающих событиях. Как вам вино?

Йозефик рискнул и сделал глоток побольше. Он даже не смог сдержать довольной ухмылки.

– Замечательное! Это шедевр. Почему во всем мире о нем никто не слышал?

– Обойдутся! – хлопнул опустевшим стаканом по столу Амех и засмеялся. Потом вдруг стал серьезным и сердитым: – Живем мы тихо и мирно, но сейчас… Как бы вам сказать? На днях произошло нечто ужасное. Преступник пойман, но дело в том, что преступник отказался от услуг государственного защитника округа Заячий Ручей Витнуса Амеха и потребовал адвоката из, как он изволил выразиться, нормального мира. Я так думаю, что преступник имел в виду, когда он требует приезжего адвоката.

– Но я никакой не адвокат. Это не совсем моя специальность, – удивленно сказал Йозефик.

– Господин вир Тонхлейн, по законам округа Заячий Ручей любую роль в суде может исполнять человек, оказавший неоценимую услугу нашему округу, либо его потомки, либо его наследники. Не удивляйтесь, но один вир Тонхлейн когда-то давно оказал именно такую услугу. И об этой услуге наслышаны все жители Заячьего Ручья, в том числе и Хорши. Он-то мне и сообщил о вашем прибытии. Итак, вы имеете полное право быть вольнонаемным защитником на этом процессе.

Йозефик растерянно посмотрел на Амеха. Лезть в дела какого-то глухого городишки ему вовсе не хотелось. Но ведь кто-то из его родственников уже что-то сделал для этого города. Что-то такое, что горожане помнят. Какое право он имеет расшатывать репутацию своей семьи, особенно учитывая, что вся она уже благополучно скончалась? Как вир Тонхлейн, он должен влезть в это дело с головой и свершить правосудие над каким-то заезжим наносильщиком ужасных синяков, укусов или царапин. И еще любопытным оставался один маленький факт.

– А кто же из моих родственников приобрел такую добрую славу в вашем милом городе? – спросил Йозефик, а сам подумывал, как бы ему согласиться на это дело, чтобы это выглядело торжественно.

– О, это был герцог Януш вир Тонхлейн, – торжественно сказал Амех, а потом стушевался. Он полез в свой чемоданчик, вытащил оттуда листок бумаги и, поглядывая в него, произнес еще торжественнее: – Великий Мастер Пепельного Ордена и Второй канцлер Сланого легиона, а кроме того, полный кавалер почетной медали ярмарки округа Заячий Ручей.

Йозефик про себя только присвистнул. Он грешил на своего семиюродного дядюшку Йивентрия. Тот вполне мог бы в этой дыре оказаться. Но что здесь когда-то делал пра-сколько-их-там-прадед Януш, который был аж целым герцогом, – это загадка. Захотелось прикоснуться к истории своей семьи, причем созидательным образом. После этого дня в Заячьем Ручье будут помнить двух вир Тонхлейнов!

Йозефик встал из-за стола и, слегка поклонившись, сказал:

– Буду рад оказать услугу вашему округу, господин государственный обвинитель Амех.

Амех взволнованно вскочил. Он явно не знал, что же он должен был сделать. В итоге это был немного скованный реверанс, пируэт и несколько па из жужупчика.

– Право сказать, господин вир Тонхлейн, вы меня так выручили. И наш округ тоже, – он вздернул подбородок. – Это честь для меня.

– Коварное у вас вино, – засмеялся Йозефик.

– Не смею отрицать, – ответил Амех.

Йозефик заказал еще один завтрак. В этот раз он предварительно заточил Йойка в чемодан. Казалось, никто не сможет помешать его трапезе, но прибежал удушенный галстуком клерк из ратуши и в предельно вежливой форме попросил Йозефика припарковать машину вне городской площади, так как именно на ней будет проходить судебный процесс.

– В ратуше нет судебного зала? – удивился Йозефик.

– Технически есть, но ваша машина мешает его развернуть, – ответил клерк и заискивающе улыбнулся. – Будьте любезны, освободите городскую площадь от своего транспортного средства.

Йозефик печально посмотрел в глаза клерку и спросил:

– О боги, неужели я проклят и проклятье мое никогда не позволит мне сполна вкусить все прелести завтрака?

– Вы сможете осведомиться об этом в городском святилище после суда. Мы уже выбиваемся из графика, так что будьте любезны… – запричитал клерк.

Йозефик раздраженно бросил в нетронутую яичницу столовые приборы. Они зубодробительно лязгнули, и во все стороны брызнул завтрак. Капли жира и желтка еще летели по высокой дуге к расширяющемуся зрачку клерка, а Йозефик уже, как истеричка, хлопнул входной дверью. Он плюхнулся в машину и зашвырнул чемодан на заднее сиденье без всякого почтения к его содержимому. Содержимое злопамятно промолчало. Зарычавший двигатель сплотил шатающееся по площади население Заячьего Ручья ради одной цели. Теперь они все как один пытались убраться с пути пыльного чудища, которое непредсказуемо шарахалось по площади.

Заячий Ручей строили без расчета на то, что по нему кто-то будет передвигаться на огромных автомобилях. Улочки казались Йозефику даже не узкими, а интимно обтягивающими. Каждое мгновение он ожидал услышать жуткий скрежет металла, но этого не происходило, что волновало его еще в большей степени. Огромная махина пронырливо двигалась по замысловатому узору городка почти без вмешательства своего хозяина.

Кружение по городу, чья мостовая если и познала касания автомобильных шин, то явно их не распробовала, в поисках парковки – занятие неблагодарное. Примерно так же проводят время лабораторные мыши в лабиринтах. Разница в том, что они-то за это получают заслуженное лакомство или, в случае подозрительно быстрого результата, вскрытие черепа. Хотя постойте. За парковку же тоже могут проломить череп.

В конце концов Йозефику удалось припарковаться перед сараем из бледных досок. В роду у этой постройки явно был курятник, а в послужном списке – хлев. Постройка таинственно излучала головокружительный аммиачный аромат. Молодой человек, перед тем как оставить машину, внимательно проверил, плотно ли закрыты окна, и задумался, не стоит ли законопатить багажник. Он немного успокоился после испорченного завтрака и решил все-таки забрать чемодан с Йойком из машины. Во всяком случае, здесь его собственность была надежно защищена от угона. Атмосфера была нерабочей, даже для криминальных элементов.

Население Заячьего Ручья в полном составе направлялось на главную площадь. Наблюдался даже некоторый ажиотаж. Люди вяло помахивали пестрыми флажками, некоторые пытались затянуть песни, но, сверяясь по каким-то внутренним часам, большинство считало, что еще рано. Йозефик очень удивился, что суд назначен в день пусть и местного (раз уж сам вир Тонхлейн о нем не знает, то каким еще он может быть?), но праздника. Из густых кустов вылетела стайка детворы. Теперь они путались в ногах у Йозефика, не обращая на него никакого внимания. Внутри их банды шли дебаты относительно причин праздника.

– …вот и все. А что? Надо же кого-то, – возмущенно бормотал мальчишка с разодранными коленями и зелеными от травы короткими штанишками. – Сожгу-у-ут, куда денутся.

– А вот и нет! – возразила девочка с косичкой, которая ее иногда перевешивала. – Девочек обижать нельзя. Утопят! Как пить дать.

– Много вы понимаете. Мне вот Рыля сказал, что сначала будут выязвлять, откуда она такая взялась и вообще. Он-то знает, – с авторитетным видом заявил еще один мальчик и очень солидно шлепнул подтяжками.

Вся стайка уважительно на него уставилась, только девочка с косой не смогла перестать смотреть в небо. В ее голове потому и зародилось сомнение.

– Много твой Рыля знает, – снисходительным тоном сказала она и с кряхтением перебросила косу из-за спины.

– Ему уже одиннадцать. Уж побольше твоего знает.

После кратких раздумий и сомнений в компетентности некоего Рыли некоторые решили поддержать девочку с косой. В банде произошел раскол.

– Щенок твой Рыля! И писает сидя! И ты тоже! – заявила лидер оппозиции и пнула мальчика в подтяжках в голень. Он пронзительно взвизгнул.

Йозефик оказался в центре серьезного конфликта. Стороны этого конфликта начали с плевков и оскорблений. Вот-вот они готовы были перевести свое противостояние на новый уровень и начать лупить друг друга. Между членами только что дружной банды будто черная кошка пробежала. Но тут между ними пробежала с паническим выражением на морде настоящая кошка. Не фигурально выражаясь. Действительно пробежала, честное слово! Забыв о своих разногласиях, ребятня рванула за ней следом шумной ватагой. Они толкались боками, путались в ногах и издавали отрывистые писклявые крики, больше похожие на лай. Банда скрылась в ярком саду, а Йозефик зло шикнул и постарался стряхнуть с ботинка чей-то плевок. Как всегда, в конфликте пострадало мирное население.

«Бедный кот. Консервной банкой на хвосте он не отделается», – подумал Йозефик.

Большая часть главной площади, прилегающая к зданию ратуши, была огорожена красными флажками. Жители Заячьего Ручья очень уважительно относились к этому препятствию. Даже самые непослушные дети не пытались пролезть под тщедушной бечевкой с красными треугольными тряпочками. Йозефик заметил, что уважение это имеет отчетливый оттенок страха. Толпа клубилась в нескольких шагах от флажков, и ее передние ряды регулярно обновлялись. Это постоянное копошение сопровождалось еле различимым поскуливанием. Йозефик к флажкам уважением не проникся и преспокойно занял место в первом ряду. Как раз в этот момент началось зрелище.

Высокий мосластый мужчина в капитально поношенном и не без воображения испачканном комбинезоне подкатил к торцу здания ратуши телегу с железными колесами без покрышек. На телеге приросший ржавчиной и собственным весом возлежал архаичный двигатель. Его возраст сочился через тусклые латунные трубки и множество декоративных элементов, вплоть до фигурок страдающих ожирением младенцев с голубиными крыльями, установленных на головках тощих цилиндров. К изуродованному механическим аналогом артрита валу механик приладил подходящую по возрасту шестерню. Скрип, с которым она встала на место, заставил поежиться всех присутствующих на площади. После этого мосластый мужчина принялся ворочать телегу, пытаясь попасть своим огромным блендером в отверстие в стене. С него сошло семь потов, прежде чем он добился успеха.

– Всем поберегись! – зычно крикнул он и, даже не обернувшись к зрителям, дернул маховик.

Раздалась тишина. Он дернул еще раз с тем же результатом. Стало понятно, почему он такой тощий и жилистый, – использование двигателя требовало от него приложения еще бо́льших усилий, чем ручной труд. Похудев еще на размер, механик выдавил-таки из антикварной машины один такт, затем другой, и вот она уже с размеренным постукиванием заработала сама. По площади поплыл сизый дым и уютный запах выгоревшего газолина. Механик вытер ладони о комбинезон и с чувством выполненного долга присел на краешек телеги, под теплый бочок своего подопечного мучителя.

Из ратуши стали раздаваться большие и тяжелые звуки, обычно сопровождающие движение громких и протяжных механизмов (эпитеты можно поменять местами). Фасад здания начал медленно опускаться на площадь, одновременно разворачивая со своей оборотной стороны ажурные стальные конструкции, которые раскрывались наподобие цветочного бутона. Довольно скоро для столь крупного механизма на площади развернулось что-то вроде скелета амфитеатра, напоминающего формой василек. Его огромные лепестки медленно и бесшумно покачивались на ветру. Йозефик очень удивился, когда услышал нечто, напоминающее шум прибоя. Звук усилился и стал похож на хоровое грохотание оловянной кружкой по деревянной решетке. Из раскрывшейся коробочки ратуши выкатились скатанные в фашины паркетные доски и скамейки. С поразительной скоростью и точностью они улеглись на свои места. На этом развертывание судебного зала подошло к концу.

Здание ратуши практически полностью извелось на создание зала. На месте остались лишь часы, которые, как оказалось, пронизывали все здание: от шпиля до самого подвала. Кто знает, может, они уходили еще глубже и основание их терялось у спящих темных глубин этого мира. Все-таки это были часы, любимая игрушка самого времени.

Вокруг площади со всей возможной точностью, с которой можно ходить вокруг треугольной площади, слепой мужчина в комбинезоне прокатил тележку с бобиной, на которую аккуратно смотал бечевку с красными флажками. Обход он закончил возле своего коллеги-тележечника. Тот, опасливо поглядывая на бобину, помог слепому прикрыть телегу брезентом, после чего они оба уселись возле двигателя. Все на площади как-то расслабились и стали постепенно занимать места в развернутом зале суда.

Сквозь толпу к Йозефику продрался уже знакомый клерк. На его лице подрагивали застывшие капли желтка. Клерк смерил молодого человека взглядом кладовщика и, когда убедился, что все соответствует описи, сказал:

– Высокий Суд округа Заячий Ручей обещает состояться с часу дня. Извольте же, премногоуважаемый господин вир Тонхлейн, приемлемым и должным посчитать явиться и исполнить свою роль… – Клерк посмотрел на пометки на манжете и продолжил: – Вольнонаемного защитника. К превеликой своей скорби, остальные официальные лица вынуждены просить вас о милости поторопиться, ибо близок час суда. И низринутся горящие свинцовые реки правосудия на всякого подозреваемого, и заскрипят дыбы истины, и да…

– Уважаемый! Тебя на поворотах не заносит? – оборвал тираду клерка только что подошедший Лингнум Амех. – Опять ты архивных записей начитался? Отвечай!

– Только два тома, малюсеньких, – ответил клерк. Он весь мелко дрожал, а в глазах его поплыли блики, о которых могла лишь мечтать афиша с лицом прекрасной звезды синематографа.

– А ну, пш-ш… – начал, выпятив нижнюю челюсть, Амех, но договаривать не стал. Мысль и без того была вполне понятна, и клерк ее уловил уже затылком.

– Какой исполнительный сотрудник, и вдохновленный к тому же.

– Не обращайте внимания, господин вир Тонхлейн. Это он все от скуки. Заняться здесь молодежи практически нечем, а больше нигде такие и не нужны, – сказал печально Амех и уставился в одну точку, пытаясь сообразить, не сболтнул ли лишнего. Похоже, все-таки сболтнул.

– Какие такие? – опасливо спросил Йозефик.

– Да никакие такие. Говорю же, не обращайте внимания… Идемте скорее, я вас ознакомлю с материалами дела и…

Государственный обвинитель взял Йозефика под локоток и настойчиво потащил к проходу между лепестками зала.

– Да ладно тебе юлить, Линг, – пробасил кто-то у них за спиной. – Тут все касается этого дела. Нечего прятать скелеты в шкафу, один леший их все уж обглодали по нескольку раз.

Молодой вир Тонхлейн без видимых усилий отряхнулся от забот Амеха, оправил рукав и сказал с наигранной укоризной:

– Господин Амех, вы должны понимать, что прокурор и адвокат под ручку в зал суда не ходят. Думаю, эти ваши захолустные привычки и вынудили обвиняемого прибегнуть к услугам первого попавшегося человека с витиеватой фамилией. – По смятению в глазах государственного обвинителя молодой человек понял, что к таким вычурным формулировкам тот не привык и понимать их не мог в силу своей, скорее всего, прямолинейности. – Я имею в виду себя.

– Но господин вир Тонхлейн! – начал было возмущаться государственный обвинитель. – Как вы можете такое о себе говорить? С каких это пор вир Тонхлейны стали «первыми попавшимися»? В Заячьем Ручье попрошу вас себя не оскорблять! Вот как приговорим преступника, так езжайте на все четыре стороны или хоть вверх или вниз и там хоть свиньей зовитесь или… – Амех надул возмущенно щеки. – Или хоть котом драным.

Йозефик несколько опешил. С таким агрессивным защитником собственной семейной чести он сталкивался только в лице древнего дворецкого Клодвига. Отчего-то это показалось ему крайне оскорбительным. Со времени гибели родителей Йозефик как-то привык во всех своих неудачах винить исключительно себя и соответственно право на самокритику считал основополагающим в системе жизненных ценностей. Точнее, неотъемлемым. На государственного обвинителя готовилась сойти лавина оскорблений.

– Лингнум, иди готовься к суду, – опять пробасил кто-то прямо над ухом Йозефика. – А я проведу инструктаж по технике безопасности для молодого господина.

Государственный обвинитель, разрезая воздух возмущенно вздернутым носом, прытко скрылся в зале суда. Молодой человек развернулся и чуть не расцарапал свой нос о большой блестящий значок. Только сделав два шага назад, он смог полностью впихнуть в поле своего зрения обладателя столь властного баса. И то не полностью. То начищенные сапоги, то светло-серая фуражка с сияющей кокардой скрывались за границей видимого Йозефиком мира. Между этими двумя крайностями было набито очень много мышц, с трудом втиснутых в серый мундир нестандартного размера. Из накрахмаленного воротника торчал нижний из примерно пяти подбородков, свисающих с крайне морщинистого лица. Все оно было покрыто шрамами. Это вообще было не лицо, а какая-то ферма шрамов. Шрамовый заповедник. Из глубин заповедника смотрели веселые карие глаза.

– Комиссар Вальж.

– Йозефик вир Тонхлейн.

Комиссар шумно втянул воздух. Портупея, похоже, позаимствованная у тяжеловоза, страдальчески заскрипела.

– Крупная белка. В чемодане у вас. В Бурнском лесу такие не водятся. Наши белки, кроме того, ванны не принимают и бекон не едят, – сказал комиссар и нетерпеливо переступил с ноги на ногу. – Покажите, а?

– Мне вообще-то не жалко. Точнее, жалко, но не показывать, а окружающих жалко. Очень неспокойный, видите ли, зверь, – ответил Йозефик, который вдруг осознал, что комиссар, быть может, даже моложе его самого, что как-то не вязалось с таким рекордным количеством морщин.

– Ну и пусть, – чуть обиженно сказал комиссар и отвернулся в сторону. Выдержав небольшую паузу, он опять повернулся к Йозефику. В глазах его светилась прежняя радость: – Я подумал, что лучше бы вам быть в курсе дел. Не только этого конкретного дела, в которое вы столь неосторожно вляпались, но вообще… Скажем так, ваших семейных дел.

Обычно от таких заявлений вир Тонхлейн начинал нервничать. Но от комиссара Вальжа растекались во все стороны волны жизнерадостности и дружелюбия, на которых виртонхлейновская паранойя моментально убаюкалась.

– Семейных дел? Амех что-то говорил о моем предке – герцоге Януше вир Тонхлейне. О каких-то его заслугах перед людьми Заячьего Ручья, но без всякой конкретики.

– У нас еще есть немного времени до начала процесса. Давайте пройдемся по более живописному маршруту. С улочек закатной стороны холма отличный вид на поля и Ручей. – Комиссар смущенно опустил глаза и добавил: – А еще там есть один сквер. Там тихо-тихо и можно будет белку посмотреть. А?

Такого располагающего к себе служителя закона молодому человеку еще встречать не приходилось. Он вспомнил Плицскенна с его дрессированными мордоворотами и вздрогнул от отвращения. Наверное, им там, в больших городах, не хватает чистого воздуха, вот они и бесятся.

– Ладно, ведите.

Вальж как по команде побежал легкой трусцой к одной из улочек, уводящих с площади. Он скрылся за углом здания, оставив недоумевающего Йозефика позади. Вскоре он вернулся со смущенным видом и дождался, когда молодой человек его догонит. Некоторое время они шли по узкой улочке молча. Комиссару приходилось пригибаться, чтобы пройти под балконами, и тогда было заметно, что какая-то мысль не дает ему покоя.

– Что вас так беспокоит, комиссар?

– А белку правда покажете? Мне Хорши рассказал. Кузен он мой, по отцовской линии. Говорит, огромная и с глазищами! А как она Витнусу уши надрала! – Вальж сделал одобрительный жест, более присущий гурманам.

– Раз это так для вас важно, тогда покажу, – ответил Йозефик. Ему подумалось, что даже в самом худшем случае новые шрамы быстро затеряются на морщинистом лице комиссара, а форму ему в случае чего новую выдадут. – Но взамен я попрошу вас рассказать все, что вы знаете о делах моего семейства в этом городе. Я почему-то в них менее всех осведомлен.

Вальж расплылся в довольной улыбке, отчего его лицо стало похоже на неаккуратно свернутый ковер. Он робко взял Йозефика за предплечье и затащил в небольшой дремучий сквер, скрытый от посторонних глаз переплетением плюща.

– Пришли. Вот тут никто не помешает! Покажите белку… – Вальж возбужденно переминался с ноги на ногу и шумно сопел.

– Ха! Прошу заметить, что это было ваше желание, – сказал Йозефик и раскрыл чемодан.

Сначала ничего не произошло, но, когда комиссар наклонился над чемоданом, из него, как из заводной шкатулки, высунулся Йойк. На несколько мгновений они застыли нос к носу, а потом белка как-то незаметно оказалась на ближайшем дереве. Комиссар зашагал по двору, явно не понимая, куда запропастился предмет его любопытства. Несколько раз он обошел вокруг дерева и остановился, подняв лицо к кроне.

– Ваша любовь к животным, конечно, весьма похвальна. И должен признать, что обращаетесь вы с ними куда как лучше, чем другие представители вашей профессии… – Комиссар никак не отреагировал на эти слова Йозефика, все его внимание было поглощено кроющимся в листве импортным зверем. – Вальж, – позвал Йозефик и заметил, что тот слегка дернул головой, услышав свое имя. Молодой человек развил успех: – Вальж-Вальж-Вальж!

Комиссар обернулся и с уж совсем виноватым видом сказал:

– Извините, господин вир Тонхлейн. Это было непрофессионально с моей стороны.

– Не знаю, насколько непрофессионально, но странно – это точно. Ваше любопытство, знаете ли, довольно непривычную форму приняло.

– Сейчас все вам объясню. Введу в курс дела, как и обещал. – Он присел на корточки. – Да что там обещал! Это мой долг… Только не пугайтесь и лучше не бегите. Что угодно, только не бегите. Это не пойдет на пользу ни вам, ни этой бедняжке…

– Бедняжке? – переспросил Йозефик.

– Ваша подзащитная – это она. Так всегда бывает. Подзащитная редко бывает им. А подзащитный – ей. Так положено. – Это казалось невозможным, пока Вальж этого не сделал, но он это сделал – он наморщил лоб еще больше. – Ох уж эта ваша белка! Такой необычный зверь, но дела в первую очередь. Вы только не торопите меня и, ради всех богов, не бегите.

Бегать Йозефику никогда особо не нравилось, а теперь и вовсе расхотелось. Он уселся на чемодан и медленно опустил руку на револьвер.

– Готов биться об заклад, что патронов вам не хватит, – спокойно сказал Вальж и в который раз добавил: – Ни в коем случае не бегите.

Йозефик сглотнул и убрал руку с револьвера. Он почувствовал себя куда увереннее, когда его за штанину дернула почти родная мускулистая лапа. Йойк передислоцировался за чемодан и готов был защищать хозяина.

– Для начала вы должны знать, что Заячий Ручей – это крупнейший волколакорий в известной части мира, – даже не сказал, а постулировал Вальж и вопросительно посмотрел на Йозефика, явно ожидая лишь несущественных уточняющих вопросов. Вир Тонхлейн сообразительностью не блеснул. Он вообще не воспринял сказанное Вальжем как законченную мысль и ждал продолжения рассказа. Вступление, украденное с наивной брошюры для туристов, его не впечатлило.

– Отлично! Раз вопросов нет, можем идти в зал суда. – Комиссар резко встал и поправил портупею. – Хорошо, что вы в курсе дел, а то я уж испугался, что сейчас придется на глупые вопросы отвечать.

– Извините, но… Вальж-Вальж-Вальж! Не надо торопиться, – окликнул уже трусящего в сторону площади комиссара Йозефик. Пришлось подождать некоторое время, пока тот вернется. Вальж подошел и, насупившись, уставился в землю, как закоренелый двоечник. Йозефик положил ногу на ногу и отчего-то пожалел, что не курит. Сейчас бы он шикарно смотрелся с тонкой темной сигарой в зубах. – Думаю, будет проще, если вы расскажете мне все так, будто я идиот. От начала до конца.

– А разве с идиотом по-другому бывает? – недовольно буркнул комиссар.

– Хм… Что?

– Идиоты разве другие бывают? Если уж родился идиотом, так и помрешь идиотом. От начала до конца будешь идиотом. Это все наследственность и недостаток мяса в организме, – медленно разъяснил комиссар и расплылся сразу в нескольких улыбках. Какая из них была настоящая, а какая лишь беззубым муляжом из морщин, осталось тайной.

– Замечательная жизненная позиция и безумно полезная информация, – похвалил его Йозефик. – Но я, конечно же, спрашивал о другом. Расскажите мне всю историю с этим вашим… кхм… – Он закашлялся, подавившись воображаемым дымом. – С городом вашим. И не забудьте о деле.

– С самого начала? Это долгий рассказ, – сказал Вальж и опять замолчал. Йозефик сделал поощрительный жест и нервно поерзал на чемодане.

– Считайте, что я постоянно спрашиваю вас, «что было дальше», «а что это», «а когда это», – выбирайте по ситуации, хорошо, комиссар? А то боюсь, мы с вами тут долго будем туда-сюда трусцой бегать. Насколько я понимаю, времени у нас не много и мы должны в него уложиться. В противном случае безымянную бедняжку осудит господин государственный обвинитель Ручья и прочая, и прочая.

Громада Вальжа уселась на землю и поерзала, устраиваясь поудобнее. Йозефик мог поклясться, что слышал, как под комиссарской задницей крошился щебень. Комиссар посопел и поморщился.

– Заячий Ручей – крупнейший волколакорий в известном мире. Это я уже говорил. Волколакорий – это санаторий для оборотней… Просил же: не бежать, господин вир Тонхлейн. Дайте сюда эту штуку, пока кому-нибудь глаз не выбили! Мы же договаривались, господин вир Тонхлейн. Да сядьте вы уже на самом деле, никто вас не тронет.

После непродолжительной и безнадежной борьбы Йозефик вновь сидел на чемодане, а комиссар протягивал ему его же револьвер. Огромный служитель закона даже не потрудился встать, чтобы справиться с ним. Йозефик зло засопел и схватил револьвер. Он собрался сказать что-то гадкое и обидное. Так поступают все люди, оказавшиеся в столь беспомощном положении и в то же время ощущающие себя в безопасности, но сдержался. Он сжал губы, вытянул шею и посмотрел подчеркнуто не на Вальжа – в общем, сделал все необходимое, чтобы подчеркнуть непоколебимость собственного достоинства.

– Мне подумалось, что я забыл выключить утюг.

– В номерах городской гостиницы нет утюгов.

– Дома в Лупри. Это не ваше дело!

– Кто же спорит, – примирительно сказал Вальж. – Я лично не спорю. Я рассказываю вам то, что должен. А вы, в свою очередь, слушаете и не бежите. Сколько можно?! Вы же взрослый человек!

«Попытка не пытка», – утешил себя Йозефик, когда огромные лапищи комиссара возвратили его на исходную позицию, а вслух сказал:

– Все, сдаюсь. Осознал свою ошибку и впредь обещаю, – выдал он фразу, ставшую привычную за время пребывания в интернате. – Все, теперь я успокоился, смирился и готов слушать.

– Отлично, – бодро отреагировал Вальж, однако в его карих глазах читалось сомнение. – Волколакорий, – Йозефик вздрогнул, – это санаторий для оборотней.

– Я не бегу. А вы рассказывайте все совсем по порядку, – сказал Йозефик, чье любопытство уже выкарабкивалось, шурша множеством лапок, из глубины зрачков. Задними лапками оно довольно подло, со спины, душило страхи и здравый смысл.

– Очень странно, что вы ничего не знаете. Я имею в виду, вообще ничего. В общем, так. Герцогские войны грохочут над… – Вальж задумался. – Некрасиво, но точно. Над герцогствами они грохочут. Века напролет, целыми поколениями грызутся все кому не лень. Война, воспитанная с детства взаимной обидой, – как всегда. Великие герцоги и их воинства бьются с честью и доблестью за все прекрасное, доброе, вечное. И, естественно, втаптывают и то, и другое, и третье в грязь и изрубленные трупы…

– Вальж, прервитесь, – поднял руку Йозефик. – У вас талант! Я бы определенно выпил. Вы случайно Шелка не знаете или Дандау?

Комиссар встал и отряхнул брюки.

– Не имею чести лично быть знакомым с этими господами, – серьезно отрапортовал он, вытянувшись по струнке, а после хитро улыбнулся. – А по второму вопросу…

Он подошел к дому и, привстав на цыпочки, засунул руку в окошко второго этажа. Некоторое время он пытался что-то нащупать. От усердия он высунул язык. Язык очень странно распластался по щеке. Наконец он вернулся и протянул Йозефику деревянный кувшин, казавшийся пузырьком парфюма в огромной лапище комиссара.

– Ягодное вино. И не смотрите так, это мой дом. Думаете, я такой дурак, в чужом дворе дела обсуждать?

Йозефик сделал несколько крупных глотков. По щекам разбежалась теплая радость, а в сердце заползла светлая печаль и тоска о навсегда ушедшей эпохе рыцарства. Механизм сопереживания включился. Разум впитывал слова Вальжа как губка и превращал в движущиеся картинки и далекие отзвуки битв, постепенно застилающие реальный мир вуалью воспоминаний…

Бурнский лес трудно назвать лакомым кусочком или сияющим самоцветом в венце какого-либо правителя. Это скорее надежный источник проблем. Таких проблем, которые принято называть стихийными бедствиями. Единственное бедствие, которое принято связывать с лесом, – это, конечно, лесной пожар. Но Бурнский лес никогда не горел. Клубящийся в его глубинах туман этого не хотел, так как ревностно оберегал свое уединение и покой. Проблемы создавались в основном на «мелколесье» – тех частях леса, из которых можно даже увидеть остальной мир. Это «мелколесье» было на зависть плодовито. Лесной зверь родился как не в себя. Чего же в этом плохого или, как было заявлено, стихийно-бедственного? Волки. Сытые, сильные, лоснящиеся волки, которые почему-то бегут из столь благодатного края. И жрут все на своем пути. Был случай, когда их волна, поедая скот, его владельцев и домашнюю утварь, докатилась аж до стен Келпиела, где сама себя пожрала. Но на чем-то серые санитары леса отъедались и ради этого чего-то правителям стоило все-таки терпеть в своем венце замшелую булыгу Бурнского леса. Терпеть и не отдавать.

Во время Герцогских войн свои одинаково законные претензии на Бурнский лес предъявило Герцогство Рьёмьнское, Герцогство Господ Лупри и Народ Свободного города Келпиела-зи-Фах – естественно, перечислены только заводилы. Их вассалы, подельники и наемники участвовали в сваре с не меньшим энтузиазмом и изобретательностью. Исторической справедливости ради стоит упомянуть, что дож Мигрензийской Республики Глико Проджакои, стремясь не отстать от модных веяний в международной политике и заодно ублажить божеств из смежных с кровопролитием отраслей, отправил солидную банду головорезов, проштрафившихся на военной службе, внести свою лепту в бардак Бурнского конфликта. Экспедиционные войска разбились о столы таверн и кабаков, даже не покинув земли Республики. Командующий вдохновил войска на подвиг личным примером: он утонул в канаве перед дворцом дожа через два часа после получения приказа о выступлении.

Герцог Януш вир Тонхлейн, правитель замка Хлейнглогт и владелец земель, деревень, скота и народа окрест Нюрлига, был вынужден участвовать в Бурнском конфликте сразу с нескольких сторон. Не то чтобы он был таким уж интриганом или космополитом, просто так сложилось.

Его молодость пришлась на начало Второго Шаунского похода, организованного тогда еще не перегрызшимся Столом герцогов. Подстегиваемые любопытством и жаждой познания, объединенные войска под разношерстным командованием недолюбливающей друг друга знати азартно грабили древние города Шауна, пока не получили отпор. Организованный, жестокий, но, по мнению полководцев Похода, слишком скучный. Закон любой игры – весело только выигрывать, а стоит получить по носу – такая тоска одолевает. После разгрома под стенами Царацека на благородных военачальников напала тоска по дому. Они бросили войска и отплыли с награбленным к родным берегам. То ли герцог вир Тонхлейн опоздал на корабль, то ли он верил в детскую сказку о чести и тому подобные глупости – так или иначе, на жарком Шаунском берегу остался только он и ободранная шайка профессиональных мародеров и по совместительству хреновых вояк.

– Коварное у вас тут вино! – подал голос Йозефик, пытаясь разлечься на чемодане, как на груде шитых золотом парчовых подушек. Шаунское солнце нещадно пекло ему голову, а этот паразит с опахалом, похоже, опять уснул. – Ох, коварное!

Весть о недостойном для военачальника, но похвальном для предприимчивого человека поведении отряженных на Поход дворян достигла Стола Герцогов. Краснея друг перед другом от стыда за своих родственничков разной степени близости, члены Стола искали способ отмыться от позора. В принципе они бы краснели друг перед другом всего пару дней, а потом полезная привычка всех политиков делать вид, что ничего такого из ряда вон выходящего и не происходило вовсе, взяла бы верх и инцидент бы самоисчерпался, оставив, однако, после себя солидный барыш. Прискорбно, конечно, но простой люд в те времена особой церемонностью не отличался и в случае недовольства такими мелочами, как мертвые сыновья на чужом берегу и целая свора сирот, не подкрепленные светлой целью и надеждой, заставлял краснеть своих герцогов. От крови. Как всегда, был нужен козел отпущения. На этот раз выбор был ограничен одним лишь герцогом вир Тонхлейном, но при этом он оказался единственным участником событий, сохранившим свое лицо. Это был тот редкий случай в истории, когда на козла отпущения свалились все почести. Он был объявлен главой Третьего Шаунского похода, который начинался задним числом после отплытия руководства Второго Шаунского похода подальше от неинтересной опасности. Для того чтобы отмести какие-либо сомнения в его полной ответственности за все, что могло произойти в Третьем Шаунском походе, со Стола Герцогов на него была высыпана целая гора титульных объедков. К титулу Второго канцлера Сланого Легиона, родиной которого был Лупри, прилагались два обезумевших от страха мальчишки и частокол пик с головами других представителей легиона, которые теперь пялились усаженными мухами глазами на пустыню под стенами Царацека. Высокое же положение Великого Мастера Пепельного Ордена давало ему полную власть над тремя десятками крайне обезвоженных верблюдов и пленной пустынной ящерицей. Это были две его самые высокие должности. Стоит ли говорить, что обе эти организации на момент передачи полномочий перестали существовать как военная и политическая сила? Остальной мелочовкой, перепавшей от других государств, набиралось сто проходимцев и мародеров, однако проявивших себя за Второй поход как очень живучие кадры. То, что произошло в Третьем Шаунском походе, спрятано временем, как кошкой, в песках этого знойного края.

Герцог Януш вир Тонхлейн вернулся в Хлейнглогт уже взрослым мужчиной, а по меркам того времени и вовсе древним стариком. Из чужих краев он привез целую библиотеку чудных бронзовых книг, буквы в которых были вытравлены жуткими кислотами, множество намертво запечатанных сосудов черного камня, стеклянные лари, наполненные благовонными маслами, и множество нелюдимых слуг. И красавицу жену экзотической наружности.

– Так я, получается, на одну какую-то долю шаунец? Живешь себе, живешь – и такое вдруг узнаешь…

Постоянные попытки втянуть себя в войну герцог вир Тонхлейн теперь игнорировал. За время его отсутствия Стол Герцогов распался и погряз в склочных междоусобицах. Теперь каждая сторона конфликта хотела видеть его во главе своих войск. И он был вправе возглавлять любую из сторон, если его титулы что-то и значили. Просители и гонцы целыми днями скреблись в двери Хлейнглогта и прямо-таки озолотили владельцев нюрлигских постоялых дворов.

Однако война докатилась и до земель герцога вир Тонхлейна. Теперь, когда в его замок хлынули спасающиеся от очередных освободителей крестьяне из окрестных деревень и жители Нюрлига, он не мог остаться в стороне. Когда замок битком набит не очень чистоплотными людьми, вся прелесть бытия в положении герцога пропадает. Кроме того, его жена не переносила запах местного пива и кислого сидра, которым безостановочно заливались вышедшие в неожиданный отпуск крестьяне, а потому слезно умоляла своего мужа прекратить безобразие любым путем. А еще они не опускали за собой стульчак, причем в каждом углу замка. Он отправился на войну с твердым намерением покончить с ней поскорее. Жена же его намекала на то, что поток под замковым мостом очень быстро унесет останки нежелательных жильцов Хлейнглогта.

Януш, вступая в войну, особо не мелочился с выбором сторон и принял сразу все, заверив представителей каждой в эксклюзивности своей лояльности. Вовремя меняя гербы на плаще и временно отказавшись от сна по ночам, он умудрился свести войска всех враждующих сторон на одном холмистом лугу, через который протекал ручей.

– Заячий Ручей! – вскочил с криком Йозефик, и пустая бутылка с глухим стуком упала на землю. – Скажите, что я угадал!

Были разбиты лагеря. Ночью столпы искр взвились в небо в самом сердце Бурнского леса. В глубинном тумане задвигались тяжелые медленные тени. Из леса хлынули волки. Не стаями, но настоящим прибоем. Костры потухли первыми, потом ушла луна и звезды, а ночь наполнилась хрустом и криками. Холмы покрылись трупами волков и тушами людей, рыбы в ручье умерли от соленой крови… Утро не наступило. Долгие недели продолжалась Темная охота, и мало кто остался жив на берегу Заячьего Ручья. И тогда свершилось колдовство. Люди и волки уподобились друг другу и потеряли самих себя. Оборотни. Одни движутся от зверя к человеку, а другие от человека к зверю – и знать нам не дано, кто перед нами.

Бурнская война и Темная охота закончились в тот день, когда ни человек, ни зверь не мог найти в ближнем ни врага, ни друга. Страх, стыд и смятение читались в сотнях глаз возле напитанного кровью Заячьего Ручья. Тогда герцог Януш вир Тонхлейн вошел в глубины леса, и больше его никто не видел, пока он не вернулся…

– Кажется, я понял, к чему вы ведете. Януш весь этот ваш балаган приютил и научил жить и цветочки нюхать, – ехидно сказал Йозефик, справляя малую нужду под гостеприимно раскрытым окном. – А к суду это какое имеет отношение? Бедняжку сейчас сожрут? Или же ее по-человечески повесят? Мне, собственно, теперь плевать – я ее забираю и ухожу, а вы мне поможете.

Глава II

Мало кто в Заячьем Ручье знал, что их городу повезло быть украшенным творением величайшего архитектора герцогской эпохи. Любой знаток архитектуры лишь по одному силуэту, кусочку кладки или клочку миазмов из подвала узнал бы в здании Ратуши Заячьего Ручья детище мятущегося гения Либинарха Глюкло. Его раскладные дома-шкатулки и дворцы со скользящими залами стали предметом яростного коллекционирования и бережного хранения. В то время как уже обездвиженные остовы административных зданий вроде рынков, театров, больниц и особых больниц для душевно неустойчивых личностей (в одной из которых и довелось окончить свой путь великому мастеру) по-прежнему служили обществу верой и правдой. Попутно последние превращались из чудесных туфелек архитектуры в растоптанные гамаши. Ратуша была выстроена в любимом стиле Глюкло, и любой культурный человек обязан знать в каком. Нет? Что и требовалось доказать. Один зал суда выдавал пристрастия архитектора с потрохами. По ажурным конструкциям раскрывающихся лепестков, реверансу в сторону арен древности в виде песчаного пола в центре и даже расположению мебели, которая, между прочим, крепилась к каркасу здания весьма надежно, – по всему этому можно было догадаться.

В зале суда звенело знойное безветрие, какое любит пастись в сосновом бору поближе к полудню. Оно и утречком не против позвенеть, но жалкие дрожащие капельки росы становятся той мокрой каплей дегтя в сухой бочке меда, которая портит ощущение полной неподвижности воздуха, природы и времени. Лепестки похожего на василек зала медленно раскачивались и убаюкивали расположившихся на них жителей Заячьего Ручья. Они сладко зевали и пытались поудобнее устроиться на выбеленных временем досках, похожих на кости. Только самые активные продолжали вяло помахивать флажками.

Начало увеселительных мероприятий откладывалось из-за неявки одной из сторон. Другая сторона, обвинительная, возмущенно теребила усы и то и дело перекладывала бумаги по своему столу, но это все была чистой воды работа на публику. Лингнум Амех профессионально изображал возмущение несерьезным отношением противоположной стороны к ее обязанностям, а сам же ликовал, что таким образом избежал необходимости исполнения собственных. Он искоса поглядывал на возвышающиеся над залом суда часы и не мог дождаться, когда большая стрелка вновь окажется в зените. Тогда бы он пораньше вернулся домой и тайком от семьи на задней стенке платяного шкафа поставил бы еще одну зарубку.

У одного из входов в зал суда послышался печатный шаг, сопровождаемый пронзительным скрипом подметок по паркету, потом он перешел в еле слышный шелест идеально белого песка. В зал, как разгоряченный жеребец, ворвался Йозефик вир Тонхлейн. Он пробуравил вопросительным взглядом государственного обвинителя до задней стенки черепа и так узнал, где положенное ему место. На предложенном ему столе, укрытым синим сукном, стояла белая табличка:

Йозефик вир Тонхлейн

НОРМАЛЬНЫЙ АДВОКАТ

Из-за особого «натянутого» воздуха и яркого солнечного света табличка казалась настолько пронзительно-белой, что ее силуэт был виден даже сквозь веки. Кстати, они теперь обнимали глаза своего обладателя не темнотой, а розовой пеленой.

Молодой вир Тонхлейн с важным видом положил чемодан на стол. Замешкавшись на мгновение, он открыл пасть этого походного шкафа из кожи не священных шаунских крокодилов и бережно извлек оттуда сонно моргающего Йойка. На того огромное количество зрителей не произвело никакого впечатления. Странный неподвижный воздух превратил слабо поддающийся контролю кулек агрессии в пушистую тряпку. Белка проворно свернулась комочком и сладко захрапела, отчего по столу пошла ощутимая вибрация и серебряные письменные приборы и графин со стаканом мелко задрожали. В принципе, что делать дальше, Йозефик не знал, поэтому сел и успокоился. Если бы у него были хоть какие-то сомнения по поводу собственной компетентности, он бы весь извелся, но вир Тонхлейн знал, что в судебных делах он полный ноль, а значит, и повода для беспокойства нет.

Лингнум Амех благосклонно наблюдал за жалкими потугами своего оппонента изобразить сосредоточенное лицо. Он еще разок сжал пальцы ног, опущенных в таз со льдом, который по вполне понятным причинам был сокрыт под его столом. Небольшой заряд свежести колыхнул радиус его зрачков. Минутная стрелка доползла-таки до необходимой отметки, и суд официально начался. А если бы эта бронзовая дылда была порасторопнее, противнику засчитали бы техническое поражение и государственному обвинителю не пришлось бы и дальше сидеть в этом дурном воздухе.

Суд начался. Над залом громыхнул колокол часов. Дрожь воздуха, пробужденная этим звуком, передалась земле. Песчаный пол забурлил, и из песка, словно мифический остров Дырявого Корыта из вод морских, поднялась строгая мраморная кафедра. С нее бойко сбегали струйки неотличимого по цвету песка, отчего казалось, что она покрыта пульсирующими венами. Нет, это был не мигрензийский живой мрамор, а оптическая иллюзия, большим мастером коих слыл, да и был Либинарх Глюкло.

Зрители в зале затихли. Они и до этого вели себя тихо, но теперь они стали вести себя тихо злонамеренно. Только дребезг посуды на столе Йозефика нарушал тишину.

И тут появился судья Амех. Он был безобразно грузен и грузно безобразен. С тектонической медлительностью и вулканическим пыхтением он взошел на свое место. Лепестки зала колыхнулись, когда он повалился в кресло. Прибежал клерк и оправил на судье мантию, сам тот не мог с этим управиться в обозримый промежуток человеческой истории, так как, чтобы избавиться от мешающих запасов жира, необходимо было сжигать калории с эффективностью печально известных печей Калапеньки. С носа судьи Амеха сорвалась крупная капля пота, и до того, как она успела издать свой прощальный «кап», он с неожиданным проворством вбил ее в стол своим молотком.

– Введите обвиняемого, – сказал судья. Говорил он булькающим баритоном. Йозефик непроизвольно скривил физию. Такого отвратного и беспомощного существа он еще не видал, а в Заячьем Ручье это самое существо отчего-то было облечено властью. Это было очень неправильно. Он протестовал, но пока молча.

Между лепестков по левую руку от судьи и по правую от Йозефика появились конвойные в блеклой серой форме и фуражках с зеленым околышем. На поясе у них висели длинные измятые дубинки с изрядным пробегом по чужим ребрам и почкам. Их плотное кольцо скрывало обвиняемого, облаченного в покрытое разводами рубище или вообще в мешок из-под картошки. Один из конвоиров держал цепь, другой конец которой был прикован к стальному ошейнику на шее обвиняемой. В виртонхлейновском сердце поднялась волна праведного гнева. Чего-чего, а подобного обращения с кем-либо прямоходящим он принять не мог. Ощущение гадости усиливалось оттого, что в этом варварском месте его, вир Тонхлейна, родственнички оставили свой благостный след.

«Это что же за заслуги у герцога Януша были перед этим сборищем зверей? – зло подумал Йозефик. – И насколько глубоко он сам в этой благости купался? Это я к тому все думаю, дорогой мой, чтобы знать, как тщательно надо мне отмываться».

Конвоир раскидал песок в центре зала и достал из него массивное черное кольцо, к которому пристегнул цепь. Он повозился с замком и, когда тот щелкнул, с гадкой улыбкой отряхнул руки. Конвой удалился, и Йозефик наконец увидел столь тщательно охраняемого, а значит, невероятно опасного преступника. Прибойная волна гнева из сердца окрасила его лицо, а плотно сжатые губы, напротив, побелели.

– Обвинение, – прогнусил судья, прикрыв глаза, тем самым показывая свое полное безразличие к происходящему. Когда ему объясняли, что судья должен быть беспристрастным, то явно перегнули палку. – Обвиняйте.

Государственный обвинитель бодро вскочил из-за стола. Отточенными движениями ног он нацепил ботинки. Он сделал несколько шагов к центру зала и встал лицом к судье. К мокрым ботинкам лип песок, а закатанные штанины, о которых обвинитель, кажется, позабыл, нелепо болтались около его бледных тощих ножек.

– Я…

– Протестую!

– Но…

– Протестую!!! – прорычал Йозефик. Он тоже весьма бодро выскочил под светлые очи судьи Амеха и как бы невзначай наступил на ногу государственному обвинителю.

– Можете протестовать, – сказал судья и медленно взмахнул дряблой рукой, с которой незамедлительно сорвалась горсть потных капель.

– Но папа! – воскликнул Лингнум Амех, будто ребенок, у которого отняли игрушку. В ответ судья бросил на него неожиданно острый взгляд и недовольно скривил жирные губы. Обвинитель съежился и поспешил укрыться за своим столом. В своем смятении он забыл снять ботинки, перед тем как снова поставить ноги в таз со льдом.

– Я требую, чтобы суд уважал честь и достоинство моей подзащитной, – твердо сказал Йозефик подхваченную где-то фразу. Он старался не смотреть в сторону своей подзащитной и по совместительству лингнумской обвиняемой. О судах он знал мало, но предполагал, что перед складом жира за кафедрой надо изображать глубокое уважение, что не очень удобно делать, когда тебя колотит от гнева. А именно пресветлое чувство гнева вызывало у него происходящее в суде Заячьего Ручья. Йозефик выдохнул и добавил как можно мягче: – Я требую, чтобы с моей подзащитной сняли цепи… – Тут он сорвался: – Потому что это не коза какая-то, а человек и мы в суде, а не на скотобойне!

– Извольте себя в суде соответствующе, – сказал судья Амех и вяло стукнул молоточком. В зале все затихли, как мышки, укравшие у кота нечто ценное, допустим, то, чего так любят хозяева лишать своих котов. Он медленно кивнул в сторону Йозефика: – Принимается. Проследуйте на свое место. Конвой!

Йозефик шел по песку зала к своему столу, и его обуревали очень разнообразные чувства. Первый успех в судебных делах заставил его побаиваться провала. Он опустился на свое место и зачем-то ткнул спящего Йойка в бок пером. Наверное, хотел, чтобы не ему одному было неудобно. Тот только перевернулся на спину.

В зал с важным видом вошел конвойный, но как только судья сделал намек на то, что задумывается над тем, не стоит ли повернуть голову в его сторону, чтобы одним глазком взглянуть, как тот выполняет свои обязанности, тот метнулся бледной серой тенью и дрожащими руками вцепился в замок на шее обвиняемой. От волнения он не мог вставить ключ в замок и грохотал цепью, как дурак банкой с горохом. Судья все же посмотрел на конвойного. Из того весь пот в один момент вышел, форма потемнела от влаги, а кожа стала бледной и полупрозрачной, как лучший свечной воск. Такого испуганного существа Йозефик в жизни не видел. Конвойный, как сомнабула, медленно поднял восковые руки, вставил ключ в замок и повернул до щелчка. Судья отвернулся. Цепь с лязгом упала на песок.

Йозефик вир Тонхлейн теперь смог найти в себе силы посмотреть на свою подзащитную. Она шла к нему босиком по песку. Да, песок все же скрадывал печальность ситуации. По песку приятно ходить босиком. Это даже ассоциируется с чем-то хорошим и приятным, например с морем. Но тут-то моря не было, а вот подзащитная была боса. Она действительно была одета в мешок из-под картошки, подпоясанный бумажной бечевкой. Трудно носить мешок из-под картошки так, чтобы он не выглядел как мешок из-под картошки, но только если вы мужчина или картошка. На ней он смотрелся скорее как карнавальный костюм первобытной женщины. Но по-прежнему был мешком из-под картошки. В волосах торчала солома, хотя по цвету она от них не отличалась. Ссадины на шее и общая чумазость завершали работу над ее образом. Бедная, несчастная, испуганная – и, естественно, невиновная.

Она должна была просеменить, как мышка, к столу своего адвоката и смотреть на происходящее печальными глазами с осознанием своей полной беззащитности. Вместо этого она уверенно шла с гордо поднятой головой и пренебрежительно прикрытыми глазами. Даже королевы[11], пока им всем не порубили в свое время головы, не могли вести себя так величественно. Да и не все богини могли из-за своей, как правило, узкой специализации. Ну и, до кучи, она была красива.

Проходя мимо Йозефика, она посмотрела на него краем глаза. Одно лишь мгновение, но такого мгновения может хватить на всю жизнь средней паршивости. Сапфировое солнце, чей свет пробивается сквозь золото пушистых ресниц, опалил и без того смущенного молодого человека. Звучит это немного грубо, но он совершенно не знал, как себя вести рядом с такой фифой.

– Благодарю вас, – тихо сказала она бесконечно усталым голосом и на краткое мгновение поникла. Тогда Йозефик понял, что она измотана донельзя и в любой момент может сломаться или, что, может, даже хуже, сдаться. И тогда сапфировое солнце потухнет и превратится в синюю лужу.

– Я вас вытащу. В любом случае, – хрипло сказал Йозефик.

– Вы имеете в виду, что и мертвую? – устало улыбнулась она. – Мне это немного не подходит. Именно потому, что предыдущий мой защитник как раз это и собирался сделать, я была вынуждена отказаться от его услуг и провести здесь целые две недели. И почему вы так долго добирались?

– Вообще-то я здесь случайно оказался. Можно сказать, вам повезло, – ответил удивленный Йозефик.

– Вот же сукин сын!

– ?..

– Прокурор. Он обещал вызвать адвоката немедленно. Сколько бы я здесь торчала, если бы вы не подвернулись? – тоном прозревшего сказала она и откинулась на спинку стула. Потом слегка наклонила голову и посмотрела на нелепо извернувшегося, чтобы ее видеть, Йозефика.

– Лето, между прочим, не бесконечное.

– Кхм… Да. Я тоже тороплюсь, так что давайте с этим побыстрее закончим. – Йозефик хотел было выровнять бумажки на столе или еще как-то скрыть неловкость при общении с содержимым мешка из-под картошки, – Я Йозефик вир Тонхлейн, а это вот Йойк. Он белка.

– Сьомирина Похлада, – представилась она, будто от комара отмахнулась. Ее любопытство привлек Йойк, и любопытство это было внушительных размеров. Белка без всяких церемоний была поставлена на все четыре лапы, а ее хвост оттянут строго вертикально вверх, кроме того, тонкие пальцы неожиданно цепко держали ее за шею. – Луприанская парковая? Замечательный экземпляр, и так далеко от гнезда. Любопытно… Может, постоянное сопровождение источника или движение вдоль линий поля разломов? Нет, последнее маловероятно, слишком много совпадений… – полностью отрешившись от происходящего вокруг, сама с собой начала беседу подзащитная Йозефика.

– Очень приятно… – только и успел сказать молодой человек, как по залу суда заметалась тишина, шугаемая волнами аплодисментов.

В центр зала вышел Лингнум Амех. На кончике его левого ботинка томно таял кубик льда. Он заложил руки за спину и осмотрел почтенную публику. Многие восторженно махали флажками и заливисто свистели. Шайка детей умудрилась проскользнуть под скамейками и перепрыгнуть через барьер, отделяющий публику от суда. Песка они так и не коснулись – их в последний момент сгреб в охапку комиссар Вальж. Справиться с целой горстью извивающихся и брыкающихся детей, да еще так, чтобы им не навредить и самому не покалечиться, задача крайне непростая, но комиссар даже улучил момент, чтобы подмигнуть Йозефику, которому сразу же дышать стало легче.

– Я государственный обвинитель округа и города Заячий Ручей Лингнум Амех, – начал поставленным голосом прокурор. – Вы все меня знаете, и я знаю вас с младых ногтей. Мы все живем как горошины в стручке и папиросы в пачке. Видят боги, я никому не желаю худого, но сегодня… Сегодня… – Он артистично прикрыл глаза ладонью, а другой рукой указал на то место, где, согласно его профессиональной привычке, находился обвиняемый. Однако сегодня там не было ничего, кроме мокрой лужи, оставленной конвойным. Пришлось ему, подглядывая из-под ладони, пытаться указать на Сьомирину, да так, чтобы этот жест не утерял своей невзначайности.

– Но сегодня я расскажу вам о преступлении столь темном и страшном… столь глубоком в своем коварстве и аморальности, что другого, кроме смерти, и нельзя требовать от закона и справедливости.

Амех пошел вокруг арены с видом погруженного в серьезные думы властного человека. Зрители на лепестках, мимо которых он проходил, погружались в липкие мыслительные процессы фрагмента толпы и упорно морщили лбы.

– Вот заливает, – шепнул Йозефик своей подзащитной. – Мы точно в суде? А как мне проводить линию защиты? Сплясать или фокусы показывать?

– Я буду рада, если вы сможете исполнить фокус с моим исчезновением, – горько улыбнувшись, ответила Сьомирина. – Слушайте внимательно, что он говорит, и ищите слабые места.

– Какие еще слабые места? – удивился Йозефик.

– Оговорки, нестыковки – все такое. Словом, придирайтесь к словам. Суд здесь архаичный. Сначала свою версию произошедшего расскажет обвинитель. – Она зло сжала губы. – Вон тот усатый в мокрых ботинках. В конце своей речи он все же должен будет сказать, в чем именно меня обвиняют.

– То есть вас тут с цепью на шее держали, даже обвинений не выдвинув?

– Потом я расскажу, как оно было на самом деле. Точнее, не так. Я расскажу, как, я считаю, оно было. А как оно было «на самом деле», решит судья. – Сьомирина повела бровями, как бы отмечая пределы истины в этом самом «самом деле». – Вы произнесете свою защитную речь после меня. При этом вы должны убедить всю эту толпу, а она, в свою очередь, судью в моей невинности…

– Кхм… Невинность – это несколько из другой оперы. Моя задача убедить всех в вашей невиновности, – поправил подзащитную Йозефик и густо покраснел.

– У меня появилась надежда, – улыбнулась Сьомирина. – Вы схватываете на лету.

Лингнум Амех закончил свой обход. Теперь звон воздуха в зале дополнялся тихим потрескиванием сморщенных лбов. Иногда раздавался звук, с которым лопается зимой кора на деревьях. Он снова вышел в центр арены и, скрестив руки за спиной и отставив ногу, начал с азартом откашливаться.

Воспользовавшись задержкой, Йозефик задумался, как же ему стоило обращаться к своей подзащитной. Он без сожаления отмел первую дюжину вариантов, пришедших на ум, а потом пришел к выводу, что искать ответ, вспоминая по порядку все слова с начала орфографического словаря, не очень продуктивно. Какой-то сентиментальный флер из, насколько было известно самому Йозефику, тщательно проветриваемого уголка его души подсунул несколько слащавых прилагательных. Потом Йозефик впал в быстротекущую депрессию, из которой вернулся новым человеком с необходимым набором слов.

– Госпожа Похлада, откуда вы знаете, как в Заячьем Ручье суд устроен?

– Я здесь две недели уже сижу. Вы что, меня не слушаете? У них тут чуть не каждый день этот лютик разворачивают, и шуму тогда на весь город! – жарко и раздраженно зашептала Сьомирина.

– Это больше на василек похоже, – не удержался и озвучил свое мнение молодой человек, а потом, увидев темные огоньки под золотыми ресницами, спохватился и исправился: – Но это, конечно, не совсем мой профиль.

– Почти каждый день они устраивают подобные спектакли! Почти. Каждый. День. Одно и то же. Я уже до тошноты наслушалась этого захолустного бреда. Сначала эти Амехи несут тягомотину, потом спорят, потом орут, а в конце чуть не рычат и воют. Кабы жизнь не любила, давно бы уже потребовала казни сама! И чего, спрашивается, они воют? Совсем больные, что ли? Как же я устала!

У вир Тонхлейна появились сомнения насчет того, в курсе ли его подзащитная, в каком городе ей выпал шанс предстать перед судом. Это было жизненно важно на тот случай, который лучше бы никогда даже не попадал в списки случаев. Однако именно этот ненужный случай и занимал верхнюю строчку событий вероятного будущего. Случай неудачной попытки решить дело с помощью адвокатского мастерства вир Тонхлейна и последующего побега.

– Кхм… Госпожа Похлада? – привлек внимание отрешенно разглядывающей грязные ногти подзащитной Йозефик. – А вы в курсе, что Заячий Ручей является крупнейшим в мире волколакорием?

Он весь напрягся, как пружина, готовящаяся выскочить из самого безобидного механизма и зацепиться за вашу роговицу своим острым концом. В памяти еще была свежа его собственная реакция на эту новость. Сьомирина, вместо того чтобы впасть в истерику и попытаться убежать с растопыренными руками и омерзительно раззявленным ртом, да еще и дурно крича, впервые с интересом посмотрела на Йозефика. По правде сказать, он бы в тот момент руку отдал, может, и не свою, но хотя бы точно правую, за то, чтобы она с таким интересом смотрела на него как на него, а не на него как на источник информации.

В ее глазах замельтешили чуть безумные искорки, которые очень распространены в среде ученых бессистемного и авантюрного характера. Вроде тех, которые залезают в кишащие гадами и гидами джунгли, губят всех своих носильщиков и другие капиталовложения спонсоров, чтобы найти склизкий булыжник, не приметный ничем, кроме того, что за ним так долго шли.

– Ты уверен? – спросила Сьомирина и цепко прихватила Йозефика за рукав. – Ты что, видел здесь оборотней?

– Да. И одному отстрелил хвост. А Йойк, он белка, оторвал ему ухо, – ответил с глупой счастливой улыбкой Йозефик, зачарованно глядя, как Сьомирина гладит своими чумазыми изящными пальцами его рукав.

– У меня будет к тебе много вопросов, – как-то слишком серьезно сказала она. – Но только после того, как мы отсюда выберемся. В первую очередь кто же, боги тебя невзлюби, ты такой, Ёферик?

– В первую очередь я Йозефик вир Тонхлейн, – четко ответил он, когда последние клочки дурманящего флера в душе развеяли гнусные сквозняки реальности. После чего он посчитал нужным добавить: – А это Йойк, он белка.

– Постараюсь запомнить, – злясь, что попала впросак, ответила Сьомирина и отвернулась.

Лингнум Амех закончил свою кашляющую зарядку и принялся исполнять свои обязанности. Из смешного сосуда, который представлял собой государственный обвинитель, излился сладчайший мед голоса. Голос его был поистине безграничен. Когда надо, он рокотал, как горный ручей валунами, звенел, как сталь, и вдруг сразу же стихал до трепыхания на ветру паутины, оплетшей скорбную статую. Если бы политики произносили таким голосом свои обещания, им бы верили не только умственно отсталые слои населения.

– Чудо природы – никак иначе не назвать Бурнский лес. Могучий и прекрасный край. Он полон необузданной силы, он одержим духом свободы, он сама любовь к жизни. В нем не так много поселений. Далеко не каждый человек способен жить в Бурнском лесу. Только самые стойкие, отважные люди, люди, чьи сердца полны отваги и стойкости, а руки не боятся работы, смогли назвать наш строгий, но прекрасный лес домом.

Хоть звонких ручьев с чистейшей студеной водой и много в Бурнском лесу, но лишь один из них особенный. Испивший из него отойдет от него не только телом напоенным, но и душой. Мягок и кроток становится испивший, и потому ручей зовется Заячьим. Слава о нем по всему миру плывет от одного доброго человека к другому. А коль кто с сердцем злым и лжи полным о нем услышит, не бойтесь – все одно не найдет. Только чистых сердцем ручей к себе подпускает. Поэтому и пришли во времена стародавние к нему люди добрые и светлые в поисках мира да покоя. Построили они на нем град великий и прекрасный, подобных которому не было и не будет в землях жизни этой. И назвали его Заячий Ручей.

Века стоял наш город, не зная зла. Жизнь была простой и честной. Искусные ремесленники, трудолюбивые фермеры и отважные охотники – вот чьим городом был Заячий Ручей. В наивных сердцах горожан, в чистом небе и тенистых чащах крылась его сила. И слабость. Не знал зла Заячий Ручей и не смог его распознать. Ядовитой змеей, вороном могильным пришла погибель. Прознали люди злые о славном городе на ручье, что зовется Заячьим. Столь велико число их было, что не отвадить.

И затянули тучи тяжкие, свинцовые небо светлое. И изгнили нивы золотистые. И ушел зверь лесной на тропы глубокие. И нагрянули враги с войною лютою.

Со всех земель чужедальних армии пришли. Армии, но суть шайки разбойничьи. Рвали и терзали они лес Бурнский. Сапоги свои искровавленные омывали в помутневших водах ручья, что зовется Заячьим. Плакал лес до самых глубин, и слезы его текли ручьем, что зовется Заячьим. И поняли честные горожане, что не за добро да злато – за жизнь саму бороться година настала. Сложить плуги и веретена, молоты и чеканы, запереть винокурни и ткацкие да взяться за меч правый да пику вострую время пришло.

Свирепы да несчетны были армии чужеземные. Велика была их жажда до добра чужого, и сильна злоба их сердец темных. Бросили они склоки свои жадные, бросили наживу делить кровавую да вышли на град многострадальный, что зовется Заячий Ручей, армией единой и великой. В числе велика была эта армия, но не в доблести. Не было в сердцах разбойничьих ничего, ради чего голову сложить не жаль. Злато, да серебро, да ткани шелкотканые в душах их угол свой имели. Ни жалости, ни любви, ни сострадания.

И вышли на холмы зеленые защитники Заячьего Ручья. Полны они были доблести и отваги. Любовь их грела к дому родному и жгла тоска по лесу истерзанному, ручью оскверненному. На шлемах солнце сияло, щиты зеленью улыбались, и трепетали на ветру свирепом их стяги свободные. И полны сталью были руки защитников ручья, что зовется Заячьим.

Страшная началась битва. Стрел тучи черные в небо взмыли, и рухнули оземь воронья жадного стаи. И вновь стрел тучи черные в небо взмыли и тучи пробили дырами бесчисленными. И пал ливень непроглядный. Плакало небо от боли за детей своих непутевых, ворон могильных, да за тучи израненные, да за солнце украденное. И вновь стрел тучи черные в небо взмыли, да рухнули, да побили людей без счета. Хлынула кровь из ран страшных и с дождем вместе напоила ручей, что зовется Заячьим.

Кончились стрелы трусливые, и сошлись армии разбойничьи и войско светлое. Грохнули щиты в щиты, вонзились пики вострые в животы да груди, опустились мечи, руки да головы порубив. Пуще прежнего кровь потекла по холмам истоптанным, по траве багряной. Не день и не два рубились люди возле града великого. Под небом все телами усеяли мертвыми. Слетелось вновь воронье могильное в стаях многих и многим стаям со всех краев клич скрипучий кинуло. Почуяли кровь да мясо да вышли из лесу звери голодные с глазами горящими, и пир на мертвецах им был уж готов. А битва все продолжалась, тьму разбойников войско светлое истребило, но много людей добрых головы сложили свои и кровь пролили без меры. Вспенился и забурлил, кровью напившись, ручей, что зовется Заячьим.

Не было конца битве страшной, не дрогнули храбрые воины Заячьего Ручья. Сколь умелы они были в ремеслах, сколь упорны в пахоте, столь бесстрашно сражались они. За дом родной и деток малых в доме том, за павших и тех, кто еще падет, сражались они. Поняли вожаки армий разбойничьих, поняли чернодеи чужедальние, что в поле открытом да бою честном не одолеть им светлых очами и душою крепких воинов из града Заячий Ручей. И совершили колдовство темное, на крови да тлене вскормленное. Разверзлось небо с негодованием и громом страшным да молниями шипящими сожгло чернодеев да вожаков темных, погнало прочь с холмов войско темное. Поглотили их глубины лесные и даже кости их черные не выплюнули.

И остались вновь у ручья Заячьего те лишь, кто сердцем чист. Очистились воды звонкие от крови, печально пролитой, от крови, честно пролитой. Упокоены были павшие воины храбрые и сожжены груды разбойников темных порубленных, посеченных. Тоска и грусть пришли в Заячий Ручей, но не было в ней ни страхов, ни отчаяния. Мечи да пики были смазаны, да обернуты стягами вражьми, да сложены, покуда не понадобятся. Нет людям честным да добрым нужды в стали кровавой, кроме как дом родной защитить. Мир и покой вернулись в град, построенный на ручье, что зовется Заячьим.

Но колдовство черное было совершено.

Первой Бледной Тоской обернулись все от мала до велик, в волков спесивых да кровожадных. И кинулись друг на друга, не ведая ни себя, ни ближнего. Мать пожирала дитя родное, брат загрызал брата, и летели по земле комья шерсти подранной, кровью напитанные. Закралась в души чистые дикость звериная, и увидели все мир глазами зверя ненасытного. Не было более покоя на берегах ручья, что зовется Заячьим.

Пропал град великий, пропали мастера искусные и пахари неустанные, пропали и дети, и старики. Волчьи стаи голодные лишь остались. И остатки покоя да любви топили они в крови ближнего и вместо вод хладных ручья Заячьего испили крови звериной горячей.

Могуче было колдовство темное, но сердце чистое, сердце доброе таковым и останется без срока, даже кровь звериную по жилам струящее. Угасала злоба звериная в глазах волчьих, и возвращалась душа человечья людей тех добрых, что построили град великий, что зовется Заячий Ручей. Не скоро то свершилось и горя много в пути принесло, но сгинуло колдовство темное и злое, смылось водами студеными ручья, что зовется Заячьим.

Мой далекий пращур был там, на берегу ручья, когда все закончилось. Люди стояли и смотрели друг на друга в смятении сильном. Ужас и стыд содеянного терзал их, но и радость была велика. Колдовство развеялось? Нет, оно отступило. Но ненадолго – следующим месяцем, Белой Тоской, все повторилось. И снова, и снова, и снова…

Долгие годы, целые поколения, ушли у нас на то, чтобы научиться жить с нашим проклятьем. Мы изучили его со всем тщанием и усердием. Теперь оно над нами не властно в той кошмарной степени. Нет в нем той силы, которая когда-то, давным-давно, чуть не стерла с лица земли наш прекрасный город. Но со звериной кровью влилась в сердца горожан и слабость, которую умом не осилить. Не у всех хватило воли ей противостоять, и они отдались ей добровольно. Сломанные, исковерканные души… Их вой мы слышим по ночам. Много зла они творят, но ведь не ведают. И ничего, кроме сострадания, мы им дать не можем. Они ведь наши братья и сестры, отцы, матери и дети. Они почти безумны, они несчастны, и они напуганы своей собственной нечестивой силой. Сейчас мы их зовем дичалыми стаями.

Самое удивительное, что они, извиняюсь за вульгарность, озверели не полностью. Сохранилась часть воспоминаний и навыков. Способность рационально и логически мыслить также не была утрачена участниками дичалых стай. Это делает их куда как более опасными для нас и очень осложняет наши исследования по их излечению. Как мы знаем, зверь уходит с Бледной Тоской, но они с упорством сумасшедшего не хотят его отпускать из своих сердец. И они нашли способ, как всегда оставаться в своем печальном состоянии. Проклятый адуляр! С помощью этих камней любой свет может воспроизвести Бледную Тоску и пробудить зверя. Это бедствие настолько страшное, что пришлось забыть о попытках излечения безумия дичалых стай и все силы направить на борьбу с новым злом. Адуляр чрезвычайно опасен, чрезвычайно. Это угроза существованию нашего города. Нашим детям.

К сожалению, еще до того, как жители нашего города были гнусно околдованы, адуляр был довольно широко распространен в поселениях Бурнского леса и использовался как поделочный камень. Множество когда-то безобидных украшений лежит в земле Бурнского леса, как бомбы замедленного действия. Достаточно одного лучика света, чтобы пробудить в них страшную силу Бледной Тоски. Люди дичалых стай с одержимостью ищут адуляры. Еще несколько лет назад они использовали их исключительно для своего личного озверения, но теперь адуляры поступают в Заячий Ручей!

Как правило, в город адуляр ввозится в виде мелкого порошка. Но даже его малой щепотки в солнечном свете достаточно для того, чтобы вызвать у смотрящего эйфорию и спровоцировать пробуждение зверя. Это сопровождается повышением температуры тела, улучшением реакции и восприятия. Ничего, казалось бы, страшного, но адуляры вызывают сильное привыкание. Даже в виде таких малых кристаллов они чрезвычайно опасны и в конечном итоге могут привести к безоборотному пробуждению зверя. Были уже случаи безоборотного пробуждения. Трудно переоценить важность борьбы с этой заразой. Без всякого преувеличения, адуляр – это бич нашего времени.

Бороться с распространением адуляра в Заячьем Ручье чрезвычайно трудно, так как служители закона тоже подвержены его тлетворному влиянию. Несмотря на свои благие намерения и силу воли, борцы с адуляром не могут избежать его употребления при обнаружении. Они постоянно рискуют своей человечностью ради нас. Но этого порой оказывается недостаточно. По тайным каналам в город регулярно поступает порошок из адуляра, что иначе как злонамеренной деятельностью дичалых стай объяснить невозможно. Но и кроме этого, в городе может встретиться адуляр в куда более опасных дозах. На чердаках и в подвалах, в старых шкатулках и на дне сундуков есть риск обнаружения цельных адуляров размеров, достаточных для безоборотного исхода. Специальные бригады по поиску и обезвреживанию залежей адуляра работают неустанно, и скоро дома жителей города будут полностью безопасны.

Как я уже упоминал, члены дичалых стай постоянно ввозят и распространяют в Заячьем Ручье адулярный порошок. Таким образом, они ведут пропаганду своего культа зверя. По сути, они его насильно насаждают путем втягивания в употребление этого порошка. Но даже они не идут на риск и не ввозят крупные кристаллы адуляра.

Сегодня мы рассматриваем случай поистине уникальный. Своей дерзостью и жестокостью преступник вышел за рамки, которые признают даже самые озверевшие представители дичалых стай. Скажу вам честно, друзья мои, в моей судебной практике не было еще подобного дела. Чего уж там миндальничать? В нашем Кодексе нет даже статьи, учитывающей подобное злодеяние. Только «Свод усих Правил да Закону» что-то подобное упоминает.

Итак, к сути дела. Молодая особа Сьомирина Похлада родом из города Бамли, находясь в состоянии трезвости, а значит, полностью отдавая себе отчет в своих действиях, без попыток скрыться, демонстративно внесла в город Заячий Ручей связку из девяти чрезвычайно крупных кристаллов адуляра. По оценкам экспертов, данного количества адуляра достаточно для безоборотного исхода всего населения Заячьего Ручья. Я повторюсь. Всего населения.

Окончательный крах нашего города, но зачем? Кому он нужен? Безотчетному маньяку, мечтающим наполнить мир горем? Любопытному психопату? Или это недоразумение и мы имеем дело с несчастной жертвой обстоятельств? Может быть. Но я напомню вам кое-что о городе Бамли, «славной» родине этой особи… особы. Бамли – город ветров. Нет от них укрытия, ветры свирепы и дуют отовсюду. Со стороны океана и с Шанол. Жители Бамли даже летом кутаются в меха. Но где же добывать все больше и больше пушного и просто мехового зверя? Аппетиты бамлийцев растут вместе с их корыстным племенем, все меньше у них совести, и мораль вся истерта. Лес Бурнский осиротить им потреба. Зверя лесного перебить, но и этого им мало в их городе лжи. Обман измыслен! Безоборотно изошедших, будто это и не люди вовсе, перебить, как белок, и шкуры их носить в насмешку! Детей наших малых на варежки пустить… Я не позволю! А вы?

И вот она! Острие ядовитой иглы! В ней вся тьма и жадность мира слита. Ха-ха! Видали мы таких. Бивали! Стойко стояли наши предки, и мы стоять будем пред лицом подобного зла! Эта особа, с позволения сказать, человек, что зовется Сьомириною Похлада, послана была сюда бамлийскими чернодеями, дабы пробудить своей проклятой ношей в душах горожан честных да чистых зверя лютого. Да и побить этого зверя модницам бездушным на потеху! Всех: от мала до велика.

Не смотрите на ее глаза яркие, не смотрите на ее волосы солнечные, не смотрите на жемчуга зубов ее и губы коралловые, ибо суть ее – чернодей! Спасти обязаны да рады детей своих. Град великий да ручей спасти студеный да чистый от чернодейки! Вот она!

Согласно «Своду усих Правил да Закону» за контрабанду с целью противогуманного или проозверительного деяния адуляра в особо крупных масштабах я требую применить к молодой особе Сьомирине Похлада из Бамли порицание в виде смертной казни через привязывание к колышку и забой палкой с последующим сожжением полумертвого тела. Счет за содержание обвиняемой до судебного разбирательства, экзекуцию, утилизацию, одежду и довольствие представить к оплате адвокату обвиняемой молодому господину Йозефику вир Тонхлейну из Лупри. Обвинение закончило.

Лингнум Амех поклонился судье Амеху, потом по отдельности зрителям на каждом лепестке. Йозефика и Сьомирину он одарил младенчески чистым и наивным взглядом. Его нисколько не тяготила собственная безжалостность. Более того, он искренне считал, что делает доброе дело. Как и большинство особей, успешных в социальном плане, он был моральным калекой. Какие-то там моральные установки ему ампутировали[12] еще в детстве. Операция была проведена крайне аккуратно, и он сохранил возможность к морализаторству, что, как известно, дело пустое и гнусное, а потому всячески поощряется во всех государственных учреждениях.

Йозефик хотел немного посдерживаться от нападения на государственного обвинителя. Поиграть желваками, налить глаза кровью и угрожающе сжимать кулаки – в принципе не так уж и многого он хотел. Но его мечта была растоптана грязной пяткой его подзащитной, когда та, словно бешеное порося, выскочила из-за стола с выражением лица, обещающим государственному обвинителю множественные рваные раны. Йозефик проворно вскарабкался на стол и, распластавшись в прыжке, настиг своего работодателя. Мелькая шелковым костюмом и мешком из-под картошки, они кубарем покатились по песку.

Сьомирина вырывалась без всяких нервов. Она методично развила свое преимущество путем метких ударов затылком в виртонхлейновский нос и безжалостными укусами в запястье. Йозефик, который сначала хотел лишь оградить Сьомирину от нее самой и не позволить выставить себя перед судом в роли не обвиняемой, а виноватой, теперь был вынужден сражаться если не за всю жизнь, то за жизнеспособность некоторых своих частей тела. Он лихорадочно пытался припомнить, входила в обязанности адвоката защита этой крайне буйной особы от всех опасностей или в его компетенции были только проблемы с законом. После очередного компостирования жемчужными зубами его руки он резко откатился от Сьомирины. Она моментально вскочила на ноги, и тут в ее лоб уперлось дуло жуткого револьвера. Противоположным своим концом револьвер уткнулся в ладонь Йозефика. Сьомирине показалось, что молодой человек стоял в позе надменного злодея. На самом деле он так высокомерно задрал подбородок, потому что из его разбитого носа текла омерзительно теплая кровь. Йозефик при мысли о том, что вместе с кровью по его щекам и подбородку могут растекаться и прозаичные сопли, передернул плечами. Сьомирина восприняла это на свой счет и совсем по-детски зажмурилась.

Можно подумать, пуля в лоб, да еще выпущенная из такого оружия, может причинить кому-то боль. От такого оружия мозги даже не разлетаются мелкими кусочками и не виснут розовым туманом в воздухе, они сразу сублимируются в пахнущий копченостями дымок. Для боли просто не остается достаточного количества нервных окончаний.

– Смешай мозги этой твари с песком! Стреляй-стреляй! – крикнул дородный мужчина с задних рядов зала и оглянулся на своих соседей в поисках одобрения. Нашел в избытке.

– Поставь ее на колени и стреляй. Пущай как зверь подохнет на четырех костях! – трескучим голоском потребовал чахлый старичок и помахал над головой бамбуковой тросточкой. Его кто-то поощрительно хлопнул по спине, и с его измученной маразмом плеши слетела соломенная панамка.

– Убей! Убей окаянную, сынок! Убей! Ради всех богов убей! – проверещала пухлая женщина слегка за сорок и ласково заулыбалась. На ее кругленьких щечках от волнения выступил румянец.

Кровожадная истерика распространилась по залу суда со скоростью лесного пожара после бензиновых осадков. Зрители галдели, визжали, хрипели и злобно рычали. Флажки мелькали в воздухе, как крылышки колибри. Из ротовых отверстий вместе с проклятьями вылетали нити густой прозрачной слюны и хлопья пены. От обильного слюноотделения жителей Заячьего Ручья даже воздух перестал быть мучительно сухим. Жаль, что при этом он пропитался запахом их прекрасно вентилируемых кишок. Государственный обвинитель Лингнум Амех стоял возле своего стола со скромной улыбкой и ласково смотрел на Сьомирину.

– Вот как мы поступим. Я пристрелю вас и избавлю от необходимости умирать медленно в руках этих психопатов. Вы ведь на это рассчитывали? Только для этого вам был нужен адвокат? Или вы все же хотите выбраться отсюда и переодеться во что-нибудь более подходящее к вашим глазам? – спросил Йозефик на одном дыхании и почувствовал, как его нос заливается кровью. Он сплюнул, как настоящий крутой парень, на песок арены. Но в одном он просчитался: крутые парни редко плюются кровью из-за того, что им расквасила нос девчонка. Сьомирина нервно хохотнула.

– Пошли, герой, мне пора готовиться к выступлению, – ответила она.

Сьомирина встала и пошла под разочарованные вопли толпы к столу защиты. Йозефик опустил револьвер и несколько раз попытался засунуть его в кобуру. С уткнутым в небо кровящим носом у него это сделать не получилось. Кроме того, он потерялся в пространстве и не был уверен, в какую сторону ему идти. Сьомирина села на свое место и опустила руки под стол. Раздался треск рвущейся дерюги.

– Иди на голос, Тонхлейн, – насмешливо, но беззлобно позвала Сьомирина. – Я тут развернула пункт полевой хирургии.

– Вы заба забота, гозбозжа Бохлада!

– Не туда, а сюда. Сюда. Сюда. Сюда-сюда-сюда… Молодец.

– Эдо унизидельно.

Сьомирина довольно ухмыльнулась.

– Это моя маленькая месть, и теперь я себя чувствую намного лучше.

– Я же вам нинего плогого не зделал, – особенно оскорбленно прогнусавил Йозефик. – Зачем вы дак?

– Не беспокойтесь, дело не в вас лично, – проплыл подле виртонхлейновского уха теплый голосок. – Все так надоело, и вы были последней каплей, Тонхлейн.

– Виг Донхлейн-н-н. – Он оседлал коня всех обиженных и оскорбленных, чьего прощения кто-либо из жалости или презрения решил походя добиться, но тут же был выбит из седла.

– Плевать, не цепляйтесь к словам. Не ваше это дело – к словам цепляться. Нет, ваше, но только мои слова в покое оставьте, и вообще… – Сьомирина двумя точными движениями заткнула кровавые пробоины в лице Йозефика двумя жесткими катышками, настойчиво хранящими аромат прохладной картошки. В носу буйно защекотало. – Вы же мужчина! Чисто теоретически…

Девушка отвела Йозефика к столу и усадила в кресло. Несколько мгновений он видел ее встревоженное, но насмешливое лицо на фоне неподвижного неба, а потом оно скрылось где-то за горизонтом его собственной щеки.

– Сторона обвинения выступила. Сторона обвинения выслушана. Обвинение закончено, – бесцветным голосом оповестил всех судья Амех. Выступление борцов смешанных половых групп на песке зала суда ничуть не расшевелило это странное, с позволения сказать, человекоподобное создание. – Сторона оправдания, извольте.

Йозефик почувствовал легкое колебание воздуха рядом с собой. Сьомирина вставала медленно и уж слишком неуверенно. Спустя самые тягомотные мгновения в жизни он увидел мелко дрожащую соломинку в ослепительных солнечных лучах. Соломинка выдавала испуг своей владелицы и, если честно, свой тоже скрыть была не способна. В неподвижном воздухе сгущалась вызывающая озноб атмосфера страха. Во рту Йозефика появился вкус медной пуговицы.

«Боги, боги, эта девчонка боится, – подумал Йозефик и поморщился от давящей боли в висках. – Она ведь и правда девчонка. Соплюха совсем, а ее сейчас того… Забьют палкой и сожгут полумертвой. И я не знаю, что делать. Если она запорет свое выступление, то мне уже не отплеваться будет – закидают вошками. Ну, ты же не трусиха, да?»

Из-под стола послышался шелест песка. Сьомирина неуверенно переминалась с ноги на ногу. Может, даже теребила в руках платочек и алела щеками, как яблочка бочок. Стало слышно ее прерывистое дыхание – к полумерам госпожа Похлада была непривычна и проявляла неуверенность по всем фронтам. Йозефик без особых проблем припомнил (еще бы, ведь это произошло меньше пяти минут назад), на какие решительные действия была способна его подзащитная, и, просветлев лицом в сторону бездонных небес[13], шлепнул рукой в область как раз посередине между страдающей тремором соломинкой и шелестящим песком. Звук был что надо.

– Бде бользе взего бонравилось, гаг он бро горалловые губки завернул.

Сначала Йозефику показалось, что его подвиг даже эхом отозвался, но постепенно разгорающийся нестерпимый жар на щеке говорил в пользу замечательной реакции Сьомирины. Догадку подтвердили взбешенный шепот и легкое поскрипывание зубов.

– Да ты что же это делаешь? Что творишь? Вконец вы все тут озверели! С ними, значит, да? Ну, ничего, свидимся-свидимся, красавчик. Я тебя отлично запомнила и найду под землей, под водой и подшофе…

– Оправдание, извольте! – нетерпеливо пристукнул молотком судья Амех.

Сьомирина зашагала к центру площадки быстро и уверенно. Таким шагом когда-то распространялась чума по городам: бесшумно и неотвратимо. Лицо девушки было по-особенному напряжено. Все ее черты проступали ярче и отчетливее. Нет, не мышцы бугрились, как на порождении гормонального дисбаланса, а именно черты. Тени и блики повыползали из своих замаскированных ангаров и развалились по ее лицу, бесстыдно поигрывая его очевидными достоинствами. Йозефик всего этого не видел, но ему хватило и звука бесшумных шагов, чтобы самодовольно улыбнуться. Он чуть-чуть расслабился и приложил к щеке графин. Вода в нем была отвратительно-комнатной температуры, и действие облегчения не принесло.

В толпе раздался удивленный гул, который тут же сменила пораженная тишина. Йозефику стало так любопытно, что он перестал изображать раненого и посмотрел на арену суда. После этого он уже не мог отвести взгляд до конца выступления Сьомирины. Это было чем-то таким, что принято называть волшебным или магическим.

Сьомирина изящно опустилась на песок. Несколькими пасами она разровняла перед собой небольшую площадку и тонкой струйкой сыпала на нее песок из своих кулачков. Не колеблемый ветром, песок постепенно наполнял воздух над расчищенным местом. Постепенно сформировалось кристаллическое облачко, которое играло озорными бликами. Тогда Сьомирина начала свой рассказ. Она произносила слова нараспев, и, повинуясь им, облачко принимало форму этих слов. При этом она смотрела поверх лепестков зала куда-то вдаль, и ее глаза мечтательно светились. Соломинка в ее волосах, однако, не поддавалась чарам и упрямо торчала чужеродным элементом из макушки девушки. Вместе с картофельным рубищем она делала Сьомирину похожей на вольную птицу, прибитую к земле бессердечными злодеями.

– Бамли, милый Бамли, город золотых дубовых стен, ароматов сирени и нежного солнышка. Древние, как мир, дома, что уже пустили корни и прикрылись пушистым мхом. Их окна открываются навстречу всем ветрам. Теплый ветер Сльот ласково поет с пшеничных полей и покатых холмов Полесья. Мудрый ветер с величественных Шанол по имени Стьоньм, что делает зиму сказкой. Суровый уставший моряк, что прилетает к родному дому через широкие равнины на заходе солнца и зовется Сьомом. Дыхание величественного севера, что несет студеные ароматы из далеких земель и шепчет свое имя – Сьольх. Рокот Рьомна, посвист Льихьо, храп его ленивого друга Пьома, детские забавы Вьоси и ее смешливой сестры Вьонки…

Песочное облако бурлило и пенилось сначала хаотично, как забытое на огне молоко. Постепенно, с каждым пропетым словом, бурление приобретало форму и подчинялось порядку. Множество потоков песчинок, подчиняясь голосу Сьомирины, сплетались в вычурный узор, в котором будто выплывали из глубин образы, возникшие в сознании людей еще во времена первых костров. Седобородый старец с глубокими морщинами, несомненно, был Стьоньмом. Улыбчивый круглолицый мальчишка каждому представился Сльотом. Мужчина с упрямым лицом и густыми бровями не мог быть никем иным, а только Сьомом. Женщина, немолодая, но не растерявшая ни капли своей строгой красоты, кивала каждому, кто узнавал в ней Сьольх. Многие вились вокруг них игриво и задорно, как Вьоси и Вьонка – стройные девушки с тугими косами; сердито топтался на месте тучный старик Рьомн, и быстро носился Льихьо вокруг почти неподвижного, играющего ноздрями Пьоха, мелькая своими босыми пятками. Странным образом всем стало понятно, кто есть кто, несмотря на то что Сьомирина не тыкала пальцами и ничего не объясняла. Потоки ветров набирали силу и втягивали все больше песка в свои игры. Вскоре песчаная картина разрослась до размеров всей арены суда. Огромные массы песка кружились в воздухе, но не издавали ни звука. Они сами будто старались не шуметь, чтобы не заглушать голоса своей госпожи.

– Поэтому Бамли зовется городом ветров. В Бамли знают, как жить с ними в мире и дружбе. Знают, когда они помогут, и знают, когда накажут. Никто не прячется в Бамли от ветров. Никто не их не боится и уж тем более не пытается трусливо спрятаться под мертвыми шкурами. Трудолюбиво крутятся мельницы, сохнет белье во дворах, и расшитые невесомые занавеси тихо танцуют в окнах. Дети запускают бумажных змеев на ярких лентах, и ветры осторожно играют с ними. Табуны лошадей в своей природной радости и силе состязаются с ветрами на равных. И неподвижно висит стяг Бамли на самой высокой башне Собора Девяти Ветров, как знак вечного мира и дружбы людей Бамли и свободных ветров.

Из песка поднялись холмы и нивы. Песочные лопасти мельниц вращались, оставляя за собой след из заблудившихся песчинок. Затем выросли приземистые дома с большими окнами, пышные кроны дубов и кусты сирени. В самом центре арены вознесся величественный Собор, который будто ввинчивался в небо. Над всем этим чудом моделизма летали слегка очерченные бликами ветра. Они заполняли все пространство над городом волшебным мерцанием, кроме шпиля Собора, на котором неподвижно висел крохотный флажок. Сьомирина двинулась легким шагом по маленьким улочкам, внимательно вглядываясь в каждый домик. Она искала дорогу к родному дому, и ее лицо становилось все радостнее по мере приближения.

– В этом доме в семье книготорговца я родилась. А вот в этом домике напротив была лавка моего отца. Я бывала там каждый день вместе с родителями. Я помню особый запах, который исходил от высоких, освещенных солнышком полок, по которым гуляли тени молодого дуба перед окном. Помню каждый корешок каждой книги, каждую иллюстрацию, каждую узорную букву в книгах сказок…

Панорама города плавно перетекла в призрачный интерьер книжного магазина. Сьомирина проводила пальцем по краешку полок, и огромные тома становились все материальнее, появлялись названия и имена авторов. Книги казались огромными по сравнению с ней. Обычный письменный стол возвышался даже над соломинкой, торчащей у нее из макушки. Скорее всего, она запомнила книжную лавку своего отца еще маленькой девочкой и потом почему-то больше там не бывала. В плохом предчувствии Йозефик проглотил гадкий ком в горле.

– В Бамли есть один очень старый обычай. Он пришел из самой глуби времен. Некоторые по-прежнему считают, что он и вправду способен предсказать будущее человека. Не приговорить к определенной судьбе, а только указать направление. В городе и на холмах вокруг него стоят древние столбы с глубокими чашами, в которые никто не смеет заглянуть. Столбы обозначают стороны света, с которых приходят Ветра. Они их встречают. Когда-то давно они были огромными дубами, но объятия ветров и время лишили их крон и сделали твердыми как камень. Они украшены яркими лентами, которые пляшут с приходящим в гости ветром. Чаши наполнены каменьями – разными, от гальки до алмаза. Каждому достанется свое, у каждого свой путь.

На арене поднялись огромные узловатые колонны. То, что Сьомирина назвала чашами, оказалось либо обветренными дуплами, либо измытыми дождями вершинами. Вокруг каждого по-своему извивались ленты.

– Когда ребенку в Бамли исполняется пять лет, он один обходит все столбы и из каждого берет по одному камушку. Эти камушки и указывают ему путь в будущем и дарят настоящее Имя. Камни вставляются в украшение, которое потом человек носит, пока не кончится счет его дней. Тогда камни возвращаются в чаши и душа человека может уйти вместе с ветрами. Мне исполнилось пять лет. Я должна была получить свое настоящее Имя. Я очень боялась, ведь мне предстояло одной обойти весь город и даже сходить в холмы. Детям кажется огромным маленький мирок, в котором они живут. Даже соседняя улица представляется местом далеким и очень опасным. Я очень переживала и даже плакала. И еще я очень боялась испачкать свое новое платье, которое мне сшила мама в подарок на пятилетие. Оно было таким красивым. С ярким пояском и бантом на спине. На нем были вышиты чудесные узоры…

Прямо перед Сьомириной сплелось кукольное платьице с огромным бантом на спине. Йозефику показалось, что оно сшито из обычной занавески, и эта мысль отчего-то его очень опечалила. По щеке Сьомирины покатилась огромная слеза и шумно упала на песок. В толпе зрителей послышались всхлипы.

– Я очень боялась испачкать платье. «Ну что ты нюни распустила, Поганка? Ты же уже такая большая девочка, сейчас получишь свое настоящее Имя, и мы это отпразднуем», – сказал мой отец. Мама только улыбалась, глядя на меня, и молчала. Она дала мне корзиночку для камушков и обняла. Она так ничего и не сказала.

Сьомирина зашмыгала носом и достала из своего картофельного мешка шелковый платок. Она шумно сморкалась на зависть всем ветрам, а Йозефик с удивлением заглянул в свой нагрудный карман, в котором этому платку положено было быть.

– День был солнечный, ни тучки. Я добежала до угла улицы и остановилась. Передо мной одной открылся весь мир, и я не знала, куда идти. Я видела столбы и раньше, но всегда была с родителями. Они показывали на них и говорили: «Вот это столб Рьомна» – или: «Посмотри, как Вьонка играет с лентами». Я чуть не расплакалась, испугавшись, что не найду свое настоящее Имя и родители не смогут мной гордиться. Не будет ни праздника, ни платья, и все мальчишки будут надо мной смеяться и обзывать бяшкой-безымяшкой. Проходящие мимо люди показали мне дорогу к ближайшему столбу. Они все улыбались и показывали дорогу. Ближе всего к нашему дому был столб Сльота. Вокруг него плавно качались ленты и отсвечивали на солнце. Чаша была высоко, и я не знала, смогу ли я до нее добраться. Тут передо мной выскочил мальчишка в нарядном костюме и ловко вскарабкался на столб. Он схватил камушек и посмотрел, как тот играет на солнце. «Последний!» – гордо крикнул он и показал язык. После он спустился со столба, ободрав свой наряд, но это его не беспокоило. Когда он проходил мимо меня, он снова показал язык и обозвал меня безымяшкой. Я знала, что после этого родители его отведут в Собор Девяти Ветров, такой большой и красивый, и служители согласно старым Книгам дадут ему самое настоящее Имя. «Я знаю этого мальчика, – сказала мне одна бабушка, – он живет за холмами. Еще не скоро он с родителями придет в Собор за своим именем. Можешь его обогнать, если постараешься». Тогда я залезла на столб быстро-быстро, схватила камушек, предназначенный Сльотом для меня, и спустилась, даже не запачкав платья. Я очень боялась разжимать кулачок и смотреть на свой камушек, поэтому не глядя спрятала его в свою корзинку под платок.

Непросто было обойти все столбы. Немало захватывающих приключений я пережила в тот день: меня окатил из лужи грузовик, я видела большого воздушного змея с хвостом, еще съела леденец на палочке, и в холмах меня покусала корова. В конце дня я счастливая прибежала со своей корзинкой и девятью камушками домой. Родители так поспешно собирались, что я смеялась до упаду. А потом мы торопились в Собор. Мы даже ехали на такси, и водитель два раза посигналил в рожок. Я раньше не замечала, какой Собор огромный…

В подтверждение ее слов под испуганные возгласы толпы песок арены взвился в небо и принял очертания вселяющего тревогу веретена. На его вершине застыл неподвижный флаг, который просвечивал свозь призрачные контуры Собора. В таком призрачном воплощении Собор казался заначкой громадного шелкопряда. Никаких приятных впечатлений он ни у кого не вызвал. Его девять распахнутых настежь врат манили своей отвратностью и пронизывающим хребет до самого копчика ужасом. Это было воплощение предвечных страхов, усвоенных человечеством в свои младые годы. К одним из врат неслась крохотная машинка с четырьмя фигурками. На спине у одной из них любой обладающий орлиным взором или биноклем мог разглядеть несоразмерный бант.

– В Соборе было так много детей со своими родителями. Но было очень тихо. В Соборе должна быть тишина, чтобы слышать голоса Ветров. Я испугалась, что не успею получить свое Имя, и с завистью ловила чужие, которые торжественно оглашал служитель собора. Сначала раздавался скрип старых страниц Книги, а затем звучало чье-то Имя. Перед нами было еще много семей, но, обернувшись назад, я увидела еще больше. А самое главное, среди тех, кто стоял за нами, был тот мальчишка, которого я встретила у столба Сльота. Я показала ему язык. Мама строго посмотрела на меня, и мне стало стыдно. Его родители были еще беднее нас. Папа присел передо мной и что-то говорил, но я не помню что. Я опять расплакалась. Слезы очень сильно жгли и щипали мои щеки, и от этого мне становилось только еще обиднее. Тут пришла моя очередь.

На арене суда песок заметался, лихорадочно складываясь не в полноценную картину, как это было раньше, а в какие-то отрывочные образы. Огромный фолиант, расплывчатый человек в длинных свободных одеждах и с распущенными волосами до пояса, испуганный мальчишка, лица каких-то людей рядом с фигуркой маленькой Сьомирины. Это были лица ее родителей, другого просто не могло быть, но при этом они были самыми зыбкими и нечеткими в общей круговерти образов.

– Я зажмурилась и высыпала свои камушки из корзинки на маленький алтарь перед служителем. До этого он только чуть-чуть склонял голову и сразу принимался искать в Книге надлежащее Имя, но в этот раз он опустился на одно колено и даже перевернул несколько камушков. «Ты не смотрела в чаши?» – строго спросил он. У меня сразу сердце ушло в пятки. Я смогла только мотнуть головой. «Это очень интересно, посмотри, не бойся. Все девять камней лунные, – сказал он и улыбнулся. – У тебя будет очень красивое и редкое Имя, дитя. – И после этого он открыл одну из первых страниц Книги. – Очень древнее Имя, – говорил он и вел пальцем по пыльной странице. – Ах, вот и оно!» Я открыла глаза, навострила ушки, не желая упустить ни единого звука своего имени. Служитель покашлял и облизал губы, я не выдержала и посмотрела на алтарь с собранными мной камушками. Они были такие бледные и прохладные. Мне стало очень спокойно. «Сьомирина!» – торжественно сказал служитель. Я одними губами повторила свое Имя и не переставала это делать всю дорогу домой. А камушки я зажала в ладонях и не отпускала их до конца дня, и даже когда уснула. У меня было настоящее Имя. Теперь я все о себе знала. И уж тем более я уже никогда не стала бы «бяшкой-безымяшкой».

На следующий день мой отец продал несколько книг, с которыми раньше не хотел расставаться. Это были очень редкие и красивые книги, он ими очень дорожил. «Я рассчитывал, что выручу больше, Поганка, – покачал он головой, но потом ласково улыбнулся, погладил меня по голове и добавил: – Не сердись, я знаю, что ты теперь Сьомирина. И скоро у тебя будет очень красивый браслет». Он взял мои камушки и отнес к ювелиру. Странно, я получила эти бледные осколки только вчера, но уже не могла представить свою жизнь без них. Каждое утро я просыпалась и бежала из своей комнаты вниз быстрее любого ветра в ожидании украшения, которое будет вместе со мной всю мою жизнь.

Неожиданно весь песок упал вниз. Голос Сьомирины разительно изменился. Печальные и тоскливые напевы сменились стальным и жестоким холодом. Она смотрела в глаза каждому на лепестках зала суда и будто выносила этим людям приговор.

– Я спала чутко. Как каждый ребенок, ожидающий чуда. Одной душной, безветренной ночью я услышала громкий шум внизу на кухне. Потом я слышала шаги своего отца на лестнице и шепот матери, которая просила его не ходить вниз. Потом был ужасный звериный рык и грохот. Мама закричала, но ее голос вдруг затих. От ужаса мое сердце забилось как мотылек. Я закуталась в одеяло и вылезла из кровати. Пол был очень холодным. Если бы я была еще маленькой, то спряталась бы в шкафу и сидела тихо, как мышка. Но теперь у меня было Имя. И вдруг я поняла, что это родители проверяют меня. Достаточно ли я смелая, чтобы зваться своим настоящим Именем.

Сьомирина закуталась в вымышленное одеяло и на цыпочках пошла по арене.

– Лестница в нашем доме была старая и скрипучая, но я знала, куда нужно ступать. Я спустилась вниз и увидела странную тень, которую кто-то отбрасывал в слабом рыжем свете тлеющего на кухне очага. Я сделала шаг и застыла.

Голос Сьомирины стал сухим колючим льдом с не покоренных никем гор. Всякие человеческие эмоции в нем начисто отсутствовали.

– Мертвый отец с разорванной грудью лежал в очаге. От углей начинала заниматься его сорочка. Мать, вся в крови, лежала на столе, и огромная косматая тварь пожирала ее лицо. Я закричала. Тварь испугалась и убежала, снося все на своем пути.

По песку арены пронесся вихрь, в котором, будто корчась от боли, двигался уродливый силуэт.

– Боги, это же оборотень! – прошептал Йозефик.

Йойк проснулся и стал не мигая следить за метавшейся в вихре песчаной тварью.

– В такие вещи не веришь. Ни до, ни после. Я плакала и просила отца проснуться, хотя только что сама с трудом вытащила его обгоревшее тело из очага. От него пахло жарким, которое иногда готовила мать. Не веришь, когда смотришь в упор на обломки костей, торчащие из самого дорогого лица на свете. Не замечаешь, что ногам стало тепло потому, что на них льется кровь твоей матери. Внимание куда-то переключается. На любую мелочь, которая когда-то могла казаться безумно важной. Я нашла свой браслет с камнями. Он вывалился из кармана отца, когда я его вытаскивала. Я надела его и стала совсем взрослой.

Неприятие спасает. Но длится оно недолго. Плотину прорывает, и все это дерьмо, которое просто не может быть правдой, валится на тебя со страшной скоростью. Я справилась. И пришла в Заячий Ручей за правосудием. Здесь убийца моих родителей, и я пришла требовать суда над ним.

Сьомирина гордо вскинула голову и безразличным взглядом обвела зрителей.

– Горящий дом, приют, годы поисков – все почти стерто из памяти. Знаете, что я помню лучше всего?

Над ареной за спиной Сьомириной медленно поднялись два изувеченных лица с распахнутыми в пустоту глазами. Жуткий утробный голос, который никак не мог ей принадлежать, провозгласил:

– Лучше всего я помню лица своих родителей. И как я кричала.

И тут Сьомирина закричала. Повинуясь кошмарному, разрывающему горло крику, две маски смерти рванулись на зрителей. На лепестках началась настоящая паника. С тонким повизгиванием только что такие довольные зрелищем зеваки пытались убраться подальше от страшного голоса. Кого повалили в давке, зажимали уши и корчились, молотя пустоту ногами. Везунчики лезли наверх и переваливались через край лепестков. Судья Амех наклонил голову, как огромный недовольный зверь, которому пытается угрожать сбрендившая полевка. Он громыхал молотком об стол, призывая толпу к порядку, но безрезультатно. Такое безобразие остановить невозможно, пока оно само не выдохнется.

Сьомирина резко замолкла и спокойно вернулась за стол. Она налила стакан гадкой теплой воды и выпила большими глотками. В ее выражении лица было столько безмятежности, что его было впору соскабливать и продавать в бутылках как успокоительное. Йозефик смотрел на нее со смесью ужаса и… Впрочем, ужас был ни с чем не смешан. Он судорожно гладил прижавшегося к его груди испуганного Йойка и мечтал отделиться от этого места не только расстоянием, но и временем. И, пожалуй, парой бутылок самого лютого рома. Ежедневно в течение всей оставшейся жизни. Позже он очень удивился, когда не обнаружил у себя седых волос.

– Есть какие-нибудь вопросы, господин адвокат? – как ни в чем не бывало спросила Сьомирина.

Йозефик постарался сделать вид, что сохранил самообладание во время феерического финала речи Сьомирины. Он тщательно прокашлялся и подрагивающими руками отодрал от себя Йойка, который, будучи зверем, не имеющим оснований гордиться логичностью своего мышления, тут же спрятался на руках существа, которое его только что и напугало.

– Кхм… Кхм… Так, получается, родители звали тебя Поганкой…

– Да у вас дар, господин адвокат, отделять зерна от плевел. Я все это рассказывала, только чтобы объявить во всеуслышание, что родители звали меня Поганкой.

– Зачем?

– «Эй ты, которая моя дочь» – звучит как-то не по-семейному, – строго ответила Сьомирина.

Зрители постепенно приходили в себя. Их число, конечно, сильно сократилось из-за выпавших за лепесток. Многие, в основном с детьми, пошатываясь, спешно покидали зал суда. Судья Амех продолжал молотить по столу, но его производительность труда постепенно падала, а потоотделение, напротив, выдавало три дневные нормы. Вконец умаявшись, он махнул рукой серым охранникам, и те неуверенной походкой отправились наводить порядок, хотя сами в нем не пребывали.

– Я еще не вполне уловил суть судебного процесса. Что это за фокусы с голосом прокурора и что, всем богам псов на палке, это за шоу вы устроили?

Сьомирина посмотрела на Йозефика как на не очень умного собеседника и призадумалась, как бы донести до столь примитивного создания прописные истины.

– Это место когда-то было театральной площадкой. Раньше этого города здесь была крепость времен Доминатората Егисии. Чтобы храбрые воины не скучали, сюда привезли песок из Мигрензи, который очень чутко реагирует на эмоции и мысли. И воздух тут особый. Чудесное место, если бы еще не эти конструкции Глюкло…

Йозефик почувствовал себя как в родном университете на лекции и сладко зевнул, нагло глядя в глаза продолжавшей разъяснения Сьомирины. Она увлеклась и уже начала рассказывать об экономических и политических проблемах Доминатората Егисии времен правления Палепония Егисиира, которые вынудили снять гарнизон и всю крепость по камешку и перенести ее поближе к метрополии, но тут она заметила восьмой дерзкий зевок и сердито умолкла.

– Это очень интересно, правда, но как это поможет мне помочь вам? – спросил Йозефик и посмотрел на лепестки, на которых уже почти навели порядок. – Есть инструкция к этому всему бардаку?

– Тебе поможет сам театр. – Сьомирина пожала плечами. – Это не объяснить словами. Поймешь, как выйдешь на песок.

– С этим разобрались, отлично, – кивнул Йозефик и мысленно поставил галочку напротив соответствующего места на абсолютно чистом листе. – Но как мне вас отсюда вытащить, если я до сих пор не знаю, в чем суть дела?

Он неопределенно помахал кистями рук, что должно было символизировать некую несовместимость понятий.

– Речь прокурора и ваше выступление… Они же не пересекаются практически! Это бред… какой-то браслет, госпожа Сьомирина Похлада. – Он указал на нее двумя руками. – И эти оборотни.

– Не пойму, чего тебе не хватает, – искренне удивилась Сьомирина. – Ты вполне правильно все понял. Три основные вещи в этом деле: я, – она указала на себя изящным движением, – мой браслет и эти… кхм… твари.

Выдохшийся судья Амех удовлетворился наведенным среди бледных зашуганных зрителей на лепестках порядком и начал обессиленной рукой поднимать молоток. Несколько раз молоток выскальзывал и падал на стол, однако высота была недостаточна для издания порядочного стука даже во вновь ставшем неподвижном воздухе. Сьомирина заметила потуги судьи. Она наклонилась к Йозефику, взяла его за обе руки и прямо уставилась в его глаза.

– Они хотят отобрать у меня Имя, браслет и жизнь. Я не хочу это отдавать и в придачу требую выявить убийцу моих родителей. Ты пойдешь и скажешь им сделать то, что я хочу. Ты мой адвокат, ты должен.

– Хм, ладно. Только платок отдайте.

– Я уже на место его засунула, – даже не пытаясь чувствовать себя неловко, ответила Сьомирина.

Судья в последнем рывке двинул молотком по столу и сам по нему растекся бессильной тушей.

– Защита, извольте.

– О боги, он же весь в соплях. Это же новый костюм! О чем вы думали? – запричитал Йозефик, вставая из-за стола.

– Я думала о порицании в виде смертной казни через привязывание к колышку и забой палкой с последующим сожжением полумертвого тела.

– Засчитывается, – сказал Йозефик и поспешил к центру арены суда.

Первые его шаги дались с трудом. По песку идти было очень неудобно. Покоя не давала мысль, что он вот-вот набьется в ботинки и поселится между пальцами до конца дня. С удивлением Йозефик понял, что под его ногами сами собой образовались гладкие каменные плиты, и он цокал по ним, как по коридорам Хлейнглогта. Плечи сами собой распрямились, и на лице заиграла отрешенная улыбка. В его сознании всплывали неясные образы и воспоминания о событиях, свидетелем которых он никогда не был, постепенно они обрастали мяском и нанизывались на шампур будущего представления. Он почувствовал аромат визуальных приправ к своему выступлению и к центру окаменевшей площади подошел с уже готовым сценарием на руках. Сценарий был хорош, хоть и коротковат.

Кланяться зрителем он не стал. Этого не было в сценарии. И его роль была проста до безобразия. В ней все было пронизано одной лишь безграничной властью над всем, что под руку подвернется. В этот раз это были зрители.

Йозефик встал, положив руку на рукоятку своего револьвера. Для этой роли лучше подошел бы славный, зазубренный о чужие кости меч. К сожалению, костюмы, в отличие от декораций, были слабым местом театров времен Доминатората Егисии.

Его властная поза подействовала на еще не очухавшихся от выступления Сьомирины зрителей как положено. Слабые духом начали потихоньку протискиваться к выходу, усердно пряча глаза. Наделенные же волей, твердой как алмаз, мужественно спрятались под скамейки.

Ощущение невероятной мощи наполняло все существо Йозефика. Он чувствовал себя в своем праве. Он же вир Тонхлейн, а не пес бродячий!

– Я Йозефик вир Тонхлейн! – звучно произнес Йозефик, опустив часть про бродячего пса. – В моих жилах течет кровь герцога Януша вир Тонхлейна, Великого Мастера Пепельного Ордена и Второго Канцлера Сланого Легиона, Жути из песков, Погибели Царацека, Проклятия Шауна, Спасителя Нюрлига и владельца темного замка Хлейнглогта…

Слова гремели над ареной, а Йозефик, сидящий где-то за ширмой своей роли, задумчиво грыз ногти и думал: «Боги, боги, боги. Откуда у меня весь этот бред в голове?»

– …И хозяина всех стай Заячьего Ручья! – На плиты невесть откуда громыхнулась статуя Януша вир Тонхлейна в два человеческих роста. «Почти как я видел его на картине!» – радостно захлопал в ладоши внутренний Йозефик.

Статуя создавала ощущение, что сейчас будет ох как больно, и оно распространилось как пожар. Число зрителей вновь сократилось.

– На правах крови я владелец замка Хлейнглогт и хозяин всех стай Заячьего Ручья!

Тут на шампуре повествования висел самый маленький кусочек мяса. Да и тот на гадкой тонкой пленочке держался. В зале послышались возмущенные бормотания.

– «Свод усих Правил да Закону» составлен моим предком в дар предкам людей Заячьего Ручья. И какова награда за этот дар, освобождающий от звериной доли? Предательство! – последнее слово Йозефик презрительно выплюнул.

Статуя Януша вир Тонхлейна скорбно опустила голову. Возмущение сменилось недоумением с изрядной долей все того же «ох, больно будет».

– …отринуто доверие, жизни дар осмеян. Сколь низко пали нравы! Велика же жажда ваша до жизни звериной. Предательство и насмешка! Не держит ли Заячий Ручей руку черных стен Хлейнглогта? Отвечайте!

– Да? – неуверенно промямлили из-под скамейки.

– Не принял ли Заячий Ручей дар жизни от герцога Януша вир Тонхлейна?

– Да… – чуть уверенней и в несколько голосов отозвался зал. Несколько человек выползло из-под скамеек.

– Помните запах крови Хозяина всех стай Заячьего Ручья?!

– В крови он! В крови он!

Йозефик сделал вид, что кусает запястье, и воздел вверх руку с зажатыми в ней окровавленными затычками для носа. Статуя за ним повторила его жест, но только без затычек для носа. Арена не предусмотрела необходимости снабжения своих статуй затычками для носа.

– Кого вы чувствуете?

– Хозяин!!! Хозяин!!! Хозяин!!!

Внешняя оболочка Йозефика оставалась, пожалуй, такой же монументальной, как и статуя рядом. Внутреннее же содержание трепетало, как кисель. Вид пусть и неполных трибун, ликующих при виде его персоны, внушал Йозефику какое-то гадливое чувство страха. Зачем ему все эти люди? Бросить их в жернова своих прихотей? Напоить их кровью свои амбиции? Ничего этого не хотелось совсем, но они-то этого жаждали.

– Я Хозяин. Я повелеваю, – безапелляционно заявил Йозефик, и толпа взорвалась:

– Да! Вот теперь заживем!

– Ату их!

– Постановления «Свода усих Правил да Закону» в жизнь!!!

– А откудова у ей корова, спрашивается?

– Принести вещь госпожи, что зовется Сьомириной Похлада, и думать забыть ее судить. Я повелел!

Аморфные призывы к повиновению были встречены толпой куда благосклоннее. Необходимость конкретных действий, которые были никак не связаны с перераспределением соседских благ, вызвала недоуменное разочарование, которое в любой момент могла превратится в возмущение. Лихо воздвигнутый Йозефиком столб власти покачнулся. В таких случаях нужно было либо трусливо ретироваться, что ни к чему хорошему не привело бы в силу злопамятности масс и их звериной природы, либо прибегать к террору. Свежеиспеченный тиран Заячьего Ручья не хотел, чтобы его покусали подданные.

– Комиссар Вальж! Внесите в зал суда украденное у госпожи Сьомирины Похлада имущество.

Толпа замерла на пике своих патриотических убеждений и медленно раскачивалась, готовая в любой момент принять диаметрально противоположную сторону по отношению к фигуре Йозефика. Комиссар Вальж, однако, со счастливой многослойной улыбкой быстрым шагом вышел из зала. Вир Тонхлейн понял, что надо тянуть время до его возвращения.

Какой фантастический бред он нес, вообразить невозможно. Это была квинтэссенция лжи с нотками шокирующей исторической недостоверности. Его речь умудрилась не пересекаться с действительностью ни в одной точке. Она накрывала ее непрозрачной яркой пеленой героических баллад и громадными плитами литературных штампов. Вскоре заваленная этим хламом реальная история взаимоотношений Заячьего Ручья и герцога вир Тонхлейна перестала существовать в умах зрителей. Йозефик создал в сознании людей такой яркий и великий образ своего предка, что сам перед ним померк. Он сам, таким образом, создал огромную проблему в обществе. Зрители в зале разбились на две примерно равные группы янушистов и виртонхлейнистов. Первые признавали только божественную фигуру герцога Януша вир Тонхлейна и спешно организовывали сбор средств на постройку посвященного ему храма. Вторые признавали монархическое право династии вир Тонхлейнов и уже распределяли между собой придворные должности. Естественно, и те и другие были фанатиками. Общество кипело возмущенными разумами и предлагало различные способы отнять все у соседей и отдать достойным, то есть, естественно, оставить себе. И как положено в такой кутерьме, появился тот, кому соседская корова была безразлична, а вот занять место вир Тонхлейна хотелось до одури.

– Он не вир Тонхлейн! Он не потомок светлого Януша! – кинул семена сомнений в оба лагеря солидный мужчина с забинтованным ухом. Он перепрыгнул ограждение и, морщась, враскорячку зашагал по песку арены. – Это обычный проходимец, которому только и надо, что народ наш обобрать. У него же на лице написано, что он подослан из Бамли. Вон он как на корову Жахе смотрел!

Арена была беспристрастна и поровну наделяла стоящих на ней людей сверхъестественной харизмой. Теперь взгляды зрителей переманивал на себя этот одноухий человек. Йозефик высокомерно посмотрел на него:

– Кто ты такой? По какому праву ты обвиняешь вир Тонхлейна?

– Я Витнус Амех, а вот ты кто такой? – с вызовом ответил тот.

– Должно быть, ты глуп, раз не помнишь, кто я такой. Я Йозефик вир Тонхлейн! И я в своем праве!

– И как ты можешь это доказать? – ехидно осведомился Витнус Амех. – Меня-то тут каждая собака знает, а вот…

– Каждая собака? – громко переспросил Йозефик и шепотом добавил: – Сударь, вы отныне политический труп.

С лепестков в Витнуса Амеха полетели плохо закрепленные на своих местах предметы. Виртонхлейнисты и янушисты объединились ради противостояния внешней угрозе.

– Сам ты собака!

– Слыхали? Он нас псами шелудивыми назвал!

– Сам-то ты кто такой-то, а? Пшел вон!

– А корова-то, корова-то откель евонная?!

С трибун прилетела скамейка и сбила Витнуса Амеха с ног. Он спрятался под ней и с ненавистью, от которой вокруг бурлил песок, уставился на вир Тонхлейна. Тот только плавными жестами пытался угомонить толпу. В зал вернулся Вальж. Он нес черный бархатный мешок и выглядел сбитым с толку. Он понятия не имел, зачем забрал такую страшную вещь из темной комнаты и притащил ее сюда. После первого же взгляда на арену суда его лицо сократило количество морщин на лбу. Перед ним стоял его законный Хозяин, и он нес ему тапок… Тьфу! Браслет, да, точно, браслет. А он похож на тапок? Ну и ладно, Хозяину лучше знать. Но он бы выбрал тапок.

– Благодарю вас, комиссар Вальж. Я знал, что вы порядочный человек и на вас можно положиться, – торжественно произнес Йозефик, принимая от сбитого с толку комиссара черный мешок.

– Ну, это честь для меня… Служить вам.

– Очнись, идиот, ты служишь Заячьему Ручью! Ты присягал Заячьему Ручью! – с ненавистью заорал Витнус Амех и набросился на громадного комиссара. Кровь окрасила воротник мундира комиссара.

– Не тебе знать, кому я присягал, крысеныш! – рявкнул Вальж и с легкостью отшвырнул Витнуса.

Государственный защитник округа Заячий Ручей стоял на четвереньках и тряс головой. Из его пасти сыпались проклятия, звериный рык и куски шкуры Вальжа.

– Вы должны уходить, – резко сказал Вальж Йозефику. – Ради всех сахарных косточек, доберитесь до своей машины и уезжайте из Заячьего Ручья. Нет, лучше вообще из Бурнского леса проваливайте.

– Но суд…

– Суд закончен, – сказал, зевая, судья Амех. – Обвинения сняты. Покиньте город.

Сьомирина на радостях поцеловала Йойка и чуть не скончалась от холестеринового шока. Шкура зверя была на славу пропитана отборным жиром. Йозефик наконец расслабился и пошел к столу, увязая в песке. Кошмарный груз ответственности свалился с его плеч, оставив только ноющую боль в шее.

– Какого пса! – раздался крик за спиной Йозефика.

Молодой человек с недоумением на лице обернулся и сразу был сбит с ног Витнусом Амехом. Зубы государственного защитника округа Заячий Ручей клацали в волоске от виртонхлейновской шеи. Горячая вонючая слюна размазывалась по лицу и рукам. Йозефик извернулся и ткнул противника коленом в подбородок. Зубы гадко хрустнули, и на щеку молодого человека упал кусочек языка. Йозефик начал побеждать, и кровь его забурлила. Он боднул зло шипящего противника в лицо и вывернулся из-под него. И снова был сбит с ног, но уже Лингнумом Амехом. Прокурор вступился за своего брата со всей возможной трепетностью. На его роскошных усах висели пышные лохмотья пены, а глаза походили на кусочки парного мяса. Он уже собирался, как цирюльник, размазать пену по подбородку вир Тонхлейна и несколько непрофессионально продырявить тому шею, когда получил ощутимый пинок под ребра и лишился сразу двух пальцев. Сьомирина и Йойк пришли на подмогу Йозефику.

Братья Амехи, кряхтя и морщась, поднимали друг друга с песка. Вальж попытался сгрести их в охапку, но был укушен в сапог. Йозефик, опасливо поглядывая на Амехов, потащил Сьомирину и буксующего в песке раззадорившегося Йойка к ближайшему выходу. Суд он выиграл и оставаться тут выяснять отношения с проигравшей стороной не желал. В его намерениях было наискорейшим образом последовать совету комиссара.

Когда в одной руке ты тащишь посылающую зрителям воздушные поцелуи молодую особу, а в другой – огромную белку-берсеркера, можно не уследить за маленьким бархатным мешочком. Браслет выпал. В моментально расширившемся зрачке Йозефика серебряный обод с девятью бледными камнями сделал два оборота и напоролся на солнечный луч. Послышалось несколько влажных мясных звуков и запахло псиной.

Сьомирина закричала. Так же как и во время своего рассказа. Йозефик обернулся и увидел иллюстрацию из детской книжки. На лепестках, наряженные в человеческие костюмы, сидели разномастные псиные морды и возбужденно виляли хвостами. А на арене стояло два огромных, бесноватого вида оборотней. Один был лишен уха и хвоста, что напомнило Йозефику про ночное рандеву.

– Это тот! Который с ушами! Он убийца! – от визга Сьомирины у Йозефика заложило ухо. От выстрела из строя вышло второе.

Огромный зверь повалился на песок и последний раз фыркнул.

– Теперь мы точно уходим, – сухо сказал Йозефик и вручил присмиревшего Йойка Сьомирине.

Выезжали из города в спешке. Уже начинало темнеть, и на небе заиграли колким светом первые звезды. Луна превращала тонкие облака вокруг в дисциплинированное газолиновое пятно. Над Заячьим Ручьем разносился тоскливый вой множества людей. Хозяин снова уезжал и забирал с собой смысл всего. Тоскливый ноктюрн отражался от стен домов и скрывался в лесной чаще, откуда он когда-то пришел.

Сьомирина молча смотрела в окно. Скорее всего, ничего она не видела. То, к чему она шла долгие годы, свершилось, но как-то скомканно и без необходимых расшаркиваний. Хотелось поспать и помыться. В животе Йозефика скорбно урчало.

– Зачем ты так? – спросила она и отчего-то заплакала.

Глава III

На высоте глиссады по лесному проселку несся автомобиль. Поверхность непроглядных, как какао, луж рвалась с тугими хлопками, и их содержимое превращало окружающий пейзаж в страну шоколадных фантазий. Ленивое небо уперлось своим брюхом в вершины елей. Цветом оно походило на рыхлое, землистое лицо профессионального узника алкоголя. В салоне автомобиля пахло сырой картошкой и беконом. Эта смесь ароматов вызывала одновременно чувство голода и страстное желание чихнуть. Прохладный вечерний воздух и моросящий дождь, капли которого порой висели в воздухе, не изменяя своей вертикальной координаты, намекали, что пусть на дворе уже лето, но жаркий камин и пушистые тапочки все еще не потеряли своей сезонной актуальности. Йозефик хмуро смотрел на изворотливую дорогу и периодически пытался чихнуть. Сьомирина сидела съежившись и регулярно шмыгала носом. Ее картофельный мешок был явно рассчитан не на теплолюбивые сорта содержимого и грел плохо.

– А что тебя ждет у утеса Лас?

– Волны, скалы, ветер – не знаю. Судя по карте, ничего.

– И тогда зачем туда ехать?

– Я должен. Это воля моего семиюродного дядюшки, – сказал Йозефик и чихнул. Пришлось пожалеть, что на внутренней стороне лобового стекла дворники не предусмотрены. Традиционное их расположение кажется крайне неразумным, ведь вероятность того, что кто-то захочет сидеть на капоте и чихать на лобовое стекло, крайне мала.

– Семиюродный дядюшка? Это вообще родственник или ты на нем можешь жениться без всяких последствий кровосмесительных? – удивилась Сьомирина и с завистью шмыгнула раскрасневшимся носом.

Йозефика передернуло, когда он попытался представить Йивентрия вир Тонхлейна в свадебном платье и с округлившимся в ожидании новой жизни животом. Отвратительность картинки, представшей перед его глазами, дополнялась тем, что дядюшка был в состоянии, в котором последний раз его видел Йозефик. То есть уже начавшего шкворчать кремируемого трупа.

– Не думаю, что я могу на нем жениться. Общество не развилось в достаточной степени в направлении уважения моих свобод, чтобы я мог жениться на старике. К тому же на кремированном. Пока что можно за таких только замуж выходить.

– А как он, будучи кремированным, куда-то тебя послал? Такого никто не делает, – спросила девушка и призадумалась. Глаза ее застлала мечтательная искрящаяся пелена. – Давно уже…

– Завещания все еще составляют. И очень изворотливо. Нет бы поздравить победителя мертвецкой лотереи и оставить его в скорби и богатстве. Нет, иди в Университет, сынок, нет, езжай к утесу Лас, племяшка, сыпь меня по ветру. А если что, то пинка некоторые могут и после смерти отвесить. Мой дядюшка одному дармоеду хороший такой след на заднице оставил, а потом топ-топ в камин – и фьють…

Когда Йозефик произносил яркое и богатое смыслом слово «фьють», в носу нещадно защекотало и на глаза навернулись слезы. Он осадил машину и выскочил на дорогу. Упершись руками в колени, он отчаянно прочихался и вернулся на свое место с блаженной улыбкой.

– Фьють! – еще раз сказал Йозефик с достоинством.

– Как это фьють? Как это после смерти? – округлила глаза Сьомирина и зябко поежилась. – Вот прямо так покойник встал и под зад пнул кого-то?

– Не совсем так. Пока дядюшка был обычным покойником, то есть целиковым трупом, он особой агрессии не проявлял. Но вот как только его сожгли… – Йозефик решил подлить красок в огонь. – Представь себе огромный замок темного камня, который стоит над ущельем, по теряющемуся в ночи дну которого гремит ледяная река. Ветры с гор воют меж башен и стен. Они ломятся в окна и жаждут выпить все тепло из живых…

Сьомирина жалобно чихнула и подтянула колени под мешковину. Теперь из мешка торчала только ее голова.

– И тут один из ветров прорывается в кабинет. Он расшвыривает находящихся внутри людей и вырывает крышку из урны с прахом. Темное жуткое облако отжившей и сгоревшей плоти поднимается над огромным столом и начинает охоту за живыми…

– Что за детские ужасы ты рассказываешь? Ветры таким не занимаются. Они вообще ничем не занимаются. Они ведь Ветры, – возмутилась Сьомирина. – Мог бы вспомнить, что я из Бамли и кое-что про это знаю.

– Я просто хотел, чтобы поинтереснее получилось, – пожал плечами Йозефик. – На самом деле я сам урну открыл, надо было проверить… кхм… комплектность праха. И тут ворвался ветер в окно и превратил пепел в сапоги, которые отвесили пинка, сплясали и утопали в камин. А потом, как я и говорил, – фьють!

– Ну, так хоть как-то на правду похоже, – согласно кивнула Сьомирина.

Йозефик посмотрел на девушку с удивлением.

– На правду? Вот лично я в такое безумие никогда бы не поверил, если бы сам не увидел!

Теперь удивленной оказалась Сьомирина.

– Мы только что были в городе, кишащем оборотнями, по заднему сиденью у тебя кувыркается луприанская парковая белка, машина у тебя просолена, как вобла, а ты еще что-то безумием называешь? Еще скажи, что ты в богов не веришь.

– Толку в них верить? Ну, есть они, и что? Эта зараза из той же породы, что и политики. Веришь ты им или нет – не важно, главное то, что они в любом случае на твоей шее сидят, – неожиданно зло ответил Йозефик. – Что ты там еще про белок и машину говорила? Они же вроде как вполне обычные.

– Долго объяснять, – отмахнулась девушка.

– Так и путь неблизкий, – попытался изобразить заискивающую улыбку Йозефик, отчего стал похож на страдающего зубной болью ящера.

– Хм… Раз ты собрался тащить меня в долгий путь, то постарайся для начала меня накормить, согреть и одеть. И можешь так не смотреть, я верну все потраченные тобой деньги при первой же возможности. И опять можешь так не смотреть. Да, я поеду с тобой к утесу Лас, так как все равно ближайшие следы настоящей цивилизации, а не эти игрушечные пряничные городки, находятся в той стороне. И напомню: спас – спасай дальше!

От своей пламенной речи Сьомирина даже на несколько мгновений согрелась, и по ее щекам разлился младенческий румянец. Йозефик посмотрел на нее с опаской и только и смог что кивнуть.

– То-то же. Ах, какая удача! Посмотри дорожный знак. Муцрюг! Судя по названию, это целый город. Ванна, платье, еда! – звонко возвестила Сьомирина. Настроение ее кардинально переменилось на восторженно-радостное. Она поспешила им поделиться с Йозефиком, таким образом проявив себя как человек общительный, щедрый и независтливый.

– Возрадуйся, Йозефик вир Тонхлейн! Я вижу вывеску таверны. Настоящей таверны! Куда ты рулишь? Давай прямо туда. Ах, ты хоть знаешь, чем таверна отличается от этих ваших гостиниц?

Йозефик буркнул что-то неразборчиво. Дорога в Муцрюге в жутких корчах мутировала в улицу, и в данный момент под колесами бился в агонии этот переходный этап.

– А тем, дорогой мой адвокат и спаситель, что в таверне подают действительно горячую еду!

Глаза Сьомирины сияли, как недокуренные окурки в ночи. Стоило машине остановиться у потемневшего от веков сруба таверны, как она выскочила на улицу. Под ее ногами плеснулась холодная лужа, и она тут же впрыгнула обратно на сиденье. Она беспомощно смотрела то на лужу, то на дверь таверны, то на Йозефика. В ее животе печально мяукнул умирающий кот. Вир Тонхлейн вышел из машины и, распахнув свою дверцу как можно шире, сделал приглашающий жест.

– Прошу, сударыня, на этом берегу сухо.

Сьомирина скользнула по сиденью и уже собиралась вылезти из машины, когда перед ее лицом мелькнул распушенный хвост и раздался возмущенный писк. Проспавший всю дорогу Йойк вскарабкался на плечо хозяина, попутно перекосив на нем костюм и затянув галстук так, что Йозефик поперхнулся.

– Эта твоя белка… Нужно было ее съесть, пока она спала, – сердито сказала Сьомирина и ущипнула грызуна за упитанный бок. Вопреки ожиданиям, пальцы Сьомирины остались там же, где и выросли. Йойк лишь довольно хрюкнул и дернул задней лапой.

Трактир назывался «Дом честного Гуйома». Об этом гласила вырезанная из цельного куска древесины вывеска, буквы на которой были выкрашены в жуткий розовый цвет. Йозефику вспомнилась вспоротая бочка, увиденная в пламени пожара, погубившего вокзал Келпиела-зи-Фах. Внутри было жарко и сухо. От доброго тепла хотелось сладко зевать и блаженно улыбаться. Йозефик и Сьомирина заняли стол в одной из задрапированных ниш, где облачение девушки собрало бы меньше благодарных зрителей. Желающих могло бы оказаться довольно много, если бы кто-то еще присутствовал в этом заведении. Девушка даже не успела нетерпеливо поерзать, как подошел кельнер.

– Гуйом я. Признаюсь сразу… Меню рискнете? Э? – Кельнер со шлепком бросил на стол два пласта практически сырой свиной кожи, покрытой татуировками. – Еда простая, не знать лучше – тогда вкусно. Э?

Это «Э?» он произносил гнусавее некуда, в то время как вся остальная его речь отличалась вызывающими доверие тембрами.

– О милый Гуйом, скажи, что все горячее! – радостно воскликнула Сьомирина и даже подпрыгнула на месте. – Мы с дороги очень замерзли и проголодались. По пути в Муцрюг покормить никто не может. Э?

«Э?» у нее получилось исполнить правильно, и прозвучало оно вполне органично, а не так, как обычно выходит у туристов, пытающихся сойти за своих.

– Конечно! Как вас ждал! Э? Бывали уже? Э? – Кельнер улыбнулся от уха до уха и хлопнул Йозефика по плечу. – Э?

– Не доводилось, – кисло улыбнулся Йозефик.

– Он у вас больной? – хриплым шепотом спросил кельнер у Сьомирины. – Что он это? Э?

– Он адвокат, – засмеялась Сьомирина, а потом подмигнула и добавила: – Э? А теперь, милый Гуйом, сделай так, чтобы мы не могли встать из-за стола.

– Все. Понял. Несу. Э? – выкрикнул кельнер, проворно пятясь на кухню.

Йозефик приподнял меню за краешек и ругнулся. Его уколола не до конца опаленная щетина.

– Что-то у меня нехорошие предчувствия по поводу этого заведения, – сказал Йозефик, когда дверь кухни захлопнулась за кельнером. – Мне почему-то кажется, что все встречные-поперечные в конце концов оказываются в подвале, где их превращают в угощение для следующих жертв или в обложки для меню. Тебе так не кажется?

– Где же это тебя жизнь помотала, что ты так о людях думаешь? – спросила с осуждающими интонациями Сьомирина.

– Ты правда хочешь знать? Так вот, последние несколько недель моя жизнь…

Сьомирина захлопала в ладоши и обрадовала мир белоснежной и довольно клыкастой улыбкой. Молодой человек был смущен таким бурным одобрением его желания поделиться с кем-то своими тяготами и заботами или, проще говоря, вволю пожаловаться. Однако причиной радости оказался быстро обернувшийся на кухне Гуйом, который нес к их столу большой поднос, уставленный тарелками, блюдами и горшочками в несколько слоев. Причудливые посудные пагоды опасно раскачивались. Йойк следил за машущей ему с вершины одной из них хорошо прожаренной куропаткой как загипнотизированный.

– Э? – только и сказал кельнер, раскидав по столу блюда, будто крупье карты. – Приятного. Э?

– Ты наш спаситель, милый Гуйом! – поблагодарила Сьомирина и набросилась на еду.

Жизнь Йозефика вир Тонхлейна до данного момента была хоть и не голодной, но и не обильной. Заключение в интернате приучило его есть без лишних раздумий и как можно больше в каждой отдельной ситуации. Кроме того, он усвоил урок, что продукцию Луприанской кондитерской фабрикаты следует по возможности держать подальше от пищеварительной системы. За время обучения в Университете Лупри и проживания над «Шорохом и порохом» он научился есть максимально много еды на минимально малые деньги. Сейчас он был голоден. Он насытился в считаные минуты. Во рту осталось приятное послевкусие от гуляша, сочной куропатки, сыра и почти полного кувшина пива. Вкусы ползали по его рту, то причудливо перемешиваясь, то вновь обретая свою независимую простоту.

Способность же Сьомирины поглощать пищу, откровенно говоря, шокировала молодого человека. Чего уж там, даже Йойк был в шоке. Ведь эта изящная девушка умудрялась не только расправляться с содержимым своей тарелки, которое постоянно пополнялось, но и оттаскивать от еды прожорливую белку. Несколько раз она в самый последний момент выхватывала у Йойка из-под носа то, что приговаривалось грызуном к пожиранию. В итоге зверь клацал зубами в пустоту и эту же пустоту сидел и пережевывал с видом недоуменным и печальным. В конце концов, когда желудок Йойка уже был набит пустотой до предела, он сполз на скамейку и вперил в Сьомирину две укоризненные бусинки.

– Фто? Ну фто?

– Я поражен твоим аппетитом. Он как-то не вяжется с твоей комплекцией.

– А с моей комплекцией вяжется детство в сиротском приюте, жизнь на улице, бродяжничество и две недели в гнусной камере на одной воде и плесневелом хлебе? – сердито спросила Сьомирина и пододвинула к себе поближе тарелку с мясными рулетиками с грибами.

Йозефик предпочел заткнуться и не лезть в чужую миску. Он налил себе еще стакан пива и пил его неторопливо под аккомпанемент позвякивающей посуды и отчетливо слышных звуков, похожих на цоканье языком, с которыми Йойк хлопал печальными глазами. Голод Сьомирины внезапно пропал вместе с остатками еды на столе. Она воспользовалась салфеткой с изяществом придворной дамы и изысканно икнула. На ее лице появилось мечтательное выражение.

– Вот это, я понимаю, жизнь, – сказала она и вопросительно посмотрела на Йозефика.

– Ага. Хочешь добавки?

– Нет, благодарю, давай сразу перейдем к десерту, – не уловив издевки, ответила девушка и помахала рукой скучающему за стойкой на пару с кроссвордом Гуйому. – Мы готовы к десерту. Э?

Кельнер кивнул и скрылся на кухне. Потом внезапно прибежал обратно и вписал в кроссворд какое-то словечко.

– Мне нужно отойти, – шепнул молодой человек и с трудом выбрался из-за стола. – Йойк, сиди тут, охраняй даму.

Йозефик прошел через зал к неизбежному заведению. На обратном пути он не устоял и все-таки посетил подвал, в который вела узкая лестница. Вопреки его ожиданиям и выработавшейся за время путешествия привычке, никаких человеческих туш или бутылок с маринованными глазами там не было. Там вообще ничего интересного не было. Полки, уставленные консервированными персиками, жутко смердящая бочка с квашеной капустой и непременный элемент каждого приличного чердака или, как в данном случае, подвала – ржавый чугунный утюг.

Все выглядело таким скучным, что Йозефик сразу заподозрил неладное. Особые подозрения у него вызывала бочка.

– Так я и поверил, что тут только капуста, – бурчал себе под нос Йозефик и ковырялся в бледных овощных лохмотьях дулом револьвера. – Ага. Так я и знал. Вот оно. Это же… огурец.

«Боги, я превращаюсь в параноика», – думал Йозефик, возвращаясь к столу.

За время его отсутствия в качестве десерта был подан ягодный пирог размером с крышку канализационного люка. Сьомирина возбужденно примерялась к нему ножом. На краю стола стоял большой медный чайник с керосиновой горелкой под ним. Его бока были украшены барельефом, изображавшим осаду какого-то города, в ходе которой защитники активно применяли кипяток.

– Отличный пирог. Я о таком даже не мечтала, – сказала Сьомирина, перекладывая на свою керамическую тарелку внушительных размеров кусок. – Тебе положить?

Ответа она не дождалась, чем обрекла Йозефика на переедание. Чашки наполнил темный ароматный чай. Одним своим видом он превращал любые воспоминания о холоде и промозглом дожде в уютные байки, которые так приятно врать у камина.

– В Хлейнглогте много каминов, наверное, – мечтательно сказал Йозефик. – Один есть в гостевой комнате, один в кабинете, огромный очаг на кухне. Обязательно их все посмотрю. Я никогда не мог подумать, что у человека может быть столько каминов, и вот на тебе… А во дворе можно запалить огромный костер – я пробовал!

Сьомирина забралась на скамью с ногами и обеими руками держала чашку с обжигающе горячим чаем. Она уже отогрелась и перестала шмыгать носом. По ее чуть сонному виду было понятно, что она не прочь послушать сказок. Наводящими вопросами она выудила из Йозефика его краткую биографию и хронику его последних приключений. Он рассказал ей про геноцид фаршированных тараканами трупов в Луприанском психиатрическом хосписе строгого режима № 29. Рассказал, как их знакомство с Йойком чуть не перешло исключительно в пищеварительную плоскость. Долго размахивал руками, изображая события, предшествовавшие роскошному крушению «Темной ночи» и пожару на вокзале Келпиела-зи-Фах. Выложил некоторые подробности о похоронах Йивентрия вир Тонхлейна, особенно уделив внимание описанию криптели, которая на него самого произвела неизгладимое впечатление. Про путешествие по Бурнскому лесу он особенно не распространялся и вообще назвал сравнительно занудным. И наконец, подвел свой рассказ к фразе: «Ну, а дальше ты знаешь».

Пока Йозефик развлекал ее рассказом, девушка умудрилась слопать весь пирог, не считая куска на виртонхлейновской тарелке. Теперь они с Йойком по очереди бросали на него завистливые голодные взгляды.

– Так ты что, правда вир Тонхлейн и у тебя есть замок, предки каких-то дел наделали и вообще? – удивилась Сьомирина. – Я-то думала, это ты для красного словца на арене заливал. Еще удивилась, как быстро ты научился песками пользоваться. На арене правду в чистом виде говорить как-то не принято. Смотреть неинтересно будет.

– Так ты там врала? – поперхнулся чаем Йозефик. – Никаких родителей нет убитых и ты просто контрабандистка?

Лицо Сьомирины стало каменным.

– Я тоже говорила правду. К сожалению, это все правда. И мне лично от такой правды жить довольно тяжело.

– Извини. – Йозефик почувствовал себя крайне неловко.

– Да ладно тебе. Скуксился сразу, – неожиданно заулыбалась Сьомирина. – Давай сюда свой пирог, и я посчитаю, что инцидент исчерпан.

Сконфуженный молодой человек отодвинул от себя тарелку с нетронутым пирогом.

– Моих родителей и правда оборотень загрыз, только я этого не видела. Я этого даже не знала долгое время – приюты часто скрывают прошлое своих воспитанников. Несколько месяцев назад я эту информацию чуть не клещами из бывших соседей вытащила. Все спрашивали: «Что, тебе лучше станет, если узнаешь?» – Сьомирина прожевала кусок пирога и отхлебнула чаю. – А ведь и правда полегчало. Нашла в архивах Бамлийского городского сыска материалы по этому делу. Хорошо хоть, тогда у багосов[14] еще не было штатного фотографа. Тогда, наверное, на весь город один «Шварк» приходился. Описаний, которые дали свидетели, хватило с лихвой, чтобы понять, как выглядел тот конкретный оборотень. А потом дело техники: я скопила денег на дорогу, а у Заячьего Ручья меня поймали и кинули в камеру. А потом пришел мой спаситель и кормилец. – Она подхалимски улыбнулась.

– Почему-то в Заячьем Ручье мне твой рассказ показался намного трагичнее, – сказал Йозефик и жестом дал знать Гуйому, что неплохо бы повторить пирог.

Кельнер принес еще один огромный пирог и с глубоким уважением посмотрел на Сьомирину. Добавки в его заведении просили крайне редко. Сьомирина, довольная тем, что ее подхалимаж принес плоды, деловито принялась резать и раскладывать лакомство по тарелкам и заново наполнила кружки чаем. Только тогда она соизволила ответить Йозефику:

– Это все магия сцены.

– И все?

– Если вкратце, – улыбнулась Сьомирина. – Технические подробности тебе будут неинтересны, а я их, если честно, и не знаю. Почти никто в мире уже не знает. Разве что в Рьёмьне, но он закрыт.

– Магия с техническими подробностями – ну и сочетание, – фыркнул молодой человек. – Как чудище из-под кровати с карьерными планами.

– А что тебе не нравится?

– Магия должна быть какой-то волшебной, что ли, чтобы фьють – и готово. – Йозефик взмахнул рукой.

Сьомирина задумчиво посмотрела на молодого человека и даже на некоторое время перестала жевать и потеряла бдительность. Этим тут же воспользовался Йойк и, воровато озираясь, утащил под стол горсть крошек. Как жалок он был в своих глазах в этот момент!

– Как бы тебе объяснить, чтобы не обидеть, – начала она. – Вот представь, как бы восприняли люди твой автомобиль или револьвер веков пять-шесть назад?

– Сожгли бы меня?

– А за что?

– От зависти.

– Ну, еще подумай.

– За колдовство?

– Именно. А ведь колдовства-то и нет в машинах вовсе… Хотя нет, твой драндулет – неудачный пример, в нем ведь соли как в море. Но в обычных машинах колдовства нет.

– Какой еще соли?

– Это потом, – отмахнулась Сьомирина. – Так вот, нет в обычных машинах колдовства, а лишь технология, которая кажется чудом неискушенным. То же и с песками театров – сложнейший механизм, состоящий из мириад нитей, пронизывающих наш мир и не только… Там еще и пара демонических созданий прилагается, скованных золотыми цепями в безликом ужасе внешнего космоса… И немного тех же солей и… Ну ты понял.

Сьомирина заметила, что Йойк нагло воспользовался ее отлучкой в мир грез, и принялась наверстывать упущенное. Она лопала пирог, пила чай и с издевкой смотрела на строящего печальные глазки грызуна. Йозефик понял, что больше из нее ни слова не вытянуть.

– Ну их. Не знаю, как ты, но я объелся и хочу спать. Так что давай сосредоточимся на скучных бытовых делах. Тебе нужна одежда, а то на меня косо смотрят. И помыться тебе стоит.

Сьомирина, не переставая жевать, показала Йозефику кулак и сдвинула брови. Потом заулыбалась и ткнула пальцем в сторону двери с улыбкой, полной детской радости и остатков пирога. Наконец она прикончила пирог и допила чай. Затем вскочила из-за стола, оправила на себе мешок из-под картошки и затараторила про отличный магазин готового платья буквально в квартале отсюда.

– Гуйом его очень советовал. Именно там ему шьют меню! – добавила она, в общем-то, не возражающему Йозефику последний аргумент.

– Хочешь сменить картошку на ветчину?

– Ах, как смешно. Идем, пока не стемнело.

На пороге таверны Йозефик остановился. Выходить на мокрую холодную улицу совершенно не хотелось.

– Может, ты без меня справишься?

Сьомирина с кислой миной переминалась на склизких ступенях крыльца и критически рассматривала полноводные лужи, которые преграждали путь к магазину одежды.

– Нет в тебе компанейского духа, вир Тонхлейн, – шмыгнула она носом. – Пес с тобой, и сама справлюсь. Скажу, чтобы счет прислали к Гуйому.

Она решительно зашлепала по лужам.

– Если к моему возвращению ты не договоришься о комнате с теплой постелью и камином… И если к моему возвращению не будет набрана горячая ванна, я…

– Ты простудишься, – сказал Йозефик с наглой улыбкой и демонстративно закрыл дверь таверны.

Он замер, держа ручку двери и думая о чем-то приятном. Когда у него прямо за спиной раздался голос Гуйома, он тряхнул головой и обернулся с потерянным видом.

– Ночевать собрались? Э?

– Э… Да.

– Это правильно. Дождь всю ночь лить будет. Всякое на дороге случиться может в такую погодку. Э? Так я готовлю комнату? С большой кроватью? Э? Э?

– Что это за инсинуации? Нужно две большие кровати! – слишком быстро огрызнулся Йозефик, и его уши предательски заалели.

Глаза кельнера лукаво заблестели. Он молча ушел, тихо мурлыкая себе под нос какую-то похабную песенку. Поднявшись по лестнице, он обернулся и с хитрой улыбкой еще раз издал свое характерное «Э?». Йозефик вернулся к столу. Он лениво потягивал чай и жевал пирог. Иногда ему казалось, что со второго этажа он слышит чье-то сдавленное хихиканье.

В одиночестве сидеть было очень скучно. Все познается в сравнении, поэтому Йойк теперь на полноценного собеседника не тянул. Молодой человек рассеянно погладил грызуна. Тот все еще издавал глазами звук включенных поворотников.

– Готова комната! – с другого конца зала крикнул Гуйом. – Ванна на газолиновом ходу. Не забудь заглушить, прежде чем лезть. Э? А то уваришься. Э?

Некоторое время кельнер наслаждался своей удачной шуткой и, похоже, повторял ее про себя, чтобы обязательно при случае вновь ею воспользоваться. Но в следующий раз он будет умнее и обеспечит себя более благодарной публикой, чем какой-то кислый адвокат и плаксивый грызун.

Йозефик, чуть волоча ноги, поднялся в комнату. Он чувствовал себя как-то странно. Усталость наваливалась на него не со стороны бренного тела, а шла изнутри. Из самого-самого что ни на есть «нутра», которое обычно мы зовем «я».

– Йойк, это дождь или я состарился? – спросил Йозефик у повисшего на дверной ручке зверя.

Дверь распахнулась, и Йозефик вошел в комнату. Из большого окна на него смотрело монотонное серое небо. На стекле дрожали капельки тумана. В комнате у противоположных стен стояли две просторные кровати, застеленные чистым неотбеленным бельем с тусклой красной вышивкой по краям. В углу стояла небольшая керамическая печка со стеклянной дверцей топки. Рядом в круглой корзине лежали одинаковые, одно к одному, поленья. Возле окна стоял круглый стол на толстой ножке и три небольших кресла.

Молодой человек прошел к окну и задернул шторы. Затем он зажег газолиновую люстру и в ее теплом желтом свете почувствовал себя куда лучше. В комнате было довольно зябко, поэтому он решил растопить печку. Занятие оказалось на удивление интересное и веселое. Вид живого огня, лениво облизывающего поленья, разгонял грустные мысли. Йозефик пододвинул стул поближе. Он скинул ботинки, снял шляпу и развязал галстук. Через некоторое время к нему на колени вскарабкался Йойк и свернулся тяжелым кряхтящим комом. Они сами не заметили, как уснули.

Сон попался из разряда умеренных кошмаров. Участвовать в нем, может быть, неприятно и даже гадко, но с воплями посреди ночи от них не вскакивают. Йозефику снилось темное душное помещение, чьи стены лоснились чернотой вне нереально четкого круга света от камина. Камин постоянно менял свои размеры, чем крайне нервировал молодого человека. Из темноты приходили темные матовые силуэты с лежащими на лицах могильниками пыли. Они говорили с ним. Задавали непонятные тяжеловесные вопросы, суть которых ускользала мгновенно, и требовательно ждали ответа, а не получив его, резко разворачивались и уходили. Отчего-то Йозефику казалось очень важным отвечать на вопросы пыльных плоских гостей правильно, но ведь он их даже не понимал. Если уж на то пошло, то он сомневался, что знает язык, на котором они говорят. Он сел в кресло перед камином и закрыл лицо руками, пытаясь собраться с мыслями. Ему на плечо легла чья-то рука. Он обернулся и увидел лицо Йивентрия вир Тонхлейна. Таким он его помнил… Да, он его помнил! В детстве. Вот это да, раньше Йозефик вообще не воспринимал своего семиюродного дядюшку как часть жизни, с которой не хотелось бы расставаться. Кошмар, уловив настроение молодого человека, ловко подстроился под ситуацию. Лицо Йивентрия начало стремительно стареть, окоченело и, наконец, загорелось. Глаза дядюшки стали похожи на два вареных яйца, и тут он стиснул его плечо еще сильнее.

Йозефик вздрогнул и проснулся. Сердце тряслось, как мышонок, а колени горели от жара печки.

– Ты тут не угорел? – раздался голос Сьомирины и скрип открываемого окна.

В комнату сразу хлынул мокрый и холодный, как лягушка, воздух. Шум дождя стал невероятно громким. Йозефик подошел к окну и высунулся наружу по пояс под поток льющейся с темных небес влаги. С каждой каплей ему становилось лучше. Лицо больше не раздирала боль от жестокого огня, и, кажется, лопнувшая кожа обратно наползала на начинающую подпекаться плоть. Стоп! Какие еще ожоги? Какая еще кожа? Йозефик осторожно отошел от окна, опасливо вглядываясь в темноту.

– Уф! Приснится же такое! Чертовы похороны, – зло сказал вир Тонхлейн.

– А ты почаще спи в такой жаре, да еще с включенным газолином под ванной. И не такое привидится. Если жив останешься, конечно же, – ехидно заметила Сьомирина.

Йозефик наконец обернулся к ней. Она в огромном толстом халате с крайне озабоченным видом шуршала бумажными пакетами и какими-то предметами одежды. Мешок из-под картошки, аккуратно сложенный, лежал на стуле. Почувствовав взгляд Йозефика, она смутилась.

– Кажется, я потратила больше, чем рассчитывала. Я все верну, как только…

– Не будешь мерзнуть теперь?

– Не буду.

– Замечательно! – с какой-то напускной веселостью сказал Йозефик и зашагал к двери, усердно не смотря в глаза Сьомирине. – Давай это отметим. Пойду попрошу у Гуйома вина.

– Он уже спит. Ночь на дворе, – сказала Сьомирина и сделала несколько неуверенных шагов к молодому человеку. – Что с тобой?

– Мне приснился очень дрянной сон. Знаешь, такие вот сны, когда…

– Ага. Проснулся, а все одно плохо.

– Угу.

– Знаешь, что в них хорошего?

– Ничего?

Сьомирина мягко улыбнулась и сказала:

– Они крайне редко снятся. Так что давай, марш в постель, и чтобы я никаких воплей ужаса до утра не слышала.

На душе у Йозефика расступились тучи и засияло солнышко. Точнее, луна, ночь ведь на дворе. Густая россыпь звезд в разрывах облаков вызывала сладкую зевоту и настойчиво рекомендовала дрыхнуть покрепче.

Вир Тонхлейн подошел к постели и скользнул под одеяло. После этого на пол, брякнув ременной пряжкой, шмякнулись брюки и скользнула рубашка.

– Как маленький, честное слово, – всплеснула руками Сьомирина, после чего подняла брюки и рубашку и повесила их на вешалку. – Чума.

– И тебе спокойной ночи, – промурчал Йозефик и свернулся клубочком. Ему пришлось крепко вцепиться в одеяло, так как по его противоположному концу на кровать карабкался Йойк. Оказавшись наверху, белка, важно выставляя лапы, перелезла через Йозефика и спрыгнула на пол. Половица глухо треснула.

Сьомирина погасила газолиновую люстру, немного постояла у раскрытого окна, улавливая запахи сырого леса и горящих очагов, и закрыла окно. Она подошла к мирно сопящему Йозефику и быстро чмокнула в щеку. Он себя по этой щеке шлепнул и что-то промычал.

– Спасибо, что меня спас, Йозефик вир Тонхлейн, – прошептала она.

– Ммм… Сажай корову в кашпо… Крась прозрачным…

– Знать даже не хочу, что тебе там снится.

Утром тучи начали потихоньку расходиться по своим небесным гаражам. Все еще мутное пятно солнца цедило надежду на хорошую погоду всем желающим. Защебетали дурными голосами местные птицы, судя по всему, сильно пьющие и вообще опустившиеся. С истошным воплем с крыши сверзился толстый кот и кулем рухнул на подоконник. Придя в себя и увидев Йойка, он злобно зашипел и отважно выпрыгнул обратно в окно.

– Доброе утро. – Сьомирина с удовольствием потянулась и соскочила с кровати.

Никакого отклика не последовало.

– Эй, ты, хвостатый, – с издевкой сказала она. – Если будешь так дрыхнуть, завтрак пропустишь.

Через пару мгновений Йойк уже сидел на подоконнике по стойке (по сидке – раз сидел) смирно и таращил сонные неморгающие глаза на одевающуюся Сьомирину. Существенные видовые различия не позволяли ему хоть чуточку заинтересоваться происходящим, и он обратил свой взор в окно.

Кот с ужасом смотрел на появившийся над краем карниза беличий нос. Нос медленно прошелся по азимуту, а торчащие в разные стороны жесткие усы шевелились, как пальцы коварного фокусника. Еще чуть-чуть, и он, кот, попадет в поле зрения этой отвратительной чуждой твари. В некогда храбром хищнике инстинкт самосохранения боролся с отвращением к этой серо-бурой мрази с холодным, полным смерти взглядом. В конце концов кот убрал когти из древесины карниза и со сдавленным криком полетел вниз на пустые металлические бочки из-под яблочного повидла.

Раздался страшный грохот, и по двору мелькнула пушистая молния. За ней вторая. Жуткие вопли разнеслись по двору. Охотник и жертва вели переговоры прямо на ходу. Снося по пути плетни, поленницы и курятники. Бардак разрастался и наконец накрыл весь город. Небольшой унылый Муцрюг впервые почувствовал себя настоящим мегаполисом. Хотя бы только и по уровню шума и преступности, но все же приятно.

Когда на улице перед трактиром остановился со страшным скрипом тормозов грузовик молочника, Йозефик сел на кровати и, рассеянно глядя в окно, пробормотал:

– Не пускай его сюда, он таракан…

– Боги, я даже представить не могу, что у тебя в голове творится и что за дьявольщина тебе снится, – удрученно сказала Сьомирина. – Но все равно доброе утро.

– Доброе утро, доброе утро. Кажется, мне кто-то говорил, что плохие сны редко снятся.

– Какие-то претензии? Предъяви тогда расписку, – фыркнула Сьомирина.

– Да я же шучу, – махнул рукой Йозефик и, завернувшись в одеяло, потопал к вешалке.

– Кстати, вчера я так не успела спросить: как тебе?

– Что? – не оборачиваясь и копошась под одеялом, без всякого энтузиазма спросил Йозефик.

– Мои обновки, конечно!

– Подожди секундочку. Я не могу быть объективным, пока сам не одет. Любая одежда на другом человеке кажется мне неприкрытым оскорблением. – Сейчас он был похож на высвобождающуюся из куколки бабочку. По поверхности одеяла проходили омерзительные спазмы. – Самый трудный момент… Опля!

Йозефик театрально отбросил одеяло и предстал перед Сьомириной в надетой наизнанку рубашке. Она подняла брови и покачала головой.

– Да что ты в этом вообще понимаешь. Это очень трудно, – обиделся Йозефик.

– Так как тебе?

Йозефик наконец обратил внимание на Сьомирину и сглотнул. На ней были плотные бежевые брюки, заправленные в высокие коричневой кожи сапоги на низком каблуке. Белая шелковая блузка широко распахивала высокий ворот, чтобы дать насладиться свободой шелковому же красному платку. Поверх блузки была надета длинная, до середины бедра, бледная как покойник кожаная куртка с поясом. На золотых волосах свободно лежала широкополая шляпа сочного гранатового цвета с отливающим зеленым лентой, за которую было заткнуто несколько узких длинных перьев. Йозефик заметил, что перья эти торчат в том же самом направлении, в котором еще вчера торчала тюремная солома.

– Шляпа, конечно, вырви глаз, – сказала Сьомирина. – Но это только чтобы ты слишком эпатажно не выглядел. Гангстер выгуливает на каникулах свой лучший единственный костюм. Нечего в глаза бросаться.

– Ты собралась на львов охотиться? – еще раз сглотнув, спросил Йозефик.

– Это практичная одежда. Если бы ее надел мужчина, ты бы и слова не сказал!

– Да я и так слова сказать не могу…

– Ты такой же, как…

Йозефик не дал ей договорить.

– Чудесно выглядишь, тебе идет. Но льва все-таки не хватает.

– Одолжу у тебя белку, – с ехидной улыбочкой ответила она. – Давай переодевайся по-человечески и спускайся. Я закажу Гуйому прощальный завтрак. – И она, постукивая каблуками, покинула комнату.

Из коридора донесся ее заискивающе-ласковый голос:

– Йойк, где же ты, мальчик? Где же Йойк?.. Где ты, собака, чтоб у тебя хвост облез?

После свалившейся на его костюм, несомненно, безосновательной критики Йозефик, прежде чем спуститься в зал, внимательно осмотрел себя в зеркале.

– И правда… Слишком кричаще для этих мест. Ну а чего же ты хотел, дорогой мой друг Йозефик? – спросил он у своего отражения. – Это ведь похоронный костюм как-никак.

– Но он мне нравится, – слегка изменив голос, отвечал он себе.

– А ей нет.

– Так ты теперь будешь подстраиваться под мнения каждой встречной?

– Кхм… Это. Там завтрак готов, и госпожа Сьомирина вас ожидает и даже просит поторопиться, – вмешался в монолог-диалог Йозефика невесть откуда взявшийся Гуйом. – Хороша, э? Не грех из-за нее и на разные голоса запеть. Э?

Сказать, что Йозефик почувствовал себя неловко, будет мало. Он готов был провалиться от стыда под землю, по пути прошибив перекрытия этажей и даже прохладный бетонный пол подвала. Уши его заалели, как маки.

– Господин Гуйом, я…

– Сам молодой был. Э. – «Э» в этот раз было таким ностальгическим! Гуйом шмыгнул носом и утер глаза своей волосатой, как обувная щетка, рукой.

– Вы бы побрились. Стоит того. Э?

– Э, – уверенно заявил Йозефик и направился в ванную.

– Я скажу, что вы скоро будете.

Так аккуратно Йозефик не брился ни разу в жизни. Он водил бритвой по щекам и подбородку так, будто она отравлена. А все ради того, чтобы не пришлось заклеивать порезы обрывками газет. Пока он держал себя за кончик носа и хирургическими движениями соскребал щетину, у него вдруг возникло то самое ощущение, которое уже приходило к нему, когда он шел по горящей крыше «Темной ночи». Неутолимая жажда настоящей жизни.

Йозефик вир Тонхлейн снова почувствовал Ветер и распушил свои паруса.

Внизу за тем же столом, что и вчера, сидела Сьомирина и уже приканчивала яичницу. На столе стояла также большая банка из-под персиков. В ней, как газ, занимая весь предоставленный объем, клубился Йойк. В крышке были проделаны отверстия, в которые грызун пытался протиснуть то свой нос, то пальцы. На этикетке поверх изображения румяных персиков изящным, невесомым почерком было написано: «Я провинился». Грызун и правда был крайне смущен.

Увидев своего хозяина, белка встрепенулась и сделала несколько оборотов вокруг своей оси. Скользкое стекло и крутые бока банки существенно затрудняли ее попытки принять вертикальное положение. С некоторыми оговорками Йойк выпрямился, и теперь из дырок в крышке торчали кисточки его ушей.

– Он развалил два двора и съел все яйца в курятнике Гуйома. Какие не съел – понадкусывал. Кошку хозяйскую довел до инфаркта, а она, между прочим, однажды поймала хорька! – ответила на немой вопрос Йозефика Сьомирина и строго добавила: – Ты его совсем избаловал. Теперь только радикальные методы воспитания помогут. В этой ситуации виноват ты.

От такого заявления Йозефик несколько обалдел. Выходит, он виноват в свирепости и неуравновешенности животного, которое в процессе поразительно быстро протекшей эволюции превратилось в сухопутную акулу – идеального убийцу с кисточками на ушах.

Йозефик пододвинул к себе тарелку с яичницей и, потупив взор, принялся есть.

Сьомирина молча смотрела на него и несколько раз коротко вздыхала, будто собиралась с духом, чтобы сказать что-то для себя сложное. От этих вздохов по спине у Йозефика поползли мурашки. Изо всех сил он смотрел в свою тарелку и никуда больше.

«Вот сейчас она скажет, что наши дороги расходятся, и уйдет. Зря, что ли, назвала завтрак прощальным, – думал он, проваливаясь в колодец холодного склизкого отчаяния. – Скажет и уйдет. И прощай, Ветер».

– Йойк чувствует себя виноватым, – начала Сьомирина. – И ты чувствуешь себя виноватым – это правильно. Хотя нет, это хорошо, но неправильно. Я хочу сказать… Уф. Хорошо, что вы можете чувствовать себя виноватыми. Но вы не виноваты. А я виновата, и поэтому я…

– Ты уходишь? – спросил Йозефик и посмотрел ей в глаза. Вилка выпала у него из руки и гадко лязгнула о тарелку.

– Ты хочешь, чтобы я ушла? Ну уж нет! – засмеялась она. – Я решила все-таки посмотреть, как у утеса Лас пляшет прах твоего дядюшки и развешивает налево и направо пинки.

Сердце Йозефика снова начало биться.

– Я хотела извиниться.

Молодой человек вопросительно поднял бровь и энергично захрумкал беконом.

– Извиниться за то, что была вашей… нашей компании обузой. С этих пор считай меня своим официальным штурманом. Я отлично разбираюсь в картах, пока линии идут по суше. И на абсолютно безвозмездной основе, что не может тебя не радовать…

Йозефик энергично кивнул и принялся за следующую шкварку бекона. Стараниями Йойка он уже почти забыл этот волшебный холестериновый вкус и нежное ощущение подкрадывающегося сердечного приступа.

– Естественно, тебе придется меня кормить и обеспечивать ночлегом. Но учти, вир Тонхлейн, я не собираюсь спать в амбарах, конюшнях и сараях в одиночестве. Только если вы, сударь, тоже вынуждены там ночевать. Вот. Как-то так. Берете меня на службу, герцог вир Тонхлейн?

Теперь пришла очередь Сьомирининого сердца замирать в подвешенном состоянии.

Йозефик откинулся на стуле и уперся обеими в край стола. Он строго сдвинул брови и стальным голосом произнес:

– Я не герцог. Никто меня герцогом не назначал. Слуги мне не нужны…

Долю секунды он наслаждался испуганным выражением лица Сьомирины. Это было до ужаса приятно, ведь ей было не все равно.

«Ей не все равно! – даже подумал Йозефик, и его запасные внутренние голоса хором грянули: – Не все равно ей!!!»

– Я ищу компаньона в одном странном и мистическом мероприятии. Надо развеять прах одного моего родственника с темным и таинственным прошлым. Вы согласны стать моим компаньоном, госпожа Похлада?

– Я подумаю, – лукаво улыбнулась она.

– Вот клоуны! Хотя я тоже был молодым. Э! – громыхнул из-за стойки Гуйом.

Первой не выдержала Сьомирина. Она звонко засмеялась. Потом за стойкой захохотал Гуйом. Йозефик только широко улыбался, продолжая уничтожение бекона.

– Гуйом, будь любезен, принеси нам по бокалу своего лучшего вина. Э!

Пока Гуйом сворачивал шею бутылке, Йозефик выпустил Йойка на волю. Тот сразу полез обниматься. На Сьомирину он поглядывал с уважением, но без особой любви.

Гуйом принес три пузатых бокала с бордовым вином.

– Я на правах хозяина хочу вам вот что сказать… – торжественно начал кельнер, подняв бокал. – Ну вы поняли. Э!

Сьомирина поднялась и, сверкая счастливой улыбкой, почти крикнула:

– Вперед, к тайнам мира!

Йозефик встал и немного растерялся. Полные остроумия и непотребств тосты из «Шороха и пороха» в этой ситуации не подходили. Но тут в душе что-то булькнуло, и всплыл правильный, подходящий тост.

– За Ветер, – сказал он многозначительно и поднял бокал.

Бокалы звонко ударились друг об друга и стремительно опустели. Гуйом с размаху бахнул свой об пол и радостно зарычал свое многоликое «Э!». Йозефик и Сьомирина чуть замешкались, но тоже успешно разбили свою посуду.

– Эх, молодо-зелено. Чемоданы ваши я погрузил и авто заправил лучшим. Давайте проваливайте, хватит с меня этих ваших романтик, – замахал руками кельнер. – А то того и гляди сожгу эту хибару и подамся в моряки.

– А счет? – через плечо спросил Йозефик, когда Гуйом его выталкивал на улицу.

– Угощаю. Э! И тряпки ваши тоже, госпожа Похлада. Скажу госпоже Нулии, что вы очень хорошие люди, и она все мне простит.

Кельнер чуть не силой затолкал их в машину. Водрузил Сьомирине на колени корзину с бутербродами и бутылкой вина, а Йозефику вручил присмиревшего Йойка. Рукавом протер лобовое стекло и даже подтолкнул плечом машину, когда они отъезжали.

Машина медленно покатилась по главной улице Муцрюга. После слишком раннего пробуждения от кошачье-беличьего инцидента город заснул снова и сейчас сладко досыпал. Сьомирина высунулась в окошко и махала рукой Гуйому, пока он и его трактир не скрылись за поворотом дороги. До них долетело его приглушенное шуршанием шин по мостовой напутствие:

– Добрый путь!

Кельнер сел на лавочку перед входом и закурил. Некоторое время он смотрел в сторону, куда отчалила машина его постояльцев. И наконец радостно сказал самому себе:

– А ведь четыре года в завязке. Э!

Муцрюг растаял позади среди постепенно возвращающегося Бурнского леса. У людей ушло несколько поколений и неисчислимое количество труда, чтобы проесть плешь в шевелюре этого древнего природного явления, но оно явно с этим было не согласно. Все города Бурнского леса казались какими-то крошками в бороде великана, которые остаются на месте до тех пор, пока тот не проснется. В Муцрюге это ощущение было наиболее заметно. Поэтому Йозефик очень удивился, когда на заправке за городом увидел огромный ржавый лесовоз, который обслуживал мальчишка в сильно поношенном комбинезоне и захватанной кепке. Из выхлопной трубы лесовоза вырывались клубы черного дыма и алые искры.

– Знаешь что-нибудь про Лесозаготовительную компанию Бурнского леса? – на всякий случай спросил он у Сьомирины.

Она прервала обследование всех кнопочек и тумблеров в машине, в ходе которого уже излазала весь салон и даже как-то проникла в багажник и под капот. Свернув шляпу Йозефику на глаза, она пролезла обратно на переднее сиденье.

– Не много. В Бамли были ее офис и склад. Очень старые, и, даже когда я была маленькой, они казались давно заброшенными. Но новых владельцев у зданий так и не появилось. Так что либо компания все еще существует, еле оставаясь на плаву и ожидая, когда можно будет себя продать подороже, либо с ней связана какая-то темная тайна. Та-а-а-айна, – совершая пассы, как фокусник на детском утреннике, загадочным голосом сказала она и рассмеялась.

– Я пока по Бурнскому лесу ехал, ни одного их грузовика на ходу не видел, а сейчас вот на заправке стоял и весь из себя, на ходу, – сказал Йозефик, с опаской поглядывая в зеркало заднего вида.

– О ужас! Грузовик на ходу. Мы в опасности, – сказала Сьомирина и снова рассмеялась.

Некоторое время они проехали молча, только девушка все фыркала себе под нос что-то и тихонько смеялась, поглядывая на Йозефика. Вскоре он не выдержал:

– Что ты смеешься?

– Ты такой смешной. О большой страшный грузовик, не ешь меня! – картинно взмолилась она и снова рассмеялась.

– Ты пьяна?

– Не пори чушь, вир Тонхлейн, и не оскорбляй своего компаньона, ибо только на нашем взаимном доверии и уважении строится успех всей кампании, – пробасила тоном наставника она и снова рассмеялась. – Я просто очень счастлива, Йозефик. Я еще девчонкой мечтала вот так вот ехать куда-то, и чтобы за окном мелькал весь мир и весь же мир ждал там впереди, – уже более или менее серьезно сказала она и откинулась в кресле. – А ты счастлив?

Йозефик попытался отсеять плевела мыслей от зерен ощущений и на основе результата сделать вывод, счастлив ли он. Снова наплыло ощущение Ветра, и сердце забилось чаще.

– Да!

– Ну и молодец. Давай ты порулишь, а я перекушу пока малость.

– Мы же завтракали, – удивился ее аппетиту Йозефик.

– И какой путь уже проделали! Это же два дня пешим ходом. Немудрено, что я проголодалась.

Логично – не подкопаешься. Поэтому Йозефик спорить не стал. Что ему, бутербродов жалко, что ли? Итак, теперь Сьомирина наслаждалась прекрасными видами отвесных стен леса, душившего дорогу, трепетными ноздрями ловила запахи распахивающегося перед ней мира, впрочем, тоже ограниченные тяжелым еловым ароматом с примесью ноток мхов и диких куцых цветочков, и, конечно, всухомятку смаковала бутерброды. Йозефик же в должности ее личного шофера познавал лишь прелести местных асфальтов. Он встретил черный аппетитный асфальт, серый гудящий асфальт, старый розоватый асфальт с гранитной крошкой, асфальт разбитый, асфальт разбухший и, конечно же, полностью отсутствующий асфальт – пожалуй, он теперь знал об асфальте все, что только можно.

Поглотив третий по счету бутерброд, Сьомирина впала в глубокую задумчивость. Она сидела и усердно формулировала вопрос. Йозефик это заметил и тактично ждал. В конце концов формулировка вопроса – это как носощипательная подготовка к славному чиху, и мешать ей нельзя.

– Гуйом отлично готовит. Особенно еду. А ты как считаешь? – издалека начала она. – Настоящую еду, которую ешь и сытым становишься. Да?

– Мне понравилось, – согласился Йозефик. В его животе была половина свиньи в виде бекона, конечно, ему это нравилось.

– Мне тоже, – поощрительно кивнула Сьомирина и вновь задумалась.

Йозефик опять перешел в режим тактичного ожидания. Кроме того, дорога начала кокетливо вилять, и он был рад помолчать и сконцентрироваться на вращении баранки.

– Я это вот к чему… Как правильно мясо козы называется? Козлятина или козлина?

Вопрос был коварен и необычайно сложен. Йозефик мог поклясться, что этих благородных и красивых животных он никогда не ел.

– Скорее всего, правильно говорить «козлина», ведь конину не конятиной называют, – выдал он свой вердикт.

Сьомирина как-то грустно уставилась в окно и пробормотала:

– Я съела весь наш запас бутербродов с соленой козлиной, Йозефик. Я себя хуже в жизни не чувствовала.

– Невкусно, что ли?

– Вкусно, – будто в страшном грехе, призналась Сьомирина.

– Ну, так и что тебе не нравится?

– Соленая козлина!

– Сама такая, – огрызнулся поглощенный дорогой Йозефик.

– Вот видишь. Ругательство какое-то, а не бутерброд.

– Вообще все такое мясо называют солониной, так что успокойся. И насчет соли. Раз уж мы теперь компаньоны, может, расскажешь мне про эти самые соли, которыми, ты говоришь, вся машина пропитана.

Сьомирина шевелила губами, пробуя на вкус слово «солонина» и пытаясь в нем уловить хоть какой-то намек на оскорбление, поэтому вопрос застал ее врасплох.

– А? Что?

– Соли. Расскажи про них.

– Ох, не сейчас, – отмахнулась она и вернулась к сравнительной лингвистической дегустации «солонины» и «козлины».

– Уже в который раз отказываешься говорить на эту тему. Наводит на подозрение, знаешь ли. Сама про доверие и уважение для успеха кампании уши медом заливает, а такую мелочь рассказать не хочет, – подцепил девушку Йозефик, пытаясь кривить улыбку на противоположную от нее сторону.

– Уважение? Ты меня только что соленой козлиной обозвал! – в шутку оскорбилась она. – На ходу не рассказать. Надо схемы всякие чертить, диаграммы… Нормальную презентацию сделать. А то ничего не поймешь.

– Знаю я эти презентации – сплошная вода, – презрительно скривился Йозефик. – Насмотрелся я всяких презентаций в Луприанском…

– Луприанском Университете или в Луприанском психиатрическом хосписе строгого режима № 29? – уточнила Сьомирина.

Йозефик ухмыльнулся удачной шутке, но по краю сознания, как грязная тряпка, скользнула мысль, что он гораздо больше выложил госпоже Похлада про господина вир Тонхлейна, чем она ему про себя. Оставил для себя небольшую мысленную заметку: «Заполнить лакуны о прошлом Поганки. Нет. Поганка – слишком фамильярно. Заполнить лакуны о прошлом госпожи Похлада. Нет, так слишком официально. Заполнить лакуны о прошлом Сьомирины. Милой Сьомирины… Эк тебя на поворотах заносит, родной».

– И там, и там. Везде всего понемножку. А откуда ты знаешь про все эти пески, соли и ужасы, сокрытые в глубинах космоса?

– Как откуда? Из книг. В книгах много чего интересного есть, – Сьомирина была искренне удивлена.

– Не надо считать меня дикарем, госпожа Сьомирина. Я, хочешь верь, хочешь нет, читать умею, – огрызнулся Йозефик, – но что-то ни разу не встречал даже упоминаний о подобных вещах.

– Еще бы ты их встретил! Ты же из Лупри! – воскликнула Сьомирина и даже хлопнула себя по коленке.

– И?

– Что и?

– И что, что я из Лупри?

– Как что? Ох, ты даже этого не знаешь. Ну, еще бы, ты же из Лупри!

– Слушай, уважаемая, – начал раздражаться Йозефик. – Твоя привычка увиливать от прямых ответов начинает меня беспокоить. Я с тобой был вполне откровенен, а вот ты постоянно юлишь. Это не по-компанейски.

«Фуф, высказал, – с облегчением подумал молодой человек, и тут его сердце ёкнуло: – Надо ведь еще ответ услышать».

Сьомирина растерялась и не знала, что ей сейчас следует ответить. Она тяжело вздохнула и беспомощно посмотрела на Йозефика. Ее взгляд поразительно плавно превратился из взывающего о помощи в по-родительски покровительственный. Она даже не моргнула при этом.

– Ты ничего не знаешь, Йозефик. А я не знаю, с чего начинать, – мягко сказала она. – Понимаешь, Лупри – это самое мерзкое пятно серого уныния в мире, полном красок и чудес. Порой эти чудеса чудовищны настолько, что лишают рассудка и жизни, порой они так прекрасны, что делают то же самое…

– О, как запела, – буркнул Йозефик, – теперь я посол города серых идиотов.

– Не надо огрызаться. Ты послушай лучше. Я сама все только в общих чертах знаю, так что на точные даты не рассчитывай.

Сьомирина уселась на сиденье, скрестив ноги и повернувшись к Йозефику. Подобострастно заглядывая в синие, таинственно поблескивающие глаза, ей на колени медленно взобрался Йойк, свернулся в клубок и замер, боясь лишним движением разрушить карточный домик ее благосклонности. После того как Сьомирина пару раз погладила белку вдоль полосы жесткой бурой шерсти, тот почувствовал себя хозяином положения и растекся в мохнатый кисель.

– Так вот. Жили были Герцогства. Жили не тужили. И все в них знали про вещи, о которых ты меня расспрашиваешь. Не все, конечно, в них разбирались, но все были в курсе. Что там говорить, если соли в лавках продавались. Любой желающий мог купить. Представляешь?

Йозефик высвободил руку, на которую пролилась часть Йойка, и почесал затылок.

– Сьомирина, мне это ни о чем не говорит.

Она посмотрела на Йозефика, пытаясь понять, не издевается ли он над ней. В итоге решила, что он действительно либо туп как пробка, либо еще тупее.

– Соли высвожкой получают из живых организмов. От плесени до кита – все живое может служить сырьем для высвожки. В зависимости от сырья…

– Как это цинично звучит, – довольно улыбнулся вир Тонхлейн. – Мне нравится, как ты это произносишь.

– А мне нет, – отрезала Сьомирина. – Это дальше начинаются чудеса. Первый этап мне глубоко противен. Он зол.

– «Под любым путевым столбом лежат кости», – процитировал классика Йозефик и сказал, не получив особого одобрения со стороны девушки: – Ладно, продолжай.

Поздно. Сьомирина уже обиделась и отвернулась. У нее отлично получалось делать вид, что нет на свете ничего интереснее и увлекательнее, чем разглядывать рисунок на коже заднего сиденья. Через полчаса вир Тонхлейн не выдержал.

– Сьомирина, продолжай, – дрожащим, жалостливым голосочком сказал Йозефик. – Ну, пожалуйста.

– Твои намеки меня очень задели, вир Тонхлейн.

– Можешь съесть мой бутерброд, – с надеждой предложил Йозефик.

– Откуда у тебя бутерброд взялся? Если ты имеешь в виду корзину, которую дал милый Гуйом, то напомню, что дал он ее мне. Лично мне.

– Никто, кроме тебя, столько и не слопает… Ой, я не хотел этого говорить!

– Я не лопаю. Я ем.

– О, прекрасная госпожа Похлада, конечно же, вы едите, и самым очаровательным образом, каким только можно!

– То-то же. Обратно к нашим солям, – хлопнула руками Сьомирина, посчитавшая, что воспитательная работа прошла успешно.

– Весь внимание!

– Больше не перебивай, не плескай ехидством и даже не делай такое лицо, как сейчас. Ну?

Йозефик сделал невероятное душевное усилие.

– Молодец. Когда остановимся, получишь бутерброд. А пока немного пищи для ума, а то он у тебя совсем исхудавший.

Сьомирина пристально вглядывалась в лицо Йозефика, пытаясь уловить хотя бы намек на непокорство. Он только вопросительно посмотрел на нее в ответ и снова уставился на дорогу. Она кивнула своим собственным мыслям, и настроение ее заметно улучшилось.

«Тоже мне дрессировщица нашлась. Видали мы таких, – коварно потирая руки в черепной коробке, подумал Йозефик. – Сделал безразличную физиономию, и вот – на ровном месте заработал бутерброд».

– Итак. Начнем сначала. Высвожка солей производится из живых организмов. Практически из всей живой природы можно высвожить какую-никакую соль, которая будет при своем правильном применении давать какой-никакой эффект. Естественно, высвожка приводит к смерти. Поэтому мне это дело и не нравится. То есть меня очаровывают те замечательнейшие вещи, которые можно вытворять с помощью солей. Горизонты просто необозримые. Но все это построено на страданиях живых существ, пусть даже плесени, поэтому совесть меня грызет безостановочно. Даже за то, что мне интересна эта область знания.

Сьомирина действительно выглядела сейчас так, будто ей очень неуютно. Даже глаза потупила. Йойк почувствовал слабину и нагло распушил хвост. Девушка, однако, вспомнила наконец о чудесах, к которым и подводила свой рассказ. Одна только мысль о красоте глубинных тайн бытия смыла с ее щек стыдливый румянец и разбросала по зрачкам бисеринки огоньков. Белка была заброшена на заднее сиденье. Вспыхнувший было беличий бунт захлебнулся, как только в застланном кровавым туманом поле зрения проступил изящный строгий кулачок, под которым тускло поблескивал серебряный браслет с лунными камнями.

– Долгое время считалось, что из представителей одного вида высваживается одна и та же соль и разнится только ее количество. Но это не так! Ты представляешь, какой фурор в свое время произвела посмертная публикация трудов Паллако Затворника? В дольменах вокруг его замка были обнаружены сотни или даже тысячи солей, высвоженных из одних лишь овец! Это был фурор… А, про фурор я уже говорила… Естественно, это ставило под удар соляных дел мастеров, и они за добрыми словами в адрес автора в чулан не полезли. В общем, его труды были вознесены на пьедестал и облиты грязью одновременно.

– Сразу предупреждаю, что это не попытка тебя перебить или состроить неподобающую рожу, – сказал Йозефик уже начавшей активно жестикулировать Сьомирине. – Один вопрос: зачем все-таки нужны соли?

– Все просто: считай их специями для вещей. Мечи, лопаты, машины – всё с добавлением солей обретает определенные качества того несчастного зверька, из которого они были получены. Инструкции к высшим солям чуть не целые тома занимают, а вот низшие так просты в применении, что их можно в лавках продавать с инструкцией на этикетке. Про это я тоже говорила.

Йозефик согласно кивнул. Надо было продемонстрировать, что он внимательный слушатель, хотя по большей части сейчас его внимание было поглощено начавшим пробиваться из-за туч солнцем. До полудня было еще далеко, и раскаленный белый диск выглядывал из-за верхушек деревьев. Как назло, дорога пошла на подъем, и глупое светило светило прямо в глаза. Дорога представлялась россыпью сияющих бриллиантов на местах свежих луж и полем матового желтого света, излучаемого асфальтом. Сьомирина заметила, что вир Тонхлейн сощурился, как сова с фингалами, и, цокнув языком, щелкнула одним из тумблеров рядом с рулем. На лобовое стекло откуда-то сверху выскользнул козырек из темного стекла, которое существенно остужало солнечные потоки, льющиеся в глаза.

– Деревня, – улыбнулась Сьомирина.

Молодой человек, явно задетый за живое, посмотрел на нее очень выразительно. Хоть он не знал, что выражает, но выражал это очень усердно.

– Итак, что бы тебе для примера рассказать? Допустим, землекоп захотел, чтобы его лопата лучше копала. Он идет в лавку и покупает соль из крота и по инструкции вживает ее в свою ненаглядную лопату. И лопата копает лучше. Не смотри на меня как на дурочку. Это же пример. Для наглядности он такой примитивный и неудачный… И вообще не жизненный… И да, даже не жизнеспособный. Но острее лопату с помощью солей можно сделать. И гибче, и прочнее.

– Основную идею я уловил, – важно кивнул Йозефик.

– Вернемся тогда к истории. Труды Паллако сыграли огромную роль в развитии городов. Из обычных овец, которых и так разводили в невменяемых количествах из-за идиотской привычки жарить их целиком над камином и не доедать, можно было выделять соли, покрывающие запросы практически всех ремесленников. Естественно, требования к навыкам ремесленников резко снизились, любой недостаток изделия без особого труда исправлялся вжившиванием. К тому же, воспользовавшись трудами Паллако как общим руководством, по аналогии были составлены методы высвожки из всего, что растила деревня. Чуешь, чем пахнет? Вот он, обычный учебник истории, место которому на свалке истории. Или в нужнике.

Именно тогда и появились мануфактуры и вместе с ними их владельцы. Они богатели и борзели, борзели и богатели. Однако больших проблем не создавали. Они ведь были мелкими рыбешками по сравнению с соляными столпами. Вот кто действительно мог вырвать власть из трясущихся от гемофилии ручонок знати. Удивительно, как эти выродившиеся в кровосмешении и развратном благочестии господа герцоги-графы-бароны и тому подобная шушера вообще заметили, что их вот-вот… отодвинут в сторону. Ой! Ты только не обижайся, я это так ляпнула, не про тебя.

– Ты о чем? – удивился Йозефик.

– Ты же герцог.

Так долго и славно Йозефик не ржал уже давно. Даже ребра заболели.

– Я очень сомневаюсь, что я герцог, – отсмеявшись, но все еще тяжело вздыхая, сказал молодой человек. – Иначе бы у меня был соответствующий документ, который по нынешнему законодательству считается недействительным и был запрещен к выдаче, должно быть, еще до рождения моих родителей. Если они из Лупри, конечно.

– Так вы все-таки что-то собой представляете как адвокат, господин вир Тонхлейн. Не зря я вас наняла, – улыбнулась Сьомирина и полезла за корзиной с едой. – Это надо отметить славной козлинкой.

– Эй! Как твой адвокат, Похлада, я настоятельно рекомендую тебе убрать руки от этой корзины и держать их в дальнейшем при себе. У меня есть весомые права как минимум на половину съестного содержимого и полное право на вино! Я сказал.

– Две недели ведь на хлебе и воде. Естественно, моему организму нужно реабилитироваться! Хотя обморочный адвокат мне тоже ни к чему. Так и быть, пощажу я козлину до лучших времен. И о временах: времена настали жуткие. Герцогства трясло и лихорадило от подковерной возни власть имущих и ужасающей по своим масштабам взаимной резни власть не имущих, но страждущих ее иметь. Соляные столпы контролировали города практически полностью. В случае неповиновения они урезали поставки солей, отчего производство просто-напросто вставало, так как тот хлам, что мануфактурили мануфактуры без солей, был самим собой. То есть хламом. Их же рычаги влияния на землевладельцев были куда как менее точными. Прекращая в наказание за неповиновение закупку скота или зерна в определенных районах или же силой принуждая к продаже необходимых для воспроизводства стад и зерна, они провоцировали то жуткое своими чумными последствиями перепроизводство, то не менее жуткий голод. Плохие вообще дядечки были. Да и тетечки тоже. Но верхом их бесчинств нужно считать момент начала производства зол. Золы почти как соли. Только много слабее эффект, меньше их получается из одного существа. Зато проще и в итоге дешевле. Боги, у них в руках были тайны бытия, а они их на золото променяли. Собственно, для их производства было достаточно сжечь, допустим, стадо овец, а потом то, что осталось, просеять через специальные сита. Короче говоря, жрать стало нечего, нечего жрать. Все сожгли.

Девушка перевела дух и жадно посмотрела на корзину.

– В горле пересохло. Можно хоть один глоточек? – взмолилась она.

Йозефик милостиво махнул рукой. Она засияла и достала бутылку из корзины. Вино из бутылки было достать сложнее. К ее счастью, Йойк тоже решил начать страдать от жажды, поэтому белке было позволено с жутким скрипом аккуратно обрезать горлышко бутылки. В награду зверь получил половину походного стаканчика вина. Где Сьомирина раздобыла посуду, было тайной для виртонхлейновского ума.

– Ты не говорила, что будешь еще и грызунов тут спаивать.

– Да ладно тебе, – отмахнулась Сьомирина, смакуя вино из неизвестного происхождения бокала. – Посмотри, какой он здоровый, ему это как слону дробина. Слушай лучше дальше. Бардак разразился лютый. Ты будешь поражен, но ситуацию спасла, казалось бы, бестолковая аристократия. Способ был, конечно, сомнительный, но все же дело выгорело. Они разрушили дороги и мосты между городами и герцогствами. Дороги, которые еще при Доминаторате Егисии были построены. Без всякого лишнего кровопролития они обескровили столпов, чья власть, естественно, стояла на торговле. Массовое производство низших солей было, таким образом, практически сведено на нет. Была создана Герцогская Палата Зол и Солей, которая строжайшим образом контролировала производство, ты не поверишь, зол и солей. Никакого ширпотреба, только высшие соли тончайшей очистки. Естественно, простые смертные к ним доступа уже не имели, хотя бы уже из-за их заоблачной цены. Были и минусы. Получилось так, что герцогства, развиваясь несколько веков за счет применения низших солей в повседневной жизни, утратили навыки обычного ручного труда. Никто даже не знал, как ту же лопату сделать не одноразовой.

– Дай мне тоже глоточек, – вслепую протянул руку Йозефик.

– Ты что? Ты же за рулем. Остановимся, и попьешь, – возмутилась Сьомирина. – Откатились назад на целую эпоху. Весь Ранний Соляной Век был прожит впустую. В Среднем Соляном Веке всем заправляла аристократия. Вся сила солей была сосредоточена в их руках. Но вот напасть: они оказались недостаточно эгоистичными и скрытными. Соли стали изучаться очень глубоко. На основе соляных лабораторий постепенно возникли первые университеты. К сожалению, из-за того что дороги они того… – Сьомирина отхлебнула вина, – герцогства были изолированы друг от друга. Появились сначала несущественные культурные различия, позже они углубились. Ах… Сколько они узнали о солях, уму непостижимо. Оказалось, что это прямая дорожка к настоящим чудесам. Только вот вместо чего хорошего они решили вдруг друг другу глотки резать. На ровном практически месте. Есть мнение, что и такая манипуляция по силам тому, кто владеет солями. Их отравили и стравили – вот я к чему. Опять резня-резня-резня… Потом южные рубежи герцогств подверглись нападению со стороны Шауна. Тогда там была великая империя, а не этот пшик для бездельников и преступников. Особо ушлые герцоги усмотрели в этом возможные выгоды. Делали попытки заключить союз с дахмагохтом Шауна, но у того была серьезная такая кровная обида на все земли, когда либо принадлежавшие Доминаторату Егисии, что… Ну… – Она сжала кулачок и потрясла им. – Вообще слушать не хотел. Оставалось герцогам только объединяться. Возник тогда еще Пепельный Орден. Сначала как, скажем так, силовой отдел Палаты Зол и Солей, а потом и как отдельная сила. Это был конец Среднего Соляного Века. Шаунские походы – это все туда же, – небрежно махнула рукой она.

– Не налегала бы ты так на вино, госпожа Похлада, жарко ведь, – осторожно заметил Йозефик.

За свою наглость с соседнего сиденья он получил колючий комок возмущенных взглядов. Сзади на него не менее возмущенно смотрели две остекленевшие красные бусины.

– Я еще не закончила…

– Как это не закончила? Уже на донышке…

– Я еще не закончила, – прикрикнула Сьомирина. – Ты будешь слушать или нет? Мне голову дурманит не вино, а воспоминания о былых веках… Эх. Да с горсточкой солей и этим браслетом я бы таких дел наделала! Хорошо, что у меня нет горсточки солей. И вообще, не заговаривай мне зубы. Крайний Соляной Век – вот это уже касается непосредственно нашего времени. Ну, почти. Постепенно Палата стала закручивать гайки. Скорее всего, под давлением обычных скучных промышленников. Соли применялись все реже и реже. Естественно, и изучать их перестали. Кто же пойдет изучать таинства бытия, когда за них потом ни гроша не получишь? А вот я бы пошла! Взяла бы и пошла!

– Ну-ну, спокойнее, а то еще ушибешься.

– Нет, ну ты подумай. Хотя ты все равно не поймешь. Зануда. Итак, опять Крайний Соляной Век. Солями стал заниматься только Пепельный Орден. Естественно, ни разу не в мирных целях. Чего они достигли, это просто невероятные вещи. Чудовищные, но невероятные. Вот взять Ручей этот Заячий. Наглядный пример применения боевых оборотиантов! Несколько снарядов с солями бабахнули над окопами, и пожалуйста: целый волколакорий. А какой уровень техники высвожки был! Мечта! Открыли принцип перебредания солей, принцип предвысвожной очистки. Вот помяни мое слово: весь этот Заячий Ручей на соли разводят. Туда им и дорога. Браслет мой захотели, ишь чего!

– Сьомирина!

– Ах, да. Ты же любопытный у нас. – Она хихикнула. – По герцогствам прокатилась волна перемен. Всю знать лишили привилегий, где-то состояние изымали, а кое-где, в том же Лупри, например, еще и головы. Сказать по правде, эти самые Лупри этого заслужили, но зачем и остальных туда же – непонятно. Хотя все понятно – деньги. Теперь всем правят деньги. Смешно даже. По земле ходят боги, золотыми цепями во мраке космоса скрипят непостижимые твари, растет Бурнский лес, дуют Ветра, а люди трепещут при виде одних лишь денег. Обидно, правда?

Йозефик посмотрел на дрожащую нижнюю губу и увлажнившиеся глаза Сьомирины. Душераздирающее зрелище. Он приобнял ее и тихо сказал:

– Но ты ведь знаешь правду, а это, по-моему, самое важное на свете.

– Знать правду? – всхлипнула она.

– Для меня главное, что ты ее знаешь. Вот так. Так что утри слюни, то есть, я хотел сказать, слезы.

Сьомирина вытерла слезы рукавом. Звякнул браслет.

– Да, это хорошо. – Она улыбнулась, о ее только что вспыхнувшей печали напоминала только искрящаяся слезинка на щеке, которая быстро таяла. – Хорошо. Палату упразднили, про Орден забыли. Орден и сам не очень-то высовывался. А потом случилась практически катастрофа. Начали разграблять старые могильники солей, запечатанные последними верными сотрудниками Палаты. Уничтожать соли-то никто не умеет. И вот эти мародеры теперь ходят в своих балахонах черных и солят все, за что заплатят больше. Результат гарантировать они не могут, так как все тайны вживания утрачены. Может, и поезд твой рухнул из-за их неумения. Одно непонятно: зачем они воют? Зачем вся эта бутафория? Хотя кто нынче платит деньги за то, что продают без красивого фантика?

Теперь и Йозефику стало грустно. Действительно, как можно жить в этой круговерти рождений и смертей, покупок и продаж, когда за этим нет ничего стоящего познания? Даже богов ему стало жалко, всех до одного. Их ведь променяли на какие-то бумажки.

– Пусть их, нечего из-за дураков расстраиваться, – подытожила Сьомирина. – Ты прав. Главное, что мы знаем. Давай остановимся. Поешь спокойно, а то еще брякнешься у меня в голодный обморок. Да?

Впереди между деревьями забрезжило свободное пространство. Сначала куски голубого неба между деревьями даже немного напугали вир Тонхлейна. Еще бы, столько времени находиться в объятиях Бурнского леса и вдруг вырваться на почему-то теперь кажущийся чужим простор.

– Давай где-нибудь тут в лесу в сторонку съедем, а то не хочется что-то так вдруг не пойми куда вываливаться.

– Я согласна. Как-то прикипаешь к этому лесу, хоть он и пугает, правда?

– Вот только пугает меня больше это прикипание. Так недолго и одичать. Обрасти бородой, перестать мыться. Я-то ладно – переживу, но вот тебе борода точно не к лицу.

Сворачивая на идеально круглую полянку, Йозефик наслаждался звонким смехом этого странного внезапного создания рядом с собой.

«И откуда такие только берутся? – с неким восторгом вопрошал он. – Эй, боги, она не из ваших?»

Машина важно вползла на краешек полянки и чувственно утонула бампером в сочной зеленой траве. Пока Йозефик сверялся со всякими приборами по поводу того, выключил ли он этот стальной агрегат, Сьомирина стащила сапоги и с радостным визгом выскочила. За ней вразвалочку выполз Йойк, доковылял, обозначая свое местоположение только кончиком хвоста, до середины полянки и тяжко плюхнулся на свой мохнатый зад. Девушка восторженно посмотрела по сторонам и крикнула:

– Свобода!

Йозефик отчего-то почувствовал себя этаким респектабельным отцом семейства, который вывез своих домочадцев на природу. У умеренно ужравшихся слоев населения славного города Лупри считалось очень модным совершать автопрогулки. К этому их за считаные месяцы приучила реклама этих самых авто. С важным усачом, пышкой в безвкусном платье и безумно улыбающимися отпрысками. Виртонхлейновское самолюбие уже было начало тешиться, но тут он спохватился, вспомнив про Ветер и про то, что «они знают правду».

– Какой чудной бывает природа! – крикнула ему Сьомирина с другого конца полянки. – Посмотри, как лес растет: дерево к дереву, а тут ни с того ни с сего такая чудесная поляна. Да еще с травой. Тут же ельник, откуда тут траве взяться?

– Это дивизионный миномет такие плеши оставляет. Мне друзья из «Шороха и пороха» рассказывали. Некоторые из них бывали примерно в этих местах в Предпоследнюю. Может, где-то по этим деревьям и косточки их друзей висят.

Сьомирина испуганно остановилась и поджала одну ногу.

– Лучше тебе, вир Тонхлейн, сказать мне, что это не так. Я могу и истерику устроить. Мне это несложно, когда страшно.

– Это шантаж. Даже неприкрытый!

– Мне правда страшно, чурбан ты неотесанный! – в голосе девушки появились нездоровые нотки.

Йозефику стало неимоверно хорошо. Маленькая месть за маленькие манипуляции. Выждав еще с минуту ее испуганные взгляды и маневры утомленной цапли, он небрежно обронил:

– Это явно был шальной снаряд. По одному-то они не летали. Если бы сюда лупили, тут бы не полянка была, а целое поле.

– Точно? – внимательно глядя ему в глаза, спросила девушка.

Йозефик ее взгляд выдержал с идиотской ухмылкой. Она осторожно опустила ногу и на цыпочках подбежала к машине.

– Выходи давай, нечего трусить. Видишь, Йойк спокойно валяется, а у него наверняка чутье на опасность и аппетит до гадости всякой есть.

Из-за высокой травы Йозефик не видел, что его верный лохматый товарищ в данный момент всасывает гадюку, как макаронину. Сьомирина этого тоже не видела, но какое-то странное предчувствие заставило ее надеть сапоги и вообще запереться в машине.

– Сьомирина, что ты как ребенок? Я пошутил. Это не воронка, а чудная природа. Может, это след пятачка космического кабана, чьи клыки разрывают ткань бытия…

– Какого еще кабана? Не неси вздор. Там нет ничего похожего на кабанов. Если бы ты хоть что-то об этом знал, то понял бы, насколько нелепо звучат твои слова.

– Ладно, тогда это кострище кристального пляшущего огня, вокруг которого в вечной агонии бьются тени его рабов, а свозь пространство плывут потухшие следы сбежавших демонов безвременья. – Йозефик как мог литературно рассказал о своем опыте созерцания мира через странные очки профессора Виглю.

Сьомирина удивленно посмотрела на Йозефика.

– Откуда ты знаешь?

– Ничего я не знаю! Ляпнул первое, что в голову пришло, – соврал Йозефик. – Вылезай из машины, и устроим пикник.

– Нет, – сказала она и отвернулась.

Йозефик даже опешил. Как-то это слишком уверенно и коротко прозвучало, на его вкус. Одно слово – и в нем целый ответ. Очень емкий по своей сути и смертельно-ледяной по эмоциональной окраске. Молодой человек оказался в довольно затруднительном положении, так как после так отвеченного нет возобновить разговор как ни в чем не бывало было трудновато.

– А если мы переедем на другое место, ты выйдешь из машины? – осторожно спросил вир Тонхлейн.

– Что за глупый вопрос, конечно, выйду. Мне просто не нравится это место, неужели непонятно? Здесь зло очень.

– Это, наверное, от Йойка исходит, – попытался пошутить молодой человек и поспешно добавил, обратив внимание на то, что шутка провалилась: – Но все равно давай переедем на другое место. Менее круглое и зеленое.

С точки зрения отдельно взятого Йозефика вир Тонхлейна, переползание на машине с одного места на другое на столь незначительное расстояние было лишено всякого смысла и было до того символично, что хоть в музей религии и атеизма ставь. Машина вроде бы даже окончательно не завелась, а молодой человек уже ее заглушил на какой-то замшелой плеши рядом с большим корявым валуном. Между деревьями была видна довольная тем, что внушает такой ужас окружающим, изумрудная круглая полянка. Лично для себя Йозефик решил, что от мест, которых боишься, надо бежать куда как усерднее и дальше. Лучше всего увеличивать дистанцию всю оставшуюся жизнь. Ведь только увеличение дистанции может вам гарантировать, что она уже точно не сократится.

– Тут тебе больше нравится? – спросил Йозефик и, не став ждать ответа, вышел из машины – Нет. Поехали отсюда, мне тут не по себе. Дурное место.

Вир Тонхлейна и правда как-то покоробило, стоило ему сделать несколько шагов в сторону камня. Какое-то незначительное изменение дыхания привело его в полноценный ужас. Еще бы: его собственное дыхание в этом месте изменилось, даже не проконсультировавшись с ним, своего рода председателем директоров воздухообменной компании. Сьомирина восприняла это как шпильку в свою сторону. Щеки ее вспыхнули. Она решительно вышла из машины и подошла к камню. Йозефик заметил, что ей тоже не по себе: она слегка повела плечами, будто пытаясь сбросить руку неприятной персоны.

– А как по мне, тут замечательно! – заявила она. Глаза ее пытались вглядеться в подкрадывающийся страх и потому ни на чем не фокусировались, но все же она упрямо осталась на месте и даже неуверенно шлепнула ладонью по камню. – Хорошее место, чистый воздух, и никаких мин и даже рассказов про мины.

– Это неудачное место для упрямства и бравады, госпожа Похлада, – осторожно подходя к ней, практически подкрадываясь, как спасатель к самоубийце на карнизе, мягко сказал Йозефик. – Давай переедем еще разок. Там не нравилось тебе, тут не нравится мне, сейчас быстренько найдем место, где не нравится Йойку, и пес с ним.

Йойк резвился на вершине подозрительного булыжника. Он ворочался в покрывающем камень седом мху, как собака в коровьей лепешке, и громко фыркал. Как тварь, рожденная и воспитанная в ужасающих гнусных глубинах Парка Лупри, он не знал слаще доли, чем с головой изваляться в потусторонней мерзости и древнем зле. Не то чтобы место это было средоточием нечестивой мерзости, скорее, это был ее уездный филиал, не более того, но все же родные межмировые струны так приятно взъерошивали шерсть.

– Это не бравада! Просто это место мне нра…

У нее за спиной упала сухая ветка. Без всякого злого умысла и не из-за того, что на нее пыталась опереться лапа непознаваемого ужаса. Сухие ветки в лесу падают. Ничего необычного. Просто кусок еще живого организма попадает в холодные объятия смерти и отваливается. Никаких поводов для паники.

– Боги, да будь проклят этот Бурнский лес! – взвизгнула Сьомирина, прячась от источника звука за подозрительным булыжником.

Сердце ее билось, как мотылек вокруг лампочки. Йозефик с неприятным чувством застрявшего в горле целикового апельсина осторожно приблизился к ней и крепко взял за локоть. Свободную руку он положил на рукоятку револьвера. Тот был противно теплым.

– А ну марш в машину, – сквозь зубы процедил Йозефик как можно тише.

Сьомирина на первом же шагу оступилась, Йозефик не смог ее удержать, и одной рукой она оперлась на камень. Под слоем седого мха скрывалась иссиня-черная вязкая жижа. Предыдущие поколения мха служили для вековой молодежи питательной средой. Густая лавина с влажным шлепком сползла с бока камня, обнажив по-лягушачьи поблескивающие узоры. Йозефик скривился от омерзения. Жижа чуть не запачкала ему ботинки, и теперь он не мог прекратить смотреть под ноги. Сьомирина же замерла как вкопанная и никак не реагировала на молодого человека, который неуверенно тормошил ее за рукав.

– Это чудесно! – прошептала Сьомирина.

– Согласен. А теперь мы уходим.

– Нет, – снова коротко, снова непреклонно.

– Это очень нехорошее место. Видишь, как Йойку тут нравится. А он, если уж на то пошло, имеет крайне сомнительное прошлое. – Йозефик кивнул в сторону грызуна, который, закатив глаза от удовольствия, размазывал по брюху черную жижу.

– Вир Тонхлейн, это не злое место. Оно другое. Это такая старая штука, что аж жуть. – В глазах Сьомирины разгорался фанатичный свет штурмового исследователя.

Вир Тонхлейну как вир Тонхлейну не хотелось биться лицом в грязь перед лицом даже не опасности, а просто неприятных обстоятельств. Он решил реабилитироваться за кратковременное проявление осмотрительности и бодро сказал:

– Можем тут перекусить, осмотришь его повнимательнее.

– Ты с ума сошел? Надо отсюда скорее убираться, – сообщила ему Сьомирина, зачарованно глядя на узоры. – Эти линии были высечены еще до первых костров. Большие страхи таились в ночи, потому и боги того народа были сильны. Они еще бродят тут. Не хочу их встретить. И знаешь еще что?

– Что? – протянул Йозефик, которого внезапно очаровал этот булыжник. Было бы неплохо притащить его в Хлейнглогт на память.

– Бежим!

Она схватила его за рукав и потащила к машине. Оскальзываясь на скрытых мхом гнилых стволах и тяжело вдыхая желейный жаркий воздух, они бежали к машине. Йойк тоскливо моргал им вслед. Он переводил взгляд с древней жижи на более современных друзей, и все его нутро страдало от противной необходимости сделать выбор. Наконец он сердито отвернулся от как раз повалившейся на Йозефика Сьомирины и распластался по жиже. Мощными гребками уменьшенных копий горилльих лап он окапывался в черной дряни. Когда даже кисточки ушей скрылись под колыхающейся массой, белка подхватила всю эту груду ценной грязи и припустила к машине.

– Мразь лохматая! – захлопнула дверь Сьомирина у грызуна перед носом. – Брось эту дрянь! Почему мы стоим? Гони!

Йозефик послушался и выполнил на плеши роскошный разворот с пробуксовкой. Верхний слой мха и прелых иголок скрывал точно такую же черную жижу, как и на камне. В зеркале заднего вида поднялась черная круговерть, пожирающая куски просвета между недружелюбными елями. На капот шмякнулся измазанный в своей радости Йойк, от чего его хозяин противно взвизгнул. Машина выскочила на дорогу и понеслась.

– Это плохая часть леса. Это плохая часть леса. Это плохая часть леса.

– Прекрати! – скомандовала девушка. – Найдем ручеек или еще какую-нибудь водичку, помоемся, и все будет хорошо. Бутербродик скушаешь, да?

Целый час Йозефик остановиться отказывался, несмотря на зомбирующее воркование Сьомирины. При этом они проехали два ручья и три маленьких озера.

– Маленькие, неизвестные, значит, мало ли что там быть может. Все что угодно! – логично объяснил Йозефик.

Дорога выскочила на берег широкого озера. Наконец-то вершины деревьев отскочили на достаточное расстояние, чтобы небо обнажилось. Над лесом высились подпираемые по сторонам облаками величественные Шанолы. Волны мерно накатывались на рыжий песчаный берег, сдвигая туда-сюда тусклую полоску крошеной слюды.

Прежде чем остановиться, молодой человек обогнул озеро по берегу, так, чтобы мрачный черный зев леса, из которого сухим желтым языком выкатывалась дорога, остался отделен наиболее возможным количеством воды. Только там он скатил машину на прибрежный песок и заглушил двигатель.

Чумазый Йойк суетливо соскребал с капота жалкие остатки своей ненаглядной грязи. Он издавал тоскливые протяжные писки и мелко дрожал. Так должны выглядеть прогоревшие биржевые брокеры, перед тем как выброситься из окна, но не гордая мохнатая тварь с кисточками на ушах.

Йозефик скинул ботинки, стянул, косясь на Сьомирину, носки и закатал штаны. Гадливо морщась, он схватил грызуна за измазанный черной жижей хвост и потащил его к воде. Он ожидал, что когти зверя оставят на капоте глубокие царапины и чудесный автомобиль потеряет весь свой товарный вид, но все обошлось. Йойк пытался прижать свою ненаглядную жижу в прощальном объятии и не прикладывал никаких усилий, чтобы остаться к ней поближе. Вир Тонхлейну даже в голову не пришло, что его питомец продолжает рвать свою грязную душонку пополам между друзьями и нечестивым зовом природы.

Во время купания бывшего беличьего вожака Йозефик понял, что закатанные штаны были крайне милой пародией на предосторожность. Йойк уже несколько раз протащил его по береговой линии и как раз пытался увести на глубину. Черная жижа, вопреки ожиданиям, легко отстала от беличьей шкуры и медленно клубящимися хлопьями опустилась на дно. Ее тонкие потоки медленно прощупывали путь к сердцу озера.

Сьомирина хотела обсудить с вир Тонхлейном пережитый страх. Сейчас от него остался один лишь детский азарт и приятное взбудораженное состояние. В детстве она любила залезать на темные чердаки приюта. Не из любопытства, а только лишь для того, чтобы оттуда с визгом убежать и набраться вдохновения для страшных врак. Страшные враки очень ценились в кругах, в которых она вращалась.

Наконец Йозефик перехватил Йойка за шкуру поудобнее и начал его буквально стирать, как портки. Белка яростно рычала и кусала воду. Ее хвост хлестал Йозефика по лицу, но он не ослаблял хватки. Наконец он посчитал себя удовлетворенным гигиеничностью питомца и отбросил его в сторону, как грязную ветошь.

– Паразит-то, а? Сьомирина, ты не знаешь, что это за дрянь?

– Солонина. – Она уже под шумок принялась за провиант.

– Я про эту черную гадость. Что это такое? Видела, во что поляна та превратилась? Жуть.

– Думаю, это жидкая черная жуть, – тоном знатока заявила она. – Перегнившие под страшным давлением страхи поколений. Нефть ужасов. Откуда мне знать? И не давай мне заговаривать тебе зубы, а то я одна все слопаю.

Йозефик заглянул в корзину с продуктами. Гуйом не знал ни жалости, ни жадности. В принципе двум людям с вменяемым аппетитом этого хватило бы на неделю. Со Сьомириной они были обеспечены как минимум до вечера. Он подхватил бутерброд с толстым куском мяса и агрессивно торчащими перышками лука. На чистом воздухе и после таких переживаний есть было приятно до дрожи. Йозефик вскоре объелся, как питон, и томно развалился на травке. Солнце мягко просачивалось сквозь веки. Очень плавно он провалился в сон.

Проснулся он от громкого плеска воды. Перво-наперво он подумал, что все пропало. Бурнский лес подсунул ему приманку в виде милого озера, а он как глупец на нее клюнул. И теперь их съедят. Аж до костей, прямо вот до последнего кусочка души и рассудка их сожрут!

– Эй, Йозефик! Посмотри на свою машинку. Так ведь лучше, правда? – разорвал его темные ожидания веселый голос Сьомирины. – Немного водички, и вот. Оказывается, что этот «Клоперблох-Ажимо» вполне себе красавец!

– Кто?

Сьомирина босиком прочавкала по залитой водой траве к Йозефику.

– Ну, сударь, сударь ли вы? – улыбаясь, спросила она.

– Вполне. Так написано на соответствующей двери туалета, – сказал Йозефик, принимая героическую позу. – Кто вам сказал, что это определяется познаниями в таких слесарных областях? Я из герцогского рода, и мне не обязательно знать имя каждой лошади, на которой я еду.

Взгляд девушки на мгновение стал странным. Промелькнуло что-то вроде обиды на жизнь и на себя. Но улыбка не изменилась.

– И ты правда не знаешь, что ездишь на «Клоперблох-Ажимо»? И тебе правда на это наплевать? И ты вовсе не мечтал такую машину иметь? И она правда твоя?

Йозефик пожал плечами.

– Машина как машина. У меня и замок есть. Может, это и предел чьих-то мечтаний, но как по мне, так это мишура. – Он задумался. – Наверное, я так считаю, потому что эти вещи не кажутся по-настоящему моими. Я и пальцем не пошевелил, чтобы это все заработать. Значит, моего тут только чемодан и его содержимое.

– И ты готов просто так взять и столкнуть эту машину в озеро? – лукаво спросила она.

– Вполне. А потом мы долгими днями и ночами с тобой вместе, грязные и ободранные, со сбитыми в кровь ногами, будем выбираться из этого гостеприимного леса, который только что нас так милостиво напугал до визга. Ты согласна?

– Давай выберем место поближе к цивилизации, чтобы бродить ободранными ногами, – хихикнула она. – Заводи машину, и поехали! Хотя подожди, мне надо отлучиться в кустики.

Она, периодически оборачиваясь через плечо, скрылась в чаще. Нежелание быть увиденной в ней победило тревогу, порождаемую видом вновь пожравшего небо леса.

Йозефик даже не думал подглядывать. На самом деле он не хотел быть даже заподозрен в подглядывании. Сначала пришлось изловить неожиданно полюбившего водные процедуры Йойка, который доедал, уворачиваясь от стараний хозяина, щучью голову. Потом он привел одежду в порядок. Шнурки на ботинках промокли и потому не хотели завязываться, но и они были побеждены. Двигатель завелся с ранее не присущей ему вибрацией. Капли воды, блестевшие на покатых боках авто, разлетелись в разные стороны – машина отряхнулась, как собака.

– Ну что ж… Добрый путь! – сказал Йозефик и потрепал Йойка за загривок.

Из леса донесся визг Сьомирины.

Глава IV

Паутина хорошо умеет лезть в глаза и нос. Эта способность оттачивалась долгие века, даже тысячелетия, как маленькая месть за погубленные труды проголодавшихся паучков. Попадая в область лица, паутина вызывает у человека разумного (прошу отметить, что это самоназвание данного вида) ужас и омерзение настолько сильные, что заставляют задуматься, отчего же это так. Стоит упомянуть про большие ноздри наших предков, ставшие следствием в целом перетяжеленной конструкции их скелета, и как частности толстых пальцев. Всем известно, что палец испокон веков был универсальным инструментом познания мира. Заинтересовался – тыкай пальцем! Иначе никогда не узнаешь, что крокодилы едят пальцы. Медведи едят пальцы. Соседи едят пальцы. В общем, все любят пальцы.

Так вот, эти самые широко распахнутые во внешний мир ноздри служили по совместительству и входом для предприимчивых насекомых, мелких зверушек и гадов в богатый белком темный храм сознания. Некоторые из постояльцев еще и яйца там откладывали, что приводило к продолжительным мигреням гостеприимного хозяина. И вот, когда приходила пора потомству внутречерепных иммигрантов вылупляться, все происходящее лишалось всякой юмористической окраски и превращалось в кровавое месиво, душераздирающие вопли, боль, боль, боль. Представьте, как сотни и сотни крошечных лапок с громким топотом, который занимает все ваши мысли, принимаются суетливо бегать от внутреннего уха до задней части глазного яблока. И все вокруг для их владельцев – пища и туалет. Вы чувствуете это? А теперь представьте, каково было некоему прото-вам, когда у него в голове действительно подрастала сотня-другая паучков размером с мелкую монету.

Со временем ситуация отчасти изменилась. Если вкратце, то ноздри стали меньше, а страх нет.

Современные маленькие ноздри позволяли Йозефику вир Тонхлейну двигаться через густой подлесок относительно быстро. Ветки хлестали его по лицу, ядовитый плющ оставил пару пятен на шее и руках, но паутина так и не смогла довести его до истерики и развернуть. При попадании в хитроумные путы безмозглых пауков он чихал и торопливо вытирал лицо, но должным ужасом не проникался. Он даже внимания на окружающий лес не обращал. Под его ногами гибли роскошные мухоморы, кустики голубики и нежные лесные цветы. Вир Тонхлейн, как цивилизация, бежал вперед за своим страхом, убивая все на своем пути.

Сердце жалось куда-то наверх, не желая сваливаться во тьму пустоты и отчаяния. Тугим комочком оно с каждым ударом подбиралось все ближе к виртонхлейновскому горлу и даже запустило свои дрожащие от страха щупальца в уши. В ушах в сплошной мерный треск сливались удачно дополняющие друг друга пулеметные очереди страха и бега по пересеченной местности в условиях посредственной видимости.

Неожиданно раздался девичий визг чуть в стороне от прямого движения Йозефика. Чтобы остановиться, он тяжело налетел на покрытый желтой плесенью ствол давно плюнувшего на свой внешний вид бука. Только тут он заметил, что выбрался из ельника. Сопя, как отчитанный некомпетентным начальником кабан, Йозефик вглядывался в непроглядную зеленую стену, из-за которой донесся призывный крик самки. Не такой уж и призывный, но, как вы понимаете, опасность и ухаживания всегда шли под ручку у млекопитающих. И даже сейчас, когда ноздри существенно уменьшились в размерах, их союз остался достаточно крепок.

Йозефик оттолкнул от себя старое больное дерево, как надоевшую игрушку, и ломанулся на крик. Можно подумать, у деревьев нет чувств. Прогнившая ветвь рухнула на место, на котором еще мгновение назад стоял молодой человек, уже скрывшийся среди сочного молодого кустарника. Все, что ей удалось сделать, так это заставить огромную серо-бурую белку пригнуть голову, перед тем как та со всего хода влетела в нее и разнесла в щепки.

Йойк воспринял крики Сьомирины спокойно. Ничего свидетельствующего о том, что девушке грозит опасность, он, к своему сожалению, не услышал. А у него были очень чувствительные уши с калибровочными кисточками. Вообще-то он к Сьомирине особо теплыми чувствами не проникся, но глупая звериная привычка чуять вожака была куда сильнее личных предпочтений. Вообще дылды ему попались бестолковые. Вот сейчас этот Который-Кормит умудрялся два часа плутать по лесу. А ведь Йойк даже с высоты своего роста, не сильно отличающейся от нижней точки любого плевка, видел противоположную сторону узкой полоски леса, которая отделяла озеро, где они останавливались, чтобы его намочить, обобрать и унизить, от огромных просторов, полных незнакомого тяжелого запаха.

Вир Тонхлейн уже заворачивал на второй круг по лесу, когда на его плечо с нижних веток спрыгнул Йойк. Молодого человека повело в сторону, и он наконец выбрался на открытое место.

Вдаль по пологим холмам тянулись строгие ряды кустов с большими мясистыми листьями. Крупные белые цветки на них источали непривычный аромат, сквозь который было так же приятно дышать, как через промасленную ветошь. Жужжание насекомых наполняло воздух и каким-то подсознательным образом превращало свежий простор в палящий зной пустыни. У Йозефика по виску побежал ручеек гадкого пота. Один рукав этого ручейка по шраму на щеке перескочил к уголку губ, вызывая соленое жжение. Другой же мягко огибал линию подбородка, скользил по кадыку, далее его изгиб проходил по ключице и, наконец, разливался дельтой по груди. Йозефик расстегнул воротник как можно шире и ладонью протер пот. На ладони остались вызывающие желание почесаться и помыться темные катышки.

Посреди полей торчал поселок не пойми какого типа. Издали он был похож на пучок бледных поганок с яркими красными прыщами. Слишком узкие и высокие дома, казалось, опирались на один фундамент. Округлые крыши были сложены из светло-голубой черепицы, но эта голубизна еле проглядывала из-под слоя белой глазури, как на ромовой бабе.

– Твою-то псину, в этом лесу есть хоть один нормальный город? Что это за дыра? – тяжело дыша, спросил у летевшего мимо шмеля Йозефик.

– Бру-ж-ж-ж-ж-ж, – ответил шмель.

– Я так и знал!

Йозефик стянул с плеча Йойка и усадил на землю. Они уставились друг другу в глаза. Белка подозрительно прищурилась, учуяв подвох.

– Послушай меня, Йойк. Нам надо спасти нашего друга. Ведь как там говорится: спас – спасай дальше. Похоже на манипуляцию, но в принципе я с этим согласен. Так вот. Наш друг, Сьомирина, она попала в лапы плохих людей. Ей здесь больше некуда деваться, кроме как во всякие лапы лезть. Иди туда. – Молодой человек ткнул пальцем в сторону поселка, белка за пальцем не следила, поэтому была хамски развернута в необходимую сторону. – Иди. Ищи. Зови меня. Разрешаю действовать по обстановке. Ты меня понял?

Дослушивать и уж тем более отвечать белка не стала. Она заметила человеческое жилье и решила, что там-то точно есть еда. Не этот лесной хлам: орехи, ягоды, улитки и лоси, а настоящая еда. Бекона очень захотелось. Так что Йойк спокойно затрусил в сторону предполагаемых запасов провианта, понятия не имея, зачем Который-Кормит сотрясал перед ним воздух. Кстати, воздух был гадкий. Слащавый запах белых цветов откровенно бесил сурового беличьего вожака в отставке.

Когда Йойк оставил его в одиночестве истекать потом под гипнотизирующим жужжанием насекомых, молодой человек крепко задумался. Можно даже сказать, закручинился. Он сидел один на границе древнего леса и подозрительного поля, принадлежавшего предположительно безумным обитателям неизвестного поселения. Он практически находился посреди проклятого ничто. План спасения не строился из-за катастрофической нехватки информации. Оставалась импровизация.

Йозефик проверил револьвер. Покрытая вызывающей отвращение резьбой костяная рукоятка внушала уверенность в себе. Наличие этой тяжелой железяки оставляло только один вариант развития событий. Недавнее воспоминание о рассказах про Предпоследнюю войну, которых он в свое время наслушался в «Шорохе и порохе», только подтверждало правильность излагаемых револьвером тезисов и, помимо того, приправляло его вязнущие в зное мысли военными словечками и матерщиной.

Вир Тонхлейн распластался по земле и пополз в направлении, как он подумал, «вражеских укреплений, пес их так». С мясистых листьев ему за шиворот сыпались мелкие улитки, тля, сухие обломки листочков и комочки земли. Сухая земля забивалась в манжеты сорочки и, потревоженная, мелкой взвесью поднималась в воздух, чтобы тут же осесть на потной физии. В скором времени Йозефик принял облик ожившего терракотового ползуна.

На заре своей жизни человек учится ползать. Не так-то это просто, когда твой век уже близится к началу рабочего дня. Ходить-то куда проще. Проползая под очередным кустом и принимая за шиворот очередную порцию насекомых и бонусную молодую лягушку, Йозефик подумал, что пора уже учиться летать. Летать-то, должно быть, совсем легко.

Йозефик полз уже достаточно долго. По его расчетам, он уже должен был добраться до конца поля. Но конца поля что-то не попалось на его пути. В острой необходимости провести рекогносцировку он медленно встал. Его земляной панцирь с хрустом дал трещины в нескольких местах. После пребывания в подкустовой тени ему пришлось некоторое время привыкать к свету дневному. Во время акклиматизации о его лицо со звоном ударился тяжелый шмель и, проскрежетав лапками по цементированной щеке, развернулся и улетел в обратном направлении. Недоумению его не было границ – ходячая земля!

Прыщавые поганки поселка оказались по правую руку от молодого человека. Он досадливо плюнул и распластался по земле в нужном направлении. Через несколько ползков путь ему преградил его собственный плевок, который деловитые муравьи уже растаскивали на сувениры. Йозефику для полного счастья только муравьев под одеждой не хватало. Проследив направление, куда трудолюбивые твари тащили его выделения, он по большой дуге обогнул их тропу. Следующей преградой ему послужил одуревший от жажды уж. Йозефик в змеях не разбирался, поэтому струхнул и долго пятился ползком, завороженно глядя на вяло пресмыкающееся пресмыкающееся. Весь иссушенный, с горьким вкусом земли на губах, он проникся братскими чувствами к змее. Он попытался поймать взгляд немигающих глаз, а потерпев неудачу, досадливо показал змее кукиш и уполз подальше. Его ждало еще много интересных встреч с обитателями непосредственно земной поверхности. Никогда он не думал, что жизнь маленьких существ так сложна и унизительна. Точнее, унизительна его судьба – опуститься столь низко.

Каждая новая встреча заставляла его менять направление, и, каждый раз поднимаясь на разведку, он оказывался в совершенно непонятных местах относительно поселка. Принимать вертикальное положение становилось все труднее. Земля манила все больше. Он понятия не имел, сколько времени пребывает в этом чуждом сплющенном мире. Голод он утолял улитками и думал перейти к потреблению жуков. Появилась мысль, что встреченная им змея, должно быть, недурна на вкус. Наступил вечер.

Над поселком поднялось багровое свечение. Неясные силуэты извивались в клубах подсвеченного дыма. Поднявшись в очередной раз, чтобы проверить верхнемировую обстановку, Йозефик замер. Световое представление над поганками показалось ему зловещим и, по его мнению, ничего хорошего Сьомирине не предвещало. Махнув рукой на осторожность, он начал продираться к зданиям в полный рост.

Идти в полный рост поначалу было непривычно. Йозефику приходилось прилагать немалые умственные усилия, чтобы ноги делали все как положено. Крупные белые цветки будто злонамеренно фыркали ему в лицо пыльцой. Жужжание насекомых, занятых в сельском хозяйстве, сошло на нет. Вместо него раздавался голодный стрекот всякой хищной гадости. Бесшумно роящиеся вокруг молодого человека мошки кровожадно пучили свои фасетчатые глаза и буквально истекали слюной. Йозефик благодарил богов за свой грунтовый покров, через который эти мелкие злыдни пробиться не могли.

Наконец он выбрался из зарослей и оказался на каком-то хозяйственном дворе. Несколько нахохлившихся амбаров, штабеля бочек под навесом и корявые силуэты хитроумных сельскохозяйственных агрегатов осветила яркая алая вспышка над крышами поселка. Загромыхал салют. Искаженное и причудливо перемешанное узкими улочками пение донеслось до Йозефика. Оно было наполнено кровавым ликованием и первобытной злобой, во всяком случае, так ему показалось. Грохот барабанов и душераздирающий скрип неизвестных инструментов подпитывали нехорошие предчувствия. Когда из загогулин одной из улиц буквально высыпалась какофония омерзительных дудок, Йозефик уверился окончательно:

– Все. Ее принесут в жертву. Как пить дать принесут! – завороженно прошептал он сухими губами.

Треск, с которым губы отломились друг от друга, напомнил Йозефику, что он ко всем своим более существенным бедам еще и от жажды изнывает. По пути к темным стенам домов ему попался мелкий, но широкий ручей. Вода в нем тягуче переползала через округлые булыжники, и крутые бока волн как-то подозрительно отблескивали в зареве салюта. Вир Тонхлейн дошлепал до середины ручья и рухнул на колени. Накопленный его кожными и одежными покровами слой грунта медленно пополз вниз по течению. Он пил медленно и долго. Подозрительные запах и вкус воды не могли пробиться к забитым грязью нервным окончаниям, ответственным за соответствующие чувства. Подвоха он тоже не чувствовал.

Стены домов на ощупь были шершавые и теплые. Только вот прохода между ними не было. Узкие зазоры не в счет, так как никакой возможности в них протиснуться не было, даже у покрытого скользкой грязью молодого человека. Между двух домов он смог просунуть голову, но остальные части тела мешали дальнейшему продвижению. В тот момент Йозефик был похож на перекошенного кота, пытающегося пролезть под дверью. Узкие щели будто насмехались над ним, выплескивая из лабиринта темных улочек мощный сладковатый запах и исковерканные мелодии.

Йозефик уперся лбом в стену и опустил руки. Его бессильные всхлипывания и скрежет зубов тонули в какофонии явно нечестивого веселья, наполнившей недоступный городок. Из бездны отчаяния вир Тонхлейна вывел раздавшийся у ручья громкий плеск. Он побежал обратно к ручью и нашел именно то, на что рассчитывал, – сливную трубу канализации. Она была выложена из позеленевшего темного кирпича и источала лютейшую вонь. Однако, несмотря на свою отвратность, запах не имел ничего общего с пищеварением.

Зарево салюта периодически озаряло вход в тоннель, но внутрь попадать не рисковало. Подземная тьма была непоколебима. Лезть туда без света было бы полным безумием, поэтому Йозефик вернулся на хозяйственный двор и устроил больше похожую на погром ревизию, в результате которой стал обладателем медной газолиновой лампы. Большой удачей было то, что рядом с ней лежала захватанная коробка спичек. Бережно прижимая к груди лампу, Йозефик вернулся к темному канализационному зеву. Свет первой зажженной спички пугливо дрожал под напором вываливающегося из города воздуха. Молодой человек зажег лампу, и ее мягкое подрагивающее свечение лишь усилило его тревогу. Огонек лампы был красным.

Особо привередничать было некогда. Йозефик с тоской глотнул относительно свежего воздуха и нырнул в тоннель. Высота прохода позволяла двигаться хоть и на своих двоих, но зато только согнувшись в три погибели. Красное свечение фонаря превращало темные пятна плесени на стенах в пугающие кровоподтеки и разбрасывало по стенам уродливые багровые тени. С каждым шагом воздух густел и, казалось, уже полностью состоял из сплошной отвратительной вони. Легкие наполнялись странным жжением. Щипало глаза. Сердце начало долбиться на волю из груди этого шального дурака, который упрямо продолжал шлепать по комковатой жиже. Йозефика начало шатать от стенки к стенке, лицо побагровело, а уши запылали огнем. Душу его наполнила злая радость.

Вдруг из небольшой незаметной трубы на потолке на него вылилась какая-то липкая теплая дрянь. Она покрыла его с ног до головы, выбила из рук фонарь, не преминувший использовать возможность потухнуть, и последний свой комок расположила прямо на его шляпе. Еле-еле справляясь с тошнотой, Йозефик нашарил среди теплых ошметков лампу и где-то с пятой попытки зажег. В алом свете ему предстало ужасающее зрелище. Вывалившаяся на него дрянь оказалась грудой бледно-серых, отчасти синюшных крысиных голов. Точнее, того, чем будут крысиные головы, если их долго-долго варить, а потом еще и дать этому вареву протухнуть. Изувеченные, покрытые осклизлой плотью черепа, зубы, выскочившие из своих гнездышек и размазавшиеся вместе с деснами по всей поверхности, выглядели, мягко скажем, неприятно. Йозефик заорал и вжался в стену. Почти теряя сознание от омерзения, он стряхивал с себя изуродованные крысиные головы, которые разваливались в кашицу между его пальцами, и только лишь мелкие крысиные зубки оставались целы.

Неизвестно, как долго бы он приводил себя в порядок и собирался с мыслями, если бы сверху не поступила новая порция кошмарной мерзости. Тогда его испуг сменился злостью на тщетность трудов. Он снова зажег фонарь и, грязно ругаясь, пошлепал дальше. Теперь он не обращал внимания на покрывающие его с ног до головы ошметки крыс, только иногда вытирал ставшие невероятно липкими руки о штаны.

Наконец, миновав несколько уходящих в сторону тоннелей, в которые он не рискнул сунуться, Йозефик добрел до старой ржавой лестницы, упиравшейся в люк. Отверстие в люке периодически освещалось вспышками салюта. Йозефик поставил фонарь на дно трубы, но тот начал медленно тонуть и заваливаться набок. Тогда, откинув всякую брезгливость, он наскреб кучу отвратительной грязи и водрузил на нее лампу.

– Маяк «Крысиная надежда», – усмехнулся он.

Перед тем как подниматься на поверхность, Йозефик проверил, в порядке ли револьвер. В красном свете фонаря и кусках крысиных черепов тот смотрелся до дрожи аутентично. Из ствола с ленивым чавканьем вылез комок канализационной дряни. Настало время проникнуть в стан врага и вырвать из его безумных лап Сьомирину.

По лестнице лезть оказалось неимоверно трудно. Надышавшись канализационных миазмов, Йозефик с трудом сохранял вертикальное положение. Его сильно раскачивало, а ноги не желали становиться на ступеньки с первого раза и настойчиво намекали на желание отняться. Верхняя часть колодца скрывалась в темноте, так как свет сильно запачканной лампы туда не дотягивался. Последнюю часть подъема пришлось преодолевать на ощупь. Йозефик понял, что достиг люка, когда со всего маху треснулся об него темечком. Грязное ругательство отправилось гулять в канализацию.

Прежде чем выбраться во двор-колодец, лишенный всяких окон, Йозефик намучился с люком: несколько раз прищемил пальцы, утрамбовал шляпу на голове и ушиб плечо. Поэтому, когда молодой человек выкарабкался на поверхность, он с выражением обреченной злобы на пунцовом от натуги и удушья лице швырнул тяжеленный люк об стену. Люк этого не заметил и не извинился. Йозефик несколько раз топнул по нему, плюнул в сердцах и ушел, слегка раскачиваясь, под арку.

Улочка, на которую он попал, освещалась ярко-алыми фонарями. Она была прочно зажата между домами-поганками, крыш которых не было видно из-за многочисленных балконов, заросших цветами, пустыми банками и одинокими лыжами. Пение и музыка приносились на нее недостойным доверия эхом, однако даже в несколько искаженном виде они уже не казались звуковым сопровождением исступленной пляски из седого прошлого, как это было за стенами поселка. Но все же Йозефик не заметил разницы. В его ушах барабанил обезумевший пульс, и ему все казалось исступленной пляской.

Тяжелой поступью он двигался вдоль стен, оставляя на них грязный след из фрагментов крысиных голов. Револьвер он держал наготове, впрочем, при всем своем желании не смог бы выпустить его из руки, так как рукоятка намертво прилипла к ладони.

Йозефик чувствовал себя крайне дурно. У него кружилась голова, путались ноги, горела морда, и перед глазами все плясало и скручивалось. В общем, путешествие под землей не прошло для него даром. Вспышки фейерверков заставляли самые безобидные предметы швыряться по стенам кошмарными тенями, и молодой человек, чье душевное равновесие было нарушено первой поставкой крысиных голов, противно вскрикивал в такт залпам салюта.

К счастью, на его пути не попадалось чудовищных обитателей этого богохульного города. Даже кошек и собак не было видно. Ну еще бы, ведь их должны были сожрать задолго до крыс, как решил молодой человек. Голова Йозефика функционировала все хуже. Он периодически забывал, где он, кто он, зачем он сюда пришел и даже свой почтовый индекс. Иногда только его глаза принимали более-менее осмысленное выражение и тогда он шептал:

– Сьомирина, пс-с-ссы…

На его пути попалось крохотное уличное кафе, перед которым стояли столики с окровавленными зонтиками. Повсюду были разбросаны чьи-то потроха. За одним из них сидела тварь в пышном красном платье с двумя своими маленькими ублюдками. Их губы и руки были измазаны кровью. На столе стояла миска, из которой торчал до боли знакомый хвост, покрытый пятнами еще не застывшей крови.

Йозефик пошел вперед на негнущихся ногах и захрипел:

– Йойк! Йойк… Пс-с-ссы! Йойк… Пс-с-ссы… С-с-с-с!

Тварь в платье издала нечеловеческий вопль, от которого у молодого человека потемнело перед глазами. Он схватился за лицо и в ужасе заорал. Он метался, опрокидывая столы и стулья, как раненый зверь, пока не налетел на столб. Йозефик упал. Он лежал и бессильно всхлипывал, пока зрение не начало возвращаться к нему. Тварь со своими отпрысками исчезла. На земле среди разгромленной мебели лежала треснувшая миска. Из нее медленно вытекала темная кровь, и на дне лежала лишенная кожи голова белки. Йозефик взвыл. Его животный вопль пошел гулять по переулкам, пока не достиг главной площади. Музыка и пение на несколько мгновений прервались, но потом грянули с новой силой.

Йозефик пошел на звуки темного веселья. Он с ужасом представлял, что эти нечеловеческие твари могли сделать со Сьомириной. Если им было под силу живьем обглодать такую опасную тварь, как Йойк, так, значит, у этой хрупкой девушки вообще не было шансов выжить. Он, стискивая зубы, думал, что сейчас ее пытают на главной площади на потеху толпе.

– Может, они даже дают мелким ублюдкам срезать с нее кусочки кожи. Чтобы они учились… Да, они учат своих ублюдков, – жарко шептал он, и его руки мелко дрожали, он тискал револьвер, как салонная барышня платочек. – Но ничего, ничего. Милая Сьомирина, они поплатятся. И за Йойка, и за тебя… Пс-с-ссы!

Нетвердой походкой Йозефик шел к площади. Шум и свет стали невыносимыми. От переполнявшей пространство музыки и пения голова гудела как колокол. Перед глазами мелькали глумливые лица ряженых в красное тварей. По их коже проскальзывали буруны, будто какие-то пронырливые паразиты играли друг с другом в догонялки. Они кричали и скалились, но, завидев Йозефика, будто каменели. Чувствуя грязную лапу ужаса у себя на сердце, молодой человек продолжал идти вперед. Не успевал погаснуть один огненный цветок салюта, как его место в небе занимал новый, беспрестанно освещая бледное, покрытое гадким потом виртонхлейновское лицо.

С приближением к площади число тварей росло. Многие уже не обращали внимания на шатающегося и бормочущего вир Тонхлейна. Он сам не заметил, как чудовищная красная толпа поглотила его. Он чувствовал прикосновения их омерзительных тел, жаркое влажное дыхание и жестокие удары копыт по его крайне грязным туфлям. Ощущение направления пропало напрочь, так же как и на поле ужасных кустов. Йозефик все сильнее прижимал револьвер к груди, чувствуя, что растворяется в этом горячем красном бульоне праздника зла.

Ноги уже не держали его, он висел на толпе, запрокинув голову, и нес бессильным сухим голосом какую-то околесицу. На некоторое время он потерял сознание, но окровавленные, нашпигованные паразитами твари этого не заметили. Их нечестивая клика уже приняла вир Тонхлейна и медленно переваривала. Они ликовали! Он медленно опускался в глубины толпы и не имел никакого желания этому противиться. Неприятная, но ненавязчивая смерть, заразительно зевая, ждала последнего вир Тонхлейна.

Музыка и пение, если отвратительные доживотные вопли можно назвать пением, стали стихать. Площадь залило предвкушение. Затишье перед бурей. Одна тварь, на рукав которой Йозефик пускал слюни, с издевательской заботой вытянула его из заманчивых объятий смерти под копытами и поставила на ноги. Молодой человек медленно раскрыл воспаленные красные глаза. Ему в лицо издевательски скалилась козлиная рожа в пятнах крови.

– Чтоб тебя приподняло и шлепнуло! – просипел Йозефик.

Он скривился от омерзения и попятился от твари. Сейчас он готов был поклясться, что увидел в глазах этого ужасного существа недоумение и обиду.

Тут из центра площади донеслись безумные восторженные крики. Волна оглушающего шума накрыла Йозефика с головой. Вся площадь орала и судорожно дергалась, что-то вцепилось во внимание толпы мертвой хваткой и выжимало из нее всю древнюю и злую силу. Салют лупил длинными очередями по изможденному ночному небу. Йозефик, оглушенный и ослепленный, из последних сил пытался собрать мысли в кучку. Он был совершенно сбит с толку и немного по-детски недоумевал, зачем ему присутствовать на темном обряде посреди проклятого ничто, под кроваво-красным небом, плотно стиснутым розоватыми поганками с синюшными шляпками.

– Поганки… Песьи поганки… – бурчал он и пялился на револьвер.

Из-за неплотно прикрытой двери подсознания выскользнула нелепая конструкция, которую, не будь он так изможден, разум мог бы оформить в полноценную мысль.

– Поганка… Сьомирина! Ах вы псы! – заорал вир Тонхлейн.

Он же должен был спасти ее, но, похоже, не успел. Теперь он должен был отомстить, а вместо этого стоял в бурлящей толпе и медленно превращался в ничто или даже хуже чем в ничто – в одну из этих тварей. А ведь эти твари погубили Сьомирину.

Йозефик скривился от ненависти. С преогромным трудом он отодрал левую руку от ствола револьвера и, тяжело дыша, стал протискиваться к центру площади. Твари, заметив страшное оружие, которым он размахивал перед собой, расступались в стороны. Было видно, что настроение у них испортилось. Однако остальная толпа продолжала свое нечестивое веселье. Ну ничего, он был готов навсегда стереть оскал с их проклятых морд. И у него для этого есть отличный револьвер. Раз он им тыкает во все стороны, значит, он у него есть. Логично.

В центре площади возвышался высокий помост, украшенный по кругу лишенными кожи головами животных. На некоторых шипели и плевались егисийские свечи различных типоразмеров и пород. По настилу стелился непроглядный багровый дым, в котором мелькали блестящие спины похожих на пиявок чудовищ. А еще там была табуретка. Архитипичнейшая деревянная табуретка, чьим обычным местом пребывания была, скорее всего, кухня.

На табуретке, облаченная в струящееся белоснежное платье, стояла Сьомирина. Ее кожа и волосы источали теплое золотое сияние, казавшееся самим спасением в полыхающем вокруг красном пожаре ужаса. Ее лицо было строгим и прекрасным, но главное – оно было живым. Она с очень серьезным видом смотрела на что-то медленно двигающееся в толпе.

Йозефик очень быстро расплакался. Буквально в один момент его лицо покрылось слезами, слюнями и соплями, как у заправской истеричной школьницы. Тупое отчаяние оставило его. Сейчас он просто-напросто еще раз спасет Сьомирину от разъяренной толпы, и они уедут в сторону заката или рассвета – что там сейчас по расписанию – на роскошном «Клоперблох-Ажимо». Все снова будет замечательно.

Теперь, когда у него перед носом трясла наживкой надежда, Йозефик точно знал, что следует сделать. Он пойдет и пристрелит ту тварь, которой эта толпа уродов сосватала его Сьомирину. Тогда все эти чудовищные выползни из доисторической тьмы разбегутся с трусливым визгом и на веки вечные скроются в своих вонючих норах. Ну, или где они там гнездятся.

Когда есть простая и четкая цель, дело спорится. Йозефик, не обращая внимания на жуткую головную боль и неимоверный жар, который буквально пожирал его тело, усердно работал локтями и протискивался туда, откуда, он уже чувствовал это, наползало древнее зло. Он не стеснялся раздавать пинки направо и налево и позволял себе беспрестанно неприлично выражаться в адрес оскорбленно гундосящих тварей. Вдруг толпа кончилась. Без ее поддержки Йозефик не удержался и шлепнулся на покрытую потрохами брусчатку. К счастью, револьвер так крепко прилип к своему хозяину, что потерять его было откровенно проблематично.

Борясь с тошнотой, головокружением и явным нарушением координации, Йозефик медленно поднялся. Он, конечно, несколько раз поскользнулся и шмякнулся обратно в мерзкие потроха невинно убиенных злобными тварями существ, но все же результат был нужный – он более-менее прямо стоял. В одном конце освобожденного визжащей толпой прохода стояла сияющая Сьомирина. О, как она была прекрасна! Даже несмотря на ужас, отражавшийся на ее лице. Он что-то кричала ему и махала руками.

– Сейчас я все сделаю, госпожа Поганка, не дрейфь! – ободряюще крикнул ей Йозефик и, заговорщически подмигнув, указал на револьвер. – Видали это? – крикнул он уже толпе и показал язык. – Вот я вам устрою Бурнскую Мясорубку, пес вас всех прикопай!

Он захохотал как одержимый. Его наполнила жажда боя и победы. Откуда это взялось в его натуре, он не знал, но сейчас это было очень кстати. Он хохотал, пока не обернулся в сторону, откуда полз его враг.

Огромное чудовище с мертвыми, непроглядно-черными глазами, ненасытными жвалами было покрыто клочковатой шерстью в черную и оранжевую полоску. На спине твари росли странные, переливающиеся, как газолиновая пленка, кристаллы. В шерсти извивались огромные трупные черви и сочные личинки. Все это богатство, как дождь, валилось с брюха и боков чудовища и смешивалось с потрохами на брусчатке. Членистые лапы свисали из-под отвратительного брюха, не касаясь земли. Чудовище плыло над землей без видимых усилий.

Йозефик стал очень серьезен. От ужаса его сердце квакнуло и замерло. Это был ужас тела, дух же его давно ускакал в куда более дикие степи заужасья. Проще говоря, страх был так велик, что лопнул. После такого наступает либо безумие, либо просветление. Вир Тонхлейну это дало сил довершить начатое. Он медленно поднял револьвер и разрядил барабан в чудовище.

По толпе пошли гулять трусливые поскуливания. Кровавые твари бежали от Йозефика в ужасе. План удался. Вир Тонхлейн ликующе орал и стучал себя кулаком в грудь, глядя на бегущего врага. Большая часть работ по спасению Сьомирины была выполнена, оставалось только уехать в сторону заката или рассвета на шикарном «Клоперблох-Ажимо».

Йозефик находился на пике триумфа, и тут ему нанесли удар тяжелым тупым предметом в затылочную область. Он как подкошенный рухнул на землю. Голова глухо стукнула о мостовую.

В наступившей темноте и тишине было хорошо, как под проверенным и надежным одеялом, которое уже не раз зарекомендовало себя в борьбе против всех ужасов окружающего мира. Бесконечное падение, не сопровождаемое головокружением и тошнотой, убаюкивало. Никаких тлеющих сигилов, ни одного потустороннего шепотка, полное отсутствие висящих в пространстве лиц, заливающихся беззвучным и безумным хохотом, – бессознательность обеспечивала своего гостя полным пансионом. Бессознательность была шикарна, нельзя это не признать, но, увы, из-за ее природы и признать тоже не удастся, пока к ней в гости не приплелась невменяемая кузина – бессознательное. И тут началось.

Из мягких глубин тьмы начали приближаться невидимые они. Йозефик заерзал у себя в голове. Он их узнал. Он их почувствовал. Он вспомнил свой страх перед ними. Их становилось все больше. Они беспрестанно срастались и разваливались под гнетом своей отталкивающей плоти. Даривший покой и умиротворение полог темноты трещал по швам от их неудержимого натиска. Неисчислимое воинство, не считаясь с потерями, хамски шло на штурм. Верная своим убеждениям тьма погибла и, топча ее обрывки, на сжавшегося в одну звенящую точку вир Тонхлейна обрушилась мутная волна комочков из манной каши.

Инстинктивное омерзение велело бежать из оскверненного святилища духа, хотя бы даже и в суетный мир реальной жизни (прошу заметить, что это название дано ей аборигенами). Тут хоть желание растоптать ближнего или увеличить какую-нибудь часть тела отвлекает от постоянно растущей угрозы, порождаемой манной кашей. Йозефик с воем пришел в себя. Мелькающие в залпах салюта окровавленные козлиные рожи, бурлящие паразитами, на несколько мгновений показались ему такими близкими и родными. Так приятно было вернуться в мир обезображенной древними ритуалами и неисповедимым злом плоти, крови и гноя, что он даже не сразу начал орать и вырываться.

Зачем-то ему к лицу поднесли голову Сьомирины. Она была грубо выдрана вместе с позвоночником и обломками ребер и чьими-то заботливыми лапами украшена все тем же белоснежным платьем. Из нее будто сделали детскую пальчиковую куклу из папье-маше и старых тюлевых занавесок. А теперь кто-то своими грязными пальцами ковырял у нее в носоглотке, заставляя открывать рот в могильном молчании, которое казалось куда более оглушительным, чем издаваемые ликующими тварями вопли. Йозефика вырвало, он с пеленок ненавидел кукольный театр.

– Пс-с-ссы! Пс-с-с-с-сы! – заревел он и, подавившись, добавил: – Убью…

Ему в лицо ткнули обрывком древнего гобелена. Он успел разглядеть только закованных в сияющие латы рыцарей странных пропорций и погоняемых ими неизмеримо других тварей. Жесткая ткань драла пылающее лицо, и царапины наполнялись жуткой щиплющей болью. Он заорал, изогнулся, как коромысло, и снова пролился проклятьями и нехорошими обещаниями. В ответ сотни когтей впились в плоть его рук и ног. Отвратительные клешни ухватили за горло и помяли воротник рубашки. Теперь он был полностью обездвижен. Оставались у него в запасе самые его старые фокусы протеста, однако даже в такой ситуации пачкать штаны было как-то неуместно.

И вновь перед надежно удерживаемым Йозефиком появился, увенчанный таким прекрасным лицом, окровавленный обрубок Сьомирины. В, наверное, еще теплых глазах гасли сполохи алого огня. Лицо улыбнулось, и из расплывающегося вокруг багрового марева с вызывающими дрожь пульсирующими алыми прожилками появилась ровно отрубленная кисть руки. Она коснулась щеки, даря утреннюю прохладу. Покой. Откуда он мог взяться в таком бешеном водовороте зла и безумия?

Это все был кровавый морок и обман. Сьомирина была мертва. Сейчас его, вир Тонхлейна, пытаются затащить на прослушивание на одну из главных ролей в какой-то пьесе уродливого хаоса.

«Пусть так. Все равно. Неча тут делать более, – безразлично думал Йозефик, чувствуя, как хватка кровавых когтей слабеет. – Но вот кое в чем вы слишком далеко зашли».

Слезы продрали полные дрожащей лавы разломы на его щеках. Он смотрел на бесконечно прекрасное лицо. Он прощался и не мог распихать по карманам памяти достаточно. Даже несмотря на то что жить ему оставалось кот наплакал, хотелось запомнить побольше. А потом он, ловко извернувшись, стукнул любимое лицо по носу, пытаясь сбить его с лапы кукловода. В ответ ему по носу вмазал твердый как камень, сияющий золотом кулачок. Йозефик пошел посмотреть, как там кормят в нокауте.

Очнулся Йозефик в постели. Нехорошее самочувствие охватывало весь организм и даже немного выступало за его рамки. Его мучало гнетущее чувство стыда, и, что самое гадкое, оно было физиологического характера. То, что для стыда были причины, он понял благодаря тому, что был надежно привязан к кровати. Его еще никогда в жизни не привязывали к кровати. Это было откровенно излишним, так как его собственное тело самостоятельно пресекало все попытки пошевелиться.

Моргание – это так просто, пока не задумаешься о том, как же это удается делать разумному существу. На начальных этапах освоения этого вроде как самостоятельного навыка немаловажную роль играет синхронизация век. Если веки не работают в одной слаженной команде, мир перестает втекать в органы зрения равномерным потоком. Вместо этого он вбрасывает переваливающиеся с ноги на ногу отдельные картинки, от которых начинает кружиться голова и болеть лицо. Йозефику приходилось созерцать будоражащее стробоскопическое шоу, пока он с немалым трудом заново узнавал свое тело.

Через некоторое время он освоил основные навыки созерцания мира. С пониманием дело обстояло несколько хуже, но, к счастью, до него еще дело не доходило.

Вир Тонхлейн медленно осмотрелся по сторонам. Его окружали стены. Именно окружали, так как комната была определенно круглой. Пастельного розового цвета стены, овальное окно с розовыми же занавесками и бесполезным выгнутым подоконником, на который кто-то все же умудрился поставить горшок с пыльным тысячелистником, дверь с округлым окошечком, покрытая узорчато растрескавшейся белой краской, плетеное кресло, в котором, вальяжно скомкавшись, отдыхал мохнатый плед, и крайне ненадежного вида прикроватная тумбочка. Еще там была кровать с Йозефиком, но этот предмет молодой человек считал в данный момент единым целым и гордо именовал собой.

От окошка веяло смесью полуденного зноя и сильного ветра. Отчего-то Йозефик не ощущал его аромата. Но даже консистенция воздуха приносила ему удовольствие. Он был вынужден признать, что тут было очень даже хорошо. Вот если бы он еще смог отломать от себя страдающее тело, жизнь стала бы идеальной.

До него донеслись приглушенные дверью разговоры. В ушах затрещало, когда он попытался прислушаться. Потом послышались шаги, приближающиеся к двери. Еще до того, как дверь сухо заскрипела петлями, Йозефик притворился спящим. Кто-то подошел к его кровати и положил тонкую прохладную руку на лоб. Вот если бы ему на лоб шмякнулась холодная скользкая чешуйчатая рыбина, он бы открыл глаза и даже, может быть, возмутился. Но от этого прикосновения он улыбнулся и провалился в сладкую дрему.

Нет ничего слаще, чем дремать в полдень, и нет приятнее пробуждения, чем от трепетания солнечного света, пробивающегося сквозь пляшущую листву. Конечно, при этом можно заплутать в пространстве и времени, но все равно это один из сладчайших моментов в жизни, которого по своей наивности лишены люди честные и трудолюбивые. А когда, пробудившись столь приятным способом, первым, что вы видите, оказывается сидящая в окне прекрасная дева, то жизнь можно считать сложившейся и готовой к своему логическому завершению, то есть к счастью.

Теперь Йозефик не видел смысла притворяться спящим. Он, по-свински чавкая, пожирал глазами чудо на подоконнике. Откуда в его жизнь могла прийти такая прелесть, он понять не мог и даже не пытался. Он был слишком слаб, чтобы мучать себя сомнениями и терзаниями чего-то вроде совести, и просто получал эстетическое удовольствие. Прелесть, наверное, услышав щелканье его век, обернулась. Он ее почти сразу узнал – уж очень мешали еще не рассосавшиеся синяки под глазами этой прелести. В общем, это была Сьомирина.

– Очухался наконец, свинота, – сказала прелесть и изящно соскользнула с подоконника. – Третий день тебя в себя приводят.

– Сьомирина?

– Прогресс. Уже узнаешь.

Йозефику стало очень-очень стыдно. Он понял, что сделал что-то выходящее за рамки приемлемого. Не зря ведь Сьомирина держалась так строго. И не зря она вдруг стала смотреть на него взглядом, который должен вызывать доверие, но, как правило, ввергает в пучину сомнений.

Она подошла и приложила прохладную ладошку к его щеке.

– Не обижайся, но это для твоего же блага.

– Мне это не нравится. Никому не нравятся подобные речи, – возмутился Йозефик, но, вместо того чтобы избавиться от ее прикосновения, постарался прижаться к прохладной руке так сильно, как ему позволял такелаж кровати.

Сьомирина мягко отстранилась и прошла к двери.

– Сударыни, будьте добры, освежите клизму герцогу! – крикнула она в коридор и, обернувшись к начавшему стремительно бледнеть вир Тонхлейну, ехидно улыбнулась: – Не буду вам мешать.

Йозефик мог поклясться, что в голосе ее было немало мстительных ноток. Он нервно заерзал, поскрипывая ремнями.

В данном месте повествования в подробности вдаваться не следует. Пришли две насыщенно розовощекие женщины, перевернули кровать Йозефика и сделали все, что от них требовала нелегкая профессия. С точки зрения бренной плоти Йозефику полегчало. Сьомирина вернулась вскоре после окончания унизительных процедур.

– За что? – только и спросил Йозефик.

– За плохое поведение. Ты хоть помнишь, что учудил?

– Нет, – честно ответил он.

– Ты чуть не сорвал ежегодный праздник Клубничный Цвет. Размахивал пистолетом, на людей кидался, сквернословил, расстрелял карнавального шмеля и чуть не сломал мне нос.

– Кто? Я? – спросил ошеломленный Йозефик. – Не было такого! Ни на какие карнавалы я не ходил!

Сьомирина смотрела на него строго, но постепенно взгляд ее теплел.

– Я тебя убить готова была, позорище такое. Местные объяснили, что ты отравился. Сначала на полях клубничных удобрений нанюхался, а потом еще и из Красной Жилки напился.

Приняв во внимание обескураженный и пристукнутый вид Йозефика, Сьомирина решила рассказать, как все было на самом деле:

– Помнишь, я пошла в кустики? Так вот, я шла, шла и пришла. А потом увидела поля огромной клубники. Я где-то слышала, что в Бурнском лесу есть городок, где только и делают, что растят шикарную клубнику. Действительно шикарную. Размером с голову, не меньше. Пошла посмотреть, а там как раз господин Жувлуш только-только закончил подсыпать удобрения и уже грузил свой фургон. Я с ним разговорилась – веселый человек, простой, но веселый, – он сказал, что у них вечером праздник в честь будущего урожая. Он пригласил нас, я подчеркиваю, нас, на этот замечательный праздник. Мы не могли отказаться, ведь так?

Йозефик с легкостью выдержал ее диктаторский вопросительный взгляд.

– Я крикнула, чтобы ты подъезжал к городу…

– Какому еще городу?

– К Бружу, куда еще-то? И вообще, не перебивай. Ты что-то не торопился и даже не подошел, чтобы уточнить, как проехать. Я расспросила доброго Жувлуша и крикнула тебе снова. Ты вообще ноль эмоций!

– Бруж-ж-ж…. Бруж-ж-ж. Даже шмели знают название этого города, – удивленно ковыряясь в памяти, сказал Йозефик.

– Он в честь них и назван. И именно символ города ты изрешетил. Хорошо хоть никого не задел. А еще раз перебьешь – снова устрою тебе клизму.

Йозефик захлопнул рот и зажмурился.

– У Жувлуша такой забавный грузовичок. Ржавчина чудными узорами ржавеет, и дым из патрубков красный валит. Урчит мило. Конечно же, за салоном получше следить надо, но в остальном машина – вещь! По городу на такой не покатаешься, иначе неправильно поймут, но вот по полям… Так классно было!

– Не отвлекайся, пожалуйста, – еле пробормотал Йозефик, накрываемый исходящими от Сьомирины волнами безопасности и дремы.

– Снова перебиваешь! И дрыхнуть даже не пытайся. У меня уже спина хрустит от этого кресла и подоконника. Выискался тут бесценный кадр, третий день выхаживаю, и никакой благодарности. Не спи!

От шлепка по лбу Йозефик только еще слаще заулыбался и замурчал, как кастрированный кот на батарее.

– Господин Жувлуш быстренько уладил свои дела хозяйственные, оделся в лучший костюм, – продолжала рассказ Сьомирина. – А пока он всем этим был занят, я с его хозяюшкой Тадолой чаевничала. Она меня чуть до смерти чаем не упоила. И все с пирожными и этими, которые как подошва с соплями… Не помню, как называются. Ты представляешь? Жена фермера в крохотном городке готовит пирожные. Я один раз стянула в кондитерской пирожное, так вот оно по сравнению с кулинарными подвигами Тадолы Жувлуш самая что ни на есть труха есть.

Пока господин Жувлуш прихорашивался, мы тайком, между нами, девочками, тяпнули по маленькой клубничного ликерчика – ах, чудо! – и, в общем, все. Повело меня все семейство Жувлушей на беседу с оргкомитетом карнавала. Ты хоть знаешь, сколько этих Жувлушей оказалось? У них шесть сыновей. У двух старших уже своих малышей по двое. Мне одного даже понести дали. Никогда не думала, что дети такими тяжелыми бывают. Кстати, вся семья в одном доме живет. Поэтому они, дома, так вверх тянутся. Новые пристройки делают, только когда дом раскачиваться начинает. Крышу, надстраивая этаж, не меняют: по кругу подбивают колышки и подкладывают кирпичи. Вот бы посмотреть, как это делается, только очень-очень быстро. Наверное, это как шуруп в небо вворачивать. А еще тут канализация есть, какой многие большие города позавидуют…

– Нет… – слабо простонал Йозефик. – Не напоминай.

– Ишь свинота! Сам, как дурак, уклюкался, залез, куда не просили, а теперь ему, видите ли, слушать об этом не нравится. Терпи уж. А не то… – Сьомирина хищно прищурилась.

– Не надо добавки. Я… сыт, – ужас отразился на лице Йозефика.

– Прошли мы самым живописным маршрутом. Тут, конечно, каждый дом – достопримечательность, но мне показали такое, что аж дух захватывает. Некоторые дома такие древние, что их вторые, а у некоторых третьи этажи еще егисийской эпохи. Местами сохранились великолепные барельефы. Местные, конечно, не очень следят за их исторической ценностью, скажем так, ведь им в этих музеях жить надобно, вот и подклеивают и починяют древнюю красоту на свой вкус. В один дом даже пустили посмотреть фрески. Это невероятно! В обычном доме фрески, каких сейчас и в храмах не сыщешь. Говорят, штукатурка у них больно крепкая получается. Если засесть и все эти фрески продумать хорошенько, столько всего из истории и мифологии узнать можно, но, как я говорила уже, им внутри этих сокровищ жить надо, примелькалось все как-то. А вообще, давай как-нибудь сюда вернемся с широким «Шварком» и альбом оформим. Давай?

– Сьомирина, мне трудно осмыслить недавнее прошлое, зачем еще и будущим меня пугать?

– Эх… Значит, нет?

– Значит, «не знаю», «посмотрим», «зависит от твоего поведения».

– Вот сейчас…

– А если будешь угрожать своими палачами розовощекими, то тогда точно никогда сюда не вернемся.

– Торгуешься уже, ну ладно. К Жувлушам присоединились Молрухи, их еще больше было. Они тут все такие плодовитые. Ну а что? Я бы тоже нарожала, если бы на чистом воздухе жила. Наверное, мне на чистом воздухе все как-то больше шататься нравится, а не в своем углу сидеть. Но рано или поздно нарожала бы точно. А ты как на это смотришь?

– Да рожай сколько влезет, я тебе что, мешаю, что ли? – буркнул Йозефик.

– Во-первых, не влезет, а вылезет, а во-вторых, надо не просто не мешать, но и помогать, – сказала Сьомирина и встрепенулась, когда поняла, что сболтнула лишнего.

– Я не акушерка, так что на помощь не рассчитывай, – помог ей выбраться из неловкой ситуации Йозефик.

Сьомирина благодарно посмотрела на него и кивнула непонятно чему с серьезным лицом.

– Пришли мы такой оравой на главную площадь, где ты спустя несколько часов учинил то, что учинил. Там стоял длинный стол, и за этим столом сидел оргкомитет Клубничного Цвета. И у всех таблички стояли. Прямо как у тебя на суде. Помнишь суд-то?

– Я судимостей не имею, – гордо ответил Йозефик.

– Когда меня судили, ты был моим адвокатом, так мы познакомились. Помнишь это? – с опаской спросила девушка.

– Да помню, помню. Такое пес забудешь. Пошутил я.

– Кто ж тебя знает. От той дряни, которой ты нанюхался да напился, мог на всю жизнь дурачком остаться. Еще бо́льшим, чем был.

Йозефик одарил ее саркастической улыбкой.

– Поехали дальше. В оргкомитете сидели всякие уважаемые люди и решали всякие оргкомитетские вопросы. И знаешь, все семейства в Бруже готовили карнавал полностью, от начала до конца, а потом представляли частями на рассмотрение. И комитет выбирал лучшее исполнение. Тут ведь как. Карнавал древний, как земля. Обряд, по сути. И выполнить его должен каждый сам для своего поля и своего урожая. Но если каждому предоставить время на проведение карнавала, то и всего года не хватит. Вот поэтому и комитет. Понял? Кивни, если понял. Молодец. Так вот, обряды-то обрядами, а жизнь жизнью. Многие готовятся чисто символически и на городское признание не рассчитывают. Главное для них – участие. Жувлуши как раз из таких были. Тадола, конечно же, напекает каждый год на весь город сладостей, но это уже неофициальная часть. Так вот, господин Жувлуш почему так обрадовался, когда меня увидел, так это потому, что шанс появился для участия в карнавале не только как зрителю. И не просто не только как зрителю, но как, скажем так, «поставщику» главной части карнавала! А это уважение, почет. И дочерей сразу бы замуж пристроил. И машину бы покрасил – я лично именно это советовала.

– Не понял.

– Что не понял?

– Что еще за главная часть карнавала?

– Цветок!

– Ты цветок? – хихикнул вир Тонхлейн. – А они хоть знают, что тебя родители родные Поганкой звали?

Сьомирина тактично пропустила мимо ушей грубое замечание Йозефика, хоть оно и неприятно ковырнуло ее воспоминания.

– Да, цветок. У клубники цветок белый с желтым центром. Поэтому на карнавале его изображает золотоволосая девушка в белом платье. У них тут все больше каштановые волосы, русые, а вот подходящих маловато. К тому же можно только один раз цветок изображать, чтобы других не обижать, это же праздник. Так вот, я оказалась самой золотоволосой. И платье только мне по размеру подошло. Слишком много варенья трескают местные дамы. Жувлуши так рады были. Обещали в мою честь следующую девочку в семье назвать, а я запретила.

– Думаешь, и тут твои бамлийские суеверия действуют?

– Везде они действуют. Интересно, что ты за фрукт по книге имен. Очень интересно. Небось зловредный хамоватый небритый пьянчуга.

– Я просто полюбопытствовал, – попытался поднять руки в примиряющем жесте молодой человек. – Не надо на все так бурно реагировать.

– Не надо меня успокаивать! – закипела Сьомирина и крикнула в коридор: – Клизму еще один раз герцогу!

Йозефик вонзил в нее кинжалы ненавидящих глаз и неразборчиво зашипел. Тяжелые шаги за дверью, однако, быстро преобразили его лицо в милую щенячью мордашку, но Сьомирина сердито смотрела в окно, и магия на нее не подействовала. Дверь со скрипом открылась. В комнату вошел, судя по фигуре, кузнец, по нелепой случайности запутавшийся в докторском халате. Йозефик заскулил.

– Госпожа Похлада, вы не врач и даже не родственник, так что находитесь здесь на птичьих правах. Извольте в дальнейшем не шуметь и уж тем более не пытаться вмешиваться в лечебный процесс, – строго пробасил огромный доктор.

– Извините, доктор Жувлуш, – потупив взор, пискнула Сьомирина.

Доктор строго посмотрел на нее из-под взъерошенных бровей, тихо прикрыл дверь и утопал по коридору.

– Ага! – возликовал Йозефик. – Нет у тебя больше клизмы! Больше не запугаешь!

– Я могу уйти в любой момент.

– Ну что ты за человек такой? Тебе что, нравится угрожать людям?

– Угрозы и запугивания скорее по твоей части, вир Тонхлейн. Ты всему городу на днях грозил револьвером и орал нехорошие вещи. Госпожу Рожеду с детьми до смерти напугал, когда пьяный вусмерть кафешку громил.

– Они ведь Йойка сожрали! – Воспоминания хлынули бурным селевым потоком. – Они тут крыс жрут! Я видел черепа в канализации. Мы должны бежать! Развяжи меня! Где мой револьвер? Они безумцы!

– Не буду я тебя развязывать, – просто ответила Сьомирина, ничуть не удивившись виртонхлейновскому поведению.

– Ты чудовище! Ты убило мою Сьомирину! Сделало из нее чучело, марионетку! Я все вспомнил.

– Ого, ты меня уже своей назначил. Типичное мужское поведение. Но не это главное. Главное то, что у тебя опять приступ горячки. Доктор предупреждал об этом. Спи.

– Бежать! – дико захрипел Йозефик.

Сьомирина подошла и положила ладони ему на лицо. Стало прохладно и тихо.

– Послушай меня внимательно, – тихо начала она. – Ты нанюхался на полях удобрений, а потом напился из Красной Жилки. В этот ручей со всего города сливают отходы самогонщики. Ты прополз по одному из стоков канализации, в который попадают ненужные остатки браги. Она клубничная, брага-то. Это были не крысиные головы, а ягоды клубники. И Йойк наш жив. Его в больницу нельзя было принести. Когда ты на Рожеду напал, его дети утащили с собой, думали, ты его сожрешь. И их сожрешь. Понял? Тебе. Все. При-ме-ре-щи-лось!

– Лось? – удивленно, но уже спокойно спросил Йозефик.

– Свинота скорее, – устало ответила девушка и села в кресло.

– Сьомирина?

Молчание.

– Сьомирина?

Еще одно молчание.

– Ну, Сьомири-и-и-ина.

– Ну чего тебе?

– А я поправлюсь? Или так и буду в свои кошмары возвращаться?

– Должен. Иначе зачем ты мне такой припадочный нужен?

– И то верно.

– Нам придется задержаться здесь. Пока ты хорошенько не проветришься. Спи.

– Сьомирина?

Снова молчание.

– Сьо…

– Что?!

– А где Йойк?

– Не веришь?

Молчание.

– Обидно, что не веришь, но что ж взять с больного человека.

Сьомирина подошла к окну, тихонько свистнула и поцокала языком. Послышался шум листвы и треск веток. На подоконник глухо грохнулся Йойк. Вид у него был даже более чем не обглоданный. Йозефик радостно заулыбался, а вот белка смотрела на него достаточно равнодушно.

– Он меня не узнает уже?

– Он, в отличие от тебя, был с тобой все это время. Я его тайком сюда запускала. Ты не подумал об этом?

– С какой стороны мне об этом следует подумать?

– Да с той, что те, кому ты дорог, были рядом с тобой, когда ты по своей глупости прятался от их общества в стране грез, – печально произнесла девушка. – Спи.

– Дорог, – прошептал Йозефик и скоропостижно уснул.

В Бруже Йозефик вир Тонхлейн, Сьомирина Похлада и Йойк провели первые в своих жизнях настоящие каникулы. Заботы отошли даже не на второй или третий план, их вообще будто под ковер замели. Первые дни были несколько подпорчены повторявшимися у Йозефика приступами ложных воспоминаний, но зато последовавшие за эти две недели были действительно изумительными. Им были рады в каждом доме, в каждом заведении и в каждом закоулке Бружа. Они даже стали частью культурной жизни города: оргкомитет принял решение внести в сценарий праздника злодея, он ведь вносил в действо хоть какой-то элемент непредсказуемости. У Йозефика уши горели как маковый цвет якобы от стыда, но на самом деле это была тайная внутренняя гордость. Сьомирина выменяла на свой картофельный мешок, который удостоился места в музее Клубничных Цветов, старенький «Шварк». Аппарат был так себе. Он делал замыленные бледные снимки нелепой восьмигранной формы, но девушка была счастлива. Всех достопримечательностей она заснять не смогла, но и без этого получилась солидная стопка жестких трескучих карточек. Йойк неустанно вносил разнообразие в генофонд беличьего населения окрестных лесов и тайком поедал загрызенного в чаще оленя.

Про машину они вспомнили за несколько дней до предполагаемого отъезда. На и под ней устроили лежбище местные бродячие собаки. Днем они прятались под ее огромным днищем, а к вечеру выползали погреться на еще теплом капоте. Жувлуш старший попробовал отпугнуть их выстрелом из дробовика, но хитрые твари знали, что в их мохнатые бока никто стрелять не собирается, и только лениво зевали, вопросительно глядя на фермера. Он показал им кукиш и ушел. Потом пришел Йойк. Псины видели, что тот сделал с оленем, и, сохраняя достоинство, ретировались.

В день отъезда на проводы собрался весь город. Несли горы подарков. От пожеланий звенели стекла. Собирались устроить салют, но Йозефик слезно взмолился не повторять тот небесный кошмар. Подарков было слишком много, поэтому за дело вновь взялся оргкомитет, председателем которого теперь был старший из сыновей Жувлуша Церет. Сначала из подобных подарков выбрали лучшие и только потом предоставили их на выбор отъезжающих. К счастью, разнообразие собой не блистало: ящик клубничного вина, разнообразные клубничные консервы (чудесным образом даже мясные) и клубничный вжиг для двигателей. Вжиг обычно заливали в бак застрявшим тракторам, увязшим грузовикам или слишком долго ржавевшей без дела технике. От этой ярко-алой жидкости машины буквально зверели и выдавали фортели, о которых их конструкторы даже не мечтали. Йозефику строго-настрого запретили пить вжиг.

Когда Йозефик пожал последнюю мозолистую руку, Сьомирина выскользнула из пухлых розовощеких объятий, а Йойка перестали тискать дети, вроде бы пришло время сесть и с легкой грустью уехать из единственного нормального города в Бурнском лесу, что зовется Бруж-ж-ж. Но не судьба. На краю поля показался столб пыли, который поднимала колонна машин. Три черные, похожие на жуков машины и за ними огромный лесовоз, изрыгавший снопы искр больше из-под капота, чем из выхлопной трубы.

– Вы вот что. Вы валите, – серьезно сказал господин Молрух. – Не ездют тут такие в наших краях за просто так. Не знаем мы, по сути, что вы за кустики и что за усики вас связывают, но вот эту падаль мы задержим.

– Может… – начали одновременно Йозефик и Сьомирина.

– Валите. И это, спасибо за карнавал.

Глава V

Дорога ползла лентой мягкой пыли между каменистыми холмами. Из-за покрывающего их густым ковром невероятно высокого вереска они казались чудовищными пирожными с торчащими из них редкими ценниками корявеньких сосен. На небе не было ни облачка. Побелевшее солнце заливало все звенящими лучами. Не колеблемый ни малейшим дуновением ветра пряный вересковый дух откладывался в этих холмах веками, и его новые слои давили на предыдущие, делая их практически видимыми.

Через кисель верескового запаха протискивался нежно-бежевый «Клоперблох-Ажимо». Пыль покрывала машину полностью, не считая двух провалов в ничто, продранных дворниками в лобовом стекле. Шины в полной тишине кувыркались по дороге. Только попадая в выбоину, они издавали тихое «пуфф!» и поднимали облачко пыли.

– Может, мы быстрее поедем? Это же невыносимо – так плестись! Не знаю, как ты, но я уже начинаю задумываться о смысле жизни, а тут уже и до самоубийства недалеко. Давай хоть этот верещатник проскочим, а? У меня от одного его вида ноги устают, не знаю почему. Там дальше, по идее, уже солончаки начинаются. Сьом долетает, морем пахнет… Ты меня вообще слушаешь?

Сьомирина лениво повернула голову в сторону Йозефика и приоткрыла глаза.

– Ничего ты не слушаешь… Это… – она заразительно зевнула, – это не по-компанейски. Мы же с тобой компаньоны! Взбодрись! И нажми уже на газ наконец.

– Сьомирина, не нуди. Нельзя здесь быстро ехать. Из соображений.

– Можно, и еще как быстро. Дорога жуть как хороша. Если ты в лесу по булыжникам так гонял, то тут сам Тикро велел. Смотри, какая пыль шикарная, тут захочешь, шины не пробьешь и краску не поцарапаешь. Давай ходу! Ходу!

Девушка заерзала на сиденье, устраиваясь поудобнее и побезопаснее для ожидаемого захватывающего дух ускорения, которого почему-то не последовало.

– Быстрее я не поеду, – спокойно и твердо сказал Йозефик.

Несмотря на спокойный голос, рожа у него была крайне озабоченная и напряженная.

– Ты что, боишься, что ты все еще пьяный? Не бойся. Из тебя всю эту дрянь повывели. А если даже и не повывели, то и что? Тут врезаться все равно некуда.

– Вот что, если ты найдешь бинокль, я все тебе объясню. Согласна?

– Да как два па… пара-па! А вот и бинокль! Чего тут только в бардачке нет! Можно смело отправляться в экспедицию.

Йозефик приуныл. Он надеялся, что поиски бинокля займут у его попутчицы куда больше времени. Да, при этом она бы ползала по всему салону, громко сопела и бурчала себе под нос, но хотя бы его оставила в покое. Он начал подозревать машину в пособничестве женскому контингенту. Что там Поганка говорила про соли? Наверное, напихала сосисок или орехов в бензобак и купила душонку этой колымаги!

– А вот и бино-о-о-о-о-о-окль! – раздражающе пропела Сьомирина. – Эй ты, морда!

– А? Ага. Сейчас за тот холм заедем, и все покажу.

Еще несколько минут они огибали высокий пологий холм. Сьомирина изнывала от нетерпения. Ей хотелось окончательно впасть в детство и вывести Йозефика из себя, но глупые вбитые жизнью предрассудки мешали ей и заставляли заставлять себя быть серьезной. Однако детство прорывалось наружу через намурлыкиваемую песенку и притопывающую в такт ногу. Когда машина остановилась, Сьомирина быстро выскочила, как соскучившаяся по туалету воспитанная собака.

Сьомирина с нескрываемым удовольствием потянулась несколько раз. Она бы и дальше продолжала потягиваться и довольно жмуриться, если бы ей на плечи не вскарабкался Йойк. Хитрая животина не желала перемещаться самостоятельно. Сьомирина небрежным движением перекинула беличий хвост на другое плечо, как заправская светская львица. С той лишь разницей, что светские львицы носят на шее только мертвых животных.

– Ну, давай, вир Тонхлейн, поражай мое воображение тайнами мироздания, – насмешливо сказала девушка, протягивая ему бинокль.

Йозефик нехотя вылез из машины. Прищурившись на ослепительный диск солнца и вдохнув густой вересковый воздух, он снял пиджак и закинул его на заднее сиденье. Затем он закатал рукава рубашки. Все равно было жарко. Странно, ведь они постоянно двигались на север, а становилось все жарче и жарче.

– Надо было и тебе одежды прикупить в Муцрюге, – крикнула ему Сьомирина и принялась дальше рассматривать в бинокль пчелу, копошащуюся в цветке. – Для этих мест ты точно слишком помпезно одет. Тут нужно что-нибудь такое… Натуральное, пастельное… Уж точно не похоронное.

– Я не соляной столп, чтобы два костюма иметь, – отмахнулся Йозефик и полез в машину за револьвером.

– Надо же, ты запомнил. Я поражена. А ведь для этого надо было столько усилий приложить! Во-первых, надо было слушать, а во-вторых, не сжечь в Красной Жилке ту часть памяти. Я польщена.

Йозефик поежился при упоминании бражного потока, из которого он имел счастье испить. Может, спустя несколько десятков лет он будет с улыбкой вспоминать эти события, но сейчас в его мыслях слова «алкоголь» и «клизма» были неразрывно связаны.

– Зачем тебе пистолет? Может, не надо лишний раз за эту штуковину хвататься? – спросила девушка, рассматривая в бинокль сосну на соседнем холме. – Отличный бинокль. Я, конечно, первый раз такой прибор в руках держу, но этот мне нравится.

Йозефик только пожал плечами. Его с момента отъезда из Бружа не покидало чувство преследования. Он нутром чуял недобрые чувства, питаемые в его адрес, пока, правда, еще неизвестно кем. За последнее время он побывал во многих передрягах, и только в одной из них его интуиция дала осечку. Но в тот раз у нее была уважительная причина – все та же Красная Жилка.

– Как ты смотришь на то, чтобы перекусить здесь? – спросил Йозефик. – Небольшой пикник на лоне природы.

Сьомирина не оборачиваясь кивнула и продолжила подкрадываться к огромной бабочке салатового цвета. За два шага до цели с ее плеча по высокой параболе прыгнул Йойк. Он доел насекомое еще до того, как коснулся земли. На его морде остались следы пыльцы, которая улеглась волею случая так, что сделала грызуна похожим на… кхм… на грызуна, который жалеет, что он не грызунья. Кряхтя, он вскарабкался обратно на свой наблюдательный пункт.

Йозефик взял покрывало и корзинку с провиантом и пошел к вершине холма. Сьомирина поспешила за ним, насколько это позволял хищный и тяжелый воротник. Склон был пологий и длинный. Вереск доходил до середины груди, а некоторые кусты даже до полей шляпы. Однако у самой вершины холм был постыдно лыс. Там было достаточно места, чтобы устроить небольшой пикничок. Пока Йозефик расстилал покрывало, девушка уже изучила содержимое корзины и глядела на него с кислой миной.

– Ты вино забыл. Что, мне теперь идти? – недовольно сказала она.

– Не забыл, а специально не взял. Пей компот.

Сьомирина насупилась.

– Вот, знаешь ли, если у тебя есть проблемы с алкоголем, это вовсе не значит, что они есть у всех окружающих.

Йозефик разглаживал покрывало и выбрасывал из-под него причиняющие особенный дискомфорт камушки и иссохшие сосновые шишки.

– Ты права на все сто. У Йойка нет проблем с алкоголем.

Воздух заскрипел. Каждый отдельный кусочек атмосферы пытался убраться с линии взгляда, которым Сьомирина жгла Йозефика. В воздушных массах началась настоящая паника, и скрип усилился.

– Это от тебя я должна еще критику выслушивать?

– Не хочешь, не слушай. Я повторять не собираюсь, – просто сказал Йозефик и развалился на покрывале. – Что нам в дорогу собрали?

Сьомирина полезла в корзинку и зашелестела свертками.

– На вот… Кажется, это пирог с мясом. Пойдет первым блюдом.

Йозефик приподнялся на локте, принял сверток и с превеликим удовольствием вонзил в него обе челюсти. Выражение его глаз изменилось моментально. Вкус был клубничный настолько, что даже зубы заныли и в носу зачесалось.

– Боги! Что это за дрянь? Это же есть невозможно! Вкус как у помоев с химической фабрикаты. Одеколон для портовых… аниматоров!

Йозефик отчаянно отплевывался и вытирал язык о покрывало.

– Что ты выпендриваешься? Нормальный пирог, – сказала Сьомирина и аккуратно откусила крохотный кусочек.

Через мгновение они уже перетягивали друг у друга покрывало и почти синхронно орошали окрестности плевками. Йойк понюхал отброшенные ими пироги и начал энергично чихать, пока не учихал на безопасное расстояние.

– Это… это… Тьфу… Отдышаться не могу, глаза… тьфу… слезятся! Какая дрянь! Йозефик… Тьфу!

– В меня-то не надо!

– Тьфу… Я не в тебя… – Сьомирина, обессиленная, повалилась на спину в заросли вереска. Только ее высокие сапоги торчали из-под густых кустов. – А мы ведь… А-а-а-а… Нет, сил больше нет. И во рту пересохло. А мы ведь сколько времени этой клубничной дрянью в Бруже питались. Боги, боги, боги! Едем скорее, надо найти человеческую еду и проверить, не сожгли ли мы языки…

– Еще пару недель и доелись бы мы этой клубникой до самого что ни на есть диатезу…

– И диабету…

– Мяса бы сейчас, а?

– Не трави душу, Тонхлейн. Во рту пересохло, принеси вина, – простонала Сьомирина, заползая на покрывало.

Йозефик было радостно вскочил, но потом угрюмо плюхнулся обратно.

– Хочешь клубничного пойла, что ли?

– Нет!

Они с тоской переглянулись. Не то чтобы они были очень голодны или изнывали от жажды. Просто было очень тоскливо понимать, что их небольшой тихий пикник накрылся гулким медным тазом. Сьомирина тяжко вздохнула и посмотрела на сливающуюся с дорогой машину.

– Поехали, что ли, дальше, Тонхлейн. Вдруг нам еще один Муцрюг попадется с нормальной едой и нормальными людьми.

Тут Йозефик просиял очень неумной улыбкой и хлопнул себя по лбу. Без всяких объяснений он скрылся в вереске, и только колыхание верхушек кустарника выдавало его местоположение. Хотя его восторженные ругательства тоже производили очень демаскирующий эффект.

Сьомирина откинулась на спину, опустила шляпу на лицо и представила, что спит. Спать по-настоящему в этом неподвижном густом воздухе она не могла. Ей как уроженке Бамли любое место, лишенное ветра, казалось мертвым и лишенным покоя. До нее донеслись хлопки дверей машины и сердитые размышления Йозефика о жизни, богах и конструкторах механизаторного ателье «Клоперблох-Ажимо». Просто так лежать стало скучно. Сьомирина, изо всех сил стараясь не двигаться с места, подтянула к себе кобуру с виртонхлейновским револьвером.

Огромная мрачная штуковина смотрелась в ее руке неуместно. Как измазанная в дегте кость на фарфоровой тарелочке. Девушка проникалась все большим омерзением, рассматривая гравировку, резьбу и травление, украшавшие револьвер. Было во всех этих узорах что-то нечеловеческое. Жестокость и уродство, вырывающееся за рамки обычных представлений. Не то чтобы они были намного более жестокие или уродливые, чем люди. Они были другие. И от этого становилось не по себе.

Не совсем понимая, что делает, но постоянно подпихиваемая любопытством, Сьомирина нажала на какой-то рычажок сбоку. Барабан откинулся в сторону, и из него ей на лицо посыпались стреляные гильзы. Они оставляли за собой в воздухе черный сажевый след. Сьомирина взвизгнула и вскочила. Она долго отряхивалась и вытирала лицо, будто пыталась избавиться от прыгнувшего с потолка паука.

Вернулся Йозефик. Он прятал руки за спиной и лукаво улыбался. Сьомирину он застал в виде крайне растрепанном. Перед ней на земле валялся револьвер, а с камня неподалеку осуждающе смотрел Йойк, лениво пожевывая бурую ящерицу.

– Я даже спрашивать не буду, что здесь произошло и почему у тебя все лицо в саже. Я вспомнил про свою заначку. Угадай, что у меня есть! – бодро сказал Йозефик и состроил гримасу неимоверно хитрой лисы, страдающей параличом лицевого нерва.

– Едой пахнет. Не клубничной! Не дразни меня…

Сьомирина грозно шагнула вперед. Йозефик сначала покосился на револьвер, бесстыдно вываливший свой барабан, затем на Йойка, который завороженно рассматривал все еще шевелящийся хвост ящерицы. Помощи ждать было неоткуда.

– Ты даже не попытаешься отгадать? – спросил он.

– Что за детские игры! Выкладывай все на стол. У меня есть настроение перекусить, и надо им воспользоваться, пока оно не прошло, а то так и останусь неперекусившей. А кто знает, что нас ждет за поворотом…

– Мда… Как я посмотрю, госпожа Похлада, по части желудка вы крайне серьезны всегда.

– Я ж сиротинушка. Чего ты еще от меня ожидал?

Йозефик сел на покрывало, скрестив ноги, и еще некоторое время не хотел доставать руки из-за спины и раскрывать свой секрет. Заначка была славной, и, к сожалению, он это знал сам. Можно было и дальше дразнить Сьомирину, но сам-то он при этом страдал намного больше. Ведь еда буквально жгла ему руки и заставляла живот петь заливистые рулады.

– А, чтоб тебя! – сказал Йозефик и выложил перед собой завернутый в бумагу муцрюгский бутерброд, чьего возраста еще не достигал ни один уважающий себя бутерброд, и бутылку неприлично молодого вина из той же местности.

Сьомирина с замиранием сердца развернула бумагу. Бутерброд был цел и не тронут плесенью, муравьями, мышами, ураганами и Йойком. Солонина всегда была крайне живучей мертвечиной. Ну а то, что хлебом теперь можно было после горячей ванны пятки скоблить, помешать не могло. Йозефик взял револьвер и рукояткой расколол хлебец на отдельные сухарики. Сьомирина достала из корзинки маленький ножик, осторожно его понюхала и, лишь убедившись в отсутствии клубничного духа, нарезала мясо. Йозефик уже откупорил бутыль, наполнил бокалы и собрался заняться поглощением просроченных продуктов, но получил по своей жадной лапе от Сьомирины. Притронуться к провианту ему позволили только после того, как тот принял вид канапе.

– Даже в таких нечеловеческих условиях надо сохранять человеческий облик, – строго сказала Сьомирина.

– Сохраняй сколько хочешь, а мне и так хорошо, – ответил Йозефик.

Они сидели и жевали каменный хлеб с бессмертной солониной. Каждый думал о своем и молчал. Вроде бы каждый был сам по себе, но вместе они были счастливы. Вот только озвучивать этого не хотелось никому, то ли от смущения, то ли от страха, то ли из-за очевидности этого факта.

Бокалы опустели, и Йозефик вновь наполнил их. На бумажке лежал последний кусочек бутерброда, и слегка подрагивающие кусты вереска сообщали о том, что на эту добычу есть еще один серо-бурый наглый претендент.

– Йозефик, я вот все думаю, что бы было, если бы меня покусали и я тоже стала оборотнем?

Молодой человек призадумался.

– А ты уверена, что оборотнем можно стать, если тебя покусают? Я в этом деле, конечно, не большой дока, но, судя по всем рассказам, которые я слышал, процесс несколько сложнее обычного насморка или какой срамной болезни.

– Допустим, по-другому бы меня оборотнем сделали. Не важно как. Вот просто интересно, какой бы я была.

Сьомирина села, обхватив колени, и мечтательно вылупилась в горизонт. Йозефик цыкнул языком, вожделенно глядя на последний сухарь с мертвечиной. Он расслабился и потерял осторожность.

– Я думаю так. Во-первых, ты была бы сукой, а во-вторых, у тебя и так неплохо получается.

От звонкой пощечины из верещатника поднялась целая стая птиц.

– Что ж. Буду стараться соответствовать, – с невинным видом сказала Сьомирина и забрала последний кусочек бутерброда.

Они сидели в полной тишине. Йозефик приходил в себя после легкой контузии, а Сьомирина по-прежнему мечтательно смотрела на горизонт. Йойк хрустел в зарослях насекомыми и изо всех сил изображал свободолюбие и независимость, при этом одним глазом всегда поглядывал за дылдами. Не хватало еще, чтобы они его тут одного бросили.

– Я подумала и решила, что ты хороший человек, вир Тонхлейн. Совестливый. Получил за дело по морде и даже не пикнул. Уважаю.

– Ты хоть понимаешь, как такие размышления смешно звучат из карминовых уст божественно красивого создания, – нарочито безэмоционально ответил Йозефик.

Сьомирина обернулась и посмотрела ему в глаза. В натянутой молодым человеком маске идиотизма она ничего понять не смогла. Но на всякий случай состроила гримасу, будто понимает все на свете.

– Зря мы тут расселись. Нам надо торопиться.

– Боги. Если нам надо торопиться, так что же мы плетемся, как улитки?

Йозефик взял бинокль и стал рассматривать направление, с которого они приехали. Холмы своими обрюзгшими боками и в промежутках между ними переплетающиеся пыльные дороги создавали настоящие лабиринты.

– Ага, нашел! – он протянул бинокль Сьомирине. – Видишь, там. Во-о-о-он там, почти у горизонта.

– А что там видеть?

– Столб пыли. А вот та-а-а-ам. Да повернись ты! Вот та-а-ам. Ага. Еще один. Всего их четыре.

– И? – спросила Сьомирина, скучающим взором разглядывая пыль на горизонте.

Йозефик сложил покрывало и прибрал все следы их пребывания на этой вересковой плеши. Он даже шишки и камушки раскидал примерно так, как они лежали до их прихода.

– И? И? Это погоня, сударыня. Те самые машины, которые мы видели у Бружа. А лесовоз, между прочим, я видел в каждом городе в Бурнском лесу, в котором бывал. Я думал, это разные машины, но выходит, одна и та же. Как я только раньше не замечал? Эти три черные жужелицы на колесах мне крайне не нравятся. Нехорошие у них намерения в мой адрес, а значит, и в твой.

Сьомирина вскочила и тут же рухнула обратно на землю.

– Тонхлейн, идиот, не стой как столб, тебя же видно! – зашипела она и дернула его за штанину.

– Успокойся. Пошли в машину. С такого расстояния они ничего, кроме пылевого столба, разглядеть не смогут. Поэтому я так и плетусь медленно. Им приходится все дороги проверять, а их по верещатнику немало накатано, поэтому они так медленно продвигаются.

– Ишь ты, умный какой! – без всякой издевки сказала Сьомирина и вскочила на ноги. – Все равно поехали отсюда поскорее.

Они спешно вернулись к машине. Йозефик поковырялся с револьвером, но смог открыть барабан только с помощью Сьомирины. Вставлять в него патроны было очень интересно. В последний момент их будто всасывало в гнезда.

– Он тоже просоленный, Йозефик. Осторожнее с ним.

– Я всегда думал, что эти штуки опасны для людей с другой стороны дула. Но если ты действительно так переживаешь, то назначаю тебя стрелком.

Он протянул девушке револьвер с кобурой. Она поморщилась.

– Положи в бардачок. Сам.

Двигатель отфыркнул пыль и тихо заурчал. Они продолжили свой медлительный побег от неизвестной угрозы. Йойк задумчиво прислушивался к своим ощущениям. Хвост ящерицы, втянутый им как макаронина, продолжал извиваться в ненасытном желудке. Грызун имел раньше шапочное знакомство с различными паразитами типа лошадиного цепня и плиточных червей, но те слишком быстро переваривались, не доставляя особых хлопот.

Дорога медленно стекала в глубокий распадок между холмами. Низина была усыпана крупными круглыми валунами. На них виднелись расположенные с математической точностью пятна лишая или синяки. У камней бывают синяки?

– Странные камушки, – сказала Сьомирина, щурясь в бинокль.

– Может, это бывшее поле для какой-нибудь жутко древней игры в камни?

– Не говори глупости. Все знают, что для этого нужны камни кубической формы. Круглые камни и дурак катать может. Это просто камни.

– Все-таки они мне кажутся подозрительными…

– Поезжай уже! За нами и пылевые столбы подозрительные гонятся, и дорогу камни подозрительные преграждают. Чего ты параноишь, вир Тонхлейн? Я думала, что после того, что с тобой вытворяли в клинике Бружа, ты уже ничего никогда…

– Ну тебя, – буркнул Йозефик.

Машина медленно сползла вниз. Йозефик аккуратно объезжал подозрительные пятнистые камни.

– Вот видишь, ничего страшного в них нет, – снисходительным тоном сказала Сьомирина. – Это самые нестрашные камни на свете.

И тут краешек колеса задел один из «нестрашных камней». Раздался взрыв. Комья земли, ошметки растений и какая-то ядовито-желтая взвесь вырвались из «камня». Шипение, пришедшее на смену грохоту, было еще более оглушительным. Машину шарахнуло в сторону на целую группу пятнистых камней. Последовала серия точно таких же камнеизвержений. По корпусу машины забарабанил град загадочных сфер, похожих на результат постыдного союза гороха с шарами для гольфа. Стекла покрылись паутиной трещин.

Не считая повреждения лакокрасочного покрытия и остекления авто, все вроде бы и обошлось. Только взрыв группы «камней» вызвал цепную реакцию. Вскоре воздух был разорван в клочки свистом миллионов горошин. Весь распадок заполнил противный желтый дым. Его пелена расступалась только под натиском очередных взрывов, и тогда становилось видно, что вереска в этом распадке больше не было. Только развороченная сухая земля и размочаленные пеньки.

– Что это такое? Что это такое?! Поганка!!! Что это такое?! – орал в лицо девушке оглохший и испуганный вир Тонхлейн. Йойк пытался забраться ему за пазуху и отчаянно процарапывал себе путь к убежищу.

– Это не поганка! Это бабкина махорка! – прокричала Сьомирина в ответ и ткнула пальцем в сторону будто оспой изъеденного капота. – Споры! Гриб! Огромные грибы-дождевики! Созрели, видать, теперь их есть нельзя!

– Ничего себе дождевики! – удивленно орал Йозефик. – Ну ничего себе дождевики! Чего это они такие большие? А? А? А, говорю?

Взрывы постепенно удалялись, и вскоре стали слышны только приглушенные хлопки из-за холма справа. Густой дым желтой шапкой сидел над вершинами, будто крича всему миру: посмотрите все, кто-то тут набедокурил. У Йозефика по спине прошлась одинокая мурашка. С неба накрапывал редеющий дождик спор.

Настала тишина. В ушах звенело и перед глазами все расплывалось. Йойк скользнул под сиденье Сьомирины и принялся окапываться. Оборудовав место для обороны, он начал отчаянно чихать. От каждого его чиханья девушка подпрыгивала на сиденье.

– Поехали отсюда поскорее. А то вдруг этот дым ядовитый. Или споры могут в человеке прорастать. Я не хочу, чтобы у меня во рту грибы выросли.

– Если бы да кабы… – сказал Йозефик и слегка нажал на газ.

Споры, засыпавшие всю округу, оказались неимоверно твердыми. Из-под колес донесся звук пережевываемого стекла.

Сьомирина внимательно смотрела на Йозефика. Тот занервничал.

– Что такое? У меня гриб из головы прорастает? Сними его немедленно!

– Голова твоя – бесплодная пустыня, вир Тонхлейн, в которой ничего прорасти не может. Как-то до того, чтобы пыль не поднимать, ты догадался, а вот то, что этот грибной салют было не только видно, но и слышно от горизонта до горизонта, тебе почему-то сообразить не удалось. Эти твои «они» теперь знают, где мы. Раз нет больше нужды прятаться, надави-ка на газ как следует и покажи, на что способна наша железная кобылка.

Йозефик поерзал в сиденье. Значит, гнать! Ладони подло вспотели. Он вытер их о брюки и медленно, палец за пальцем положил руки на руль. Вир Тонхлейн пришпорил «Клоперблох-Ажимо». Из-под капота раздалось хоровое рычание тридцати двух цилиндров и истеричный вой четырех компрессоров. Теперь всякая выхлопная ерунда не тащилась по корявым стальным коридорам под днищем автомобиля, чтобы постыдно рассеяться сизым дымком. Тридцать две струи синего пламени хлестнули из патрубков по бокам капота. Пыль под их дыханием спекалась в стеклянные слезинки, которые машина роняла за собой, как огромная собака слюни.

Сьомирина радостно завопила, когда они выпорхнули на вершину холма и по инерции пролетели до середины склона. Ощущение свободного падения позабавило и Йозефика. Только вот свободное приземление оказалось делом не таким приятным.

– Вот это уже дело! – взвизгнула Сьомирина, пытаясь выковырять из-под сиденья Йойка, который своей мускулистостью портил амортизацию сиденья. Грызун с выпученными глазами выскользнул с другой стороны. Как раз чтобы во время следующего прыжка зависнуть в неведомом пространстве между полом и потолком. После контакта с большой землей, которой ему теперь представлялся задний диван, он намертво вцепился в подлокотник.

Управляя грудой раскаленной рычащей стали, Йозефик нашел себя в совершенно новом качестве. Он почувствовал себя свободным. Только теперь он понял, что то, что он раньше принимал за свободу, было лишь неприкаянностью. Раньше он был лишней деталькой в конструкторе жизни. НО ТЕПЕРЬ!

Они неслись по пыльным витиеватым дорожкам верещатника, оставляя за собой клубы пыли и стекла. Влетали в повороты на полной скорости и радостно визжали, как дети, впервые познавшие прелести качелей или каруселей.

Солнце намекало, что вот оно уже клонится к закату и сейчас вообще закатится, а они все мчались и мчались среди удивленных холмов сквозь сиреневое море вереска. Йозефик пребывал в газолиново-адреналиновом трансе, а вот Сьомирине как пассажиру бездумная гонка, по правде сказать, наскучила. Она смотрела в окно на единственный более или менее неподвижный объект в полном агрессивного движения мире – небо.

И тут ее осенило.

– Тонхлейн, идиот! Ты куда едешь?

Йозефик лишь на мгновение оторвал остекленевшие глаза от дороги и очень удивился, увидев рядом Сьомирину.

– Солнце должно быть с другой стороны, ты едешь обратно.

– Не может этого быть, я все время ехал вперед! – огрызнулся он.

И тут он затормозил. Они стояли в распадке, усыпанном спорами бабкиной махорки, где в некоторых воронках еще плескался желтый дым.

– Еще как может, да? – зло и ехидно спросила Сьомирина и сама ядовито ответила: – Еще как может.

Йозефик смутился.

– Кажется, я увлекся.

– Еще как… – начала атаку Сьомирина.

– Но, с другой стороны, это было весело, и мы же не в Лупри вернулись!

Он засмеялся и вышел из машины. Ходил вокруг нее кругами, засунув руки в карманы и радостно насвистывая. Запах газолина, разогретой стали и резины щекотал ноздри и сердце. Вот уж действительно свободен. Хоть это и глупо.

Из-за холма послышалось недовольное порыкивание понукаемых моторов.

– Йозефик, приди в себя! – нервно крикнула Сьомирина. – Давай поскорее уберемся отсюда. Может, ты и не напрасно параноишь.

Счастливая улыбка сползла с виртонхлейновского лица. Он спешно сел в машину и повернул ключ в замке зажигания.

– Чих… Чих… Х-р-р-р-р… Пчих! – сказал двигатель и умолк.

– Я не понял!

– Газолин на нуле. Вир Тонхлейн, ты вообще на приборы хоть раз смотрел? – В голосе Сьомирины смешивалось раздражение и волнение беглого преступника.

– Чтобы врезаться в первый же столб? На дорогу смотреть надо! – огрызнулся Йозефик и еще раз попробовал завести машину.

«Клоперблох-Ажимо» остался нем как могила. И вполне возможно, вскоре бы он ей и стал для двух человеков разумных (вновь напоминаю, что это самоназвание этого вида) и одной Луприанской парковой белки. К счастью, у авто был достаточно торжественный и величественный вид для выполнения подобных функций.

– Вот влипли! – хором заявили человеки разумные.

Луприанская белка задумалась о перспективах своего дальнейшего пребывания в компании этих дылд. Мир вокруг так прекрасен и по большей части съедобен, а Йойк еще так молод.

– Что делать, что делать, что делать, что делать? – истерично запричитала одна из дылд, заламывая руки.

– Успокойся, Тонхлейн! – рявкнула другая дылда.

Вот ради этой дылды Йойк решил остаться. На принятое решение сильно повлияло ожидание Наказания от этой светлой дылды, которое, несомненно, последует за его предательством.

– Ты говорил, что эта прожорливая железяка работает на всем, что горит? У нас есть бружская клубничная бормотуха!

– Точно!

Они выскочили из машины в обнимку с бутылками бружского вина. Йозефик отбивал горлышки бутылок подхваченным с обочины булыжником, а Сьомирина опустошала их в бензобак. Оба щурились и морщили носы от невыносимого клубничного духа.

– Боги! А эти несчастные эту дрянь еще и пьют. Они вообще люди? – спросила Сьомирина, усаживаясь на свое место.

– Кто ж их знает. Они же прямо у Леса живут, – ответил Йозефик и тщательно высморкался. – Такое ощущение, что мне клубничным сверлом в мозги лезут. О боги… Дрянь-то какая! Куда вы смотрели?

– Все, успокойся. Не три – само пройдет. И давай уже заводи!!!

Ключ повернулся в замке зажигания. Двигатель засосал первые капли клубничного пойла. Вместо привычного урчания разной степени довольства раздались равномерные чихи. Машина чихала, как палата хронических сопливцев, но ехала ничем не хуже, чем на чистейшем газолине.

В лучах закатного солнца на край распадка выскочила черная машина, затем другая, третья. Угрюмые, низколобые и тяжеловесные – в общем, типичные детища фабрикаты «Облыг». Хрипя шестернями, выполз огромный лесовоз, чья порода затерялась под напором кустарного ремонта. Они стояли неподвижно, чтобы все желающие успели насладиться театральностью композиции.

Первая машина тронулась с места и быстро набрала скорость на склоне. Она двигалась чудовищно неизящно, но эффективно.

Йозефик впал в оцепенение наивного кролика, которому кажется, что со стаей волков можно договориться и потом вместе в старости со смехом вспоминать это забавное недоразумение. «Клоперблох-Ажимо» продолжал медленно ползти по дороге, несмотря на протесты Сьомирины и то, что Йойк уже принял бойцовскую стойку на заднем сиденье.

– Мы должны хотя бы спросить, что им от нас нужно. Может, ничего плохого они и не задумали. Вдруг я еще одно наследство получил. Или ты, – пытался сторговаться с Сьомириной Йозефик, но было ясно, что торгуется он в первую очередь с собой. Сьомирина поджала губы. По ее лицу пробегали отзвуки внутренней борьбы. Она тяжело выдохнула и вытащила револьвер из бардачка.

– Мы влипли, Йозефик. Как еще никто из нас не влипал.

Подъехавший слева «Облыг» рядом с «Клоперблох-Ажимо» смотрелся как угрюмый громила из кабака с сомнительной репутацией. Несмотря на несомненный мезальянс, они продолжали ехать бок о бок. За ними глотали пыль еще два автомобиля и лесовоз.

Наконец стекло железного уродца опустилось, и из него высунулся уродец мясной. Его лицо было сплошным ожогом. Оплавленная свеча желтой плоти с ужасающими розовыми пятнами. Никаких ресниц, бровей и волос. Только ожог и один злой, сверлящий глаз. Второй был похож на громадную подгнившую икринку.

– Чудесный вечерок для прогулки на авто, не так ли, господин вир Тонхлейн? – прохрипел-проклекотал огарок.

От его изуродованного голоса Йозефику стало не по себе. Это был голос выплюнутого загробным миром покойника.

– Да, погода чудесная, – сглотнув комок в горле, ответил Йозефик.

Ему показалось, что этот цепкий взгляд он уже где-то видел. Только удвоенный.

– Мы с вами знакомы?

– О, да, господин вир Тонхлейн. Вы приняли активное участие в становлении меня как личности. Также вы дали сильный толчок в развитии моей карьеры. Мы теперь коллеги не только, хе-хе, духовно, но и практически. Я теперь тоже работаю на земле. Чудеснейшие ощущения. Если бы еще не этот небольшой казус.

Огарок провел по лицу тыльной стороной изуродованной огнем и лишенной мизинца и указательного пальца ладони. Некоторые сухожилия, казалось, лежали поверх кожи. Сьомирина тихо пискнула и отвернулась.

– Молю о прощении. Где же мои манеры? – забулькал, что, должно быть, изображало у него смех, огарок. – Как я мог забыть поприветствовать вас, госпожа Похлада. Как замечательно, что мы все здесь встретились. Совершенно случайно, естественно. Ведь так принято говорить у нас, не так ли, господин вир Тонхлейн? Должен сказать, ваша подозрительная активность в последнее время беспокоит определенный круг лиц.

Сьомирина, услышав свое имя из безгубого рта, гадливо поежилась и резко бросила:

– Вечер чудесный и вправду. И мы бы хотели провести его друг с другом наедине, если вы нас извините.

Огарок откинулся на сиденье и зашелся диким, исступленным хохотом. Это была смесь свистков закипающего чайника и астматических хрипов. Он хохотал, пока не зашелся сильным кашлем. Он сплюнул на дорогу какую-то гнойную массу.

– У вас определенно есть чувство юмора, госпожа Похлада. Дело в том, что я не в силах извинить господина вир Тонхлейна. И вас тоже, раз уж вы путешествуете вместе.

– Кхм. Послушайте, уважаемый, я решительно не понимаю, чего вам от нас надо. – В Йозефике начала разгораться ярость. Ему крайне не понравилось, что Сьомирине угрожают.

– Забавная ситуация. Я вот тоже решительно не понимаю, зачем некоему вир Тонхлейну понадобилось пустить под откос целый поезд. Со всеми пассажирами. Вы помните «Темную ночь»? – Тут огарок перешел на хрипящий захлебывающийся крик. – Зачем, Тонхлейн?! Зачем!? Зачем ты это сделал, Тонхле-е-е-е-е-ейн?! Кха-кха-хр-тьфу!!! Зачем, Тонхле-е-е-е-е-е-йн?! Что тебе было нужно, Тонхле-е-е-е-ейн?!!!

Огарок снова закашлялся и сплюнул. Вдруг он высунул в окно курносый револьвер и рявкнул:

– Останавливай машину!

Йозефик не понимал, почему его обвиняют в крушении «Темной ночи». Он сам спасся с превеликим трудом. Зато он понял, с кем он имеет дело. Журналист-неудачник, склонный к истерикам и падениям в блюда с лососем со второго этажа ресторана, удостоенного четырех улыбок Каввоча, по имени Хампфри Талецки.

Молодой человек сразу успокоился. Он помнил о феноменально паршивом зрении Талецки. Даже сейчас тот направлял револьвер в вершину холма.

– Вот теперь я вас узнал, сударь, – с издевкой процедил молодой человек. – Дерьмово выглядишь, Хампфри.

Он вдавил педаль газа в пол. Раздалось три громких хлопка. С корявой сосенки вдалеке упала муха с огнестрельным ранением и две шишки.

– Тонхле-е-е-е-е-ейн! Ты не скроешься, нигде не скроешься, Тонхле-е-е-е-ейн!!!

Затихающий позади в клубах пыли вопль сопроводили еще четыре хлопка, но Йозефику было уже глубоко плевать. Он снова был свободен. В ушах снова свистел Ветер. И пусть из патрубков вместо струй пламени летело что-то напоминающее розовую сладкую вату – немного буффонады иногда идет на пользу.

– Он стрелял, ты заметил? Он стрелял, потому что ты повинен в крушении поезда и гибели пассажиров? – осведомилась Сьомирина.

– Это какое-то недоразумение. Я сам еле выкарабкался, хотя мне очень мешали, – просто ответил Йозефик.

Сьомирина выдохнула с облегчением.

– А кто он?

– Мы ехали в одном купе. Странный тип, даже без этих… – Йозефик провел пальцем вокруг лица. – Там очень много странных людей было. И огромный богомол. Разве я не рассказывал?

В зеркале заднего вида мелькали раскачивающиеся и сильно кренящиеся на поворотах три черные машины. Лесовоз дорогой брезговал и проглатывал заросли вереска на обочине. Отчего-то преследование теперь не вызывало никакого волнения.

Сьомирина открыла окошко и подцепила пальцем клубок выхлопной ваты, зацепившийся за зеркало. Она отщипнула кусочек и положила в рот.

– Весьма недурно. Наверное, огонь все-таки способен вытравить этот сумасшедший клубничный дух. Кстати, говоришь, видел огромного богомола?

– Выше человека на две головы. Он был в маске.

– Ты тогда ни из каких ручьев или луж не пил? По полям удобрения не нюхал?

Сьомирина звонко рассмеялась при виде оскорбленной виртонхлейновской мины. Она достала с заднего сиденья шляпу и водрузила ему на голову.

– Нельзя участвовать в погоне без шляпы. Неужели ты совсем лент в синематографе не видел?

Молодому человеку стало так хорошо, как никогда в жизни не было. Они ведь и правда, как герои ленты, уходили от погони. Силуэт их машины вырисовывался на вершинах холмов на фоне закатного солнца. Пули свистели вокруг. Что? Какие еще пули?

– Сьомирина, этот придурок Талецки опять стреляет?

Девушка оглянулась назад и побледнела. Лесовоз, выливая в трубы над кабиной недогоревший газолин и чадя даже не дымом, но хлопьями сажи, уверенно их догонял. За кабиной раскачивалась скрюченная лапа погрузчика, а в кузове было возведено нечто вроде пулеметной точки. Мешки с песком удерживала на месте мелкая металлическая сетка. Пулемет, ревя мотором механизма заряжания, выплюнул еще одну очередь из расплывчатого хоровода стволов. Сьомирина пискнула и спряталась за спинкой сиденья. На этот раз пули прошли мимо.

Лесовоз слишком сильно подпрыгивал на кочках, чтобы выглядывающий из-за мешков, как крот, пулеметчик мог прицелиться.

Сзади раздался грозный стрекот выстрелов. Одна из машин преследователей сильно вырвалась вперед. На подножках с каждой стороны стояло по огромному жлобу. Они были одеты в одинаковые приталенные куртки и кепи. Они выждали момент, когда дорога немного остепенится и хоть недолго поведет себя как прямая, и снова открыли огонь из громоздких автоматов с пузатыми бочонками магазинов.

На этот раз добрая половина пуль со звоном влепилось в «Клоперблох-Ажимо». Толстый, тяжелый кузов они с первого раза пробить не могли, но вот заднее стекло разнесло вдребезги, и в обивке потолка появилось четыре рваные раны. В салоне все приключенческие настроения моментально улетучились.

– Вот псы! Сьомирина, не смей туда лезть!

Но поздно. Девушка с револьвером уже перебралась на заднее сиденье. Она ругалась очень зло и профессионально. У вир Тонхлейна вновь заворочалось нехорошее ощущение, вызванное тем, что он так мало знает о попутчице. Это было даже сильнее страха успеть увидеть свои мозги на лобовом стекле. Это было даже сильнее страха успеть увидеть ее мозги на лобовом стекле.

– Сьомирина, заклинаю тебя, вернись обратно. Не лезь под пули, – взмолился Йозефик и попытался вжать педаль газа еще глубже.

– Не ссы, Йойк, – пропустив слова молодого человека мимо ушей, сказала Сьомирина грызуну, который, собственно, даже и не собирался делать того, о чем его предупредили. – И не таких обламывали!

У Йозефика за одно мгновение промелькнуло сразу несколько сценариев темного прошлого особы, именовавшей себя Сьомириной Похлада. Вот она, с ярким гребнем на голове и кольцом в носу, врывается в лавку через разбитую витрину. Ее сопровождает компания таких же пестрых и невменяемых особей обоего пола, накачанных наркотой и бухлом по самую макушку. А вот она уже отсвечивает своей родинкой слева от макушки на бритой голове среди таких же бритых голов. Их тяжелые ботинки хаотично молотят по кому-то, скорчившемуся на земле. У нее пустые глаза и уродливая гримаса ненависти на лице. Надо проверить, есть ли родинка… Хм… Этот случай уже поприличнее, в некотором смысле. Она, во всяком случае, одета в строгий костюм. К сожалению, она душит удавкой какого-то упитанного человека в круглых очках с золотой оправой. Свет единственной лампочки отражается в его покрытых холодным потом залысинах. Сьомирина морщит носик от дыма сигареты, зажатой в губах. Человек дергается в последний раз и замирает. Она оборачивается к связанным жене и детям…

Йозефик тряхнул головой. Фантазия явно дала маху.

А вот она комендант Калапеньки…

Нет, ну это уже точно перебор.

Машину сильно тряхнуло. Это преследователи пытались сбить их с дороги. Сразу же последовали две длинные очереди. Металл начал вминаться внутрь салона, создавая вычурные горные хребты. Сьомирина воспользовалась тем, что громилы на подножках меняли автоматы на заряженные. Она успела выстрелить только два раза, причем на один из этих выстрелов машина преследователей отреагировала появлением металлического лязга под капотом, как сбоку «Клоперблох-Ажимо» подрезал лесовоз.

Крылья и бока виртонхлейновской машины гадко скрипнули об огромные пухлые колеса грузовика. Стекла лопнули и брызнули во все стороны. Сьомирина шикнула и схватилась за лицо. По крыше забарабанили пулеметные пули. Они прошивали кузов без всяких проблем и раскаленными кометами разрывали обшивку обоих правых сидений. Крыша превратилась в изжеванное решето.

Сьомирина, хорошенько выругавшись, всадила оставшиеся в барабане патроны в колеса задних осей лесовоза. Практически моментально покрышки превратились в лохмотья. Лесовоз перекосило, и его хвост повело вправо. Самая задняя ось скользнула по переднему крылу «Клоперблох-Ажимо», сработавшему как трамплин. Грузовик взбрыкнул задницей и ткнулся мордой в землю. Пулеметчика разломало о станину погрузчика. Руки водителя, проткнутого рулевой колонкой, зашипели, пригорая на раскаленном капоте. Сьомирина сплюнула и не глядя засунула горсть патронов в барабан. Все до одного всосались в свои каморы.

Машина преследователей, замыкавшая погоню, остановилась у лесовоза. Две остальные попытались зажать жертву в коробочку. Йозефик видел приближающееся обгоревшее лицо Талецки. Изуродованное огнем, оно вполне бы сошло за лик смерти, если бы вир Тонхлейн не знал, какому болвану оно принадлежит.

– Йозефик, родной, прибавь газу, – мягко попросила Сьомирина, прячась за спинкой заднего дивана.

От потоков свинца ее отделяла только задняя стойка, постепенно вминавшаяся все глубже и глубже в салон. Машина, обходящая их справа, уже вырвалась на полкорпуса вперед. Автоматчики хлестнули длинными очередями по капоту. Что-то громыхнуло в двигателе, и повалил едкий розовый дым с невыносимым клубничным запахом. Один из стрелков схватился за горло и упал с подножки. Его мучения закончились сразу же, как только он намотался на задний мост «облыга». Машина пошла юзом и остановилась. На то, чтобы освободить колеса от завернутого в тряпье фарша, должно было уйти много времени.

– У нас бак почти пустой! – крикнул Йозефик. – Что делать-то будем, а?

– А чего ты меня спрашиваешь? Я тут вообще-то стрелком работаю, а не водителем! – огрызнулась Сьомирина и в подтверждение своих слов разрядила барабан в заднюю дверь «облыга». Кто-то страшно заорал. – Упрись и позавтракай пулями, пес!

– О боги, с кем я связался?! – взмолился Йозефик и дернул руль влево.

Машины громыхнули пузатыми бортами. Железный уродец влетел в заросли вереска. Изуродованная голова Талецки тряслась от ярости. Он что-то хрипел водителю и в конце концов сам дернул руль вправо. Их машина вылетела обратно на дорогу и ударила «Клоперблох-Ажимо» в заднее крыло. Бампер оторвался и заскреб по земле, оставляя на ней влажную борозду.

Чиханья из-под капота становились все более разрозненными, и розовый дым вытекал одной-единственной струйкой. Небо натянуло ночное платье с блестками.

– Вжиг! – осенило Йозефика.

– Ты гений! – Сьомирина улучила момент и чмокнула Йозефика в щеку. – А где он?

– Какая разница? Йойк, тащи вжиг! Вжиг! Вжиг! Не ухо, откуда у тебя ухо? Вжиг. Вот молодец!

– А откуда у него ухо?

– Неважно! – Их непрестанно таранили сзади, непоправимо уродуя пропорции кузова. – Куда его заливать?

– В бак! Я сейчас.

Сьомирина несколько раз пальнула назад и перелезла на переднее сиденье. Йойк уже сидел у нее в ногах и обнимал три колбы со слегка светящейся розовой жидкостью. Они были плотно закупорены обычными пробками.

Девушка с опаской смотрела на пузырьки.

– Это что, мне их зубами открывать? Я вот как представлю, насколько эта отрава клубничная, так у меня зубы сводит…

– От клубники ты рано или поздно отплюешься, а вот от свинца – это вряд ли.

Девушка, зажмурившись, вцепилась в пробку. Чпок! Никакого отравления не произошло. Из пузырька медленно появилась струйка искрящегося розового дыма. Сьомирина отвинтила пробку на приборной панели и влила туда вжиг.

Сначала ничего не произошло. А потом произошло все! Даже звезды на небе размазались в полосы. Холмы исчезли в мутной дымке и напоминали о себе только частыми вертикальными перегрузками. Йозефика, Сьомирину и Йойка размазало по сиденьям. Причем Йойк своей железобетонной щетинистой тушкой чуть не сломал девушке ребра. От машины отваливалось все, что цеплялось за поглощаемое с неимоверной скоростью пространство: бампера, зеркала, дверные ручки. Только фары вдавились в крылья и фигурка на капоте держалась, хоть и выглядела так, будто ее наизнанку вывернуло.

Похоже, они потеряли дорогу, так как машину охватила мелкая дрожь. Они срезали вереск с такой скоростью, что огрызки кустиков курились, как сигареты в темноте. Преследователи остались где-то в другом мире. Мире четких очертаний и привычных форм. Ничтожества.

– Боги, вот это поездочка! – завопил Йозефик в полном восторге. – Ты знаешь, куда мы едем?

– Через верески к звездам! – крикнула Сьомирина и рассмеялась. – Вот та полоска, то есть Ленивая звезда, указывает на север. Так мы по прямой до солончаков доберемся. Там деревни рыбацкие, Сьом летит на восток к Бамли. Лас за солончаками. Там, где берег меняется. Нам туда.

– Знаешь, это очень хорошо, что нам туда, потому что мы туда едем. Я это к тому, что это удачное совпадение. Сомневаюсь, что мы сможем повернуть на такой скорости.

– А затормозить? Ты можешь затормозить? – заволновалась Сьомирина.

– Даже пробовать не буду! – отмахнулся Йозефик. – Разве тебе не нравится? Это настоящее волшебство. Мысли прочищает даже!

– Если бы еще совесть отстирывало, вообще шикарно бы было, – скривилась Сьомирина.

– Что ты говоришь? – переспросил, повернувшись к ней, Йозефик.

– Сто-о-о-о-о-о-ой!!! – заверещала Сьомирина.

Казалось, прошла целая вечность, пока взгляд молодого человека смог выкарабкаться по капоту на дорогу. И взгляд сразу же остекленел, застыл. В свете фар мелькала пятками маленькая девочка. Она опасливо оглядывалась на автомобиль и начинала сбиваться с дыхания.

Один лишь раз девочка оступилась, и автомобиль сразу же ударил ее в плечо. Она полетела кубарем вперед, а «Клоперблох-Ажимо» стал замедлять свой ход. Но он не тормозил, он увязал в пространстве, переставал его пронизывать и вдруг остановился. Вперед не вело ни одной дороги. Впереди лежала сжавшаяся калачиком детская фигурка и то ли дрожала, то ли мерцала в свете фар.

Сьомирина пришла в себя первой.

– Тонхлейн, ты просто идиот! Это как так-то? Посреди пустых полей, где людей отродясь не бывало, найти ребенка и задавить! Только ты мог! Только ты! Боги, она жива! Не смотри на меня, тащи большую аптечку из багажника.

Девушка выскочила из машины и выругалась, когда обожглась о раскаленную дверь. Она подбежала к маленькому тельцу и замерла с открытым от удивления ртом.

– Тонхлейн! Я беру свои слова обратно.

– То-то же.

Йозефик отозвался из-за машины. Он сражался с обледеневшим замком багажника. Пальцы мгновенно прилипали к металлу, и отдирать их было неприятно.

– Ты не просто идиот. Ты идиот эпохальный!

– Вот вечно ты словами бросаешься, а людям это может причинять боль… Что?!

– Иди сюда быстро. Мы влипли. Очень-очень влипли. Ужасающе влипли. Даже муха на самом дне бочки с вареньем так не влипала.

– Да что такое-то, – заворчал Йозефик, идя к Сьомирине, а в животе у него ворочались нехорошие предчувствия. Его будто что-то тянуло назад и назойливо требовало не участвовать в происходящем. Плюнуть на совесть, какие-либо, без всякого сарказма, хорошие человеческие качества и поскорее умыть руки.

Вид дрожащего детского тельца вызвал у Йозефика приступ тошноты, и его заколотило. Осознание ужасного преступления разъедало его сознание и уничтожало личность.

– Да не трясись ты так, – сдержанно сказала Сьомирина. Ей хотелось и дальше орать на этого болвана, но его растоптанный вид вызывал у нее жалость. – Она жива и вполне цела…

– Вполне цела? От такого удара у бедняжки… Да у нее все внутри сплющило. Это шок у нее. Да, это не моя специальность, конечно, но… Шок – это плохо… Что мне делать? Что я наделал?

– Успокойся, никого ты не убил и даже не покалечил. Она цела. Да встань ты! Открой глаза и смотри. Открой, говорю, трус!

Сьомирина самостоятельно повернула восковое лицо молодого человека в нужную сторону.

– Видишь? Это не девочка. Все хорошо. В смысле как хорошо… Все плохо, но не в том смысле, что ты думал.

– Жива? Это чудесно… Это невероятно. Боги, как хорошо.

Девочка, кряхтя, села и сердито посмотрела на Йозефика, потом на машину. Потом все ее внимание поглотила ссадина на коленке. Обычная ссадина на коленке, которые дети набивают с завидной регулярностью, а потом гордо ими щеголяют. Вроде как и не болит, но обидно до слез, что больше никто не пострадал.

– Ну вы, дяденька, и балбес. Сказочненький балбес, да, – безапелляционно заявило дитя своими устами, глаголющими истину без всяких купюр и даже монеток.

Сьомирина улыбалась, и глаза у нее блестели от восторга.

– Сказочненький балбес… – просмаковала она. – Точнее и не сказать. Сразу видно… У вас красивущие волосы. И глаза. Сестры рассказали, что на севере, далеко-далеко, есть такие синие звезды, вот как глаза ваши. У мамы глаза похожие, только другие, да.

Девочка протянула руки к Сьомирине. Та немного поколебалась, а потом все же взяла ребенка на руки.

– Сильно болит?

– Пустячно! – с небрежной детской храбростью отмахнулась девочка.

Йозефика охватило странное волнение, когда он увидел свою спутницу с ребенком на руках. Выражение ее глаз пробуждало в нем престранные древние чувства. Что-то спинномозговое требовало от него найти дубину поувесистее и охранять вход в пещеру.

– Вы, дяденька, чего так быстро ездите? Вам взрослые не говорили, что вперед тропы не лезут? А откуда эта бибика? Ой! А дайте белочку погладить!

Поток детских вопросов и требований окончательно лишил Йозефика способности соображать. Он стоял и глупо улыбался, не зная, куда деть руки.

– Йозефик, принеси Йойка, – мягко сказала Сьомирина.

Она с интересом разглядывала ребенка.

– Какие у тебя глазки веселые! Как вереск кругом.

– А тут везде вереск. А во-о-о-он там я ромашки видела. Такие тощенькие, что даже страшненько за них. Того и гляди зачахнут. А еще есть холм один, у его ног растет орешник и одуваны в тени. Знаете про одуваны? На них подуешь, и они улетают и кружатся. Люблю лето, а вы?

Йозефик нашел Йойка за машиной. Тот всеми четырьмя лапами вцепился в землю и дико озирался по сторонам. Поездка со скоростью неразбавленного вжига ему отчаянно не понравилась. В данный момент он очень ценил неподвижность. Молодому человеку пришлось воспользоваться длинной палкой как рычагом, чтобы отделить грызуна от грунта.

– Какой пуфыстик! Пуфыстик! Пуфы-ы-ы-ыстик! – Девочка вцепилась в щеки предоставленного ей на растерзание грызуна. – А как его зовут?

– Йойк, – ответил Йозефик.

Девчонка заливисто рассмеялась.

– Мне только что рассказали, откуда это имя у него появилось. Как неприлично, дяденька!

– Это красивое древнее имя, девочка…

– Ну да, помню я тогдашние изящные имена и разговоры. Вы, человеки, еще даже не определились, каким местом разговаривать удобнее, а уже имена друг другу понапридумывали. В некоторых пещерах до сих пор ваши фах-сим-иле размазаны по стенам. Страшненько вы все глупенькие, только фантики меняете.

Вир Тонхлейн нахмурился. Он не понимал, о чем говорит этот подозрительный ребенок. Скорее всего, у нее шок и она просто бредит. Какие еще фах-сим-иле? Какие еще пещеры? И какие, боги ее побери, тогдашние времена? Ей же от силы пять лет от роду.

– Тебе сестры рассказали? – вкрадчиво спросила Сьомирина. – Или папа?

– Да я и сама видела. Не такая уж я и маленькая. Просто худенькая. Страшненько худенькая. Ну а как тут окрепнешь, когда никто не ходит? Вот и бегаю по холмам туда-сюда, ромашки нюхаю.

Йозефик подозрительно сощурился. Изображая полное безразличие к происходящему с помощью фальшивого насвистывания и интенсивного потоотделения патологически честного человека, врущего ради высшей цели, он подошел к Сьомирине и как бы невзначай положил голову ей на плечо. Из-за некоторой разницы в росте ему пришлось чуть-чуть согнуть колени. Приняв эту естественную и не вызывающую никаких подозрений позу, он сквозь зубы и фальшивую улыбку сообщил спутнице открывшуюся ему жуткую правду.

– Я знаю, чем это «дитя» тут промышляет. Людоедством. Надо уезжать. Заводи машину, а я пристрелю…

– Тонхлейн! – нарушив конспирацию, сердито крикнула Сьомирина. – Ты совсем уже сдурел? Признавайся, жрал вату из-под капота или что?

– Да как я мог, я ж рулил…

– Опять у тебя какие-то идеи в голове навязчивые и кровожадные?

– Ага. Всегда он так. То пушистиков громыхалкой давит, то ночи жжёт целиком, то вон сегодня… – поддакнула девочка. – А еще его водитель с автобуса не тронул. Всех трогает, а его нет. Страшненький, жуткенький дяденька.

Вир Тонхлейн не выдержал.

– Да откуда ты все это знаешь, мелюзга?

– Балбес!

– Идиот!

– Да я смотрю, вы уже спелись. И как далеко извиваются щупальца вашего скользкого плана? Живым не дамся!

Девушка и девочка переглянулись. Во взглядах их было понимание, сочувствие и неизбежное «Ну куда ж он без меня?».

– Йозефик, послушай меня. Она тропа. Вот и все.

– Это получается, что она дочь Тикро? – неожиданно быстро хрустнули шестеренки в голове молодого человека.

– Ага. Папенька мой он. Роги во-о-о-о-от такие! – радостно закивала девочка. – А еще он может всех, кто ему не нравится, завести и бросить хоть в болотах гадючих, хоть в горах ледяных и даже посреди города уплутать до смерти… А еще может…

– Это получается, – продолжал свое расследование Йозефик, – что мы с тобой, Сьомирина Похлада, сбили во время путешествия дочь божества, покровительствующего путешественникам…

– А еще первопроходцам и первопролазцам, – добавила девочка.

– И что же теперь? У нас на хвосте ополоумевший запеченный окорок с костоломами, который тут того и гляди объявится, а мы даже с места сдвинуться не можем, так как умудрились вместе со Сьомириной Похлада, – имя он произнес нарочито громко и четко, – сбить одну из прекрасных дочерей великого Тикро…

Йозефик окаменел, когда прокуренный до копчика мужской бас раздался у него за спиной.

– Молодой человек, вы так пыжитесь, что даже не знаю, смеяться или плакать. То ли дурак, то ли опасный фанатик в вас засел, а может, и оба-два. Как не раз у ваших родственничков бывало.

– Папенька!

Девочка вскочила и стрелой промелькнула мимо Йозефика. Тот начал медленно оборачиваться ей вслед. И вовремя остановился. А то бы лицом угодил прямо в набедренную повязку, изготовленную, судя по всему, из зонтика придорожного кафе. Точно, именно из нее, даже видно логотип газировки.

Перед ним, а точнее – над ним стоял очень высокий поджарый мужчина средних лет с роскошными лосиными рогами. Он был похож на свое скульптурное изображение в здании вокзала Лупри как две капли воды. Только его натура была лишена ценимой классическим искусством наготы в самом ценимом классическим искусством месте.

– Еще один вир Тонхлейн, – загадочно улыбнулось божество. – Чего вам дома не сидится? Даже я бы с радостью посидел перед камином с рюмочкой хереса и ведерком рома, но не могу. Все дела-дела. То жена, то дети, то работа. – Божество хлопнуло себя по лбу между креплениями рогов. – Чего я мелю? Я же безработный. Я же божество, как-никак! Смотрю, ты не трепещешь предо мной, юный вир Тонхлейн.

– Знаете, уважаемый Тикро, я бы, может, и потрепетал немножко, если бы мы встретились с месяц назад, но сейчас у моей трепеталки уже выработался ресурс. Если хотите нас с госпожой Сьомириной Похлада заплутать до смерти, то будьте любезны, не томите, а если наградить своим благословением желаете, то тоже зря резину не тяните.

Сьомирина подошла к молодому человеку и пребольно ущипнула его за спину, лучезарно улыбаясь переминающемуся с ноги на ногу Тикро. Теперь была ее очередь шипеть сквозь зубы.

– Что это ты, сверчок помойный, свинтус канавный, мое имя треплешь попусту? Пытаешься вину свою на меня спихнуть?..

Она ущипнула еще раз. Так, что у вир Тонхлейна из глаз брызнули слезы и он тонко-тонко заскулил.

– Удивительные существа вы, человеки. Вы создали богов, а теперь вы игнорируете богов. Это невежливо, в конце-то концов я тут стою. Стою, а мне это, между прочим, непривычно и неприятно. Я бы с радостью прогулялся вместо этих разговоров на месте, – возмутился Тикро, потрясая рогами, с которых повалилась листва, клочья тумана и пожилая покрышка.

– Нам безумно жаль, что так получилось… – начал извиняться Йозефик.

– Вообще-то мне ни капельки не жаль, – твердо сказала Сьомирина, – Далеко не каждому в жизни удается встретить божество лично. Я вот всю жизнь мечтала поговорить с тропой. Это ведь имеет колоссальное значение для науки! До сих пор никто из натурфилософов от предъегиссийских веков до современности не описывал способы общения с тропами. Публикация подобной статьи перевер…

– Это тайна, госпожа Похлада. Уясните это раз и навсегда. Не хочется вам угрожать, но в случае, если ваш язык вырвется из-за ваших жемчужных зубов, вы будете лишены возможности передвигаться любыми путями-дорогами. Я это могу, поверьте. Потому-то никто из натурфилософов ничего и не переворачивал с предъегиссийских веков.

– Не очень-то и хотелось что-то там публиковать, – легко улыбнулась Сьомирина. – Главное, что я знаю, что я знаю. Это очень интересная встреча. Мне очень многое хотелось бы у вас спросить, естественно, только чтобы удовлетворить свое любопытство и ничье больше. Скажите, Тикро, сколько у нас времени?

Божество громко засмеялось, запрокидывая рогатую голову далеко назад.

– Время? Посмотрите вокруг, уважаемые. Много вы здесь времени видите?

Только теперь Йозефик и Сьомирина осмотрелись вокруг. Они сами, машина и несколько неподвижно зависших в воздухе оборванных кустов вереска находились внутри невидимого пузыря. Свет далеких звезд, отчего-то теперь льющийся медленно вращающимися и мерно пульсирующими спиралями, натыкался на стенки пузыря и начинал медленно смешиваться, как масляные краски, с тенями деревьев, изгибами холмов и непроглядной чернотой неба.

Тикро довольно заулыбался, увидев их сконфуженные лица. Сьомирину вообще затошнило от вида Северного Двузвездия, смешивающегося с пятнистой шляпкой бабкиной махорки.

– Впечатляет? Конечно же, впечатляет. Только так получается везде поспевать. Тикро везде не потому, что он везде, как козявки под столом, размазан, а потому, что он шустрый, как хорек. Хорек, который быстрее луча света!

Йозефик смутно припоминал из курса натурфилософии что-то связанное с Тикро. Что-то расплывчатое и неопределенное. Точно!

– Принцип неопределенности Тикро, – как можно более скучающим тоном сказал Йозефик. – Либо ты не знаешь, где Тикро, либо ты не знаешь, сколь он быстр.

– Неточная цитата, – фыркнул Тикро. – И смысла вы не понимаете, молодой сударь. Знаете, если бы я не знал, по сколь трудным дорожкам и с каким, можно даже сказать, изяществом вы прошли, то заявил бы, что вы позор своего рода. Кроме того, есть еще третий пункт.

У Йозефика покраснели уши. На экзамене по натурфилософии он нагло списал.

– Нет там третьего пункта! Это я точно помню.

– А вот и есть, молодой дурак. Либо ты не знаешь, где Тикро, либо ты не знаешь, сколь он быстр, либо ты вообще его не знаешь.

Тикро лукаво улыбнулся. Как любое божество, он любил поморочить голову. Люди обидчиво считали, что склонность к мистификации вызвана в первую очередь божественным тщеславием, но все дело было в отчаянной скуке – вечном спутнике божественных сущностей. Склочность и мстительность брали свои истоки там же.

– Мне разговоры про эти материи кажутся бестолковыми. Я думаю, что вы, многоуважаемый Тикро, сами не вполне в них разбираетесь. Если вообще что-то знаете о своих этих… штучках-дрючках.

Сьомирина скрестила руки на груди и с вызовом посмотрела на Тикро.

– А ты храбрая девочка, Сьомирина. С красивым именем.

Голос Тикро был сердит, но глаза смеялись. Было на что посмотреть. Смеющиеся глаза бога. О таком можно рассказывать всю жизнь, но не передать даже малой толики прелести этого зрелища.

– Вынужден признать, что я давно уже позабыл, каков я был в самом Начале и как все эти мои штучки-дрючки работают. Опыт, видите ли, позволяет пользоваться ими не задумываясь. А опыта у меня много, вы ведь начали путешествовать, первопроходничать и первопролазничать задолго до того, как научились хоть что-то соображать. Вот уж зрелище было. Так смешно было и грустно. «Как я здесь оказался?» – вот что определяло тогдашнее ваше существование. Это сейчас, лениво ковыряя вилкой паштет и прихлебывая белое береговое, начали от праздности задаваться вопросом: «Зачем?»

– Вот это уже интересно. Расскажите еще! – потребовала Сьомирина, поудобнее усаживаясь на еще теплом крыле автомобиля.

– Не думаю, что у меня есть на это желание, а у вас время, – хохотнул Тикро. – Посмотрите на мою дочурку. Повзрослела, а?

В голосе его звучала отцовская гордость, а на лице расползалась умиленная улыбка.

Сьомирина и Йозефик обернулись на маленькую тропку. Но маленькой тропки там не было. Вместо этого стояла молодая девушка и придирчиво себя разглядывала. Стройные сильные ноги, будто созданные для рекламы походных ботинок или эластичных бинтов, длинные русые волосы, переплетенные в косу вместе с цветами вереска и ромашек, и золотой загар шелковистой, как дорожная пыль, кожи оставили молодую тропу вполне довольной. Она лучезарно улыбнулась и сделала бодренький книксен.

– Неплохо, а, папенька? А вы что скажете?

– Горжусь я тобой, вот что, доча, – пробасил Тикро.

– Какая ты красавица выросла! – восхитилась Сьомирина.

– Тебе бы прикрыться, – заливаясь краской, пробормотал Йозефик.

Тропа гордо вздернула голову и уперла руки в боки.

– Вот еще! Я тебе не улица какая-то. Я свободная тропа!

– Ой, горжусь!

Сьомирина немного полюбовалась объектом вдохновения античных скульпторов и печально вздохнула. Йозефик только удивленно сморщил нос на ее поползновения к зависти.

– Господин Тикро, а как это она вдруг повзрослела? – наконец задала вопрос девушка.

– Я же уже признался, что не знаю, как это все работает, – недовольно отозвался Тикро. – Неужели нельзя просто порадоваться?

– Но у вас же такой опыт. Что-то ведь это вызвало? – вкрадчиво спросила Сьомирина.

– Если с этой стороны подойти, то ее отражение для ваших глаз стало более накатанным. Кто-то едет по вашим следам. И не один. Хорошо укатывают.

– По нашим следам едут? Много? А кто? – спросил заинтригованный вир Тонхлейн.

– Мне-то откуда знать. Плевать вообще, – грубо отрезал Тикро.

– Я знаю. Это погоня, – спокойно сказала Сьомирина и спрыгнула с крыла. – Нам надо продолжать путь, Йозефик. Фора у нас, конечно, есть, но ее лучше приберечь на более трудный день.

– Я был бы удивлен, если бы за вир Тонхлейном не было погони. Они только так и перемещаются. Я это со всей ответственностью заявляю. На основе статистических данных за последние несколько веков.

Тикро сказал это серьезным голосом. Даже с менторскими нотками. А потом не выдержал и засмеялся. По-настоящему. С хватанием за живот и слезами из глаз. Они, между прочим, падали на землю застывшими хрустальными бусинами.

– Ты не обижайся, но… Ой, не могу… Ву-у-у-у-уф! Все. Ты не обижайся, очередной юный вир Тонхлейн, но это очень смешно. За вир Тонхлейном погоня, а он не знает, что за ним погоня. Все равно что лиса не знает, что у нее хвост сзади приделан.

– Всегда думал, что мы для богов всего лишь объект насмешек и издевательств, но никогда не думал, что они могут принимать такую прямую форму, – оскорбился Йозефик.

Некоторое время божество смотрело на молодого человека очень даже неблагосклонно. Даже на мгновение приподняло верхнюю губу, обнажив белоснежные зубы и на удивление развитые клыки. Вир Тонхлейну стало не по себе. До него неожиданно дошло, что он некоторое неопределенное время назад сбил дочь божества и сейчас находится в каком-то пузыре божественного пространства. В подобных ситуациях права лучше не качать.

– Я… – заблеял вир Тонхлейн дрожащим голоском.

– Ты прав, человек, – неожиданно заявил Тикро. – Твоя семья многое сделала, чтобы меня потешить. Благодаря вам родились и выросли многие мои дочери. Многих вы вылечили. Я благодарен.

У Сьомирины и Йозефика отвисли челюсти. У Йойка тоже – он зевал на руках у тропы.

– Но не борзей, вир Тонхлейн! – угрожающе сказал Тикро.

– Ну мы тогда поедем, – неестественно бодро сказала Сьомирина и протянула руку божеству. – Не будем вам надоедать, было приятно очень, и все такое… Нам пора.

Она пожала палец обескураженного Тикро, чмокнула тропу в щеку, отметив про себя, что от нее очень приятно пахнет, забрала Йойка и уселась в машину. Она стеклянными глазами смотрела прямо перед собой.

– Йозефик, поехали, – дрожащим голосом сказала она.

– Ну, мы тогда действительно поедем, да? – замямлил Йозефик.

– Не выдержали нервишки, а? – засмеялся Тикро. – Ничего не бойтесь. Я вас не трону. Можно сказать, я даю вам свое благословение.

– Вы не страшный, совсем-совсем. Вы даже милый, – залепетала Сьомирина. – Это вдруг накатило. Ощущение такое… Бежать отсюда надо.

– Ох, я бродяга старый! – Тикро хлопнул себя промеж рогов. – Совсем позабыл. Это все от этого… Места, что ли. Где мы живем. Вы еще долго протянули. Давайте поскорее убирайтесь. Может, еще свидимся.

Йозефик кивнул божеству, помахал рукой тропе, усердно пряча глаза.

– Ой, какой же ты дурила, Йозефик, – смеясь, заговорила тропа, – сам весь день меня разглядывал, ощупывал, объезжал, как дикую кобылицу, а теперь глаза прячешь. Балбес страшненький.

Она махнула на прощание рукой и, не оборачиваясь, ушла за горизонт.

Йозефик опасливо покосился на Тикро, но тот, похоже, совсем по другому относился к ощупыванию и объездке его дочерей. Молодой человек повернул ключ зажигания, и ничего не произошло.

– Это уже входит у тебя в привычку, дорогуша! – зло крикнул он и хлопнул рукой по торпеде.

– Бак опять пустой, – сказала сильно побледневшая Сьомирина.

– А зачем же вам тогда я? – бодро спросил Тикро, чья набедренная повязка мелькала свозь дырки в крыше. – Сейчас я наполню эту красотку.

Послышался звук откручиваемой крышки бака. Божество зашуршало своим куцым одеянием и наконец заявило:

– Цените, человеки, ради вас сам Тикро становится на колени.

Оборачиваться человеки побоялись. Тикро немного покряхтел, опускаясь на колени. И раздался полный жизни звук бьющей в гулкую сталь струи.

– Полна коробочка.

Тикро встал и хлопнул «Клоперблох-Ажимо» по огнестрельным путем перфорированной крыше.

– Добрый путь!

Глава VI

Промозглая сырость проявляла поразительную изобретательность в своих попытках сделать существование двух дрожащих на заднем сиденье изуродованного «Клоперблох-Ажимо» существ еще более неприятным. В разбитые окна влетали брызги разбивавшегося об изломанные скалы прибоя. Они были щедро сдобрены обрывками водорослей и неопределимой органической дряни. В усыпавшие кузов авто пулевые ранения медленно втекал густой туман. Своими ласковыми щупальцами он гладил пиджак, под которым сжались два изможденных человека. На ткани оставались капли росы, похожие на глаза плачущих паучков. Моросящий дождь, прежде чем скользнуть под гостеприимно продырявленную крышу, собирался с духом в крупные тяжелые капли. Он метил по неприкрытым участкам кожи. Особый восторг он испытывал, когда удавалось улучить момент и скользнуть за шиворот.

Из приплясывающего над темными волнами тумана прилетел протяжный гудок возвращавшегося в гавань судна. Чуть позже стали слышны вежливое покашливание старого двигателя и недовольное бурление воды за кормой. Скрипнула дверь каюты, и кто-то прогромыхал по палубе тяжелыми сапогами.

– Паскар, пленка ты береговая, опять дрыхнешь у штурвала? Гляди у меня, если еще раз по косе чиркнешь, мигом на берег вылетишь. Будешь на заводе консерву закатывать, как баба! Все-таки спишь!

В тумане раздался дикий вой.

– Уууууу! Не надо, шкипер. Шкипер, оторвете ведь ухо-о-о-о-о!

– Что ж тебе, собака, ухо твое дороже моего баркаса? Пшел тогда вон!

– Не-е-е-е-ет, папаня, не надо-о-о-о!

Плеск тела резко помещенного в воду, сопровождал высокочастотный визг. Воды в этих местах были холодны всегда, даже в разгар лета. Их стылая влажность пропитала и берег, и небо над ним. Здесь природа была аскетична и не считала необходимым наряжаться в яркие краски перед кем бы то ни было. Напротив, она пряталась за густыми туманами и почти непрестанной моросью. Тело добарахталось до береговых скал и шлепнулось об них на гребне волны.

Йозефик всхрапнул и проснулся. Все ломило от сырости, даже волосы. Бок, на котором он лежал, вообще превратился в звенящую оловянную отливку. При каждом движении раздавался жуткий хруст. Больше всего молодого человека пугало то, что, кажется, этот звук издавали даже не суставы, а одеревеневшие мышцы. Он попробовал сесть. Голова Сьомирины соскользнула с его плеча и ткнулась ледяным мокрым носом прямо в шею. Йозефик резко дернулся от неожиданности. Тело ответило серией громких хрустов и потрескиваний. И одним протяжным страдальческим стоном. Сьомирина разлепила опухшие глаза.

– Какое утро недоброе, – хрипло сказала она.

– По крайней мере мы живы. И здоровы. В общих чертах.

Йозефика самого слабо утешали подобные размышления. Они казались ему в данный момент поверхностными и отчасти лицемерными. Их живое состояние было весьма шатким. Молодой вир Тонхлейн, например, приближался к той черте переохлаждения, пересекая которую человек практически со стопроцентной гарантией подхватывает кровавую сопливицу. Сьомирина, в свою очередь, уже приобрела вид чахоточный и сердитый.

– Зря я тут на ночь остановился, – начал корить себя Йозефик. – Прямо на берегу, в самой сырости. Мог бы и рощицу какую-нибудь найти. Или куст. Или вообще до жилья добраться.

– И до еды, и до горячей ванны, – продолжила тоскливо Сьомирина. – Но, как видишь, ничего лучшего, чем голые скалы и тухлые водоросли, тут нет, так что не кори себя уж очень сильно.

– Без вашего совета я бы непременно наложил на себя руки, моя сиятельная госпожа.

Йозефик произнес это елейным тоном и по-шутовски поклонился, за что был немедленно наказан своей собственной поясницей. Девушка посмотрела на скрюченного компаньона с робкой печалью. Она отошла от машины на шум невидимого в молочном тумане прибоя. Там, где из глинистого склизкого берега торчали черные изломанные зубы скал и собиралась грязно-белая пена, она увидела странную тень. У горбатой твари были толстые кривые ноги. Узловатые руки с невероятно подвижными пальцами свисали ниже колен, а за спиной туго хлопали под натиском ветра и волн сложенные перепончатые не то плавники, не то крылья. Тварь качнулась в сторону Сьомирины.

Девушка завизжала отчаянно, безысходно. Такой мерзости ей не доводилось видеть никогда в жизни. Чуждая морская тварь была настолько противна ее сухопутной натуре, что остатки самообладания покинули ее. Ноги ее подкосились, она рухнула в жидкую болезненно-серую грязь, зажмурилась и зарыдала. Гадко и противно, пуская слюни и сопли, омерзительно скривив лицо и ломая руки.

Внутри молодого вир Тонхлейна все похолодело еще больше, хотя это и кажется невозможным после такой ночевки, когда он услышал крик Сьомирины. Он побежал к берегу, оскальзываясь на раскисшей глине и цепляясь за щетинистые куцые кустики. Когда в тумане обрисовались контуры дрожащей и скорчившейся от ужаса девушки, которая уже не визжала, а издавала непрерывный стон на одной низкой ноте, Йозефик уже двигался на четвереньках. Руки покрылись глиной и мелкими камушками. Противнее всего было ощущать прилипшие размякшие травинки, которые протягивались между пальцами и ерзали на тыльных сторонах ладоней.

– Чего ты орешь? Чего ты, Сьомирина? – запричитал Йозефик, подползая к трясущейся девушке и обнимая ее.

Она не обратила на его присутствие никакого внимания. Ее прекрасные глаза тонули в холодных пучинах ужаса. Смешиваясь с клочками бледного тумана, они гасли и стекленели. Девушка приблизилась к той границе, за которой страх превращается в вечный кошмар безумия, и спасти от этого может только хорошая оплеуха. Йозефик влепил ее не задумываясь.

Сьомирина прекратила выть, зашмыгала носом и уставилась на Йозефика, будто первый раз в жизни его видела. Беспардонное поведение вир Тонхлейна отодвинуло на второй план такие мелочи, как безликие ужасы моря. Во вновь оживших глазах загорелись маленькие огоньки гнева.

– Приятель, а ты знаешь, как дам потчевать, – раздался голос со стороны воды.

Сьомирина как-то равнодушно пожала плечами и уже собралась продолжить свое низвержение в глубины бессознательного ужаса, но тут до нее дошел смысл сказанного. Она сердито прищурилась в туман. Йозефик поспешно выпустил ее из своих объятий и отполз в сторону, стараясь успеть до начала светопреставления.

– Я возмущена вашей грубостью!

Примерно такую мысль выразила девушка в своей продолжительной речи, щедро приправленной острыми словечками и пикантными подробностями, описывающими ближних и среднеудаленных родственников, основные вехи их биографии, матримониальные нестыковки, и наконец назвала незнакомого обидчика ублюдком.

– Ну, вы это, сударыня. Вы это… Вы да! Вот.

Незнакомец приблизился, плюхая резиновыми сапогами, полными воды. С него свисали измочаленные бурые водоросли, с которых часто капало. Их-то девушка и приняла с перепугу за щупальца. Он протянул Сьомирине ширококостную мозолистую руку с коротко обгрызенными ногтями. Сьомирина, все еще раскрасневшаяся от нецензурных речей, слегка улыбнулась и протянула свою узкую ладонь. Тогда ее рывком поставили на ноги.

– Нельзя тут на земле сидеть, сударыня. Все отстудите, и что потом? В прошлом году недалече увалень один рыбу удил. Задом прям на камнях сидел. Все и отстудил. Так ему спину, знаешь, скрючило, что насилу всей гаванью в гроб затолкали. Вот как ему спину скрючило. А оно вам надо: после такого на камнях тут сидеть?

Просвещая Сьомирину, он отряхивал с себя морской хлам и постепенно становился похож на человека. Молодого, кряжистого, мордастого человека с детски наивными, но немного водянистыми глазами. Одет он был как рыбак.

– Я рыбак, – сказал незнакомец, чтобы развеять остатки сомнений, что он рыбак.

– А имя у вас есть, господин рыбак? – спросил подошедший Йозефик, покручивая револьвер на почти фиолетовом от холода пальце. Сьомирина посмотрела на него крайне неодобрительно.

– Господин? – Рыбак хрюкнул от удовольствия. – Господином обычно только моего папаню называют. Мне до господина еще ой-ой. Но буду обязательно. Вот еще пару лет на папашиных баркасах похожу, подкоплю деньжат и свой слажу. Всего ничего потерпеть осталось. А пока я просто я.

– И кто же это «я»? – нетерпеливо спросил Йозефик.

– А мне почем знать, сударь, я вас первый раз вижу, и вы не представлялись, – искренне удивился рыбак.

– Тяжелый случай, – отчиталась Сьомирина серым небесам.

– Да нет, сударыня, тут у побережья всегда облачность низкая. Быстро привыкаешь. И туману не так и много сегодня, так что вполне нормальный случай. Вполне, сударыня.

Сьомирина пристально посмотрела на широкое, грубое лицо рыбака, пытаясь высмотреть в его детских глазах или обветренных щеках признаки скудоумия или, напротив, звериной деревенской хитрости. Ничего из этого на лице не было. Там вообще ничего не было, кроме ожидания развития ситуации. Девушка приняла решение ситуацию развивать.

– Меня зовут Сьомирина Похлада, а это мой компаньон Йозефик вир Тонхлейн. Мы путешествуем по тихим уголкам герцогств в поисках жемчужин фольклора, следов егиссийского владычества и просто диковинок. Сейчас мы держим путь к утесу Лас. Наслышаны про закаты над ним. Хотим сделать несколько снимков. Это рядом?

– Весьма приятно, сударыня и сударь. Я Паскар Фыч. Младший самый из Фычей. А иначе бы уже свой баркас имел и не смел бы меня папаня за борт швырять. А стало быть, не встретил бы я вас, сударь и сударыня, если бы не был самым младшим из Фычей. Вот оно как забавно-то бывает. Но уж если я вас встретил тут, то обязательно наилучшим образом поприветствую. И жемчужин фонькорных найду, и чего там еще, не упомнил. Пожалуйте за мной в гавань Ацедьё, тут всего ничего ходу.

Йозефик и Сьомирина переглянулись. Тепло и сытость были где-то рядом, что не могло не радовать, но молодого человека одолевали сомнения. С тех пор как он покинул отчий дом, пардон – кабак абсолютно постороннего человека, жизнь занудно, как безразличная сельская учительница в уродливых очках, требовала вызубрить одно правило: «Ничему не доверяй». Сьомирину же в большей степени одолевали голод и желание принять горячую ванну. Она не думала, какие беды могут обрушиться на их головы в Ацедьё, так как предпочитала выбираться из неприятностей живой, чем обходить их стороной мертвой.

– О, это будет замечательно, Паскар! – строго зыркнув на Йозефика, радостно воскликнула Сьомирина. – Мы, если честно, продрогли до костей. Видите ли, спать нам пришлось в машине, так как мы заплутали ночью. Так страшно было на солончаках ночью. Но теперь с вами я… мы можем ничего не бояться.

Йозефик поморщился. Такие жалкие попытки манипуляций казались ему недостойными столь прекрасного создания. По его мнению, это было сродни заколачиванию гвоздей микроскопом.

Они подошли к машине, и все это время Паскар угрюмо морщил лоб.

– Это, не в обиду, сударыня, вы не очень по-умному сделали. Тут идти всего ничего. А на машине, коли вы на машине… Ого! Машина! Ваша?

– Наша!

– Моя, – холодно поправил Йозефик.

– А какая эта… Верфь или как это?

Рыбак забегал вокруг чуда техники, хлопая себя по колену и восхищенно цыкая.

– Это «Клоперблох-Ажимо».

– Да ты че! Прям оно? А чего такое дырявое?

Рыбак засунул толстый палец в одно из пулевых отверстий на крыше.

– Мы попали под град в предгорьях Шанол, – не моргнув глазом соврал Йозефик.

– Косяк селедок мне за пазуху! Хорошо, что в наших местах такого града не бывает, а то бы все посудины на дно прогулялись бы. Это ж какая в нем силища-то!

– Как видите, достаточная. Садитесь, Паскар, показывайте дорогу к спасительному теплому и сытному Ацедьё, – бодро сказала Сьомирина и залезла на заднее сиденье.

Паскар с трепетом отворил искореженную дверцу и замер.

– Вот уж никогда спереди не ездил. Да что там спереди… Папаня даже во внутря не пускал.

– Ну же, решайтесь уже, младший из Фычей, – поторопил его Йозефик.

Паскар Фыч тщательно отряхнулся и постучал сапогом о сапог, чтобы не осквернить казавшиеся ему пределом роскоши интерьеры автомашины. Йозефик и Сьомирина стыдливо переглянулись и почувствовали себя нечистоплотными свинтусами.

– Нам прямо. Уверен, – сморщив лоб, поделился своими соображениями рыбак.

Прежде чем завестись, мотор долго свистел и кашлял. Из-под капота засочился клубничный дымок, который смешивался с туманом, как варенье с постной манной кашей. Тут с жутким скрипом угол капота отогнулся, и из глубин моторного отсека вылез Йойк. Ночь он провел, мирно посапывая на теплом двигателе.

– Это Йойк, он белка, – сообщил Йозефик.

– Вид у ней опасный, – заерзал рыбак.

– Вовсе он не опасный, – возмутилась Сьомирина. – Он очень верный и милый.

В подтверждение ее слов белка разодрала металл между двумя пулевыми отверстиями на крыше автомобиля и протиснулась в образовавшуюся щель, строя зверские гримасы и пуча глаза. Оказавшись в салоне, Йойк бросил взгляд из разряда «смотри у меня» на рыбака и, важно выставляя лапы, прошествовал в направлении багажника.

Йозефик медленно тронулся. Стрелка бензобака пыталась погнуть стопор нижней отметки. Ехали они исключительно на перегаре от вжига, все еще плавающем в темном брюхе автомобиля.

Холод и голод, да и вообще общее угнетенное и страдальческое состояние куда как легче терпеть, пока оно безысходно или по крайней мере безальтернативно. Малейший намек на то, что в принципе ничто не мешает жизни быть хоть капельку лучше, превращает ее самую в калейдоскоп жалости к себе и озлобленного нытья. Представьте, с какой силой эти чувства накатили на продрогших путешественников, когда за первым поворотом мутный свет фар, растолкав клочья прямо-таки сливочного тумана, упал на дорожный знак с надписью: «Ацедьё. Вот оно прямо тут». Да они просто размазали Йозефика и Сьомирину, которые сразу же начали поскуливать и поскрипывать зубами от бессильных мук. Когда они вкатились на мощенную булыжником улицу унылого рыбацкого поселка, жалость к себе у обоих достигла апогея и у Йозефика даже навернулись полные неизбывной горечи слезы.

Изначально поселение на месте Ацедьё названия не имело. Позже кто-то, видать, от безделья поставил весьма правдивую табличку: «Тухлая гавань». Название хоть и было метким, но настолько смущало и даже отпугивало вероятных поселенцев, что существенная часть местного населения смотала удочки и покинула это негостеприимное место.

Блеклые обветренные домики, выкрашенные противной краской всех возможных оттенков, которые вероятнее всего встретить на раскисшем лице утопленника или на брюхе дохлой рыбины, смотрели на улицу маленькими оконцами, забранными древними занавесками. Они только усугубляли страдания изможденных путников, ведь даже в этих откровенно нищих хибарах было тепло, было сухо, было сытно. Мысль о том, что кто-то в данный момент сидит перед очагом и попивает что-нибудь горяченькое, вцепилась в сознание молодого вир Тонхлейна и безжалостно трепала его, как тот мордастый пестрый кот на подоконнике трепал кисточку на шторе. Наглая морда желтыми глазами смотрела на стучащую баллонами и скребущую чем-то по булыжникам машину без всякого сострадания, но со всем возможным презрением.

– Йойка на тебя нет, паразит мохнатый, – злобно прошипел Йозефик.

– Не любите котов, сударь? – осведомился млеющий от потрепанной роскоши «Клоперблох-Ажимо» Паскар.

– Не люблю задавак. Сидит там в тепле, зад свой у печки греет, а мы на улице спим. На холоде.

– Так ежели бы вы мышов ловили или еще какую пользу приносили, то, будьте спокойны, тоже тогда в тепле сидели.

– Паскар, а вы шутник, – рассмеялась Сьомирина. – Увы, но господин вир Тонхлейн совершенно не склонен к полезной деятельности.

– Это почему это? – возмутился Йозефик. Он был зол не на шутку. Кем-кем, а паразитом он себя никогда не считал. Паразитами были в большинстве своем окружающие.

– Ты, конечно, извини, но с момента нашего знакомства я ни разу не застала тебя за созидательной деятельностью. Как ни крути, а ведешь ты себя легкомысленно, как типичный богатенький наследничек.

– Вот это заявление! И главное, от кого! Хотя вынужден согласиться, спасение вашей шкуры в картофельном мешке, о трудолюбивая госпожа Похлада, было в высшей степени эгоистичным и легкомысленным поступком.

В машине повисло напряженное молчание. Паскар неловко ерзал на растрепанном сиденье и страстно хотел оказаться подальше от всех этих семейных разборок. Каким органом он учуял, что это семейный конфликт, рыбак, хоть убейте, сказать не мог.

– Можешь мне этим «подвигом» в лицо не тыкать. Я уже сполна за него рассчиталась, мелочная ты душонка! Знал бы ты, как я тебя…

– Не надо, сударыня, – неожиданно вмешался Паскар, – негоже такой красавице такими словами бросаться. Это в вас усталость говорит. Сейчас определим вас на постой, покормим от души – и все ваши обиды уползут обратно.

– Куда обратно? – удивилась Сьомирина.

– В ту берлогу, откуда они вылезли. Не могут же они просто уйти. Просто уходят они только у этих – у пристукнутых. Есть тут у нас в Ацедьё один такой. Марл Ужу зовут. Так вот ему мачтой по голове как-то раз трахнуло. С тех пор под себя ходит и обид не помнит. Обиды, они такие: завсегда упомнишь, ежели заняться нечем, а Марл-то постоянно под себя ходит – тоже дело. Вот, сударь, туда ехайте. Там вас и пристроим.

Йозефик свернул к дому, на который указывал рыбак. Он был несколько выбит из колеи философскими разглагольствованиями Паскара. Внутри заворочались нехорошие воспоминания, порождая плохие предчувствия и подозрения. В прошлый раз, когда кто-то делился с Йозефиком своими взглядами на природу бытия, он чуть было свое бытие по вине мыслителя и не закончил.

– Скажи, Паскар, у тебя баронов в роду не было? Зеленых, например.

– Нет, сударь, моя мать – честная женщина.

– А таксистов или летчиков? – не унимался Йозефик.

– Перестань параноить, Йозефик, – неожиданно мягко сказала Сьомирина. Молодой человек готов был поклясться, что уловил в ее голосе виноватые нотки. По-видимому, слова простоватого рыбака оказали на нее благотворное действие. Неожиданно Йозефик почувствовал благодарность к Паскару, которая согрела его изнутри, как глоток горячего сладкого чая.

– Жаль из такой красоты вылезать, – смущенно сказал Паскар, – но коли приехали, так что же у порога мерзнуть? Или желаете еще денек на открытом воздухе провести?

По его открытому лицу расползлась лукавая улыбка.

– Нет уж, дорогой Паскар. Пристройте нас поскорее. Да так, чтобы было потеплее. Я за горячую ванну руку готова отдать.

– Боюсь, вдова Гренн продуктами плату не принимает.

Йозефик довольно хрюкнул. Шутка пришлась ему по вкусу.

– Ну что ж, выгружаемся, – сказал он и, поскрипывая задеревеневшей спиной, вылез из машины.

– Эх, жаль из такой красоты вылезать, – снова пожаловался рыбак, но все же вылез и огласил улицу плеском воды в сапогах.

Улица полнилась запахами всевозможных рыбных оттенков, от которых никуда было не деться в рыбацком поселке, и горящего угля. Еще пахло стылым соленым морем. Сьомирина съежилась, постаралась поглубже залезть в поднятый воротник и с надеждой посмотрела на бледно-зеленый дом, выгодно отличающийся от соседних всепроникающей заботой и аккуратностью. Краска, несмотря на свой паскудный цвет, нигде не шелушилась, крыльцо было чисто выметено, а перед домом цвели розы – единственные розы в Ацедьё. Таких глубоко-бордовых роз девушка еще не видела. Бархатистые бутоны источали благородство в чистом виде.

– Красивые, а запаха от них не дождешься, – заметив взгляд девушки, сказал Паскар. – Я, было дело, срезал несколько для… неважно. Срезал, а потом стыдно было.

Йозефик тем временем открыл багажник, чтобы достать чемодан. Там в гнезде из ободранной обивки сопел взъерошенный Йойк.

– Вот ты где. Выле-е-е-е-езай, – поднатужившись, Йозефик вытащил лохматую гирю из ее логова. – Учти, морда, котов здесь не трогай.

Белка смерила его усталым взглядом и вывернулась из рук. После серии внушающих опаску потягиваний зверь, беспардонно цепляясь за одежду, вскарабкался по Сьомирине и уселся у нее на плече. Девушку перекосило от тяжести.

Молодой человек вытащил чемодан из кожи не священных шаунских крокодилов и подивился тому, что тот нисколько не пострадал, несмотря на то, что крышка багажника была похожа на терку для моркови.

Паскар прохлюпал сапогами на крыльцо и постучал крохотным дверным молоточком в форме изморенного диетами и навязываемыми обществом представлениями о красоте дельфина. Через некоторое время дверь распахнулась, и туман улицы дернулся от мучительно уютного света. И дома пахло жареной рыбой и старой мебелью.

На крыльцо вышла высокая дама тактично умалчиваемого возраста, с суровым лицом, не лишенным, однако, некоторой привлекательности. Она была одета в строгое черное платье с длинными рукавами и высоким воротником. Чем-то она напомнила Йозефику надсмотрщиц из его интерната. Ей разве что длинной хлесткой линейки не хватало.

– Что тебе надо, Паскар? Опять за цветы извиняться пришел?

– Доброе утро, госпожа Гренн. Я тебе постояльцев привел. Жуть какие голодные и холодные.

– Вы, часом, не циркачи? Больно вид у вас придурковатый. Это я про вас по большей части, сударь.

Сьомирина прыснула, за что была испепелена и развеяна по всем сторонам света взглядом Йозефика.

– Зверюга ваша, часом, не медведь? Были у нас тут циркачи с медведем лет двадцать назад. Мы тут особо потехи над зверьем не жалуем, так что погнали их отсюда, а животину отпустили на вольные хлеба. Жаль только, медведь сдох. Не сразу, конечно. Лет через десять.

– У вас десять лет по деревне медведь гулял? – удивилась Сьомирина.

– Это не деревня, а гавань, – гордо поправил девушку Паскар.

– А кому он помешать мог? Знай себе рыбу лопал да на лисапеде катался. Вы зубы-то старухе не заговаривайте. В дом заходите. Думаете, больно мне надо, чтобы вы прямо на крыльце моем преставились? Что тогда люди скажут о бедной вдове? Еще сожгут за ведьмовство, мозги чешуйные. Девочку совсем заморозили! Скорее проходи, родная.

– Вот и пристроили вас. Побегу я, а то папаша небось уже весь извелся. Каждый раз так: сначала за борт бросает, а потом переживает – выплыву или нет. Тихого вам моря и всё такое.

Рыбак развернулся и пошлепал вниз по улице.

– До встречи, милый Паскар. Благодарю, что спас нас, – обернувшись на пороге, крикнула ему вслед Сьомирина.

– Проходи скорее, проходи, – подтолкнула ее хозяйка. – Нечего в дом сырость напускать. И не поощряй этого балбеса. Он и без этого вас в покое не оставит. Приезжих тут не много бывает, а новостей и того меньше. Этот младший Фыч наделен нездоровым любопытством ко всему, что к Ацедьё отношения не имеет, но при этом все его цели и мечты дальше нашей скромной гавани не ведут. Проще говоря, страсть как любит уши погреть.

Йозефик поторопился за вошедшей в дом Сьомириной. Он не знал, что его мучало больше: то, что она оказалась одна в чужом доме посреди самого мрачного рыбацкого поселка, какой он когда-либо видел, или то, что он остался один на холодной улице все того же поселка. Он взбежал по ступенькам и проскользнул в закрывающуюся дверь. Чемодан грохнул по косяку. Хозяйка и Сьомирина посмотрели на него со снисходительным укором. Йозефик смутился и стал тщательно вытирать ноги о коврик, чтобы хоть чем-то заняться.

Дом внутри выглядел на удивление богато. Стены покрывали темные деревянные панели с барельефами. Ничего связанного с морем на них не было, что странно. Но на второй этаж вела лестница, явно служившая в свои молодые годы на величественном фрегате. С потолка свисала ажурная кованая люстра, которая, однако, не горела. Ее работу выполняли вычурные бронзовые светильники с пузатыми абажурами, разбросанные тут и там. В доме было тепло и сухо.

– Оставьте пока чемодан здесь, юноша. Сперва я должна вас покормить, а то смотреть на вас страшно.

Хозяйка взмахнула рукой и пошла впереди. Они прошли через столовую с длинным столом, на котором одинокой корзинке с розами настойчиво до хамства пытались составить компанию два потемневших серебряных подсвечника. У стены между окон стоял древний сервант со слюдяными окошками, сквозь сепийную чешую которых подмигивали полированными боками соусницы, супницы, бокалы и помятая канистра. Йозефик так и вытаращился на нее. Хозяйка обернулась и увидела замешательство молодого человека.

– Это моего мужа. Не удивляйтесь. Он был крайне обилен и неприхотлив в выпивке последние годы. Как, впрочем, и все, кому довелось очутиться в этой гостеприимной гавани. Это его и сгубило, его и большинство местных уроженцев. Несмотря на то что Ацедьё живет морем, оно забирает куда меньше жизней, чем другие жидкости. Вы пьете, юноша?

– Никогда за собой не замечал, – потупился Йозефик и заалел ушами.

– Значит, даже не замечаете. Бедная девочка, зачем же ты с ним связалась? – Вдова трагично всплеснула руками. – Ведь это все пройдет! И стать его, – при этих словах Йозефик рефлекторно приосанился, – и костюм сносится. Будет свое лохматое брюхо над мешковатыми штанами в клетку носить и подтяжками по брюху этому хлопать. Все они такие, помяни мое слово, девочка. Хотя мне свезло. Господин Гренн до этого не дожил. Святой человек.

– Я попробую найти должный подход в воспитании, чтобы этого не случилось, госпожа Гренн, – серьезно сказала Сьомирина и, когда вдова, что-то обдумав, отвернулась и пошла дальше, показала Йозефику язык.

Они вошли на кухню и с восторгом ощутили жар, исходящий от старомодной чугунной плиты.

– Присаживайтесь. – Вдова указала на стол рядом с окном. На нем лежала белоснежная плотная скатерть и вдруг, как по волшебству, появились серебряные приборы, завернутые в такие же белоснежные салфетки.

– Нам, правда, неловко так навязываться, – замямлил Йозефик, опускаясь на манящий изгибами ротанговый стул.

– Еще один балбес. Сначала усади даму, – холодным тоном сказала вдова и строго зыркнула на молодого человека. Он, чувствуя себя до невозможности неуклюжим, подскочил и придвинул Сьомирине стул. Она сохранила невозмутимое выражение лица, но прямо-таки засветилась изнутри от удовольствия.

– Учитывая, как вы замерзли и оголодали, бедняжки, отложим разговоры на потом. Советую вам налегать на еду, – сказала вдова Гренн и выставила на стол фарфоровую супницу, две тарелки с нежно-кофейными узорами и корзинку с хлебом.

– Налетайте, а я, с вашего позволения, займусь вторым блюдом.

Она мягко удалилась, повязала режущий глаза своей белизной передник и занялась явно нечестивым колдовством у плиты – слишком уж ароматы были завлекательные. У Йозефика, который был убежден, что благодаря кулинарному гению работниц пищеблока интерната, проявлявшемуся в бутербродах с подгулявшей селедкой и похлебке из рыбных голов, в нем воспитался стойкий антагонизм к рыбным блюдам, потекли слюнки. Точнее, потекли дополнительные слюнки вдобавок к тем потокам, которые он еле успевал сглатывать из-за голодухи.

А что, если все это было изощренной ловушкой? Эта мысль с трудом пробилась в сознании Йозефика сквозь столпотворение гастрономических планов на ближайшие полчаса: «А что, если это ловушка, как тот пряничный домик рядом со школой для больных сахарным диабетом детей? Подумай об этом, Йозефик! Потом-то поздно будет, когда старая ведьма выкинет наши обглоданные косточки в свои розовые кусты. Ох, как поздно».

Его размышления, не сразу, конечно, прервало настойчивое покашливание Сьомирины. Когда он обратил на девушку внимание, она недвусмысленно указала взглядом на супницу. Йозефик спохватился и открыл крышку. Над густым варевом вознесся чудесный аромат. Йозефик дрожащими, еще не отогревшимися руками начал орудовать черпаком. На некоторое время весь мир перестал для них существовать. Поедание наваристого, чуть острого супа из всего, что есть в море съедобного и не слишком отвратительного на вид, полностью поглотило их. Они лихо работали ложками и не забывали уминать свежайший хлеб. Иногда они переглядывались с глупыми улыбками, преисполненные истинного счастья. Йозефик наполнял тарелки еще три раза, пока супница не опустела. Молодые люди собрали остатки с тарелок корочками хлеба, при этом опасливо поглядывая в сторону хозяйки. Отчего-то они думали, что подобное нарушение этикета может ее оскорбить. Она, естественно, заметила их кощунственные действия, но, вопреки их ожиданиям, просияла.

Казалось, они уже забили свои желудки до предела, однако, когда перед ними оказалось блюдо с жареными рыбешками и поднос различных соусов в забавных маленьких мисочках, у них открылось второе дыхание.

– Их принято есть руками, – рассмеялась хозяйка. Йозефик и Сьомирина с облегчением отложили ножи и вилки, которые ничуть не помогали процессу питания. Теперь рыбешки стали стремительно исчезать, а соус испарялся, будто газолин в пустыне. В великодушном порыве Йозефик позволил Сьомирине слопать последнюю рыбешку, хотя и сам был не прочь. Они счастливо откинулись на стульях и куда благосклоннее посмотрели на гавань Ацедьё. На плите закипел большой железный чайник.

– Это еще не все, мои дорогие, – донесся сквозь негу добродушный голос хозяйки. – Проходите в гостиную и устраивайтесь поудобнее. Пирог будет скоро готов. Вы ничего не имеете против лесных ягод?

– До тех пор, пока это не земляника! – встрепенулась Сьомирина.

Хозяйка рассмеялась.

– Я смотрю, вы в Бруже побывали. Не волнуйтесь, я там тоже была, так что в моем доме этой дряни нет. Гостиная там. – Она махнула рукой и продолжила хлопотать у плиты. – Один день проездом – и на всю жизнь лютая ненависть к прекрасному растению.

– Мы там провели пару недель.

– Бедняжки.

Гостиная тонула в сухом уютном полумраке, освещаемая одним лишь камином. Над ним висел темный старый портрет очень мрачного мужчины в самом расцвете сил с непокорно топорщащимися бакенбардами. Перед камином в круге света стояли два глубоких кресла, кожаный диван, накрытый пушистым пледом, и низенький журнальный столик. В темноте у противоположной стены поблескивал раструб газолинового самопевца.

Сьомирина прошлась по комнате. Она провела пальцем по корешкам книг, теснившихся в большом шкафу, и пошла разглядывать старые фотокарточки в восьмиугольных рамках, стоявшие на каминной полке. Люди на них, казалось, приплясывали в отсветах жаркого огня.

– Тут так уютно, – задумчиво сказала она.

Йозефик промычал что-то неопределенное. Он уже растекся в кресле и позволял язычкам пламени гипнотизировать себя.

– Я хочу сказать, что это совсем не похоже на дом одинокого человека. Тут все полно жизни, а не сожаления.

Йозефик вспомнил место, которое считал своим домом. Жалкая комнатушка над кабаком для несчастных. Грязные обои, которые он отчаялся отчистить, провисшая кровать, качающийся стул, кривой стол и шкаф явно не по размеру. Сейчас он был рад, что отправился в путь. Ничего ценного он позади не оставил. Не считая своего одиночества.

– Одиночество идет изнутри, – только и сказал он.

Сьомирина с блаженным вздохом повалилась на диван.

– Скажи, а ты одинок, Йозефик вир Тонхлейн?

– И не надейся, Похлада. Я не настолько разомлел, – с ленцой пробурчал молодой человек.

Они обменялись сумрачными взглядами, но вскоре уже радостно смеялись. Трудно описать, какими живыми они себя чувствовали. Стоило пройти через все трудности, чтобы получить только то, что на данный момент они были сыты и в тепле…

«И вместе», – подумали они хором. И оба смутились.

– Где же Йойк? – первой выкрутилась Сьомирина.

– О боги! – слишком живо отреагировал Йозефик. – Йойк! Йойк!

– Если вы про свою животину, то она тут, у меня, – крикнула с кухни хозяйка. – Прожорливая какая.

– Кажется, все в порядке, – плохо скрывая разочарование, сказала Сьомирина.

– Мда, – протянул Йозефик, опускаясь обратно в кресло.

Они сидели в неловком молчании, иногда обмениваясь испуганными, загнанными взглядами.

– И чего этот пирог так долго доходит? – не выдержал Йозефик.

Сьомирина сердито уставилась в окно и больше не оборачивалась. Она сидела прямая, как доска, и Йозефик видел по выражению ее спины, какой же он осёл. Окончательно его убедил в собственной черствости и тупости один-единственный шмыг, изданный Сьомириной.

Слова застряли в горле и мешали дыханию своими неповоротливыми тушами. Сердце трепыхалось так, что его поведение в пережитых ужасах можно было считать ровным, как работа часов «Шибель и Рох».

«Клятый Шибель и Рох! При чем тут они вообще? Говорить же так просто. Это как кататься на велосипеде: один раз научился – и никогда не разучишься. Или нет? О боги, почему я такой дурак?» Мысли мельтешили в виртонхлейновской голове, как пчелы в улье, но нужных слов не находили.

– Все так странно… – страдальчески прохрипел Йозефик.

Сьомирина сердито дернула плечом, стараясь сбросить его руку, а когда поняла, что его руки и рядом не было, презрительно фыркнула.

– Пирог! – пропела хозяйка, вплывая в дверной проем с подносом в руках. Она прошла по комнате с поразительной грацией. Ни одна чашка на подносе не звякнула, ни одна ложка даже на волосок не сдвинулась в своей вазочке. Хозяйка залила кипяток в заварной чайник. По комнате поплыл аромат далеких стран, морских путешествий, больших денег и относительно молодых, но прочных традиций.

– Рассказывайте же скорее! Я вся извелась. Думаете, у одинокой старой женщины отсутствуют потребности? Как и любой женщине, мне нужно утолять свое любопытство! Ха! Я от этого младшего Фыча избавилась, только чтобы первой все узнать. Впрочем, он вполне милый молодой человек, разве что слишком уж молодой, – протараторила вдова и, сложив руки на коленях, замерла в предвкушении.

– Я, право, и не знаю, что рассказать, госпожа Гренн. Мы довольно давно путешествуем и как-то не следим за происходящим в мире. Если кратко, у нас новостей нет.

– Нужны мне твои новости, мил человек, как ворону вакса! Хотела бы новостей, в лавке Китса газету бы купила. Редчайшие и крупнейшие издания со всех сторон обозримого света и немного из тени по разумным или неразумным ценам по желанию клиента. «Газетная галерея Р. Л. Китса, осн. по первому желанию» – лучшая газетная лавка во всем мире. Найти можно все: от первых робких липовых оттисков седой старины до современных шедевров печатной технологии. Спешите приобрести новинки этого года.

Не смотрите на меня как на полоумную. Сама прекрасно знаю, что такое газета и зачем она нужна, а господин Китс придерживается своего мнения. Я уже говорила, что его газетная лавка лучшая в мире? Чуть не забыла, северо-западный угол пересечения Второй Береговой линии и Южного спуска. Единственное витражное стекло в Ацедьё – так что не перепутаете. Часы работы не ограничены для заинтересованных клиентов. Без обеда и выходных для них же.

– Вы это на правах рекламы сказали, госпожа Гренн? – улыбнулась Сьомирина.

– Невероятно глупо себя чувствую, но жить-то как-то надо. Тяжело одной-то. Вы не подумайте, я не жалуюсь. Да и справляюсь вроде, только приходится всем своим гостям, ни в чем не повинным, эту ерунду рассказывать. Такой уж у меня договор с беднягой Китсом. Он надеется, что это привлечет множество покупателей и позволит открыть филиалы его галереи во всех концах света. Вам младшенький Фыч рассказывал про Марла Ужу, которого мачтой по голове отоварило?

Девушка утвердительно кивнула.

– С Китсом так же было. Только наоборот. И не мачта то была, а стрела крана возле консервной комбинаты.

– «Так же, но наоборот» – это как? – наморщил лоб Йозефик.

– Пирог ешьте. Со стариной Китсом вот как получилось: он как по голове получил, так сразу такой понятливый стал. Что ни прочтет – вмиг запомнит, что ни увидит – запомнит, кто что ни ляпнет – догадываетесь уже. Только вот ума-то у него не прибавилось, а прибавить, я вам скажу, немало стоило бы. Он ведь молодой тогда был. Бегал газеты разносить по утрам, а потом весь день на площади их продавал. Любил свою работу страшно. Хлебом не корми, дай поорать во всю глотку, что там в новом выпуске понаписали. Те, кто похитрее или поприжимистее, у него газеты вообще не покупали. Сидели и слушали, что он там выкрикивает. Как сейчас помню, стоит на площади и орет: «Кровавое убийство на консервной комбинате! Загадочный убийца не оставил следов! Террор в Ацедьё! Спешите приобрести свежий номер, узнайте все кровавые подробности. Всего пять монет!» Подходит к нему покупатель и говорит: «Давай-ка газету, пацан», а он отвечает: «Пожалуйста, господин. Хорошего дня». «Ну-ка и мне дай».

Вдова меняла голоса и строила гримасы, разыгрывая маленький спектакль сомнительной художественной ценности. Йозефик и Сьомирина переглянулись. Он пожал плечами и начал резать пирог. Он вдоволь насмотрелся всяких странностей за это лето, поэтому ничего особо выдающегося в поведении вдовы для него не было. Иногда всем хочется поговорить. Он положил всем по куску пирога.

Вдова закончила реконструкцию событий, произошедших на центральной площади. Это была захватывающая история о том, как один сударь приобрел у молодого Китса целых три вчерашние газеты зараз. Это событие и подтолкнуло молодого человека на скользкую дорожку торговли древними газетами, а сударя того обеспечило оберточной бумагой для рыбы. Вдова заметила, что ее чашка и тарелка полны. Она со смущением приняла ухаживания, и на ее щеках появился легкий румянец.

– Я по природе своей очень болтлива, – призналась она, стыдливо поглядывая на молодых людей над чашкой. – Что уж там, не очень, а прямо-таки страшно болтлива. Вселенско-катастрофически болтлива. Пока вы обедали, я терпела как могла, а теперь уж все – прорвало. Ох, дорогие, теперь уж меня не заткнуть.

Как бы подчеркивая сказанное, она сделала глоток чая без всякого ущерба для работы речевого аппарата, который продолжал утолять ее женские потребности в общении.

– Пришлось научиться, чтобы не упускать ни мгновения беседы, – пояснила она. – Вот честное слово, кабы в Ацедьё водица была потеплее, как в Пор-зи-Уне, например… О милый Пор-зи-Ун, окурок юности моей. Так скучаю по его зеленым черепичным крышам, апельсиновому солнцу, белым скалам, аромату южных цветов. В Пор-зи-Уне даже чайки мелодичнее орут… То побилась бы об заклад, что и под водой смогу говорить.

– Бедный ваш муж. Кажется, я понимаю, от чего он умер, – пошутил Йозефик, но по лицу Сьомирины с застывшим выражением «ты-что-окарасел-бешеная-обезьяна?» понял, что был бестактен.

– О, молодой человек, будет вам краснеть. Вы же не со зла и даже близко к правде не попали, так что я не в обиде. Муж-то мой был глух как пень. Что-то он, конечно, слышал, но только если очень поднапрячься. Вот поэтому мы с ним ни разу не поссорились. Такой вот вам секрет семейного счастья: либо не нести ерунду, либо ее не слышать. Душа в душу мы с господином Гренн жили, пока он собственной персоной не соизволил скончаться в процессе, можно сказать, измены.

Сьомирина крайне удивилась. По ее личному мнению, таким женщинам не изменяли. Разве что полные кретины. Но ведь таким женщинам не нравятся полные кретины. Сьомирина очень постаралась, но не смогла представить молодую вдову Гренн держащей под ручку кретина-изменника.

– Не морщись так, дорогая. Все равно не догадаешься, как это произошло. Это была крайне героическая измена, если бы он в портовом доме увеселений окочурился, тогда бы я про это точно не рассказывала. Вот бы позорище было, – вдова передернула плечами, – представить противно.

– Героическая измена – это что-то новенькое. Неужели… хм… подельница господина Гренна была кровожадным чудовищем, грозившим погибелью честным жителям Ацедьё? Глядя на вас, госпожа Гренн, не скажешь, что ваш покойный муж был лишен чувства прекрасного.

– Молодой человек, ваша галантность граничит с хамством, а грубость так изящна.

Вдова покосилась в зеркало на стене и поправила волосы.

– Однако вы правы насчет его погубительницы. Но я на вашем месте никогда Ее в глаза, да и за глаза такими словами не называла.

«Ее» вдова подчеркнула особой интонацией и осторожно кивнула в сторону окна. Йозефик попытался высмотреть, что там может быть связано с распутной погубительницей отцов семейств. Кусты он сразу отмел. Конечно, под кустом мог быть прикопан труп разлучницы, но тогда вдова не говорила бы о ней с подчеркивающей интонацией. Покосившийся столб с закопченным газолиновым фонарем, с лязгом раскачиваемым ветром, мог бы служить рабочим местом только для очень хладо– и ветроустойчивой профурсетки. Оставалось только одно – обитательница соседнего дома в облупившейся бледно-сиреневой краске. Все верно. Даже цвет дома выдавал грехопадение его обитательницы.

– Это вы про свою соседку? – гордясь своими умозаключениями, победно спросил Йозефик.

– Тьфу на вас, молодой человек. Не порочьте честных людей, вы ведь их даже не знаете.

– Но ведь там больше ничего нет! – возмутился Йозефик.

– Вы хотите сказать, что моря вовсе не видите?

– Море вижу.

Неловко получилось. Море Йозефик заметил только тогда, когда его в него ткнули носом. Как и все по-настоящему огромные вещи, оно было практически незаметно.

– Ваш муж погиб, когда пытался сбежать морем с другой женщиной! – восхитилась Сьомирина. – Извините, но это так романтично.

Хозяйка с жалостью посмотрела на девушку, у которой в голове прекрасная яхта с белоснежными парусами отчаянно пробивалась свозь шторм к теплым берегам и любви. На яхту обрушился чудовищная волна и разметала влюбленных по палубе. Паруса рвало шквалом, палуба гуляла, влюбленные смогли добраться друг до друга и заключить в последние объятия… И тут Сьомирину привел в себя щелчок по носу.

– Милочка, вернись, – засмеялась вдова Гренн, – и запомни на будущее: ничего романтичного в измене нет, особенно для того, кто остался за бортом.

Вдова строго посмотрела на Йозефика, отчего тот почувствовал себя неловко и пуще прежнего захотел помыться.

– Знаете ли, – хрипло начал он, но хозяйка прервала его властным жестом.

– Изви… – такой же жест заткнул Сьомирину.

– Хватит ваших догадок. Они многим бы показались оскорбительными и порочащими добрую память моего мужа. Самое же в них плохое то, что они в корне не верны. А еще мешают мне вдоволь наговориться. Ешьте. Пейте. Слушайте.

Вдова Гренн откинулась в кресле и стала похожа на древнюю старуху, уже заработавшую профессиональные пролежни на скорбном одре, которой вдруг захотелось рассказать историю своей молодости, потом принять своего праправнука за первую любовь и со словами: «Ах, любимый, ты все-таки пришел. Я так долго тебя ждала» – окочуриться и обделаться (в произвольном порядке).

– Мы познакомились с Альпиором в Лупри лет за десять до Предпоследней войны. Чудесное было лето. Вообще это было чудесное время. Молодость другой и не бывает. Вечера напролет мы гуляли по набережным, ярким проспектам и чудесному парку… Ах, нежный шепот дубов на закате. Вам непременно стоит там побывать! Никогда не забудете это чудесное место.

Йозефик мрачно улыбнулся и прикоснулся к едва заметному шраму на щеке. Он полностью поддерживал хозяйку в том, что такие воспоминания никогда не уходят. Напротив, они возвращаются регулярно по ночам и порой доводят до детских конфузов.

– Альпи учился в Луприанском Университете, гордостью был, прямо-таки сияющей звездой технической мысли. К сожалению, экономические соображения его волновали мало. Мне, конечно, трудно было нас двоих содержать, но когда я видела его рассеянный взгляд, то все проблемы казались ничтожными.

И вот однажды все-таки наступил момент, которого я всегда боялась. Альпи окончил свой Университет и не вернулся домой. Я дурой никогда себя не считала. Он перерос меня и исчез, и я это понимала. Глупая кукла, что я могла ему предложить, кроме ужина и половины постели? Села я тихонечко у окошка, поплакала часок, да и ожесточилась со всей силы. Только я букет, который он последний раз подарил (думаю, он цветы у особняка Грыльонди приворовывал), в окно швырнула, как он как ни в чем ни бывало заходит в комнату, в щечку чмокает и новый букет ставит. Орхидеи! Уж их-то не раздобыть за просто так. Вот уж я ему трепку устроила! Таких слов наговорила, что не приведи боги кому услышать даже в свой адрес. Альпи, тетеря глухая, глазами похлопал и сказал: «Я думал, тебе понравятся, это лилии».

Я тогда как зареву, на шею брошусь. Слезы ручьями текут, щеки-то от этого страсть как чешутся, а я все одно его не отпускаю. И тут слышу, что внизу звенит что-то. Я вниз-то посмотрела, а там слезы мои глупые по сапогам капают. Блестящие такие сапоги, высокие. Откуда, думаю, они только взялись? Глаза поднимаю, а у меня прямо перед носом погон, золотом шитый. Тут-то я неладное и почувствовала. Шаг назад сделала и вся из себя обескураженная стала.

Мой Альпи, мой милый тихий Альпи стоит в мундире, сапогах, да еще и кепи подмышкой держит. Я, естественно, как в себя пришла уже настоящую истерику закатила. Вот спрашивается, куда он вляпался? Как знала! Мой Альпи такой наивный был, чуточку не от мира сего. Не зря про таких говорят, что обязательно вступит или в лужу, или в бравую армию.

Я ору, визжу, руками машу, а он перед трюмо стоит и кепи свое глупое на голову прилаживает. Хвала всем богам, что наградили его глухотой, коли я без языка не вышла. Разворачивается он как ни в чем не бывало, улыбается от бака до бака и говорит: «Дорогая, наконец нам улыбнулась удача не только в личной жизни. Адмиралтейство впечатлилось моим трудом “О не столь простом поведении вод и воздухов, как поперву оное имеет казаться” и предложило мне службу. Так что пакуй чемоданы, радость моя, мы уезжаем в Пор-зи-Ун».

Пор-зи-Ун, боги, как я скучаю. Особенно по нашему дому за городом. Травы и деревья в цвету круглый год. Ветер шепчет сказки о море, а море само как лазурная сказка, белые и канареечные паруса на горизонте… А в этих туманах я даже горизонта не вижу. В Пор-зи-Уне мы поженились, очень тихо, а потом на маленькой яхте отправились в плавание: Мигрензи, острова Литрэ, Пыл, Камеранда, Нениньо – и даже вдоль Шаунского побережья прошлись. В Пор-зи-Уне родились двое наших сыновей. Пор-зи-Ун подарил нам семь лет неразбавленного счастья.

А потом над герцогствами начали сгущаться тучи. Все большее число идиотов писало в газетах о словах стремительно тупеющих и наглеющих недовольных и оскорбленных. Из шкафов доставали грязное белье целых народов и трясли им в исступлении. Это было очень мерзкое время. У каждой подзаборной пьяни, у каждого мелкого жулика, у каждого бездельника и дармоеда внезапно гордость бурным цветом заколосилась: и за нацию, и за предков, и за наиболее распространенную дремучую херню в его местах (будь то кошмарная сивуха или деревянное исподнее). С каждым днем все хуже становилось. Я перестала покидать дом, чтобы не встречаться в городе с возбужденными кретинами. Пришлось уволить прислугу. Застукала эту вроде милую женщину, когда она объясняла моим мальчикам, что они вообще-то не вполне люди и их дело – прислуживать людям настоящим. За то, что я ее выгнала, на нашу ограду повесили дохлую собаку. Вот вы мне скажите, что это за мрази такие? При чем здесь эта безвинная собака? Сами бы вешались – вони уж точно было бы больше. Когда это произошло, я первый раз увидела, как Альпи ругается. Словечки у него слабоваты, но вот голос! А как он багровел и вращал глазами! Я вам признаюсь, тогда с таким восторгом подумала, что вышла замуж за чудовище.

Вдова Гренн немного раскраснелась и лукаво посмотрела на Сьомирину. Та только пожала плечами и продолжила дуть на блюдечко с чаем – так было принято чаевничать в Бамли.

– Приказал мне паковать чемоданы и собирать детей. Альпи, мой Альпи приказал мне… Ух! Через несколько часов вернулся на автомашине вроде вашей, только совсем не дырявой. Мы покинули Пор-зи-Ун с радостью. Это было совершенно не то место, где можно было дальше радостно жить. Заносчивость, злоба и глупость весь город отравили.

Я в дороге долго причитала, что нельзя так было оставлять дом, бросать работу. Половину герцогств проехали, и только тогда мой муженек соизволил сообщить, что дом уже продан, а работа его в Пор-зи-Уне завершена по его же настоянию. Он уведомил Адмиралтейство, что в дальнейшем безопаснее проводить работы подальше от тухнущей на ласковом солнце клоаки лени и идиотизма, и его полностью поддержали. Без работы осталась целая орава гордых уроженцев Пор-зи-Уна, которые со всей возможной гордостью и почтением начали пить, воровать и плохо себя вести. Могу поклясться, что видела дым первых пожаров, когда Пор-зи-Ун, окурок юности моей, скрылся за холмом.

До войны оставалось чуть больше года. По новому назначению мужа мы приехали в Келпиел-зи-Фах. Там я влюбилась в розы, а дети, естественно, во все, что пуляет и взрывается. Мы купили милый домик салатового цвета, а на крыше у него росли великолепнейшие розы, что мне когда-либо доводилось до этого видеть. Теперь их там уж нет – забрали сюда, когда переехали через два года. Тут у них аромат пропал. От соли или от тумана. Уже вовсю гремела Предпоследняя. Обделенные делили поделенное. Я раньше думала, что, прежде чем воевать войны, идиоты определяются, кто на чьей стороне. Но не на этот раз. Предпоследняя война – неправильное название. Предпоследняя пьяная драка – куда лучше отражает действительность. Тьфу! Вот вы, молодой человек, что про войну думаете?

– А я-то что? – встрепенулся Йозефик, уже околачивающий порог царства снов. – Я вообще ни при чем.

– И все же.

Йозефик, кряхтя, принял более или менее сидячее положение, прокашлялся, глотнул остывшего чая – в общем, усердно поразмышлял над вопросом.

– Войны нужны трусам. Трусы, как известно, всегда бегут от своих проблем. Война – отличный способ заменить все проблемы всего лишь одной – войной. Ни о чем не думай, ничего не решай, да и в совести моль не заведется – тоже плюс. А пирог еще остался?

– А как же доблесть, честь, отвага?

– Разве они нужны, чтобы убивать людей под другой тряпкой? Берешь и убиваешь. И разве это не вы только что из-за гордости унцев ядом плевались?

Вдова Гренн вскочила и вытаращилась на Йозефика, будто он был не он, а диковинка какая характера жуткого и неприятного.

– За-за-знакомые слов-ва и ин-интонация, – начала вдруг заикаться вдова Гренн. – Та-та-та-та… Та-а-та-а… Та-танхлейн?

Йозефику стало неловко. Он был уверен, что представился, но теперь он не был уверен, что стоит представляться, если твое имя производит такой эффект. К сожалению, он заранее не продумал, что говорить людям, которым не стоит знать, что он – это он, а не какой-нибудь абстрактный персонаж с водянистым прошлым и точечным настоящим. Вдобавок его раздражало то, что вдова прервала рассказ на пороге развязки. Хоть он и спал урывками во время повествования, но отнюдь не был лишен надежды услышать кульминационное: «Вот так господин Гренн наставил мне рога», – из уст вдовы.

Сьомирина хрумкала печенье и ждала развития ситуации. По скорости поглощения печенья можно было с уверенностью сказать, что девушка наедается впрок, то есть ничего хорошего от ближайшего будущего не ожидает.

– Та-та-танхлейн? – дала еще одну очередь вдова.

– Вир Тонхлейн, сударыня, Йозефик вир Тонхлейн.

Йозефик встал и чинно поклонился, а потом, смущенный ее чуть-чуть боголепным взглядом, указал на Сьомирину и представил ее.

– Мой компаньон – госпожа Сьомирина Похлада, специалист по истории, мифам и фольклору.

Вдова даже не моргнула, хотя до этого проявляла к Сьомирине куда бо́льшую благосклонность, чем к молодому человеку.

– Я отчего-то был уверен, что Паскар сообщил вам наши имена.

– Да чего взять с этого деревенского дурня? – очнулась вдова. – Он туповат даже для этой дыры! Только и может гайки крутить.

Она взяла руки Йозефика в свои и посмотрела на него чуть не с материнской любовью, хотя молодому человеку было, по идее, не с чем сравнивать. Сьомирина начала прихлебывать варенье и затащила Йойка себе на колени. Лучшую кандидатуру на роль живого щита было не найти. Хотя, с другой стороны, Йойк был скорее живым мечом. Или топором. Или живым линейным крейсером первого ранга.

– Я так долго вас ждала, господин вир Тонхлейн. В этом тумане, в этой сырости и серости. Я не видела своих детей так давно. Даже не знаю, стала ли я бабушкой или прабабушкой. Не знаю, хватит ли мне сил и отпущенного времени их отыскать, но теперь-то я могу хотя бы начать.

– Мне очень неловко, госпожа Гренн, но я не вижу никакой связи.

– Ты погляди на него, милочка! – взвихрилась вдова. – Связи он не видит! Помяни мое слово: все они одинаковые!

– Муфщины? – чуть не подавилась вареньем Сьомирина.

– Тонхлейны! – рявкнула вдова.

– Почему все прицепились к несчастным вир Тонхлейнам? – Йозефик схватился за голову. – На каждом шагу Тонхлейн то, Тонхлейн се, хватай Тонхлейна. А вир Тонхлейн даже не понимает, о чем речь!

Вдова злобно прищурилась.

– Только не надо заливать, что не понимаешь, о чем я толкую.

Йозефик истерично расстегнул пояс с кобурой, вытащил револьвер и за ствол протянул вдове. В его подрагивающих руках стальная машинка смерти извивалась, как пиявка.

– Возьмите-возьмите. Нечего теперь от меня шарахаться. Берите и стреляйте, а потом бегите на кухню за ножом побольше и потрошите меня. Потрошите! И если найдете хоть каплю понимания…

– Бедный мальчик…

– Не надо мне заливать про бедных мальчиков и «неужели вы не знали, сударь» – я уже сыт этим по горло. Либо потрошите, либо говорите.

– Не буду я вас ни в коем случае потрошить, – оскорбилась вдова.

– Если вы не заговорите, я сам с собой это сделаю. Подумайте, неужели этот ковер вам не дорог?

Закуски на столе кончились. Сьомирина переводила взгляд с Йозефика на вдову и доедала заварку из чайника. Одной рукой она цепко держала Йойка за загривок, и тот таращил один злобный глаз в потолок. В благоразумии вдовы Гренн она нисколько не сомневалась. К выкрутасам Йозефика уже как-то привыкла. Волновали ее последствия. Что-то подсказывало, что их лучше встречать не на пустой желудок. Очень разумное, между прочим, решение. Сьомирина в вопросах последствий была опытна не по годам.

– У нас мало времени, – отрезала вдова. – Расскажу, пока будем собираться.

Она улетела на кухню и стала набивать две корзины консервами и завернутыми в грубую ткань буханками.

– Чего глазеете? Пакуйте вещи.

– Мы их и не распаковывали, уважаемая.

– Отлично!

Вдова открыла форточку и крикнула:

– Паскар, живо сюда! Этот балбес должен был приготовить запас газолина.

Йозефик уже сидел на чемодане. Револьвер он повесил на место. Сьомирина поправляла шляпу перед маленьким зеркалом над рукомойником.

– Видится мне, что ванну мне сегодня принять не удастся.

– Нет времени.

– Даже на душ?

– Нет душа, милочка, мы же в этой треклятой деревне, – с жалостью сказала хозяйка.

– Ацедьё – это не деревня, а гавань, – вставил свое слово Йозефик.

– Не надо умничать. Вы даже не знаете, как мне эта дыра обрыдла. И как я устала притворяться перед местными чешуйноголовыми, что горжусь быть частью этого провонявшего рыбьими потрохами балагана! Где этот балбес Паскар?

Вдова Гренн сердито заходила по кухне. Не найдя в этом успокоения, она как черный вихрь вылетела в прихожую и с невероятной скоростью застучала каблуками по лестнице. Вернулась она так же стремительно с двумя пузатыми саквояжами и шляпной коробкой.

– Я смотрю, вы тоже готовитесь к отъезду, – ехидно заметил Йозефик.

– Я к отъезду была с самого начала готова, – огрызнулась вдова.

– Только нас ждали, да? – ухмыльнулся Йозефик.

– Не скалься, Тонхлейн. А ты, Сьомирина, дорогая, колбаски покушай или вот еще сыр есть.

– Сказали бы вы это до того, как я заварки наелась, – тоскливо улыбнулась Сьомирина.

– Вы расскажете, в чем дело, или нет?

– Дело все в том, что некто Йивентрий вир Тонхлейн оказал мне услугу. Еще во время Предпоследней он сделал меня официальной вдовой офицера. После переезда в эту дыру мой муж руководил постройкой одной посудины на местной верфи. В день выхода в море он и вся его команда просто пропали. И док оказался пустым, будто и не строили ничего. Хотя грохот почти год стоял ужасный. Дело было тайное и, видимо, успехом не увенчалось. Официально Адмиралтейство обвинило мужа в растрате и дезертирстве. Естественно, никакой пенсии за такое не полагается. Я осталась одна с тремя детьми без средств к существованию. Незавидная это участь – вдруг лишиться мужа в самый разгар войны.

Вдова уставилась в окно, и по ее щеке медленно поползла крохотная слезинка. Она промокнула ее белым платочком.

– Тут появляется этот старый козел Йивентрий. Говорит, что готов проявить участие в проблемах моей семьи, если я, в свою очередь, соглашусь принять участие в проблемах его… кхм… семейства. Ну и тип! Я сдуру подумала, что он меня замуж зовет, и согласилась. Ради детей. А этот гад только руки потер и сказал: «Отлично». Да так гаденько сказал, что у меня внутри похолодело.

В дверь тихо постучали. Вдова этого не заметила. Ее обволакивали воспоминания.

– В дверь стучат. Я открою? – вкрадчиво спросила Сьомирина. Вдова встрепенулась.

– Это Паскар. Он подождет. Я лучше уж сразу вам все выложу, чтобы потом не вспоминать это еще раз. Не думаю, что выдержу. Как того Тонхлейна вспомню, так задушить его хочется. И еще кого-нибудь в придачу.

Она многозначительно посмотрела на Йозефика. Тот ответил холодным, как могильный камень, взглядом. Ему не нравилось подобное отношение к его семейству, пусть он и не был по большому счету знаком с этими людьми.

– Он вернулся через неделю. Принес личные записи Альпи, какие-то бумажки с печатями «весьма тайно» и пометками «таинство снято по Высочайшему распоряжению» и документ, полностью снимающий с Альпиора Гренна обвинения. Даже расстарался его пенсию со всеми возможными приплатами оформить. Положил передо мной всю эту кипу и сидит – глаз с меня не сводит. Вот как у вас сейчас глаза у него были.

Оказалось, Альпи с самого начала по распоряжению Адмиралтейства проектировал и строил подводный корабль. И кому такой нужен? Потом он в этой консерве и потонул со всем экипажем в первый же день.

Сьомирина просияла.

– Так вот что вы имели в виду, когда говорили, что ваш муж был героическим изменником! Он же, можно сказать, Миоли под юбку залез! Не очень умно. По крайней мере очень самонадеянно. Она не каждого рада на коленях качать, а тут такое непристойное поведение. Красивая метафора. Вам бы мемуары написать.

Вдова вымученно улыбнулась ей.

– Взамен он потребовал, чтобы я оказала всяческую помощь его родственнику, когда, я подчеркиваю – когда, а не если, таковой окажется в Ацедьё. Он настаивал, чтобы я сделала все возможное, чтобы оного родственника спровадить из этой дыры в кратчайшие сроки. Пробормотал что-то вроде: «Пока Ветер не стих». Я была уверена, что это через месяц-другой случится, а оказалось, что ожидание растянется на десятилетия. Десятилетия в этом холодном сыром аду, где, кроме моих роз, ничего яркого нет. На этом всё. Можем идти.

Сьомирина запустила Паскара в дом. Он был крайне взволнован и не знал, куда деть руки. Йозефик заметил, что рыбак кивнул вдове, дескать, все готово, и на всякий случай проверил, удобно ли висит револьвер. Вдова встала и деловито проверила собранные корзины. Потом всплеснула руками и упорхнула в столовую. Вернулась она с помятой канистрой из серванта и с нежностью поставила ее рядом с корзинами.

– Это передадите Смитти Шелку, – строго сказала она.

– Вы знаете Смитти Шелка? – оторопел Йозефик.

– Конечно, знаю. Он появился две недели назад со вторым, высоким таким сударем. Сказал, что со дня на день вы, молодой человек, должны прибыть. Он думал, вы будете один, вот и я не сразу смекнула, кто вы такой. Последние две недели для меня в настоящую пытку превратились.

Йозефик так и сел. Чего это Шелк и Дандау делают в этой глуши? Хотя раз его глубокоуважаемый и горячо любимый дядюшка еще во время Предпоследней войны знал, что заманит Йозефика сюда, пребывание его бывших подчиненных в этих местах уже не казалось таким подозрительным. Ни одно событие не казалось теперь подозрительным. Подозрения вызывала ситуация в целом. Он был смятен и рассержен. Он был зол и становился все злее. К своему удивлению, молодой вир Тонхлейн заметил, что постепенно наполняющая его злоба очень ему по вкусу. Появилось неутолимое желание что-то предпринимать, решительно и жестко, нестись вперед! Может, эти чувства всегда были с ним и только временно отступали перед жалостью к себе из-за обычного голода? Это звери становятся агрессивнее, когда голодны, но он не был ни зверем, ни агрессивным человеком. Просто он был зол.

– Где они сейчас? Где Дандау и Шелк?

– Они где-то за городом на севере. Сказали, что им для здоровья вредно в Ацедьё задерживаться. И вам, молодой человек, тоже.

– А мне? – обиделась Сьомирина.

– Деточка, ты в их планы, судя по всему, не входила. Так что можешь оставаться здесь и зарастать плесенью и рыбьей требухой, если это тебе по нраву.

– Я с радостью покажу вам гавань, – выпятил грудь Паскар, но сам же понял, каков будет ответ, и стушевался.

– Раз мне вредно здесь находиться, то я это место покидаю без сожаления. Сьомирина, ты принимаешь предложение госпожи Гренн или поедешь со мной?

– Да, поеду, – насупилась девушка.

– Даже несмотря на свое недавнее фырканье? – Йозефик чувствовал, что ходит по тонкому льду, но желание поддеть Сьомирину было непреодолимо. Самодовольная ухмылка, распластавшаяся на его физиономии, разжигала в глазах Сьомирины холодное голубое пламя. На краткий миг они превратились в две газовые конфорки. Горячо и опасно, но куда опаснее, когда огонь тухнет, а газ идет.

– Мое фырканье тебя не касается, вир Тонхлейн. Закатай губу и вытри слюни, – если бы она сказала это с презрением или злобой, это выглядело бы жалко и неискренне, но она произнесла это равнодушно.

– Идиоты малолетние, – подвела итог вдова Гренн.

– Все городские такие, – поддержал ее Паскар.

Йозефик и Сьомирина сконфузились. Оба старались спрятать глаза куда подальше. Йойк тоже закатил глаза – он пытался целиком заглотить палку колбасы.

Где-то вдалеке послышался рев серьезно раненных моторов.

– Ого! Еще гости пожаловали, – обрадовался рыбак. – Сегодня прям аншлаг в Ацедьё. С таким турпотоком мы скоро сможем устраивать карнавалы. Короны с перьями. Трусы с перьями! Уиииия!!!

Младший Фыч имел талант к эпатажу. Все смотрели на него не моргая и пребывали в культурном шоке. Он засмущался и натянул штаны обратно.

– С чего ты взял, что это приезжие? – осторожно подходя к окну, спросил Йозефик.

– Так в Ацедьё только одна автомашина. Грузовик владельца «Гастрономии и универсалии», Беанже то бишь. И грохочет он совсем по-другому.

– Мне это не нравится. – Сьомирина подошла поближе к Йозефику. – Поехали скорее, а то вдруг это тот вареный псих.

– Я даже не буду спорить, Сьомирина, – неожиданно для себя Йозефик взял ее за руку. – Мы линяем отсюда немедленно.

Хозяйка вцепилась в свои пожитки и заявила:

– Не могу позволить столь юным особам взять на душу столь тяжкий грех и бросить беспомощную вдову одну на растерзание… Не знаю, кто там меня терзать будет, но раз они по ваши головы, то моя им тоже может показаться интересной. Короче, молодежь, я еду с вами. Не обсуждается. Паскар, веди.

Рыбак заправил последнее перо и, на ходу застегивая ремень, пошел к выходу. Вдова двинулась за ним. Проходя мимо Йозефика и Сьомирины, она наклонилась и прошептала:

– Помяните мое слово, кто бы за вами ни гонялся – это все проделки этого старого козла Йивентрия. Я бы на твоем месте, юноша, женилась на милой барышне, благо что далеко ходить не надо, и взяла ее фамилию.

Вдова вышла, а Сьомирина снова фыркнула.

– Можешь на меня не смотреть. Моя фамилия на панацею от проблем не тянет.

– Да и не больно надо. – Йозефик, однако, не уточнил, что именно ему не больно надо. Сам не знал.

Все вышли на крыльцо. Паскар удержал вдову, которая попыталась на прощание повернуть газолиновую лампу так, чтобы ее скорбное узилище случайно предалось огню. После жаркой сухой кухни улица показалась слишком неуютной и рыбной. Улица пахла рыбой так, как рыба сама не способна собой пахнуть.

Йозефик к содроганием смотрел, во что превратился гордый «Клоперблох-Ажимо». Пока автомобиль постепенно уродовался у него на глазах, это не было особо заметно. Так дырочка к дырочке, вмятина к вмятине, подпалина к подпалине автомобиль превратился в вызывающую жалость груду искореженного железа. Немногочисленные участки необлупившейся краски усиливали неприятное ощущение утерянного рая.

В различных степенях смятения все уселись в машину. Что-то жалобно заскрипело и лопнуло. «Клоперблох-Ажимо» припал на правое заднее колесо. После поворота ключа в замке зажигания из-под брюха и капота автомобиля донеслись звуки бьющегося стекла. Двигатель выдал один такт и изрыгнул облако попахивающего клубникой дыма. После чего сзади раздался взрыв – глушитель разнесло к песьим предкам.

– Старое железо завсегда лучше, – скривилась вдова. – Ну что же, пойдем пешком.

– И далеко нам идти? – едко спросил Йозефик. Бросать машину отчаянно не хотелось.

– Не больше двух дней пути, – легкомысленно бросила вдова и собралась выйти из машины.

– По-моему идти пешком – плохая затея. Учитывая, что, по всей видимости, в Ацедьё прибыли люди, которым небезразлична наша судьба. Я не знаю, чем вызван их интерес, но одно уж точно известно – машины у них есть. За всех говорить не буду, но лично я не способен ходить быстрее авто.

– Я согласна с Йозефиком… в этот раз, – заявила Сьомирина и прожгла вдову взглядом. – Сомневаюсь, что в ваш договор с Йивентрием вир Тонхлейном были включены такие нюансы, как неисправное транспортное средство, но точно уверена, что без этого транспортного средства мы, извиняюсь, господин вир Тонхлейн эту гавань покидать не собирается.

Вдова резко переменилась в лице. Она обдала всех присутствующих по очереди волнами жгучей ненависти и захлопнула дверцу столь яростно, что от нее, грустно брякнув, отвалилась ручка.

– Будьте вы прокляты. Все. И ваша шелудивая крыса тоже. И ты тоже, Паскар.

– Хороша благодарность, – оскалился Йозефик.

– Старый козел меня обманул! Он у меня жизнь отнял. Сгноил в этой тухлой дыре!

Паскар на заднем сиденье молча глотал обиды, только взгляд у него становился задумчивее и печальнее.

– Сборище помойных дегенератов. Они тут переженились все друг на друге по нескольку раз. Еще немного, и чешуей зарастут эти селедки потрошеные.

– Я помогу вам, – спокойно сказал рыбак, – но при одном условии.

– Каком? – напрягся Йозефик.

– Эту мразь вы отсюда увезете.

– Паскар!

– Не надо за нее заступаться, госпожа Похлада. Вам это не к лицу.

Вдова клокотала от ярости. Йозефик искренне посочувствовал Паскару, рядом с которым она сидела, и подивился его сдержанности.

– У меня лодочный гараж внизу у гавани. Там некоторый инструмент водится, так что, ежели вы, сударь и сударыня, мое предложение принимаете, я помогу вам привести это чудо техники в рабочее состояние.

Особых возражений никто не имел. С помощью Паскара и под его чутким руководством автомобиль дотолкали до поворота на ближайшую улочку, ведущую вниз к гавани. Хоть уклон был и небольшой, машина покатилась сама. Совершенно самостоятельно. Без единого пассажира. Йозефик смог догнать авто и исхитрился запрыгнуть в салон, когда под колесами уже грохотал дощатый настил набережной. На ладони у него остался красный пульсирующий след от педали тормоза.

– Жаль, не утопла, – просипела запыхавшаяся вдова. По пути она потеряла коробку со своей шляпой, и теперь пугающая конструкция из перьев и неестественно ярких фруктов наводила панику на местную популяцию помойных котов.

Паскар посмотрел на монотонное серо-желтое месиво, которое в этих местах заменяло небо.

– Надо торопиться. Скоро народ на улицы повылазит. Вы же, как я понял, не хотите никому глаза мозолить.

Кряхтя, они докатили хромающий «Клоперблох-Ажимо» до самой бедной на вид части гавани. Не кряхтела только Сьомирина. Она судорожно вцепилась в руль и дрожала от ответственности. Каждый газолиновый фонарь или груду ящиков она воспринимала как самую ужасную погибель.

Их целью был прискорбного вида сарай-переросток. Ворота его не казались ужасно перекошенными только потому, что к этому моменту по чистой случайности они прошли полный оборот в своем перекашивании. Крыша натужно поскрипывала под весом геологических залежей птичьего помета. Окна, те, в которых еще сохранились стекла, так заросли грязью, что сливались с подгнившими стенами. На воротах дрожала на единственном гвозде вывеска «Рыболовная компания Паскара Фыча. Осн. в ближайшем будущем».

– Красота же! – Паскар лучился от гордости. – Мое собственное.

Он побежал вперед и занялся цепью с огромным амбарным замком, вероятно, начавшим свою службу до изобретения дверей. Сьомирина, как олень в свете фар, смотрела на стремительно (это по ее мнению) приближающиеся ворота. На самом деле автомобиль двигался со скоростью три дня как сдохшей черепахи. Толкала ведь только вдова Гренн – Йозефик улучил момент, чтобы отлучиться за газолиновые бочки.

На одной чистой злобе вдова закатила машину внутрь сарая. Паскар с любезной улыбкой придержал створку ворот, надежно зафиксированную упором.

Внутри сердце рыболовной компании Паскара Фыча выглядело куда благопристойнее. Сарай, конечно, был захламлен, но захламлен аккуратно. Ящики, ломившиеся от различных запчастей из разных исторических эпох, стояли ровными рядами и щеголяли выведенными противной розовой краской номерами. Одна из стен была завешена старыми латаными-перелатаными сетями. На водных воротах висела целая коллекция спасательных кругов, которым не удалось успешно справиться со своим предназначением ни разу. В углу вросла в пол громада архаичного, но надраенного до блеска газолина. Паскар поколдовал с ним, и тот будто нехотя пробудился и мерно застучал расшатанным поршнем. После того как рыбак опустил здоровенный рубильник, под потолком с хлопками и дребезгом зажглись музейные лампы. Паскар развернулся и развел руки, приглашая гостей восхититься его владениями.

– Очень впечатляет, – из вежливости сказал Йозефик.

Паскар гордо кивнул. Лично его впечатляло собранное им самим по крупицам барахло, и он надеялся в скором времени при помощи инструментов и насилия заставить эти агрегаты работать как единое целое, и что самое главное – рыболовецкое.

Сьомирина задумчиво крутила в руках маленький штурвал красного дерева с латунными накладками.

– Паскар, вы уверены, что что-то из этого подойдет к автомобилю?

– Заставим, если понадобится! Не терпится приступить. Ну-с!

Паскар хлопнул в ладоши и решительно подошел к машине. На этом запал кончился.

– Мда.

– Не надо было этого дурака деревенского слушать. Только время потеряли. Он, как пить дать, только и хотел, что вашу колымагу в свой гадючник уволочь, пока ее другие оборванцы по винтику не растащили, – злобно пробурчала вдова Гренн со своих саквояжей. – Что ж делать… Бросайте ее, и пешком пошли.

Никто ее не слушал. Йозефик, чтобы насильно вдохнуть в приунывшего рыбака трудовой задор, снял пиджак и закатал рукава рубашки. Сьомирина шикнула, как недовольная кошка, когда он кинул ей пиджак.

– Предлагаю начать с двигателя, сударь, – сказал Йозефик и распахнул изуродованный капот.

– Ну и месиво! Что это за розовая дрянь? Боги, ну и вонь!

– Это от вжига. Нам пришлось один пузырек влить.

– Пузырек? – Паскар выпучил глаза. – И вы живы? И автомобиль еще на ходу был после этого? Вот это вещь. Ладно, если эта бедняга пережил вашу эксплуатацию, то и мой ремонт переживет. Приступаем.

Паскар прикатил антикварный сундук на колесиках. Покрытые патиной скобы и потемневшие от времени доски настоятельно рекомендовали заключить в его недра золотые монеты, жемчуга да каменья, а никак не разношерстные инструменты; некоторые из них чаще применялись для удаления аппендицита или еще чего ненужного у крупных морских млекопитающих. Небольшая брезентовая сумочка со стоматологическими инструментами для акул пугала бурыми пятнами.

Облачившись в брезентовые дубовые комбинезоны, Йозефик и Паскар принялись за работу. Их варварские методы вызвали бы негодование, переходящее в эпилепсию, у любого любителя техники. Первые полчаса они долбили молотками по остеклованному клубничной дрянью двигателю и всем попадавшимся под руку агрегатам. Печальный звон металла и хруст крошащегося клубничного стекла наполнили сарай и окрестности. Постепенно Йозефик вошел в раж. Покрытый розоватой пудрой, он молотил по обреченным механизмам, особо не целясь. Рыбак едва успел перехватить виртонхлейновскую руку до того, как его кисть вместе с похожими на будильник часами чуть не размозжила виртонхлейновский молоток.

Двигатель освободился из клубнично-стеклянного плена. Можно было приступать непосредственно к ремонту. Паскар, увидев нездоровый блеск в глазах юного вир Тонхлейна, отправил того со всей возможной тактичностью под брюхо автомобиля выколачивать дурь из выхлопной системы, а сам бережно принялся за двигатель. Однако нежные чувства он испытывал недолго и вскоре начал блажить во весь голос и активно использовать кувалду и лом.

Сьомирину утомил грохот, ругательства и другие проявления мужского начала. Она выскользнула за ворота, уселась на стапеле и стала за неимением лучшего любоваться молочной грязью тумана. Морской стылый воздух заставлял ежиться снова и снова. Ей все это не нравилось. Хотелось натянуть на себя толстый безразмерный свитер, закутаться в пушистый плед и сидеть у окошка с кружкой горячего пряного вина. В тех смутно виднеющихся домиках с тусклыми окнами, должно быть, так хорошо. Постепенно с заползающим за шиворот туманом в ее душу прокрадывалось желание, которое до этого было противно ее душе. На набережную стали стягиваться аборигены. Они прогуливались тесно сбившимися парочками, или же, в случае семейств, глава семьи с гордо выставленным животиком вел за собой выводок, как мать-гусыня. При встрече люди обменивались старыми шуточками, доставшимися им в наследство от далеких предков. Слов было не разобрать, Сьомирина слышала только благочестивое бормотание. Вдруг она поняла, что совсем не прочь остаться в Ацедьё навсегда. Обустроиться в маленьком уютном домике с видом на гавань. Главное, чтобы окна были проконопаченными, а шторы толстыми.

Из размышлений об узоре обоев, более всего подходящем к золотистым шторам, ее вырвал недовольно-заботливый голос вдовы Гренн:

– Ну-ка, заходи внутрь, милочка. Нечего тебе на холоде сидеть, и вовсе незачем туманом дышать. Он всю душу обволакивает, не говоря уже об уме. Всю тебя выпьет, ежели не побережешься. Станешь как мои розы – без аромата, без смысла. Ишь расселась, дурочка. Я думала, ты покрепче будешь.

Вдова схватила Сьомирину за руку и потащила в сарай. Та как-то вяло, но упрямо сопротивлялась. Ей хотелось задержаться в этой тихой грустной сказке. Тут на ее нещадно выкручиваемой руке звякнул браслет с лунными камнями.

И тут сначала из маленькой дырочки под огромным напором, разрывая ее все больше и больше, в сознание рванулись воспоминания о жизни, о мире. И вскоре все величие и разнообразие мироздания чудовищным молотом шарахнули по ее сознанию и разнесли вдребезги сжимающие его мечты о тихом бытии в Ацедьё.

Сьомирина вскочила, как ужаленная под хвост рысь. Сердце молотилось, как у воробушка, а зрачки расширились так, что она стала похожа на полоумную сову.

– Что это за псня? Что это, ко всем псам, была за псня?! – испуганно прохрипела девушка.

– Добро пожаловать в реальный мир, милочка, – облегченно улыбнулась вдова. – Это был туман. Понимаешь теперь, почему мне так не терпится покинуть это милое место? Или тебе понравилось?

– Валим отсюда! Хоть к крокодилам в пасть, но валим! – Сьомирина вращала глазами и металась по стапелю.

– Ну а я о чем? – примирительно подняла руки вдова. Несмотря на некоторое беспокойство, вызванное столь ярким пробуждением Сьомирины, она была искренне рада, что не позволила еще одному юному созданию загубить свою жизнь в этой дыре. «Пусть где еще губит. С шиком и блеском», – нежно подумала вдова.

– Где тебя носило? – усталым голосом спросил Йозефик, когда Сьомирина влетела в сарай.

– Меня не носило, а держало! – закричала она. – Госпожа Гренн была права. И дядя твой! И Шелк, и Дандау! Это болото, и нам здесь нельзя, нас затянет и задушит!

– Ого. И это об этом ты весь день думала, пока мы под этой славной телегой ползали?

– Весь день?!

– Тебя не было весь день.

Йозефик сел на ящик и откупорил бутылку пива. Вид у него был подозрительно умиротворенный. Глаза же были пустыми и тусклыми. Сьомирина поняла, что только что сама сидела таким же овощем и надеялась научиться вязать крючком к зиме.

– Машина готова? – поджав губы, спросила девушка.

– На полном ходу. Может, даже лучше чем была. Паскар настоящий кудесник. Завтра, наверное, подготовим к покраске. Я вот что думаю: пойду-ка я к нему работать. Ну или компаньоном, если возьмет…

Сьомирина влепила ему такую оплеуху, что он сверзился с ящика. Бутылка разбилась вдребезги. На полу родилась пенное кисло пахнущее озеро.

– Йозефик вир Тонхлейн! – зарычала Сьомирина. – Если ты сейчас же не возьмешь себя в руки, я не знаю… даже боги не знают, что я с тобой сделаю.

– Что ты взъелась, а? Все же нормально. И зачем все эти «Йозефики вир Тонхлейны»? Зови меня Йози, как все друзья. Кстати, о друзьях, сейчас Паскар вернется с наливочкой.

Сьомирина влепила ему еще одну оплеуху, а он только лениво с опозданием отмахнулся.

– Его хоть до смерти излупцуй, он в себя не придет. Нужно ему напомнить, кто он вообще такой, – шепнула вдова Сьомирине. – Йози. Пф! Придумает же рвань.

– Дармоед он и идиот! Если есть куда вляпаться, мимо не пройдет. По самые уши залезет!

Сьомирина разбушевалась не на шутку.

– Хватит уже его лупить! – Вдова с трудом оттащила Сьомирину. – Лучше подумай, что его в себя привести может.

– Может, и мой метод даст результат!

Сьомирина вырывалась все менее интенсивно и наконец, увидев равнодушный, непонимающий взгляд Йозефика, успокоилась окончательно.

– Для начала, госпожа Гренн, помогите мне стянуть с него это рубище.

Женщины принялись стягивать с валяющегося Йозефика комбинезон. Он как-то паскудно заухмылялся. Вдова это заметила и отвесила ему такую пощечину, что все насильственные акции Сьомирины докурились в сторонке до рака легких.

– Ишь, кошак помойный!

Они поставили вир Тонхлейна на ноги и, как куклу, нарядили в пиджак, затем поставили перед найденным в сарайных залежах зеркалом.

– Ну? – спросила запыхавшаяся Сьомирина. – Узнаешь?

– Ха! Совсем забыл, что у меня есть костюм. Паскар обзавидуется.

– Тьфу ты! Что там еще было? Ага!

Сьомирина вытащила револьвер из кобуры, все еще висевшей на поясе у Йозефика, и сунула ему под нос.

– Узнаешь?

– Эй, сударыня, поосторожнее! Это вам не игрушка. Где ты это взяла вообще? Такой девушке не к лицу такие опасные штуки.

– Глубоко засело. – Вдова покачала головой. – Что еще есть?

Сьомирина опустилась на ящик и стала маленькой и несчастной. Похоже, она потеряла человека, который выдавал ей мир щедрыми кусками, пусть и был непроходимым тупицей. Она не знала, как должна поступить. Сбежать, бросить его здесь и всю жизнь терзать себя воспоминаниями о предательстве или, как настоящий… компаньон, да, всего лишь компаньон, остаться в объятиях тумана, обесцветиться и сгнить – и так и так было погано. И так и так она его теряла.

– Может, еще что-то есть? – попыталась приободрить девушку вдова.

– Не знаю. – Сьомирина сокрушенно покачала головой. – Не знаю.

– Подумай, милочка.

Сьомирина задумала так, что у нее в ушах захрустело. И тут оно пришло. Оно – в смысле решение.

– Йойк! – требовательно позвала она.

– Это белка ваша, чтоль? Думаю, не сработает. Ты же его не вернула, значит, люди не в счет. Вещь нужна.

– Надо попробовать. Йойк!!!

Йойк спрыгнул с балки под потолком. Ящик с обрывками цепей, рядом с которым он приземлился, подпрыгнул, и у него отвалилась одна из стенок, расплескав металлические кишки. Бывший беличий вожак был недоволен, что его потревожили. Время, которое глупые двуногие дылды потратили на беспредметную возню, он употребил на установление своей гегемонии в среде местной бесхозной и не очень живности. Пока его не прервали, он наслаждался заслуженным отдыхом и играл с длинным кошачьим хвостом – всем, что осталось от глупца, бросившего ему вызов. То, что одна дылда, пусть и авторитетная в его глазах, беспардонно его схватила и стала тыкать в морду другой, приблизило его к черте бешенства.

– Белочка. Кыс-кыс-кыс!

Йозефик с детской улыбкой потянул руки к зверю.

– С-с-с-сука!

Прокусив руку наглого двуногого в трех местах, Йойк удалился, чеканя шаг костяшками передних лап.

– Не помогло.

У Сьомирины навернулись слезы. Вдова обняла ее.

– Что ж. Я не справилась. Не увезла его, но тебя я тут не оставлю. Он твоей жертвы не оценит, просто не поймет. И ты про нее забудешь. Растворишься в тумане, и все. Так что поехали, деточка.

Девушка повсхлипывала-повсхлипывала и разревелась в голос. Вдова успокаивала ее, гладила по волосам, но слезы и сопли остановить не могла.

– Нельзя так! Не хочу так, – сквозь рев скулила Сьомирина. – Почему так? Почему нельзя по-другому? Если бы его на куски рвали, я бы рядом встала, а так… А так я не могу-у-у-у-у-у!

– Знаю, деточка, знаю. Надо ехать. Не могу я тебя оставить здесь. Давай, идем к машине. Вот так. Садись, подбирай ножки.

Вдова захлопнула дверцу. Сьомирина сидела и тупо смотрела перед собой. Это была настоящая искренняя тупость и опустошение, а не лживая дремота, навеянная туманом. Она не обратила внимания, когда ей на колени вскарабкался немного успокоившийся Йойк. Вопреки всем инстинктам она не погладила мохнатый объект, а это очень тревожный звоночек.

На вдову Гренн навалилось слишком многое для привыкшего к бесконечному ожиданию и смирившегося с ним человека. Она отдавала себе отчет, что лишь смутно представляет, что нужно делать. Она не была уверена, что справится с управлением машиной. Когда она в последний раз сидела за рулем, она была молода, машины были молоды, а главное – рядом был ее милый Альпи. Альпиор, собака такая, втравил ее во все это. Неожиданная злость на мужа придала ей сил.

– Бывай, дурашка, – сказала она Йозефику и хлопнула его по плечу. – Извини за все.

– Что вы, госпожа Гренн, все было очень вкусно, – отрапортовал Йозефик.

Чувствуя, что тоже сейчас расплачется, она подхватила свои саквояжи и, согбенная, как вообще-то и положено людям ее возраста, поплелась к машине. Она старалась не смотреть на молодого человека, который ковырял отверткой пивную бутылку. Выглядел он весьма нелепо в своем костюме посреди догнивающего свой век сарая. Возраст из-за неудачи так навалился на вдову Гренн, что она еле справилась с крышкой багажника. Чемодан из кожи не священных шаунских крокодилов, корзины с продуктами, канистра с пойлом для милого сударя Шелка и два бочонка газолина, засунутые туда еще соображавшим Йозефиком, занимали все место. Скрепя сердце она вытащила из багажника полупустой чемодан.

– Псня! Вот псня так псня! Пснятина псенная под псней!!! Что это за псивая псявота, ко всем богам псявости?

Величие и разнообразие мироздания только что чудовищным молотом шарахнуло по Йозефику вир Тонхлейну. Он стоял и трясся. Бутылка с хлопком лопнула в руке. К нему подбежала, заливаясь слезами и соплями, Сьомирина и повисла на шее, размазывая все это богатство по пиджаку. Молодой человек, естественно, впал в ступор. Мало того что он понял, что чуть не посвятил жизнь ковырянию в грудах ржавого хлама и распитию кислого пива, от которого у него во рту сейчас было как минимум омерзительно, в компании этого пристукнутого Паскара, так еще и Похлада невесть чего разревелась.

– Надо уезжать. Быстро! – подала голос вдова Гренн. У нее на радостях чуть с сердцем плохо не стало и инсульт чуть не прошиб, однако она вновь приняла горделивую осанку, совсем не свойственную ее возрасту.

– Так. Что это было? – твердо призвал к ответу присутствующих женщин всех возрастных категорий Йозефик.

– Туман это, – коротко буркнула Сьомирина, утираясь его платком.

– Это очень плохой туман, вот что я вам скажу. Будто сам себя заживо похоронил и был доволен. Понимаю, почему дядюшка велел нас вывозить.

– И я чуть было не провалила дело по вашей вине, – строго сказала вдова. – А ну марш за руль!

Автомобиль шел по доскам гавани каким-то новым аллюром. Он стал еще тяжелее и внушительнее. И чуточку кровожаднее. Йозефику стоило немалого труда объезжать не обращающих на них никакого внимания аборигенов. Машине будто хотелось похрустеть косточками ничтожных людишек. Внешний вид авто изменился невероятно. Неизвестно где добытые толстые серебряные панели со смутно знакомыми узорами темнели патиной на бортах от бампера до бампера. Хотя по поводу неизвестности может рассуждать только человек, незнакомый с обычаями Прибрежных герцогств. Когда-то эти серебряные барельефы украшали погребальный ког прочно позабытого князька. Откуда такое музейное сокровище взялось в гнусном сарае Паскара – вот в чем вопрос. Роскошь бортов истошно диссонировала с грубо отрихтованными крыльями и крышей. Их некогда благородные летящие линии сменили нагромождения многоугольных плоскостей, изъеденных, как лунная поверхность, залуженными кратерами от пуль. В общем и целом «Клоперблох-Ажимо» превратился из мрачного и шикарного авто в крайне подвижный мавзолей с куда более обиженным на мир сердцем. В принципе, это был первый и последний в мире «Клоперблох-Ажимо-Фыч». Для друзей просто «КАФ».

Монотонная серость Ацедьё проплывала мимо медленнее, чем хотелось. Вдова придирчиво разглядывала себя в маленькое никелированное зеркальце и интенсивно пудрилась. Как-никак ей предстоял первый за многие годы выход в свет, и плевать, если это будет дремучий лес и тухлый солончак. Сьомирина развлекалась исследованием ставшего еще более роскошным салона. Периодически она испуганно оборачивалась к окну. Ей все чудилось, что туман прокрадется в не замеченную щелку, и она раз за разом нажимала на кнопку газа стеклоподъемника и теребила свой браслет. Йойк спал недовольным сном – кот был жестковат. Только Йозефик обращал внимание на настойчиво не происходящие события за окнами автомобиля.

Бурная вечерняя жизнь Ацедьё подходила к концу, и аборигены, не меняя темпа, расходились по домам. Они игнорировали газолиновое чудовище при совершении своих маневров, отточенных годами однообразия до совершенства. Когда молодого вир Тонхлейна начинала завораживать мерная поступь пешеходов и еле проползающих бледных фонарей, он слегка поддавал газу и «КАФ» демонстрировал свой злобный характер. Он рыкал и пытался лягнуть водителя педалью.

Конечно, взбрыкивания и вопли двигателя могли привлечь внимание преследователей, если эти преследователи вообще существовали в природе. Они существовали. Вопреки всем законам жанра, они сами привлекли к себе внимание, и, вопреки законам все того же жанра, не внезапной засадой.

Йозефик заметил вдалеке знак с выцветшей надписью: «Вы покидаете Ацедьё. Желаем Вам счастливого пути и очень сомневаемся». Все больше раскисая, дорога шла через пустырь, вытоптанный во время забастовки рабочих «Консервной комбинаты гавани Ацедьё, осн. уточняется». В данный момент комбината, напротив, переживала небывалый наплыв желающих потрудиться. Все как один плечистые мужчины в приталенных куртках и кепи неуверенно переминались с ноги на ногу перед ящиком из-под кислого местного пива, на котором стоял пузатенький мужчина в кожаном фартуке и нарукавниках. Он, старательно хмурясь, записывал имена нежданно-негаданно свалившихся на него кандидатов. Он был доволен, очень доволен. Таких парней в Ацедьё если и сыщешь, то на комбинату точно не затащишь – все в море рвутся. Смущал его только один хроменький лысенький мужичок, тщетно пытавшийся бочком пролезть между остальными. Открытая дверь комбинаты и лившийся из ее набитых льдом недр свет упал на, похоже, сырокопченый глаз.

«КАФ», гордо насупившись, проехал между двух помятых «облыгов», раздавил пирамиду винтовок и газолиновых автоматов и, наконец, покинул Ацедьё.

– Бывай, Ацедьё! Бывай, Талецки! Поработал «на земле», поработай и на потрохах, – с диковатой улыбкой воскликнул Йозефик и помахал шляпой.

– Мы выбрались? – спросила напряженная, как пружина, Сьомирина.

– Определенно, госпожа Похлада, определеннейше! – бодро ответил Йозефик. – И если вы откроете окна здесь, здесь и здесь, то, без сомнения, почувствуете приятнейший вечерний ветерок.

Сьомирина так и сделала. «Приятный вечерний ветерок» шарахнул, как ледяная, завернутая в колючую проволоку рельса.

– Закрой немедленно! – зашипел Йозефик, которому показалось, что он лишился кожных покровов на левой стороне лица.

– А вот и не закрою! – звонко рассмеялась девушка. – Это же Сьом!

– Ветер. Давненько я… Эх, да что уж теперь? – прошептала вдова Гренн, упиваясь позабытым чувством.

Дорога петляла и карабкалась наверх, все охотнее стелясь под колеса. Чахлые, заморенные солончаками кустики и кривые деревца постепенно сменились суровыми корабельными соснами, по пояс утопающими в жиденьком тумане. Иногда на обочинах встречались изъеденные солью и ржавчиной остовы различных автомобилей.

Несколько часов пологого, еле заметного подъема, и «КАФ» наконец вынырнул из тумана. Над ним распахнулось небо, строгое, но прекрасное. Слева между соснами замелькало красными и желтыми вечерними бликами море. Только бледный язык тумана портил пейзаж, как брызги зубной пасты на зеркале. Вдова заплакала.

– Многовато впечатлений за один день? – ухмыльнулся Йозефик, – Не хотите вернуться и передохнуть?

– Тресни его, деточка, тресни скотину неблагодарную.

Сьомирина благодаря недавней тренировке справилась с задачей великолепно.

– Ладно. Признаю, был неправ, но оно того стоило. – Виртонхлейновское настроение от распахнувшихся вновь горизонтов улучшилось неимоверно. Ему хотелось петь, а такого он за собой не замечал отродясь, а может, и чуть дольше. От полной эйфории отделяла одна проблема.

– Госпожа Гренн, – Йозефик повернулся к ней алеющим и испускающим видимый жар ухом, – не хочется отвлекать вас от созерцания пейзажей, но вы случайно не знаете, как нам найти Дандау и Шелка?

– Знаю. Они у утеса Лас разбили лагерь. Во всяком случае, собирались, по словам господина Шелка.

Йозефик вскинул брови. Первый раз он слышал, чтобы Смитти Шелка называли господином. Вид у него всегда был радикально пролетарский.

– Тогда еще один вопрос. Где найти утес Лас?

– Вперед посмотри! – фыркнула Сьомирина.

И правда, чуть поодаль береговая линия вбивалась в море темным каменным клином, напоминающим голову грифа. На каждой развилке Йозефик старался выбирать дорогу, ведущую в направлении утеса. В конце концов они выскочили на тощую щетинистую дорожку, застывшую вдоль берега, как сведенный судорогой глист. Взошла луна и на черных как смоль волнах заплясали серебряные блики. Грани неторопливо приближавшегося утеса Лас заиграли в лунном свете, как колерные газолиновые трубки, еще больше делая его похожим на нахохлившегося грифа. На кончике «крыла» Сьомирина заметила крошечный живой огонек.

– Я нашла твоих друзей, – зевнула она. – Растолкай, когда подъедем.

С чистой совестью девушка свернулась клубочком, прикрылась хвостом Йойка и уснула. Пробивавшийся между деревьев лунный свет с полным удивления видом тыкался в адуляры на ее браслете – он же только оттуда улетел, и вот пожалуйста: опять там, где начинал. Вдова Гренн тоже дрыхла на заднем сиденье, мертвой хваткой вцепившись в свои саквояжи. Вир Тонхлейна охватила радость движения и перемен. Он смотрел на дорогу, думал сразу обо всем и ни о чем в мире и легонько улыбался так, чтобы на всякий случай спрятать блаженное выражение лица, если кто-то из попутчиков проснется.

К костру Шелка и Дандау он подъехал в середине ночи. Громко трещали ночные насекомые и храбро дохли в кожистых варежках пучеглазых козодоев. Бигги Дандау спал в коляске мотоцикла, бывшего даже не в обычной эксплуатации, а в рабстве, если судить по внешнему виду. Колени старика закрывали уши, а руки как-то неловко, окостенело обнимали винтовку с примкнутым штыком. Чем-то он напоминал засохшего между окнами паука.

Смитти Шелк сидел у костра и, периодически сплевывая, мешал подозрительное варево в котелке. Содержимое котелка, судя по запаху, умудрялось подгорать, а судя по звуку – активно кипело, но при этом не сдавалось и продолжало бороться за жизнь.

Йозефик кивнул Шелку. Тот ухмыльнулся с гордым видом, потом поднес палец к губам и кивнул в сторону только что заглотившего мотылька Дандау. Йозефик повторил жест в отношении своих спутников.

К костру молодой человек подойти не решился. Содержимое котелка было из разряда тех тайн, в которые лучше не посвящаться. Он тихонечко, стараясь никого не разбудить, открыл багажник и достал из чемодана урну с прахом Йивентрия вир Тонхлейна. Затем жестами спросил у старого моряка, где точно находится утес, и твердым шагом пошел через непроглядную ночь и подлесок в указанном направлении.

Вернулся Йозефик вир Тонхлейн с рассветом. О его приближении возвестили три револьверных хлопка. Он молча подошел к костру и сел между Дандау и Сьомириной. Это место ему показалось наиболее подходящим с точки зрения композиции. Рядом с Дандау девушка смотрелась неприлично хрупкой и молодой.

– Что это было? – спросила Сьомирина с деланым спокойствием.

– Ты о чем?

– Выстрелы. Зачем стрелял?

– Ах, это, – будто еле вспомнил Йозефик. – Встретил, судя по хвосту, твоего бывшего адвоката. Интересно, что он тут делает. В командировке, наверное.

Костер радостно шипел росой на новой порции хвороста. Вдова Гренн и Смитти Шелк с хитрыми улыбками и блеском в глазах делали вид, что пили чай из закопченных жестяных кружек. Рядом стояла канистра. Все молча наслаждались утром, кроме тучи безмозглых лесных птиц с дурными голосами. Дандау протянул молодому человеку банку разогретых консервов и ложку с витой ручкой. Йозефик с превеликим удовольствием принялся за еду.

– Похоронил дядьку-то? – наконец спросил Дандау и широко зевнул.

– Угу.

– Ну и добрый путь Старому Черту! – взмахнул кружкой «чая» Шелк.

Вдова поддержала его совсем девичьим хихиканьем.

– И что теперь? Вернешься в Лупри? – бесцветным голосом спросила Сьомирина.

– Лето заканчивается, пора обратно в Луприанский, парень. Без этого на сытую жизнь можешь и не заглядываться, – подмигнул Дандау.

Йозефик прожевал последний кусок, отставил банку в сторону, облизал ложку и отдал ее Дандау, который засунул ее за голенище. Молодой человек утер губы шелковым платком и потянулся.

– Так что, значит, вернешься? – Сьомирина вздрогнула от своих слов.

Йозефик с наглой, все еще жирной ухмылкой обнял ее за плечи.

– Госпожа Поганка, вам не хотелось бы составить мне компанию и посетить Рьёмьн?

Сноски

1

Жужупчик – народный танец, хамский и энергичный. Обычно является предвестником знатной драки.

2

Изначально господа Лака Шибель и Кайнелиния Рох занимались постройкой пыточных и экзекуционных установок и оформлением застенков, но однажды господина Лаку посетила мысль, что лучший палач – это время, что и привело к смене направления деятельности фирмы.

3

Между прочим, его наличие является обязательным условием для вступления в профсоюз работников шоферского дела.

4

Марка автомобиля. Производится на нескольких заводах, самый крупный из которых располагается в Келпиеле-зи-Фах. Отличается низкой ценой, ниже которой только качество и технические характеристики. Пользуется необоснованной любовью потребителей, и в этом есть что-то мазохистское.

5

Местечковое выражение, обозначающее, что он бы точно сгорел от такого со стыда дотла.

6

Вольное сравнение. На самом деле подводные лодки никто не строит по вполне понятным причинам. Если читателю они непонятны в данный момент, то в дальнейшем он будет насильно просвещен.

7

Миоли – богиня моря. Очень красива и обидчива. По поверью, любой утопленник может рассчитывать на ее расположение (это заблуждение, все встречавшие богиню в один голос говорят, что она просила передать этим идиотам, что к распухшим, объеденным рыбами трупам она никакой любви не питает).

8

Каарн – бог оконченных сражений. Покровительствует выжившим в этих сражениях при проявлении должного уважения. Изображается крупным мужчиной с вороньими глазами. Редкостный спесивец и жулик. Отлично поет.

9

Сьольд – темное божество антропогенной жестокости, впустую пролитой крови. В основном покровительствует палачам или наиболее крикливым политикам (что суть то же самое, что и палач, только орудующий в куда более крупных масштабах). Благодаря своим познаниям в анатомии вынужденно помогает хирургам, о чем не преминет пожаловаться, ежели вам не посчастливится его встретить.

10

32 цилиндра, 4 компрессора, куча Солей (о них читайте далее) и целая бездна угрюмого великолепия. Свяжитесь с нашими дилерами… Впрочем, у вас не хватит смелости.

11

Официально признанных королей и королев в Герцогствах никогда не было, но самовыдвиженцев было хоть отбавляй.

12

Учитывая местный колорит – купировали.

13

Враки! Дно у них есть, и мы на нем живем.

14

Жаргонизм, сотрудники Бамлийского городского сыска.

Content

Максим Ельцов
Интриги дядюшки Йивентрия

Том первый

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Том второй

Введение

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Сноски