Надежда Гарнык

Лисье время

Елене Петровне Мальцевой

и Татьяне Михайловне Филипповой

посвящается эта книга

«…два лиса – чёрный и красный – кружились по комнате и слушались хозяина».

Евгений Велтистов. «Электроник – мальчик из чемодана»

Вместо предисловия

Пушноряд: меховое сознание

Снег: острый, скрипучий, сухой и бездонный – первые воспоминания. Снег тёплый и мягкий, снежинками в волосках пушистого меха. Бабушка с ног до головы меховая: и шуба, и шапка, и сапоги с оторочкой. Мех болтается у Ляли на груди – пушистые шарики на завязках меховой лисьей шапки. Шапку Ляля не видит, а пушки видит, они качаются: качи-качи-кач, качи-качи-кач… Так её сейчас качает бабушка, осторожно придерживая, чтобы не упала, но Ляля всё равно грохнулась назад, на спину, затылком в снег, и увидела: снег на фоне платинового неба, тёмное пятно (качели пронеслись), и опять снег, а потом уж бабушка подобрала. Ляля специально шлёпнулась – решила полетать, всё равно не больно, только глубоко оказалось – снег шёл весь день и всю ночь, вот и нападал пушной периной.

Говорят, что дети помнят себя отчётливо лет с пяти. Ляля помнила с трёх, а этот кувырок, кульбит с качелей, произошёл, когда ей только-только исполнилось два годика. На Лялин день рождения всегда снег, пятнадцатое декабря – самые короткие дни, самые длинные серебристо-чёрные ночи. Ляля запомнила свой второй день рождения, тогда она была по-настоящему счастлива.

Ляля обожала свой город. Пушноряд – самый лучший, самый сказочный город. Здесь все меховые зимой: и люди, и деревья укутаны в душегреи, ледяные, колкие или тёплые, мягкие. Здесь укутаны в пуховую перину маленькие дома, оставшиеся от прошлой жизни, где охотники ещё прибивали мех к своим доскам – первым доисторическим лыжам.

Зимой бывает минус двадцать, и часто бывает. Если на улице холодно, тогда можно смотреть в окно. Ляля живёт на последнем, двенадцатом этаже, остальные дома в Пушноряде ниже. Сейчас-то нет, а в 90-х всё ещё было по-старому. Ляля часами могла смотреть в окно. Внизу, в «ногах» многоэтажки, двигаются пятна: дымчато-красные, рыжие, пегие, паломиновые, пепельные, песочные, пёстрые, грязно-жёлтые, жемчужные, голубые, топазовые, серые, серебристые, бурые, чёрные – тёмные пятна на белом хедлунд[1], это люди в пальто и полупальто. Шуба – слово для непосвящённых. Пальто из меха – привычнее пушнорядцам. Говорят же «норковое манто». Манто – это и есть пальто в переводе с французского. Французы не говорят «шуба», и пушнорядцы вслед за законодателями мод тоже. Овечья – шуба. Но лисье и норковое – только пальто. И беличье пальто. Овечий – мех, но лисья и норковая – только пушнина. И беличья – тоже пушнина. Шкурка ценных зверей – пушнина. Потому что это валюта. На все времена и до сих пор. Это Ляле бабушка объясняла. Бабушка специалист и всё Ляле в детстве объясняла. Бабушка из Москвы приехала. Её отобрали для зверосовхоза, когда она диссертацию защитила в аспирантуре, в университете. Бабушка занималась проблемой изменения химического состава волос и волосяного покрова у человека в зависимости от того, какие препараты он принимает. Казалось, что работа должна заинтересовать судмедэкспертов и патологоанатомов, но за работу ухватились звероводы-генетики. Пушноряд тогда, в 60-е, стал терять в прибыли: на международных аукционах лисий мех стал проигрывать по качеству американскому и канадскому, стал продаваться хуже и дешевле, чем у конкурентов. Руководитель племенного хозяйства уже второй год лично выбирался в Москву, в университет, на химфак, чтобы послушать защиты диссертаций молодых химиков. Он и предложил Лялиной бабушке переезд. Бабушка, тогда совсем молодая, сомневалась: муж от переезда отказывается наотрез. Но мама мужа и его сестра уговорили нелюбимую невестку принять предложение, объяснив честно, искренне, что «такая удача: будет свой человек на меховой фабрике». Про зверосовхоз и племенное хозяйство свекровь и золовка слушать не хотели, они уже мечтали о шубах, о настоящих пушнорядских шубах, которые в то время шли в основном на экспорт…

Смотрит Ляля дальше в окно. В мороз многие щеголяют в фирменных пушнорядских развесистых шапках-ушанках из красной лисы[2] и хромистов[3]. За этими шапками едут к ним торговцы с клетчатыми баулами – круглый год у фабрики стоят автомобили, автобусы и микроавтобусы. Но больше всего покупателей осенью – сезонные закупки шуб (приезжих не переспоришь: шуба и шуба), полушубков, пелерин, палантинов, жилетов, жакетов, ковров и фирменных норковых беретов. Хвосты почти не продают, первосортные хвосты идут на ковры и сумки, забракованные – на фабрику художественных кистей. А вот муфты – Лялино любимое – не пользуются спросом, их дарят к крупным заказам. Для приезжих в городе – гостиницы, а в пригороде – целые коттеджные посёлки. Осенью и зимой нет отбоя от охотников, для них гостиницы всё больше в окрестностях – в Пушнорядье. Две буквы окончания, а как многое меняется. Пушнорядье, или Пушнорядский район, – как природная крепость, уникальный микроклимат: поля, и леса, и болота, речка Рябушка, и даже есть острова – маленькие, но всё же; в Пушнорядье огромный зверосовхоз, хозяйства, фермы.

В пригороде есть и собачьи питомники, куда ж без охотничьих зимних собак. Там же есть страшное место – притравочная станция. Забракованных норок и лисиц выкидывают туда. Без притравочной станции нельзя охотникам, она всегда была. Лайки-медвежатницы – лучшие породы на пушнорядской притравочной станции, они не подводят, да и красногоны[4], гончие и борзые, по осени хороши, до снега. Местные охотники записываются в очередь на элитных щенков. Приезжие охотники специально обученных собак берут в почасовую аренду. Но есть «тихие» охотники, они приезжают в Пушноряд без снаряжения, но с фотоаппаратом, такие селятся в частные дома. Пушнорядцы – егери, загонщики, оклад, молчуны и стрелки – сдают охотникам комнаты в посёлках и свои услуги заодно – успевай только фотографировать и забирай трофей.

В Пушнорядье, в библиотеках, непросто найти Коваля «Недопёсок», хотя песцов тут нет. Были когда-то давно, но всех побили-перестреляли. Не найти и Юрия Казакова «Арктур – гончий пёс», и «Белого Бима», и «Заячьи лапы» Паустовского. Пришвина тоже любят. Смеются над Носовым. «Три охотника» – там всё как в жизни. Охотники травят байки и сами в них верят. Всё это близкие книги для пушнорядцев. Зато всегда можно найти очерки Аксакова об охоте и охотниках – кто-то из «челноков», этих людей с клетчатыми сумками, в каждый заезд в Пушноряд привозил эти книги. С «челноком» даже сюжет сделали на местном телевидении. Закупщик рассказал, что работал в типографии, и с ним расплатились не деньгами, он получил зарплату книгами. Но реализовывать не стал, принял решение уволиться с работы и торговать шапками и прочей ценной пушниной. Но жалко, что книги пылятся дома, а пушнорядцам они будут небезынтересны. После репортажа все читающие горожане поспешили в библиотеки и взяли книги. Челнок привозил ещё и ещё. И теперь Аксаков и в библиотеке, и у многих на полках… «Недопёсок» ставят в детских садах. Все дети мечтают играть этого маленького отчаянного песца. А школьники обожают играть носовских охотников, ну и носовского медведя заодно. Книги про охотников и пушных зверей стоят у Ляли на полке, а полка висит над столом – это мама прибила в один из своих приездов. Там ещё книга Сетона-Томпсона про чернобурку Домино. Ляле она очень нравится, у Ляли на кассете мультик про лисёнка Вука, там сюжет похожий. Но бабушка плачет, читая эту книгу, Ляле плакать совсем не хочется, но почему бабушка так расстраивается? Ляля и читать стала учиться, чтобы самой читать, чтобы не слышать всхлипывания, не видеть бабушкины слёзы.

Бабушка и Ляля маму ждут всегда с нетерпением. Мама и проводку может починить, и провод телефонный, а полку прибить – это для мамы ерунда. Однажды мама починила холодильник! А как мама обновляет мебель! Из штукатурки и эмали делает рельефы, на ножках старого табурета – тоже рельефные изгибы растительного орнамента. Комод мама расписала специальными красками – между хохломскими ягодками бегут по бесконечному кругу лисы, на чёрном фоне – красные лисицы. Красные, рыжие, песочно-жёлтые, они вписаны в хохломской узор. Вся мебель в доме такая вот, со скульптурными украшениями и расписная. Мама с детства мебель украшала, она в художественной школе училась. А теперь говорит, что просто «обновляет»… Надоели старые наскальные росписи – мама записывает их новыми. Ляля много позже поняла, что мама просто не хотела каких-то воспоминаний, вот и покрывала заново.

– Я – Иероним Босх! – шутит мама. Мама любит себя хвалить, рассказать в сотый раз, какая она талантливая.

В детстве Ляля не знала, что там за Босх и как он переписывал столы, но она старые картинки все запомнила. Некоторые были кровожадные, а на боковой панели стола даже лежал неживой или раненый человек в квадратной шапочке, такие Ляля иногда видела осенью на мужчинах-неохотниках…

А какая в городе осень! Яркая! Шуршащая! И кажется, что по рыжему городу шагают превращённые в женщин лисицы. Осенью молодые модницы Пушноряда, а также все бабушки облачаются в меховые тужурки. Тужурки – от французского «тужур», что переводится «всегда». Бабушки носят тужурки по привычке, в Пушноряде во все века так одевались, даже летом. Пожилые пушнорядки достают тужурки в ясную, но прохладную по утрам погоду. Если бабуля не в жилетке на Дне города – скорее всего, она не местная, понаехавшая. День города 15 сентября. Городу за 300 лет. Но это не значит, что до этого здесь ничего не было. Городищу Лисьей горе лет за тысячу, от него и потянулся город. Горы никакой нет, есть поле с холмами вдали, прямо за шоссе, Ляля хорошо его видит из окна. За городищем шумел дремучий лес, но с появлением зверосовхоза он отступил, отодвинулся. Ляля видит со своего этажа и поля за фермами… Это на юг от Лисьей горы, которая просто поляна. А на север стал подниматься город – расширяться, разрастаться.

Пушноряд стал маркой задолго до революции. Тогда полупальто, пелерины, жилеты и шапки шили из песцов, зайцев и лис в пушнорядских мануфактурах. На месте мануфактур построили фабрики. С древних времён город поставлял пушнину на экспорт, пополняя опустевшую царскую казну. Пушные ряды – это рынок, куда приезжали купцы со всего света, только у них не было клетчатых баулов – в краеведческом музее есть картина: купец ходит и выбирает, вокруг него гордые охотники-продавцы и сгорбленные в позе «чего изволите?» заискивающие приказчики купцов, которым, по всему видать, охотники не уступят ни копейки. А повсюду к балкам рядов привязана пушнина разнообразных цветов и окрасов, но, конечно, не столь разнообразных, как сейчас, селекции-то не было. Бренд «Пушноряд» – промысел, возведённый почти в культ, огромным уважением пользуются в городе скорняки. Десятки лет работает город на мечту многих женщин – норковое манто, да и женщины приезжают сюда в сезон охоты за шкурами. Сами отбирают, отдают на выделку в цех, а пошив часто заказывают не у местных. Скорняки-то есть повсюду, а вот пушные ряды – только в Пушноряде. Беличий мех – для детей. Белки в Пушноряде совсем дёшевы. За ними не едут издалека. Зайцы, как и лисы, идут на ушанки. Мех лисы хорош во всех ипостасях и не выходит из моды.

Тогда, в старые времена, в каждом доме был охотник. Огненная осень, красноватое поле, пурпур рябины, охотничья изба, во дворе висят на верёвках красные шкуры – Ляля в краеведческом музее всегда останавливается рядом с этой картиной. Охотники просушивали шкуры на солнце, чтобы убить бактерии. Шкурки снимают чулком и трубкой. Трубкой – это с лисиц и норок, делают надрезы на задних лапах и стягивают шкуру. Чулком – с белок, этим зверькам разрез делают в области рта. Зверям не больно, они же мёртвые. А вот дальше – самое неприятное – шкурку чистят на специальном колышке, остром, как пика воина. Так было и триста лет назад, мало что изменилось и сейчас в обработке механической; в химии-то, веществах, которыми обрабатывают шкурку, многое изменилось.

Бабушка Ляли долгие годы проработала на меховой фабрике, в химической лаборатории. У них дома каких только шкур нет, все разноцветные и все лисьи. Лежат шкурки в чемоданах, переложенные ароматной бумагой – от моли. Чемоданы нужны бабушке для лекций и экскурсий. Бабушка на пенсии, но работает. На фабрику приходят студенты колледжа или старшеклассники, и тогда приглашают бабушку. Её представляют так:

– А вот и наша пушная фея Татьяна Михайловна.

Бабушка каждое утро, даже в выходные и праздники, читает дипломные работы студентов, дома повсюду пачки бумаг. Бабушка с самого раннего возраста Лялю на работу с собой берёт. На фабрике Лялю очень любят, просто обожают. В первый поход, в боевое, так сказать, крещение, бабушка сказала трёхлетней Ляле:

– На фабрике иногда плохо пахнет. Пожалуйста, не морщи нос. – И закапала Ляле в нос какие-то капли.

– Бабушка! А себе почему не капаешь?

– Я привыкла, – отмахивается бабушка.

Ляля всегда ходила с закапанным носом на эти экскурсии. Во дворе фабрики воняло только раз или два – это ветер и вытяжки несли запах из подвалов – там чистили снятые шкурки. В подвалах, да, воняло тухлым мясом и нашатырём. Ляля не знала, чем так неприятно пахнет, теперь знает. Студентов и старшеклассников тоже предупреждали не корчить недовольные рожи, не обижать работников подготовительного цеха. И студенты вели себя стойко, носы сильно уж не морщили. Только однажды какая-то неженка, придерживая батистовый кружевной платочек, спросила у чистильщика шкур, загорелого сильного деда:

– Неужели вам их не жалко?

– А шубы вам носить нравится? – вопросом на вопрос ответил дед, по всему видно, старый охотник. Да у них в городе почти все старые мужчины – охотники. Или были охотниками.

В следующем цехе запах сложный, отдаёт какой-то резкой химией: тут шкуры обезжиривают, консервируют спецсоставами, сушат в специальных шкафах. Ляля тогда не знала, что это за запахи. Теперь выросла, теперь знает, но забывает, всё-таки сложные названия. Этот цех – вотчина бабушки. В «свой» цех бабушка приводила Лялю и без экскурсий: чуть Ляля заболевала, сразу сюда. И – насморк проходил, горло проходило. А кашель не проходил. Если бронхит, цех выделки не подходил, тогда Лялю вели в цех шапок, там сушильные камеры. Лялю сажали в сушильную камеру, приказывали представить себя собакой, а лучше лисой и дышать-дышать, одновременно и ртом, и носом. Тёплый жаркий воздух, а вокруг шапки, шапки и шапищи. Совсем не скучно сидеть, не то что в поликлинике на УВЧ. Болванки с шапками кажутся лисами новой породы: всё тело лысое, как у котов-сфинксов из журнала, а голова – меховая.

От пластичности шкурки зависит всё! Вот греческие шубы лопаются при ношении, достаточно прищемить шубу дверью маршрутки и дёрнуться, пушнорядские меха не лопнут никогда. Никогда! Мех со временем меняется, желтеют серебристо-чёрные лисицы, точнее, их мех, буреет пепельная норка. Это закон. Но бабушкины составы позволили шкурам изнашиваться намного медленнее. Заграничные, или, как говорят на фабрике, «вражьи», меха лезут со страшной силой, даже остевой волос! Пушнорядский мех почти не лезет. Ну белки, конечно, со временем лысеют. Но белка – она белка и есть. Из неё шьют детские пальто – ребёнок относил шубку и вырос. Пушнорядская пушнина – марка на века! Многие меховые фабрики закрылись, не выдержав конкуренции с дешёвым иностранным подобием пушнины, пострадал и Пушноряд, но выправился, вошёл в новую колею. И старые заказчики работают только с Пушнорядской пушниной. Все процессы в выделочном и отделочном цехах должны проходить идеально – от пропиток и режимов обработки снятой шкуры зависит последующее качество изделия. Всё до сих пор выполняется по бабушкиным инструкциям и под руководством её учеников, которые теперь сами начальники в экспериментальной лаборатории по изучению свойств меха.

«Вам их не жалко?» – странный вопрос. Никогда мех у Ляли не ассоциировался с бесшумными лисами, с юркими белками… Мех – это что-то совсем другое, он не пахнет убийством… Ну, как лисы съедают мышей. Лисы не могут без мышей. Так и люди не могут без тёплой одежды – так студентам объясняет бабушка. Мех – это иногда необходимость, а иногда и мечта.

– Меховое манто, – бабушка заканчивает вступительное слово, перед тем как начать экскурсию, – это мечта многих женщин. Вы спросите, почему – ведь есть множество искусственных заменителей, но магию меха не заменить ничем. Женщина чувствует себя защищённой под мехом. Недаром, когда Коко Шанель дарили плащ, она первым делом подбивала его подкладкой из серебристой норки. Кстати, этот вид норок особенно нестоек к светопогоде во всём мире, но наши родные пушнорядские норки почти не буреют со временем. И конечно же, не лезут, как их импортные дешёвые собратья.

Да! Меховые пальто в городе нравится носить всем. Зелёных, экологов, защитников животных, в их городе не воспринимают всерьёз. Вообще, когда речь об этом заходит: «убийство, носите на себе множество трупов», пушнорядцы помалкивают и смотрят на собеседников как на несмышлёных детей: как объяснить человеку, проникнувшемуся состраданием к животным, что меховая пластина – это не труп?

Живая лиса, или белка, или заяц – это совсем другое. Они носятся как сумасшедшие, быстро-быстро. Белки – по деревьям около полей, лисы – по полям близ шоссе, всегда почти пробегают они и по Лисьей горе, выращивать щенков уходят на Лисьи острова. Ляле видно лис из окна. Сейчас-то реже, можно два часа просидеть и не застать, а в дошкольном детстве только в окно посмотришь – серо-рыжие точки огнёвок[5] и крестовок[6] рыщут по снежным полям своей осторожной, но стремительной характерной иноходью: лапы так скользят по снегу, будто лиса плывёт, а не бежит, хвост поднят. Иногда цепляются, дерутся, но не яростно: поле у шоссе – не их вотчина, не их территория, она как бы общая. У Ляли есть бинокль, она всё это в бинокль разглядывает, все лисьи разборки понарошку. А вот весной разборки случаются насмерть. Ляля тогда откладывает бинокль. Недаром весной запрещена охота. Ляля в детстве думала, что это из-за того, чтобы злые лисы не нападали на охотников, Ляля ж не знала ничего в детстве про весеннюю любовную лихорадку…

Весной разливается река Рябушка. Идёт чичер[7]. Становится сыро, промозгло, поле тёмное, как мех классической чернобурки: снег питает землю, насыщает водой. Редко, но река выходит из берегов и летом, и поздней осенью. Осень – сезон охоты, поэтому охотничий бизнес сразу страдает, никто не хочет сидеть в болоте, не вылетков же утиных приехали пострелять. Не привадить красного зверя в сырость-то, в топь. Хорошо, что редко такая аномалия случается. Очень уж она ударяет по карману тех, кто занят в охотничьем бизнесе. Рассказывают, что раньше в Пушнорядье осенних паводков не случалось. Сразу морозы. Но климат теплеет и тут. Глобальное, что называется, потепление. Не на руку оно местным жителям, да и охотничьим туристам портит отдых.

Когда весной поля из болот снова превращаются в поля, по ним серыми, рыжими, белёсыми, пёстрыми пятнами мигают лисы – у них праздник-обжорка. Дохлые грызуны валяются среди пожухлого месива, даже мышковать нет надобности. А если не случалось от разлива массовой падучей всех этих полёвок, землероек, начинают лисы кочевать в город. Им кажется, что они заметают следы, перебегая шоссе… Но становятся лёгкой добычей. Лис отстреливали прямо у дорог. Охотничий сезон окончен, надо валить охотникам по домам. Зачем бить по весне – непонятно! Чтобы похвалиться трофеем? Облезлой, нетоварного вида шкуркой? Лис надо бить зимой, когда они полиняли, поменяли мех на новый. Увидев в окно однажды такую подлость, Ляля не подходила к окну ещё месяц, а потом решила умолять про себя лис, чтобы смывались поскорее.

Автобус тащится по шоссе вдоль Лисьей горы и других полей – все сразу пялятся в окна и радуются:

– Смотрите: лисы, лисы! Девочка! Ты видишь, какие необычные лисички!

У Ляли до сих пор сжимается сердце. Ей всё кажется, что охотники, как и раньше, притаились у шоссе… Все как из дикого леса, когда видят лис. Это так же, как с белками. В городском парке белка – вокруг неё народ. Да зайди ты в лес за Лисьей горой – там эти белки на тебя прыгать будут, такие попрошайки эти бельчата! Но ничего. На следующий год, если повезёт выжить, они уже не подойдут к человеку. Как-то в парке мужчина разумно заметил:

– Что эта белка? Та же крыса, только пушистая.

Горожане могут сходить на ферму, посмотреть на норок, посмеяться над ними. Но нет, это ж экскурсию заказывать. В городском парке аншлаг. Люди рады обыкновенной горболысой белке, лишь бы не ходить далеко, лишь бы рядом!

В детстве после того случая, когда снова стала подходить к окну, Ляля каждое утро всматривалась в пространство белых полей – если видела движущиеся тени, то переживала: лисы неважно видят днём. Прошло много лет с той весенней охоты, но Ляля до сих пор беспокоится: вдруг кто-нибудь пальнёт. Но теперь это карается строго, не то что в Лялином детстве. Как и раньше, так и сейчас далёкие выстрелы не пугают горожан – за городом всегда были тренировочные стрельбища как часть охотничьей инфраструктуры. Всё, что не рядом с городом, что за зверосовхозом, – это вотчина охотников, это все пушнорядцы знают.

Кто-то скажет, что Пушноряд – жестокий город. Здесь нет давно в лесах элитной пушнины, горностаи попадаются всё реже, охотятся в лесах за зайцами и лисами, за разными птицами вроде тетерева, загоняют и кабанов. Волки были. Крупные, злые по холодной зиме. Но после странных событий, о которых и пойдёт речь, волки сначала перестали показываться, потом измельчали, а потом и вовсе пропали. Их и сейчас почти нет, с тех самых пор, когда Ляля еще не родилась. Странные бабушкины экспериментальные лисы-бастарды и крестовки, так и не ставшие обратно красными вопреки всему разумному и научному, вытеснили, прогнали волков. Зато в соседней области волков навалом. Охотники шутят, что волки просто выродились, как и настоящие мужики среди людей. Кабаны вот, настоящие звери, в Пушнорядье бегают, им лисы нипочём, кабаны сами себе хищники. Они разъярённые и необузданные. Но ведь и волки злые и жестокие… Странно всё это, качала головой бабушка. Но не вдавалась в подробности. Кабаны лисам не конкуренты, а волки ещё какие конкуренты. Ляля и сама как-то видела семью кабанов: маму, папу и целый выводок, но они не тронули Лялю, пробежали сторонкой, вроде бы и не заметили. А волки бы обязательно напали. Это Ляля с бабушкой вышли погулять на звероферму к глупым норкам, бабушка давала консультации, а Ляля пошла прогуляться чуть вглубь, чуть за ограду…

Ляля не застала лис и на Лисьем острове. Давно уже лисы убрались с Лисьих островов. Летом там теперь отдыхают городские – волков-то нет, бояться некого, плавают пушнорядцы в заливах реки. Осенью на островах моржуют ЗОЖники, плавают в ледяной воде и делают зарядку. Бабушка ходит к ним по утрам… Ляля наблюдает за бабушкой из окна, пока она не скроется за подлеском на краю поля. Но после Лисьей горы бабушка превращается в точку, так что даже и в бинокль не разглядишь.

– Татьяна Михайловна! Какая у вас внучка красивая! – окликают на улице бабушку знакомцы по группе здоровья и добавляют: – На вас похожа, вылитая вы, просто копия, маленькая Татьяна Михайловна.

Ляля пугалась этих сморщенных старух, похожих на обглоданные кости, все как одна носивших изящные норковые беретки – фирменный товар их города, скорее даже сувенир. Бабули говорят бабушке странные слова: «чистка», «полнолуние», «печень», а ещё «желудёвый кофе», «иван-чай», «отвар», «контрастный душ» и почему-то «стул».

Пока бабушка внимает успехам собеседниц и кивает, Ляля злится. Она мучается: неужели она похожа на бабушку? У бабушки массивный нос, продолговатое, похожее на семенной огурец лицо, грубые черты – так сказала бы Ляля сейчас, когда выросла, но тогда она знала только, что люди могут быть грубыми по характеру, но не по лицу. Бабушкино лицо светится добротой.

Дома Ляля прежде всего бежит к зеркалу и каждый раз радуется, что у неё прямые волосы, как у фей в рекламе по телевизору. Вот только чёлку ей мама ровняет, а так бы было почти точь-в-точь. Мама красит волосы. Ляля запомнила разноцветные кудри накануне миллениума – у мамы волосы вьются, а у бабушки, как у крестовок, – серебристо-чёрные, но без рыжины. Нет! Она не похожа ни на бабушку, ни на маму. Это факт. И не стоит додумывать то, чего нет. У мамы и бабушки карие глаза, у Ляли – голубые. Мама вообще круглолицая, мама так отзывается о своём лице: «хлеборезка». На самом деле мама симпатичная, но широколицая. И кость у мамы широкая. Когда у мамы депрессия, она называет себя «гоблин». Но это не так, мама у Ляли очень красивая в своём роде. Мужчины всегда замечают её, и она их. Мама очень внимательная, от неё ничего не утаишь. В этом Ляля похожа на мать – она любит выведывать, подслушивать, докапываться, додумывать. Ляля хитрая, хитрей даже мамы.

Часть первая

Когда Ляли ещё не было

Глава первая

Бабушка Татьяна Михайловна, молодая и увлечённая

Лису гонят лайки зимой по нарыскам, то есть по следам, редко зимой по горячему, когда мелькает ярким пятном лисий хвост. Гоняться за зверем – прерогатива гончих, не лаек. Лиса норится, часто охотники просто сторожат норы, устраивают всё больше засады, а не облавы. Лису не особенно получается привадить, это не кабан.

Все лисы в Пушнорядье теперь дикие, всех можно бить, устраивать гоны, выслеживать. Нет давно в зверосовхозе клеточных лис, которых для ленивых охотников выпускали егеря. Понятно, бракованных выпускали на гон. Шла выбраковка по различным признакам, для безопасности охотничьего хозяйства, выявлялись и больные или агрессивные, которых собратья покусали и шкуру попортили…

Клеточных лис решили ликвидировать в тяжёлые времена, когда зверосовхозу не хватало корма. Товарные лисицы[8] пошли на пушнину, все до одной из шестисот голов. Без ветосмотра и бонитёра[9]. Обычно-то всех подряд не били. Но тут стало нечем кормить, а впроголодь зверя держать нельзя – мех сразу испортится. Три дня недокорма, день голода – и шкурка на стадии отделки начнёт лезть, мех будет не таким блестящим, каким привыкли видеть пушнорядский мех, да и лисы – не норки, они слабеют, злятся, могут начать кусать самих себя, тоже на брак тогда пушнина, а то и сразу на художественные кисти.

В тот тяжёлый год и так непозволительно отложили убой, до декабря[10].

Но хуже всего дело обстояло не с товарным зверохозяйством, а с племенным. Хуже смерти – только ожидание смерти, сказал великий классик. Именно это ждало лучшие экземпляры лис.

В племенном хозяйстве Танечка начинала работать в конце 60-х годов. Первоначально она изучала свойства и причины изменений потускневшего и утончённого остевого волоса шкурки – именно это требовалось от Танечки в первые три года – обязательной отработки по специальности после университета. В лаборатории фабрики сами понимали, что дело в питании. Питание – это ценность и секрет любого пушного хозяйства, стратегическая информация. Клеточных лис в Пушнорядье кормили по разработкам института, но первосортные когда-то шкуры опустились до уровня второго сорта, некоторые приходилось красить. Как говорится, нет худа без добра. Меховой фабрике пришлось выстроить красильни – доводить до ума низкосортный мех. А Танечке, пока мех усиленно красили, отчего он терял половину в стоимости и двадцать процентов износостойкости, предстояло выяснить причину ухудшения качества не только остевого, но и кроющего волоса[11] и подпуши[12]. Танечка буквально поселилась в зверохозяйстве вместе со звероводами. Она вспоминала, что после Москвы и удушливой обстановки в семье мужа, где ей постоянно напоминали, что её взяли в отдельную квартиру из коммуналки, что она – рядовая аспирантка, пусть даже и кандидат наук, а муж – перспективный учёный, сотрудничающий с «космосом», это были самые счастливые времена. Дом, в котором молодому специалисту выделили двухкомнатную квартиру, просторную, светлую, ещё строился. Можно было жить в общежитии при фабрике, но Танечка решила иначе. Она, горожанка до мозга костей, оказалась совсем не требовательной к условиям внешней жизни. Ведь внутри этой молодой миниатюрной женщины-учёного, шла внутренняя жизнь, богатая, насыщенная творчеством, с сомнениями, пробами на ощупь, нервотрёпкой, переживаниями. Обязательно и в кратчайшие сроки найти причину, добавить в рацион лис недостающий элемент! Для этого всегда лучше пожить не то чтобы жизнью подопечных исследуемых животных, но рядом с ними. Руководитель зверосовхоза не прогадал и ни разу не пожалел лет, потраченных на выбор сотрудника для фабрики и совхоза. Звероводы, долго занимающиеся селекцией, применяют свои знания и в анализе качеств людей. Пушной король города видел: Танечка, как многие химики, была дисциплинированна, исполнительна, щепетильна, придирчива, требовательна, трудолюбива и очень умна. Она нашла ошибку в рационе лисиц. Всё сложное лежит на поверхности. Бастардам, то есть скрещенным лисицам (а только такие могли жить в неволе), не хватало элементарной речной рыбы. Не морской кильки и не комбикорма с рыбьей мукой, а живой рыбы! Речной рыбы! Считается, что рыба для лисиц не так питательна, как мясо. Но лисицы были взяты из местной фауны, и надо было делать поправку на местность. Лисицы испокон веков любили полакомиться рыбой в Рябушке. А что творилось в нерест! Река буквально кишела лисами! Натолкнула на догадку Танечку картина в краеведческом музее. На картине – расцвет весны, жёлтые пятна-искры одуванчиков, светло-зелёная дымка только что проклюнувшихся листочков, две лисицы у реки ловят рыбу, а мальчики притаились за кустами и замерли: где-то совсем рядом с лисами капкан, его не видно зрителю, он спрятан в одуванчиках. Картина так и называется – «Лисий капкан»… Конечно, Танечка просто пробовала различные рационы и анализировала потом волос: под микроскопом, капала на них разными составами. Выводы были сделаны спустя год, когда мех наконец приобрёл былой блеск. Теперь Танечка могла гордо написать мужу: она тоже молодой перспективный учёный, ей сразу предложили стать старшим научным сотрудником и заместителем заведующего лабораторией – обработка меха на фабрике, как ни старались учёные фабрики, была неидеальна, а по технологиям, по сравнению с Америкой, отставала лет на двадцать. Но Танечка не рискнула писать о своих успехах (а то вдруг у мужа нет успехов, а у неё есть), а на предложение работать в лаборатории фабрики ответила, что она просто химик-органик, а заниматься выделкой пушнины – это не её компетенция, очень ответственно, и ей надо многому учиться: основное в первосортной шкурке – верно подобранные пропитки на всех стадиях. Тогда Танечку отправили снова в Москву, договорились с кафедрой звероводства в одном институте и с кафедрой натурального меха в другом. Танечка ходила в оба вуза на лекции по выбору, посещала все лабораторные занятия, и даже индивидуально с ней занимались профессора – государство было крайне заинтересовано в уникальных специалистах по пушнине. Так бабушка Ляли получила ещё два образования (которые не афишировались) и стала биохимиком (но деятельность её имела гриф «секретно»). Дома с ней обращались повежливее – как-никак лисьи шапки привезла, да какие! Шикарные шапки и всем по размеру подошли: и свекрови, и золовке, и мужу. Но общались родственнички чересчур уж льстиво, ненатурально ласково, что называется, «лисили» – из кожи вон лезли, подлизы, но всё равно время от времени проскакивало высокомерие, не упускали случая кольнуть исподтишка. Но только исподтишка – ведь в будущем обещаны лисьи шубы и норковые манто! Вернулась Танечка в Пушноряд глубоко беременной, вздохнула спокойно, что не надо общаться больше с семьёй мужа (только меховые манто не забывать высылать с оказией) и не надо каждое утро наблюдать в окно затхлый серый маленький дворик с чахлыми клёнами. Зажила Танечка в ставшем второй родиной приветливом для неё суровом городе, с такими пейзажами, окрестностями, пространствами, смотрящими в вечность, что не снились ни одному москвичу. Танечка обустроила новую квартиру по своему спартанскому вкусу, без излишеств, безделушек и даже без телевизора.

Дочка (мама Ляли) родилась в феврале, назвали девочку Зоей в честь звенигородской обсерватории (ЗО), где работал Танечкин муж. Он так всё ещё и ходил в молодых и перспективных, но, вместо того чтобы навестить жену и маленькую дочку, начал выпивать после работы с мажорными друзьями, стал любителем ипподрома, поэтов и запрещённой музыки. А потом он оказался в тюрьме за драку. Три года отсидел совсем недалеко от Пушнорядского района, но жена ни разу к нему не съездила, посылки передавала, но ехать было просто некогда: маленький ребёнок с двух месяцев в яслях и напряжённая работа. В итоге Лялин дедушка так ни разу не побывал в Пушнорядье и после отсидки – невесёлые воспоминания омрачили бы приезд.

– Есть пьеса такая, «Утиная охота», – рассказывала Ляле бабушка. – Так это про нашего деда Витю.

– А мультфильм такой есть? – спрашивала Ляля. Ведь лучше мультиков нет ничего в жизни.

– Фильм есть. «Отпуск в сентябре» называется.

– Это тоже про дедушку Витю?

– Про него, когда он молодой был…

Летом Зо уезжала из Пушноряда. Она частично проводила каникулы в лагере от фабрики, август, как правило, на подмосковной даче – свекровь и золовка Татьяны Михайловны как раз укатывали на юга. Для Зо же Подмосковье было настоящим югом. На даче отец и общался с Зо, да и то не каждый год. Он давно уже не работал по специальности, стал вести полностью маргинальный образ жизни.

Пятнадцать лет, с момента рождения дочери и до времени, когда в стране начались большие перемены, были самыми счастливыми в жизни Танечки, а потом Татьяны Михайловны. Её приглашали на международные конференции, она судила и оценивала шкуры на пушных аукционах[13], её уважали и в городе, а уж друзья-приятели из Москвы просто боготворили Таню и называли её «наша пушная фея». Ещё бы! Они теперь за выговариваемые деньги могли и сами выглядеть как эльфы, и «подсобить с шубкой нужным людям». «У нас, – говорили они, – есть связи в пушнине. Нет, соболя нет, и песца нет. Но есть лисица и норка. Да. Чёрная лисица. Серебристо-чёрная. Нет. Чернобурок в стране нет. Чернобурки в Канаде. Их просто все путают с серебристо-чёрными. Серебристые красивее в сто раз. Всё законно и с чеком, даже с товарным, если захотите. У нас в Пушноряде живёт наша пушная фея Таня… Горностаи ещё есть. Но это стоит безумных денег…»

Никому из московских знакомых за пятнадцать лет Татьяна Михайловна никогда не рассказывала о главном деле, о тех научных задачах, которые она пыталась решить на племенной ферме по заданию «партии и правительства».

Во всех зверохозяйствах есть племенные животные. Это лучшие особи, которые продолжают «династию». В пушнорядском зверосовхозе существовало не одно племенное хозяйство, а несколько: одно для норок, другое для лис, а третье – особое, тоже для лис, но экспериментальное. В документах оно проходило как «селекционное хозяйство по получению бастард[14] новых окрасов», на самом деле это хозяйство занималось прежде всего другим: задача была – получить лисицу бо́льших размеров. Чем крупнее шкура, тем она ценнее, ведь больших пластин требуется на изделие меньше, чем малых и средних, и, значит, меховое манто можно продать дороже, и сносу ему не будет. Вот этим занималась Татьяна Михайловна пятнадцать счастливых лет и два последних мученических года.

Клеточные лисы совершенно не приспособлены к жизни на воле, а живут в неволе относительно долго; каждая особь экспериментального племенного хозяйства была помечена номером-татуировкой на ухе. Каждая особь, включая щенят, была на вес золота, выбраковка шла жесточайшая: оставляли только самых крупных особей с идеальным окрасом, остальных пересаживали в вольеры на обычной племенной станции. Стоит ли говорить, что самцов искали в Канаде и в странах Северной Европы – в Америке лисы были относительно небольшими. Иностранные экземпляры стоили очень и очень, но деньги выделялись, работы велись. Всему пушному миру к тому времени было известно, что в России, а потом и в мире норки клеточного разведения стали в полтора раза крупнее своих диких сородичей. От лис таких чудес не ждали даже при идеальном отборе, но прибавка по шкурке в два-четыре квадратных дециметра ожидалась в ближайшем будущем. Кто сорвёт главный куш? Тот, кто выведет крупную, с идеальным окрасом лису быстрее…

Лисы в экспериментальном хозяйстве были как тридцать три богатыря – все на подбор. Уже строили поблизости новую ферму – для элитных крупных лис, фабрика ожидала элитные шкурки с нетерпением, но по независящим от совхоза причинам кончилось всё тем, что лис стало нечем кормить. Забили товарных. Забили племенных. А вот экспериментальных забивать никто не решился. Не потому что чего-то боялись, нет! Но лисам давали препараты, кололи уколы, да и шкурки были с выжженными номерами – это сразу второй сорт, а то и третий. Ещё неизвестно, как поведёт себя волос при крашении – ведь лисам для усиленного роста подсыпали в пищу какие-то химические порошки, а при крашении такой «химический» волос может вылезти весь или изменить цвет.

Уже ровно сутки корма лисам не давали, его не было. Руководитель племенных хозяйств, тот, что выбрал Татьяну Михайловну ещё в Москве, слёг в больницу с инфарктом – он давно был на пенсии, но по-прежнему жил жизнью зверосовхоза и фабрик. Татьяна Михайловна пошла вместе с шестнадцатилетней дочкой Зоей навестить пушного короля в больницу и там долго с ним говорила, успокоила его плачущего, как маленькому ребёнку подтёрла слёзы и сопли, уверила, что корм для экспериментальных лис уже найден, что беспокоиться не о чем, что это временное явление и по телевизору уверяют, что всё наладится. И пушной король с лёгким, но больным сердцем уехал в Москву на серьёзную операцию. Поговаривали, что он, одутловатый, с синими губами, постоянно хватающийся за левое подреберье, договорился с руководством города (горкомом), скупил по госцене на фабрике контейнер шуб и прочих изделий (в том числе из горностая) и вывез его в Москву. По всей видимости, операция прошла успешно. И на сердце, и по реализации дефицитных шуб. Больше в городе пушной король не появлялся, бросив взращённую им пушную фею и дело её жизни на произвол судьбы.

– Если бы он умер тогда, я бы знала, сообщили, были бы похороны. Но никто ничего не говорил. Значит, слава богу, жив, – рассказывала бабушка Ляле и добавляла после паузы: – Или похоронен в Москве.

Ляля видела в краеведческом музее огромный портрет бабушкиного пушного отца (или пушного короля), да и в бабушкином альбоме были фото с конференций. Крупный, судя по лицу, очень весёлый мужчина, добродушный, похожий на толстого брата Гавс из мультиков про дядюшку Скруджа. На экскурсии в музее, останавливаясь перед портретом и стендом о работе зверосовхоза, экскурсоводы замечали, что под руководством этого зверовода зверосовхоз принёс советскому государству экспортных рублей, сопоставимых с алмазной промышленностью.

Но пушной король уехал, прихватив куш, а пушная фея понятия не имела, откуда брать хоть какой-нибудь корм. В считаные месяцы из любимой и уважаемой феи для сотрудников меховой пушнорядской индустрии Татьяна Михайловна превратилась в тщедушную седую мегеру, настойчивую и скандальную, которой непонятно что надо – ведь план по меховым изделиям выполняется и перевыполняется!

Татьяна Михайловна пошла в зверохозяйство, но начальства не было на месте – все на совещании. «Да сколько можно совещаться-то! – прохрипела Татьяна Михайловна секретарю. – Каждый день летучки, планёрки, съезды, лишь бы делом не заниматься!» «Все озверели, Татьяна Михайловна. Вот и вы… уже тявкаете, как настоящая лиса», – всхлипнула от испуга секретарь, такой разъярённой она пушную фею ещё не видела. Татьяна Михайловна еле дошла домой, рассказала дочери:

– Пятнадцать лет жила как в раю и не понимала. Последние два года дались мне потом и кровью. Я всё выбивала: корм, препараты, даже бумагу для осциллографа, даже спирт медицинский и жидкий азот! Два года, а двадцати лет мне стоили! Проблемы на пустом месте. Эксперимент почти завершён. Ещё бы годик, и были бы прекрасные шкуры! А теперь? Всё.

– Мама! Но строят тебе звероферму! – Зо пыталась хоть как-то успокоить мать.

– Строили! Да что теперь строить. Вон после лисьего забоя огромные площади простаивают, клетки ржавеют, замки без использования на морозе выйдут из строя до конца марта. Замки не нужны. Лисы не нужны. Норки нужны. Туповатые, наиглупейшие водоплавающие зверьки!

– Да ладно тебе, мам, попроси – охотники нанесут тебе лисят, ты их скрестишь со своими экспериментальными, наладится. Главное, чтоб их оставили в живых.

– Да уж, оставили. Без корма. И как я скрещу племенного, купленного за валюту канадца с непонятно чем, с обыкновенной красной, мелкой? У неё и чумка может быть, и лишай, и просто подпалины, и гены не изучены, пусть даже и самую крупную особь мне отловят.

На это Зо не знала, что ответить. Без корма лисам нельзя. То есть лесным-то, диким, можно, но клеточным – нет. Экспериментальные лисы настоящие гиганты, они на выстрел не подойдут к диким, обыкновенным красным, они сразу погибнут в настоящей природе.

Чтобы хоть как-то поддержать, Зо вместе с матерью поплелась на станцию к зоотехникам и ветеринарам. Снег в этом году пока не буйствовал, лежало за городом от силы сантиметров десять. Зо с мамой прошли обжитые тёплые норковые клетки. Замаячили впереди чёрными страшными окнами зимние лисьи вольеры, раньше всегда освещённые.

– Зоечка! Смотри! – Татьяна Михайловна указала на столб дыма, поднимающийся за лесом. – Что это?

– Не знаю, мам. Может, костёр кто развёл?

– Жалко, ветер не к нам, запах не чувствую. Ты чувствуешь?

– Нет, мам, – испуганно отозвалась Зо. Она явно почувствовала запах жжёного рога.

– Мне кажется, на костре кто-то кабанью тушу решил приготовить, – повела носом и Татьяна Михайловна. И тут же успокоилась: время голодное, вот и начали готовить на кострах…

На экспериментальной станции выли воем уже привыкшие к мукам голода экспериментальные лисы, тявкали и скулили, маялись в огромных неотапливаемых вольерах, смотрели на Зо и Татьяну Михайловну глазами, полными боли, страданий, но и надежды на корм. Лисы очень преданные, они же из псовых. Лисы любили Зо и её одноклассников, заглядывающих по знакомству на ферму (так-то вход был воспрещён, но объект уже год не охранялся вообще), обожали свою пушную фею. Подпускали и зоотехника Вадима Витальевича Зинова, дежурившего у клеток сутки через трое и ведущего дневник лисьего самочувствия и антропологических изменений. Всегда учуивали и любили лисы доброго домашнего ветеринара Карповскую, инъекции она вкалывала виртуозно, небольно и незаметно, специальными уникальными иглами. Лисы, когда Карповская опаздывала и забывала надевать головной убор, тыкались мордами в её шикарные чёрные кудри. Поговаривали, что Карповская сама принимает препараты, предназначенные лисам, но это ветеринарши-завистницы с фермы глупых норок болтали, чего только люди не придумают. И Зо, и Татьяна Михайловна знали, что кудри у Карповской свои, это на уровне генов, на уровне деления ядер.

Сейчас ни Зинов, ни Карповская не обращали на лис внимания. Заглушал лисий вой старый громкоговоритель, привязанный к столбу. Этому громкоговорителю было лет сто. Он ещё о начале войны объявлял, правда, война до пушнорядских мест не докатилась, а то плохо бы пришлось фашистам, сожрали бы их голодные волки, растоптали бы кабаны, тогда ещё в их местах и медведи попадались. Сейчас-то всех перебили…

По громкоговорителю транслировали выступление очередного депутата с очередного съезда. Работники стояли и курили, смеялись над интонациями выступающего, говорили о подорожании и дефиците и о том, как похорошела «девочка-обсерватория». Всем было наплевать на необычных лис, на которых потрачена уйма времени, научного творчества, сил, а денег – огромные государственные валютные запасы. Все думали о том, где бы достать дефицитную одежду и сигареты, а ещё сахар-песок.

– Да что вы так убиваетесь, Татьяна Михайловна. Наши доблестные пушнорядские фабрики работают с перевыполнением плана, – грустно улыбнулся пропахший хлорамином зоотехник Вадим.

Этот Вадим странно стал вести себя в последнее время. Работал с Татьяной Михайловной с самого почти начала, был её правой рукой и вдруг так изменился в последний год. Его реакция, его успокоительные уговаривания выводили из себя пушную фею.

– Как нож в спину, Вадим, твои уговоры. Ты что, не понимаешь? Столько лет псу под хвост. И задание страны не выполнили. Не верю, что не понимаешь. Ведь это вредительство в государственном масштабе, настоящее вредительство.

– Да ладно, – поддержали зоотехника Вадима другие работники экспериментального питомника. – Зато пятилетку сделаем за год. Весь Союз оденем в лису.

– Пятилетки, пятилетки, забыли про них все! – рыдала Татьяна Михайловна.

– Ну что вы плачете? Зарплата у вас хорошая…

– Две зарплаты: у нас в хозяйстве и на фабрике, – завистливо и обиженно поджала губы ветеринар Карповская. – Вы как сыр в масле, а всё только жалуетесь.

– Вот. Тем более. Две зарплаты, – взял за руку Татьяну Михайловну Вадим. Его массивные очки в чёрной оправе, густые нестриженые («Под стать подчинённым лисам, чтоб за своего держали», – нередко шутил Вадим) волосы придавали зоотехнику надёжный, успокаивающий, какой-то магнетический вид; тембр голоса приятный и усыпляющий («Выработанный для общения с подчинёнными псовыми», – шутил Вадим). – Тем паче льготы у вас: заказы продуктовые в горкоме выделяют как орденоносцу. – Под конец Вадим стал несколько раздражаться. – Всё у вас прекрасно, почёт и уважение, Татьяна Михайловна.

– А лисы, а дело всей моей жизни?! – всхлипывала Татьяна Михайловна. – Какой почёт и уважение к лисам? Лис забили племенных! Скопом забили! Теперь глаз на наших положили! На уникальных, на не до конца изученных! И это в самом конце эксперимента!

– Да каждый год забивали. А скопом в этом сезоне, чтобы энергию сэкономить. Инфляция же, вот на этот раз так, – уверял Вадим.

Зо казалось, что Вадим Витальевич издевается над её мамой, да и над ней. Он очень поменялся, Зо не узнавала отца своего одноклассника Виталика. Они жили в одном подъезде. Но Зо с интересом наблюдала за отцом Виталика и не верила в искренность его слов. Чем больше он нёс пургу, тем настойчивее у Зо складывалось впечатление, что он хочет насолить маме, чтобы она расстроилась, чтобы унижалась и причитала, как бабка на погосте. Зо и сама любила поизводить так учителя, например. Так нагленько, в пику, обидно ему отвечать. Назло… А свой своего видит издалека.

– Товарных забивали, но не племенных. Что вы меня за дурочку держите?! А сами всё втихую, тихонько, втихаря и по-тихому, чтобы шито-крыто и никто не узнал, это не по-коммунистически и не по-человечески! – Сказав самое главное, Татьяна Михайловна обречённо выдохнула. Этот выдох мог означать: хватит реветь, слезами горю не поможешь, вот такой вот пошёл мелочный завистливый народ, которому доверяла, с которым проработала бок о бок столько лет, только о шмотках и своём пропитании сослуживцы думают, и, значит, настала пора самой дело делать. – Да и товарных-то всех подряд – никогда такого не было, элитных, пропущенных при отборе, мы с вами, Вадим, всегда оставляли, да и круглосуточно никогда не усыпляли, с перерывами всегда, крематорий-то сразу не справится! – крикнула Татьяна Михайловна напоследок.

– Да я ж вам говорю – энергии недостаток, вот и порешили их быстро. А вы не слушаете, что ли, меня?

– А что тебя слушать-то? Предатель ты. Вражий шпион! – Татьяна Михайловна прошипела эти слова, как змея. – Пошли, Зоечка, от этого врага народа!

Смертельными электродами нависла тишина. Сотрудники лисьего хозяйства знали, что обе печи еле справились с норками, да и то с большими перерывами… Печей крематория, где сжигали тушки животных, больше нет – износились, а новые, заказанные для лис, как и корм, ещё в прошлом году, так и не приехали – плановая экономика дала незапланированный сбой. Поэтому на этот раз тушки лис не сжигали в печах. Об этом знал младший состав звероферм, но не знали работники приходящие, а Татьяна Михайловна числилась как раз приходящим консультантом и руководителем эксперимента по теоретической части.

– Вы совсем уже, Татьяна Михайловна. А ещё доктор наук и орден имеете, – испуганно затараторил Вадим в спину удаляющимся пушной фее и её дочери. – Вы думайте головой, в чём меня обвиняете!

– Тебе не хочется задумываться о будущем. Но где ты будешь искать работу, если не будет наших лис? – Татьяна Михайловна остановилась, повернулась, резким быстрым шагом подошла к Вадиму, заглянула в его холодные хитрые глаза.

– Но ваших-то оставили, живы они, просто не кормлены. – Ветеринар Карповская решила сгладить конфликт. – А куда теперь мне? Куда теперь остальным? Часть из нас возьмут к норкам. А остальные?

– Да ладно. Декабрь оплатят, – подал голос Серёга Кузьмин, двухметровый, сутулый, вечно нетрезвый работник котельной, который среди всех своих обогреваемых объектов любил «всей ненасытной душой» экспериментальную станцию; нравилось ему посидеть среди зимних вольеров, поболтать с лисами о политике, поностальгировать о прошлом, вспомнить детство, когда они с мальчишками гоняли зайцев по Лисьей горе. Лисы лучше людей, уверял Серёга Кузьмин, которого и в сорок лет никто и не думал называть по отчеству. Кузьмина любили и жалели в городе. Его дочь училась с Зо в одной школе. Была красивая и высокая, в родителей. Зо маялась от комплекса невысокого роста, восхищалась высокими, длинноногими… Но Катюша Кузьмина умерла ещё в шестом классе – сердце. Вышла к лифту, чтобы идти в школу, и грохнулась у раскрытых автоматических дверей. Родители знали, что это произойдёт, но врачи обещали дотянуть Катюшу до тридцати, а тут – всего-то двенадцать. Мать Катюши, жена Кузьмина, ушла с фабрики, подалась в продавцы мороженого. Там общение, всегда с морозцем. А в помещении у несчастной женщины стало «гореть лицо и ломить затылок на постоянной основе»…

– Декабрь оплатят, а с нового года будут ли платить? – огрызнулась ветеринар Карповская. – Ты вообще перебежчик. Куришь то с нами, то с норками этими.

– Так я по теплосети, тёть-ветеринар, – кривлялся Кузьмин. – Я душой только с этими ребятами. – Кузьмин указал на метущихся от голода и холода по вольерам лис. – Давление контролирую в трубах, восемь… тридцать атмосфер…

– Ни восьми, ни тридцати. Лопнут скоро твои трубы, вентиль-то уже к нам перекрыли, сам сижу в сторожке с калорифером, останутся у тебя, Серёга, лишь горящие трубы души вместо лис, – ухмыльнулся злорадно Зинов.

«Какой-то чёрный юмор, – удивилась про себя Зо. – Странно всё это. Надо Виталика спросить об отце, может, он сбрендил на полном серьёзе…»

– А это мы ещё посмотрим. У теплотехника свои секреты, – ничуть не обиделся Кузьмин на колкость про горящие трубы. Он виновато лыбился чёрными зубами, ещё больше ссутулился, сидя на фирменном табурете-пеньке. Кузьмин таких самодельных «под дикую красоту» натащил на станцию штук десять, как объяснял, для красоты и чтобы лис порадовать, напомнить о диком происхождении…

Зверохозяйства норок и лис конкурировали между собой, и работники недолюбливали друг друга. Те, кто работал в основном «на норках», считали лисиц привилегированными. Незаслуженно привилегированными! Носкость у норки – 70, а у лисицы – всего 50. Это если некрашеные. Так почему лисицам такой почёт? Почему премии больше у сотрудников лисьего хозяйства? Неужели всё из-за размера животного? Теперь «норчата» (так иронично прозвали работников норкового зверохозяйства за их детскую зависть к «лисятам») торжествовали. Справедливость восторжествовала, считали они. Доигрались, доэкспериментировались, вывели новый генотип. Ага, как же. Да, норок разводят в шведах[15], за ними легче ухаживать – лисы содержатся по старинке, так, видишь ли, удобнее Татьяне Михайловне, шведы она не приемлет. Вот и дотанцевались – забили лис, а на следующий год норок будут разводить на лисьих фермах. Всё будет в норках и в норковых манто! Кузьмин знал «эти тёрки», вот и сидел виновато, избегая смотреть на Татьяну Михайловну. Но как мог старался тоже придумать, как помочь любимым лисам. Поэтому и зачастил в последний месяц на эту, самую дальнюю ферму.

– Да что я? Я не перебежчик. Виноват, что ли, что котельная одна на весь зверосовхоз?

– Если бы только котельная. Крематорий и тот один на совхоз. – Карповская осеклась, испуганно посмотрела на Татьяну Михайловну. Но научный сотрудник была погружена в свои мысли.

– Моих пока оставили, спасли татуировки на ушах и на огузке. Но как можно было так поступить – убить племенных лисиц! – бормотала Татьяна Михайловна.

– Неизвестно, что на следующий год будет, – сказал Вадим. – Племенных могли б украсть запросто и себе присвоить. Они на мировом рынке сами знаете, сколько стоят.

– Ну стоят, допустим, только самцы-щенки, – поправила Татьяна Михайловна коллегу. – Да лучше бы украли, Вадим Виталич, всё лучше, чем на манто.

– Да как их своруешь-то. Они ж под электрикой, – удивилась ветеринар Карповская. Зверохозяйство, хоть и почти пустующее, не охраняемое, по чьему-то недосмотру, а может, специально, по-прежнему находилось под сигнализацией, а по колючей проволоке бежал смертоносный ток.

– Да сейчас везде воруют. Отключили бы вашу сигнализацию. Жена на хлебозаводе пекарем, так они маргарин коробками несут с производства и масло постное. Вот я и подумал: а кто мешает лис слямзить?

– Но почему лис? Норки чем хуже? – удивился Кузьмин.

– А тем хуже, что норок везде навалом. И серебристых, и голубых, и каких хотите, а лисица каждый раз разная. То хромист[16], то меланист[17].

– Вадим! А ваша лиса, то есть жена, нашим лисам хлебушка не скоммуниздит? – осенило вдруг Карповскую.

– Лисам?! Хлеб! Да вы что!

– Ну пока корм не подогнали, перетоптаться-то можно, лучше, чем вес терять, они ж племенные, экспериментальные, а Татьяна Михайловна им бы в хлеб химии своей подмешала, – сказал Кузьмин. – Облысеют, какое потомство тогда?

– Корм не приедет, – тихо сказала Татьяна Михайловна. – И химии у меня больше нет, вся вышла. Напоминаю вам, товарищ, выпивающий на рабочем месте: поменьше фантазируйте!

– Прошу прощения, по привычке вырвалось, – засуетился Кузьмин, лицо его, заветренное, с глубокими морщинами на лбу, стало багроветь больше обычного: от неловкости.

Все молчали. Тишина стала просто гробовой. Тут идею подала Зо. Вообще Зо лет с двенадцати ходила с мамой на ферму еженедельно и даже организовала трудовой десант с одноклассниками. Зо обожала зверей, с грудного возраста Зо у них дома жила собака, а сейчас две, мама и сын, маленькие, юркие дворняжки. «Если судить по визуальному осмотру, гладкошёрстные таксы у них в дальних родственниках», – сказала Карповская, встретив свою дочь Стеллу и Зо в парке с собаками.

Когда подрастали лисята, Татьяна Михайловна приводила дочку на осмотры лет с семи. Зо оказалась блестящим бонитёром[18], она чувствовала зверя, с удовольствием прощупывала тело лисы под пышным мехом. Комиссия, состоящая из зоотехника Вадима и Татьяны Михайловны, почти всегда принимала то же решение, что и Зо. Лиса пугается, когда её кладут на стол, сжимается, скалится волчьими своими клыками, голосит, как испорченная милицейская сирена, но Зо, невысокая, коренастая, плотная смешливая девочка с вьющимися каштановыми волосами, говорила: «Ути, мой хороший», – и лиса расслаблялась, успокаивалась. Чувство зверя, которого так не хватало многим зоотехникам и звероводам, было у Зо врождённое. В детстве Зо племенная ферма казалась похожей на детский сад. Там тоже грубые нянечки (звероводы и ветеринары), хорошие и злые воспитатели (зоотехники). Просто вместо детей на звероферме – лисы. Зо сохранила не лучшие воспоминания от детского сада, иногда мучительные, поэтому она понимала лис, жалела их, старалась успокоить – они ж как в детском саду. Ни одна лиса ни разу не укусила Зо. Самоуверенная Зо даже перестала надевать при осмотре толстые кожаные рукавицы: «Ну укусят, ну и что, они все с прививками». «А руку откусят?» – смеялся Вадим. Он никогда к лисам без кожаных перчаток не приближался, хотя лисы ему всегда доверяли.

Зо, услышав про хлебозавод, подумала: в школе есть столовая. Объедки из школьных столовых – вот выход! Школьные холодные котлеты никто не ест, и пшенную кашу. Лисам пшёнку вполне на крайний случай, а котлеты – так вообще с мясом, хоть и не сырым.

Глава вторая

Доброта теплотехника

Татьяна Михайловна лично стала обходить школы и детские сады, умоляя спасти лис. И лис спасли. До июня. Только одна заведующая детсадом, сумасшедшая кошатница Любовь Петровна, отказалась отдать объедки столовой – ей самой они были необходимы «для кисок». Школьники таскали лисам объедки из столовых, оставляли у столбов с проволокой, а потом приноровились перекидывать через проволоку прямо в вольеры. Приносили и вяленую дичь – в охотничьем осеннем сезоне пушнорядцы немерено настреляли дичи, у многих она не влезала в погреба, а бытовых морозилок тогда ещё почти не было. Дичь радовала своим изобилием и зимой, глупые тетерева сами лезли под дуло. И тогда у лис случался праздник. После Нового года на сторожке экспериментальной фермы появилось объявление, что все «сухие пайки» складывать только здесь, то есть у сторожки. Для Вадима новый год начался, как и для всех сокращённых сотрудников лисьей фермы, трагически. Но он цеплялся за работу как мог, носил в отдел кадров батоны ароматного хлеба и короба маргарина. И остался-таки на ставке сторожа, причём обязанности всех сокращённых работников выполнял – он теперь был и зверовод, и ветеринар, и зоотехник в одном лице, и всё за одну зарплату сторожа. Вадим огрубел, стал зол и невежлив, он сильно поправился на хлебе с маргарином, который жена по-прежнему выносила с хлебозавода. На нервной почве он целый день жевал толстенные бутерброды, запивая исключительно разведённым спиртом, поставки которого ещё случались. Ел Вадим всегда на глазах несчастных лисиц, он даже стал их дразнить, иногда, когда никто не видел, не передавал лисам дичь, а уносил её домой. Но сын Виталя что мог тащил обратно, извинялся за отца. Зо и без Витали знала, когда его отец Вадим Виталич ворует у лис, а когда – нет. Они с друзьями стали бегать на звероферму и убирать за лисами. Для этого лис надо было перегонять в переносные клетки. «Бывший» зоотехник помогал ребятам, он с каким-то наслаждением, даже кровожадностью захлопывал дверцу, поворачивал замок и, пока ребята убирали отходы, говорил лисам тихо что-то такое, отчего те кусали прутья клетки, скалились и испуганно лаяли – будто понимали человеческую речь. Уборка клеток – дело неприятное, но ребята под руководством Зо и особенно Стеллы Карповской преодолели брезгливость. Позже все школьники из их школы установили дежурство на экспериментальной станции.

Весь город от мала до велика сочувствовал лисам, дети и родители очень переживали – ещё в августе показали по местному каналу и написали в областной газете, что закуплен уникальный серебристо-чёрный канадский щенок лисы, на которого возлагаются огромные надежды, писали и брали интервью у пушного короля, он рассказывал, как идёт строительство новой, четвёртой зверофермы, где «наконец-то, спустя шестнадцать лет» будут получены ценнейшие и очень дорогие шкуры пушнины размеров, намного превышающих стандартные. Спустя четыре месяца жизнь поменялась кардинально! Но репортажи все помнили.

Слухи не быстро, но распространялись по Пушноряду. Татьяна Михайловна по характеру была очень покладистая и добрая, сколько времени она потратила, натаскивая детей сослуживцев по химии, а кое с кем даже физикой занималась, и всё бесплатно, точнее, за услуги: кто-то горжетку лучшую с фабрики предложит выкупить для московской родни. Проводник, с которым переправлялись оказии, перестал брать в Москве плату с родственников Татьяны Михайловны – свекровь аж расплакалась от умиления: проводник передаёт «пушное золото», отказываясь от благодарности! А просто с его ребёнком тоже занималась Татьяна Михайловна. «Пушное золото» – так в Пушноряде называли шубы из лис-хромистов[19].

Родители учеников были благодарны Татьяне Михайловне и в этот сезон отплатили услугой за услугу – поддерживали лис из своих скромных закромов всю зиму и весну. Но, положа руку на сердце, терпение и утомлённость от занятий не окупались ничем, ведь многие ученики Татьяны Михайловны были туповаты, и нужно было обязательно до них достучаться, иначе провалятся в институте. Добрая и безотказная в обычной жизни, Татьяна Михайловна стала непримиримой, когда дело дошло до её экспериментальных лис. Она всё по-прежнему контролировала, хотя уже получала анонимные письма с угрозами бросить эту бесперспективную затею – летом школы и сады перестанут приносить корм, а горожане разъедутся по деревням и посёлкам. Татьяна Михайловна с озверением рвала эти письма на клочки, не думала о будущем, жила только сегодняшним днём. Спасти лис сегодня – стало её девизом на тяжёлую зиму и голодную весну.

После работы в лаборатории она плелась на остановку автобуса, плелась, проваливаясь почти по колено по непривычно невытоптанным тропкам в зверосовхоз, наступала в свои же следы или следы школьников, навещавших мучениц-лис.

Татьяна Михайловна проходила не глядя, как можно быстрее, норковое хозяйство. Норок она возненавидела окончательно, ведь их кормили, как и прежде, ну или почти как прежде, их разводили! Иногда от горя Татьяна Михайловна ловила себя на мысли, что руки чешутся плеснуть в клетки племенным норкам кислоты поядрёней и добавить в пищу уксусной – чтоб и шкурка пропала, и пищевод сгорел, и издохли бы в муках, и товарные чтоб издохли, чтобы фабрика задохнулась в свежеснятых шкурах и они бы пропали, сгнили, не обработанные. На ком не экономили на фабрике, так это на раздельщиках, в народе – «мясниках», – шкуру надо снять как можно быстрее, иначе она будет с дефектами…

Когда противные норки оставались позади, Татьяне Михайловне становилось легче – тут начиналась родная теплотруба, она тянулась буквой «г», задираясь над снегом своими прямоугольными ступенями, закутанная в какой-то тёплый материал типа поролона и любовно перевязанная бечёвкой – чтобы не лопнула, если вдруг сильные морозы за сорок нагрянут. Каждый день с удивлением и благодарностью Татьяна Михайловна шла мимо этой совершенно новенькой, протянутой по-аварийному над землёй трубы водного отопления. Всё-таки Кузьмин спас станцию. Ей обрезали трубу, а он проложил новую, «врезавшись» к трубе отопления норкового зверохозяйства, да ещё табличку водрузил на двухметровом столбе, что будет делать это ещё и ещё, если снова начальство отключит экспериментальную станцию.

Но начальство больше не интересовалось фермой, фабрика стала работать в три смены, давая бешеную прибыль. А где прибыль, там и начальство. Как отрезали трубу, так про лисью ферму в зверосовхозе будто забыли. Все считали себя невиноватыми – виноваты во всём поставщики, отказавшие в кормах, и вся ситуация в стране. На разговоры о лисьей ферме в зверосовхозе и на фабрике был включён тихий мораторий. Все руководители в городе надеялись, что лисы просто издохнут от недокорма и морозов. И проблема рассосётся сама собой. Так ещё и не надо тратиться на смертельные инъекции, которых и на товарных-то лис чуть было не хватило. В декабре во время боя шёл разговор о том, чтобы племенных забивать варварскими способами, но на племенных в лаборатории фабрики изготовили инъекции самостоятельно – вопреки всем правилам и под личную ответственность Татьяны Михайловны. Экспериментальных же по негласным договорённостям решили взять измором – никто не хотел брать на себя ответственность: мало ли что, вдруг в скором времени всё наладится, вернётся на круги своя, а лис-то не вернуть, никто из самого высокого начальства не подписал бы приказ о забое результатов пятнадцатилетнего уникального эксперимента. Все всё понимали, но все молчали, надеясь, что проблема экспериментальных лис рассосётся сама собой – достаточно обрезать трубу.

Но дети выручили, Татьяна Михайловна всегда вспоминала об этом в автобусе, навещая вечерами своих лис-мучеников. Автобус катил в кромешной тьме от фабрики к шоссе, за Пушноряд, – на электричестве тоже стали экономить. Пробираясь весной по грязным тропкам зверосовхоза и освещая путь мощным прожектором (зимой-то снег и луна освещали дорогу, весной лафа закончилась), пушная фея думала уже только о возобновлении эксперимента – зиму-то пережили, некоторые из лис всё-таки понесли и родили.

Татьяна Михайловна мило общалась с Вадимом – главное не разозлить, может, тогда лисам хоть одна лишняя тушка дичи перепадёт, ведь сейчас время браконьеров. Как же они выручали сейчас Татьяну Михайловну, эти враги всего живого…

Татьяна Михайловна выслушивала жалобы совсем опустившегося Вадима на безденежье, галопирующую инфляцию и голод, если бы не ворованный хлеб. Татьяна Михайловна кивала понимающе и, наоборот, жаловалась, что от горя перестала есть:

– Нет аппетита. Не поверишь, Вадим: брожу по пустой ферме и слышу: «И-и-уть» – скулят пустые клетки.

– Да что вы, Татьяна Михайловна. Я туда вообще не хожу, – сказал громогласный подвыпивший Вадим почему-то шёпотом. – Там не то что скуление, там лай случается. Вы в духов верите? – вдруг закончил он быстро.

– Нет, Вадим, духов нет. Ты же врач, как ты можешь такое предположить?

– Хорошо. Я тоже не верю в духов и в души не верю. Я точно знаю – всё тлен, всё сгниёт, кости – и те рассыплются, со временем, естественно, сам наблюдал, собственными глазами. Но слышали, наверное, рассказы охотников?

– Ты про ямы Бекарри?

– Про них, родимых.

– Ну, дорогой мой, это сказки, народный фольклор.

– Фольклор, да? Значит, фольклор? – шипел Вадим не хуже перепуганной до смерти лисы, когда ей делали прививку от лисьей чумки, очень болезненную и неприятную. – Думаете, сказки, значит? – В свете прожектора Татьяна Михайловна различала капли пота, выступившие на носу Вадима, лисья ушанка спереди имела неприглядный сальный вид: волоски меха слиплись и почернели, достоверно указывая на то, что так потеть, одевшись совсем не по погоде, хозяину приходится не в первый раз. – Думаете, бред, да? – Вадим трясся всем телом, расстегнул верхнюю пуговицу заячьего тулупа, ослабил шарф, потом резким движением выдернул его из-за ворота и протёр лицо.

– Ну, Вадимчик. Шарф дорогой, импортный. – Татьяна Михайловна протянула бывшему зоотехнику свой носовой платок, сияющий в ночи белизной. Вадим шарахнулся то ли от платка, то ли от бывшей начальницы.

– Да, шарф дорогой, тридцатку два года назад стоил, чешский или финский… – И тут Вадим закричал не своим голосом, каким-то даже лисьим криком: – Вы, наверное, думаете, я тут пьяный, я тут брежу, мне уже сказали, что допился до белой горячки. А я без замены, изо дня в день, из ночи в ночь, без выходных!

– Нет. Ну что ты, Вадимчик. Слухи сильнее нас. Тем более такие. До меня лично ничего такого не доползало. Я ничего плохого про тебя не слышала. Руководство всё выручку от шуб делит и землю скупает, им не до нас с тобой.

Вадим вдруг стал сопеть, как маленький мальчик, стремительно, несмотря на свою грузность, как голодный лис хватает пищу на лету, вырвал платок из рук начальницы биохимической лаборатории, залился пьяными слезами, стал сморкаться в белоснежную мягкую ткань:

– Вот вы говорите, легенда, да?

– Я не говорила – легенда. Легенды другие. О воине-лисе, о волшебной белке. Я говорила о сказке, ну, о страшной истории, если хотите, знаете, дети друг другу любят порассказывать, попугать: сколько раз кого вырвало после первой попойки и как они от какого-нибудь злыдня убегали на Лисьей горе.

– Попойка – это на меня намёк?

– Нет. Вовсе нет. Подслушала, когда друзья к Зое прихо… – Татьяна Михайловна прикусила язык, не все ж такие лояльные родители, как она.

– А древние охотники просто так брехать не стали бы, Татьяна Михайловна, пушная наша фея… Пушнорядские точно не стали, может, там какие орловские или со Смоленщины и выдумывали, но наши – никогда. И если они говорили, что в местах захоронения тушек всегда невезуха, и конь спотыкается, и собака брюхо распорет непонятно чем…

– Ну, дорогой, это ж в давние времена. Фольклор. При царе Горохе. Теперь же в зверосовхозе крематории.

– Крематории, да? Будто не знаете, что лис наших закопали?

– Как закопали? – Татьяна Михайловна просто опешила, оцепенела. – Все тушки зверей в совхозе сжигались в норковых печах!

– Не прикидывайтесь, что не знали, что не сжигались.

– Не знала.

– Печи у норок рассохлись в позапрошлогодний убой, их нам не дали. Разве норщики лисунам помогут?

– Что значит, помогут не помогут? В одном зверохозяйстве взаимовыручки уже нет? Каждый сам за себя? Так нам коммунизм никогда не построить.

– Да что вы, Татьяна Михайловна, наивная такая. Какой коммунизм, когда пушнина на валюту идёт, так ещё и дорожает сейчас на мировых рынках. Тут не до коммунизма, когда деньги сами в руки рекой текут…

– Не в руки, а государству.

– Я вас умоляю, товарищ вы наш дорогой. – Вадим говорил с издёвкой. – Государство на ладан дышит. Лис кормить нечем, людей кормить нечем!

– Бесполезный трёп! А по документам? Вадим! По документам? – Татьяна Михайловна взяла огромного сторожа-зоотехника за грудки и стала трясти. – Признавайся. Что по документам?

– Так вы ж их видели, документы. По документам вашим все кремированы тушки-то, да отцепитесь от меня, в самом деле. Зря я вам начал рассказывать. Ну износились печи, бывает, закон сопромата, как говорится, раз в десять лет заказывают новые, а эти в утиль. Норок сожгли на свой страх и риск, дым уже из всех щелей лез, а лис похоронили.

– И где закопали? – Татьяна Михайловна выключила прожектор и села на самый низкий пенёк-табуретку, выпиленный Кузьминым специально для неё. Ей вдруг показалось, что лисы в вольерах притихли и слушают. Во всяком случае, они не шевелились и не копошились, как пять минут назад. А ведь лиса чувствует себя комфортнее в темноте, видит лучше в ночи.

– Не знаю, увезли в лес, но, понятно, недалеко. Думаю, на ту поляну, где и раньше…

– На Лисью, что ли? Так это вообще запрещено, это надо в СЭС сообщить.

– Да что вы! Лисья рядом с шоссе, там же городище студенты-археологи раскапывают, всё никак не докопают.

– Ну что ты, просто практика у них, где-то надо копать…

– Не об этом разговор, – почти трезвым голосом неожиданно отозвался Вадим. – Слышите? Вы тоже не слышите? А потому что мои, то есть наши, лисы всё понимают, что мы говорим. И хитрые какие твари. Не тявкнут, замерли и не дышат. Могут ли лисы задерживать дыхание? – И сторож захохотал страшным гомерическим хохотом.

«Как вообще могли запереть человека тут на работе, без выходных и отсыпных? – подумала Татьяна Михайловна. – Пусть даже он и сам просил. Ведь это нарушение трудового законодательства, режима труда и отдыха…»

– Вадим Витальевич! Ну что вы… Ну не смейтесь так. Страшно же.

– А вы прожектор включите! Не могу я без света. Мне, думаете, не страшно? Духи, они есть, и не переубедите меня, хоть я и материалист, а духи лисьи есть!

– Как захоронили-то, Вадим? – Татьяна Михайловна сидела, безвольно свесив руки. – Не пошла бы зараза какая страшная…

– Нет-нет. Яму выкопали по правилам. На старой охотничьей поляне, на старинной, дореволюционной. Кузьмин рассказал.

– И он от меня скрыл. Вот и доверяй после этого людям.

– Поглядели бы вы на себя со стороны по зиме. Вы из-за корма весь город на уши поставили. А уж если бы о захоронении узнали, так до Москвы бы дошли.

– Вадим Виталич! Ты определись, дорогой. То ты говоришь, что я всё знала. Теперь, что мне специально не говорили, скрывали.

– Нет, – спокойно сказал вдруг Вадим. – Не дошли бы вы до Москвы. Вас бы убили и закопали вместе с вашими ненаглядными лисами. Сейчас лишний шум никому ни к чему. Делят, понимаете, делят деньги. – Вадим загоготал так, что лисы стали скулить.

– Мои лисы живы и я, слава богу. И что ты такое, Вадим Виталич, говоришь-то? Убили бы… За что меня убивать?

– А чтоб не болтали. Много вы болтаете, а ещё больше делаете. Вон гигантов каких навыращивали.

– Кстати, это, Вадим, большой разговор. Повод для конференции. Но всё никак не организуют. Целый год жду конференции. Речь готова, написана-переписана…

– Так покровитель ваш уехал, отчалил в Москву. И всё. Вы теперь как все, Татьяна Михайловна.

– Не мой покровитель, а подвижник, учёный и организатор!

– Да уж, подвижник, с тремя контейнерами манто в Москву махнул, не босиком. – Вадим сплюнул смачно и зло. – А могильник, не волнуйтесь, нормальный такой могильничек, глубже нормы. Это честно. А то побежите ещё по инстанциям, начнёте письма строчить куда ни попадя.

– Слава богу. К лету, значит, перегниют. А площадь?

– Площадь огромная. Семьсот голов забили-то вроде, а?

– Шестьсот четырнадцать товарных и сто тридцать семь племенных, если ни одну тушку не сожгли.

– Ну вот, и я о том же. Значит, к восьмистам скелетикам-то приближается… Но дело в том…

– Подожди, подожди… Яму Беккари! Зимой? Зимой?! – опомнилась Татьяна Михайловна. Она не верила своим ушам. То есть не хотела верить. Но было ясно: Вадим не врал. И ещё было ясно, что если бы он не пил и не одичал тут на станции, то никогда не проговорился бы.

– Растопили там почвы, кострище, все дела, а до этого тушки по мешкам гнили. Неужели дым не видели?

– Откуда? Я ж на работе целый день.

– Вот пока вы там чаи на работе гоняли и ждали, когда вашу шарашку научную закроют, тут всё шито-крыто. Кузьмин начальство успокоил: всё нормально, хороним лис по порядку. По забою. Чем раньше усыплены, тем меньше порядковый номер. Да не рыдайте вы. Ну давайте я тоже зарыдаю. Кузьмин рассказывает, протопили, не промёрзла хорошо земля-то, зима тёплая, вон сколько птицы били зимой. Тетерев не любит промороженную землю.

– Всё равно не могли протопить на двенадцать метров вглубь.

– Татьяна Михайловна. Кандидат наук! И не знаете, что в этом декабре у нас глубже метра земля ещё не промёрзла, тем более ТАМ!

– Что там, чем там не так, как здесь, разница в пяти километрах?

– Ай, – раздражённо махнул рукой Вадим, как бы отмахиваясь. – Что с вами разговаривать. Вы же всё фольклором обзываете. А это священное место. Вы в музее-то были? Картину местного самоучки «Охотники просят прощения у духов» видели?..

– Не картины, наброски. Карандашом. Я их знаю. Но дремучие люди были.

– Дремучие не дремучие, а прощения у убиенных, захороненных без кожи, просили.

– Ну хорошо, хорошо. Ты ещё вступи в Гринпис, Вадим. Тебе там с Карповской самое место. Усыпить семьсот пятьдесят одну особь и… вякать тут про духов…

– Да я не про то. Просто странно. – Вадим помедлил. – Да чего уж там, повторяю – страшно: ночью наши лисы всё в ту сторону смотрят, на просторы Пушнорядья то есть, прямо кидаются на прутья вольеров. И… – Сторож снова перешёл на шёпот. – И странные звуки утром, когда лисы засыпают. Из пустых клеток, где племенные были, за той стеной, клянусь! Как будто тявканье, обычное тявканье, обыкновенное.

– Ой, не знаю. Будем надеяться, что всё нормально. Что яма Беккари удалась.

– Да, конечно, удалась. Только вой и из неё. Охотники слышали. Рассказывали мне по зиме.

– Понятно, Вадим. Это земля газы выпускает, это нормально. – Татьяна Михайловна стала прощаться с зоотехником на ставке сторожа.

Вадим ещё глотнул из бутылки.

– Ой, Вадим-Вадим, надеюсь, один к двум с половиной разводишь?

– Сразу видно химика, – усмехнулся недобро Вадим. – А лисы нам ещё покажут, Татьяна Михайловна.

– Дай бог, дай бог, – сказала Татьяна Михайловна, – надеюсь, до осени дотянем, а там и финансирование, глядишь, возобновят. Печи нам теперь не нужны. А я точно знаю, что деньги на них были выделены. Значит, всё теперь пойдёт на наших лис.

– Вы всё о живых. А я о тех, о неживых. Ага, ждите, что профинансируют. Всё норкам пойдёт. И новые печи они ждут со дня на день. Наши, между прочим. Я уже сам не рад, что забили их всех и не сожгли. Вам платочек ваш вернуть? Свекруня небось прислала. Вы ей шубу, она вам постельное бельё к новогоднему столу.

– Ну что ты, Вадим. Она старая женщина, пожалеть её надо. Я всем эти комплекты передариваю. Каждый год по комплекту, так ещё двуспальному. Смешно.

– И мы с женой тоже на нём ночуем. Пойду я, тоскливо мне здесь, недоброе тут что-то витает рядом. Из сторожки стараюсь, когда один, не показываться.

Вадим сделал шаг по направлению к двери и упал лицом.

– О! Чёрт! Валенки, заразы, промокают в росе-то… Надо бы зимнюю одежду сменить. Чувствуете, и в ночи уже без заморозков.

– Так май же на носу, Вадим Виталич. А ты всё в ушанке.

– Голову я защищаю, вдруг что.

– Что?

– Боюсь, что накинутся на меня.

– Да кто накинется?

– Сам не знаю. Но снится часто нехорошее. Что меня кусают, и всё в голову, в голову, страшные какие-то твари уродуют.

Вадим поднялся наконец с земли, кряхтя и хватаясь за колени, как старый дед, быстро и твёрдо дошёл до двери и захлопнул её за собой.

А Татьяна Михайловна, озадаченная и напуганная тем, что яма Беккари могла быть выполнена не на совесть, поспешила домой.

На следующее утро Татьяна Михайловна лично заявилась в котельную к Кузьмину, вручила ему запечатанную литровку медицинского спирта и попросила рассказать подробно и честно, как происходило захоронение отработанных животных отходов. Кузьмин вёл себя с Татьяной Михайловной учтиво, как доморощенный джентльмен, он сказал:

– Всё нормуль, госпожа пушная фея. Растопили мерзлоту. Да и какая уж особенная в нашем крае мерзлота-то? Зима выдалась тёплая, снег, сами знаете, десять сантиметров, а то и пятнадцать. Земля не промёрзла ещё.

– То есть? Кострище жгли? Отвечай, соберись с мыслями и ответь!

– Ну, кострище жгли на городище студенты. А мы просто костёр. На старинной поляне, по старинке. Но – верите? – привиделись мне по пьяни духи. Охотники такие в мехах и на лыжах. В самодельных жёстких мехах, то есть шкурах…

– Дублёнках?

– Да! Точно! Мехом внутрь. Такие затасканные мездры[20]… И лыжи у них такие, знаете…

– Знаю, знаю… Ты скажи мне лучше… – Татьяна Михайловна пыталась перебить похмельный бред вопросом, но Кузьмин закончил:

– И крепления такие на верёвочках, на тесёмочках…

– Ты скажи: каркас в могильнике поставили? Перекрытия?

– А как же. Всё по науке. Деревянные балки, утеплили бумаженциями, рулонами этого…

– Что – этого? Чем утепляли, признавайся! – Невысокая Татьяна Михайловна схватила высоченного Кузьмина за рубаху на уровне живота. – Признавайся, кому сказала!

– Но-но! Вы поаккуратнее, товарищ фея меха. Говорю: нормально всё – бетон, сруб подкатили, всё по науке. Сгниют все микробы моментально, при шестидесяти пяти градусах все погибнут. Ни одной трупной бактерии не выжить!

– Бетонировали сверху?

– А как же! И люки, и перекрытия.

– Надо будет самой сходить посмотреть, что и как.

– Не пустят вас.

– Забор поставили?

– Нет, сторожку только. И псарню вокруг неё. Пока не сгниют, всю весну там никого пускать не будут, на всякий случай.

– Это СЭС, ветнадзор утвердили?

– Не знаю, но строго и секретно. И всем сказали молчать про кремационные печи, их тоже тю-тю, туда, в могильник. Но… – Теплотехник авторитетно поднял палец вверх. – Но в отдельный могильник, в мелкий.

– Тушки просто скидывали?

– А что ещё делать? Но старались ноздря в ноздрю, то есть ноздря к ноздре, ой… – Кузьмин заметил, что лицо Татьяны Михайловны слегка покраснело. – Ой, простите, бесшкурные они, ну тогда скажу честно: прямо в мешках и забросали в ямы эти беккаревские, могильник что надо, всё сгниёт. Мешки-то холстина, тоже гниёт. Не волнуйтесь.

– Значит, утрамбовали? – Татьяна Михайловна повторяла вопросы, подозревая, что теплотехник врёт.

– А как же – забетонировали, как говорят строители, фигурально, конечно, выражаясь. – И Кузьмин сделал реверанс.

– Странно, – повела носом успокоенная пьяными заверениями Татьяна Михайловна.

– Что странного?

– Вот вы выпиваете, скажем так.

– Ну так. Привычка. Привычка свыше нам дана…

– Хорошо. А запаха от вас как-то не наблюдается. – Татьяна Михайловна была профессионалом до мозга костей, органическая химия волновала её во всех проявлениях.

– Так вы же сами мне дали противоядие, Танечка Михайловна! Неужто забыли?

– Ой, прости, Серёжа… Ведь и верно, я ж тебе и «подогнала», как выражается ваша братия.

– Да уж. Совсем вы, Танечка… подустали.

– Да. Спасибо тебе, Серёжа.

– Это вы о чём?

– О трубе, о теплосети, которую моим лисам, чудом оставшимся в живых, провели.

– Ну а чё? Жалко, что ли? Пущай греются. Нам не жалко. В смысле тепла не жалко. А лис ваших очень жалко. Да и племенных тоже, их-то за что? Но ничего, лисята пойдут, выправится стадо через годик-другой. Вам же отдельную фазенду строят.

– Лисята – это вряд ли. Такой стресс у животных. Половина самок не смогла в таких условиях.

– Так вот, кто смог, тех и будете продолжать взращивать, делать самую умную и самую крупную на свете породу! Экс… экстремальные условия на пользу селекции, сами говорили.

– Не пил бы ты, Серёжа. Цены бы тебе не было.

– Они у вас сильные, крепкие, я их хожу кормить регулярно. Они у вас ручные, с рук берут.

– Как это с рук? Они же за сеткой?

– Ну руку в дверцу для корма, в кормушку просунешь…

– Откусить могут, Серёжа. Руку могут откусить целиком.

– Это кому могут, а мне-то?! Я ж их от холодной смерти спас. Они это понимают.

– Ну как, скажите на милость, они это понимают? Лиса, Серёжа, не человек.

– Да вы что, Татьяна Михайловна. У нас все в котельной знают, что ваши лисы эти эспе…

– Экспериментальные.

– Да. Экспериментальные. Они ж умнее людей!

– Ну скажешь тоже. Ерунду-то не мели. – Татьяна Михайловна обняла и поцеловала Кузьмина в небритую щёку, для этого ему пришлось наклониться практически пополам.

– И ещё: неужели Вадим тебя пускает?

– А с кем ему ещё поговорить-то? Конечно, пускает.

Серёга Кузьмин так и кланялся, как болванчик, пушной фее, пока она не скрылась за зданием центрального отопления. Он обожал эту умнейшую женщину-биохимика, ведь после смерти дочери он стал закладывать чаще, но жена не ругала его, когда он заявлялся домой: пушная фея подарила ему такие порошки: съешь, и запаха как не бывало. Главное, чтоб не штормило!

Глава третья

Озверение зверотехника

Всю зиму (если не было морозно) и всю весну навещала Татьяна Михайловна своих «деточек». Иноходью, почти как у её подопечных, она бродила потерянная по пустующей звероферме и мучилась, почему её не поставили в известность о том, что тушки не сожгли, а закопали. Наверняка её учитель, её наставник, укативший в Москву, знал об этом. Чем чаще Татьяна Михайловна вспоминала их последнюю встречу в больнице, тем больше она убеждалась: он знал, знал. Но что можно ждать от семидесятилетнего старика, который обеспокоен операцией, своей жизнью, в конце концов, своим дряхлеющим сердцем, к которому он постоянно прислушивался, замирая в перерывах между рыданиями. Но обида не проходила. «В конце концов, – пыталась оправдать руководство зверосовхоза Татьяна Михайловна, – я научный руководитель эксперимента, а не рядовой сотрудник зверофермы, мои лисы пока что живы». Татьяна Михайловна оправдывала сокрытие ям Беккари ещё и тем, что город боялся паники. Начались бы выступления, митинги – они и так не кончаются на Лисьей горе. Все теперь митингуют. То против одного, то за другое… Да что там говорить: из-за голодных лис тоже на митинг выходили, но толку от этого не было… А заражений пушнорядцы боятся. Когда-то давно случился мор среди живности, так город закрывали на карантин. Вонючие барсуки тогда принесли заразу в город…

Татьяна Михайловна до сих пор не привыкла к странному состоянию одиночества. Шутка ли – две станции стоят пустые, скоро на них начнут устанавливать шведы для глупых норок. Ей припоминались лай, скуление, урчание, такие характерные для её милых лис на таких родных, а сейчас разорённых зверостанциях. Тишина давила с декабря. Но протяжное повизгивание и «плачущие» голоса всё-таки как будто раздавались откуда-то со стороны. Или эти звуки шумели у Татьяны Михайловны в голове? Или это ветер доносил звуки с героически пережившей зиму экспериментальной фермы? Но нет! У экспериментальных лис тявканье в нижнем регистре, они и лают глухо, не звонко. Татьяна Михайловна к концу мая ничего не могла утверждать наверняка. Вадим вёл себя всё скрытнее, последний раз он не хотел пускать Татьяну Михайловну на ферму. Потом сменил вдруг гнев на милость. Делать нечего, он сейчас на ферме полновластный хозяин над настоящим сокровищем. Только бы не обидел лис, не накормил чем-нибудь не тем, не подсунул не тех препаратов. В щель приоткрытой двери сторожки Татьяна Михайловна заметила баночки с порошками и спиртовку. Раньше об этом голова не болела, вредительства даже в страшном сне никто не мог представить. Но теперь Татьяна Михайловна подозревала Вадима. Человек то же животное. Пока всё хорошо и спокойно – это человек. Он будет стараться жить ещё лучше, ну, может начать выхваляться: насолить соседу превосходством – новой шубой, новой машиной, новыми финскими сапогами, туром в Болгарию – что может быть приятнее для мещанства. Но стоит человеку попасть в экстремальные условия или просто в сложные: без денег, работы, еды и самое ужасное – без определённости, тут же начнётся обыкновенный естественный отбор – выживет сильнейший. Что сейчас делается в искажённом водкой сознании бывшего зоотехника, работающего в настоящий момент на унизительной ставке сторожа? Он уже получеловек, вымотанный за полгода бессменного пребывания бок о бок с лисами, в нём нет сострадания ни к животным, ни к людям и – самое опасное! – нет сожаления о почти загубленном общем деле, эксперименте, в котором, между прочим, Вадим почти со дня основания. Нет желания облегчить лисам эти месяцы, когда они оказались никому не нужны. А кстати, впервые задумалась Татьяна Михайловна: как Вадим вообще очутился у них на ферме, как они познакомились, как он стал её правой рукой? Нет. Что-то совсем забылось то счастливое сытое время, совсем ничего не вспоминалось. Татьяна Михайловна чётко помнила, что начинала работать одна, а потом уже появилась бригада. Сначала племенных лис и было-то всего два вольера…

Татьяна Михайловна свято верила: трудности временные, летом отстроят новую ферму, отдельную, а в пустующее зверохозяйство заселят не глупых норок, а постепенно молодняк, купленный на дружественных фермах из средней полосы России. Прибыль фабрики была бешеная, правда, и цены повышаются с каждым днём, всё съедает инфляция, хорошо, что экспорт в валюте. Ещё Татьяна Михайловна обижалась: она устаёт в лаборатории на фабрике, но, наплевав на самочувствие, приходится ползти вечером на ферму. А этот Вадим ещё и не пускает теперь часто. Лицемерная, непрошибаемая дикая душа вылезла наружу, чуть только стало хуже. Такова участь большинства охранников, надзирателей, сторожей – в какой-то момент они не устоят и начнут, выражаясь милицейским языком, «злоупотреблять данной им властью», пусть маленькой, пусть ерундовой, но властью! Эта мысль вызревала в Татьяне Михайловне всю зиму, а весной, под щебет птиц, под таяние снега и любование первоцветами, превратилась в навязчивую идею.

В выходные Татьяна Михайловна пыталась найти могильник. И нашла. Две резвые лайки с остервенением понеслись на неё, но Татьяна Михайловна моментально достала из сумки пакет, вскрыла его и высыпала порошок вокруг себя, выставила вперёд палку-посох, взятую специально для защиты. Лайки остановились, потянули ноздрями воздух, отпрянули от Татьяны Михайловны. Тогда пушная фея достала такой же второй пакетик и, пока отступала назад, распыляла его за собой. Собаки какое-то время выцеливали Татьяну Михайловну цепким, хищным, но озадаченным и напуганным взглядом и, развернувшись, бросились к сторожке. Сторож даже не показался, может, он спал, уже вечерело, а может, махнул на всё рукой – пусть загрызут, пусть, не до того сейчас – по радио трансляция таких интересных передач: антенна высовывалась прямо из окна. Вот так закончилась экскурсия на могильник. Но сделан он и вправду был по науке и уже покрывался травкой. Ну хоть могильник в порядке, нельзя было, что ли, поставить в известность. Все на работе врут, недоговаривают, что-то скрывают. Начальство нервное, угрюмое и почему-то держит завлабораторией за первого врага и возмутителя спокойствия.

Татьяна Михайловна не привыкла к такому отношению. За полгода она превратилась в истощённую немолодую женщину, похудела, мало спала, на работе ни с кем не общалась, перестала чаёвничать с коллегами, боялась разговаривать просто так, без дела. После работы иногда задерживалась. День удлинялся, можно было навещать «деточек» позже, тем более что сумерки – начало не только их дня, но и настоящей жизни пушной феи. Иногда ей начинало казаться, что она тоже лиса. Татьяна Михайловна отгоняла от себя эти странные фантазии, проходя мимо пустой зверофермы, дальше, дальше, мимо аварийной трубы отопления, спасшей лисам зимой жизнь. Вперёд! Туда, где ещё теплилась на волоске лисья жизнь! Всю зиму у лис не брали анализы, не кололи вакцины, календарь прививок был нарушен. А гельминты! Дегельминтизация не проводилась полгода! В этот раз лисы забились в свои домики и скулили оттуда, старые лисы кидались на сетку вольеров и лаяли на свою «попечительницу» с осуждением, протягивая: «А-а-а-а, а-а-а-а, это ты… эх ты…» Лисы не забыли, как она открывала им пасти, состригала волосы (для изучения и анализа), поила водой странного вкуса, осматривала пальцы на лапах – во всяком случае, Татьяне Михайловне так казалось… И сейчас она заметила: от голода и предчувствия беды подопечные обезумели и, кажется, не узнали её, свою «прародительницу»! Как бы там ни было, какие бы времена ни текли, но природа торжествует весной: почти все нерассаженные пары обзавелись питомцами, тройкой-парочкой против обычных четырёх-пяти. Подросшие щенки носились по вольерам, покусывая друг друга, они были голодны, но тяга к игре, как и к жизни, у щенков сильнее голода. Татьяна Михайловна от горя даже не обратила внимания на их окрас, да и зачем… «К осени окрас поменяется, а может, и к августу, но у молодняка линька задержится», – впервые в жизни как-то несвязно рассуждала Татьяна Михайловна, добрая, ставшая от невзгод полубезумной пушная фея. Она плелась к самой любимой, самой просторной клетке ценнейшего экземпляра – молодого самца серебристо-чёрной канадской лисицы. От былого величия щенка, приобретённого в прошедшем августе, не осталось и следа, хотя масть чувствовалась, волос по-прежнему был очень длинный. Теперь это был одичавший, грустнейший из-за пропущенного гона, очень незлобивый и какой-то странный лис, он выполз из своего домика навстречу Татьяне Михайловне и зарычал:

– Ути, ути-ур-р-р. – Странные звуки для молодого самца.

– Ничего нельзя сделать, дорогой мой. Ничего нельзя.

Лиса запротестовала, загавкала, заголосила: «Мо-ожно», или Татьяне Михайловне это показалось?

– Можно, только осторожно? – усмехнулась Татьяна Михайловна. – Эх, Канадец, Канадец, такие деньги за тебя заплачены, и вот результат… Впрочем, теперь это уже совсем небольшие деньги, совсем маленькие деньги. – Татьяна Михайловна просунула в сетку вольера палец, и Канадец стал его лизать. – Да я сама в клетку сяду. Что я без вас? И дело, понимаешь ты, Канадец, дело не доведено до конца. Дело всей жизни! Целый шкаф монографий и коллективных научных трудов, и всё о вас, об эксперименте. Но ты, конечно, подрос, просто вымахал, – пригляделась Татьяна Михайловна к лису. – Да ты гигант, товарищ четыреста семьдесят седьмой. – Татьяна Михайловна стала искать в сумке очечник, чтобы рассмотреть лиса, но он скрылся в домике. – Уполз! А почему трафарет не висит на клетке? – На каждом вольере по инструкции всегда и во все времена висела табличка, куда заносились данные зверя: вес, рост по холке, год рождения.

Татьяна Михайловна осмотрела фасад соседнего вольера с парой бастард и одним щенком, но и там не было трафарета. Она побежала к Вадиму. И почему он сегодня так молчалив и пустил её на обход одну? Обыкновенно-то сопровождал, как и положено по инструкции. И не пьяный вроде бы…

– Вадим! Что это значит?! Мы перепутаем лис! Почему щенки не вписаны в таблички?

– Потому что трафаретов нет, – отбрехнулся Вадим, зевая.

– А почему нет? – возмутилась Татьяна Михайловна.

– А потому что – нет, – закривлялся Вадим, расставив руки и вышагивая, как заправский посетитель пивной перед дракой.

– Вадим! Да что с тобой?

– Да какая теперь разница, – отозвался Вадим, он больше не кривлялся. – Кирдык нашим лисятам.

– Но ты сторож или нет! Объясни!

– Ничего я объяснять не буду! – закричал Вадим.

– Но трафареты – собственность общественная.

– Да что вы! – заржал в голос Вадим. – Это поэтому (тут Вадим назвал имя пушного отца, которое вообще никто никогда раньше всуе не упоминал) он контейнер меха в Москву переправил. Для общественной нашей собственности, да?

– Тише ты! Лис не пугай. Они и так нервные, вздрагивают от любого звука.

– Уходите, Татьяна Михайловна! Вы больше не работаете в химлаборатории!

– Как не работаю? Я только что оттуда.

– Ой, – опомнился Вадим и прищурился, как обычно щурился, готовясь вколоть животному укол, – извините, мне сказали по секрету. Сегодня пятница, так? – Вадим задал любимый вопрос всех алкашей, он окончательно спился за это время, покраснел, хуже Кузьмина.

«А ведь дочь не хоронил, и жена у него милая, у Виталика его вообще с Зоечкой роман…» – Татьяна Михайловна даже думала по-старомодному. Трезвый Вадим выглядел страшнее пьяного. Татьяна Михайловна почувствовала, что от него веет смертью, сыростью, хотя погода была не по сезону жаркая, лицо обдавал тёплый ласковый, как Канадец, ветерок. Вадим совсем опустился, отёк, ходил алкогольной артритной походкой, вспухшие от пародонтоза дёсны зияли пустотами. «Зубы стал терять», – сочувственно подумала Татьяна Михайловна.

– Да. Сегодня пятница, тридцать первое.

– Ну вот и славненько. А завтра, значит, первое июня, суббота?

– Да, именно.

– А значит, в понедельник, третьего, вы придёте, вам две недели дадут досидеть, но предупредят: шарашке вашей, то есть лаборатории, – всё, капут. Рассчитают и ручкой помашут. Хотя нет… Другие должности выделят. Вы же учёный. – Вадим поморщился. – Как раз за эти две недели решат, ху из ху, то есть кто есть кто в античном мире. – И Вадим захрипел, вроде как засмеялся. Совершенно лисьи звуки, с завываниями, шумно вдыхая воздух. «С волками жить – по-волчьи выть, с лисами жить – по-лисьи тявкать», – перефразировала Татьяна Михайловна известную поговорку.

– Как это – капут, что ты несёшь, Вадим?

– Да не бойтесь, вас оставят, наставницей или кем-то ещё. А вот я – всё. Пух! А я и рад. Рад! Всю зиму так боялся, воют эти ваши тушки-душки.

– Откуда воют? – Татьяна Михайловна задала вопрос по инерции, не задумываясь. Она привыкла за май к этим странным разговорам. Она и сама теперь не была ни в чём уверена.

– Так оттуда и воют. – Вадим указал рукой в порванной в нескольких местах телогрейке назад, в сторону пустой лисьей фермы, проткнул большим пальцем воздух вниз, насквозь.

– Но слушай, Вадим: тут же никого не хоронили?

– А забой? Забыли? Без отдыха, в три смены. Ой, извиняйте, вас тут тогда не было. Вы чёрным делом не занимаетесь, вы всё по лабораториям сидите, то печень изучаете, то селезёнку, то срезы с мозгов делаете, а то и ножики сами затачиваете до полмикрон… А голоса, если вам угодно, оттуда тоже могли. – И Вадим теперь потыкал воздух большим пальцем вверх.

– Вадим! Как фабрика будет без исследования? Как, скажи мне?

– Да так. На всякие там чумки, язвы и бешенство норок на месте будут выбраковывать, без ваших микроскопов. Технологии по пушнине отработаны. На кой чёрт вы нужны. Сейчас время экономии. Лишние рты со-кра-тят.

– Но почему ты злорадствуешь?

– Я? Ну что вы! Я не злорадствую. Жизнь идёт, времена меняются. Начну жизнь заново, брошу пить – это прежде всего, а там подумаю.

– Ну и прекрасно. Вид у тебя, Вадим, неважнецкий, усталый вид, – мягко сказала Татьяна Михайловна, чтобы, не дай бог, не обидеть бывшего коллегу, склонного, как оказалось, к рефлексии и самокопанию.

– Я ещё повоюю! Я ещё покажу! Да меня теперь в сторожа-то куда хошь возьмут. Жена договорилась на хлебозаводе…

– Тебя что, отсюда увольняют, Вадим? – испуганно перебила Татьяна Михайловна. – А с лисами-то что? Не знаешь?

– Не знаю, вам только о лисах и есть дело. А до меня – не-ет, а мы с вами пятнадцать ле-ет, – огрызался Вадим. – Да не волнуйтесь, с завтрашнего дня будут сыты.

– То есть? Корм вернут с первого июня? Странно. Последний месяц первого полугодия. Или теперь поквартально будут корм выделять? Да. Наверное, решили поквартально. А почему меня не поставили в известность?

– Поставят, поставят. Не беспокойтесь. И обязательно теперь поквартально. Именно так, – эхом передразнивал Вадим.

– Серьёзный опытный зоотехник, Вадим Витальич, а разговариваешь как ребёнок.

Но Вадим молчал, уставившись куда-то вдаль, в горизонт. Больше в тот роковой день Татьяна Михайловна ничего добиться от Вадима не смогла.

Глава четвёртая

Два часа и одна минута весны

Было не поздно, когда Татьяна Михайловна вернулась домой. Ещё не стемнело, солнце пока что выглядывало из-за дальнего леса; небо разделилось пополам: там, где солнце, ещё безоблачно, а над городом ползли слоистые облака, они казались стальными, а подступая к полю – чёрно-серебристыми, затягивали розово-платиновое, как шкурка крашеной лисы, чистое небо. Погода портится, поняла Татьяна Михайловна, но ветер дул тёплый, усыпляя, успокаивая, как когда-то голос Вадима усыплял лис перед вакцинацией или приёмом препаратов.

Татьяна Михайловна чуяла недоброе. Дома её ждали Зо и её друзья-одноклассники.

– Мам! Вот Зинов хочет тебе что-то сказать.

Виталик Зинов постоянно ссорился последнее время с матерью, Татьяне Михайловне рассказывали соседи. Но пушной фее было не до ссор и семейных разборок. Виталик нравился Татьяне Михайловне, она рада была, что он – друг её дочери, а не Юра Бабаец, который сейчас сидит в углу и тяжело, с прищуром, посматривает на конкурента. Юрик тоже влюблён в её дочь. Всё-таки у Виталика приличная семья, не то что Бабаец – безотцовщина, всегда думала Татьяна Михайловна. И только сегодня до неё вдруг дошло, что её дочь тоже безотцовщина, если не знать всей ситуации. Но пушная фея отогнала эти неприятные мысли.

Юра Бабаец уже год как не учился в школе. Он ушёл после восьмого, в основном занимался спортом – вольной борьбой и подкачивался в подвале – таскал железо, тогда это вызывало удивление. Формально Бабаец числился на фабрике такелажником. Но часто «болел» или выезжал на соревнования, где входил в десятку сильнейших юниоров.

Татьяна Михайловна была в курсе всех мальчиков Зо. Мальчики её дочь баловали вниманием класса с третьего, не то что Татьяну Михайловну в юности.

– Сейчас пойду чайку подогрею.

– Да мы уже всё согрели тебе, мам. – Зо указала на сервированный столик на колёсиках – и Татьяна Михайловна, и Зо хорошо готовили, особенно Зо. Но Татьяна Михайловна ещё любила убираться, Зо же ненавидела.

Татьяна Михайловна с тоской подумала, что придётся потом катить столик на кухню и мыть посуду, а ей бы достаточно одной чашки, без этих тарелок, ножей.

– Ты пей чай, мам. Только что подогрели.

– А вы?

Все стали уверять, что только что, буквально только что попили и посуду помыли. Странно, удивилась Татьяна Михайловна, не к добру.

Тут, в комнате, развалилась на кресле дочь ветеринара Карповской – Стелла. Шикарные, как и у матери, кудри разбегались по плечам, спадали на грудь. Сидела скромно за столом комсорг и общественница Галя Клайда, увлекающаяся шитьём, ходила от серванта до занавесок, сунув руки в модные штаны-бананы, и самая близкая подружка Зо – Света Рябкова. Ещё сидела, как всегда внимательно поглядывая мышиными глазками-бусинками из-под очков, отличница Инна Вишневская. Девочек Татьяна Михайловна знала всех, а вот из мальчиков никого больше не знала в лицо. Может быть, тот чернявый – Чернявский, друг Стеллы, а тот пучеглазый – Пахомов, друг Чернявского… Наверное, так.

Татьяна Михайловна пила чай, хрустела горячими бутербродами с колбасным тминным сыром – на кухне у них стоял гриль-решётка, Зо всегда и всем делала такие бутерброды. Все восхищались, ни у кого не было такого гриля, это Татьяна Михайловна привезла из командировки, ей подарили на конференции.

– Ну что, ребята, что вы хотите сказать? Завтра лето, последнее ваше беззаботное лето. Через год разлетитесь-разбежитесь…

Татьяна Михайловна хотела ещё прибавить, что не надо искать простых решений, что все дороги открыты, но надо выбрать одну, свою, но опомнилась: во-первых, время непонятное, зыбкое, что дальше будет, неясно, да и что портить детям настроение – целый год до выпускных экзаменов. Счастливые, а не понимают, подумала она.

– Тут такое дело, – подошёл к креслу Татьяны Михайловны Виталик Зинов. – Короче, я подслушал разговор… можно я присяду на пуфик, напротив вас?

– Конечно, садись. И вообще: что ты, Света, ходишь, как голодный лис в вольере? Присаживайся! Мальчики могут на диван, со Стеллой.

Татьяну Михайловну забила дрожь, когда все, кто стоял, сесть отказались. У неё зазвенела ложка в чашке – от волнения пошёл озноб и мандраж.

– Вы не волнуйтесь, Татьяна Михайловна, только не волнуйтесь. Может, ещё всё обойдётся. Но, понимаете, папа звонил маме и сказал, что его рассчитали, завтра утром он переводится на другую работу, и чтобы ждали мы его с деньгами. Тогда мама спросила: это расчёт за май, ну, за майскую работу? А папа что-то ей ответил…

– Наверное, что за май уже заплатили?

– Именно. Вам тоже заплатили?

– Конечно. По двадцать пятым числам зарплату платят, а по пятым – аванс.

– И тогда он маме сказал что-то, я, конечно, не слышал, у нас только в большой комнате телефон, но вроде по разговору понял: лис наших под утро должны увезти на затравочную станцию, к лайкам и гончим. Я подумал, что не понял. Тогда Пахомов…

– Да я, у меня там отец знает кой-кого, он загонщик, больше по гончим, но и по норным[21] тоже, по мелочи разной, – отозвался Пахомов.

– Лёш, расскажи ты.

– В общем, заказов много уже сейчас на охоту к осени, – сказал Лёша Пахомов, выпучивая ещё больше глаза. – Иностранцы в том году были, в этом году из Германии приедут, но неважно. В общем, собак разводят со страшной силой, и наших лис решили отдать туда.

– В вольеры для притравочных животных? – спросила Зо (для мамы спросила).

– Угу. Под утро перевозить начнут, чтобы к девяти всё шито-крыто. И никто не услышит, никто не узнает, станция-то за лесом.

– Не за лесом, а за подлеском, – поправил Виталик.

Татьяна Михайловна сидела и молчала. Она давно подозревала, что к этому всё идёт.

– Мама! Ну что ты молчишь?

– А как же, Виталик… Я сейчас разговаривала с твоим отцом. Он сказал: новые сокращения, а он сторожем на хлебозавод…

– Да? – удивился Виталик. – Нам с мамой он такого не говорил. Маме он точно сказал, что переводят его.

– А разве мама на хлебозаводе не договаривалась насчёт Вадима Виталича?

– Так мама там больше не работает, уже две недели как…

– Странно… – растерялась Татьяна Михайловна. – Вообще-то это подсудное дело, воровство государственной собственности.

– Дело в том, – это сказала Стелла Карповская, – мама как-то сказала, что по документам все лисы были забиты ещё осенью. Просто ваших не тронули в жизни, а на бумаге они забиты ещё прошлым годом.

– И Канадец прошлым годом? – возмутилась Татьяна Михайловна. – Его в августе только купили!

– Не знаю, Татьяна Михайловна, не плачьте, пожалуйста, мы сейчас пойдём туда и всех лис выпустим.

«Какие всё-таки у Стеллочки шикарные курчавые волосы, густые, целая грива, – подумалось почему-то Татьяне Михайловне, – вот она закалывает их на затылке, тёмные пряди, завитушки обрамляют её белое, бледное и кукольное, как и у матери, лицо. А как смотрит на неё тот долговязый умный мальчик. Он влюблён, это точно Чернявский, это он».

– Как выпустите? Там щенки. Они не смогут, они плохо питаются, их сожрут в лесу. Это же клеточные гибриды.

– Мама! Ты предлагаешь держать их в невольниках на затравке? Они же там от страха с ума сойдут. Их там сожрут в итоге.

– Но только постепенно, – проговорил кто-то.

Татьяна Михайловна как бы помешалась, она подняла на дочь своё лицо, крупный массивный нос в капельках пота, небольшие карие глаза с поволокой испуга и неизбежности:

– И Канадца?

– Ну мам. Всех!

– А Канадца?

– Мама. Без разницы, канадец или японец. Им всё равно.

– Да, – подтвердил Зинов. – Фабрика переключается на норок окончательно и бесповоротно.

– Не может быть!

– Пушнина от охотников как принималась, так и будет приниматься, клеточных лис просто не станет, – сказал Пахомов.

– То есть, – Татьяна Михайловна заговаривалась, – вот белок приносят, привозят, сдают, и теперь лис так же, как белок, да?

– Да, мама.

– А Канадец ваш порченый, с номерком, его только на шапку, – уверенно, как и всегда, сказала Галя Клайда.

– И… и что теперь делать?

– Татьяна Михайловна, мы собираемся выпустить их, я вам говорил.

– Да, мам. Может, таблетку?

– Да, Зоечка, принеси, лисёнок.

Татьяна Михайловна выпила таблетку, потом, шатаясь, поднялась, прошла на кухню:

– Я чайник подогреть. Да сядьте вы, что как на похоронах?

Все стояли молча, даже Зинов встал. Все молчали. И никто не садился.

Татьяна Михайловна вернулась с чайником и банкой растворимого бразильского, дефицитного кофе:

– Не хотите?

Все обрадовались и сказали, что хотят. Расселись наконец. Зо притащила кувшинчик:

– Я молоко сухое развела.

– Без комков?

– Совсем без комков!

Сахара хватило не всем.

– Зой! Ты что, не отоварила талоны на лето?

– Пока нет, мам. Ещё весна пока. – Зо посмотрела на наручные модные электронные японские часики, которые мама привезла из командировки. – Ещё два часа и одна минута весны.

– И как вы собираетесь их выпустить? – спокойно и вдумчиво, с обычной своей несколько учительской интонацией спросила Татьяна Михайловна.

– Просто откроем вольеры, – сказал Зинов.

– А ключи?

– Пока папа будет спать, я у него ключи позаимствую, как в книжке «Чиполлино».

– Опасно. Проснётся.

– Татьяна Михайловна, он спит как убитый.

– Откуда ты знаешь?

– Я с ним ночевал иногда.

– На ферме?

– Да. Он запирается на ночь, но ключи от домика у меня есть, папа сам дал, на всякий случай.

– Значит, вам надо сначала открыть домик, чтобы сторож не проснулся, дальше достать у него ключи. А может, он их в надёжном месте держит.

– Нет. Ключи на крючке на стене висят. Он специально эти крючки повбивал и номера клеток написал. Бумажки вешает на крючки, чтоб не перепутать, кого кормил, кого ещё нет. А ключ вешает, в зависимости от того, какое число: тридцать первый крючок – дальний от него. Да его и вообще как будто нет. Он с ноля часов как бы и не на работе.

– Всё равно может проснуться.

– Он дома, когда не его смена, тоже крепко спит. Напьётся и спит.

– Так он последние полгода только там, на станции, на ферме!

– Мам! А у тебя ключей от клеток разве нет? – спросила Зо. – Тогда бы нам не надо было в домик заходить.

– Тогда бы он проснулся, взял ружьё и всех вас перестрелял. Вот что было бы, если в домик не заходить, – сказала Татьяна Михайловна.

– Мама! Ключи-то у тебя были. Я помню.

– Были. Но забрали у меня ещё в ноябре.

– И где эти ключи?

– Не знаю. Забрали, и всё.

– Кто забрал?

– Начальство. Местком.

– Значит, у папы возьмём, – кивнул Зинов. – Но перестрелять с перепугу может.

– Он обязательно проснётся. И потом – сигнализация же! – опомнилась Татьяна Михайловна.

– Сигнализацию уже отключили, – подал голос Пахомов.

– Кузьмин Виталиному бате пива притащил бидон, заодно… отключил. Звонил сюда, перед тем как вы подошли.

– Ой, Дима! Я тебя и не видела.

Дима был сыном проводника, с которым Татьяна Михайловна передавала оказии. Дима Краснобаев, вылитый отец. Татьяна Михайловна занималась с ним, чтобы он смог в девятый пройти.

– Да. Я аквариум в соседней комнате Зойке чистил. Я тихо сюда зашёл, прокрался, – улыбнулся Краснобаев. – Это кофе? Можно кофе?

– Получается целый заговор. Но как так, Дима, Кузьмин отключил? Там каждый вольер тоже под сигнализацией.

– Вы думаете, он просто так всю весну к папе ходил? Кузьмин, дядя Серёга, он тоже за нас. А вольеры ваши – ерундовина, я сам там кусачками перекушу.

– Но сигнал идёт в центр, к норкам, от каждого вольера. Там, наверное, уже знают…

– Да пусть идёт, – сказал Виталик. – Кузьмин в центральном щитке покопался.

– Мы на ферму зайдём тихо, – сказала Зо. – Ключи возьмём, отпирать станем.

– Я кусачками сигнализацию перекушу, чтобы Кузьмина не подставить. А если вдруг Кузьмин не справился, да и пусть им сигнал идёт. Мы всё равно успеем.

– Да. Верно. Успеете, – согласилась Татьяна Михайловна.

– Пока сторожа прибегут… Главное – ключи не перепутать, какой от какого вольера, – впервые подал голос Бабаец.

– Да. А то двери придётся топором рубить, – сказал Пахомов. – Я топорик беру и ножовку, на всякий пожарный.

– Аккуратней! – предупредила Татьяна Михайловна.

– У меня рукавицы специальные, диэлектрические.

– У нас у всех резиновая обувь, не видишь, мама?

– Ну даёте, – покачала головой Татьяна Михайловна. – Ну даёте… – И потом решительно продолжила: – Рискните, ребята. Пусть лисы умрут в лесу. Мы не для того их выращивали, чтобы они мучились в ожидании смерти на этой, – Татьяна Михайловна брезгливо поморщилась, – на этой псарне… Даже если Вадим Виталич проснётся, вы ребята сильные… задержите его. – Татьяна Михайловна посмотрела в сторону Виталика. Странно, что родной сын так отца ненавидит, подумала она, но, может, он просто проникся её делом, делом селекции? Наверное, Зо его настроила против отца. Впрочем, это неважно. Ребята правы – надо спасать лис, и немедленно!

– Не проснётся он, не проснётся, Татьяна Михайловна.

– Ну почему, в туалет встанет, знаете, как бывает. Только силой сможете задержать. Просто он вас сдаст, на учёт могут поставить, из комсомола выгонят, Галя!

– Да какой комсомол, Татьяна Михайловна. Комсомола нет уже.

– Если арестуют, валите всё на меня. Я попросила, не смогли отказать. Соседи видели, что вы сюда к Зоеньке пришли?

– Мама! Ты что?! Мы по одному, постепенно собирались.

– А если и видели. – Чернявский снял руку с плеча Стеллы. Он был самый умный в этой компании, любитель фантастической литературы, и всегда на любой вопрос находил ответ. – Если и видели, что такого-то? Мы кормить пришли.

– Это ночью-то?

– А что? Ночью. Отмечали начало лета, вот и принесли еду.

– Они уже сутки без еды, по-моему, судя по поведению, – вздохнула Татьяна Михайловна. – Но привыкли, мученики, и почти не воют.

– Нет-нет, – уверил Пахомов. – Папа им мышей притащил. В подвале ставили ловушки, папа сам ставит, он старший по подъезду. И всегда на станцию мышей носит, лисам вашим отдаёт.

– Надо выпустить, – уверенно сказала Татьяна Михайловна. – Это будет правильно. Сейчас пойдёте?

– Нет. После полуночи, – сказал Бабаец. – Лето встречаем. И меньше народу, а лучше, если никого!

Девочки, включая молчаливую Вишневскую и напуганную Рябкову, смотрели на Бабайца с восхищением: модные клетчатые штаны, обтягивающая белая футболка.

– Что уставились, я ветровку чёрную сверху надену, светиться не буду белым пятном, – усмехнулся Бабаец.

– Ты, Юра, как всегда. Говоришь мало, но по делу, – улыбнулась Татьяна Михайловна. Она, конечно, заметила: не белый цвет футболки так насторожил девочек, они любовались им, пока он говорил.

Дождались полуночи молча, стали расходиться. Когда Зо и Татьяна Михайловна остались одни, Татьяна Михайловна сказала:

– Боню и Бориса возьми.

– Да ну, мам, они заснут.

– Я им дам порошки, не заснут.

– Ну давай, разводи свои волшебные порошки.

– Значит… – сказала с кухни Татьяна Михайловна.

– Мама! Ты тише, ночь на дворе.

– Значит… – Татьяна Михайловна подошла к собакам, профессионально железной хваткой нажала на пасть с двух сторон и поочерёдно влила каждой пойло. Собаки, привыкшие к такому обхождению, перенесли экзекуцию абсолютно молча. – Значит, ты просто вышла гулять с собакой. У них понос, вот ты и выводишь их три раза за ночь. Поняла?

– Понос действительно начнётся?

– Не раньше, чем через пятнадцать часов, там выпаренного порошка крушины два с половиной грамма.

– И где мне находиться?

– Ходи около домика, ну, сторожки. Чует моё сердце, он проснётся, когда сын к нему войдёт за ключами. Да это и к лучшему.

– Ребята за руки, за ноги подержат, а девчонки клетки откроют. Не волнуйся, мам.

– Вадим начнёт кричать, не бойся. Главное – дверцы открыть. Надеюсь, что Кузьмин не подвёл.

– Так у Пахомова кусачки, он же говорил. А если что, Пахомов и Бабаец выбьют двери.

– Нет, это тяжело и громко. Лучше ключи. Откроете – и скажи им, родненьким: «Бегите, бегите в лес», как с собаками.

– Мама! Ну что ты меня учишь.

– Я не тебя, ты должна это своим подельникам передать.

– Мама! Подельники. Что за слова!

– Вполне подходящие слова. Вадим побежит сразу к норкам, там телефон.

– И пусть бежит.

– Открыли дверцы – и уходите восвояси. А если не будут уходить, прям гоните их в лес, особенно Канадца, он понятливый. Гоните, и всё. Они голодные, должны сразу за мышами, быстро на поле учуют… Хорошо, что отец Пахомова их сегодня подкормил, это очень хорошо, что именно мышами. А там разбредутся наши лисоньки, дальше – судьба у них незавидная. Но что делать, что делать. И да. Вот деньги. – Татьяна Михайловна вернулась в комнату, полезла в платяной шкаф, протянула пачку двадцатипятирублёвок. Каждому дашь. Чтобы только я виновата была, чтобы при обыске и заполнении протокола у каждого были эти деньги. Вроде алчность. Я твоих друзей подкупила, я виновата, я. Может, пометить? Может, номера перепишем?

– Мама! Ты как Шерлок Холмс.

– Станешь тут Холмсом, – бормотала Татьяна Михайловна, переписывая номера тут же, в прихожей, на обои.

– Ты мне скажи, Зоенька, – Татьяна Михайловна тревожно поглядела на дочь, – этот мальчик, сын Вадима, он хороший?

– Очень хороший, мама.

– Но почему он так отца топит? Он же его, получается, предаёт.

– Он за справедливость, мама.

– Да. Отец у него и вправду гнилым человеком стал. И скрытным. А может, и был, а я не замечала раньше?

– Не знаю, мам.

– Да-да. И в счастливые, благополучные времена это проскальзывало: то он нагрузкой недоволен, то премия маленькая, то вдруг лисы у него некормленые, то взвешивание пропустит.

– Но мама! А наш папа какой?

– Наш папа – совсем другое, он талантливый. Талантливые люди часто так живут, кое-как, а серости всему миру мстят, они злые, запомни.

Татьяна Михайловна посмотрела на настенные часы, потом себе под ноги – Боня и Борис внимательно слушали.

– Подействовало. Вот и умнички, колбаски на ножках. Будьте умничками всю ночь.

Перед тем как открыть дверь, Татьяна Михайловна зашептала:

– Что же вы раньше мне не сказали, я бы Вадиму спирт сегодня подарила и подсыпала бы чего надо, он бы тогда спал как убитый.

– Мама! Мы сами только сегодня об этом узнали. Днём! Побежали к тебе, а ты уже с работы ушла.

Глава пятая

Трагедия в стиле «лис»

В газетах ничего не писали, местное радио тем более не рассказывало, телевидение тем паче помалкивало. Но многие в Пушноряде к вечеру знали: в субботу, первого июня 1991 года, в шесть часов утра на лисьей ферме (там, оказывается, оставалось стадо самых ценных лис, которым строили какие-то новые вольеры, но на самом деле давно не строили, строительство заморозили ещё зимой, а весной не возобновили, а ферму полностью собирались отдать под выведение норок), так вот, первого июня в домике сторожа этой практически (но не до конца) опустелой фермы был обнаружен обезображенный труп. Жертва лис – сам сторож, на самом деле – зоотехник, навыков сторожа не имел, а был оставлен руководством зверосовхоза на ставку сторожа, но должен был осуществлять кормление и обслуживание вольеров и загонов до особого распоряжения, причём корм лисам с декабря, когда массово забили товарное и племенное стадо, не выделялся. Сторожа убили, лисы убежали, или их выкрали с целью продажи пушнины – склонялись ко второй версии. О том, что лисы со штампами на шкурке и пушнина с них не может потянуть выше второго сорта, никто не уточнил.

Для охотников лето – свободное время, многие уехали за новым оружием и снаряжением (в Пушноряде всего этого было не достать), но браконьеры бродили по пушным угодьям. Охотник не может без своей вотчины, без леса. Дней так через двадцать после убийства среди охотников распространился устойчивый слух, что в лесу бегают те самые лисы, бастарды-крестовки и серебристо-чёрные, что они молчаливые, не лают, не орут (хотя по идее должны – у них же щенки где-то неподалёку, они должны уводить от норы) и могут вплотную подходить к человеку. Если охотник с собакой, то не показываются, а если просто человек, то подойдут. Сначала охотники решили, что бешеные, но вели лисы себя неагрессивно: просто подходили и смотрели с осуждением. В первую неделю ЗОЖники лис видели на Лисьих островах, лисы стояли на острове, через реку Рябушку, и смотрели с интересом, как люди бултыхаются в ещё холодной воде, но позже, с началом купального сезона, лисы переселились на поле в междулесье. Охотники знали, что там могильник, он ещё не зарос травой, можно даже было различить люки, но забор лежал поваленный в траве – после зимы сам упал, да это и забором нельзя было назвать – позорище, какой-то убогий плетень. В конце мая по просьбе Татьяны Михайловны вызывали СЭС, брали пробы грунта у могильника – всё было нормально. Кузьмин не обманул, уж что-что, а ямы Беккари – вещь несложная, рабочие под его руководством справились, всё перегнило – такие ямы и делаются для того, чтобы тушки быстрее превратились в перегной, температура гниения в таких ямах повышается сама собой от органических процессов и убивает микробы.

Татьяна Михайловна вышла на работу, как и положено, в понедельник, третьего, её тут же вызвали к начальству, которое, на удивление, в десять утра уже всё было в сборе. Ей сразу же сообщили о трагедии, предупредили, чтобы ждала следователя, потому что следователь будет опрашивать всех работников именно лаборатории, так как они занимались экспериментальными лисами. Также Татьяне Михайловне объявили «новость»: лаборатория закроется совсем, все сотрудники уходят в отпуск до конца лета, осенью будут оформляться на фабрике по новой, Татьяна Михайловна – консультантом, остальные – там видно будет. И Татьяна Михайловна, подписав флегматично все бумаги, поплелась домой.

Моросил дождик, с утра было платиново и сыро, а сейчас ещё подул ветер, Татьяна Михайловна закрыла механический зонт с двумя поломанными спицами, отомкнула входную дверь в квартиру. Зо ещё спала. А время подбегало неумолимо к полудню.

Татьяна Михайловна пошла выгуливать собак – а что ещё делать-то. Лисы спасены, Вадим Виталич в царствии небесном, труп его обезображен.

Боня и Борис удивились и обрадовались, завиляли куцыми хвостиками: ну надо же – ещё светло, а уже вторая прогулка – так расценила Татьяна Михайловна их радость.

В городе всё шло как обычно в понедельник: размеренно, тихо, попадались восьмиклассники в форме, белых фартуках и белых рубашках. «Ну да, сегодня сочинение, первое – суббота, перенесли, видно, первое на понедельник. А десятиклассники ещё пишут, им пять часов даётся, девятиклассникам – три». Татьяна Михайловна всё знала об экзаменах. В прошлом году Зо писала такое же сочинение, потом сдавала ещё русский устный, писала контрольную по алгебре и отвечала геометрию по билетам. До десятого июня продолжалась экзаменационная свистопляска. Потом они с Зо долго собирали вещи, вещей оказалось очень много из-за учебников и художественных принадлежностей. Но даже когда вещей было не так много, когда просто ездили на августовскую дачу, Татьяна Михайловна выкупала купе полностью – из-за собак. Собакам она оформляла справки от Академии звероводства и зверохозяйства, вроде бы это ценный подопытный экземпляр. Они с дочерью выгуливали собак на остановках, вызывая недовольство пассажиров, вышедших размяться и покурить. Но в купе собаки вели себя тихо – у Татьяны Михайловны на все случаи собачьей жизни были волшебные порошки. Да и за стуком колёс лай не сильно слышен, вот скуление – это да, там звук проникающий, но собаки, мама и сын, привыкли, они ехали не первый раз, они ехали к себе на родину, на Истру, на подмосковную дачу свекрови Татьяны Михайловны. В прошлом году Зо решила поступать в театральный техникум, она сидела на даче и занималась, потом, в августе, сдавала экзамены… и не поступила.

– Останешься в школе, ничего страшного, – сказал расстроенно папа, в возрасте дочери он всегда поступал и всё сдавал с первого раза. – В конце концов, что это за образование – техникум, бери пример со своей мамы, или с бабушки, или с меня.

– Это ходить выпимши? – спросила обидчивая Зо, назло спросила, папа-то нигде не работал, за всё лето показался на даче только два раза, а в Москве не отходил от неё, опозорил, когда заехал за ней после экзамена по живописи вместе с друзьями. Так ещё хотел везти на ипподром, Зо еле отделалась от родного отца. Ни коробки конфет, ни подарка – ни-че-го! И в техникум Зое от Истры ехать долго, а если бы папа пустил пожить к себе, так совсем рукой до метро подать.

– Вить! – мягко сказала Татьяна Михайловна. – Зоя в техникум поступает особый. Для костюмера техникум нормально.

– Почему костюмер? – удивился дядя Миша.

– Хочу я на костюмера, – упрямо сказала Зо.

– Ну так и пойдёшь, но после десятого.

– У нас сейчас одиннадцатый.

– Как?

– Ну так. Мы вот окончили девятый и сразу в одиннадцатый. Реформа какая-то.

Тут папа Витя, сидя в беседке и потягивая ароматный сидр, купленный по рублю «за литруху» у соседа, принялся разглагольствовать о вреде реформ и о том, что они добьют народное хозяйство…

Сейчас, глядя на школьников, всё чаще попадавшихся ей навстречу, Татьяна Михайловна припомнила слова мужа и то лето, которое казалось год назад самым провальным, а теперь – последним счастливым летом. А ведь муж-то был прав насчёт народного хозяйства. Пушной отец, человек, который вытащил Танечку «в эту дыру», как тогда говорила свекровь, человек, которому она была обязана своей карьерой, своим продвижением по службе и хорошим отношением всего города, скрылся, превратившись из руководителя и хорошего организатора, просчитывающего и видящего на десятилетия вперёд, в банального торгаша. Скоро год, а весь город до сих пор только и судачит, что он прибрал к рукам два контейнера лучших пушных изделий. Теперь Татьяна Михайловна сомневалась во всём и во всех, стала подозрительной. А был ли он действительно так болен? Была ли операция на сердце? Татьяна Михайловна перестала доверять людям. Ей теперь повсюду мерещились обман и заговор… Народное хозяйство, народное хозяйство… Тринадцатая пятилетка закончилась, не успев начаться. Все смеялись над этими пятилетками, а Татьяна Михайловна работала на улучшение качества продукции, что в конечном счёте приносило прибыль государству. А теперь государству ничего не нужно, если лабораторию закрыли. Если так будет продолжаться, всё постепенно начнёт деградировать. Норок, рассуждала Татьяна Михайловна, выращивают по всему миру. Теперь она стала жалеть о том, что не настояла когда-то давно на том, чтобы начать разводить песцов. С норками при открытых границах и конкуренции фабрика перестанет получать сверхприбыли, а с песцами это было бы возможно. Татьяна Михайловна по-прежнему мыслила государственными категориями, ей самой немного было надо. Она не жадная, не алчная, она – учёный прежде всего, творец. Как же обидно и несправедливо, – мучилась Татьяна Михайловна. Её и всю лабораторию принесли в жертву тяжёлой экономической ситуации. Пали бессловесным балластом нарушения племенные лисы, с такой любовью и тщанием отобранные всем коллективом для следующего стада молодняка. Погублен и эксперимент. То есть она, учёный с мировым именем, на данный момент оказалась никому не нужна и пока свободна на всё лето, как и лисы. Лисы на свободе – хорошо, погибнут быстро и, Татьяна Михайловна верила, с небольшими мучениями. Главное, что не пришлось мучиться в этом аду затравочной станции, в тесных клетках, по несколько особей в одной, где кидают лайкам и борзым на «пэчворк», как шутили инструкторы охотничьих собак. Если допустить, что у лис есть душа, а Татьяна Михайловна была уверена, что она у её подопечных есть, то что с ней делаться-то будет в этом ожидании? Свиньи, эти достаточно тупые животные, как волнуются перед бойней, да любое животное на бойне с ума сходит от ужаса… Татьяна Михайловна не заметила, как перешла шоссе, Боня и Борис дали дёру по Лисьей горе – эта поляна была любимая не только у лис и прежних жителей, все собаки обожали эту поляну, тем более норные – всё-таки текла в них, пусть и немного, охотничья кровь, все дворняжки в городе рано или поздно становились немного охотничьими. Вадима больше нет. Пал мученической смертью. Скорее всего, когда лис выпустили, они напали на Вадима. Зачем он вышел из сторожки так не вовремя? Сейчас вернётся домой, и дочь всё расскажет. Татьяна Михайловна и раньше замечала за своими лисами запредельную жестокость. Все – хищники, все – убивают, загрызают, разрывают в клочья, если голодны. Но биохимик-исследователь давно заметила за своими именно запредельную жестокость и в то же время открытость, чуть ли не собачью привязанность к своим благодетелям, хозяевам. Эту полярность характеров, которую приобрели её подопечные во время многочисленных скрещиваний, Татьяна Михайловна стала фиксировать по мере увеличения роста и размера в холке. Оставалось совершенно неясным, что произошло. Зо рассказала, что она осталась рядом со сторожкой, как бы выгуливая собак. В домик сторожа вошли Виталя и Бабаец. Зо вместе с собаками подошла к сторожке, Виталя передал ей ключи, целый мешок! Она передала ключи Пахомову, Чернявскому, Клайде, Стелле, Вишневской, Краснобаеву, и они кинулись к вольерам, стали их отпирать. Все были в перчатках, жёстких, по локоть. Света Рябкова просто стояла и смотрела, от испуга она ничего не могла делать. Зо и сама быстро пошла прочь от сторожки: мало ли что, вдруг кому-нибудь в ночи взбредёт в голову наведать сторожа. Вечер пятницы – самый поздний вечер в Пушноряде, да, наверно, и в любом городе: все празднуют окончание рабочей недели, нежатся дома на диване, наслаждаются в гостях, а некоторые решаются на ночной променад, с оружием, как правило, с самопальным, самодельным, не зарегистрированным в органах правопорядка, разные могут произойти ситуации, непредвиденные и совсем уж лишние в первые часы лета. Зо пошла стоять, что называется, на стрёме. Она рассказала, что мимо неё пробегали лисы, даже тени – ночь была тёмная, Зо не узнавала их, а они её прекрасно видели и узнали.

– Некоторые даже подбегали ко мне, тявкали.

– А Боня и Борис?

– Я, мама, их на руки взяла, они так дрожали и скулили.

– Ты не испугалась?

– Нет, мама, вообще не испугалась, я только говорила: «Бегите, бегите, пока Вадим не проснулся».

Потом пришла вся компания, Виталя и Бабаец сказали, что ключи развесили на прежние места, на крючки. Зо добавила, что по времени всё про всё заняло минут пять-семь.

– Хорошо, что у меня подсветка на часах, можно всегда проверить.

Татьяна Михайловна была обрадована, впервые за долгие дни заснула без транквилизаторов, и вот – такой поворот. Теперь придёт милиция, будет опрашивать, надо давать показания. И надо врать. Не дай бог, узнают про детей. Наверняка кто-то видел, не может быть, чтобы никто. Ночь была тёмная – это очень повезло, на руку. О том, почему вдруг Вадим оказался у вольеров, Татьяна Михайловна боялась даже думать, потому что тогда получается, что дочь ей врала. Но Татьяна Михайловна верила Зое, хотела верить. Зо не была честной, принципиальной, она врала, если дело касалось её личной жизни, достаточно бурной, по мнению Татьяны Михайловны, для 16-летней старшеклассницы. Но в остальном мать не могла пожаловаться на неискренность дочери, да и повода не было врать, во всяком случае, с ходу Татьяна Михайловна припомнить что-либо не могла. Но освобождение лис, если всё пошло не так, – весомый повод для вранья. Тут надо смотреть за поведением, за мимикой – но ничего настораживающего Татьяна Михайловна при разговоре с дочерью не заметила: она была очень довольна, что всё прошло гладко, что лисы «попрощались» с ней, что узнали, ни одного отведённого взгляда, ни одной паузы, спокойный рассказ, Зо вообще была не очень эмоциональна. Она никогда не кричала, не ликовала, как, например, комсорг Галя Клайда. Зоя – всегда ровная, с негромким голосом – всё как и у самой Татьяны Михайловны. Материнским чутьём Татьяна Михайловна ощущала: Зо сказала правду, а потом произошло что-то непредвиденное. Ясно, что Вадим встал и решил выйти, Татьяна Михайловна припомнила: он утверждал, что ночью старается не выходить из домика, только если покормить немного особо орущих особей «лисьего пола», как он шутил: чем больше он пил, тем нелепее становились его шуточки. Но в ту ночь лисы убежали, было тихо, поэтому Вадим по своей воле ни за что бы не вышел. Однако же его нашли у вольеров… Татьяна Михайловна пребывала пока ещё в прострации, в отупении, мысли путались, выдавая ассоциативные воспоминания (что вижу, о том вспоминаю), но моросящий дождь сделал своё освежающее дело, да и ветер обдувал хорошо, колко, его резкие порывы, то и дело подкашивающие мелкие потоки, как бы говорили: очнись, Танечка, жизнь продолжается! Боня и Борис носились в поисках мышей и землероек, взвизгивали, если кололись об острые пики прошлогодней травы. Татьяна Михайловна по привычке всё вспоминала, анализировала, всё рассуждала – обдумывала, как вести себя в милиции. Она и не заметила, как пошла не по тропинке, а по целине, она шла и шла за собаками и подошла уже к полесью, туда, где начинался берег Рябушки. Вдруг собаки рванули к ней, начали скулить, она быстро прищёлкнула застёжку поводков, взяла собак на руки. Обычно собаки пугались коршунов, но те не летают в дождливую погоду. Татьяна Михайловна посмотрела на кусты полесья и обомлела – из кустов на неё смотрел Канадец. Он был промокший, с опущенным хвостом. Собаки взвизгивали, скулили, рычали, но Татьяна Михайловна как зачарованная пошла к лисе, к самой неизученной, самой несчастной своей лисе. Канадец вряд ли видел её чётко – но он слышал её, чуял. Так и есть! Ветер дует на запад, в полесье. Учуял! Она подошла, всячески успокаивая собак, руки устали: в руках был ещё и закрытый зонтик. Канадец приветствовал звонким пронзительным криком пушную фею, Боня и Борис притихли, затаились как зайцы, только сердца их стучали ксилофонными молоточками, часто-часто.

Канадец задвигался.

– Ты смотри, промок, горе моё. Да тебя подстрелить в два счёта, ищи, дорогой, нору, любимый мой, ищи, иначе пропадёшь. Выгони какого-нибудь противного барсука. Лишь бы не бешеный оказался. А то новость на прошлой неделе появилась. Где-то неподалёку барсук двухлетнего ребёнка чуть не загрыз прямо на дачном участке. А так – шевелись, суетись, милок. Иначе – крышка. А это ты зря – весь мокрый.

Канадец показывал клыки. Татьяна Михайловна знала – так улыбается лиса. Здесь, в полесье, а не в вольере, Татьяна Михайловна впервые заметила, какой он крупный. А ведь её крестовки были крупнее Канадца, выше. «Страшные животные, – пронеслось у Татьяны Михайловны в голове, – с ними обычная лиса может и не сладить. Волк, конечно, сожрёт и не подавится, он сильнее, но силу можно наработать, жаль, сожрут нашего Канадца раньше или подстрелят раньше, чем он нориться научится». Канадец как будто прочитал мысли Татьяны Михайловны, повернулся к ней хвостом, обиделся.

– Батюшки! Хвост! Милый ты мой!

Хвост у Канадца был перевязан проволокой – вот почему он волочился.

– Подойди сюда! Сниму! – волновалась Татьяна Михайловна.

Она спустила на землю перепуганных дрожащих собак, те заскулили от безысходности.

– Не съест вас лиса, она таких, как вы, попрошаек-хулиганов, не уважает, да, дорогой мой, любимый? – Татьяна Михайловна с самого начала общалась с племенными самцами, как с любимыми мужчинами, это вошло у неё в привычку. – Ну подойди!

Канадец аллюром приблизился к Татьяне Михайловне. Она подняла его хвост – кончик сантиметров на пять пережимала проволока и была перекручена несколько раз. Так обычно «штопал» сетку вольеров Вадим.

– Зачем он «прищемил» тебе хвост? Что это такое?

Канадец стал голосить, жаловаться. Боня и Борис вжались в траву.

«Значит, он готовил их к притравочной, знал давно, то-то он злорадно ухмылялся, в последнее время стал более уверенным, наглым», – злилась опустошённая пушная фея. «Сильную приманку», то есть животное, которое может дать отпор даже своре, на притравочной станции во время схватки сажали на поводок, проводящий электричество. Если зверь побеждал или сильно ранил собаку, то его убивали током во время единоборства. На убитую тушку тоже могли послать электросигнал, чтобы молодой звериный охотник знал: жертву нельзя больше трогать, она – хозяина. Проволока – это приговор. Вадим, как помощник палача, заранее «кольцевал» сильных самцов, чтобы «тёмные» охотники, хозяева притравочной станции, отличали опасных жертв…

Канадец поднял переднюю лапу, Татьяна Михайловна часто осматривала лапы – ведь от размера подушечки и пальцев зависит рост. Лисы с крупными подушечками всегда сами крупные.

– Что ты, дорогой? Что там у тебя? Поранился? Ну покажи лапку, подраночек ты мой, страдалец…

Подушка была почти голая, она только к осени после линьки станет волосяной, скрыв когтистые пальцы. Под когтями что-то набилось, что-то кроме почвы и травы… Татьяна Михайловна подняла жёсткую прошлогоднюю травинку репья или какого-то ещё крупного растения, поковыряла под одним когтем, потом под другим, растёрла «добро» на ладони, полезла за очечником, надела очки, пригляделась… Руки её затряслись, она достала лупу – увеличительное стекло всегда было при ней, в питомниках она рассматривала волос лисицы тут же, у вольера, не носить же с собой микроскоп. Под лупой ясно были видны нитки и даже малюсенький клочок ткани. Татьяна Михайловна выковыряла почву и «грязь» из-под всех когтей, сделала скребки с подушечек, достала сложенный множество раз пакетик, так что он походил сначала на маленький квадратик, положила эти «находки» в него, посмотрела на свет, растёрла. Содержимое можно было принять за сваленные вместе короткие ниточки, но Татьяна Михайловна уже разглядела – это была ткань, серая ткань с телогрейки Вадима.

Глава шестая

Дача показаний

Татьяну Михайловну не вызвали в отделение. Спустя неделю после трагедии капитан милиции по фамилии Ястребок и по имени Василий Юрьевич позвонил Татьяне Михайловне и предупредил, что в течение дня «забежит».

– Дома будьте, миленькая, – рявкнул Ястребок в трубку, и тут же раздались короткие гудки, несчастная пушная фея даже «а» не успела произнести, хотела спросить: «А когда примерно, в каком часу?»

– Ну что? Пробил час расплаты? – Зо вышла из комнаты в трусах и футболке, расчёсываясь и убирая непослушные каштановые волны в хвост.

– Зря смеёшься, – отрезала Татьяна Михайловна. – Я последняя, кто видел Вадима живым. Как там Зинов?

– Нормально. – Зо села на табурет за стол, тыкнула вилкой электрического чайника в розетку – чайник забормотал, зашумел, но всё тише, тише…

– Как нормально-то, когда отец погиб. А мать?

– Там все переживают, что похоронить не дают, что потрошат его там, в морге.

– Он же на экспертизе, я не уверена, что это в морге.

– Мама! Ты со своими лисами совсем облисилась. Если у тебя экспертиза в лаборатории, это не значит, что в милиции такие же лаборатории. В морге экспертиза. Просто в отдельной комнате. Зинов туда ходил на опознание.

– Почему Виталик, а жена?

– Потому что мама испугалась. Справку какую-то взяла. Виталя ходил и мать, то есть его бабушка.

– Ну а как Виталик вообще?

– Да говорю же – нормально.

– Что может быть нормального, когда ты организовал облаву на станцию, которую сторожил твой отец, а в итоге отца нашли обезображенного и бездыханного?

– Моего отца не находили, мам!

– Ну я просто так объясняю, второе опосредованное лицо.

– А ты не объясняй. Нормально Виталя, говорю.

– Ты много что говоришь.

Чайник забурлил, запарил, Зо выдернула шнур, насыпала кофейный порошок.

– Что за жизнь? Кофе не достать!

– Зоенька! Этот лучше, просто сварить надо было.

– Да ну, буду эту бурду пить. Арабика вонючая. А я хочу бразильский. Растворимый!

– Всё растворение…

– Да-да, знаю: у меня на сосудах оседает, ой, мам, хватит уже. Ни сахара, ни кофе нормального. Почему заказы за летние месяцы задерживают?

– Не знаю. Я ходила, только обещают. Да мы и весенние только в мае получили.

– Сейчас нас с тобой посадят, и пропадут заказы, – усмехнулась Зо, потягивая бурду с большим удовольствием.

Боня и Борис сидели в ногах у хозяек и смотрели даже не в рот, а в глаза завтракающей Зо.

– Всё-таки приглядись к Виталику. Может, он в себе всё держит.

– Ой, мама. Мне бы к себе приглядеться. Меня трясёт с того дня. Пошли лис выпускать, и – убийство. И главное, кто-то, значит, знал, что мы лис выпускаем, зачем-то пришёл после нас и убил его.

– Но послушай, Зоя! Ведь Вадим обгрызен лисами.

– Ну это-то я могу понять. Лисы у тебя умные. Если, ты говоришь, он уже электроды стал им к хвостам привязывать, то я бы на их месте тоже его загрызла. Они, мам, знали, что его убьют, вот и вернулись.

– Зоя! Скажешь тоже. Никогда бы лиса не стала возвращаться, если можно убежать. Ты, кажется, забыла, что лисы заметают следы всегда.

– Мама! Ты своих лис вообще не знаешь. Им никакие следы заметать не надо. Они ж у нас почти заговорили!

– Ерунда! Ересь. – Татьяна Михайловна затеребила разрез халата, как бы закупориваясь, стремясь, чтобы халат спрятал её от этого ужасного мира, в котором к ней должен прийти следователь.

– Мама! Мама! Я их полгода кормила, они говорят! Они от голода стали вундеркиндами! Они всё понимают! Они переживают!

– Они издают звуки, скуление, пыхтение, покряхтывание, лаяние, это звуки такие, не могут лисы говорить, у них мозг для этого неприспособлен. – Татьяна Михайловна внимательно слушала дочь, ещё внимательнее смотрела на её реакции: выдумывает – не выдумывает. Как учёный Татьяна Михайловна привыкла выслушивать и анализировать все версии, вплоть до фантастических, исключая, конечно же, зелёных человечков и летающие тарелки – это сказки для тёмных людей.

– Да знаю я, но я такое удовольствие получала, когда их кормила, мы так сдружились с ними. Тебе все наши, кто с нами ходил, скажут то же, что и я.

– Хорошо. Что лисы говорят? Какие слова?

– Да нет. То, что говорят, это я одна их понимала. Все скажут, и Галька, и Стелка, и Вишневская: они очень хорошо на кормящих реагировали.

– Будешь тут хорошо реагировать, если голодным остаёшься почти ежедневно. Кстати, как все остальные? Что твои-то говорят? Пахомов что говорит?

– Мама! Да никто ничего не говорит, мы же договорились, когда отступали: ничего не было.

– Но ведь такая трагедия…

– Мама! Мы поклялись, что будем молчать, вот и молчим.

– Тут ситуация такая: молчи не молчи, всё разузнают.

– Мама! Да кто разузнает-то? Люди вон в очередях талоны отоваривают, за сигаретами охотятся, за песком, за водкой, охотники ружья поехали закупать куда-то далеко… Собак скоро нечем кормить будет, я охотничьих имею в виду. А ты – разузнают. Да все сидят по квартирам и размышляют: как бы шубу выгоднее перекупщикам продать. В магазин при фабрике на неделю вперёд записываются! Ночуют там, очередь стерегут. А ты – разузнают.

– Всё-таки дело серьёзное…

Но Зо уже встала, вальяжно вильнула бёдрами, демонстрируя торжество молодости, красоты, плоти, даже настаивая на этом, и пошла прочь с кухни. Татьяне Михайловне не понравилась беспечность Зо и вся эта пластика, так напоминающая движения самок в период гона, когда лиса ещё не подпускает самца, когда ещё выбирает… Зою занимает совсем другое. У неё пылкая любовь с Виталиком, каждый день она уходила с ним и возвращалась непозволительно поздно. Зое было всё равно, что о ней подумают соседи, мама. Татьяна Михайловна не могла постичь эту черту дочери и списывала всё на гены со стороны отца. Ни стыда ни совести, ведёт себя как гулящая девка, самка. Это было так по-звериному, а из-за произошедшего – чёрство, плохо, не по-людски. Но, с другой стороны, рассуждала пушная фея, молодость эгоистична, да и если бы Зо что-то знала об убийстве, она бы не была такой беспечной и железобетонной… Просто любовь, любовь, думала Татьяна Михайловна, пытаясь оправдать дочь, убедить себя, что такое поведение нормально. Но конечно, поведение Зо было не совсем нормально.

Зоя была просто счастлива, что Вадим, отец её Виталика, погиб. Он так замучил её наставлениями в прошлом учебном году. Хорошо, что с декабря он сторожил неделями, можно было к Виталику в гости после школы забегать, пока его мама на работе, а бабушка по очередям. Боня и Борис не выносили Виталика. Если лифт ломался и собаки спускались с их последнего до пятого Виталика по лестнице, то всегда лаяли на его дверь. Сначала лаяли, потом начинали рычать, после замолкали, но не уходили, сопротивлялись. А спустя минуты две начинали нетерпеливо скулить, сильнее и сильнее… Не только Боня и Борис, но и все животные не любили Виталика (исключая, конечно, рыбок в аквариуме, – этим дубиноголовым было всё равно), лисы в том числе – они шарахались в дальний угол клетки, даже если были очень голодными, они чувствовали запах сторожа. Кроме того, у Виталика дома всегда находилась пушнина – отец приносил её с работы… Пушнина была дома у многих, но как украшение или в виде одежды. А родители Виталика делали горжетки на продажу. Сделать горжетку непросто, особенно в условиях квартиры. Целая комната была отдана под мини-цех, Вадим даже прорубил стену рядом с окном и вывел сильную вытяжку. Запах смерти, неуловимый для людей, но как лакмусовая бумажка для животных, нёс Виталик. Лисы хорошо знали этот запах, они улавливали его особенно в декабре – тогда Вадиму удалось «утащить» особенно много свежеснятых шкур, втихаря отправить на доочистку на фабрику – самое важное при первичной отделке, а потом довести до ума дома…

Ястребок заявился к обеду. Он так и сказал:

– Я к вам к обеду. Угостите лисятинкой? – Это Ястребок так шутил.

Он был грузный, с мясистым круглым лицом, на лбу глубокие морщины.

– Это от фуражки, – пошутил следователь, поймав удивлённый взгляд Татьяны Михайловны. На рубашке с погонами были заметны тёмные пятна. – Это от жары…

– Да я просто смотрю, Василь Юрьевич. Кофе сварить?

Пока Татьяна Михайловна стояла над туркой, Ястребок любовался в окно:

– Какой вид! Нет! Какой вид. И шоссе как на ладони, и пейзаж туда дальше, и восход…

– У нас закат в эту сторону.

– Тем более. Закат – красотища… Я вас никогда на собрании не видел, – резко сменил тему Ястребок.

– На каком собрании? Я посещаю все собрания трудового коллектива, посещала… Теперь и посещать стало нечего, нет их, собраний этих.

– Да на школьном.

– Ах да. Ваня Ястребок ваш сын, он с Зоечкой в одном классе.

А про себя Татьяна Михайловна подумала: «Хорошо, что он не из Зоиной компании, ещё бы рассказал отцу…»

– Да. Мы все Ястребки. И папа мой, царствие ему небесное, и я вот, и сын мой, все – ястребы. Мне чашку побольше, можно бульонницу, если есть.

– Бульонницы нет – собаки разбили, а чашка большая есть. Когда-то, знаете, благоверному купила, в той, в прошлой жизни, а он так ни разу и не заехал.

– Но сидел-то он тут неподалёку.

Татьяна Михайловна сделала вид, что не услышала, поставила перед следователем чашку, открыла дефицитную пачку польского крекера «бабетки».

Ястребок захрустел, прихлёбывая очень крепкий кофе.

– Вприкуску печенье. Сахар в дефиците, – грустно, как маленький мальчик, сказал он.

– Нет-нет. У нас есть сахар, – засуетилась Татьяна Михайловна. – Просто мы без сахара пьём, я уже забыла, что мужчины с сахаром всегда…

– Ну, всегда не всегда… Так почему муж-то к вам в гости не заехал?

– Всё-то вы знаете, – вздохнула Татьяна Михайловна. – Не знаю почему. Помчался в Москву свою.

– А вы, получается, Москву недолюбливаете?

– Почему это? – Татьяна Михайловна всё больше терялась, она не понимала, к чему клонит этот простоватый и нахрапистый капитан, кроме того, пушная фея отметила про себя, что он умён.

– Ну как… Живёте же в Пушноряде.

– Живу. Распределение после университета. У меня тут работа нужная, – Татьяна Михайловна запнулась, – была… в прошлой жизни… нужная.

– Ну почему в прошлой. Грядёт эпоха перемен, кардинального слома всего. Вы разве против?

– А вы разве за? – тихо вопросом на вопрос ответила Татьяна Михайловна.

– Да понимаю, понимаю, всё понимаю. Но ничего не поделаешь. Лисы не нужны, норки нужны. Вы всё-таки своё получили, и ещё получите.

– В смысле? – испугалась Татьяна Михайловна.

– Вы по-прежнему пушная фея нашего города, специалист мирового уровня. Вон даже сахар нашёлся в такое непростое время, а чашечка-то, простите, дулёвская[22] – на ней цена стоит семь восемьдесят, чашечка хороша. Дешёвку вы никогда не покупали. Наш пушной отец искал вас несколько лет, в Москву ездил, искал, искал… Не смотрите на меня так. Это я в газете прочёл, в центральной, замечу, не местной! Ну так вот. – Ястребок грубо отодвинул дорогую чашищу, раскрыл папку, подал Татьяне Михайловне бланки листов. – Дача показаний, – торжественно объявил и тут же засуетился: – Я тут задумался. Вот слово «дача» – это же и дом – дача, и показания от слова «дать». Это знаете, как называется?

– Знала, забыла сейчас. За последний год от стресса что-то стала голова подводить и болит иногда.

– Омонимы. Я в книжке прочитал. «Орфографический словарь русского языка», там написано. Я всегда в эту книжку смотрю, потому что, увы, ляпаю ошибки, допускаю то есть, а в протоколе это неприлично, да и в других документах тоже, в частной переписке ещё позволительно. – На лице Ястребка выступил пот, Татьяна Михайловна подала ему с полки мягкую махровую тряпочную салфетку. – Спасибо, – поблагодарил Ястребок и, нисколько не смущаясь, принялся вытирать лицо. – Так вот, Татьяна Михайловна, что я вам скажу… – Лицо следователя покраснело, он уставился на пушную фею странным взглядом: – Дело ваше совсем плохое…

– То есть?

– Дела ваши, как у нас говорят, – блохи. В переводе на обычный язык…

– Плохи?

– Я специально пришёл к вам. Выбил эту явку в интересах следствия. А просили, чтобы вас сразу, на следующий день, то есть в субботу… – Ястребок осёкся и закончил коротко, на выдохе: – Я ваше дело веду.

– Моё дело?

– Завтра вас вызовут… Повторюсь, смягчив: давно бы вызвали, но там, разные причины, решили обождать, хоть и не по инструкции, но… – Ястребок поднял гигантский палец-сосиску с мозолью от спускового крючка. – Вы мне скажите, только честно. – Ястребок быстро глянул, даже зыркнул, но у Татьяны Михайловны был искренний, по-детски робкий, растерянный, ничего не понимающий вид.

Так они сидели друг напротив друга и молчали: Ястребок – выжидающе, как матёрый потрёпанный охотниками и собаками хищник, а Татьяна Михайловна – испуганно, как глупая голубая норка после смертельного усыпляющего укола. Татьяна Михайловна выдержала пронзительный цепкий взгляд этого увальня.

– Я бы не стал сейчас этого делать, Татьяна Михайловна, но, знаете, никогда бы себе этого не простил.

– Да что случилось-то?

– А вы не знаете что?

– Нет, знаю. Трагедия ужасная. На работе сегодня огорошили.

– Так уж и огорошили? Дайте сказать, не перебивайте. – Тут следователь вернулся в прихожую, вызвав почему-то бурный восторг Бони и Бориса, дружелюбных далеко не ко всем.

Ястребок открыл сложный замок двери, выглянул в коридор, закрылся, потом прошёлся по комнатам, вышел на балкон, закрыл балконную дверь, посмотрел в окна, закрыл и их, вернулся на кухню.

– Уфф. Я тут похозяйничал у вас. Включите, будьте добреньки, вентилятор.

Татьяна Михайловна закрыла окно, задёрнула тюль и занавеску, включила мощный вентилятор, встроенный в вытяжку, – иногда пушная фея проводила на кухне обработку материала, подготавливала образцы для изучения. Редко, но случалось, а это дело вонючее. Татьяну Михайловну интересовали дома только лисьи мозги. А это возня, с головой-то, и амбре…

– Теперь объясню, почему я вас сейчас спасаю.

– Не пугайте, Василий Юрьевич! – Татьяна Михайловна была совершенно раздавлена, потеряла всякое самообладание, её трясло – сказывался длительный приём транквилизаторов; она боялась принять таблетку при следователе.

– Я не пугаю. Я хочу объяснить. Знаете, я считаю, что человек должен быть благодарным. Вы согласны?

– Конечно. И не только человек. Зверь и то благодарен, исключая глупых норок.

– Ох как вы ценную пушнину недолюбливаете.

– Недолюбливаю.

– Но лисы тоже норные! – захихикал Ястребок. – Видите: опять игра слов. У глупых норок даже названия нормального нет, производное от норы.

– Всё дело в том, что лисы – псовые, а норки – куньи. Разница огромна, в мозге прежде всего. Если посмотреть разрезы…

– Ну это ваше профессиональное дело. Так вот. Вы, наверное, не помните. Давно когда-то, десять лет назад или одиннадцать, я к вам приходил.

– Вы – ко мне?

– Насчёт шубы.

– Ах, насчёт пальто. Я не помню. Если насчёт манто, ко мне многие обращаются, я не помню.

– У меня была безвыходная ситуация, понимаете?!

Татьяна Михайловна молчала, ей стало тяжело говорить, она чувствовала, что произошло что-то очень плохое, судя по тому, как всматривался в неё следователь.

– Я тогда окончил заочный институт, жил тут, у нас, я ж пушнорядский, исконный.

– Да по вам видно. Настоящий русский охотник. И фамилия тоже говорящая.

– Да. Я местный. Предки вроде реально связаны с соколиной-ястребиной охотой, ну ерундовина разная времён неолита-палеолита. Жена моя с моим ребёнком жили тяжело. Зарплата-то у младшего лейтенанта, сами знаете. А жена красивая, тоже из местных, настоящая красавица, не пигалица-дурында. Ждать материального благополучия не хотела, ещё эти отлучки мои на сессии в заочном, и денег совсем мало, впроголодь почти мы жили. И вот приезжаю я, а жена заявляет: ухожу, уезжаю, разводимся. И добавляет: если хочешь, чтобы Ванька тебе остался, гони мне три шубы. Мне для новой свекрови и для золовки надо, а третью – мне. «Тебе-то, – возмутился я, – зачем шуба?! У тебя их три!» А она говорит, что хочет манто, а не шубы эти из зайцев и белок, норку желает!

– Голубую, наверное?

– Да-да, голубую.

– Все молодые женщины хотят голубую. И у всех, знаете ли, алчные свекрови и золовки.

– Ну это классика, по сказкам. «Морозко»-то смотрели фильм?

– Никогда не любила норковый мех. Коричневые – для матрён, светлые тона желтеют со временем, если просто в шкафу висят. На мой взгляд, надо брать пегую. Желтизна незаметна, и не так по-бабски, как чёрно-коричневые гризайли.

– Три манто! Прикидываете? Три! Где я ей их откопаю? А деньги?! Откуда деньги?! Не буду тут плакаться, что я пережил, даже, только не смейтесь, застрелиться хотел. Я с сыном своим редко виделся. Работа, вечером придёшь – он спит. Он и не болел никогда. Мы, Ястребки, здоровые во всех поколениях. – Следователь улыбнулся, почти захохотал, обнажив ряд белоснежных крупных зубов с несколько выпячивающими клыками. – Но всегда знал, засыпая, – сын тут рядом, за стеной, сипит. Заснул, как девушка, в слезах. Утром Ванька меня разбудил, смотрю я на него, слушаю его лопотание, а он так на меня похож, у нас в породе все одинаковые. И так мне захотелось посмотреть, как он будет расти, как вырастет, на себя в молодости со стороны посмотреть, что называется, лев толстой-детство-отрочество-юность, читали?

– Не помню, честно, не помню.

– Почитайте. Я сам сейчас читаю, очень нравится. В школе-то дурака валял, но, правда, за область по стрельбе из лука выступал, лучник я. Ну да ладно, это в прошлом. И вот мне сказали по секрету, ну, в нашем отделении милиции номер семнадцать, что если к вам прийти и в ноги поклониться, то вы с шубой подсобите, выпишете путёвку на склад, по государственной закупочной цене, без торговой наценки.

Татьяна Михайловна улыбнулась:

– Да. Я многим помогала в этом плане. Мне не отказывали на фабрике никогда. Но я всех записывала в блокнот. Второй раз отказывала. Ситуации разные бывают, я сама своей семье посылала почти каждый год мех. Я понимала, что и у других похожие ситуации. Кто-то, конечно же, пальто загонял. Но я никому не отказывала. Один шанс был у любого жителя, главное, чтобы прописка была пушнорядская. Об этом знали не все, но в милиции знали, завмаги знали.

– Вот. И я пошёл. И вы выслушали. Ничего не сказали. Выписали пропуск, от шоколадки отказались наотрез – боялись взяток, и правильно делали.

– Да. Благодарности не принимала. Просто мне несложно, фабрика не обеднеет, да и с людьми сразу отношения налаживаются, мало ли что. Вы вот помните.

– Я жену привёл – она выбрала. Расплатился. Увы, в долги залез такие, всё продал, оружие дедово коллекционеришке загнал, ещё туристу амуницию вместе с прабабкиным сундуком – всё родовое, старинное – всё продал. Даже взятку принял от одного, всё, слава богу, обошлось, со взяткой, хвоста не было. В долг давали. Во времена были! А сейчас дашь в долг, а спустя месяц уже и брать бесполезно – такие гроши…

– Ну а как с женой-то, развелись по-человечески?

– Обошлось. Уехала с пальтишками своими норковыми, к сыну приезжает, меня даже видеть не хочет. Вырастил я Ваньку как мог. Со школой проблемы. Ну не дано ему, всё-таки без матери рос. Всё сам. Работает сейчас в местах не столь отдалённых, с зэками, там в вечернюю школу ходит. Законом-то не запрещено. Зэкам-поселенцам можно, а ему что, нельзя? Они подшучивают, но у Ваньки цель – освоить программу. Потом в армию, а там уже подумает, может, и в школу милиции… Но я отвлёкся. Так вот, я всегда помнил тот ваш поступок.

– Милый Василий Юрьевич! Положа руку на сердце, никакой моей заслуги. Меня наш глубокоуважаемый пушной отец предупредил: на фабрике всегда злоупотребления были и будут – специфика такая. Есть негласный фонд – для таких вот, кто со склада сразу выкупал по чуть-чуть. Убытка от этого, повторюсь, никакого. Несправедливость, конечно. Работник-то фабрики после трёх лет работы право на шапку имеет, а на пальто – после десяти. А тут получается как бы с чёрного хода. Да у меня и у самой рыльце в таком пушку из-за этих манто, вам и не снилось. Я ни себе не отказывала, ни другим, и пушной отец мне сразу сказал: поласковей, отношения не обострять, выписывай пропуск, и всё. Я имела право выписывать, мы же ездили на международные конференции, вывозили на подарки капиталистическим друзьям, чтоб всё-таки отменный селекционный товар нам поставляли, задабривали как могли. Так что ничего сверх я для вас не сделала. Помните – это хорошо, значит, вы хороший человек.

– Фу, – выдохнул Ястребок и зыркнул на Татьяну Михайловну сочувствующе, – а сейчас переходим к даче показаний, которая не дом-дача, а от слова «давать». Так вот. Перед вами бумага. Пожалуйста, сейчас при мне напишите всё. – Ястребок смотрел жалостливо, подобострастно, как будто подлизывался.

– Вы не лисьте – не люблю. – Выдержка Татьяну Михайловну покинула, она стала резкой, какой всегда становилась на фабрике и в питомнике, если что-то нарушалось: процесс, условия, температура, кормёжка – да много ещё чего. – Что именно писать?

– Всё о покойном Вадиме Витальевиче Зинове. Как познакомились, как работали, и особенно подробно о том, когда вы его видели в последний раз.

– Хорошо. Сейчас напишу.

– Но учтите, – стал волноваться Ястребок, – на бумагах печати, заверенные сегодняшним числом, подписанные завотделом по… неважно… начальством моим. То есть этот документ может работать против вас. Вы можете вообще и не писать, можете отказаться. Тогда на листе просто напишите – отказываюсь, дата и подпись.

– Нет-нет. Обычная процедура. Человек погиб. Я не против всё написать, это даже мне выгодно…

– Вот это не могу вам сказать: может быть и выгодно, а может и потопить вас…

– Что значит «потопить»? Я же не убивала.

– Вы сначала напишите, а потом продолжим допрос, то есть разговор…

– Василий Юрьевич! – Татьяна Михайловна только было взяла ручку и тут же отложила обратно на стол. – Чую я что-то, нехорошо на душе. Может, давайте по правилам. Я к вам приду, напишу, всё официально…

– Вы так и сделаете, Татьяна Михайловна. Я же с этого начал: вас вызовут. И я к вам пришёл не для того, чтобы вас потопить. Поверьте мне. Я вам добра желаю. Я не обманываю. Но объясню всё после дачи ваших показаний. Это в ваших интересах, поверьте!

– Хорошо. – И Татьяна Михайловна стала писать.

Ястребок вышел из кухни, он внимательно осмотрел всю квартиру, беспардонно сел на кровать рядом с аквариумом и стал играть с Боней и Борисом. Собаки прыгали, игриво прихватывали зубами огромные пальцы-сосиски, они были просто счастливы, повизгивали и виляли обрубками.

Спустя час, а может и все полтора, Татьяна Михайловна позвала следователя. Он взял бумагу, быстро пробежался по рукописному тексту на пяти листах.

– Старалась ничего не забыть, не пропустить…

– Вы отдаёте себе отчёт, что последней видели Вадима Витальевича в живых?

– Да? Последней? Я об этом не подумала.

– Ну а вы понимаете, что могут возникнуть серьёзные подозрения?

– Почему? – недоумённо пожала плечами Татьяна Михайловна и потуже закуталась в плед – от вентилятора сильно дуло. – Я всегда приходила проведать лис, ежедневно. Знаете, задабривала Вадима. Он так изменился в последние месяцы и работал круглосуточно. Так мамы задабривают в детском саду воспитателей. Я вот воспитателей дочери не задабривала, у неё до сих пор жуткие воспоминания. А вот сторожа задабривала – он же что угодно мог с лисами делать, никакого контроля! Я это всё теми же словами написала в объяснении, или в показаниях, если вам так удобнее, и вы меня в чём-то подозреваете…

– Нет, ну что вы, просто для порядка, порядок такой. – Василий Юрьевич почти весело, но как-то напоказ игриво стал было класть бумаги в папку с надписью «Дело №», но вдруг замешкался: – Вопрос последний, самый простой: вы паспортные данные переписывали сейчас?

– Откуда переписывала?

– Ну, знаете, вот получаете на почте посылку. Надо переписать данные им на карточку, чтобы посылку получить. Вот и здесь так.

– Ну что вы! Я номер и серию паспорта наизусть помню, столько лет… Вписала данные, и всё.

– Отлично. А говорите, память стала подводить.

– Но не столько же, – улыбнулась облегчённо Татьяна Михайловна.

– Но тогда, просто для порядка… покажите мне паспорт, просто для порядка, и ничего более, сверить цифры, чтобы я сверил.

– Хорошо, – несколько удивлённо согласилась пушная фея и с готовностью пошла в комнату: – Паспорт, а по-бандитскому «ксива», у меня в сумке.

Ястребок остался ждать на кухне. Он прислушался, этот крупный человек весь превратился в большое служебно-милицейское ухо – сначала в сумке копались, потом ее, судя по звуку, стали вытряхивать, далее послышались звуки открываемых ящиков, и тоже возня, вытряхивание, затем стал слышен какой-то стук, как будто в сердцах захлопывают дверцу, те же звуки, несколько приглушённые, доносились теперь из другой комнаты, и как финал – Татьяна Михайловна объявилась растерянная и озадаченная на кухне с пустыми руками.

– Вы знаете…

– Знаю, знаю, паспорт не нашли.

– Не нашла, – развела руками Татьяна Михайловна.

– Садитесь. Не волнуйтесь, давайте ещё кофейку, вот вы уже и без пледа, и согрелись, раскраснелись даже, вот что значит физические упражнения. И ответьте, пожалуйста: когда вы последний раз видели свой паспорт?

– Не знаю. Не помню.

– Но ведь вы должны были получить расчёт.

– Не пугайте, – взмолилась пушная фея. – Несмотря ни на что, надеюсь на лучшее, обещали должность к сентябрю-октябрю.

– Хорошо. Отпускные.

– Отпускные получила. Меня же кассир знает. Расписалась в ведомости, и всё.

– То есть совсем-совсем не помните, когда видели паспорт?

– Он всегда со мной в сумке. – Татьяна Михайловна стала похожа на затравленную лису, тыкающуюся в стены клетки. – Я его ношу вместе с пропусками.

– А для прохода на звероферму разве не требуется паспорт?

– Требуется.

– Так что?

– Так для норок требуется, для норковой фермы. А в лисьей только сторожа. Забили лис. Там пусто.

– Хорошо. – Ястребок был терпелив, так терпеливы бывают ветеринары, бонитёры и психиатры. – Хорошо. На фабрику вы проходите по пропуску?

– Точно! – обрадовалась Татьяна Михайловна. – В пятницу я открывала этот карман… доставала пропуск…

– А паспорт? Был? – Следователь с надеждой смотрел на Татьяну Михайловну.

– Н-не могу сказать наверняка, но у меня возникла какая-то мысль, правда, она сразу улетучилась, что что-то не так, в кармане чего-то недостаёт… Может, и не было. А может, и был… Нет. Был. Эта мысль у меня возникла по другому поводу, вспомнила.

– По какому?

Они беседовали за столом, друг напротив друга, Ястребок приблизился к Татьяне Михайловне и стал похож на гипнотизёра.

– Совсем не имеет отношения к карману, к сумке, к пропускам… личная мысль, я много думаю, отрывочно, бессвязно иногда, это часто по утрам, я же на ночь транквилизаторы принимаю…

– Значит, паспорт в пятницу утром всё-таки был на месте?

– Да… Скорее всего. Но наверняка сказать не смогу.

– Подумайте! Вспомните! Это очень важно!

– Не могу я вспомнить, – взмолилась Татьяна Михайловна. – Точно сейчас не смогу, и… Скажите – что происходит?

– Ваш паспорт, Татьяна Михайловна, был обнаружен в кармане умершего Вадима Витальевича Зинова. Хотели вас сразу арестовать, но в интересах следствия не трогали. Завтра, когда вызовут в отделение, сразу задержат на сорок восемь часов. Не паникуйте, мужайтесь.

Глава седьмая

Арест

В ночь перед задержанием, а пушной фее стало совершенно ясно, что её арестуют на 48 часов как минимум, она даже знала, что это называется предварительное задержание, – Ястребок просветил, Татьяна Михайловна не спала; дозу транквилизатора увеличить она побоялась, доза для её небольшого тела была и так максимальная. Татьяна Михайловна лежала в комнате одна, не считая Боню и Бориса. Зо так пока и не появилась, поговорить о катастрофе было не с кем, а именно катастрофой считала Татьяна Михайловна всё произошедшее. Больше того, Татьяна Михайловна знала, предчувствовала, что случится что-нибудь в этом роде. Беда не приходит одна. Такого состояния, такого нервного напряжения, как последние шесть месяцев, начиная с первого забоя первой товарной лисы, у Татьяны Михайловны не было никогда. Рано или поздно количество выльется в качество… Но даже в страшном сне Татьяне Михайловне не могло привидеться, что Зинова убьют, а в его кармане будет лежать её паспорт. Как? Когда? Что? Зачем? Тысячи версий, миллионы предположений смешались в мозгу пушной феи в серое непотребное месиво. «Тут оттуда вылезло что-то непотребное», – вспомнились слова песни, которые так любил её муж. Что же делать? – вопрос повис в воздухе. «Это вопрос уже из книги, – хихикнула Татьяна Михайловна и запричитала про себя: – Несчастная Танечка, бедная Таня…» Под утро мысли, в том числе и безумные, о самоубийстве, стали покидать Татьяну Михайловну, она не то чтобы заснула, а расслабилась и грезила наяву. Ей привиделся Канадец, а рядом с ним крестовка Дуся, самая умная, хоть и не самая крупная самка. Дусю оставляли в экспериментальном питомнике уже четвёртый год, она давала высокосортный помёт. В первый же год она родила четырёх щенков, и всех их оставили в питомнике – так они были хороши. И следующие два года она всегда давала по четыре щенка, и только одного из трёх её помётов перевели в племенные, остальные все пока жили в питомнике, и за ними наблюдали. А наблюдать было над чем. Спаривание крестовок, то есть помеси красной и серебристо-чёрной лисы, всегда приводит к «обесцвечиванию» – чёрного в каждом последующем поколении становится меньше. Но щенки Дуси почему-то нарушили это непреклонное правило, они все так и оставались крестовками: с чёрными лапами, с чёрным хребтом, чёрного не становилось меньше. Дусю берегли как научную загадку, пытаясь открыть новую закономерность или увидеть наконец у её потомства вырождение чёрного, считающееся неизбежным, законным, эволюционно-селекционным. Много было загадочных лис, за которыми наблюдали Вадим и другие зоотехники под руководством Татьяны Михайловны. С увеличением размеров животного стали нарушаться и законы окраса в поколениях. О данном факте Татьяна Михайловна упоминала на всех конференциях. Но почти никогда она не уточняла о другом факте, который касался не качества пушнины и её размеров, а поведения «большой», как её называли, лисы. А поведение самых крупных особей менялось, иногда кардинально. Татьяна Михайловна вела записи, дневники… и боялась делать выводы даже тогда, когда стало ясно, что можно массово разводить этих «больших» лис, то есть когда было принято решение строить для новых элитных лис новую звероферму…

И вот сейчас «пришли», привиделись, приснились Дуся и Канадец. Татьяна Михайловна в своей галлюцинации смутно видела их окрас, их «осанку», Дусю узнала по характерному белому пятну на морде, Канадца – конечно же, по размерам. Татьяна Михайловна ещё подумала во сне – если они каким-то необыкновенным волшебным образом доживут до следующего гона, то должны дать хороших щенков. Конечно, о четырёх речи не идёт, дай бог один выживет из помёта. Дуся и Канадец, точнее, их видения приблизились к Татьяне Михайловне, их головы легли пушной фее на грудь, на сердце. «Хорошие мои», – сказала Татьяна Михайловна…

– Мама! С кем это ты болтаешь? Лисы приснились? – Голос дочери донёсся издалека, и сразу за этим распахнулось окно. – Мама! Душно как! Что ты в жару и замурованная?

– Следователь приходил, – ещё не совсем проснувшись, проговорила Татьяна Михайловна.

Зо присела на уголок кровати, обняла маму:

– Что говорил?

– Хана мне, вот что говорил.

– То есть, мам?..

– Сейчас. Дай в себя прийти. Который час?

– Девятый.

– А ты всё шляешься?

– Ну почему сразу шляешься? У нас с Зиновым любовь.

Зо выглядела радостной, бессонная ночь никак не отразилась на её свежем широком лице. Зо светилась от счастья, на ней была летняя кофта с вырезом лодочкой, сшитая из полосатого поплина, и юбка-брюки, только-только вошедшая в моду, – это мама Зинова шила модели из журнала «Бурда» из ткани, которую Татьяне Михайловне пересылала свекровь из Москвы. Юбка-брюки совсем не шла невысокой коренастой дочке, делая её ещё приземистее, но Татьяна Михайловна не смела об этом говорить Зо…

– Знаешь, мама… Мы с ним решили, когда вырастем, ну, отучимся, создадим снова лисью ферму…

– Хорошо, создавайте, хоть десять ферм.

– А ты нам не поможешь?

Татьяна Михайловна резко поднялась, села, но молчала.

– А назовём её в честь его отца.

Тут Татьяну Михайловну прорвало, и она рассказала всё, добавив, что ненавидит всех, и покойного, ещё не похороненного Вадима в первую очередь.

Зо онемела, она всё сидела на краешке кровати, молчала, почти не двигалась, спустя минут тридцать пришла в себя, поплелась на кухню.

– Мама! Может…

– Даже не говори, Зоя, не строй догадки. В конце концов, у меня действительно могли вынуть паспорт и сунуть ему в карман.

– Но зачем?

– Чтобы скомпрометировать. Сейчас все злые. Я многим дорогу перебежала, а когда лис стали забивать, я куда только не звонила, в какие только места не писала. Я мешаю кому-то. Всякое могло случиться. Вот и отомстили. – И Татьяна Михайловна беззвучно захохотала, стала давиться истерическим смехом: – У-у-ууу. Ух. У.

– Мама, успокойся. Перестань! Перестань, я прошу! Я сейчас кофе сделаю, сварю…

– Молока нет. Ястребок всё выпил. – И Татьяна Михайловна загоготала в голос так, что Борис и Боня прибежали на кухню, стали передними лапами пытаться залезть к Татьяне Михайловне на колени и скулить.

– С собаками гуляла?

– Да, гуляла, в шесть утра. Мы с Зиновым… Мама! Ну нашли паспорт – мало ли, а убийство-то при чём?

– Я тоже так считаю. Но там свои какие-то судебные законы, посмотрим. Вот, жду воронок.

– Ну мам… – Зо было страшно смотреть на маму. Это была не её мама. Её мама – уверенная в себе, энергичная, быстро принимающая решения. Сейчас же Зо видела перед собой немолодую, но и не совсем ещё старую бабу, с оголённым плечом, в ставшей слишком просторной комбинации, нечёсаную, немытую, с синяками под глазами, и главное – душевно угнетённую, неуверенную, опустившуюся буквально не за дни, а за часы. «За последнюю ночь», – мелькнуло у Зои в голове. Надо было ободрить маму, успокоить. – Ну мам, возьмут показания, и все дела.

– Вот увидишь. Они меня сгноят в камере. Увидишь. Это заговор против меня. Заговор!

– Ой, мама! Давай уедем! Давай смоемся.

– Зоя! Девочка! Что ты?! Куда?!

– Не я куда, а мы с тобой смоемся на дачу.

– Я даже билет купить не смогу без паспорта. – И Татьяна Михайловна разрыдалась. – Что случилось? Что я сделала не так? – говорила она, всхлипывая. – Хорошо ещё, что я не мучаюсь из-за того, что всё можно было сделать по-другому. Мы всё сделали как надо, правильно, верно. Собирали еду, поддерживали животных, и не выпустить мы их не могли. Вадим спал. А уж что там дальше было, этого мы не знаем.

– Иногда, мама, мне кажется, что вмешались какие-то высшие силы.

– А паспорт тоже высшие силы в карман Вадиму положили?

– Нет. Я не про паспорт. А про это зверское убийство. Знаешь, мама… У него дома целый шкафчик с разными порошками остался, такой маленький, как сейф. Зинов и не знал, что у отца он есть. Просто милиция унесла, а потом приходили следователи и спрашивали у Зинова и тёти Веры, знали ли они про эти порошки. Может, он лисам что скармливал, лекарства какие, как ты думаешь? Может, он свой какой эксперимент вёл? И почему всех на ферме сократили, а его оставили – ты никогда не задумывалась, мама?

– Потому что он умеет поддерживать отношения с людьми, договариваться. А сторож должен быть общительным.

– Но почему без сменщика, мама? Что это за вечный сторож такой? Ты сама говорила, что это нарушение трудового законодательства.

– Деньги зарабатывал для семьи. Договорился.

– Знаешь, мам, мне иногда кажется теперь, что Виталик многое недоговаривает, многое скрывает. Это мне со вчерашнего дня казаться стало. Я спрашиваю насчёт шкафчика, милиции, и он отвечает, а я чувствую, что не всё. Не врёт, но в подробности не углубляется… Может быть, он, как все эти сумасшедшие профессора из видеофильмов, что-то с лисами стал делать?

– Зоя! Мы тоже к лисам ходили с тобой. Следили. И я тебя уверяю, не только мы и твои друзья, многие с фабрики прикармливали, много людей приходило. Если бы с лисами что-то было не так, мне бы сообщили. Не надо домыслов. Людям сейчас не до того: у всех другие заботы, поважнее, чем лис порошками кормить.

– Ну а если Вадиму Виталичу за это платили? Если только сказали, что на притравочную станцию, а сами просто вывезти захотели, украсть?

– А электрод на хвосте у Канадца зачем? Зачем ворам электрод? Нет, Зоя. Ясно, что всё тёмно. Не надо об этом думать, можно с ума сойти, если думать.

– Знаешь, мама…

Тут оглушительным треском тренькнул телефон – красный аппарат с маленьким пластмассовым стёклышком на корпусе, предполагалось, что в окошечко вставят бумажку с номером телефона… Зо долго не понимала, зачем это надо, пока Татьяна Михайловна не объяснила, что пожилые люди могут забыть номер, им как бы напоминание. «Как так забыть?» – удивлялась Зо. «Склероз старческий, все стареют же…» Зо ещё тогда зло поджала губы – она не любила разговоров о том, что стареют…

Татьяна Михайловна вся сжалась от звонка, втиснулась в табурет, онемела.

Зо сняла трубку, отвечала междометиями, беззвучно закончила разговор – телефон был тихоней, он не звонил, а тренькал, и на рычажки трубка ложилась почти бесшумно.

– Милиция? – одними губами уточнила пушная фея.

– Будут через час…

– Почему ты напугана больше моего? – Татьяна Михайловна по профессиональной привычке следила за реакциями всех, а тут – дочь…

Татьяна Михайловна не могла утверждать, что хорошо знает дочь, всё-таки много времени она уделяла все годы работе, да и Зо никогда, пока не настигла любовь, не приносила забот и беспокойства: у дочери всё было и в материальном плане, и подругами она никогда не была обделена, близко дружила всегда с одной, остальных при этом выкидывая на время, – это Татьяна Михайловна замечала. Но динамила подруг Зо как-то виртуозно, они всё равно продолжали с ней если не дружить, то общаться… Для пушной феи было важно как матери и ценно как профессионалу, что дочь любит животных, – сама Татьяна Михайловна такой горячей искренней любовью к братьям меньшим похвастаться не могла, они были интересны ей только как химику, чтобы их мех был самого высокого качества, или, в случае с экспериментальным питомником, лисы были интересны ей как учёному, то есть они были как родные дети, дело всей жизни, уникальный эксперимент. То, что дочь с удовольствием ходит на ферму, обожает бонитировать, затмевало все остальные минусы её непростого характера, один из них – смыться в кусты при опасности, в самый ответственный момент уйти от ответственности. Нет! Зо не была трусихой. Она же организовала всех на помощь лисам, да и выпустили лис с её подачи (с её ли – молнией промелькнуло в голове Татьяны Михайловны). Но все хорошие поступки дочери касались лис, а не людей. Вот и сейчас по растерянному лицу дочери Татьяна Михайловна подумала, что это как-то странно.

Татьяна Михайловна вспомнила, как её мать, обычную маляршу-штукатурщицу, приехавшую в столицу по лимиту из деревни Медынь, пытался обидеть сосед по коммуналке: он не давал кипятить чайник, запирал туалет изнутри, а сам перелезал через небольшое окошко в ванную (он был щупленький, худенький, юркий как мальчик, работал в цирке ассистентом фокусника) – приходилось выламывать дверь и менять замок. Пушная фея тут же припомнила, как она возненавидела этого соседа лет с тринадцати. До тринадцати она его панически боялась. В четырнадцать же попыталась его побить, бросилась, как кошка, со спины, он упал от испуга, сильно ударился… Зо не четырнадцать – шестнадцать… Татьяна Михайловна страшно ругалась с соседом и в шестнадцать, кидалась в него ножами, вилками – всем, что попадалось под руку. Ей было всё равно на его угрозы. Она обезумела от этого многолетнего страха, сознательно вызывала его на дуэль, мстила за себя и за маму. Сосед, как и все подлые люди, до поры до времени стихал, только угрожал милицией. Но Татьяна Михайловна хорошо помнила: она готова была его ударить ножом. Может, кто-то из компании дочери тоже почувствовал такое бешенство? – размышляла Татьяна Михайловна, ну бывает такая злость, если с кем-то поступают несправедливо… Вадим убит именно ножом. Зарезан. И телогрейка ему не помогла. Может, вдруг мелькнула догадка у пушной феи, – может, он и одевался не по погоде, опасаясь как раз ножа? Тёмная история, непонятное, мутное дело. Ясно одно: Зо недоговаривает. Вадим вёл какую-то двойную игру. Кто-то направлял его. Причём Вадим был расстроен все эти месяцы, пока ходил в сторожах, не меньше Татьяны Михайловны. Расстройство его выплёскивалось в этаком злорадстве, он пытался побольнее кольнуть Татьяну Михайловну. Но глаза – зеркало души, в них проскальзывала тоска, обида… Перед Татьяной Михайловной вдруг встала картина, как сосед, пока не понял всю серьёзность её намерений, шёл на неё и, сверкая ослепительной улыбкой с ровным рядом белых зубов благополучного небедного человека, говорил с издёвкой и незнакомым ей, невинной, вожделением: «Ну пырни! Пырни!» И от её неумелого, но стремительного выпада ещё стремительнее увернулся.

«А Зоя-то не пырнула бы за меня, – с горечью подумала Татьяна Михайловна и тут же опомнилась: – И слава богу. Но чем она так напугана? Точно кто-то из детей убил Вадима… И Зоя знает кто?.. Нет, не может быть!»

– Зоя! Ты почему такая? Что с тобой?

– Мама! Мама! Ничего! – И Зоя расплакалась.

Татьяна Михайловна обняла дочь:

– Но что-то же тебя сейчас мучает? Ты мне всё рассказала о том, что было на ферме?

– Да, мама, всё. Я не из-за этого.

– Из-за чего тогда?

– В тот день, в последний день весны, ну, перед нашей операцией по освобождению…

– Так что?

– Я помню.

– Что помнишь? Говори же!

– Помню, что… В общем, я вышла в прихожую, и у трюмо – твоя сумка.

– Ну да. Я её всегда там оставляю. И что?

– Ты её оставляешь застёгнутой. А она была расстёгнута. Помнишь? Мы ещё остались с тобой вдвоём, у двери стояли, ты давала последние наставления и деньги, то есть номера переписали на случай, если всё пойдёт не так и чтобы тогда тебя во всём обвинить, что ты нас подкупила, и купюры предъявить.

– Номера на стене. Надо бы стереть.

– Да ну, мама, я их чем-нибудь загорожу. Мне, кстати, все эти купюры возвратили. В целости и сохранности. Я их себе оставила, ничего?

– Да ничего, могла бы не брать обратно.

– Но тогда я бы, если вдруг что, в странное положение людей поставила.

– Логично. Так ты помнишь, что моя сумка была открыта?

– А ты – нет?

– Нет, Зоя. Ты же у меня из сумки часто мелочь берёшь, тоже не всегда закрываешь.

– Вот! Я потому и запомнила, мама! Потому и запомнила. Что была открыта, а ты недавно пришла. Я ещё решила, что ты сама… а теперь понимаю, что это кто-то из них… Из моих… Это я во всём виновата. Среди нас предатель. Ты, мама, не смотри на меня так.

– А кто заходил к Вадиму в сторожку, когда брали ключи? Юра и Виталик?

– Д-да. Они.

– Сын отпадает. Мог Юра сунуть спящему Вадиму в карман мой паспорт…

– Мама! Но зачем?

– Я тоже не пойму зачем. Вообще я в таком состоянии, может, я ещё в автобусе сумку не закрыла, по улице с сумкой шла. Кстати: ты деньги истратила?

– Мама! Тени купила, маме Вадима за пошив заплатила, не осталось… – заканючила Зоя.

– Это вовремя, впервые вовремя ты потратилась на своё бездонное шмотьё.

– Но мама… Красиво же. И тени за три часа в универмаге разобрали…

– Но лучше эти надписи на обоях убрать сейчас. Это была перестраховка, а теперь могут привязаться, догадаются, что номера купюр записаны.

– Так я сейчас и загорожу, маски повешу. Мама! Я давно хотела, всё никак. Сейчас молоток возьму. – И Зо побежала на балкон за инструментами.

Она со школьных лет умела вбивать гвозди, зачищать контакты, соединять разорванные провода, Зо обожала посещать кружок домоводства. Но домоводства для мальчиков. Сначала она пошла туда из-за мальчиков, а потом втянулась, и ей понравилась мужская работа. Вот только паяльник Татьяна Михайловна дочери так и не купила, хотя обещала – из-за этого бра в прихожей не горело… Татьяна Михайловна вспомнила о паяльнике и пожалела, что не поддерживала дочь в мужском ремесле.

Татьяна Михайловна совершенно пришла в себя, даже повеселела: значит, дочь была напугана не милицией, то есть не столько следствием, сколько причиной – ей кажется, что паспорт вынули из сумки, пока сумка лежала у трюмо. Но это ведь только кажется. Вадима мог убить кто угодно. До утра была масса возможностей. Татьяна Михайловна решила отмести версию, что убил кто-то из детей. Но не получалось. Они уже не дети, то и дело мелькало в воспалённом мозгу у Татьяны Михайловны, давно не дети.

Так, так, так. Во второй половине дня она могла просто забыть закрыть и карман на сумке, и сумку и сама потерять паспорт. Но сил об этом думать больше не было. Пушная фея стала думать, как быть, если всё-таки её сейчас задержат, а потом и арестуют. Как быть с дочерью? С горечью Татьяна Михайловна подумала о том, что Зо отказалась от пионерского лагеря, а можно было отправить её на три смены. «С другой стороны, – рассуждала пушная фея, – слухи поползут обязательно, моя репутация будет втоптана в грязь, как Зоя будет в школе?..» – Татьяна Михайловна ужаснулась от этой мысли. Как будет Зо? Татьяна Михайловна не забыла, как неудачная стрижка просто опустошила шестилетнюю Зо. Она шла на свою пятидневку как на смерть. Татьяна Михайловна это видела, всё понимала, но у неё работа, а у Зо волосы отрастут, как-нибудь переживёт насмешки детсадовских одногруппников. Но Зо запомнила этот случай и мучилась от тех воспоминаний до сих пор. Что же будет осенью в школе?.. Ничего хорошего Зо в выпускном классе не ждёт. «А если всё-таки посадят?» – рассуждала далее Татьяна Михайловна, она, конечно же, не собиралась садиться в тюрьму, ведь она не убивала Вадима, но мало ли, сел же её муж за обыкновенную драку на три года. Теперь же разброд и шатание, и если всплывут все её выписанные со склада шубы, то припишут и это дело – защитить-то больше некому, пушной отец удалился в Москву, и вероятность, что муж Татьяны Михайловны отыщет его в многомиллионной столице, стремится не к нулю, но к небольшому проценту…

Удары молотка вернули Татьяну Михайловну к грустной реальности.

– Зоинька! Я тут подумала, – сквозь стуки пробормотала Татьяна Михайловна.

– Ну что ты подумала? – На лице дочери не было и тени утреннего счастья, оно стало опустошённым, даже жестоким.

– Я подумала: сейчас разговоры разные пойдут, я-то переживу, я закалённая, а вот у тебя в школе эта Киса ваша…

Кисой называли классную – Александру Михайловну Киселёву, странную словесницу, любившую на уроках поболтать за жизнь. Зою Киса на дух не переносила, и, конечно, не из-за успеваемости, а из-за характера и дружбы с мальчиками.

– Мама! Я тебе не говорила, только ты не паникуй. Я в мае в школу почти не ходила.

– Как это?

– Ну так. С Кисой поцапалась, она сказала, что оценку мне не поставит.

– Но это произвол. Мало ли что она сказала.

– Я тебя не хотела расстраивать, вот и не говорила.

– Но ты сможешь забрать документы?

– Зачем? – удивилась Зо. – Ты в августе пойдёшь, поговоришь…

– А если в августе я не смогу, – Татьяна Михайловна запнулась, – п-п-по уважительным причинам, тогда что?

– По идее, оставят на второй год.

– А Киса? Она же затравит тебя, если узнает про мой арест.

– Мама! Ерунду не говори. Тебя могут только задержать в милиции, сама же объяснила. Я уверена, что возьмут показания и отпустят.

– Да? А мне кажется, квартиру опечатают. Тебе так не кажется?

– Мама! Ну что ты.

– А зачем они сами сюда идут?

– Зачем? – Зо повела неопределённо плечом, что могло означать: да не знаю я, отстаньте, не гоните, не фантазируйте!

– А затем, чтобы обыскать нашу квартиру, неужели непонятно. Если просто показания, то вызвали бы в отделение, и всё.

– Ну, мама, если всё так плохо, на минуту допустим невозможное, то Киса, конечно, меня уничтожит. Может, документы мне сейчас забрать, а?

– Именно! – торжествующе махнула рукой Татьяна Михайловна, как бы рассекая воздух; она даже «взялась» за этот воздух, оперлась на него, нашла опору, приняла наконец-то решение. – Именно так и сделаем. Меня сейчас возьмут, а ты отправляйся на дачу к папе и бабушке и повторно в техникум свой поступай. Отнесёшь свидетельство об окончании восьми классов, может, там на курсы какие месячные походить, по идее, они вот-вот должны начаться. Да я папе всё напишу. – И Татьяна Михайловна засуетилась, побежала в свою комнату. Она достала из платяного шкафа все деньги, которых оставалось немного, но вполне достаточно, даже с учётом галопирующей инфляции. – Вот. Скорее прячь все деньги, в лифчик сунь!

– Мама! Издеваешься? Какой у меня лифчик? Минус ноль, сразу видно будет.

– Тогда в носки, под стельку, тебя вряд ли обыщут. Откажись от обыска, и всё. Ты имеешь право, по-моему… Эх… никогда не интересовалась кодексом…

– Да я им по Конституции откажу, я знаю эту статью о неприкосновенности. Обществоведение раз в неделю.

– Умничка! Собирайся и как можно быстрее уезжай. Если билетов нет и отец Краснобаева на маршруте, проводников других найди, ты многих знаешь. Разрешат – отблагодари, только не жмотись. Дорогу от Москвы помнишь?

Зо закатила глаза, мучительно вспоминая, всё равно мать сначала десять минут помучает и только потом скажет адрес – мама считает, что мозг надо тренировать.

– Слышу, как скрипят твои мозги! – обречённо скривилась Татьяна Михайловна.

Зо стало жалко маму, так жалко ей никогда её не было, мать вообще часто Зо раздражала, чем дальше, тем больше, лучше вообще без матери. А то Киса осуждает, мама осуждает – девушка, видишь ли, должна быть скромной. Многого добилась своей скромностью мама? Очаровала полупьяного мажорика, самовлюблённого и эгоистичного, который родную дочь навещал на даче, и то не каждый год. Мама молчит насчёт личной жизни, ничего не говорит, но Зо-то с глазами, всё видит…

Через минуту Зо объявила почти верный адрес (только дом перепутала) и вокзал, на который она должна перейти. Татьяна Михайловна очень осталась довольна, больше всего в людях она ценила мозг: память, аналитику, творческий поиск.

– И без билета на электричке смотри не езди. Тебе сейчас неприятности ни к чему. Потрать уж… не знаю, сколько теперь билет до Истры… Эти цены…

– Хорошо, мама. Завтра в школу схожу и документы заберу, и «с плеч долой, из сердца вон», – запела Зо.

– Сегодня. Времени не теряй. Дай мне тетрадь.

– Зачем? – испугалась Зоя. Она месяца три если и посещала в школу, то без тетрадей. Являлась иногда на уроки, где учителя незлые. К Кисе не показывалась месяца четыре…

– Любую тетрадь общую дай. Лучше по русскому.

– Мама! У нас русского не было в девятом.

– Мне в полоску. Литература есть?

– Есть.

– Давай литературу.

– Зачем? – испугалась Зо.

– Вроде это твоя тетрадь для учёбы, я письмо там напишу папе и ещё одно кое-кому.

За полчаса Татьяна Михайловна написала письмо мужу с просьбой «не бросать сиротинушку» и второе письмо написала для пушного короля, с мольбой о помощи и с припиской мужу разыскать его в Москве.

Пушная фея успела помыться и одеться, принять ставшую дежурной дозу транквилизатора и в полном спокойствии (не считая бессонных синяков под глазами) встретить следователя Ястребка, участкового, и какого-то ещё мордатого, здоровее даже Ястребка.

– Ваня! – Зо бросилась к рядовому. – Ваня! Мама! Это Ваня!

Ястребок-сын смущённо отстранился:

– Зо! Я на работе. На службе, извини…

– Вот Татьяна Михайловна, – подмигнул пушной фее Ястребок-папа, – вот бумага. Придётся вам проехать с нами.

– Как с вами?! – сказала Зо. – Мы с мамой собираемся на дачу.

Участковый долго объяснял Татьяне Михайловне её права, после держал речь Ястребок, упомянул об ордерах на задержание и на обыск и добавил тихо, когда участковый стал производить осмотр помещения:

– Вот сынишку удалось приобщить. В отпуска повыходил конвой в отделении. Я и упросил. Он вам поможет там.

Взяли устные показания. «Предварительные!» – заметил следователь Ястребок напоказ сухо. Затем снова повторили, что придётся проехать в отделение. Татьяна Михайловна обречённо поплелась в свою комнату собирать вещи. Зо приветливо общалась со смущённым Ястребком-младшим, рассказывала, как дела в школе, как зверствует Киса.

– Скучаю по школе, – признался Ястребок. – Ты бы знала, какой контин… контиге…

– Контингент, Иван! – помог отец.

– Вот. Контингент какой. Но я вечернюю школу посещаю, все смеются, там такие…

– А ты? – Зо очаровательно улыбалась, но не сильно раздвигая губы: зубы у Зо были не крупные, но и не мелкие, без щелей, обычные зубы.

– А я хожу. Мне привыкать, что ли? Киса похлеще, чем на зоне, гнобила. Помнишь, как портфель мой нюхала: фу, куревом несёт. Ну да, я курил тогда в четвёртом классе, глупый был, но потом бросил. А её разве переубедишь. Раз унюхала, все пять лет потом припоминала.

– А вот маски эти висят, – сказал вдруг следователь. – Это откуда маски?

– Так, повесила маму порадовать. Вы же вчера её так мурыжили.

– Что это?

– Папье-маше. У изостудии была выставка, старые фонды раздавали. Я когда-то там занималась, вот и забрала свои. На долгую память.

– Ага. Папье-маше. Но я имел в виду: кто это?

– А вы не узнаёте? – обиделась Зо. – Баба-яга и чёрт, конечно.

– Я так и подумал, а потом засомневался. Думал: может, пират, с зубом таким, с клыком и в повязке.

– Нет. Баба-яга, – рассмеялась Зо. Смех у неё был привлекательный, завлекательный, очаровательный, девичий, тихий такой смех. – Хоть как-то маму порадовать, развеселить. А то как хорёк какой-то вонючий в комнате, как в норе, копается.

– Хорей не стреляю никогда, если только собака по глупости схватит. Не люблю их, – поморщился следователь и отошёл от стены.

На улице, когда садились в милицейские «жигули», Ястребок спросил у Татьяны Михайловны:

– А что такое папье-маше?

Глава восьмая

Свидетель защиты

Все дальнейшие события того злополучного лета развивались не так чтобы стремительно, но к осени закончились благополучно, если можно так охарактеризовать лето, проведённое пушной феей в предварительном заключении.

Татьяну Михайловну сначала держали в отделении, потом приняли постановление об аресте, и Татьяну Михайловну этапировали в тюрьму, расположенную в противоположной от Лисьей горы части города. Июнь, самый сложный для Татьяны Михайловны месяц, следователь как мог постарался сгладить. На допросах в конвое стоял его сын, да и женщины-конвойные были Ястребком замолены, упрошены и одарены. Татьяну Михайловну возили и в морг больницы, на место предполагаемого убийства, на звероферму. Пушная фея повторяла одно и то же о последнем дне весны. Потом Татьяну Михайловну уже не вызывали на допросы. Она вела себя в тюрьме тихо, покорно, почти не разговаривала, просто сидела или лежала. Главное, она умоляла Ястребка, что не нужно свиданий с коллегами, не хотела позориться. Но свидания всё равно были, на перекрёстной даче показаний коллеги говорили, что и как, когда видели Татьяну Михайловну в последний раз, какое впечатление у них сложилось о её поведении в последнее время. Опрашивали и сторожей норковой фермы, и вахтёров фабрики, и сотрудников цехов предварительной обработки пушнины – Татьяна Михайловна активно консультировала и проверяла там режимы обработки забитого поголовья товарных лис. Племенные же лисьи шкуры только к июню все обработали – работники цехов были без пушной феи как без рук и добивались в июне свиданий с ней «по профессиональным вопросам». Женских кацавеек и детских пальтишек из выпадов шкур нашили столько, что в срочном порядке строили пристройку к фабрике под второй склад. Ястребок говорил не всё, но по его виду, мимике Татьяна Михайловна понимала, что всё складывается в её пользу.

Суд проходил три дня в самом конце августа. Каждый день являлись все опрошенные на дознании, так сказать, косвенные свидетели, отвечали на вопросы прокурора. От адвоката Татьяна Михайловна отказалась наотрез, но какая-то юркая напористая молодая девушка защищала её, и неплохо это делала. (После суда Татьяна Михайловна узнала, что это пушной отец, которому она писала «на деревню дедушке», был оповещён мужем и снарядил в Пушноряд столичного адвоката.)

И вот настал третий день, где должен был выступить свидетель защиты. С удивлением перед заседанием Татьяна Михайловна заметила невысокого белобрысого мужчину в отлично сшитом костюме и с тёмно-синим узким по моде галстуком-шнурком. Совиные глаза нельзя было спутать. Это отец Лёши Пахомова, егерь-загонщик с притравочной станции. Татьяна Михайловна никогда его до этого не видела. Ей стало неприятно: зачем он пришёл? Пожалеть её? Посочувствовать? А может, осудить? Может, сын ему рассказал, как она подбивала компанию Зо выпустить лис? Татьяна Михайловна совершенно была уверена теперь, что это она сказала ребятам и взять ключи со стены, и открыть клетки. Какая-то метаморфоза произошла в сознании пушнорядской феи. Но о детях, о девятиклассниках, которые сразу сейчас перешагнут в одиннадцатый (по новой реформе), никто не знал! Неужели Пахомов за этим тут, в судебном зале? Но оказалось, что свидетель защиты именно он! Выступление невысокого сильного егеря заставило Татьяну Михайловну почти не дышать.

Пахомов показал, что он обратился к руководству зверохозяйства отдать лис притравочной станции ещё в начале весны.

– Осенью америкосы пожалуют, в птичий сезон, – объяснял Пахомов уверенно, но Татьяна Михайловна заметила, что он хочет казаться простоватым, даже по речи это заметила. А ведь отец Пахомова таким явно не был. – Вот на птицу приезжают. А вот германцы, фашисты то есть, немцы, и какие-то ещё австрияки, они уж на пушнину, из Швейцарии ещё тоже… У нас хозяйство известное, а последние два года так мест пустых в домиках не бывает. Расширились, отстроили новые домишки для америкосов и европейцев. Ну и я бумагу в горсовет, ещё там просьбу в зверохозяйство. И согласовали мне. – Тут у Татьяны Михайловны ёкнуло сердце. – Но предупредили: всё надо сделать по-тихому, потому что лисы-то эти с фермы, которые голодают, уникальные. Хозяйство оставляет себе только норок, ферма лисья официально не работает, сокращена официально, в будущем заполнится норками, планы на новую пятилетку такие, но официально большие лисы числятся не за зверосовхозом, а за лабораторией, и необходимо разрешение от Татьяны Михайловны Филипповой. И мне сразу сказали, что она это разрешение не даст, не подпишет бумагу. – Тут Пахомов повернулся к Татьяне Михайловне и почти с ненавистью на неё посмотрел. Но Татьяна Михайловна всё правильно поняла. Пахомов невидимым образом при этом резком (конечно же, отрепетированном, конечно же, с подачи адвоката) повороте выразил на лице не просто ненависть. Лицо Пахомова выражало ещё что-то. «Ты, Татьяна Михайловна, не спорь», – такая немая просьба проскальзывала поверх ненависти, явно показательной, наигранной, чересчур уж напоказ.

– Не отвлекайтесь на подсудимую, рассказывайте, – напомнил судья.

– Да. Так вот…

– А вы можете назвать имена товарищей в городском комитете и в зверосовхозе, которые вам так сказали? – спросила юркая девушка.

– Не могу, конечно.

– Почему?

– Вопросы пока не задаём, – оборвала адвоката судья.

– Нет, я отвечу этой столичной фифочке. – Пахомов покраснел, из-под белёсых редких волос просвечивала красная кожа, к концу его речи кожа была багровая. – Я отвечу: потому что я не стукач. Лисы голодали всё равно, вам этого не понять. Они бы погибли от истощения. А собакам затравка во как нужна. – Пахомов стегнул себя по шее ребром ладони и снова обратился к судье: – Это же целый, как сейчас говорят, бизнес. Это касается и кинологии, у нас в Пушноряде щенки охотничьи одни из лучших в мире. Думаете, легко популяцию не вырождать? Собака должна быть натренированная…

– Это понятно. Но получается, что незаконно вы хотели лис приобрести?

– Мы-то хотели по закону. – Пахомов прижал руки крест-накрест к груди. – Но Татьяна Михайловна… Ну не убивать же её, в самом деле. Мы, не скрою, подкупили Вадима…

– Кто это «мы», товарищ Пахомов? – спросил прокурор.

– Ну мы все… Я. Я подкупил. И была договорённость, что в субботу первого июня утром, в пять утра, мы потихоньку лис начнём перевозить.

– А почему в пять утра?

– Да потому что лисы ночные животные, они под утро медляками становятся, тормозят. Ну и Вадим Витальевич обещал их снотворным подкармливать всю неделю, до субботы включительно.

– Хорошо. Значит, вы когда его видели в последний раз?

– Так я говорил, дознаватель всё записал. В понедельник договорились на субботу. И попросили Вадима Витальевича паспорт у Татьяны Михайловны стащить на время.

– Зачем? Вы отдаёте себе отчёт? Это признание вины.

– Отдаю. Конечно, отдаю. Естественно, отдаю. Я же не знал, что всё так пойдёт.

– Что пойдёт? – Судья, на удивление, листала дело и задавала вопросы заученно, автоматически, несмотря на новый поворот.

– Ну убийство это. Вадим сказал, что Татьяна Михайловна заходит по вечерам. Они сначала пьют чай в его домике, кипятят кипятильник. А потом она оставляет сумочку и идёт к вольерам, к клеткам лисьим. Вадим обещал, что вытащит паспорт, а когда неделя закончится, он сына попросит незаметно паспорт вернуть, подложить в сумочку. Они в одном подъезде, и сын иногда в гости заходит к её дочери.

Судья перестала листать дело:

– Вы тут не сообщили самое главное – зачем вам-то понадобился этот злополучный паспорт?

– Как зачем? Подпись подделать. Никто бы проверять не стал. Документы-то все должны официально быть составлены для затравочной станции от имени Татьяны Михайловны, что не возражает. Никто не захотел брать на себя ответственность, а Татьяна Михайловна не подписала бы.

– То есть присутствовал злой умысел? – встряла адвокат.

– Злой не злой, – отвечал Пахомов, – но лисы всё равно пропадали, их песенка была спета, а собакам они во как нужны. Ну и хотели провернуть дельце. Вадим Витальевич с первого июня, хочу, чтобы суд обратил на это внимание, должен был быть сокращён, переведён на норковую ферму. Он нам сам говорил.

Обвинение попросило слова, и прокурор обратился к Татьяне Михайловне:

– В своих показаниях вы никогда не упоминали, что пили чай с убитым. Это правда или нет?

Татьяна Михайловна ни разу не пила чай с Вадимом в эти последние роковые месяцы. Чай стал дефицитом, как и всё. Вадим не стал бы тратить заварку на бывшую начальницу, многие в это время стали жалеть продукты, крохоборничать… Ни секунды не помедлила пушная фея и кивнула утвердительно:

– Да. Пила.

– Постоянно или от случая к случаю?

– Постоянно.

– Какая чашка была ваша?

– Дулёвская, с бордовым цветком, – не задумываясь, ответила Татьяна Михайловна. На всех фермах в комнате отдыха были такие чашки.

– Цветок крупный, мелкий?

– Крупный и с золотой окантовкой по краю.

– И в тот последний для убитого вечер тоже чаёвничали?

– Чаёвничала. – Татьяна Михайловна врала, не краснея. Она снова заметила злой взгляд Пахомова из зала, поняла, что он так старается не показать, что доволен её ответом. Какой всё-таки этот Пахомов! Выгораживает, берёт всю вину по пропаже паспорта опосредованно на себя… Татьяна Михайловна всегда верила в людей, в человека, в разум и чувство локтя.

Пахомова вызвали повторно, долго выспрашивал его прокурор, грозил статьёй, но Татьяну Михайловну отпустили прямо из зала суда под жидкие, но всё-таки аплодисменты.

Лето прошло за решёткой, разделив жизнь пушной феи на «до» и «после». Когда же началось «после»? – в сотый, в тысячный раз рассуждала, анализировала Татьяна Михайловна. Вероятнее всего, в тот момент, когда она поддержала ребят и сказала, что лис надо выпустить. Тогда, когда оставались два часа и минута до лета, началась эта новая жизнь, где надо врать, скрывать, становиться жертвой закулисных интриг, надо жить, изворачиваясь, и ещё не факт, что это поможет избежать тюрьмы. Нет. Такая жизнь не для неё, лучше умереть. Судя по тому, как она чувствовала себя в КПЗ, время это не за горами… Татьяна Михайловна вышла с казённым мешком (оставленным ей не по уставу конвоем) из серого, с подплешинами и вкраплениями сурьмы, места своего трёхмесячного заточения. Небо грозно нависало, предупреждая, что дальше будет только хуже. Сапфиро-угольные облака плыли, казалось, над головой и касались её. Облака напоминали Канадца и Дусю. Даже тонкая облачная нить волочилась у хвоста Канадца. Лисы плыли по небу силуэтами цвета давно не чищенного серебра. Пушная фея закрыла глаза, зажмурилась – она отвыкла от дневного света… Просто небо, просто накрапывает дождь и погромыхивает где-то за Пушнорядьем гроза, озаряя платину огненными вспышками зарниц.

Из Москвы уже неделю как вернулась Зо. За вещами. Она ни разу не навестила мать, Татьяна Михайловна всех умоляла «не мучить её». Но все навещали, а родная дочь – нет. Не пошла дочь и на заседания суда. Все три дня Татьяна Михайловна переживала, что дочь так и не пришла, и ужасно смущалась при виде многочисленных своих знакомых, в том числе и друзей дочери, добросовестно хранящих тайну экспериментальной фермы, павшей смертью храбрых…

Зоя поступила в театральный техникум. В этот раз решила не рисковать и подать документы на гримёра. Татьяна Михайловна, вернувшись из суда, первым делом похвалила дочь:

– Это хорошо, что на гримёра. Необычно. Интересно.

– Папа посоветовал. – Зо обиженно поджала губы. – Я бы на гримёра и в прошлом году прошла, мама. А он в том году всё за воротник заливал.

– Ну а в этом?

– Не пил вроде. Он много времени со мной проводил. И ещё часто говорил, что друзьям доверять нельзя. Не видела я больше его гоп-компании.

– Но если бы ты поступила в прошлом году, этой весной ты бы не спасла лис.

– Летом, мама. В ноль-ноль часов лета. Да, мама. Лисы важнее учёбы, поступлений и провалов. Я тоже об этом думала.

– А Виталик как отнёсся к тому, что ты уезжаешь?

– А мы, мама, с ним и не виделись всё лето и не созванивались. Я тут уже неделю живу, видишь, квартиру как разобрала, а где он? Нет, такие мальчики мне не нужны.

– Ты ему звонила? Он, наверное, не знает, что ты здесь.

– Нет, мама, не звонила. И не позвоню. Он в окно меня видел и резко отошёл.

– Почему?

– Не хочу, мама, не хочу даже об этом думать и говорить, но это он выкрал у тебя паспорт.

– Ты не можешь это утверждать. Официально у меня выкрал Вадим, по показаниям папы Пахомова.

– Папа Пахомова, мама, чтобы ты знала, всё это выдумал, насчёт паспорта. Лис всё равно в этот день увезли бы, и паспорт твой им вообще не был нужен. Увезли бы, и всё, без всяких документов.

– Да. Я поняла, что всё придумано для моего спасения, но Виталика мы не имеем права обвинять. Кроме него, в тот вечер в квартире находилось десять человек твоих друзей.

– Не десять, восемь.

– Если он больше не интересуется тобой, не надо его топить.

– Я не топлю. Мне так кажется, – тихо сказала Зо.

– И ты можешь это доказать?

– Заметно, мам, что ты в тюрьме кантовалась. Я ничего не могу доказать.

– Не приплетай своих друзей, Зоинька, не мучайся. Я думаю, что паспорт вытащили у меня раньше. Моё сокращение, сокращение всей лаборатории, они же на фабрике избавлялись от меня. Я никакой власти больше на звероферме не имела. А у норок свои биохимики. Я думаю, что это кто-то с работы. Даже обвинение эту версию рассматривало. Обвинение обвиняет, понимаешь? И то они отметили нездоровую обстановку в трудовом коллективе. Это всё равно что указать на того, кто мой паспорт выкрал для обвинения. Понимаешь?

– Потому что они тоже в душе были за тебя. Ясно ведь всем, что тебя подставили.

– Пахомов за меня пострадал, получается.

– Мама! Никого судить больше не будут, ни тебя, ни его, никого. Дело будет висеть.

– Откуда ты всё это знаешь?

– Ну тут походила по друзьям… – неопределённо сказала Зо. – Ты, мама, не вникай. Я если об этом думать начинаю, так у меня башня едет.

– Какая башня?

– Ой, мама. Ну чайник вскипает, если тебе так понятнее. С ума я схожу. И сходи уже вымойся, что ли, от тебя как от бомжа несёт.

– Как от кого?

– Ой, мама. Отстала ты от жизни за три летних месяца. Ну ничего. Это даже и к лучшему.

– Да это понятно, это да. – Татьяна Михайловна заспешила в ванную.

Зо собрала чемодан и уехала, она теперь будет жить с отцом. А Татьяна Михайловна с первого сентября была устроена в цех по предварительной обработке на должность консультанта, а в техникум – на преподавательскую должность по спецкурсу «Материаловедение меховых материалов» с небольшой нагрузкой. Думать стало некогда. Татьяна Михайловна в срочном порядке залезла на антресоли, откуда выпорхнуло целое стадо моли. Татьяна Михайловна искала лекции и книги, которые она привезла, после того как окончила экстерном институт по специальности «Технология обработки кожи и меха». Студенты! Как они её встретят?

Позже, войдя в колею, где-то к концу года, привыкнув и освоившись с учебной программой и новой своей должностью, даже специальностью, Татьяна Михайловна стала иногда замечать, что лицо у неё краснеет, что нос постепенно увеличивается, да и давление стало пошаливать. Опухоль мозга у Татьяны Михайловны найдут намного позже, это будет неоперабельная доброкачественная опухоль, но она будет приносить пушной фее много неудобств и станет подрывать потихоньку здоровье. И всегда потом, рассказывая уже взрослой внучке Ляле о том времени, Татьяна Михайловна будет уточнять, что считает, что опухоль у неё начала расти в тюрьме.

– Значит, с тех пор мама с Зиновым отношения порвала? – спросит подросшая Ляля.

– Да. Про Виталика твоя мама больше никогда мне ничего не говорила. А я и не спрашивала. Вижу иногда в подъезде, здороваюсь. На этом всё.

Глава девятая

Странные лисы

В год рождения Ляли, то есть через три года после трагедии в стиле «лис», охотники Пушнорядья знали, что красных лис, то есть обыкновенных диких, поубавилось. Зато бегают вовсю крестовки: тёмно-рыжие лисы с тёмным пятном вдоль спины и на лапах. Ляля с раннего детства запомнила именно этот окрас: по полю, Лисьей горе, носились как раз «кресты». Особенно зимой это заметно. Маленькая Ляля удивлялась, когда видела в книге лису – такую всю рыженькую, с белым кончиком на хвосте. У лис, которых наблюдала из окна Ляля, хвост был чёрный или коричневый, но, конечно, с белым кончиком, как и у настоящих диких красных.

Знала об изменении окраса и Татьяна Михайловна. Её арест и суд вроде бы забылись. В стране продолжались грандиозные перемены, тут не до убийства зоотехника. Руководство города и области поменялось, пушнорядцы, как и вся страна, жили в лихорадке выборов, переделки собственности, а потом и бурных пушных скандалов – стали вскрываться дела о хищениях на десятки тысяч долларов. Татьяна Михайловна теперь благодарила бога, что её научную лабораторию вовремя упразднили, а то норковых биохимиков всё таскают по судам.

Оставалась ещё и вторая лаборатория, ветеринарная, при пункте приёма сырья от охотников. В ветеринарной лаборатории пришлось уволиться всем – хищения коснулись всех сотрудников. Охотникам в смутное время недоплачивали, вводили в заблуждение, утверждая, что необычный окрас – это брак. Да и многим доморощенным специалистам в городе и области было непонятно, как относиться к новому окрасу, непривычный он. Не серебристый и не красный. Дурили охотников приёмщики, качали головой: «Мех, безусловно, красивый. Но для изделий нужна не одна шкура, разноцветные шкуры тяжело подбирать, трудоёмко, и неизвестно, как будут раскупаться». Белые пятна (очень ценное качество для крестовок) на морде и шее пушнины якобы приводили приёмщиков в ужас – тут разыгрывалось целое театральное представление. Специалисты пользовались неразберихой и незнанием новой породы. А ведь лисы, судя по шкурам, были очень крупными – на мировых рынках такая пушнина ценилась очень высоко. В следующий охотничий сезон охотоведы всем рассказывали, жаловались, что их дурят в приёмке, хотя уже никто не дурил. Но приезжавшие иностранцы рассказали, как высоко оценили необычный окрас шкуры у них на родине, и охотники жаждали обогащения. За лисами стали серьёзно охотиться – клеточного-то разведения больше не существовало, а спрос был. Теперь, если охотник отказывался принимать плату за второй сорт из-за порчености шкуры и скандалил, в срочном порядке из техникума или из дома (домой посылался гонец) вызывалась пушная фея Татьяна Михайловна. И оценка зависела уже от её авторитетного мнения. Белые пятна на морде лисы – признак одомашнивания – иногда приводили Татьяну Михайловну в замешательство. Портит ли пятно шкуру, можно ли делать из таких лис горжетки, как оценивать? Татьяна Михайловна мучилась первый год консультирования, но всё же советовала не снижать стоимость за белые пятна. Уже к лету стало ясно: шубы с белыми пятнами пользуются спросом у оптовиков, а к следующему сезону, оптовики рассказали, шубы с белыми пятнами раскупались в первую очередь, и теперь охотники получали вдвое больше за белолобую и белогрудую крестовку, чем за просто крестовку, – спрос рождает предложение.

В первый год после трагедии отстрел повсеместно шёл по красным лисам. Из предварительного заключения Татьяна Михайловна писала просьбы не трогать приблудных из питомника: не надо стрелять не красных, мех испорчен, на боку, животе и ушах – клеймо, кроме того, волос на шкуре может вылезти: не исключено, что лисы на ферме в последние полгода получали неизвестные препараты (судя по показаниям егеря Пахомова). Ну и конечно, Татьяна Михайловна уверяла, что лисы погибнут в первую же зиму, ведь на ферме ниже минус пяти градусов температура не опускалась. Но случилось небывалое. Следующей осенью волчьи шкуры сдавали только охотники из дальних областей, а в пушнорядских лесах, кроме народившихся новых крестовок, здравствовали серебристо-чёрные красавцы, немного, понятное дело, облысевшие, не такие пушистые – всё-таки дикий мир есть дикий мир. Охотники узнавали их не только по окрасу – ведь в экспериментальном питомнике были и белоснежные лисы, и различные помеси. Местные охотники знали: лисы из питомника не убегают, они могут встать и смотреть буквально в дуло ружья. Организованные приезжие охотники инструктировались егерями и загонщиками, им объясняли, почему этих лис не стоит трогать. Но «дички», дикие охотники, приезжающие по два-три и ночующие в палатках на Лисьем острове, там, где моржевали ЗОЖники, эти охотники, бывало, отстреливали несчастных страдальцев с фермы и радовались как дети – мех казался им роскошным, пока они не обнаруживали на снятой шкуре подлысины и клейма.

Когда подстрелили несколько клеймёных, лисы стали играть в странную игру с охотниками-дичками: они притворялись дохлыми, а когда охотник подходил, бросались на него, но не кусали, только пугали, ставя по-собачьи лапы на грудь и тычась жёлтыми клыками в область воротника телогрейки. Особенно эти лисы не любили охотничьих такс. Такс они загрызали сразу – таксы же лезли к ним в норы, выгоняли. А вот побегать от гончих или лаек – это лисы любили и никогда не были загнаны собаками – собаки, первоклассные гончие и быстрые лайки, возвращались к хозяину с поджатыми хвостами. Однажды, уже в лисий гон, нездешний одинокий охотник выследил лису. Он не сидел в засаде на лабазе, не участвовал в облаве, он просто приехал со своей заслуженной, ни разу не подводившей четырёхлетней таксой и вышел на лису. Он залёг в кустах у норы, чтобы сразу пристрелить лису, но замешкался из-за предсмертного хрипа своей охотничьей собаки. Из норы, увы, выбежала не напуганная лиса, точнее, выползла не одна лиса, а лиса, серебристо-чёрная, с мёртвой таксой в зубах. Она бросила таксу на землю и в упор посмотрела на дуло. Естественно, она не видела дула притаившегося охотника за сеткой валежника, лисы же плохо видят днём, но она чуяла человека и прекрасно слышала его дыхание. Расстроенный охотник выстрелил – лиса упала, лежала без движения. Охотник предусмотрительно выждал и подошёл к тушкам родной таксы и хитрой лисы. Он хотел положить лису в мешок, но сначала решил положить в маленький мешок таксу. Это он сделал зря. Подранок (а лиса пришла в себя, она была только ранена) набросился на охотника и прокусил брезентовые штаны и кальсоны прокусил… Охотник сбросил ударом приклада подранка и выстрелил, не разбирая куда – плевать на шкуру, когда дело касается жизни. Лиса обмякла, потекла кровь по снегу… Охотник решил тут же разделать тушу, а голову, печень и селезёнку снести на экспертизу – вдруг бешенство, тогда следует делать уколы.

На ветеринарной станции работала с недавнего времени Карповская – после скандальных увольнений многие безработные ветеринары из лисьего питомника, из тех, кто не пристроился на норковую ферму, стали работать на ветстанции. Карповская приняла таксу для кремации (многие охотники сдавали умерших или погибших собак), лисьи органы и голову, пожурила охотника за то, что убил мученицу-племенную, показала клеймо, рассказала об их грустной доле и о том, что его загрызенная такса не первая и что, на будущее, не надо трогать необычных лис.

– Лучше красных отстреливайте…

– Ну это уж как подфартит… – трагически пожал плечами охотник, он очень боялся бешенства. – Вы знаете, я чувствую озноб…

– Не выдумывайте, – отрезала Карповская, она вела себя ещё увереннее, чем на ферме, и, как выяснилось, обладала талантом убеждения: все сразу доверялись ей. – В бешенстве инкубационный период. Завтра придёте за результатом.

– А сегодня нельзя?

После получасовой перебранки и выслушивания, сколько сейчас сдают шкур и все надо проанализировать на предмет смертельных заразных болезней и продезинфицировать («Лиса же падальщик!»), и после того как заполучила купюру в карман своего клеёнчатого фартука, Карповская мягко сказала:

– Обождите часика с три. При фабрике кафе, идите отдохните там, так все делают. Не вы один сегодня с бешенством. А прививку, если что, я уполномочена делать, у нас разрешение от травмпункта…

Умиротворённый охотник оставил в покое ветеринара Карповскую. Бешенства у лисы не оказалось; Карповская обработала органы и голову, заклеила в пакет, сделала надпись по-латински, как в старые добрые времена, и засунула в специальный маленький секретный холодильник-переноску. Вернувшемуся охотнику Карповская выдала справку о том, что при проверке органов бешенства не обнаружено.

– Что вы так на меня смотрите, Раиса Аркадьевна? – Охотник прочитал на стенде имя ветеринара.

– А шкура где? Сдавать будете?

– Нет. Не собирался.

– Показать можете?

– Зачем? Это моя шкура! Я её на ковёр…

– На ковры с головами лисы идут, а у вас так – половичок…

– Так я на воротник пущу или на шапку.

– Лиса клеймёная, какой воротник-то! – усмехнулась Карповская и сменила тон. Её чёрные небольшие глазки, розовые свежие щёки сделали своё дело – охотник развязал мешок, достал пушнину, положил на ветеринарный стол.

– Солью присыпали, и всё? Предлагаю обработку. Будете?

– Нет-нет, я так привык. – Охотник, сразу видно дичок, трясся за мех и, не доверяя ветеринару, делал только хуже себе.

Карповская осмотрела бока шкуры, записала номер:

– Спасибо. Забирайте. Последний раз предлагаю обработку. Лиса экспериментальная. Лезть может начать.

– Нет-нет. – Охотник не доверял ветеринару.

– Как хотите! Облысеете. Видите: волос остевой на столе. А потом и подпушка полезет.

После ухода охотника Карповская взяла специальную губку, протёрла стол и несколько потерянных шкуркой волосков положила в удивительный маленький пакетик для пушной феи, защипнула заграничной малюсенькой прищепкой.

Татьяна Михайловна не отвечала на звонки, она предпочитала звонить сама. Карповская об этом знала, да и с работы позвонить опасалась, а телефоны-автоматы в городе все были покорёжены вандалами.

Этим же вечером Раиса Аркадьевна Карповская уже сидела на кухне у Татьяны Михайловны и рассказывала о драгоценном материале.

– У вас же всё есть. И микроскоп, и препараты.

– При обыске кое-что изъяли. Если что, я в техникуме микроскоп позаимствую, там даже мощнее.

– А у вас куда мощный с работы делся?

– Кто-то из сотрудников лаборатории забрал. – Пушная фея сказала это как само собой разумеющееся, как будто сотрудники и не должны были сдавать оборудование на фабрике при закрытии лаборатории…

– Понятно. Скоммуниздили. Ух, докоммуниздятся… А шкура-то крупняк знатный. Элитная, если бы не клейма.

– Зачем шкуру осматривала? Это сразу может навести на подозрения. Сколько раз тебя предупреждала. Если попадётся наша лиса, заметила на ухе клеймо – предложила дежурным голосом продать. Если отказ – ни в коем случае не отговаривать. Обойдёмся. Главное – голова у нас. Это логично, что наши лисы бросаются подранками на охотника. Я долго думала… почему…

– Так в том-то и дело, Танечка. – После суда все старые коллеги стали звать Татьяну Михайловну по имени, как бы жалея. Они всё лето говорили: «Где же наша Танечка? Как же она там с уголовниками сидит?» – На ухе клеймо было перебито.

– То есть?

– Ну непонятное что-то. Видно, что второй раз выжигали.

– А на боку, на огузке?

– На бочине тоже перебито, а на череве – старое.

– Ох…

Татьяна Михайловна записала номер.

– У вас племенная книга?

– Да. Отдали мне после освобождения, а так она арестована была, пока следствие шло, её же в домике нашли у… у…

– Вадима?

– Да.

– А вы знаете, Татьяна Михайловна, мне кажется, он был перекуплен.

– Кем перекуплен? Затравщиками?

– Да нет. Я не утверждаю, но мне кажется, стало казаться, как я только на работу к нашим лисам была переведена. Вот просто казалось, что Вадим не свой. Вам не казалось?

– Н-нет. Лучше зоотехника по всей стране не найти, вот что мне казалось.

– У меня чуйка, Танечка. С детства чуйка. Я ж из местных, у меня все в роду охотились. Зверя чуяли раньше псов, все в роду охотились. И женщины, и мужчины. Что-то в Вадиме было не то. А последние полгода, когда он стал сторожем, он пережёг клейма. Это как вообще? Значит, вёл свой эксперимент? Иначе зачем клейма пережигать?

– Знаешь, Рая, я всегда тебя ценила, уважала. Но задним числом все умны. Почему раньше не сказала, не вынесла вопрос о недоверии на собрании?

– Да ну вас, Татьяна Михайловна. Вы одна эти собрания всерьёз воспринимали. Я не была уверена. Это всё на грани интуиции. И потом работать бок о бок с Вадимом? Нет. Ничего и никому я не могла сообщить. Просто, знаете, предчувствие… Недоброе волнение.

– Не знаю. Я – материалист. Уши удалось сохранить? – Татьяна Михайловна указала на переносной холодильник.

– Нет. Жадный попался мужик. Уши сам отрезал, когда узнал, что бешенства нет. Не побрезговал.

– Что ты несёшь, Раечка? Когда охотники уши у лисьих голов отрезали?

– Татьяна Михайловна! Сама удивилась. На станции этой три месяца работаю. Такого насмотрелась. Вы знали, например, что лисьи когти на обереги забирают, дорого продают?

– Мракобесие какое-то… Обереги! Уму непостижимо. Мы же не в первобытном обществе, а в развитом.

– Да ну. Всегда в странное хочется верить, это ж надежда, вселяет надежду, даже если её нет. Охотник решил, что и уши пригодятся. Может, кто на обереги уши хочет заполучить. Колдун какой…

– Глупость какая, – отмахнулась Татьяна Михайловна.

– Пусть глупость, спорить не буду. Но почему перебиты клейма? А? – вытаращила глаза ветеринар.

– Не знаю. В декабре, год назад, всё было нормально. Я не приглядывалась, покормить, пообщаться с ними, успокоить – вот и всё…

– А Вадим делал своё чёрное дело.

– Нет, Рая. Не наговаривай. Лисы вели себя как обычно, я каждый день…

– А откуда вы знаете, что он им в пищу подсыпал, а? Может, анальгетик. Никто ж у них кровь на анализ не брал.

– Я бы по зрачкам заметила, по повадкам. Нет.

– Но клейма перебиты!

– Он пил. Мало ли что у пьяного в голове. Разные бывают алкогольные фантазии. Может, ему привиделось в бреду, что надо лис пронумеровать. Вспомнил былое. Знать бы точно, вёл он журнал или нет, тогда бы стало ясно.

– Нам никто не расскажет. Всё, Татьяна Михайловна. Я своё мнение вам высказала, голову принесла, изучайте мозги, продолжайте эксперимент хотя бы так.

И Татьяна Михайловна благодарно обняла преданного ветеринара. До ареста Татьяна Михайловна недолюбливала Карповскую. Но то была прошлая жизнь, в этой пушная фея боготворила свою преданную сотрудницу. Единственную сотрудницу и притом на добровольной основе, на общественных, как раньше говорили, началах. А раньше… Все ошибаются. Скандальная, напористая, с животными подчёркнуто груба. Они для неё – предмет, а не живые существа. Все годы Татьяну Михайловну приводило в недоумение, что лисы любили Карповскую. Такое бывает в среде детских коллективов. Одну воспитательницу любят, а другую – нет. Одна всё для группы делает, украшает, следит за игрушками, с детьми ласковая, ссоры разбирает, но её дети просто терпят, а другая, пусть и неряха, и бездельница, и на детей покрикивает, а то и подзатыльник даст, а войдёт в группу – и дети светятся счастьем. Татьяна Михайловна не только наблюдала этот феномен на примере дочкиной пятидневки, она знала этому научное объяснение, читала о нём в учебниках по звероводству, всегда примечала в жизни и никогда не переставала удивляться.

– Значит, третья голова… – Карповская аккуратно поставила переносной невиданный холодильничек на стол.

Этот холодильник привезла матери Зоя. Она съездила к пушному королю – а что оставалось делать? Как бы теперь ни относилась Татьяна Михайловна к своему наставнику, но дело для неё всегда было превыше всего, и наука превыше всего. Бывший директор зверосовхоза долго разговаривал с дочкой своей самой ценной бывшей сотрудницы, ни разу не упомянул он о происшествии, о трагедии, разговор касался только научных аспектов и их решения в новых сложившихся обстоятельствах. «Эксперимент продолжится?» – мучил несчастную девушку старик, ещё не немощный и не такой уж старый, каким его застанет в будущем Ляля. «Продолжается». – «Оповестили по охотничьим каналам?» – «Д… да», – запиналась Зоя. Она понятия не имела, как и что. Она лис выпустила, дальше уехала поступать. Теперь учится, а мама отвлекает заданиями!

– Третья голова, кто бы мог подумать, почти репрезентативная выборка.

– Ну, относительно, Рая, относительно.

– Сейчас трепанацию начнёте?

– М-да. Выкладывай наше добро.

– Фиксировать-то как мозг будете?

– Там до фиксации, Рая, много работы.

– Помочь? Я домашних предупредила.

– Помоги, Рая. Буду благодарна. Кузьмин инструмент сохранил, но долго приходится возиться. Формалин заканчивается.

– Я принесу попозже. У меня дома энзэ. Если сейчас и третий мозг таким окажется, это же сенсация! Научная сенсация!

– Подожди, Рая. Взвесим всё, подожди, не торопись. Лиса стала больше, с этим связано увеличение мозга.

– Но не такое же, Татьяна вы наша Михайловна, не такое же!

И женщины занялись промывкой лисьей головы и трепанацией черепа. Мозг, мягкий, текучий, по плотности схожий с водой, аккуратнейшим образом был извлечён, промыт и повешен сушиться над обыкновенной кухонной плитой с включённой конфоркой.

Всю зиму по вечерам Татьяна Михайловна препарировала лисьи мозги. Точнее, готовила образцы. Сначала очищала от оболочек, после фотографировала, взвешивала постоянно. Но до гистологических срезов, которые можно изучать в микроскоп, было ещё далеко. Только через год Татьяна Михайловна сможет это сделать в домашних условиях. Из лаборатории тем коварным утром первого летнего дня, когда объявили о сокращении, а точнее, о слиянии двух лабораторий, норковой и лисьей, Татьяне Михайловне сразу всё стало ясно. Первым делом она стащила микротом и отнесла его в гаражи к Серёге Кузьмину. Теперь микротом очень пригодился, а Кузьмин стал для пушной феи самым важным человеком. От него теперь зависела заточка микротомных ножей и настройка прибора. Шутка ли, гистологические срезы в 10 микрон! Значит, микротомный нож должен быть идеально гладким. Зазубринка в одну десятую микрона оставит на срезах лисьего уникального мозга полоску, а значит, выводы могут считаться некорректными. Всё, что когда-то обслуживали за государственный счёт, теперь кустарно поддерживали энтузиасты, подвижники и помощники пушной феи… После первых неудачных гистологических срезов Татьяна Михайловна сама научилась затачивать ножи и просила Кузьмина слёзно – не пить.

– Не пей! Брось это дело! От тебя зависит будущее науки.

– Так уж и будущее, – вздыхал виновато Кузьмин.

– Видишь, парафин на предметных стёклах разошёлся, а срезы неровные, глянь в микроскоп-то!

Кузьмин послушно подвинтил окуляр под свой глаз.

– Год работы коту под хвост, Сергей. Прошу! Брось пить ради наших лис-мучениц, ради науки, ради славы нашего зверохозяйства и всего Пушнорядья!

– Да разве лисы – мученицы? А вы, Татьяна Михайловна? Вот уж кого подставили, так подставили. Убил бы, если б знал кто. – Кузьмин прищурился, согнулся над низким для него столом в три погибели и тихо проговорил: – Поговаривают, история-то с убийством мутная. Ничего не ясно до сих пор. Кто? Что?

– Мы должны смотреть в будущее. Предупреждаешь, чтобы лис не трогали, а если убьют или найдут мертвяка с клеймом в любой стадии разложения, чтобы несли на ветстанцию?

– Предупреждаю. Я-то что. Я всё с норками, их обслуживаю. Жена всех просит.

– Продавец мороженого – великий человек! Я всегда это знала! – Татьяна Михайловна обрадовалась, отодвинула микроскоп, лицо её засветилось. – Как я любила в детстве эти шарики в вафле. Это было счастье, праздник. А теперь ничего не радует. Вот, покуриваю иногда свой собственный табак, как-то легче сразу. На ночь курю иногда. Одна радость в жизни…

Кузьмин бросил пить, чтобы не расстраивать пушную фею, и все гистологические срезы с той поры стали почти идеальными.

Татьяна Михайловна изучала мозг не только из-за резко увеличенного размера, а главным образом исследовала наличие и изменение размеров полей и подполей. Ненужные области мозга двух лисиц она заспиртовала в специальные бутыли с широким горлом из-под вина, в коммерческих палатках теперь продавалось навалом спиртного, эти итальянские или испанские бутыли как будто были созданы для заспиртованных образцов… «Лисья кунсткамера» пряталась в баре шкафа-серванта… То же ждало в будущем и мозг третьей головы. Выводы после изучения двух голов обескуражили Татьяну Михайловну: в мозге серебристо-чёрной лисы появились новые подполя – то есть за пятнадцать лет лиса прошла целую эволюцию: стала не только крупнее, но и умнее…

⁂

Пушнорядцы вспоминали о лисьей ферме и уничтоженном питомнике, лисья ферма была заселена голубыми и белыми норками. С подвешенными клетками лисьи фермы преобразились, выглядело хозяйство завораживающе, напоминало чудо, не то что лисьи грязные вольеры, всё чистенько, всё удобно – белые платиновые и голубые зверьки жили в маленьких закутках и в ус себе не дули. Приезжавшие за шубами оптовики шли полюбоваться на глупеньких животных семейства куньих. Они умилялись шведам, современному импортному оснащению фермы и ничуть не жалели о немаленькой плате, которую взимали за просмотр.

Когда обнаружилось, что «скрещивание» диких и экспериментальных лис повсеместно «бегает» по Пушнорядью, то новость в прессе была освещена очень широко. Бабушка ужасно испугалась, когда её спустя три года стали приглашать везде. От радио она отказалась наотрез, а на телевидение всё-таки сходила и ответила, что она понятия не имеет, почему не погибли экспериментальные животные. Но если уж так произошло, как бы там ни было: лисы сбежали, смешались с лесными, дикими, значит, постепенно чернота уйдёт, и лисы опять будут хромистами, меланисты должны уйти – это закон пигментации в природе. Чёрный искусственно созданный окрас всегда вытеснит красный, исконный, отработанный веками эволюции. И будут лисы бегать, как и прежде, периодически рожая всё же щенков не красных – ген будет изредка выдавать и чёрный окрас.

– Когда это произойдёт? – спросил ведущий бабушку.

– Через три поколения чёрный пигмент уходит.

– Почему? – задал дилетантский вопрос ведущий.

– Потому что, – Татьяна Михайловна никак не показала, что второй раз одно и то же приходится говорить из-за невнимательности не особо одарённого ведущего, – если объяснять просто, у серебристых лисиц есть красный пигмент, просто чёрный его перебивает, а у красных лисиц нет чёрного пигмента, поэтому со временем будут опять красные.

– Ну сколько по времени, ответьте охотникам, они волнуются.

– Зачем волноваться? Не надо волноваться. Надо охотиться, и всё.

– Но крестовки дороже рыжих, как оказалось…

– В среднем лисы в нашей местности живут шесть лет, вот и считайте, уже третий помёт должен быть снова красным.

– То есть рыжим, – перебил ведущий.

– Ну если вам так понятнее, да: охристым. – Бабушка, когда беседовала с простыми людьми, неспециалистами, всегда подстраивалась под их термины.

– С белым кончиком на хвосте?

– Кончик – это наше всё, – улыбнулась бабушка. – Причём хвост изменит цвет с чёрного на рыжий в последнюю очередь, как и лапы.

– Вот вы говорите, крестовки живут шесть лет…

– Я говорю про среднюю продолжительность жизни лисы в дикой природе.

– Та-ак. Хорошо. А сколько, подскажите, жили лисы на вашей ферме?

– Ферма была не моя, государственная. Максимум восемнадцать лет. В среднем тринадцать. Но не надо забывать, что шёл эксперимент. Он мог сокращать продолжительность жизни. Все лисы, выражаясь бытовым языком, принимали много таблеток.

– Ну так и сколько лет ждать нам, сколько ещё есть у охотников времени на обогащение от тёмных шкурок?

– Чисто красных лис, таких как были, вы уже не вернёте, их надо завозить, заселять на территории заново.

– Но это невозможно.

– Что-то вроде заповедника создать, тогда возможно. А то, что теперешние крестовки покраснеют, сомнений нет. Но это уже будут не красные, а бастарды. Их и до всей этой кутерьмы с экспериментами выращивали на звероферме.

– То есть всё равно будет пестрота, которая стоит дороже обыкновенных рыжих?

– Да.

– Хорошо. Возвращения бастард, – неодарённый ведущий с первого раза запомнил новое слово, – когда нам ждать?

– Думаю, максимум года три…

– А как вы расцениваете укрупнение животных? Это же сильно влияет на цену шкурки?

– Об этом я не знаю. – Татьяна Михайловна прикинулась «шлангом».

– Но шкуры, говорят, крупные очень, такой крупняк…

– Это всё результат обработки пушнины. Новые препараты – границы-то открыли. Вот и растягивают.

– Но ведь охотники сдают ещё не растянутые, а всё равно крупные шкуры.

– Охотники теперь тоже пользуются импортными составами для консервирования, им выгодно, чтобы площадь была больше, вот и тянут сразу после забоя.

– Значит, тянут?

– Значит – тянут, – безапелляционно заявила Татьяна Михайловна. Сказали бы ей до ареста, что она будет так нагло врать, не поверила бы. Но время и обстоятельства научили Татьяну Михайловну стойкости, владению собой и в меру уверенному виду во время оглашения неправды. Но не чересчур уверенному, ибо чересчур уверенный вид, как говорил Ястребок, инструктируя перед судом Пахомова, тоже выдаёт вруна.

– И последний вопрос, – сказал ведущий. – Куда пропали волки? Охотники беспокоятся.

– Вот это увольте.

– Поговаривают, ваши лисы их согнали с насиженных веками мест, ваши лисы ведут себя агрессивно?

– Я не специалист по псовым. Я всего лишь биохимик. Про волков не могу вам ничего внятного ответить.

– Но Джека Лондона читали?

– Конечно, – улыбнулась пушная фея впервые за передачу.

– «Белый клык»?

– Да-да. Очень доходчиво всё описано, достаточно достоверно.

– То есть правдиво. А вы с нами были сейчас так же правдивы, как великий американский писатель?

– Конечно, – смущённо улыбнулась бабушка и не опустила глаза.

Дальше ведущий сказал, что в гостях была Филиппова Татьяна Михайловна, пушная фея Пушнорядья, и началась реклама.

Эту запись Ляля увидела намного позже, когда мама стала работать на местном телевидении и попросила копию из архива.

Но лисы! Ни через три года, ни через пять они не стали обратно красными. Они оставались всё теми же крестовками. Попадались и снежные. Снежных и ещё несколько удивительных окрасов в экспериментальном питомнике оставалось буквально по одной особи. Остальные выбраковывались – двух пятен было достаточно для выбраковки. Получалось, что раз снежные лисы тоже остались, значит, особей было хотя бы две, значит, в то первое лето на воле никто из экспериментальных лис не погиб!

В краеведческом музее уверяют, что пёстренькие лисы бегали и в стародавние времена, отсюда и старинное название реки – Рябуша, и только много позже, измельчав, река превратилась в Рябушку. Не всё ж курицам быть пёстренькими, и лисы тоже смогли, говорит хранительница Ирма Иннокентьевна. А бабушка Ляли утверждает: это чушь, в природе лисы – только красные, а крестовки – это бастарды, их не могло быть в природе. На ферме, повторяет бабушка Ляли в сотый раз, лис кормят специальными составами, чтобы чёрный пигмент утвердился и забил красный.

– Вот смотри, Ляля. – Как могла бабушка Татьяна Михайловна делала скидку на несмышленый возраст, но селекция – дело совсем не детское. – Вот представь. У нас в Пушноряде стали рождаться дети-метисы, то есть тёмные по коже. И в больших количествах. Это же не может быть просто так, с пустого места. А в старые времена не могло быть в лесах крестовок. Это неправда.

Ляля понимала, к чему бабушка клонит, на что намекает. Темнокожая девочка у них в Пушноряде есть, и как раз в Лялиной детсадовской группе. Это Марьям. У неё папа негр. И когда осенью приезжают американцы, он ездит к ним в коттеджи и проповедует, проводит службы, он баптист. Перед охотой все всегда молятся, даже прожжённые атеисты… Охота – дело опасное не только для зверей.

Часть вторая

Детство Ляли

Глава первая

Семья, точнее, её отсутствие

Ляля на самом деле Алёна. Просто так вышло, что в детском саду её стали звать Лялей, да так и осталось это «неофициальное» имя. Папу Ляля ни разу не видела, но в свидетельстве о рождении он значился, с красивым именем Вячеслав Олегович. Фамилия у Ляли была как у папы – Ключникова. Мама тоже носила папину фамилию. До замужества мама была Филипповой. Обыкновенная, привычная, ничем не примечательная фамилия. Если, конечно, не считать булочника Филиппова, о котором Ляля узнала намного позже. К двенадцати годам Ляля, собирая по крупицам информацию, узнала, что дедушка, бабушкин муж, – из Москвы, он с бабушкой в университете учился. И папа Лялин из Москвы, мама с ним познакомилась, когда училась в театральном техникуме. Потом родилась Ляля. Папу она не помнила совсем. Первое воспоминание – бабушка, подвижная, энергичная, а ещё падающий снег, у него своего логика, он падает не хаотично, а подчиняясь законам природы, – так объясняла бабушка двухлетней Ляле, когда протаптывала дорожку к качелям, а снег тут же заносил её.

Мама осталась в Москве и работала на телевидении художником-гримёром. Ляля узнала позже, что маминой специализацией был мужской грим, она гримировала все предвыборные дебаты, то есть их участников, она знала характер всех этих «партийцев» – так она называла политиков. В перерывах между выборами мама гримировала ведущих новостей. Но «мамины» новости не показывали по бабушкиному телевизору. Эти новости шли в другие страны, с другими часовыми поясами – мама работала только ночью. Изредка появлялись загримированные ею новостники и в бабушкином телевизоре. И всегда они с бабушкой об этом знали – мама звонила, предупреждала. Телевизор – любимое времяпрепровождение Ляли. У неё были и видеомагнитофон, и кассеты с мультиками – мама привозила из Москвы. Она несколько раз в год приезжала в Пушноряд навестить и передать деньги, сводить Лялю к подругам: к тёте Ленке Ерёминой, к тёте Гальке Клайде… У тёти Стелки Карповской и тёти Светки Рябковой уже были девочки, ровесницы Ляли. И фамилии у них были другие, но мама называла их по-старому, а Карповской всегда выговаривала, что менять фамилию на Скворцова – много ума не надо, точнее, не надо вообще. Мама у Ляли на всё обращала внимание, ничего не упускала из виду, из слуха.

Мама вернулась в Пушноряд, когда в городе открыли региональный филиал центрального канала. Местное-то телевидение было всегда. Ляля любила местный канал. Телевышку Ляля видела с балкона. Из кухонного окна Ляля смотрела на шоссе и поля за ним, балкон же был в бабушкиной комнате, окна с той стороны выходили во двор, и далеко-далеко, за многими и многими крышами, маячил кончик телебашни – бабушка объяснила, что главное поймать волну. Их, этих волн, видимо-невидимо – и радиоволны, и телеволны тоже.

– Поэтому на нашем доме антенны. Они ловят сигнал с башни.

Ляля не понимала, как так ловят – руки, что ли, вытягивают. Телебашня казалась Ляле в детстве с длинными руками. Когда Ляля включала местный канал, ей казалось, что руки-щупальца дотягиваются и окутывают её, телевизор, все предметы в комнате – Ляле становилось тепло, уютно, спокойно. Телевизор – спасение от всех обид в детском саду. В телевизионном ящике все хорошие, даже злодеи из мультиков, они не обзываются, и перед ними не надо врать, что ты не хуже других. Перед телевизором Ляля такая, какая есть в жизни. Местный канал показывал фильмы и мультфильмы, фильмы прерывались на рекламу фабрики и меховых магазинов – любимых магазинов Ляли. Осенью прибавлялась реклама охотничьих хозяйств. Всю рекламу Ляля знала наизусть. Была и детская передача. Вёл сказку для малышей игрушечный зверёк Горностай Куницын. У него был хозяин, дед-охотник с наклеенной бородой. Что борода наклеена, сказала в свой недолгий приезд мама:

– Бороду позорно наклеили.

– Так вот и переезжай к нам, Зоюшка, я договорилась, тебя зачислят в штат, – предлагала бабушка в «мильонтысячный» раз.

Ляля с бабушкой ходили в телебашню, поднимались по огромной необъятнейшей лестнице с красным ковром, а узоры на ковре извивались синими щупальцами растений-мутантов. Бабушка с кем-то удалилась «переговорить» в какую-то комнату за какую-то дверь, а Ляля осталась в кафе; впервые в жизни сидела за столиком одна, а не с этими противными детьми из группы, которые всё норовили толкнуть исподтишка так, чтобы Ляля пролила красно-бурый, как запёкшаяся кровь на шкурке, борщ… В кафе Ляля с наслаждением «откусывала» специальной невиданной щербатой вилочкой рулет с мягким воздушным кремом. Такого пирожного она ещё никогда не пробовала. Крем таял во рту, а бисквит был пушистый, но не крошился, как магазинный, из упаковки. Бабушку любили не только на фабрике. Её и на телевидении любили. Ляля знала от бабушки: когда она приехала из Москвы и занялась шкурами, то одно время жила в зверосовхозе, на лисьей ферме, буквально бок о бок с лисами, бабушка общалась с зоотехниками и придумала для беременных норок и лис новый корм, чтобы шкурки их щенков стали прочнее. Когда фабрика отшила из этих шкурок шубы и манто, они пошли только на экспорт, и фабрика получила на следующий год втрое больше заказов. Бабушку сделали замначальника лаборатории на фабрике, пригласили в горком, вручили медаль, о ней написали в газете и сняли репортаж. И вот теперь она просила за дочь каких-то стареньких, как и сама, тётушек – чтоб взяли на телевидение дочь. Тётушки трепали Лялю по голове и восхищались, что Ляля – вылитая бабушка. Ляля чуть в них вилку не бросила – так ей это не нравилось. Но внешне Ляля скромно улыбалась, она всегда была тактичной, с детства, а в детском саду эта реакция стала у неё просто дежурной – ведь ответить обидчикам резко нельзя, всё равно всё свалят на неё, виноват всегда не кто начал, а кто ответил…

– Переезжай, – уговаривала маму бабушка. – Лялюшка без тебя скучает.

– Почему Лялюшка?! – возмущалась мама.

Маме напоминали почему, мама злилась, улыбалась мелкими, пегими от курения зубами, цедила: «Ах да… ну да…», ответила бабушке:

– Меня возьмут на работу, но в штат-то не сразу.

– Зато рядом с нами, со мной и с дочерью твоей, Зоюшка.

– Нет, мам. На этот любительский канал, в эту позорную студию я не пойду. Лампы там какие?

– Но студия вполне современная.

– Студия современная, а деньги смешные.

Мама ушла из комнаты, Ляля побежала за ней, но на вопросы Ляли, как нужно клеить бороду «не позорно», не отвечала. У мамы есть удивительная, самая ненавистная Ляле черта – ворваться в спокойное мирное настроение и взорвать его нервами, перебранками, выяснениями, часто на пустом месте. У бабушки микроскоп для рассматривания материалов, а у мамы – микроскоп для увеличения мухи до слона, и этот микроскоп встроен в глаз. Мама ещё любила обозвать их с бабушкой свиньями и в шутку, и всерьёз. А после сидеть и не отвечать на вопросы. Молчать как партизан. Вот и тогда, с этой бородой, мама не ответила, промолчала, сидела и курила тонкие сигареты. На столе стоял неизменный кофе и лежала пачка с нарисованным разноцветным раскрывающимся бутоном. Ляля решила рано утром перерисовать его себе в альбомчик. И перерисовала. Ляля все понравившиеся картинки себе перерисовывала.

Но когда в Пушноряде открылся региональный отдел центрального телевизионного канала, мама не задумываясь записалась в кандидаты. Бабушка опять бегала на телевидение, и опять с Лялей, и снова все восхищались, как внучка похожа на бабушку – ну просто одно лицо. И опять Ляля ужасалась: неужели она похожа на бабушку? Пирожное «орешек» из кафе, мороженое и чашка шоколада помогли пережить неприятность.

Маму приняли на работу, она переехала в Пушноряд накануне первого сентября. Ляля должна была идти в первый класс, и они с мамой торжественно пошли в «Детский мир» покупать туфли.

Во дворе они встретили лису.

– Пегий хромист. – Ляля решила похвалиться своими познаниями в делах лисьей селекции.

– Сразу видно: бабушка даром время не теряла. Ляль! – Мама загасила окурок. – Это, что ли, теперь нормально тут у нас, что лиса летом шарится на помойке рядом с многоэтажкой?

Новое слово «шарится» поразило Лялю. Какое оно точное. Шариться – сколько раз в детском саду копались в её шкафчике девчонки, подсовывая в карманы шубки чужие машинки, два раза воспитательница обвинила Лялю в воровстве… Сначала шарились девочки, потом нянечка, а потом воспитательница Виолетта Тихоновна обвиняла во всех смертных грехах и почему-то прибавляла: «Вся в бабушку…»

Мама остановилась, требовательно переспросила:

– И часто тут у вас такое?

«Тут у вас», – подумала Ляля, как будто сама мама и не жила здесь всё детство.

– Не знаю, мама. Зимой иногда случается. – Не могла же Ляля сейчас у дома, на улице, пересказывать две истории, которые приключились с ней и бабушкой, при участии лис, конечно.

Под ноги им с мамой кинулась ещё лиса. Точнее, сначала пробежал соседский пёс неизвестной породы – дворняжьей, но без лайки не обошлось. Пёс улепётывал, улетал на всех своих четырёх ногах, а потом уж неторопливо, с видом победительницы, проаллюрила лиса.

– Мама! Серебристая! Серебристая!

– Нет. – Мама обернулась, внимательно вглядывалась в лису. – Седая, Лялечка, совсем седая…

И тут случилось то, чего Ляля никак не ожидала.

– Ты моё солнышко… – Так ласково мама никогда не обращалась к Ляле. К Ляле она обращалась так: ты-моё-сол-ныш-ко! – Ты моя любимая…

Лиса остановилась, насторожилась, повела ухом-локатором, покачала головой, как бы что-то вспоминая.

– Иди, иди, лапочка, ты моя хорошая, не узнаёшь свою маму. – Мама присела на корточки, протянула руки. Лиса, осторожно ступая, подошла и… бросилась на маму – так показалось Ляле. Ляля даже закрыла лицо руками от испуга.

– Дуся! Ты моя Дусенька. Ну как ты жила без меня, родная, – обнимала лису мама, а лиса в ответ счастливо сипела и пыхтела. – Погладь лисичку, Алёнушка, погладь! – Мама присела на корточки, за холку направила лису к Ляле. И Ляля погладила лису. Спина её была костлявая, лисичка попалась худая. Мех был шёлковый, тёплый, пушистый, Ляля чувствовала биение лисьего сердца, размеренное, как тиканье будильника, Ляле понравилась эта седая. Лиса стала лизать маме ухо, будто что-то шептала на ушко, потом стала напрыгивать на Лялю и громко скулить – Ляля испугалась.

– Это она от радости, что познакомилась наконец с тобой. Она тебя знает.

Ляля опешила: откуда эта лиса может её знать?

– Меня? Знает? – прошептала Ляля.

– Да не пугайся ты. Просто Дусенька не будет так себя вести с незнакомыми. Она осторожная, иначе не дожила бы до таких лет. Ей и на ферме уже лет пять было. А сейчас. Фьють! – присвистнула мама. – Столько и не живут. Может, не Дуся? Дусь! Ты или не ты?

От помойки бежала к ним и вторая лиса, пегая, с белыми пятнами на задних лапах выше скакательного сустава.

– Ты моя лисонька, какая ты красавица, пятнистая какая, – запричитала мама и на эту лису. Но с ней мама обниматься не стала.

Лисы аллюрили вокруг.

– По-моему, они пришли нам что-то сказать. – Мама внимательно наблюдала за лисицами.

– Предупредить, – поправила Ляля.

Мама удивлённо посмотрела на Лялю. Если бы она знала про те, прошлые две встречи с лисами, она бы не удивлялась. Но мама была в своей Москве. Пусть ей бабушка рассказывает, Ляля не будет.

Во дворе появились люди – они вышли из крайнего подъезда, и мама сказала пегой с белыми пятнами:

– Ну всё! Улепётывайте! Люди!

Но лисы смешно кудахтали маме в ответ и не убегали.

– Странно… пойдём… – Мама взяла Лялю за руку.

Лисы аллюрили рядом, уже порыкивая, – Ляля вцепилась в мамину руку…

Мама поозиралась, посмотрела и на окна дома, снова присела, обняла Дусю и сказала:

– Дусенька! Если это ты! Нам надо в магазин. Мы за туфлями. Ещё увидимся, я насовсем приехала… Пошли! – Мама рывком потянула за собой Лялю, сквозь зубы процедила: – Не оборачивайся и не смотри на них.

Ляля почти побежала, рука ныла в плече – лисы, наверное, отстали. Ляля посмотрела на маму снизу вверх: у мамы стал странный взгляд, такой и у бабушки бывал, когда она рассказывала разные истории из прошлого и задумывалась. Вот и у мамы отсутствующий отрешённый взгляд, мама о чём-то думала, потом резко обернулась, достала сигареты… Ляля тоже обернулась – лис не было видно ни у дома, ни на дорожке, петляющей к шоссе. Мама поднесла к сигарете зажигалку…

– Мама! А вдруг их обидят или на шоссе машина задавит?

– Не задавит, – рявкнула, почти тявкнула мама. Да уж, настроение у мамы меняется. – Раньше только зимой они в город забегали, – сладко затянувшись и выпустив дым, сказала мама мечтательно.

– Нет, мама, они к нам забегают, забегают! Они наши с бабушкой защитники! – стала уверять Ляля и осеклась: лицо мамы стало испуганным. То есть оно не поменялось, но уголки рта задёргались.

– Как – защитники? И откуда ты знаешь, что лисы нас о чём-то хотят предупредить?

– А ты у бабушки спроси! – Ляля решила дерзить, воспоминание-то болезненное. – А то мы с бабушкой – здесь, ты далеко… а теперь… – И Ляля разревелась. Она хотела сказать: «Вот ты, мама, приехала, ничего не знаешь, что нам с бабушкой пережить пришлось, пока ты деньги зарабатывала. Мы тут живём, нас никто и защитить-то по-нормальному не может, кроме лис. У других папы, на худой конец дедушки. А у меня ни папы, ни дедушки. Папа неизвестно где, а дедушка умер…»

– Ну хорошо, хорошо, – улыбнулась мама примиряюще и поцеловала Лялю. От мамы пахло духами, помадой и незнакомыми косметическими запахами. Ляля любила нюхать помаду у бабушки на трюмо. Кроме помады, ничего у бабушки не водилось, но каждая помада пахла по-своему. Ляля знала только бабушкин запах.

Народу в магазине много, толчея. Яркие витрины, висячая одежда, манекены уродливых детей без лиц. В обувном отделе вообще ноги в витринах, от скакательного, то есть коленного сустава. Расчленёнка такая в кружевных гольфиках. Ляля, счастливая и гордая, примеряла туфли, но когда подошли к кассе, обнаружилось, что у мамы украли кошелёк. Мама тут же стала звонить по мобильному телефону – чёрной трубке с антенной. Люди стали останавливаться и смотреть на неё.

– Ну что такое? Здесь не звероферма! – сказала мама людям. – Что пялитесь? Телефона не видели?

«Здесь не звероферма» – так говорили и у Ляли в саду, когда хотели сказать «не в зоопарке». В трубку мама первым делом попросила заблокировать карту. В их городе тогда и не слышали о банковских карточках. Ляля ещё подумала, что за карточки такие. Да и мобильный телефон Ляля раньше вблизи не видела. Только издали один раз у заведующей их садом.

Туфли отложили. Мама сильно расстроилась, на обратном пути стала кому-то звонить и жаловаться:

– Представляешь: украли кошелёк, карточка, пять тысяч рублей и права… Хорошо, что паспорт дома оставила. Полис тоже украли, – повесила трубку и снова поцеловала Лялю: – Ничего, Алёнушка. Первый блин комом. Отвыкла от нашего города.

Ляля не стала напоминать маме, что она давно Ляля и этого не изменить. Они вернулись домой, мама взяла деньги с полки, куда она их всегда клала, хотела идти в магазин одна. Но Ляля напросилась снова. И бабушка тоже попросила за Лялю. Ляля так гордилась, что идёт с мамой. Мама стильная, как все рекламы, вместе взятые.

– Мама! И колготки мне с кружавчиками, как на этих обрубленных ножках.

– Обязательно! – уверила мама.

Всю ночь мама не спала, перешивала Ляле блузку. Где-то в полночь – Ляля ночью, когда просыпалась, смотрела в окно и в ясную погоду определяла время по луне, по расстоянию на небе – Ляля услышала голоса из комнаты бабушки. Она прислушалась – не разобрать, что говорят. Спать не хотелось. Тогда Ляля подошла ближе к двери. Комнаты находились рядом, Лялина комната была проходной.

«Если что, скажу – в туалет шла», – вспомнила Ляля детсадовскую уловку и встала у двери.

– Но это Дуся! – голос мамы.

– Ты не перепутала? Популяция растёт. Сколько их по помойкам бегает. – Голос бабушки, уверенный, как всегда, когда дело касалось лис.

– Мама! На помойке шарилась хромистка. А Дуся погнала собаку. Это Дуся! Я точно говорю. Ты что, им давала эликсир молодости?

– Ну что ты, Зоя. Шутишь? Клеймо смотрела?

– Ухо посмотрела… Почему-то расползлось клеймо.

– А на боку? – испуганный голос бабушки.

– Тоже, как пятно, пережженное под мехом. Хорошо, что мы ещё на черево ставили.

– Ты её перевернула?

– Нет. Прощупала. Ногу подняла. Я Дусины все клейма помню.

– И что? – Напряжение бабушки, нервность укололи и Лялю через закрытую дверь.

– Триста пятнадцатая!

– Ох…

– Мама! Она вся седая. Но поджарая такая. Характером поменялась.

– В чём?

– Осторожнее стала. Сколько было тогда? Три года?

– Может, это Дусин щенок?

– С триста пятнадцатым на череве?

Ляля сидела и боялась пошевелиться.

– А хромист? Опиши его.

– Это она. Вторая тоже самка была. У нас же были хромисты?

– Были…

– Мама! Я форму этих пятен помню. Не может быть двух абсолютно похожих форм! Ты сама говорила.

– Хромист точно следующий помёт… Бывают почти копии.

– Они у вас под двухсотыми номерами шли?

– Вроде бы. Забывать я стала.

– А племенная книга?

– На антресоли припрятала.

– Почему?

– Мало ли, – неопределённо сказала бабушка.

Не говорит маме, что книгу хотели забрать, отметила Ляля.

– Кроющий волос – не обратила внимания? Белый, жёлтый?

– Белый.

– Значит, с белоснежной скрестилась.

– Мама! Я не уверена. Я так Дусе обрадовалась, что всё на свете забыла. Помнишь её? Тихая такая, всего боялась, а после гона, со щенками, чуть ли не убийцей становится. В угол их отнесёт и угрожающе так смотрит… Мать-героиня. У неё в тот год тоже ведь помёт был. Из-за голода только двое. Может, это она Вадима тогда?

– Зоя! Я с патологом потом говорила.

– Когда потом? – испуганный голос мамы.

– Ну когда год прошёл после всего этого. Ему манто понадобилось, белая норка, вот он ко мне и пришёл по старой памяти.

– А ты? Там же всех поснимали твоих знакомцев!

– Не всех. Ну а я по старым связям… Достала ему. – Бабушка вздохнула. – Всё поменялось, жизнь поменялась, а манто наши я как доставала, так и достаю до сих пор. Ни Греция нам не конкурент, ни Китай, ни Турция…

– Так что патолог?

– Он сказал, что Вадима сначала убили, а потом уж лисам на съедение…

– Не может быть! Я все годы думала, что он вышел, а лисы вернулись и загрызли его.

– Зоя! Меня бы тогда не посадили на три месяца.

– Дело же читали на суде.

– Читали. Но это место судья пропустил…

– Фу, мама. Не хочу больше об этом… Тогда, получается, или Бабаец, или Зинов?

– Получается, – чуть слышно сказала бабушка.

– Но домик Виталя закрыл. Как Вадим Витальевич убитый вышел из него?

– А ты видела их на обратном пути?

– Кого? Лис?

– Нет. Бабайца и Зинова?

– Видела, конечно, мам. А как же. Я с ними бок о бок шла.

– У кого-то из них была вся ночь впереди, чтобы вернуться, вытащить убитого из домика и оставить на ферме.

– Но, мама, зачем?

– Чтобы свалить всё на лис.

– Но мама! Лисы-то убежали! Никто не знал, что они вернутся… А точно лисы-то?

– Патолог говорит, что точно. Не знаю, Зой, что и подумать. Наверное, учуяли…

– Они от Вадима шарахались, а тут вернулись…

– Значит, всё-таки учуяли мёртвого, были недалеко. Но это антинаучно. Тело не могло так быстро начать разлагаться. Хотя… Ночь тёплая тогда была, на удивление просто.

– Так весь май тогда стояла теплынь. И зима не так чтобы холодная тогда случилась. Иначе бы никакие трубы кузьминские не спасли. Мама! В каком году Дуся появилась? В…

– Её скрестили с Канадцем, он, помнишь, ещё быстро издох. Потом для неё другого канадца выписали, ещё краше… Жаль, тогда эта неразбериха, суета…

– Значит, сейчас Дусе минимум двенадцать.

– Пятнадцать ей. Верхняя норма. Ничего удивительного.

– Мама! Ты представляешь, что ты наделала? В дикой природе? Двенадцать? До семи единицы доживали…

– Но на звероферме и по двадцать жили.

– Жили и по двадцать пять. Но ты не сравнивай. Вакцинации, питание, препараты… Значит, бабушка, ты изобрела эликсир молодости! – Ляля заметила: мама, как приехала, стала чаще, чем раньше, называть бабушку бабушкой, а не мамой.

– Не знаю, заинька, что случилось. До сих пор переживаю. Я тебе говорила о голове и селезёнке?

– Нет.

– Перепали мне от клеймёной тушки органы, охотник подстрелил. В баре серванта стоят сейчас заспиртованные, можешь посмотреть. Печень со следами химикатов. Вадим их последние полгода чем-то прикармливал. Я всё больше убеждаюсь, он вёл какую-то свою игру. Меня и до сумятицы анализы иногда приводили в недоумение. Я всё фиксировала, но кто читает мои отчёты? Всем подавай шкуру в квадратный метр, а отчёты просто просматривали.

– Мама! Не надо вспоминать!

– Верно. Давай спать, Зоя.

– Нет, мне Алёне кофту перешивать.

– Не зови её так, мы все привыкли, что Алёна – Ляля. Не путай нас и остальных тоже.

– Хорошо. Привыкну. Но я думаю…

– Что? – Бабушка зевнула, забыла, видно, о предосторожности и говорила в голос. Ляля на носочках прокралась обратно и аккуратно легла в кровать.

– А то, что Дуся меня пыталась предупредить насчёт кошелька. – Мама тоже разговаривала громче, было слышно и её. – Что у вас тут без меня приключалось-то? Ляля сказала, лисы вам помогают.

– Было темно. Они с Лялей нас обступили. Их четверо было и пятый подросший щенок.

– Ну и как ты это объяснишь?

– Не знаю, Зоя, давай спать. Валокординчику накапала и засыпаю, голова не соображает.

Ляля давно знала – это уловка бабушки. Может, она и хочет спать – она зевала, но продолжать разговор точно не хочет.

– Спокойной ночи, бабушка. Первое сентября, незаметно как время летит…

Ничего себе – незаметно. Ляля года три как вполне осознанно мечтала об этом: чтоб детский сад закончился, чтобы школа началась. В школе не надо сидеть целый день и ждать, когда за тобой придёт бабушка, сгорбленная, одетая в ужас. В школе спать не надо и есть ненавистные щи… Как с едой обстоят дела в школе, Ляля не знала, но была уверена, что не так, как в саду, в этом ненавистном саду, который Ляля сравнивала с товарной зверофермой: тот же забор, те же клетки-веранды, а по центру шведы – это комнаты групп. Неприятный отвратительный запах щей и чего-то ещё, кислого, готовившегося на кухне, навсегда остался в Лялиной памяти, этот запах и сейчас, когда Ляля выросла, витает вокруг таких вот зданий: санаториев, садиков, собесовских столовых, куда ходят старики…

Мама вышла из комнаты – Ляля замерла в расслабленной позе, засопела – детсадовская хитрость, выполненная десятки раз. Но мама не подошла к Ляле, не поцеловала «спящую», а бабушка всегда целовала. Ляля приоткрыла глаз: белая блузка в маминых руках напомнила Ляле снежную лису, которую Ляля видела на фотографиях и никогда на Лисьей горе.

Глава вторая

Когда год свиньи менялся на мышь

Со временем всё хуже становилось бабушкино здоровье. Купание в ледяной воде помогало, так считала бабушка, но даже подружки по ЗОЖу заметили, что «лицо у Танечки чересчур красное», и уговорили сходить к хорошему врачу. Так и обнаружили эту неопасную опухоль, от этого – давление и красное лицо. Постепенно лицо бабушки стало припухлым. Ляля и не помнила бабушку другой.

Мама решила отдать Лялю в детский сад прежде всего из-за бабушкиного здоровья, чтобы бабушка больше отдыхала.

В первый же день девочка Соня начала смеяться над бабушкой:

– У тебя бабушка – пьянь.

Сама Соня оказалась старше Ляли, ей скоро должно было «стукнуть четыре». Смелая, безжалостная, лютая, как голодный кабан, она нагло разговаривала не только с воспитателями, но даже заведующей делала замечания:

– Вы неправильно говорите! Нас не двадцать пять мымриков, а двадцать пять детей!

– Хорошо, хорошо, Сонечка! Пусть «детей», ты наш профессор.

Соня постоянно поправляла нянечку. Нянечка говорила «свеклА», а Соня утверждала, что надо «свёкла», ещё нянечка говорила «ляжь на кровать», а Соня поправляла:

– Надо говорить – лягте.

Но нянечка назло не исправлялась:

– Будут меня тут яйца учить. Яйца курицу не учат.

– Курица у нас Алёна, а я – мышь, – спорила Соня, имея в виду репетиции новогодних утренников.

Алёна – это другая противная девочка, у неё мама всегда дарила подарки и приговаривала, лопотала подобострастно:

– От родительского комитета, от комитетика и всех родителей…

Но Соню уважали взрослые, было смешно, что ребёнок так много знает про фильмы, так любит кино. Соня пересказывала сериалы воспитателям и нянечке, иногда не получалось посмотреть серию, Соня же никогда не пропускала ни одной серии ни по одному каналу. Все в саду знали, что родители Сони – из Пятигорска, далёкого тёплого города, что школу они окончили с золотой медалью, что работают они в больнице и что, когда Соне исполнится пять лет, её бабушка уедет обратно.

– Старая карга, перечница, надоела, – отзывалась Соня о своей бабушке.

Бабушка Сони была тихая, даже забитая, худая, высокая и в очках, говорила неслышно, передвигалась бесшумно, даже дверь притворяла аккуратно, без стука, получалось, что как бы вкрадывалась в группу.

– Ну ты наш агент ноль-ноль-семь, – такими приветствиями встречала Соня свою бабушку.

Соня ещё смотрела по видео разные взрослые фильмы «про шпионов и любовь» и научила всю группу любить певицу Уитни Хьюстон. Она била по губам тех, кто неправильно это имя произносил… Бабушку Соня постоянно называла какими-то неизвестными Ляле агентами-нулями, какими-то эркюлями, умами и шеронами, кричала и командовала бабушкой:

– Ну поторапливайся, терминатор-убожество, серия скоро начнётся! Ну вот: опять плохо зашнур-ровала.

Соне удавалось уже и «р», Ляля же картавила, Соня её передразнивала: «клестовка», «клясная лисица» – это Ляля рассказывала иногда о лисах. Вся группа слушала, а Соня бесилась – слушать должны только её пересказы про третьих жён и четвёртых любовниц, про основной инстинкт и криминальное чтиво. Иногда на прогулке Соня гонялась за Лялей, сжав кулаки, её аж трясло от злости, буквально распирало, но догнать почти никогда не могла и начинала грозить кулаками: осенью в перчатках, зимой – в варежках:

– У-у-у, клестовка! Убью!

Детский сад был лучшим в городе, очень дорогим и носил премилое название «Лапушка». Бабушкины приятельницы по ЗОЖу уважительно качали головами и прицокивали восхищённо языком, когда бабушка отвечала, в какой сад ходит Ляля. Ляля не сразу поняла, какие плохие в группе дети, к старшей группе только прозрела. Не считая Потоцкой, конечно, – Соню все называли по фамилии, и все дети знали, что она «нехорошая», но никто с ней не ругался и не дрался – ведь Соня кусалась, всегда в скулу. Укусила она так Лизу, дочку тёти Светки, маминой подруги, а ещё Руслана. Руслан тут же Соню избил. Она ходила с синяками какое-то время, но Сонин укус держался на Руслане дольше – глаз затекал, становился красным, потом фиолетовым, потом жёлтым, и ещё следы зубов на скуле, помазанные зелёнкой; так что Соня считала, что она всё равно победила. Мама Лизы, тётя Светка, сама работала в детском саду, в обыкновенном государственном, она не стала ничего говорить тихой забитой бабушке Потоцкой, только поговорила с воспитателем. А вот мама Руслана, наглая, но справедливая баба, пошла разговаривать с родителями Сони к ним на работу, в больницу. Много позже, когда Руслан вспоминал тот случай, он говорил, что мама Сони отнеслась очень спокойно к маме Руслана, всё уговаривала «не нервничать» и сказала так:

– Моя дочь укусила вашего сына. Прошу прощения. Но Руслан же в долгу не остался. Он Соню побил. И правильно сделал. Мы квиты, не так ли? Спасибо вам, от меня и от мужа спасибо.

– За что? – опешила мама Руслана и одёрнула водолазку, облегающую все её «тридцать три животика».

– За то, что дочери дали отпор. И ещё раз извините.

– Ну что вы! Я тоже дико извиняюсь, до свидания, – озадаченно проговорила мама Руслана.

Руслан объяснял потом, когда они с Лялей вспоминали «дела давно минувших дней»:

– Мамка привыкла ругаться, но она сама раньше была воспитанная, просто жизнь её такой сделала. И тут перед ней сразу извиняются. Она сразу млеет, когда встречает таких, какой она сама раньше была.

Ляле исполнилось три года. Близился Новый год. Первый Новый год, который Ляля запомнила ясно. У Ляли не было новогоднего костюма, просто праздничное платье. Очень красивое, с юбкой на сборке, расшитое спереди на груди редкими ромбиками-бусинками! Ляля каждый день примеряла платье по вечерам, крутилась перед зеркалом, повторяя непритязательные па в танце снежинок. Ляля ждала праздника, предвкушала. И вдруг все остальные девочки переоделись перед утренником в костюмы. Тёзка Алёна была одета в костюм Курочки Рябы – шикарное красное платье в разнообразный горошек. Рукава-фонарики – в мелкий, как градины, горошек, лиф – в крапинку, как ледяные иголочки снежной крупы, а юбка – в крупный горох, и под юбкой – белая нижняя юбка, жёсткая; по белому внизу – красное кружево; на голове у Алёны – шапочка с клювом. Красные чешки, чёрные колготки… Настя Преснякова – её папа завозил в детсадовские песочницы песок за свой счёт – играла бабку. Но какая эта была бабка – это была красивейшая бабка, с лентой на голове, перевязанной узлом, в народном пушнорядском голубом сарафане. А под сарафаном – рубаха. Рукава и манишка вышиты такими удивительными цветами, светло-сиреневыми, розовыми, жёлтыми, – Ляля глаз не могла отвести.

– Это из Чувашии, – хвалилась Настя, – мама привезла. Там за копейки перед тобой в лепёшку расшибутся.

Настя всегда такая. Если что-то понравилось, пальто или юбка, она прогундосит:

– Мне мама купит.

Мама Насти торговала сувенирами, она искала сувениры по всей стране.

– У нас такая охота, – поджимала свои тонкие злые губы Настя и трясла необъятными хомячьими щеками. – Мама охотится за сувенирами, папа строит коттеджи, у бабушки сувенирный магазин. – Это Настя заученно повторяла от злости, когда кто-то в группе рассказывал, что у него папа зайца принёс или глухаря или что ходил на кабана в облаве.

Ляле Настя Преснякова говорила:

– Твоя бабушка без денег. Она все деньги в милицию отнесла, чтобы её не посадили.

Хорошо, что Ляля ничего не понимала: куда посадили, какие деньги отнесли в милицию и зачем, – в три года Ляля ничего не знала о прошлом. Когда она рассказала это дома, бабушка посоветовала «не реагировать»:

– Не обращай внимания, Лялечка. Дети маленькие, глупые, повторяют, что дома слышат, как попугаи. – Тут бабушка прищурилась, улыбнулась: – А ты, наверное, про лисиц много говоришь?

– Откуда ты знаешь, бабушка? – восхитилась Ляля, потом опустила голову, как витязь на распутье. – Мало я говорю про лисиц, мне Потоцкая рот затыкает.

– Ляля! Милая! Рот затыкает – что за слова?

– Это Потоцкой заведующая так говорит, а Потоцкая нам…

– Ну если заведующая… – Бабушка разводила руками.

– Ты Потоцкую не знаешь, она убить может!

– Ну уж нет. Этого не бойся, – рассмеялась бабушка. – Пойду посмотрю на неё, на утренник схожу…

Ляля совсем не хотела, чтобы бабушка шла на утренник, но не посмела это сказать, не хотела расстраивать любимую бабушку, самого родного своего человека. Лялю успокаивало ещё то, что у некоторых детей бабушки тоже страшные, пострашнее даже её.

В день утренника мышка-Потоцкая просто блистала. Серенькое платье, воздушное, как у балерины, пышное, но лёгкое; ушки на макушке, мягкие, тёплые, и варежки серые, с блёстками, – Соня всем дала потрогать, но не все рискнули подойти: вдруг мышка укусит. А ещё серые туфельки с серебристыми пряжками! Это было что-то: костюмы, туфли! Ляля и не знала, что на Новый год все должны быть кем-то другим, она думала, что это просто праздник, и все надевают маски или клоунские колпаки, – Ляля смотрела фильм с бабушкой по телевизору, там все были в нарядных платьях, в конфетти, в мишуре и в спиралях серпантина. Вот и у Ляли была просто корона, серебристая, с цветными стекляшками-камушками. На утреннике в постановке были ещё роли. Курочка Ряба встречалась и с зайцем, и с норкой, и с выдрой, и с белкой, и, конечно же, с лисой. Костюм лисы, белки! Тоже шапочка, тоже перчатки и юбка с хвостиком! Это мечта.

Когда репетировали сказку, Ляля оставалась в группе. Она не знала, что значит сложное слово «репетиция», его произнести-то не получалось. Потоцкая говорила с видом превосходства:

– Я на репетицию.

И все сразу бросали игрушки и шли за Потоцкой – воспитатели сходились на том, что Соня была не по годам разумная, и иногда оставляли группу под её присмотром.

«Ну и иди!» – Ляля радовалась, что остаётся в группе почти в одиночестве или топает гулять под руководством младшего воспитателя. Всю осень и весь декабрь противные уходили на репетицию, в группе оставалось совсем немного человек, и Ляля радовалась. Можно «готовить» на плите, играть в кухню, которая почти как настоящая, можно взять игрушки, которые ей никогда не доставались, можно говорить и не опасаться, что будут смеяться и обзываться, – оставшиеся дети ещё совсем плохо говорили, больше слушали, воспитатели между собой называли их немыми. Если бы не эти вздохи относительной свободы, предвкушения, ожидания игры в одиночестве, где Ляля готовила настоящий обед, только несъедобный, она, наверное, отказалась бы ходить в сад. А так она знала, что иногда «плохие» уходят; потом, в старшей группе, она стала называть их про себя доминантами (так говорила об агрессивных лисах бабушка), и сразу становилось легче.

И когда пришёл самый светлый, самый волшебный праздник, рухнула сказка. Трёх лет от роду Ляля перестала смотреть на мир сквозь добрые снежные очки. Бабушкины рассказы о лабораторных лисах, которых отбирали, кроме всего прочего, по покладистому характеру, перестали быть для Ляли примером. Бабушка всегда учила Лялю, что покладистые и нескандальные – это хорошо. Но после Нового года что-то новое об издержках воспитания добротой поняла и бабушка. Именно тогда она стала приводить Лялю на экскурсии по фабрике – заодно и насморк лечить, – Ляля от новогодних переживаний стала болеть, а до этого совсем не болела, воспитатели даже удивлялись.

Трёх лет от роду Ляля поняла: мир жесток; люди греются, кутаются, наслаждаются шелковистостью и мерцанием ценных мехов за счёт чужой жизни, пусть даже и звериной. Во время утренника она сидела на лавке среди неговорящих, «немых» детей. Остальные выступают, представляют, в спектакле есть и хор, хор одет синичками и снегирями. Но почему Лялю не сделали синичкой, почему? Остальные-то на лавке – не говорят, но Ляля говорила! Ляля подумала: она, наверное, глупая, раз её не брали на репетицию; сколько раз Потоцкая повторяла:

– Ты – глупа-я! Глупа-я! Глупа-я-ааа!

Может, Потоцкая подслушивает разговоры воспитателей?

Действо представления было следующим. Под руководством воинственной Курочки Рябы волка обкидали снежками (не настоящими, а мячиками), все звери напали на него, а мышь ещё и покусала, он обиделся и навсегда покинул лес. Оказывается, волк был тайный поклонник Курочки Рябы. Он приходил в курятник, чтобы найти пёстренькое перо, – волк коллекционировал птичьи перья и делал из них шапочки, как у индейцев, а куры думали о волке только страшное и плохое. Случилось вот такое недопонимание, и волк ушёл.

Ляля смотрела на своих соседей по несчастью и по лавке, ни у кого не было весёлого праздничного лица. А все, кто представлял, напротив, были уверенные и довольные: им хлопали, смеялись, подсказывали слова, подпевали. Подпевать просили и отверженных – Лялю с компанией, и они что-то блеяли, тихо мрачно подвывали и потявкивали с лавки и хлопали в ладоши в такт хору синиц – так позже, описывая праздник маме, сказала бабушка. Бабушка! Ляля переживала ещё из-за неё. Как она посмотрит теперь бабушке в глаза? Внучка не выступает, значит, бабушка расстроится, лицо её станет красным ещё больше, и все это увидят… После спектакля начались танцы: полька и танец снежинок. Их разучивали на музыкальном занятии, как и песню про льдину и какую-то Бригантину – Ляля ненавидела эту песню, заунывную, как вой больной девочки Вероники с пятого этажа в их подъезде. В песне пелось про белых медведей – бабушка рассказывала, что это самые агрессивные животные. Поэтому Ляля не пела, немного подвывала, как Вероника.

На польку Лялю пригласил хороший мальчик Андрей. Про него Ляля не знала, кто его родители, – он ещё не говорил, но все его любили, мальчики с ним не дрались, даже Соня не кричала на него, не злилась и не топала ногами, как на других «немых»; и на репетиции Андрей ходил, а в спектакле стоял среди группы снегирей и громко чирикал, как воробей, – все смеялись, даже «немые», и Ляля заливалась – так было похоже. Полька примирила Лялю с действительностью, Ляля перестала расстраиваться, и когда на танце снежинок Потоцкая пыталась отдавить Ляле ноги – вроде как случайно, Ляля не злилась, а ловко отпрыгивала в такт музыке. Тогда Потоцкая попыталась толкнуть Лялю, но Ляля извернулась, заскользила дальше по паркету, а Потоцкая по инерции толкнула Настю Преснякову. Прямо на паркете завязалась потасовка. Мама Насти выскочила разнимать и отцеплять Сонины зубы от Настиной скулы. Мама Насти кричала:

– А ну отойди! Отойди, кому говорю! – и размахивала не большой, но и не маленькой видеокамерой. Мама Насти схватила Соню за «лапку» – ведь Соня была в мышиных варежках, таких же мягких, как ушки, только с блёстками.

Воспитательница крикнула бабушке Сони:

– Выведите свою внучку!

Бабушка Сони, бормоча что-то извинительное, начала выбираться с родительских мест… Тут вдруг мама Лизы, тётя Светка, вскочила со своего места и закричала маме Насти:

– Отойдите от Сони Потоцкой! Не приближайтесь к ней!

Соня вырвалась от мамы Насти и закружилась в танце вместе со всеми. Обрадованная, что Соню опозорили, Ляля даже дала противнице руку, впуская в хоровод снежинок.

– Это вы мне? – развернулась мама Насти на маму Лизы и уставилась в камеру, покручивая фокус-резкость.

Тут надо заметить, что мама Лизы, как и все подруги Лялиной мамы, относилась к Ляле приветливо. Лиза родилась в феврале, а Ляля в декабре – мама Лизы всегда напоминала об этом воспитателям: «Вы повнимательней. Она же самая младшая». «Ой, и помладше есть, и ничего», – отвечала младший воспитатель, она всегда ходила с недовольной миной, читала прямо на ходу какие-то книжки – готовилась на следующий год «уж точно поступить в институт».

– Это вы мне? – высокомерно спросила мама Насти.

– Да, вам! Снимайте, снимайте! Мне нечего скрывать! И заодно, раз снимаете, сообщаю на камеру, заявляю при всех, что ваша Настя отнимает у детей игрушки, а ещё вот у этой девочки, – мама Лизы указала на Лялю, – отнимала плюшевую змею. – Позже, вспоминая этот эпизод, Ляля поняла: мама Лизы так сказала, чтобы никто не понял, что они знакомы.

– Да что вы, ха-ха!

– Да! Я пришла Лизу забирать после сна, а ваша Настя вцепилась в змею и молча тащит, а девочка эта несчастная кричит, пищит, плачет.

– Да какую змею-то?

– Плюшевую змею, самодельную, раритетную. – Мама Лизы села, затерялась среди родителей, и Ляля больше её не видела.

– А где были воспитатели? – Мама Насти направила камеру на воспитателя.

– После сна мы с детьми кровати заправляем, а Настя убежала, младший воспитатель за неё кровать убирала.

– Да, – пропела младший воспитатель из круга снежинок.

Музыка продолжалась: музыкальный работник была совсем молоденькая и, наверное, не знала, как поступать в таких случаях, поэтому решила не останавливаться, чтобы отвлечь детей от совсем не сказочной, не новогодней ругани.

– И у моего Руслана Настя машинку отнимала, – встала, как гора, наглая, но справедливая мама Руслана.

– И у моей Алёны. – Это подала голос председатель родительского комитета.

Но нянечка перебила родительницу:

– Так вот кто змею пополам разорвал, а я руки коли-ломай, зашивай, ещё думала – Потоцкая, отлупила её.

Мама Насти Пресняковой выключила камеру и сказала:

– Господа! Я прошу прощения за своего ребёнка! Давайте будем терпимыми и терпеливыми, тем более в праздник!

– Где это вы господ увидели? – заверещала тут бабушка тихого «немого» мальчика Пети. Это была знакомая Лялиной бабушки по ЗОЖу, худая, как даже не кость, а хрящик. Петя, напротив, был упитанный добряк. – Если вы торгашами заделались и иностранцам сувениры втридорога втюхиваете, от этого в господ не переделаетесь, да! – победно закончила речь бабушка Пети, моржующая ежедневно, даже в минус тридцать.

Музыка закончилось, праздник продолжился – в новой, казусной и где-то парадоксальной атмосфере, Ляля заметила, что у её бабушки лицо побагровело. «Эх, – подумалось Ляле, – теперь точно бабушку обзывать станут».

Продолжился утренник душевнее, даже ярче, чем было запланировано. Дедушка Мороз, оказывается, стоял за дверью актового зала и всё слышал. Первым делом он пожурил Соню, потом маму Насти назвал великим оператором, а бабушку Пети – госпожой Метелицей, и бабушка Пети совсем не возражала, а даже улыбалась. Праздник пошёл своим чередом, под ёлкой откуда ни возьмись оказались подарки, хотя свет выключили всего на миг, на три моргания.

Никто ничего не говорил Ляле после праздника. Соне и особенно Насте было не до этого. Настя ходила по группе нахмуренная и даже не дралась ни с кем за место у игрушечной плиты – мама сказала, что не заберёт её до ночи. Одна Алёна ходила точь-в-точь как курица, невозмутимая и глупая, а Петя вдруг сказал Алёне:

– Ко-ко-ко, ко-ко-ко, жить нам было нелегко… – первые слова в своей жизни.

Утренник в младшей группе взбодрил весь сад. Прибегала заведующая, приходил завхоз, прилетел и повар, женщина в белом халате и огромном колпаке, – все болтали с нянечкой, шутили, только заведующая строго поговорила с воспитателями и ненавистно зыркнула на Соню, на что не по возрасту острая на язычок девочка не преминула отреагировать:

– Зенки вылуплять так необязательно. Я вас не боюсь. Мои родители вам деньги платят.

– Твои родители работают, а ты им настроение испортишь предновогоднее.

Соня ничего не ответила, молча удалилась: то ли ей стало неинтересно, то ли она таким образом хотела вывести из себя заведующую, а может быть, просто испугалась, что ждёт её дома вечером. Ляля очень надеялась, что Потоцкую наконец отругают. Ляля в хорошем настроении легла в кровать и тут же заснула. А после тихого часа её забрала мама. Радости Ляли не было предела. Мама приехала! Мама вошла в группу с невиданным ярким чемоданом на колёсиках, распространяя по раздевалке цветочный аромат.

– Прямо с вокзала? – Нянечка везде совала свой длинный нос.

– Да, – улыбнулась мама, села на банкетку. – Ну как утренник, мистер Свин? – Так мама называла Лялю, когда была в хорошем настроении.

– Мама, год свиньи заканчивается! Теперь я мистер Маус. Сегодня и сказку про мышку ставили под названием «Курочка Ряба».

Тут из группы в раздевалку влетела Соня Потоцкая и сказала:

– Ваша Ляля самая глупая.

– А ты что, самая умная? – Лялина мама смотрела внимательно и не то чтобы недружелюбно, с ненавистью.

– Ляля весь спектакль на лавке сидела.

– А это плохо – сидеть на лавке? Не в тюрьме же! – отреагировала мама с улыбкой, и Ляля перепугалась: Соня сейчас как сказанёт…

Так и вышло, Соню долго ждать не пришлось:

– Зато ваша бабушка в тюрьме была.

Тут мама взяла из рук Ляли рейтузы – Ляля вечно с ними копалась, потом мама Ляли бережно взяла Соню за одно плечо, одну штрипку рейтуз она повесила Соне на ухо, отстраняя руки Сони. Соня испуганно смотрела на маму Ляли во все глаза.

– Вот так тебе за тюрьму. – И мама резко рванула за рейтузы.

– Ой! – вскрикнула Соня, схватилась за ухо, заплакала и побежала жаловаться.

– Мама! Она же сейчас расскажет, – испугалась Ляля.

– И я расскажу, – улыбнулась мама, она была совершенно спокойна.

Послышались голоса воспитателей, они накинулись на Соню:

– Потоцкая! Сколько можно?!

– Совсем оборзела – уже на родителей наговариваешь, – раздался голос нянечки, через секунду она сама появилась в раздевалке и заговорщицки подмигнула Ляле, а может, и маме.

На улице уже темнело, светлый сумрак окутывал Лялю, успокаивал, на душе становилась радостно. Искры на снегу от редких фонарей, страшные тени от деревьев в парке… Они гуляют с мамой. С мамой, а не с бабушкой. С такой красивой мамой и молодой!

Темнело. Мама рассказывала про солнцеворот, про то, что нарождается сейчас за этой небесной тьмой новое солнышко – так думали охотники, которые поселились в этих краях давным-давно. Охотники кочевали, а после обосновались примерно там, где сейчас стоит их дом… Ляля шла и шла с мамой по аллеям, встречая редких собачников; их лайки виляли хвостами и натягивали поводки, таксы вертелись, юлили под ногами, радостно лаяли – животные тянулись к ним с мамой. Мама много рассказывала, но Ляля перестала её слушать, она вглядывалась в тёмное небо: где-то там солнышко, оно смотрит за ними. Раз луны нет (луна за тучами спряталась), значит, солнышко смотрит – а как же, солнце и сквозь тучи умеет светить. Обратно решили ехать на автобусе; мама молчала, и Ляля молчала. Ляля держала на коленях пакетик с подарком – бумажный пакет с нарисованной мышкой и шнурами-ручками.

– Это родительский комитет сам дырки ковырял, – сказала Ляля.

– А я думала, Дед Мороз. – Мама оторвалась от окна; Ляля заметила: она вглядывалась в тёмные поля, начинающиеся за шоссе.

– Не-ет. Дед Мороз принёс всё, а дырки уж родительский комитет.

– Дырка от бублика? – пробормотала мама.

– Да. Так Алёна сказала.

– Это из-за которой тебя Лялей дразнить стали?

– Да, мама. Ну что это: две Алёны на группу? Это неудобно.

– У нас в классе три Лены было и четыре Серёжи, Алёна…

– Мама! Я сама не хочу быть Алёной!

Они уже проехали свою остановку, но автобус ходил по шоссе кругами, с заездом на вокзал, и они с мамой катались на автобусе, просто катались…

– Почему же ты не хочешь быть Алёной? Такое красивое имя… – Мама говорила, отвернувшись, она всматривалась и всматривалась в то, что за окном: в поля, в город, в дома и улицы. Они и на следующий год так катались, и через год, и ещё год спустя, – пока мама совсем в Пушноряд не переехала… – Я так мечтала, чтобы ты была Алёной…

– Мне Ляля больше нравится. Ты видела девочку на шоколадке?

– Ну да. – Мама наконец обернулась к дочери. – И что?

– Мама! Это же Алёнка! Она урод.

– Почему урод? Это же девочка в платочке.

– Ты хочешь, мама, на неё быть похожей?

– Я и так на эту девочку похожа, – вздохнула мама. – Ну ладно. Раз Алёну можно посмотреть, значит, Лялю где-то тоже можно увидеть?

– Да, мама. Ляля – это кукла. У нас в группе много кукол Ляль.

– Так и Алёнка тоже кукла, только нарисованная кукла.

– Мама! Какая же она кукла? Она злой волшебник Черномор.

– Почему?

– Потому что у неё одна голова, а ног нет, и туловища нет…

И тут мама долго и нудно стала рассказывать Ляле, что Черномор – просто карлик, а голова в поэме – это не Черномор, а просто заколдованный человек.

– Значит, и эту Алёнку Черномор заколдовал, – сказала Ляля. – Я, мама, не хочу быть головой. И вообще – везде эти Алёны. В магазине – шоколадки, на площадке – девочки, хуже только быть Настей.

– Хочешь быть не как все?

– Тебе, мамочка, легко говорить, ты-то Зо, хотя на самом деле Зоя!

– Кто тебе сказал?..

Ляля поняла, что выдала бабушку, – это она ей рассказала про Зо. Но Ляля тут же нашлась:

– Мама! Наша остановка.

– Нет! Наша следующая, – вгляделась в темноту за окном мама и стала толкать чемодан к дверям. Автобус подскакивал, все пассажиры в автобусе пританцовывали, как в танце снежинок. Выходя из автобуса, Ляля с гордостью держалась за невиданный чемодан на колёсиках, а кондукторша пробурчала что-то недовольное…

Глава третья

Взрослые разговоры

Ненавистный детский сад! Тюрьма! Слово «тюрьма» было в ходу в Пушнорядье и означало несвободу, отвратительное место, из которого нельзя взять и уйти. Область по северной границе соприкасалась с колониями поселения, а те, в свою очередь, – с колониями строгого режима. Тюрьма – не что-то непонятное, далёкое и страшное, тюрьма была недалеко. Потоцкая сообщила Ляле, что её бабушка сидела в тюрьме. Бабушка не может сидеть в плохом месте, Ляля не понимала тогда, что тюрьма – это ужасно. Некоторые дети в группе чем старше становились, тем чаще рассказывали, где работают их родители; у некоторых в тюрьме работали отцы и даже матери: в охране, на кухне, в сторожах. Эти дети были богатые, они приносили в группу дорогие игрушки, хвалились, что дома смотрели по видику мультики, названия которых Ляля и не слышала. Про богатых и бедных объяснила всё та же неуёмная Потоцкая:

– Бедные – это как ты и как я, а богатые – как Настя и Алёна.

Ляля замечала, что Настю и Алёну воспитатели любят больше всех, и она в ответ на похвальбы о неизвестных ей мультиках заявляла, что она тоже смотрит по видику не только «Белоснежку», а много ещё чего, только названия забыла; о бабушке Ляля никогда в группе не рассказывала – редко, но Ляле напоминали о бабушке воспитатели, и как-то странно напоминали, с недовольством и раздражением. Все три года Ляля рассказывала только о маме, Ляля очень гордилась, что мама работает на телевидении в Москве. Рассказывала о маме везде – всем встречным и поперечным. Если видишь маму три раза в год, о ней хочется говорить бесконечно, выдумывать какие угодно истории, которые Ляле казались правдивыми, настоящими, она не замечала грустных улыбок взрослых слушателей, сочувствующих кивков и жалостливых взглядов, ровесники-то открывали рты от восхищения. Больше всего Лялю пробирало, когда она садилась на карусель на детской площадке вместе с кем-нибудь ещё, чужой папа раскручивал карусель, и тогда Ляля, сама не зная почему, начинала хвалиться:

– А моя мама работает на телевидении! – И болтала ногами.

Два раза в год мама, а в остальное время – бабушка стояли рядом, но реагировали по-разному. Мама оставалась спокойна, бабушка сразу опускала глаза – ей было стыдно, что внучка хвалится. Но бабушка никогда не отчитывала внучку. Бабушка у Ляли среди незнакомых была тихая и молчаливая – она неважно себя чувствовала на долгих прогулках, особенно когда нужно долго стоять и ждать, пока Ляля накатается, накачается, налазится, наиграется…

Новый год и мама – с трёх лет Ляля радуется действительно семейному празднику. Мама рядом с ней, мама! И ёлка, и подарок – мама никогда не дарила много, но всегда что-то одно и дорогое. Давно Ляля понимает сказочность, нереальность, несбыточность мечты, но вопреки всему верит в надежду, в эту самую мечту. Тяжело было в саду с самого начала, но бабушку Ляля не хотела расстраивать, молча часто мучилась, а тут – мама после сна, да ещё Потоцкой ухо чуть не оторвала, да ещё нянечка это вроде как одобрила… Счастью, увы, приходит конец раньше всего. В то первое новогоднее ожидание трёхлетняя Ляля была счастлива ровно до того момента, когда после чая и выкуренной сигареты мама и бабушка не завели разговор, почему Ляля не стояла в хоре среди синиц и снегирей (о более крупных ролях никто и не смел думать), а сидела на лавке с «немыми», причём девочка она была одна – одна среди неговорящих мальчишек. Мама тогда ещё могла болтать при Ляле, не подозревая, как дочь всё воспринимает, как всё понимает, как потом переживает. Ну что может соображать трёхлетний ребёнок – примерно так, наверное, думала мама. Воспоминания у мамы начинались лет с шести. Значит, рассуждала мама, и Ляля ничего не будет помнить. А бабушка просто привыкла, что Ляля всегда под боком, бабушка Ляле всё рассказывала, всем делилась и объясняла кое-что, не по возрасту с точки зрения науки педагогики, бабушка так привыкла с лисами – Ляля у неё была вроде лисёнка, бабушка её так часто называла. А уж с Лялей-первоклашкой бабушка стала общаться как со своими студентами – попроще, подоступнее, но явно не на младшешкольный возраст. Наверное, с рождения Ляля у бабушки стала единственным собеседником и самой лучшей подругой. А мама… Повзрослев и вспоминая все такие «мелочи», кухонные разговоры, Ляля поняла, что мама – чужая, как чужбина. Мама жила далеко от них, когда она была просто необходима: чтобы обнять, усесться на колени, договориться, кто на сегодня мистер свин, а кто мистерша свинячья-харя; мамы не было, когда Ляля росла, мама только приезжала и всплёскивала руками: ах, как ты выросла… Да и потом, перебравшись обратно в родной город, мама хоть и помогала Ляле иногда советом или делом, но в большинстве случаев оставалась безучастна – Ляля была ей неинтересна, мама была поглощена работой и своей собственной жизнью, она не собиралась, как другие мамы, растворяться в дочери.

– Значит, на лавке отбывала срок? – пошутила мама, выпуская дым.

После казуса с родителями и снежинками Ляля почти забыла, как была обижена, когда сидела на лавке, а все пели и представляли. Ляля считала себя вроде как отомщённой, а тут опять снова-здорово.

– Ну да, сидела на лавке, – вздохнула бабушка.

– А все пели, играли, говорили, – встряла Ляля, припомнив утреннюю неловкость. – У всех были костюмы.

– А вам что, не сказали про костюм? Я платье искала долго, чтобы не колхозное, приличное чтобы.

– Нет, Зоечка, о костюмах мне вообще не заикнулись, – покачала головой бабушка. – Ничего не говорили, сама удивилась.

– Может, ты забыла, прослушала?

– Нет. Ко мне ни разу воспитатель не подходила, только нянечка.

– Ты у воспитателя сама бы спрашивала, позвала бы.

– Зоя! Я не могу. Я нервничать начинаю. Я себя чувствую в этой группе неважно, так себе народец там.

– Ну уж с твоим пушным королём, конечно, не сравнится.

Бабушка при этих словах вздрогнула, стала бордовой. Ляле всегда нравилось наблюдать, как бабушка меняет окрас, она её иногда специально для этого выводила из себя, но только дома. На улице Ляля бабушку жутко стеснялась.

– А собрания были?

– Ой, Зоя! Вспомнила! В октябре подошла чья-то мама, просила сдать деньги на День учителя.

– Это мама Алёны, – сказала Ляля.

– Это из-за них тебя Лялей стали звать?

– Из-за них, – закивала Ляля.

…Сначала ей, конечно, было обидно, что воспитательница, чтобы не путать, стала звать её Лялей. Но она быстро привыкла. И честно, ничего не выдумывая, сказала маме в автобусе: Алён было навалом и в других группах. Только и слышно было на прогулке: «Алёна! Алёна!» И на детских площадках – одни Лизы да Алёны, ещё Насти. Конечно, ей не нравилось, когда Потоцкая обращалась к ней:

– Лялька!

Но Ляля отвечала:

– А ты соня. Ты всё время спишь. На ходу спишь.

Бабушка сразу же стала звать внучку новым именем. «Ляля» и «лиса» – близки по звучанию.

– Это, бабушка, потому что ты лисья фея, вот я и Ляля.

– Ну я пушная фея, лисья у нас мама, – смеялась бабушка. – Но зерно какое-то в твоих словах наблюдается.

– А почему мама – лисья фея?

– Это я ошиблась, – засуетилась бабушка и повела скорее Лялю в магазин за сладостями…

– Значит, сначала они тебя имени лишили. А теперь мстят за то, что деньги на подарок не сдали.

– Мам! Меня не лишили имени. Мне правда Ляля даже больше нравится. Я в автобусе тебе объяснила.

– Помню я. Но при бабушке я могу повозмущаться? Я мечтала назвать тебя Алёной! И тут, видишь ли, ей, Виолетте Тихоновне вашей, не нравится, что в группе две Алёны. Она всё собрание на меня пялилась.

– Ну, Зоя, пора уже привыкнуть. На тебя многие женщины так реагируют. Не надо было делать операцию.

Надо тут заметить, что мама Ляли выглядела всегда очень сексапильно и даже в холодную погоду под курткой носила откровенные декольте. Ещё тут надо заметить, что Ляля не скоро узнала, что за операцию не следовало делать маме. Оказывается, мама увеличила себе грудь, тогда это было ещё не массово, и производила гнетущее впечатление на многих женщин, особенно стареющих. Люди ненавидят тех, кто в чём-то лучше их, позже поняла Ляля. А тут такие совершенные формы, вот и стала Алёна Лялей в первый же день пребывания в детском саду.

– Картина Репина «Месть воспитательницы». – Мама насыпала ещё растворимого кофе, залила его остывшей водой из чайника, остановив при этом бабушку, которая хотела поухаживать за родной дочкой. – Да. Какой День учителя? Они совсем там обнаглели. Учителя, тоже мне… Такой дорогой сад, и на нужды группы я сдала деньги, и в родительский комитет сдала, специально осенью на собрание приезжала. Ещё спросила: всё? Больше ничего не надо?

– Зой! Я так и ответила.

– А они?

– В смету не уложились, про День учителя забыли, собирают дополнительно. Я звонила тогда тебе, уточняла. Ты сказала – не сдавать.

– Ну конечно, я так сказала, – злилась мама. – Я же всё сдала! Я не знала, что дополнительно. Какие всё-таки люди! Бедная Алёна!

– Мама! Я Ляля! А Алёна плохая. Она глупая курица.

– Платье было первосортное, с горболысостью[23]. – Бабушка везде использовала терминологию окрасов пушнины. На самом деле атласное светло-платиновое платье переливалось то тёмным, то светлым.

– Не хочу, чтоб меня, как её, звали!

– Думала, ребёнка в хороший сад отдаю, чтобы девочке спокойно было, а тут… а ты…

– Ну что я-то, Зоя? Я всё делаю, что могу. Надо было, конечно, сдать на этот День учителя.

– А меня ты вообще в пятидневку засунула, – снова всхлипнула мама. – Как вспомню, так до сих пор не по себе. Подстригла по-уродски, привела в сад и бросила на всю неделю. Я думала, не выживу.

– Ну что ты, Зоя. И Светка ходила на пятидневку, и Галька.

Галька сразу всплыла перед глазами Ляли… Это была странная и страшная женщина, которая говорила с бабушкой на профессиональном языке скорняков, Ляля ничего почти не понимала, кроме того, что если мех полез, то уже ничего сделать нельзя, а вот оживить хорошими составами окрас можно.

– А Карповская не ходила! Была в обычном саду! – сказала мама.

– Ну что ты хочешь? Они Стеллу в сад не отдавали. А я тогда ночевала в зверосовхозе, я не могла тебя забирать из сада каждый день.

– Нет! Просто ты не смогла мне место выбить в обычном саду. Карповская, ветеринар, выбила для Стелки, а ты, звезда города, не могла. Тебе было наплевать на меня!

– Зоя! Давай не будем ворошить прошлое. Ты скажи: как быть теперь с этими праздниками? Как мне себя вести?

– Не знаю, – пожала плечами мама и закурила новую сигарету. – День учителя давно прошёл. На собрания я больше ходить не буду. Если попросят деньги, сдавай. Ничего не поделаешь.

– В конце концов, если уж на то пошло, ну не дали ей роль, не предупредили нас о костюме – ну и что? – тихо сказала бабушка.

– Ты как, Алёна, стерпишь такое нехорошее отношение? – уточнила мама строго.

– Стерплю, – сказала Ляля; она так сказала, лишь бы мама успокоилась и не ругала бабушку. – Только, мама, я – Ляля. Не хочу быть той Алёной.

– Хорошо, Лялечка, привыкаю. Иди в бабушкину комнату, посмотри, что я тебе привезла.

Ляля поспешила в комнату к бабушке, распаковала новую кассету, вставила её в магнитофон, не сразу, но справилась и с пультом и погрузилась в сказочный мир мультфильма. «Коты-аристократы»! Она узнала его по картинке на обложке кассеты. Этот мультик многие смотрели в их группе, много о нём рассказывали. Вот оно – новогоднее счастье!

Бабушка и мама отвели Лялю на новогоднюю ёлку при фабрике, потом в дом культуры, потом ещё в какой-то дом. В перерывах между ёлками мама водила Лялю по гостям. Они ходили к Лизе и её маме Светке, они ходили к Карповской, у той была совсем малюсенькая дочка, ходили они и в гости к Гальке. С Галькой мама разговаривала долго, Лялю же отправили играть в другую комнату, выставив перед ней огромные ящики с образцами меха. Ящики провоняли химией. «Это от моли, привыкнешь», – объяснила тётя Галя. И вскоре Ляля и впрямь принюхалась, стала доставать из ящика шкурки и… От такого богатства Ляля обезумела. Бабушка не держала дома мех вообще, только формалин в пузырьках и органы в бутылках, а на экскурсии на фабрику и в лабораторию бабушка ещё Лялю тогда не водила, только приняла такое решение. И получалось, что у Ляли в жизни случилось первое меховое изобилие! Такого разнообразия шкурок, фактур, пластин, душек, репок, грудцов и целых шкур Ляля не видела ещё никогда. Все шкуры тётя Галя называла «мученики». Когда они вошли к тёте Гале в грязную, прокуренную и странную квартиру, хозяйка сразу спросила у мамы:

– Зой! Мучеников девочке показать?

– Показывай!

«Мучеников» оказалось три коробки.

– А почему мученики?

– Потому что мех сдирают вместе с мездрой.

– А что такое мездра?

– Всё! Наслаждайся! – сказала мама.

– Да, играй, пока не отняли. Друзьям похвалишься, есть дорогие образцы, есть даже горностайчик.

– А бегают сейчас, Галь?

– Бегают, но мало. – Тётя Галя была похожа на Бабу-ягу, нечёсаная, с мешками под глазами, кашляющая и сипящая. – Можешь, Лялька, валяться на лисьих покрывалах.

– Откуда? – Мама кинулась в соседнюю комнату, огромная кровать была полностью застелена разноцветным мехом.

– Мать Карповской на приёмке – не знала? Из-под полы продаёт.

– Из-под полы – как в старые времена.

– В старые бы не получилось. Тогда охотники много получали.

– А теперь?

– Знаешь, – Галя уселась на покрывало, погладила его, – копейки им фабрика платит. Им выгоднее из-под полы, тем более если не первый сорт.

– Клейма есть?

– Нет, не попадаются. Наши живут до сих пор. Все этих лис знают, охотники их не отстреливают, вообще жалеют.

– И что? Ни одного клейма?

– Нет, – покачала головой тётя Галя, шея у неё была сухая, морщинистая, грудь впалая – не то что у мамы. Тётя Галя дальше говорила тихо, но Ляля слышала: – Всех клеймёных Татьяне Михайловне отдают. – Опять стала говорить нормально: – Да я бы на такое покрывало и не села, и не накрылась бы им. А так, смотри, – тётя Галя провела рукой по покрывалу, – ну точно без Канадца и Дуси не обошлось.

– Да уж, производители что надо. – Мама встала на колени и стала рассматривать покрывало по пластинам.

Ляле стало скучно, и она занялась своими коробками, своим богатством, меховым раем. Но она то и дело прибегала в соседнюю комнату и спрашивала:

– Тётя Галя! А это чей мех? А это? А зачем с шиншиллы мех-то сдирать, она ж маленькая.

– Ну с белки сдирают, с чего шиншиллу жалеть. – Тётя Галя, отвечая, раздвигала ладонью дым, она курила очень много, а на некрасивой синей пачке была нарисована карта.

– Гальк, ну не пугай ребёнка-то, – просила мама. – Можно без подробностей.

Праздники закончились, мама попрощалась с Лялей вечером, а уехала ночью.

– А солнышко повернулось? – спрашивала Ляля, лёжа в кровати.

– Ну надо же, – удивилась мама, – ты запомнила наш разговор! Да. Повернулось. Развернулось на лето.

– Но прячется?

– Прячется. Смотри: сегодня небо такое же, как тогда, когда я приехала.

Ночью Ляля проснулась – сигналила машина внизу.

В прихожей слышалось суетливое шуршание, копошение, застёгивание и расстёгивание молний и тихий разговор.

– Зоя! Не забудь, о чём я тебя попросила.

– Хорошо, мама.

– Скажешь, что два письма я написала, ни на одно не ответили. Это очень ценная, уникальная информация, почему такая невнимательность? Моё имя известно в научных кругах.

– Может, это из-за судимости?

– Какая судимость?! Зоя! О чём ты?! Меня же оправдали!

– Ну ты же знаешь, мама, какие люди. Пушной твой король весь город обчистил и живёт припеваючи, я его в Останкино видела, пригласили, видно, на передачу. Посмотрел на меня и типа не узнал.

– Пожалуйста, добейся встречи с ним! Передай. Просто надо передать, а второй экземпляр – в университетскую библиотеку, а третий… Но они возьмут только после рекомендации от их лаборатории, так что в университет – я тебе тут всё написала.

– А если не возьмут и встретиться не получится?

– Зоя! Поговори там с кем-нибудь, попроси, чтобы помогли. А в крайнем случае отца попроси, я ему позвоню. Как он, кстати? Совсем забыла про него.

Машина опять просигналила.

– Да нормально. Что с ним будет-то? Каждый вечер подшофе. Постарел только, обрюзг, как писал дедушка Тургенев.

– А на скачках всё так же играет?

– Да что ты! Деньги все проиграл ещё в том году. Друзья алкаши, шестидесятники, снова на бабки разводят… А сколько лет держался.

– Ну что ты! У папы золотые руки.

– Да ну, мам. Раз Высоцкого знали или поэтов там разных, теперь можно всем мозги заговаривать и на водку просить. Меня прям тошнит. Напьётся и про Таганку свою начинает в сотый раз. Как всю ночь за билетами с тобой. Я слушаю, мне смешно просто. Он всю ночь за билетами. А потом весь день втридорога, фарцовщик хренов, да ну…

– Ну Зоя! Отец же! Он умеет крутиться.

– Это да. Это без сомнения. Сколько ты раз с ним в очереди стояла в театры по ночам?

Бабушка молчала.

– Молчишь? А потому что в театрах не была, только билеты ему доставала, чтобы он загонял.

– Это он тебе сказал? Витя?

– Мама! Он опустившийся почти старик, хуже пушного короля выглядит. Он мне не только это рассказал, а вообще всё.

– Да что ему рассказывать. Про похождения его все знали. Зато ты у меня есть и Лялечка…

– Да уж, Лялечка…

Снова послышалась возня, прощальные чмоканья, сигнал машины, и мама уехала в другой мир, Ляля же осталась в этом. Она сжимала в руке кусочек лисьего огузка, от обыкновенной красной лисы, без всякой примеси чёрного, который без спроса забрала из комнаты тёти Гали – необычный же.

Глава четвёртая

Модная игрушка

Поползли подранком детсадовские будни. Всё такие же неприветливые, но ставшие привычными, если совсем быть точными – мучительно привычными.

Так прошёл год, и ещё год.

За это время Потоцкую затравила новая воспитательница, молодая и дерзкая беспринципная Лариса Игоревна. Потоцкая ушла из сада в апреле; родители подали документы не в другой сад, а прямиком в школу.

– Да что вы тут понтуетесь? – сказала Потоцкая воспитательнице после того, как та её отчитала за очередной зверский укус (по телевизору тогда начали показывать сериал про бандитов, Потоцкая моментально пополнила свой богатый словарный запас). – Достали вы меня.

– На себя посмотри, – в упор глядя на Соню, ответила Лариса Игоревна. – Думаешь, вся такая из себя вундеркинд, ну-ну. Буйные в психушке все вундеркинды.

Потоцкая ничего не ответила воспитательнице, если уж быть честным, она ничего не поняла: ни про вундеркинда, ни про психушку, про буйных только поняла.

– Это от слова «разбушевалась буря», – пояснила Соня Ляле, она теперь часто разговаривала с Лялей. Ляля в основном молчала, просто внимала, ну и держала, прям как лиса, ухо востро – вдруг Соня накинется на неё… Потоцкая не пришла в дождливый день, когда вовсю таял снег и разливалась река Рябушка. Не появилась Потоцкая и после майских праздников, когда у веранды закурчавилась редкая в их местности бело-розовая сирень. Ляля съедала пятилистные цветочки – так учила её в прошлую весну Соня: найти пятилистник среди множества четырёхлистников, съесть и загадать желание. Пятилистники долго не находились, но потом нашлись сразу три. Ляля сжевала их все вместе и три раза загадала: «Соня! Не бросай меня, пожалуйста!» Ляля скучала по Соне, вдруг оказалось, что без вредной девочки-обидчицы ей совсем одиноко в группе. Потоцкая хотя бы рассказывала про фильмы и сериалы, блестяще играла главные роли, эта злая девочка, единственная Лялина полуподружка, уже бегло читала, её ещё чаще оставляли в группе воспитательницы (в том числе и Лариса Игоревна), а сами не спеша удалялись на улицу покурить или поболтать с логопедом. Два раза за эти два года Соня поколотила Лялю, но ни разу не укусила. А других кусала… Другие девочки в группе оказались совсем нехорошие – правильно их Потоцкая кусала, у одной даже шрам до сих пор на виске. Они смеялись над Лялей. Была бы Соня, они бы вместе поругались, наобзывались всласть и вышли бы победителями, но Сони больше не было. Только заведующая Виолетта Тихоновна пришла как-то в группу, и Ляля поняла: это заведующая дала задание Ларисе Игоревне выжить Соню из сада. Наверное, Соня действительно всех достала и представляла опасность. Но Ляля, уже пятилетняя, понимала чётко: Соня за справедливость, она ненавидит хвастливых и любимчиков.

Ляля встречала Соню на улице, та хватала её за руки и говорила:

– Пойдём играть!

Бабушка боялась Соню как огня и всегда уводила Лялю.

– Я знаю такую агрессию, я таких лис всегда выбраковывала.

– Бабушка! Но Соня не лиса и так рада мне. Её же несправедливо выгнали.

– Ляля! Ты забыла свои синяки и её сжатые кулаки? А как она нападала на тебя на первом утреннике, ты тоже забыла?

– Она изменилась, бабушка!

– Не знаю, Соня. Лисы не меняются, с какой стати людям меняться?

– Бабушка, твои лисы изменились.

– Среди моих лис злых не было, всех злых выбраковывали, то же, кстати, произошло и с твоей Соней. Кстати, лисы, если агрессивные, щенков могут съесть, а каждый щенок – большая ценность.

– А как же дядя, которого они обглодали?

Тут бабушка встала посреди улицы, мешая прохожим.

– Откуда, Лялечка, ты об этом знаешь? – прошептала она одними губами, лицо её стало свекольного цвета, нос, огромный, распухший на пол-лица, стал отдавать фиолетовым, губы посинели. – Откуда?

– Мне Потоцкая по секрету рассказала, а ей – её родители. Ты не бойся, бабушка. Она только мне рассказала, больше никому. Соня – не предатель.

– Ой, – выдохнула бабушка. – Это просто демонический ребёнок, несчастная будет её учительница… И откуда это у тебя – предатели, непредатели… Вот мама…

Ляля к тому времени возненавидела маму и просто не стала слушать, она представила, что закрыла уши руками, хотя руки у неё были в карманах – Ляля ходила по улице, засунув руки в карманы, чтобы бабушка не взяла чего доброго её за руку, – Ляля стеснялась ходить за ручку с бабушкой.

Без Потоцкой и под умелым руководством Ларисы Игоревны в группе началась настоящая «эра вещизма» – так назвала происходящее мама.

– Никогда! Никогда я не буду потакать плохому вкусу, стаду! – Мама приехала на майские и обыкновенно говорила тихо, как и бабушка, а тут мама впервые повысила на Лялю голос. – Ты слышишь: никогда!

Впервые… Ляля помнит все эти впервые. Впервые повысила голос, впервые ударила, впервые оттянула за ухо – не одна Потоцкая ушная мученица и жертва мамы. Ляля тоже. Ни за что её мама оттянула, и с какой злостью. Видишь ли, мама вышла в магазин, а Ляля не убиралась в комнате. Ну и что! Бабушка защищала Лялю, объясняя, что у внучки «рабочий беспорядок». А мама… Нагрянуть, ворваться в их с бабушкой размеренную жизнь и начать устанавливать свои порядки, оттянуть за ухо, свалить снова далеко и надолго – так говорит Соня, очень точное выражение.

– Я свалила далеко и надолго! – смеялась Соня на улице, обнимая Лялю.

И Ляля всегда радовалась в ответ. Искренне, всей душой! Ведь Соня немного лиса, Ляля в этом даже не сомневалась. Потоцкая! Пока Соня находилась в группе, Ляля ещё могла пережить, что она «невещистая», у них с Соней действительно было мало вещей, они не хвалились каждый день новыми колготками, бантами и заколками. Соня, когда её спрашивали, есть ли у неё дома игрушки и кассеты с мультиками, отвечала: у нас денег нет, мы на квартиру копим. Ляля всегда размышляла: у Сони копят на квартиру, а на что же копят они – ведь у них тоже немного денег. Вон как мама взъерепенилась против несчастного Медузика за пятьсот рублей[24]. Этот Медузик – самая модная игрушка, он плоский, с глазами, внутри глаз зрачки двигаются; вокруг туловища, как толстая ножка гриба, – юбочки такие, волнами-волнами, и висят три щупальца, а на щупальцах – присоски. Есть медузики с компьютером, там можно музыку переключать. А есть Медузики просто с зеркалом на пузе, не со стеклянным, а с мягким зеркалом, в него можно смотреться, и получается, будто смотришь через воду, как в аквариум.

– Медузик пятьсот! – возмущалась мама. – Да мы с Лялькой в едальню ходим, там механический капитан Крюк за пятьдесят! У него рука крутится с крюком. А тут просто синтетическая игрушка.

– Синтетическая – это неплохо, – поддержала Лялю бабушка. – Моль есть не будет. Я деньги тебе дам, а ты там в Москве подбери Лялечке.

– Ни за что, – отрезала мама. – Тебе лекарства нужны, ты препараты покупаешь для своих препараций.

– Гистологических срезов. Из препаратов там только парафин, а деньги нужны для ножей.

– Да, мама! Не препараций, а препарирования, – поправила Ляля. – Бабушка сейчас не препарирует, она составляет атлас мозга наших лис, она всё в микроскоп смотрит.

– Лялечка права. Я полностью завишу от случая. Принесут ещё нашу, то есть лисью, голову – будет тогда и препарирование.

– Я так и сказала, – рявкнула мама.

Ляля одеревенела от неправды:

– Ты врёшь! Не ври!

– Я вру? Повтори, что ты сказала!

«Повтори, что ты сказала», – так говорила воспитательница в группе, это явная угроза, повторять ни в коем случае нельзя.

– Ты сказала не так. Не так было!

– Зоя! Успокойся! – потребовала бабушка. – Ребёнок ведь.

Мама обняла Лялю, поцеловала:

– Просто я с папарацци перепутала. Всё же, Ляля, вращаюсь среди журналистов и ведущих.

Ведущие – фу-у… Эти скучнейшие головы с туловищами в телевизоре, бубнят скукоту какую-то. Хорошо хоть иногда реклама случается, и там – Медузик. Медузик был мечтой Ляли. Каждое утро перед выходом в сад она смотрела мультики про него и вечером смотрела серию, вечером всегда новую показывали. А Медузик тем временем наступал, бил все рекорды продаж. Девочки ходили с Медузиками в виде рюкзаков и сумочек, они спали на Медузике – он заменял им подушку. Кроме Ляли, конечно же. На тихом часе это было так заметно. У Ляли был любимый цвет Медузика – цвет морской волны, ей в него давал поиграть Руслан – он хоть и был покусан Потоцкой, но тоже скучал по ней, своему врагу, видел, как Ляля грустит.

– Это всё мама, – говорил Руслан, – это она бумажку подписала против Соньки, когда все родители подписывали.

– Моя бабушка не подписывала.

– Да вас и не просили. Знают, что мама твоя далеко. А там только мамы подписывали, бабушкам нельзя было. Эх, а у меня укус – смотри! – почти не виден, просто маленький шрам.

Крупный толстый мальчик, Руслан еле-еле задирал рукав своей тесной кофты и показывал боевую отметину. Да уж, дрались Руслан с Соней серьёзно раза три. После последней зверской драки родители Сони стали забирать её раньше времени, чтобы мама Руслана «не убила» их дочь. Они оставались всё такими же милейшими людьми, добрыми, спокойными, здравомыслящими и всё понимающими… Они из кожи вон лезли – извинялись перед воспитательницей…

Некоторые мальчики вслед за Русланом забросили свои машинки и конструкторы и тоже завели Медузиков, но не все. Андрей, например, говорил:

– Мой папа сказал, что всё равно собаки рано или поздно порвут, они у нас охотничьи, они всё рвут мягкое, что на добычу похоже, мама тогда ругается, что тяжело убирать.

Хорошо, что Ляля это знала – что Потоцкая уходит в школу. Ещё в начале лета, когда бабушка покупала билеты на дачу – Ляля с бабушкой уже третье лето выезжали на дачу, – Ляля попросила вернуться с дачи пораньше, и в первый день работы садика, в конце августа, заняла самый лучший шкафчик, который принадлежал раньше Потоцкой, – с самой изумительной картинкой на двери и с несломанным замочком. Другие дети, подросшие и загорелые, и даже Лариса Игоревна, никаких претензий Ляле не предъявляли, но стали смеяться и подтрунивать больше, чем в предыдущий год. Ляля не реагировала, стойко всё переносила молча. Она старалась не обращать внимания в память о Соне. Пока в группе была Потоцкая, Ляля иногда вела себя зло, и, если что, Потоцкая всегда защищала. Без Потоцкой ругаться с девочками стало страшно. Ляля не хотела драк и слёз: ведь ей с девочками быть целый год в этой группе, а потом в подготовительной. И ещё, находясь в саду, Ляля поняла, что ничего нельзя доказать, что справедливости нет. У Ларисы Игоревны есть любимчики – подлые, но внешне милые и активные дети, обманщики, подлизы и ябедники. И чем больше они будут виноваты, тем больше воспитательница будет ругать их жертву. Ляле нравилось слово «жертва», она услышала его в мультике. Без Сони Ляля постоянно стала чувствовать неуверенность и то, что она хуже других. Но теперь она не смела этого показывать, старалась делать вид, что всё хорошо, да и не смогла бы Ляля ничего никому объяснить. Даже бабушка не поняла бы.

Глава пятая

Дедушка и бабушка

За лето бабушка совсем сдала. Вместо того чтобы сидеть на пляже Истринского водохранилища и читать книжки, как они делали раньше, бабушка часто уезжала в больницу с загадочным названием «Первая Градская». Мама приезжала на дачу теперь не одна, а с доктором, который работал в больнице с ещё более странным названием – «Боткинская». В то лето Ляля попала в мир новых, непривычных названий. Называлось много улиц с аптеками, но названия странные, непонятные – в Москве не было ни Охотничьей улицы, ни Собольей, ни Пороховой.

Приехал на дачу и дедушка и наконец познакомился с внучкой. Он не сидел с Лялей на пляже, а всё больше ходил по истринскому посёлку, общался, знакомил Лялю с детьми на других участках. Дедушка оказался большой, был похож на маму не только лицом, но и причёской. Поразили Лялю жидкие длинные волосы деда, он их завязывал в хвостик. Ляле понравилось с ним разговаривать, он ставил ей пластинки с иностранными песнями. Песни были какие-то колючие, крикливые, стучащие, дедушка подпевал на непонятном языке и много рассказывал Ляле о музыке и лошадях. Ещё по утрам дедушка уходил с бидончиком, приносил пиво, которое почему-то называл «молоко». Когда бидон пустел, ближе к вечеру, дедушка рассказывал Ляле о звёздах, показывал созвездия и хохотал, когда Ляля спорила, что есть планета Вуаляк, на которой живёт Медузик. Ляля так сдружилась с дедушкой, что пожаловалась на маму и бабушку: почему они ей не купят Медузика?! Дедушка стал серьёзен и сказал:

– Лялюшка! Я бы купил тебе десять медуз, даже сто, но…

– Медузика! Медузика!

– Ага. Купил бы, если б мог.

– У тебя тоже нет денег?

– Да, Лялюшка. Я, как и ты, сижу на шее у мамы.

– У моей мамы?

– У моей мамы, у твоей прабабушки. Через год оформлю пенсию и сразу куплю тебе медузу.

– Медузика, дедушка, а не медузу.

– Понял-понял. Обязательно куплю. Обещаю.

– Честно?

– Слово физика-ядерщика.

В этот вечер, тёплый, как шкурка овечки, Ляля заснула почти счастливая. Ночью её разбудил разговор. Это вернулась из Москвы бабушка.

– Ты почему поздно? – Голос дедушки плаксивый – так в саду ныла попрошайка Жердева, маленькая и пузатенькая, она вечно была голодная, клянчила сосалки на палочках у величественной Насти Маслий.

– Налей мне чаю. – Голос бабушки злой, требовательный, Ляля даже подумала сначала, что пришёл кто-то чужой, сосед какой, и тоже с бидоном. Соседи часто появлялись у них на участке, бабушка и мама называли таких соседей «собутыльники».

– Пожалуйста, я тебя жду, подогреваю.

– Ну и прекрасно. Сушки есть или опять все под пиво сгрыз?

– Сгрыз? Танечка! Что за слова!

Молчание и снова разговор.

– Так что там с твоими документами?

– С какими: о лисах или об опухоли?

– Обо всём, Танечка. Ну я же волнуюсь.

– А что же ты сам не отнёс рукопись? Я же просила! А теперь он волнуется.

– Я отнёс. Клянусь тебе, Таня, отнёс. И к пушному отцу твоему ходил…

– Но ни он, ни в лаборатории никто не знает о моих новейших исследованиях. Ты им в руки отдавал?

– Нет, конечно. Обещали передать.

– Странно. Значит, не передали…

– Но теперь-то всё? Все всё прочитают…

– Мне уже он ответил, что такого не может быть, что по четыре головы – не выборка, нельзя судить. Он сбрендил, наш пушной отец, старый стал, выжил из ума.

– Все мы не молодеем, Танечка. И ты, и я.

– Но я мозги-то не растеряла.

– А я всё растерял, всё, и мозги, и семью, и жизнь. – И дедушка расплакался пьяными слезами. – Танечка! Я тебе как учёный говорю: четыре особи всего лишь.

– Не всего, а пока четыре.

– Выводы делать рано, но четыре – не две, о закономерности в принципе можно говорить.

– Ну посмотрим. Я написала. Он читать не стал, я ему на словах пересказала. Да вот журнал «Пушное хозяйство» закрыт. Только если в материалах конференции работу разместят, но я нездорова, не могу там выступить, да и не знаю, когда теперь эти конференции. Пушной король мой отошёл от дел, совершенно отошёл. Как обокрал фабрику и обосновался в Москве, так, по-моему, его больше другие вещи интересовать стали, а не советская экспортная пушнина…

– Танечка! Ну какие сейчас конференции. По телевизору показали репортаж – все в Турцию да Грецию за шубами едут. Ты думаешь, я только пью, а я ещё и телевизор смотрю.

– Молодец. Поздравляю. Мы с Лялькой тоже смотрим.

Ляля не узнавала бабушку: неужели это она так жёстко говорит? Неужели это её бабушка?

– А там, в ящике, – репортажик из Европы, смотрели? С шубами борются.

– Пусть борются. Всегда было.

– Танечка! Ты же химик, а как закрылась в своём Пушноряде, так время-то и остановилось, м-да… Не развиваешься в области фундаментальной, всё в прикладной да прикладной. Не приносит теперь деньги пушнина, нефть приносит, а пушнина – нет. А ты всё носишься со своими головами…

– Я закрылась? Что ты мелешь, Витя? Я закрылась? Да твоя семья меня выжила.

– Не волнуйся, Таня. Мама умрёт, я умру, и будет вам с Зоюшкой счастье, – всхлипнул дедушка.

– Ещё неизвестно, кто первый умрёт, – всхлипнула и заблеяла, как овечка, бабушка.

– Таня! Кончились золотые времена. Все перейдут на искусственный мех. Брось эту затею со своими лисами.

– Вот ты, лично ты, который все двадцать пять лет ходит в лисьих полупальто, ты – перейдёшь на искусственный мех?

– Я – нет. Но ты не понимаешь рынка. Убедят людей, станут носить не мех… Ты, Таня, извини, зря стараешься насчёт своих лис. Это прошлое. Дикое. Некультурное.

– А ты, Витя, сам ничего не добился и теперь думаешь обидеть меня этими словами? Ты поэтому и работы мои не отнёс, и ещё врал – как не стыдно!

– Да, не отнёс! Не отнёс! – Дедушка кричал.

– Тише ты. Лялю разбудишь…

– Не отнёс я эту ересь, – раскричался дед ещё пуще. – Я всё прочитал. Это бред, Таня. Это бред!

– Но ты не биолог.

– И ты не биолог. За микроскопом своим мир видишь искажённым. Бредни ты нагородила.

– Ничего, я работу переписала, изменила, расчёты стали точнее. Я уже атлас мозга рисую. Если бы не моя голова… Если бы не опухоль…

– Ну хорошо. Гиппокамп у них не такой.

– И подполя.

– Хорошо. Гиппокамп с ответвлениями, подполя дополнительные – но это же, прости, индивидуальная изменчивость, в этом нет ничего такого…

– А вес мозга? Как ты объяснишь такое укрупнение?

– Так ты для веса их и выращивала. Больше вес – больше площадь шкуры.

– Нет. Я говорю о весе мозга, о весе мозга тебе талдычу!

– Может, недосушила. Фиксация-то над плитой, на бельевой верёвке.

– Я технологию и режим соблюдала неукоснительно.

– Ну, знаешь, сама раньше говорила: у дебилов мозг тоже большой.

– Но лисы-то, по наблюдениям, соображают больше среднего. И как они Вадиму отомстили.

– Отомстили. Ты в своём уме, Таня?! Это же звери. Они голодные были, Таня. Лиса же – падальщик.

– Их выпустили, а они вернулись. Как ты это объяснишь? Ты понимаешь, лисы вернулись, Витя! Вернулись, чтобы отомстить Вадиму.

– Ой, Таня. Ты, конечно, извини, но, если бы на месте Вадима была ты, они бы так же вернулись и обглодали твои мощи…

– Нет, Витя. Тут всё непросто. И то, что волки пропали. И то, что в лесах наших теперь крестовки повсеместно.

– Но ты же подсыпаешь Боне и Борису порошки какие-то? Они у тебя тоже огурцами живут, и смелые.

– Витамины подсыпаю в костную муку, аминные кислоты, но я и колю их.

– Ну а лисы твои на старом топливе живут.

– Они все выжили, понимаешь, и все бегают. У меня связь с охотниками через Карповскую… Как все так выжили? Как?

– Новые мутации.

– Я вывела, а ты работы мои зажал. Из зависти ведь, признайся, Витя…

– Всё. Не хочу говорить. Ты нездорова. Ты приехала лечиться. Я живу с Алёнушкой, которая у вас теперь почему-то Ляля, и вы ребёнку даже игрушку не купите.

– Это Зоя. Она против.

– Зоя, Зоя… Тоже мне звезда. Хамка твоя Зоя. Наглая, неблагодарная хамка.

– Витя! Но она и твоя дочь!

– Моя дочь, моя дочь… Эх, да что теперь говорить, – раздался звук отодвигаемого стула. – Жизнь прошла. И я тебе заявляю: я нашей дочерью недоволен!

Счастье! Ляля заснула счастливая. Когда дедушка стал кричать на бабушку, она его почти возненавидела. Но когда он стал ругать маму… Всё-таки дедушка самый мировой, хоть и хлебает пиво бидонами. Ляля с дедушкой полностью согласна. Она тоже недовольна мамой.

К концу лета бабушка выписалась из нейрохирургии, она похудела, и крупный нос смотрелся гигантским на фоне отёкшего, но худого лица с рельефными скулами. Скулы отбрасывали тень на щёки, щёки у бабушки казались совсем впалыми. Бабушка изменилась после операции. Операция на мозге – это не шутка, так заявил дедушка, когда они на целый месяц остались одни. Бабушка стала более подвижной, но какой-то апатичной, спокойной. Она перестала неловко улыбаться, чётко здоровалась, прощалась на людях, с Лялей продолжала разговаривать почти как прежде: что-то показывать, объяснять. Но из колледжа ушла. Экскурсии проводила с удовольствием почти так же бойко, ходила из цеха в цех точно быстрее, чем раньше. Правда, потом из дома не выходила дня по три, и тогда Ляля старалась съедать всё в детском саду – дома-то еды совсем мало; бабушка разлюбила готовить ужин, а раньше, до бабушкиной операции, столько разговоров случалось о ещё не приготовленном ужине после сада. В дни после экскурсий бабушка целый день смотрела телевизор. У неё появилась странная привычка: в магазине она скупала все товары, которые видела в рекламе, особенно лекарства. Поэтому, когда Ляля заболевала, её теперь лечили самыми модными лекарствами, а в цех предварительной отделки, где витал стойкий запах нашатыря, Лялю бабушка больше не водила. Ляле это нравилось, что лекарства, а не цех. Она не умела читать, но по наклейкам узнавала баночки из рекламы и сразу выдавала рекламный слоган – бабушка умилялась. Знание слоганов из рекламы ценилось и в детском саду, это придавало Ляле значительности. Теперь воспитательница Лариса Игоревна выходила к бабушке в раздевалку, делала замечания, выговаривала:

– У нас же не рынок товаров и услуг, а приличный детский сад!

Бабушка не смущалась, как раньше, и не улыбалась глупо, она смотрела мимо Ларисы Игоревны и быстро спрашивала:

– Ляля – вот это твой шкафчик?

– Что ж вы, Татьяна Михайловна, каждый день внучку забираете, а шкафчик не узнаёте…

Кажется, воспитательница тоже подозревала бабушку в алкоголизме.

– Доживите до моих лет, лисонька, тогда поговорим…

Ляле было стыдно, но не так, как раньше, она в сотый раз показывала бабушке своё место для вещей, не раздражённо (именно так многие дети общались со своими немодными бабушками), а сочувствующе.

– Бабушка! Вот же мой шкафчик, с картинкой «мороженое рожок». Раньше тут Соня свою одежду держала. – И Ляля с вызовом, хоть и мельком, посмотрела на Ларису Игоревну.

Глава шестая

Стая

Медузика у Ляли, увы, даже к осени не оказалось. В саду по-прежнему никто не дружил с Лялей, она иногда становилась дерзкой и часто теперь сидела наказанная в углу, у аквариума, и представляла, что она лиса, а ниша между стеной и аквариумом – её нора… Медузик! Медузик! В группе от него рябило в глазах, на детской площадке тоже, да и музыка в музыкальных Медузиках утомляла нянечку, и заведующую, и даже Ларису Игоревну, любившую, по её выражению, «врубить музон и танцевать до упада». Она подходила и вынимала из игрушек батарейки, и родителям батарейки не отдавала, а никто из детей не смел требовать их обратно.

Ляле стало ясно, что теперь Медузиком никого не удивить, появилась мода на другую игрушку – Лулу, и это было посерьёзнее, да и стоила Лулу дороже. У Ляли были игрушки, очень хорошие, те, которые ей дарили или покупала мама: кубики, меховые зверята, пупсик в кроватке и лошадка-качалка. Но кукла Лулу – это же почти Ляля! – ожидаемо вызвала категоричное мамино «нет», нервное и даже бешеное. Ляля впервые видела маму такой раздражённой, даже сигареты маме не помогли, в свой осенний незапланированный приезд (мама специально приехала сдать деньги на День учителя – во всяком случае, она так утверждала) она сидела на кухне недовольная и хмурая.

– Это же китч и безвкусица, – злилась мама.

Ляля узнала знакомую тональность: мама так кричала второй раз; первый крик был, когда Ляля выпрашивала Медузика. Ляля жутко боялась маму, боялась боли оттянутого уха. Но надежда на бескровный исход оставалась: всё-таки и мама, и бабушка были спокойные, разговаривали негромко – не то что родители других детей, которые кричали, гоготали, когда приходили в группу. В семье Ляли никто и никогда не говорил бранных слов, тишину и спокойную обстановку очень ценили…

– Что ты говоришь, мама! Лулу – самая красивая кукла на свете! Она лунная волшебница и зажигает волшебной палочкой потухшие кратеры!

– Я тебе покажу – кратеры! Сначала вместо Алёны ты теперь Ляля, потом Медузик, теперь эта развратная Лулу…

Всё! Кратеры и волшебные палочки мама уже не перенесла. Мама вышла из себя и «вернулась обратно», только когда Ляля стала визжать от боли. Тогда мама отпустила дочкино ухо, красное и вспухшее, чебурашкино. Ляля от боли и обиды дошла до крайней точки. Ляля всегда уверяла маму, что в садике ей очень нравится, что всё хорошо. Да и Лариса Игоревна говорила, что кто родителям рассказывает плохое про самый лучший садик «Пушок», тот выдумщик и ябеда, и его ждёт «участь Потоцкой». Но тут Ляля выложила маме всё. Она не плакала, а выла и рассказывала, как над ней смеются в группе другие девочки, как они обзывают «нашу бабушку тормозом и пьянью» и не верят, что мама Ляли работает на телевидении.

– Почему? – удивилась мама, руки её тряслись, когда она зажигала потухшую сигарету.

– Потому что мы бедные.

– Почему мы бедные?

– Потому что, – всхлипывала и тряслась Алёна.

– Почему «потому что»?

– Потому что куклу не можем купить.

– Это ничего не значит, Ляля. Я не собираюсь покупать тебе эту мещанскую попсу. Таким куклам не место в интеллигентных домах.

Мама попыталась примирительно обнять Лялю, как она сделала после ссоры из-за Медузика, но Ляля отстранилась и сказала:

– Мы бедные, бедные! У нас нет ни Лулу, ни Медузика, ни машины.

Мама изменилась в лице, бросила сигарету в пепельницу, ничего не ответила и ушла в комнату к бабушке. Из пепельницы вился вонючий дымок, Ляля завороженно смотрела на его нервный, неустойчивый, метущийся пластичный столбик. Ляля почувствовала впервые в жизни, что победила маму, что мама растеряна и расстроена. И Ляле не было маму жалко. Почему она должна терпеть? Сколько можно терпеть такую жизнь без желанной куклы?!

На следующий день мама не взяла Лялю в гости к тёте Свете и тёте Стелле. Зато вечером к тёте Гале взяла – у тёти Гали не было детей, которые ходили бы с Лялей в одну группу, у тёти Гали можно было курить во всех комнатах, и с этой некрасивой, даже страшной дикой женщиной мама Ляли разговаривала дольше всего, а Ляля наслаждалась валянием на лисьем покрывале и подслушиванием – взрослые были уверены, что Ляля играет со шкурами и лобиками[25], с когтями-амулетами и когтями-браслетами – тётя Галя делала теперь ещё и сувениры… А может, амулеты добавили ей лисьего слуха – ухо-то после вчерашнего настоящий локатор, – бабушка так сказала, когда мазала страшно ноющее ухо специальной мазью, оставшейся ещё после лис.

– Будешь покупать? – голос тёти Гали.

– Придётся.

– Господи! Такая бредятина, эти куклы.

– А цена, Галь! Цену ты видела?

– Могу представить.

– Пластмасса китайская. Я в магазине видела пупсика, у него между ног дыра, а там ещё пупсик, маленький, – нормально?

– Это что. Я когда к дочке Стелки ходила, шубку они мне заказали, ты, кстати, не хо? А, ну да, у тебя Зинов…

– Так что с дочкой Стелки? – нетерпеливо перебила мама.

– Так в магазине игрушка с двумя лицами.

– Как так?

– Элементарно. Спереди лицо и сзади лицо, на затылке лицо. Двуликий Янус.

– Инь-Ян?

– Ты всё знаешь. Пупсик так и назывался. Ну а ты купи девочке куклу, и так без отца, жалко.

– А я без отца росла… Разве вы меня жалели, Галь.

– Ну он у тебя был. И потом, с такой мамой, извини, никакие отцы не нужны. Ты ж не пацан.

– Я и маму редко видела! А бабушку вообще ни разу.

– Я, что ль, своих видела? Или Стелка? Тоже мои вкалывали, теперь вот на даче, тут не могут – аллергия на старости лет, мех не выносят… Да что там говорить, другая жизнь была. Без этих кукол китайских…

– Говорят, они не китайские, настоящие родные, поэтому и цена. Бесит жутко. Но Ляля должна успокоиться. Ты понимаешь: на неё было страшно смотреть. Неуверенная, забитая. Прям как я в своём саду…

– Ну ты-то уж, Зо, забитой никогда не была.

– Ты меня по саду не знала. Я как вспомню… Смотрю на неё – то же, один в один. Ну а что поделать? Порчу вкус. Надо, чтобы они приняли её в свою стаю. Травят и дети, и воспитатели – нормально? Ты как считаешь?

– В стаю, безусловно, надо, иначе пиши пропало – затравят, загрызут.

– Ну вот и я…

Кресло (Ляля, чтобы лучше слышать, перебралась с пола в кресло) предательски заскрипело – раздался щелчок дверного замочка, это тётя Галя закрыла дверь на кухню. Ляля расслабленно развалилась в кресле и удивлённо осмотрела огромное покрывало со стороны, как бы сверху. Много-много лисьих шкур, с мордами, ушами, лапами, но без когтей, составляли это покрывало. Стая… Это покрывало вполне себе – стая лис, хоть лисы и одиночки, но всё-таки иногда сплачиваются. Раньше бегали по полю. А последней, очень морозной, голодной обледенелой зимой стали бродить во дворах в поисках еды, по двое у одной помойки – делят территорию.

Стая! – осенило Лялю. Ну конечно, в тот страшный вечер, когда они с бабушкой возвращались из поликлиники, была стая, нет – две стаи: собак, а потом лис. Агрессивные собаки, живущие на стоянке и в гаражах, чуть не сожрали Лялю с бабушкой в тот год, когда год мыши должен был в скором времени меняться на быка. Алёна прикрыла глаза, вспоминая. Ходили в поликлинику за справкой, выписываться, тихо-мирно проходили гаражи. Стояло самое противное время, когда совсем скоро зима, но снег ещё не выпал и не освещал дорогу белизной. Собаки появились не вдруг, возникла из сумерек сначала одна вихрастая собачка – бабушка остановилась. Тем временем из ворот гаражей выбежали ещё собаки, обступили, стали лаять – бабушка взяла Лялю на руки. Бабушка вела себя уверенно, не делая резких движений, отогнала собак, разговаривала, как с настоящими людьми-разбойниками, просила разойтись, но стая отошла и выжидала. Положив голову на плечо бабушки, Ляля увидела за её спиной ещё собак. Собаки окружали!

– Не кричи, должен сторож их забрать, – шепнула бабушка Ляле и подбросила, пытаясь удержать выше: бабушка её еле удерживала. Собакам бабушка сказала: – Что же вы, солнышки? Кто же это ворота не закрыл?

Ляля чувствовала, как сползает, у бабушки трясутся руки – ей не по силам была такая долгая ноша. Ляля обхватила руками бабушкину шею и висела из последних сил, носки сапожек бились по бабушкиным коленям. Бабушка продвигалась осторожным шагом, пытаясь обойти заслон собак правее, но стая (Ляля видела из-за плеча бабушки) перебегала по левому флангу назад, двигалась за ними – они целились напасть сзади. Тёмная дорога, совсем рядом светится забор больницы… Вернуться бы туда! Но нет. Путь отрезан. Ляля зажмурилась… И тут раздалось тявканье. Хриплое, страшное. И собаки, те, что покрупней, драпанули, побежали к воротам гаражей! Но мелкие собаки остались – они глупые и крикливые. Одна, маленькая и плешивая, подпрыгнула как мячик, всё-таки укусила бабушку. Вторая рычала, злилась, начала суетиться, крутиться, хватая Лялю за сапожок, – Ляля почувствовала укол, как от прививки, в пятку. Руки бабушки ослабли совсем, а может, бабушка поняла, что опасность миновала. Да! Лис бабушка увидела раньше внучки. Ляля стояла на асфальте, заслонённая бабушкиным меховым рукавом, а собака вилась, наскакивала на этот рукав. Тень! Ещё тень. Визг, скуление! Лисы! Целая стая лис! Они разорвали собаку в клочья, на глазах у Ляли её не стало. Маленькая и плешивая поняла наконец, что опасность смертельная, дала дёру, но её настигли в три, нет, в пять прыжков. Её разорвали, как когда-то они с Настей мягкую игрушку-змею: Настя отнимала – Ляля не отпускала… Ляля видела: из маленькой и плешивой стало как бы две собаки: передняя рвалась вперёд, а задняя волочилась. Мгновение – и собаки не стало. За стеной гаража слышались жалостливое скуление и пьяные окрики сторожа:

– Ах вы, стервы! Людей пугаете?! Вот я вас. Вы гаражи должны сторожить. Га-ражи, а не убегать! Вот я вам!

Лисы стояли вдоль забора, они почти слились с ним. Они были зловещи, они молчали, изредка потявкивая. Бабушка засуетилась, повернула обратно к больнице:

– Ну всё, Лялюшка, нам теперь в травмпункт и на ветстанцию надо сообщить. Лисоньки мои, лисоньки! Помогли! Смотри, Лялечка, бегут, охраняют нас…

Одна лиса бежала рядом с бабушкой, тыкалась ей в ногу, как бы извиняясь, и, Ляля это видела чётко, смотрела бабушке в глаза. После осмотра в травмпункте бабушке прописали десять уколов, а Ляле пять – на пятке кровоточила совсем маленькая рана. Бабушка опоясала себя шалью.

– Неудобно. Брюки-то как разорвали, – объяснила бабушка треугольную цветастую «юбочку», торчащую из-под лисьего полушубка. – А ведь съели бы нас, если бы не лисы, а, Ляля?

– Нет. Там люди шли вдалеке. Ты не видела. Я видела. Нас бы спасли. Немножко съели. Как того дядю, не успели бы обглодать.

– Ляля! Обещай, что не будешь напоминать про того дядю больше.

Ляля действительно видела людей, когда цеплялась за плечи бабушки, но они выходили из калитки забора больницы, шли в другую сторону. Ляля же с бабушкой спешили к шоссе – там остановка автобуса. От больницы до шоссе совсем недолго идти, но эти гаражи за забором, перегораживающим дорогу к шоссе, всегда там лают собаки… Ляля очень испугалась, когда стали окружать собаки, именно окружать. А когда припустили прочь, Ляля ничего не почувствовала, маленькие собачки были глупенькие, звонкие – диссонировали с хриплым лаяньем лис, но, провожая их с бабушкой, лисы уже пели какие-то свои, только им знакомые песни – музыкальный работник в саду выгнала бы их из зала за такое пение, но Ляле понравилось…

Они вышли за ограду травмпункта больницы с противоположного входа. Совсем стемнело. Горели тусклые фонари, направляя пациентов к центру города, как бы приглашая их туда. И ни одного фонаря в сторону гаражей и шоссе.

– Ляля! Рискнём снова мимо гаражей или пойдём в обход, через город?

– Бабушка! Пожалуйста! Не надо туда!

Точки светящихся глаз приблизились к ним. Много лис. Они ростом почти с Лялю!

– Лисоньки вы мои! – стала гладить их бабушка.

– Бабушка! Они же собачек разорвали! Бабушка!..

– Пойдём, Ляля. Они зовут, я их хорошо знаю.

– Бабушка! Они и нас сожрут. Ты слышала, как они лаяли? Ты сама говорила, что лают только злые лисички.

– Какая у тебя память, Лялюшка, ну какая память – всё помнишь. – Бабушка удивлённо качала головой и пристально, как доктор в поликлинике, всматривалась в Лялино лицо. – Да уж… Их лай и для меня удивителен. Это же мои лисички. А может, не мои?

– Большие, бабушка. Наверное, твои. Ты же говорила, что такие огромные – это твои.

– Ну-ка давай посмотрим!

Бабушка присела на корточки, стала уговаривать Лялю:

– Не бойся. Видишь – серебристые, совсем серебристые, поседели. Подойди ближе!

Но Ляля не подошла. Она стояла поодаль с лисой-крестовкой, худенькой, совсем не пушистой и не такой высокой, как остальные. Лиса кудахтала, пыхтела, издавала звуки, похожие на птичье пение…

Бабушка гладила лис, проверяла их за левым ухом, а потом расчёсывала пальцами бок.

– Подойди, Лялюшка. Это мои лисички. Видишь – клеймо, шерсть не растёт в этом месте.

Ляля не подходила, но прекрасно видела за белёсой шерстью приличное лысое пятно. (У тёти Гали же на шкурках, если раздвинуть серебристый мех руками, – всегда густая чёрная подпушь.)

Бабушка проверила всех седых лисиц. И у всех она нашла клеймо.

– Пятеро моих. Остальные – молодняк. Рядом с тобой, Ляля, такое солнышко больное. Рахитный мой малыш, – гладила бабушка какую-то лису. – Жаль, нет при себе порошочков тебе, витаминных, – обратилась бабушка к худой лисе, потом, опомнившись, посмотрела на часы: – Всё, Алёна, пойдём скорее. Автобус не пропустить бы!

И от травмпункта до остановки они с бабушкой снова шли в окружении эскорта.

Близость дороги, огни машин остановили эскорт хищников. Хотя лисы в их городе часто бегают вдоль шоссе… Именно после этого случая, если Ляля ехала на автобусе от больницы в сторону своего дома, то всегда садилась с правой стороны к окну – она надеялась, верила, что снова увидит лис. «Мои посланники…» – думала Ляля. В тот вечер, первый страшный вечер Ляли, они с бабушкой сидели на неудобных местах и вглядывались в окно – но на «перевернутых» местах, на местах против движения в окно видно намного больше. Лисы аллюрили друг за другом вдоль шоссе, пока не отстали от автобуса. Лисий мех светился в фарах проносящихся машин. И потом в детстве, пока охота в Пушнорядье не стала расширяться, Ляля наблюдала лисиц, бегущих из подлеска в следующий подлесок… С тех пор Ляля совсем разлюбила красных лисиц, ей нравились только серебристые, то есть бабушкины, и крестовки. Бабушка твердила, что крестовка через три поколения превратится в обычного хромиста – пегую или красную помесь диких и племенных лис, но крестовки почему-то в Пушнорядье так и не переводились… Покрывало, на котором сейчас возлежала Ляля, – яркий тому пример. Ляля после того случая часто, почти каждую ночь вспоминала лису-крестовку, худую или рахитную, как сказала бабушка, она вспоминала жёлтые глаза зверя. Эта крестовка галопом неслась за автобусом, когда другие уже отстали… Вряд ли лисы записались в спасатели людей. Такое случалось только в мультфильмах. Но всё-таки Ляля, чем больше проходило дней, тем больше верила, что лисы, несмотря ни на что, – их с бабушкой спасители.

«Какая стая? – спрашивала Ляля беззвучно саму себя, развалившись в кресле. – Неужели дети в группе – стая? Почему стая? Стая же – это в мультике про Маугли. Но я же не Маугли, и они, девочки и мальчики из группы, не псы и не бандерлоги».

После этого разговора Ляля сначала почувствовала, а приглядевшись к одногруппникам в саду, окончательно поняла, что некоторые, особо наглые и подлые, – как лисы, они разорвут слабую глупую псину. Остальные как собаки – агрессивные, но, если видят опасность, скрываются за стеной гаражей… А кто была Потоцкая? Неужели она, как те несмышленые шавки, которые так ничего и не поняли, пока их не разорвали на клочки, им главное было визгливо пролаять и укусить, даже не укусить, а цапануть. Нет! Потоцкая не такая, она правду в глаза говорила, она ни разу не укусила Лялю, не то что эти шавки. Но неужели и Ляля в стае? Так сказала мама. Неужели и Ляля – как остальные? Или она, как та костлявая и плешивая лиса, которая сидела в стороне от всех, рядом с Лялей, а потом бежала быстрее всех? Из ночи в ночь Ляля думала о тех маминых словах. Образ стаи и само слово – «с-т-а-я» – преследовали. Произнесённое раз, услышанное случайно, оно не забывалось, не давало расслабиться. У Ляли случались страшные сны, ночные кошмары: стая лис нападает на стаю собак, драка, побеждают лисы. Но Ляля в стороне, она смотрит, не участвует в драке, и она – лисёнок, а мама – лиса…

Глава седьмая

Подарки

В день рождения, 15 декабря, Ляля с бабушкой не пошли в детский сад. Они позавтракали «орешками». Тесто делали вместе – так казалось Ляле. Потом вместе клали тягучую массу на шипящую сковороду с фигурными выемками, захлопывали сверху такой же сковородой, и – «орешек» готов. Бабушка дала Ляле склеить «орешки» кремом, часть поставила в холодильник, на потом. Много лет спустя Ляля поняла, что это был самый лучший, самый счастливый её день рождения.

– Зачем портить тебе день рождения? Шесть лет – это целая веха, это как шестьдесят, – выдала бабушка совсем не детскую тираду.

– Почему, бабушка? – испугалась Ляля неизвестным словам «веха» и «шестьдесят».

– Потому что теперь ты совсем большая. И всегда будешь отвечать за свои поступки.

– Какие поступки?

– Ляля! Не мучай меня, пожалуйста. Скоро поезд. Пойдёшь со мной за посылкой или дома подождёшь?

– Пойду!

Пока собирались, бабушка всё говорила о том, что вот он, первый серьёзный Лялин поступок – оставаться одной в квартире.

– Это не все дети любят.

– И я не люблю, – настаивала Ляля. Бабушка оставляла её одну только в крайних случаях, и всегда у Ляли случались истерики, она ходила из комнаты в комнату и выла от страха. Что-то заставляло её подходить к окну в кухне, может быть, всё то же паническое настроение… Пустое поле – вот и весь дальний вид. Вчера, накануне своего дня рождения, Ляля, зарёванная от одиночества, посмотрела в окно. На Лисьей горе, которая никакая не гора, а снежное поле, часто по вечерам мышковали лисы. Но не хромисты, а бабушкины лисы, лисы-спасители! Они, как тени, сероватыми пятнами аллюрили по снегу, пробегали мимо друг друга спокойно, как бы не замечая, хромисты же всегда дрались за территорию, и каждая бегала по своему «квадрату». Ляля взяла бинокль, покрутила окуляр, навела резкость, пригляделась. Бабушкины лисы были похожи на тени и отбрасывали яркие тени – получалось как двусторонняя картинка из журнала «Сделай сам»: картинку надо было вырезать, сложить пополам и склеить. А может, Ляля убедила себя, что это бабушкины лисы? Нет. Точно они. Они выходят днём и не боятся. Только бабушкины лисы так себя ведут. Вчера было воскресенье, бабушка и утром уходила в магазин за праздничными продуктами, и днём, когда настойчиво заглядывает солнце в окно кухни и не так страшно сидеть дома одной.

Лисы совсем не боялись столпившихся у пролеска воскресных лыжников. Чтобы лисы охотились у дороги в яркую солнечную погоду рядом с лесом, где их отстреливают… И утром мышковали лисы как-то странно, то есть вроде и не мышковали: в снег мордой не втыкались, не замирали, прислушиваясь, – да и что прислушиваться-то, когда машины на шоссе шумят.

Утром, когда Ляля настроила бинокль, лисы бегали по полю совсем недолго, казалось, они пытались подпрыгнуть, потом перешли почти на галоп и понеслись все вместе в сторону замёрзшей Рябушки – скрылись там между ельником с тяжёлыми охапками снега на уставших ветвях. Разве такое бывает? Чтобы лисы все вместе? Нет! Они по двое в это время года, у них же гон, а так лисы вообще одиночки. Вот бы стать навсегда такой же одиночкой, как лиса! Ляля почувствовала спокойствие, а днём от яркого колющего холодным топазом неба – блаженство. Ляля настаивала, что не боится оставаться одна, надеясь опять увидеть смешных лис, точнее, лис, которые прибежали на поле, чтобы её развеселить.

Сейчас Ляля почти уверена: лисы прибежали её поддержать. Поздравить. Так просто понять это в шесть лет. В шесть лет мир понятен, луна и солнце светят только в твоё окно. Мир – там, где Ляля. Есть только Ляля, бабушка, Лисья гора и лисы – больше никого в целом свете. Конечно, лисы прибегали на поле из-за Ляли, её панического настроения, прибегали успокоить, развеселить. Они же вестники бабушки, они как её дети… А мыши… Мыши на Лисьей горе не переведутся никогда.

Поздравили вчера, и сегодня Ляля упросила бабушку взять её с собой. На улице ослепительно, сказочно, как в фильме: деревья в ажуре, снег скрипит, намазанные барсучьим жиром щёки не воняют – мороз выхолащивает запахи на раз, и лицо мёрзнет совсем чуть-чуть. В Пушноряде пустынно. Даже охотники предпочитают не охотиться в такие морозы. Но бабушке морозы нипочём. Перед завтраком она развела себе и внучке витаминные порошки. У бабушки весь шкафчик в коробочках с порошками, Ляля иногда помогает заворачивать дозы в бумажки. Бабушка рассказывает, что начала делать витаминные препараты сама, когда появилась новая ферма, чтобы вырастить больших лис.

– Разве можно вырасти большим от еды? – спросила Ляля. – У нас в группе девочка Жердева, всё время что-то жуёт, толстая, но короткая.

– Ляля! Жердевой поможет гормон роста. Его колют, не едят.

– А ты нашим лисам колола гормон этот?

– Нет, это единично и краткосрочно. Нам нужна была крупной вся популяция. Нам не нужна одна большая шкура. Но мои лисы, наши с тобой лисы – все большие. Маленькие и толстые отсеивались.

Вокзал Ляля не переваривала. Сумчатые люди, зло зыркая по сторонам, сгибались под тяжестью гигантских пухлых рюкзаков, толкали вперёд ногой клетчатые баулы. В саду рассказывали, что кенгуру – сумчатое животное, но Руслан сразу перебил Ларису Игоревну:

– Сумчатые на нашем вокзале.

Многие дети захихикали – из тех, кто, как и Ляля, бывал на вокзале.

Проводник единственный улыбался. Дядя «Димон» Краснобай бил нога о ногу в блестящих чёрных ботинках, опускал голову в воротник, как будто хотел попробовать, можно ли сложить шею гармошкой. Проводник держал в руках пакет, из пакета выглядывал край розовой коробки.

– Димочка! – Бабушка обнялась с проводником, для этого ему пришлось наклониться почти пополам, нагнуться. – Димочка!

Только с дядей Димоном они ездили в Москву, он часто передаёт посылки и от мамы, сейчас он улыбается, принимая купюру благодарности.

– Ну! С днём рожденьица, девица! – говорит, как Дедушка Мороз из фильма. – Эх, где мои шесть лет… живёшь себе, ни о чём не думаешь, ничего не болит, и всё впереди…

Дядя Димон – мировой человек и хороший друг, так отзывается о нём бабушка. Но Ляля не верит: неужели дядя Димон хочет стать маленьким? Ни один нормальный человек этого не хочет. Чтобы тебя укладывали спать, не давали смотреть взрослые фильмы, чтобы указывала и ругалась не по делу воспитатель, чтобы тобой командовали, чтобы на тебя смотрели сверху вниз все кому не лень – Ляля всегда сжималась под взглядами взрослых… Но сейчас Ляля не отвечает дяде Димону, а глупо улыбается, уставившись на пакет. Лулу! Приплюснутую коробку от Лулу недавно притащила в группу Настя Преснякова. Ляля знает: эта Лулу самая модная, её пока не рекламируют по телевизору.

– Надо старые модели допродать, – объясняет авторитетно Настя, и все девочки ей внимают, даже Лариса Игоревна: Настя всё знает о торговле.

Всё остальное – обратная дорога, праздничный обед, телевизор, бабушка, даже «орешки» с варёной сгущёнкой, – всё исчезло. Ляля сама тащила пакет с коробкой, иногда он волочился по скрипучему снегу, но под волшебной Лулу даже снег не скрипел! Два раза Ляля споткнулась, три раза чуть не упала, но бабушка поддержала.

– Ляля, ты же ничего не видишь перед собой!

Да. Перед собой Ляля ничего не видела, она шла, откинувшись назад, держа пакет перед собой, баюкала, как мать грудного малыша. Ляля шла и смотрела на водную синь неба, яркое, оно всё было одна сплошная радость, на душе у Ляли такое же сплошное счастье. А дома… Ляля в этот день даже не смотрела в бинокль на Лисью гору, она забыла о своих друзьях! Что это была за кукла! Не чета пупсикам и плюшевому зверью. Это была кукла-стиль, кукла-мода, кукла-красота, кукла-совершенство, кукла-праздник. Теперь можно смело ходить в сад и рассказывать, рассказывать, рассказывать. О кукольных нарядах, туфлях, о двигающихся плечиках и коленках, длинных кукольных волосах. Но в первый день девочки не поверили, нянечка, единственный сочувствующий Ляле взрослый в саду, сказала:

– Что ты, Лялечка. Кукла стоит целое состояние.

– Ничего и не состояние, – заявила Настя, – но не дёшево. Все хорошие игрушки дорогие, на детях хорошо зарабатывают.

Аккуратно сплюснутая, а не так, как у Насти, тяп-ляп, коробка тоже не помогла, многие не поверили. По просьбе Ляли бабушка стала приходить не одна, а с Лулу. И девочки просто проглотили свои поганые языки, и Лариса Игоревна тоже вытаращила свои жадные накрашенные глазищи – Лулу была в блестящем платье, и получше, чем у Ларисы Игоревны.

– Ещё волосы могут менять цвет, – рассматривала куклу Настя.

– Я знаю, – бросила Ляля Насте. Она видела на коробке картинку: прядь волос, кран и капля, но не поняла, что это значит. Когда Ляля дома слегка намочила кукле волосы, они тут же из белых, цвета бороды Абдель-Карима (оттенок есть такой у бабушки в таблице), стали пегими, бобровыми. Надо будет спросить у Насти, а какие волосы у её куклы, после того как намочишь. Да! Теперь можно общаться с Настей на равных. Ляля почувствовала такую силу в себе! И силы прибавлялись, прибавлялись – пусть только кто-нибудь попробует её кольнуть словом или не дать поготовить на плите в игровом уголке; ещё она радовалась, что нянечка искренне, а не как другие девочки, довольна, что Ляля утёрла нос Насте – нянечка всегда за Лялю, нянечка всегда заступается за тех, кто победней. На следующий день у Ляли объявились подруги-не-разлей-вода, которые унижались и умоляли принести куклу в группу – «чтобы вместе поиграть». Ляля обещала принести, но не приносила, выдумывая уважительные причины: то кукла спит – у неё был тяжёлый экскурсионный день, то поехала в парикмахерскую, то бабушка решила с Луликом поиграть – бабушка и правда играла с Лялей в эту куклу. Но подруги-не-разлей-вода не теряли надежды: ведь Ляля намекала, что когда-нибудь появится в группе с куклой.

Ровно через полмесяца, самого суетного и праздничного месяца в году, Дед Мороз пришёл к Ляле на дом поздравить с наступающим. Но Ляля не очень обрадовалась Деду. Она предчувствовала, что сейчас Дед подарит очередную ненужную ерунду, которую так любит дарить всем детям: набор с аппликацией, пластилин, краски-раскраски, глупые фломики, которые сохнут и не пишут, цветные карандаши, которые постоянно ломаются, книжки, где много букв. В садике уже подарили какие-то коробочки с пятнистым чулком и ватой, чтобы девочки смастерили символ года. Ну кому такой подарок нужен? Воспитательница обещала провести занятие в последний день, чтобы все «сделали сувенир своими руками». Ляля решила в последний день не идти в садик. Да ну. Со времён порванной змеи Ляля недолюбливала мягкие игрушки. От Деда Мороза Ляля ждала волшебства меньше даже, чем от лис: лисы-то всё-таки появляются в трудные минуты жизни, Дед Мороз же приходит по расписанию, а не когда Ляле нестерпимо страшно одной в пустой квартире. Детсадовские Деды вообще снискали дурную славу – это были самые глупые Морозы на свете. Бабушка и то сообразительнее: она покупает то, что рекламируют. Бабушка, если бы не тратилась на лекарства, порошки и ножи – ножики для разделки тушек, ножики-лезвия-скальпели для препарирования, скупила бы Ляле все игрушки из всех на свете реклам. Деды же – старомодные волшебники, перечницы – так бы назвала их Потоцкая, только кряхтят, спину чешут и перцем сыплют из старых костей, элементарных вещей не понимают и рекламу не смотрят. Бабушка пишет Деду Морозу под диктовку Ляли заранее, потом они идут на почту и отправляют письмо. И что же? Дед Мороз, приехавший к ним в квартиру, не очень-то лучше своего детсадовского собрата, вручит сейчас какие-нибудь конфеты, футболку с некрасивой лисой, как в том году, или пижамку в кружавчиках. Ляля куксилась и выпячивала нижнюю губу, презирая этого Деда в рваных промокших валенках без калош. Но Мороз не унывал, поводил хороводы с бабушкой и внучкой Снегурочкой. Все втроём стали умолять Лялю рассказать стихотворение. И Ляля пробурчала стих про белый день, который сияет белым снегом, что этот снег пушистый как ковёр, и по нему бегут-резвятся дети, уносясь в заснеженный простор.

– А снежинки, – продолжила Ляля уже с вдохновением, вспомнив мышкующих на поле лис, – словно паутинки, радуют меня, тебя и всех. – Ляля тыкнула поочерёдно пальцем в Деда, Снегурку и бабушку. – Я хочу нарисовать картинки о весёлом дне, вобравшем шум и смех. – Ляля, конечно, хотела сказать «плач и бред» вместо «шум и смех», но всё-таки постеснялась обижать Деда Мороза. Пусть он и глупый, но не надо над ним издеваться, Ляля же не Настя Преснякова и не Ира Маслий – это они любят смеяться над бабушкой.

– Ну вот, Алёнушка. Вот ты и перестала бояться. И рассказала-то как: с вдохновением!

– Артистично! – добавила Снегурочка и захлопала в белые варежки с собольей оторочкой. Соболей разводили далеко, на каком-то острове, они же не живут на фермах, как глупые норки, Ляля благодаря объяснениям тёти Гали Клайды узнавала этот «шёлковый» мех.

– Соболь? – спросила она у Снегурки.

Снегурочка замялась. Она не знала, какой мех у неё на варежках.

– Соболь, соболь, Лялечка. Белый соболь, – уверила бабушка и поднесла Деду рюмочку.

– Соболь иногда путают со снежной лисой, иногда с горностаем и даже с норкой. У соболя достаточно длинный и мягкий волос, носкость – восемь.

– Не восемь, а восемьдесят, – жёстко, как своих студентов, поправила бабушка.

– Ну чудо-девочка, умница какая. Умная!

– Это касается целых шкур, лобикам всё равно, – продолжала Ляля.

– Ну почему, Ляля, – возразила бабушка мягко, – если рукавицы будут носиться часто и много лет, носкость станет важна. Соболья оторочка не вылезет, не истрётся… То есть будет истираться медленнее, чем другие.

– Вы… Вы пушная фея? – обрадовался вдруг Дед Мороз. – Вы меня не узнаёте, Татьяна Михайловна? – Тут Дед Мороз осёкся и стал водить хоровод.

Ляля улыбнулась сжатыми губами и спрятала руки за спину – она хотела заявить, что горностай ей нравится больше, потому что он на мантиях царей, но не успела – глупый Дед признал вдруг бабушку. Раз так, раз бабушку знают волшебники, то Ляля не будет «забивать» волшебников дюжими познаниями в сфере меховых шкур и пластин. Добрые волшебники думают, наверное, только о хорошем, как могут веселят Лялю. И Ляле стало ужасно стыдно, когда бабушка со Снегуркой и Дедом отпели все слова.

– Я просто песню «В лесу родилась ёлочка» не очень люблю, вот и не стала водить с вами хоровод.

– А почему не любишь? – рассмеялась Снегурочка и откинула свою белоснежную косу за спину.

– Скучно. Одно и то же каждый год. В год свиньи – в лесу родилась, в год крысы – она росла, а у нас в лесу, между прочим, крестовки нарождаются, и, знаете, очень крупные, почти как тигры прям. И не краснеют!

– Песня одна, а подарки-то каждый год разные! – Дед Мороз хлопнул себя по дублёным бурым рукавицам и стал копаться в мешке.

– Можно и без подарков, они скучные, – прошептала Ляля. Она часто так шептала в саду, когда была ещё одна, без Лулу, когда её часто шпыняли, а иногда затыкали даже шепчущий рот.

– А вот и нет. И не скучные! – сказал Дед Мороз заискивающим голосом, таким голосом говорили с Лялей подруги-не-разлей-вода, когда выпрашивали куклу домой на вечерок…

Хлопок бумажной конфеты – и Дед Мороз достал коробку-махину! Яркую, гигантскую: нарисована Лулу на фоне домика! Это домик! Огромный дом для её любимой куклы! С комнатами, с гардеробом, с кухней и ванной. Ни у кого в группе, даже у Насти, не было такого домика! Ляля онемела, она стояла и смотрела, как улыбаются и смеются, и водят хоровод вокруг ёлки бабушка и Снегурочка с Дедом Морозом, и поют новую и незнакомую песню:

– Мы все спешим за чудесами, но нет чудесней ничего…

И что-то там ещё про дом и его крышу…

Ляля еле-еле сдерживалась, чтобы не закричать. Слеза предательски тянулась по щеке. И сопли тоже покатились в рот вместе со слезами… Она обняла Деда Мороза. Халат его был холодный, так и должно быть у всех настоящих Дедов Морозов. От Деда пахло слегка водкой – так пахло от дедушки Вити, и от тёти Гали, и от мамы Руслана, и от редких пап, приходивших в группу за детьми. Противный, но знакомый запах.

– Спасибо! Вы настоящий волшебник, – сказала Ляля, а бабушка оттянула внучку и виновато принялась её сморкать, как маленькую, будто Ляля сама не умеет сморкаться.

– Ну что ты, Лялюшка. Дедушка так старался для тебя, а ты рыдаешь…

– Это я от счастья, бабушка! Я раньше думала, что нельзя плакать от счастья, только от обиды, а теперь сама рёва-корова счастливая…

Дед Мороз стоял какой-то озадаченный, а Снегурочка присела перед Лялей на колени и сказала:

– Запомни: этот кукольный дворец из коробки принесёт тебе огромное счастье. Ты будешь самой красивой и самой необыкновенной девочкой. А когда вырастешь, то выйдешь замуж за принца на белом коне, как и твоя кукла.

– Разве Лулу женилась?

– А как же? – улыбнулась Снегурочка. – А кто, думаешь, ей дом такой отгрохал? Жених! Ты мне веришь?

Ляля закивала. Она всё стояла, обнимая коробку. Всё прыгало, неслось перед глазами, как в трубе со стекляшками, в которую Ляля так любила смотреть. Она не заметила, когда Дед Мороз и Снегурочка пропали. Около ёлки оказалась только бабушка. Бабушка понимала Лялю, торжествовала больше её:

– Ну что, Лялечка?! Вот так подарок!

– Из телевизора подарок, из рекламы! – торжествовала Ляля.

В эту новогоднюю ночь Ляля даже не вспомнила о маме, она думала только о том, что у её Лулу теперь есть свой дом, который ей подарил жених.

Ляля так была счастлива, что с неохотой, но всё-таки поплелась в сад, набила ватой пятнистый чулок из набора – получился тигр. Бабушка подправила «тигрёночка», что-то зашила и повесила символ года на ёлку и умилялась и в этот день, и на следующий, и ещё много-много лет после («Как на лисичку похож! Оригинальный окрас! Рыжий, с чёрными подпалинами»), пока не слегла окончательно и не перестала наряжать и разбирать ёлку.

Глава восьмая

Замести следы…

После Нового года, когда в садик ещё не ходили и ждали Рождества, Ляля сидела на ковре и играла в Лулу. Лулу, уставшая от обжираловки, болела в своей кроватке и громко храпела. Звонил телефон – тихо скрежетал, как обычно. Бабушка приглушила телевизор, поднялась с кресла и вышла из комнаты. Ляля отчётливо услышала её разговор по телефону – дверь в комнату не была закрыта.

– Как? А почему вы звоните шестого? Вы разве работаете сегодня? Что вы говорите? Но почему сегодня? Понятно, понятно. Хорошо. Спасибо. – Бабушкин голос стал совсем тихим, и Ляля убрала на пульте звук телевизора вообще. – Какое лекарство? Сколько? Понятно, понятно. Но разве сберкасса работает сегодня? Ах, до обеда? Спасибо, тогда я сейчас же. Да-да, я записываю, поняла: улица Волкотруба. Алё?! А если всё-таки не сегодня?..

Ляле не понравился этот разговор, бабушка испуганно суетилась. Такое случалось с ней только до операции, теперь же – никогда. И вот пожалуйста, снова какая-то боязнь. И зачем бабушке сберкасса? Они же ходили туда вчера – бабушка получала пенсию. Поход за пенсией нравился Ляле – надо было идти мимо шоссе в соседний микрорайон; все маршруты мимо шоссе Ляля обожала, если там не было гаражей…

– Ляля! Я сейчас, быстро! – сказала бабушка из прихожей, наскоро застёгивая самую некрасивую свою шубу из беличьих лапок. Шуба давно облысела, залысины напоминали трещины на сухой дороге, но в этой шубе были самые удобные карманы: и внутри, на вытершейся подкладке, и снаружи – карманы, как две глубокие бочки, так ещё на пуговицу застёгивались.

– Нет! – почему-то сказала Ляля. – Я не останусь больше одна дома! Я боюсь без тебя!

Множество раз после Ляля спрашивала себя: почему она потребовала идти с бабушкой, не бросила её? Может быть, Ляля почувствовала беспокойство из-за настроения бабушки, а может, из-за этого страшного полушубка, который бабушка носила только дома, когда болела и кашляла? Всегда бабушка, оставляя Лялю одну в квартире, была весёлая и деятельная и, уходя, долго выбирала, какую шубу надеть: для мороза – дублёную овчину мехом внутрь, от снега – каракульчу, для оттепели – лисий полушубок, для весны – беличью пелерину. Сейчас же бабушка явно напугана и не надевает каракульчу, хотя сейчас время именно этого пальто. Ляле очень хорошо было знакомо такое состояние по саду, это плохое настроение, угнетённое, когда мучаешься, ждёшь вечера, чтобы забрали из этой противной группы, где, кроме Руслана, с тобой никто не разговаривает. Мама ещё летом, прощаясь с Лялей на вокзале, сказала потихоньку, чтобы Ляля за бабушкой следила.

– Если паника, нервность, страх – ты должна быть с бабушкой и успокоить, – предупредила мама. – Знай: я всё вижу, и не обижай бабушку, не расстраивай её.

«Не обижай бабушку, не обижай бабушку, – передразнивала Ляля про себя маму. – А меня можно обижать: Медузика так и не купили!»

Но теперь Ляле подарили больше даже, чем ей хотелось, она всегда помнила мамины слова и, конечно же, озадачилась, испугалась. Но Ляля не трус.

– Бабушка! Я с тобой!

– Ляличка! Зачем?

– Там же у дороги лисички!

– Ну что тебе дорога! У тебя такая панорама на кухне и бинокль! Они всё утро носились.

– Нет! Хочу вживую! – заныла Ляля. – Хочу гулять…

Бабушка раздражённо сказала:

– Скорей давай тогда, а то сберкасса закроется, – добавила жёстко: – И без санок!

И они побежали – нет! – полетели в сберкассу. Ляля даже не успела посмотреть через шоссе, мышкуются лисы или нет. По идее, должны там быть. Погода пасмурная, серое с белыми подпалинами небо, снег падает сухой, мелкий, не снежинистый, оставляя на бабушкином лысом полушубке следы, будто мукой посыпали. В сберегательной кассе стояли в очереди и сидели старые люди, бабушка заняла очередь, Ляля забилась в дальний нелюдимый угол, но из этого угла она хорошо видела бабушку. Ещё она заметила двух странных людей: женщина в длинной блестящей юбке и в полушубке с бубенчиками из ненавистной коричневой норки и молодой дядя, приятный он, даже красивый. Ляля заметила их, потому что они посмотрели на неё как-то странно. Ляля не могла понять как: зло или жалостливо, она только заметила, что посмотрели.

Подошла бабушкина очередь, и тут Ляля вышла из своего угла, встала рядом с кассой, она увидела, что бабушка пересчитывает целый кирпич денег, много-много бумажных купюр. Ляля была ошарашена и поэтому подбежала, забыв про то, что вокруг старые люди, которые вечно приставали с вопросами, как зовут маму и кем работает папа – охотником, скорняком или охранником, и почему ухо из шапки вылезает, оно же «голо-е!». А шапка на Ляле соболья. Она просто ей вели-ка – так Ляля и отвечала.

Бабушка сбилась, недосчитала деньги, сунула их в карман облысевшей кацавейки, во внутренний карман она положила серую книжечку, с которой всегда ходила в сберкассу. Затравленно озираясь и, кажется, забыв о внучке, бабушка заторопилась к выходу. Ляля встала с того бока, где был денежный карман, взяла бабушку за руку, просто вцепилась в неё, и пусть все на свете прохожие ворчат, что «всю дорогу заняли». Деньги! Много денег! Ляля была очень зла, взбешена как бешеный барсук, который где-то летом покусал маленького ребёнка. Откуда у бабушки так много денег? Ведь ей всегда говорили, что денег мало, поэтому Медузик так и не был куплен. С большим скандалом появилась спустя год после Лялиных требований Лулу, с таким большим скандалом, что мама не приехала в Пушноряд ни осенью, ни на Новый год, и Ляля, как большая, отвечала на все звонки маминых знакомых, которые звонили и звонили, названивали и названивали…

– Бабушка! Куда ты меня тащишь? Нам же в другую сторону!

– Нам ещё в аптеку, Лялечка, потерпи. На автобусе сейчас поедем.

– Зачем в аптеку? Опять в аптеку?!

Ляля не любила аптеку, там пахло уколами, там бабушка покупала незнакомые коробочки с таблетками, не из рекламы, – много разных коробочек и таблеток – и оставляла много денег. Лялю примиряло с аптекой только то, что ей всегда перепадала гигиеническая губная помада с разными вкусами – можно было в саду напоказ достать её из кармана шубки и помазать перед прогулкой губы. На остановке среди ожидающих автобуса Ляля увидела ту пару из сберкассы: «блестящую юбку» и «бегающие глаза» – так она их прозвала про себя. И женщина, и мужчина отвернулись, когда Ляля посмотрела на них. Мужчина закопался в шарф, как весёлый жулик из весёлого фильма. Ляле не смешно, а бабушка всегда смеётся, когда этот фильм на кассете смотрит… Подошёл автобус. Бабушка вдруг сказала:

– Ляля! Давай подождём следующий.

– Зачем?

– Что-то нехорошо мне, хочу подышать.

В автобусе было много народу, и все в платках и душегреях мехом внутрь – так одевались те, кто ходил в церковь. «Может, эти тоже из церкви», – подумала Ляля о мужчине и женщине. Но странно: они тоже не сели на автобус. Причём Ляля видела, что они стояли рядом с другими, собираясь войти. Но вот автобус отъехал, а они остались. Встали совсем рядом, болтают, смеются. Всего два человека сошли на их остановке, они торопились, быстрым шагом удалялись. Ляле стало страшно, ухо мёрзло, выбившись из шапки от того, что Ляля часто поворачивала голову. Под шапку поддувало. Голова сильно мёрзла, Ляля подняла воротник и тут заметила лису. Лиса явно направлялась к ним, аккуратно перебегала шоссе, оценивая расстояние между ней и приближавшимся автомобилем. Ляля пригляделась: лиса светло-серая, значит, их лиса, бабушкина старушка, седая.

– Бабушка: лиса! – захлопала в варежки Ляля.

«Блестящая юбка» и «бегающие глаза» тоже заметили лису и зачем-то сделали шаг к ним с бабушкой, они теперь стояли совсем рядом с ними. Но бабушка не замечала этого, она, кажется, и лису не замечала, она… плакала. Вдруг молодой человек сделал ещё шаг и оттеснил Лялю. Ляля и сама не могла объяснить, как это вышло, но она вдруг осталась стоять одна, а рядом с бабушкой – эти «бегающие глаза».

Раздался оглушительный визг, пронзительный. Ляля сначала решила, что это голосит лиса, они могут так кричать, как будто жаловаться, как будто разговаривать. Ляля обернулась – визжала женщина, она лежала рядом с остановкой, две крестовки, с яркими огненными боками и тёмными пятнами на спине, вонзили свои сильные лапы в полушубок из глупой норки, бубенчики полушубка темнели на глазах, как будто лисы решили пораскрашивать норкину шкурку. Так ей и надо, глупой, наиглупейшей, как Йогупоп, норке!

– Лялечка! – пронзительный голос бабушки. – Ляля!

Ляля не сразу обернулась, вырвалась из оцепенения испуга. Сиплый, хриплый, как у лис, голос бабушки почти не слышен из-за непрекращающегося визга женщины, над ней уже три лисицы, третья совсем светлая, сероватая. Не седая. Хедлунд! Ляля знает, что на бабушкиной ферме была пара снежных лис… Ляля обернулась на бабушку. Бабушка простирает руки вперёд, так часто ведут себя в мультиках матери героев. «Бегающие глаза» бежит стремительно прочь от шоссе, в руке у него – бабушкин кошелёк!

Вдруг! Ещё лисы, все как одна седые, худые и быстрые, настигают его, опрокидывают, шарф извивается рядом с кучей-малой – такие мальчишки в саду часто устраивают, ох, нелегко тогда приходится самому нижнему, ковровому, только Руслан справляется с натиском, остальные пищат, задыхаются, а потом жалуются, растирая слёзы и пылинки с ковра по лицу… Бабушка видит, как лисы терзают женщину, но бежит в сторону, за остановку, там корчится под лисами этот мужчина.

– Деньги! Лисоньки! Наши деньги! – кричит бабушка.

Лисы расступаются и смотрят, деньги разбросаны, лежат рядом с телом, бабушка собирает их. Редкие машины объезжают кучу-малу. Разорванный кошелёк валяется на обочине.

– Лялечка, помоги, девочка!

Ляля боится, тогда лисы начинают подносить Ляле расшвырянные бумажки, ищут их, тыкаясь носом в снег, – днём они плохо видят, совсем плохо, но чуют, запах денег всегда царит в сберкассе, это запах бумажный… Бабушка как попало пихает деньги в карман.

– Пошли, Ляля, домой, а то скажут, что это я.

Но и лисы ведут себя странно, они кусают ноги парня и волочат его, тащат с шоссе, им сейчас просто бибикают редкие машины, но едут прямо, лисы им не мешают. На месте, где напали на «блестящую юбку», только блестящая тряпка, оторванный норковый бубенчик и немного кровавый след, который припорашивает снегом, – ветер сметает снег, гоняет и гоняет его. И всё! Нет «блестящей юбки».

– Целая организованная банда, – ворчит бабушка и боком, подошвой, помогает стихии запорошить место, блестящую тряпку суёт в урну, норковый бубенчик спихивает носом сапожка на дорогу.

– Девочка! Автобус давно был? – голос совсем рядом. Ляля и не заметила, что снег сыплет вовсю, почти не видно поля… Снежная живая стена. Начинается метель.

– Нет… – звонко отвечает Ляля, – недавно.

– Недавно был, – подходит и бабушка: она «заметала» кровавые следы за остановкой. – Придётся ждать.

– Эх, ну что ж, придётся мёрзнуть. – И кто-то остаётся на остановке, Ляля же с бабушкой несутся домой, Ляля еле поспевает за бабушкой. Они врываются в квартиру, и бабушка сразу же достаёт из кармана мятые и мокрые деньги, Ляля возвращает бабушке целый букет надорванных в уголке купюр.

– Это лисички, бабушка, своими клыками.

Бабушка пересчитывает, прячет деньги на бельевой полке – где они обыкновенно и хранятся, правда, не в таких мильонтысячных количествах. Бабушка ничего не отвечает Ляле насчёт лисичек, даже не приказывает Ляле раздеться, а сама скидывает полушубок, туго сворачивает его, обёртывает газетами, во много-много газет, перевязывает бечёвкой и суёт в пакет, прячет полушубок на антресоли. Затем бежит в ванную. Звук воды… Ляля всё стоит в прихожей.

– Раздевайся, Ляля, валенки и варежки, как обычно, на батарею, а шубку я сама на плечики повешу.

Ляля раздевается, шлёпает на кухню – Ляля и носки зачем-то сняла, и колготки. Всё в машинку, в стиралку!

Поля не видно, колючий снег не падает, а завихряется, как вода, когда спускается в ванне. «Метель, – проносится в голове. – Бабушка Метелица!» Ляля подбегает к ванной и кричит:

– Бабушка! Метель! Метель!

– Прекрасно, – отвечает почти спокойный, почти совсем обыкновенный голос бабушки. – Значит, заметёт следы преступления. Это подарок нам, Ляля, на Рождество.

– От кого?

– От кого-то.

– Деньги от этого кого-то?

– Нет, Ляля. Деньги мои. Я тебе потом объясню.

Глава девятая

Пятая голова

Ночью Ляля часто просыпалась от страха. Ей мерещились кровавые клыки, пасти, маленькая противная собачка подпрыгивает и кусает бабушку – тень кидается на собачку, вот она, разорванная надвое, волочащая задние лапы, пропадает под новой, накрывающей её тенью. Седые когтистые лапы маячат на песочном норковом мехе, сверкает блёстками юбка на бабушке. «Бабушка! Это тебе лисы принесли такую юбку?» – спрашивала Ляля во сне. Просыпается Ляля в кровати у бабушки, занавески пропускают свет, в соседней комнате бурчит телевизор, раздаются звуки такой родной, сто раз слышанной, разученной и спетой на все лады рекламы… Шоколадные батончики… Ляля мечтает питаться только ими, но бабушка показала лисью печень в бутыли, это кусок мяса – только и всего. Бабушка сказала, что печень вырождается, если питаться шоколадками.

– Ты хочешь, чтобы у тебя печень не росла?

– Я хочу расти!

– Лучше, Ляля, поменьше есть сладкого. – Бабушка долдонит это постоянно. – Мама твоя тоже любила шоколад, мороженое, и вот теперь…

Ляля ничего не понимала: что теперь, чего теперь с мамой не так? Всё время взрослые что-то скрывают, сюсюкают с тобой, а иногда ляпнут та-акое, думая, что ребёнок ещё не понимает, собственно, чем Ляля и пользовалась. Бабушка как раз не из таких, бабушка с Лялей как со взрослой, она так привыкла в зверохозяйстве, Ляля для неё как бессловесное лисье создание. Бабушка к детям относится как к щенкам, она боится бешеных детей, агрессии, она отбраковывала таких лис, они шли прямиком в товарные, никогда не попадали в племенные, бабушка старалась избегать и таких людей, всегда сжималась рядом с ними – Ляля чувствовала это по своей руке, которую стискивала бабушка, когда на горизонте появлялся кто-то нежелательный, да хоть бы сама Потоцкая. Теперь всё ясно. Бабушка врёт, как и все остальные взрослые. Интересно, врала ли она лисам? Конечно, врала, лисы человечий язык не понимают, реагируют на интонации. Лёжа сейчас в бабушкиной комнате, Ляля переживала очередное предательство. У бабушки были деньги. Много денег. На трёх Медузиков точно хватило бы, и ещё все шоколадки из рекламы можно скупить на сто лет вперёд. Вчера вечером, после произошедшего, когда они с бабушкой пили чай с успокаивающей травой, Ляля спросила о деньгах.

– Это были мои похоронные, – сказала бабушка.

– Как это?

– Вот я умру когда, то деньги нужны будут. На гроб, на могилку.

– Бабушка! Тебе позвонили и сказали, что ты умрёшь? Ты побежала за деньгами? Но ты же не умерла!

Бабушка ничего не ответила.

Ляля всё лежала, ей не хотелось вылезать из-под одеяла. За окном всё вьюжит, всё равно поля из окна не разглядеть. Как там лисы? Они утащили «бегающие глаза» и «блестящую юбку» к себе в логово? Да уж, сегодня лисам точно не до мышкования… Завтрак что надо, и обед тоже, человечинка.

Тихо, как бы стесняясь, проскрежетал звонок в дверь. Он, как и телефон, тихий. Ляля узнала по звонку: тётя Карповская. Эля никакая не Карповская, фамилия её Скворцова, но все зовут её маму и бабушку Карповские. Ляля Элю не любит, Эля глупая: когда они с мамой ходили к ним в гости, Эля лопотала разную ерунду, играла с пупсиками в уколы и трепанации черепа, надевала уродскую шапочку доктора и сумочку с пустыми склянками из-под лекарств. Ещё и на Лялю хотела натянуть санитарскую повязку. Имя Эля обязывает; это же как «эльф». А она такая глупая. У Карповских у всех странные имена. Бабушка – Рая. Лучше, конечно, чем Ада, – есть у них в группе и такая девочка. Но всё же странно. А уж имя подружки мамы Стелла – это совсем странно и непонятно. Ляля ещё понимает имя Бела. По телевизору она видела такую девушку, она всё в угол забивалась, прям как Ляля в сберкассе. Наверное, если бы показали фильм про Стеллу, Ляля бы привыкла. А так – нет пока. Но Ляля любит тётю Стеллу и тётю Раю – те всегда выскажут всё в лицо. Они единственные ругают маму за то, что она отдала Лялю не в обычный сад, а в платный. В поликлинику бабушка Ляли ходит на уколы только к Стелле, сама себе боится колоть, боится, что «после операции рука дрогнет». А бабушка Рая всё знает о животных, её даже к рыбкам дядя Дима Краснобай приглашал. Даже рыбок она ему лечила, посоветовала в аквариум какую-то таблетку бросить.

– Ну что тут у вас? – вместо «здрасьте» прогремела ветеринар Карповская.

– Тише, Раечка. Ляля спит.

– Господи, господи! Такой стресс для ребёнка, – запричитала бабушка Рая. – Как она вообще?

– Не испугалась почти. Ляля спокойна ко всем этим кровожадностям. Я, знаешь, Рай, заметила. Если ребёнок любит дождевых червей и слизней, он не боится ни препарирования, ни даже смотреть на трепанацию.

– А вот это мы можем проверить, – расхохоталась, давясь, бабушка Рая.

– Что там?

Ляля не выдержала, выбежала из комнаты, перепрыгнула специальный знакомый ей контейнер-холодильник для переноски органов, стала обнимать необъятные ноги бабушки Раи.

– Товарищ ветеринар Карповская! Как поживаете? – Мама так всегда обращалась, когда заходила с Лялей в гости.

– А ты-то как, солнце?

– Сейчас мы вам с бабушкой всё подробно расскажем. По-моему, вы уже в курсе некоторых событий. – Ляля любила поумничать; так говорила иногда Потоцкая воспитателю. Ляля заметила, что взрослые восхищаются, когда дети говорят по-взрослому.

– Ты солнце моё, умница ты моя, – расплылась в улыбке бабушка Рая и обратилась к Лялиной бабушке: – Не читает?

– Нет, – покачала головой бабушка.

– Да они сейчас все такие: видик и мультики. Говорят, ещё появились такие видики, в них диск вставлять, как в магнитолу. Слышали?

– Нет, Рая, не слышали. Ну что, чай с «орешками»?

– Что я, белка, что ли? – обиделась ветеринар Карповская.

– Бабушка Рая! Со сгущёнкой «орешки»! И с кремом заварным! – запрыгала Ляля.

– Лялечка! Какая у тебя пижамка красивая! Какие шикарные кружева!

– Это Дед Мороз принёс на год быка.

– Ляля! Переоденься! А то без тебя начнём чаёвничать!

На кухне Рая раскраснелась не только от чая – Рождество же.

– Теперь рассказывайте, что произошло.

– Понимаешь, – грустно и затравленно, как до операции, улыбнулась бабушка. – Звонят мне из поликлиники и спрашивают: вы – Филиппова Татьяна Михайловна? Вы сдавали биохимию? Я отвечаю, что да. И мне тут девушка, представившись сотрудницей, говорит…

– Говорит, что у тебя смертельная болезнь, и предлагает купить лекарство на Собольей улице?

– Нет. На Волкотруба, почему-то в оптике.

– Ну всё в одном районе. Говорят, что банда… И вы, Татьяна Михайловна, поверили?

– Сама удивляюсь, Рай. Потом уже, после всего, догадалась. Полезла в энциклопедию – болезни такой не нашла, набор слов, но каждое слово по отдельности очень умное.

– Не ты одна, Таня. Бабка из нашего подъезда так же побежала, и деньги у неё отняли прямо у сберкассы. А вас ещё вели. Стелка работает в лаборатории в поликлинике. Они же неделю на моче – неделю на крови. Как её очередь на моче работать, так происходят эти мошенничества, и никто не может понять, кто конкретно этим занимается. И Стелла не может понять – она ж не на крови всю неделю. Целая банда у нас в поликлинике. Надо же историю болезни знать. У тебя летом – операция сложнейшая, у нашей соседки по подъезду – гипертония и инсульт. Вот и ловят, но как ты могла поверить, я понять не могу.

– И я не могу. Но ещё больше я не могу понять, откуда взялись лисы.

– Какие лисы?

– Нас же лисы отбили.

– То есть деньги остались у вас?

– Конечно! – не выдержала Ляля.

– А те люди, бандиты?

– Лисы их сожрали! – захлопала в ладоши Ляля.

– Серьёзно, Танечка? – схватилась за сердце видавшая многое в своей ветеринарной жизни Карповская.

– Не знаю, Рая. – Бабушка забарабанила пальцами по столу. – Я видела только, как они на парня напали, который Лялю оттолкнул и ко мне в карман полез.

– И?

– Они их оттащили за шоссе.

– Как – за шоссе? А люди вокруг?

– Автобус уехал только что, а мне нехорошо, я вижу – много людей, и не села. Ещё я в таком состоянии была, хотела немного успокоиться. И они остались тоже.

– Бандиты.

– Нет. Сначала я решила, просто парень с девушкой тоже не захотели толкаться. Там верующие, Рай, на службу ехали. Ну, может, думаю, как мы с тобой, атеисты, не хотят с верующими. Знаешь же: эти юбки, платки, разговоры, истощённые лица…

– На себя, Татьяна Михайловна, посмотри, – хлебнула вина ветеринар Карповская. – Истощённое лицо, как у инка. А пост лично мне не помешал бы. Эх, да что там говорить!

– Бабушка Рая! Они, эта «блестящая юбка» и «бегающие глаза», и в сберкассе были. Это её смертельные были.

– Все похоронные, Таня, сняла? Ну даёшь!

– Я сама не понимаю как. Столько передумала, как эту опухоль в голове нашли, готова любой ерунде поверить.

– Ну подготовленные люди, всё про тебя знали. Ты же по аптекам часто шастаешь?

– Шастаю, Рая. И себе лекарства, и для образцов кое-что. И Ляле.

– Бабушка из рекламы все лекарства покупает!

– М-да? – Ветеринар Карповская посмотрела на бабушку испытующе: – Это плохо.

– Хочется попробовать, изучить, сравнить с нашими аналогами… – залепетала бабушка.

– Да не волнуйся ты, Татьяна Михайловна! – улыбнулась ветеринар. – Сто лет ты проживёшь! Посмотри на себя: стройная, жилистая, бандитов не испугалась.

– Мне бы хоть Лялечку поднять, дожить до её свадьбы.

– Доживёшь. Такая красота в девках не засидится, а, Ляля? – И бабушка Рая подмигнула Ляле и добавила: – А заявление в милицию я бы написала.

– Что ты! Про милицию даже не говори.

– Но почему? Легко же банду накрыть. Моя Стелка молчит на работе, боится, а то подкараулят в тёмном углу.

– Лисы их сожрут, Рая, без всякой милиции. И злоумышленника найдут наши лисы сами. Они – всесильные. Я теперь точно это знаю. Второй раз спасают. От неминуемой гибели спасают. Деньги украсть для меня – как пополам разорвать.

– Татьяна Михайловна! Ерунду мелешь. Деньги – дело наживное. А вот убить могли эти отморозки, запросто могли.

– На девку-то молодые накинулись, парня точно наши в оборот взяли, седые.

– Все охотники знают, что твои лисы особенные. Весь город знает. Выжили и бегают себе, плодят потомство себе под стать. Потомство гениальное…

– Рая! Уничтожить хочу полушубок. Я почему-то его напялила.

– Бабушка как зомби стала, – сказала Ляля. – Я поэтому с ней и пошла. Не бросила её в трудную минуту! – Ляля очень гордилась собой, лисами и тем, что деньги удалось вернуть.

– Таня! Тебе волноваться запрещено. Правильно Лялечка говорит: как зомби становишься.

– А может, он меня спас, этот полушубок, может, они его узнали…

– И думать не хочу.

– Я боюсь, трупы найдут и какие-нибудь следы мои, он же меня за полушубок хватанул, наверняка волос к ладони прилип, к одежде.

– Отдай мне, я сожгу в печи.

– Кстати, они за одежду его и тащили… А у Вадима одежду не трогали…

– Сколько лет прошло с той истории, все забыли.

– Никто не забыл, – подала голос Ляля.

– Ты ещё здесь, детка? – удивилась ветеринар Карповская.

– И Потоцкая знает.

– У Потоцкой, дорогая моя, родители медики.

– И воспитательница знает, она бабушке сказала…

– Ну не надо на дураков внимание обращать, дураков надо жалеть, тем более в вашем платном дурном саду. А ты, Ляля, запомни вот что. Тогда произошло ужасное дело. Какой бы ни был наш зверовод, но не лисы его прикончили. Все тогда хотели сделать лучше лисам, их выпустили, Ляля. А что потом произошло – непонятно. Может быть, Ляля, тебе когда-нибудь удастся узнать, что произошло на самом деле.

– Белые пятна? – спросила Ляля.

– Пятна позора, – рассмеялась бабушка.

– При чём тут белые пятна? – захлопала глазами-блюдцами с каёмочкой краски ветеринар Карповская.

– По телевизору так говорят: белые пятна истории.

– Позора! Позора, – настаивала бабушка. Несмотря на выпитое вино, она совсем не раскраснелась, как подруга-ветеринар.

– В общем, Ляля, пятна, ты права, есть. Понимаешь, что обидно?

– Что? Что может быть обидно? Всё запутанно, – сказала бабушка, – абсурд какой-то.

– Вот то-то и оно. Запутанно. Лис, скажу тебе по большому секрету, выпустили доброжелатели, а Вадим спал нетрезвым сном, то есть пьяным, но потом лисы вернулись и погрызли Вадима мёртвого, понимаешь, в чём дело!

– Круг замкнулся, и теперь он на новом витке.

– Верно, Татьяна Михайловна. Убийца-то, по всей видимости, среди нас. Он же может ещё что-нибудь вытворить, неизвестны его посылы, причины. Вот это опасность. Таня! Ляля! – хлопнула себя по лбу ветеринар Карповская. – Главный рождественский подарок так и стоит в прихожей.

– Что там?

– Ну уж не-ет, Татьяна Михайловна, – подмигнула Ляле ветеринар Карповская. – Ты не догадываешься?

– А что там? – спросила Ляля.

– Рецепт «орешков» ваших, Таня, напиши в обмен на мой подарок.

– Обязательно, – улыбнулась бабушка. Она встала, прихрамывая и потирая затёкшую от сидения ногу, подошла к холодильнику – холодильник угрожающе затарахтел.

На холодильнике лежала книга рецептов. А в ней карточки. Иногда бабушка переписывала рецепты из книги на карточки. Ляля спрашивала, зачем она это делает, а бабушка отвечала, что, когда пишешь, мозг тренируется, что это такое упражнение. Бабушка покопалась и протянула картонную карточку с красивыми буквами гостье.

– У тебя как в аптеке. Всё подготовлено. Всё ты заранее знаешь.

– Да что тут знать-то? Просто на всякий случай, – пожала плечами бабушка. – А у тебя для меня, наверное, формалин?

– Ну, дорогуша, обижаешь. Спирт и формалин на Рождество? Нет уж.

Ветеринар, несмотря на комплекцию, бесшумно выпорхнула из-за стола и вернулась с коробом-холодильником, приоткрыла.

– Ой, бяда-бяда, батарейки сели, но мороз ещё есть.

Бабушка сказала Ляле:

– Лялюшка! Пойди играть, сможешь себе мультфильм включить про котов этих арестантов?

– Бабушка! Аристократов!

– Тем более, – рассмеялась бабушка.

– А что в холодильнике? Голова?

– Ты смотри, какая умная девочка, какая проницательная.

– Умной, Рая, для этого быть не надо, у нас все мозги и селезёнки в бутылках из-под испанского вина.

– Чтобы получить срез, надо два года выдерживать мозг.

– О! Как серьёзно, – покачала уважительно головой ветеринар Карповская. – Неужели препарируешь мозги вместе с бабушкой?

– Нет. Бабушка сейчас всё больше рисует. У лис новое подполе обнаружено.

– И не одно, – пожала плечами бабушка. – Науку можно остановить только тогда, когда нет материала. Но с твоей помощью, Рая, я ещё занимаюсь чем-то полезным.

– Никому не нужным ты занимаешься, Танечка, увы. Но это моё личное бытовое мнение замученной жены, дочери, матери и бабушки. Думаю, голову ждёт та же бутылочная участь, никому это теперь не надо, хоть открытие, хоть даже и волшебство. И как эти лисы вас почуяли? Защитники-лисы, уму непостижимо! – Карповская достала чёрный пакет. – Но в этот раз только голова, ни печени, ни селезёнки, как ты на это смотришь, товарищ профессор?

– Как тебе удалось? – Бабушка просто сияла, Ляля очень давно, со времён операции, не видела её такой счастливой.

– Вчера, значит, часика в три, темнеть собиралось, приходит охотник и говорит: ваша лиса попала в капкан, ну я добил. Потому что знаю, вы головами их очень интересуетесь.

– Это что? Все охотники теперь знают?

– Это не все охотники. Это надёжный охотник. Андреев папа.

– А, это тот нувориш, что состояние на спекуляциях пушнины сделал, когда наших лис скопом в Бекарри засунули?

– Да, он. И не спекуляции, а время такое было. Кто успел, тот и съел. Бизнес.

– Время ни при чём. Ещё неизвестно, кто тогда такое решение принял и почему мой пушной отец так быстро смылся.

– Прихватив контейнер шубеек, заметь!

– Ну я не оправдываю. Мой пушной отец был научным светилом, известным человеком в клеточном разведении куньих и псовых. А Андреев папа кем был?

– Не знаю, честно, Татьяна, не знаю, – прижала руки к груди ветеринар Карповская.

– А теперь, значит, он охотится?

– Да не охотится он. Охотничье хозяйство у него, вот капканы и проверял. Говорит, лис наших просит вообще не отстреливать. Ну седых то есть, долгожительниц наших, мучениц. Он тебя очень уважает и лис наших тоже.

– Впервые слышу, что наша лиса попадает в капкан.

– Ну, дорогая, если нам не сдавали их шкуры и головы, это не значит, что они не попадали. Учёт им никто не ведёт. Андреев папа проявил, между прочим, как ты говоришь, сознательность.

– Спасибо ему передай при встрече. Дай посмотреть, может, не наша.

– Да наша. С перебитым клеймом на ухе.

– И не разберёшь какое?

– Ясен пень, не разберёшь. Но это ж Андреев папа! Он на череве посмотрел.

– Номер! – радостно воскликнула бабушка.

– Двести девяносто пятый.

– Ляля! Принеси нашу книгу.

Ляля пошла в бабушкину комнату, залезла на специальную, сколоченную Кузьминым для неё скамеечкой, сдвинула стекло книжной полки и достала тяжеленную пухлую тетрадь в клеёнчатом переплёте, с узором – тиснением в виде бегающих белок. Бабушка уже натянула очки, быстро пролистала замусоленные страницы:

– Двести девяностый, первый… пятый. Энергия. Серебристо-чёрная, Пятна белёсые на груди, лапы передние – чёрные, лапы задние – белые от плюсны до локтевого сустава, рост по холке… рост по спинке… вес… состояние зубов… Та-ак. Прекрасно! Абсолютно идентичный экземпляр.

– А почему, Татьяна Михайловна, только серебристо-чёрные попадаются, а?

– Думаю, бастарды поизворотливей, поаккуратней, всё-таки они скрещенные с нашими племенными хромистами. А серебристо-чёрная абсолютно комнатная порода, но это версия. Мне, наоборот, на руку, что идентичные особи. Точнее становится выборка. Почему крестовки не светлеют, Рай?

– Ну… не так быстро, Татьяна Михайловна. Лес Пушнорядья – не питомник, а обитель смерти. Может, отстреливают красных щенят, а?

– Молодняк есть. Восемь лет. Им всем давно пора стать хромистами. Пегими, песочными, пускай красными, если скрестились с дикой, но без такой темноты… – Ляля двинула чашку, чашка зазвенела, бабушка посмотрела на Лялю, опомнилась: – Ладно, Рая, о мутациях можно говорить бесконечно. Так… запишем в таблицу двести девяносто пять… Ляля! Ты свободна.

Ляля неохотно поплелась прочь с кухни. Сейчас будут голову пилить и доставать мозг для фиксации. Так и вышло. Резкий запах через какое-то время распространился по комнате, ударил Ляле в нос – это бабушка протирала обеззараживающим составом стол, потом раздался звук трепаната, будто где-то тихо сверлили зуб, и Ляля включила котов-«арестантов». Она заснула прямо на ковре, перед телевизором, проснулась от возни в прихожей.

– Шубку не забудь! Шубку мою лысую. – Голос бабушки.

– Я поняла, всё уничтожу в печи. – Голос ветеринара Карповской. – Я поняла одно. Эта лиса напала на ваших грабителей, в пасти эта блестящая ткань от юбки. Может, и в капкан попала, потому что пережрала человечинки, реакции и замедлились.

– Там седые были, серебристо-чёрных я не видела.

– Могла позже к трапезе присоединиться.

– Это вполне. Запомнила я одну. Потом вдруг ещё одна. Ещё и ещё. Из ниоткуда, пойми, Рая. Как из небытия.

– Скажешь тоже. Вполне себе из бытия. Метель начиналась, а у тебя катаракта, видно, развивается. К окулисту сходи.

– Не пойду.

– Тогда скоро люди из ниоткуда начнут у тебя браться. А потом, имей в виду – шторка закроется, и конец зрачку.

– Где? Где? – окончательно проснулась Ляля.

Бабушка Рая Карповская покопалась в пакете с бабушкиным полушубком и показала мятую блестящую тряпку в пакете:

– И тут кусок?

– Я выбросила вообще-то лоскут. Этот не заметила, наверное, то есть я подняла тряпку и выбросила.

– Зря выбросила, лучше бы всё сюда принесла.

Сонная Ляля вышла в коридор.

– Ты не представляешь Ляля, какое мы сейчас с Раисой сделали открытие. Ты не представляешь! – Бабушка сияла.

– Что лисы волшебные? – с надеждой спросила Ляля.

– Ну если тебе так хочется, – ветеринар Карповская поправляла под лисьей шапкой свою курчавую пышную шевелюру, – почти волшебные.

Бабушка только улыбнулась грустно:

– Значит, всё сожжёшь?

– Завтра же, Татьяна Михайловна. Завтра рабочий день, печь должна работать. Ну теперь время такое – никто никому не должен. Но постараюсь, лично в топку положу. Спецпакеты бумажные на ветстанции, суну туда, а дальше – в печь, никто не прочухается. Всё сожгу.

Бабушка всю ночь колдовала на кухне, Ляля несколько раз просыпалась ночью. Всю следующую неделю бабушка очень поздно забирала Лялю из сада, дома молчала, писала что-то, потом печатала на машинке…

Однажды вечером забежала бабушка Рая Карповская. Она поспешно расстегнула сумочку и достала фотографию:

– Ну? Что видите?

На фотографии стояло несколько молодых женщин в уродливых карнавальных костюмах «зайцев-кроликов», они держали в руках бокалы шампанского.

– Вот эта блестящая юбка! Вот она, узнали?

– Она! – сказала Ляля. – И на голове платок.

– Откуда у тебя это фото, Рая? – Бабушка сняла очки, принесла лупу и рассмотрела фотографию под увеличением.

– Стелка напечатала. У них праздник был на работе, надо было прийти в костюме. Кстати, эта медсестра как раз на заборе крови, когда Стелла на моче. Девчонку эту ищут, не могут найти. Пропала. Ясно вам?

– Ой, – выдохнула бабушка и схватилась за сердце.

– Вот тебе и ой, Татьяна Михайловна. А к главврачу менты всю неделю ходят.

– Ой.

И опять пили чай. Напившись, бабушка Рая спросила:

– Я вот ветеринар, Татьяна Михайловна, со стажем, и животные меня чувствуют, не боятся. Псовые меня любят, кошачьи, да и куньи от меня без ума, чего уж. Я лечу частным образом даже хомяка, читаю литературу, помогаю советами. И я понимаю, что вместе с ростом лис наблюдаем не только генетический полиморфизм, но и эволюционный. Так?

– Всё верно, Рая. У псовых нет эволюционного тупика, за пятнадцать лет выводят новые породы, а мы закрепили просто размеры, просто размеры.

– И как побочка у наших лис появились новые лобные подполя у всех пяти образцов?

– Пятый мозг фиксируется. Зоны заметны. Ассоциативная область тоже выше нормы. Но пока срезы не будут изучены, говорить рано.

– А гиппокамп?

– На этот вопрос не отвечу. Сложно при визуальном осмотре. Опять же делать срезы. Год будем ждать. Вывод таков. Лисы выросли и поумнели. И у всех на лбу еле заметные шрамы, которые, предположительно, могут являться следами электродов, ясно, что Вадим проводил свои личные опыты. Им есть что вспомнить, Рая! Вот почему они напали на Вадима.

– Предположу, что по заказу притравочной станции он старался вызвать у лис агрессию. Чтобы проверить лайку на ответную агрессию.

– Я звонила Пахомову, – сказала бабушка. – Он сказал, что точно помнит, что такого разговора не было. Ему не нужны были агрессивные лисы, ему просто молодняк надо было натравить на зверя, научить… Ему не нужен был агрессивный зверь, Рая! Вадим сам, по собственной или чьей-то ещё воле, занимался этим. Причём я видела прибор у него на полке, но мне даже в голову не могло прийти. Я не замечала следов на лбу – приходила вечером, зимой так вообще в потёмках, и никак не предполагала электростимуляции, я смотрела больше на зубы, на когти – лисы-то голодали…

– Да и жёг он их прямо над надглазничным отростком, вообще незаметно. Хитрый этот Вадим, как лис. Но я всё равно не понимаю. Лисы появляются, когда вы в опасности. Причём они теперь ещё и заметают следы.

– Как ты думаешь, куда они их утащили?

– Далеко не утащили. Охотники рано или поздно найдут останки. Не волнуйтесь.

– Лучше бы не нашли… Ты всё моё сожгла?

– Естественно. Ты за кого меня, Танечка Михайловна, держишь? Но ты мне зубы не заговаривай, отвечай: твоя версия – почему лисы стали вас спасать?

– У меня нет версий. Всё-таки случайность. Рядом шоссе.

Ляля хотела сказать, что лисы чувствовали, когда Ляле плохо, поэтому выбежали на поляну, но промолчала.

– А может, у них третий глаз открылся?

– Да ты что, Рая?! Ты – ветеринар, мы с тобой открытый мозг смотрели вместе. Какой третий глаз?

– Ой, не знаю, Татьяна Михайловна. Столько везде об этом пишут, об экстрасенсах, о колдунах, о целителях, об иноплане… – Карповская осеклась, хлопнула себя по лбу, вылупила глаза, на этот раз не обведённые тёмным и оттого похожие не на блюдца с каёмочкой, а на сахарные горошинки в розовой оболочке… – Танечка! Помнишь, Зоя рассказывала?

– Давай только не будем Зоины бредни при ребёнке.

– Какие бредни? – не удержалась Ляля.

Карповская поиграла глазами-горошинками, повращала зрачками, как это обычно делают в мультфильмах принцессы и в сериалах про любовь жеманные девицы, и сказала:

– А дети чувствуют потустороннее.

– Ну какое потустороннее, Рая?! Опомнись! Ты же ве-те-ри-нар!

– Ну мало ли, а вдруг Зоя правду тогда сказала? Ты сама говорила: у неё связь с животными. Только не говори, Татьяна, что ты такого не говорила. Я помню. Я многое помню. У меня гиппокамп выше среднего, я это чувствую, особенно когда злюсь.

– Боже мой, Рая! Это всё новогодние праздники, – запротестовала бабушка. – Зоя действительно хороший бонитёр, но и ты понимаешь животных, и ты бонитёр хороший.

– Но я-то по профессии, а у Зо – божий дар. Есть в жизни необъяснимое. Как ветеринар биохимику тебе говорю.

– Слушать не хочу.

– Бабушка! – решилась Ляля. – Тогда скажи мне: вот ты ушла, а я осталась дома и начала бояться, и тут же лисы по полю стали бегать, и не каждая сама по себе, а вместе.

– Парами?

– Нет, не знаю.

– Когда это было?

– Н-не помню. Не так давно. Зимой. Они мышковались зимой.

– Вот и сама говоришь: искали мышей, пищу искали.

– Нет, бабушка! Они ко мне прибегали! Они знали, что я их вижу.

– Слышь, Михайловна. Ещё к одной прибегали.

– Вы меня обе сведёте с ума, хуже, чем в КПЗ. Не хочу обсуждать. И не надо сравнивать Зою с Лялей. Зоя с детства была подвержена какой-то архаике, в изостудии делала маски чёрта и Бабы-яги, дома пугалась любого звука, особенно ночью – ей постоянно мерещились домовые, зашоренная она в плане материализма.

– А есть ли он, твой материализм?

– Рая! Давай не будем про бессмертные души, не надо. Живое умерло – нет его больше. Всё, что наблюдает Ляля, называется совпадением. Это антинаучно.

– Зоя чувствовала тонкие материи.

– Я тебя умоляю, Рая! Какие тонкие материи, когда есть обыкновенные магнитные поля, вот и все материи.

– Ну, Танечка Михайловна, побежала я. Со старым, как говорится, новым, чтобы в этом году мы все стали тигрицами и брали пример с серебристо-чёрных племенных лис.

– Но без капканов, конечно же! – рассмеялась бабушка. Ляле очень нравилось, когда бабушка смеялась. Понятна бабушкина радость: не скоро, приблизительно к лету, но у них будет плавать пять мозгов в пяти бутылях.

– Р-р-р-р! С годом тигр-ра! – зарычала Ляля.

– О-о-о! Лялечка! Тебя бы к логопеду не мешало… Побежала я, Танечка.

Ветеринар Карповская расцеловалась с бабушкой, чмокнула в лоб Лялю и «слиняла», волосы из-под шапки торчали в разные стороны, как у Бабы-яги, маски из бумаги папье-маше, висевшей на стене в прихожей. Ляля весь вечер умоляла бабушку ответить, что же такое случилось у мамы с лисами, но бабушка была непреклонна:

– Это ерунда, похуже твоей рекламы.

– Но, бабушка, ты все лекарства из рекламы скупаешь.

– Зачем бред пересказывать? Мир, Ляля, увы, материален. Лекарства материальны и реклама тоже, а мамины фантазии – всего лишь недоразумение.

– Это как?

– Значит, вот как: если можно потрогать, увидеть, услышать – это есть.

– А сон, то есть сны, их можно потрогать?

– Это мозговая деятельность, это сознание, тут посложнее. Считай, что и сон можно потрогать. А когда тебе говорят про разное волшебство… – Тут бабушка замялась.

– Что, бабушка?

– Волшебство бывает в сказке, а в нашем мире – нет.

– Значит, Дед Мороз приходит из сказки?

– Конечно.

– Сказка есть.

– Сказка-то есть, – устало выдохнула бабушка.

– Значит, и лисы наши приходят из сказки? Значит, в лесу есть сказочное место?

– Ляля! Я их вырастила. Они не из сказки, они просто живут в лесу.

– Но они долго живут, бабушка.

– Ляля! В питомнике у меня лисы жили и по двадцать пять лет.

Ляля не стала продолжать мучить бабушку, всё равно ничего не расскажет больше, только будет спорить до посинения. Ляля решила, что она спросит об этом маму.

Глава десятая

Лучшая?

Когда Ляле стукнуло семь и году тигра осталось жить четыре дня, Лялю как молнией ударило: мама! Она не видела маму целую вечность – со дня ссоры! С того дня, когда Ляля заявила, что они бедные, дальше появились такие желанные игрушки, но мама – нет. Ляля разговаривала с мамой по телефону достаточно часто. Сначала мама только звонила узнать, понравилась ли кукла и та ли это кукла, потом она спрашивала о домике, который принёс Дед Мороз, дальше надолго пропала, до самого лета. Ляля чувствовала, что мама переживает, помнит их разговор, думает над ним. Но когда произошла эта история со сберкассой, особенно когда бабушка обратно отнесла (под охраной старшей и младшей Карповских) эти помятые и даже прокусанные лисами купюры, Ляля ещё пуще разозлилась на маму. Это мама подговаривала бабушку говорить, что денег нет, – так почему-то решила Ляля. В сберкассе кассир заметила, что деньги рваные и мятые.

– Вы обязаны любые брать, хоть один номер вырежу и принесу, – горячилась ветеринар Карповская. Тётя Стелла, подружка мамы, молчала и украдкой поглядывала на Лялю, точнее, скашивала узкие глаза в густых мохнатых ресницах. Ресницы тёти Стеллы всегда занимали и маму, она говорила, что таких она ни у кого не видела, но это было так давно, как в прошлом веке. Наступал новый век, и Ляля детские воспоминания как бы уже примостила на полочку гиппокампа с пометкой XX – Ляля обожала римские цифры…

Постепенно разговоры с мамой стали длинными; мама звонила всегда в хорошем настроении, надоедала Ляле занудными вопросами: как в саду, как там дети, как этот, как тот? Как… Ляля еле выносила эти «как», но отвечала спокойно, обстоятельно, радуясь, что мама стала такая же, как прежде, и не обижается. В саду и правда всё было, как говорили мальчики, «зашибись», у Ляли было уже три модные куклы, она не очень дорожила ими и таскала в группу. Дорогая Лулу поизносилась и всё больше отбывала наказание в сломанном домике, Ляля даже думала одно время вскрыть Лулу вены и положить её медленно умирать в ванну – такую сцену она увидела в фильме по телевизору, но потом передумала, нельзя предавать первых друзей. Это только мама может предать и наврать, Ляля же решила, что она не будет такой, как мама. Но всё-таки Ляля стала «обворовывать» любимую когда-то первую куклу: Ляля иногда приносила поиграть в садик что-нибудь из мебельной обстановки, плиту, или табуреточку, или её наборы косметики с малюсенькими пудреницами, зеркальцами и расчёсками… Девочки млели, даже Лариса Игоревна просила показать ей эту игрушечную «мелочёвку». Одевалась Ляля тоже модно – джинсы с вышитыми бабочками и толстовки с героями мультиков, капюшонами, стягивающимися на блестящие серебристые шнурочки. Все ахали, интересовались, откуда такие наряды.

– Из шкафа, – смеялась Ляля. – Бабушка шкаф открывает и мне даёт одеть.

– Не одеть, а надеть, – поправляла Лариса Игоревна.

Ляля мысленно показывала язык воспитательнице, не забивалась больше обиженно куда-нибудь подальше, не пряталась за другими спинами, как раньше. Нападки воспитательницы она переносила спокойно. Когда у тебя много друзей, всё остальное становится не важно. Лялю любили, с Лялей дружили, все ей были рады в группе: она была не болтлива, никого никогда не обзывала и, главное, делилась куклами, даже давала их на несколько дней тем, у кого таких кукол не было. Терялась Ляля только тогда, когда за кем-то из детей приходил папа. Если дедушка, то Ляля тут же бежала здороваться, дедушка – это ничего особенного, у неё тоже был дедушка, он, правда, умер недавно, но она его помнит и очень любит. А вот если приходил папа, Ляля цепенела. У неё не было папы, она его не видела ни разу, ни разу даже о нём не спросила ни бабушку, ни маму – Ляля боялась спрашивать, да и что тут спрашивать: если папы нет, спрашивай не спрашивай – не появится. Это Ляле сказал Руслан, у него тоже не было папы. То есть когда-то был, Руслан даже его помнил. А Ляля не помнила! Как правило, папы в раздевалке не задерживались, прощались и быстро уходили, никто не замечал Лялиной неловкости… В остальном всё было прекрасно.

Только-только всё наладилось в детском саду, всего год Ляля спокойно прожила в своей ставшей родной подготовительной группе. Только-только Ляля поблистала на выпускном в садике, с лентой в русых волосах, в платье, простом, но струящемся, с рукавами и юбкой-гофре кремового цвета. На таком платье настояла мама, мама не любила оборочек, рюш и многослойных, бьющих статическим электричеством воздушных кринолинов. Ляле, конечно же, хотелось быть как остальные девочки – принцессой, но она не стала перечить маме – ведь она не в стае, она наблюдает за конкуренцией в стае со стороны… Кремовое платье, которое передал, конечно же, как и остальную одежду и обувь, проводник дядя Димон Краснобаев, было вполне сносным, праздничным. Хотя Ляля и не возлагала на него никаких надежд. А вот на фотографии произошла метаморфоза: платье выглядело самым красивым, оно очень Ляле шло и было не как у всех. Бабушка плакала на выпускном, сидя среди гордых и независимых чужих бабушек. А мама, переехав в конце августа насовсем, сказала, вставляя фотографию в альбом:

– Надеюсь, ты увидела наконец, какие всё уродливые платья на ваших девочках и поняла теперь, что не надо быть стадом?

– Почему уродливые? – удивилась Ляля.

– Потому что штамповка.

– Как так? Их что, штампуют?

– Штампуют, штампуют.

Ляля отвыкла от мамы. Знакомясь сейчас, в последние августовские, последние дошкольные дни, с мамой как бы заново, Ляля начинала «врубаться»: мама – это не милая бабушка, мама не любит ничего объяснять, раздражается. Зато она любит обнимать Лялю, целовать и говорить:

– Ты моя хорошая, ты моя красавица, ты моё солнышко, – всё то же, слово в слово, что она говорила лисам, которые выбежали к их дому, чтобы предупредить о будущей неприятности с украденным кошельком. Ох уж эти кошельки.

Штампуют, штампуют… Ляля представила фантастический аппарат злого профессора-гения из мультфильма про принцессу Лулу. Аппарат опускал гигантскую форму, наносил на ткань трафарет, станок выплёвывал платья. Они падали в тележку, как в недавно открытом супермаркете, и сами складывались аккуратными стопками, как на прилавках с детской одеждой на рынке.

Ляля часто рассматривала выпускной детсадовский альбом – папку, где фото было прямо на форзацах и занимало весь разворот. Всё лето на даче, каждое утро, проснувшись, она выбиралась из-под одеяла, усаживалась в кровати и под жужжание мух и ос, бившихся в стекло, под щебет неугомонных птиц, под стрекот сойки, стук дятла и кукование кукушки любовалась собой. Она стояла в первом ряду, крайняя справа. Как же она расстроилась, когда её так поставили. Но теперь приехала мама и, выслушав, как ни странно, эту жалобу дочери очень внимательно, объяснила, что по законам восприятия глаз скользит слева направо, и место Ляли выигрышное. А ведь и правда: взгляд скользит. Скользит, скользит: девочки в пышных платьях с пышными рукавчиками-фонариками – как фрейлины Андерсена; взгляд утыкается, врезается в Лялю – с фото смотрит очень красивая девочка с волосами до плеч, в торжественном кремовом платье с кружевным воротником и такими же манжетами. Над манжетами – пышные сборки, юбка платья – струящиеся складки-гармошка. Завершают образ роза на ленте-ободке в волосах и кремовые туфельки с застёжками-розочками. Мама увлечённо объясняла про образ. А Ляля вспоминала, как надувала губы, когда они с бабушкой заходили в магазин, – на вешалке висели желанные, принцессины платья, а бабушка держит деньги для похорон в сберкассе, похороны ещё неизвестно когда случатся… Как же Ляля радовалась теперь по осени. Мама права! Стадо, настоящее стадо эти девочки, так досаждавшие первые годы и ставшие подружками сейчас. Воздушно-стеклянное стадо, как фон, как дополнение. На девочках и колготки неподходящие, и туфли какие попало, в волосах жуткие атласные банты, от которых мама и сейчас шарахалась в универмаге. Ляля – как алмаз, мерцает и переливается на фоне стада… В ту далёкую рождественскую неделю мама сказала «стая» – слово, которое так напугало и продолжало пугать. Пусть Ляля в стаде, но не в стае. Стадо – это же просто глупые коровы, а стая – кусачие собаки и хищные лисы. Именно они в стае, в стае! Не парами нападают, парами они выбегают предупредить, а бегают по полю стаей, притворяясь, что ищут мышей, на самом же деле – успокаивают Лялю, недаром мама, как только вошла в квартиру, сразу ринулась на кухню, смотреть на поле.

Утром первого сентября Ляля еле проснулась – ведь ночью она слушала разговор о Дусе и заснула только тогда, когда совершенно уверилась: бабушка не только развила лисам мозг, но и продлила жизнь. Ведь Дуся, которая так волновалась и не хотела отставать по дороге в универмаг, старше Ляли, она помнит маму молодой девушкой, ещё не курящей… Теперь Ляле казалось, что она видела Дусю и когда на них с бабушкой напали собаки – может, это она сидела тогда рядом с Лялей. Она тощая, волос плохой… Впрочем, начиналась метель, может, это и не Дуся совсем, кто их, этих крестовок, разберёт…

Наскоро умывшись и наотрез отказавшись чистить зубы, Ляля побыстрее – как бы не опоздать! – надела кофточку и восхитилась: на рукавах внизу – воланы, спереди тоже воротник-волан. А вот и школьный сарафан. Сарафан купила бабушка в магазине. Воланы касаются его, украшают. В школу Ляля шла в новых, таких многострадальных туфлях. Из-за них у мамы украли кошелёк. Удивительные туфли – чёрненькие с вырубкой. Колготки на Ляле кружевные, в волосах никаких бантов, но вплетены маленькие заколки-цветочки, они переливаются. Делая причёску, мама чуть подстригла Лялю, подкрутила странным тёплым аппаратом – и Ляля стала вся в кудряшках и усыпанная переливающимися малюсенькими цветочками. Холодный ветер развевал волосы, Ляля была счастлива – самое худшее, все детсадовские мучения, позади. И пусть Лиза и Настя с ней в классе, а глупая Эля, с которой Ляля хотела быть в одном классе, в другом, пусть и это, хотя и жаль ужасно. Но у Ляли теперь такая мама, она будет работать здесь на телевидении, а не как у Лизы – в казино, да и выглядит мама просто сногсшибательно. И Ляля сейчас красивее, чем на детсадовской фотографии.

Я им ещё докажу, я им ещё покажу, торжествовала Ляля, подпрыгивая в автобусе на задней площадке вместе с бабушкой и мамой. Когда они появились на школьном дворе и подошли к милой учительнице, та сразу вручила табличку «1А» Ляле. Было рано, народ только начинал подтягиваться на линейку, к учительнице подходили какие-то взрослые, и все улыбались Ляле; наконец огромный дядя в тёмно-синем костюме сел перед Лялей на корточки, дал ей большой колокольчик, просто огромный колокол, и сказал:

– Позвони.

Ляля затрясла колокольчик, позвонила. Звук, как и положено колокольчику, был несколько неприятный, режущий, но звонкий, и не такой пронзительный, как лисий лай.

– Сможешь у меня на плече сидеть?

– Смогу! – обрадовалась Ляля; она сразу поняла, что будет звенеть в колокольчик, открывая учебный год. Она видела такое в новостях когда-то давно: девочка сидит на плече у молодого дяди.

– А не испугаешься? Давай попробуем. – Дядя подставил плечо. – Сядь и обними меня за шею. Да другой рукой, в этой же колокольчик. – Дядя встал – Ляля «улетела» под небо, как на каруселях, она стал выше всех. Выше учительницы, выше знакомых по садику противных мамаш. Сейчас они задрали свои глупые надменные бошки и пялились, чернея от зависти. А Ляля достала из копилки своей памяти, из гиппокампа, воспоминание с полки «ХХ», когда сидела на лавке, а все дочки этих злючек-мамок, тогда ещё не таких потасканных и морщинистых, играли спектакль про Курочку Рябу. С новой для себя высоченной высоты Ляля заметила Соню Потоцкую, та весело махала ей табличкой «3А» и кричала:

– Ляля Ключникова! Ты – звезда! Ну я тебе устрою! – и хохотала.

– Ох, как пушинка, и такая лапочка, – сказал кто-то из взрослых.

Лялю спустили на асфальт, учительница снова вручила ей табличку, хотя за ней уже тянулась пухлая лапа Насти Пресняковой.

И Ляля поняла: они с учительницей теперь друзья, жаль только, она пока не знает, как её зовут. Бабушка сто раз повторяла, но Ляля забыла. То ли Валентина Викторовна, то ли Виолетта Вячеславовна, главное, что не Лариса Игоревна.

– Вас Виолетта Викторовна зовут? – тихо спросила Ляля.

– Точно! Какая сообразительная девочка. Ну красавица…

– У нас заведующая в садике Виолетта Тихоновна.

– Ну я пока не заведующая, но будем стремиться. – Учительница бережно погладила Лялю по голове.

Ляля торжествовала: её несут, вокруг разливается море детей, маленьких и совсем взрослых, как дядя, на плече, которого она сидит. Она звенит в колокольчик. Все смотрят, затаив дыхание. Вот оно, счастье, вот! Ляля ещё всем покажет, всем докажет, да, всем!

Когда их вели по коридору старшеклассники, Настя Преснякова обернулась и сказала:

– Мой папа всё на цифровую камеру снял. Мы тебе диск посмотреть дадим. Если хочешь, конечно.

Какой диск? Какая цифровая камера, когда все снимают на видеокамеры, а диски слушают на магнитолах? Но это ладно. А вот слово «папа» почему-то больно хлестнуло Лялю.

– Мне не нужен твой диск, – сказала Ляля в духе самой Насти, которая всегда от всего отказывалась, утверждая, что «мама мне всё купит». – Меня телевидение снимало. Моя мама мне любую запись принесёт.

– Не принесёт, – огрызнулась Настя.

– Принесёт. Она с сегодняшнего дня в башне работает, в новостях.

– Подумаешь: гримёр! – обернулась снова Настя.

– Девочка! Не вертись, – сказала девушка, которая буквально тащила Настю – ведь она всё оборачивалась назад, когда говорила с Лялей, и била своим тяжеленным ранцем с ортопедической спинкой сопровождающую по ноге.

– Художник-гримёр! – поправила Ляля.

– У моей мамы таких художников как собак нерезаных, они на нас батрачат.

– Твою маму наши лисы разорвут и кожу с неё снимут. – Ляля могла перенести всё что угодно в свой адрес, но телевидение, точнее, то, что её мама там работала, было святое, Ляля считала, что лучше работы и быть не может, а тут такое, как говорят взрослые, неуважение… Ляля и сама не знала, как у неё вырвались такие страшные слова, за миг до этого она и не собиралась ничего такого говорить Насте, просто злилась и, кажется, краснела. Вроде как кто-то за неё сказал эти слова…

– Девочка! Ну что ты всё вертишься! Ух, заноза! – сказала Насте девушка-старшеклассница и отпустила руку Насти. Девушка, чёрненькая, стриженая как мальчик, обратилась и к Ляле: – Привыкай, звёздочка, красивым все завидуют. Особенно грызуны.

Часть третья

В школе

Глава первая

Лизун

Первое сентября запомнилось не только колокольчиком, угрозами, что лисы сожрут маму Насти, но и тяжелейшим букетом – гладиолусы оказались не по силам Ляле, но она выдержала, а перед тем как напугать лисами Настю, Ляле хотелось тыкнуть букетом в её сытую смуглую рожу и гладкие хомячьи щёчки. Летом, занимаясь с бабушкой устным счётом, Ляля разобралась немного в ценах и понимала, что букет очень дорогой. Это придавало ей сил. В классе на полу стояла высокая ваза. Гладиолусы учительница поставила туда, а все остальные цветы – охапками в вёдра. На столе Виолетты Викторовны тоже стояли букеты – милые, игольчатые, без упаковки. Ляля впервые видела сразу столько цветов, не считая рынка, конечно, она была очень горда: её гладиолусы – украшение класса, милые цветочки – украшение стола. А остальные цветы – стадо.

Ляля сразу постаралась себя зарекомендовать. Ходила по коридорам уверенно, хоть это было и страшно – вокруг же старшие дети. Очень помогла Соня Потоцкая, она останавливала Лялю первая, и они болтали, выжидали, когда Настя выйдет из туалета, неожиданно нападали с двух сторон и толкали её.

– Дурочки! Глупые! – Настя, как неваляшка, шаталась, выскакивала из тисков «эскорта». Ляля видела: Настя чуть не плакала, она тяжело привыкала к школе, всем тут было плевать на то, сколько всего у Насти есть и кто её родители, пусть даже на них и батрачили художники. Если бы Ляля была повнимательнее, она бы заметила, что Настя после первого сентября старается держаться от неё подальше и не подзуживает Лялю, как случалось раньше в детском саду.

– Ой, ой! Харю накусала шире паровоза. – Как Ляля была рада Потоцкой, как она скучала без её смешных и грубоватых поговорок, от которых Настю ещё больше теперь начинало трясти.

Общение с Соней в коридорах сделало Лялю увереннее, Ляля не тушевалась в школе, как некоторые домашние дети-хныкалки. Хныкалок Ляля презирала, многих одноклассников Ляля знала по саду, некоторых по двору. Ляля ни к кому сама не подходила поболтать и побегать, но подходили к ней. Ляля по-прежнему предпочитала молчать с некоторыми, на обидчиков и насмешников предпочитала смотреть презрительно и с превосходством – это она практиковала в ответ на обидные слова, тычки или толчки мальчишек.

Первый год в школе прошёл относительно спокойно, таскали с собой игрушки, хвалились, как в детском саду, кто-то перед кем-то заискивал. Некоторые, как и Ляля, ни с кем не дружили; Ляля считала своей подругой только Соню, на переменах она болтала только с ней. Были в классе дети, которые не подлаживались под разговоры, не сыпали слоганами из рекламы, как когда-то Ляля в саду, и никто над ними не смеялся, – это были дети, которые хорошо учились, молчаливые на переменах, собранные на уроке, они были настроены на труд, а не на развлечение. Ляля же так не могла. Ляля училась без троек, средне училась, но учительница относилась к ней намного лучше, чем воспитательница. Виолетта Викторовна относилась плохо только к детям родителей-скандалистов, например к Руслану. Мать Руслана, высокая и очень грузная, ещё больше ставшая походить на гору, часто приходила к учительнице – «гору» вызывали. Руслан был старше всех. В прошлом году он уже начинал ходить в первый класс и был изгнан из школы: он вставал во время урока, ругался, вёл себя вызывающе. За год он повзрослел, но и новую Виолетту Викторовну почему-то возненавидел, хотя и не ругался на неё, как на прошлогоднюю учительницу. Ляля всего не знала, понимала только, что у мамы Руслика с учительницей настоящая война. Наверное, по старой памяти Руслан выбрал Лялю в друзья. И Ляля в знак благодарности за то, что в саду он её часто поддерживал, не прогоняла его, хотя понимала, что дружба с Русланом не одобряется учительницей. Руслан защищал Лялю от других мальчишек. Ляля и Руслан ходили в группу продлённого дня. Смеялись, гуляли, немного хулиганили вместе с присоединившейся Потоцкой – веселились от души. В школе намного смешнее, чем в саду, и свободнее! Но приходилось делать и уроки.

Тогда в моду вошли лизуны – выглядели они как склизкие гадливые инопланетные сущности. Ляля тоже стала таскать такого. Как-то на продлёнке она положила лизуна на парту, а учительница испугалась. И нажаловалась маме. В этот день Лялю с продлёнки забирала мама. Как раз была прогулка. Учительница продлёнки сказала:

– Ваша дочь – это просто безобразие.

– Да? – удивилась мама.

– Да. Она принесла в школу грязь.

– Да что вы! – усмехнулась мама, не веря учительнице.

– И не усмехайтесь тут мне! – заголосила учительница.

– Да, – подошла другая учительница, из другой группы продлённого дня. – Вы кто такая вообще?

– Мама Ляли, – сказала мама, приподнимая тёмные очки. («Я не люблю взгляды людей», – объясняла она.)

– Так вот. Следите за дочерью. Не давайте ей разную ерундистику.

– Что-о? – переспросила мама с вызовом.

– Что слышали.

– И это учителя! Я балдею.

– Поменьше балдейте!

Мама изменилась в лице, Ляля видела это по складкам у губ. Они становились глубже, резче, когда мама была недовольна.

– Ляля! Что ты принесла в школу?

– Лизуна.

– Ах, лизуна! – Лизуна купила бабушка, мама вряд ли знала, кто это такой, но виду не показала. – Это же ребёнок. Играет. Чем вам не угодил лизун?

– Играйте дома. А в школе учатся, – отрезали обе учительницы и отвернулись.

– Дуры какие-то, – сказала мама, когда они с Лялей отошли на безопасное расстояние от школьного забора-решётки.

Мама редко обзывалась, Ляля впервые слышала от мамы бранные слова, да ещё в адрес учительниц, с которыми до этого мама общалась уважительно, но не снимая очки. Учительницы же, видя маму Ляли, всегда переглядывались или шушукались.

– Где лизун-то? – спросила мама, когда они подходили к подъезду.

– Отобрали.

– Так они же его испугались.

– Салфетку взяла и в урну бросила.

– Понятно.

Больше мама об этом не вспоминала, а с продлёнки Лялю забирать стала бабушка.

Ляля очень боялась идти на продлёнку на следующий день, тем более что Потоцкая проходила в больнице курс лечения от астмы. Но Ляля заставила себя идти, крепилась, хоть на негнущихся ногах, но виду не показывала. Но группы соединили. Одна из учительниц, та, что выбросила лизуна в урну, не пришла. Вторая учительница была не в духе, говорила с Лялей пренебрежительным, недовольным тоном сквозь нос и поправляя очки:

– Ляля, ешь! Ляля, не болтай с Русланом. Делай уроки! А то мама вся недовольная у неё, вместо того чтобы прощения попросить…

Ляля краснела, она чуть не плакала. Тут Руслан поднялся из-за стола и сказал:

– А за что Лялька должна прощения просить?

– За безобразное вчерашнее поведение. Так ещё и репортаж мама сняла ко Дню учителя. «Лизуны и урны» – название. С утра взяли у Дарьи Дмитриевны интервью, а теперь она в больнице с кризом.

Ляля хотела сказать, что мама ничего не снимает, а снимает дядя Лёня и злой-презлой корреспондент, что они всегда в поисках «горячих» сюжетов и что надо думать, прежде чем с мамой так некрасиво ругаться… Но ничего этого Ляля не сказала.

И Руслан промолчал на этот раз, он не понял ни слова, да и находился в школе до первого предупреждения, о чём «оставшаяся в живых» учительница не преминула напомнить. Первое предупреждение случилось, теперь ждали второе и последнее, учителя на продлёнке провоцировали Руслана. А так бы – Ляля была уверена! – Руслан и дальше продолжил бы разбирательство, препираться он умел получше Дарьи Дмитриевны, которую Ляле было ничуточки не жалко, ни на ноготок.

На прогулке Руслан изрёк совершенно по-взрослому:

– Впервые в жизни сдержался. Взрослею. Мне скоро девять. Придёшь на день рождения?

Ляля кивнула. Они стали дружить.

Дарья Дмитриевна выписалась через неделю, ничего Ляле не припоминала, но смотрела та-акими глазами… Да уж, этот лизун ей вышел боком. Ещё и уборщица «отличилась»: не вынесла урну вечером, вот бригада и сняла смешной сюжет, разбирая урну перед зрителями, абсолютно не смешной для Дарьи Дмитриевны, – в урне оказалось девять лизунов, значит, она отобрала в тот день их у девяти детей.

Глава вторая

Изостудия

В следующем году Ляля перестала ходить на продлёнку, в этот, по выражению мамы, «рассадник нервных климактерических дурынд». Мама записала Лялю в изостудию и на танцы, а Руслан по-прежнему ходил на продлёнку, он не мог дома делать уроки, у него не получалось дома.

– Дома многое отвлекает, в школе из-под палки я могу, – как бы оправдывался Руслан.

– Но с тобой Потоцкая. Ты не один.

– Потоцкую в музыкалку пихнули. Всех родоки пихают в благородные места. Все наши расходятся кто куда, – сокрушался Руслан.

– На продлёнке у тебя много друзей. – Ляля осеклась: в классе Руслана не любили.

Виолетта Викторовна ненавидела Руслана, в классе за ним закрепилась репутация хулигана и оторвы. И это было справедливо. Но Ляля знала: Руслан добрый, в отличие от многих нехулиганов и неоторв. Кроме того, мама хорошо относилась к Руслану, но уточняла, что Руслан «брошенный». Мама его жалела, но как-то молча. Ляле казалось, что мама знает о нём намного больше. Ляля внимательно следила за мамой, за её поведением, за её словами – мама по-прежнему была не очень-то с Лялей разговорчива.

У мамы стало ещё больше работы и совсем мало свободного времени – мама теперь подрабатывала гримёром и парикмахером на свадьбах с загадочной и завораживающей приставкой «вип-». Если уж в первом классе мама жила своей жизнью, не считая собраний и необходимых покупок одежды и ручек-карандашей-бумаг-фломиков, то что будет теперь? Хорошо, что бабушка по-прежнему «в строю». Она и стала водить Лялю в изостудию и на танцы. Но бабушке не так просто даются эти отведения-приведения. Ляля больше не стыдилась бабушки, пусть думают что хотят. Они с бабушкой знают много, намного больше того, что знает мама. Они как подельники – так один мальчик в их классе со странной фамилией Маскелла назвал людей, которые делают что-то вместе. Ляля и раньше слышала это слово, ещё в группе, от детей сотрудников колонии, но сейчас эти дети в «Б» классе, они оказались не такие способные, как они, «ашки», и Виолетта Викторовна их к себе не взяла. Лялю не пугает это слово, они с бабушкой не виноваты в смерти «блестящей юбки» и «бегающих глаз», эти люди сами виноваты. Стариков и детей все жалеют и хотят защищать – Ляля слышала такие слова в фильме, где под красивую песню смотрит в небо красивый дядя, а по небу летят красивые птицы – наверное, журавли… Но Лялю пугает другое – бабушка снова начинает странно улыбаться. Это плохо, Ляля помнит, как стыдилась именно этой улыбки когда-то давно, в той, другой, детсадовской жизни… Бабушке надо больше лежать, ведь она ещё консультирует дипломников, всё реже и реже, но проводят экскурсии, к ней приходят спросить совета совершенно разные люди: от преподавателей колледжа и технологов фабрики до охотников-любителей, зарабатывающих свой хлеб тяжёлым сезонным отстрелом зверя и птицы. Ну неужели её не может водить мама? Хотя бы иногда, чтобы бабушка могла отдохнуть. Иногда бабушку узнают на улице, и все ей рады, приветствуют, здороваются, улыбаются Ляле, говорят, как ей повезло с бабушкой. Только мама не радуется бабушке. Она отвечает ей коротко, раздражённо, ей постоянно некогда, всё время она где-то по делам, но Ляля не верит, что всё время по делам. Ляля знает: если человек хороший, у него найдётся время на близких. Вон тётя Рая Карповская всегда появляется в сложные моменты, а у неё большая семья, но находила она время и приходила к ним, сообщала после трагедии подробности про поиск тела медсестры, о смене заведующей тоже рассказала, о том, что всеми мошенничествами, этими надувательствами пожилых, руководила заведующая…

Если бы Ляля не знала, что мама может часами гундеть по телефону, она бы нормально переносила невидимую стену, которой мама пыталась отгородиться от Ляли. Ляля считала маму скрытной и чужой. У мамы были подруги для бесконечных разговоров по телефону, эти разговоры занимали у мамы уйму времени, наверное, она бы не смогла без них жить. Подруги были у мамы и школьные, и из техникума, и с работы. Только из художественной школы не было.

На танцы Лялю возил отчим Лизы. Если бы возил папа, Ляля бы отказалась наотрез, потому что все, у кого были папы, постоянно об этом говорили – Ляле казалось, что специально назло ей. Но тут – отчим. Ненастоящий отчим появился и у Ляли. Так называли дядю Юру Бабайца, с которым мама стала дружить, как только вернулась в город. Хотя он был совсем не Лялин отчим, а просто дядя, просто приходил иногда в гости. Лиза теперь стала хуже Насти Пресняковой. Она приносила в школу деньги и объявляла, что кто признается ей в любви, тот их получит. Мальчики в прямом смысле ползали у неё в ногах до дыр на коленках. Наиболее везучие, приглянувшиеся Лизе, получали подачки. Ляля, насмотревшись этих шоу, рассказала маме. Она видела, как вытянулось круглое мамино лицо, как стали расширяться небольшие мамины глаза.

– Как платила?

– Так – платила.

– За что?

– Ну, за преклонение.

– Как за преклонение?

– Они же, мама, на коленках перед Лизой стояли.

И тут впервые мама заговорила с Лялей как с подругой. Ляля это сразу почувствовала. Так мама разговаривала по телефону: музыку, мелодику маминого голоса Ляля узнала бы из тысячи. Ляля мучилась, несмотря на внешнее благополучие. Пока рядом был Руслан, можно было с ним поделиться. Без Руслана Ляля снова почувствовала, как ей не хватает собеседника. А как она скажет Руслану, когда он сам ползал перед Лизой на коленях? Нет. Пришлось рассказать маме, поделиться. Ляле не хватало родительского тепла, и она ловила каждый штрих внимания, любой намёк на общение с мамой, даже если он касался вопроса, почему опять колготки рваные.

– Ты понимаешь, Ляль…

Ляля боялась вздохнуть, издать звук, междометие.

– Ты понимаешь… У Лизы отчим – у него бизнес…

Ляля кивнула понимающе:

– Я знаю.

– Нет, Ляля, ты не знаешь. У него помещение, а там – игральные автоматы.

– А-а-а.

– С тётей Светой уже некоторые наши общие знакомые, ну, из детства там, дядя Димон Краснобаев, ещё кое-кто, перестали разговаривать.

– Почему?

Ляля помнила, что, когда они ходили на рынок, там тоже стоял игральный автомат на улице, и экран висел на стене. И всегда кто-то играл… И Ляля воспринимала это как должное. Ляле тоже хотелось играть, она мечтала о компьютере.

– С тётей Светой перестали общаться те, у кого в семьях игроманы, играют в казино или на таких автоматах. Карповские перестали общаться.

– Эля Скворцова Лизу вообще побила в туалете.

– Ещё бы не побила. У них отец из дома последние шкуры утащил, чтобы снова сыграть. Ты слышала выражение «однорукие бандиты»?

– Нет.

– Эти автоматы – бандиты. И семья тёти Светы наживается на дурачках.

– И Лиза?

– И Лиза. Знай это. Я не могу с ними портить отношения. Лиза с тобой в изостудии и на танцах. Просто помни.

– Угу.

А что толку помнить? Лиза в классе – самая крутая. У неё в комнате домашний кинотеатр, и все ходят к ней смотреть фильмы. Ляля всё ещё по старинке смотрит видеокассеты. Правда, они стали стоить совсем дёшево, и бабушка покупает их теперь пачками, один раз набрали целую сумку – смотреть не пересмотреть… Но хочется-то как у Лизы – диск. Или как у Насти. Или как у Андрея. Андрей не хвалится, но Ляля знает – у него всё есть. Это Потоцкая сообщила по секрету.

О компьютере и дисках Ляля маме даже не заикалась. Если не считать домашнего кинотеатра Лизы, Ляле во втором классе жилось лучше, чем в первом. Виолетта Викторовна относилась к ней всё лучше, ведь их классная терпеть не могла Дарью Дмитриевну и очень радовалась, когда по телевизору вышел сюжет. Ещё Ляля хорошо влияла на Руслана. Он стал отвечать на устные вопросы – спокойная Ляля всегда подбадривающе на него смотрела.

На хореографии (так называли занятия мамы) или танцах (так называли занятия бабушки) Ляле очень нравилось. Упражнения, позиции и растяжки получались у неё лучше остальных. Намного лучше, чем у Лизы. Лиза была «деревянная» – так, не стесняясь, говорила педагог.

В изостудию Ляля тоже ходила с Лизой. Вот тут Ляле было тяжелее. Морально, конечно же, не физически. Екатерина Яковлевна, педагог изостудии, учила когда-то маму. Она улыбалась Ляле, но только первое время. Чем дольше Ляля ходила в студию, тем меньше улыбалась Екатерина Яковлевна. У Ляли давно выработалась привычка прислушиваться ко всем разговорам, даже пустым, – никогда нельзя знать наверняка, пустяковым ли будет разговор или важным. Часто из пустяка рождается в разговоре что-то ценное. Разговор – он как живой организм, он лодочка, которая качается на волнах в шторм: куда её занесёт в следующий момент, знает только ветер. Слова в разговоре цепляются друг за друга, собеседники перебивают друг дружку, в какой-то момент они могут отойти и отходят от темы, плавают на волнах памяти, как шлюпки, выброшенные на спасительный берег благодушным штормом… Собеседники зачастую сами не знают, что несёт следующая секунда. В свои восемь-девять лет Ляля поняла, что разговор – великий лекарь. Он может вылечить от грусти, от скуки, от чувства одиночества. Ляле досаждали разговоры мамы, она всегда к ним прислушивалась, но при этом делала вид, что не слышит. Прислушиваться и всё слышать, делая вид, что занят другим и ничего не слышишь, – это как игра. С приездом мамы для Ляли открылся бездонный взрослый мир, который, впрочем, часто не сильно отличался от её детского. Любимые темы – обсуждения поступков, поведения окружающих, осуждение других…

И вот в изостудии Ляля случайно подслушала разговор Екатерины Яковлевны с тётей Галей. Тётя Галя иногда заходила в гости по каким-то пошивочным делам, она постоянно приносила Екатерине Яковлевне переделанные шубы и жилетки, тётя Галя многим в городе перешивала и шила шубы. Тётя Галя, оказывается, тоже в детстве ходила в изостудию.

– Видишь, Галчонок, – говорила изящная и стильная Екатерина Яковлевна, поправляя свою тяжёлую длиннющую толстенную косу, спускающуюся с левого плеча, – видишь, Галюша, поколение следующее воспитываю.

– Да, Екатерина Яковлевна, – повторяла тётя Галя, речь у неё была приятная, чёткая, голос с каким-то непередаваемым оттенком, после которого хочется человеку рассказать всё. – Да, Екатерина Яковлевна. Ляля и Лиза – мы с Зо и Светой дружили, теперь вот Ляля и Лиза.

– А сама-то когда приведёшь?

– Никогда, – просто отвечала тётя Галя. – Вы посмотрите на меня. Я спивающийся прокуренный скорняк. Кому я нужна?

– Ты запустила себя, Галина, ты же была симпатичнее намного Зои.

– Что было, то прошло, Екатерина Яковлевна. Всему виной моё увлечение шитьём и моя вера в светлое будущее.

– Ну что ты, Галя. Прекрасная специальность. Это же деньги. Надо было просто не бросать рисовать. Вот Зоя окончила после изостудии художку, потом театральный…

– Грим – это её, а моё – шкурки, я и без рисования шубы вижу… Я в голове вижу, в мозгах… Но это, увы, в отличие от грима, в личной жизни не помогает.

– Ты права, Галя. Грим – это сплошной обман. Слышала, преступники в нашем городе и пригороде обманывали пенсионеров, выманивая последние деньги на лекарства. Прикидывались сотрудниками поликлиники. Лапшу на уши вешали. Лапша на уши – это как грим на лицо. Или мой случай возьми. У меня какие-то бандиты чуть косу не отрезали. Стою на остановке, подошли спросить, где улица Соболья, а сами за волосы как схватят. Чудом спаслась.

– Кто напал?

– Теперь никогда поверх шубы косу не выпускаю, всегда – под. И спасли, не поверишь, – лисы!

– Да я уже слышала. Они многим помогают. Всё с криминалом связано…

Они стояли далеко от Лялиного мольберта и после этих слов ушли за ширму: в студии был отгороженный занавесками уголок, своеобразный кабинет. Там стоял стол, стеллажи, на них лежали документы, работы, разнообразные инструменты для оформления, даже резак для паспарту.

Как только Екатерина Яковлевна зашла за ширму, в студии начались шевеления, разговоры, смех. Ляля отошла от своего мольберта, двинулась к столу, ближнему к ширме. На всех столах стояли банки с красками. Ляля стала искать подходящую, медленно отвинчивала крышки и внимательно изучала, засохла краска или можно рисовать, – часто в студии дежурные плохо закрывали краски, и они сохли.

И вот что Ляля услышала дальше, после пропуска.

– Зоя вообще молодец такая, – говорила тётя Галя. – Она и на телевидении работает, и такое училище в Москве закончила, ей преподавали великие люди, да и в художке сколько лет училась. Помню, я иду из техникума и встречаю её на улице, она как раз на каникулы приехала, Зоя сразу пригласила в гости, работы свои показала.

– И тебе понравились?

– Не знаю, Екатерина Яковлевна. Мне сложно судить.

– Но всё-таки? Ты же зритель. Как зритель что скажешь?

– Зоя художку закончила, потом этот техникум – что я буду говорить. У меня самой рисунок плохой.

– Галя! Ты всю жизнь себя ругаешь, во всём сомневаешься. Так нельзя. Бери пример с Зои. Её послушать, так на телевидении только она работает, и от неё всё зависит. А она как художник – нулевая. Повторюшка. Копиист. Ты намного талантливее была.

Ляля замерла с полуоткрытой банкой, перестала отвинчивать крышку, прилипшую из-за засохшей краски… А ведь и правда. Маму послушать – так все разговоры дома про то, как она устаёт на работе, про то, как её ценят и как ведущие хотят, чтобы только мама их гримировала.

– А ты знаешь, например, что Зоя и дипломную работу в художке срисовала, скопировала?

– И дипло-ом?

У Ляли чуть банка не выскользнула из рук, каким-то непонятным образом Ляля поймала банку, стук о край, слава лисам, не прекратил разговор.

– Как? У неё же был городской пейзаж. Она мне рассказывала, как ходила по ночному нашему городу, и по центру, и по фабричному району и делала наброски.

– Наброски набросками, Галина. Их никто не видел. А итог – слизала. Вот тебе и вся твоя распрекрасная гениальная Зоя. Я ещё вам тогда говорила, ты, конечно, не помнишь, что Зое надо идти в прикладное, в коммерческую роспись. Писанки, матрёшки, Городец, это у неё выходит хорошо. Но не более. А уж как на конкурсе рисунка на асфальте она копировала тех, кто рядом с ней рисовал… Один в один!

– Это помню. Ляля-то как рисует? Зоя рассказывала, отец-то тоже в театральном, на бутафории учился.

– Рано пока говорить. Ребёнок зажатый. Но расписывается потихоньку. Что-то в Ляле точно есть. Сейчас, на мой взгляд, лучшую работу пишет. Лис на горе воет на луну. Настоящее. Своё. Только…

– Что? – раздался испуганный голос тёти Гали.

– Ничего. Лис рисуют у нас все дети, но такой лис – в пятнах, помесь с чернобуркой, и ворс серебрится… Это вблизи надо лису разглядеть, зафиксировать деталь, ты же знаешь, самое сложное – запомнить и повторить. И лапы, так дотошно выписывает лапы, будто с натуры. И такое настроение в работе… Жуткое. Для этого нужен стресс, удар.

– Да ну. Это она у меня дома шкур насмотрелась, она их обожает.

– Вполне допускаю. Но такую работу, Галина, уж поверь моему опыту, ребёнок просто так не нарисует. Непросто девочке, очень непросто приходится…

Ляля вернулась к мольберту и делала вид, что ищет цвет на палитре.

– Ой, зачем тебе вторая банка изумрудной зелени? – рассмеялась Лиза. – У тебя и зелёного нет на твоей почеркушке…

Ляля не обиделась. Ничего себе почеркушка. Полватмана! Это Лиза из зависти. К работе до конца занятия Ляля так и не притронулась. Она переваривала услышанное. Неужели по рисунку можно всё узнать о человеке? Лиса Ляля начала рисовать на прошлом занятии. Тогда она немножко поругалась с мамой. Точнее, мама в сотый раз ругалась, что Ляля не убирается, только мультики смотрит, а ей приходится и на работе вкалывать, и дома. Ляле было страшно и одиноко от этих невразумительных непонятных претензий – вещей накидано было столько же, сколько обычно, она и нарисовала одиночество. Мама последнее время ругалась как-то ни с того ни с сего, будто дело было совсем не в Ляле. Привяжется из-за ерунды, если Ляля попадётся под горячую руку. Обида вылилась на бумагу. Лис без стаи, один-одинёшенек, он полон сил, но его обидели… Это лис, который пристроился рядом с ней, когда они вышли из больничного травмпункта. Ляля его и дома часто рисовала.

«Значит, мама срисовывала, – размышляла Ляля вечером, – значит, слизывала». Мама частенько для школы рисовала газеты – по английскому и для класса на Новый год. Это были очень красивые газеты, необычные, оригинальные, но все фигурки мама срисовывала из книжек и с открыток – у бабушки стоял целый ящик с поздравительными открытками со всех концов мира, пополнялся он после каждого праздника. Но слизывала мама виртуозно. Ляля видела, как маме нравится расписывать ватманские листы… Ляля понимала, что срисовать – это так же, как списать. Лиза тоже попыталась нарисовать лиса, как у Ляли, но Екатерина Яковлевна сразу остановила Лизу и потребовала рисовать, а не срисовывать. Ещё Ляля понимала: в газете для школы можно размещать срисованное, но не в выпускной работе в художке. Бабушка сколько раз ругалась и давала отрицательные рецензии на дипломы, даже кричала в телефон, что это дело принципиальное, что она не намерена читать в дипломе то, что когда-то уже рецензировала. («Просто безобразие! Не то что ни одной своей мысли – ни одной своей строчки! Хоть бы слова местами меняли. Вы там в колледже прекратите одни и те же дипломные работы по сто первому разу перепродавать!») И уж совсем ни в какие ворота – срисовать на конкурсе рисунка на асфальте, это Ляля понимала прекрасно. Вот тебе и мама.

Ляля была влюблена в Екатерину Яковлевну. Ей хорошо в изостудии существуется с этими поделками, спускающимися с потолка, с этими масками из папье-маше, сказочными чудищами из глины. И муфельная печь очаровывала Лялю. Иногда она размышляла, так же или по-другому выглядят печи, где сжигают тельца глупых норок… Но после подслушанного разговора Ляля поняла, что Екатерина Яковлевна никогда не будет к ней относиться как учительница в школе. К концу весны отношения стали ещё более напряжёнными, и не из-за Ляли, а из-за мамы. Студия готовилась к выставке. Выставка ожидалась грандиозная, юбилейная. Всех родителей просили помочь развешивать картины в выставочных залах, в лабиринтах огромного, недавно отстроенного «Центра пушнины и меха», там же была сцена, и ожидалась торжественная часть. Кроме того, родители в обязательном порядке должны были купить бумагу для паспарту. Маму это возмутило.

– Почему я должна покупать паспарту?! Я плачу за занятия? Плачу. Сдаю в родительский комитет? Сдаю. Почему я должна помогать?

Ляля не знала почему. Вот тётя Света во всём принимает участие, во всех праздниках, и принесла десять паспарту вместо необходимых двух. После каждого занятия в студии проводится чаепитие. Лиза всегда приносит вкусности к чаю, иногда тётя Света, когда у неё выходной на работе, приносит огромные тёплые пироги, только что из духовки. Ляля, как бедный родственник, пьёт чай, закусывая всегда чужими харчами. Харчи – это слово Ляля услышала от бабушки. Но и мама тоже говорила как-то, когда Ляля сказала о чаепитии:

– Я сдаю деньги на нужды, пусть на них харчи и покупают.

– Мама, но те деньги уходят на краски.

– На харчи тоже хватит, если себе в карман Яковлевна не тащит, ей на шампуни я разоряться не собираюсь! – ответила мама.

Ляля чуть не выпалила, что Екатерина Яковлевна моет голову желтками, а не шампунями. Но тогда бы мама заявила, что она не собирается разоряться Екатерине Яковлевне на яйца… Ляля похвалила себя за то, что сдержалась. Она давно поняла: промолчать всегда умнее и выгоднее.

«Разоряться», – Ляля тут же вспомнила, сколько денег получила бабушка в день той ужасной трагедии в сберкассе, а уж у мамы-то наверняка ещё больше! И она на похороны явно не копит. Врёт! Врёт, что нет денег. Не разоряется она, просто жадина! Да и пошла она! Ляля больше не приставала к маме с просьбой что-то купить. Вообще дома ели мало. Конфеты для Ляли были огромной радостью, она ждала Новый год на фабрике, там всегда дарили шикарный сладкий подарок, с помпоном-пушком из глупой норки, привязанным к коробке. Мама обедала на работе, дома в основном пила кофе и курила. Бабушка довольствовалась кашами. Вот у Лизы дома продуктами холодильник заставлен. У неё же отчим, а «мужики все любят поесть» – так говорил Руслан в столовой на завтраке, когда Ляля отдавала свою порцию каши или пюре с котлетой.

Как часто случалось, мама в последний момент испугалась («Вдруг Яковлевна станет травить, как тогда в детском саду») и оформила Ляле работы в паспарту и даже приехала на выставку, где Екатерина Яковлевна рассказывала, какой Зоя Филиппова была способной девочкой, а теперь стала работать в смежной профессии гримёром. Ляля обрадовалась: раз так тепло Екатерина Яковлевна говорит, значит, всё-таки хорошо относится к маме. Но это, увы и ах, оказалось не так. На следующий год Екатерина Яковлевна стала придираться к Ляле, делала замечания за болтовню с Лизой. Но Ляля не болтала, она просто слушала, что Лиза ей говорила, – из вежливости, Лиза ведь к ней обращалась – как не ответить, мольберты рядом стоят. Бабушка всегда отвечает и учит Лялю учтивости.

В канун Хэллоуина рисовали страшные тыквы с натуры, собирались праздновать в студии этот новый, необычный, просто замечательный праздник. В последний момент Екатерина Яковлевна заявила:

– Ты уходи, Ляля!

– Почему? – опешила Ляля, залепетала: – Я тоже хочу. Мы с Лизой…

Ляля хотела сказать, что они с Лизой подготовили танцевальный номер, страшную сценку, Ляля даже принесла чёрный платок для танца, но не успела всё это сказать.

– Иди, пожалуйста. За тобой бабушка пришла. Не заставляй бабушку мучиться и ждать.

– Да бабушка домой уйдёт, ей несложно. Она попозже вернётся забрать меня! – принялась уверять Ляля.

– Иди! – И Екатерина Яковлевна своей неповторимой лучезарной улыбкой улыбнулась бабушке – та закивала, поддерживая педагога, вряд ли она поняла, в чём дело.

Ляля собиралась, делала вид, что торопится, что, вот, мол, бабушка пришла не вовремя, только из-за этого Ляля покидает праздник, и слёзы почти не капали на тёплые штаны, поспешно натянутые задом наперёд… Ляля ещё в саду научилась не показывать эмоций. Когда плохо, делать вид, что всё нормально, так и должно быть. Когда хорошо и счастливо, вообще никак не реагировать, сидеть с каменным лицом. На улице Ляля вдруг подумала: а ведь Екатерина Яковлевна помнит бабушку совсем другой, такой, как на старой фотографии дома. И тётя Галя помнит бабушку прежней, и тётя Света. Ляля и сама не знала, что это за мысли пришли ей в голову из-за тоски и обиды. И ещё Ляля подумала: как бы хорошо было увидеть бабушку молодой, пусть она будет вместо мамы, а мама пусть будет просто старшей сестрой, чтобы с ней можно было поболтать обо всех и обо всём, а не только о том, как кто перед Лизой стоит на коленях…

Дома Ляля сразу, без ужина, пошла играть на ковёр. Когда ей было плохо и грустно, она доставала Лулу, растрёпанную и замызганную, домик, у которого уже не хватало стен и перекрытий – кое-что из стен бабушка использовала под подставки для своего микроскопа, а игрушечную ванночку – для своих химикатов. Лулу – не человек, всего лишь кукла, ей не жалко делиться домиком и ванночкой, тем более с бабушкой. Ляля так и заснула на полу под бормотание телевизора, проснулась от недовольного маминого голоса:

– Это что такое?!

Ляля тяжело посмотрела на маму, одиноко, тоскливо. Мама села в бабушкино кресло. Бабушка уже похрапывала на тахте.

– Что-то случилось, Ляля?

– Екатерина Яковлевна, – разрыдалась Ляля.

– Что Екатерина Яковлевна?

– Она не дала мне со всеми праздновать.

– День рождения справляли чей-то?

– Нет. Хэллоуин.

– Что?

– Хэл-ло-уин.

– Что это за Хэллоуин?

– Ну… разные злые духи выходят побродить.

– Какие духи? Ляля! Ты что?!

– Ну вампиры, ведьмы, скелеты. Как в мультике про скелет.

– А-а-а. Так это как на святочной неделе?

– На чём?

– Есть такой праздник. От Рождества до Крещения гуляет нечисть. Язычество, праздник солнца… или луны… Забыла?

– Нет, мама, не забыла, там Спиридон-Солнцеворот. Солнце на весну. А это тёмный праздник, ночной.

– Так и колядки ночные.

– Нет, мама. Там умершие празднуют. Там, мама, тыкву надо резать, вырезать глаза и свечу вставлять. Тыква светится изнутри.

– М-да… Ну и праздники пошли, – сказала мама. – Впрочем, надо будет спросить у своих.

«У своих» – это значило на работе. Взрослея, Ляля часто замечала: мнение ведущих, операторов, корреспондентов было непререкаемым для мамы, какую бы чушь они ей ни сказали, какую бы дурацкую книгу ни посоветовали, она всему верила беспрекословно.

На следующий день мама позвонила Екатерине Яковлевне и поинтересовалась, почему Лялю прогнали.

– Ляля очень возбуждённая. Плохо себя ведёт.

– Это правда? – спросила мама. Было заметно, что мама не очень верит в это.

– Нет. Я просто иногда с Лизой болтаю.

– Ну а почему всё-таки она тебе не разрешила остаться?

– Потому что, мама, мы к чаю ничего никогда не приносим.

– А разве Екатерина Яковлевна на это обращает внимание?

– Да.

– А мне кажется, это ты одна обращаешь внимание. Екатерина Яковлевна всегда сама всех угощала. Я же помню. Я к ней в детстве ходила в гости.

– А тётя Галя к ней до сих пор приходит, навещает.

– Она ей шубы за три копейки переделывает.

– Нет. Поздравляет с праздниками. А ты – нет. – Ляля знала, что мама очень любит, когда её угощают, но ненавидит разоряться и угощать других, дарить подарки; любит принимать подарки – это да.

– Ну сравнила – Галька. Галька вечно всех одаривает, поэтому такая старая и страшная, на себя-то ничего не тратит.

«Зато ты всё тратишь на себя!» – подумала Ляля. Ей не очень нравилось, что мама говорит «Галька», «Светка», «Стелка» о своих подругах. Ляля бы не показала виду, но обиделась, если бы её звали Лялькой. А они-то маму зовут загадочно – Зо! Ляля надеялась, что мама всё-таки будет покупать что-нибудь к чаю, но ошиблась. Мама ничего не собиралась покупать – из принципа. Тогда Ляля попросила бабушку научить её печь рогалики, бабушка редко, но делала их. И та с удовольствием всё объяснила и показала.

– Хорошо, Лялюшка, что ты их приготовишь. Я бы чаще готовила, но у меня исследования, от микроскопа спина болит и глаза, нагибаться больно, как вступит, если нагнусь, так сутки после ходить тяжело. А когда сижу, тебя контролирую, – красота. После «орешкам» со сгущёнкой научу, а потом настоящим персикам к чаю.

– Настоящим? Персикам?

– Конечно, настоящим, но из теста.

Ляля ничего не поняла: настоящие персики на дереве, они по окружай-миру проходили, а из теста как могут выйти персики – они ж не рогалики… Ляля испекла рогалики под бабушкиным присмотром. От безысходности. Они только чуть-чуть подгорели, самую малость, по краям. И вот рогалики в изостудии, на чаепитии. Ребята прямо накинулись на них – Лиза обиженно поджала губы. На Екатерину Яковлевну после произошедшего Ляля старалась не смотреть.

После Хэллоуина идёт, как водится, Новый год. В изостудии он праздновался всегда с размахом. Ляля старалась на празднике Нового года в изостудии быть как можно активнее, участвовала в конкурсах, прыгала, танцевала, радовалась, хлопала в ладоши. Но только раз Ляле достался приз, только в одном конкурсе она победила. Лиза победила в конкурсе костюмов, и костюм у неё был самый красивый – улитка: на спине ранец-домик, оттуда можно было достать себе булочку «улитку», рогалик или пирожное «ушки». Ляля чувствовала, что Екатерина Яковлевна старается её как бы игнорировать. За что? Ведь она на все занятия приносит теперь такие вкусные «орешки» и совсем не подгоревшие рогалики!..

После Нового года Екатерина Яковлевна стала грустной, нервной, а весной, ближе к традиционной выставке, объявила, что чиновники признали помещение аварийным, а студия переезжает в другое помещение, менее удобное, тоже на окраине города, но далеко.

Ляля жила в хорошем районе, и студия была совсем близко. Теперь же в студию пришлось бы ехать на автобусе или идти вдоль шоссе пешком целую вечность. «А не пожаловалась ли куда-нибудь мама на Екатерину Яковлевну?» – осенило Лялю случайно, когда она чуть не столкнулась в школе с Дарьей Дмитриевной, которая испепеляющим взглядом посмотрела на Лялю. Нет, вряд ли мама решила отомстить Екатерине Яковлевне. Местный канал снимал выставку, Екатерина Яковлевна всем об этом рассказывала. В газете о студии писали. Если бы была виновата мама, Ляля бы чувствовала ненависть со стороны Екатерины Яковлевны, она же помнит, как ненавидели её учительницы на продлёнке, но Екатерина Яковлевна относилась к Ляле ровно. Нет! Это не из-за мамы. Точно не из-за мамы этот переезд у студии.

Глава третья

Лисья нора

Сразу за домом, куда должна была переехать студия, начинался лесопарк, плавно переходящий в лесной массив. Лесопарк шёл от шоссе и вонзался в город аллеей, горожане там гуляли по выходным. В лесопарке жили белки, лисы же никогда не забегали. Четвёртый «А» на осенних каникулах пошёл в «маленький поход»: парами по шоссе дошёл до лесопарка под присмотром физрука и классной. Погода была обыкновенная пушнорядская – морозная и солнечная, пока без снега. Погода из тех, которую так любили модницы, чтобы облачиться в самые красивые на свете жилетки и кацавейки. Но сейчас будний день, модниц мало, всё больше бабушки, но многие в кацавейках, стареньких, облысевших. Ляля понимала, почему бабушки не покупают новые: к «шкуре», как говорила тётя Галя, привыкаешь, «если зверь был хороший», – это тётя Галя добавляла тихо. Вон бабушка до последнего свою беличью шубу носила, пока её не пришлось сжечь, чтобы скрыть следы, – как будто бабушка была в чём-то виновата… В парке мальчишки играли в охотников. Под ногами шуршала коричневая листва, на лужах блестел ледок. Все хотели пройти по нему и не провалиться, но только маленькой, даже крохотной Жердевой это удалось. Жердева теперь занималась гимнастикой и перестала клянчить еду, стала худой-худой – Ляля заметила это только сейчас, когда Жердева аккуратно прошла по луже и не провалилась.

– Ой! Да тут лужа промёрзла насквозь, – недовольно, как обычно, и с вызовом заявила Настя Преснякова и тут же провалилась по щиколотку.

«Так тебе и надо!» – Ляля от души хохотала над дочкой сувенирных дельцов. Руслан стал всех звать, все бежали к нему. Оказалось, он наткнулся на лисью нору. Все были в восторге, но никто не верил, что прямо в парке лисья нора.

– Скорее всего, лисья, – неуверенно сказала Виолетта Викторовна. – А знаете ли вы, ребята, что далеко отсюда, там, где наша школа, есть место, которое называется Лисьей горой?

– Я знаю! – стала тянуть руку Ляля.

– Да где же в лесу горы, только овраги, – загалдели все. – Овраги ведут к реке, а за рекой – Лисий остров и Соболий остров.

– В том-то и дело, что горы нет, а название древнее осталось. Раньше гора была.

– А куда ж она делась? – спрашивали все.

– Давным-давно это была горка, а потом её обступил лес, и получилось такое своеобразное плато, полотно, – сказала Ляля.

– На Лисьей горе этим летом раскопки начали, приезжали студенты, – сказал физрук Алексей Альбертович Пахомов, мамин одноклассник, фанат лыжной охоты и бывший биатлонист. – Копают и обязательно до чего-нибудь докопаются… У нас традиционно в лесу лисы, они всегда были. Кто ходит за грибами в лес, все рассказывают одно и то же: видели лису.

Ляля ничего не знала, но Андрей, лучший лыжник среди младших классов, ответил, что грибы собирают теперь мало – повсюду закрытые территории охотничьих хозяйств.

– Но хозяйств-то немного, всего-то четыре, и все они небольшие и частные, по пятьдесят га, – заспорил физрук.

Ляля не знала и что за «га», но подумала, что лисья нора на экскурсии – это хорошая примета…

– В лесу есть пруды и болота. Охотятся осенью в основном на уток, – продолжал Андрей. – Грибники, если собирают, только летом и с большой осторожностью. Кабаны не дремлют. Летом же нет охоты, вот зверь и наглеет. Задрать может, у кабанов же потомство…

– Да уж, – согласился Алексей Альбертович. – Клыки кабана или рога лося – трофей завидный.

– Сейчас на лис больше всего охотятся. У нас в Пушнорядье самые красивые шкуры, а седых лис не трогают.

– Это я знаю. Это известная история. Странные лисы…

Учительница уважительно слушала. Ляля вдруг спросила:

– Мне кажется, седые не боятся людей.

– Все звери боятся людей, – покачал головой Алексей Альбертович и странно, пристально посмотрел на Лялю.

– Тогда почему они селятся всё ближе и ближе к людям? – настаивала Ляля.

Тут Андрей посмотрел на Лялю тоже внимательно и ответил с желанием, с большой заинтересованностью:

– Это верно. Седые не боятся людей. Седые лисы вообще странные. Они и в капкан редко попадают.

– И могут под дулом прикинуться дохлыми, а потом слинять, – рассмеялся физрук. – Зря ты, Андрюха, на чистых лыжах, давай в биатлон переходи.

– Я как папа, я сам не могу, Алексей Альбертович, – отозвался нехотя Андрей.

– Надо же! – сказала Виолетта Викторовна растерянно. – Ещё недавно все от лис шарахались, а сейчас привыкли. Вот, ребята, Андрей и объяснил нам. Лисы селятся ближе к населённым пунктам, потому что перестают бояться людей. Такие вот изменения фауны.

Ляля смотрела на Андрея. Он снисходительно улыбался, слушая этот вывод учительницы. Ну конечно, Андрей, как и она, тоже знал о лисах больше, чем остальные!

Ляля стала больше обращать внимания на Андрея после этой осенней экскурсии, заметила его как-то всерьёз. Андрей среднего роста, средней внешности, у него не было друзей среди ребят, он не бегал на переменах, не бесился, он занимался лыжами, а в школе отдыхал от тренировок. У него на парте всегда лежал дорогой мобильный телефон. Самым популярным занятием было просить хозяина мобильника послушать, сколько осталось денег на счету. Но Андрей для развлекухи мобильник не давал, говорил, что это глупости, но если кому-то надо было позвонить, делился всегда. Только с Петей, глупым, тупым и избалованным стукачом, не делился. Петю Ляля запомнила ещё по тому утреннику, когда он был «немым», но в тот же день заговорил. Тогда, на утреннике, у него активничала бабушка, теперь эстафету переняла мама. Андрей как-то врезал Пете, и так сильно, что потом Петя неделю не ходил в школу, а мама его таскала по врачам и говорила на каждом углу, что ему жить осталось два дня. Тогда мобильники в школе были не у всех, их воровали. Например, Оскар – мальчик умный, но болтливый, принёс новый телефон в школу, пока шла физра на лыжах, телефон пропал у Оскара из рюкзака прямо из класса. Все догадывались, кто вор. Петя! Он никогда не ходил на физру, а сидел в классе и выполнял дополнительные задания, он плохо учился. Но не пойман – не вор. Родители Оскара отнесли заявление в милицию и не стали забирать. Ляля не понимала, что это значит – «не стали забирать». Раз отнесли, зачем же забирать? Но Ляля была рада тому, что у Оскара пропал телефон. Виолетта Викторовна теперь ненавидела Петю. Учителям обязательно надо кого-то ненавидеть – Ляля не имела большого опыта общения с учительницами, но на своём горьком примере в изостудии, да и на танцах тоже, она поняла, что кому-то достаётся больше всего. От Руслана учительница наконец-то отстала, переключившись на действительно достойный объект для ненависти. Мама Руслана перестала приходить и ругаться. Зато теперь постоянно возникала в классе перед уроками мама Пети Татьяна Ивановна Минеева – она всем так представлялась. Она просто выносила мозг всем работникам школы, а на открытый урок пришла с видеокамерой и снимала. Ляля видела, как нервничала Виолетта Викторовна. Учительница иногда звонила Лялиной маме. Ляля к тому времени достигла виртуозности в прослушке. Уже год она подслушивала мамины разговоры, хитро, так, что и не подкопаешься. Ставила по стойке «смирно» книгу о вкусной и здоровой пище. Книга была массивная, большого формата, за ней можно было спрятаться, как на уроке за спиной толстяка. И телефонный аппарат был в домике. Если бабушка застукивала Лялю за этим занятием, Ляля просто пряталась в книгу – вроде бы она читает, а трубку бесшумно клала на стол. Бабушка, налив в чашку кипяточку и бросив в него чайную пирамидку, возвращалась к своим шоу и сериалам. Много нового узнала Ляля за последний год. Она никогда не бросалась к телефону, если кто-то звонил, вообще не реагировала – чтобы никто не подумал, что Ляля вообще когда-то может брать трубку. У мамы в комнате был радиотелефон, но антенна его была отломана, и с трубкой можно было ходить только по комнате – дальше он не ловил. И теперь вот учительница звонит.

– Зоя Викторовна! – плакала трубка. – Мама Пети написала в местное телевидение с просьбой снять сюжет о школьной травле.

– Но я не на местном канале, на региональном, Виолетта Викторовна.

– Поспособствуйте, миленькая! Очень прошу! Мне же категорию понизят! Она обратилась к кому-то из корреспондентов, чтобы сняли сюжет. Андрей ударил Петю, теперь целый скандал намечается.

– Хорошо, Виолетта Викторовна, не нервничайте, я поговорю на работе. Но ничего не обещаю.

– Пожалуйста, Зоя Викторовна, постарайтесь. Заведётся в классе вшивая собака, и начинаются неприятности. Кроме того, мне в этом году новый класс набирать. Не хочется огласки. От этого, сами понимаете, репутация зависит, о зарплате я промолчу.

Ляля молилась ночью темноте:

– Темнота! Сделай так, чтобы работали сюжет мамины знакомые!

К счастью, корреспондент оказался знакомым мамы ещё по Москве, и всё замяли. Отснятый сюжет заменили на другой – в городе объявлялся конкурс на лучший рисунок о безопасности движения. Область была лидером по ДТП с тяжкими и летальными исходами, при этом страдали и лоси, и косули, чаще всего именно они попадали ночью под машины, провоцируя жуткие аварии. Все в школе загорелись идеей плаката и социальной рекламы. И мама Пети неожиданно тоже заинтересовалась – она ждала сюжет о себе и о «противной» школе, но с интересом просмотрела сюжет про конкурс. По её же словам, она зла долго не держала, отошла от стресса и прибежала в школу объявить, что Петя участвует в конкурсе, а заодно помириться с Виолеттой Викторовной, с которой совсем невыгодно было ссориться в четвёртом (выпускном) классе.

Глава четвёртая

Конкурс плакатов

Конечно же, и Ляля участвовала в конкурсе, за неё рисовала мама. Месяц у них ушёл на придумывание сюжета. Мама покупала какие-то журналы, ходила в библиотеку при телецентре. Ляле было абсолютно всё равно, но мама мучила, спрашивала мнение дочери по сто раз на дню: а если такой сюжет? А если этакий? Ляля как могла старалась заслужить внимание мамы и что-то выдумать, но ничего не выходило. В итоге всё придумала тётя Галя. Она подсказала сюжет. Ляле он совсем не понравился. Город. Дорога. Человек идёт по зебре и несёт на вытянутых руках башню из коробок с тортами. Давно уже для человека горит красный человечек, а для машин зелёный. Но открыты дверцы автомобилей из первого ряда, и два водителя бегут к человеку, а ещё один уже помогает. Мама всем говорила, что она сама придумала сюжет, перелопатив кучу фотографий в журналах, но Ляля-то слышала всё по телефону. Сюжет вспомнила тётя Галя из какого-то фильма, когда мама стала умолять её помочь. Но мама никогда и никому об этом не говорила, когда рассказывала остальным подругам и дяде Юре. Всё – она, только она.

Единственное, что придумала Ляля в этом рисунке, – это церковь на заднем плане.

– Ляля. Церковь твой Хэллоуин не одобряет. – Мама посмотрела на Лялю внимательно.

– Но при чём тут я и Хэллоуин?

– Так. Просто к слову. Я, кстати, узнала по своим каналам: Хэллоуин пытается задобрить духов умерших.

– Души. Я тебе говорила.

– Нет. Именно духов. В том-то и дело, что духи – это совсем не души. Душа, она в церкви бессмертная. А духи – в язычестве вроде теней, сущностей, за нами следят, могут помочь, если задобрить. Ты бы, кстати, хотела с такими духами пообщаться?

Маму всегда заносило, она всегда задавала странные вопросы. Ляля привыкла к таким вопросам и никогда даже не размышляла над ответом, просто молчала, но тут стало жутко интересно.

– Нет. Я всегда думала, что это прикол такой: вампиры ходят, головы-тыквы.

– Нет, Ляля. – Мама стояла над столом, на столе был разложен дорогой лист бумаги (с него можно было смыть уже нарисованное); углы припёрты бабушкиными коробками с письмами – бабушка хранила весь свой архив, ничего не выбрасывала. – Я тебе сейчас расскажу, что со мной произошло, почему я потом окрестилась.

Ляля замерла. Неужели мама расскажет ту историю, о которой упоминала ветеринар Карповская? Неужели Ляля дождалась и не надо больше подслушивать мамины бесконечные разговоры? Но подслушивание стало подобно наркотику. О наркотиках говорили в школе, приходили с лекцией из милиции… Ляля поняла одно: чем раньше откажешься, тем легче ломка. Но пока привычка сильнее Ляли, хотя мамины разговоры стали совсем неинтересные; интереснее сериалы, которые бабушка смотрит.

– Тогда, давным-давно, когда я была на шесть – нет! – пять лет старше тебя, – начала мама, как бабуля в фильме перед сказкой.

Ляля ещё подумала, что только ставней деревянных не хватает, ворот и платочка с сарафаном…

– Ты думаешь, я как старушка-веселушка, сказительница? – рассмеялась мама, заправляя цветные пряди в тугой толстый хвост.

У Ляли ёкнуло сердце: неужели мама читает мысли?

– Ну так вот. Тогда опытных лис хотели отдать на затравочную станцию.

– Я знаю! – не выдержала Ляля.

– Откуда? – Вид у мамы был растерянный и испуганный.

– Я всё это знаю, мама, – заторопилась Ляля. – И как бабушку в тюрьму посадили, и про зверотехника, я знаю, что лисы – долгожители, живут сейчас в нашем лесу… и…

– Что и? – Мама просто вонзила вопрос в Лялю, ввинтила, вкрутила и продолжала вертеть-поворачивать.

Ляля хотела добавить, что она знает даже больше мамы: ведь у неё связь с лисами, лисы ей помогали. Сейчас Ляля то в школе, то на занятиях, то уроки делает, смотрит в окно, только когда печёт рогалики. А когда подслушивает разговоры, то сидит спиной.

– …и они иногда предупреждают.

– Ну не знаю, тогда эта кража в универмаге, не уверена, что предупреждали, но явно знали, что я приеду, вот и вышли встретить. Дуся же. Дуся как человек, самая умная и покладистая. Её за покладистость и держали. Размеры от самца перейдут, а характер – это Дусин главный козырь.

«Ещё бы знать, что такое козырь», – подумала Ляля. В классе тоже иногда так говорили, особенно Лиза, но Ляля не понимала, надо будет у Руслана узнать. У мамы Ляля боялась что-то переспросить, мама возьмёт и замолчит, иногда самые простые вопросы портили маме и без того качельное настроение.

– Ну и ладненько. Не нужно пересказывать весь этот ужас. Я тогда сразу к главному. В общем, я приезжаю домой, чтобы вещи собрать, ну, когда на гримёра поступила, тогда ещё нашу бабушку из тюрьмы выпустили, и она была медлительная и слабая. В общем, приезжаю. А у нас тогда собаки были…

– Боня и Борис.

– Ага. И вот сижу я поздно в этой комнате. Ну засиделась, – мама замялась, – с одним человеком.

– С Зиновым, сыном зоотехника?

– Ну да. С этим придурком. Потом он ушёл. А я сижу. И не спится. Всё думаю о том деле, о лисах, тогда ж никто не знал, что они такие стойкие, все переживали, что их в лесу кабаны или волки задерут. Потом, чтобы развеяться, сходила погулять с собаками. Вернулась. И опять села вот на эту кровать, на которой ты теперь спишь.

– И что?

– И вижу… – Мама посмотрела в окно. – Нет, сначала смотрю в окно. Такая светлая ночь. Небо – всё в звёздах. Просто усыпано. И я… – Тут мама опять запнулась. – Тогда, понимаешь, ересь разная везде насаждалась.

«Знать бы, что такое ересь…»

– Ну, инопланетяне, летающие тарелки и прочая галиматья. И вот я стою такая, и думаю, глядя на небо: а ведь есть же что-то или кто-то. И представилось мне, что дорожка идёт, светится, от моего окна к небу… И вдруг вижу – действительно дорожка. Но не от неба, а как бы из леса, во-он оттуда издалека, я испугалась, отошла, села на кровать.

– Мама! Но ты же там и сидела.

– Я? А, нет. Я вставала, подходила к окну, а потом опять села. И вот я села, а за окном – только не думай, Ляля, что твоя мать с ума свихнулась! – за окном – светящиеся силуэты. На синем небе. Силуэт в светящейся оболочке.

– Инопланетяне?

– Нет, Ляля. Лисы!!!

– Лисы?

– Да. И я сижу такая, двинуться не могу. Боня и Борис скулят, под кровать забились. А лисы уже в моей комнате. Ну не лисы, а их силуэты.

– Меховые?

– Вот в точку вопрос. В том-то и дело – голы-е!

– Без кожи?

– Не знаю, силуэты.

– А глаза?

– Не помню я глаз, пойми. Силуэт знаешь что такое?

– А дальше?

– А дальше вроде разговор мне видится, то есть слышится, то есть представляется. Лисы такие: пойдём с нами. Я такая: куда? К вам? Они: нет, погулять, полетать. А я испугалась, ну, то есть после того, как они лететь предложили… Я такая сижу и молчу. – Мама рассказывала всё это воодушевлённо, живо и не смотрела на Лялю, а мелко штриховала что-то на ватмане. – Помолчали мы с ними. И они ушли.

– По дорожке?

– Нет, Ляля, кажется, нет. Просто пропали.

– Ой! – как бабушка, всплеснула руками Ляля.

– Не веришь?

– Очень верю, мама. Лисы с нами на связи, вроде как на мобильнике.

– До сих пор, Ляля, не знаю, что это было. Но это было. И Лисья гора была, буквально приблизилась к нашему окну, загородив небо, – всё вокруг предлагало мне выйти из окна и полететь. Но у нас двенадцатый этаж, сама понимаешь, я не решилась. Вот! Я забыла сказать, я после оцепенения-то к окну подошла, и там вроде как реально гора. Силуэтом. А Боня и Борис весь следующий день из-под кровати так и не вылезали. Не ели, только пили. Потом в себя пришли, слава богу… Правда, Борис вскоре умер, а Боня – она ж долгожитель, как и наши лисы. Бабушка наша их одними порошками кормила… Так к чему я это? Я тоже считаю, надо нарисовать церковь. Но, знаешь, я думаю…

– О чём? – не выдержала Ляля.

– О том, что… О том, что в мире так много обидного, и не знаешь, как с этим бороться. А был бы какой-нибудь дух. Он бы помогал. Многие молятся святым в церкви, но хочется своего духа, личного, чтобы как друг. Вот как облако у Лоскутка…

– Но мама! Облако-то притащило бабушку-Грозовую-Тучу!

– Так у нас бабушка своя. Может, она грозовая туча и есть, а? – И мама рассмеялась как-то по-лисьи: ха-ха-ха-ха. (Хотя лисы-то тявкают и вопят и уж точно не смеются.) У мамы вообще был такой странный смех, завлекательный. Она, как русалка, завлекала людей в свои владения и грузила своими историями и случаями.

Несколько эскизов нарисовала Ляля, десять эскизов нарисовала мама, и даже бабушка нарисовала эскиз. Она, химик по профессии, всю жизнь проработавшая в лаборатории по исследованию обработки шкур псовых и куньих пород, была привлечена как инженер – плакат по пропорциям и перспективе должен быть логичным и приятным глазу. Ляля выступала моделью. То она делала шаг и стояла, как тот неудачник-пешеход, то она протягивала руки, как помогающий, то застывала в позе бегуна, спешившего помочь водителю. Получалось не очень – изображать бегуна не получалось. Мама рисовала мелким мазком, у неё был такой свой кропотливый стиль. «Таким точно удобнее всего копировать и срисовывать, – думала Ляля, – в школе на технологии так крестиками вышиваем». Мама рисовала не быстро, но результат был если не потрясающий, то вполне себе.

– Очень и не надо, – говорила мама. – А то не поверят, что ты рисовала.

Категорически не получился у мамы только храм. Его мама фотографировала на свой книжку-мобильник, который по тогдашней моде висел на шнурке, на шее. Конкурс объявлялся по региону, надо было показать знакомые местной комиссии реалии. Но церковь не получалась! Ну никак. Два раза мама смывала фрагмент. С церковью творилось что-то странное, то она выходила тёмная, как будто на картине пасмурно и вот-вот начнётся ливень, то церковь выходила кособокой, а мама этого в упор не видела, так что Ляля утомилась ей доказывать, вызвали даже третейского судью – бабушку. Наконец мама сказала Ляле:

– Задний план рисуешь сама. И старайся покропотливее, видела же, как я? Чтобы не было заметно разную руку, вставляй пятна и в мою мазню, цвет, тогда должно быть не так видно взрослую руку.

Ляля привыкла к более размашистому мазку, боялась испортить, но почему-то впервые не сомневалась, была уверена в своих силах. Она вспомнила, как год назад должна была открыться выставка в старом помещении изостудии, но из-за скорого переезда готовились к ней скомканно, не было праздничного настроения, все только ходили и спрашивали Екатерину Яковлевну: а куда переезжать, а как теперь? Лялины работы и не собирались вешать. И про паспарту Екатерина Яковлевна больше не напоминала. Ляля тогда очень разозлилась: почему? Ведь мама тут ни при чём, это чиновники. И вот теперь Ляля очень хотела получить какой-нибудь приз на конкурсе плакатов. Они с бабушкой поехали на автобусе к церкви. Ляля вспомнила тот день накануне Рождества, когда верующие женщины в юбках и платках сели в автобус, а они с бабушкой и эта бандитская пара остались стоять на остановке… И вот сейчас они подошли к церкви, походили вокруг забора, отошли на другую сторону проезжей части, чтобы увидеть церковь издали… Ляля хотела наполниться этой церковью, её образом, запомнить, донести изображение в голове и изобразить! Не нарисовать, а показать, наполнить фрагмент собой – так учила Екатерина Яковлевна. И у Ляли вышла эта церковь. Корявенькая, но по совету мамы Ляля размыла контур. Ляля вспомнила, как лис на её давнишней картине выл на луну, одинокий лис… А что, если ещё нарисовать лис, которые рядом с человеком перебегают дорогу? Ведь лиса – на гербе региона. Лиса, норка и дубовый лист – символ леса. Все шутят, что эмблема города – «Лисы и виноград» дедушки Крылова… Лисы перебегают дорогу, человек с башней тортов из-за этого чуть не падает, водители помогают, а не ругаются. Одна лиса уже перебежала, наблюдает за всем происходящим.

– Это уже не плакат. Это будет картина.

– Пусть, мама, пусть.

– Ладно, рисуй, если хочется. Я устала от этого.

В итоге получилась интересная картина. Именно что интересная.

– Сложная композиция, пестрит, но неплохо, не так чтобы совсем уж дробно, – прищурившись, отходила от работы мама и обозревала шедевр издали.

Работа, конечно же, победила в школе на отборочном туре, победила и на городском конкурсе. Мэр выбрал лично эту работу. Ляля правильно рассудила: должны быть и лисы – символ города, а идея мамы – недавно отстроенная новая церковь – отражает напряжённую работу администрации города.

Лялю вызвали в мэрию на вручение награды. Школьников награждали за разные успехи. Кого-то за олимпиады и за исследования, кого-то за спорт, а Лялю – за картину-плакат. Ляля очень боялась идти на вручение призов. Ведь не она же рисовала, она только церковь и лис изобразила. Но мама сказала:

– Всем всё равно, кто нарисовал. Ты думаешь, исследовательские работы и проекты там сами делали?

– Да. А как же?

– Тоже родители.

– Почему? Вот у нас в классе…

Ляля хотела рассказать про Андрея, какая у него интересная была работа по сезонным миграциям. Случалось, что кабаны выбегали в снежные зимы из лесов в поисках пищи. По всей видимости, кабаны настигали и лис, поэтому в снежные зимы лисы и уходили в город, так предположил Андрей…

– У Андрея папа – директор охотничьего хозяйства.

– Мама! На экране высвечивались фото: следы на снегу. Андрей ведь сам эти следы фотографировал. У него знаешь какой мобильник…

– Да уж представляю.

– И презентацию Андрей сам делал. У него и компьютер есть, и даже интернет!

Но мама так и не поверила. Мама имела очень неприятную привычку спорить, перебивала:

– Помогали, Ляля. Всем помогают.

– Мама! Он лыжник.

– Ну и что, что он лыжник?

– Мама! Он сам на лыжах везде ездил! Сам делал.

– Что он, с фотоаппаратом в минус пятнадцать рассекал?

– Мама! Я же говорю: мобильник!

– Все мобильники садятся на морозе.

– Но Андрей сказал, что фото…

– Мало ли что сказал Андрей!

– Он сам фотографировал! Сам!

– Откуда ты знаешь наверняка?

– Так может рассказывать человек, который делал сам, который много знает.

– Умная ты стала, однако!

– Случаи о зверях ему папа рассказал, но Андрей это и не скрывал.

– Вот видишь: всё-таки папа. Папа ему дал самое главное – материал. Без папы он бы ничего не смог.

Мама, когда была не в духе, всё кругом ставила под сомнение, изводила вопросами, не только Лялю, мама изводила вопросами подруг, особенно тётю Галю. За последнее время Ляля, несмотря на данное самой себе обещание бросить прослушку, дважды подслушала жуткие перебранки с тётей Галей, мама над ней просто издевалась.

Ляле не нравилась эта мамина черта больше остальных. Про себя Ляля называла маму прилипалой. Ляля видела: маме очень неприятен успех других. Просто очень и очень. В разговорах по телефону она часто говорила, что время быстротечно, и это плохо, но во времени можно видеть, кто чего добился. По всей видимости, папа Андрея чего-то добился, раз маму так раздражала победа Андрея, а может быть, и то, что у него был компьютер. После этого разговора мама оформила компьютер в кредит.

– Ну вот, – сказала, – теперь ты тоже сможешь делать презентации. Сама. Вместо изостудии будем ходить на курсы компьютерного дизайна. Это сейчас будет тренд, это перспективнее рисования…

Неожиданно, после того как в газете опубликовали списки приглашённых в мэрию, все работы Ляли срочно вывесили на самых видных местах в изостудии без всякой итоговой выставки и в халявных паспарту. И конечно же, Екатерина Яковлевна напросилась с Лялей в мэрию на вручение.

– Мама рисовала? – как бы между прочим спросила Екатерина Яковлевна, после того как показала последнему из родителей, пришедших забирать своё чадо, Лялины работы.

– Эти – я сама! У вас же на глазах!

– Эти понятно, это наши, студийные. А плакат?

– Помогала, да. – Ляля отвечала точно по маминым инструкциям.

– Хорошо, – согласилась Екатерина Яковлевна. – Тут такое дело, Ляля, ты должна мне помочь.

В животе от испуга и растерянности даже перестало урчать, а до этого Ляле так хотелось чайку с пирожными, которые она не смела есть, – в изостудии Ляля заявляла, что не успевает пить чай, что у неё репетитор, и просила бабушку забирать сразу после занятия. Сейчас бабушку вежливо попросили подождать, и, пока все расходились, она сидела за столом и чаёвничала – такое не позволялось почти никому из родителей. Э-эх, пропало единственное чаепитие, всем теперь что-то от Ляли нужно…

– Ляля! Ты должна, во-первых, обязательно сказать, что я – твой педагог и назвать нашу изостудию…

Ляля мягко улыбнулась, кивнула, а про себя дико возмутилась. На подписи к работе педагогом была указана Елена Вячеславовна из школы, она вела в классе технологию и изо, в школе Ляле очень нравилось и рисовать, и делать разнообразные поделки – Елена Вячеславовна всегда хвалила, не то что в изостудии, где в конце занятия работы выкладывались на пол, и Екатерина Яковлевна весь год разносила Лялю в пух и прах: и работает она мало, и цвет не тот, и задний фон не проработан.

– И ещё, Ляля, очень тебя попрошу: ты должна пожаловаться мэру, что нашу изостудию перевели в другое помещение, на отшиб. Ну скажи: ты сама-то хочешь на окраине заниматься, рядом с лисами?

Ляля замотала головой, а про себя подумала, что студия была недалеко от лис и на старом месте и она очень хочет видеть лис везде, что в этом плане место студии сейчас идеально, жаль, что первый этаж. И ещё Ляля хотела сказать, что не придёт на следующий год, а будет ходить на компьютерный дизайн – на старом месте изостудии теперь компьютерный центр.

– Вот и я о том же. А как вечером зимой возвращаться старшей группе? У нас же занятия в девять вечера заканчиваются! Так что, Ляля, на тебя последняя надежда!

Ляля улыбнулась натянуто, закивала.

– Ты всё поняла?

– Да. Поняла.

– Ну допивай чай.

– Спасибо. Мы с бабушкой пойдём, – сказала Ляля: в студию уже вовсю подтягивались старшие дети лет двенадцати. Ляля никогда не общалась со старшими, она себя чувствовала изгоем среди них.

– Ну хотя бы курабье возьми, Лялечка. Оголодала, наверное, столько сейчас трудилась, писала.

Ляля поблагодарила и взяла печенье с ажурной бумажной тарелочки.

– Бери всё, всё, вместе с тарелочкой. Это же пластик, одноразовая…

И Ляля положила всё в пакет. Ажурная тарелочка. Ляля такую ещё ни разу не видела, и всю обратную дорогу она жевала мягкое и нежное курабье. Как сразу изменилась Екатерина Яковлевна! А Ляля ничего не будет говорить про студию. Будет теперь Екатерина Яковлевна знать, как на Хэллоуин не пускать.

Ляля пришла в мэрию в джинсах. И в свитере. Но и джинсы, и свитер были дорогие, фирменные. Мама серьёзно и внимательно относилась к одежде, никогда, даже когда жаловалась на безденежье, не разменивалась на дешёвку и всегда, когда описывала одежду, свою и дочери, добавляла:

– У нас мало вещей, но все хорошие, дорогие.

Только бабушка одевалась как хотела, в какие-то странные вещи: или костюмчики старомодные, или джинсы, но джинсы тоже странные – все в крапинку…

На приёме у мэра Ляле вручили телевизор.

– Бабушка-то как будет счастлива! – Мама чуть не плакала, принимая вместо Ляли коробку.

Работу все хвалили. Ляля отвечала, как родилась её идея, вместе с Екатериной Яковлевной давала интервью и для телевидения, и для газеты. Корреспондент улыбался Ляле как родной, даже подмигивал ей из-за микрофона. И Ляля рассказала, что наблюдала такую картину: лисы перебегали шоссе и чуть не сбили прохожего. А так как Ляля мечтает научиться готовить торты, то она решила нарисовать незадачливого курьера тортов. Ещё Ляля рассказала, что однажды они с бабушкой переходили дорогу и у бабушки порвался пакет, оттуда посыпались упаковки с продуктами, конфеты и булочки, пришлось подбирать, а машины нервно бибикали.

– Чуть не оглушили. И вот тогда я решила нарисовать добрых водителей.

– Правильно. Зачем нести в картину негатив, да, Алёна? – подсказывал корреспондент. – Нужно же искусством подавать пример.

– Да. Хочется, чтобы водители выручили незадачливого курьера.

– А он в кондитерскую несёт торты, да, Алёна? – Ляля так отвыкла от своего настоящего имени, что каждый раз вздрагивала, когда корреспондент так к ней обращался.

– Нет. Из кондитерской. Он же их купил на праздник.

– Для праздника, – встряла Екатерина Яковлевна.

– Спасибо, Ляля. – И дальше корреспондент интервьюировал Екатерину Яковлевну.

Для газеты пришлось фотографироваться: долго позировать с мэром и с ребятами. Ляля устала после фотографирования, мэр Пушноряда толстый, похож на мэра из фильма, где доставали из норки сурка, из-за этого снимками мучили долго; газетному журналисту Ляля отвечала скучно, да и корреспондент был скучный, ему было всё равно.

Интервью показали в тот же день в ночных новостях и на следующий день повторили. На следующей неделе маленькое интервью с Лялей вышло на первой странице областной газеты «Вестник пушнины». И фотография её с мэром и с телевизором прилагалась. И фото плаката, и фото вывешенных на главную стену изостудии Лялиных картин. Ляля слышала, как позвонила Екатерина Яковлевна. Хитрым голосом (Ляле были хорошо знакомы эти интонации) она спросила маму:

– Что ж это, Зоинька, так долго Ляля про работу рассказывала, а про изостудию – ни слова?

– Да что вы, Екатерина Яковлевна. Всё вырезали, перемонтировали. С изостудии начали, о вас Ляля два раза рассказывала, и о Лизе ещё.

– О Лизе зачем?

– Просто спросили, кто в изостудии подружка.

– Надо же было не о Лизе говорить, а о помещении!

– О помещении говорили в первую очередь. Про помещение Ляля и газете сказала, и по телевизору. Но всё вырезают, монтируют. Цензура и хронометраж. Так всегда в СМИ.

– Эх, понятно, Зой. Спасибо. И Ляле спасибо передай. Хоть работы в газете в интерьере нашей студии, и то радость. На следующий год-то придёте?

– Обязательно придём, Екатерина Яковлевна. А как же.

Ляля тихо положила трубку, она умела это делать виртуозно, без щелчка, а когда подслушивала, заворачивала трубку в платок, чтобы звуки с кухни не дай бог в трубку не проникали… Ляля очень удивилась. Ведь она ни слова не сказала про изостудию корреспонденту газеты и о Екатерине Яковлевне не обмолвилась. И не собиралась. Екатерина Яковлевна сама телевидению всё это рассказала, и её показали, так что все довольны. Но в последующие дни из подслушанных разговоров мамы и одной из ведущих Ляля узнала, что именно она, её мама, сделала так, чтобы изостудию выжили из помещения.

– Самое интересное: никто ж не подумает на меня, – говорила мама. – Ну что там такое гримёр? Никто, обслуга.

– Но там ведь это помещение вообще под вопросом было, тут же не только ты.

– Ну да, помещение искали под компьютерный центр, сначала хотели…

Ляля тогда не стала слушать дальше… Мама решила отомстить за Хэллоуин, обиделась на Екатерину Яковлевну. До истории с плакатом Ляля, только чтобы не расстраивать маму, посещала изостудию, она сравнивала три года студии и ранние годы в детском саду и смирялась – в саду было хуже… Значит, Екатерине Яковлевне мама врала, не моргнув глазом, то есть без запинки и неуверенности. Долг платежом красен – так говорила собеседнице-ведущей мама. Раньше надо было Екатерине Яковлевне думать. И Ляля была с этим согласна… почти согласна. И зачем мама стала врать, что Ляля придёт осенью? Почему нельзя было сказать честно, сказать правду? Нет! Она не пойдёт в изостудию больше никогда! Хватит. Почти три года (первый год Екатерина Яковлевна относилась к Ляле почти нормально) не то чтобы унижения, а вошедшего в привычку незамечания. Ляля мучилась, рассуждала снова и снова. Всё-таки зачем мама пообещала? Неужели она хочет, чтобы Ляля продолжала рисовать? Вряд ли. Мама же сама сказала, что одобряет компьютерный дизайн. Компьютер! Как Ляля хочет научиться на нём делать разные презентации и рисовать мультики. Как, наверное, это здорово! Но это обещание мамы… Неужели мама так сказала Екатерине Яковлевне, чтобы сделать ей больно? Почему нельзя было сказать, что ещё не знаем, что танцы будут не два, а три раза в неделю, что думаем пойти на курсы компьютерной грамотности. Ну, чтобы не точно. В общем, они с мамой отомстили Екатерине Яковлевне, но как-то некрасиво, неблагородно, как-то гаденько…

На компьютерный дизайн пошла с Лялей и Лиза, она тоже бросила изостудию. Теперь они с Лизой сами вместе возвращались домой после курсов, да и до дома было рукой подать. Ляля взрослела, она уже сама ходила в магазин, бабушка совсем стала путаться: в магазине покупала не то, исключительно те продукты, которые рекламировали; экскурсию за последний год она провела всего одну, дипломные работы на рецензию ей перестали присылать – она же была жёсткая и несгибаемая, когда дело касалось списываний и переписываний. Без любимого дела бабушка стала какой-то заторможенной, она всё больше времени проводила у телевизора, меньше двигалась и прекратила моржевание на Лисьем острове…

Глава пятая

«Новая» подруга

Всех перемешали. Одни классы стали гуманитарными, другие математическими. Многие мальчики остались в «А» – математическом, Лиза с Лялей перешли в «Б» – гуманитарный. Когда мама услышала фамилию классной, то заявила:

– В школе я больше не появляюсь. Надо было в математическом оставаться.

– Мама! Но ты же сама посоветовала перейти. С Лизой.

– У вас классная должна была быть другая.

– Александра Михайловна всё не угомонится? – подала голос и бабушка.

– Да, бабушка. Киса всё та же. Прознала, видать, что Ляля – моя дочь, а Лиза – Светкина. Впрочем, она и «А» класс замучает, а уж вас уничтожит.

– Мама! Не пугай! – попросила Ляля.

– Что ты, в самом деле, Зоя? Уверена – это случайность. Ляля на тебя внешне совсем не похожа.

– Бабушка! Ты как маленькая. Сразу видно наивного коммуниста, – усмехнулась мама. – В школе с первого класса все всё знают.

– Мама! Но ты же можешь отомстить за меня? – вырвалось у Ляли.

– Что значит – отомстить? – Бабушка вгляделась в Лялины глаза внимательно и осторожно, как в микроскоп.

– Ну… мама может посоветовать репортаж снять. Репортажей все боятся.

– Такое случалось, Зоя?

Ляля заметила наглую усмешку, блуждающую на мамином лице.

– А ты думала, что нашу Лялю все любить будут, как меня?

– Нет, я так не думала, Зоя. Время не то, чтобы любить. Время злое, конкурентное.

– Ну вот, раз такое время, бабушка, я и отсеиваю агрессивных. Ты своими методами, я – своими. У меня тоже есть методы.

– Объясни!

– Ну ты отсаживала в товарняк агрессивных особей, а я – сюжетцы подкидываю, а то и на ушко кому надо в мэрии шепну. Все же по телеку красивыми хотят быть, бабушка. Не запрещено ведь, бабушка?

– Зоя! Доиграешься!

– Я не играю, бабушка, я совершенно серьёзно. Просто хочу изолировать агрессивных, чтобы они жизнь Ляле поменьше портили. Хватит испорченных нервов нам с тобой.

– Зоя! Ну что ты! Как можно так!

– Очень можно, когда у тебя ребёнок. Отсадить не получается, не гуманно людей в клетки отсаживать, – мама сделала страшную паузу, – на убой.

Бабушка стала напуганной:

– Ты осторожнее, Зоя. Александра Михайловна – противоречивый, импульсивный человек, а теперь ещё старение, любой человек в старости агрессор, не вздумай что-то предпринять против неё.

– Лялю не тронет, и я её не трону. Но чует моё сердце, что до выпуска она вряд ли Лялю доведёт.

Ляля была напугана: что за монстр будет у неё теперь в классных? В списке, прикреплённом к дверям школы, значилась руководителем Киселёва Александра Михайловна, мама и Лиза называли её Кисой. Это имя Ляля слышала раньше и от тёти Гали – когда они с мамой заходили к ней в гости, сейчас-то Ляля к этой страшной, пропахшей табаком тётке отказывается ходить, да мама и не настаивает.

Ноги подгибались, когда Ляля ползла на линейку. Наполовину новый класс. Руслана не будет. Все нормальные в «А». Успокаивало только, что математики будет на урок меньше, чем в «А», – это счастье. Классной оказалась ярко накрашенная бронзовая (даже забронзовевшая) женщина с дряблым вульгарным декольте, которое оттеняла чёрная блузка. Но бело-чёрный костюм с рисунком как у зебры Лялю почти заворожил – такой необычный, очень заметный, яркий. Классная понравилась Ляле, сразу было видно, что это решительный человек, она построила и детей, и нервничающих родителей, вынула изо рта у чьего-то папы сигарету, заставила «жвачных животных» выплюнуть жвачки, и всё это с юмором, без лишних слов и криков.

– Не волнуйтесь, господа. Ваших детей в обиду не дам. За каждого глотку перегрызу. В переносном, конечно же, смысле.

Ляле сразу стало спокойно, да и все как-то успокоились. От грубоватой учительницы шли мощь, сила, надёжность – такое состояние Ляля помнила по детству, когда бабушка ещё была в строю и работала. Ляля подвинулась поближе к классной и почувствовала аромат духов – таких же, как у мамы. Ляля знала, что это очень дорогие духи. На линейке рядом с Лялей встала Настя.

– Я так надеялась, что в списках ошибка, – не удержалась Ляля. – У тебя же с математикой хорошо.

– С математикой у Настёны отлично, – раздался над Лялей голос.

«Ну я и попала!» – подумала Ляля и смело глянула на маму Насти. В очередной раз Ляля поразилась тому, какая у Насти молодая и красивая мама.

– Это чтобы я всесторонне развивалась, – объяснила Настя и, когда вошли в класс, села с ней за парту. Ляля запаниковала, стала оглядываться, куда бы пересесть, но свободные места остались плохие, там сидели незнакомые или знакомые по саду дети сотрудников колонии – Ляля их опасалась, они уж точно знают, что бабушка была в тюрьме, пусть и не в колонии, но всё же. Чем старше Ляля становилась, тем чаще чувствовала себя неудобно, неловко, ей казалось, что весь город знает, что бабушка сидела в тюрьме, и, конечно же, вопрос «Где твой папа?» редко, но задавался абсолютно разными людьми и в самые неподходящие для этого моменты. Он приводил Лялю в оцепенение, после этого вопроса Ляля мучилась и переживала. Папа – как мало и в то же время много надо для счастья. Просто чтобы папа пришёл на линейку. Для многих это обыденность, для Ляли – недосягаемая мечта.

На линейке Ляля болтала ещё с Лизой, но Лиза устроилась, как всегда, с мальчиками, с Лялей-то Лиза общается, но отстранённо ровно, только из-за того, что мамы дружат и на танцы вместе ходят. Ляля сидела и наливалась злобой. Она было решила толкнуть Настю, выгнать, прогнать от себя, но вовремя остановилась – что о ней подумает новая классная, ослепительно сияющая вставной челюстью? «Ничего, – успокаивала себя Ляля, – дождусь перемены и позову Потоцкую, мы этой Пресняковой покажем, где лисы зимуют». На перемене Настя увязалась за Лялей и Лизой. Лиза никогда с ней особенно и не ссорилась, если не считать той стычки на утреннике в детсаду, когда поругались мамы. Лиза тоже чувствовала неловкость, они с Лялей обречённо стали слушать, как Настя была в Чувашии и какая там красивая природа. Но рассказ был интересный, про вязаные шапочки и деревянных идолов. Настя за лето выросла, стала выше и Ляли, и Лизы, хомячьи щёки улетучились, узкие голубые глаза превратились в целые бездонные блюдца. Дикого синего цвета! Если норку подкармливать специальными веществами, её мех тоже таким становится, бабушка Ляле рассказывала и показывала карту цветов и оттенков глупых норок. Настя не была тем наглым ребёнком-крепышом, и Ляля поддалась её внешнему очарованию.

Потоцкая так и не подошла на перемене – её класс дежурил, может, если бы Потоцкая появилась, она бы сказала: «Ляля! Что ты делаешь? Опомнись!» Но Потоцкая, наверное, дежурила в столовой или проводила с первоклашками развлечения-приключения – излюбленную первосентябрьскую игру…

Странно… Ляле понравилось сидеть с Настей. Настя никогда не раздвигала локти на всю парту, делилась карандашами, ластиками, линейками, выручила Лялю тетрадью и, главное, вела себя мило, как будто она – вовсе не она. Ляля откладывала разборки с Настей от перемены до перемены, изо дня в день. И сама не поняла, как это получилось, она теперь возвращалась домой вместе с Настей и Лизой. Ляле было не стыдно идти рядом с Настей, на них заглядывались мальчики постарше, на всех троих: на Лялю, Лизу и Настю. Настя изменилась внешне, и эти глаза – такой необычный разрез, такие большие наивные глаза… Якобы наивные. Ляля купилась тогда на внешность в первый и, увы, далеко не в последний раз.

Настя переехала в Лялин дом, то есть они теперь и жили по соседству, через подъезд. Настя скрывала, что это у них вторая квартира. Причиной переезда, а это Настя не скрывала, была Лисья гора. Там летом раскопали городище неутомимые студенты-практиканты. Раньше археологи обходили Пушнорядье стороной – никому не хочется стать случайной жертвой охотника, капкана, а то и зверя. Но Пушнорядье становилось модным местом, даже преподавателей институтов стало заносить в эти благодатные, щедрые на дичь места. Какой-то доцент приехал случайно на Новый год пострелять зверя, зашёл в краеведческий музей, почуял культурные слои, как такса лаз, и решил получить разрешение на раскопки.

– У папы будет новый бизнес, – сразу сообщила Настя. – Он поставит идолов, языческих богов, ещё понатыкает разных объектов. Кроме охотников, к нам потянутся и паломники.

– Это же лисьи поля. Они там мышкуются! – возмутилась Ляля.

– Будут обедать в другом месте, на другом поле. У папы официальное разрешение.

– Они отомстят, – предупредила Ляля.

– Ты всё время говоришь, что лисы мстят, а где факты, доказательства?

Ляля молчала. Она маме так и не рассказала про мошенников. Тело медсестры ищут до сих пор… Пятый год…

– Да, Насть. С лисами не надо связываться. Так папе и передай. Они могут сожрать заживо, – поддержала Лялю Лиза.

Настя будто и не слышала.

– Папа со следующей недели строительство начинает, идолы уже готовы. На нас художники пашут, скульпторы по дереву.

– Настя, – сказала Ляля совершенно искренне, как бы уговаривая, – вы пожалеете об этом. Лисы умные, они не простят.

– Зверю против человека нельзя быть.

– Ты чушь говоришь. – Это раздался голос Эли Скворцовой, внучки ветеринара Карповской.

– Эля! – обрадовалась Ляля. – Ты за нами шла?

– Ну так. Вы теперь гуманитарии, а я что ненавижу, так это читать.

– А кто любит-то читать? Никто, – рассмеялась Настя.

– Поэтому и пошли в этот класс, – хихикнула Лиза.

– Считать для жизни полезнее – бабушка так сказала. – Эля опередила их троицу, обернулась и зло произнесла: – Ты, Настя, всего не знаешь. Отговори, пока не поздно, родителей.

– Ой, да чего я не знаю! Всё я знаю. Что ваши мамы лис выпустили, а лисы сожрали зверотехника. Так он был злой. А мой папа и лисьего бога поставит, покровителя лис, там всё продумано до мелочей. Почему у баптистов есть церковь, а у язычников нету? Что, охотники-америкосы лучше наших охотников, многие охотники – язычники, просто сами об этом не догадываются. Вот для них и будет капище и мольбище.

Эля, которая было махнула рукой и ушла, потом вернулась:

– Ты попроще слова говори. Я таким не обучена. И запомни: Лисья гора – лисье царство.

– Остров называется Соболий. Начнём с этого. А соболей в помине нет, – обстоятельно отвечала Настя.

– А что ты хочешь! – разозлилась Ляля. – Перестреляли соболей давным-давно. Зато горностаи бегают.

– Что вы спорите? На Рябушке два острова: Лисий и Соболий! – разумно прекратила спор Лиза.

И верно, подумала Ляля, как бабушка перестала моржевать, так Лисий остров из головы как будто выпрыгнул. Сейчас, споря с Настей, она забыла о Лисьем. Ну надо же!

– Ляля! Не кипятись, пожалуйста, – попросила Настя и мило улыбнулась. – Дальше ты говоришь – это поле лис. А кто спорит-то? Но студенты откопали городище. Значит, раньше там были люди.

– Да все знают, там торговали, шкурки готовили недалеко, рынок пушной был на этом поле. В музее картина висит, – подтвердила Ляля.

– Во-от, – подняла палец вверх Настя. – Во-от, что и требовалось доказать.

– Требовалось доказать, требовалось доказать, – пробурчала Эля. – Тебе в математический надо. Мы как раз сегодня это «требовалось доказать» проходили. Я сейчас поняла, что это значит.

– Это людей исконное место, охотничье. Просто папа будет там оберегами торговать. Не сам, продавцов наймём, – настаивала на своём Настя. – Чем плохи сувенирные палатки? Развлечения – это лучший бизнес.

– Да. Уж это да, – рассмеялась Лиза.

– Да-а, – передразнила Эля. – Мой отец все деньги перетаскал в ваше казино. Гадёныши вы. Хорошо, что я теперь не с вами учусь. – И Эля, опасаясь, что Лиза её побьёт (Лиза хорошо дралась), побежала, комично перебирая своими кривенькими толстыми ножками, вперёд.

– Если он дурак, это не лечится! – закричала вслед Лиза и добавила: – Если денег нет, нечего играть.

– А лисы ваши – ерунда. Это всё сказки для дурачков, – заявила Настя.

– Нет, – снова запротестовала Ляля. – Нет. Они там долгожители. Они это поле любят…

– Но, Ляля, поле будет работать летом и осенью! Там кафешка, разные хороводы, а зимой – Масленица, окончание охотничьего сезона. Лисам вечером раздолье, они же ночные, только если какой охотник к идолу подойдёт. Лыжники ездят по полю, и ничего. Вот и будет – зимой для лыжников, летом – для паломников, осенью – для охотников. Весной – перерыв.

Верно. Лыжники часто катались по полю, но уроки физкультуры проходили в другом месте, на лыжной трассе в лыжном городке. Лисы-то выходили вечером или рано утром, да и то всё реже и реже. А может, это Ляля редко стала смотреть в окно.

– Значит, и зимой собираетесь торгашничать?

Ляля чувствовала себя мальчиком Алёшей из «Чёрной курицы» – ей приходится выдавать лис, их любимое место. Но как по-другому? Настю надо обязательно переубедить! Лисы сожрут их всех! Но Ляля не смела сейчас сказать такое Насте в лицо. Настя всё честно рассказывала, не скрывала, Лиза вот ничего о бизнесе отчима не рассказывала. А может, он на поле тоже хочет зал игровых автоматов поставить? Тогда и ему несдобровать. Везёт Насте, думала Ляля, – уверенная такая, хозяйка жизни. Вот Ляле нечего рассказать, сообщить. Ляля ничем особенно не делилась, больше помалкивала. Чем делиться-то? Тем, что мама на свадебные причёски и макияж по выходным выезжает, пусть и за большие деньги? Нет, это не казино, не игральные автоматы и не магазин сувениров. После этого разговора Ляля снова задумалась. Почему она дружит с Настей? Ляля пыталась вспомнить прошлый год – как тогда-то вела себя Настя? – и не могла вспомнить! Она не помнила Настю в четвёртом классе, ни одного разговора или ответа у доски. По всей видимости, Настя стала тогда в классе фоном, прибилась к группе незаметных детей – никто не замечает их присутствия или отсутствия, никто с ними не ругается и не общается… Но теперь Настя просто прилипла к ним с Лизой. Несмотря на страшную для лис новость, они продолжали дружить втроём: Ляля, Лиза и Настя. И на танцы стали ходить втроём. После Ляля множество раз задавала себе вопрос: как могло случиться, что Ляля не отстранилась, не пересела после всех расстройств и мук, которые она пережила из-за Насти в саду? Ляля помнила, как угрожала Насте, что лисы убьют и сожрут её маму. Почему же Настя простила её, не могла же она забыть Лялины угрозы?

Папа Насти, Аристарх Игнатьевич, носил окладистую, характерную для священнослужителей бороду, буквально лучился благопристойным видом, освещал своим ликом всё вокруг себя. Он с таким достоинством очищал свою дорогую иномарку от снега, что можно было писать с него новый плакат о безопасности движения под девизом «Спокойно живёшь – дольше проживёшь». Папу Насти мама (Ляля это заметила) старалась избегать, никогда не ставила рядом с его машиной свою. Но зато мама Ляли стала общаться с мамой Насти. Ляля заметила: мама со всеми начинала дружить. Ну не со всеми вообще, а со всеми богатыми, успешными, которые в жизни чего-то добились. Мама – коварная женщина. Но и Ляля хитроумна. Она до сих пор подслушивает, просто по привычке. Теперь трубку надо снимать, когда у бабушки по телевизору реклама. Реклама звучит громче. Дождаться рекламы и тогда бежать на кухню, аккуратно взять трубку. Компьютер и уроки отвлекают, Ляля всё реже и реже подслушивает разговоры. Просто чудо, что она до сих пор не попалась. Мама Насти любит позвонить вечером и всё про всех рассказывать собеседнику, а точнее, жертве, потому что слушать маму часами напролёт вряд ли кому-то очень нравится, мама выдаёт информацию такими блоками, которые не уместятся ни в один процессор… Ляля слушает. Её мама болтает с мамой Насти. У мамы болезнь – разговоры, у Ляли болезнь – прослушка. Вроде бы интересно. Но интересно, пока это тебя не касается. Про Лизу интересно, а про Руслана – нет. Ляле приходится слушать про него обидные и даже жуткие вещи. Страшные. Ненависть проскакивает в словах мамы Насти. Ляля чувствовала: рано или поздно Настя и её мама могут так же обойтись и с ней, рассказывать о ней другим такими же словами. Почему же Ляля не перестаёт дружить с ней? Потому что тяжело ходить по школе одной, с кем-то лучше. Ляля и так проходила всю началку одна, не считая Потоцкую. Лиза ненадёжная, у неё семь пятниц на неделе, то одно, то другое, то она бегает с мальчиками, то трётся вокруг учителей, выклянчивая четвёрки, – противно, даже стыдно иногда с Лизой. А Настю в новом классе уважают. С Настей и к Ляле стали относиться по-другому. Настя красивая, смуглая, высокая. У неё длинные волосы. Ляля тоже стала отращивать, у неё-то всегда были волосы по плечи. Это удобно, а на танцах легко в хвост собрать, но Настя наматывает огромный пучок под сеткой, и Ляле захотелось так же…

Однажды Настя сказала Ляле:

– Я знаю, ты печёшь.

– Откуда? – изумилась Ляля.

– Мне Лиза рассказала, когда у вас денег не было на сладкое, ты сама стала печь.

– Для выпечки тоже продукты надо покупать, – почти сразу нашлась Ляля. – Мы с бабушкой всё самое хорошее берём. Это дороже, чем покупать. Просто в покупных тортах химия. – Ляля говорила чересчур быстро, лишь бы Настя её не перебила. – У меня на химию аллергия. Вот я и стала сама печь. С бабушкой то есть. Чтоб без химии.

– Нет, Ляля. Я не то, чтобы обидеть. Я наоборот: выпечка – это же так муторно. Тесто, потом печка, и всё на ногах.

Ляля удивилась: почему выпечка – муторно? Совсем нет. Это же искусство! И при чём тут ноги? Неужели сложно постоять, когда тесто раскатываешь? Ляля, когда печёт, не устаёт, а отдыхает. А устаёт Ляля у репетитора на английском. Вот это жуткая работа, каторжная: учить слова, заучивать тексты, ещё и не путать времена…

– А принеси попробовать.

– На день рождения, Насть. А сейчас времени нет.

Времени, конечно же, полно. Но Ляля так часто слышит это выражение – «времени нет», и от мамы в том числе, которая в выходные проводила по три часа с телефоном, покуривая и потягивая кофе в своей комнате, что это выражение привязалось незаметно, вошло в обиход заученных слов, которые говорятся вместо грубого «отстань от меня». Времени нет – так говорили теперь многие одноклассники, если в выходные нужно было прийти в школу или на лыжные соревнования. Сначала Ляля удивлялась про себя: надо же, как люди живут интересно, у них ни на что не хватает времени, они все в делах. Они бегают по улицам, газуют на машинах, они ходят вечерами в областной театр драмы и в кино ходят, даже в магазине одежды они двигают вешалки быстро-быстро, проходят мимо рядов обуви смерчем. Ляля и мама всегда выбирают одежду медленно. Мама подолгу изучает перед примеркой одежду на вешалках, Ляля тоже… У Ляли компьютерные курсы, танцы, репетитор, а времени всё равно много, особенно его навалом по выходным.

Ляля насторожилась после этого безобидного разговора: значит, Лиза и Настя сплетничают о ней. Как Ляля и предполагала, Настя такая же, как её мама. Разговор с Настей стал забываться. Но неприятный осадок тёк медленно по душе, по сердцу, скрежетал в мозгах. Да! Её обсуждают за глаза. В принципе, Ляля это всегда знала, с сада, что про них говорят между собой. Но одно дело знать, просто знать опосредованно, а другое дело – когда тебя к стенке припирают фактами, о которых ты с подругой никогда не говорила. Неприятно. Но порвать отношения тоже было нельзя. С кем тогда быть? С кем ходить по школе? С кем болтать? Ляля уже привыкла, что знает все новости, всё про всех. Быть одной, не в стае? Нет. Ляля больше не сможет так. Потоцкая с ней больше не общается и, когда видит Лялю с Настей, делает презрительное лицо, смотрит с колючей злостью. Да и она на два класса старше, Потоцкая, она в седьмом. Она первая стала от Ляли отстраняться. Первого сентября класс Потоцкой не дежурил, а Сони не было в коридорах – Ляля бегала, искала её все перемены, обходила все коридоры и школьные закутки. Нет. Потоцкая тоже так себе вариант. Остался Руслан. Руслан в параллельном классе, теперь у него своя компания. Всё-таки, когда учишься в разных классах, как-то уже и не о чем особенно говорить. Не мультики же и рекламу обсуждать, как раньше.

Глава шестая

Мобильник

Эра мобильников спасла Лялю от подслушивающей зависимости. Мама со скоростью мобильной связи, такой дорогой и такой желанной, удалялась от неё. И теперь книга о вкусной и здоровой пище лежит на холодильнике, скучает – никто и ничто больше не загораживает старый тихий аппаратик, так необходимый когда-то и молчавший теперь сутками напролёт – пока бабушка кому-нибудь не звякнет.

Чем старше Ляля становилась, тем чаще ловила на себе внимательные взгляды мамы. Неужели мама знала о подслушиваниях и молчала, а теперь злорадствует про себя? Но Ляля ни разу не попалась. Мама в другой комнате. В дальней комнате. А бабушка с Лялей в большой комнате, а кухня с большой комнатой отделяются стеной. Но что же тогда интересует маму? Неужели её дочь Ляля? Дочь, которой раньше, в редкие, очень редкие дни прогулок, если она бежала на турник на детской площадке и кричала: «Мама! Иди сюда, посмотри!», мама брезгливо отвечала: «Не видишь, Ляля, я в туфлях, у турника грязь непролазная…»

Неужели теперь маме интересна она, Ляля, и смотрит мама не для того, чтобы обличить или отругать? То есть, конечно, мама рисовала для Ляли плакаты и стенгазеты, иногда что-то рассказывала, что-то объясняла, хотя бабушка в сто раз больше объясняла, и намного понятнее… но этот мамин взгляд… внимательный, цепкий, оценивающий. Не обвинительный, нет, ни в коем случае. Ляля ничего плохого не делает, маму не обижает. Сама ходит на танцы, сама ходит с Лизой на компьютерные курсы, даже гуляет иногда с Настей на Лисьей поляне, где со скоростью мобильной связи возводятся бревенчатые домишки и резные скульптуры. Что же тогда? Может, просто профессиональное? Мама всем советует если не подстричься, то подровняться. Мама постоянно отрезает какие-то одной ей видимые волоски у бабушки, у Ляли. Ну профессионал, вот и видит микроизъяны. Но нет! И не это. Ляля похорошела – в этом, скорее всего, причина, взгляд мамы ужасный… ужасно внимательный.

Как-то Ляля сидела, читала книгу «Уроки французского» – задали в школе. Им сказали, что обязательно смотреть фильм, а читать по желанию. Ляля же читала. Где она фильм возьмёт? Лиза сказала: по интернету. Но у Ляли виснет кино, весь компьютер в вирусах, он, когда кино, вырубается.

И вот Ляля читала про мальчика, которому позарез нужно молоко, и думала, размышляла. Ей тоже иногда не хватало порции на школьном завтраке и тоже хотелось есть. Было обидно, особенно если на завтрак блинчики, а перед завтраком – физра, и, конечно же, пока Ляля переодевалась, пока спускалась в столовую, порций уже нет – тю-тю. Но Ляля молчала. Ничего сделать нельзя. Узнать, кто сожрал её порцию, тоже нельзя. Надо или не ходить на физру, или научиться переодеваться за одну секунду. Но нет худа без добра. Ляля учится готовить блинчики дома. Пока у неё не получается так, как в столовке, но Ляля поняла, что настоящие блинчики – они без дрожжей, а в столовке блинчики на дрожжах…

– Что читаешь?

– «Уроки французского».

Мама поморщилась:

– Мне не нравится этот рассказ.

Ляля молчала. Она привыкла молчать, это самое безопасное.

– Что это вообще такое? Мальчик играет на деньги.

Эту сцену Ляля уже прочитала, и она ей понравилась больше всего.

– Мама, он же был голодный. Он без молока бы погиб!

– Ну ладно, хорошо, – тихо и нервно отозвалась мама.

Ляля хорошо знала этот мамин тон. Иногда мама, когда с ней был не согласен собеседник, а точнее, собеседница по телефону, так же начинала изводить, таким же холодным, нарочито спокойным тоном.

– Ну ладно, пусть. Но он подставил учительницу, подвёл. Она же ему предлагала суп. А он отказался.

До этого момента Ляля ещё не дочитала и молчала.

Мама давно ушла с кухни. Ляля всё читала рассказ, пока не дочитала до конца.

Почему мальчик подставил учительницу? Он не подставлял! Он просто не мог согласиться есть суп. Из благородства. Из мужского упрямства. Это объяснение Ляля прочитала в старой книжке. Книгу подсунула бабушка. Не свои мысли, но Ляля была согласна. Она понимала этого мальчика, худого, бледного, некрасивого, стеснительного, но цепляющегося за жизнь, выживающего вопреки послевоенной нищете и – воспитанного! Только воспитанные люди откажутся от супа, когда очень хотят есть. Из гордости откажутся и чтобы не напрягать других заботой о своей особе.

Ночью Ляля снова и снова анализировала рассказ. Главное, что учительница прислала посылку несчастному мальчику. Чем больше Ляля думала, тем больше общего она находила у себя с героем рассказа. И главное – это стеснительность. Автор рассказа понимал и её. Ляля не голодает, ей не надо играть на деньги. В 12 лет Ляля вдруг поняла, что мама не понимает простой вещи. Она не понимает, как можно быть голодным и отказаться от супа. А может быть, мама сама – попрошайка? Да! Получается, что да. Только попрошайки не понимают, как можно стесняться просить и как можно отказаться от предложенного, когда это тебе надо позарез. У Ляли и в детском саду, и в школе были такие попрошайки в группе и в классе. Хотя бы карлица Жердева. А что мама попрошайка, Ляля уже заметила. Она когда видит что-то хорошее и дорогое, ей это тоже сразу надо. Мама внимательно осматривает прохожих на улице, но аккуратно, так, чтобы не было заметно. Мама часто об этом говорит и по телефону, обсуждает кого-то, добавляет:

– На нём дорогие вещи. Я-то знаю.

Интересно, подумала Ляля, а как мама вела себя в школе? Если послушать её рассказы, получается, что в школе ей было плохо, пришлось уйти и поступать в техникум. Но бабушка рассказывала о маме совершенно другие вещи. Что мама поступала в этот техникум два года. И первый год мама не поступила, вернулась в школу. У Ляли появились вопросы к маме и даже претензии. Она впервые поняла, что мама, пусть даже и мама, но скажем так – странная. Она разрешает не ходить в школу, она разрешает болеть без справки, а потом с учителем начинается скандал – учитель не пускает на урок без справки, думает, что Ляля прогуляла. Мама не понимает элементарных вещей. Только нехороший человек может не понять, почему мальчик из рассказа, больной и голодный, отказался от супа.

Эти выводы были сродни потрясению. Потрясения последовали и дальше. Когда Ляля стала учиться в седьмом классе, мама Насти всем вокруг растрещала, что плакат, за который Лялю наградили и «прославили на всю страну», нарисовала ей мама и что мама Зоя – коварная. Из-за её интриг изостудию перевели на отшиб, потому что Ляле стала не нужна студия, а нужен компьютерный центр. Вот результат маминой болтовни с богатой бизнесвумен! И вроде бы не было внешних причин для ненависти, ведь мамы дружили… На компьютерные курсы они ходили втроём, Лиза, Ляля и Настя. Настя никогда и не собиралась в изостудию, она художников держала за дураков, которые не умеют зарабатывать. И зачем понадобилось маме Насти всем рассказывать? Разговор-то был тета-тет.

– Да уж. Распустила про нас сплетни и слухи, меня даже на работе спрашивают. – Маму трясло от злости.

– А ты?

– А что я? Ну обиделась я на Екатерину Яковлевну, подала идею кому надо.

– Кому?

– Ну, там есть люди… Во власти. Вот они и перевели изостудию. Я просто идею подала, ну, обозлилась.

– Мама! Но зачем ты это рассказала?

– Сама не знаю. Да как-то к слову, зашла речь о педагогах и обидах.

– Ох, мама, эти обиды… Ну зачем…

Ляля знала жуткие истории из маминого детства, как у неё украли какой-то кубик Рубика, как некрасиво подстригли, занизили оценку и так далее – миллион историй о том, как несправедлив мир, как её обижали и какая она хорошая. И вот теперь она делает мир справедливым, что ли? Неужели с этим языческим охотничьим комплексом с чертовски оригинальным названием «Лисья гора» связана и мама? Может, она хочет его уничтожить и намекает об этом маме Насти таким вот способом, рассказав, как несладко пришлось изостудии после того, как её семье нанесли обиду.

А лисы уже приносили урон языческому комплексу. Лисы почему-то стали активно щениться в своей бывшей вотчине. Зимой они устраивали норы под языческими сооружениями. Лисят выкуривали дымом из фундамента, лисы «переезжали», но те же, выгнанные, или другие стали нападать на продавцов, на посетителей и покупателей. Чуть только кто-нибудь из продавцов замешкается и дотянет до темноты, лисы тут как тут. Если не нападали, просто пугали лаем и характерными звуками лисьего скуления-многоголосья… Может, поэтому Настина мама возненавидела их семью и растрещала сказанное в личном разговоре? А может, потому что бабушка уже год писала жалобы во все инстанции и просила убрать коммерческий комплекс с Лисьей поляны…

Неожиданно перед первым сентября у Ляли появился хороший телефон и новый компьютер с дорогим плоским экраном – мама взяла кредит на компьютер, а телефон купила в рассрочку. «Это не к добру, если мама так расщедрилась», – испугалась Ляля, после того как, нарадовавшись покупкам и наобнимавшись с мамой, стала читать инструкции. Так и вышло. Первого сентября мама сказала:

– Ляля! Я давно за тобой наблюдаю. Ты очень красивая. Очень. Крепись. Теперь тебя девчонки начнут травить так, что садик раем покажется. Это тебе не Медузик, а точнее, его отсутствие. Я, если честно, сама в школе обижала тех девочек, которые красивее меня. Вот Гальку, например, и ещё другую подружку.

– Мама! Тётя Галя была красивая?

– Не то слово. Но вот что значит не встретилась человеку любовь. Вот и результат.

– А почему не встретилась?

– Понятия не имею. Она в швейном, там же в основном девочки.

– Особенно твой Зинов, – отозвалась из своей комнаты бабушка.

– Ну бабушка! Вспомнила царя Гороха.

Раньше в школе никто особенно не обращал на Лялю внимания. Только Руслан и Андрей иногда. Но с первого сентября Ляля стала ловить на себе взгляды многих ребят.

Компьютеризация и мобилизация шли семимильными шагами. Казалось, все перестали учиться. Теперь на уроках все утыкались в телефоны и играли. Забавы типа «сколько денег на счету» ушли в прошлое. Теперь все, а не только Настя говорили о ноутбуках. Они дешевели. Телефоны, сложенные книжечкой, маленькие и аккуратные, как у Ляли, ценились больше всего. Но Ляля умудрилась его потерять. Произошёл странный случай. Телефон был и… пропал. Не выпал из кармана, не забыла Ляля его на банкетке или на парте, а пропал из рюкзака. Опомнилась Ляля, когда стала собираться на компьютерные курсы. Нет телефона, и всё. Ляля ничего не стала говорить бабушке, да бабушка и не стала бы слушать: по телевизору шло её любимое ток-шоу про суд.

Вечером мама позвонила с работы на городской. Ляля вся сжалась – мама работала сутками, без срочного дела звонить с работы не любила.

– Телефон где твой?

– Потеряла.

Ляля, конечно, могла бы сказать «пропал», но тогда бы мама стала ругаться. Ругалась мама тихим голосом, но выговаривала бы что-нибудь вроде: почему ты говоришь «пропал», ты следи за вещами, я работаю целыми днями, а ты ушами хлопаешь. Почему ты невнимательная такая?

Ответ «потеряла» маму смирил с неприятностью.

– В общем, Ляля, мне позвонили. Сейчас на нашей улице эти люди, голос молодой, женский. Предлагают встретиться и вернуть.

– Хорошо! – обрадовалась Ляля. – Я встречусь.

И тут маму прорвало:

– Ты что, не в своём уме? Темно. И ты пойдёшь к ним? А может, это маньяки и убийцы. Не забывай – лисы начали мстить на поляне. Это подстава нам. Ты врёшь, что потеряла.

– Но мама! Я аккуратно. Мы с бабушкой встретимся.

– Бабушку не ввязывай. Не надо её беспокоить. Хочешь, чтобы она снова в СИЗО попала, чтобы снова СМЭ?

Много позже Ляля узнала, что значат эти аббревиатуры, хорошо, что тогда не знала.

Чушь, думала тогда неопытная Ляля. Почему, если выйти с бабушкой на улицу, то сразу заметут? Они же не преступники! Но бабушку и правда жалко ввязывать. Бабушка прежняя, когда дело касается составления атласа изменений лисьего мозга. В остальном бабушка стала абсолютно беспомощной. Она всё медленнее отвечала, когда её о чём-то спрашивали; если шла в булочную, то забывала чёрный хлеб купить или покупала тот, который не надо, который и так есть дома… Бабушку давным-давно не просили встречать Лялю, сопровождать её, скорее бабушка может потеряться, чем Ляля. Бабушка и сама говорила: «У меня начинается деменция».

Даже Ляля стала разговаривать с бабушкой громко, как с ненормальной, и раздражённо – так частенько общалась с Лялей уставшая после работы мама. Мама всё чаще ругалась с бабушкой. Тихие перебранки из редких превратились в чуть ли не ежедневные. Причина тихих перебранок у мамы с бабушкой была одна, тема не менялась. У мамы были друзья, мужчины, и иногда они ночевали с мамой в комнате. Бабушка не любила приходы ночных гостей. Да и Ляля тоже. И чем старше становилась бабушка, тем больше её это раздражало. И Лялю тоже.

– Мама! Может быть, дядя Юра сходит за телефоном?

– Хорошо. Я попрошу его. Это хорошо, что ты о Бабайце вспомнила.

Всю ночь Ляля не спала. Ляля вдруг подумала, что Руслан знает её мобильный номер наизусть, и Настя тоже, и Лиза. А Ляля вот ничьих номеров не знает…

На следующий день Настя вдруг спросила:

– Ляля! Я тебе скинула смс сейчас, ты не ответила. Почему?

И с таким нажимом это «почему».

– У меня нет сегодня телефона.

– А завтра будет?

– Будет, – твёрдо ответила Ляля и посмотрела с вызовом.

– Да ладно, – странно отозвалась Настя, и Ляля поняла – это Настя забрала телефон. Украла! На неё никогда не подумают, у неё же всё есть…

– Будет.

– Ха! – Настя откинула прядь волос с плеч. – Ты мне рогалики два года печёшь, всё не напечёшь.

– Я тебя не обязана кормить, поняла? – Ляля встала из-за парты и с угрозой посмотрела в лицо Насте. Настя по-прежнему была выше, такая длинноногая, вся в маму.

– Ты чего нарываешься? – тоже с угрозой ответила Настя.

– Это ты нарываешься. Отойди! – Ляля протиснулась мимо Насти, задела ножку стула, та больно царапнула по джинсам.

Ляля вышла из класса в коридор. Что ей надо, этой Насте? И с кем теперь садиться? Ляля пересела на первую парту, к Жердевой, а Лиза вдруг пересела к Насте, и они стали шушукаться.

На следующих уроках Лиза и Настя уже не шушукались, а гоготали, на окрики учителя замолкали, а потом снова.

Ляля плелась домой, как на казнь. Шутка ли! Шесть тысяч стоил её телефон, и она за ним не углядела. Но кто ожидал такой подлости? А ведь мама предупреждала, советовала не брать телефон в школу.

Дома были мама и дядя Юра Бабаец, ну и, конечно, телевизор бормотал с бабушкой в комнате – бабушка всё чаще комментировала увиденное в ящике.

Втроём они сидели на кухне. Дядя Юра уплетал тортик, который приготовила ему Ляля. Дядя Юра был очень крупный, он занимался борьбой, тренировался каждый день, был чемпионом по боям без правил, работал охранником у какого-то страшного человека, вроде нового пушного короля. Раз в неделю Ляля пекла для дяди Юры тортик. У Юры была специальная диета, и сладкое он ел только у них дома. Ляля уважала дядю Юру. Он всегда всё покупал маме, называл её «лисонька» и не стеснялся разговаривать с Лялей на разные взрослые темы. На вопрос Ляли, страшно ли быть охранником, ответил:

– Ну как тебе сказать. Нужно выглядеть страшно. Личная охрана – она для устрашения, Ляль. А если вдруг дойдёт до нападения, то охрана первой сбегает, никто за шефа свою жизнь класть не будет. Сколько у нас за последнее десятилетие пушных королей постреляли, а охранников? То-то.

– Но всё равно страшно. Если стрелять начнут…

Дядя Юра перестал жевать торт и сказал Ляле тихо:

– Страшно, Ляль, в самолёте летать. А когда стреляют – это дело привычки.

Ляля засмеялась. Они с мамой уже два года подряд отдыхали за границей. И самолёт Ляле очень нравился. Иней в иллюминаторе, за бортом – минус много-много градусов. А как классно везти за собой яркий чемодан на колёсиках с изображением принцессы Лулу. Колёсики стучат, тук-тук, вжж-вжж – катятся, чемодан чуть подпрыгивает, если попадает в щель… Появилось много новых кукол и брендов, но Ляля до сих пор не изменила Лулу. Лулу – самая лучшая.

– Не смейся. У меня аэрофобия. Я один раз специально оружие с собой взял, чтобы таможня не пропустила. По́том покрылся. Озноб. Трясти начало. Босс просёк и перед отъездом в аэропорт стал меня обыскивать. И я после перелётов начал седеть… Заметила?

Седых волос у дяди Юры было немного, а были ли они раньше, Ляля и не замечала.

Дядя Юра был хороший, но из подслушанных телефонных разговоров Ляля знала, что давным-давно дядя Юра убил человека. Случайно, но убил. И ещё Ляля знала, что именно дядю Юру мама подозревает в убийстве зоотехника, в намеренном убийстве. То есть на дяде Юре висит два убийства: одно – преднамеренное, о котором никто не знает, а другое – случайное, непреднамеренное, о нём многие знают. Но дядя Юра клянётся, что не убивал зоотехника, ничего такого не было; они с Зиновым вошли в домик, зоотехник, папа Зинова, спал, и они просто взяли ключи от клеток. А потом, когда всех лис выпустили, они тихо зашли и повесили ключи на место… Но дядю Юру мамины подруги всё равно подозревают: и Светка, и Галька, и Стелка. Ляля тоже считала его убийцей. Не мог же сын Зинова убить своего же отца… Он живёт на пятом этаже, сын этого зоотехника, у него дочка инвалид, очень его жалко и девочку тоже. А многие делают брезгливое лицо, когда видят Зинова, катящего коляску с длинной Вероникой. Коляска детская, сидячая, а Вероника-то – пятилетняя, выглядит так на семь лет. И такая она светлая, такая приветливая. Как можно корчить брезгливую мину, проходя мимо них?

Ляля удивлялась ещё тому, что дядю Юру, единственного из маминых друзей, бабушка очень любила. Она и Краснобаева, проводника, любила, и Пахомова, физрука в их школе, и Ястребка, который раньше служил в конвое, а с недавнего времени работает участковым. Но Бабайца бабушка вспоминала часто в разговорах, остальных никогда. Странно. Если Бабаец убил, как многие считают, то, значит, бабушка сидела в тюрьме по его вине. Ляля никогда не заговаривала на эту тему с бабушкой. Это же всё – подслушанные секретные разговоры. Но Ляля была достаточно взрослой, чтобы понимать: если начал, то не остановится. Вот дядя Юра позже снова убил человека. Случайно, но убил. Просто ударил. Может, и тогда, в первый раз, всё вышло случайно? Как-то у Ляли хомяк залез под бабушкино кресло и там погиб, бабушка неудачно двинулась, и ножка отсекла несчастному хомяку голову. Тут же вызвали дядю Юру. Он всегда, когда надо, был рядом. Он забрал то, что осталось от хомяка, и вынес из квартиры совершенно без эмоций. Ляля после этого стала относиться к дяде Юре с большим опасением, а внешне всячески старалась угодить. Мало ли что…

И вот дядя Юра на кухне вместе с мамой. Впервые, если не считать того случая с хомяком, Ляля рада дяде Юре, с ним не страшно. Мама молчит. Ляля поздоровалась, вымыла руки.

– Торт вкусный, Лялёк, спасибо. Необычный какой-то, – начал дядя Юра.

– Это новый рецепт. Бисквит и крем с желатином.

– И украшен так, завитушки, розочки.

– Мне насадки Дед Мороз на Новый год принёс. Под ёлкой нашла.

Дядя Юра усмехнулся. Он красивый, дядя Юра. Когда улыбается, то одна бровь поднимается выше другой. «Асимметричность мимики придаёт Юрке шарм», – подтверждает и мама.

– Знаешь, Ляля, – дядя Юра поднял брови домиком, на лбу у него появились глубокие складки, – а ведь я вчера ходил на встречу, за твоим телефоном.

Ляля молчала. Судя по выражению маминого лица, было ясно, что ничего хорошего из этого не вышло.

– Никто не пришёл. Хотя договорились. И знаешь что…

– Что?

– Мне показалось, что за мной кто-то наблюдал.

Ляля молчала. Стояла и мучилась, теребя передник, счастливый передник: если его не повязать, то выпечка сгорит или выйдет клёклой, недопечённой.

– Понимаешь, Ляля, – сказала мама, – у дяди Юры глаза на спине. Он профессионал, он чувствовал, что за ним наблюдают.

Ляля кивнула с тяжёлым вздохом и расплакалась.

– Ну-ну, не плачь, – сказала мама. – Лучше скажи: никто сегодня в школе не интересовался, почему у тебя нет телефона?

– Настя интересовалась.

– Видишь? – сказал дядя Юра, обращаясь к маме. – Я же тебе говорил.

– По всей видимости, Ляля, они достали его у тебя из рюкзака. Они знали, куда ты его убираешь.

– То есть украли, да? – Ляля это всё поняла ещё в школе, но так было обидно, так обидно – слов нет!

– Не плачь. Ты послушай, что дядя Юра говорит.

– Они украли у тебя телефон. Твоя подруга. Так? – сказал дядя Юра.

– Она не подруга. Я с ней не дружу.

– Как это? Когда? – всполошилась мама.

– С сегодняшнего дня.

– Вот. Имей в виду. Они хотят тебя вытянуть на улицу. Это известный приём.

– Зачем?

– Ну обычно так поступают, когда хотят побить или убить.

– Юр! Ну ты не пугай.

– Я не пугаю. Ляля!

– Что? – Ляле стало холодно, она налила воду в чайник и включила его.

– Если тебя зовут куда-нибудь, отказывайся. Ходи из школы одна, но рядом с кем-то. Выбери прохожего и иди рядом.

– Зачем?

– Чтобы был свидетель, если что. И в школу, и из школы.

– А танцы, курсы компьютерные?

– Лучше не ходи вообще, посиди дома с недельку, а то и с месяц, пока день не начнёт увеличиваться. Опасно тебе сейчас в темноте ходить, да и днём тоже.

И Ляля снова разревелась, горько. Она хотела, чтобы взрослые заставили Настю вернуть телефон. А получается, что взрослые и не собираются это делать, а выговаривают какие-то странные, немыслимые предупреждения. Что ж. Пусть тогда покупают новый телефон. Уж его-то она будет всегда носить с собой, на шнурке, на шее, даже на физре не будет снимать, будет бегать с ним – Алексей Альбертович Пахомов разрешит, в честь прошлого. Без телефона Ляле в школе нельзя. Он придаёт ей уверенности. Но Ляля наперёд знает, что будет, если она попросит. Мама заведёт песню о том, как тяжело достаются ей деньги. Весной дома наконец начался ремонт. Ляля ненавидела эти ремонты, а мама их обожала. Лялю с бабушкой трясло, когда мама, приезжая на несколько дней в году, пропуская даже встречу Нового года с ними, заявляла: надо обновить обои, потолок, купить новую люстру… Тогда это были только слова, но последний год дошло до дела. Люстра, привезённая из Москвы, и правда была красивая, с синими замысловатыми абажурами, со странными спиралями-висюльками, вся косая-кривая, и обои синие, но сколько мучений пришлось пережить Ляле весной – ведь бабушка переехала на кухню со своими ток-шоу и сериалами. Ляле стало негде присесть, ведь она делала на кухне уроки. Шурум-бурум по всей квартире оказался на руку Ляле, она потихоньку копалась в маминых вещах, пересмотрела все фотографии, но нигде не нашла фото с маминой свадьбы. Где сейчас её отец? Она уже пробивала его в поисковике. Если бы фамилия редкая, а то Ключниковых как грязи…

Деньги ушли на ремонт, но Ляле позарез нужен телефон, чтобы досадить подлым врагам – Ляле теперь казалось, что враги у неё не только Лиза и Настя, а кто-то ещё. Но денег нет. Компьютер, и курсы, и танцы мама оплачивает. Ляля везде должна маме. Нет. Не будет Ляле телефона. Она не посмеет просить его.

– Ну не плачь, Ляля, будут деньги, купим, – успокаивала мама. – А обвинять мы не можем. Не пойман – не вор, знаешь такую пословицу.

– Пойду переоденусь, – спокойно сказала Ляля и вышла.

В большой комнате привычно и успокаивающе бормотал телевизор, бабушка, такая родная и такая добрая, похрапывала в кресле. Тут же валялась книга с описанием породы собак. Они с мамой собирались покупать шарпея. Ляля сняла передник – ничего он не счастливый, обычная тряпка с оборками. Ляля села на краешек кровати, оперлась локтями на колени, схватила голову руками – длинные волосы щекотали колени – халат стал Ляле непозволительно короток… Завыла.

Бабушка выключила телевизор, подошла, обняла:

– Что с тобой, Лялюшка, милая?

Ляля рыдала.

Вошли дядя Юра и мама. Мама стояла в проёме, опершись о косяк двери. Она явно собиралась к себе, в свою комнату. Просто в свою она могла попасть, только пройдя через их с бабушкой, большую.

– Давайте, Татьяна Михайловна, присядьте. – Дядя Юра довёл бабушку до кресла, накрыл пледом.

Дядя Юра присел на пуфик, который бабушка подкладывала, когда хотела вытянуть ноги. Пуфик пыхнул, сдулся, приплюснулся под дядей Юрой, издав странный смешной звук.

– Ляля, ну что стряслось? Если ты будешь рыдать, мы не сможем помочь.

– Мне… мне нужен ещё телефон. Я не могу без телефона.

– Ляля, – сказал дядя Юра, – они и второй у тебя выкрадут.

– Кто это, Юр, они? – спросила бабушка.

Бабушка знала дядю Юру с семи лет, с того момента, как он пошёл в школу. У бабушки была хорошая черта, она со всеми разговаривала как с хорошими друзьями-приятелями. От этого бабушкиного обращения «Юр» повеяло чем-то близким и далёким одновременно. Как будто дядя Юра и правда превратился в мальчика.

– Друзья Ляли.

– А зачем, Юр?

– Думаю, из-за ваших писем насчёт этой Лисьей горы, хотя утверждать это не посмею.

– Лялюшка им ничего не делала!

– Бабушка! Ну как ты не понимаешь. Ты им бизнес разоряешь, – ласково сказала мама и покачала волнистыми, крашенными разноцветными «перьями» волосами.

– Бизнес, – повторила бабушка. – У них ещё два магазина. Это же в их интересах – не лезть на поляну. Пусть там городище, пусть его огородят, поставят навес, пусть люди смотрят, но торговля… Наши лисы не потерпят такого вандализма. Они по-прежнему живы, я это чувствую. На что они способны? На многое.

– Но поели они пока только один труп.

– Это они, Юр, оставили первый труп по неопытности. Трупы есть ещё, точно знаю. – Голос бабушки стал твёрдым, почти не старческим, будто кто-то вселил в неё силы, дал эликсир молодости в бутылочке, как у мишек Гамми. – Не беру во внимание собак, охотничьих собак они регулярно убивают, даже волки отсюда сбежали. Мои лисы их вполне заменили.

– А были ещё трупы, Татьяна Михайловна, вы точно знаете, что это лисы, а не люди? – удивился дядя Юра, он даже поднялся с пуфика, рывком встал на ноги и нервно стал скрещивать замком пальцы.

– Были, Юр. Точно знаю.

– Откуда? Сами были свидетелем? Только это может служить неоспоримым доказательством.

Бабушка молчала.

– Точно знаем, – всхлипнула Ляля.

– Зато я, Юр, ничего не знаю, – рассмеялась мама своим обворожительным тихим смехом, которым она – Ляля это давно заметила! – опутывала мужчин, как паук сетью мух.

– Тебя, Зоя, тогда здесь не было. Но скоро, вот помяни моё слово, трупы появятся. И это будет, я тебя уверяю, можешь даже на свой мобильник записать. И это будет семья этих сувенирных барыг. – Бабушка покраснела и покачала пальцем, как бы угрожая окну. – Я для них же стараюсь, если они такие недальновидные и вторгаются в природный заказник, я их же хочу огородить от опасной деятельности, а они Ляльку нашу обижают, гады. Ну ничего, – продолжила бабушка. – Им недолго осталось…

Все, включая Лялю, были ошарашены такой бабушкиной концовкой. Бабушка перестала походить на бабушку; бабушка говорила так, будто в неё кто-то вселился, а она просто повторяет за кем-то, как Волька за стариком Хоттабычем.

– То есть, Татьяна Михайловна… – Мама называла бабушку по имени-отчеству иногда в шутку. Но было явно не до шуток. – Не поняла…

– Что ты, Зоя, не поняла? Что наши лисы не потерпят вторжения. Уже по телевизору говорят, что лисы вечером нападают. Я их знаю, чувствую: пока несерьёзно, просто предупреждают, попугать они хотят. Пока по-человечески.

– Бабушка! Ну ты и скажешь!

– Именно так. Ты корковые и подкорковые слои не изучала, а я изучала. А дальше, думаю, будет плохо.

– А чем вы это объясняете, Татьяна Михайловна? – спросил дядя Юра.

– Там в баре, – указала бабушка на сервант, – в бутылках из-под испанского вина заспиртованы лисьи мозги.

– Не мозги, а остатки мозгов, ценные подполя ушли на срезы, – поправила Ляля.

– Да, Ляля, верно. С пяти лисиц мозги. Это наши, экспериментальные, клеймёные. И знаешь, Юр, они умные, наши лисы. Сдаётся мне, пока я выводила крупную породу, кто-то с ними то ли занимался, развивал, как мама развивает своего любимого малыша: картинки там, распознавание цветов, чтение книг, то ли кормил чем-то – судя по мозгам, ассоциативному полю, гиппокампу и лобным подполям, не наблюдавшимся до этого ни у одного псового зверя.

– Но кто кормил, бабушка, кто занимался? Всё ж на виду. Всех знаем.

– Мы до сих пор не знаем, кто убил Вадима. И зачем его убили. Думаю, кроме него некому. Он кормил и занимался.

Воцарилась неловкая пауза. Ляля украдкой наблюдала за дядей Юрой. Он оставался спокоен, непробиваем, как его бронежилет.

– Ну бабушка. Ты же шла методом тыка. Может быть, ты и изменила их мозги.

– Мозг.

– Да, мозг.

– Может быть. Но я занималась генными мутациями, это связано с мозгом, долго объяснять, но лобные подполя – это точно не моя работа. Этого не может быть! Человеческие подполя, ещё и не у каждого человека они развиты.

– Лисы стали большие и умные, мама. Это очень хорошо.

– Ассоциативные области крупнее из-за того, что сам зверь крупный. Дело не в них.

– Я понял одно: лисы ваши поумнее некоторых людей. Охотники это знают и вас помнят, сохраняют лис.

– Охотникам, Юр, нужен молодняк. И тоже тут странность. Крестовки не светлеют.

– Я слышал, чем светлее лиса, тем добрее.

– Вот и это тоже важно. Умрут наши лисы, останутся их потомки. И это меня как генетика тоже очень заботит. Их отстреливают активно. Мех-то шикарен. Ярко-красный с чёрной полосой – мечта любой женщины, и девушкам идёт. Но их много, этих лис, очень много, плодятся просто на удивление. Красные лисы тоже есть, и, по идее, крестовки должны обязательно смешаться с красной, тогда хромисты победят чёрный ген мелатонин. Но пока всё крестовки. Или красные с ними не скрещиваются. Если так пойдёт дальше, крестовки заполонят всё, станут опасными, реально опасными.

– Я пока слышал на стрельбище, у этих пёстрых, которые с чёрным, шкуры крупнее.

– Если крестовка сходится с крестовкой, помёт всё равно светлее, мелатонин уходит, – сказала Ляля.

– Ну это бесконечный разговор. Этим надо заниматься. Но всё поглотили глупые норки. А лисы – как уж пойдёт. Одна я их изучаю. Мне бы ещё пяток голов наших, клеймёных. А то меня все убеждают, что случайность. Один мозг с лобными подполями – случайность, два – тоже, и пять – совпадение… – Бабушка заговорила тихо, как обычно, и, обессиленная, развалилась в кресле, а до этого сидела как струна.

– Есть спрос, Татьяна Михайловна, есть предложение.

– Не спорю. Но лис жалко. И тех, кого они выбирают в жертву, ещё жальче.

– На стрельбище слышу от охотников, – улыбнулся дядя Юра. – Про ваших лис целые сказки слагают. То они кому-то помогли, то кому-то что-то принесли, но собак люто ненавидят, разрывают на куски.

– Главное, Юр, что они всё живут. Вам с Зоей по тридцать три, выпустили вы их – вам по шестнадцать было. Вот и считай, сколько живут. Плюс от года до пяти не забудь прибавить.

– Бабушка изобрела эликсир молодости, – рассмеялась мама в сто первый раз своей удачной давнишней шутке.

– Зоя говорила, что у вас по двадцать пять на ферме жили. Так что ещё не предел.

– Так это на ферме, Юр, а тут – лес. Разница. – Бабушка включила телевизор, тем самым показывая, что завершает разговор. Она буквально распласталась в кресле, внимая страстям ток-шоу и совершенно не обращая больше внимания на Лялины всхлипывания.

– Не реви, Ляля. Мы купим тебе ещё телефон, жаль, что и его если не сопрут, то сломают, – сказал вдруг дядя Юра.

– И что, так и будем их телефонами подкармливать? – возмутилась мама.

– Зой, ну я покупаю. – И дядя Юра обратился к Ляле: – Знаешь, как мне было в школе плохо? Я был тихий, забитый отличник. Целый день с мамой делал уроки, ни с кем не общался вообще.

– Да, Ляль. Дядя Юра был маменькин сынок. Его тоже обижали, – подтвердила мама.

– Я даже на физру не ходил. У меня освобождение было. Вегетососудистая дистония.

– Но ты на лыжах катался, я помню. Мама рядом идёт, а ты ползёшь по лыжне, и почему-то без палок, – вдруг снова ожила бабушка и приглушила звук. Она любила дядю Юру, это без сомнения.

Кажется, бабушка уверена, что дядя Юра не убивал зоотехника, поняла Ляля.

– Мама палки несла. Она мне их на обратном пути давала, – рассмеялся дядя Юра раскатистым басом. Ляля не первый раз видела, что дядя Юра так хохочет. Однажды, ещё когда мама не переехала к ним, они все втроём, бабушка, Ляля и дядя Юра, смотрели мультики про бурундучков – дядя Юра принёс кассету в подарок Ляле, он редко, но навещал их с бабушкой, как и другие мамины друзья по школе. Дядя Юра всех персонажей знал по именам, иногда рассказывал сюжет, так ему хотелось поделиться. Тогда он тоже смеялся. Вместе с Лялей и бабушкой…

– Потом ничего, – хохотал дядя Юра, поигрывая бицепсами и трицепсами (дядя Юра носил только белые футболки). – Пошёл в секцию борьбы. Сам. С учёбой, правда, пришлось завязать, о чём жалею. Но зато чемпионом стал.

Ляля снова стала всхлипывать. Дядя Юра опять присел на пуфик:

– В общем, Ляля, не давай им спуску.

– Ну а как ей себя вести, дядь Юр? – спросила мама.

– Да как. Не бояться.

– Я сегодня так и сделала.

– Отвечай грубо, с вызовом.

И дядя Юра научил Лялю таким ответам на предположительные вопросы, которые в книгах писать не очень-то принято.

От слёз и расстройств Ляля сразу заснула. Так бывает только в детстве, пока не болит голова, как у мамы и бабушки, – бабушка что-то пробормотала сквозь сон, когда Ляля проснулась ночью. Бабушка пробормотала и снова забылась, посвистывая и вздыхая во сне. Мама говорила, что и Ляля вздыхает во сне. Ну что ж, вполне возможно. Просыпаешься счастливый и спокойный, а потом вспоминаешь, что произошло накануне, и становится скверно на душе до ужаса, до крика, потом, если заснёшь, наверное, вздыхаешь. От вчерашних воспоминаний навалилась тяжесть. Ляля поплелась на кухню перекусить с горя. И правда маме тяжело, ещё эти ремонты и кредит, и собаку они хотят. Ляля вспомнила тот позор, как она отчитывалась в детском саду перед противными девочками, докладывалась, что вот, мол, у неё тоже есть кукла Лулу, да ещё получше, чем у них, и кукольный дом есть, а у них нет. Да пусть эта Настя что хочешь ей завтра скажет. Ляля не будет реагировать. Да. Не будет. Хватит быть прибитой. Ляля стала чувствовать, что и у доски, и в коридоре школы, и на уроке физры одноклассники и даже старшие давно смотрят на неё с интересом, без насмешки, даже с восхищением. Ляля стала ловить и запоминать эти взгляды, но по привычке сжималась под ними. Хватит пугаться! Ляля и сама уверена в своей красоте. Она знает теперь себе цену без всяких телефонов. Какое ей дело до одноклассников, до стаи? Пусть они подавятся телефонами и домашними кинотеатрами, а смотреть будут все всё равно на Лялю. Пусть её побьют, как в рассказе про уроки французского, она переживёт и побои, хотя очень их боится. Пусть только попробуют побить. Она будет кричать. Дядя Юра ещё давно научил, как вести себя, когда бьют. Дядя Юра, вспоминала Ляля вчерашний разговор, сам в детстве был затюканным и тихим, а потом пошёл на борьбу и в пятнадцать лет стал чемпионом города. Дядя Юра любит повторять, что все продажные, что, только когда ты богатый, при власти или сильный, все к тебе лезут. А к Ляле будут лезть, потому что она красивая – тоже своего рода богатство. Она будет вести себя так, как вчера с Настей. Она не будет больше утверждаться за счёт вещей. У неё есть что-то покруче, чем вещи, что-то, что можно купить только за огромные деньги, сделав пластическую операцию. И пусть в бабушкиных старинных песнях по радио поют, что года – это богатство и что можно быть вечно молодым, и по маминому радио поют про вечно молодых, Ляля знает, что богатство – это молодость, а молодость не вечна. Красота – самый дорогой подарок, которым её наградили родители, скорее всего, папа, а мама просто умеет себя показать. Она про себя отзывается, если с подругами болтает, что она – гоблин. Мама невысокая, и действительно ноги коротенькие, хорошо, что Ляля совсем на неё не похожа и уже чуть выше мамы. Про молодость и даже юность Ляля поняла, подслушивая мамины разговоры. Мама очень переживает из-за того, что начинает стареть, что появляются морщины, она делает изнуряющие зарядки, у них на телевидении все так делают. Пусть мама помучается, отжимаясь и приседая, ей ничего не поможет, время беспощадно – так часто пишут в книгах. У Ляли всё только начинается. Вот её оружие. Если бы не взрослые разговоры, она бы не додумалась до этого. Надо меняться. Так часто делают герои мультиков, они решительные, они смелые, они наглые… Наградили родители красотой – значит, хватит тушеваться из-за того, что чего-то нет, пусть даже и украли. Ляля приготовилась к затяжной войне. Она будет высокомерна и по возможности независима. Ляля почувствовала что-то неуловимое или заметила то ли зарево, то ли вспышку за окном. Она раздвинула противные жалюзи, которыми мама заменила прекрасные занавески. Поле освещала луна, она была не полная, но пока ещё не месяц, похожая на уродливое однобокое яблоко. Шоссе видно хорошо – фонари поменяли, поставили часто – так везде в городе борются с ночными наездами на лис и других животных. Лисы! Они на поле! Так померещилось Ляле. Она стала мучительно соображать, где же бинокль, без которого она когда-то и жить не могла. Духовка! Ляля открыла дверцу под духовкой. Как хорошо, что мама не открывала это отделение, да она и духовку-то никогда не открывала. Сигареты, кофе и заменитель сахара – вот и всё, что нужно маме. Бинокль лежал в глубокой сковороде, которой Ляля никогда не пользовалась. Он покрылся слоем пыли, на него налипли какие-то шкварки, попавшие, видно, после мытья плиты. Но он был цел, и даже колёсико крутилось. Дрожа, Ляля поднесла окуляры бинокля к глазам. Бинокль мировой, он, что ли, и для ночного видения? Ляля видит в него лис! Не было школы и воровства, не стало переживаний. Лисоньки мышковались. Еле заметные тени передвигались по полю, где теперь были понатыканы столбы-идолы, пеньки и домишки. Рядом с каждым домиком горел фонарь. Вот почему лисы видны. Скорее бы снег! На снегу лисоньки заметны ночью под ясной луной.

– Лисы, лисы, – зашептала Ляля, – я вас не забыла. Мы все с вами. А вы с нами?..

Глава седьмая

Первый снег

Решить – это полдела. Вторая половина – воплотить решение в жизнь. У Ляли воплощения получались с переменным успехом. Она боялась Насти и некоторых мальчишек, особенно придурочного наглого Петю-Петюню Положенцева, который всё ещё переживал из-за нечестности с конкурсом плакатов и приставал к Ляле с этим.

– Тебе самому мама рисовала, по себе судишь других.

– А у тебя мама художник. – Петя остановился, нагло зыркнул и добавил тихо, с опаской: – И шлюха.

– Ты определись: шлюха или художник?

– Шлюха-шлюха-шлюха.

– А у тебя отец алкаш и ссыт в шкаф, когда пьяный. – Ляле было непривычно говорить такие грубости, но Петя это заслужил. Так учил отвечать дядя Юра. Дядя Юра знал всё про всех в городе, ещё поэтому он ценился среди воротил пушного бизнеса, и когда с дядей Юрой случилась неприятность – человек погиб от его «лёгкого» удара, дядю Юру «отмазали» от тюрьмы.

Петя покраснел от этих слов, сжал кулаки и прошептал:

– Я тебя убью.

– Да мои лисы тебя порвут, чмо. – Так дядя Юра не учил отвечать.

Второй раз в жизни, от беспомощности, Ляля начинала угрожать лисами. В красивой книге про лесную девушку Олесю эта самая Олеся тоже угрожала от беспомощности карой. Когда начинались насмешки, Ляле хотелось сжаться, стать незаметной, невидимой, как когда-то в саду. Но она брала себя в руки и сидела с каменным презрительным лицом, каждый день она тренировалась перед зеркалом. Очень пригодились ответы дяди Юры, просто очень и очень. В перепалках она проигрывала острой на язычок Лизе, тем более что с Лизой она боялась ругаться серьёзно – мамы дружили до сих пор. Настю же Ляля припечатывала, и до неё наконец дошло, зачем Настю отдали в гуманитарный класс: в программе был курс риторики, который тупая Настя просто отбывала, уставившись в экран невиданного телефона, в котором уже был интернет, а вот Ляля прочитала весь учебник от корки до корки. Главное – долбить одно и то же на каждом новом витке – этот совет Цицерона Ляля запомнила на всю жизнь. Цицерон – теперь Лялин кумир. У Насти была и сильная сторона – она брала интонацией, презрением, у неё-то Ляля постепенно и выучилась мимике – маске высокомерия, презрения, игнорирования и «каменности лица». Эта «каменность» возникала тогда, когда Ляля особенно обидно отвечала на уколы фактов, на обвинения во лжи: Ляля же обещала прийти в школу с телефоном и не пришла. Самым сложным оказался не первый день после воровства, а второй. В первый день к ней подошла Настя. Как ни старалась Ляля попозже зайти в класс, как ни рассчитывала по совету мамы после звонка, но учитель опаздывал.

– Ну как? Телефон-то принесла?

– Нет, – сухо и еле слышно процедила Ляля.

– Все слышали?! – закричала Настя.

Весь класс притих, все смотрели на Лялю.

– У неё ничего нет, никакого телефона. Положенцев, – она обратилась к Пете, – ты должен мне стольник.

– А пятихатку не хочешь? На полтинник же спорили.

– На два полтинника, – встряла Лиза. – Я разбивала.

– Вы сами у меня его украли, – сказала Ляля громко, так научил её дядя Юра.

Он предупредил, что этого обвинения ей не простят никогда, но это надо «проговорить вслух»: кто-то обязательно поверит, и «слух по-любому пойдёт, и это по-любому дочурке сувенирщиков навредит».

– А если они не крали? Если это не они? – мучила Ляля накануне вечером дядю Юру.

– Это, конечно же, они, – отвечал дядя Юра. – Больше просто некому. Но даже если допустить невозможное, что это не они, то всё равно ничего страшного, если ты их обвинишь. Тебе ничего за это не будет.

Тогда встряла мама, наконец, после часа стояния, оторвавшись от дверного косяка и присев рядом с ними:

– А клевета?

– С четырнадцати лет. Наслаждайся, Ляля, жизнью, пока нет четырнадцати!

– Юр! Чему ты учишь-то девочку? – встряла бабушка, но дядя Юра только рассмеялся:

– Боитесь, Татьяна Михайловна, что Зо вызовут в школу?

– Дядя Юра! – смеялась мама. – У Ляли – Киса классная.

– И что, что Киса? – хохотал дядя Юра. – Да ваши лисы её сожрут вместе с фарфоровой челюстью. Ты не девочка, Зо, пора бы перестать трепетать перед ней.

– Но Лялю попросят извиниться. Публично. Ты забыл методы Кисы.

– А Ляля пусть потребует, чтобы вернули телефон, тогда она извинится.

– Юра! У нас в семье слова плохого никто ни разу не произнёс. Голос никто ни на кого ни разу не повысил! – Бабушка снова нервничала и краснела.

Это была неправда: Ляля знала с детства плохие слова, но никогда не произносила их вслух. Однажды, в прошлом году, она попросила Настю не смотреть в раздевалке, когда она надевает зимние штаны, и сказала: «Не зырь!» Так мама часто говорила. Настя пожаловалась своей маме, что «Ляля говорит плохие слова», а та – маме Ляли. Мама просила ответить, что это за слово, но Ляля думала, что «зырить» – плохое слово, и так и не ответила. Именно с этого отношения с Настей потихоньку стали портиться. Они уже не всегда ходили вместе и в прошлом году, хорошо, что Руслан стал Лялю провожать чаще, чем это случалось раньше. Но всё-таки дружба пошла под откос, когда мама Насти растрещала всему свету о плакате.

Мама совсем не одобряла ругани, но согласилась, что уходить в скорлупу и молчать нельзя.

– Сядут на шею, затравят. Я сейчас очень жалею, что испугалась Кисы и ушла из школы, всю жизнь она мне поломала.

– Есть возможность отыграться, Зо.

– Зоя! Ну что ты говоришь? При чём тут Александра Михайловна? Ты вспомни, что было на самом деле!

– Всё, бабушка, смотри телевизор. Ты таблетку не выпила, – осадила мама бабушку; Ляля видела, что мама категорически не хочет продолжать эту тему. И ещё Ляля вдруг поняла ночью, когда проснулась, что бабушка «ожила», потому что не выпила вовремя свои пилюли, а как глотнула, так и обмякла. «Что ж это за таблетки, которые из человека делают получеловека?» – подумала ещё Ляля.

Несмотря на недетские «разборки», никто не стал вызывать маму Ляли в школу. Как и утверждал прозорливый дядя Юра, никто, ни Настя, ни Лиза, ни Петя (а он особенно грешил тем, что, когда был виноват, жаловался), никто другой из класса не посвятил в эту перебранку родителей, а диктофоны тогда были далеко не на всех телефонах, и те, у кого были диктофоны, уже забили телефонную память музыкой, фото и прочей чушью.

Ляля по-прежнему ходила на танцы, Настя и Лиза бросили. На компьютерные курсы Ляля тоже ходила. При педагоге бывшие подруги лицемерно-слащаво, напоказ обращались к Ляле. Ляля тоже отвечала через силу и без кривляний, и в классе всегда занимала компьютер, ближний к преподавателю, – на всякий случай.

Ближе к зиме Настя и Лиза стали снова общаться с Лялей. Ляля вздохнула спокойно, стала отвечать, но сидела по-прежнему с Жердевой на первой парте. Вскоре оказалось, что коварные одноклассницы просто притупили её бдительность.

Снег выпал рано. Он, как и в детстве, приносил радость Ляле, успокоение, придавал сил. Чистота снега завораживала, как в детстве, нравилось и то, что вечером не так темно возвращаться с танцев, – Лиза и Настя-то танцы бросили.

Лиза и Настя… Снег и их усовестил. Когда падает первый снег, любой человек очищается, сбрасывает с себя груз плохих поступков и мыслей, надеется на лучшее, верит, что и сам станет лучше.

Лиза с Настей вышли с Лялей вместе из школы и предложили встретить первый день зимы в ближней роще.

Ближняя роща была совсем не ближняя. Надо было пройти Лялин дом, шоссе, перейти Лисью гору и идти к Собольему и Лисьим островам – туда, где плещутся моржи.

Вот в такую рощу и пошли компанией восьмого «Б», девочки и мальчики. Руслан на пороге из школы спросил Лялю:

– Ты куда это?

– В рощу. Что скуксился? Не рад?

– Не-ет! Я очень рад, но у тебя же сегодня танцы.

– Я теперь в старшей группе, Руслик, в старшей. Мне на два часа позже теперь.

– А я не пойду, – расстроился Руслан. – Мне в магазин, а потом брата из сада забирать. Знал бы, отпросился.

– Позвони маме! Скажи, что не сможешь брата забрать.

– Да я как ты. Без телефона. У твоих подруг просить не хочу, не советуй.

Руслан с неохотой помахал Ляле. Сад! Руслан пойдёт за братом в сад. Сколько бы лет ни прошло, а она будет нести в себе чувство неловкости, страха, тоски, каторги и почти тюремного заключения, тоскливого, безысходного – не хочется идти, а надо, ничего не поделаешь… А сейчас хочется! Как хочется встретить зиму в роще! Полюбоваться на платиновое небо, упасть в снег, как в детстве. За Русланом побежали Настя с Лизой, догнали.

– С нами, значит, не хочешь, – улыбнулась Лиза. Она дружила с Русланом, она со всеми дружила.

– Хочу, но у меня дела.

– Да уж, ты у нас деловой, – манерно закатила глаза Настя.

– Да уж куда мне до твоего отца-то. Опять машину поменял.

Руслан пошёл быстрым шагом, с удовольствием загребая сухой, рассыпчатый, как мука, снег.

Вдруг Руслан закричал:

– Ляля! У тебя же сегодня танцы!

– Говорю же: у меня в пять! – помахала Ляля варежкой, мама купила Ляле шикарные тёплые варежки, все в узорах, а так бы Ляля и махать не стала… Руслик, по ходу, дебил, она ж ему сказала три минуты назад, что она в старшей группе!

– Ну смотри. Не загуляй! – И Руслан больше не оборачивался.

Лялю острой сосулькой пронзила догадка: Руслан предостерегал её. Он знал всю эту историю про плакат, телефон и то, что Ляля сидит теперь с Жердевой. Но Ляля надеялась наладить отношения. Пойти гулять с ворами? Ляля всё понимала, но одиночество сильно тяготило её всю осень. Вот она и пошла.

Снег всё падал. Ляля вспомнила тот день, когда лисы напали на мошенников, и… замешкалась. Предчувствие защемило, Ляля остановилась.

– Ляль! Ну ты что? – махала Лиза.

– Иду, Лизок! – решилась Ляля и затопала вместе со всеми.

Хорошо, что у Ляли был капюшон на модном стёганом пальто, разрисованном в снежинку. А вот Петины волосы все промокли от снега. У него не было шарфа, капюшон он не надевал. Мальчишки взбесились от белого. Снежки не лепились, и мальчишки просто осыпали всех снегом. Лиза и Настя визжали от этих снежных фонтанов. Самсонов буквально утопил Петю в снегу. Стал шептать что-то о краденых телефонах, Ляля не расслышала.

Ляля выросла в пейзажах тихого и неторопливого города. Но теперь он стремительно поменялся не только на Лисьей горе. Строительство шло повсюду. Даже за шоссе при восточном ветре слышались глухие далёкие удары стройки и еле различимое урчание сварочных аппаратов. Городской пейзаж теперь завораживал больше, чем лес и пространство. Появился торговый центр «Снежинка», там тусила молодёжь, строился совсем недалеко центр с приятным названием «Пушное царство». Ляля мечтала пошляться по торговым центрам. Сколько себя помнила, всегда был только клуб «Семейство псовых», многие говорили, что приличное место, но это же не магазин, там нет пространства. Лиза там собиралась справить день рождения, она знала все места, где можно «тихо посидеть» или «оторваться».

Ляля идёт в компании врагов. Зачем – непонятно. Может, просто погулять, а может быть, причина в мальчике? Лиза и Настя дружили со многими мальчиками. Пригласили на прогулку и Костю с загадочной и необычной фамилией Маскела. Загадочной была и биография Кости, он приехал в Пушноряд из Москвы, переселился с мамой. Отец сидел в колонии за убийство – это знали все в классе. Если бы не это обстоятельство, Ляля, может быть, и не обратила бы внимания на Костю. Он ей нравился, чем больше она за ним наблюдала (а Костя появился в классе только в этом году), тем больше не верила, что отец такого мальчика мог стать убийцей. Да и сам он, как сказала Лиза, говорил, что отец не убивал, а его подставили. Ляля чувствовала почти родственную душу. Вот бабушка тоже не убивала, но кто-то очень хотел, чтобы её обвинили. Бабушка была известным человеком, и ей помогли. Но как Ляля пугалась, когда в садике только намекали, что бабушка сидела в тюрьме. А Маскела не стесняется отца. Маскела был высоким парнем и занимался в тире, он увлекался оружием. Маскела сам напросился погулять, он был влюблён в Лизу, но вся его любовь выражалась только в том, что он носил два рюкзака – свой и её, свой сзади, а Лизин спереди – и совсем не обращал внимания на насмешки. Руслан же носил Лялин рюкзак на одном плече, как бы намекая, что в любой момент сбросит его. Ляля всегда обращала внимание на такие мелочи. Мелочи о многом говорят. Например, о том, что Маскеле всё равно на мнение других, а Ляле вот это никак не удаётся. Может быть, независимость – исключительно мужская черта?

Донёсся странный глухой звук, какой-то тихий лязг.

– Стреляют! – прислушался Маскела.

– Прикиньте, – сказал Самсонов, толстый и умный парень. – У зверей гон, а они браконьерствуют.

– Да ладно, это на птицу[26], – отозвался Петя с видом знатока. Его алкаш-отец держал питомник со спаниелями, помогал в облавах. Ляля поразилась. Придурок Петя, оказывается, может нормально говорить.

Мальчишки начали обсуждать, как далеко стреляли. Вот уже пересекли поле с идолами, у которых стояли несколько старушек – видно, поклонялись. Ляля отвернулась. Ей не нравились эти языческие боги, идолы были суровые и напоминали злые ходячие деревья из мультиков. Перешли Лисью гору. Направились к Собольему острову.

– Ребята! Там летом ещё одно городище раскопали. Там охотники склады держали, – объявила Настя загадочно.

– А чё ж ты молчала? – удивился Костя.

– Так я и сейчас по секрету говорю. Летом опять приедут туда копать. Хотите посмотреть?

– Да там всё замело.

– Нет. Там папа лишних идолов поставил, бракованных. Там интересно… Лабиринты вроде как.

– То же самое, что и на Лисьей горе под навесом?

– Ну почти. Только без навеса.

Обтёсанные недоделанные стволы с одноглазой и кривоносой братией обступали четырёхугольником пространство, похожее больше не на городище, а на обширную летнюю резиденцию шашлычного кострища.

– Да ладно – почти. Ерунда какая-то.

– Нет, были лабиринты, просто занесло уже, – объяснил Самсонов. Отец Самсонова работал лесником, Самсонова поэтому и позвали. Все привыкли: раз идти за шоссе, то Самсонов нужен.

Настя сказала:

– Жаль, что снег так валит. Я хотела вам показать раскопки.

– Лисы! Тут много следов. – Ляля встала на колени в снегу, захлопала в варежки.

– Опять ты со своими лисами. Заметает всё. Может, это заячьи.

– Нет. Заячьи другие, – отозвался Самсонов.

– Ещё, может, снег растает.

– Вряд ли, – сказал Петя. – Уже таял. Этот должен лечь. Все говорят – зима ранняя. Ляля удивилась: он ни разу не посмотрел на неё, не толкнул, будто это и не он, не Петя Положенцев.

– Я знаю, почему не получились, – потрогал Маскела полуидолов.

– Говорю же: брак.

– Это дуб, из дуба тяжело резать. Надо липу или орех.

– Откуда ты знаешь?

– Смотри ты: кабаны подкапывают тут, – указал Самсонов на ямки под столбами.

– Это студенты обозначили место на скорую руку, – махнула рукой Настя. – Скоро тут всё изменится. Экскурсию будут водить, поставят высокий забор, сигнализацию.

– А белки, лисы, косули, лоси, кабаны? Они ж всё испортят! – воскликнул Самсонов.

– Как-нибудь придумают, они же, по утверждению некоторых, умнейшие из умнейших и не будут сюда соваться. – Настя подмигнула Ляле.

Вот зачем Настя позвала: сообщить, что всё идёт по плану, что бабушкины письма бесполезны против бизнеса. Пока вроде не темнеет, значит, где-то часа три или около. Скорее сообщить бабушке эту новость!

– Всё, пока, – сказала Ляля. – Мне на танцы.

– А как же в домиках посидеть-погреться?

– Они ещё работают? – обрадовался Петя. Он больше всех извалялся в снегу и, видно, промёрз.

– Вы идите, а мы сейчас подойдём, – сказала Лиза.

– Не потеряетесь? – спросил Самсонов. – Заметает. Может, мне остаться с вами?

– Идите! Там работают ещё. Скажите, что от меня, чтобы чайник вскипятили. И что я приду.

– Ляля! А ты-то одна дойдёшь до дома?

– Конечно, Самсонов, – ответила за Лялю Настя. – Вон же её дом. Первый за шоссе. Наш дом. Я тоже там живу с пятого класса.

Мальчишки побежали к домику, Маскела отставал – на нём же было два рюкзака. Зачем-то сняла с себя рюкзак и Настя. Ляля попрощалась – Лиза и Настя мило помахали ей. Ляля прошла уже рощу, только вышла на поле, и тут сзади кто-то резко огрел её по голове. Ляля повернулась. За ней стояли Лиза и Настя. Ляля всё поняла и побежала. Но девочки повалили её, прижали руки.

– А ты думала, мы тебя простили, наивная чукотская девушка? – сказала Настя.

– Это тебе за телефон, – сказала Лиза.

– Воровки, – отозвалась Ляля и попыталась вырваться. Лежать на рюкзаке было не очень-то удобно, циркуль из пенала колол ей спину, а может, это от испуга ей так казалось.

Ляля всё-таки встала, поднялась, но Лиза толкнула Лялю в грудь. Ляля свалилась снова, хотела подняться, но девчонки ей не давали.

– Да. Вот тебе за обвинения, за телефон, – кричала Настя.

Они пинали Лялю, Лизин сапог больно ударил в губу. Ляля уже не пыталась подняться, она перевернулась на живот, как учил дядя Юра, и закопала лицо. Её пытались приподнять за рюкзак, она кричала, выла, сопротивлялась, спасая лицо. Всё-таки её подняли и тут же отпустили. Резкий удар в затылок, Ляля снова упала в снег, искры и – темнота. Ляля отключилась…

Очнулась Ляля от щекотки, как будто она посадила своего (павшего смертью храбрых под ножкой кресла) хомяка себе на лицо, и он стал её покусывать и щекотать шёрсткой. Она лежала на спине без ранца. Над ней летали редкие снежинки – снег закончился, небо начинало темнеть. Смеркалось, значит, пятый час. И снова защекотало у щеки. Ляля скосила глаза и шарахнулась – на неё смотрела морда. Лисья. Белая! Снежная! Абсолютно белоснежная! Ляля резко повернулась. Боль в затылке резанула острым бабушкиным ножом для образцов, но быстро угомонилась. Ляля зашевелилась, села, оглянулась. Лиса пропала. Ляля аккуратно поднялась, затылок ломило, но всё меньше. Ляля даже рискнула потрогать ушиб, сняла шапку, ощупала голову – чувствовались две-три большие шишки; кожа головы болела, когда Ляля поправила волосы, надевая шапку обратно. Побили. Ляля покачала головой из стороны в сторону – шея вроде цела, боль в голове не колет, просто ноет… Болит ещё плечо. Ляля почувствовала вкус крови, достала руку из варежки, вытерла губу. Крови немного, губа саднит и, кажется, сильно припухла. Ляля так в детстве падала на асфальт, тоже губой, несколько раз падала и с горки, и с турника, и тоже губой. Теперь Лиза ей губу разбила своим сапогом. Ляля почувствовала: ноги совсем замёрзли, покалывают, когда сделала шаг. Рюкзак! Ляля услышала знакомое тонкое тявканье. Лиса! Вот она! Встала неподалёку, хвост трубой. Рюкзак тащит к ней белоснежная лиса. Нет! Две белые лисы тащат к ней рюкзак. Это бабушкины лисы! Это они ей помогают!

– Ну зачем, Снежная, зачем? Я сама! – Ляля сделала два шага навстречу лисам. Они остановились, но не убежали. Ляля шагала и ревела от боли, обиды и благодарности.

– Вы мои спасительницы! Спасибо! – Ляля не решилась присесть и обнять лис, она их опасалась.

Лисы отвечали в ответ, пронзительно скуля. Ляля не понимала их, боялась: вдруг нападут…

– Я пойду, лисоньки. У меня танцы. И бабушка волнуется.

– Ляля! Ляля! – послышался голос.

Замаячил вдалеке свет. Лисы шарахнулись и убежали.

– Я тут! – что есть мочи закричала Ляля и схватилась за затылок.

К ней бежал Руслан. Он бежал очень быстро, но проваливался в глубокий снег… сколько же его нападало, пока Ляля лежала в отключке! Руслан был плотным, даже толстым, каждый шаг получался как бег с препятствиями.

Потекли по щекам слёзы.

Руслан подбежал, выключил фонарь, опять включил.

– Чёрт, темнеет на глазах. Вышел – светло было. – Руслан вгляделся в Лялю. – Так я и знал, люлей надавали. Неужели и Маскела с Самсоном?

– Нет, – отвечала Ляля сквозь распухшую губу. – Посвети: у меня на ухе нет синяка? Ухо болит.

Холодный корпус фонаря обжёг ухо.

– Да уж, по уху опасно, висок же рядом. Красное какое ухо… И почему ты всё время носишь эту шапку, из которой одно ухо торчит?

– У меня капюшон сверху. А шапка… – Ляля расплакалась.

Это была соболья шапка из детства. Ляля её носила как память, в честь того дня, когда бабушка и Ляля предприняли такой неудачный, даже роковой, поход в сберкассу.

– Шапка соболья, ей сносу нет…

Ляля вспомнила, что лежала лицом в снегу, а очнулась на спине. Может, это Настя с Лизой её перевернули и напоследок ударили в ухо? Ляля силилась вспомнить всё и не могла. Нет. Удара в ухо она не помнит.

– Ты как меня нашёл?

– Бабушка волнуется. Звонила моей маме. Мама сказала, чтобы я сюда сбегал, дала мне свои высокие сапоги, у нас с ней один размер. Такие сапоги удобные, пружинят, прямо сапоги-скороходы. Жаль, что проваливаются. – Заголосил мобильник. – Вот и мобильник свой дала.

– Да. Нашёл. Гуляла она на Лисьей горе. – Руслан нажал на «отбой». – Сейчас мама бабушке твоей перезвонит. Давай рюкзак, что ты его держишь? Сменка где?

Слёзы текли и текли, и сопли тоже.

– Я не знаю, где сменка.

– Ну вот, сменку потеряла. Как же ты без своих хрустальных туфелек? – Руслан пытался развеселить Лялю, но делал только хуже. – Хватит слёзы размазывать.

Раздался пронзительный лай.

– Ой, гляди! – испугался Руслан. – Лисы! Твои, кажется.

– Выключи фонарь. Им от света плохо.

К ним подбежали крестовки, у одной в зубах был Лялин мешок. Крестовка положила мешок на снег. Лисы сели и с интересом уставились на Руслана.

– Ой, мама! Сейчас сожрут! Загляни: всё на месте?

В мешке была только одна Лялина туфелька.

– Я так и знал. Это они специально. Вроде и не взяли, а с одной туфлей что прикажешь делать? Если только ногу тебе отрубить, как одному героическому лётчику.

Ляля зарыдала, ей было не до смеха. Туфли-то как жалко! До-ро-ги-ие! Лисы убежали.

– Ну что ты! Снег растает, и найдёшь туфлю, пошли!

– Меня мама убьёт. Туфли ко-о-жа-а-ны-ы-е-е-е…

– Ну что ты ревёшь! Пошли! Ой, смотри! Ещё лиса, серая!

– Седая! – обрадовалась Ляля.

К ним аллюрила очень крупная лиса. «Канадец!» – подумала Ляля. Лиса подбежала, выплюнула из пасти Лялину туфельку.

– Ой, спасибо! – Ляля так обрадовалась, что перестала бояться лисьих укусов (вдруг покусают? Они могут, клыки-то какие), присела перед лисой, обняла её. Лиса запыхтела. От неё пахло лесом вперемежку с запахом испражнений. Ляля дотронулась до левого уха – шерсть неровная, прощупывалась полосками гладкая кожа. Клеймо!

– Посвети сюда, Руслан!

– Она меня сожрёт! Смотри, какая большая! Как собака Баскервилей.

– Это племенной самец из Канады. Он стоил целое состояние! Посвети на бок тогда. Какой там номер? А я её подержу, чтобы не напала.

– Четыреста семьдесят седьмой.

– Точно он! Канадец! Спасибо тебе, мой король! – Ляля не побоялась поцеловать лису, хотя страшнее клыков, чем у этого канадца, она ещё не видела…

Ляля аккуратно, чтобы не вступило в затылок, поднялась.

Канадец засеменил, уселся недалеко, стал копать снег лапами.

– Он радуется, мышкует.

– Может, у них норы здесь?

– Нет. Мыши тут. Пойдём Руслан.

– Их тут много, наверное. Тут кафе, значит, объедки. Кафе не работает, но ролевики приходят. Всегда объедки найдутся. Где болит?

– Вот. – Ляля показала на затылок.

– Хватайся за меня.

Ляля взяла под руку Руслана. Теперь Ляле казалось, что Руслан идёт стремительно. А Руслан еле терпел – так они медленно плелись.

– Только не думай, что я в тебя влюбился. Мы просто друзья, – сказал вдруг Руслан серьёзно.

– Я и не думаю.

– Меня девчонки вообще не интересуют, да что там говорить. Ты нашу семейную ситуацию знаешь.

– Угу.

– Я тебе по дружбе помогаю. Зачем ты с ними пошла? Финал был ясен с самого начала. У вас же плохо всё было.

– Скучно, Руслан, вот и пошла.

– Тоже мне скучно. У тебя танцы сегодня. Я вот мечтаю на танцах заниматься. Хип-хопом. А там платно у вас. Поэтому хожу на солёное тесто с началкой, да и этому рад.

– Ты на шахматы ходишь.

– На шашки.

– Да. Стоклеточные.

– О! Молоток. Всё помнишь, голова, значит, соображает. Скажи спасибо, что не убили.

– Лисы не дали бы меня убить.

– Если бы тебя убили, они бы не отвертелись. Я бы свидетелем обвинения выступил.

– Ну спасибо, Руслан.

– Да это я так, шуткую. – Руслан обернулся: – О! Смотри! За нами целая стая лисовин.

Ляля отпустила Руслана, аккуратно повернулась не телом, а ногами. В отдалении действительно маячили лисы. Какой-то странный свет струился по полю, туда, ближе к лисам, поднимался к лесу, как стена…

– В милицию будешь заявлять?

– Зачем? – испугалась Ляля. – Мои лисы покруче милиции.

– Да и правильно. Не говори ничего. А то начнутся разбирательства. Ты сейчас врача вызови, в школу не ходи. А я их припугну, что тебя все ищут и найти не могут.

– Не получится, Руслан. Они домой позвонят, всё им бабушка расскажет как есть.

– Давай скорее, Ляля. У меня фонарь садится. Они за нами идут. Пошли скорее. Такое впечатление, что свет откуда-то?

И Ляля вдруг подумала: вдруг и правда нападут и съедят?

И Ляля вдруг почувствовала, что может идти быстрее.

Мимо них прошмыгнула тень.

– Ой, смотри: лиса опять! – шарахнулся Руслан. – Вот страшная смерть-то!

– Не бойся, Руслан. Это бабушкины, с эксперимента. Они слышат хорошо. Вот подбежала успокоить: не съедим, да, Дусь?

Дусю Ляля бы узнала из тысячи по худобе и подплешинам, которые чёрными пятнами зияли на клочковатой шкурке.

– Дуся! А помнишь, как мама приехала и вы к дому подбежали?

Дуся запыхтела и кинулась обратно, в темноту.

– Она щекотала усами, – засмеялась Ляля. – Я и очнулась. Настя по голове меня ранцем била. А Лиза сапогом в лицо, наверное, потом и по уху. Это точно Лиза по уху, я уверена!

– Опять они, не видишь? Они что, шоссе с нами перейдут?

Три силуэта аллюрили совсем рядом.

– Давай, давай, – махал рукой Руслан, поторапливая проносящиеся автомобили.

Ляля расходилась, ноги околели окончательно. Хорошо, что она надела сегодня рейтузы, которые советовала бабушка. Лиза и Настя напялили болоньевые штаны, все так сейчас ходят. А у Ляли очень красивые рейтузы, узорами похожие на варежки, не как у всех. Мама говорит, что начинается мода на ручную работу, рейтузы связала тётя Галя. С такими рейтузами и варежками она не в стае. Жаль, теперь всё в снегу и ледышках… Стоп! А Руслан прав! Настя с Лизой всё запланировали, раз захватили штаны! Они планировали гулять. Они планировали избить… Ляля и не заметила, как подошла с Русланом к подъезду.

– Всё. Лисы вон, смотри, у помойки. Но почему-то на нас смотрят все трое. Пока! Я погнал. До лифта дойдёшь? Сменка-то у тебя?

Ляля на прощание помахала лисам, несильная боль в плече заставила поменять руку. Лисы молчали, не лаяли – во дворе было тихо-тихо… В лифте Ляля подумала: что она скажет бабушке?

Бабушка сидела в кресле и не смотрела телевизор, она ждала Лялю.

– Ляля! Так долго? Танцы пропустишь.

– Я не пойду, бабушка. Голова болит.

– Выпей лекарство и ложись. У меня самой в голове шумит. Что-то вспомнила Канадца… Вроде он привиделся мне. Как будто его тень рядом с моим креслом. Это галлюцинации. Надо перестать есть лекарства. Это от них.

Ляля пошла в ванную. Ноги мучительно согревались, кололи и скреблись изнутри, и ладони тоже, как тысячи гвоздиков, кололи. Но это быстро прошло. Взяла из холодильника мазь от ушибов, помазала губу и ухо, а из морозилки взяла лёд, который дядя Юра добавлял себе в вино, замотала несколько ледяных квадратиков из контейнеров в тряпку, приложила к затылку, сидела у телефона и меняла растаявший лёд, потом захотела спать и легла. На эмоции, переживания, злость не оставалось сил.

Засыпала Ляля под бормотание телевизора и рекламы, которую так было престижно знать в детском саду, а теперь только иногда анекдоты кто-нибудь расскажет про порошок со стальными зубами или про шоколадные пузырьки в туалетном утёнке.

Проснулась ночью Ляля от голода. Голова болела, если ею помотать из стороны в сторону, а затылок вступал не при каждом движении, а когда ему самому хотелось. До волос лучше было не дотрагиваться и не расчёсывать – кожа головы болела. «Наверное, били по башке, сняв шапку, а после снова нахлобучили». Ляля выпила чай с вареньем, съела шоколадку, приняла обезболивающее. Когда вспомнила о губе, побежала в ванную к зеркалу. Припухлость оставалась заметная. На ухе не было никаких синяков, просто красное ухо. Рядом висок, могли бы и убить – Руслан прав. Хотела в стаю, вот и результат, решила Ляля. Лисы! Ляля аккуратно присела, достала из-под духовки бинокль. Но было темновато, несмотря на снег, на поле ничего нельзя было разглядеть. Фонари! Почему-то огни не горели. Ляля стала просматривать обочину шоссе – единственное, как и в детстве, место с фонарями, – вдруг там её лисы… Но, конечно, никого не обнаружила, лисы не дураки сидеть у дороги и ждать, когда она соизволит посмотреть в окно…

Глава восьмая

Лёгкое сотрясение

Под утро с ночной смены пришла мама. Ляля «обрадовала», что не пойдёт в школу.

– Почему? – раздражённо бросила мама.

Ляля поняла: мама не хочет, чтобы Ляля оставалась.

– Голова болит.

– Сильно?

– Нет, но болит.

– Ладно. День не ходи.

И Ляля снова заснула. Она просыпалась, пила чай и опять засыпала.

Это насторожило маму. Она стала звонить Ерёминой – незаметной однокласснице, которая поначалу работала медсестрой на фабрике, но потом, ссылаясь на аллергию на мех (непонятно откуда взявшуюся), ушла работать кассиршей в супермаркет, да так там и осталась.

– Ляля! Что такое-то? Ерёмина говорит: надо ехать в травмпункт, если спать всё время хочется.

Ляля кивнула: надо так надо. Встала и начала собираться. Мама удивилась:

– Кружится голова, Ляля?

– Да.

– Лялюшка не ела сегодня. – Бабушка сидела за столом, что-то писала.

Мама заволновалась не на шутку:

– Ты вчера падала?

– Да. Поскользнулась.

– Снегопад был, где ты лёд нашла?

– Не знаю.

– Очень опасно, очень опасно, – бормотала бабушка, думая о чём-то своём, – лёд под снегом – опасно.

Все ещё в школе, а она – нет. Пока мама очищала машину от снега, Ляля наслаждалась жизнью, воздухом. Снега было не очень много, значит, снегопад почти прекратился, под утро, когда возвращалась мама, высыпал на город последние крохи. Ляля так тоже высыпает последние остатки муки или сахара из пакета. Трясёт, гремит бумагой, чтобы всё уж наверняка. С сахаром хорошо получается, мука, увы, всегда остаётся в каких-то своих бумажных укрытиях, щелях и уголках… Машина тронулась, понеслась по шоссе. Когда мама резко повернула, Ляля застонала, её стало подташнивать.

– Ляля, я аккуратно постараюсь. Что ж ты? Надо было сразу к врачу.

Травмпункт находился всё там же, в здании больницы, Ляля изредка бывала там с разными мелкими «повреждениями», которые тогда казались крупными, даже трагическими. Гаражи по-прежнему торчали из-за забора, напоминая о страшном случае. В травмпункте было совсем немного людей.

– Значит, поскользнулась? И как тебя угораздило? – недоверчиво заключила мама.

Ляле сделали рентген. Пригласили вторично в кабинет.

– Ну что? – сказал врач, листая карточку. – Тут у вас растяжение.

– Какое растяжение, доктор? У девочки голова.

– Было, смотрю, растяжение.

– Это, мама, когда пять лет мне было, давно.

– А почему я не знала?

«А что ты знала вообще? – подумала Ляля. – Ты тогда вообще не появлялась. Хорошо хоть Лулу передала. Что ты знаешь сейчас?»

– Подвывих в плечевом суставе был, – листал любопытный травматолог карту дальше.

– Да. Был. Это помню.

«Ну хорошо, что хоть пятый класс ты помнишь».

– Здесь у вас ничего страшного. Просто ушиб.

Врач приблизился, пощупал Лялин затылок. Было больно, но утром Ляля приняла обезболивающее.

– Говорите: спит?

– Спит всё утро. На неё не похоже.

«А что на меня похоже, ты знаешь, что на меня похоже?»

– Может быть, лёгкое сотрясение. – Врач почесал волосатыми пальцами-сосисками за ухом. – Ставить вам в карточку?

– А чем это грозит?

– Ну… Не знаю. В спортшколу не примут.

– Мы и не собираемся.

– Тогда напишу. Помечу.

– А рекомендации?

– Покой. И вот ещё. У вас височная кость.

– У меня???

– У девочки.

– А что с височной костью?

– Ушиб.

– Да?

– Посмотрите.

Мама встала, потрогала рядом с ухом – Ляля зашипела от боли.

– Ой, – растерянно сказала мама.

– Ещё у девочки губа.

– Что с губой?

– Открой рот, детка.

Ляля сжала губы: «Сам ты детка, волосатый».

– Ляля. Доктор просит! – пристыдила мама.

Ляля открыла. Пусть. Всё равно маме теперь всё придётся рассказать.

– Вашу дочь, мамочка, кажется, побили.

– Как побили?

– Ляля! Тебя побили?

– Могу справку для милиции выписать.

– Да нет, – испугалась мама.

– Так выписывать или нет?

– Вы нам лучше лечение подскажите.

– Мазь от ушибов и покой. Лежать неделю, а лучше две. Шейный отдел потом проверить. Лёгкое сотрясение, очень лёгкое.

Врач был новый, крайне неприятный, чем дальше, тем больше сплетник, объявлял диагноз, будто сообщал страшную тайну, под большим секретом. При этом склонял голову набок и поводил плечом, как грач или ворон на весенней травке. Весь вид травматолога говорил: «Дайте мне что-нибудь, я ещё скажу».

Но от мамы не дождёшься. Она никому никогда не дарит никаких подарков.

Мама тоже заметила, когда вышла:

– Мазь не написал на бумажке, тупица. Деньги клянчил. Мазь от ушибов. А название?

«А ты за причёски и макияж по сто баксов берёшь», – Ляля думала расслабленно, плохо контролируя свои мысли, это первое, что приходило в голову. В машине Ляля расслабилась, отключилась – так она устала корчить из себя здоровую. Мама довела её полусонную до кровати. Всё. Можно неделю лежать. А лучше две.

Ляле стало лучше через три дня; затылок и около уха ещё болело, но не сильно. Губа прошла. В эти дни мама работала каждый день. Ляле нельзя было читать, смотреть телевизор, и она больше обычного погружалась в себя, думала: почему, когда она, Ляля, родная дочь, дома, мама работает каждый день? Мама жалуется, что устаёт, так зачем же впахивать сутками или ночами? И почему напарница позволяет себе болеть, а мама никогда не болеет? Мама никогда не болеет! Это откровение пришло к Ляле неожиданно. Не только не болеет, но и никогда не касается этих тем в разговорах. Мама очень здоровый человек, но мама странная: у неё явно не все дома. Был какой-то надлом в маме, почему-то Ляля почувствовала этот надлом в травмпункте. Что-то трагическое тяготило маму. Но, может, показалось, может, болезненные Лялины фантазии.

Внимание Ляля заслужила только сейчас. Почему маме так важно, что Ляля превращается в красавицу? А если бы она не стала хорошеть, мама по-прежнему бы смотрела, как и раньше, мимо и сквозь неё? Может, это профессиональное, но профессионал на всех обращает внимание. Мама листает журналы по вязанию, там она обращает внимание на девушек-моделей, на их причёски и макияж. Мама часто начинает вязать, но ни одну вещь пока не довязала до конца, а шапки и варежки выпрашивает у тёти Гали.

Как только голова перестала болеть, ушиб рядом с ухом тоже и губа зажила окончательно, выздоровела и мамина сменщица. В первый же мамин выходной пришёл дядя Юра. Опять все втроём они обитали на малюсенькой кухне. Кухня казалась совсем маленькой, оттого что в ней находился такой огромный человек. После стакана чая и сметанного простенького печенья – рецепта, который Ляля освоила сразу после рогаликов как самый быстрый, на крайний случай, дядя Юра попросил:

– Ляля, расскажи всё.

Ляля рассказала, опустив историю про лис. Мама сидела и молчала, лицо у неё было напряжённое.

Дядя Юра отозвался:

– Ты смотри какие, козявки. Не ожидал.

– И эти идолы… Жуть какая-то.

– Они доиграются, эти барыжьи хари. Я тебе точно, Зой, говорю: на них уже зуб не только в городе имеют, по всей области.

– А при чём тут область? К ним идут охотники, покупают друзьям сувениры на память, фигурки, эмблемы, магниты.

– Ой, не напоминай мне о магнитах, Зо.

– Почему?

– Золотое дно. Я нервничаю, когда узнаю, что кто-то золотую жилу нащупал.

– Зачем ты, Ляля пошла с ними? Они могли тебя убить.

Ляля молчала, она краснела, она чувствовала, как краснеет. Но всё-таки решилась и сказала:

– Я хотела не быть одной, хотела быть с ними в стае.

– О! Как я тебя понимаю, Ляля!

– Да-да, – перебила мама дядю Юру. – Все знают, что тебе приходится подстраиваться.

– То есть – быть в стае. И ничего, не жужжу. Привыкай, Ляля. Мне по статусу нужно ездить на машине, что я ненавижу. Я люблю ходить пешком. Я понимаю тебя, Ляля. Я в стае автомобилистов. Ты в стае восьмого «Б».

Ляля сказала про стаю назло маме. Почему дяде Юре можно быть в стае, а Ляле нельзя? Дядя Юра тоже всех ненавидит, но со всеми прекрасно общается. Почему папа Насти всегда приходит забирать её с курсов? Почему отчим Лизы всегда ходил на отчётные концерты на танцах? Мама же не ходит никуда!

Или была в прошлом году экскурсия на меховую фабрику. Ляля ждала экскурсию, это же родные места. На экскурсии все были с родителями – сказали же, что можно будет взять на халяву маленькие пушки, а мама не поехала на экскурсию, она сказала, что сто раз там была. Ну и что? Ляля тысячу раз приходила на фабрику с бабушкой. Но тут-то с классом. Лиза и Настя шли по цеху первичной обработки, толкнули Лялю, она упала в гору вонючих, ещё не очищенных шкурок. Ляля старалась больше не подходить к Насте и Лизе, она держалась Руслана, ушла вперёд от класса – она же здесь всё знала, сколько раз ходила с бабушкиными экскурсиями. Но на выходе с фабрики, когда все держали в руках мягкие меховые кругляши (давали по одному в руки) и болтали о том, как можно из этого сделать брелок и повесить на рюкзак, Лиза и Настя стали толкать Лялю с двух сторон. Навстречу шла тётя Галя и всё видела. Вот это было самое ужасное, что тётя Галя видела всё без прикрас. Ляля знала, что тётя Галя иногда приходит на фабрику, работает там «по чуть-чуть, чтоб трудовая шла». И тётя Галя всё поняла, она даже сделала им замечание:

– Что вы к ней пристаёте?

Почему тётя Галя, а не мама делает замечания? Почему?

Мама вглядывалась в Лялю, пила кофе, курила, нервно разрубала наманикюренными пальцами дымок от сигареты. Ляля заметила, как злобно сузились у мамы глаза, серо-сизые, как оперение помоечных голубей, они поменяли цвет на металлический, свинцовый.

– Скажи, Ляля, для тебя это так важно, чтобы Лиза и Настя были с тобой любезны и доброжелательны? – выдавила мама, положив окурок в пепельницу. Мама никогда не тушила сигареты, они окутывали ароматом и из пепельницы. Именно окутывали, табак был лёгкий и ароматный, а не тошнотворный, как у других.

– Нет. Не хочу.

– Может, тогда в милицию обратиться? – спросила мама у Бабайца.

– Да ну, Зо, не стоит. Муторно это. У козявок отцы уважаемые. Ничего этим не добьёшься, Ляле ещё хуже будет.

Дядя Юра практичный, циничный, приземлённый, он принципиально не хотел заводить семью и детей. Он был как воин. Единственная женщина, которой он делал предложение, и не раз, была как раз мама – но мама всегда уходила от серьёзных разговоров, отшучиваясь, что не собирается с мужем смотреть мультики про бурундучков. И Ляле оставалось только мечтать об отце. Но мама ценила дядю Юру, это факт. Он внимателен и щедр, с ним спокойно. Когда бабушке вызывали скорую, она сразу просила позвонить «Юрке» и позвать его, на всякий случай. Все лекарства для бабушки теперь покупал дядя Юра – бабушка спускала всю пенсию в аптеке, и мама ограничила её в покупках.

Мама очень боялась смерти, Ляля это знала, а у дяди Юры было к смерти совсем другое отношение. Например, у дяди Юры были какие-то болезни сердца. Врачи настоятельно советовали ему перестать качаться и перестать тренироваться в боевых искусствах, где много травматизма. Но дядя Юра не слушал советы и в боях без правил на первенствах всегда был в призах… Такой вот он, дядя Юра.

– Тогда, Юр, что предлагаешь?

– Ты накопила на собаку?

– Почти.

– Вот. Телефон куплю я. Нельзя ей без телефона, сама видишь. Хорошо, Руслан так себя повёл. И пусть Ляля гуляет с собакой. Вот увидишь – хотя бы на прогулке будет чувствовать себя спокойно, да и друг у девочки появится.

Собака! Ляля аж задохнулась. За всей этой учёбой и напряжённой осенью Ляля почти не верила в собаку. Да, у неё будет шарпей. Слюнявый шарпей. Если дрессировать, хороший охранник. Так дядя Юра сказал. У дяди Юры питбуль, похож на крысу, белый альбинос, и злой, хватает намертво. Дядя Юра про новые породы собак много знает. Собака у него для охраны.

Когда в субботу дядя Юра принёс телефон, Ляля расплакалась.

– Носи в кармане. Пристёгивай в шлёвке на джинсах. Видишь: от карабина к чехлу шнур. Как дела?

– Они все сейчас притихли, – кивала благодарно Ляля. – Руслан их запугал.

– Начнут снова наглеть, не стесняйся, напоминай о краже, если к месту. Стращай. Это хорошо помогает. Вот увидишь, скоро опять подружитесь. Если, конечно, ты сможешь с ними после такого случая дружить. Никогда, слышишь, никогда не забывай, что тебя хотели убить. И это не преувеличение.

Мама сидела тут же и курила, лицо её было бледное… Наверное, это очень больно, когда ты понимаешь, что девочки, с которыми твоя дочь так хочет дружить, буквально бегает, если позвали посмотреть что-то, своровали телефон и хотели убить.

– Я не знаю, буду ли я с ними дружить или не буду, но точно всегда буду помнить. Я ещё отомщу.

– Только не потрать на это жизнь. И кстати, учись у Насти: умей выжидать. Она с тобой помирилась, дождалась подходящего момента и расправилась.

– Это ещё кто с кем расправится, – усмехнулась мама.

– Да, Ляля. У Настиного папы дела что-то стали мутные, неприятности у него начались по зиме с этими городищами. Ну это взрослые дела, так просто, прими к сведению.

– Да и Лизин скоро без штанов останется, – добавила мама. – И это не взрослые дела. Казино по всей стране закрывают.

– Хорошо, Зо, гримировать новости! Новости всегда будут, каждый день что-то случается, кого-то убивают, кто-то умирает сам, а кто-то рождается. – Дядя Юра смотрел на маму влюблёнными глазами. – Помни, Ляля: умей выжидать. Это правило и в жизни работает, и в борьбе, и в боксе – везде. Не суетись, Ляля.

На компьютерные курсы Ляля перестала ходить. Мама со скандалом выбила деньги за уже оплаченный месяц назад. Маме не хотели отдавать деньги, хотя была справка о болезни и о том, что компьютер противопоказан. Назревал скандал. Настя, конечно же, разнесла эту новость по школе, показывая в лицах, как мама Ляли выцарапывала деньги, хотя уже почти «весь ноябрь закончился». С Лялей снова теперь стала общаться Потоцкая, она подошла на перемене и спросила:

– Ну что? Доигралась?

– Доигралась, – глупо улыбнулась Ляля.

– Как ты могла, Ляль, с ней вообще говорить, а не то что сидеть за одной партой? Ты её должна презирать. Пре-зи-рать.

– Я буду, Сонь.

На сплетню о требовании обратно денег в классе отреагировали как-то вяло, не то что о ситуации с конкурсом плакатов. Ляля громко ответила Насте на весь класс:

– Ну да, нам деньги нужны. У меня собака. А на собаку много расходов.

– Закончится как и с хомяком, – прыснула Лиза.

– Главное, чтобы не как с казино, – парировала Ляля. После сотрясения, она это чувствовала, что-то изменилось у неё в голове, она стала быстрее, резче соображать. От обиды, наверное.

Лиза изменилась в лице, покраснела, побелела, отвела глаза и… ничего не ответила.

После этого все засмеялись и стали спрашивать, какая порода у собаки, как назвали, сделали ли прививки.

В классе у многих были собаки, но все для охоты: гончие, легавые, фокстерьеры, спаниели, ещё таксы – известные любители нор и зверья. У Ляли появилась тема для разговоров. Без компьютерных курсов у Ляли стало ещё больше свободного времени. Она постоянно теперь гуляла со щенком, встречала одноклассников и вообще ребят из школы. Оказалось, что и у Руслана есть собака, а он об этом Ляле никогда не говорил.

– Для брательника завели, он псих, ему животные показаны против агрессии, а гулять мне, – жаловался Руслан.

«Да ты сам таким же был», – думала про себя Ляля.

Собачка у него была беспородная, с лайкой в генах, но очень милая, сообразительная, она сразу поладила с Боней (ну конечно, шарпея назвали знакомой памятной кличкой). Ляля смотрела на Руслана и думала, как он изменился за то время, пока она болела, сильно вырос, похудел… Ляле теперь всё виделось абсолютно другим. Ей тринадцать лет. Тринадцать! Целая жизнь позади. Но впереди, Ляля знает, много ещё всего интересного…

Глава девятая

Боня как средство общения с соседями

Ляля жила в плохом подъезде. Так бывает: весь дом – нормальные люди, в Лялином же наблюдалось скопище конченых идиотов. Бабки сидели на лавке перед подъездной дверью летом, зимой же просто стояли у лавки вечерами. Чтобы войти в подъезд, надо было преодолеть три ступеньки. Это была каторга. Бабки ненавидели маму, смотрели косо на Лялю, любили только бабушку – подъезд был «фабричный», все бабки знали бабушку и уважали. Разбавлял компанию бабок дед Вольдемар с псом, лохматым, непонятной породы, наверняка с генами кавказца. Боня, добродушная и радостная, как когда-то сама Ляля, рычала на пса. Боня быстро росла, её уже дрессировали, Ляля водила Боню на собачью площадку к кинологу. Дисциплинированная Боня почти не обращала внимания на пса, и это задело деда Вольдемара и бабок, они стали цепляться к Ляле, спрашивать, почему она с ними не здоровается, почему собака без поводка. Ляля молчала.

Из-за того, что Ляля часто гуляла с собакой, она теперь сталкивалась почти со всеми жильцами. В том числе и с Зиновым – маминым одноклассником, отца которого обгрызли лисы, а убил так и неизвестно кто. Зинов всегда хорошо относился к Ляле, здоровался. Но на горе всем, дочка Вероничка просто влюбилась в Боню. И Зинов почему-то возненавидел Боню, обзывал её смешными словами вроде «гофры» или говорил, что она попала в жевательную машину, а слюни текут, как у дебилов. С Лялей Зинов злорадно сюсюкал и был угрожающе ласков – нельзя было понять, возненавидел он и Лялю или просто так общается. «У него и отец такой был, фиг поймёшь, как к тебе относился, – сказала как-то мама. – Они все, Зиновы, загадочные».

Загадочности Ляля в упор не замечала. Зинов – помятый мужик с вечным шлейфом перегара, он рассказывал Ляле, как ему тяжело с ребёнком-инвалидом и с ненавистной женой, потому что он до сих пор любит Лялину маму. И это была неправда, она видела, что он не любит маму, но зачем-то всем об этом напоминает, о делах давно минувших дней.

Ляля старалась пройти мимо Зинова, прошмыгнуть, но он часто вывозил инвалидную коляску с дочкой, Вероничка уже не помещалась в детскую коляску по длине, по толщине-то помещалась – в инвалидное кресло влезли бы две Веронички… Не откажешь же инвалиду! Пока Вероника обнималась с Боней, Ляле приходилось выслушивать разный бред. Но она, когда от Зинова не очень воняло, смотрела на него украдкой. Во-первых, он раньше всегда дарил ей муфточки и помпоны-пушки, однажды в детстве подарил и шапку. Именно вот эту соболью, которую Ляля носит всю жизнь! Бабушка отказывалась – у них же есть тётя Галя, она всё может достать и сшить, да и пушной фее никто не откажет, но Зинов отвечал, что он механик, чинит скорняжные машинки, и ему просто дарят все эти меха в больших количествах. «Уже некуда девать», – убеждал Зинов. Тогда у него ещё никакой дочки не было, и жены тоже. Ляля помнила его совсем другим, сильным и молодым, только лысоватым. Именно из-за лысины образ Зинова и впечатался в цепкую детскую память. Ляля впервые видела, что кто-то из маминых друзей лыс.

Сейчас же, если Зинов был трезв и от этого зол, он преграждал Ляле путь, когда ей позарез надо было побыстрее выгулять Боню и бежать в школу.

– Пропустите, дядя Виталик! Я тороплюсь, – требовала Ляля.

– Мама твоя накурила.

– Мама курит в кухне. Она сейчас вообще на работе, Виталий Вадимович.

– М-да? – тянул Зинов. – Просто Вероника не любит.

– Но мы на двенадцатом, а вы на пятом.

– Гав, – поддерживала Боня.

– Смотри ты, защищает. – И только тогда Зинов давал Ляле пройти.

Иногда Зинов ругался с мамой. Она, если встречалась с ним, сразу угрожала:

– Ты чё здесь, главным стал? Чё к дочери пристал?

– Не курить, поняла ты?

– Ты придурок. – Мама пошла на Зинова. – Что тебе надо? Ещё раз, понял, ещё раз…

– Всё, Зо, я всё понял, Зо. Ухожу, Зоя, – отступал Зинов, и Ляле становилось его очень жалко. Так Потоцкая ругалась в школе. Это очень неприятно для того, кто слабее, Ляля знает. Позже Ляля поняла, что Зинову просто хотелось обратить на себя внимание мамы, а её курение было лишь поводом. Ляля перестала ходить пешком вниз, только на лифте. Зинов стал вроде старшего по подъезду, он воспитывал всех, ходил по всем этажам.

– Почему у тебя собака без поводка? – спросил как-то.

В этот день у Ляли Боня была на поводке. Встретился огромный кавказец – Ляля сразу пристегнула свою собаку.

«Совсем дебил?» – подумала Ляля о Зинове и промолчала в ответ.

– Ещё раз увижу…

Он не договорил. Боня, совсем ещё молодая, ринулась на него – поводок натянулся.

– А поводка-то я и не приметил. Прости, Лялёк, любовь к твоей маме затмила глаза. Хорошо, что ты на неё ни капельки не похожа.

«Идиот, – подумала Ляля. – Неужели мама с ним дружила?»

Зима заканчивалась. В январе отчим Лизы потерял бизнес, пока ещё работали игровые автоматы, но и их скоро должны были ликвидировать. Отчим Лизы бросил тётю Свету, а может, тётя Света бросила своего второго мужа – Ляля не могла это разузнать.

Настя постепенно перестала дружить с Лизой, она нашла себе новую старую подругу – Алёну, которая когда-то в детсаду играла курицу, снёсшую золотое яйцо. Алёна училась в классе с Нового года – перешла к ним из дальней школы. Руслан пересказывал сплетни: мама Алёны проворовалась в родительском комитете, очень по-глупому, на собрании был скандал. «Хорошо, что моя мама не ходит ни на какие собрания», – облегчённо выдохнула Ляля.

– Не вздумай с Лизой дружить, – предупредила Потоцкая. – Больше не прощу.

– Я и не собираюсь.

Петю Положенцева после Нового года не было видно в школе. Киса, Александра Михайловна, выгнала его. Учителя давно на него жаловались, этим раньше и ограничивалось, но Киса есть Киса – так сказала мама. Петя перешёл в дальнюю школу, на место Алёны, а она на его место – так случайно получилось.

Узнав, что Петю выгнали из их класса, дядя Юра поведал жуткую историю из их детства, как Киса снимала с карниза за окном ненормального ученика. И уговорила «вернуться» в рекреацию.

– Помню, – расширяла свои маленькие глаза мама. – Мы выходим после урока, а Жаров – за окном. И Киса, надо отдать ей должное, не впала в истерику, уговорила вернуться.

– И скорую ему сразу вызвала.

– Она и Пете скорую вызвала, – сказала Ляля. – Петя тоже псих.

– Да уж. Опыт у неё в таких делах огромный, и муж полковник, – закончил дядя Юра. – Она и меня пыталась выгнать за прогулы. Липовые справки раскусила. А я тогда лишний раз не хотел в школу ходить, тоже обижали.

– Ну так ты маменькин сынок, таких не замечали.

– Да. Когда не замечают, это хуже всего. Когда ненавидят в открытую, понимаешь, чего можно ожидать. А когда не замечают – ты в прострации, в непонятке, тюкаешься, как маленькая Боня в ноги и тапки…

Без неприятностей пока оставалась только Настя, но Ляля верила, что сможет ей отомстить, тем более что дядя Юра намекал на мутные дела. Пока же на Лисьей горе с размахом справили Масленицу и закрытие охотничьего сезона. Бабушка в эти дни запретила открывать так полюбившиеся ей жалюзи:

– Позор, что творится. Язычники, прости господи. Ну что за моду взяли?

– Бабушка! Так и у нас в школе Масленицу справляли.

– Ляля! Это какой-то абсурд. В школе, в храме знания, и – Масленица.

– Лисы им этого не простят, да, бабушка?

– Не знаю, Ляля. Ничего не знаю. Моржевать не хожу, на улицу вы меня не пускаете. Рая Карповская не звонит. Новостей нет.

– А ты бы сама позвонила.

– Боюсь, Ляля, не молодые мы, все со своими болячками. Она ветеринар, всё понимает, если что-то вдруг… Да и занята она: дети, внуки. Это я из книжного червя в телезомбичервя превращаюсь. Но не теряю надежду. Верю: в один прекрасный день, а точнее, вечер раздастся звонок, и Раиса Аркадьевна принесёт нам ещё одну голову…

– Бабушка! Ты хоть знаешь, кто такие зомби?

– Фильм смотрела по телевизору. Говорят, сейчас все дети такое обожают.

– Я обожаю! – призналась Ляля.

– А вот мама твоя не любит. Ты это знала?

– Н-нет. Д-да. Не любит она все эти ужасы. Только про любовь.

После Масленицы Настя не пришла в школу. Курица-Алёна сидела одна и озиралась, она чувствовала себя неуверенно в новом классе – Ляля это сразу проинтуичила. Спасла положение Лиза. Она тут же пересела с последней парты к новенькой.

Потоцкая на перемене прошептала тихо:

– У Пресняковой мама пропала.

Мама пропала! Лялю пронзило, будто вновь лёгкое сотрясение распространилось через шею, ниже, ниже по спинному мозгу. Мама пропала!

– Как пропала?

– Не знаю как, – зашептала Соня. – Ты же с ней соседка.

– Да я не знаю ничего. Она из другого подъезда, из дальнего.

– Надо спросить у Руслана. Пойду его искать.

Больше Потоцкая в этот день Ляле не попадалась. И Руслана Ляля не видела. Разные классы – это как разные миры. Руслан и его мама вместе с малышом пришли вечером к ним домой, не разуваясь, прошли в комнату, уселись на Лялин диван, малыш стал беситься на бабушкиной кровати, гоняя заводного лисёнка, подаренного бабушке на заграничной конференции ещё при царе Горохе.

– Горох, горох, – бормотал малыш, повторяя конец разговора.

– Он, наверное, думает, что так лису зовут, – предположил Руслан.

Он так заботился о брате – Ляля умилилась. Нет. Она никогда не хотела брата или сестру, она и на брата Руслана смотрела как на инопланетное существо, неведому зверушку, никак не ассоциируя себя маленькую с этим тупеньким малышом. Есть она, Ляля, есть бабушка, и есть их лисы. Ну и мама тоже есть, родная мать всё-таки. Жаль, что нет друзей, совсем нет, кроме Руслана, но ничего не попишешь, как говорит дядя Юра, у него тоже в школе друзей в двенадцать-четырнадцать не было – никто не хотел дружить с хлюпиком и маменькиным сынком.

Пока Руслан на кухне сметал всё «неживое», то есть еду, то есть уплетал Лялины печенья – хорошо, что она их приготовила сегодня для бабушки на ужин, мама Руслана рассказывала в комнате:

– Мы там были. Сразу к вам, как узнали.

– Да что узнали-то? Где были?

– Ну, в общем, так. Пошли мы с Русликом и Тимкой вчера на Масленицу, по телевидению эту Масленицу рекламировали, мы и пошли. Блинов, если честно, захотелось. Страсть как захотелось. И Руслику. Сама-то не готовлю, не пеку в смысле, всё полуфабрикаты, но тесто замороженное на пироги беру…

«Ну вот, – злилась Ляля. – Ещё одна болтушка – язык без костей». Лялю бабушка блины печь научила, и блинчики тоже, блинчики не сразу получились, пока бабушка не подсказала, не получались. А всё потому, что к готовке надо подходить с химико-органической точки зрения – так настаивала бабушка. Готовя по этому правилу, Ляля и достигла таких успехов в кондитерском деле. Всё реакции веществ под воздействием температур… «Пойти, что ли, с Боней выйти?» Ляля решила: пусть Руслан поест, чаю напьётся, и вместе пойдут, всё равно его мать будет ерунду молоть час, ничего не знает, только вздыхает и дрожит.

– Поели мы блинов, без драки, понятное дело, не обошлось. Ну так не в этом суть.

Бабушка кивала и молчала, кивала и кивала, она слушала настороженно, ожидала чего-то важного. Тогда и Ляля прислушалась.

– Короче, праздник был часа два. Все начали расходиться. А наш малой не угомонится. Горки и горки. И старший туда же. Здоровый, а как дитё. И закопались мы. Ну это… задержались. И надежда была, что ещё блинов особо оголодавшим подкинут. Людей стало мало, стало реально даже царём горы побыть. Снег мягкий, минус ноль же. В кафешках, смотрю, охотники подбухивают. И замечаю я вдруг какую-то суету, и суета всё нарастает. Я ничего не понимаю. Дитё с кем-то подралось, визжит. Потом с матерью того дурака, которого Тимка побил, разбирались. Сами чуть не подрались с ней. Потом Руслик тоже с кем-то подрался. И темнеть стало. И вижу на шоссе – милиция мигает фарами. Ну, думаю, блин, чёртовы эти мобильники, уже милицию Руслику вызвали. Или младшему?.. Но младшему не так страшно. Я скорее парням своим гутарю: валите отсед, менты заметут. Ну мы тихонько, бочком-бочком, по задворкам кафешек и террас отползать стали к шоссе. Оборачиваюсь, смотрю: Настин папа бежит навстречу ментам, машет. И все к Собольему острову побежали, в рощу. Я тогда парням своим говорю: сходим туда, там тоже что-то откопали и столбов этих божеств понатыкали, а вы тут окопались на своих горках долбаных. А там, может, тоже халявные блины перепадут. Раз менты-то пожаловали, их сейчас угощать будут, задабривать. И Руслик говорит: сходим. Мы и пошли. А там только один охотник стоит, пьяный сильно. Я интересуюсь: чё такое, а он: Светлана Ивановна Преснякова пропала. Я интересуюсь: как такое могло быть, она же была здесь, всё в сарафане с каменьями ходила, подносами всех обносила, на подносах побрякушки какие-то? А он говорит: так подносы на снегу валяются, а её нет. Была и пропала. Никто не заметил как. Кто последний видел, говорит, что в нормальной модной одёжке, джинсиках, валеночках и шубке своей за мильон тыщ вышла в туалет. И всё.

– Так нашли? – спросила бабушка после тяжёлого выдоха.

– Так ни. Не нашли. Ищут. Сутки ищут.

– Следы должны быть.

– Какие следы. Там всё затоптали.

– Дальше, за рощу. По следам же видно.

– Намекаете, что лисы утащили? – Мама Руслана была довольна, что почти словила бабушку, поймала на слове.

– Вот это не знаю.

– Ну а что думаете?

– Ничего не думаю, – резко ответила бабушка. – Как я могу что-то думать?

Ляля поняла, что больше ничего не узнать, позвала Руслана, и они пошли прогуливать Боню. Но малой увязался за ними. А бабушка в приподнятом настроении, с удовольствием рассказала маме Руслана о группе ЗОЖников, которые много лет занимаются физкультурой на Собольем острове, и лисы никогда их не трогают.

Глава десятая

Лыжные соревнования

Лыжи – ещё один фетиш пушнорядцев.

Лыжи в Пушнорядье появились вместе с охотой, как же без лыж охотиться? Отсюда традиции, спортивные школы и многочисленные соревнования. Когда снег начинает сходить – празднуется закрытие сезона.

Любила ли Ляля лыжи? Конечно нет. Вот танцы – другое дело, а лыжи… Лялю мучило это насилие над собой. Если скорость, то обязательно муки: Ляля еле дышала, сердце колотилось в висках, выпрыгивало из груди, скакало, как яйцо в кипятке. Ляля обожала смотреть на лес и поле из окна, на ползущих лыжников тоже приятно было смотреть. И казалось странным, что лыжник-то ползёт, а сам если на лыжи встанешь, то умираешь, задыхаешься. Когда бабушка ходила к реке Рябушке, на Соболий остров, Ляля любовалась природой. Бабушкины приятельницы-ЗОЖницы всегда обращали внимание на деревья, вообще пространство, как поля чередуются с пролеском, а дальше лес всё гуще, там вотчина охотников, там другая жизнь, опасная, там выживает хитрейший и сильнейший, конечно же, без силы никуда. На лыжах Ляля ничего не видела вокруг себя, слышала только треск веток и шум падающих шапок снега, на Руслана однажды упал такой сугроб с сосны, что несчастного Руслика тошнить стало… Мучение, преодоление себя ради того, чтобы физрук записал в своём потрёпанном блокноте время на двадцать, десять, пять секунд меньше… И почему так случилось, что у всех классов физруки меняются, а у них все восемь лет – этот пучеглазый, белобрысый, кривоногий Алексей Альбертович, которого ещё надо не подводить, потому что его папа когда-то при царе Горохе спас бабушку от тюрьмы? И приходится мучиться, приходится умирать, особенно последние два года, когда бабушка объявила, что папа Алексея Альбертовича «наипорядочнейший человек». Если бы Ляля была первая, как Андрей, она бы всё терпела, а когда тебя обгоняют злейшие враги: Лиза, Алёна-курица (хорошо, что Насти нет: у них горе – мама пропала), когда вдоль трассы свистит в два пальца изгнанный из школы Петя Положенцев, когда классная Киса кричит на финише:

– Давай, Ключникова! Давай! Что как сопля-то?

Куда давать-то? Что давать? Ну и опередила её на финише карлица Жердева, и что? Шестая ты или седьмая из девочек – какая разница, а Киса стоит, сверкает фарфоровыми зубами, хлопает накрашенным ртом, похожа Киса на всех глупых героев известного мультика, на всю их глупую семью…

Не ружьё же Ляля проиграла – так сказал Самсонов в прошлом году на таких же соревнованиях. К Ляле подъезжает Потоцкая, в руках у неё морс. Морс разливают недалеко, там огромная кастрюля на столе.

– Ну ты жива, подруга?

– Соня! Сейчас умру! – Ляля хватает стаканчик, выпивает залпом.

Ей хочется сесть на снег, но не хочется показать слабину перед Лизой и другими. Да и мокровато. Лыжи Пучеглазый намазал супермазью для слякоти.

– Лиза первая, – сообщает Потоцкая. – Дура тупая.

– А ты?

– Третья. Тренироваться надо было. А я ленилась. Я тоже дура тупая, ещё дурнее.

– Но всё равно – подарок, медалька. Поздравляю, Сонь.

– Угу. Интересно, какой подарок. Ещё одну муфту я не переживу.

– Я слышала – шапки. На фабрике много шапок. Хуже их раскупать стали.

– Шапки – это хорошо, – смеётся Соня. – Бабушка твоя по-прежнему в курсе всех дел?

– Да нет. Просто я слышала: звонил ей кто-то и жаловался. – Ляля прикусила язык. Она действительно подслушала по привычке разговор, но бабушка и сама его потом пересказала. Ляле пришлось кивать и делать вид, что она слушает.

Соня совсем не растёт. Широколицая, кудри выбиваются из-под тоненькой вязаной шапочки. Вообще Соня одета легко, в свитере, без куртки. Ей родители так одеваться советуют. Они ей так астму вылечили. Отдали в школьную секцию к Алексею Альбертовичу и советовали одеваться полегче. Ляля замечает с удивлением: Соня ниже её, а Ляля совсем невысокая…

– Андрей первый?

– Как всегда, кто бы сомневался.

– А Самсонов, как всегда, второй?

– Опа! Самсонова не видела на финише. Пойду разузнаю. – Соню как ветром сдуло.

Ветерок тёплый, лыжня на финише мокрая, в лесу есть участки, где она подмёрзла за ночь и катит вполне сносно, Ляля только в одном месте провалилась, перед мостиком на повороте, думала, надо вперёд ехать, через мостик, в последний момент заметила на земле разметку. Лента с флажками валялась на снегу – оторвалась от дерева, отвязалась. Яркие флажки повсюду: на разметке дистанции в лесу привязаны к деревьям, на полях – к колышкам: бурые, красные, рыжие на фоне пепельного тумана. Флажки хромисты и меланисты – всё в Пушнорядье в лисьей гамме. Течёт жизнь, меняется город, вот уже и поле, Лисья гора, – обжитое, с домиками-кафешками и с идолами… Ляля поймала себя на том, что привыкла к этому, и совсем перестала переживать за дорогих сердцу лис. Они умные, будут мышковаться на другом поле, вдоль по Рябушке много полей и островов, можно, в конце концов, переплыть реку летом или перейти по льду зимой. Они умные. Ну что ж поделать, раз домишки, кафе и глупые языческие идолы, деревянные божки, так популярны. Раз были здесь постройки давным-давно, то и пусть их помнят, берегут под навесами археологические норы – подвалы городища, которые были жильём у первых пушнорядских охотников…

– Смотри, Ключникова! Смотри! Самсонов! Последний! – Голос Потоцкой не торжествующий, а растерянный.

Ляля оборачивается, она пришла в себя, отдохнула, выпила ещё чаю, поболтала с Андреем, поздравила его, а он смотрел на неё так ласково… Гадкая Потоцкая! Это из-за Андрея она её окликает, отвлекает от чемпиона не только первенства пушнорядских школ, но и области. Ну Соня! Всё видит, за всеми по-прежнему следит, всех хочет строить! Но Ляля послушалась, обернулась, отвернулась от Андрея. Самсонов еле шёл на лыжах, все смеялись, его отец вынул руки из карманов, сжал огромные кулачищи. Ляля, почувствовав неладное, бросила лыжи около раздаточно-разливочного стола, рванула, проваливаясь в разошедшийся на солнце снег. Что-то случилось! Самсонов сильный лыжник. У них с Андреем первый разряд. Андрею до кандидата в мастера чуть-чуть не хватило, он Ляле сейчас пожаловался. Больно смотреть на Самсонова. Вот уже Положенцев возвращается с трассы, заливисто свистит, кричит: «Слабак!» Положенцев – в судействе на трассе.

– Ну что же ты, Самсонов! А как же честь класса! – стыдит Киса.

Она расстроена. Все расстроены. Снова «А» класс лучше. Только Лиза и Андрей подкинули из их восьмого «Б» очков школе. И Жердева, так как шестая, принесла одно очко. Самсонов отрешённо слушает Кису, он не переживает из-за проигрыша. Он спрыгивает с лыж, бежит к отцу, высокий и худой. Он проваливается, но бежит быстро… Отец озабочен, растерянно озирается, кулаки больше не сжимает, делает шаг навстречу сыну. Самсонов что-то тихо говорит и начинает рыдать. Его отец тут же набирает номер, тыкаясь дрожащими руками в кнопки телефона… Оглядываются физруки. Кто-то просит Андрея проехаться по трассе, помочь аутсайдерам, проверить, нет ли «аварий». Андрей скрывается в пролеске. Награждают девочек, сначала старших, потом Лизу и Соню. Награждают старших мальчиков. И быстро, не дождавшись Андрея, награждают его ровесников. Первая ступень пустует, грамоту и призы отдают Кисе. Всё быстро, очень быстро. Быстро убирают коврик и скамейку-пьедестал, скороговоркой физруки и директора школ говорят совсем короткие речи, всем раздают оставшуюся еду, призывают брать стаканчики с компотом. Жердева похожа на пузырь. Она давно не толстая, она ж в акробатику из гимнастики перешла, но по старой памяти расстегнула куртку в облипку и выпила стаканов пять – раз нельзя есть, решила на радостях напиться. Все булки разбирают. Оставшийся компот выплёскивают. Жижа цвета бордо съедает снежную гущу, и вот уже зияет дыра, как будто здесь бил кровяным копытом и тыкался раненым рылом голодный кабан.

– Уходим, восьмой «Б» и восьмой «А» тоже, лыжи-палки не забываем, рюкзаки! – командует Киса.

Но Руслан не уходит. И Положенцев тоже. Самсонова с отцом не видно и Андрея. Потоцкая шепчет, видела, как Самсоновых увели в домик. Потоцкая шепчет – это что-то новое! На всех жизнь накладывает отпечаток, вот и Потоцкая притихла… Андрей догоняет их у шоссе, он серьёзен, Киса отдала ему призы. Из сетчатого кармана рюкзака Андрея торчит маленький кубок и наскоро запиханная грамота, а лисья шапка – приз, уже на нём. Шикарная шапка, не красная лисица, естественно, но приличный такой песочный хромист, и даже белое пятно на шапке есть.

– Пятно в лисьем случае обогащает мех, это не минус шкуре, не то что подбор глупых норок по оттенкам, изнурительная работа конфекциониста[27], – объясняет всем Ляля, смотрит на Андрея.

Он чересчур беззаботно подмигивает ей, как бы подбадривая. Вот останавливается машина милиции. Из неё выходит дядя Василь Юрьевич Ястребок, большой как гора. С ним его сын, Иван Василич, тоже Ястребок, он и здесь у них участковый, Лисья гора – его территория. Руслик Ляле это рассказал, когда вёл её, избитую, с поля. Вот останавливается скорая помощь. Но без лампочки на крыше.

– Это санитарка, – шепчет Соня. – Они без маячков и без окон. Сейчас увидишь: носилки потащат.

И действительно: тащат носилки, несёт сложенную доску с ножками, похожую на гладилку в кабинете технологии, высокий мужчина, а рядом второй – с чемоданчиком.

– Это патолог, – шепчет Соня. – За жмуриком идут. Это труповозка. Видишь: чёрный пакет в руках?

Ляля боится думать, кто этот жмурик, она уверена – это мама Насти. Лисы. Неужели лисы? А бабушка предупреждала…

Глава одиннадцатая

Консультация

На следующей неделе объявилась ветеринар Карповская. Доложила, что объявлена эпидемия бешенства, охотничий сезон продлён, всех приглашают в Пушнорядье на лисью охоту.

– А бешенства нет? – уточнила бабушка.

– Естественно. Хотят перебить наших лис, вот и повод, Татьяна Михайловна.

– Они пожилые, перебьют. Жаль, – смиренно произнесла пушная фея.

Ляля видела: бабушка торжествовала. Её взяла! Уберут это позорище, этот лубок с Лисьей горы. Жаль, что такие жертвы, но…

– До сегодняшнего дня, Танечка, перебить не получалось. Наши охотники лис не трогают. У них наоборот: если лису серебристую заметили, значит, к удаче. Эти лисы наводят, говорят, на кабана. С кабаном-то им не справиться, вот и ведут охотников. Кабанов любят. Говорят, информацию разместили даже в английском интернете. Ждём гостей. Вполне возможно, что нашим лисам настал конец. Но пожили всё-таки касатки, расплодились…

– Грязно. Видишь, как снег тает. Не поедут. Лиса не песец и не соболь.

– Но и не белка, Танечка. Охотники – больные люди. Я иногда… – Карповская махнула обвисшей дряблой рукой, с внешней стороны ладони уродливые выпуклые жилы… – А на Лисьей горе снесут домики и рестораны, оставят только городище и идолов и передадут владение в собственность музея.

– Ну и правильно, – кивнула бабушка. – Если есть хотят, в хозяйствах свои кафе и рестораны. Можно там всё с размахом организовать. На Лисьей горе мышкуются только лисы. Люди могут мышковаться в других местах. Ведь так?

– Всё-таки историческое место. Но в собственности чисто формально. Земля-то всё равно городская. Пресняков кому-то на лапу дал, вот и развернул деятельность.

Ляля сидела и слушала. Настину маму убили лисы. Напали. Оттащили. Вечером искали, но не обратили внимания на следы, их было много. Утром выпал запоздалый снежок, тоже не нашли, хотя с собаками искали. А теперь, спустя неделю или две (когда там была эта Масленица?), Самсонов случайно поехал не по дистанции, а через мостик. Он ехал второй. Андрей оторвался (стартовали-то с разрывом в полминуты), завернул по разметке, вроде бы он задел разметку, и верёвка с флажками оторвалась, так рассказывал Петя Положенцев. Он должен был стоять на развилке, но утверждал, что побежал привязывать оторванную верёвку разметки. Говорил, что кричал Самсонову, а тот не услышал. Ляля не видела Петю на развилке. Он всегда такой, суетящийся, вечно увлекался, всегда что-то кому-то кричал. Ляля понимала: Петя специально решил обдурить Самсонова, чтобы он ничего не выиграл, чтобы больше очков новой Петиной школе досталось. Петя мстил. Самсонов переехал мостик, оказался на Собольем острове – там тоже была проложена тренировочная лыжня. Самсонов опомнился не сразу, торопился и, когда лыжня стала заворачивать, стал искать разметку. Он в этот день проспал, поругался с отцом и не проехал по дистанции до соревнований, был уверен, что всё как в прошлом году. Проехал метров пятьсот, понял ошибку, повернул обратно, к мостику. В сердцах ударил правой палкой о сугроб и наткнулся на что-то. Остановился. Всё равно соревнования проиграны. Как сын лесника, решил ещё раз ударить палкой о сугроб и опять наткнулся на что-то. Тогда он быстро разбросал сугроб, но сугроба и не было. Лежало тело, припорошённое запоздалым снегом. Самсонов рассказал, что на него напало оцепенение, потом его рвало хлебушком, который он пожевал перед стартом, затем он пришёл в себя, а то было головокружение, доехал до мостка и остановился, наблюдая как проезжают мимо участники соревнований. «Как на кино смотрел на всё», – объяснял Самсонов. Опомнился, когда его окликнул Петя. Дотащился до финиша и всё рассказал. Самсонова просили не распространяться об увиденном, но он рассказал по секрету Ляле. Он был очень озадачен тем, что Ляля ушла одна тогда с их прогулки вшестером, а когда она не ходила в школу, он стал подозревать, спрашивать у Руслана, но тот его уверял, что всё нормально, Ляля просто ушла из-за танцев. Но Самсонов не верил. Он, как и все лесники и как все настоящие охотники, был настроен против сувенирного комплекса на Лисьей горе, но смирился с ним. Но радостно рассказывал, как лайки с притравочной станции пугали паломников этим летом. Лишние люди, неохотники, вызывали в собачьих питомниках и на станции – а любая охотничья собака попадала из питомника на станцию – раздражение. Паломников в Пушнорядье не хотели видеть, пусть даже это и торговые представители. Пушнорядье – зона охотничьих хозяйств, из года в год этот бизнес всё более прибыльный. Вот к нему и стали прибиваться «сувениры» и «капища». Кроме того, Самсонов знал и предание о лисах практически из первых уст.

Как отнеслась к рассказу Самсонова Ляля? Ужаснулась ли она? Нет. Ей жалко было Настю, но не её родителей, заносчивых и высокомерных хозяев жизни. Они были не свои, не пушнорядские, они приехали торговать. «Мы торгуем, а не убиваем», – иногда говорила Настя. То есть Лялина бабушка убивает, и многие другие пушнорядцы-охотники, чьи дети учатся с Лялей, – тоже убивают животных… Получается они все, местные, – плохие, а Настя хорошая? Ляле не нравилась такая позиция: мы лучше, чем вы. Да что теперь говорить-то? Нету больше мамы Насти. Ляля в сотый раз вспоминала, как её мама на утреннике просила прощения за свою дочь, хотя всё начала Потоцкая. Просила не искренне, а просто старалась сгладить конфликт, пустить пыль в глаза, ведь конфликты вредят бизнесу. «А дома только и втирают ей, что она лучше других», – делилась тогда с Лялей Потоцкая. Да уж: жалко Настю. Жалко Ляле себя, свой мобильник. Но лучше пусть десять мобильников украдут и сто раз надают по башке, чем в полном расцвете бизнеса и сил пойти в туалет и быть утащенной лисами… Впрочем, Лялю лисы любят. Они для неё это и сделали… Или они любят бабушку и поэтому так поступили? А может, их так же, как папу Самсонова, выбешивал этот сувенирный городок? А может, раскопанные городища как-то повлияли на лис? Какая-нибудь связь времён? Нет. Тогда уж на лис должен влиять могильник их массово забитых сородичей… Что им эти древние находки черепков и разной утвари? Черепки, конечно, не из городища, а из торговых рядов девятнадцатого века, которые откопали первыми… Такую версию высказал кто-то на местном телевидении когда-то давно в программе об экстрасенсах. Версию о том, что лисы странные из-за могильника, ведущий отмёл. Он заявил, что могильник – всего лишь миф, а всех лис в конце 1990 года кремировали в печах хозяйства.

Жалела Ляля маму Насти всего один день. А дальше к ним заявился папа Насти Пресняковой. Он стал ругаться и угрожать бабушке. В итоге Боня напала на него и укусила, только после этого он ушёл. Это Ляля приказала Боне укусить – Боня была дрессированная собака, и Ляля ничуть не жалела. А бабушка сразу позвонила в милицию, она очень беспокоилась и вся тряслась от испуга.

– Теперь ещё штраф заставят платить. Сейчас пойдёт в травмпункт.

– Пускай идёт. Заплатим штраф. Он угрожал.

– Не вздумай говорить, что ты Боне команду дала.

– Не вздумаю. Она у нас вообще щенок.

– А про дрессировку скажи.

– Скажу, бабушка, обязательно.

– Скажи, что было накануне занятие по нападению, а он руками махал.

– Скажу, бабушка.

– Надо будет ещё Пахомову позвонить или Самсонову-отцу, чтобы предупредил инструктора, чтобы тот верно сказал, если что.

– Позвони, бабушка. – Ляля была согласна, полностью согласна. Всегда в страшных ситуациях бабушка ведёт себя разумно, не орёт и не причитает, не паникует. Вот что значит опыт. Да и Ляля не растерялась. А то заявился к ним в дом и кричит…

Только Ляля выгуляла Боню и успела разогреть суп, как явился участковый, огромный Ястребок-младший. Он спросил, что произошло, и сказал:

– Очень кстати пришёл к вам потерпевший Пресняков, Татьяна Михайловна. – Участковый был уважителен и внимателен к бабушке.

– Ещё один такой визит, и меня инсульт разобьёт.

– Я не в том смысле, Татьяна Михайловна. Так вы мне позвонили, а так бы я вам сегодня позвонил… – Участковый подмигнул Ляле, как совсем недавно Андрей.

– Вам печенья испечь, Иван Василич, у меня противень в морозилке, только в духовку сунуть?

– Испеките, барышня, – по-старомодному, с широкой улыбкой согласился участковый. – Вот ведь какие таланты растут, Татьяна Михайловна. Какая смена! А я всё один и один…

– Ну так женитесь на тёте Гале, – выпалила Ляля. На радостях, что им ничего не будет за Боню, она, можно сказать, проговорилась. Она знала, что когда-то Ястребку нравилась комсорг Галя, что частично из-за неё, а не только из-за плохой учёбы, он ушёл после восьмого класса. Сильный охотничий характер – так объясняла это тётя Галя Клайда. Тогда он был ей не ровня, а теперь она махнула на себя рукой.

Ястребок покраснел как бурак и сказал Ляле серьёзно:

– Время ушло, Ляля, я закоренелый холостяк.

– Просто ты Галю разлюбил, Ваня, – подала голос бабушка. – Будь честным.

Ястребок из малинового стал почти синим.

– Нет, – сказал он тихо, – но это к нашему делу не относится.

У Ляли всегда в морозилке стоял противень. На случай гостей. Ждали, конечно, всегда Карповскую. Бабушка ждала её всегда, надеялась. Иной раз в школе Ляле хотелось подойти к Эле, сказать, что её бабушка ждёт Эллину в гости просто так, без холодильника, но стеснялась: Эля давно уже не здоровалась с Лялей, даже не кивала на переменах и в столовке – ведь Ляля дружила с Настей.

– И кофейку, барышня.

Барышня Ляля хмыкнула, а Боня, расстроенная и уставшая после произошедшего, легла у Ястребка в ногах.

– Чувствует начальство-то, – смеялся участковый. – В УВД-питомнике меня все овчарки любят. Так я вот о чём, господа-товарищи. Батя мой сейчас к вам нагрянет, Татьяна Михайловна, не пугайтесь.

– У трупа мой паспорт в кармане нашли или пенсионное удостоверение?

– Ну что вы, Татьяна Михайловна, не шутите так. Я так понимаю, все уже в курсе, что произошло. Пацан этот оповестил?

Ляля напоказ загремела противнем, включила духовку.

– Нет-нет, – спокойно врала бабушка. – Мы ничего не знали, пока этот вдовец не явился.

– Ах, ну да. Извините. Закрутился. Я ж поэтому тут у вас. Заявление на Преснякова не хотите писать?

– Нет. Но извещаю, как юридически подкованная бывшая подследственная. Если на нашу Боню кто-то нападёт и загрызёт, знайте, это Пресняков, торговец сувенирами, решил расправиться с нашей милой собачкой.

– Бабушка! Ну ты и шутишь! – улыбнулась Ляля.

Бабушка кивнула Ляле: мол, всё делаю не по наитию, а с расчётом.

– Мы стараемся панику не сеять. А опасные ваши лисички оказались, Татьяна Михайловна, ох опасные.

– Моим лисичкам, Иван Василич, лет больше, чем моей внучке. У них жизненный опыт большой и память отличная. Вот, можете полюбоваться, в серванте их уникальные мозги в бутылях плавают…

– Ну это вилами по воде. Столько лисы в природе не живут. Эту лапшу вы можете паломникам вешать, а мы с папой – сами потомственные охотники. Потомки ваших лисичек, я неправильно выразился. Потомки. Теперь вот, думаю, – уверенно произнёс Ястребок, – может, правильно их тогда хотели ликвидировать?

– Но не на притравочной же станции. Пусть вон бобров там травят или барсуков, у них мозг с кулачок. Я предупреждала, писала, просила. Лисы там всегда бегают, на Лисьей горе, мыши же, землеройки, у них там игрища и брачные игры, драки случаются. Мне всё в окно видно…

– Согласен. Лисья гора место хоть и историческое, теперь это и подтверждено, так сказать, предметами эпохи, но – их, родное, даже, может, и родовое. А я смотрю, вы не очень-то скорбите об убитой…

– Лучше сказать – о заломанной.

– То есть как о медведе – о лисах?

– Ну а почему бы и нет? Лисы заломали – вполне себе. Конечно, я скорблю и сочувствую, девочка без матери осталась. Но их предупреждали.

– Они приезжие. В сказки не верят. У них бизнес.

– Увы, мне жаль. Моя дочь…

– Зо-то?

– Да, Зоя. Тоже любит это язычество, солнце на весну, Спиридон-солнцеворот, ещё там божества… Она ходила на эти копищи-мольбищи, она была не против, хотя лисичек любит с детства. Но ей нравилось. И осенью этой ходила, и зимой. И никогда я с ней на эту тему не спорила. У каждого своё мнение. Так что неверно утверждать, что мы, наша семья, полностью против.

Странно, Ляля и не знала, что мама по-прежнему ходит на это поле. То есть пока она дружила с мамой Насти, мама ходила, они вместе ходили, но Ляля не могла даже предположить, что мама ходила к идолам после произошедшего, когда у её дочери украли телефон и избили. Очень странно, просто откровение. Ещё одно, очередное, предательство мамы. Интересно, если предположить на секунду, что с мамой что-то случится, расстроится ли Ляля так же, как если это самое плохое случится с бабушкой? Точно нет. От осознания своей чёрствости, своего махрового эгоизма, вообще от всей этой кучи мучительных мыслей о жизни, смерти и убийствах закружилась голова. Всех ждёт одно и то же. Дыра в земле, куда сунут гроб с твоим бренным телом… Ляля, шатаясь, села за стол, стала смотреть в стекло духовки: как там поведут себя печенья, будут больше шипеть, или больше подниматься, или и то и другое сразу? Ляля заметила: всегда всё по-разному, зависит от продуктов, а рецептура одна и та же. Иногда печенья выпускают масло и шипят – как девчонки в классе, а иногда поднимаются, раздуваются, пухнут – это ближе к мальчишкам, ребята злятся друг на друга, надуваются, как индюки, а потом уж распускают руки, и – драка… Бабушка между тем продолжала:

– Я считаю, администрация города виновата – я предупреждала и писала: нужно учитывать специфику.

– Так они со своей стороны учитывали специфику. С однобокой стороны. Охотник приехал – купил сувенир на память, подержался за идола – вроде как силы у божества попросил. Цивилизация, Татьяна Михайловна, наступает.

– Только не в Пушнорядье. Цивилизация – смерть для пригорода, уйдут лисы – оскудеет бюджет.

– Но есть фабрика.

– С глупыми норками? Я вас умоляю. Норок по всему миру разводят.

– И лис тоже.

– С лисами, товарищ участковый, всё непросто. Женщина и девушка хочет крестовку или красную. А пойдите наснимайте столько шкур. Серебристо-чёрные в клетках у конкурентов сидят, а морфы и бастарды наши, хоть и дички, но теперь уж точно уникальны. Так что цивилизация – это зло для Пушнорядья.

Только аромат печенья разлился по кухне, раздался звонок.

– О! Папа! Я сам открою.

Ввалился Ястребок-старший. Ляля побежала в прихожую, повесила форменную спецовку с погонами, подбитую неформенной белёсой лисой второго сорта.

– Вы не разувайтесь, у нас нет вашего размера.

– Я вот вытру и пройду. – Ястребок стал рвать подошвами коврик, быстро спросил: – Где бабушка?

Вернулись в комнату. Ляля сервировала журнальный столик чашками и миской с печеньем. Ястребок-старший ринулся обнимать бабушку, целовал ей руки.

– Татьяна Михайловна, дорогая! Вот опять свиделись.

Только сейчас он спросил у сына:

– А ты-то зачем здесь?

Ястребку-старшему всё рассказали.

– Ну всё. Садимся чаёвничать, как в старые добрые времена, да, Татьяна Михайловна?

– В старые, но совсем не добрые.

– А я к вам за консультацией, госпожа пушная фея. – Ястребок-старший был серьёзен.

– Насчёт убитой? Так я и знала.

– Вы не пугайтесь, Татьяна Михайловна, всё без протокола. Вано! Ты свободен.

– Нет, папа. Я хочу послушать. – Ястребок-младший снова стал краснеть, теперь от чая.

– И ты, барышня, тоже останешься слушать?

– Да. Девочка в курсе, – объяснила за Лялю бабушка. – Спрашивайте при ней. Может, она вам более дельно ответит. Я старая, у меня деменция.

– Это хорошо, что молодёжь не оберегаете, жизнь не сахар, скажу я вам.

– Папа! Ну начинай, а то мне на работу…

– Да и иди. Я ж говорю. Да вот, – замялся следователь. – Я стал каким-то медленным с возрастом. Хотя и возраст-то не возраст. Всего-то шестьдесят пять. Да, Татьяна Михайловна?

Ястребок-старший забросил в рот последнее печенье, проглотил, не жуя.

– У меня тут в борсетке пакетики с волосками, найдены в ранах убитой и под ногтями. Татьяна Михайловна!

– Ась?

– Прошу не аськать! – улыбнулся следователь. – Вон Ляля вам скажет, аськи теперь другие.

– Междометие, чем вам не понравилось? – насупилась бабушка.

Ляля видела: бабушке неприятен этот разговор с Ястребком-старшим, и она косит под выжившую из ума.

– Бабушка! Аська – это из интернета.

Ястребок достал образцы с шерстью.

– Просьба изучить: ваши лисы – не ваши лисы.

– Ну вы многого от меня хотите, Василь Юрьевич. У вас нет, что ли, экспертов?

– Эксперты есть.

– Ну и вперёд.

– Я для себя хочу, поймите, знать. Ваши – не ваши?

– А смысл? Вам ни один суд не поверит. Лисы столько не живут.

– Для себя, клянусь, Татьяна Михайловна! Для себя.

– Хотите облавы на них устроить? Устраивайте.

– Ну, сезон охотничий продлён. Это не в милиции решили, уверяю вас. Мы перед вами чисты, мы сами за ваших лис были в девяностых, а не против.

– Даже если мои, если вы верите в это, сын ваш, например, не верит, седые шкуры никого не интересуют.

– А тут вот ошибаетесь, Татьяна Михайловна. За каждую вашу долгожительницу-лису мэр будет лично платить вознаграждение.

– Я не буду изучать, – резко сказала бабушка. – Мои – не мои. Отстреливайте, а меня в покое оставьте.

– Ну хоть посмотреть-то можете? Гляньте только.

– Вы хотите, чтобы мы наших любимых лис предали? – не выдержала Ляля.

– Но барышня! Может, не они?

– Конечно, не они. Лисы столько не живут, – совсем неуверенно повторил Ястребок-младший, заглотив последнее печенье из миски.

– Но волос-то седой. Я бы умел – сам бы изучил.

– Ну хорошо, – согласилась бабушка. – Вам всё по-протокольному, с объяснением?

– Желательно да, но можно и на словах.

– Через неделю устроит?

– Желательно срочно. Не похоронена ещё жертва.

– А говорите, для себя.

– Нет, не для себя. То есть и для себя, и для других. Но очень вас прошу. Убийство же. Животные-убийцы.

– Но вы ничего не сможете с этим поделать. Ничего. Лес – это их мир, не наш. Мэр же не собирается лес вырубать?

– Ну что вы. Охотничий бизнес в этом году превысил пушной. Впервые в истории.

– Ну так больше пусть глупых норок разводят. Скоро вообще фабрика разорится.

– А слух такой идёт, насчёт фабрики-то, – отозвался молодой Ястребок. Всё это время он молчал, изучал документы, переписывался по телефону.

Когда Ястребки уже прощались и топтались в прихожей, проснулась Боня и завиляла хвостом.

– Хозяина чует, – присел на корточки Ястребок-младший. – А кстати, хозяин-то ваш где? Девочка такая красавица.

– Ты, Вано, лишнее не болтай. Смотрю, Татьяна Михайловна, – Ястребок-старший тыкнул на стену, где висело фото в рамке от любимого маминого оператора, – маски-то больше не висят.

– Маски на антресолях, – сказала Ляля. – Мама обои переклеила.

– Да, – кивнула бабушка.

– А хорошие были маски. Чёрт и Баба-яга. Такие святочные маски. И прикрывали разные ненужные записи…

Бабушка глупо улыбнулась. Ястребки обо всём договорились с бабушкой. Ляля вышла вместе с ними и с Боней, чтобы под охраной выйти из подъезда, чтобы никто не приставал с глупыми разговорами. Плохой у них подъезд. Весь в бабках-сплетницах. У Ляли на днях успели поинтересоваться, не умерла ли бабушка, а то её, мол, давно не видно. Ужасный подъезд…

Вместо послесловия

Полгода спустя

Оказывается, Ястребки не просто из любопытства спросили о хозяине. Ястребки всё знали раньше Ляли с бабушкой. Давно, ещё в седьмом классе, когда Ляля дружила с Настей, мама заявилась домой с незнакомым Ляле мужчиной. Бабушка всё больше не переносила маминых мужчин, исключая Бабайца. Услышав «Здравствуйте!» от среднего роста ничем не примечательного мужчины в строгом сером костюме, бабушка не ответила и сделала громче звук.

– Ну бабушка! – сказала мама. – Ты так занята?

– Занята, – буркнула бабушка.

– Ну бабушка! Посмотри, кто пришёл.

– Не буду смотреть! – Бабушка покраснела.

– Ну бабушка! – Мама смеялась.

– Бабушка, – сказала Ляля, – это, наверное, знакомый твой. Мама-то смеётся.

Бабушка со вздохом встала с кресла, обернулась и без всяких эмоций произнесла:

– Стас?

– Я, Татьяна Михайловна, – скромно сказал серый мужчина с проседью.

– Ты что это?

– Карлсон вернулся, – рассмеялась мама и обняла мужчину.

Ляля ничего не понимала. Мужчина не смотрел на неё. Ляля удивилась. Все мужчины теперь обращали внимание, а этот – странный.

– Мне бы в ванную. С дороги я. А жарко как. И не подумаешь, что в Пушноряде так жарко.

Бабушка подала полотенце, мужчина снял пиджак в прихожей и вышел. Заскрипела молния на его большой сумке. Когда дверь в ванную за ним закрылась, бабушка тихо спросила:

– Зоя! Зачем он здесь?

– Он переезжает, мама, навсегда.

– Зоя! Не надо.

– Мама! Он сделал мне предложение.

– Второй раз в одну и ту же реку?

– Мама! Всё в прошлом. У нас будет отличная семья.

– А Юра?

– Что Юра?

– Он как?

– Мы с ним не общаемся.

– Но он тебе множество раз делал предложение.

– Мама! Из-за него ты в тюрьме всё лето просидела.

– Не в тюрьме, а в СИЗО.

– В тюрьме. Он убил, а ты отдувалась.

– Зоя! Откуда ты это взяла? Это слухи! Я не верю, что Юра убил.

– Бабушка! Ну ты как маленькая. Юра ещё раз потом тоже убил. От безнаказанности совсем распоясался.

– Там было непреднамеренное, и потом среди вашей шайки-лейки кто-то слух пустил, что это он.

– Шайка-лейка, – улыбнулась мама. – А ведь точно: шайка. За Бабайца я никогда не выйду, он бурундучков любит больше, чем даже Лялин торт.

– Ну Зоя! Ты хоть Лялечке сообщи, кто это.

Ляля стояла спиной к бабушке и маме. Она смотрела на поле, как демонтируют домики, разбирают и увозят. «Лисы! Вы мои лисички! Разогнали уродов! – думала Ляля с благодарностью. – Никто вас не уничтожит, живите дольше! Надеюсь, вы не обиделись, что бабушка описала вашу седую шерсть, её описание прикрепили к уголовному делу. Скоро будете линять. По всему лесу шерсть раскидаете. Ну и что, что ваша шерсть на трупе – может, кто-то убил, а вы падальщики, просто в лес утащили, вас не поймать, не догнать, как поётся в суперпесне… Не обижайтесь, лисоньки…»

За спиной – шёпот, бабушка настаивает, мама отнекивается: не надо ей сообщать, кто этот мужчина. Они все Лялю за идиотку точно держат, за слабоумную! Ляля только в первый момент не поняла, в первое мгновение… Стас. А она – Алёна Станиславовна. Отец. Никаких эмоций. Одна сплошная неловкость вместо радости…

Ляля разбудила Боню, пристегнула поводок и вышла, громко хлопнув дверью. Впервые в жизни она обрадовалась Зинову и с удовольствием сюсюкалась с Вероникой.

– Смотрю, отец вернулся?

– А вы его знаете?

– Ещё бы. Вместе били.

– Как вместе? Все на одного?

– Эх, девочка! Ты даже не представляешь, как тебе повезло с мамой.

– С бабушкой повезло, с мамой как-то не очень, – честно ответила Ляля.

– Жаль, что до смерти не забили, охмурил мою Зо… – Зинов резко отвернулся, его сильная широкая сутулая спина согнулась больше обычного, он толкал коляску с плачущей Вероникой.

Как тяжело, думала Ляля, сидеть, когда твои ровесники вовсю бегают… Боня больше не виляла хвостом, Вероника её давно замучила своими тисканьями… Но дрессировка сделала своё дело – хозяин говорит: смирно, значит, надо смириться… У помойки, кажется, мелькнула обтрёпанная, вымокшая после дождя песочная лиса… Странно. После дождя лисы никогда не показываются: пока не высохнут, они сидят в укрытиях, мокрый хвост не даст быстро уйти от врага… Неужели лисы в курсе, что появился папа? Папа… Теперь у Ляли будет папа… А лисы тут как тут, неужели они его уже пасут…

⁂

Удивительное лето вслед за удивительным маем ворвалось в Лялину жизнь. Боня едет с папой на машине на дачу. Ляля же с бабушкой по-прежнему едут в поезде. Дядя Димон Краснобаев слушает внимательно о новом Лялином аквариуме.

– Если что, приглашайте, – говорит он. – Рыбки – моя отдушина.

Но больше рыбок дядя Димон интересуется папой и мамой.

– Зо всех на свадьбу пригласила, Татьяна Михайловна.

Бабушка кивает.

– Вы как к этому относитесь?

– Против, – просто отвечает бабушка.

– Не спрашиваю почему. – Дядя Димон щёлкает пальцами по несуществующей пылинке на обшлаге рукава.

– И лисы являлись по его душу.

– То есть?

– Наши лисы являлись.

Дядя Димон с опаской посмотрел на бабушку.

– Бабушка! Дядя Дима ничего не знает.

– А что я должен знать?

– Что ваши лисы живы, дядя Димон.

– Бред. Им не может быть лет больше, чем тебе.

– Ну не верите, не надо.

– Вы лучше скажите, что Зоечке подарить? В неё все были влюблены, и я тоже.

– Маме нужна профессиональная косметика, – выпалила Ляля.

– Ляля! – укоризненно покачала головой бабушка.

– Но я в косметике совсем не разбираюсь. Ей, наверное, что-то совсем специальное. А ещё, кроме косметики? Хотя… Я поспрашиваю у знакомых, может, и посоветуют что.

– Димочка! Ты и твой отец сделали нам столько хорошего. Просто сам приходи.

– А свадьба с размахом?

– Нет. Человек двадцать. Вы все, с работы кое-кто.

– Из Москвы с работы?

– Не знаю, Дим. Вряд ли из Москвы, вряд ли.

– А ведь пятнадцать лет, как мы тогда их выпустили. Пятнадцать лет.

– Дима! Ты путаешь. Больше.

– Ах да. Да-да… – Дядя Димон задумался, очевидно, перебирая в уме, пересчитывая года, уверенно и даже резко закончил: – Да. Шестнадцать, а может семнадцать? – И тут же совсем другим голосом, каким-то безысходным: – Время бежит, а я всё один.

– Дима! Какие твои годы!

– Всё в рейсах, всё на путях, всё титан кипячу, всё посылки передаю, передачи, такой посылочник.

– Работа стабильная, Дим. Зо только благодаря моим связям взяли; Зинов вон прозябает, живёт от заказа к заказу… А у него ребёнок-инвалид.

– Я не жалуюсь, Татьяна Михайловна. Чем как Зинов мучиться, лучше одному.

Так они болтали под стук колёс, вспоминали, Ляля смотрела на дядю Димона, на его красное аккуратное лицо, на нос-картошку и думала, что у них в классе у некоторых папы даже поуродливее дяди Димона. Он был высокий, худой, а лицо – можно сказать, драконье. Это от того, что кожа белая, а сосуды близко, объясняла когда-то про Краснобаева мама.

В Москве не пересаживались, как обычно, с поезда на поезд, не переходили с вокзала на вокзал, а поехали на метро! Ляля впервые ехала на метро! Ехали в дедушкину квартиру. Папа уже в этой квартире, они на машине с Боней быстрее, чем Ляля с бабушкой на поезде. Завтра папа решил поводить Лялю по Москве. Папа всячески старался загладить тринадцатилетнюю пустоту, он много говорил, много всего обещал. Но её не загладишь, вину. Никогда Ляля не забудет это состояние неполноценности, когда другие хвалятся папами, рассказывают о них, идут с ними домой из сада, а ты смотришь в окно и чувствуешь себя ничем, лужей растекающейся обиды, и вопросы «Почему?», «Кто?», «Где?» долбят тебе висок, сводят судорогой горло, и предательская слеза течёт по щеке, а смахнуть нельзя, кто-нибудь да заметит и будет смеяться, обзываться, хихикать, а может, и хохотать. Ляля привыкла защищаться. Пару раз мама таскала её за ухо, но Ляля и сама таскает себя в переносном смысле за уши, за волосы: там не так повела, там не то сказала, здесь не ответила. Самое удобное – хлопать дверью, уходить, если не знаешь, что делать, не знаешь, что ответить, и никак не поступать, не принимать ничью сторону – просто уходить. Так, видно, повёл себя папа. Он – предатель, он предал Лялю. Зима, окно кухни, бинокль и лисы – вот Лялино спокойствие, Лялино хорошее настроение, Лялина нирвана…

Дедушкин дом поразил Лялю. Добротный, очень длинный, надёжный, а из окна квартиры видна высотка. Бабушка сказала, что это московский университет, что они с дедушкой тут учились.

– А звезда на башне диаметром девять метров. Там обсерватория.

Звёздочка на шпиле казалась совсем крохотной из окна квартиры с высокими потолками.

– Мама Зо – в честь этой обсерватории?

– Почти. Та – звенигородская…

Боня бегала по квартире и лаяла, папа спал, он не спал много-много часов, пока ехал сюда на машине. Ляля обижалась: Боня теперь папу считала хозяином. «Предательница, ещё одна предательница за этот год», – думала Ляля без обиды.

На следующий день папа повёз бабушку и Боню на дачу, а Ляля ещё неделю-полторы должна была пожить с папой в Москве, в дедушкиной квартире. Когда папа с бабушкой попрощались с ней, Ляля для отвода глаз включила телевизор и сделала вид, что будет его смотреть, она даже с наивным видом, хлопая глазами, заявила, что у неё сериальная и шоу-зависимость и что это кайф – с утра пораньше сидеть при телевизоре. Боня даже не обернулась, когда папа уводил её. «Ну и пусть. Тупая собака», – усмехнулась Ляля и закрыла массивную чёрную дверь на цепочку – чтоб никто не мешал.

Ляля решила обследовать квартиру. Дедушка умер не сейчас, шесть, кажется, лет квартира пустовала, на неё претендовала бывшая семья дедушки. То есть квартира была бабушки, но что-то по закону принадлежало и другой семье. Ляля много слышала возмущений и жалоб от мамы, когда подслушивала её разговоры. Но никогда от бабушки. Шесть лет, а в дедушкином столе лежат его сигареты – Ляля помнит такие пачки с верблюдом. Под диваном Ляля нашла сплющенную пивную банку, проигрыватель с большими колонками, а под пластмассовым чехлом – пластинка. Дедушка умер в этой комнате, сидя на диване и слушая музыку… Ляля хотела найти фотографии, что-нибудь о его семье. Ляля хотела увидеть бабушку молодой – в Пушноряде были фотографии бабушки, но Ляле хотелось увидеть её совсем-совсем молоденькой, а не такой, какой она была, когда родила маму. Да и дедушкина семья, которой – Ляля это хорошо помнит! – периодически паковали шубы, шапки и даже покрывала из лис, интересовала. И сам дедушка тоже. Он подавал большие надежды, работал в обсерватории, которая не университетская, которая в Зеленограде…

В столе кто-то явно копался до Ляли: одни ящики были забиты, другие же пусты, так не бывает, видно, раньше были забиты все ящики. Ляля расстроилась – ловить больше нечего, подошла к окну, по привычке хотела кинуть взгляд на поле, но вдали маячил парк и шпиль со звездой… Ляля опомнилась, слёзы, потрясла головой, взяла себя в руки – Ляля вспомнила то лето, когда дедушка жил с ней на даче и каждый день утром приносил в бидоне пиво.

Ляля стала изучать шкафчики серванта. У них же дома самое ценное, лисьи мозги, например, стоят как раз в серванте, плавают в формалине. Но, кроме посуды и пустых бутылок в баре, Ляля ничего не нашла. Ляля не сдалась, она окинула взглядом шкаф, прошла в прихожую, осмотрела шкаф и там. Нет! Копаться в вещах противно, по квартире порхает моль и какие-то мушки… Интересно, нет ли тараканов на кухне… Ляля прошла на кухню. Вчера там долго сидел папа, там же и ночевал на диванчике – вот какая большая кухня, Ляля не успела ничего там рассмотреть. Задребезжал старый холодильник с массивной ручкой-рычагом, которую надо было тянуть на себя, чтобы открыть дверь, и странной железной надписью «ЗИЛ» – Ляля вздрогнула. Кухня-то просторная, а плита – страшно замызганная, покрытая копотью. Прямо над плитой встроена дверца мусоропровода. Удивительно! На кухне тоже потолки высоченные, Ляля посмотрела на стену над раковиной – там было стекло-окно, за стеной был туалет. Ляля посмотрела, где же кончается стекло… Ну конечно, над проходом в кухню две дверцы в перегородке. Антресоли! Поэтому в проходе и потолок ниже. Ляля проверила маленький кухонный стол на прочность – стол был странный, и ножки у него были не ножки, а какой-то крест-накрест непонятно что. Рядом со столом стояла табуретка на трёх ножках, и сиденье у неё было треугольное… Ляля сдвинула стол к коридору, водрузила табуретку на столик, аккуратно встала на треугольное сиденье, сначала на колени, а потом и на ноги… Вроде нормально. Ляля открыла антресоли. Пахнуло затхлостью, как и во всей квартире, и каким-то ароматом – как будто мылом или ещё чем-то… Первое, что Ляля увидела, были альбомы в бархатистых обложках, Ляля стала их доставать и кидать на пол, альбомы шмякались, из них вылетело несколько пожелтевших бумажек. Справа от альбомов лежал пакет. Ляля сбросила пакет на пол, из него выскочил Медузик! Ляля стала смотреть дальше, насколько хватало длины её руки, но там оказались коробки с ёлочными игрушками и искусственная ёлка – у Ляли дома всегда ставили настоящую. Лялю заинтересовали ещё небольшие коробки, она их тоже стала бросать на пол – из коробок посыпались открытки… В сброшенных альбомах оказались марки, в одной коробке – значки с олимпийскими мишками, множество открыток с выцветшими поздравлениями, какой-то женский альбом с наклеенными ангелочками – много интересного. Всё это Ляля перенесла в пустые полки дедушкиного письменного стола. Но главное – это Медузик. Дедушка выполнил обещание: как вышел на пенсию, так и купил ей эту игрушку, а передать не смог – умер, скоропостижно скончался.

– Интересно, – вдруг сообразила Ляля, – он с голосом или простой?

Ляля перевернула Медузика вверх брюхом – на брюхе кнопка и карман на молнии, в этом кармане отделение для батареек, а рядом пустота – девочки в садике туда клали солдатиков: воровали у мальчишек и злорадствовали, когда те начинали друг друга дубасить из-за пропавших воинов… Ляля открыла молнию, но пустоты не было и отделения для батареек тоже, под молнией лежала бумага. Ляля её достала… Фу-у… Ну вот отделение, надо будет батарейки купить, Медузик обязательно должен заговорить! Ляля подняла вынутую бумажку, это был конверт, необыкновенный конверт, салатовый, в тон Медузику, его явно купили под цвет игрушки. На конверте было написано: «Моей внучке Ляле. Маме и бабушке не вскрывать!» Ляля села на кухонный диванчик и вскрыла письмо. В письме были само письмо и рисунок. Ляля посмотрела на рисунок – это был какой-то комикс, нарисованный карандашом на бумаге в линейку, вырванной из тетрадки. Ляля узнала мамину руку, её круглые буквы, которые почему-то всегда Лялю раздражали. Ляля развернула письмо.

Здравствуй, дорогая моя внучка Ляля. Когда ты будешь это читать, в чём я абсолютно не уверен, меня, увы, не будет в живых. Но это ничего. Ничего плохого, но и ничего хорошего. А пишу я тебе и прячу письмо в игрушку сам не знаю для чего. Наверное, мне хочется поделиться с собой несчастьем, которое случилось в нашей семье. Ты же знаешь, что бабушку судили и оправдали. Знаешь, что её паспорт был найден в кармане убитого при загадочных обстоятельствах. Дело в том, что я приезжал к бабушке тем несчастным для неё и для всех летом на свидание и так ничего и не смог понять. Я жил в гостинице, общался с бабушкиным адвокатом, потом уехал. На суде, кажется, всё разъяснилось. Но знаешь, Ляля, у меня много сомнений по поводу того дела. И эти сомнения усугубил рисунок. Этот рисунок рисовала твоя мама. Тем несчастным летом она готовилась к экзаменам, и я занимался с ней русским, диктовал диктанты. И потом, когда она уехала в конце августа в Пушноряд за вещами, случайно нашёл эти листы в корзине для бумаг, среди выброшенных тетрадей. Ты, пожалуйста, изучи рисунок. Насколько я понимаю, там нарисована вся гоп-компания, мамины друзья, те, кто открыл клетки. Вот их имена, а то на рисунке – инициалы.

Дима Краснобаев

Лёша Пахомов

Андрей Чернявский

Виталик Зинов

Юра Бабаец

Галя Клайда

Стелла Карповская

Света Рябкова

Инна Вишневская

Ещё из рисунка понятно, что твоя мама подозревает всех, а не только тех двух мальчиков, кто утащил ключи у этого загадочного зоосторожа. Я прошу тебя, Ляля, ради нашей бабушки: узнай, кто украл у бабушки паспорт. Я не верю, что она могла его потерять. Больше того, я не верю, что паспорт украл сам этот сторож, когда она пришла проведать лис. Ляля! Я хорошо знаю твою бабушку. Пусть она была в плохом состоянии и, как она утверждала в суде, на лекарствах. Но наша бабушка аккуратист. Она всегда проверяет сумку, когда с кем-то прощается, от кого-то или откуда-то уходит. Она может этого не помнить, но это так, делает всё на автоматизме. Понаблюдай за ней, и ты всё поймёшь. Бабушка щепетильна в мелочах или, лучше сказать, придирчива. Я думаю, и мама твоя, судя по рисунку, думает так же, как и я. Среди её друзей есть враг, и он может ещё и ещё раз себя проявить, а может, их было двое, два врага. Один украл паспорт из бабушкиной сумки, когда она пришла домой, застала всю ораву в сборе и дала добро на открытие клеток. Во всяком случае, твоя мама, судя по рисунку, считает именно так. Много можно строить предположений, и домыслов, и версий – я не буду это всё тут писать. Я вообще всю жизнь был в стороне от этого вашего чумного города. Я боялся его. Но Ляля! Понаблюдай за мамиными друзьями, поспрашивай их невзначай, тем более многих из них ты знаешь. Подумай свежим молодым умом и непредвзято: кто это сделал? Кто подставил нашу бабушку и зачем? Ведь он был другом или подругой твоей мамы, а получается, что хотел ей очень серьёзно навредить. Задача, Ляля, не из простых, но я, как математик и физик-ядерщик, утверждаю: она имеет логическое решение. Знаешь, иногда люди плохо знают математику, она им не даётся, а начало анализа даётся. И теория вероятности тоже – бывает такой странный склад ума. Так что, если у тебя не очень хорошо будет с математикой (а у тебя вряд ли с ней будет дружба, мне так показалось на даче), это не значит, что ты не сумеешь решить нашу с тобой логическую задачу. Вариантов не так уж много, из десяти, если включать и маму, способом подбора вполне можно решить, например, лет за пять-десять. Я, Ляля, сам отсидел за драку, спроси у бабушки, она тебе расскажет, поэтому, когда нашу бабушку арестовали, я места себе не находил. Я знаю, что такое несправедливое обвинение. А именно это произошло с твоей бабушкой. Думай, Ляля. Прошло много лет, с возрастом люди становятся раздражительнее, молчаливее, но иногда – болтливее. Настоящий убийца и вор должен сделать какой-то неверный шаг, сказать какое-то не то слово, как-то не так посмотреть. Общайся, дорогая Ляля, с мамиными друзьями, изучай её рисунок, и может так статься, что ты, как Шерлок Холмс, найдёшь ответ на загадку, как бабушкин паспорт оказался в кармане убитого.

Ляля побежала в комнату, взяла свой рюкзак, сунула в потайной карман конверт с рисунком и письмом. Вот тебе и дедушка… Вот так Медузик. Ляля с любовью погладила недостижимую мечту прошлых лет. Мечта была здесь, она была материальна и очень приятна на ощупь, мягкие щупальца из пупырчатого флиса щекотали ладони, зрачки полузакрытых глазок двигались под длинными ресницами… Это была королева медуз, на одном щупальце красовалось колечко с зелёным камушком. Это был лучший Медузик…

Ляля улеглась на кровать. Положила Медузика рядом, обняла его… Так-так, надо подумать…

Самые тяжёлые месяцы Ляли позади – хочется в это верить. А может быть, Ляля, после того как Самсонов нашёл труп, перестала воспринимать всё так остро, ярко, свежо? Жизненный опыт, почти тринадцать с половиной лет жизни – вполне себе опыт, если ты не живёшь в аквариуме, который по желанию папы решила купить мама. Но аквариум оказался с трещиной. В магазине обманули, но доказать было нельзя, там сказали: сами виноваты. «Ну погодите!» – ответила мама, и вскоре показали репортаж. Магазин и после репортажа отказался оплатить или заменить. Пятнадцать тысяч – большие деньги – выкинуты на ветер. Купили новый, уже без трещины. Представляя, какие будут в аквариуме плавать глупые рыбки, стелиться водоросли, Ляля мечтала. Пусть декоративные расщелины и обязательно шланг, подающий воздух, – завораживающие пузырьки с кислородом. Пусть в расщелине сидит сомик, который время от времени будет – ам! – сжирать рыбок. Ляля купит ему ещё рыбок. И ещё. А может статься, она, Ляля, так же как сомик, будет сидеть в невидимой расщелине, и думать, и размышлять: кто из маминых друзей? Кто? Ляля снова вспомнила трещину первого купленного аквариума. Её вроде бы нет, а стали пробовать заполнять – вода не держится, течёт… И ты не сможешь доказать, что это не ты виноват, надо было проверять в магазине. То есть тянуть шланг и наливать прям там, в торговом зале? Да, именно так, ответил в репортаже директор. Никогда ничего не получается доказать, отстоять справедливость, но правда одна, а не у каждого своя. Просто один врёт, а другой – нет. Как разобраться, кто врёт, а кто нет? Директор магазина врёт, но нельзя это доказать. Но ведь кто-то положил тогда, сунул паспорт бабушки в карман убитому. Этот кто-то был, существовал. И врал, и продолжает врать все эти годы. И кто-то сделал поставку бракованного аквариума в магазин, или его неаккуратно транспортировали, а может, брак шёл прямо с завода… Где была получена трещина, нельзя узнать. Можно предположить. Так и с убийством зверотехника Вадима. Можно предположить, не так уж много тогда собралось маминых друзей, это верно дедушка пишет. Надо поузнавать. Мама подозревает дядю Юру, и все подозревают, но молчат много лет. Насчёт паспорта все думают, что это Вадим выкрал у бабушки паспорт в тот день, когда она приходила к лисам и пила с ним чай. Хотели подделать подпись? Но это байка, выдуманная столичным адвокатом и рассказанная отцом Алексея Альбертовича. Все желали лисам добра и остановили бы Вадима, если бы он проснулся, – именно для этого пришёл дядя Юра: похитить ключи, но не убивать. Трещина в аквариуме обязательно есть, убийце удалось выйти сухим из воды. Дядя Юра столько раз помогал Ляле, она должна его отблагодарить. Если это действительно он, Ляля должна это точно знать. Как и что Ляля будет предпринимать, она не знала. Надо наблюдать, разговаривать. Как это здорово, как это поможет Ляле, что Ляля многое помнит из маминых разговоров. Да и просто интересно: если не дядя Юра, то кто?

Мысли стали путаться, Ляля заснула. Ей снились лисы и рыбки, ей снился снег, хотя в квартире было пыльно, а не снежно… Ляля совсем маленькая, её качает бабушка, а она падает в снег и смотрит на платиновое небо…

Лялю разбудил мобильник. Она очнулась, услышала лязганье, кряхтение сиплого дверного звонка – это папа не мог попасть в квартиру.

– Ну что, Ляля? Пойдём по Москве-реке покатаемся?

Совсем другая жизнь, необычная жизнь, необыкновенная, ждёт теперь Лялю. Жизнь с папой, а заодно и с загадкой, которую задал ей дедушка спустя так много лет после своей смерти.

2018–2020

Сноски

1

Так называется окрас белых норок, здесь и дальше по тексту Ляля часто называет цвета названиями окрасов меха норок и лисиц.

2

Красная лиса – традиционная лиса природного рыжего окраса.

3

Хромисты – лисы с преобладанием жёлтого пигмента в волосяном покрове и отсутствием чёрного пигмента; генные мутации окраса: более светлые пуховые волосы, чем у красной лисы.

4

Красногон – собака, гоняющая лису и волка.

5

Огнёвка – бастарда, лисица, выведенная для клеточного разведения, с тёмными лапами.

6

Крестовка – то же, и на спине тёмная полоса, на шкурке получается рисунок креста.

7

Чичер – на охотничьем сленге: дождь с мокрым снегом.

8

В звероводстве товарным называют зверя, которого выращивают на убой.

9

Бонитировка – индивидуальная оценка животных, которая устанавливает продуктивные и племенные качества животных путём оценки их по комплексу признаков.

10

В декабре у лис начинается период гона (размножения), поэтому забить надо до гона.

11

Кроющий волос состоит из ости и направляющих волос, длинных и блестящих.

12

Подпушь – пуховой волос, обеспечивает тепло.

13

На международных аукционах всегда есть судьи − независимые эксперты по пушнине, дающие оценку шкуре и меху.

14

Бастарда – лисица, выведенная скрещиванием красной и серебристо-чёрной лисиц.

15

Шведы – подвесные клетки для пушных животных, с удобными специальными дверцами для подачи корма, сбора отходов и перегона в другую клетку.

16

Хромист – преобладание жёлтого пигмента в волосяном покрове.

17

Меланист – преобладание чёрного пигмента в волосяном покрове.

18

Бонитёр – оценщик и отборщик племенных животных для продолжения селекции.

19

Хромисты – развитие в волосяном покрове только жёлтого пигмента или его преобладание.

20

Мездра – шкура, основа пушнины.

21

Норные собаки – таксы и т. д.

22

«Дулёво» – фарфоровый завод.

23

Горболысость – тёмные пятна на рыжей шкуре белок, разнооттеночность.

24

Описаны 1998–1999 годы, тогда 500-рублёвка была самой крупной купюрой.

25

Лобик – выпад шкуры, остающийся ненужным при раскрое.

26

Охота на птиц разрешена с осени.

27

Конфекционист – специалист по подбору материалов на изделие.

Content

Надежда Гарнык
Лисье время

Вместо предисловия Пушноряд: меховое сознание

Часть первая Когда Ляли ещё не было

Глава первая Бабушка Татьяна Михайловна, молодая и увлечённая

Глава вторая Доброта теплотехника

Глава третья Озверение зверотехника

Глава четвёртая Два часа и одна минута весны

Глава пятая Трагедия в стиле «лис»

Глава шестая Дача показаний

Глава седьмая Арест

Глава восьмая Свидетель защиты

Глава девятая Странные лисы

Часть вторая Детство Ляли

Глава первая Семья, точнее, её отсутствие

Глава вторая Когда год свиньи менялся на мышь

Глава третья Взрослые разговоры

Глава четвёртая Модная игрушка

Глава пятая Дедушка и бабушка

Глава шестая Стая

Глава седьмая Подарки

Глава восьмая Замести следы…

Глава девятая Пятая голова

Глава десятая Лучшая?

Часть третья В школе

Глава первая Лизун

Глава вторая Изостудия

Глава третья Лисья нора

Глава четвёртая Конкурс плакатов

Глава пятая «Новая» подруга

Глава шестая Мобильник

Глава седьмая Первый снег

Глава восьмая Лёгкое сотрясение

Глава девятая Боня как средство общения с соседями

Глава десятая Лыжные соревнования

Глава одиннадцатая Консультация

Вместо послесловия Полгода спустя

Сноски