Ирина Камнева

Морзист

Тук-тук…

Если услышишь удары – короткие и длинные, как точки и тире, – то используй азбуку Морзе, чтобы узнать кое-что важное…

Глава 1. Конверт

13 сентября, четверг

Сон…

«Интересно, о чем она думает?» – глядел я на девчонку, сидящую на первой парте. Я не видел ее лица, только красивые русые волосы, сверкающие в свете утреннего сентябрьского солнышка.

«Из чего же, из чего же, из чего же… – напевала она всем знакомую песню, постукивая по парте кончиками пальцев, словно играя на пианино, – сделаны наши девчонки?»

Душистые букеты в красных ведрах и приветливое «Снова в школу!» на доске заставляли невольно улыбаться в предвкушении чего-то доброго и светлого, как в детстве.

«Из цветочков и звоночков, – продолжала напевать девчонка с искренней радостью в голосе. – Из тетрадок и переглядок сделаны наши девчонки!»

Если бы я только мог залезть к ней в голову, то наверняка бы узнал, хочет ли она погулять сегодня вечером, и вообще, стоит ли?..

«А ты выверни ее наизнанку! – послышался ехидный голосок прямо над ухом. – Тогда узнаешь все что угодно!»

Я хотел обернуться, но поток теплого ветра из открытого окна не позволил даже скосить глаза в сторону.

Я мог смотреть только на нее, не видя ничего вокруг.

«Выверни, выверни ее наизнанку!» – в нетерпении шептали над ухом. И я вдруг поверил этому странному голосу. Спину сзади приятно пекло, и я чувствовал, что мне хотят помочь.

«Из платочков и клубочков, – продолжала напевать девчонка, но вдруг тошнотворный хруст костей перебил ее нежный голос. – Из печенки и селезенки…»

В следующую секунду я забыл, как дышать: ее голова начала расползаться, словно по шву, выворачиваясь наизнанку. Показалось кровавое мясо, а за ним череп, раскрывшийся, словно шкатулочка, с отвратительным треском вместо музыки. Кожа продолжила рваться вдоль позвоночника: показался хребет, ребра и потроха, которые тоже начали выворачиваться, извиваясь во все стороны. Меня пробрала дрожь, а мозг отказывался принимать увиденное. Чертовщина.

«Забыл предупредить, – прошептали над ухом еще тише и злее. – Ее изнанка тебе не очень понравится».

«НЕТ!!!» – заорал я, вот только голоса своего не услышал.

А она все выворачивалась. Запах свежего мяса душным облаком повис в классе. Теперь девчонка была не такой красивой, как раньше. Я видел все ее нутро в прямом смысле слова!

Но не этого я хотел, черт возьми, совсем не этого!

«Из загадок и мармеладок, – продолжала напевать она. – Из кровищи и съеденной пищи… сделаны наши девчонки!»

Ее голос менялся от нежного до искаженно хрипящего. Голова дергалась, словно в конвульсиях, каждый раз норовя повернуться в мою сторону. Теперь девчонка не играла на воображаемом пианино, а что есть силы колотила руками по парте, отбивая неясный сбивчивый ритм.

Три коротких и быстрых удара. Затем короткий, два длинных и один короткий. Ее беленькие ручонки превратились в куски мяса, которые теперь с отвратительным чавканьем прилипали и отлипали от парты. Удары все не кончались. Короткий и длинный. Затем три коротких, частых. Меня затошнило от кроваво-мясистого нечто, сидящего передо мной. Два коротких удара. Затем два длинных. Один короткий. Эти удары преследуют меня всюду, даже во сне… Во сне!

«Сон!!! Это нереально!!!» – завопил я и снова не услышал своего голоса. Я попытался сдвинуться с места, но тело мертвым грузом сидело на стуле, как чужое.

А она все колотила по парте, оставляя на той огромные трещины. Удары: длинный и короткий. Затем быстрый ритм: короткий, длинный, короткий и длинный.

Я мог смотреть только на нее, не видя ничего вокруг. Теперь это было настоящей пыткой.

Вдруг парта разломилась на две части, и голова девчонки резко повернулась в мою сторону, с хрустом переломав шейные позвонки. Это была она. Осклабилась вывернутыми наизнанку зубами; расхохоталась до хрипа, давясь собственной кровью, хлынувшей из глотки.

В вывернутом наизнанку лице я узнал близкого человека.

⁂

Утро, 8:32

Ключи, телефон, тетрадь по эконо… А где мой телефон?

Я начал судорожно передвигать содержимое стола то вправо, то влево, всю эту «железобетонную» кучу, которая не разгребалась с позавчерашнего вечера. Я нервничал, но не настолько сильно, чтобы вызвать очередной приступ.

Меня немного потрясывало при мысли о том уродливом лице, вывернутом наизнанку. Оно оставило неприятный осадок где-то в районе легких, мешавший вздохнуть полной грудью. И почему именно она? Еще бы во снах меня не доставала, ну реально! Все же так хорошо начиналось…

Жесть. Напишу об этом страшилку, сегодня же.

На пол посыпались ручки, а за ними рухнула химия прямо с верхушки моего «Эвереста». Какой-то умник додумался на учебнике вместо буквы «х» безжалостно вычеркать ручкой «б», «м» заменить на еще одну «б», а рядом с ней втиснуть «л» – вот вам и Библия!

В колледже я уже вторую неделю, а все еще не могу понять, зачем экономистам «самый важный предмет в их жизни» (по словам химички, разумеется). Но я бы никогда в здравом уме не додумался обозвать химию Библией, отвечаю! Всего две пары прошло, а меня уже достали эти проповеди Марьи Ивановны о важности…

Вдруг телефон звякнул из рюкзака, и я облегченно выдохнул. Ничего не меняется.

Неважно! Продолжаем собираться, я уже опаздываю. Телефон найден, наушники, доклад… доклада нет, продолжаем. Линейка – для экономиста это важно, ей я буду тыкать в свою одногруппницу (та еще коза), ну и, конечно, чертить кривые спроса и предложения, умнеть и все в этом духе.

Так, корректор – сестра купила, чтобы я меньше чиркал.

А оставлю-ка я его дома.

Я кинул замазку на полку, но, немного помедлив, переложил на свободный край стола. Пусть Машка знает, кто в доме мужик. Меня просто так не сломить. Я чиркал, чиркаю и буду чиркать. И нет, это не я переделал «царицу наук» в Библию, я же уже сказал!

Да ладно, я.

Так, мелочь на проезд: я сгреб с полки золотистые десятики и сунул в рюкзак. И не мелочь на обед: в рюкзак отправилась купюра номиналом в пятихатку. С преподом, а он у нас мужик «свой», мы в шутку еще первого сентября договорились обзывать деньги косарями, чириками и прочим жаргоном.

Что там еще? Флешка, носки…

Я вытащил пару первых попавшихся из-под кровати и швырнул в рюкзак. Черт. На себя надо!

– Ты когда-нибудь свалишь?! – послышался чей-то хрипловатый голос из соседней комнаты, словно ворчание цепной собаки.

Стоя в одном носке, я притих. На мгновение воцарилась полная тишина, но вдруг за стенкой послышалась возня. Неторопливые шаркающие шаги перебивал глухой кашель. Они все приближались и приближались, пока во тьме коридора, прямо перед входом в мою «обитель зла», не показалась худощавая высокая фигура. Я замер. Оно тоже.

Вдруг фигура шагнула из тьмы, и теперь я смог разглядеть ее очертания. От увиденного мне поплохело. Из-под свисающих паклей, отдаленно напоминавших рыжеватые волосы, прямо на меня смотрели два немигающих глаза. Лицо точь-в-точь как во сне.

Да ладно, это ж моя сестра старшая! Всякая дичь снится, а потом еще в комнату ломится, когда не звали.

Но вид у Машки действительно с утра был, как всегда, неприятнейший. Черт, она же убьет меня за такие мысли! Лучше так: вид у нее с утра был приятнейший, как и всегда. Выглядела она просто потряс-но! Глаз не мог оторвать от такой уродины, кхм, смородины. Не сестра, а ягодка. Хотя, если по секрету, это чудовище всегда превращалось во что-то более-менее приемлемое после душа. Впрочем, я опять задумался.

– Уже сваливаю! – крикнул я и, схватив рюкзак, вылетел из комнаты, от чего это полуспящее «нечто» вздрогнуло, и нарочно захлопнул за собой дверь прямо перед Машкиным носом, заточив сестру в стенах своей комнаты. – Слышь, Машка, а ты мне снилась! Вся наизнанку вывернутая: мясо там, кости всякие…

– Ой, да заткнись ты, а то сбудется, – пробурчала она, просовываясь из двери и наблюдая за тем, как я в спешке пытаюсь залезть в кроссовки. – Давай, давай. Go out, my stupid boy! Мне бы твои проблемы, шара-а-ажник! – протянула сестра, но я все равно не втупил, что она сказала вначале. – Опаздываете, молодой человек!

– Заткнись! У меня не шарага, а хороший колледж, – выпалил я.

– Да, да, да…

– Балда! Это ты зря в школе еще два года потеряла, все равно баллов только на вечерку хватило!

– Иди уже! – закатила глаза Машка, сонно растекаясь по стене коридора. – Хоть бы причесался, уродец. И хватит завидовать моему счастью спать спокойно весь день! Надо твою шевелюру сбрить.

– Я тебе лицо сбрею, пока ты спать будешь! – ухмыльнулся я. – И сон сбудется.

– Ага, попробуй, я тебе руку откушу! Ветровку-то надень! И недели не прошло, как Димон-опаздун показал всю свою сущность. Куда тебе до вуза, если ты…

– Гудбай, май френдс!

Машка хотела еще что-то сказать, но я уже выскочил за порог и демонстративно захлопнул дверь. Уже привычка.

– И это твой ответ? – послышалось обиженное из квартиры. – Люди не меня…

Сдвинув тяжелую щеколду, я вылетел из тамбура, с грохотом захлопнув очередную дверь, чтобы предать своему оркестру последний штрих. Я знаю, сейчас меня прокляли уже все, кто только мог.

Но ведь если уходить, то красиво!

Всеобъемлющий грохот охватил наш подъезд и весь дом с его спящими обывателями. Надеюсь, он разбудил и того странного мужика квартирой выше, и молоденькую девушку с вечно орущим ребенком, и ту сволочь, которая последние несколько дней звонила нам в звонок около полуночи, а потом куда-то пряталась, когда мы с Машкой выходили на лестничную клетку с желанием убивать.

Я уже хотел было кинуться к лестнице, как к моим ногам приземлился небольшой черный конвертик, вытолкнутый порывом воздуха из дверного проема. Резко остановившись, я сам чуть не приземлился носом о бетон, но конверт поднял. На нем не было ничего: ни адреса, ни марок, ни надписей – пусто, прямо как в моей голове на контрольных. Просто черный конверт непонятно кому и непонятно от кого.

Последний раз с письмами я, наивный пацан, имел дело в классе третьем, когда писал Деду Морозу (он мне тогда не ответил). А тут конверт, да еще и черный, как будто кто-то умер.

Заинтриговал он меня очень. В другой раз я бы незамедлительно прочел загадочное послание, но опоздать сейчас было страшнее. Сунув конверт в карман ветровки, я пустился вниз по лестнице, залитой утренними лучами солнца, и вскоре совсем забыл о находке.

Глава 2. Звонок

Этот год обещал быть особенно крутым. Так думал я в первые дни нашего с Машкой пребывания в столице. Неплохо сдав ОГЭ, я перекрестился и твердо решил в школу не возвращаться, а уйти в колледж. Есть у меня дела поважнее учебы.

Естественно, на Москву я даже не рассчитывал и уже подал документы в шарагу своего города, как вдруг Машка объявила, что она проходит по баллам в столичный вуз, где еще и обучаются во второй половине дня, – подарок судьбы для сонной тетери. В этом году сестра тоже окончила школу, но с аттестатом за одиннадцатый класс. Она держалась до последнего, как и всегда, – рассказала о поступлении в последнюю минуту.

Дело было вечером на кухне: я что-то ел, мама что-то мыла и успевала говорить: «Ага. Да, да. Да, конечно. ОБЯЗАТЕЛЬНО!» – по телефону, прижав его плечом к уху.

– Мам, Дим, я в Москву уезжаю, – сказала Машка, прислонившись к дверному косяку. Она глуповато улыбалась и смотрела как-то виновато, что ли. – Ну, мам… Слышишь?

– Что? – устало отозвалась мама. – Хорошо, до свидания.

– Да ты го-онишь… – протянул я, с улыбкой поглядывая на сестру. Я ей сначала реально не поверил.

– Кто что гонит? – переспросила мама, продолжая орудовать мыльной вехоткой. – Марусь, давай быстрей, что хотела?

– Я уезжаю в Москву, – повторила она, делая паузу после каждого слова, и поджала губы, чтобы не рассмеяться.

– Марусь… – пробормотала мама, пытаясь правильно истолковать выражение лица дочки. – Как в Москву? В какую Москву?

– Ну, в такую, – фыркнула Машка, не удержавшись. – Поступила я, на бюджет. Только документы надо прям срочно подать…

Мы с мамой тогда, мягко сказать, офонарели. Меня вообще не то зависть, не то злость пробрала, аж вспоминать смешно. Через пару дней сестра уезжает, а мне один на один с родаками оставаться!? Да и куда – в Москву! Нет, хитрей и скрытней, чем Машка, я еще людей не встречал. Все эти дни она ходила с таким каменным лицом, будто совершенно ничего «потрясного» не случилось. Она будто наперед знала, что все у нее получится. Хотя именно так она и вела себя по жизни, и, как ни странно, ее спокойствие было прямо пропорционально удаче.

Настоящая ведьма! Да что там, у Машки и внешность такая, что ее бы с распростертыми объятиями на передачу про экстрасенсов взяли: костлявая, длинная. Баба-яга, в общем, но только не Яга, а Машка. Я ее с самого детства так называл – Бабка Машка, ну смешно же!

Три дня я сидел за ноутбуком, без разбора открывая сайты московских колледжей один за другим и обзванивая приемные комиссии. Даже Машка помогала с поисками, чего я от нее совсем не ожидал. В итоге каким-то чудом у меня все же получилось запрыгнуть в последний вагон Владимир – Москва, так сказать. Родители сняли нам с Машкой квартиру в хрущевке, и, казалось бы, жизнь удалась, но сестра возомнила себя нудной нянькой, хотя раньше ей на меня было плевать.

В эту ночь мне не спалось. За окном моросил дождь, по стене время от времени пробегали тени деревьев, отбрасываемые светом фар проезжающих машин. Снимали квартиру мы на первом этаже, поэтому любой шорох с улицы был отчетливо слышен через открытую форточку, откуда сейчас тянулся влажный воздух вперемешку с еле уловимым сигаретным душком.

Остановив взгляд на отклеившемся куске обоев в углу комнаты, я думал о разном, прокручивая в голове последние события. Вдруг в памяти всплыл черный конверт, который я подобрал сегодня утром, – он так и остался лежать в кармане куртки.

Я моментально вскочил с кровати и шмыгнул в прохладный коридор. Извлекая из кармана письмо, я конечно же не мог не уронить ключи, которые с глухим бряканьем свалились прямо мне на ногу. Проклиная все на свете, я забежал обратно в комнату и, включив телефонный фонарик, с нелепым детским трепетом порвал конверт.

Внутри лежали две небольшие брошюрки, свернутые вдвое: совершенно обычные, такие раздают в торговых центрах на входе, чтобы людям было что выбросить. В этот момент я буквально молился, чтобы они не оказались обычной рекламой какого-нибудь похоронного агентства, а-ля: «Умереть еще не поздно! Скидки на дубовые гробы только до конца месяца!»

Хотя я бы поржал.

Но это было что-то совершенно другое. Я развернул брошюрки, черно-белые и совершенно одинаковые, и пробежал взглядом по броской надписи посередине:

«Открытие уникального хоррор-квеста «Они здесь»! Приглашение на бесплатную игру специально для тебя!» 16+

Затем я машинально сунул руку в конверт, проверить, не осталось ли там чего. И каково же было мое удивление, когда вслед за брошюрками я извлек маленький кусочек древней фотопленки. Вещь криповая, люблю такое. Последний раз я рассматривал фотопленку у деда на даче – здоровый моток с кучей воспоминаний, который он берег в деревянной шкатулке. На тех еле различимых черноватых кадрах дед был не дед, а совсем юный мальчишка, вместе со своими родителями и любимой овчаркой.

Но на кусочке из конверта не было людей. Сначала я не мог разобрать изображение, направляя свет фонарика то под одним углом, то под другим, но вскоре мне удалось разглядеть внушительных размеров постройку, напоминающую старинное поместье какого-нибудь наверняка загадочного средневекового типа из учебников по истории. Охренеть, одним словом!

Черный конверт, черно-белые брошюрки и фотокарточка. Со вкусом, че. Это стиль.

За надписью на брошюрках следовала фраза. Я прочел ее шепотом на одном дыхании:

«Реалити-квест – больше чем игра. Игра, в которой все по-настоящему».

Не успел я произнести последнее слово, как вдруг голову с затылка заломило с такой силой, что я от неожиданности зажмурился. В глазах защипало и зарябило, словно помехи на старом телике. Уши пронзил отвратительный писк, а после начало отстукивать часто и больно, словно в эту секунду кто-то увлеченно пихал мне в уши две здоровые острые палки, пытаясь проткнуть барабанные перепонки. Удары. Один за другим. Длинный и короткий. Короткий. Всего несколько секунд. Два длинных и два коротких. Короткий и два длинных. Я слышал удары отовсюду, пытаясь концентрироваться на них, а не на боли, которая безжалостно резала мне мозг. Три длинных и самых долгих. Длинный и короткий, затем два коротких.

Со мной такое случается иногда. Чаще всего удары я начинаю слышать, когда стрессую или когда адреналин зашкаливает, и то далеко не всегда. Мои приступы, как индикатор состояния в сломанной игрушке на компе. И самое страшное даже не в них самих, а в ожидании: приступы всегда начинаются резко, без симптомов. Пару лет назад меня так на физре накрыло, как раз когда я по канату лез. Весело было. Тогда все подумали, что я учителя троллю, чтобы на лавке отдохнуть.

В носу защипало, и я почувствовал, как капля крови из правой ноздри скатилась вниз к пересохшим губам. Вот все и закончилось. Утерев нос рукой и облизав губы, я запрокинул голову к потолку и задумался, рассматривая бугры и трещины старой побелки. Неприятная это вещь – приступы, странная, может быть, даже страшная, но она меня никогда не волновала так, как должна, наверное. Не умер до сих пор – и ладно. Да и чего умирать из-за головных болей и крови из носа? Не один же я такой, в конце концов. Потерпеть всяко лучше, чем запереться в психушке или накачивать себя бесполезными таблетками, на которые придется работать маме – я и так ее не часто вижу. Да и врачей я не особо люблю: скажут еще, что голову резать надо или вообще, что я скоро помру на хрен, – оно надо?

Я просидел так некоторое время, а потом снова вспомнил о приглашениях. Я всегда за движ, особенно если это касается заброшек, плюсанутых с квестом и помноженных на халяву. Равно, так сказать, моя слабость: грех не сходить, раз зовут!

Я еще раз поднес одну из брошюрок поближе к глазам, пытаясь найти что-нибудь, похожее на адрес квеста или ссылку на сайт, и только теперь заметил в нижнем углу указанный для связи телефон и фразу рядом с ним: «Доступ в игру».

Нет, по-любому какая-то разводиловка. Сейчас позвоню, а они мне сверх «бесплатного квеста» еще каких-нибудь допуслуг намотают, и в итоге еще дороже выйдет. Они, собаки, знают, как людей заманить.

Вот и я не удержался. Быстро набрав номер, я затаил дыхание в ожидании ответа загадочного организатора.

Один… Два… Я всегда любил считать гудки.

Пять… Шесть… Как и удары в своей голове.

Девять… Десять… Что ж вы не отвечаете?

Тринадцать…

– Здра-а-авствуйте! – вдруг раздался странный писклявый голос. – Вы позвонили в квест-комнату. Вы приглашенный?

– Да, здравствуйте, – оторопел я, потеряв уже всякую надежду на ответ.

– Итак, ваше имя… Барабанная дробь… Мирон!

– Нет… – протянул я с недоумением и усмехнулся: – Какая, к черту, дробь? Че происходит? Вы кто?

– Значит, вы… Иван! Да? Я угадал? Степа-аныч!

– Нет! – сдавленно крикнул я и продолжил шепотом: – Я Дмитрий, и вы подбросили мне конверт. Слушайте, если это разводи…

– А-а! Дима! Ёшки-матрёшки, это был мой следующий вариант! Простите! Простите за этот, кхм, конфуз, так сказать, кхм… Тогда, раз уж вы Дима, хотя по голосу и не скажешь, то с вами должна быть еще и Машенька!

– Ну, вроде как должна быть, – усмехнулся я. – При чем тут мое имя и мой голос? Я с вами точно раньше не разго…

– Прекрасно! Дима и Маша! Вы действительно приглашенные и вы прошли мою проверку!

– Какую проверку?

– Что?

– Что за проверка, говорю?

– Не понимаю, о чем вы…

В этот момент я почувствовал, как у меня начинает подгорать. А главное, я не мог понять, кто меня разводит: знакомых у меня здесь мало, а подписчики наших с сестрой имен знать не должны.

– Вы меня извините, но с вами там точно все в порядке? Вы там угораете или что?

– Все в ОЧЕНЬ большом порядке!

– Ну, тогда я весь во внимании! – протянул я сдавленным шепотом, пытаясь не послать эту писклю куда подальше и не рассмеяться.

– Вы… не обижайтесь, я же актер! – послышался из телефона виноватый тоненький голос. – Я же… Я же всего лишь хотел развеселить вас, подружиться, кхм…

– Как насчет видеозвонка, дружок? – спокойно спросил я, до сих пор не понимая, с какого возраста идиотом имею дело.

– Да! Нет проблем!

– Ого, – хмыкнул я, уже понадеявшись, что недопранкер наконец-то сдастся.

– Ага! – радостно ответил тот. – Я хочу тебя поскорей увидеть!

– Вы в вотсапе есть?

– Нет.

– Очень жаль. Может быть, в скайпе?

– Никак нет.

– Вы издеваетесь? Я сейчас отключусь.

– Да не расстраивайся, парень! Давай я…

Вдруг в трубке резко зашуршало, а после раздался приятный женский голос.

– Здравствуйте, вы позвонили в квест-комнату! Меня зовут Наталья, прошу прощения за своего коллегу, он любит пошутить, – заговорила девушка до мурашек нежным голосом, чуть ли не в технике АСМР. Я знал, что это такое, потому что Машка недавно подсела на эту аудиочушь и вечерами слушала, как шуршат вехотки и скребутся ногти под чей-то шепот. (Это звучит даже хуже, чем мои приступы.)

– Вы там в адеквате? – усмехнулся я, уже не понимая, бесит ли меня эта ситуация или забавляет.

– Да, простите еще раз за предоставленные неудобства! Дмитрий, мы – юная амбициозная команда организаторов, и мы решили запустить сеть квест-комнат по всей Москве. Недавно мы открыли первую локацию, поэтому нам нужны положительные отзывы, фотографии и гости, которые смогут посоветовать наш квест своим друзьям. Несколько случайно выбранных счастливчиков получили свои приглашения на одну бесплатную игру, и вы, Дмитрий, в их числе!

– Ну спасибо. А где вы меня так случайно выбрали?

– Мы… следим за вашим творчеством, – замялась Наталья, и в ее голосе послышались нотки смущения.

Вот теперь мне и стало ясно, где собака зарыта.

Я страшилки пишу. Знаю, как напугать людей, но при этом сам не верю в то, что сочиняю. Оно и понятно, я же давно не мелкий, чтобы самому себе внушить, что под кроватью сидит дед Пихто, искренне поверить в собственные фантазии да еще и убедить в них всех своих пацанов – о, это я умел!

Я жил и живу мистикой, не верю в нее, но хочу понять. Отчасти это связано с моими приступами.

А еще мы с пацанами с самого детства любили по заброшкам гонять: в моем родном городе их было много. Мы там, конечно, не привидений искали, а старинные вещи или монеты: у меня их уже целая коллекция собралась. Кстати, о коллекциях: я все чаще стал задумываться над тем, чтобы в будущем открыть ломбард, и мое образование экономиста будет как раз кстати. А так по большей части мы для развлекухи бегали, бомжей пугали.

Каждый наш поход я снимал на видео, не показывая своего лица, и выкладывал в интернет на всеобщее обозрение. Мои видео смотрели такие же искатели приключений, поэтому в комментариях часто мелькали советы, куда в следующий раз сходить, чего натворить.

Правда, одно мое видео так и не попало в сеть. О той вылазке мне хотелось забыть, как о страшном сне. Лежа на сыром бетоне, как сейчас помню, я молил Бога, чтобы этот кошмар закончился, и даже готов был поклясться, что раз и навсегда покончу с заброшками. Но, честно признаться, жизнь меня ничему не учит. С переездом в Москву я должен был либо забросить это дело, либо найти близких по духу сталкеров, а этот квест сейчас казался мне настоящим подарком судьбы – чувствую, не умрет мое дело!

Только вот имени своего в интернете я никогда не называл, а видосы и страшилки выкладывал под ником «Перевернутый в гробу» – сам придумал! Видимо, где-то я прокололся.

– Случайно, значит, выбрали, – усмехнулся я. – Ну ладно. Я думал, это все какой-то пранк.

– Нет, что вы! Просто моему коллеге нужно поработать над чувством юмора и над оформлением пригласительных тоже… надо поработать, да…

– Да нет, что вы, все нормально, – попытался успокоить я девушку. – Фотопленка зашла!

– Да? Ну хорошо, хорошо. Итак, на той самой фотопленке запечатлено старинное фамильное поместье Страховых – там и будет проходить игра! Мы задумали нечто большее чем квест в задекорированном помещении. Мы выбрали реально существующее место со своей историей и атмосферой! Мы разместились в заброшенной усадьбе, чтобы участники смогли максимально вжиться в сюжет игры! Вас ждет незабываемое приключение в команде с другими участниками: будет возможность познакомиться и вместе провести завтрашнюю ночь!

– Серьезно? Мы будем играть на заброшке? Ночью? – с неподдельным интересом переспросил я. – Ну, молодцы вы, это круто! Сколько на квесты ни ходил, а о таком еще не слышал.

– Именно! Мы решили привлечь внимание изощренных квестолюбов необычной локацией! И не волнуйтесь, мы все тщательно осмотрели и подремонтировали кое-где – все безопасно! Ваше с Марией время назначено на одиннадцать часов вечера в эту субботу. Скажите, пожалуйста, вам будет удобно?

– Да, удобно!

– Отлично. Теперь нам необходимо узнать некоторые ваши личные данные для регистрации – простые формальности. Сами понимаете, мы ведем клиентскую базу, кого попало не приглашаем!

– Да, конечно, нет проблем. Что нужно назвать?

– Вы только не волнуйтесь, мы никому не разглашаем информацию о своих клиентах! Давайте я заполню бланки о вас и о вашей сестре. Я задаю вопрос – вы отвечаете, это не займет много времени!

У девушки был такой приятный голос, что я готов был слушать ее всю ночь. Наталья попросила назвать адрес прописки, адрес фактического проживания, потом что-то еще. Организаторы берут ответственность за нас, и я подумал, что ничего страшного не произойдет, если я отвечу на все вопросы Натальи: даже в начальной школе учителя просили нас заполнять титульный лист дневника с адресом, телефоном и прочими сведениями. По сути, любой человек мог тогда отобрать у меня дневник и узнать, где я живу.

Разговор зашел о Машкиной машине – организаторша беспокоилась, что мы не сможем добраться до поместья, так как автобусы туда не ходят. Сестра действительно пару дней назад приобрела машину: старенькую, но в хорошем состоянии, хотя я даже и не знал, что она успела сдать на права. Да и никто не знал. Родители всегда работали допоздна, поэтому и я и сестра пропадали целыми днями там, где только вздумается.

Поздним вечером в этот вторник, когда я сидел у окна, по моей сумрачной комнате поползли лучи от света фар. Я невольно глянул в окно и увидел, как довольная Машка вылезает из чистенькой «Лады Калины». Оказывается, весь прошлый год она подрабатывала менеджером у своих друзей в тату-салоне, чтобы накопить денег. Хотя салон – это громко сказано.

Вдруг короткие быстрые гудки прервали приятный голос Натальи, а затем оператор объявил: «На вашем счете недостаточно средств».

Красота. Вот так и разговаривай с людьми по разным симкам.

Я напряженно держал в руках телефон, жмурясь от яркого света экрана. В ожидании, что мне перезвонят, я провел несколько долгих минут, но вдруг мобильник звякнул, и я получил СМС с координатами места встречи и пожеланием спокойной ночи.

Кажется, теперь я вообще не усну.

Вдруг в дверь раздался привычный звонок, точно по расписанию. Кажется, я уже выучил эту сбивчивую мелодию: репертуар не менялся. Господин Сволочь любил действовать нам на нервы. Но уже ни я, ни Машка к двери не подошли.

Глава 3. Гости

14 сентября, пятница

О приглашении Машке я рассказал следующим вечером, и, конечно, сестра согласилась. Более того, смывая свою штукатурку перед зеркалом после университетских пар и превращаясь в Бабку Машку, она пообещала пройти квест быстрее всех и уехать домой без меня. Обожаю ее.

В такие моменты в голове сразу всплывает хрипловатый папин голос. Отец, пытаясь позлить Машку, часто напевал в такт Муромову: «Стра-а-ашная женщина, стра-а-ашная!» Точнее, он не был ее родным отцом, да и моим тоже, но я, в отличие от сестры, в какой-то степени любил отчима и никогда его отчимом в глаза не называл, а с родным папашей мы давно не общаемся.

Он хорошо ко мне относился, а Машку откровенно недолюбливал, даже не знаю почему. Может, она лицом не вышла, да и характером, но и отчим не особо красавчик, раз на то пошло. Я-то сестру недолюбливаю по понятным причинам: достала меня за все шестнадцать лет, а ему-то что? Он с ней столько не жил. Они часто спорили по пустякам, папа пытался всячески задеть Машку, а один раз, когда он пришел (приполз) домой после корпоратива, грозился выселить Машку вон из «своего дома». Хотя дома своего у него никогда и не было. Ему тогда сильно от мамы досталось, и он на Машку больше никогда голос не повышал, тем более без причины. Хотя фиг знает – может, и повышал, но я не слышал, и сестра не жаловалась.

Представляю, как он был рад, что «детки наконец-то свалят из мамкиного гнезда», как он сам однажды сказал в отсутствие мамы. И это касалось не только Машки, но и меня! Хотя я думал, что отчим меня вроде бы как тоже лю… Ну, видимо, нет. Но те слова задели меня. Вроде бы ничего особо обидного, но… обидно. Я просто не ожидал услышать такое от па… от отчима на прощанье. От своего друга, в конце концов, вот и все.

Я тогда вдруг осознал, как Машке жилось все эти годы в постоянных издевках и спорах. Если мои обзывания и подколы всегда приводили ее в веселье, то, наверное, слова взрослого мужика вполне могли обидеть. А мама даже хотела на него свою квартиру переписать. Не знаю зачем, может быть, чтобы он ее не бросил (последние полгода у них не ладилось). Не сомневаюсь, что в наше отсутствие отчим непременно этого добьется (квартиры или развода, хотя, как человек, сдавший ОГЭ по общаге, скажу, что и при разводе он с пустыми руками не уйдет). Не очень приятно было покидать дом с той мыслью, что когда-нибудь возвращаться будет некуда.

Мы с сестрой сегодня до самой ночи просидели на кухне за просмотром старых серий «Губки Боба» (слава богу, на русском языке, а то Машка меня с ума сведет). Раньше я не то чтобы редко общался с сестрой, я вообще ее редко видел: домой мы возвращались поздним вечером – это у нас, видимо, семейное (от мамы пошло), а потом расходились каждый в свою комнату. Исключения составляли только воскресенья, когда «блудный сын» и все остальные, не менее «блудные», воссоединялись за поздним завтраком.

Я был в предвкушении игры и не мог дождаться завтрашнего вечера. С кем мы будем играть? Какой будет сюжет? И, кто знает, может быть, мне удастся пополнить свою коллекцию парой монет? Обычно сами хозяева при жизни замуровывают в каменную кладку свои сбережения, в фундаменте или в подвале – надеюсь, получится туда слазить. Придется изрядно поковыряться в стенах моими железками, чтобы найти заветные гроши, но оно того стоит!

Мы с Машкой попробовали найти что-нибудь в интернете об этом квесте, но ни сайта, ни группы Вконтакте, ни фотографий, ни отзывов на «Они здесь» еще не было. Значит, мы должны стать самыми первыми посетителями. Хотя странно, почему организаторы не подготовили сайт или что-то в этом роде. Как же реклама новинки, чего они тянут? Вот был бы у меня бизнес, я бы зашибись все сделал.

– Вот съездим к ним завтра и спросим, где их сайт потерялся, – шутя сказала Машка, безнадежно водя пальцем по экрану телефона. – Охота мою машинку покатать. Может быть, они реально хотят квест сначала на нас испытать, а если ничего плохого не произойдет, тогда начнут и сайт создавать, чтоб раньше времени «контору не палить».

– Машк, я тут подумал, – начал я, глуповато улыбаясь, – а мы там не сдохнем?

– Да пря-ям… – протянула сестра. – Дим, не ссы! А если бы тебя позвали за город в страйкбол играть, тоже бы: «О-о-ой! А они нас краской не застрелят? Там же одни манья-я-яки-и!»

– Да я думал, это ты ссышь! – отмахнулся я. – Шуток не понимаешь.

– Ой, ну конечно…

– Да все, заткнись.

– Сам заткнись и слушайся старших!

И действительно, че я вообще начал? Маньяки над приглашениями не заморачиваются.

Единственное, что меня волновало, – удары в голове. Незваные гости. Накрыть может в самый неподходящий момент. Последнее время приступы зачастили, так еще и к ударам добавилась жгучая боль. Я мог бы помочь самому себе, перестав увлекаться заброшками, страшилками и прочими волнительными развлечениями. Но я этого не стоил. Точнее, мои дурацкие приступы этого не стоили, так я решил уже очень давно. Пусть организм привыкает! Не собираюсь я бросать любимые занятия, ведь лучше прожить короткую, но интересную жизнь, пускай даже с приступами: некоторые люди еще похуже меня страдают, че я жалуюсь?

В детстве меня водили по врачам, но те только пожимали плечами и ради приличия приписали мне хронический невроз и порекомендовали попить витаминок и пустырника. Ну бред же! Я вообще самый адекватный человек из всех, кого я знаю. Галлюцинаций нет, в депрессии не впадаю и нервничаю не больше других людей.

Острые приступы у меня бывают очень редко, но если и бывают, лекарства от них нет. Когда в ушах начинает барабанить не по-детски, а к голове резко приливает кровь и по телу прокатывается волна судорог, я начинаю сходить с ума. Обезболивающие никогда не помогали, приходилось просто ждать, обычно не больше десяти секунд, которые превращались в вечность.

Поначалу я пил все таблетки, от которых не было толку, делал дыхательную гимнастику-херастику, от которой кружилась голова. Мама верила в волшебную силу Докторов Айболитов и периодически показывала меня врачам, хотя это было бесполезно. Но после одного случая с психологом, который мне целых два часа (два!!!) промывал мозги и нес откровенный бред про недостаток внимания, и, мол, я все это сам придумываю, я сказал маме, что мне намного лучше, а если приступы возобновятся, я непременно сообщу о них. Я соврал.

В один момент в голове что-то щелкнуло, и я решил забить на свой недуг. Просто надоела мне вся эта тягомотина с тем, что я весь из себя немощный и странный и останусь таким по жизни в глазах окружающих. В конце концов, я не страдал этими приступами каждый день и даже не каждый месяц, поэтому и решил смириться и жить дальше. Я думал, они пройдут рано или поздно.

На Гугл-карте мы все же нашли поместье Страховых и заброшенную деревеньку рядом с ним, о которой говорила Наталья. Без пробок туда можно добраться часа за четыре. Жили мы на окраине столицы, недалеко от МКАДа, и поместье как раз находилось в стороне ближайшей трассы.

Я хотел предложить сестре почитать историю поместья, но не успел я открыть рот, как вдруг в дверь раздался звонок. Короткий и два длинных. Я машинально повернулись к часам, висевшим над столом: 12:00.

– Заколебал звонить!

– А, ну да. Какой пунктуальный! – усмехнулась Машка, тоже посмотрев на часы. – Прямо on time. Когда Господину Сволочу это надоест, я обведу этот день красным в календаре, чес-слово…

– Как месячные?! – нарочно громко крикнул я и пустился к двери. – Пусть этот день настанет сегодня!

Меня внезапно охватил какой-то азарт. То ли чашка выпитого кофе в голову ударила, то ли настроение было хорошее, но за несколько секунд я твердо решил наконец-то изловить нашего мучителя.

– Стой! – прошипела сестра, устремившись за мной.

Звонки продолжались. Короткий, два длинных и короткий. Теперь звук был совсем близко, прямо над головой. Два коротких и длинный. Я смотрел на пластмассовую коробку с прорезями и торчащими проводами под потолком, из которой шел этот мерзкий отрывистый звон. Три коротких, четкая дробь. Мне на секунду показалось, что он идет не из коробки, а из моей головы, и внутри все вдруг похолодело.

Я сунул ноги в кроссовки, превратив их в тапки. Бесшумно, насколько это возможно, повернул защелку входной двери и шагнул в тамбур. Один длинный, нестерпимо долгий звонок. Сразу повеяло прохладой: наша подъездная дверь была сломана и управдом не нашла ничего лучше, как гостеприимно оставить ее открытой нараспашку. Конечно, теперь заходи кто хочет и звони по ночам!

Глазка в тамбурной двери не было. Я хотел заглянуть в замочную скважину, но мысль о том, что через нее легко можно просунуть лезвие и ткнуть им прямо мне в глаз, вовремя остановила меня. Сестра так тоже никогда не делала. Два коротких звонка. Я на секунду прислушался, прислонившись к холодной двери. По спине пробежала дрожь, то ли от холода, то ли от того, что я уловил сиплое дыхание стоящего по ту сторону. Вдруг звонить перестали.

Раньше дверь первой открывала Машка, а теперь я просто не знал, что мне придется делать с тем, кто окажется по ту сторону. Че, я ему «Здра-асьте, хрен свой покрасьте!» скажу? Или: «Привет, я проломлю тебе хребет, бомжара!», чтоб он так и упал сразу, и выкатился бы из подъезда ко всем чертям.

В этот момент мне даже захотелось, чтобы этот кто-то просто исчез, как и во все прошлые разы, а мы бы спокойно вернулись на кухню, никого не поймав, и продолжили болтать. Но отступать было бы глупо.

Сердце заколотилось сильней, и я почувствовал прилив адреналина, но только мысль о том, что Машка стоит рядом с ножом или чем-то тяжелым, вселяла в меня уверенность. Сдвинув массивную щеколду, я рывком распахнул дверь, надеясь повалить с ног кого бы там ни было.

Мне показалось, что дверью я задел что-то большое или кого-то большого, но тяжелого звука не последовало. В полумраке лестничной площадки не было никого. Свет тусклой оранжевой лампы по своему обыкновению мерцал, а Господин Сволочь вновь успел испариться.

Несколько секунд я в растерянности оглядывал подъезд, но, услышав быстрые шаги где-то внизу, устремился к лестнице и выбежал на улицу. В ночной темноте я еле успел разглядеть, как что-то черное свернуло за угол дома, и бросился туда, на ходу поправляя кроссовки, которые уже успели слететь, когда я бежал по лестнице.

Моросил дождь, глухо отстукивая по листве деревьев. Вокруг не было ни души. Только тусклые фонари у подъездов освещали пустые лавочки. Порыв холодного воздуха так и хлестал по взмокшей спине, и, только остановившись за углом дома, я смог перевести дыхание. Жадно глотая свежий воздух, я озирался по сторонам, тщетно пытаясь поймать взглядом ту темную фигуру.

– Где он? – раздалось у меня над ухом.

Я повернулся к сестре и вдруг отпрянул.

– Это что? – спросил я, отодвинув в сторону небольшой баллончик, который Машка держала обеими руками прямо перед моим лицом.

– Это от маньяков, – ответила сестра, опустив руки, – перцовый баллончик.

– Хоть бы нож взяла, – пробурчал я и безнадежно окинул взглядом пустую улицу.

– Ага, нож! Ты думал, я этого чудика резать буду?

– Хотя бы припугнуть…

Воцарилась тишина. Холодные капли текли по лицу и рукам. Я, конечно, и раньше гулял допоздна, но в полночь, в шортах со смешными снеговиками бегать по московским переулкам еще не приходилось. Я не ошибся, когда сказал, что год обещает быть особенно крутым. Этот день в календаре точно нужно будет обвести.

Я хотел еще что-то сказать Машке, как вдруг в голове мелькнула жуткая мысль, всего одна жуткая мысль, от которой сердце опустилось куда-то в живот. Перед глазами вдруг всплыла смутная картинка всего происходящего, и я повернулся к сестре, рывком схватив ее за руку.

– Дверь закрыла? Нашу дверь?!

– Нет. Нет, не закрыла. Черт!

Мы рванули обратно к подъезду, и за эти секунды я успел вообразить себе все, что только возможно. Все то, что сейчас могло происходить в нашей квартире. Всех тех, кто мог находиться в нашей квартире. Как можно быть такими идиотами? Я же сто раз видел такие трюки по телевизору и смеялся над глупостью людей, которые на них велись!

Взбежав по ступенькам, мы с шумом влетели в квартиру, заперев за собой дверь. Машка вытянула руки с баллончиком перед собой и побежала в зал, дрожащим голосом крикнув: «Кто здесь?!» – ответа не было.

Еще в коридоре я почувствовал сквозняк и не раздумывая рванул на кухню. Мне показалось, что я что-то услышал. Мысли с бешеной скоростью проносились мимо меня, воображение рисовало рукастых уродов из тюряги, а время, наоборот, словно замедлилось: сейчас я чувствовал каждой клеточкой своего тела, будто бы двигаясь в замедленной съемке какого-нибудь мелодрамного клипа.

Окно было раскрыто нараспашку, занавески вздувались от ветра. Я моментально подлетел к окну и, опершись руками о намокший подоконник, высунулся наружу, пытаясь разглядеть какого-нибудь убегающего сломя голову Господина Сволоча. В лицо начал хлестать дождь, и ни вдалеке, ни рядом я не увидел ничего интересного, кроме нашей оконной сетки, которая валялась прямо на цветочной клумбе-покрышке, выкрашенной в ярко-желтый. Вот черт.

Машка, вбежав на кухню следом за мной, села на корточки перед холодильником и зачем-то полезла в морозилку.

– Ты дура, нет?! – закричал я и с досадой ударил кулаком по подоконнику. В этот момент я ненавидел Машку, эту идиотку, которая забывает закрывать за собой двери.

– Сам ты дурак… – пробурчала сестра, увлеченно копаясь в упаковках пельменей, замороженных ягод и чего-то еще. – Вот они… Мои любимые…

Машка достала пачку денег, завернутых в прозрачный пакет, и принялась пересчитывать покрытые инеем купюры. Я знал, что мама дала нам что-то в дорогу, но это «что-то» было вручено сестре с просьбой прибрать куда подальше от меня, как будто бы это я за один вечер мог все деньги спустить на шмотки и косметос. Хотя я, наверное, понимал, чего боялась мама: что я здесь сопьюсь, спущу все деньги на наркоту и сдохну в подворотне, поэтому решила, что пусть их лучше тратит Машка. Зато не украли.

Я моментально ощутил облегчение во всем теле, забыв о своем желании разорвать сестру на мелкие кусочки.

– Молодец, – усмехнулся я и, закрыв окно, сел рядом с Машкой. – Я бы не догадался, что у нас целое состояние под клюквой мерзнет.

– Не радуйся, я перепрячу.

⁂

Лежа в кровати с выключенным светом и разглядывая тоненькие трещинки на потолке, я заметил кое-что странное. Этот потолок я изучал не первый день и каждую его неровность знал наизусть, но в эту ночь что-то изменилось. Сначала я решил, что мне показалось, но, остановив взгляд на одной точке, я понял, что это не так. В том месте, прямо над моей головой, между ползущей трещиной и небольшим бугром я разглядел что-то вроде выцарапанных полосок. Эти штрихи были расположены очень странно: ровным рядом, как ни одна трещинка на этом потолке.

Нет, то были не просто штрихи. Точки и тире. Вот черт.

В голове завертелись воспоминания прямиком из детства. Помню, папа (который папа-папа, а не папа-отчим) раньше все шутил, что мама мне в детстве не азбуку с картинками читала, а азбуку Морзе, вот и пошло дело. Тогда мои первые приступы и приступами назвать было нельзя, они протекали практически без боли и от того не казались резкими, поэтому папашка и прикалывался, не воспринимая «тук-туки» в моей голове всерьез. Он делал вид, что просто уверен в том, что я так играю, и я злился на него все сильнее и сильнее.

Я не помню своего первого приступа. Точнее, помню, но не знаю точно, был ли он первым. Еще лет в семь, когда мы с друзьями, предоставленные сами себе, бегали по каким-то развалинам в соседнем районе, я споткнулся и сильно ударился головой о кусок бетона. Кровь, скорая, больница, сотрясение мозга – все как обычно. Но я успел два раза потерять сознание – когда упал и когда увидел лужу крови вокруг себя, – я отчетливо помню ровные глухие удары, которые прекращались, когда мое сознание возвращалось в этот мир и я открывал глаза. Возможно, из-за того сотрясения все и началось: недолечили, не вправили что нужно, вот и стучит теперь.

Как раз в то время мы с пацанами увлеклись страшилками и ужастиками, и я ушел в тему паранормальщины с головой, со своей больной головой, которая в то время была еще и тупой. Вся эта тема с тонкими мирами и со странными существами меня сильно впечатлила, и я стал свою особенность связывать с чем-то потусторонним. Мне было одновременно страшно и любопытно. Что, если мне с того света предсказания радируют? Или о помощи просят? В то время я в этом просто не сомневался. Но порой было жутко осознавать, что это происходит внутри меня. Стучали не по стенам, не по другим поверхностям, а по мне. Стук пару раз будил меня часа в три ночи: спросонья казалось, что это всего лишь будильник или у соседей сверху что-то на пол свалилось. Но когда вдруг приходило осознание того, что это мой приступ, я накрывался с головой одеялом, изо всех сил жмурился и ждал, когда тело перестанет содрогаться от ударов. А еще я боялся увидеть что-то жуткое в темноте. То, что так безжалостно бьет меня все это время.

Я даже пытался записывать в тетрадку удары, когда начинался очередной приступ, а потом подставлял буквы из азбуки Морзе, которую нашел в интернете после папиных шуток. Только вот получалась ерунда какая-то. Хотя пару раз отдельные слова складывать, но уже не помню какие.

Я перестал записывать в тетрадку удары, как раз когда я окончательно задолбался со своими приступами и объявил маме, что здоров. Я совсем перестал говорить об ударах и не вспоминал о них даже с друзьями (у которых память была, к счастью, как у аквариумных рыбок). Постепенно годы взяли свое, и я стал реалистом: никто мне ничего не радирует через приступы, такого просто не бывает, как бы это скучно и даже отчасти грустно ни звучало.

И вот опять. Точки и тире. И где? На потолке, блин! Может, кажется? Две точки. Тире, тире, точка и тире. Две точки. Точка, тире, тире, точка. Точка, тире и точка. Точка и тире. Точка, тире, тире. Тире и две точки. Две точки и тире.

Я вел взглядом эти еле заметные черточки, пока не дошел до противоположной стены, а потом, кажется, заснул.

Глава 4. Дорога

15 сентября, суббота

Надпись на моей футболке с милым котом, которую я надевал только по особым случаям, гласила: «Я съел бомжа».

В этот вечер было как-то тревожно покидать квартиру, но еще утром Машка унесла деньги в ближайший банк, поэтому терять нам теперь особо нечего. На часах не было и семи, когда мы с сестрой сели в машину.

Она включила на телефоне «Миллионера» Чаян Фамали – она нравилась мне раньше и сейчас заставила погрузиться в прошлое.

Я не богат, но чувствую себя словно миллионер.

Глаза горят, когда себя ловлю я на мысли о ней…

Лагерь, лес, дискотека, мой первый медляк, и я дрожащим голосом приглашаю красивую девчонку пообниматься со мной под музыку, а за этим наблюдают мои пацаны, которые еле сдерживают смех, и тысячи жадных комаров, которые садились на ее открытые плечи.

В добрый путь.

По дороге мы заехали в магазин. Я в шутку попросил сестру, чтобы она купила мне «чего-нибудь покрепче», раз ей возраст позволяет, и Машка с равнодушным лицом согласилась. Однако, выйдя из магазина с хитрой ухмылкой, она сунула мне «Детское шампанское».

Сестра, кстати, тоже приоделась: в свою любимую толстовку до колен, которая делала Машку не то что Бабкой Ёжкой, а скорей огромным сибирским «ведмедем». Честное слово, иногда мне кажется, что рядом со мной всегда жил накрашенный брат с длинными волосами. Но, с другой стороны, зато не шлюха.

Прихлебывая газировку из большой фиолетовой бутылки, я серфил в интернете, пока мы ехали в черте города. Город у нас большой, и я, честно говоря, не понимал, где начало, а где конец, да и это было совсем не важно. Наверное, мы ехали уже за МКАДом, но дома все не кончались и не кончались.

Сегодня у меня вскочил огромный прыщ прямо над бровью, который жутко болел. Не то чтобы я комплексую, но я заклеил его пластырем – пусть лучше все думают, что я рассек бровь, – звучит брутально, выглядит не очень убедительно. Надо было с задней стороны измазать все красным фломастером, как будто через пластырь просвечивает кровь на ране. Но уже поздно об этом говорить.

Машина мерно покачивалась; сестра ничего не говорила, сосредоточенно смотрела на дорогу, изредка покачивая головой под некоторые песни. Сейчас играла «Мы самые» Elvira T, и, кажется, она нравилась Машке.

Мы самые бедные, но самые стильные;

Живем без имени и без фамилии…

Все заднее сиденье, куда я сел уже по привычке, напоминало мою голову, только в разрезе. В беспорядке валялись мои зеленые спутанные наушники, напоминавшие тощих змей, любимая камера размером вполладони, крепление для камеры на голову, маленький штатив, дополнительные зарядные аккумуляторы, микрофон… и что-то еще.

Прогреем машину, поедем кататься.

В голове ветер, нам будто семнадцать…

Я надеялся что-нибудь заснять там, в поместье, хотя бы на память. Да и сестра попросила ее пофоткать. В руках я крутил поистине гениальную вещь – флешку-диктофон, два в одном. Заказал год назад с китайского сайта. И для лекций в колледже, и для подслушивания чужих разговоров – полезная вещь, универсальная…

Глубокий внутренний мир, пустые карманы.

Дороги не доделаны, прыгаем на ямах…

По дороге я хотел разобрать содержимое своего рюкзака, потому что перед выходом, как всегда, сгреб все вещи в кучу и кинул в сумку. Я не любил долго собираться перед выходом, зато во время езды мне всегда нравилось раскладывать свои пожитки перед собой. К тому же езда на машине, а особенно в даль далекую, для меня была мукой. Не такой, как мои приступы, но все же мукой. Надо иметь чугунный зад, чтобы обездвиженно просидеть на одном месте несколько часов подряд. К сожалению, мой не такой. А вот у сестры такой. Плоский чугунный зад, да простит меня Машка. Она очень любила поездки и всю жизнь мечтала о собственной машине и сейчас, должно быть, пребывала в эйфории, которую тщательно скрывала за равнодушной физиономией.

⁂

Когда мы подъехали к заправке, уже смеркалось. Я так долго ждал этого момента, что даже заранее отстегнул ремень и, когда машина остановилась, первым выскочил наружу.

Пока сестра доставала деньги и ковырялась с заправочным пистолетом, я успел размять затекшие ноги и осмотреться: по обоим краям трассы неприступной стеной стоял еловый массив, высокие фонари проливали тускловатый свет на дорогу, а рекламные щиты, практически все, почему-то пустовали. В душноватом воздухе повисла странная, еле заметная глазу дымка. С бешеной скоростью, периодичностью секунд в десять, проносились легковушки, но ни одна не заехала на заправку, словно стремясь поскорее удрать с дороги, сжимаемой по краям недружелюбными гигантами.

Я решил непременно это заснять. Камера не передаст той тревожной атмосферы, которая царила здесь, на одинокой заправке, но при пересмотре видео пережитые эмоции всегда возвращаются. Я вытащил камеру из машины, включил запись и начал безмолвный репортаж. Вдруг в кадр попала сестра, которая что-то бурно обсуждала с кассиром, а потом и вовсе убежала куда-то за кассовую будку. Я ничего не понял, но, выключив камеру, поспешил за Машкой. Что она там еще натворила?

Обойдя будку, я заметил приоткрытую дверь – Машкина привычка оставлять в двери щелочку, как будто провернуть ручку было непосильной задачей. Даже не знаю, откуда это у нее взялось, но сестра постоянно забывала закрывать за собой двери, отчего у меня тоже появилась привычка – громко хлопать дверьми за собой. Сначала просто хотелось позлить Машку, потому что ее щелочки порой выводили меня из себя, а потом я стал делать так на автомате. Но если мои громкие уходы могли лишь по утрам будить соседей, то Машкины щелочки иногда грозили закончиться чем-то нехорошим. Последний такой случай как раз произошел вчерашним вечером.

Я осторожно заглянул внутрь кассовой будки и в следующую секунду пожалел об этом. В тусклом свете оранжевой лампы я встретился взглядом с чьей-то огромной задницей, напомнившей мне мою жизнь в целом. Оказалось, это богатство принадлежало кассирше преклонных лет (таких принято называть женщинами, но я бы предпочел просто «тетка» или «бабка», потому что «женщина» с ней не вязалась совсем), которая усердно шарила руками по красновато-грязному ковру. Как ни странно, Машка занималась тем же, правда, ее задницы я сначала вообще не заметил.

– Здрасте… – неуверенно протянул я, кивком спросив у Машки: «Что происходит?»

– Здрасте, – пыхтя, отозвалась тетка, даже не повернувшись ко мне.

Они собирали рассыпавшиеся по полу монеты, тускло поблескивавшие в свете одной-единственной лампы. Я тут же присел на корточки и принялся шарить по ковру руками, вылавливая мелочь, – было бы странно стоять в дверях и наблюдать не самую приятную картину. К тому же мы рисковали опоздать на квест.

– Вы простите бабку, – вытирая пот со лба, сказала кассирша, и выражение ее лица вдруг изменилось, когда она окинула нас с Машкой странным недоумевающим взглядом. – Годы не те, вона че. Просыпала. Вы вдвоем, что ли, куда-то поехали, а? На ночь глядя-то?

– Вдвоем, – непринужденно ответила сестра и зачем-то положила несколько десятиков к себе в карман, пока смотрела тетке в глаза. Задумалась, что ли?

– И без родителей? – изумилась бабка, пытаясь подняться с колен. – И куда вас только носит, молодежь… Небось, в лесу заночевать решили? Ездят тут такие полуночники парочками… А у нас там клещи!

– Да нет, мы в поместье Страховых заночуем, тут недалеко, – ответил я, решив шокировать кассиршу наповал. – В бетоне клещей не должно быть.

Бабка так и плюхнулась обратно на колени со словами: «О господи…», и я кинул взгляд на Машку, которая в эту же секунду пихнула меня в бок, мол: «И что я такого сказал?»

– Острых ощущений вам мало? – осуждающе протянула кассирша. – Хотите, чтоб и к вам руку приложили?

– В смысле? – усмехнулся я. – Какую руку?

– А что, не слышали, что в той местности девчонку мертвую нашли? И месяца не прошло. Вы почитайте, почитайте в интернете, а потом еще раз подумайте, стоит ли вам туда тащиться. Я тот день надолго запомню. Даже у меня показания брали, хотя я-то тут при чем… Милиция приезжала, скорая… И телевидение было! Они у меня тоже интервью взяли. Правда, я сказала, что ничего не знаю, и в эфир это не вошло… Вы посмотрите, посмотрите и езжайте домой. Головы бы вашим родителям поотрывать!

– Всякое в жизни бывает, – ответила сестра, толкая меня к выходу. – Обязательно посмотрим и почитаем… До свидания.

– Помяните мое слово! – крикнула кассирша каким-то истеричным тоном, когда мы уже вышли из будки.

Неприятная тетка, не зря Машка у нее десятики сперла. Не люблю таких: все про всех знают, будто самые умные, и с незнакомцами говорят, как с родными внуками. Хотя, конечно, скучно целый день сидеть в одиночестве на пригородной заправке. А тут счастье привалило: нашла бабка, с кем последние новости обсудить… Лучше б я тогда промолчал.

⁂

Проехав еще пару километров, сестра наконец свернула с трассы на лесную дорогу и сбавила скорость. Теперь мы ехали в полном одиночестве.

Я и не заметил, как вечерний сумрак сменился ночной темнотой. После заправки я решил пересесть на переднее сиденье, чтобы поснимать природу и ту заброшенную деревеньку на подступах к поместью.

Из-за облаков выглянула мертвецки бледная улыбка полумесяца, которая, казалось, распугала все звезды. Но если долго вглядываться в черное небо, все же можно заметить крошечные белые глазки. Деревья то редели, а то и вовсе пропадали, открывая перед собой широкие поля с высокой травой. Вдалеке уже начинала виднеться река, про которую нам рассказывала организаторша, и еловый массив, уходивший в гору.

«Всякое в жизни бывает», – эхом раздавались в голове слова сестры. Я до последнего не хотел открывать интернет, но в какой-то момент не выдержал и стал искать информацию о той девчонке. Надо же себя чем-то занять. Интернет тоже сопротивлялся как мог, совершенно не хотел ничего загружать, но в конце концов сдался.

Первым делом я открыл найденное по запросу видео – новостной выпуск от восемнадцатого августа с кричащим названием «ТЕПЛЫЙ ТРУП ДЕВОЧКИ В ЗАБРОШЕННОМ ДОМЕ» и замыленной на обложке фотографией лежащего тела. Я чуть слышно фыркнул и всунул в уши наушники, чтобы не отвлекать сестру. Теплый труп, такого я еще не слышал! Они его в микроволновке, что ли, подогрели?

«…Мертва или жива? Накануне группа сталкеров – юных исследователей заброшенных зданий – нашла труп молодой девушки в развалинах некогда жилой деревеньки в Московской области, – безучастно тараторил ведущий новостей, держа в руках листы с текстом. – Ребята незамедлительно позвонили в полицию, но давать интервью по поводу случившегося отказались, ссылаясь на то, что в такой ситуации и говорить ничего не хочется…

И действительно, ситуация не просто трагичная, но и… странная. По некоторым сведениям, труп был теплым. Да, да. Синюшная кожа, многочисленные ссадины и ожоги, отсутствие пульса и реакции зрачков на свет – никаких признаков жизни, однако жар откуда? Кроме того, еще один шокирующий факт. Без анатомических подробностей не обойтись, уберите детей от экрана: кончики пальцев на руках и ногах девушки были… вывернуты наизнанку. Об этом свидетельствуют искривленные кости и полное отсутствие кожи на поверхности пальцев – она ушла вовнутрь вместе с ногтями. Кто и за что подвергал молодую девушку таким изощренным пыткам? Подробности расскажет Татьяна Цыганко».

«…Мы находимся на том самом месте, где было обнаружено тело Алины, пятнадцатилетней девочки, которая пропала три недели назад, – говорила молоденькая журналистка с искренней тревогой в глазах. – Полиция не подпускает нас к месту преступления и не дает никаких комментариев по поводу случившегося. Глухой лес, отсутствие признаков жизни вблизи – раздолье для маньяков, сектантов и психов, – на последнем слове голос журналистки дрогнул, и она стала говорить чуть тише. – До сих пор не понятно, как труп мог оказаться теплым, и не просто теплым, а горячим, – этим сейчас активно занимается следствие. Кто знает, возможно, ученым-криминалистам предстоит сделать новое открытие…

А вот – потомственный маг и экстрасенс Рамиль Чойгу, который решил вести собственное расследование. – В кадр попала фигура в темном одеянии. – Давать комментарии Рамиль также отказался: вон он, бродит здесь, в окрестностях, которые сутки, не общается ни с журналистами, ни с полицией. Почему этот случай вызвал интерес у опытного мага, остается только гадать. Точнее, гадать будет Рамиль – у них, у менталистов, свои методы…»

«Да, случай поистине загадочный, – продолжил ведущий новостей, ничуть не изменившись в лице. – Но, к сожалению, нам не удалось выяснить, где же сейчас теплый труп: в морге, или Алину спасают врачи…»

Комментарии (708):

BAZILIO. Йопта… Вот так и пропадают люди! А что лучше: найтись, как она… мертвым… или даже с перерезанным животом, расчлененным… Или так и остаться в базе данных «без вести пропавшим»? Чтобы родаки надеялись и ждали.

0_0Личность0_0. Кошмар! Я в ауте… Что за свиноподобные уроды могли это сделать? За что??? Бедняжка… Может быть, она жива, просто девочку наркотиками до отказа накачали или еще чем похуже… Раз у нее тело горячее, значит, она не может быть трупом… Или я что-то в школе по биологии упустила?

SATANA_696. Я не понял, она умерла или у нее просто жар? Вы определитесь! Еще и экстрасенса приплели… Я думал, эти клоуны еще в 2007 вымерли! Теплый труп… Лучше бы все врачи и журналисты без вести пропали, чем такое снимать и диагностировать! Куда современная журналистика катится??? Я готов скинуть им на лечение!

Из этой же ветки:

ТЕМКАкрасавчик123. Сам пропади! Никто еще ничего не диагностировал! Там же сказали, что она была горячей в тот момент, когда ее только нашли… Может быть, была еще жива, а когда подъехала скорая – умерла… А в названии так, для хайпа написали. Журналисты же любят приукрасить! А может быть, ее там какая-нибудь собака мутированная укусила или вирус какой-то… Но это только наши догадки, догадки людей с больной фантазией!)) Можно же все что угодно придумать. И вообще, возможно, эту девочку на самом деле врачи давно спасли, и она сидит, комментарии наши читает…

Лапочка007. Чушь не несите! Сами вы собака мутированная! Если бы она была жива, это давно бы по всем каналам прогнали… А так одну ерунду в новостях показывают, уже не знают, как людей от инфляции и от пенсионной реформы отвлечь! А лучше бы деньги не на репортажи тратились, а на пенсии старикам! Ни стыда, ни совести!

987Chuvaaaak654. Хым… Я слышал, что сейчас в Москве и в других городах активно сектанты орудуют, не помню их название… Намек понят?)) Все они маньячины проклятые, своей организацией прикрываются, а самим лишь бы девчонок помацать))))))

Из этой же ветки:

Хлебная_Крошка. Фу… Фу-фу-фу! Я только что про сектантов в инете читала, это те и есть, наверное(((Теперь боюсь из дома выходить! Чего они только не творят на своих оргиях или что это у них там…

МудреЦ. Давайте надеяться на лучшее! В любом случае, до сих пор нет никакой информации по этому делу. Я был одним из тех, кто нашел эту девушку. Мы пытались выяснить, что же это с ней в итоге было, что за странный жар и жива ли она, но органы инфу не разглашают. По этой фотографии из эфира мы нашли Алину Вконтакте – на страницу она с 25 августа не заходила. Неравнодушные ждут и надеются вместе с нами!

Еще комментарии (703).

Мне надоело читать. Я прислонился щекой к прохладному стеклу окна, уставился в одну точку и задумался. Заиграла какая-то странная песня, которую я раньше никогда не слышал. Я невольно скользнул взглядом по передней панели, где лежал телефон: у Машки уже пятьдесят девять процентов, чем думает?

Мне стало как-то не по себе, как будто я сделал что-то не так. Труп, да еще и теплый. Такого в здравом уме не придумаешь.

На новостном видеоролике нельзя было толком ничего разглядеть. Корреспондент стояла где-то у дороги, а сзади нее, вдалеке, была видна полицейская машина и одна из развалин, огороженная предупредительной лентой, – та развалина, в которой нашли девчонку. Ее фотографию показали в эфире. Красивая. У нее были красивые глаза, и я не мог поверить, что эти глаза больше не увидят наш грешный мир, полный Господинов Сволочей и прочих уродов.

Вдалеке, за перелеском, я заметил низенькие постройки – нужно было свернуть с нашей дороги на еще более узкую, чтобы приблизиться к ним. В другой раз я бы незамедлительно попросил сестру сделать это. Та самая деревенька, которая, казалось, даже не имела названия, потому что ни в новостном выпуске, ни на картах она никак не значилась. Но оказаться там мне сейчас совершенно не хотелось, да и желание ехать на квест пропало. И кто бы мог подумать, что эта новость о девчонке меня так заденет. Всю жизнь слышал, что где-то кто-то кого-то убивает, но было трудно поверить, что вон там, за перелеском, меньше месяца назад над кем-то жестоко издевались, и… в общем, правда, даже думать об этом не хочется. Теплый труп. Уже совсем как-то не смешно.

Внутри вдруг все сжалось и почему-то захотелось домой, но не в нашу с Машкой съемную квартиру, а к себе домой, во Владимир. Зайти в свою комнату, лечь на дурацкий диван в виде машинки, укутаться в своего рваного «деда-пледа» и слушать, как за стенкой мама что-то обсуждает по телефону с начальством, в редкие дни пребывая вечером дома и готовя самый лучший ужин, в то время как мои ноги с искренним наслаждением царапает Каракатица – Машкина одноглазая кошка Кара, которую сестра нашла где-то на улице, – я дал ей более подходящее имя, потому что иногда это создание было еще той сволочью. За такое прозвище Машка стала называть меня «дегенератором идей», когда я придумывал что-нибудь еще в этом духе.

Я провожал взглядом мелькающую в окне высокую траву, и вдруг мне показалось, что по полю, параллельно машине, что-то движется. Я оторвался от раздумий и начал вглядываться в ночную темноту. Там, меж высоких колосьев, действительно мелькало что-то черное. Оно двигалось еле заметными скачками, отчего трава под ним приминалась, это было хорошо заметно. Это нечто бежало с точно такой же скоростью, как и мы, словно тень, которая на каждом шагу преследует своего хозяина.

– Там бежит что-то, – сказал я и дернул сестру за плечо. – Слышишь?

– Что?

– В окно глянь…

– И что?

– Да в мое!

Сестра на секунду отвела взгляд от дороги, повернулась в мою сторону и прищурилась.

– Темно… Что там еще? Не вижу…

Вокруг действительно было уже темно. Фонарных столбов не было вовсе, а фары машины освещали только пустую дорогу. Но мне не могло показаться. Именно в эту секунду я, практически не моргая, вел взглядом то, что приминало колосья. Я потянулся в карман за мобилой, чтобы посветить фонариком в окно. Но идея оказалось неудачной: белый свет ударился о стекло и рассеялся по машине, отчего в окне я увидел лишь свою физиономию: настоящее лохматое чудище, не хуже сестры.

– Красоты природы запечатлеть решил? – усмехнулась Машка, забыв о моем предупреждении. – Лошара, вот так надо сделать…

Сестра нажала на кнопку, и стекло с глухим гудением поползло вниз. Из окна сразу подуло лесной свежестью, несравнимой с городской духотой. И почему я не сделал так раньше?

– Видео не забудь заснять, – усмехнулась сестра. – Выложишь потом куда-нибудь свой видос с хештегом #мамапомоги!1!!11!

Это могла быть обычная собака. В крайнем случае волк, лес ведь все-таки. Так думал я, пока не попросил сестру прибавить скорость. Машка резко втопила: машину начала пробирать дрожь, старушке теперь приходилось подскакивать на камнях и ухабах. Я снова устремил взгляд в окно, в надежде распрощаться с нашим странным спутником, но в следующую секунду забыл, как дышать.

Две немигающие красные точки, направленные прямо на нас, мелькали в траве. Оно и не собиралось останавливаться, а тоже ускорилось, продолжая нестись вровень с машиной. По спине пробежал холодок. Не то чтобы я занервничал, но какая собака, пускай даже самая отбитая, смогла бы развить такую скорость?

– Прикинь, бежит, – усмехнулся я, чтобы сестра не подумала, что меня как-то это волнует. – Да не смотри на меня так, я серьезно!

Вдруг я заметил, что это что-то начало бежать быстрее, обгоняя нашу машину. Оно продолжало двигаться скачками, которые теперь стали еще шире. Я даже ничего не успел сказать Машке, как в следующую секунду это нечто резко свернуло в нашу сторону.

Кровью налитые глаза сверкнули в свете фар. Я тут же вжался в сиденье, зажмурившись с такой силой, что, казалось, втолкнул белки из глазниц куда-то в голову. Трудно сказать, кого я увидел.

Вдруг внезапная боль с затылка заставила меня зажмуриться еще сильнее. Моим глазам конец. Нестерпимая боль, увеличивающаяся с каждой секундой, пронзала все атомы моей головы один за другим. Голова начала пульсировать в такт резким ударам, которые я слышал уже отовсюду, с такой силой, способной махом выдавить белки из глазниц, но уже наружу, если бы я открыл зажмуренные глаза.

Удары: длинный и короткий. Затем короткий и длинный. Я не проронил ни звука, отвернулся к окну: рядом была сестра, мы сблизились с ней за последнее время, но она не должна была знать о приступах. Я не хотел, чтобы меня жалели, не хотел казаться больным и слабым в ее глазах, да и ни в чьих других. Снова два коротких удара. Два длинных и два коротких, очень быстрых. Длинный и короткий. Затем короткий и длинный. Я не мог отвлечься, не мог ничего с этим сделать и каждый раз мысленно проговаривал удары, стараясь сконцентрироваться и взять себя в руки. Длинный и короткий удар. Длинный, короткий и опять длинный. Короткий.

Черт, как не вовремя!

В следующую секунду машину тряхнуло, словно она проехала по огромному лежачему полицейскому, да еще и живому, с хрустом ломая ему все косточки одну за другой.

Я машинально открыл глаза, завертелся по сторонам, глянул в боковое зеркало, на Машку, затем назад и вдруг вновь начал слышать стук. Он был другим, совершенно не похожим на стук в моей голове, который прекратился сразу же, как только я открыл глаза. Этот стук был частый и быстрый, не делившийся на короткие и длинные обрывки. Это был стук моего сердца.

Машина продолжала мерно покачиваться, а сестра смотрела вперед, на дорогу, со своим привычным каменным лицом. Меня вдруг бросило в жар от возмущения и непонимания.

– Что это было?! Ты его сбила???

– Кого? – усмехнулась Машка, даже не посмотрев на меня. – На юморок поперло?

– В смысле? – Я продолжал вертеться по сторонам, как на иголках, не понимая, куда пропали те красные глаза.

Освещенная фарами дорога была пустой и впереди, и сзади. То есть совершенно пустой. Не было даже ни капельки крови на лобовом стекле. Никаких признаков смерти.

– По кому ты проехалась? – не унимался я, глядя на сестру в упор.

– Издеваешься… – задумчиво протянула Машка. – Не по кому, не знаю, кочка какая-то была или яма. Хотя лучше бы это был наш отчим… Подожди… – Она вдруг посмотрела на меня как-то странно. – Ты что-то видел? Или слышал? Че вертишься?

– Ниче, сидеть устал.

– Подожди, у тебя что-то здесь…

– На дорогу смотри, ничего у меня здесь нет! – отрезал я и, прикрыв нос рукой, отвернулся. Чуть не спалился!

Я уже не чувствовал ничего. Обтер выступившую кровь из носа о темные штаны (как обычно) и уставился на дорогу. Мне казалось, что все это сейчас происходит не со мной. Странное чувство. Я был кем-то другим, потому что… Потому что так не бывает. Неужели мне просто привиделось? Больная фантазия и полбутылки «Детского шампанского» сделали свое дело?

Я схожу с ума. А может, у меня действительно невроз, психоз и все остальное, что написано в карточке? Все то, во что не хотели верить ни я, ни моя семья? Я начинаю видеть галлюцинации. Какая это стадия? Стало вдруг так жутко, что я не знал, куда деть себя в этой маленькой, тесной машинке. Так отвратительно! Хотелось встать и отряхнуться, умыться, но от чего? Ничего же не было. Как и ударов, которые слышал только я. Как и глаз, которые видел только я. Как и той боли, которую чувствовал только я, и никто не мог мне помочь. Разумеется, где-то в Швейцарии или Америке, возможно, и есть квалифицированные специалисты, которые делают операции от всего на свете и имеют в своем арсенале кучу пилюль и волшебных микстурок – были бы деньги, а денег не было. Куда деться от самого себя, если я и есть – я? И что мне от себя ждать в следующий раз? Вся эта статистика, видео в интернете, передачи про умственно отсталых. Лучше не говорить об этом Машке.

Лучше вообще не думать про эту чушь.

Глава 5. Компашка

Прислонившись лбом к прохладному стеклу, я бездумно следил за мелькающими в окне деревьями: вздымающимися к небу столбами, плотно обступившими дорогу. Еловый массив сокрыл в себе даже тоненький полумесяц – единственный источник света в царстве ночных кошмаров.

Жутко ехать по ночному лесу, но в один момент мне стало все равно. Было бы даже лучше, если бы сейчас произошло что-то ужасное. Что-то более кошмарное, чем то, что было у меня на душе, и чем то, что было в моих мыслях. Но я знал, что ничего такого не произойдет. Что может быть страшнее того, что слышу, чувствую и вижу я, и только я? И больше никто. Я толком и не понимал, что со мной происходит.

Как ни странно, меньше всего меня волновал один вопрос: «Какой маньячина додумался построить свое поместье в мертвецки глухом лесу?» Хотя мне действительно начало казаться, что максимум, что мы обнаружим здесь, – это избушку веселого лесника-лесоруба, который по ночам рубит не только деревья…

Деревья, деревья… Тошнит уже от этих деревьев!

Но вдруг лесные гиганты расступились, и фары машины осветили огромное заброшенное здание, резко выделяющееся на фоне черных елей. Настоящий огненный замок! Оно выглядело необычно: красный кирпич, из которого была сооружена вся постройка, словно выгорел на солнце, став золотисто-оранжевым. Кое-где стены остались насыщенными, как красная ржавчина, а кое-где выцвели добела, как бумага. Центральная часть заброшки была объемной, полукруглой, а окна первого этажа с торчащими из рам осколками наоборот – впалые, как глаза больного. Темный фундамент, изрезанный седыми трещинами, делал дом увесистым, словно вросшим в землю. С боков к строению примыкали пристройки все ниже и ниже, отчего поместье казалось горбатым. Я даже почувствовал, как от волнения у меня сперло дыхание: так неожиданно перед нами предстал дом Страховых. Я прильнул к окну, не в силах отвести взгляд от настоящей находки, какую еще поискать надо. «Перевернутый в гробу» во мне ликовал.

Эти огненные стены не испортили даже граффити, потому что они были сделаны умело, да еще и в черно-красно-оранжевых тонах. Правда, какой-то умник додумался написать недалеко от входа ярко-зеленым три заветные буквы имени своего лучшего друга, который сидел у него в штанах.

Говорят, бесконечно можно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течет вода и как работают другие люди. Для меня же эта мудрая мысль была пустым звуком. Единственное, на что бы я мог по-настоящему залипнуть, – это заброшенные дома, и только они.

Когда Машка припарковалась у главного входа – полуразрушенной лестницы, покрытой темной грибообразной порослью, я мигом выскочил наружу, захватив рюкзак с заднего сиденья. Эмоции переполняли меня, я и не знал, то ли мне фотографировать Машку, которая уже распласталась для этого на лестнице, то ли снимать на видео поместье, то ли пробежаться по территории.

Несколько самых близких ко входу окон первого этажа были для нас единственным источником света: телефоны включать не хотелось. Оранжевый свет, точь-в-точь как само поместье, лился лавой прямо на нас. Поместье горело изнутри, как и я сейчас.

Над входом – скругленным проемом со снятыми дверьми с петель, типичным для таких «заведений», – висел лист ватмана с незамысловатой надписью: Квест «Они здесь», на скорую руку выведенной ярко-красной гуашью, будто к нашему приезду готовились за пять минут. Детский сад. Хотя этот странный плакатик выглядел по-своему круто.

Нас ждали, но мне хотелось еще немного побыть тут, чтобы насладиться красотой огненного замка, как бы пафосно это ни звучало. Казалось, он может многое мне рассказать: он безбашенный, жаркий и совсем не похожий на социофоба, которого спрятали ото всех в лесу…

Здесь было хорошо. Так тихо и безлюдно, словно мы находились где-то вне времени. И вроде бы обычная развалюха, не нужная даже властям. Без высокого забора, сколоченного для вида, без полуспящего охранника в будке, которому по большей части все равно. Но я не был теми властями и тем охранником и не стал бы ими никогда. Я был собой, именно здесь и сейчас.

Тут не было страшно, тут было уютно, по крайней мере для меня. Мысленно я мог присвоить этот дом себе, но то же могла сделать и сестра, и кто угодно – поместье принадлежало всем и одновременно никому. В таких местах можно уединиться, окунуться в другую реальность и забыть обо всем. За это я и любил заброшки. Пожалуй, они и были тем единственным, что в моем понимании означало настоящую красоту.

Задрав голову вверх, я пытался разглядеть обветшалую крышу, которая уходила в сумрак ночного неба. Если простоять так минут пять, глядя в одну точку, проломленная крыша с торчащими в разные стороны балками превращалась в гигантского лесного паука с множеством лапок и парой больших глаз – двух круглых дыр, которые раньше были чердачными оконцами. Он восседал на огненном троне, мечтая сжечь все вокруг к чертям.

Напишу об этом страшилку в свой блог, когда вернусь домой.

Я не сразу заметил, что около поместья стояла еще одна машина, а только после удивленного возгласа сестры, грубо прервавшего мои раздумья: «Смотри, это ж «ауди»!» И правда, с краю от дороги скромно стояла вылизанная до блеска мажорская иномарка.

Надеюсь, организаторская, а не кого-то из участников…

⁂

Тот момент, когда Машка поторопит меня заходить внутрь, должен был рано или поздно наступить. Когда я поднимался по лестнице вслед за сестрой, на секунду показалось, что кто-то идет за мной. Я резко оглянулся, рассекая рукой воздух, но сзади не было никого. Застыв на месте, я начал вглядываться во тьму, пытаясь разглядеть очертания кого-либо…

– Что там опять с тобой происходит? – донесся голос Машки откуда-то из поместья.

– Да ниче, – ответил я и уже собрался подняться к ней, но вдруг передумал. – Я щас, у меня тут ключи из кармана выпали… От квартиры, я щас…

– Давай быстрее, а! – раздраженно крикнула она. – Ключи у него выпали, ага…

Когда Машкины шаги стихли, я опустился на колени, на всякий случай еще раз оглядевшись по сторонам. Я соврал сестре про ключи, потому что секунду назад я услышал шорох где-то внизу, прямо под лестницей. А потом стук. Быстрый, еле заметный, сначала под правой ступней, а потом прямо под левой. Стук шел с другой стороны лестницы, он был не внутри меня. И даже если мне всего лишь показалось, что кто-то поднимался за мной по ступенькам, то эти звуки я слышал отчетливо.

Приблизившись к самому краю лестницы, я наклонился, надеясь увидеть что-то вроде дикой крысы или другого животного, включив телефонный фонарик. Нет, я не испугался. Эти звуки шли не из моей головы, поэтому я был спокоен и в какой-то степени даже счастлив. Мне было плевать, кому принадлежал тот шорох и постукивания, просто хотелось еще немного побыть здесь, одному, без дурацкой Машки.

Но когда я опустил голову, то встретился лицом к лицу с коричневатой плесенью, обвивающей лестницу со всех сторон. Лестницу, которая по краям была полностью забетонирована. Черт возьми, а вот уже не смешно.

Раньше не делали лестниц, у которых под ступеньками оставалось свободное пространство, как я мог забыть? В голову снова стрельнула мысль, что я схожу с ума. Но мне не могло показаться! Будь я полным идиотом, если бы в тот момент не отличил шелест ветра, которого здесь и так не было, от настоящего, отчетливого шороха. Я кинулся к другому краю лестницы, в глупой надежде, что она окажется забетонированной только с одной стороны, но снова встретился взглядом с плесенью и трещинами, которые резали лестницу вдоль и поперек. Черт!

Я на секунду завис, напряженно глядя в землю. Кровь начала приливать к голове, я чувствовал давление в висках, но вокруг меня была мертвенная тишина. Ни шелеста деревьев, ни гулкого вопля ночных птиц, ни стрекотания кузнечиков. Природа погрузилась в безмолвие, как в минуту молчания. Надо было придумать какое-то объяснение… Да сейчас это просто необходимо сделать!

А что, если лестница внутри полая? Что, если там соорудили себе нору зайцы, или кроты, или типа того? Это же лес. Или это организаторы пытаются нагнать жути, замаскировав плесенью маленькую колонку со звуками, и сейчас угорают надо мной вместе с Машкой? Да и пусть. Даже такой расклад меня более чем устраивал, честное слово.

Я уже хотел приподняться с колен, как вдруг разглядел в траве, возле лестницы, что-то слабо поблескивающее. Вот и колоночка! И кто бы мог подумать, что я буду рад такому тупому розыгрышу.

Но радовался я недолго. Опустив руку в траву, я достал серебряный кулончик с порванной цепочкой. Он был небольшой, кругленький, с какой-то гравировкой, которую так сразу и не разберешь – то ли латынь, то ли древнерусский, черт знает. Судя по прорези, кулон можно было открывать, но я никак не мог разжать две его половинки. Но, несмотря на гравировку, вещица явно не средневековая, что огорчило меня окончательно. Какая-то девчонка потеряла. Хотя что она тут забыла? Даже если ради интереса лазила по заброшке с компанией, не будь дурой, оставила бы кулон дома.

В голове вдруг раздался тревожный звоночек. Я почему-то вспомнил про ту девочку, про теплый труп. Серебряная цепочка была грубо порвана, такое я мог определить даже по запаху, не то что в полумраке ночи – как-никак я хотел открыть ломбард или что-то вроде магазинчика старинных вещиц. А порванная цепочка ничего хорошего за собой не несла. Так поступают с украшениями в спешке, в порыве ярости. И самое ужасное, что я нашел этот кулон у заброшки.

…Пусть она будет жива.

Такие места были не просто самыми красивыми для меня. Я понимал, что они также могут быть и самыми злыми из всех мест.

– Дима! – вдруг раздался вверху Машкин голос. – Я одна должна по этой заброшке ходить? Какого черта ты разлегся на лестнице?!

⁂

Вслед за сестрой, поскрипывая гнилыми половицами, я шел по коридору, который представлял собой длинный сквозной ряд пустых комнат-близнецов, точно бесконечный зеркальный коридор. Слепая темнота опутала нас с сестрой по рукам и ногам, точно невидимыми веревками, чтобы мы не смогли сделать и шагу. Темнота будто решила поиграть с нами в прятки, и мы бы непременно проиграли, не будь у нас в руках телефонов с фонариками. Под два белых луча, рассыпающихся вперед нечетким кругом, попадали то осколки разбившихся окон вперемешку с изумрудными, из-под пивных бутылок, выложенных вперед сверкающим ковром, то почерневшая паутина, похоронным шлейфом нависшая над нами, под потолком. Здесь было гораздо прохладнее, чем на улице, – по поместью разгуливал сквозняк. Пахло сыростью и пылью.

Я то и дело оборачивался, прислушивался. Казалось бы, сколько по заброшкам ни хожу, а все никак не могу избавиться от такого чувства, что за мной кто-то наблюдает. Смотрит исподтишка через треснутые насквозь стены, следит за каждым движением, спрятавшись прямо внизу, меж кривых половиц.

Кстати о них: на полу, в паре метров друг от друга, валялись листы А4 со стрелками, выведенными все той же красной гуашью, и надписями а-ля: «Идите вперед!», «Продолжайте двигаться!», «Устали, старики?», «По-о-во-орот!», «Ать-два! Ать-два! В кастрюле голова». Некоторые из них лежали криво, а на самом первом листке красовался земляной отпечаток чьей-то подошвы.

Я достал из рюкзака камеру с ночным видением, чтобы заснять этот странный коридор, опоясывающий все поместье: стрелочки вдруг попросили свернуть направо, потом налево. На камере все выглядело теперь не черным, а темно-зеленым, как будто нас вместе с домом в один момент затянуло на дно болота. Зато осколки на полу заблестели ярче, торжественнее.

Еще раз свернули налево. Я даже запутался, ведь свет горел в самых близких к входу окнах: если мы сейчас идем все дальше и дальше, кто тогда там сидит? Или мы как идиоты круги наворачиваем?

Все двери, изредка появлявшиеся в стенах, как ни странно, оказались на своих местах, а не сдернутыми с петель. Они были плотно закрыты, кроме одной, неожиданно показавшейся впереди, в самом конце. В полумрак коридора из щели лился неяркий оранжевый свет. Он то и дело подрагивал, не соблюдая ритма, а по одной из стен, перескальзывая на пол, навстречу нам ползли три несоразмерные друг другу тени, которые шевелились.

– Стой, – шепнул я сестре, увеличив зум камеры на ее страшное лицо.

– Заходить боишься? – заулыбалась Машка.

В кадр попали две немигающие точки: на камере ее глаза светились белым огнем, резко выделяющимся в «болоте».

Я неуверенно пожал плечами, не понимая, почему мне вдруг стало как-то не по себе именно сейчас, когда мы уже у цели. В следующую секунду мы с Машкой глупо скривились, пытаясь не рассмеяться. Волнение переполняло меня, сводило ноги, и я почему-то не мог сдвинуться с места, продолжая молча, расплывшись в придурковатой ухмылке, таращиться то на сестру, то на дверь, из которой уже доносились тихие голоса. Сестра тоже молчала, пытаясь прислушаться.

– Если что, я взяла баллончик, – наконец прошептала она, наклонившись надо мной, и, не сводя с меня глаз, смачно плюнула на пальцы и пригладила брови (слава богу, свои), как ее в шутку учила мама. – Keep calm, мальчик мой, ты в безопасности…

Я выдохнул беззвучный смешок, вместе с тревогой и волнением, которые окутали меня с головы до ног, и шутя оттолкнул сестру в сторону. В следующую секунду раздался протяжный хруст гнилых половиц, сестра отскочила в сторону, удивленно вытянув лицо и переминаясь с ноги на ноги, словно пол был лавой, я невольно сжал зубы и сощурился, кинув быстрый взгляд на тени, которые скользнули по стене…

И вдруг дверь распахнулась.

⁂

В той комнате нас ждала весьма необычная троица. Красавица цыганской внешности, на вид лет двадцати пяти, в черном платье в пол и с огромной серебряной серьгой в носу, которая сразу бросилась мне в глаза. Эта девушка, распахнула дверь, звонко рассмеялась, когда увидела наши испуганные физиономии, а потом поманила рукой к себе.

Справа от девушки встал брутальный амбал под два метра ростом, в мятом, засаленном пиджаке, лысый на голову, с маленькими поросячьими глазками, которыми он нервно стрелял то по мне, то по Машке. Слева к девушке подошел жилистый мужчина с рыжеватой козлиной бородкой, одетый в смешную клетчатую рубашку, – этот тип поразил меня больше всего: ростом он был не выше второклашки. Таких называют карликами.

Я раньше не видел их настолько близко и сейчас не знал, как мне лучше смотреть на мужика: сверху вниз? Это не будет выглядеть… Неуважительно или надменно, не знаю… Мне стало как-то по-особенному его жаль, но когда малыш открыл рот, я еле сдержался, чтобы ему не врезать.

– Здра-а-авствуйте! Добро пожаловать на квест «Они здесь»! – звонко пропищал карлик точь-в-точь как в нашем телефонном разговоре и расплылся в улыбке. – Маша и Дима, как мы рады!

– Меня зовут Наталья, – представилась девушка.

– Здрасте, – ответил я Наталье, не в силах убрать тупую ухмылку со своего лица. – Знакомы уже…

– Ах да, конечно, мы говорили с вами по телефону. А это наш охранник Верзила, с ним мы точно в безопасности, – сказала она, указав на стоящего рядом амбала.

Я не сдержался и фыркнул, но, заметив, как здоровяк напрягся, откашлялся и перестал улыбаться. Какой-то Верзила мужик некомпанейский.

– Ничего, это у нас такие прозвища. А вот мой верный помощник Карл, – сказала Наталья, похлопав малыша по плечу, на что тот кокетливо ухмыльнулся. – Так что пока располагайтесь, друзья! Знакомьтесь с другими игроками, осматривайтесь. Проходите вон в ту комнату. Еще пара минут, и мы начнем, – добавила девушка, а затем эта странная троица удалилась в коридор, из которого мы с Машкой и пришли.

Верзила напоследок окинул нас с сестрой таким недобрым взглядом, сузив свои маленькие глазки до невероятного размера, словно мы у него последний кусок хлеба украли.

Пройдя в ту комнату, на которую указала Наталья, я не увидел ничего нового: плесень на потолке, отодранные обои, облупившаяся краска и огромные трещины, бегущие вдоль стен. Несколько свечей и пара керосиновых ламп на деревянном комоде с отломанными ручками. Здесь пахло сыростью и бабками, как на любой заброшке.

Но есть же еще и другие комнаты, и другие этажи. Дальше – больше. Я подумал, что самое вкусное они точно припрятали подальше, а не в «комнате ожидания».

На старом, ободранном диване, заняв большую его половину, сидел какой-то толстый парень Машкиного возраста в ярко-зеленой кепке с детскими значками и в футболке с кучей эмблемок в стиле восьмидесятых. Лицо его было таким вместительным, что на нем легко расположились и толстые щеки, и пара-тройка подбородков, и широченная улыбка, которой он встретил нас, как старых знакомых. Но я его не знал.

Его лицо точь-в-точь напоминало луну: такое большое, круглое и блестящее, изрытое кратерами и красноватыми буграми. Будь я на его месте, заклеился бы весь пластырями, как после победной драки. Шрамы украшают мужчин, а вот прыщи… не очень. Они просто делают мужчин прыщавыми, к сожалению. Я бы даже сказал, они молодят, но в плохом смысле.

В следующую секунду этот парень энергично вскочил со скрипучего дивана, оставив здоровую вмятину своей зад… кхм, и подошел к нам, начал тараторить, протягивая такую же здоровую ладонь для рукопожатия сначала Машке, а потом мне:

– Здоро́во! Я Миша, можно просто Михаил, очень приятно! Ты съел бомжа? Красавчик! Куда пропали? Мы вас уже заждались!

На его шее поблескивала длинная типа золотая цепь с круглым пластмассовым значком во все пузо «18+».

– В пробке стояли, – непринужденно ответила сестра, будто на лесной дороге действительно было не протолкнуться, а потом вдруг рассмеялась, и просто Михаил подхватил.

За последний месяц нашего сожительства в столице я заметил, что сестра так делала, когда хотела понравиться. Наивная! Будто ее конский смех может кого-то зацепить.

«Ну, разве что конезаводчика – будет ее заводить!» – моя шутка, сам придумал! Правда, Машке она не понравилась…

Держался этот добряк так уверенно и открыто, что мне даже стало как-то стыдно за свою заклеенную «ссадину» над бровью. Сейчас выглядело все так, словно это я глупый закомплексованный подросток, а этот толстяк плевать хотел на все косые взгляды в его сторону и просто радуется жизни. А может быть, он, наоборот, из тех самоуверенных типов, которые ни кожей ни рожей, а понты из всех дыр лезут? Они обычно треплются много, таких себе дружелюбных строят, а в удобный момент кидают и «досвидос»… Подозрительный тип, а нам с ним еще играть.

По обе стороны от разбитого окна стояли двое: парень с девушкой. Его черные волосы резко выделялись на фоне светлой джинсовки, а ее платье, под которым угадывались контуры нижнего белья, выглядело как минимум нелепо для такого мероприятия (хотя я не против посмотреть, как девчонка будет скакать по лестницам и перелазить через препятствия).

Стояли они, уткнувшись в телефоны, и даже не оглянулись на нас с Машкой. Я тоже был рад их видеть.

На кресле, таком же ободранном, как и диван, сидел мужчина лет сорока, в квадратных очках и с блестящей залысиной на голове. Он напряженно отбивал дробь ногой, то и дело хватаясь за оправу очков. В руках он держал Агату Кристи «В 4:50 из Паддингтона». Я сразу узнал обложку, потому что на полке у моего деда стоял точно такой же роман «леди Агаты», как он сам ее и называл, и множество других. Прошлым летом дед показал мне всю свою коллекцию литературы и сказал, что я уже дорос до нее. Пришлось выучить все названия, чтобы порадовать моего старика. А еще он сказал, что гордится мной, потому что сам все детство провел на заброшках, и что я точно вырасту настоящим мужиком.

Пока я смотрел на обложку книги, я вдруг заметил что-то странное во взгляде мужчины. Мне показалось, что он только делал вид, что читал, а на самом деле бездумно глядел в одну точку.

Когда мы с Машкой сели на диван рядом с «просто Михаилом», этот дядька вдруг поднял голову и протянул слегка трясущуюся руку: тоже сначала Машке, потом мне и представился Иваном Степановичем.

– Переживаете? – спросил я шутя.

Степаныч, как я мысленно прозвал мужика, смущенно кивнул, криво ухмыльнулся и снова уставился в книгу. Парочка у окна тоже повернулась к нам: кивнули, назвавшись Мироном и Настей (на вид ребятам было лет по двадцать), и опять уткнулись в телефоны, отстранившись друг от друга еще на пару шагов.

Так себе компашка. Но ничего, я их уделаю.

– Как я понял, – начал Мишка шепотом, приблизившись ко мне, – они еще полчаса назад встречались, а теперь вон не разговаривают…

– Кто с кем? – тихо усмехнулся я, кивнув на Степаныча.

– Не-е, не он. Молодежь! – усмехнулся в ответ Миша. – Зашли, начали кричать друг на друга. Потом, правда, заткнулись, и совсем скучно сидеть стало.

– А чья «ауди» там стоит? – спросила шепотом Машка, кивнув в сторону окна.

– Да их же, – ответил парень и вдруг расплылся в довольной ухмылке. – А Иван Степаныч, кстати, дядя этого Мирона!

– Да ладно? – удивился я, переглянувшись с Машкой.

– Да это вообще звездец был! – захлебываясь от эмоций, начал Миша сдавленным шепотом. – У Степаныча не было приглашения, и Мирон кое-как договорился, чтобы его дядька с нами играл. Они все втроем зашли, чуть позже меня приехали.

– А ты на чем?

– На таксишке. Три «тещи» денег содрали! И это я еще договорился.

– Тещи? – усмехнулся я, не сразу въехав, что это он о тыщах. – Они такие…

– Ага. Слушайте, а вы не на машине?

– На ней.

– Красавцы! До метро подкинете после квеста? Ну, по-братски!

– Да без проблем, – ответил я, переглянувшись с Машкой.

– Да, не вопрос, – кивнула она.

– О! Спасибо, – заулыбался Мишка. – С меня шутки.

– Давно сидишь?

– Тридцать шесть минут, – протянул Миша, глянув в телефон, и вдруг опять загорелся. – А еще Степаныч отказался данные свои называть! Он такой, типа: «Я имею право ничего не разглашать о себе», а Наталья такая, типа: «Но мы же не можем посторонних людей с улицы брать! Здесь же дети, а вы, может быть, маньяк! Бла-бла-бла, ко-ко-ко», а Степаныч такой, типа: «Тогда мой племянник едет домой, и на этом точка», мол, «идите вы все в баню», и в итоге, как видите, все здесь остались…

– Что вы все шепчетесь?! – вдруг повернулась бывшая Мирона. – Секреты какие-то? Или меня обсуждаете?

– Нужна ты им, – хмыкнул парень.

– А, ну да… Если тебе не нужна, то им тем более…

– Ты не пуп земли, успокойся.

– О… Так говорила еще моя бабушка!

– Ладно, тогда ты – жопа земли. Лучше звучит?

– Ты охренел?!

– Ребята! – В дверях вдруг показалась Наталья, вовремя прекратив спор ЭТИХ. – Не заскучали? Пойдемте за мной, пора начинать.

Глава 6. Обломы

Закинув рюкзак на плечо, я первым поднялся с дивана и подлетел к Наталье. В одной руке она держала длинную свечу в железном подсвечнике-блюдце, а в другой какие-то листы с текстом и пару ручек.

Вот он – долгожданный момент Х! К этому времени я уже настроился на игру, отпустив нехорошие мысли. Камеры заряжены, флешка-диктофон на месте. Главное – успеть поснимать втихаря, не проспойлерив сюжет квеста: организаторы такое обычно не прощают.

Но Наталья, заметив, что я иду к ней с рюкзаком, вдруг остановила меня:

– Нет, нет. Все личные вещи оставляем здесь.

Я обернулся на ребят: все недоуменно смотрели на меня и на Наталью, держа в руках свои сумки и рюкзаки.

– Я не хочу сумку здесь оставлять, – напористо ответила Настя, косясь на организаторшу исподлобья. – У меня здесь вообще-то телефон и документы.

– Но вам будет неудобно, – спокойно ответила Наталья, пытаясь улыбаться. – Таковы наши правила. А если телефоны потеряете во время игры, что мне с вами делать?

Я развернулся и медленно подошел обратно к дивану, вопросительно переглянувшись с сестрой. Вот это облом.

– Хорошо, где у вас камеры хранения, шкафчики? – не унималась Настя. – Где? Не вижу. Вы нам здесь все побросать предлагаете и пойти играть непонятно куда?

– Да ладно тебе… – неуверенно протянул Мирон.

Пока Наталья убеждала ребят, что вещи их отсюда никто не украдет, я незаметно достал телефон и камерку, что поменьше, и распихал куда получилось: камеру в джинсы, телефон засунул в кроссовку.

Как будто на ОГЭ собираюсь, ну реально!

Машка одобрительно кивнула и проделала то же самое, сунув телефон в лифчик под толстовку.

– И еще, – вдруг объявила Наталья своим привычным мягким голосом, – распишитесь, пожалуйста, здесь.

– А что это? – спросил Иван Степаныч.

– Да ничего особенного, просто техника безопасности! – рассмеялась Наталья. – Не драться, не кусаться… Мы же несем ответственность за вас!

– Это правильно, – задумчиво ответил Степаныч, поднося бумагу поближе к глазам. – Ну и свет здесь у вас… Тусклый…

Вслед за остальными мы с Машкой подошли к Наталье и взяли по листку. Я тоже решил для начала прочитать то, что там написано: мало ли, может быть, я на них сейчас все имущество перепишу или вроде того. Но в договоре-инструктаже не было ничего необычного: по пунктам расписаны запретные действия. Правда, шрифт был такой мелкий, что мне вскоре надоело ломать глаза. Прочитал еще самый последний пункт на всякий случай и, получив ручку, приложил листок к стене и расписался. Да ладно, я, например, никогда не читаю лицензионные соглашения к компьютерным играм и программам и ничего, шестнадцать лет живу спокойно!

– Давайте скорее, – просила Наталья. – Не переживайте, все будет хорошо! Расписались? Молодцы, теперь идемте за мной.

⁂

Молча, быстрым шагом мы следовали по темным коридорам за Натальей. Пламя свечи, которую девушка держала в руках, нервно колыхалось. Здесь стало еще холоднее не только от сквозняка, но еще и от ветра, чуть слышно посвистывавшего в щелях окон.

Шли мы недолго, а когда вдруг Наталья свернула на небольшую полуразрушенную лестницу длиной в метр, ведущую на этаж ниже, куда-то под фундамент, я немного запаниковал. Там нас ждали Карл и Верзила, и, когда мы по очереди, держась за стену, спускались по прогнившим деревянным ступеням, мелкий радостно махал рукой и подбадривал: «Давайте, старики! У вас все получится! Главное – верить в это!»

Когда я наконец преодолел один метр хлипких ступенек, сразу спросил:

– А куда мы идем?

– В подвал! – еще шире заулыбался Карлуша.

– В смысле? Зачем?

– Там будет игра!

– В подвале?! – в один голос со мной переспросили остальные. Кажется, не я один был ошарашен таким заявлением.

– И что там делать? – расстроенно протянул Мишка. – А как же поместье?

– Да, я только ради этого сюда… – начал я, покосившись на Машку. – Я думал…

– О-о-о… Да там, наверху, ничего интересного! – попытался заверить Карл.

– А в подвале что интересного? – спросил я.

– Много чего.

Вот это облом. Второй облом за эти десять минут. В один момент все мои планы на стены этого красивого поместья рухнули, рухнули прямо в этот дурацкий подвал! Я, конечно, никогда не был против таких мест, но подвалов у нас и во Владимире было хоть отбавляй, не удивили! Правда, если они сюжет классно закрутили, может быть, я и напишу свой хороший отзыв. Но главное, чтобы их задания не ограничились разбросанными по полу листами, разрисованными красной гуашью.

– Ёшки-матрёшки, а чего вы раскисли? – рассмеялся Карл и взял из рук Натальи охапку каких-то ярко-красных шарфов, которые девушка принесла из соседней комнатушки. – Смотрите, какие у нас повязочки есть! Это для глазонек.

– Для чего? – рассмеялся Мишка, но не весело, а скорей с тоской.

– А вы подходите поближе, подходите! Что встали как не родные? Сейчас все расскажем, – ответил карлик, призывно поманив нас рукой.

– Для начала этими повязками мы завяжем вам глаза, – начала Наталья, взяв одну в руки. – Проведем вас по подвалу, и вы в процессе игры должны будете найти из него выход. Подвал здесь, скажем так, не маленький и с секретиком…

Все это время девушка улыбалась так нежно и ласково, как даже родная мать не улыбается своему ребенку.

– А как у вас здесь с безопасностью? – спросил Иван Степаныч, который все это время оглядывал стены и потолок. – В подвале, я так понимаю, все еще хуже…

– Да все отлично! – воскликнул Карл, подлетел к Степанычу и схватил бедного дядьку за руку. – Смотрите, вон в той комнатке у нас стоит компуктер, а на компуктере видны изображения с камер видеоподсматривания! Представляете? Они у нас по всему подвалу расставлены для вашей же безопасности! Мы будем наблюдать за вами со стороны, а если помощь понадобится, Верзила тут как тут!

Когда вся троица вместе со Степанычем ушла смотреть на компьютер с камерами, бывшая Мирона вдруг затараторила шепотом:

– Мне кто-нибудь объяснит, что сейчас происходит?! Подвал… Подвал! Да что мы там делать-то будем?

– Пиво пить и курить, – усмехнулся ее бывший.

– Да Мирон! Ну… это стремно, я не хочу…

Девушка вдруг запустила руку в декольте и достала айфон, начала что-то строчить, звонко отстукивая ногтями по стеклу.

– Мм… наш человек, – усмехнулась Машка, переглянувшись со мной.

– Ну естественно, я его взяла! Я ж не дура, – ответила девушка, нервно переминаясь с ноги на ногу. Наверное, в платье ей было прохладно.

– Хрена се, – усмехнулся Миша. – А я, по ходу, дура…

– Да я тоже не брал, – ответил Мирон, хлопнув соквестника по плечу. – Настюх, а ты с кем там?

– С подругой, – буркнула та. – Если нас здесь изнасилуют или расчленят, у меня хотя бы будет свидетель. Или вообще на органы продадут, не зря же нас здесь молодых собрали и здоровых…

– Ты – больная женщина… – протянул Мирон. – Какой придурок будет заморачиваться над квестом, чтобы в итоге продать нас на органы? Типа щас мозгом над загадками поработаем, и они наши головы в два раза дороже сторгуют?

– Да они и так еще хуже придурков выглядят, – прошептала девушка. – Вон этот мелкий особенно на шизанутого похож…

– Да успокойся ты! Он, наоборот, самый угарный. Если бы они были маньяками, давно бы сделали все, что хотели. Тебе что, со мной страшно, я не понял?

– Мирон, ну они мне не нравятся!

– Слушай… – Парень напрягся и сжал запястье бывшей, и только сейчас я заметил у него на руке серебристый «Роллекс» с черным циферблатом. Последующие минуты я залип на них. – Тебе не нравятся организаторы, тебе не нравятся мои друзья, тебе не нравятся мои… трусы, я извиняюсь. – Парень окинул нас недобрым взглядом, и мне вдруг стало как-то не по себе от того, что приходится присутствовать на чужих «семейных» разборках. – Тебе вообще нравится хоть что-нибудь, кроме себя?

– Ты… мне нравишься.

– А ты мне уже не особо, – прошипел Мирон и разжал запястье.

В этот момент я подумал, что, если они так будут всю игру собачиться, долго мы не протянем, и решил намекнуть девчонке, чтобы та нервничала подальше от нас:

– Ну, посиди в той комнате, рюкзаки поохраняй. В чем проблема?

– Проблема в том, что я боюсь! – сдавленно прошипела Настя, стараясь не заплакать. – Мирон, давай мне ключи от машины, я домой поеду.

Парень ошарашенно развел руками и произнес беззвучно какое-то слово. Наверное, не особо хорошее.

– Тебе, может быть, еще и права мои одолжить?! Одно лицо, как мать твоя говорит! Что началось-то опять? Сама навязалась. Сама же? Сама! Ныла, чтобы я ее с собой взял. Передумала? Давай, вперед! Только пешком вон, вдоль трассы. Может, подцепишь кого-нибудь в таком платье, сучка.

Настя не выдержала, громко всхлипнула, зажав нос рукой. Все, понеслась. Я шумно выдохнул, разглядывая потолок, но через пару секунд девушка вдруг выпрямилась, смахнула прилипшие к мокрым щекам волосы и пошла навстречу к организаторам, которые вышли из комнатки вслед за Степанычем.

⁂

Мы шли вперед с плотно завязанными глазами, гулкие шаги эхом раздавались в стенах подвала. Передо мной была темнота, красный шарф даже не пропускал света.

Мы согласились играть по их правилам.

Наталья, идущая где-то впереди, отдавала команды повернуть то направо, то налево: петляли мы довольно много. Верзила шел позади, прямо за мной. Он не говорил ни слова, только дышал как паровоз, медленно вдыхая и выдыхая спертый подвальный воздух прямо у меня над ухом, отчего становилось немного не по себе.

А вот писклявый голос Карла, наоборот, доносился отовсюду: Карлуша шел то слева, то справа, то где-то впереди, то вообще неожиданно оказывался возле меня, зачем-то похлопывая по плечу и тихо посмеиваясь, будто минуту назад я показал ему не особо смешной стендап.

Какое-то время спустя я начал различать странные, еле уловимые уху шорохи. А может быть, от того они и казались мне странными, что передо мной была лишь темнота, а источник всех звуков приходилось выдумывать самостоятельно.

Как я ни старался, а разглядеть хоть что-то через тугую повязку мне так и не удалось. Было даже трудно разжать веки, а когда я делал это, колючие ворсинки лезли прямо в глаза и безжалостно резали белки.

Этот дурацкий красный шарф сдавливал виски все больше и больше с каждой секундой, но когда я хотел его поправить или ослабить и за этим тянулся к узлу, Верзила шлепал меня по руке. Я попытался объяснить ему, повернувшись назад, но он безмолвно подтолкнул меня вперед и никак не отреагировал. Идиот.

Это меня выбесило окончательно, и, когда он в очередной раз ударил меня по руке, я продемонстрировал гиганту свой средний палец во всей красе. Не знаю, зачем я это сделал. Все получилось машинально, как всегда. Но не прошло и секунды, как я получил удар в спину и от неожиданности повалился вперед, благо на мягкого Мишку, который чуть не заехал мне по носу, кажется, локтем.

– Мальчики, не деритесь! – донесся мягкий голос Натальи. – Идите вперед и ни о чем не волнуйтесь. Поберегите силы для игры!

– Я хочу повязку ослабить, она мне все мозги пережала, а этот ваш… толкается! – крикнул я, уже настроившись получить за это второй удар.

– Ты можешь ослабить повязку, Дима! – донесся голос Натальи. – Верзила тебя, наверное, неправильно понял. Зато ты теперь знаешь, какой он сильный! С ним вам точно бояться нечего, друзья!

«Да надо же… Спасибо, что разрешили!» – подумал я и немного ослабил узел. После слов Натальи Верзила чуть слышно усмехнулся и продолжил вдыхать воздух над моим ухом, делая это настолько гневно и шумно, словно готовясь разорвать меня на части за то, что я его все-таки уделал.

– Наталья, а вы нам лучше сюжет квеста расскажите, – попросил Иван Степаныч.

– Конечно, конечно! На самом деле у вас будет очень интересная и запутанная история…

– Да-а… Сюжетец очень занимательный! – подтвердил Карл вполголоса, словно был эхом Натальи.

– Полвека назад, еще во времена СССР, в этом доме жила большая зажиточная семья, – продолжила организаторша какими-то заученными фразами не то из Википедии, не то из детской сказочки. – Никто не знал, почему Страховы решили обосноваться в лесной глуши, поэтому местные и начали сочинять про них всякие небылицы. Мол, дьяволу молятся, или дети уродами родились, и все в таком духе.

– Да социофобы просто! – послышался голос Мишки. – Щас таких много.

– Кто знает, кто знает, – рассмеялась Наталья. – Но все было гораздо серьезнее. Если кто-то, заблудившись, пропадал в этом лесу, его уже не ждали. «Страхи забрали, теперь не отпустят», – говорили в соседней деревне, не желая помогать с поисками.

– Не отпустят… – хихикнул Карл вполголоса откуда-то сзади.

– То-то и оно. К поместью даже самые любопытные не приближались! Страховых редко видели и в деревне, и в городе, и вообще на улице, а продуктами и прочим товаром закупался прислужник. Но в какой-то момент прошел слушок, что Страховы начали постепенно исчезать, один за другим, переставая совсем появляться на людях. То ли умирали, то ли пропадали куда-то: Страховых становилось все меньше, а вопросов только больше.

– Больше, – вдруг прошептал Карлуша мне на ухо, и я вздрогнул. – Больше…

– Последнего Страхова, сына главы семейства, звали Львом. В начале семидесятых прошел слушок, что Лев живет в поместье совсем один, да и живет ли до сих пор? Вот тут-то народ немного и осмелел. Ночью свет в поместье не горел никогда, поэтому особо любопытные первое время только ходили под окнами и прислушивались: не сгинул ли Левушка, последний Страх дома Страховых? И однажды несколько деревенских парней покрепче и поглупее все же отважились наведаться к Страхову в гости…

– Тут кто-то сдох?! – вдруг послышались возмущенные возгласы впереди, прервавшие рассказ Натальи.

Я ничего не понял, но, неожиданно ударившись о спину Миши, тоже остановился на месте. В следующую секунду я почувствовал запах какой-то тухлятины. Через несколько мгновений мои ноздри практически влипли в переносицу, отказываясь принимать изгаженный воздух, и я заткнул нос рукой. Пахло мертвечиной.

– Да нет, что вы! – громко рассмеялась Наталья, но, на удивление, смеха Карла не последовало. – Никто никого не убивал! Кошка сдохла. Давайте сейчас перешагнем аккуратно, друг за дружкой. Так, Мирон… Отлично, Иван Степанович… Так, Маша…

Движение возобновилось, и я медленно пошел вперед, уткнувшись в руку с такой силой, что чуть не сломал себе нос.

– А мы, кстати, как должны играть? Командой или каждый сам за себя? – послышался вдалеке голос Мирона.

– Как вам угодно, – ответила Наталья, помогая теперь и мне перешагнуть через вонючую кошку.

Я сделал широкий шаг правой ногой, стремясь поскорее выйти из этой удушающей вони, но в спешке не рассчитал и запнулся своей левой прямо о то, что лежало на полу.

На секунду мне стало не по себе. То, чего я коснулся ногой, было сложно назвать кошкой, и это мне совсем не понравилось. Я будто бы пнул кого-то по ребрам, но они точно не принадлежали обычной блохастой твари. Похоже, организаторы перестарались и притащили в подвал огромную гнилую корову для атмосферы, потому что она и правда воняла, как скотина!

– Ничего, ничего, – затараторила Наталья, подгоняя меня вперед. – Ничего страшного, идем… Идем, идем! Не оборачивайся, что толку… Просто сдохшая кошка!

– Какая-то странная у вас кошка, – усмехнулся я, непроизвольно оглядываясь назад, но передо мной все так же была непроглядная темнота.

– Ну а если второй вариант? – не унимался Мирон. – Слышите?! Если каждый сам за себя будет играть, то тому, кто первый выберется, будет… презент какой-нибудь?

– И не надейся, – обиженно усмехнулась его девчонка, точнее, бывшая (забыл, как ее зовут). – Хотя лучше правда свали первым, достал меня…

Мирон начал передразнивать бывшую, потом кто-то кого-то ударил, начали ругаться. Господи, как же хорошо, что у меня нет бывшей…

Карл расхохотался еще громче прежнего и прервал парочку своим писком:

– Тому, кто первым выберется… Да и вообще тому, кто выберется, еще один квест подарим!

– О, круто! – пробасил Мишка, который шел ровно впереди меня. – Отгадайте с одного раза, кто победит?

«Да и вообще тому, кто выберется…» – эхом раздалось у меня в голове. Это шутка такая, что ли? Почему-то никто не обратил на нее внимания. А может, это еще один знак того, что пора валить отсюда, пока не поздно…

– А что дальше-то? По сюжету, – раздался беспечный голос Машки.

– Ах да! – продолжила Наталья. – В общем, не умер тогда последний жилец, Лев Страхов. Точнее, не совсем умер. Закрылся в этом самом подвале и больше в свет не выходил. Если верить слухам, то, по одной из версий, Лев Страхов с рождения болел страшной болезнью, из-за которой постепенно сходил с ума.

– Сходил… – пропищал Карлуша впереди, а потом вдруг заржал: – Сходил за пивом!

– Из-за болезни младшего сына Страховы, по рекомендациям врачей, выстроили дом в спокойном и тихом лесу, только вот болезнь начала прогрессировать еще больше. В итоге через несколько лет, двинувшись разумом окончательно, он жестоко расправился со всей своей семьей, но вот трупы так и не были найдены. Есть и другая версия, согласно которой Страхов не был больным от рождения. Наоборот, он был очень умным и способным ребенком, увлекался точными науками и любил много гулять на свежем воздухе. Глава семейства, отец Льва, работал бортрадистом и каждый раз, когда возвращался из командировки, отправлялся с женой и детьми в поместье. Но потом что-то произошло…

Удачно я на квест попал, ничего не скажешь: как для меня делали! И отец бортрадист, и сынок его шизанутый. Это мне не понравилось даже больше, чем та подозрительная вонючая скотина, совсем не похожая на кошку. Но отступать было уже поздно.

– Да… Произошло… – продолжал вторить Карл словам Натальи, хихикая, как бабка. – Что-то произошло… Ух!

Меня одновременно смешила и пугала его манера поведения. Идя вперед с завязанными глазами, я невольно представлял себе психов из популярных ужастиков, один из которых шел за мной. Да что там, он дышал мне прямо в спину! Сейчас Карлуша выйдет из себя и что-нибудь со мной сделает. А что ему мешает в следующую секунду вонзить, скажем, свои острые зубки мне меж лопаток? Мы сейчас, черт возьми, в подвале, далеко за городом, и никто нас здесь не услышит.

От таких мыслей по спине вдруг пробежала судорога, как будто бы кто-то секундой назад провел острым гвоздем по стеклу. Я понимал, что по внешности судить плохо и все такое, а этот тип к тому же актер, но в глубине души таилась мысль, что это не совсем так.

Точнее, что это совсем не так! Не каждый день я ходил по глухим загородным подвалам, даже в лихие сталкерские времена, да еще и с завязанными глазами. Сейчас у меня, можно сказать, украли зрение, добровольно сделали калекой. Тревожное чувство, которое витало повсюду – вокруг, в этой слепой пустоте, – подсказывало мне, что здесь что-то не так. Эта детская страшилка про «офигенно древний род Страховых, у которых, естественно, что-то однажды произошло», не то чтобы напугала меня, а тоску смертную вызвала. Но этот Страхов… Мы с ним были похожи. Нет, я пока что не собирался убивать всю свою семью, но что будет, если я продолжу сходить с ума от этих ударов в голове?

Бред, конечно, но ведь так бывает, все мы об этом знаем. На самом деле в глубине души я всегда понимал, что со своими приступами нужно что-то делать. Рано или поздно должен был настать тот день, когда я снова начну ходить по больницам, ведь, как показала мне жизнь (спасибо ей за это), ничего «само собой» не проходит, а становится только хуже. Может быть, хотя бы здесь московские врачи мне диагноз поинтересней поставят, чем хронический невроз, или как он там называется? Я много думал об этом последнее время, но как-то руки не доходили записаться.

Это даже хорошо, что я на квест пошел, а иначе бы, наверное, думал еще долго. Вот возьму и запишусь на днях.

Наверное.

– Так вот, ребятки-котятки! – пропищал Карл после некоторой паузы, и Мишка впереди меня громко и протяжно мяукнул, отчего Машка с Мироном загоготали. – Вам предстоит разгадать загадочку дома Страховых, а заодно найти выход из подвала, когда мы развяжем вам глазоньки! Мы с вами и о главном призе договорились!

– Точняк! Вы ж не забыли, что я вас всех победю? – рассмеялся Мишка, но это вышло у него как-то нервно и неестественно.

– А ты нас попробуй подкупи, а там договоримся, – усмехнулся Мирон.

– Сорян, братан, нечем! Кризис в стране.

Веселятся. Я и сам невольно рассмеялся вместе с ними, но только потому, что не знал, куда деть себя от странных мыслей, – давно со мной такого не было. Я так странно и некомфортно не чувствовал себя даже тогда, когда нос к носу столкнулся с обдолбанным наркоманом на заброшке лет в двенадцать, кажется. Но тогда было и страшно, и смешно одновременно, потому что наркоман растерялся не меньше меня. А сейчас разве что карлик веселил. Но это было неприятное веселье. Пьянящее, после которого будет долго мутить и рвать на части.

Я понимал, что сейчас переживаю, как девка, но одновременно я даже был этому рад, потому что уже давно отвык от этого удивительного чувства: от чувства страха. Когда смотришь ужастик, хочется нервно рассмеяться, но сжавшиеся мышцы живота не дают выдавить из себя даже короткий смешок, а в самом конце облегченно выдыхаешь от осознания того, что эта жесть происходила не с тобой, – незабываемо. Только вот сейчас все происходило со мной, по-настоящему. Для этого и нужны квесты.

Что такого страшного эта троица организаторов может с нами сделать? Ну бред же.

Или мы в подвале не одни?..

Ладно, этот карлик на умственно отсталого смахивает. Заведет нас в конец подвала и начнет ржать как лошадь на пару с Машкой, пока мы с ума не сойдем. Но Наталья – нормальная, приятнейшая девушка! А если даже и маньячка и полезет ко мне, то я буду не против. И даже если у них есть Верзила, то у нас – Мишка, да и я драться умею!

В конце концов, я не мог просто остановиться и сказать: «Уважаемые организаторы, вы какие-то слишком подозрительные типы, я с вами играть не хочу». Машка бы покрутила у виска, и мне бы пришлось возвращаться домой самому. Пешком.

Да что я все ною?!

Вдруг Наталья скомандовала остановиться, и я застыл на месте, повернувшись в сторону ее голоса. Долго мы шли. Ни один нормальный подвал не мог быть настолько длинным, а особенно подвал поместья. Значит, мы зачем-то нарезали круги, ведь нам несколько раз приходилось сворачивать. Голос Натальи моментально вывел меня из внутренних размышлений, в которые я ушел с головой, как всегда. Еще бы немного, и я бы утопился в них, честное слово. В следующую секунду послышался мерзкий писк Карла откуда-то справа.

– А сейчас будет самое интересное! – сказал он и как-то невротически хрюкнул. – Игра… началась!

В следующую секунду что-то произошло. Я услышал глухой удар, но не в своей голове, а где-то слева, и визг, сменившийся криком. Затем еще один удар и падение чего-то тяжелого на пол прямо рядом со мной. Чья-то обездвиженная рука коснулась моей щиколотки, и я отпрянул в сторону. Все произошло так быстро, что я ничего не успел понять, но сердце моментально сжало судорогой от нехорошего предчувствия. Голова вскипела, сердце заколотилось, адреналин застучал в висках. Одной рукой я начал размахивать перед собой, а другой взялся за повязку, но, не успев стянуть ее с глаз, получил оглушающий удар в затылок кулаком и в беспамятстве рухнул вниз.

Глава???

День??? из жизни тех, кто организовал весь этот дурдом под названием «квест»…

Скоро должно было случиться кое-что скверное. Они в этом не сомневались.

У «огненного замка» всегда были постояльцы. Более того, заброшенное поместье, а точнее, его подвал не пустовал почти никогда. Постояльцы называли между собой поместье по-разному: «красный монстр», «лесной пожар», «огонь страха». А иногда просто – дом. Потому что для них он действительно был домом.

Все двери поместья, как ни странно, были на своих местах – не сдернутыми с петель, как у обычных заброшенных зданий. Потому что за этим следили. Они были плотно закрыты, кроме одной, в самом конце длинного коридора, опоясывающего дом. В полумрак из щели между дверью и косяком лился неяркий оранжевый свет одной– единственной свечи, который то и дело подрагивал, не соблюдая ритма, а по стене, перескальзывая на пол, ползли три несоразмерные друг другу тени, которые шевелились.

Они были здесь. Они всегда здесь, в отличие от остальных.

За столом сидело трое. По их лицам ползли жутковатые тени, отбрасываемые длинным язычком свечи. В комнате витал душноватый дымок, вздымающийся кверху от теплого пламени, вперемешку с чем-то пряным и дурманящим.

В своих кругах этих троих недавно прозвали ворами, потому что теперь они выполняли самую важную работу – искали «избранных» и заботились о том, чтобы для прессы и полиции эти несчастные навсегда «пропадали без вести» – проще говоря, крали людей. А еще потому, что двое из них частенько таскали что-нибудь из магазинов или из карманов зазевавшихся покупателей, как, впрочем, и делали все остальные из «братства»: воровство привносило в их серые будни яркие краски азарта, а «удачный улов» – спокойствие и уверенность не столько в завтрашнем дне, сколько в себе. Знаменитую фразу «Настоящие эмоции за деньги не купишь» они понимали по-своему, да и что тут понимать, когда и денег-то своих нет.

Раздался щелчок открывающейся пивной банки темного «Велкопоповицкого козла», и карлик с расслабленным видом сделал длинный глоток. По его рыжеватой бородке, такой же, как у животного на картинке, стекли на рубашку несколько капель. Он любил пиво, но испытывал куда большее наслаждение от длинного названия, чем от самого пойла. Произносил название он с акцентом на «п»: «Велко-по-по-вицкий козел!», а иногда и вовсе называл напиток «Ко́зел», думая, что в этот момент похож на аристократа.

Раздался второй щелчок, и широкоплечий мужчина, зло стрельнув поросячьими глазками на своего собутыльника, не чокаясь, отхлебнул из жестяной банки.

Темноволосая девушка, поглядывая на мужчин с теплой улыбкой, увлеченно раскрашивала «Ходячих мертвецов» в раскраске-антистресс для взрослых. Перед ней лежало еще штук пять раскрытых книг: потрепанных, с темными разводами и пожелтевшими страницами, которые, казалось, от одного неловкого прикосновения могли осыпаться сквозь пальцы, как румяный песок, – на первый взгляд такие книжки стопками выбрасываются на помойку без капли сожаления.

Но ее книжки были необычными, не для всех. Страницы не пестрели человеческими буквами: немыми рядами шли точки и тире в бесчисленном множестве. В этом скупом разнообразии можно было легко сойти с ума, если бы не рисунки, редкие и одинаковые: между рядами символов мелькали нечеловеческие глаза на черном фоне, небрежно раскрашенные от руки красными восковыми карандашами, которых у девушки было много, самых разных цветов. Правда, интересовали ее больше всего красные, черные и коричневые: они всегда изрисовывались первыми, до крохотного маслянистого уголька, который невозможно удержать пальцами.

У красных глаз был свой секрет: если взяться правой рукой за обложку книги, а левой быстро листать страницы, сдвигая большой палец все дальше и дальше, пока листы не кончатся, глаза сложатся в единый рисунок, напоминающий что-то вроде уродливо-кривого лица, пылающего красным восковым огнем. Девушка разглядела его случайно, когда в один из летних дней в задумчивости листала старые книжки, создавая ветерок дурманящего запаха.

Зато карты, разложенные по всему столу рубашкой вниз, выглядели новенькими. Они были родом из популярной настолки «Имаджинариум»: год назад девушка выкрала их прямо из коробочки под названием «Химера» в «Детском мире» и теперь души не чаяла в своем улове. Ей нравились все картинки, но особенно с изображением мертвенно-бледных голов, с кривыми глазками и рыбьим оскалом. Она даже придумала имя каждой голове, но сказала, что это секрет – последний из двух, которые девушка хранила от остальных «братьев» и «сестер».

…Наталья? Нет. У нее было много имен. Наталья, Анастасия, Екатерина, Елена… Точно как у самого дома и игральных карточек. Список был бесконечным. Туда даже затесался Олег, но это случалось с девушкой всего пару раз. Она меняла имена по щелчку пальцев, а вместе с ними менялась и сама, подстраиваясь под каждое. Трудно сказать, какая маска являлась истинным лицом девушки. И не стоит, потому что такой, наверное, не было вовсе: она была просто «она» – без имени и без фамилии, которые обычно получают при рождении. «Она» их просто не помнила, как и саму себя.

Дом объединил всех наталий, верзил и карлов под одной крышей и одной верой: подвал кишел сектантами, как, впрочем, и многие другие подвалы заброшенных зданий любого города. Правда, сектантами они не называли себя никогда, предпочитая «братство» – звучит солидно и ничуть не обидно.

Собирались фанатики здесь не только затем, чтобы замаливать грехи, коих было немереное количество, или продавать души «всенижнему». Они лишь коротали время в ожидании прихода некоего существа с «изнанки», которое должно было вот-вот заговорить с ними. Они звали его Морзянкой. Сэмюэля Морзе – создателя азбуки – они боготворили как великого пророка и первого Морзиста, которого выбрало существо для общения с родом людским. Откуда они взяли этот бред – неизвестно, но какой с больных спрос? Однако во имя своей веры фанатики делали нехорошие вещи. Не сосчитать всех издевательств, которые готовились для каждого «неверного» или «порченного». А такими мог оказаться кто угодно.

Но самое страшное, что такие фанатики живут среди нас и жили всегда. По их внешнему виду никак нельзя угадать, какое они на самом деле зло. Да и сами они об этом вряд ли догадываются. Калеки вызывают у прохожих жалость, смазливые молоденькие девушки или парни – симпатию, а взрослые дядьки и женщины, на вид состоявшиеся и с семьями, – уважение либо не вызывали совсем ничего, как и обычный прохожий у другого прохожего.

Их можно встретить в магазинах, в больницах, на улице – где угодно. Пройдут возле вас – не заметите. Встанут за вами в тесной очереди – не обратите внимания, хоть и ощутите дискомфорт и даже отвращение оттого, что приходится невольно обжиматься с незнакомцами, смердящими направо и налево. Они нервно отстукивают дробь ногой и периодически кашляют, куда придется, разнося миллионы гадких бактерий вокруг себя. Но вы даже не почувствуете, что в паре миллиметров от вашей мягкой кожи в кармане незнакомца лежит острый ножечек, заляпанный чьей-то кровью, с которым он от нечего делать играет пальцами, или несколько ампул на пару с использованным шприцем. И вы не почувствуете их до тех пор, пока незнакомец сам этого не пожелает.

– Что говорят тебе карты, красавица? – вдруг пробасил Верзила, не спеша потягивая пиво из баночки, пуская туда слюни.

Обычно так начинался любой разговор после долгих пауз, которыми троица не тяготилась. Красавица, чье имя первые несколько секунд оставалось загадкой, оторвалась от раскраски, закрыла глаза и не глядя ткнула пальцем в огромную дыру с зеленоватыми потрохами, которые виднелись на животе безликой девушки.

– Эта вспоротая думает, что совсем скоро нас ждет большая удача, – лукаво протянула красавица, поглаживая кончиками пальцев карточку. – А я в этом просто уверена.

– Эля? Узнаю улыбу, – усмехнулся Верзила и громко втянул последний глоток. – За наш гениальный план! И за род Страховых. А-а… Хорошо… Но если честно, я немного волнуюсь, – добавил он, сопроводив последнее слово громкой отрыжкой.

– Ч-ш! – вдруг встрепенулась Эля и неловким движением руки столкнула со стола два восковых мелка, которые громко прокатились по полу и упали в щель между половиц. Повисла пауза, и девушка, с сожалением вздохнув, внимательно оглядев своих «братьев», повернула рукой в воздухе и сжала ее в кулак. – Спокойно, Верзила, спокойно. И не надо делать так. Ртом… я тысячу раз просила!

Верзила замолчал и уставился на пустую банку, нервно сжимая ее пальцами. Красавица ему нравилась, но иногда она казалась ему безумной и оттого невыносимой.

– Ладно, давай сначала, – сказала Эля после некоторой паузы, вспомнив последние слова Верзилы. – Наша вера сильна?

– Сильна, – отозвался Верзила.

– Сильна! – подхватил Карл.

– Какой день мы уже вынашивали этот гениальный план с квестом?

– Двадцать второй, – в один голос ответили Верзила с Карлом.

– Почему найти морзистов поручили именно нам?

– Потому что в нашем подвале – святой обители Морзянки нет людей гениальнее, чем красавица, великан и мелкий! – хором процитировала троица слова своего покровители и в один голос рассмеялась.

– Не волнуйся, брат мой, – мягко сказала Эля, дотронувшись до грубой руки Верзилы, которой он нервно сжимал пустую баночку из-под пива, выдавливая из нее тошнотворный душок. – Да, та девчонка, наша первая морзистка, оказалась порченой. Великий дух Морзянки не захотел говорить с нами через этого проводника и поверг девчонку в великие муки. Возможно, потому что она пришла к нам не по своей воле, но мы должны учиться на своих ошибках! Как гласит предписание пятьдесят шестое…

– Постаравшись дважды, прибудет сполна! – хором проговорили все сидящие за столом.

– Морзянка любит двоицу! – рассмеялся Карл и толкнул Верзилу в бок. – И день сегодня у нас удачненький.

– Хотя бы один из участников нашего псевдоквеста должен оказаться морзистом, – сказала Эля. – А я уверена, что ими окажутся все, кого мы нашли. По крайней мере, мы точно знаем, что в них есть кое-что особенное.

– Конечно, – нервно усмехнулся Верзила, разминая шею: замысловатая татуировка, выглянувшая из-за воротника рубашки, поползла по позвоночнику сначала вправо, потом влево. – Я уверен в своем выборе, но предупреждаю еще раз: эти их «особенности» могут быть никак не связаны с кодом Морзе, понимаете? Возможно, у них это просто болезнь или патология, но попробовать же всегда стоит…

– Вы, менты, заядлые зануды! – рассмеялся Карл, издав писк резиновой уточки, и пихнул Верзилу в бок еще сильнее. – А? Ста-а-арший лейтенант, ма-а-альчик пожилой! Все хотят потанцевать с тобо-о-А-АЙ!

– И реалисты, – ухмыльнулся Верзила и двинул коротышку с такой силой, что тот еле удержался на стуле и петь перестал. – Мне проблемы с властями не нужны, и так некоторые косо поглядывать стали.

– Ой, да у них просто косоглазие – во! – Карл скосил глаза к кончику носа и рассмеялся. – Смотрите-ка, нахмуренные Верзилки размножились в два раза!

– Мы сделаем все аккуратно, не волнуйся, – сказала Эля успокаивающим тоном, с нотками Натальи в голосе. – С квестом все провернуть намного легче, чем с похищением: приехали, повеселились, напились и утонули, скажем, в речке…

– Да? А не получится так же аккуратно, как и с той девчонкой? – напрягся Верзила, не обращая внимания на дурачества Карла.

– Надо пробовать, – сказала Эля. – И играть на эмоциях. И ты сам говорил, что мальчишек банальным похищением не раззадорить.

– Ёшки-матрёшки! – вдруг воскликнул Карл, перебив накаляющийся спор, и его лицо вдруг озарилось широченной улыбкой. – Я кое-что затеял! Для пущей убедительности можно соврать, что у нас в подвале камерки висят! Знаете, такие, электрические, с глазиком и мигающей лампочкой!

– Да, ты прав, брат мой, – улыбнулась Эля. – Так будет выглядеть гораздо правдоподобнее.

– Чай, не сбегут тогда! – сказал Карл и от радости заерзал на стуле и начал болтать ногами в воздухе, не дотягиваясь до пола.

– Но нам никакие камеры в любом случае не нужны, – сказал Верзила, продолжая нервно сжимать рукой баночку из-под пива, которая уже напоминала бесформенный комок. – Ведь с ними вместе будет играть наш человек, и мы в нем уверены. Мы же уверены?

– Конечно, – одобрительно кивнула Эля.

– Наш человечек знает, еще как знает, с чем имеет дело… – протянул Карл, шутя пригрозив коротеньким пальцем. – А участники ни за что не догадаются, что один из них – подставной! Ха! Мы с вами породим подставу века!

– И подставной сразу же сообщит нам, когда хоть у кого-то из участников проявятся способности морзиста! – подхватила Наталья, часто закивав головой, как собака-кивака в автомобильном салоне. – Как оказалось, эмоции – лучший проводник в мир Морзянки.

– Они стрессанут – и мы тут как тут, лишь бы сработало! – пропищал Карл и рассмеялся. – Участнички нас даже не заметят! Правда-правда, Верзилушка!

– Ага, правда, – пробурчал Верзила. – Кривда. А куда будем остальных девать, если только один морзистом окажется? Да и пускай хоть один, лишь бы был…

– В топку, куда ж еще! – рассмеялся карлик, словно свинья резаная. – Или про запас, как вам угодно! Уж не тебе бы, Верзилка-Мурзилка, об этом башку ломать! Главное, не растерять бы их раньше времени, как ту девчушку…

– Вот я об этом и говорю, – пробасил Верзила и откинулся на скрипящую спинку стула, скрестив руки на груди. – А куда бесполезных будем девать – это я знаю. Понятное дело, что не на волю уж точно. Сами сдохнут, или мы поможем. А вот морзисты с нами надолго останутся, мы из них все соки выжмем…

– А насчет той девчонки вы перестаньте, – строго произнесла девушка, и в ее голосе заплясали нотки Лены, которая проявлялась крайне редко. – Невелика была потеря: порченые все равно ни для чего не годны, я вам который раз об этом твержу.

– А все равно жалко девчушку! Для распятья бы сгодилась… – мечтательно протянул Карлуша.

– Как можно было человека в полтора метра длиной потерять, – чуть слышно забурчал Верзила, сжав пивную баночку до неимоверных размеров. – «У нас тут человечек затерялся». Кому скажи – не поверят. А эти потеряшки еще и сбегать научились, заразы. Надо им ноги ломать, чтобы…

– Хватит! – строго крикнула красавица и для убедительности стукнула ладонью по столу. – Хватит, Верзилушка, хватит. Ты скоро бедную банку в песок сотрешь! Дело же замяли? Замяли. И после тех новостей девчонку больше не трогали. Никто ничего не докажет, успокойся!

– Много ты понимаешь.

– Понимаю, я же не совсем дура. А еще я понимаю, что мы теперь должны забыть о ней раз и навсегда, если мы не при делах. А они, все они, не понимают ценности нашей миссии! Рано или поздно Морзянка расправится со всеми неверными. Перестань думать о девчонке, брат мой, побереги силы для великого события…

– Замяли… – чуть слышно протянул Верзила, не слушая больше горячих речей «сестры», и достал из кармана штанов прозрачный контейнер с блестками из-под старого киндер-сюрприза. – Замяли… Замяли… – Он, расщелкнув на две половинки контейнер, закинул себе в рот несколько бело-голубых таблеток, затем с шипением открыл вторую баночку пива, которая стояла рядом, и залпом отпил половину. – Прорвемся.

– Ой, видела бы тебя сейчас твоя жена и все твое отделение! – хихикнул карлик и осекся.

Повисла пауза.

– Ну, пора к нашим спускаться, – грузно выдохнул Верзила, заскрипев стулом.

– Нет, подожди! – остановила его «сестра». – Сначала сложим руки в молитве.

Глава 7. Где-то

Мне приснился странный сон. А может, и не сон это был. Может быть, я просто умер. Я не знал.

Я стоял прямо перед поместьем Страховых, вот только дом был вывернут наизнанку. Я не знаю, как это вообще можно описать, но все стены, комнаты и старая мебель торчали из дома в разные стороны, и это было жутко. Сейчас вывернутый дом выглядел еще более дряхлым и насквозь прогнившим: приглядевшись, я заметил, как по вывернутым наизнанку стенам ползали вывернутые на изнанку черви, огромные пауки и тараканы. Все было покрыто плесенью и пылью, и даже не стоит говорить, что она тоже была вывернута. Теперь дом полностью соответствовал фамилии своих бывших владельцев. Я не видел ничего отвратительнее в своей жизни: то, что раньше было скрыто от глаз где-то там, под обоями, внутри стен, торчащих балок и мебели, теперь предстало передо мной во всем уродстве.

Когда я огляделся по сторонам, то понял, что не только дом был уродом: все вокруг меня было вывернуто наизнанку. Деревья, трава… Каждый листочек, каждая сосновая иголочка, каждая веточка, по которой ползли вывернутые насекомые… Но когда мой взгляд остановился на своих кроссовках, а потом побежал вверх по ногам, по кистям рук, все тело пронзила непреодолимая жгучая боль – я тоже был вывернут наизнанку, и от этого меня чуть не вывернуло тем, что я ел перед квестом. Все это я тоже видел под своей вывернутой кофтой, на вывернутых кишках. Это отвратительно.

Я был куском мяса с вывернутыми костями. Я видел, как на руках по вывернутым сосудам течет кровь, вся кофта пропиталась ею, но кровь не капала вниз, а продолжала циркулировать по телу. Я даже чувствовал этот запах, запах свежего мяса вокруг себя, точно такой же, какой повисал на кухне в те дни, когда отчим возвращался с рынка с пакетами печенки, свиных ножек и одной огромной отрубленной головой.

Эту боль нельзя было сравнить ни с чем. Все тело словно затекло, его сводило судорогами, бросало то в жар, то в холод. Я не чувствовал кожей, я чувствовал своими внутренностями, потрохами и органами.

Я начал изгибаться, крутиться по сторонам, пытаясь вырваться из этого кошмара, но все было тщетно. Я даже не мог сдвинуться с места. И вдруг тот самый стук. Стук, который раньше я слышал в голове, теперь издавал дом. Он начал пульсировать в такт сбивчивым ударам, и меня начало трясти вмести с ним, словно какой-то урод теребил меня за шкирку, как бродячего щенка.

Три длинных удара. Длинный и три коротких. Стук становился все громче и громче, все чаще и чаще. Короткий, длинный, короткий. Короткий. Все мое тело рвало от боли, как будто меня резали, пилили невидимыми ножами для мяса. Три длинных и один короткий удар. Короткий. Это было невыносимо. Длинный и короткий. Я вдруг не выдержал и, резко глотнув воздуха, открыл глаза.

Что-то холодное. Я зажмурился и открыл глаза еще раз. Ничего. Нос защипало, и капля крови скатилась на пересохшие губы. Я не видел абсолютно ничего: ни света, ни хоть каких-то очертаний. В черной пустоте плясали только белые искорки, словно помехи на экране телевизора со сломанной антенной. Ослеп? Я вытаращил глаза, но от этого еще сильнее вступило в голову. Только сейчас я почувствовал, что ее кружит с бешеной скоростью и рвет на части, но не как во сне и не как от приступа. Я помнил эту боль. Точно такая же, как десять лет назад, когда я упал на заброшке и рассек башку о бетон. Больше я ничего не помнил.

Я тяжело выдохнул, пытаясь звуком освободить себя от боли. Мысли в пульсирующей голове путались, как будто я был под наркотой, хоть я вроде бы ни разу не пробовал. Хотелось выкрикнуть что-нибудь отвратительное или позвать на помощь, но что-то подсказало мне, что сейчас этого делать не стоит. Я не знал, есть ли кто-то вокруг меня, я не знал, что я вообще здесь делаю.

В попытках выпрямиться и встать я вдруг ударился головой обо что-то железное сверху и тут же плюхнулся обратно, тоже на что-то железное. Раздался грохот и то, на чем я сидел, вдруг затряслось.

Грохот. Грохот железа. Квартира, тамбурная дверь, конверт… Нет, не квартира.

Только сейчас я понял, что сижу в позе эмбриона, упираясь и спиной, и согнутыми в коленях ногами в стены, в холодные железные стены. Черт-те что. Гроб? Нет, не гроб. Больше никаких вариантов.

Что-то во рту. Я достал языком кругленький комок с бумажным привкусом и сплюнул перед собой. Комок упал на живот и еле ощутимо прокатился по нему. Я выплюнул его, а не достал рукой, потому что, когда я попытался сделать это, вдруг понял, что кисти моих рук закованы в толстые железные наручники, которые были закреплены цепью к стенке за моей спиной. Меня вдруг охватила паника. Сердце, которое я до этого совсем не чувствовал, с каждой секундой начинало колотиться все сильнее и сильнее. Я ничего не видел перед собой, но знал, что волосы на руках и ногах вздыбились, а на кофте скоро начнут проступать круги холодного пота. Я не боялся темноты. Я не боялся, что уродская волосатая бабайка откусит мою пятку. Я не боялся замкнутых пространств. Да мне плевать на все это было! Я не боялся ничего, кроме неизвестности. Но и страха сейчас я не испытывал. Я просто ничего не понимал.

Вдруг где-то слева от меня раздался чуть слышный шорох. Я моментально вжался в стену, перестал дышать и вытаращил глаза, безуспешно пытаясь разглядеть хоть что-то, кроме этих тупых искорок. Но больше звуков не было. Так я просидел, по своим ощущениям, не меньше пяти минут, но скорее всего, пять секунд. Вдруг я услышал чье-то тихое отрывистое дыхание, но уже справа и почти рядом с собой.

– Кто это? – осторожно прошептали справа.

Я подался в ту сторону, пытаясь вспомнить, кому принадлежит голос (я его точно где-то слышал, совсем недавно, и он казался мне каким-то безопасным), как вдруг уткнулся плечом во что-то. В кого-то. В кого-то неживого. Я в ужасе вобрал в себя воздух и отшатнулся.

– Кто здесь? – простонали справа, чуть ли не плача.

Я вспомнил. Это та девчонка, которая сидела, нет, стояла у окна в платье в таком, полупрозрачном, а потом ее за запястье схватили. На «эн»… Наталья… Нет, не Наталья. Наталья – это… Организаторша. Квест. Вот черт. А до кого я сейчас дотронулся?

– Я здесь, – прохрипел я и откашлялся, испугавшись своего собственного голоса. Горло вдруг начало болеть так, будто, пока я был в отключке, мне в рот по приколу пихали острые грабли.

– Кто это…

– Конь в пальто, – прохрипел я.

– Где мы?! – спросила девчонка, уже без стеснения ударившись в слезы. Надеюсь, она узнала меня.

– Да хрен его знает… Возле меня кто-то сидит и не двигается.

– Да? Возле меня тоже, – послышался всхлип с ноткой радости в голосе. – Но я не хочу это трогать… Оно не шевелится… Мне страшно!

Я приподнял правую руку на столько, насколько пускала цепь от наручника, и дотронулся до того, кто сидел справа. Я всегда думал, что не боюсь трупов, но сейчас я даже перестал дышать. Рука… Не хочу трогать выше… Мягкая шея. Господи, она теплая!

– Живой, – прошептал я.

– Что?

– Этот, рядом со мной, живой.

– Кто это?

– Ща… – ответил я и нервно сглотнул.

По крайней мере, это был человек. Вдруг цепь задержала мою руку в воздухе. Черт!

– Цепь… дебильная, – процедил я. – Щас…

Я вытянул указательный палец настолько, насколько это возможно, и достал до грубой щеки, покрытой острой щетиной.

– Мужик какой-то. Если из наших, надеюсь… То это, по ходу, дядя твоего, ну… кто он там тебе…

– Какой дядя?! – прошипела девчонка. – Какого этого?!

– Ну Мирона!

– А дядя-то какой?

– Ну Степаныч!

– Да не дядя он!

– А кто? Тетя?

– Да нет! – зло выдохнула она. – Он ему вообще не дядя, он никто ему…

– Да мне плевать, если честно, кто там кому, а кто никому, в этих ваших связях родственных.

– Нам выбраться надо, – всхлипнула та, чье имя я забыл. Да и черт с ним.

Я ничего ей не ответил. Размял шею. Где же Машка… Все тело болело, голова продолжала трещать, словно по шву, по тому самому, который появился на моей буйной головушке десять лет назад. Сейчас разойдется, прям чувствую!

Вдруг в голове мелькнула потрясающая мысль, которая была способна вытащить нас отсюда прямо сейчас. Слава двадцать первому веку и моим мозгам! Я придвинул правую ногу к себе, от души хрустнув затекшей коленкой, и попытался залезть кончиком пальца в кроссовку, куда припрятал телефон: мое «светило» на все темные времена в прямом и переносном смысле.

– Это ты? – послышался справа все тот же испуганный шепот.

– Да я, я. Телефон доставай…

– Блин, точно! – радостно прошептала девушка. – Точно, вот я дура! Щас эти сраные уроды за все ответят! Полиция, жди звонка…

– Да тихо ты! – прошипел я, судорожно пытаясь откопать пальцем телефон.

Но телефона в кроссовке не было, как и камеры, которую я положил в карман. Вот вам и обосратушки!

– Стой… Стой, подожди… – вдруг затараторила девушка, наверное, уже облапав декольте вдоль и поперек (я вспомнил, куда она его положила, такое не забывается). – Нет телефона!

– У меня тоже.

Естественно, они все вытащили! Только такой идиот, как я (ну, и как она), мог на что-то надеяться! Я с грохотом опустил руки вниз.

– Все, нам конец! – повысила голос девчонка до истерически-обиженного, еле выговаривая слова сквозь слезы. – Вот ты гремишь, да! Гремишь! А у нас даже телефонов нет, и нас могут зарезать в любой момент! И где мой Мирон… Где?!

– Тихо ты, – прошептал я, не придумав ничего лучше, – разоралась.

– Да ты сам гремишь! – простонала она, давясь соплями. – А мы даже не помирились с Мирошей…

У меня у самого вдруг подступил комок к горлу. Мне было страшно, но не за себя, а за Машку, эту дурацкую Машку, которая из-за меня здесь. Или уже не здесь. Я и думать забыл о своей боли, я ее почти не чувствовал. Меня не убили, не отрезали пальцы и вроде бы не выкололи глаза. В этой пустой темноте передо мной с бешеной скоростью проносились лишь одни мысли. Мысли о том, как могли издеваться над Машкой, пока я был в отключке.

Первый раз в жизни я не знал, что делать, и первый раз в жизни я думал о Машке как о своей сестре, а не как о соседке по комнате, не как о «дочке своей мамы и приемной дочке своего отчима», а как о близком человеке, странное чувство. Если так подумать, мы с ней очень похожи: оба иногда противные, оба не любим торчать дома, оба любим искать приключения на свой зад. В глубине души я всегда хотел дружить с Машкой.

Но все, что я сейчас мог, это стучать ногами по железу и рвать глотку словом «Помогите!!!», вот только я был не тупой блондинкой-истеричкой из американских ужастиков, которая, не раздумывая, побежала бы в темный подвал своего дома со словами «Систер, иц ю?!» навстречу странным чавканьям и шорохам, притом что живет одна. А я был всего лишь жалким подростком, который даже побежать не мог, пускай даже навстречу вонючим маньячинам, которые бы топорами в руках размахивали и визжали Карликовым голосом.

Но здесь, в этой железной трубе, мы были не одни, и сейчас я бы был самым счастливым, если бы где-то рядом лежала сестра, желательно живая…

Но это же просто бред! Столько раз ходил по заброшкам. И один, и с друзьями, и даже пару раз с девчонками, и совсем мелким, а в итоге по собственной тупости в шестнадцать напоролся на садистов. И, самое главное, по собственной воле! Я этого раньше никогда не боялся, потому что был уверен, что таким, как они, нужны только девчонки, а я, мать его, кот с девятью жизнями, который никогда не сдохнет! Меня вдруг охватила такая злость, что я, не контролируя себя, пнул ногами железную стену, и наша труба-коробка затряслась.

– Тише, пожалуйста! – прошептали справа. – Они же услышат!

– Ага! А как сама базарить, так можно и погромче! – огрызнулся я и замолчал.

Сейчас я как никогда должен был собрать себя в кучу и решить, что делать дальше, пока не произошло что-то ужасное. Плевать на проломленную башку, плевать! Я ее чувствовать перестану, только когда сдохну, но до этого не дойдет, уж спасибо, но точно не в ближайшее время! Я же кот с девятью жизнями. Сейчас, согнувшись в три погибели в какой-то железной трубе, напоминавшей длинный, короб, в котором нас замуровали заживо, я нервно щупал руками наручники и пытался стянуть их как можно тише. Вдруг я почувствовал что-то вроде маленьких кнопочек на каждом из них, как на пульте у телевизора. Неужели с кодом? Такие вообще бывают? Я начал наугад тыкать по кнопкам, но ничего не происходило. Ни звуков, ни загоревшегося экранчика с набранными цифрами. Даже наручники были без сознания.

Та, на «эн», продолжала тихо плакать. Даже не шевелилась.

– Что вообще произошло? – спросил я дрожащим голосом и тут же откашлялся.

– Что?

– Не помнишь, как мы сюда вообще…

– Помню, – всхлипнула она. – Когда тот мелкий урод сказал, что игра началась, я услышала, как рядом со мной кто-то упал. Я стянула повязку и увидела только открытые… открытые глаза моего… Он лежал на полу, в волосах сзади, на затылке, кровь была, я завизжала, и меня сразу тоже по голове…

– Я тогда сначала подумал, что они по приколу что-то свалили, чтоб страха нагнать.

Мы замолчали.

– Слушай, – вдруг начал я, – дотронься до того, кто рядом с тобой.

– Ага! Мальчик, ты совсем больной?! А вдруг это труп!

– Тише! – перебил я и понизил голос. Мальчик. Класс, спасибо. – А вдруг нет? Вдруг это твой Мирон, и если он сейчас не очнется, то умрет.

– Нет, – всхлипнула девчонка (вот теперь я имею полное право называть так эту истеричку, которая не хочет ничем помочь). – Нет, это не Мирон, этот больше раз в десять, я чувствую.

– Как ты чувствуешь, если ты его не трогала?

– Трогала один раз нечаянно! И я энергетику его чувствую.

– Ну, значит, живой, – фыркнул я. – Энергетика. Экстрасенс, блин…

Вдруг слева послышался шорох, и мы притихли. Что-то ударилось о железные стены, и они затряслись. Девчонка справа громко вздохнула, а я и вовсе перестал дышать. Голова продолжала кружиться и трещать, но сейчас, казалось, затряслась в такт железным стенам и пульсирующей в висках крови. Я повернулся в ту сторону и, разжав вспотевшие ладони, на всякий случай вытянул руки вперед, даже не знаю зачем. Чтобы мне их откусили, наверное. Вместе с наручниками.

Глава 8. Бинго

– Fuck…

– Машка! – громко прошептал я, узнав сестру в одном лишь слове. – Слышь, Машка, это ты?

– Дима… – простонала она, откашливаясь. – Что за хрень, где мы?

– Да кто бы знал, – ответил я сестре.

Мне вдруг стало спокойно, как никогда. Отлегло, одним словом, и даже появилась уверенность, что мы точно отсюда выберемся, без понятия как, но теперь-то мы точно что-нибудь придумаем, и все будет как раньше, точнее, как весь этот месяц, прожитый с сестрой в Москве. Мне еще больше захотелось ходить в колледж и учить длинные формулы по экономике, я был бы даже не против химии! Все равно на ней можно посидеть в телефоне и пописать страшилки для блога в свое удовольствие.

Но я еще не знал о том, что «как раньше» уже не будет.

– Ты там как? – спросил я Машку.

– Зашибись… Нет, не зашибись! Что с руками…

– Наручники.

– Нет… – протянула она и сплюнула. – Что за…

– Бумажка.

– А че так… – она, кажется, попыталась выпрямить ноги, ударив два раза по железным стенам, – тесно?

– Мы в какой-то квадратной трубе.

– Да ты уже тут местный пацан, я смотрю, – усмехнулась она. – А-а… Как же все болит! Голова…

– А то, что вокруг темнота, тебя не смущает?! – выпалила девчонка справа, прекратив всхлипывать.

– Да мы тут не одни! – прошептала Машка, шаря по одежде. – Смущает. Но не удивляет.

– Че делать-то будем? – протянула девчонка, собираясь снова зареветь. – Нас на органы продадут! А я говорила! Я только не представляю, почему нас до сих пор не убили…

– Телефона нет, – прервала ее Машка, с грохотом опустив вниз руки в оковах.

– У нас тоже! – выпалила девчонка справа, словно только и ждала, когда Машка об этом заговорит.

– Маш, там на наручниках кнопки какие-то, – вспомнил я. – Нам свет нужен, у меня не работают.

– А у меня работают, – радостно отозвалась девчонка, и справа загорелся еле различимый синеватый огонек. – Вот, но толку? Этот экранчик все равно ничего не освещает.

– У меня тоже работает, – сказала Машка. – Буквы какие-то. Сейчас наберу «Сдохните мрази к чертям собачьим».

– Да ладно? – прошептал я, усиленно давя на кнопки: кажется, у меня начали дрожать пальцы, но благо девчонки этого не видели. – Да ладно. Да ладно! У меня у одного они сломаны?

– Не горит экранчик?

– Нет!

– Капец…

Мне вмиг поплохело от одной только мысли, что я в ловушке. В воспаленном сознании начали плясать жуткие картинки моей скорой кончины, а ведь пару минут назад все было так хорошо! В фильмах и страшилках в таких случаях обычно приходится жертвовать конечностями, чтобы спастись, неужели и мне для того, чтобы выжить, придется отпилить себе обе руки? Да и отпилить их и то нечем. Придется грызть их собственными зубами, давясь собственной кровью. Нет, я бы никогда этого не сделал. Попади я в такую ситуацию неделю назад, я бы точно не стал писать страшилку «Лезвие», где главному герою пришлось откусить собственной жене два пальца – средний и указательный. Писать ее мне было не страшно, а саркастически весело, но сейчас, при мысли о том, что все описанное в моем блоге могло быть реальностью, стало жутко.

От таких рассуждений в затылок вступило с новой силой, пока без стука. Но и от этого не становилось легче. Сейчас я бы согласился даже на часовой приступ, лишь бы стянуть с рук этот железный бред.

– А-а! – испуганно вскрикнула Машка и, кажется, зажала сама себе рот рукой. – Кто это?!

– Кто? – переспросили мы с девчонкой справа в один голос.

Я даже посмотрел в ту сторону, где сидела она, но так и не понял, переглянулись мы или нет.

– У нас рядом тоже сидят! – прошептала девчонка справа с надеждой в голосе.

– Фонарик! – воскликнула Машка. – Мне на шею фонарик повесили…

Раздался громкий щелчок, и в один момент слепая темнота рассеялась. Я зажмурил глаза от яркого света, но тут же открыл их и завертелся по сторонам: нас было много.

Безжизненными телами, сгорбившись, как эмбрионы, в тесных стенах железного тоннеля сидели наши. Справа – Мишка, рядом с той девчонкой: ее глаза раскраснелись, как у черта, а по щекам ползли черные слезы туши. Эта страшная маска выражала такой ужас, будто девчонка не выдержит и вот-вот закричит, оскалится и перебьет нас всех к чертовой матери. Она сидела, обхватив голые коленки, и вся тряслась. Когда мы встретились с ней глазами, ее губы задрожали еще больше, и она отвернулась.

Тот, до кого я дотронулся, и вправду оказался Степанычем: разбитые очки сползли на живот, лицо изрезано осколками (похоже, упал он прямо на очки), а на волосах с затылка и на стене поблескивала запекшаяся кровь.

Мирону повезло больше всех: он расстелился на полу, головой к Машке, а ногами ко мне, и можно было подумать, что он просто спит, вальяжно приоткрыв рот. Если бы я раскрыл ноги под углом в сто восемьдесят градусов, то коленкой достал бы до него.

Пока бывшая Мирона сквозь слезы тараторила его имя, Машка втащила Мирона к себе на колени и пощупала пульс, приложив два пальца к шее.

– Живой, – облегченно прошептала она, взяла фонарик в зубы и попробовала растолкать Мирона. – Может, искусственное дыхание ему поможет, а, Насть?

– Только попробуй!!!

Настя, значит. Сам бы не вспомнил.

– Это, по ходу, вентиляция, – сказал я, озираясь по сторонам. – И, мне кажется, она точно не в подвале того поместья.

– Вентиляция… – прошептала Настя. – Как они нас сюда засунули? У меня все тело болит и ноги в синяках.

У меня перед глазами вдруг всплыла такая картинка, от которой захотелось проблеваться: Верзила, собрав наши тела в охапку, подает Карлуше каждое по очереди, а этот мелкий сидит в вентиляции и высовывает только свою довольную рожу, затаскивает каждое тело за руки, сворачивает кренделем в тесном железном гробу, пристегивает наручниками и ржет, как свинья. А еще напоследок сует каждому в рот своими коротенькими пальчиками свернутые бумажные комки.

Вдруг Мишка зашевелился и начал падать на Настю, которая тут же заверещала, всеми силами пытаясь удержать грузное тело:

– А-а! Мамочки… Он живой…

– Где я? – пробубнил Мишка, сонно хлопая глазами. – Че за…

– Квест, удар по башке и вентиляция, – объявила Машка, направляя свет фонарика прямо на Мишку, отчего кругленькая луна вновь засияла.

– Чего? Да ладно… – прошептал он, ухватившись за голову. Железные оковы на его руках заскрежетали. – Наручники?

– Они самые.

– Ох, ё-ё… – жалобно протянул Мишка. – Нет… Да вы серьезно?

– Серьезно, – ответил я, бездумно нажимая кнопки на наручниках: только цифры, от нуля до девяти, и ни кнопкой больше. Только бы они заработали.

Мишка выплюнул бумажный комок и с удивлением расправил его пальцами:

– Одна… Че… Маш, посвети сюда. Одна ма… «Одна маленькая уточка бесконечно смотрела Сплит, когда вышла на пенсию», – прочитал он и скривился в еще большем недоумении. – Чего?

– Там реально так написано? – спросил я и потянулся за своей запиской, закатившейся куда-то под ноги. С трудом нащупав кругленький слюнявый комок, я расправил его пальцами и с трудом прочел строчку, написанную от руки в спешке: – «Старый дед Семен Семеныч черта тронул топором», хрень собачья.

– У меня еще лучше, – сказала сестра, вслед за мной развернув свою записку. – «Чертова дюжина выколотых глаз на День святого Валентина».

– Как мило, – буркнула Настя.

– А твоя где? – спросил я.

Она помедлила, нахмурилась и посмотрела на меня как-то странно:

– Не знаю. У меня ее не было.

Вдруг Мирон, лежащий на Мишкиных ногах, зашевелился и открыл глаза под радостный писк Насти:

– Мирон! Мироша! Слышишь? Это Настя, Мирош! Маша, да не свети ему в лицо! Мирон!

– И здесь она не затыкается, – еле слышно пробубнил Мирон, хватаясь за голову: цепи на его наручниках заскрежетали, заставив парня сморщиться еще сильнее. – Че за… Ролевуха?.. Во дела-а… – Он вдруг встретился взглядом с Машкой. – Привет.

– Привет, – хмыкнула она, пытаясь помочь Мирону встать.

– Нет, стой, – протянул он, кривясь от боли, и рухнул на Машкины ноги. – Я полежу, красавица?

– Да пожалуйста, – недоуменно ответила сестра. – Располагайся, будь как дома, джинсы ты мне все равно уже замарал.

– Его должны были положить рядом со мной, – прошептала Настя, почему-то поглядывая на меня, и ее глаза вновь заблестели.

– С фига-а? – весело протянул Мирон и плюнул в сторону.

– Вот ты как, да? – прошептала Настя, размазывая по щекам остатки косметоса.

– Че у тебя в записке? – спросил у Мирона Мишка, кивая в сторону выплюнутого комка.

– А это записка была? – изумился Мирон, растягивая слова так, словно успел выхлестать бутылочку вискаря, пока мы все были в отключке. Он нащупал комок пальцами и нехотя прочел: – «Матрешкам на двух ножках теперь все можно». И че это?

– Кто бы знал, – ответил я, продолжая вертеть в руках записку и безуспешно нажимать на кнопки наручников. – Наручники с кодом, надо его как-то отгадать.

– Да? Ну, раз флешмоб… – протянул Мирон, уже успев запульнуть комок на пару метров вперед, благо записка упала рядом с Мишкиной ногой. – Мишань, а дай-ка мне сюда эту фигатень, сейчас разберемся с матрешками на ножках…

– А кто сказал, что код на наручниках вообще нужно разгадывать? – спросила Машка, глядя на меня. – Записки, может, так, по приколу…

– Ребят… – вдруг протянул Мирон и моментально изменился в лице. Ошарашенно оглядываясь вокруг себя, он даже приподнялся с Машкиных коленок.

– О-о… – протянула сестра, похлопав Мирона по плечу, отчего тот зашатался, как хворостинка. – Дошло. А я-то думаю, странный ты какой-то.

– Так нас по башке ударили? Там, в подвале? – сдавленно прошептал Мирон, потирая виски. – Ё-ёпта… Я вообще все забыл.

– А то, что ты у меня на коленках проснулся, не смутило?

– Мари… ой, ё… Машунь, во, да я на каких только коленках не просыпался, – ухмыльнулся Мирон, но тут же посерьезнел.

– И с Кариной ты конечно же не спал, – буркнула Настя, задрав голову кверху и нервно сглатывая. – Со всеми, только не с Кариной!

– Да ты достала! – прошипел Мирон и попытался замахнуться, но руку задержала железная цепь, натянутая до предела. Мирон от злости резко дернул ее на себя, отчего стены пробрала дрожь.

– А я один раз в гробу проснулся, – затараторил Мишка, пытаясь улыбаться через силу, но его внутреннюю панику выдавал подрагивающий голос. – Я просыпаюсь, смотрю, а надо мной доски, прямо перед глазами в паре сантиметров. Встать невозможно, темнота вокруг. А дело было год назад, в Швеции, меня туда родители на месяц учиться отправили, в интернат, и ребята там, знаете, веселые, постоянно про русских медведей и про водку спрашивали, ну мы и купили бутылочку в шведском магазинчике.

– Красавчик, – безрадостно хмыкнул Мирон.

– Короче, я тогда в темноте и в тесноте просто заорал, начал руками и ногами стучать, а главное, вообще не помню, по какому поводу они со мной так и где мы гроб взяли. Водка, что ли, не зашла…

– А дальше? – спросил я, вспомнив, как недавно один подписчик предлагал мне заснять видео «Похоронил себя заживо»: это когда ты залезаешь в гроб с камерой, прямо в настоящий, чтобы проверить, сколько человек сможет вот так пролежать и не сдохнуть. Сейчас эта идея казалась мне просто идиотской.

– А потом меня вытащили из-под рояля, – выпалил Мишка и заулыбался так широко, будто совсем забыл, что отсюда нас так просто не вытащат.

– Откуда? – переспросила Машка, усмехнувшись.

– У нас интернат был с музыкальным уклоном. Короче, влетело нам тогда по самые саксофоны.

– Да хватит болтать! – прошипела Настя и прислушалась, посматривая в темный тоннель вентиляции. – Как представлю, что этот карлик вон с того конца выползет. Там звуки какие-то.

Повисла пауза: мы прислушались. Машка направляла свет фонарика то в один конец вентиляционной трубы, то в другой, но труба оказалась настолько длинной, что невозможно было разглядеть ни поворота, ни решетки в конце, ни чьей-то рожи, которая смотрит на нас.

– Надо что-то делать! – прошептала Настя. – За нами придут в любой момент, а у нас один еще до сих пор в отключке. – Она кивнула на дядю Мирона. – И мы ничего не придумали!

Вдруг Степаныч, сидевший рядом со мной, зашевелился и застонал: прямо по Настиному заказу!

– Господи, так и в Бога поверишь, – вздрогнув, прошептала она, поглядывая по сторонам. – Господи, пусть только этот чертов карлик не приползет, пожалуйста…

– Хоть мертвых нет, – сказал я, придерживая Степаныча за плечо, чтобы тот не упал на меня окончательно.

– Вот и поговорим, – пробурчал Мирон, косясь на дядю. Наверное, и с ним разругаться успел. В комнате ожидания перед квестом они совсем не разговаривали.

Вдруг Степаныч встрепенулся и трусливо вжался в стену, часто задышав полной грудью.

– Где мы? – прошептал он, поглядывая на нас. – Нет… Нет… – повторял он, щупая одежду и проверяя карманы. – Нет… Нет… Нет…

– А тогда вы были посмелее, – съязвила Настя и с отвращением поджала ноги, будто рядом с ней сидел не Степаныч, а отвратительный комок зеленой слизи и копающихся в ней червей… вывернутых наизнанку.

– Ты о чем? – спросил Миша.

– Когда ко мне в дядьки напросился, – ответил Мирон и развел руками, увидев наши недоумевающие лица. – И че? Че вы так пялитесь? Ну да, я этого человека не знаю. Терся у поместья, а когда мы подъехали, напросился с нами, типа по квестам с ума сходит, а без приглашения его не пустят. Да, дядя?

Повисла напряженная тишина. Мы все уставились на Степаныча, а тот боязливо косился на нас через треснувшие очки. В какой-то момент я начал буквально слышать, как ворочаются извилины в его голове.

– И че за минута молчания? – с издевкой спросил Мирон. – У нас тут правила игры поменялись, как видишь. Я, конечно, ни на что не намекаю, но че делать-то будем, а, родственник?

– А я сразу понял, что здесь что-то не так, – усмехнулся Мишка, но, увидев наши напряженные лица, откашлялся и делано нахмурился.

– И кто вы вообще? – спросил я, косясь на «недодядю», который продолжал тупить и обессиленно вертеть в руках выплюнутую бумажку. Сейчас я ждал от него поддержки и чего-то вроде «Э-ге-гей, ребята! Я взрослый мужик, и я вытащу нас из этого дерьма!», но видел перед собой только растерянного ребенка, совсем не похожего на квестолюба.

– Я… сдавленным шепотом протянул Степаныч, нервно сглатывая и корчась от боли. – Я, понимаете, журналист, у меня задание… Я же, понимаете… Мне сюда было необходимо попасть, понимаете?

– Да ладно? – усмехнулся Мишка. – Какой-то вы… Ну ладно.

– И что, журналюга? Попал в эпицентр событий? – прошипел Мирон. – Давай, привлекай общественность. Я дико извиняюсь, конечно, но давайте на «ты», че церемониться?

Степаныч кивнул и сдавленно произнес:

– Они у меня диктофон вытащили, и телефон тоже.

– Я, кажется, знаю, как это разгадать, – вдруг сказала Настя, с надеждой поглядывая на наши записки. – Да, я вспомнила, я видела такое уже.

– Ну говори! – развел руками Мирон, забренчав оковами. – Нам не до интриги, Настюх.

– Я бы сказала, – ответила она, нервно сдавливая зубами нижнюю губу и безнадежно глядя на свои наручники. – Только вы выберетесь, а я нет.

– В смысле? – прошептал Мирон и напрягся, словно в следующую секунду собрался одним ударом разнести в пыль железные стены. – В смысле, Настюх? Не скажешь, значит? Хочешь, чтоб мы с тобой за компанию сдохли, а?!

– Да ладно, ребят! – истерически зашептал Мишка. – У нас вон журналист с заданием сидит, и Настя своей подруге писала перед квестом – это как минимум! Нас все равно найдут!

– Да кто нас найдет? – прошипела Машка с таким странным, не свойственным ей истерическим выражением лица, как у Мишки. – Мы сейчас не в той усадьбе, если кто не понял! Нас же могли перетащить куда угодно!

Повисла пауза. Я напряженно смотрел на бумажку, в тысячный раз перечитывая предложение: «Старый дед Семен Семеныч черта тронул топором». Маразм. И вдруг до меня дошло: моего деда тоже звали Семеном Семенычем. По спине пробежала дрожь при мысли, что эти маньяки могли загадать дату дедушкиного дня рождения. И дело даже не в том, что я не помнил год, а в том, что эти уроды знают о моей семье даже такие вещи.

– Насть? – протянул Мирон. – Я, конечно, ни на что не намекаю…

Настя всхлипнула и зажала нос рукой. Все замолчали. Она всхлипнула еще раз, потом еще раз, все громче и громче…

– Настя! – крикнул Мирон. – Говори! Сука, да говори!!!

– Это похоже на «Бинго»! – выпалила Настя, начиная задыхаться от слез. – Это как ло… лото, у меня па… папа его любит. А е-еще он раньше по те… телику постоянно смотрел «Ру-усское лото», там иногда цифры по-дурацки на… называют, например, два – это утка, семь – это коса, че-етыре – это черт, потому что зву… звучит похоже, и… – Она снова разрыдалась, и Мишка участливо потрепал ее за плечо.

– Лажа какая-то, – прошептала Машка, переглянувшись со мной. – Нам точно конец.

– А вдруг правда? – сказал я, пытаясь убедить себя в том, что Семен Семеныч в записке – это просто случайность. – Серьезно, это же хоть что-то, надо попробовать.

Сейчас я просто не узнавал в Машке свою сестру-пофигистку, у которой все всегда классно и на расслабоне. Хотя нет, пофигисткой она и сейчас осталась, только совсем расклеилась, не желая хотя бы попробовать.

– Плюсую, – одобрительно кивнул Мишка, и мне даже на секунду показалось, что он ответил моим мыслям. Мишка нахмурился и принялся перечитывать свою записку: – Не, ну че за хрень: «Одна маленькая уточка бесконечно смотрела «Сплит», когда вышла на пенсию». Кто-нибудь смотрел «Сплит»?

– Я смотрел, – ответил я, и в моей голове моментально всплыл образ того прикольного шизофреника, в котором умещались сразу несколько личностей (этот лысый даже в тетку переодевался). – Там у главного героя размножение личностей было, их всего двадцать три или двадцать четыре, не помню.

– Окей, – нехотя протянул Мирон, косясь на нас. – «Матрешкам на двух ножках теперь все можно». И какие тут числа, по-твоему, а, Настюх?

– Восемнадцать, – всхлипнула Настя. – Все можно в восемнадцать.

– В восемнадцать все можно? – процедил Мирон, набирая код на наручниках. – Мне есть восемнадцать, и что? Я, например, сейчас хочу, чтоб ты сдохла, но меня же посадят, а, зайка? Смотри, не подходит восемнадцать, не открываются!

– Но там же не одно число, – проговорила Настя сквозь слезы. – Там же еще матрешки и ножки.

Я прочитал свою записку про себя еще раз: «Старый дед Семен Семеныч черта тронул топором». Старый дед – допустим, сто, или девяносто, ну или восемьдесят, хрен его знает. Топор – это как семерка, наверное. Я снова попробовал нажать на кнопки: сначала осторожно, по одной, потом на все сразу от злости, но наручники так и не заработали, и я ударил руками об пол. – Маш, прочитай свою.

– «Чертова дюжина выколотых глаз на День святого Валентина», – произнесла она, отделяя каждое слово паузой. – Я не помню, сколько это – чертова дюжина. Сорок, что ли? Типа мертвых через сорок дней поминают…

И здесь мертвые, ну сколько можно! Я хотел было ответить ей, что она тупица, но Степаныч, на удивление, меня опередил:

– Дюжина – это двенадцать, а чертова – тринадцать.

– Ребят, а сейчас когда на пенсию выходят? – спросил Мишка.

– Ну, смотря кто, – ответил я. – Женщины в шестьдесят, мужики в шестьдесят пять, но это если по новому закону.

– У меня маленькая уточка на пенсию выходит.

– Мои поздравления, – хмыкнул я и тяжело выдохнул, через силу пропуская воздух сквозь сжатые зубы. – Только тут я хз.

Пока я пытался включить наручники, в моей голове бегущей строкой проносился только один вопрос: «Почему именно я, мать вашу?», и дальше бесконечными рядами: «Мать вашу, мать вашу, мать вашу…»

Я вдруг вспомнил о маме. Весь этот месяц я почти не думал ни о ней, ни о деде, ни о ком-то еще: был увлечен своей новой жизнью и ни капли не тосковал по старой. Скучал я разве что по пацанам, которые остались во Владимире. Я забывал звонить домой первым, и мама, наконец дозвонившись до меня поздним вечером, всегда ругала за это, а еще говорила, что очень волнуется за меня. Сегодня, перед квестом, я опять забыл позвонить ей и теперь уже навряд ли смогу это исправить.

– А ты не такая бесполезная, Настюх! – вдруг с безумным видом рассмеялся Мирон, стягивая с себя наручники. – Матрешки-то восьмерками оказались, а ножки однерками… Поиграть хотите, да?! – заорал он и ударил кулаками стены, которые затряслись с такой силой, что я от неожиданности подавился собственными слюнями. – Еще и часы сперли, а! Во собаки! Да они дороже всех ваших жизней стоят, э, долбоящеры!!! А че трусы мои за пятьдесят кусков не сняли, а, извращенцы?!

– Мирон! – в один голос прошипели Машка с Настей.

– Мы сейчас вниз свалимся с этой вентиляцией! – истерически дрожащим голосом прошептала Настя, вжавшись в стену.

– Опять она ноет! – прорычал Мирон, потирая правое запястье.

– Да ты совсем дебил! – всхлипнула Настя. – Как я могу не ныть, а? Ты уйдешь, а я здесь останусь! Ты свинья!

Последнее слово переросло в визг, когда Мирон вдруг на четвереньках пополз к Насте через всех нас.

– Эй, эй, эй! – крикнул я, видя, как напряглись мышцы лица и шеи Мирона, а изо рта словно полилась пена, как у собаки: он был не в себе.

Всем телом, опершись о преграду из моих ног: «Не мешай», – Мирон рывком переполз через них и оказался совсем близко к Насте.

– Отстань! – заверещала Настя, приготовившись отбивать бывшего ногами. – Да отвали от меня! Не подходи!

– Иван Степаныч! – толкнул я журналиста, понимая, что до Мирона сам уже не достану, но его недодядя продолжал жаться к стене и ничего не делать.

Было страшно представить, из-за чего Мирон с Настей разругались с самого начала, но сейчас парня, казалось, охватила просто нечеловеческая ярость, и только ли из-за того, что Настя продолжала истерить?

– Слышь, Мирон! Успокойся, э! – пробасил Мишка, пытаясь загородить Настю, которая верещала наперебой с ним:

– Прости! Прости! Прости, Мирон!

– Я что должен сделать, а? Что? Руки тебе оторвать с наручниками, чтобы ты здесь не осталась, а?! – продолжал злиться Мирон. Его голос дрожал, перескакивая то на смех, то на змеиное шипение. – Куда дела свою записку, куда?!

Не было ее!

Все это время я жал на кнопки наручников и торопливо постукивал по ним, как мог: «Ну, давайте! Ну же!» Однажды мне удалось таким способом починить калькулятор, который грохнулся на бетонный пол в школьном коридоре и уже, казалось, вырубился с концами.

– Твою мать, – прошипел я и со всей силой ударил наручниками об пол рядом с собой, и тут случилось чудо.

Настин визг на секунду оборвался, и через широкую спину Мирона я увидел, как девушка обхватила руками свою щеку и вжалась в стену.

– Заткнулась? – прошипел Мирон, пытаясь ударить ее повторно.

– Хватит! – сдавленно пищала Настя. – Хватит, пожалуйста.

Девяносто, семьдесят семь… Четыре, семь…

Я не смотрел на них, вбивал цифры. Больше всего я сейчас надеялся, что Семен Семеныч – это семьдесят семь, а не дата рождения моего деда. Вдруг я услышал скрежет внутри наручников, и железные клешни приоткрылись. Да ладно? Угадал с первого раза!

Не думая ни о чем, я стянул оковы с рук и бросился на спину Мирона, оттягивая его на себя. Мирон от неожиданности даже не сопротивлялся.

– Ты че? – развернулся он и с ошарашенным видом уставился на меня, но, придя в себя, одним рывком прижал меня к стене.

Я ударился головой, прямо окровавленным затылком, и на секунду в глазах потемнело.

Я отвернулся от Мирона и встретился взглядом с Машкой: она внимательно смотрела на меня с приоткрытым ртом. «Не ожидала, да?» – подумал я.

– Вы же все сейчас друг друга переубиваете! – нервно простонал Степаныч, обхватив колени.

Он уже успел стянуть наручники, но продолжал упорно сидеть на месте и абсолютно ничего не делать. Вот урод. Да я в жизни таких децелов не видел!

– О, дядя! – рассмеялся Мирон и отпустил меня, заговорив спокойнее: – А я уж хотел тебя похвалить. Думал, ты за меня, а теперь и ты мешать будешь?

Я посмотрел на Настю, и она тут же опустила глаза. Стало жарко и душно, в воздухе витал запах пота вперемешку с поднявшейся пылью: в свете фонарика сейчас можно было разглядеть каждую крохотную частичку, которая то оседала, то вновь поднималась в воздух. Тесно. Слишком тесно.

– Успокойся ты! – напористо проговорил Миша, и его наручники вдруг щелкнули. – Ты Настю чуть не убил. – Он медленно приподнялся, потирая запястья и с довольным видом тряся кулаками. – Маленькая уточка мужиком оказалась…

– Да я спокоен, – осекся Мирон и отполз обратно на «свое» место. – А ты бы не лез, это наше с Настей дело.

– А ты мне указывать собрался?!

– Да хватит! – крикнула Настя, и все замолчали. Она больше не рыдала. – Давайте, валите отсюда. Что смотрите? Найдите, чем мне наручники разжать, только быстрее! И пусть со мной кто-нибудь останется. Я не буду одна сидеть, еще и в темноте…

– Да что ты? – ухмыльнулся Мирон и глянул на фонарик в руках Машки. – Зачем нам кого-то с тобой оставлять? Мы все вместе быстрее найдем. Посидишь, не сдохнешь. За мной, ребят!

Мирон вдруг выхватил фонарик из рук Машки, повесил к себе на шею и пополз влево по вентиляционному каналу.

Глава 9. Мясорубка

Мы ползли друг за другом по вентиляционным лабиринтам, стараясь двигаться как можно тише. Хотя это у нас плохо получалось: топот колен и ладоней, особенно Мишкиных сзади меня, казалось, можно было за километр услышать. Движением руководил Мирон, подсвечивая себе путь фонариком.

– Человеческая многоножка, – хмыкнул Мишка сзади меня.

– Мих, ты это… – начал я.

– Че?

– Да ты как мем.

– Типа смешной?

– Типа сначала смешной, а потом бесишь, – отрезал я, чувствуя, как меня начинает раздражать абсолютно все: начиная от пыли, которая летела в нос и глаза, и заканчивая всем этим дерьмом, в которое мы по уши влипли.

– Так я обстановку разрядить, – промямлил Мишка. – О, песню вспомнил: я хочу, че-то там, ля-ля, на мой стиль собачки! В-о-у-у! У-у-у!

– Это у тебя нервное, – ответил я. – Когда я экзамен по матану писал, мне тоже ржать хотелось само по себе.

Мирон усмехнулся и пробубнил себе под нос что-то вроде «дебил».

– Слышь! – протянул я.

– Так это, мы ж все вместе, – начал Мишка. – Вот если бы я один был, то уже бы давно пересрался, а так-то… Я, может, последним минутам жизни радуюсь. – Он кашлянул и замолчал.

– А мне всегда хотелось по вентиляции полазить, – сказала Машка дрожащим голосом.

– Ме-ечты сбыва-аются-я… – тихо пропел Мишка.

– А я всегда мечтал не сдохнуть в шестнадцать, – ответил я, перебив Мишку.

– И не сбыва-аются-я… – допел он и вновь неловко кашлянул. Понимал, наверное, что всех от него уже тошнит. По крайней мере, меня.

– Ну, я в смысле, что прикольно было бы по вентиляции в магазе или там в школе полазить, – сказала Машка.

– И зачем? – спросил я.

– Ну, не знаю. Подглядывать за всеми, подслушивать, как в фильмах…

– Ага, а потом такая высунешь голову, и «ку-ку ёпта!», – усмехнулся Мишка.

Вдруг откуда-то сзади донесся голос Степаныча, но крикнул он так тихо, что было невозможно ничего разобрать.

– Стойте! – скомандовал Мирон, и мы замерли, прислушиваясь. – Че это? Показалось?

– Степаныч вроде, – ответил я, пытаясь услышать хоть что-то кроме тяжелого Мишкиного дыхания. – Слышь, ты не дыши так, а!

Мишка с шумом вобрал в себя воздух и перестал сопеть, как паровоз. Я вспомнил Верзилу, который издавал похожие звуки у меня над ухом еще в подвале, и спину вдруг пробрала дрожь.

«Ре-э-ата…» – эхом прокатилось по железным лабиринтам.

– Твою мать, а! – пробубнил Мирон, нервно вертя в руках фонарик. – Ему Настюха надоела или че?

Конечно, мы не оставили ее одну. Степаныч сказал, что посидит с ней, пока мы будем искать решетку, чтобы спрыгнуть вниз.

«Э-э… Ы-ы д-е-е?» – вновь послышалось из вентиляции.

– Степаныч! – крикнул Мишка. – Ползи на мой голос, братан!

– Ага, на твой голос, – буркнул Мирон, собираясь с мыслями. – Давайте назад, че у них там…

– А вдруг это не Степаныч? – тихо спросила Машка.

– Да ладно, кто еще? Его же голос, – ответил Мирон, напряженно вглядываясь в ту сторону, из которой доносился крик, словно ожидая увидеть кого-то в темноте лабиринта. – Все, давайте назад.

Мирон передал через меня фонарик Мишке, оказавшись в конце «человеческой многоножки», и мы поползли за новым предводителем.

Через несколько секунд в вентиляции послышались глухие частые удары, движущиеся нам навстречу.

– Степаныч?! – неуверенно крикнул Мишка и покосился на нас. – Ребят, а вдруг реально не он?

Мы притихли, не решаясь сдвинуться с места, пока кто бы то ни был двигался нам навстречу. Я чувствовал напряжение во всем теле, но мысль о том, что первым съедят Мишку, успокаивала меня. И плевать я хотел на всю эту мораль и нравственность.

– Степаныч! – позвал Мишка, напирая на меня всем своим весом. – Блин, это… А не пора нам валить отсюда, а?! Слышьте?

– Да подожди ты, – прошептал Мирон.

– А, да конечно! Ваще без бэ, чувак! – возмущенно ответил Миха, стараясь говорить тише. – Лезь вперед и жди сколько хочешь.

– Ваще без бэ, чувак! – передразнил его Мирон и ринулся напролом через нас с Машкой, вовсю орудуя локтями и тяжелыми коленями.

– А-а! Да Мирон, твою мать! – прошипела Машка, пытаясь вылезти из этой «мясорубки».

Фиг знает каким чудом Мирон протиснулся через меня и навалился на Мишку, который от неожиданности выронил фонарик из рук.

– Да ты дебил? – шипели мы в один голос.

Вдруг вентиляция затряслась еще сильнее, и я отчетливо услышал топот колен и ладоней, который был уже совсем близко.

– Да слезь ты с меня! – прохрипел Мишка, пытаясь дотянуться до фонарика, который с шумом покатился по трясущейся вентиляции в противоположную сторону.

Вдруг пацаны резко втянули в себя воздух и попятились на меня: из-за Мишкиного плеча я разглядел лысую голову, блеснувшую в свете фонарика.

– Ох… Я вижу свет, – послышалось знакомое постанывание. Лысая голова приблизилась, и в ней я узнал старого доброго Степаныча.

– Дя-ядя! – облегченно выдохнул Мишка и потянулся к нему за фонариком. – Степаныч, блин! Как я рад, а! Ты б знал.

– Ты на хрена приперся-то? – начал шипеть Мирон из-за Мишкиной спины. – Щас бы разминулись и ползали как дебилы друг за другом!

– Да мы записку нашли Настину, – ответил Степаныч, пытаясь отдышаться. – Я вас… звал…

– Да ладно? – нервно усмехнувшись, переспросил Мирон.

– Реально? Ох-хо! – гоготнул Мишка, расплывшись в нездоровой улыбке от уха до уха. – Реально нашли? А где? Прям такой же свернутый комок? А то, может, это наш.

– Нет, не наш. В щель между стенками закатился. Может, выплюнула да и забыла…

– Ну, тогда вперед, че встали-то? – сказал Мирон, пихнув Мишку, и движение возобновилось. – Ты как ее одну-то оставил, дядя?

– Так она сама и… – начал Степаныч, но вдруг его перебил пронзительный визг, эхом прокатившийся по вентиляции, – попросила.

– Настя, – произнес Мирон.

Одного его взгляда было достаточно: мы рванули вперед, с грохотом перебирая ногами и руками. Визг перерос в истошный вопль.

Сердце с каждой секундой ускоряло темп, я плохо соображал в этой давке, но Настин вопль держал меня под контролем. Она не стала бы орать просто так, я чувствовал это.

Вдруг крик резко оборвался, когда вентиляционный лабиринт разошелся в две разные стороны: направо и налево. Мы остановились, повисла короткая пауза: в вентиляции воцарилась гробовая тишина, без единого шороха, словно кто-то отключил Настю одним щелчком пальцев, и от этого стало, мягко говоря, не по себе.

– Да вы куда?! – крикнул Мирон у меня над ухом, когда Мишка вслед за Степанычем свернул направо. – Налево надо, я помню!!! Фонарь, быстро!!!

– Сзади бы никого не было, – услышал я бурчание Степаныча, который теперь оказался в самом конце.

А мне вот, наоборот, хотелось, чтобы этого несчастного журналюгу кто-нибудь укусил за задницу: может, хоть тогда он включится и перестанет мямлить и трястись, как дворняга в сибирские морозы.

После очередного поворота в свете фонаря я узнал то самое место – наше место. Можно сказать, обжитые стены, с размазанной по ним ДНК недавних заложников: кровь засохшая осталась от наших голов. Но была и свежая – на месте, где раньше сидела Настя.

Сейчас вентиляционный канал был абсолютно пуст: ни криков, ни шороха, ни топота колен. Наручники безжизненными змеями с клешнями вместо голов лежали на полу. Раскрытые все до одного.

– Настя!!! – заорал Мирон и схватился за голову, впиваясь руками в волосы. – Настя!!! – А потом вдруг сорвался и пополз вперед. – Быстрей!

– Стой! А если в другую сторону? – крикнул Мишка из-за моей спины.

– Тут кровь, свежая!

Мирон вдруг остановился, провел ладонью по полу и продемонстрировал нам свою трясущуюся руку с темно-красной полоской от пальцев до запястья. В этот момент мне показалось, что вены на его руке пульсируют какими-то сбивчивыми ударами, но толком ничего разглядеть не успел, как Мирон убрал руку и пополз вперед.

Вентиляция тряслась и дребезжала.

– Настя!!! – заорал Мирон еще раз и вдруг резко остановился, отдернув руки от пола.

Когда я выглянул из-за его спины, меня чуть не вывернуло на месте: Мирон наступил рукой на решетку, залитую кровью. Теперь с его ладоней капали багровые капли. Нет, не решетка это была, а огромных размеров мясорубка, через которую прокрутили что-то живое.

– А-а-а!!! – заорал Мирон во все горло, глядя на руку, и вентиляционная труба содрогнулась с новой силой. – Ты, урод, зачем ее оставил одну?

Мирон напролом полез к Степанычу, вовсю размахивая локтями.

– Иди сюда, урод!!! Иди сюда!!!

– Да я что? Ты сам ее оставил! – пролепетал Степаныч, пятясь назад.

– Заткнись, урод!!!

– Заткнитесь оба!!! – заорал я, услышав что-то внизу. – Посвети, там кто-то есть!!!

Мирон на секунду остановился, устремив на меня пронзительный взгляд. Его глаза раскраснелись, наполнились слезами.

– Давай, – сказал я ему, махнув на фонарик.

Мирон снял его с шеи и протянул мне. Я судорожно выдохнул, обернувшись на решетку. По спине и рукам словно забегали сотни маленьких муравьев. Она воняла, а свежая кровь так и блестела в неярком свете.

«Так не бывает, это блеф, – беззвучно шептал я, заставляя себя приблизиться к решетке. – Это блеф, это блеф, дешевый блеф, так не бывает…»

Меня снова пробрало судорогой. Дрожащей рукой я поднес фонарик ближе к решетке и наклонился над ней.

На меня смотрела голова. Я отшатнулся, громко втянув воздух:

– Там ребенок.

– Какой ребенок? – прошептал Мирон и, не отрывая от меня больного взгляда, пополз обратно.

Из вентиляции на меня смотрел какой-то мальчик. Кажется, он даже не моргал, и что-то в нем было безумное.

– Пацан!!! – чуть не плача, заорал Мирон, нависнув над решеткой. – Пацан!!! – Он ударил рукой о железные стенки. – Пацан!!!

Вентиляция затрещала, сверху послышалось лязганье железа. Мы заголосили, пытаясь остановить Мирона, но тот начал тарабанить по железу только сильнее. Его последний рывок – удар локтем о стену, и наш железный гроб полетел вниз.

Глава 10. Мальчик

Когда я открыл глаза и привстал на локтях, голова предательски загудела. Руки саднило от многочисленных порезов, кровь багровыми пятнами усыпала кофту. Все вокруг было каким-то нечетким, и я поначалу не мог ни на чем сфокусироваться. Душный и оттого теплый воздух окутал все тело, и я какое-то время просидел неподвижно.

Фонарик коротил: в нем что-то тихо шипело, а лампочка сбивчиво мигала, отчего комната погружалась во тьму то на секунду, то на три. Я дотянулся и подобрал его с пола.

Оглядевшись по сторонам, я увидел лежащих рядом ребят: очнулся только Мишка, остальные лежали неподвижно среди железных обломков.

Я приподнялся на коленях и подполз к Машке и оттащил ее чуть в сторону. Коснувшись теплой шеи сестры, я почувствовал удары пульса – скоро очнется. Вслед за мной Мишка проверил Степаныча и Мирона:

– Не сдохли.

Мишка похлопал их по щекам, но те и не собирались включаться. Машку я решил не трогать – может, только хуже сделаю. Ей сегодня уже по голове врезали, и вот опять. Пусть поспит. Наверное.

– Жестко мы… – прошептал я, поднимаясь на ноги.

– Грохнулись, – сказал Мишка.

Где мы? Странное помещение. Стены и потолок скрылись во тьме, а мебели, кажется, здесь вообще не было.

Я оглянулся и увидел плотно зашторенное окно. Точнее, мне хотелось в это верить. Ткань подрагивала, облегая маленькую фигурку, сидящую на подоконнике.

– Окно? – удивленно протянул Мишка сзади меня. – Да ладно? Мы не в подвале?

Мы переглянулись.

– И что это значит? – спросил я, осторожно ступая вперед.

– Что мы сейчас выберемся, – неуверенно пробубнил Мишка. – Там он?

Сзади послышалась возня. Мирон очнулся. Мишка подбежал к нему, отодвинул обломки и помог приподняться. Мирон глухо откашлялся и оперся руками о колени, опустив голову.

– Где пацан? – сухо пробубнил он.

Мишка кивнул в сторону окна, и я осветил штору фонариком. Она продолжала подрагивать и вдруг начала чуть слышно всхлипывать.

Глаза Мирона округлились, а рот растянулся буквой «О».

– Окно…

Мишка кивнул мне, мол: «Давай еще».

С каждым моим шагом в сторону окна фонарик мигал все чаще, как будто сходил с ума, и мышцы живота вдруг сжались от плохого предчувствия. Что за светомузыка? Я чувствовал, что здесь что-то не так, но не мог понять что.

– Мальчик, – сказал я, но голос предательски дрогнул. – Слышишь меня, пацан? Ты там как?

Он ничего не ответил, зато всхлипывать перестал.

В тот же момент фонарик словно пришел в себя. Я был в полуметре от шторы, когда он перестал суматошно мигать и остался включенным. Я подошел ближе, взялся за край пыльной шторы и резко отдернул.

За шторой не было никого. И ничего. Почти ничего. Только кирпичная стена и подоконник, на котором лежал помятый черно-белый снимок, разорванный на две части. Сзади раздались удрученные возгласы пацанов вперемешку с ругательствами. Мирон от злости пнул железяки, с грохотом отлетевшие в сторону.

– Слышь, аккуратно! – крикнул я, чувствуя, как внутри все снова сжалось.

Он не задел Машку, но его неадекватность меня все это время сильно напрягала.

Мирон отмахнулся и сел на корточки, схватившись за голову. Его лоб рассек огромный порез, и, кажется, Мирон сейчас толком ничего не соображал.

Я опустился на подоконник и, повесив фонарик на шею, взял в руки две половинки фотографии. Мишка неспешно подошел ко мне и прислонился к стене:

– Я щас сдохну… Башка-а…

Я соединил две половинки вместе и разглядел на фотографии настоящую, я бы сказал, «бабскую армию», выстроившуюся в ровную шеренгу по росту, как на расстрел. В самом начале, слева, стоял долговязый мужчина – он и был почем-то оторван, а рядом – на второй половинке – увесистая барышня в пышном платье и шапке с пером. Прям Киркоров.

Но лицо у нее было таким мерзким, перекошенным и морщинистым, будто один из ее родителей был жабой и эта барышня его только что съела.

– Квест продолжается? – неясно прошептал Мишка, косясь на фотку. – Че делать-то будем?

Дальше за барышней стояли молодые девушки и девочки. Хотя звучит это скорее как комплимент. Их было пять: такие же уродины с одинаковыми лицами, словно отпечатанными ксероксом. Одеты девчонки были в такие же воздушные платья, как у мамашки, но поскромнее и без всяких перьев.

Раньше я считал, что самая уродская уродина – это моя сестра. Как же я ошибался…

В самом конце нелепой шеренги стоял маленький мальчик, совершенно не похожий на дам. «Лев Страхов», – тут же пронеслось в голове, и я удивился собственным мыслям. Его я тогда увидел сквозь вентиляционную решетку: щупленький, с болезненной синевой под глазами.

– Они здесь! – раздался шепот прямо над ухом, и я отшатнулся от стены, шумно втянув воздух. – И я… тоже здесь… – прошептали снова, совсем рядом.

Я глянул на Мишку, а он в ответ на меня с таким лицом, словно увидел живого трупа.

– Слышал?

– Слышал.

– А я вот ни фига не слышал.

Мирон поднял голову и внимательно посмотрел на нас, ожидая объяснений. А мы и не знали, что сказать.

– Там, ну… голос, – начал я и тут же замялся, почувствовав себя конченым.

Мирон замотал головой, шумно выдыхая воздух:

– Пацаны, ну так нельзя…

Вдруг я услышал сзади себя шорох. Обернувшись, я увидел, как середина кирпичной кладки начала осыпаться, а один из кирпичиков будто бы зашатался и пополз вперед. Кто-то двигал его наружу.

– Господи! Спаси и сохрани, а! – застонал Мишка, судорожно перекрестив себя и кирпичную кладку.

Кирпичик выпал на подоконник, маленькая ручонка сунулась обратно, а из дыры показались чьи-то глаза.

– Ты нашел ее? – прошептали из-за стены, учащенно дыша.

Все это время я держал в руках фотку, а когда заметил, что глаза бегают именно по мне, чуть не отшвырнул «бабскую армию» в сторону.

– Семья, – прошептали снова, и глаза вдруг начали краснеть и слезиться, в них появился нездоровый водянистый блеск. – Шесть змей, одна другой злей. А воздушный змей… – Голос дрогнул. – Он улетел на небо и забрал папу с собой!

Я глянул на фото и только теперь рассмотрел в руках долговязого мужчины самодельного воздушного змея.

– Пацан… – промямлил Мишка, отступая назад. – Ты меня пугаешь. Ты там вообще как?!

– Чертовщина какая-то, – прошептал Мирон, приподнимаясь на ноги.

Вдруг глаза спрятались, и послышался отдаленный топот ножек.

– Мальчик! – прошептал я и, помедлив, оперся рукой о подоконник и посветил фонариком в дыру.

Офонареть. От увиденного у меня перехватило дыхание.

В центре комнаты на старых стульях кру́гом сидела вся «бабская армия», а их уродливые головы скрывали тряпичные мешки, завязанные веревками.

Мальчик уселся поодаль, на полу, вместе с тетрадкой и маленьким приборчиком. Натянув на голову черные наушники, он начал нажимать на рычажок, отчего раздавался то короткий, то протяжный писк. Его отец был радистом.

– Что там? – промямлил Мишка прямо над ухом.

– Они, – сказал я. – Все они.

– Папа, папа… Пожалуйста… – шептал мальчик. – Ответь!

Я вспомнил, что это за приборчик. В детстве я хотел себе такой, когда верил в свои «сверхспособности». Ключ, кажется.

– Дай посмотреть.

Мишка подсел рядом и оперся рукой о стену. Кирпичи затрещали, начала сыпаться белая пыль, и вдруг несколько из них выпали, глухо ударившись об пол.

– Ёпта… – отшатнувшись, прошептал Мишка.

Безжизненные тела в платьях, чулках и длинных перчатках вытянули руки перед собой, показывая пальцами друг на друга. Налево, направо – их руки переплетались в непонятном рисунке. Кожу (или не кожу) совсем не было видно, и я даже не мог предположить, что именно сидит в этих пышных оборках.

– Как будто фильм ужасов… – прошептал я. – Мозг отключается.

– Но это не фильм, – сказал Мишка, – ужасов. Это… – Он помедлил и вымученно усмехнулся: – Жизнь, черт возьми.

– Ужасная жизнь, – пробубнил Мирон из-за моей спины. – Четко про мозг сказал. Я… с ума как будто схожу.

– Да это квест ужасный, а не жизнь! – воскликнул Мишка дрожащим голосом. – Обосраться можно…

– Папа… – тихо плакал Мальчик, продолжая радировать свои послания.

– Эй, ты! – крикнул Мирон. – Че за черт?! Что ты делаешь? А они что?

Мальчик словно вошел в некий транс и совсем перестал нас слышать.

– Как вы меня все бесите! – прорычал Мирон и начал распихивать нас руками.

– Да ты куда!? – крикнул я, отодвинувшись в сторону.

– В дурдом! – ответил Мирон из-за стены, уже наполовину оказавшись по ту сторону.

Мы с Михой переглянулись.

– Не, не! – усмехнулся он. – Я наших покараулю, а ты за ним стартуй, если хочешь. В темноте и то поспокойней будет.

И я полез. Потому что сам захотел. Захотел узнать, какого черта здесь творится. Я совсем ничего не соображал, но чувствовал, что нужен там.

– Слышь, малой. – Мирон сел на корты рядом с мальчиком. – Вот что ты сейчас творишь, а? Что происходит – вообще понять не могу! Здесь есть кто-то еще?

Здесь было гораздо холодней. Я осторожно подошел к девчонкам, но трогать их не решился. Они совсем не двигались.

– Да где мы? Ты хоть скажи! – злился Мирон.

– Почти на изнанке, – ответил мальчик, продолжая подавать сигналы.

– Каво-о? Че ты там чиркаешь какие-то точки и палочки? Больной?!

Я внимательно следил за вытянутыми руками, и мне казалось, что это замкнутый круг: одна показывает на другую, та показывает на следующую… В чем смысл?

– Кто-то из них убил папу, – сказал мальчик, и я обернулся. Он смотрел прямо на меня, совсем не моргая. – Найди убийцу.

– Да как? – пробормотал я, вглядываясь в барышень.

Вдруг я заметил, что самая увесистая показывает не на одну из «своих», а чуть в сторону. Я проследил взглядом за ее пальцем и увидел в дальнем углу что-то, занавешенное тканью. Я неуверенно прошел вперед и стянул пыльный занавес. Зеркало. Заляпанное и треснутое. И кто бы мог подумать: я увидел в нем себя. Лохматого и исцарапанного, как бомжа, но живого – и на том спасибо.

Вдруг по спине пробежал холодок. А почему это в зеркале я увидел себя? Это что, я – убийца?

Обернувшись, я увидел, как мальчик сверлит меня холодным взглядом, а его кожа стала еще синей, чем раньше. Он выглядел неживым.

– Да не-ет… – протянул я. – Она гонит! К зеркалу кто угодно подойти мог!

Мальчик внимательно посмотрел на меня и кивнул:

– Изнанка не соврет.

Вдруг он резко вздохнул, прижал рукой наушник и начал что-то чиркать в тетрадке.

– Получилось… Получилось! – учащенно дыша, повторял он, но с каждой секундой уголки его губ опускались все ниже и ниже. – По… лучилось. По… – Он медленно стянул наушники и несколько секунд таращился в свои записи. – Сдохни. Нет, это не папа!!!

Вдруг сзади раздался отвратительный хруст. Я обернулся и увидел, как «бабская армия» начала двигаться. Руками, точно на шарнирах, они принялись разматывать веревки на своих шеях и стягивать мешки с голов. Запах свежего мяса вдарил в нос, и тошнотворный комок подступил к горлу. Под мешками таились головы, вывернутые наизнанку.

Все вокруг задрожало, затряслось, содрогаясь от сбивчивых ударов. С недавнего времени я понимал, что такое изнанка: обратная сторона есть у всего в нашем мире, даже у крошечного жучка или пылинки. Вот только я не понимал, какая, к черту, там может быть правда?!

Я вдруг почувствовал резкую боль в висках, заставившую зажмуриться.

– Морзянка!!! – заверещал мальчишка.

Мирон тоже взвыл, а вместе с ним и Мишка из-за стены.

Я на секунду глянул в зеркало и обомлел: сосуды в глазах полопались, и белки налились кровью.

От перемены давления все вокруг задрожало с новой силой. И я почувствовал порыв ветра, словно из ниоткуда. Вдруг меня резко подбросило в воздухе, и я открыл глаза, учащенно дыша.

Машка еще раз встряхнула меня за плечи, а потом коротко обняла и помогла приподняться. Мирон сонно хлопал глазами, Степаныч тормошил Мишку. В моем сне все было наоборот.

Сейчас мы лежали среди железных обломков, пыли и мусора в небольшой комнатке. Я огляделся по сторонам, но никаких штор, а уж тем более окон здесь не было. Голые стены, даже без граффити. Нога нормального человека сюда не ступала.

Глава 11. Крысы

– Клал я на вашу игру! – заорал Мирон из-за стены, а через минуту вышел к нам, застегивая джинсы. – И че пялитесь, пацаны? И дамы. Давайте там, флешмоб, че.

Но флешмоб никто не поддержал, и мы двинулись дальше по темным коридорам в поисках выхода. Мирон то и дело покрикивал Настю, но ответа не было, как и посторонних звуков, как дверей и окон и вообще – признаков жизни, и я не мог решить: радовало меня это или напрягало. Слишком странно.

– То ли по приколу нас вырубили, – бурчал Мирон, торопливо шагая впереди и вертя фонариком во все стороны. – Даже камер нет. Слышь, Степаныч, эти уроды тебе че-то показывали, когда мы только в подвал спустились?

– Да, показывали, – отозвался тот, задумчиво растягивая слова.

– Ну и че там? – взвился Мирон. – Ты, дядька, лучше меня не беси…

– Ты про камеры, что ли? – переспросил Степаныч, нервно поправляя очки. – Камеры-то должны быть! По крайней мере, на компьютере у них, на экране, запись с девяти ракурсов шла, что ли… Да, но там только стены, я ничего больше не рассмотрел…

– Бесполезный ты человек… – протянул Мирон. – Нас, может, щас на даркнете стримят или еще где. Знаете, по приколу, чтоб бабок срубить, типа не просто маньяки, а маньяки-бизнесмены. Слышьте?

Мне кажется, среди нас есть крыса: у меня на них чутье еще со школы. Такая мысль посетила меня только что, пока впереди маячил лысый затылок Степаныча. Реально как маяк: отражал свет фонарика, который то и дело мигал и подрагивал (забарахлил после падения; хоть не сдох, и на том спасибо). Вот и сейчас вырубился на две секунды.

Странный тип, этот недодядя, мутный. Не любит он квесты, а врет зачем – непонятно.

Но если я поделюсь своими рассуждениями с ребятами о той самой крысе, то крыса и сама будет в курсе – замкнутый круг. Как говорится, мем смешной, а ситуация страшная.

Эти уроды, заманившие нас на квест, до сих пор не появились, а Настю украли. Может, мы и правда сейчас ходим под прицелом тысячи вебок, которые транслируют нашу «игру» на стриминговые платформы. Ради доната – ради денег. А вместе с донатом добрый зритель кидает новое предложение по развитию сюжета квеста. У нас забрали Настю, и кто знает, что дальше? Только вот зачем время тянут?..

Я размышлял об этом, глядя на шею Мирона. Сейчас я шел позади него, не в силах оторвать глаз от татуировки, выглядывающей из-за ворота джинсовки. Сначала я не мог разобрать в тусклом свете рисунок, а потом разглядел акулу животом кверху, раскинувшую ласты, словно распятый Иисус. Прикольно. Я давно хотел себе татуху набить, но до сих пор без понятия какую. Даже хоть что-то выбрать ради «набить» не могу – все не то, слишком обычное.

– Ну, че пялишься? – вдруг рявкнул Мирон, обернувшись.

– Ниче, дебил, что ли? – оторопел я. – У тебя глаза на башке?

– На заднице! – Мирон направил свет фонарика мне прямо в лицо, а в следующую секунду ухватил за плечо.

– Не трогай моего брата, – серьезно проговорила Машка, подойдя ближе. – Неадекватный.

– Да не лезь ты, – отмахнулся я и зашагал вперед.

– А вам же приглашения под дверь в конвертах кинули? – наконец заговорил Мишка, пытаясь разрядить обстановку. – А че вы согласились? – переспросил он после затянувшейся паузы.

– А че бы нет, – ответил я. – Я люблю квесты.

– Я Настюху позлить хотел, – сказал Мирон. – Ну и просто почи́лить. Она меня за два месяца дос-та-ла, пока со мной на хате жила.

– Степаныч! А ты типа реально квесты любишь? – окликнул того Мишка, и дядька, вырванный из своих мыслей, боязливо отшатнулся.

– Ну да, – ответил он, поправляя очки. – Обожаю.

Мирон громко усмехнулся:

– Заметно, дядь! А ты не маньяк?

– Да нет, – смутился Степаныч. – А квесты-то я люблю, но вот это уже не квест, а уголовщина…

– И то верно, – сказал Мишка.

Я вдруг остановился, не понимая, что коснулось моей ноги. Волосы у корней похолодели, а спину пробрало дрожью. Что-то влажное и длинное, как змея, но только волосатое. Волосатая змея. Мутированная, мать ее.

– Дим? – спросила Машка, проходя мимо. – Ты че?

– Да тут… – протянул я, оглядываясь по сторонам, – бегает что-то, отвечаю.

А в следующую секунду я пожалел о своих словах. В темноте вспыхнули две красные точки – застыли на месте не мигая. В память врезалось жуткое воспоминание, а в ушах неприятно засвистело. Дорога. Поле. Оно. Неслось вровень с машиной, приминая колосья. Внутренний голос так и закричал: «Это всего лишь мой глюк!» (Да и как ему не быть, с пробитой-то башкой?)

– Что бегает? – шепотом переспросила Машка.

– Да ниче, показалось, – отмахнулся я и зашагал вперед, догоняя остальных. Какой же я дебил…

– Ребят… – протянул Мишка. – Ребят, тут что-то…

– Что? – рявкнул Мирон, остановившись.

– Что-то, – повторил Мишка, переминаясь с ноги на ногу.

– Поссать хочешь?

Мирон начал светить фонариком в разные стороны, бормоча себе под нос:

– Что? Что-о? Где, а? Призраки? О-о, призраки! Ну да!

Не найдя ничего, он зашагал вперед, чуть слышно выругавшись.

– Ай! – вдруг взвизгнула Машка. – Фу! Кто меня лапает?

Как же я обрадовался в этот момент! Да что угодно, хоть призраки, лишь бы не галлюцинации в моей больной голове!

– Да вы конченые, – устало протянул Мирон и вернулся назад.

– Дай сюда, – сказала Машка и подбежала к нему.

– Да пожалуйста.

Выхватив фонарик, сестра начала светить под ноги и по сторонам. Мы подошли ближе, и только Мирон отстранился: отошел в сторону, судорожно потирая запястье и что-то бормоча себе под нос.

На несколько секунд воцарилась тишина, но вдруг Мирон повысил голос:

– Ёпта… Ребят!

В следующую секунду раздался омерзительный писк. У меня в голове? Понял я не сразу, но вроде бы ребята тоже что-то услышали. Машка завертела фонариком разные стороны, и вдруг в его свете вспыхнули красные точки, только сейчас их с каждой секундой становилось все больше и больше.

Крысы? Их морды появились словно из ниоткуда и теперь, казалось, обступили нас с обеих сторон. Я тряхнул головой, пытаясь их рассмотреть, но в душе надеялся, что вижу их не я один.

– Ёбушки-воробушки… – пролепетал Мишка, а потом вдруг завизжал, как баба, наперебой с крысами, и бросился бежать.

Мы кинулись за ним. Машка пронеслась вперед, освещая дорогу. Жадно глотая воздух, я то и дело оглядывался. Мелкие твари, разрываясь от собственного писка, даже не думали останавливаться. Ч-черт, ну и скорость! Точно мутированные.

Вдруг лодыжку пронзила острая боль, и я ощутил на своей ноге нечто тяжелое.

– Твою мать! – завопил я, пытаясь стряхнуть крысу.

Я подбежал к стене и пнул ее со всей силы. Долбанутая тварь отлетела в сторону, в темноту, и завизжала громче Мишки.

– Да вы издеваетесь!!! – завопил он снова.

Мы поняли слишком поздно, что оказались в тупике.

– Здесь люк! – сдавленно проговорила Машка, задыхаясь от бега.

Она кивнула куда-то в темноту, но никакого люка я не увидел: фонарик сестра направила на крыс. Те побаивались света и подступали медленно. У нас дома, во Владимире, поселились как-то эти уродцы в мусоропроводе, пока их не вытравили специальные мужики. Сейчас я вспомнил о них с теплотой на душе. О тех крысах в смысле. Они были гораздо меньше, жрали только мусор и по подъезду ни за кем не гонялись.

– Посвети! – крикнул Мирон. – Пацаны, че встали?!

Все вместе мы налегли на ржавую крышку и начали двигать ее с оглушающим скрежетом. В шахту давно не заглядывали, и поначалу крышка противилась. Внутри оказалась лестница.

– Это не лучшая идея, – прошептал Степаныч, опускаясь на корточки к люку. Дебил. Видно же, что хочет сигануть первым, зачем мямлить?

– Быстрей! – крикнула Машка, не отрывая взгляда от крыс.

– Лезь уже, ссыкло! – крикнул Мирон, подтолкнув Степаныча. – Переждем.

В «черную дыру» вела лестница, слабовато привинченная к стенкам люка. Дядька резко выдохнул, как перед рюмкой, и полез первым.

– Машка! – крикнул я.

– Да все нормально, – отозвалась она. – Я с ними в контакт вошла, щас в гляделки выиграю…

– Меня учили заботиться о детях, – сказал Мирон, кивнув мне на люк. – Давай живо!

– Спасибо, отец, – хмыкнул я. – Святой, блин.

Лестница отозвалась жалобным скрипом, когда я спустил ноги на перекладины, держась руками за края скважины. Осторожно переставив ноги еще ниже, я ушел во тьму с головой. Здесь было очень душно, а от лестницы и ржавых стен пасло сыростью.

– Давай быстрее, а! – торопил Мишка, нависнув над скважиной.

– Да мы так и так сдохнем. – Я сделал легкий толчок рукой, и лестница задрожала как ненормальная. – Пусть Машка лезет быстрей!

Внизу не было видно ничего, кроме блестящей лысины Степаныча. Луч света из приоткрытого люка не добивал до пола, и было сложно понять, сколько нам еще спускаться.

Лестница тревожно дрожала от каждого моего движения, а в один момент вдруг затряслась настолько, что у меня внутри все сжалось. Я вцепился в колючие ржавые перекладины и, вскинув голову, увидел, как в паре метров надо мной нависла огромная Мишкина задница, загородившая свет, – наступило солнечное затмение. Секунд десять Мишка пытался втиснуться в люк, и за все это время я спустил только на одну перекладину, боясь оступиться. Внизу слышалось бурчание Степаныча, а крики Мишки было не разобрать, потому что сейчас его пятая точка была чем-то вроде пробки от шампанского (надеюсь, в конце концов этот чертов Винни-Пух не свалится мне на лицо).

Еще через пару секунд проблема наконец решилась, и побег от крыс продолжился. Теперь эта ржавая развалюха тряслась еще сильнее, словно билась в конвульсиях.

– Ёкарный бабай… – растерянно протянул Мишка, оглядываясь на меня.

Я взмок от волнения, сосредоточенно переставлял ноги с одной перекладины на другую и уже совсем не замечал, как в ладони впивается ржавчина. Я смотрел вниз, на кроссовки, чтобы не оступиться. Почти как на американских горках: чем круче поворот, тем сильнее ты вжимаешься в поручень, отчего руки начинают потеть, соскальзывать и словно терять силу. Замкнутый круг: чем сильнее хватаешься, тем больше вероятность случайно разжать онемевшие пальцы, а если не хвататься с силой, ты вроде бы и не умрешь, но от страха обделаешься. Чувствовал я сейчас нечто похожее.

Да, я немного боялся. Боялся, что эта ржавая лестница, трясущаяся из стороны в сторону, отвалится и мы разобьемся. Боялся, что кто-нибудь сверху оступится и свалится на меня. Боялся, что крыс перестанет напрягать свет и они кинутся на Машку. Но больше всего я боялся другого. Сердце колотилось, со лба текли капли пота. Стресс, адреналин. Пожалуйста, только не приступ. Только не сейчас.

Но я продолжал спускаться. Вонь плесени стояла страшная. Мне даже показалась, что откуда-то снизу тянется зеленоватый дымок, какой в мультиках витает над гнилой едой или чем-то токсичным. На всякий случай я натянул на нос край кофты, но там, под одеждой, ситуация была не лучше.

Снизу доносились тяжелые вздохи Степаныча и неутешительные сообщения о том, что конца еще не предвидится. Свет становился тусклее, но я не думал ни о чем. Я отключился, сконцентрировался на кроссовках и перекладинах, которые щупал ногами. Постепенно, выполняя одни и те же действия, я словно впал в транс. Меня вдруг начало охватывать радостное возбуждение. Я еще не сдох! Надо же! Получается! Левой-правой, левой-правой… Как будто всю жизнь только по таким лестницам и гонял!

Азарт охватил меня. Я начал резво перебирать ногами, не обращая внимания на шатающуюся лестницу. Вздохи Степаныча теперь доносились совсем близко, и я боялся лишь того, что нечаянно отдавлю ему руку. Перед глазами мелькали только кроссовки и перекладины, кроссовки и перекладины, так быстро…

Я и не заметил, как заигрался. Перед глазами все закружилось, и я начал понемногу терять равновесие, не в силах остановиться. Мне казалось, что еще немного и этот кошмар закончится. Разобраться с организаторами, заявить в полицию на этих «мы все проверили, в подвале безопасно!». Главное только не сдохнуть, а то писать заяву уже будет некому.

Вдруг сверху что-то загрохотало, а стены катакомб содрогнулись от истошного железного лязганья. Послышались возмущенные возгласы, и через несколько секунд последний лучик света, скользнувший по моим кроссовкам, растворился во тьме.

Я машинально вскинул голову, но так резко, что перед глазами вдруг зарябило белыми искрами. Я не заметил, как правая нога соскользнула с перекладины, вспотевшие ладони резко сползли по острым железкам, и я, ударившись о перекладину подбородком, разжал пальцы и полетел вниз.

Глава 12. Морзисты

Я открыл глаза. Тело пронзила тупая боль, ног я почти не чувствовал. В тусклом свете я разглядел над собой голову Степаныча, склонившегося надо мной. Он гулко кашлял, отворачиваясь в сторону, и легонько тряс меня за плечи. Над его лысиной, точно в воздухе, висел кусок лестницы.

Память, вместе с осознанием того, что я грохнулся с этой железяки, вернулась почти сразу. Здесь, внизу шахты, было очень холодно, отовсюду несло болотцем и кислой капустой. Сердце бешено колотилось, и я, не в силах остановиться, пытался вобрать в себя как можно больше гнилого воздуха, чувствуя, как ноздри забиваются инородными частичками не то ржавчины, не то плесени. Они осыпались с перекладин лестницы, которая с каждой секундой тряслась и скрежетала все сильнее и сильнее.

На лестнице вдруг показались чьи-то здоровые кроссовки с красной подошвой, а в следующую секунду, когда лестница задребезжала, как ненормальная, из темноты вылез Мишка. Тяжело дыша с открытым ртом, он на пару секунд застыл на предпоследней перекладине и с ужасом оглянулся: его раскрасневшаяся физиономия вдруг поплыла у меня перед глазами и раскололась надвое, отчего Мишка стал похожим на черта с четырьмя выпученными глазами. Переведя дух, он спрыгнул вниз, и в лицо мне вдруг брызнули холодные капли.

В этот момент я всем телом почувствовал, что одежда насквозь пропиталась чем-то липким и холодным. Степаныч, видя, как я пытаюсь встать, помог мне приподняться и сесть. Голова вновь закружилась, и перед глазами, искрясь, поплыли темные стены вперемешку с толстыми трубами и лужами на полу, покрытыми мутноватой пленкой и отвратительно-желтоватой плесенью.

Обернувшись назад, я понял, что сам угодил в одну из таких луж: кофта и джинсы насквозь пропитались мерзкой субстанцией, я чувствовал ее кожей, и от этого все тело пробрало судорогой. Я не выдержал, тошнота подступила к горлу, и меня вдруг вывернуло прямо на месте.

Немного придя в себя, я не без помощи Степаныча поднялся на ноги. Правую лодыжку прожгла острая боль, а потом она начала неприятно чесаться. Кровь от укуса размазалась по кроссовкам и джинсам и, кажется, засочилась снова. Ну все, теперь ампутируют. Но я старался забыть об укусе, ведь сейчас ноги нужны мне были как никогда.

Лестница дребезжала все сильнее, пока на ней вдруг не показался Мирон. Нервно скалясь и часто дыша, он в спешке спрыгнул прямо в лужу. Но я ждал сестру.

– Она совсем долбанулась! – затараторил Мирон, расхаживая взад-вперед. – Долбанутая дура…

– Где Машка?! – встревоженно спросил я, понимая, что Мирон говорит именно о ней, и сердце вдруг заколотилось с новой силой.

Машка до сих пор не спустилась вниз: видимо, полезла последней. Но лестница, избавившись от Мирона, перестала трястись и скрежетать, остановившись в немом покое, словно никакая Машка-кобыла по ней сейчас не ползла.

– Где Машка?! – передразнил меня Мирон, злобно косясь на лестницу. – Где…

Опять он не в себе. Бесполезно.

– Ма-аш?! – изо всех сил крикнул я, задрав голову вверх. – Э-э, Маш…

Одинокое эхо моего голоса прокатилось по стенам шахты и растворилось во тьме. Я прислушался, стараясь уловить малейший шорох вверху, но ответа не последовало. Да и тишина была, как в бутылке, которую заткнули люком вместо пробки.

– Ма-ашка-а-а!!! – заорал я, все еще надеясь услышать ответный крик.

Глухо. Черт возьми, да в гробу и то слышно, как черви копошатся!

– А че за суета? – неуверенно протянул Мишка, поглядывая то на меня, то на Мирона, который принялся нарезать круги вокруг нас.

– Слышь! – крикнул я Мирону. – Где сестра? Она последняя лезла?

– Нет, – ответил Мирон, продолжая ходить кругами.

– В смысле нет? – опешил я, чувствуя, как кровь начинает приливать к вискам. – В смысле нет, а? Типа ты после нее полез? И где она?

– Никто ни за кем не лез, – прошипел Мирон у меня над ухом, а в следующую секунду оказался передо мной. – Сестра твоя там осталась, наверху. Я ей говорю: «Спускайся, дура», – а она ухмыльнулась и какого-то черта люк задвинула. С ней такое часто бывает, а?

– Твою мать, – почти беззвучно прошептал я и ухватил Мирона за плечо, чтобы тот перестал мельтешить перед глазами. В одно мгновение меня переполнила злость, и я почти заорал, перестав себя контролировать: – Ты че несешь, а?! Че гонишь?! Это моя сестра! Урод, ты ее там оставил и люк задвинул сам, да?! Да по-любому! Все, я лезу обратно!

– Да стой ты! – крикнул Мирон и с силой обхватил меня руками за плечи, загородив путь к лестнице. – Ты совсем идиот, да? Я повторяю еще раз: она задвинула люк сама! Раньше надо было думать и за сестрой следить, пока она такую херню нам не сделала.

– Вот все и прояснилось… – пробурчал Степаныч из-за моей спины.

– Руки убрал! – прошипел я и попытался вырваться, но Мирон еще сильнее вцепился в меня и заговорил тихо, почти шепотом, обхватив меня рукой за шею. Я вдруг почувствовал, как что-то колотится в его запястье. Кровь. Удар за ударом.

– Слушай, Димас. Спокойно послушай меня, и вы все. Думаете, я тогда не попытался выбраться? Че, думаете, я просто плюнул и по приколу дальше полез или че? Да я этот люк фигачил так и так, но сеструха твоя его намертво задвинула, его поднять самому вообще нереально!

Его глаза нервно бегали из стороны в сторону, и я не мог понять, зачем он рассказывает нам весь этот бред. Предатель. Машка не самоубийца и не дура, а если и дура, то не настолько.

– Думаете, я вам не орал тогда? А я орал, чтоб помогли! – Мирон обернулся на Мишку, который стоял в полном ступоре с приоткрытым ртом.

– Я? Че… Да я… – начал он, заикаясь, а потом вдруг изменился в лице и в первый раз за все это время заорал с неподдельной злобой: – Да я вообще не понял, че тебе от меня надо! Я че-то стрессанул и, ну, типа… Короче, я просто слезть быстрей хотел с этой сраной лестницы и чтоб мне крысы на голову не насыпались!!! А когда вы люк задвинули, я че-то вообще пересрался, писец!

– Да блин… – протянул Мирон, и я увидел, как на его лице проступили толстые зеленоватые вены, и кровь в них сбивчиво запульсировала. – У одного сестра больная, другой не слышит ни черта – огонь-команда! Да я сам в афиге был, не верите?! Это, мать его, заговор какой-то! Давайте по трубам смотаемся по-тихому, а потом думать будем, как Настю с этой твоей… сестрой вытащить. Тут вон лампочки горят, если вы не заметили! Орать будем – нас скрутит и досвидос!

– Вот все и прояснилось, – протянул Степаныч, находясь в каком-то своем мирке, и подошел к нам еще ближе, внимательно оглядывая каждого. – Значит, Мария…

– Отвали ты уже, – прошипел я и рывком избавился от рук Мирона, пока тот на секунду ослабил хват.

Кровь колотилась в висках, сердце вовсю отплясывало под жесткий бит. Я бросился к лестнице, увернувшись от своей огонь-команды. Я чувствовал, что с Машкой сейчас происходит что-то ужасное, и не верил ни одному слову этого гондона Мирона.

– Да стой ты! – сдавленно прошипел Мирон, когда я ухватился за лестницу и запрокинул ногу на самую нижнюю перекладину.

Но было уже поздно. В один момент резкая боль ударила в затылок, а затем поползла вниз по позвоночнику, парализуя каждую клеточку тела. От неожиданности я вскрикнул и зажмурился, вцепился руками в волосы, незнамо зачем делая себе еще больнее. Удары. Три длинных и мучительно долгих.

Я вдруг услышал, как ребята застонали за моей спиной. Мысль о том, что они зачем-то передразнивают меня, заставила разжать веки и повернуться. От увиденного меня бросило в жар.

С пацанами творилась какая-то неведомая чертовщина.

Лицо Мишки, передергиваемое судорогой, искажалось до неузнаваемости, а вены на лице Мирона вздулись до невероятных размеров; они лопались, постепенно покрывая кожу парня маленькими фиолетовыми пятнами, лопались и сосудики в его глазах, заливая белки кровью. Но напугало меня другое.

Мы с ребятами пульсировали точно в такт, совершенно одинаково. Удары: длинный и короткий. Затем короткий и длинный. Мы с ужасом смотрели друг на друга, совсем не моргая, и вдруг удары прекратились. Как быстро.

Тяжело дыша, Мирон опустился на корточки. Постанывая, он закрыл лицо руками, легонько потирая кровавые глаза. Я тоже обессиленно сполз вниз, пересчитав спиной все ржавые перекладины, и запрокинул голову в щель между ними. Утерев выступившую кровь из правой ноздри, кончиками пальцев я натянул веки на пересохшие глаза. Первый раз я не жмурился во время приступа, и первый раз в жизни я видел…

Такого просто не может быть.

– Такого просто не может быть… – вторя моим мыслям, невнятно простонал Мишка.

Он хлопал себя по щекам и напряженно переминался с ноги на ногу, нарушая тишину, к которой все еще не могли привыкнуть уши. Эхом слышались удары, а перед глазами, точно в такт, взрывались белые искры.

– Мирон, слышь, это…

– Как будто током, – прошипел тот, нервно сглатывая и постанывая. – Током по всему телу. Ч-черт! У меня раньше… У меня раньше только… только в запястье колотиться начинало.

– А у меня в голове, – ответил я неожиданно для самого себя и вдруг почувствовал невероятное облегчение, несмотря на то что признался едва знакомым людям. А еще я почувствовал, что могу доверять им. – Удары в голове и боль. Мозги взрываются.

– А у меня редко такое, с лицом, – сказал Мишка и тоже опустился на корты. – Поэтому я никогда не нервничаю. Ну, типа, стараюсь.

– А я думал, я один такой. Нервный, – сказал я, поглядывая на огромные синяки вокруг глаз Мирона – вот кому жаловаться на жизнь надо, а не мне, с моими «тук-туками» в башке и капелькой крови под носом.

– Слышь, дядя, – вдруг сказал Мирон, уставившись на Степаныча, который все это время молча следил за нашими припадками. – Мутноватый ты, ходишь, кого-то вынюхиваешь постоянно. Че там тебе прояснилось, а? Или ты это, того, один из… – Мирон непроизвольно кивнул головой куда-то в сторону.

– А он мне сразу не понравился, – буркнул Мишка, оценивающе глядя на Степаныча, а потом повернулся ко мне. – И Маша твоя какая-то странная. Девчонка, и последней полезла! Нормальная бы всех растолкала, чтоб от крыс свалить.

– Да вы мне все сразу не понравились! – прошипел я, не понимая, кому здесь вообще можно верить. – И на Машку не гони, ты ее не знаешь!

– Ну так беги за ней, тебя никто не держит! – возмущенно развел руками Миха, продолжая на меня напирать. – А кто люк нашел? Она же и нашла!

– Еще скажи, что крыс она тоже натравила, – процедил я, но Мишка, не останавливаясь, тараторил:

– Отличный план: заманить нас в катакомбы, люк закрыть, и, пожалуйста, все сектанты Москвы, налетайте! Жрать подано! Четыре идиота, которые поверили в этот гребаный квест! Или ты тоже с ними?

– А меня сейчас вот этот товарищ больше волнует, – сказал Мирон и ухватил Степаныча за плечо, отчего тот вздрогнул и боязливо покосился на меня с Мишкой. – Ты сказать что-то хотел?

– Мальчишки, парни, с-стойте, стойте. Я кое-что знаю, ну, точнее…

Мирон хлопнул недодядю по спине, заставив того выпрямиться и откашляться.

– Лучше, дядя?

– Да.

– Что да, твою мать, что да?! – прошипел Мирон, разминая кулаки. – Говори уже, амеба хренова. Как же ты меня бесишь, а! Я тебя сейчас тут пришибу и выход пойду искать и найду! Понял?! И отец мой всех ваших пересажает, ублюдки!

– Не стыдно… со старшими так… – проговорил Степаныч дрожащим голосом, оглядываясь по сторонам.

– Не стыдно! – рявкнул Мирон, схватил Степаныча и прижал к стене, сдавливая дядьке горло. – Давай рожай резче! Ты с ними, да? Да??? Где Настя, урод?! Где Настя?!

– Не знаю, – прохрипел Степаныч. – Но я с вами, я все скажу! Они не должны услышать!

Мирон отпустил Степаныча, и на несколько секунд воцарилась тишина. Не было слышно ни шагов вдалеке, ни поскрипывания лестницы сверху, только вода чуть слышно булькала в трубах.

Я настороженно озирался по сторонам, пытаясь собраться с мыслями. Одежда не высыхала, стала совсем холодной и ужасно липкой. Но мне было плевать. Сейчас я больше всего надеялся не встретиться взглядом с каким-нибудь уродливым лицом, которое все это время следило за нами.

Да и на это тоже плевать. Я просто не знал, что делать дальше. Бежать за Машкой? На ощупь лезть по этой фиговине под названием «лестница», которая рухнет вместе со мной, когда я буду в одиночку люк поднимать? Я не зассал. Нет, я не зассал! Я просто совсем перестал что-либо понимать, и в голову начали лезть странные мысли.

А может, побежать вдоль труб, пока не поздно? Кинув этих людей, которые мне вообще никто, и даже никакая не команда. Меня и правда сейчас никто не держал, но от этого я, наоборот, совсем перестал соображать.

– Я здесь из-за одной девочки, – затараторил Степаныч, судорожно потирая горло. – Она пропала, но ее потом нашли недалеко отсюда, и мне нужны доказательства, а здесь сектанты, и в полиции у них свои люди есть, но у меня-то тоже есть, а девочка им нужна была для обрядов, что ли… Они тут странными вещами занимаются, они с некой Морзянкой хотят контакт наладить, а вы-то…

– Да помолчи ты! – отмахнулся Мирон, прислушиваясь.

Я тоже что-то услышал. Что-то, напоминающее торопливые шаги нескольких ног одновременно. Они доносились из-за железной стены за моей спиной, да еще и откуда-то сверху, постепенно спускаясь все ниже и ниже – видимо, по лестнице.

– Куда?! – прошептал Мишка, готовясь драпануть в любую секунду. – Пацаны, не тупим!!!

– За трубы! – скомандовал Мирон, и мы рванули за ним. – Если этих уродов мало, то набьем им еба…

– Я за! – воодушевленно ответил я, чувствуя прилив адреналина, застучавшего в висках. Вслед за Мироном я сел на корточки за трубами, которые словно дышали холодом.

– Да я тоже за! Всеми двумя руками! – прошептал Мишка, подсаживаясь к нам. – И ногами. Степаныч?

– Ну да, – промямлил тот и, кряхтя, уселся на корты сзади нас. – Вы, это самое, не волнуйтесь, мы отсюда выберемся обязательно…

– Мы с тобой еще отдельно поговорим, – прошептал Мирон, напряженно вглядываясь в небольшую щель между трубами. – Молчи пока.

В паре метров от нас я заметил узенький проем в стене и лестницу, ведущую наверх, – точно такую же, как та, по которой мы сюда спустились.

– Пацаны, вон лестница.

– О, точняк, – прошептал Мишка. – Прикиньте, щас оттуда вылезут…

И они вылезли, только не оттуда.

– Ну и где?! – раздался возмущенный голос не то Верзилы, не то еще одного такого же бугая.

– Здесь, тебе сказали, здесь! – тихо пропищали ему в ответ. Вот это уж точно карлик, его ни с кем не перепутаешь.

– Приготовьтесь, пацаны, – сказал Мирон, пододвигаясь ближе к лестнице.

– Мы же хотели им морду набить?! – возмущенно прошептал Мишка.

– Да у них… – начал Мирон.

– Раз, два, три, четыре, пять… – пропищал карлик совсем рядом, осторожно ступая по сырому полу. – Карлуша хочет… УБИВАТЬ!!! – заорал тот и подскочил к нам с ножом. – Ага-а!!!

Мы кинулись к лестнице, и я оказался последним. Нож был заляпан засохшей кровью.

– А-а-та-та-та-та! – заорал карлик.

– Да твою мать, быстрей!!! – заорал я Мишке, запрыгнув на лестницу.

Вдруг я почувствовал, как чьи-то холодные пальцы коснулись моей лодыжки. Я с силой отдернул ногу. Карл, взвизгнув, отшатнулся и снова кинулся к лестнице. Ладони вспотели, я перебирал руками и ногами по перекладинам.

Лестница затряслась сильней: Верзила полез вперед Карла. Одной рукой он хватался за перекладины, второй пытался ухватить меня за ногу. Один рывок – и он вцепился мне в кроссовку и с силой дернул вниз. Я пропустил пару перекладин, но удержался. Пытаясь вырвать ногу, я непроизвольно заехал толстяку в нос.

– Вот гаденыш!!! – взвыл тот и на секунду разжал пальцы.

Я увидел, как внизу к нам сбежалось еще несколько мужиков, и с новой силой рванул вверх.

Глава 13. Крокодил

«Отче наш, иже еси на небесех, – начал я мысленно повторять давно забытую молитву, которой меня еще в детстве учила мама. – Че-то там Царствие Твое…»

Я бежал впереди всех по коридору, в конце которого виднелась единственная дверь. Над ней горела красная лампочка, вроде тех, что висят над кабинетами в доисторических больничках. Меня всего отчего-то затрясло.

Какого черта я сюда вообще свернул, господи?!

Вдалеке слышался радостный визг Карла, но мне все еще казалось, что он все еще бежит в паре шагов от меня, размахивая ножичком.

На красной лампочке я разглядел надпись «Входите», и кожу на затылке словно стянуло холодными пальцами. Входить мне туда точно не следовало. «…И будем мы с Машкой жить еще долго и счастливо со всеми целыми конечностями, аминь».

Я подбежал к двери, притянул холодную ручку на себя и с грохотом влетел в кромешную темноту.

Тяжело дыша, я оглянулся на дверь и от неожиданности чуть не свалился на пол. Вверху горела точно такая же красная лампа, но вместо «Входите» на ней было «Сдохните».

– Ребят! – крикнул я и налег на дверь всем телом, но она не поддалась. – Пацаны, я здесь! – Ответа не последовало. Вот черт. – Пацаны! – крикнул я и с досадой пнул по железу. Дверь ехидно задребезжала, но с места не сдвинулась и в этот раз.

Пытаясь перевести дух, я опустился на корточки. Здесь было холодно, почти как в холодильнике, если туда запихать горячую голову в летнюю жару, а самое главное – тихо, ни шороха, ни сиплого дыхания какого-нибудь простудившегося маньячины.

Может, и хорошо, что дверь захлопнулась.

Красная лампа, на стекле которой россыпью покоились дохлые мушки, совсем не освещала комнату. Не знаю, на что я надеялся, но рискнуть решил. Поднявшись на ноги, я вдруг учуял запах чего-то с гнильцой, а в следующую секунду до меня дошло, что так может нести только от несвежего мяса. Я вспомнил подвал, вспомнил тяжелое Верзилино дыхание над ухом и ту вонючую кошку, которая и не кошка совсем. Теперь я почему-то был уверен в этом на сто процентов.

Тишина дала повод разным дурацким мыслям заполнить мою голову до отказа. Здесь труп, но чей? Труп крысы, которых они здесь жрут на завтрак, обед и ужин, – да пожалуйста! Я буду только рад, что одной тварью в подвале стало меньше. Пожрать бы, кстати.

Но мысль о том, что где-то здесь может лежать труп НЕ крысы, заставляла кровь в висках пульсировать с новой силой.

Я сделал несколько шагов вперед, шаря перед собой руками. Эта слепая игра начинала меня бесить. Кончиками пальцев коснулся железа – стол или что-то вроде того. Еще несколько осторожных шагов, и другой рукой я чуть не смахнул какие-то стеклянные банки. Что в них: белый порошочек, от которого Карлушу так штырит, или отрезанное ухо Ван, мать его, Гога – я мог только догадываться, но прикасаться к банкам точно не стоило.

Я все еще на что-то надеялся. Добравшись до противоположной стены, я начал легонько касаться ее рукой и вдруг нащупал дверь. Прильнув к ней ухом, прислушался – тихо. Медленно повернул ручку, и неяркая полоска света разрезала пол. Не оглядываясь, я просунулся в коридор и быстро зашагал вперед. Ну на хрен эту комнату.

⁂

Я шел по железным коридорам, сплошь покрытым черной паутиной и ржавчиной. По потолку тянулись одинаковые неяркие лампочки, которые часто и тревожно подрагивали. Стекло на некоторых было разбито, а какие-то просто не работали. Хотя то, что здесь было электричество, можно уже считать чудом. За бункером следили.

По стенам, точно так же, друг за другом, тянулись унылые железные двери-близнецы, как и лампочки, как и стены, как и все здесь! Можно было бы поиграть, точнее, проиграть в «Найди 10 отличий». Я любил рассматривать такие картинки в детстве, когда мама дважды в месяц приносила мне нового «Непоседу» из журнально-газетного киоска за углом.

Меня поразило, что на каждой двери вместо цифр или надписей нормальными человеческими буквами красовались только точки и тире, выведенные красной краской, облупившейся от времени. Невероятно. Почти каждая дверь стояла запертой тремя, а то и четырьмя толстыми щеколдами, но некоторые были просто приоткрыты.

Минут через пять моих хождений по пустому (не зря все-таки помолился) бункеру я услышал какую-то возню впереди. Я свернул сюда, налево, и, кажется, сделал это зря. В одной из комнат кто-то был.

Нервно озираясь по сторонам, я замедлил шаг, пытаясь сообразить, что делать. Набегался я от них по горло и сестру успел потерять. Она сейчас могла быть там, наверное. По крайней мере, я почему-то на это надеялся. Терять-то мне, по сути, уже нечего.

Я бесшумно зашагал вперед, держась около стены. Я пытался понять, кто там, прежде чем совершу, возможно, самый идиотский поступок в своей жизни. Звук становился все громче, и вскоре я понял, что стою напротив той самой двери: обычная ржавая железяка, как и все здесь, с задвинутым шпингалетом. Кого-то заперли не по своей воле, а значит, этот кто-то автоматически становится для меня хорошим человеком. Наверное. Наверное, человеком.

– Один раз живем, – пробормотал я вслух и дотронулся до задвижки, чувствуя, как меня начинает трясти.

Возня за дверью прекратилась. Я еще раз прислушался, медленно оттягивая толстый шпингалет. В висках начала отстукивать кровь, я зажмурился и затряс головой. Самое страшное было не открыть дверь, нет. Самое страшное – это приступы, которые в один момент делали из меня беспомощную тряпичную куклу.

Абсолютно не собравшись с мыслями, я резко потянул задвижку. Она отскочила с глухим лязганьем, и я приоткрыл дверь, держась за ее край кончиками пальцев. В следующую секунду я испытал нечто странное. Словно все чувства этой безумной ночи разом.

Слева от стены, на ободранном диване, сидела она, поджав под себя ноги. Сидела, отвернувшись от двери. От осознания того, что я уже видел эту девчонку раньше, спина взмокла, а лоб покрылся испариной. Такого не может быть.

Красивые волосы, струящиеся по ее спине, сверкали в свете неяркой лампы под потолком и нескольких свечей, расставленных по комнате. Даже школьное платье у девчонки было точь-в-точь как во сне. В том кошмарном сне. А наутро я подобрал черный конверт.

Ее руки, соединенные запястьями вместе, были перемотаны серой изолентой, как и ноги на лодыжках.

– Долго ты, – вдруг сказала девчонка непринужденным голосом, и внутри у меня все похолодело. Тот самый голос. Я точно знал, что слышал его раньше. – Я думала, ты уже не придешь…

– Я? – сдавленно произнес я, но голос застрял в горле. – Я?! – переспросил я, откашлявшись.

Больше всего на свете мне не хотелось увидеть ее лицо, вывернутое наизнанку. В том сне оно оказалось лицом сестры. Как же я пожалел, что потянул эту чертову задвижку, но что-то не давало мне сорваться с места и драпануть куда подальше.

Я мог смотреть только на нее, не видя ничего вокруг.

Услышав мой голос, девчонка вдруг резко повернулась, и у меня, честное слово, за эту секунду перед глазами пронеслась вся бесславная шестнадцатилетняя жизнь. Но лицо девчонки не было вывернуто наизнанку и уж тем более не походило на лицо Машки.

Она была страш… В смысле страшно красивой… Нет, в смысле она была красивой, конечно, но страшно напуганной, и вдруг недоверчивая улыбка скользнула на ее лице.

– Ты кто? – спросили мы в один голос, продолжая таращиться друг на друга в полнейшем ступоре.

Вдруг я услышал торопливые шаги в коридоре и в полсекунды оказался внутри комнаты. Рывком потянув на себя дверь, я понадеялся, что она захлопнется сама собой, но та, предательски задребезжав, приоткрылась. Вот черт. Шпингалет с той стороны! А с этой была лишь прорезь для ключа.

Я выругался громким шепотом и глянул на девчонку: та с интересом наблюдала за мной, нервно покусывая губы.

– Под стол! – прошептала она, кивнув на деревянный «ящик» с маленькими ножками и прорезями внизу: как у училок в классе, чтобы никто не видел, как те разуваются, проветривая потные ноги. Правда, этот стол был поменьше.

Я мигом забрался под «ящик», вновь оказавшись в позе эмбриона. Теперь я сидел прямо напротив девчонки, а сквозь выдолбленные в фанерной стенке дыры мне открывался шикарный, прямо-таки пятизвездочный (пятидырный) вид на дверь.

Но открывался ли такой же шикарный вид на меня, я почему-то не подумал.

В коридоре вдруг послышалась громкая ругань, и в комнату влетел тощий мужик в черной водолазке и таких же черных штанах, подвязанных разноцветными шнурками от кроссовок всех цветов радуги. Такие же украшали его запястья. Неформал хренов.

– Это ты, собака?! – рявкнул он внезапным басом, еле удержав в руках стакан воды.

– Да ты сам не закрыл! – протянула девчонка, и я увидел, как она вжалась в диван.

– Да? – переспросил тот, немного расслабив плечи. Он выглянул в коридор, затем окинул беглым взглядом комнату, а когда под его обзор попал стол, я сам невольно зажмурился. – А что ж ты тогда не сбежала? – вновь посерьезнев, протянул мужик.

– Как? – по-театральному вздохнула девчонка, демонстрируя любителю шнурков свои склеенные руки и ноги.

– А, ну да, – буркнул тот и, усмехнувшись, полез в задний карман за ключом, продолжая другой рукой сжимать стакан воды. – Ну да, ну да… вот с-собака…

Неторопливо поворачивая ключ в двери, он начал напевать дурацкую песенку, которую нам включали в прошлом году на школьной дискотеке.

– Я крокоди-ил, крокожу-у… и буду крокодить. Крокодить, крокоди-ить… Туда-сюда ходить… Долго я буду туда-сюда ходить, а?! – внезапно взвился он, сделав последний оборот ключом. – На! Обпейся!

– Да как?

– Да никак! Попьешь, когда скажешь, понятно тебе? А мне уже надоело туда-сюда… – Он с грохотом поставил стакан на стол, отчего деревянный старикан затрясся вместе со мной. – Вот! Смотри и страдай!

Мужик усмехнулся и сел на краешек стола, заставив тот чуть слышно затрещать. Решив оценить ситуацию, я немного высунул голову наружу и заметил торчащий из заднего кармана этого придурка ключ, который был практически у меня перед носом: если бы протянул руку немного наверх, то, наверное, смог бы вытащить.

– Какой ты все-таки черствый, нехороший, а самое главное… – девчонка выдержала паузу, – недружелюбный человек. Да, да.

– Согласен, – усмехнулся тот. – Ты мне лучше скажи, девочка моя, что тебе Морзянка нашептала?

Перестав дышать, я еще немного высунулся из-под стола и дотронулся пальцем до ключа. Давай, говори с ним, болтушка…

– Ладно, скажу. Ну что ты так смотришь? Я просто подумала…

– Да неужели? – усмехнулся мужик, нервно закачавшись из стороны в сторону. – Так пить захотелось или совесть замучила?

– Да если честно, и то и то. Не могу держать это в себе, знаешь, хочется поделиться…

– Ну! – Любитель шнурков вдруг встал, и мне пришлось убрать руку.

Сквозь щель между столом и полом я увидел, как мужик прошелся к дивану и плюхнулся рядом с девчонкой, раскинув длинные руки по спинке и подлокотнику.

– Она сказала, – девчонка понизила голос, и мужик приблизился к ее лицу почти вплотную, – что ты вонючка! Мм! – крикнула она, плюнув мужику в глаз.

– А-а! Дерзишь, мелкая идиотка…

– На себя посмотри, – с вызовом сказала она. – Ты меня достал! Я не слышу и не вижу никакой Морзянки!

Мужик рывком поднялся с дивана и скрылся из поля зрения: ушел в другой конец комнаты, бессвязно бормоча себе под нос что-то матерное.

«Я крокоди-ил, крокожу-у… – вертелось у меня в голове. – И буду крокодить…»

Точняк, крокодил! Игра, в которой нужно показывать слова без слов, как бы это странно ни звучало. Что ж, придется и мне немного покрокодить.

За время, проведенное в «ящике», я успел сообразить, как вытащить нас отсюда. Имеем мы немного: старая мебель, которую пальцем ткнешь – развалится к чертовой матери, человек-дебил (он же любитель шнурков с ключами в кармане), девчонка, которая мне… да неважно, а также я и несколько свечей.

Пара штук стояла рядом с диваном. В одном фильме я видел, как один бандит поднес перемотанные руки изолентой к огню и ловко расплавил свои «оковы». Это единственный выход, ведь полтора против одного намного лучше, чем один против одного (полтора, потому что девчонка может считаться только за половину; она поможет мне, если не наделает глупостей и послушается меня).

Началась какая-то нелепая пантомима: положив голову на пол, я пододвинулся к щели между столом и полом и начал показывать ей пальцем на свечи, соединять руки запястьями вместе и другие всевозможные выкрутасы, только чтобы она поняла, что нужно делать.

И она поняла. Пододвинулась к краю дивана, у которого стояла тумбочка, затем медленно начала наклоняться к свечам. Глаза девчонки сосредоточенно смотрели в сторону мужика, губы поджаты, шея напряжена. Я нервничал вместе с ней.

Девчонка не должна обжечься: пальцами почувствует тепло огня и поднесет руки на безопасное расстояние, только вот волосы… Об этом я не подумал.

– Что ж мне с тобой делать, – шумно выдохнув, протянул мужик. – Маемся мы с тобой тут, маемся, а говорить ты не хочешь. Мм? Может, тебя к другим отправить? У нас, говорят, сегодня ночью было пополнение.

Вдруг девчонка поменялась в лице, и я нутром почувствовал, что любитель шнурков на нее смотрит.

– Че жмешься там? – спросил он, и его шаги начали медленно приближаться.

– Ничего, – непринужденно ответила девчонка, продолжая сидеть на краю.

Я видел, как плавится изолента на ее руках, обугливаясь по краям. Еще немного.

– Так, малая. Ты это, отодвинься оттуда, – сказал мужик, остановившись в паре метров от нее так, что я видел только его ботинки. – Ты меня сегодня прям напрягаешь.

– Мне тут удобнее сидеть просто, – ответила девчонка, не сдвинувшись с места. – У меня уже реально спина болит…

– Сейчас у тебя заболит ВСЕ! – рявкнул он, подлетев к дивану.

Любитель шнурков схватил девчонку за локоть и с силой дернул в сторону. Она вскрикнула, раздался треск разорвавшейся изоленты.

Я выскочил из-под стола и навалился на мужика сзади, пытаясь повалить на пол. Тот удержался на ногах и резко обернулся.

Я зарядил ему с локтя в челюсть. Мужик успел увернуться, обхватил меня за шею и стиснул горло.

– Ты кто такой? – с искренним удивлением в глазах прохрипел он и занес кулак.

Пытаясь втянуть воздуха, я вдарил тощему между ног. Мужик, побледнев, упал на колени.

В руке у меня оказался красный шнурок с его запястья. Я растянул его на пальцах и перекинул мужику через взмокшую шею. Изо всех сил я сдавил ему горло. Стало жарко. Я даже не думал, чем это может кончиться. В голове вертелась лишь одна мысль: «Я раньше никогда не душил людей». И это было непросто.

Я быстро достал ключ у мужика из заднего кармана штанов и кинул девчонке – она успела порвать изоленту у себя на ногах. Судорожно вставив ключ в замочную скважину, она начала с грохотом поворачивать его обеими руками:

– Почти все! Почти!

И вдруг шнурок порвался. Мужик схватился за горло и попытался откатиться в сторону. Я прижал его локтем к полу. Мужик застонал, а в следующую секунду одним рывком сам повалил меня на пол.

– Ме… лкие… уро… ды… – прорычал он, сдавливая мне горло руками.

– Все! – крикнула девчонка.

Освободив одну руку, я с локтя ударил мужика в нос, но промахнулся. Вдруг перед глазами пронеслись огненные искры. Бессвязно мыча, любитель шнурков повалился на пол рядом со мной.

– Быстрей! – прошипела девчонка.

Я кинулся за ней, но мужик с силой ухватил меня за ворот кофты, пытаясь снова повалить вниз. Я обернулся и пнул его под коленку. Обожженное лицо мужика осклабилось, и он на мгновение разжал руку. Оказывается, девчонка тогда кинула в него свечи с тумбочки. Сообразительная.

Я наконец вылетел из комнаты и на секунду остановился, налег на дверь и задвинул шпингалет. Додумался в последнюю секунду.

– Быстрей! – прошептала она, и мы понеслись вдоль коридора.

Я знал, эти подвальные черти все равно сбегутся на наш ор. Настоящее чудо, что здесь все еще было пусто. Адреналин стучал в висках, в голове чуть слышно гудело, как после пяти чашек кофе часа так в три ночи, хотя сейчас, наверное, было уже утро. Я чувствовал прилив сил и вместе с тем дикую усталость, тепло растекающуюся по телу.

Вдруг длинная тень скользнула в конце коридора, послышались чьи-то быстрые шаги и громкие голоса. Казалось, они были просто в бешенстве.

Я машинально схватил девчонку за руку, увидев приоткрытую дверь в паре шагов от нас, – единственный выход. Бежать сейчас было некуда.

– Быстрей! – прошипел я, толкая ее вперед, в темноту.

Если в древности мужики пускали в пещеру сначала женщин, проверить, нет ли там дикого зверья, то сейчас в полной заднице находились мы оба, и терять нам было уже нечего.

Забежав в комнату следом, я на секунду задержался у двери. Я попытался захлопнуть ее за собой, но вовремя вспомнил, что шпингалеты здесь только снаружи. Как ни крути, мы все равно оказались в ловушке.

Я обернулся и вдруг застыл на месте, словно окаменев. В полумраке я разглядел подвешенные под потолком трупы. Все произошло настолько быстро, что от неожиданности у меня потемнело в глазах. Только почерневшие тела с отрубленными головами ясной картинкой предстали передо мной. Тошнота подступила к горлу.

«Утопленники», – почему-то зазвучало у меня в голове. И правда, здесь был спертый и очень влажный воздух, как в болоте. Нет, как в тех катакомбах, куда мы с пацанами спустились по хлипкой лесенке.

Когда я вдохнул поглубже, туман в глазах рассеялся, и утопленники превратились в черные водолазки. Длинные рукава и горловины беспомощно болтались в воздухе на веревках под потолком. Их здесь сушили.

– Ты там уснул? – громко прошептала девчонка. Она усиленно махала мне рукой из какого-то низенького шкафчика в другом конце комнаты.

Я мигом подлетел к ней и залез на нижнюю полку, согнувшись чуть ли не пополам. Ничего не меняется. Прикрыв за собой дверцу, я оставил блеклую полоску света, рассекшую светленькую коленку девчонки.

– Лера. – Она протянула мне руку, и я крепко пожал ее, пытаясь перевести дух.

– Дима.

– Ой, Дима… Я думала, я одна здесь, – с облегчением выдохнула Лера и тихо рассмеялась. – Блин, я так рада, не поверишь! Вот так и знала, что все нормально будет!

– Ага, – буркнул я, пытаясь сфокусироваться на щелочке между дверцами шкафа. – Тихо ты.

Странное чувство не покидало меня. Как я мог видеть ее во сне? Я сны вообще никогда не запоминаю, но тот до сих пор в памяти во всех подробностях. Нет, никого я нигде не видел, просто от нервов уже мозги глючат.

– Меня даже не изнасиловали! – радостно прошептала она, и я чуть не поперхнулся.

– Поздравляю.

Тошнота вновь подступила к горлу при мысли о том, что с сестрой могли поступить именно так. Надо было тогда, не задумываясь, лезть наверх и открывать люк. Так же как я открыл эту дверь, и ту дверь с Лерой, и дверь «Входите-Сдохните». Но нет, я ведь на мгновение даже поверил пацанам, да и просто зассал! Зассал! Все они предатели, а я больше всех: предал Машку по собственной тупости.

– А ты чего такой? – прошептала Лера с недоверием в голосе. – Ты-то как здесь? Ты же это… ну… ты же не с ними?

– Да нет, ты че. Долгая история, – ответил я, не отрывая взгляда от щелочки между дверец. Здесь стало душно. – Они нас на квест пригласили, меня и сестру, ну и ребят других еще. И короче, квест не удался.

Лера тихо усмехнулась и придвинулась ближе. Опустив голову ниже моей, она тоже попыталась подсмотреть в щелочку.

– Со мной они так не заморачивались, точнее, он, тот мужик со шнурками. Даже обидно.

– «Обидно», – передразнил я, усмехнувшись.

– Ну да. Банально, пипец. – Она еще тяжело дышала, судорожно глотая воздух, но не то что сбивалась, а как будто торопилась выплюнуть все слова разом и как можно быстрее. – Он меня в машину затолкал, лицо зажал какой-то мокрой тряпкой – и все. Я после школы просто через гаражи хожу, так быстрее. Там по утрам и вечерам всякие дядьки стремные с собаками, а днем никого нет обычно, ну а в тот день, естественно, что-то пошло не так. Но самый прикол в том, что я его знаю и сама первая подошла поздороваться, пока он в машине копался. Это мой врач, мне последнее время приходилось часто к нему ходить, и я просто удивилась, что у него гараж рядом с моим домом…

– Да тише, – прошептал я, чувствуя напряжение во всем теле.

Я плохо соображал и почти ее не слушал. Хотелось просто закрыть глаза и провалиться в сон, пускай он будет даже кошмарнее всего этого.

– Ладно. Ну, в общем…

Я боролся сам с собой. Начал медленно моргать и в какой-то момент просто закрыл глаза. Опомнившись, я с хрустом размял пальцы, пытаясь прийти в себя.

– А ты давно здесь? – спросил я, понимая, что без разговора вырублюсь в любой момент.

– Да не знаю. Это в пятницу было. Он забрал все вещи, на вопросы не отвечал. Говорит, мне «необходимо потеряться во времени и пространстве», придурок. Утром он лечит больных, а по вечерам сам у психиатра лечится, вот по-любому…

– Сегодня суб… нет, в субботу мы выехали, сейчас уже воскресенье, – сказал я, пытаясь собраться с мыслями.

– Да ладно, плевать, – отмахнулась она. – Я хотела сказать, что знаю, где выход.

– Серьезно?

– Да, – она уверенно кивнула и сбивчиво затараторила: – Когда я очнулась на руках у Шнура – это у него здесь типа кличка такая, догадайся почему, – вокруг был только лес и больше ничего, и я подумала, что кричать бесполезно, и был реально не лучший момент. У меня голова кружилась, я бы все равно бежать не смогла, и… я просто боялась, что, если я заору, он меня сразу убьет, а так шанс есть, ну я и сделала вид, что еще в отключке. Ну и… драться я тоже не умею.

– Зато свечки нормально так кидаешь, – прошептал я, тихо усмехнувшись. – Не растерялась, молодец…

– Мм… Только, блин, свечки кидать и умею… Я это… уже сто раз пожалела, что тогда хотя бы не попыталась убежать. Так жить хочу, ты бы знал!

– А кто ж не хочет, – усмехнулся я.

– Я нас точно выведу. Главное только этим свиньям не попасться, а то у них здесь что-то вроде секты, а…

– Идут! – прошептал я, отшатнувшись от дверец.

На секунду кто-то заслонил свет, пройдя мимо комнаты. В коридоре послышались шаги и чей-то оживленный спор, подкрепленный отчетливо различимой руганью.

Я смотрел на Леру, контуры ее лица смутно вырисовывались в полумраке, и вдруг мой взгляд остановился на ее ухе, за которое она аккуратно заправила волосы. На светлой мочке показалась темная капля, поблескивающая в тусклом свете полоски между нами. Капля все росла и росла и вдруг медленно покатилась вниз, по шее.

Внутри все отчего-то похолодело, я невольно коснулся своего носа, а потом поднес руку к ней.

– Ты чего? – прошептала Лера, когда я дотронулся до ее шеи пальцами. Наверное, это выглядело странно, но мне захотелось так сделать.

– Кровь, – сказал я, поднося свои пальцы поближе к свету. – Потекла у тебя из уха.

Лера вдруг задышала глубоко и редко, словно пытаясь успокоиться, зажала пальцы в замок и напряженно уставилась в одну точку.

– Все нормально? – спросил я, дотронувшись до ее плеча. – Что с тобой?

– Сейчас узнаешь…

Она вдруг зажмурилась и, прислонив руку к губам, зажала зубами пальцы, пытаясь не пищать.

Спину мою обдало жаром, а в висках сбивчиво застучало, словно вторя моим мыслям: «Она такая же, она такая же». Такая же, как и я, как Мирон, как Миха. От осознания меня бросило в жар с новой силой. Стало совсем душно. В ушах раздался залихватский свист, а затем я начал слышать удары. Длинный и короткий. Короткий. Я не жмурился, как тогда, с пацанами. Три коротких удара. Три длинных. Короткий и два длинных. Отстойный ритм. Я смотрел на Леру в ожидании, когда она откроет глаза. Короткий, длинный и короткий. Короткий. Длинный.

– Удары? – наконец произнес я и этим словом будто бы разбудил ее.

– Да, – прошептала Лера, держась за ухо.

– Я тоже их слышу, – ответил я.

Удары стихли, и мы заулыбались, как последние идиоты. Лера вдруг потянулась ко мне и дотронулась до носа.

– Кровь, – сказала она, поднося пальцы к свету.

И вдруг мы погрузились в кромешную темноту. Секундой ранее я услышал, как кто-то шагнул на порог комнаты и теперь стоял там, загородив свет.

Не проронив ни слова, мы остались неподвижны и, кажется, даже перестали дышать. Наверное, Лера смотрела на меня, но я-то уж точно смотрел на нее.

– Да нет здесь никого, – раздался разочарованный голос Верзилы.

Полоска света вновь разделила полку на две половины, разрезав наши лица, руки и коленки. Я попытался улыбнуться, чувствуя смутное облегчение.

И вдруг дверцы шкафчика распахнулись.

Глава 14. Тварь

Нас бросили в коробку – так я назвал железную комнату, грубо говоря, метр на метр. И никаких свечей, только лампочка под потолком. Тут уже сидели наши: Мирон, Степаныч и Мишка. Как же я надеялся увидеть среди них сестру!

Но Верзила молчит. Сел напротив двери, подпер голову кулаком и начал наблюдать за нами – полудохлыми, обессилевшими телами. Карл принес нам по куску хлеба и пообещал, что чуть позже будут зрелища. Нас не связали и не пристегнули наручниками, потому что понимали, что мы уже никуда не денемся, по крайней мере, в ближайшие часы.

Мы сидели молча, прислонившись к холодным стенам. От тишины начало клонить в сон. Я почувствовал, как вокруг глаз стало очень горячо, а потом веки словно налились свинцом и начали сами по себе закрываться. В голове эхом проносились отдельные слова и фразы, а потом откуда-то с неба попадали в одну кучу мерзкие карлики. Запищали, загоготали, а потом вдруг разбежались в разные стороны, когда из кучи показалась свиная голова Верзилы. Он приподнялся и затопал ногами, а карлики взялись за руки и закружились в хороводе…

Когда я понял, что начинаю бредить и просто засыпать, через силу открыл глаза и тяжело вдохнул, словно легкие забились бумагой.

Мишка спал, из его приоткрытого рта тонкой струйкой сочилась слюна на воротник кофты. Степаныч щурился и часто моргал. Лица Мирона я не видел, потому что он отвернулся к стене. Лера бездумно, а скорее даже безумно, таращилась перед собой, вяло потирая глаза. Сейчас они у нее были, как у чертенка.

Вдруг мой взгляд остановился на Верзиле: опустив голову к груди, он сидел на стуле с закрытыми глазами, а его плечи мерно поднимались и опускались от дыхания. Заснул?

От этой мысли сердце заколотилось чаще, и усталость я как будто бы перестал чувствовать. Если получится стащить у толстяка ключи, мы сможем выбраться, и я найду Машку. Нужно рискнуть.

Я медленно поднялся на ноги, но Верзила тут же вскинул голову и в голос рассмеялся. Меня вдруг пробрала злость.

– Че снилось, пацан?

– Ты, урод! Мне к сестре надо, срочно!

В ушах загудело, а перед глазами заплясали черные искорки. Пустое ощущение бодрости вмиг рассеялось. Я страшно хотел спать.

– Соскучился? – процедил Верзила, но, увидев, что я направляюсь к нему, вскочил на ноги и вытащил ножик, заляпанный кровью. – Остынь, Дмитрий. Щас все будет.

Верзила молча вел меня по полутемным коридорам, крепко ухватив за плечо. Когда мы дошли до нужной двери, он сдавленно произнес:

– И только потому, что она сама захотела.

Пихнув меня в комнату, Верзила остался в коридоре и задвинул засов.

Здесь я был не один. Рыжеватые волосы сидели за столом, даже не обернувшись.

– Машка! – подлетел я к сестре и сел перед ней на корточки. Я схватил ее за холодные руки и заглянул снизу в глаза. – Че за херня происходит?! Ты че не спустилась за нами, а?! Что они тебе сделали?!

– Сядь, – спокойно ответила она, кивнув на соседний стул. Ее глаза странно блестели в неярком желтоватом свете, словно чужие. – Надо поговорить.

– Они нас подслушивают щас, да? – зашептал я, поспешно сев на стул. – Машка, не молчи! Валить надо!!!

– Не надо, – перебила меня сестра, невозмутимо глядя куда-то перед собой. – Слушай, Дим. Я одна из них, теперь ты должен знать.

– Чего? – оторопел я, пристально вглядываясь в Машкино лицо. Я надеялся увидеть в нем хоть какой-нибудь тайный знак, хоть какой-то намек на то, что моя сестра не сошла с ума. Чем ее накачали, и на фига мне слушать весь этот бред? Я уже понял, что она имела в виду. Вот только передо мной сейчас сидела не Машка, а кто-то другой. – Машка, что происходит, а?!

– Я. Одна. Из. Них, – отрывисто повторила сестра, нервно отстукивая дробь ногой. – Ты только послушай меня, я все объясню. Здесь мой дом и самые близкие люди…

– Да как вообще?! – воскликнул я, от злости ударив руками об стол. – Ты больная?! Что они с тобой сделали?! – Я схватил ее за руку, пытаясь привести в чувство, но она вдруг резко оттолкнула меня, кинув взгляд, полный злобы и ненависти.

– Это все из-за отчима! – выпалила Машка, потирая руку.

– Че-е? – протянул я. – Ты вообще адекватная, нет? Какой, к черту, отчим?! Мы непонятно где щас находимся!!!

– Он, в общем… – начала Машка, с трудом произнося слова. – Он один раз хотел меня rape…

– Чего?

– Да ничего! – крикнула она и подняла глаза к потолку. – И без rape смысл не меняется!

Я никогда не видел, как сестра плачет, – может, только в раннем детстве – и очень не хотел увидеть это сейчас.

– Только не перебивай меня, – сказала она и начала на одном дыхании: – Шесть лет назад. Мы тогда еще переехали в соседний район, и пришлось школу сменить. Тоже был сентябрь, дождь… Я даже телефон схватить не успела, чтобы маме позвонить, и у прохожих попросить боялась. Только в кроссовки залезла и убежала. Мне тогда было реально очень страшно. Я могла не успеть открыть дверь, он бы схватил меня и закончил… В общем, он так и сделал.

Машка перевела дух, выпустив воздух сквозь сжатые зубы. Она продолжала отбивать ритм ногой и прожигать взглядом воздух, совсем не моргая. Я понял все.

– Этот урод схватил меня за волосы и вырвал до мяса. А знаешь, что я больше всего ненавижу? Закрытые двери. Когда на счету каждая секунда, а у тебя пальцы, как у алкоголика, трясутся, соскальзывают со шпингалета, потому что вспотели, и ты этот чертов замок уже буквально изнутри чувствуешь и только на него один молишься!

– Прости, – сорвалось с языка. Меня бесила Машкина привычка оставлять в дверях щелочки, а сейчас я просто ненавидел себя за то, что нарочно захлопывал двери перед сестрой.

Машка кивнула, опустив глаза.

– Но я все равно тогда убежала, а волосы на затылке не растут больше. Вот, помню, на физре после этого не могла хвост делать, и физручка стала постоянно орать, типа: «Распущенные волосы – распущенный характер». Я ненавидела эту тварь. И всех ненавидела! Она один раз схватила меня за волосы в спортзале при всем классе, и тогда все увидели мой лысый затылок. Кто-то подумал, что я чем-то болею, а кто-то начал цепляться, мол: «Ой, а у тебя правда характер распущенный?», «Ой, а ты знала, что ты на шлюху похожа?». Уроды, ничего не знали и говорили! И никто не знал! Маме я тоже ничего не сказала.

– Почему?! – воскликнул я.

– Я не знаю! – выпалила она. – Мне было очень стыдно и стремно! Я просто не знала, как сказать! Я реально не понимала, что на него нашло! Он вроде как всегда пьяным был или типа того, но точно не в себе. Еще раньше он стал как-то странно на меня поглядывать, но я не обращала на это внимания – я же его почти папой считала! А когда мы с ним первый раз на лестничной площадке столкнулись после того, ну, вечера – случайно вышло, – он угрожать мне стал. Что маму убьет, меня убьет, в общем… Я этого больше всего и боялась. И, короче… ну… вот… – Она начала запинаться в словах, нервно поджимая губы. – Вот если бы это сейчас произошло, я бы орать начала сразу, а тогда… Да я дурой просто тогда была! Я подумала, что мне никто не поверит, что все соседи подумают, что я больная, а отчим их в этом убедит – он же такой! И как же я буду, блин, тому пацану этажом ниже в глаза смотреть, когда он узнает, что меня хотели… Да я просто была мелкой закомплексованной идиоткой! Я и сказать боялась, и дома с этим козлом оставаться, вот и бродила целыми днями где придется, пока мама работала. Но я до сих пор жалею, что с ней не поговорила. Может, все было бы по-другому, хотя уже слишком поздно.

– Да ты конченая! – вырвалось у меня. – Раз он неадекватный, то и с мамой может что-то сделать, и вообще…

– Да я понимаю! Но не сделал же! – перебила Машка. – Может, ошибся один раз…

– Да какое на хрен ошибся?! Живет на нашей хате, работает фиг знает где допоздна!

– Да все, хватит! – крикнула она. – Это было давно, и я вообще не хотела об этом никогда в жизни вспоминать, а из-за тебя пришлось! Тогда мне помогли только эти люди из нашего братства, и я реально не знаю, что бы я без них делала, и теперь я им должна помочь!

– Да как? – протянул я. – Как можно было вляпаться в СЕКТУ? Че они там тебе, уроки «Как из дома все бабло вынести» давали или че? Ты… Да ты… Да как?

– Да так! – передразнила меня сестра. – Это не секта, это братство! Я их на улице встретила, и потом мне уже было чем заняться. С ними хорошо, они многому меня научили, и они мне почти как семья. Они не только в Москве, но и у нас, и в других городах… И я ничего из дома не таскала, я не настолько тупая! Они учили меня быть благодарной за свою жизнь, они рассказывали, как создавался мир и что деньги – это просто бумажки, которые нам нормально жить мешают! Это фантики, от которых мы зависим, а они ненавидят зависимость! Тебе они ничего плохого не сделают и ребятам тоже. Им, ну, нам, нам просто Морзянка нужна, понимаешь? Она на той стороне, на изнанке, понимаешь?

– Да на хрена?! – процедил я, глядя в безумные Машкины глаза. – Нет никакой Морзянки, че ты мне тут рассказываешь?!

– Есть! И ты не представляешь, сколько она нам возможностей даст! А мои братья и сестры – добрые люди! Светлые, не то что вы все!

– Ты дура, нет?! – крикнул я, чувствуя, как внутри все сжалось. – Конченая!

Каждая ее заученная фразочка об этих сектантах, произнесенная с дебильным театральным выражением, резала меня, как бритва. Моя сестра – жалкая сектантка, которые колются, воруют, не понять кому молятся и живут на помойках. Мне было жаль Машку, и я отчасти понимал ее, хотя мне было сложно представить, каково это все пережить, и я, вот честно, не понимал, почему нельзя было просто заехать отчиму по морде и сходить в полицию. Меня одновременно пробирала дикая злость, но не к отчиму, а к этой дуре!

– Светлые люди, говоришь?! – взвился я, демонстрируя Машке окровавленный затылок. – Добрые, да?! Шандарахнули нас по-дружески?! Как же хорошо, слушай, они тебе мозги промыли! Умеют же, сатанисты хреновы!

– Они не сатанисты, хватит орать! – прошипела Машка. – И меня они ни разу не били, даже тогда, в подвале, потому что я им друг, и ты можешь быть другом! Я просто сделала вид, что очнулась, понятно? – Увидев мое неоднозначное выражение лица, она затарабанила ногой с новой силой. – Блин. Лучше б я этого не говорила. Короче, понимаешь, вас просто нужно вывести на эмоции, чтобы Морзянку проверить, и все! И, кроме наручников, мы ничего не готовили, потому что вы уже тогда должны были разнервничаться и услышать ЕЕ! А вы вообще, как из вентиляции выбрались, приключения на свой зад искать пошли…

– Ну ты и тварь, Машка, – процедил я. – Значит, из-за тебя я здесь? Класс. Слишком мало я о тебе знал, сестренка.

– Дим, ты понимаешь, я реально как лучше хочу!

– А Настя где? – вдруг вспомнил я. – Где Настя, говорю?!

– Да жива она! – прошептала Машка, оглядываясь на дверь. – Только не говори никому, они должны нервничать, и как можно больше! У Насти нет ничего такого, и с Мироном она просто так пошла, без нашего приглашения. Но только тихо, понял? Мне жаль Мирона и тебя жаль, но вы должны связаться с Морзянкой! Только вот у тебя она почему-то до сих пор не проявилась. Или ты ее слышишь? Дим, что было там, в поле, когда мы ехали сюда?

– Нет! – рявкнул я. – Ниче я не слышу, потому что ее тоже – НЕТ! Почему именно я, а?! Ты мне скажи!

– Да потому что, когда они искали Морзистов, я вспомнила про твои приступы в детстве! Правда, смутно, но я вспомнила, как переживала за тебя и боялась очень. Оказывается, с тобой тогда Морзянка говорить пыталась! Я знаю, о чем говорю. Мы очень долго изучали историю болезни Льва Страхова, который в том поместье последним жил, и мы поняли, что это совсем не болезнь. Дим, ты особенный, и я в этом убедилась! Ты слышал звонки в нашей квартире съемной, а я нет. Ты что-то увидел в поле, а я не видела ничего. Ты видел кровь на решетке, а я видела на ней только пыль и ржавчину. Ты видел какого-то мальчика, а я никого тогда не увидела. Ты видел каких-то крыс в темноте, и ребята тоже видели, а я…

– Заткнись! – перебил я сестру и, опершись на стол, приблизился к ее лицу. На последних словах она начала как-то странно улыбаться, и меня это напрягало. – Машка, слушай. Давай на секунду забудем про весь этот бред с Морзянкой, ладно? Меня уже тошнит от нее! Ты у меня одна, и, короче, мне реально очень жаль, что я обо всем этом дурдоме с отчимом и сектой только сейчас узнал! Я раньше думал, тебе просто насрать на меня, я же типа дурацкий младший брат, а у тебя свои друзья, вот ты и уходишь постоянно куда-то. Но еще не поздно, пойми! У нас жизнь новая началась, Машка! Нет никакого отчима, мы с тобой в Москве: ты в универ поступила, я в колледж…

– Да никуда я не поступила, – грустно усмехнулась она. – И даже не собиралась, если что. Здесь – моя жизнь и мои люди. Просто в этом году многие из них решили в Москву свалить, я тоже захотела. И не надо на меня так смотреть, вы сами мне поверили.

– Мм, ну да, – усмехнулся я. – Крутая ты. Так врала, знаешь, прям четко. Я, блин, даже… – На несколько секунд я замолчал, но все же решил не сдаваться. – Машка, слушай, хрен с этим – просто давай свалим домой, с мамой обо всем поговорим, и она поймет, и все будет хорошо! Машка, ну отвечаю! Слышишь, сестренка? У тебя вся жизнь впереди!

– Нет! – вдруг крикнула она и с новой силой затрясла ногой. Ее голос перерос не то в мужицкий бас, не то в хрип старика. – Ты останешься здесь и сделаешь все, что нужно Морзянке, а если нет… – Машка осклабилась, как больная собака, продолжая таращиться на меня безумными глазами – было в них что-то чужое. – Морзянка вывернет тебя наизнанку…

Я смотрел на ее ногу, и вдруг странная мысль промелькнула у меня в голове. Удары? Три коротких и частых. Затем короткий длин… Да нет, какие, к черту, удары! Все, меня уже тошнит от них!

– Пошла ты, Машка, в задницу, – протянул я как можно спокойнее, еле удержавшись не схватить ее за руку, чтобы стряхнуть это идиотское выражение с ее лица.

Собравшись с мыслями, я поднялся со стула и ударил кулаком в дверь. У меня не было сил спорить с этой больной дурой. С Машкой что-то не так – я почувствовал это с самого начала, но на какое-то мгновение на душе все равно стало отчего-то легко. Никого не убили – ни меня, ни сестру, а что может быть хуже? Надеюсь, что ничего.

– И нет у меня, Машка, никакой Морзянки, а вас всех посадят, уроды! – Я еще раз ударил кулаком в дверь. – Слышь, Верзила!

Он отпер засов и попытался ухватить меня за плечо.

– Да сам я, отвали! – рявкнул я, отмахнувшись.

Верзила с недоумением отшатнулся от меня и, недовольно усмехнувшись, зашагал позади. Почему раньше это не работало?

⁂

Когда я вернулся в коробку, никто уже не спал. Лера сидела в углу, напряженно обхватив ноги. Ее глаза бегали от Мирона к Карлу, но тем, к счастью, на нее было пофиг – спорили о чем-то между собой. Я тихо прошел возле стены и опустился рядом с Лерой.

– И что? – прошептала она, оживившись.

Я мотнул головой, потирая лицо руками:

– Не знаю. Сестра с ними.

– Как? – прошептала Лера, и в ее глазах вдруг заблестела злоба, вторя моим эмоциям. – Она в этой секте?! И она тебя сюда?!

Я кивнул. Сердце глухо бухало в груди от разрывающей меня ненависти. Мысли с бешеной скоростью сменяли друг друга, собираясь в одну бесформенную кучу. Я все еще не мог поверить, что моя сестра столько лет дружила с бомжами-имбецилами.

– Когда мы шли обратно, Верзила не держал меня, – сказал я, пытаясь отвлечься. Мне было слишком отвратительно думать о Машке.

– Доверяет, – шепнула Лера, и на ее лице скользнула грустная улыбка.

– Я тут подумал. Мы же все, по сути, обычные люди, так?

– Ну, не совсем, они же все-таки моральные уроды…

– Да блин, ну типа я в смысле, что и с ними можно, не знаю, договориться или обмануть… Вот он не держал меня. Почему?

– Попробовать всегда можно, – задумчиво ответила Лера. – Только вот у меня не получилось, когда я еще со Шнуром была.

– Этот мелкий – шизик на всю башку, – сказал я, кивнув на Карла. – Его можно как-то убедить. Он в своем мире, – добавил я, хотя сам не до конца понял, к чему именно клоню.

– Надо подумать, – ответила Лера, внимательно уставившись на Карла, а потом так же внимательно посмотрела на меня. – Ты же не говорил им, что удары слышишь?

– Да нет конечно.

– И не надо.

– Да понятное дело.

– А то не отвяжутся.

– Так они в любом случае не отвяжутся, – сказал я, усмехнувшись.

– Да понятно, но мы хоть время выиграем. В полиции только через три дня заявления принимают после пропажи, надо самим сбежать.

– Это миф.

– Что миф?

– Про три дня. Они сразу принять обязаны.

– Ну не знаю, я так слышала…

– Не спорь, а, – прошипел я, опустив голову к согнутым коленям.

Сидеть молча стало невыносимо. Мысли об отчиме и о сестре вновь принялись рвать голову на части.

– А с этими что? – спросил я, кивнув на Мирона с Карлом.

– Промывка мозгов, – ответила Лера. – Со мной тоже поначалу беседовали об этой их Морзянке, а потом поняли, что бесполезно.

– Че рассказывали? – спросил я, только чтобы отвлечься.

– А ты послушай, – усмехнулась она и кивнула на Карла. – Вон как старается. Я эти сказочки уже, наверное, наизусть выучила.

– А как же? Ну? – распинался коротышка. – У каждой вещи в нашем дурацком мирке есть изнанка – обратная сторона, так сказать. Вот там и живет Морзянка. Мы пока сами точно не знаем, что это за ерунда такая, но то, что она – ерунда башковитая, знаем наверняка.

– Хрень, – процедил Мирон, – собачья.

– Да сам ты хрень собачья, – отмахнулся Карл. – Я тебе еще раз говорю. И тебе, кстати. – Он показал на меня пальцем. – Морзянка, скажем так, сгусток энергии. Ну, наверное. Цепляется она к некоторым людишкам, вроде вас, и начинает их лупасить изнутри, со своей этой изнанки, потому что только так общаться и умеет. Поэтому мы ее Морзянкой и обозвали. Звучит как что-то такое, знаете, мокрое, склизкое. – Карл поморщился. – Вот как сопель и кашли, когда болеешь. А самое-то главное, что Морзянка, можно сказать, внутри вас живет, и внутри нас, да и вообще внутри всего на свете…

– Представляешь… – протянула Лера, изображая вид знающего человека. – Внутри живет, бедняжка. Как она там не сдохла еще.

– Че вы там пьете? Че курите? – процедил Мирон, глядя на Карла.

– Вот-вот, – пробубнил Мишка. – Алкашня.

– Дерзите? – пробасил Верзила.

– Забористая дрянь, слушай! – протянул Мирон, переглянувшись с Мишкой. – Че их так штырит? Может, нам тоже накидаться? Степаныч, ты как?

– Поговорить хочешь, малец? – Верзила поднялся на ноги и с хрустом размял руки, затем стукнул пару раз в дверь кулаком.

– Ты только щас понял?! – прошипел Мирон, поднимаясь на ноги вслед за амбалом. – Где Настя, я спрашиваю?! Где?!

– Но ты же не дослушал, – грустно промямлил Карл. – Про Морзяночку…

– Да срать мне на твою Морзяночку! – прошипел Мирон, размахнулся и двинул мелкому в челюсть.

Тот взвизгнул и грохнулся на пол. Мишка поднялся на ноги, собираясь то ли драться, то ли отойти в дальний угол. Верзила налетел на Мирона и со всей силой вдарил тому кулаком в живот. Мишка даже не шевельнулся, а только попятился назад. Мирон прохрипел, готовясь к ответному удару. Верзила опередил его, заехав коленом в пах.

Дверь распахнулась, и в коробку залетело двое мужиков. Они подхватили Мирона под руки и быстро выволокли куда-то в коридор.

– Настя жива! – крикнул я Мирону, и дверь захлопнулась.

Глава 15. Цирк

В первый раз за все это время нас оставили в коробке одних. В дверь постучали, и Верзила, не сказав ни слова, вышел вон, на прощанье прогремев железными засовами с той стороны.

Мы с ребятами переглянулись и тут же подползли к двери. У нас не было ни ключей, ни отмычки в виде какой-нибудь шпильки, чтобы выбраться, и ни малейшего понятия, что делать дальше. Лера беспомощно провела пальцем по зазору между дверью и стеной и заглянула в замочную скважину.

– Не надо! – прошептал я, и Лера вдруг отшатнулась, но не из-за моих слов.

За дверью послышались тяжелые шаги, и мы в один миг расползлись по углам, как жалкие тараканы. Через пару секунд железные стены задребезжали, раздалось лязганье засовов, и дверь с грохотом распахнулась.

– Собирайтесь! – прогремел Верзила громче двери и швырнул на пол какие-то небольшие листочки.

Мы неуверенно переглянулись, а затем все, как один, перевели взгляд на Степаныча. Он тяжело вздохнул и осторожно подполз к бумажкам.

Верзила, скрестив руки на груди, терпеливо смотрел на нас и ждал. Сейчас он был слишком спокоен, и это пугало меня больше всего. Дышал он ровно и глубоко, а вечно сощуренные поросячьи глазки теперь не казались такими уж по-свински узенькими. Лицо его разгладилось, как перед смертью. Перед нашей смертью.

Собрав рукой рассыпавшийся веер, Степаныч оглядел бумажки, оставил одну себе, а остальные передал мне, потому что я сидел ближе. На листочках от руки было жирно выведено красным мелком слово «БИЛЕТ», справа вертикально «КОНТРОЛЬ», отделенный кривыми штрихами, а вот надписи посередине отличались: «Лера, ряд 1, место 3», «Миша, ряд 1, место 2» и про меня не забыли – «Дима, ряд 1, место 4». Я передал ребятам эту чушь, и Верзила скомандовал:

– Друг за другом на выход.

– Убежим! – шепнула мне на ухо Лера, поднимаясь на ноги. – Я поняла, в какой стороне выход.

У меня вдруг закружилась голова – слишком резко поднялся, и одновременно заколотилось сердце. Вот он – шанс! Когда, если не сейчас?

Нас вывели в коридор, приказали встать затылок в затылок, и мы двинулись вперед. Верзила шел сзади, а какой-то мужик – тощая двухметровая каланча в драной водолазке – впереди.

Я коротко оглянулся на Леру, и она кивнула назад. Вот черт. Все-таки не дурак Верзила. Был бы с нами Мирон, раскидал бы всех к чертовой матери, но он сорвался, не в силах дождаться лучшего момента. А Степаныч с Мишкой уже никакие.

Сил не было покорно идти вперед. На расстрел? На пытки? Я мысленно досчитал до трех и рванул назад. Увернулся от Верзилы и понесся по коридору.

– А-а, сукин сын!!! – взревел тот и с оглушающим топотом понесся за мной. – Держи тех, Василий, держи!!!

Я и не заметил, как рядом оказалась Лера. Девчонка бегала хорошо, я уже успел это понять.

– Налево! – крикнула она, задыхаясь. – Сюда!

Я бежал за ней, не запоминая дороги. Перед глазами мелькали только стены и двери, стены и двери, и вдруг показалась высоченная многоуровневая лестница, ведущая наверх.

– Еще немного! – крикнула Лера, забегая вперед, но вдруг раздался скрежет железных перекладин.

Я схватил ее за руку, но Лера не удержалась и поставила ногу мимо ступенек. С визгом она провалилась вниз, чуть не свернув себе шею.

Сзади раздался гогот Верзилы:

– Не умеете вы по нашим лесенкам гонять!

Он дернул меня за руку, чуть не вырвав ее из плеча, и прижал к стене, сдавив горло.

– От меня ты сбежишь, а от Морзянки никуда не денешься.

Он тяжело дышал, забирая весь воздух, а его маленькие глазки нервно бегали из стороны в сторону.

– Я бить тебя не хотел, Димка, а вот Морзянка, поверь мне, церемониться не станет.

Верзила хлопнул меня по спине и за локоть приподнял Леру, которая, тяжело дыша, прижалась к лестнице и потирала ушибленные колени.

– Вы детки дружные, я вижу. Смелые. Скоро и у вас проявится. Скоро… Скоро.

Через несколько минут мы вновь шли друг за другом по железным коридорам с одинаковыми дверьми, сплошь покрытыми плесенью и ржавчиной. Где-то вдалеке гулко капала вода. Стены словно дышали холодом, и чем дальше мы шли, тем ледяное дыхание становилось все ощутимее.

Жутко было представить, сколько еще людей они держат за этими засовами. Страшно было подумать, что мы не сможем выбраться из нашей коробки.

В конце коридора я заметил двух не особо крепких мужиков, какую-то девушку в монашеском платье и мелкого Карла, который вовсю махал нам рукой и подпрыгивал на своих коротеньких ножках, как будто его за задницу укусили. Придурок.

Там, в конце, не было привычной железяки за тремя засовами: тельце Карлуши в яркой рубашке резко выделялось на фоне черной ткани, растянутой во всю стену.

– Ваши билетики, пожалуйста! – пропищал Карл, когда мы подошли к нему.

Он оторвал краешек со словом «КОНТРОЛЬ», мечтательно вздыхая и что-то мямля себе под нос, и отдал нам билеты обратно. Верзила толкнул нас с Лерой вперед, прямо в эту пыльную штору. На секунду мне показалось, что за ней нет ничего – обрыв, и я судорожно схватился за ткань. Но за ней был пол. Мы оказались на небольшой железной площадке с четырьмя стульями в ряд, такими же железными, как и все здесь, и перед нами открылся вид на довольно большое помещение, размерам с пригородный склад.

– Вы же любите цирк? – прошептал карлик сзади нас и заржал: – Вам повезло, у вас места элитные, в партере!

Пресловутый партер не ограждали поручни, но спрыгнуть вниз было бы сейчас равносильно самоубийству. У меня до сих пор болели ребра, а доламывать их было бы не самым мудрым решением. Всего метров пять под ногами, немного для меня, но ребра бы мне доломала не высота, а те двое здоровых парней внизу под стать нашему амбалу, которые возились со стульями и деревянными коробками, вроде тех, в которых перевозят фрукты.

– Мальчишки декорации готовят! Торопились к вашему приходу, – мечтательно протянул Карл, выбежал к самому краю площадки и раскинул руки, вроде того чувака из «железного человека» на баянном меме. – Эх, полет фантазии…

Верзила приказал сесть на стулья согласно билетам, и я сел на самый крайний справа. Стул, казалось, насквозь пропитался холодом, но мне было все равно, даже приятно: ледяная спинка оказалась очень кстати для ушибленной спины и, будь моя воля, прислонился бы к стулу пульсирующим лбом.

Я посмотрел на Леру: она, поеживаясь, сдвинулась на край стула, направив сосредоточенный взгляд на ноги. Я слышал, что девчонкам нельзя сидеть на холодном, только не знал, к чему такому страшному это приведет.

Вдруг Карл достал маленький детский колокольчик и начал бегать между нами и звенеть прямо в лицо:

– Первый звоночек! Дзынь-дзынь!

– В цирке не дают звонков, – напряженно сказал Миша.

– А у нас будет! Дзынь-дзынь!!! Дзынь-дзынь, я кому сказал!!! – закричал Карл и изо всех сил зазвонил перед Мишкой, отчего тот поморщился и отвернулся.

Вдруг с другого конца зала донесся истошный вопль, а через пару секунд два мужика выволокли из дверного проема Мирона, нашего Мирона! Он, весь израненный и в синяках, обессиленно вырывался и кричал, с каждым разом все тише и тише, кашляя и задыхаясь. Из его раздувшихся скул по щекам ползли багровые запекшиеся подтеки, словно он рыдал кровью, а синеватые руки с изодранными костяшками, могу поспорить, были сломаны.

– Ну, здрасте, друзья! – прохрипел он как можно громче, посматривая на нас исподлобья.

Эхо его голоса прокатилось по залу, и от этого по моим рукам поползли мурашки. Я не мог разглядеть его заплывших глаз, но мне казалось, они налились кровью. В Мироне кипела ненависть, но не к подвальным садистам, а к нам. У меня защемило в горле, передавило невидимой веревкой: мне стало так жутко и так стыдно, как будто я сам держал его в подвале и без перерыва бил по лицу.

– Это наш, – шепнул я Лере, кивнув в сторону объекта всеобщего шока.

Верзила только усмехнулся нашим удивленным возгласам. По лицам Степаныча и Мишки было совершенно непонятно, что они испытали в эти секунды, и я сам не знал, радуюсь ли я живому Мирону или наоборот…

– Дзынь-дзынь!!! – истошно заорал Карл и вдруг зазвонил своим дебильным колокольчиком прямо у меня над ухом. – Уже почти началось!!!!

Мирона усадили на ржавый стул, который был заготовлен заранее, щиколотки примотали толстым серебристым скотчем к железным ножкам, а руки примотали тыльной стороной к бортикам. Сам стул, кажется, был привинчен к полу, а иначе Мирон давно бы свалился вместе с ним на пол. У них здесь, наверное, раньше был подпольный цех по производству самой ржавеющей мебели и стен в мире, а потом, из-за кризиса, пришлось прикрыть лавочку и начать промышлять сектантскими делишками. Ржавчины надышались, уродцы, и мозги полетели…

– Дзы-ы-ынь!!! – радостно заверещал Карлуша, затопал ногами и затряс колокольчиком у себя над головой. Казалось, еще чуть-чуть, и он свалится вниз (аминь). – Начало!!!

– Пусть этот черт утонет в валерьянке, – шепнула мне Лера с серьезным видом, и я постарался улыбнуться, покосившись на Верзилу, который ходил сзади нас и с хрустом разминал кулаки.

– Если скоро сдохнем, то хотя бы весело, – шепнул я Лере, продолжая в недоумении наблюдать припадок Карла. Хотелось снять напряжение и пуститься в пляс вместе с этим шизанутым. Что угодно, только не ожидание.

Рядом с Мироном на рваном коврике уселась какая-то женщина в темных лохмотьях и начала что-то быстро чиркать у себя в тетрадке, которую держала на коленках, посматривая на руку парня. Удары.

– Первый акт: «Роковая встреча»! – радостно пропищал карлик и истошно зааплодировал, подбегая к каждому из нас по очереди.

– Хлопайте! – прогремел Верзила над нашими головами и тоже принялся аплодировать.

Мы переглянулись и, косясь на Верзилу, сделали несколько медленных хлопков. Я думал, что этот «первый акт» и есть наша встреча с Мироном, но в следующую секунду понял, что это далеко не так. В глубине души я догадывался о том, что должно произойти.

Из другого дверного проема все те же мужики выволокли Настю. Я так и затаил дыхание, когда увидел ее израненное лицо, порванное платье, но она была жива! Разорванные губы, длинные царапины на руках и ногах: она выглядела гораздо лучше Мирона, если так говорить вообще уместно. Теперь я окончательно запутался в том, что сейчас чувствую при виде «своих». Весь этот цирк предполагал что-то нехорошее, а после припадков безудержного веселья у Карла я убедился в этом окончательно.

Когда Настю увидел Мирон, зал наполнился хриплым радостным ором: он тоже видел ее впервые. Настю усадили напротив Мирона, примотали ей скотчем ноги и правую руку, а левую положили на стол. Она рыдала, не поднимая головы, но не сопротивлялась.

– Как трогательно! – протянул Карлуша, скривился и смахнул невидимую слезу. – Обожаю мелодрамы и слезы счастья!

– Счастья? – процедил я, но мне никто не ответил.

– А я люблю ужасы, – наклонился над нами с Лерой и ухмыльнулся Верзила. Только сейчас я почувствовал, что от него нехило так несет пивом.

Между Мироном и Настей поставили стол, как ни странно, деревянный, и еще один железный стул напротив Насти.

– Второй акт: «Пальцы»! – объявил Карл, встал перед нами и поклонился в ноги. – А, не, стойте! Лучше так: «Дамские пальчики»!

Как бы мне сейчас хотелось столкнуть его вниз, но этот урод знал, что ни я, ни кто-то другой этого не сделает. Я ненавидел себя за это, а больше всех Степаныча. Если бы мне предложили прямо сейчас избить до смерти кого-то из присутствующих и наградили бы широкой спиной, покруче Верзилиной, я бы, не раздумывая, избил Степаныча.

Вдруг из дверного проема вышел толстяк, похожий на мясника из фильмов ужасов. Шел он медленно, вразвалочку, и с упоением точил два острых ножа друг об друга, издавая безумный скрежет на весь зал. Белоснежный фартук «мясника» резко выделялся в полумраке и делал толстяка похожим на жирное привидение, пережравшее на ночь человеческих душ, или на уродливую невесту в свадебном платье. Настя вырвала свою руку, придавленную мужиком к столу, и начала вырываться, бить ногами, но мужик хлестанул ее по щеке, и крик Насти сменился громкими всхлипываниями. Страшно было представить, что скоро белоснежный фартук покроется багровыми пятнами.

– Смертельный номер! – радостно объявил Карл, достал из джинсов три колокольчика и начал умело жонглировать ими в воздухе, пока «мясник» усаживался напротив Насти. – Та-та-та-тара-та-тари… Тарарам-тарам-пам-пам… Хопа! Он, кстати, взаправду мясцом на рынке торгует!

– Совсем долбанулись? – процедил я, переглянувшись с Лерой.

Мясник размял руки и с напыщенным видом одной рукой подкинул нож, зато словить не смог. Нож отскочил Насте на коленки, и та истерически завизжала, топая ногами. Нож с глухим бряканьем свалился на пол, и раздосадованный мясник через силу нагнулся за ним.

– Вот… падла! – процедил Карл, сжав кулачки, и вдруг заорал: – Ты мне всех гостей так разгонишь, балда!!!

Настя с мясником испуганно вытаращились в нашу сторону, но через пару секунд представление продолжилось. Мирон заорал со скоростью сто матов в секунду, когда толстяк начал тыкать ножом между Настиными пальцами, ускоряя темп.

– Что он делает?! – простонала Лера, оглядываясь на Верзилу. – Вы совсем?!

– Будешь отворачиваться, отправлю к ним, – процедил Верзила и толкнул Леру с такой силой, что она чуть не слетела на пол. – И ты вперед смотри! – гаркнул амбал мне, держа кулак наготове.

А я не мог на это смотреть. Эта игра на скорость – «нож и пальцы» – любимая развлекуха нашего отчима. Острый кончик лезвия должен втыкаться в стол между растопыренными пальцами. Я вспомнил, как в детстве переживал за маму. Покачиваясь из стороны в сторону и растягивая слова, отчим брал нож одной рукой, а второй прижимал мамино запястье к столу. Она, вымученно посмеиваясь, почему-то позволяла ему так с собой обращаться.

Вдруг Настя завизжала так громко, что туман воспоминаний рассеялся вмиг. Я увидел воткнутый в палец нож и кровь, сочившуюся из раны. Мясник проиграл. Отчим перестал практиковаться на маме, когда точно так же проткнул ей указательный палец. А я все равно называл его папой и даже уважал. Комок отвращения подступил к горлу.

Я на секунду отвернулся, и мой взгляд застыл на Лере.

– Готовься, – прошептал я и прикоснулся пальцем к ее уху, аккуратно смахнув каплю. Еще чуть-чуть, и кровь потекла бы вниз по шее.

Лера отшатнулась, посмотрев на меня с испугом, но вдруг выпрямилась и сделала лицо кирпичом. Карл недоверчиво приподнял бровь, скрестив руки на груди, и Верзила смотрел на нас с недоумением.

«Интересно, какой она была до всего этого дурдома», – подумал я, вытирая палец о джинсы.

– Вы там что, голубки? – усмехнулся Верзила, наклонившись между нами. – Что-нибудь чувствуете, слышите? – продолжил он, выпуская изо рта пивную вонь.

– Нет, – ответили мы хором.

– Морзянка заговорит с нами рано или поздно, – пробасил Верзила, отстукивая ногой в такт ударам ножа – мясник принялся за Мирона. – Мы подождем, мы никуда не торопимся. Наслаждайтесь шоу.

Я незаметно поглядывал на Леру и видел, как напрягаются мышцы на ее лице. Еще чуть-чуть, и она зажмурится, но Лера продолжала таращиться вперед. Она не моргала, плотно поджала губы. Верзила стоял позади, а Карл сел на край партера и беззаботно заболтал ножками в воздухе. Только бы не обернулся.

Я старался не оборачиваться на Леру, но смотреть вперед тоже было невыносимо: мясник принялся делать глубокие порезы на руке Насти. Я даже не знал, кому сейчас больнее, но понимал, что Лере больно вдвойне: она не могла зажмуриться, не могла закричать.

Вдруг Верзила медленно прошелся вперед и сел перед Лерой на корточки:

– Глаза покраснели.

– Плакать хочется, – прошептала Лера и кашлянула. – Жалко их.

– Мм… – промычал Верзила, продолжая лапать своими поросячьими глазками Леру с головы до ног. – Слышишь стуки? Удары? Что угодно.

– Нет.

– Мм… – промычал он и грузно выдохнул. – Может, сейчас?

– Нет, – ответила она и нервно сглотнула, продолжая впиваться взглядом куда-то перед собой.

Я кидал на Леру короткие взгляды, стараясь не поворачивать головы. Я чувствовал, что еще чуть-чуть, и струя горячей крови вытолкнет ее глаза наружу, а виски взорвутся от невыносимой боли.

Через несколько секунд этой адской агонии ее лицо вдруг разгладилось. В этот момент меня переполнило такое счастье, что я невольно улыбнулся. Лера кивнула мне в ответ, а Верзила сощурил глаза:

– Что за перемигивания, а? Вы меня напрягаете.

Вдруг мне в голову зарядило с такой силой, что я зажмурился.

– Она же сейчас умрет! – крикнула Лера, дернув Верзилу за плечо.

Я мысленно поблагодарил ее и разжал веки. Удары с силой отстукивали в моей голове, отдавая в конечности. Спину пробрало судорогой, но я продолжал смотреть вперед. Теперь я концентрировался не на ударах в голове, а на ударах ножа – так было проще.

– Она… умрет, – подтвердил Верзила, растягивая слова. – Она умрет, если никто из вас так и не услышит удары. Но умирать она будет еще долго и мучительно. Ну что? Тук-тук! – Он постучал кулаком об пол, продолжая сидеть перед нами в позе гопника. – Говорить разучились?

– А если мы ничего не слышим? – крикнула Лера, приблизившись к Верзиле почти вплотную. – Вот, смотри: у меня ничего не дергается и не колотится! – Она развела руками, продолжая смотреть амбалу прямо в глаза. В другой раз я бы подумал, что она совсем больная, но она всего лишь пыталась его отвлечь. – Нет-нет, ты посмотри: удары? Где?

– Мм! – промычал Верзила и отпрянул, как будто смутившись.

Вдруг Мишка вскрикнул и схватился руками за лицо. Все это время я почти не смотрел на него. И вспомнил только сейчас, что Миха при всем желании не сможет скрыть приступ. Его лицо и руки начало передергивать частой судорогой.

– Нет!!! – заорал Мишка, чуть не плача.

Девушка, которая стояла на входе, тут же подлетела к нему с ручкой и тетрадкой и начала быстро чиркать в ней точки и тире.

– А-а-а! – заверещал Карл, подлетев к Мишке. – Свершилось чудо! Друг спас жизнь друга!

– Все, достаточно! – крикнул Верзила, махнув рукой мяснику.

Тот, поклонившись, отстал от Насти с Мироном и поплелся прочь, швырнув нож в лужу крови. Меня вдруг самого передернуло. Изрезанные ребята продолжали вопить и обессиленно вырываться, захлебываясь в кровавом месиве.

– Этого тоже забирайте, – сказал Верзила, кивнув на Степаныча.

– З-зачем?

– Поговорить с тобой надо, – пробасил Верзила, рассмеялся и встряхнул дядю за плечо. – До нас тут дошла инфа такая, что Мирону ты никто и видел он тебя впервые. Давай, давай! – Он подпихнул Степаныча к выходу. – А я уж хотел сам тебя пробивать.

– А вы, дружочки, на базу! На базу, на базу! – затараторил Карл и взял нас с Лерой за руки. – Ничего, ничего… И до вас скоро, – он усмехнулся, – так сказать, достучимся!

Карлик повел нас по коридору, весело болтая руками и что-то напевая себе под нос. Остальные сектанты последовали за нами.

Глава 16. Химия

Раздался скрежет дверного засова. Кажется, мы с Лерой сидели взаперти уже несколько часов.

– Значит, цирк вас не сильно впечатлил… – пропищал Карлуша, входя в нашу коробку.

За ним зашли еще два мужика, похожих друг на друга, как близнецы. Они заперли дверь на ключ и сели на пол.

– Да… А вас все меньше и меньше. Не приживаетесь вы у нас, – добавил Карл и, делано поджав губы, подсел ближе. – А нам всего-то лишь с Морзянкой побеседовать нужно. Без вас никак.

– Зачем? – зло проговорила Лера, посматривая на коротышку исподлобья.

– Да как зачем? – оживился Карл. – Очень даже зана́дом! Сущность она умная, вот нам и нужно у нее про конец света выспросить, про жизнь после смерти и все такое. Дело-то житейское! Ну и у меня пара личных вопросиков имеется. А еще говорит зачем, – усмехнулся он и расплылся в ухмылке. – А ты, конфетка, о чем бы спросила?

– Зачем вы так с Мироном и той девушкой? – холодно повторила Лера, не договорив с самого начала.

– Не будь занудой! – отмахнулся мелкий. – Цель оправдывает средства!

– Фашист, – процедила Лера.

– С чего ты вообще взял, что эта хрень тебе про все расскажет? – спросил я, с отвращением поглядывая на писклю.

– Это ты здесь хрень, мальчик! – протянул Карл, и те мужики у двери заржали. – Не смей оскорблять священного духа Морзянки!

– Боже, это когда-нибудь закончится? – прошептала Лера, откинувшись к стене.

– Это закончится, когда вы смиритесь со своей участью и посвятите свою жизнь служению Морзянке! – объявил Карл, хлопнул себя в грудь, поднялся на ноги и невпопад запищал что-то невнятное, коверкая гимн России:

Изна-анка – свята-ая оби-итель Морзя-янки-и…

С изна-анки мы слыши-им тук-тук да тук-тук…

Могу-учая сила-а, способная вывернуть все на-а хре-ен!

Давайте помо-ожем мы ей поскорее-е-ей!

– Долго сочинял? – фыркнула Лера.

– Точно фашист, – процедил я. Этот придурок пищал так, что я чуть не откинулся.

– Не, не долго, – ответил Карл, усаживаясь обратно. – Импровизация! Так на чем это я… А! – Он хитро ухмыльнулся. – Я для вас такую ляльку придумал! Итак, барабанная дробь… – пропищал коротышка, тарабаня руками по полу. – Играть будем!

– Во что? – с недоверием протянула Лера.

– А вы сейчас сами и выберете! Кейс номер раз: «Пятки с фонариком».

– Чего? – не понял я. – Прятки с фонариком? Спасибо, набегались.

– Нет, нет! Пятки, именно пятки с фонариком! Хотите, чтобы у вас пятки сверкали? Можем запихать вам туда по фонарику! Читали «Очарованного странника»?

– Ненавижу литру, – ответила Лера.

– Очень жаль! Там вон главному герою ступни разрезали, соломы туда напихали колючей, зашили, и ходить он, бедняжка, больше не смог… Загноилось все к чертям собачьим.

Я вспомнил, как на уроке литры училка с упоением пересказывала нам этот самый фрагмент, хотя «Странника» мы даже не проходили. Она еще хотела сочи́ну дать на дом, но девчонки запищали так (попротивнее Карла), что училка отстала от нас со своим средневековым хоррором. Хотя я бы с удовольствием пару страниц об этом накатал.

– Ита-ак… – протянул Карл. – Второй кейс из двух: «Не тот спирт». Как вам, а?

– Бухать будем? – усмехнулся я.

– Нет, что ты, – ответил Карл, посерьезнев. – А знаете почему? А потому что я с кем попало не пью! Ха! Выкурили? – Он хлопнул себя по бедру и закатился в беззвучном смехе наперебой с мужиками, но потом вдруг откашлялся и снова посерьезнел. – Не юморные вы. По химии в школке своей спирты проходили?

– Ненавижу химию, – ответил я. Все-таки прокляла меня эта чертова химичка.

– Очень жаль! Это была моя любимая тема.

– Оно и видно, – сказала Лера, переглянувшись со мной.

– Был один случай, – начал Карл, не обратив на нее внимания, – когда русские туристы на отдыхе выхлестали контрафактный спирт вместо нормальной водки. И знаете что? Все до одного сдохли! – Он снова хлопнул себя по бедру, ожидая от нас хоть какой-то реакции. – Ну ёшки-матрёшки… – Карл с досадой оглянулся на мужиков. – Какие глупые дети пошли: ни в химии, ни в выпивке!

Они дружно заржали, а мы с Лерой обменялись настороженными взглядами. Тогда, в «цирке», я думал, что хуже уже быть не может. Но сейчас при мысли, что нам реально собираются вспороть пятки, стало до тошноты нехорошо.

– Приступим! – объявил Карл и завел руки за спину. – Для одного кулачка я загадал один кейс, а для другого кулачка – другой кейс. Только, чур, выбирают дамы!

– Да что за бред?! – крикнула Лера. – Ты предлагаешь мне либо выпить водки, либо… что? Вспороть ноги и запихать туда…

– Ладно, ладно! – замахал на нее руками Карл. – Тогда давайте так: судьбу решит загадка. Если отгадаете – будет по-вашему, а если нет, то по-моему. Ладушки-оладушки?

При мысли о еде у меня скрутило живот.

– Внимание, вопрос! – объявил Карл, поднялся на ноги и начал расхаживать вокруг нас. – У какого слона нет хобота?

Мы с Лерой недоуменно переглянулись.

– Ну же… – прошептал Карл, с интересом вглядываясь в наши лица. – Десять секунд на подумать…

– У шахматного! – сказала Лера. – Нам такое еще в первом классе загадывали.

– У шахматного? – протянул Карл, скривившись от удивления. – Что за бредятина?

Мы с Лерой снова переглянулись. А я уже обрадовался, что она попала в точку.

– Нет хобота у слона-инвалида! – усмехнулся Карл. – А знаете почему? Потому что ему хобот отрезали. А знаете почему? Потому что он себя плохо вел, как вы! И как Мирошка-картошка. А знаете почему?

– Заткнись! – крикнул я, вскочив на ноги.

Карлик осклабился:

– Играем по моим правилам.

Вдруг раздался хлопок, и что-то больно резануло мне веко. Наша коробка погрузилась во тьму и тишину.

– М-да, – промямлил Карл; послышалась возня. – Конец света. Ладно, пошлите. Мужики!

Холодные пальцы дотронулись до моей руки. Лера, я слышал ее дыхание совсем рядом. Кажется, она хотела что-то сказать, но все не решалась, прямо как я. Раздалось глухое бряканье ключей. Через пару секунд в коробку прольется свет, и другого шанса уже не будет. Хотя бы попробовать. Но что я мог? У них ножи. И я опоздал: рука схватила меня за шкирку и силой дернула в сторону. Дверь распахнулась, и нас повели по коридорам в неизвестном направлении.

Мужики завели нас в теплое помещение, пронизанное трубами вдоль и поперек. Я дотронулся до одной из них, чтобы согреть руку, и не сразу почувствовал, что обжигаюсь.

– Садитесь, садитесь, – хлопотал Карл, пододвигая нам хлипкие стулья. – Будем играть в «Не тот спирт»! Пить хочу страшно…

В этот момент я почему-то облегченно выдохнул. Резня пяток меня привлекала гораздо меньше, а что произойдет, если нас заставят выпить спиртного? Ну, поржут с нас и все. Не заставят же хлестать канистрами: так мы и впрямь сдохнем, а сектантам мы вроде нужны живыми.

– Как волнительно! – пищал Карл, бегая вокруг нас, как будто шило в одном месте.

В дверях показалась худощавая фигура, и я сразу узнал в ней Шнура. Тот, ухмыляясь, нес два стакана на ржавом подносе. В этот момент у меня прямо-таки отлегло: от стакана водки-то мы точно не сдохнем, даже от контрафактной. Наши соседи во Владимире хлестали такую целыми днями не просыхая.

– Небольшой экскурс! – объявил Карл. – Так сказать, тема сегодняшнего урока: «Спирты. Метанол и этанол». Собственно, этиловый спирт пить можно, а вот метиловый я бы не советовал. Рвота, слепота и, что уж там церемониться, смерть. Его используют в химической промышленности для красочек и всяких растворителей. Даже пары метаноловые – и те ядовиты, заразы! А фишка-то в чем, знаете? – Он вопросительно посмотрел на нас с такой довольной рожей, которую только мог состроить. – А в том, что эти спиртяги ни по цвету, ни по запаху, ни по вкусу не отличаются! Ха! Всосали?

Вот черт. Я вдруг вспомнил, как еще в школе перед летними каникулами химичка сгоряча крикнула: «Да чтоб вас метанолом вместо этанола за гаражами угостили!!!» Теперь я, кажется, понял, что эта свинья имела в виду.

Шнур передал поднос Карлу и обернулся ко мне:

– Выбирай.

Он подлетел ко мне и ловко подставил нож под самый подбородок.

– Смелее. Мы сейчас в баре. Чем угостишь подружку?

Я почувствовал, как лезвие проникает под кожу.

– Пусть она для меня выбирает, у нас же феминизм, – ляпнул я, не до конца понимая, что это значит.

Карл запищал в припадке веселья:

– Нравится он мне все-таки! А ты, лапочка, какая-то недружелюбная…

– А мне он не нравится, – прошипел Шнур, с каждой секундой делая порез все глубже. – Слишком тормознутый. Один стакан себе – другой девчонке. Давай выбирай, а то на месте прирежу!

Я посмотрел на Леру: она напряженно вглядывалась в стаканы, а затем посмотрела на меня. В ее глазах не было ничего, что бы я мог прочесть. Она смотрела так пронзительно, что мне стало не по себе, а потом вдруг резко дернула рукой в попытке столкнуть стаканы с подноса в руках Карла. Тот подскочил на месте от неожиданности, но поднос удержал.

– У-х! Какие мы борзые! – тяжело выдыхая, рассмеялся он. – Чурбан, сюда!

Один из мужиков подлетел к Лере, подставив ей нож к горлу.

– Чуть не обделался! – не унимался Карл. – Зря ты, Шнур, изоленту не захватил.

– И правда, – зло усмехнулся тот. – Свечей здесь все равно нет.

Он вдруг стиснул мне горло так, что я перестал дышать. Нож с силой скользнул по горлу.

– Ладно! – прохрипел я. – Этот мне, тот ей!

– Отлично, – сказал Шнур и дал мне глотнуть воздуха, но нож не убрал.

– Вот и ладненько! – пропищал Карл, подавая нам стаканы. – Чур, до дна!

Лера поморщилась, и ее глаза заблестели.

– Давайте, малыши, чокаемся! – захлопал в ладоши Карл. – Давайте, за Морзянку. Живо!!! – заверещал он.

Лера что-то прошептала и, не отрывая глаз от стакана, потянулась вперед дрожащей рукой. Мы чокнулись, и я, выдохнув, поднес стакан к губам, пытаясь уловить в запахе хоть что-то, напоминающее отраву.

– Живо!!! – снова заверещал Карл.

Я выдохнул и сделал глоток. Тепло разлилось по телу, и меня тут же затошнило. Нам не то что закусить было нечем – нам было нечего есть, и я знал, что сейчас нас может вывернуть сразу после пары глотков. Чего они добиваются?

Я чувствовал острое лезвие у горла, и мне приходилось делать глоток за глотком. Перед глазами все завертелось, заплясали искры. Тело бросало то в жар, то в холод.

– Пей до дна, пей до дна! – эхом раздавался голос Карла.

Вдруг отчетливый звук падающего стакана заставил меня поднять глаза. Смутная фигурка Леры на мгновение стала четкой. Она задыхалась.

– Метанол… – эхом проносилось вокруг. – Уносите… Она… Метанол… Ничего не вижу!!! Этого не… А-а-а…

Грубые руки отпустили шею, и я глотнул воздуха, чуть не грохнувшись со стула. Шнур подхватил Леру на руки и понес прочь.

– Что… с… ней… – протянул я, пытаясь встать со стула.

В ушах гудело, перед глазами плыло и двоилось. Я почувствовал, как тошнота подступила к горлу, и меня вдруг вывернуло.

– Она умерла, – ясно раздалось над ухом.

На секунду все вновь приобрело очертания.

– Хватит, уводите его! Морзянка должна постучать с минуты на минуту!

– Как… умерла… – бессвязно протянул я. – Как… у…

Перед глазами замелькали черные искры, ноги подкосились, и я рухнул вниз.

Глава 17. Конец?

Когда в коробке я остался один, началась самая страшная пытка.

Я не знаю, сколько времени прошло, но сознание начало проясняться. Мне было плевать, вернутся ребята или нет, убьют их или нет. И лучше бы убили. Везде, куда бы я ни посмотрел, мне виделась одна Лера, и я не мог думать ни о чем другом. Я все еще не мог поверить в то, что случилось. А что случилось – я помнил смутно. В ушах звенели только частые вздохи Леры, когда она задыхалась, – точно наяву.

Никто не видел, как я ною. Я и сам этого не видел, только чувствовал, как горят влажные щеки и щиплет в глазах. Мне не хотелось домой, мне не хотелось к друзьям, мне не хотелось гонять по заброшкам и писать страшилки, мне не хотелось к сестре – мне не хотелось жить, я просто не видел в этом смысла. Все равно мы все умрем, и я тоже, только вот я умру убийцей.

Я раньше не понимал, как можно не хотеть жить, да еще и из-за кого-то. Мы с пацанами всегда угорали с несчастной любви и всякого такого, просто потому что это казалось нам дико глупым. Когда я слышал про самоубийства или депрессии, с ухмылкой думал, что меня это никогда не коснется. Ну да, конечно.

Я не думал, что какая-то девчонка однажды перевернет во мне все. Да что там – которая вывернет меня наизнанку. Я не думал, что для меня будет значим человек, которого я знаю около суток. Мне хотелось сдохнуть, а лучше проснуться, только вот это был не сон, а реальная жизнь. И в ней все было в сто раз кошмарнее, чем в моих изнаночных снах.

Через какое-то время Степаныча все же вернули обратно: послышался скрежет засова, и Верзила с силой толкнул дядьку вперед, заперев за ним дверь. Степаныч обессиленно свалился на пол и со странным выражением лица пополз ко мне на четвереньках.

– Ты че? – настороженно спросил я.

– У меня есть предложение, – ответил Степаныч, усаживаясь рядом. – Знаешь, почему меня еще не убили? Потому что им нужно, чтобы я следил за тобой. Им даже не важно, кто я и откуда я: они спрашивали, врешь ли ты.

– И что?

– А то, что я им ничего не сказал, – усмехнулся Степаныч.

– Ну, типа спасибо, – буркнул я. – И что?

– Да то, что нам здесь все равно недолго осталось, причем в самом плохом смысле.

– Убьют?

– А как же.

– Да насрать.

Степаныч с недоумением уставился на меня, как будто я сломал ему всю систему.

– Я… в том смысле, что они убьют нас, если ты не признаешься и не начнешь с ними сотрудничать, – промямлил недодядя, собираясь с мыслями.

– Так я и не собираюсь с ними сотрудничать.

– А ты соберись, – нервно ухмыльнулся Степаныч и ухватил меня ослабшей рукой за плечо. – Или я соберусь. Возьму да и расскажу о твоих припадках во всех подробностях. Про катакомбы расскажу и еще сверх того придумаю: у мне при стрессе хорошо фантазия работает. Тогда тебя будут убивать медленно, удар за ударом, эксперименты всякие ставить, ритуалы сектантские проводить, как тебе? Хочешь такую жизнь?

– Тебе че от меня надо? – процедил я, тряхнув плечом.

– Мне надо, чтобы ты вытащил нас отсюда: и меня, и себя.

– Какое интересное предложение! – протянул я, откинувшись к стене.

Как же он меня бесит, собака. Степаныч должен был сдохнуть, а не Лера. Да кто угодно, только не она.

– Послушай, – начал Степаныч, – у меня есть план. Ты должен выйти на контакт с Морзянкой и сделать так, чтобы она показала, где выход, и вывела нас отсюда.

– Вон выход, – кивнул я в сторону двери. – Морзянкой я тебе никак железо не проломлю, она только по мне бьет.

– Так и не нужно ничего ломать, не нужно! – торопливо заговорил Степаныч, понизив голос. – Я все уже продумал!

– Да нет никакой Морзянки! – перебил я его, чувствуя, как в крови закипела злость. – Скажи мне, вот ты совсем идиот, да? А я тебе скажу, да! Потому что здесь собрали долбанутых на голову! Мне лечиться надо, и тебе уже, по ходу, тоже, если ты веришь в весь этот бред. Я не знаю, чем я болею, но с этим нужно в больнице бороться, а не контакт устанавливать! Да, я на голову шизанутый, и я это признаю!

– Дело твое, – задумчиво ответил Степаныч. – Но я-то им все равно про тебя расскажу.

– Стартуй.

Мы замолчали. И кто бы мог подумать, что этот полудохлый во всех отношениях Степаныч начнет меня шантажировать. Только было б чем. Сейчас мне не хотелось абсолютно ничего.

– Давай, вперед! Че сидишь? Рассказывай, – повторил я. – Только ты их не удивишь, они и так все понимают.

Степаныч удрученно усмехнулся:

– Понимаешь, ты должен помочь одной девочке. Ее показывали по новостям, может, видел?

– Может, видел.

– Когда-то она была на твоем месте. А потом с Алиной случилось кое-что ужасное, и теперь ребенок в коме.

– Сочувствую.

– Ее Морзянка не отпустила, – не унимался Степаныч; он пододвинулся ко мне ближе и зашептал: – Вывернула пальцы и дальше, зараза такая, выворачивать продолжает. И тебя не пожалеет. Ты подумай.

– Я подумал, – процедил я. – Пусть меня хоть всего вывернет, насрать!

– Подумай, подумай… О родителях своих подумай, как им без тебя?

Я ничего ему не ответил. Я чувствовал, что уже и так мертв. С этими гребаными сектантами или без – я все равно труп. И с мамой я уже все решил: пусть я лучше «пропаду без вести» здесь, чем вывернусь перед ней наизнанку. Пусть я самый больной человек на Земле, но сейчас мне казалось, что все возможно.

– Я знаю, что произошло, Дима, – оживился Степаныч, пытаясь звучать как можно участливей.

Я поднял на него глаза.

– Ты думаешь, Лера последняя? Они не пожалели ее, а знаешь почему?

Я почувствовал, как в глазах снова защипало, и поднял их к потолку.

– Потому что они ставят именно на тебя, как будто ты можешь больше других, – сказал Степаныч, а потом истерически усмехнулся. – Ты, наверное, забыл, что у них остался еще один козырь в рукаве?

– Какой?

– Сестра твоя, какой! Если они не пожалели Морзистку, то сестру твою тем более не пожалеют ради своей великой цели. Ее будут убивать на твоих глазах, пока ты не сдашься, а вот когда ты сдашься… я уже говорил, что будет. Ты подумай.

⁂

Я не знаю, сколько мы просидели в тишине. Обхватив ноги и прижавшись к стене, я словно находился в каком-то трансе. Мысли менялись сами собой, а я, как немой зритель, смотрел в одну точку и позволял своей голове выкидывать все, что ей вздумается.

Я даже вспомнил один неприятный случай из детства, когда перед глазами плыли картинки моих изнаночных кошмаров. Решил я однажды на день рождения своего дядьки открытку забабахать. Написал там что-то с ошибками и нарисовал синее сердечко: такое, знаете, большое, на весь лист. «Ну, дядька же вроде как мужик – значит, синий цвет в самый раз», – думал я. Дядька долго рассматривал мои художества и в итоге спросил: «Это что ж у меня с сердцем: инфаркт или инсульт?» Надо мной тогда весь вечер смеялись, а я забился в угол дивана и больше ни на кого не смотрел. Мне было очень стыдно, как будто я сделал что-то ужасное. Отвратительное чувство, хотелось отряхнуться и просто забыть обо всем. Вернуться назад, перерисовать сердечко в красный цвет и, как ни в чем не бывало, вручить его дядьке. А лучше ничего не вручать. Показать ему праздничную фигу и съесть все салаты со стола в один рот, так я был зол.

Мелкий придурок. Тогда я даже не догадывался о том, что в скором будущем убью человека.

Зато, ковыряя пальцем в диване, я под конец вечера нашел в одной из складок пятирублевую монету и потом купил на нее пять маленьких конфеток в киоске. Тогда я понял одну вещь: если все плохо, то в конце концов должно случиться что-то хорошее. Но сейчас я знал, что этот глупый закон не прокатит.

Дверь тихонько задребезжала, и туман в моей голове рассеялся. Странный звук, легкий. Это точно не Верзила с Карлом.

В коробку протиснулась тоненькая фигурка в черном платье. Я поднял глаза и увидел Наталью: она виновато улыбалась.

– Дима, здравствуй. Я решила тебя порадовать.

Я напрягся, пытаясь понять, что ей от меня надо. В ушах загудело, а в висках застучала кровь. Я ничего не ответил, продолжая сидеть на месте.

– Ты должен увидеться с сестрой, Мария ждет тебя.

В этот момент меня словно ударило током. Я обернулся на Степаныча: тот победно ухмыльнулся, кивнув мне на дверь. В голове эхом пронеслись его слова: «У них остался еще один козырь в рукаве».

– Я не хочу, – сдавленно прохрипел я и откашлялся, – к сестре.

– Но она очень просила, – настойчиво проговорила Наталья и прикрыла дверь, придерживая ее рукой. – Дим, тебе нужно ее увидеть. Она сказала, это очень важно…

– Не нужно, – прорычал я. – Она тебе ничего не говорила, я знаю!

– Говорила! – прошептала Наталья, нервно оглядываясь на коридор. – Пожалуйста, пойдем! Только не шуми.

– Я никуда не пойду!!! – заорал я, поднимаясь на ноги. В висках застучало с новой силой. – Твари, уроды…

– Тише, тише! – застонала Наталья. – Ты меня не так понял, я не хочу…

– Тебя подослали, чтобы я согласился, – сказал я, сжимая кулаки. – Только я не совсем конченый!

Наталья зажмурилась, прошептав что-то себе под нос. В коридоре послышались шаги, и за спиной Натальи выросла фигура Верзилы.

– Бунтуем?

– Идите вы все на хрен.

– Дерзишь? – Верзила нахмурился и отодвинул Наталью в сторону. Та с досадой посмотрела на меня и просочилась обратно в коридор. – Твой друг, – Верзила кивнул на Степаныча, – предложил отличную идею для усмирения твоего пыла. А, Иван Степаныч? Молодец, полезный человек.

Дядька напрягся и уставился в пол. Вот, значит, чья это идея была. Шантажист хренов.

– Пошли-ка, Димка, к сестренке, раз бунтуешь. Давай живей. Хочу поступить по совести и воссоединить семью. В последний раз. – Верзила усмехнулся.

– Ты тупой реально?

– Нет, это ты – тупой, Димка, – протянул Верзила и дважды стукнул кулаком в дверь.

Я уже знал, что произойдет через несколько секунд. Ровно так же я знал, что пытается спросить Степаныч, пронзая меня вопросительным взглядом.

– Хочешь подраться? – пробасил Верзила и медленно пошел ко мне, засучивая рукава пиджака. – Не надоело маленькому таракану с Верзилой спорить?

– Не надоело, – процедил я, но мой голос прозвучал как-то неуверенно.

– Забирайте, – махнул рукой Верзила, и в комнату влетело двое мужиков. – Не хочу я тебя, Димка, бить. Хороший ты пацан.

Мужики крепко взяли меня под руки и поволокли в коридор. Вдруг мою голову пронзила адская боль, и я заорал. Казалось, стены содрогнулись от этого внезапного звука. Крупная дрожь волной прокатилась вдоль позвоночника и отдала в самые ступни, так, словно я прошел по горящим углям. Я перестал контролировать свое тело, чувствуя, что происходит что-то необъяснимое. Меня рвало на куски и швыряло в разные стороны.

Я повалился на пол, чувствуя, как мужики разжали мои руки. Раздались истошные вопли рядом со мной и где-то вдалеке. Любой звук резал мне мозг, а тело колотило, словно в припадке конвульсий.

Я через силу открыл глаза и увидел, как сны воплотились в реальность. Стены коридора, содрогаясь и рушась, выворачивались наизнанку. Скрежещущий звук железа поглотил весь бункер. Мутноватые фигуры сектантов суетились где-то там, впереди. Я захлебывался собственной кровью, чувствуя, как она течет внутри, по горлу и по всему лицу, по губам и по шее, из носа, из глаз, из ушей…

Вдруг я буквально почувствовал, что кожа на кончиках пальцев начала облезать, а потом отвратительная боль пробрала до костей. Я посмотрел на свои руки и увидел, как пальцы выворачиваются наизнанку. Я чувствовал запах мяса, я глотал собственную кровь, пытаясь вдохнуть воздуха.

Неожиданно я услышал удары: два длинных и два коротких. Звук шел откуда-то из-за стены, совсем рядом, перебивая невыносимый скрежет железа, из которого здесь, кажется, было сделано абсолютно все. Еще удары: короткий и длинный, чуть дальше, где-то за моей спиной.

Меня начало толкать, словно порывом воздуха, и я поднялся на ноги, чувствуя, что ступаю по полу уже голыми костями и мясом. Не понимая зачем, я побежал за ударами. Длинный удар. Через пару метров из-за стены раздалось еще три длинных. Я слышал отвратительный хруст во всем теле. Длинный удар и три коротких: я свернул за угол и побежал дальше. Еще три длинных удара. Мысли тоже выворачивались наизнанку, и перед глазами плясали жуткие картинки. Короткий и три длинных.

Вдруг сзади меня закричали, и я узнал в этом режущем звуке свою сестру. Я обернулся, и в тот же момент что-то резко вонзилось в правую руку возле плеча. Вывернутая наизнанку Машка пыталась вырвать из рук вывернутого наизнанку Карла пистолет. Два куска мяса. А за ними толпами бежали такие же куски. Я увидел торчащую из руки пулю, но кровь текла не наружу, а куда-то вовнутрь.

Снова удары: один длинный и два коротких. Я бросился бежать за ними. Три длинных и снова поворот за угол. Короткий, длинный и два коротких. Три коротких и длинный. Впереди я увидел лестницу со сломанными нижними ступенями, и от воспоминаний о Лере голову прошибло с новой силой. Три длинных удара. Длинный, короткий и длинный.

Оно выпустило меня, оно помогло мне найти выход из этого бункера, и теперь я оставался в долгу. В долгу выпустить существо с изнанки наружу. Слишком долго Морзянка сидела на той стороне.

Я бежал по уродливому лесу, вывернутому наизнанку. На холме виднелось поместье, где-то вдалеке, меж деревьев, мелькали первые развалины заброшенной деревушки. Рассвет. А дальше все как в тумане.

Конец? Нет, это только начало.

Content

Ирина Камнева
Морзист

Глава 1. Конверт

Глава 2. Звонок

Глава 3. Гости

Глава 4. Дорога

Глава 5. Компашка

Глава 6. Обломы

Глава???

Глава 7. Где-то

Глава 8. Бинго

Глава 9. Мясорубка

Глава 10. Мальчик

Глава 11. Крысы

Глава 12. Морзисты

Глава 13. Крокодил

Глава 14. Тварь

Глава 15. Цирк

Глава 16. Химия

Глава 17. Конец?