Нина Семушина

Те, которых не бывает

1. С нового листа

– А если не принимать лекарство?

Белая палата, крашеная дверь. Запах марли, хлорки и несбывшихся надежд. В окно светит одинокий фонарь, и его проволочно-жёлтые лучики расползаются по немытому окну, как линии жизни по ладони. Доисторический жёлтый кафель на полу. К колесу каталки, на которой я лежу, прилип кленовый лист – первый в этой осени. Надо будет слетать назад и сделать так, чтобы его успел кто-нибудь подобрать, пока не приехала скорая и не привезла меня… Кто-нибудь, кому в этой осени нужно это тонкое, живое золото.

– Если не принимать лекарство, умрёте меньше чем за неделю.

Усталый врач в мятом белом халате сидит за столом и теребит очки, заклеенные изолентой.

– Госпитализировать не будете?

Он отрывается от бумаг и очков и смотрит на меня – обескураживающе грустно. Инкурабельно грустно, я бы сказала.

– А смысл?

Зелёные глаза (его) встречаются с желтовато-карими (моими), и за эту минуту окончательно наступает осень.

⁂

Я выхожу из приёмного покоя прямо в неё, сжимая в руках картонную коробку с ампулами. Семь ампул. Один укол в сутки, в двенадцать часов дня. Неделя жизни. Враньё, что волшебники не болеют: у них просто к врачу ходить нет времени. Даже у тех, кто умеет по нему путешествовать.

Я щёлкаю пальцами. Вот меня снова выносят из белой обшарпанной «Газели», кладут на каталку… Небо в переплетении тёмных столетних лип. Молодой рыжий фельдшер тревожно заглядывает мне в лицо, щупает пульс, хлопает по щекам. От его ладоней пахнет дешёвыми крепкими сигаретами, а ещё – вишней, воспоминаниями о тёплом морском песке и ожиданием вечера, когда его руки коснутся чьего-то дорогого лица.

Так, вот-вот сейчас сорвётся с ветки, полетит…

– Остановитесь на секунду, – прошу я. От неожиданности фельдшер останавливается резко, так, что мы оба почти валимся (я – с каталки, он – с ног). Лист скользит по его веснушчатой щеке и аккуратно приземляется в раскрытую ладонь.

Я закрываю глаза. Так-то лучше. Он придёт сегодня домой, уставший после смены, а там, у дверей, его встретит девушка с глазами-вишенками. И прежде слов о тяжёлом дне, полном чужой боли и медицинского запаха, он протянет ей этот драгоценный первый лист. И улыбнётся. И будет легче.

⁂

Открываю газету, иду по улице и читаю. Такое ощущение, что покосившиеся дома по краям улицы подслеповатыми жёлтыми окнами заглядывают в новости, фонари освещают нужные строчки, а ветер раскрывает страницу на интересном ему, ветру, месте, норовя познакомить падающие листья то со светской хроникой, то с политическим обозрением. Что сама ночь наступает, чтобы склониться надо мной и мешать читать.

Посмотрим, что тут у нас: автомобильная авария на совершенно пустом перекрёстке N, унёсшая жизни троих человек. Красные жигули столкнулись с синим мерседесом, у которого отказали тормоза. В полдень. Подросток упал в воду на пристани и утонул. В полдень. На железнодорожном переезде глухая девочка не услышала сигнала и попала под электричку. В полдень. И ещё, и ещё, и ещё.

У меня есть ещё целых 7 дней.

Я щёлкаю пальцами.

…Снова ярко светит солнце. Красная дверь проезжающего мимо автомобиля пускает солнечный зайчик прямо мне в лицо. Я поднимаю руку и голосую. Выбегаю на дорогу, машу руками, и машина всё-таки тормозит. Недовольный мужик за рулём мрачно спрашивает, чего мне нужно. На лбу – глубокая, как Марианская впадина, морщина.

– Пожалуйста, подвезите до набережной! Я обязательно заплачу!.. Я на свидание опаздываю.

Морщина на лбу мужика слегка разглаживается, он жестом разрешает мне открыть заднюю дверь, и мы трогаемся. Наступает полдень. Не заезжая на улицу N, мы едем к набережной. Я улыбаюсь, прощаясь, и выхожу из машины; из моей сумки на пахнущее бензином грязное кожаное сиденье вываливается ворох осенних золотистых листьев. Вечером он расскажет жене, что подвозил на свидание какую-то идиотку, которая ему оставила целый гербарий в машине, и они вместе посмеются.

На часах 12:10. Я щёлкаю пальцами.

⁂

Стрелка перемещается на пятнадцать минут назад, а я быстро иду по набережной к пирсу. Листьев за ночь нападала целая уйма, их ещё не успели убрать, и они тревожно шелестят под ногами. Я стараюсь их перепрыгивать и не наступать на них – ведь листья, когда падают, не верят в такой бесцельный конец, как лежание в грязи под чьими-то ногами. Поэтому я всегда стараюсь собирать их – и наблюдать за их первым и последним танцем-полётом.

Но мне сегодня не до листьев: мальчишка в надвинутой на самые глаза шапке и в широченных джинсах уже лезет на железные перила пристани с баллончиком краски. Что он там хочет нарисовать? Мгновение – и баллончик летит в воду, и парень за ним: видимо, из-за своей дурацкой шапки не увидел, куда ногу поставить.

Я бросаю сумку на пирс (из неё золотой дорогой высыпаются листья) и ныряю ласточкой за парнем. Холодная осенняя вода неприятно пробирается под одежду, перехватывает дыхание. Мальчишка беспомощно барахтается рядом; шапка намокла и совсем сползла на лицо.

– Держись за меня, – говорю я, стаскивая с него эту идиотскую шапку. Мальчик смотрит на меня, и в его серых, как осенняя вода, глазах ужас плещется вперемешку со счастьем.

…Мы выползаем на берег, отряхиваясь, как собаки, и несколько минут лежим на холодном песке без сил. В полной тишине, нарушаемой разве что нашим неровным дыханием и шумом набегающих на берег волн, слышно, как часы в центре города бьют двенадцать. Каждый вдох кажется колючим и неуместным. Сейчас парень уйдёт, я сделаю укол…

– Научись плавать, – говорю я, когда дыхание восстанавливается.

– Угу, спасибо, – бурчит спасённый утопающий. – А как ты поняла, что я не умею?

⁂

Рельсы всегда ведут никуда и одновременно везде: им не видно ни конца ни края, но по бесконечным змеящимся развилкам девочка – героиня Лорки могла бы, наверное, выйти к морю, Орфей – найти путь к Эвридике, а Тесей – выход из Лабиринта. Осеннее далёкое голубое небо перечёркнуто тетрадными строчками проводов. Что за сообщения, что за слова несутся по этим строчкам?

…Скорая помощь стоит на переезде, в метре от железнодорожных путей. Тот самый давешний рыжий фельдшер механическими движениями убирает в чемодан реанимационное оборудование: маленькой девочке в зелёной куртке в трогательный горошек уже не помочь.

– Она, блин, о шнурок запнулась и не успела подняться, когда электричку увидела, – сокрушённо говорит он водителю. – Просто запнулась, блин. О шнурок.

Я щёлкаю пальцами.

⁂

На часах 11:50. Если судить по расписанию электричек, она будет через пять минут. И где же наш пациент?

Огоньки на шлагбауме тревожно мигают, пищит сигнализация. Гудят провода. Неслышно идёт по земле осень.

Мимо меня со свистом пролетает волейбольный мяч – белый в зелёную полоску, изрядно побитый жизнью. Я ловлю его, а через минуту на другой стороне путей показывается маленькая девочка в зелёной курточке. Шнурки на ботинках развязаны, улыбка до ушей. Девочка удивлённо озирается. Я машу ей и возвращаю игрушку. Она ловит, и в этот момент из-за поворота появляется зелёной гусеницей электричка. Она проносится между нами – на несколько секунд нас разделяет целый поток чужих жизней, лиц, припавших к окнам; чужих разлук и ожиданий встречи. И её, девочки, – несбывшаяся – смерть.

Когда электричка исчезает и я снова вижу девочку, она сидит на корточках, аккуратно придерживая мячик и завязывая шнурки, а потом отвлекается от своего занятия, поднимает на меня глаза и касается сжатой в кулачок рукой сначала лба, а потом подбородка.

Я знаю: на языке глухих это означает «спасибо». Видимо, за мячик.

Я машу ей рукой и ухожу. Даже моё время, к сожалению, не бесконечно. У автосервиса неподалёку паркуется синий мерседес с включёнными аварийными огнями; из него выходит застенчивая улыбчивая женщина и начинает объяснять парню-сотруднику, что у неё, мол, барахлят тормоза, а выяснилось это сейчас просто чудом, когда она везла дочку в школу. Чудо, что на перекрёстке никого не было, иначе аварии было бы не избежать! Тот широко улыбается и кивает: вот повезло так повезло, бывает же, ну да вы не волнуйтесь, сейчас, мол, мигом разберёмся.

⁂

…Я лежу в больнице на проваливающейся сетчатой кровати и раскладываю в уме, как пасьянс, возможные миры: те, которых избежал за сегодня наш город, и те, которые сбылись в нём.

Среди сбывшихся нет ни одного мира, где погиб бы ребёнок; ни одного, где скорая помощь почему-нибудь не успела бы к взрослому, которого ещё можно было бы спасти; их десятки, их сотни. И знаешь что, Смерть? В них нет ни одной бессмысленной смерти.

Хотя одна, видимо, всё же будет.

Нелепый финал. Семь пустых ампул валяются где-то в мусорках. Город прожил один день, один полдень, но для меня их было неизмеримо больше. Больше семи. И один, последний, закончился здесь.

Теперь меня, наверное, заменят: волшебник вроде меня может отвести беду от кого угодно, кроме себя. Поэтому я лежу и слушаю, как в глубине стволов за окном струится осень. Как крадучись входит в тёмные подъезды погреться. Как шепчутся на лету, кружатся в последнем вальсе листья и перемигиваются сонными окнами дома. Это мой город. Я буду жить в каждом его жителе, в каждом осеннем листе… даже если сейчас всё закончится и зайдёт тот, кто сменит меня на посту хранителя.

Пожалуйста, Смерть, подожди немножко, я хочу хотя бы увидеть его – вдруг это он идёт по гулкому больничному коридору? Я ни о чём не буду его просить; просто улыбнусь. С другой стороны, а что я могу ему сказать?

…Он входит в мою палату, принося запах дешёвых сигарет, растворимого кофе, бесконечной усталости и тёплой, милосердной осени моего города, прилипшие к подошвам ботинок кленовые листья. И ещё один, на кармане белого халата, закрывает значок с именем.

Он поправляет на носу очки, заклеенные изолентой, наклоняется, и мои желтовато-карие глаза встречаются с его зелёными.

– Госпитализировать будем? – спрашивает он.

– А смысл? – горько спрашиваю я.

Он улыбается, набирает в шприц лекарство. Достаёт жгут.

И щёлкает пальцами.

2. Crescendo

Его бесило всё. Он просыпался под шум моторов на шоссе за окном, переворачивался на другой бок, закрывал ухо подушкой и пытался зарыться лицом в ускользающий сон, ухватиться за растворяющуюся в руках нить Ариадны, ведущую в остатки Лабиринта, но Лабиринт превращался в песок и сыпался из рук.

Он смотрел на часы, видел, что спать осталось всего полтора часа, с досадой ворочался и закрывал глаза. Перед глазами тут же появлялись песочные часы, и он лежал и смотрел вместо снов на то, как утекает отведённое на сон время. Стоило ему заснуть, как будильник зло и весело начинал исполнять восьмибитную сороковую симфонию Моцарта. Он швырял телефон в стену, но тот неизменно выдерживал. Всё-таки наводнившие Интернет шутки про телефон Нокиа, который падает на каменный пол, и пол тут же идёт паутинообразными трещинами, имели под собой некоторое основание.

Он пинал развалившуюся на пороге старую рыжую кошку Пенелопу, одевался, чистил зубы мерзкой зубной пастой со вкусом похмелья после бехеровки и выходил на балкон курить, стуча зубами о чашку с чаем. В чашку то и дело норовил залететь надоедливый тополиный пух – впрочем, жарой и не пахло, июль стоял холодный и дождливый. Он смотрел на шоссе, протянувшееся из бесконечности в бесконечность за унылыми рядами одноэтажных домов, и курил.

«Куда они всё едут и едут, – думал он, раздражённо стряхивая пепел с сигареты. – С юга на север, с севера на юг, день и ночь куда-то едут, что им не сидится на месте, интересно. Хорошенькая же у кого-то, наверное, жизнь, раз можно вот так вечно мотаться туда-сюда по стране».

Пепел медленно осыпался с сигареты и улетал в сторону шоссе, расправляя крылья, как будто собираясь превратиться в феникса, и тут же рассеиваясь, поскольку в жизни никаких фениксов, как известно, не предусмотрено.

Он доставал из шкафа свой вечный костюм, чистил ботинки и отправлялся на работу, проверив в кармане ключи, телефон и пропуск. На углу он покупал у назойливого, вечно чумазого мальчишки свежую газету и шёл на остановку трамвая, предвкушая свежие политические новости. Дети на детской площадке строили из песка куличики. Он смотрел, как высыпается из красного пластмассового ведёрка песок, вспоминал утреннюю бессонницу и раздражённо отворачивался: ну, ну, дети играют, да что они вообще понимают. Моё детство не было таким. У нас ни песочниц не было, ни ведёрок вот этих вот. Это сейчас-то зайдёшь в магазин, и глаза разбегаются от этих всех глупостей. А ума-то нет.

Всё как всегда. Каждый день, каждое утро.

…Подъехал, противно и надсадно дребезжа, трамвай, люди, толкаясь и судорожно выискивая в карманах проездные (ну где же он, только что тут был, мужчина, не толкайтесь, да куда вы все лезете, понаехали тут, трамвая вечность не было, да где проездной-то), торопились залезть в вагон, пробивая путь локтями, школьными рюкзаками (и куда они все прут, каникулы же, ну), лаковыми ботинками и мокрыми зонтиками.

Он пробирался на заднюю площадку и разворачивал газету.

Новости всегда приводили его в состояние злорадного гнева. Все воруют, кругом коррупция, никому нельзя верить. Информация об очередном задавленном где-то протестном митинге или смехотворно нечестном суде просачивалась в газеты и выглядывала из-под тошнотворно-чеканных вылизанных формулировок, он впитывал её, как хлеб впитывает каплю земляничного варенья, и гнев разливался по всему его существу, как варенье по белым пшеничным волокнам.

– Мужчина, вы выходите?

Варенье гнева, заполнив верхнюю поверхность бутерброда его души, протекло и щедро оросило окружающий мир. Он уничтожающе воззрился на осмелившегося его потревожить парня, понял, что и правда должен выходить, стал сворачивать газету, но тут кто-то, конечно же, заспешил к выходу, толкнул его и уронил газету в грязь – туда, где ноги в лаковых ботинках, кроссовках, туфлях, резиновых сапогах конкурировали между собой за право стоять на задней площадке трамвая.

…Газету тут же подняла девушка с редкими рыжими волосами, болезненным лицом и синяками от уколов на руках.

«Наркоманка», – тут же поставил он диагноз. Она, игнорируя его презрительный взгляд, тут же впилась глазами в слегка расплывшиеся, но читаемые газетные строчки хроники чрезвычайных происшествий, посмотрела на часы, слишком свободно висевшие на тощем запястье, и щёлкнула пальцами.

– Остановка «Улица Ленина», – объявил трескучий голос в динамиках трамвая. – Уважаемые пассажиры, при выходе из салона, пожалуйста, не задерживайтесь.

Он, не задерживаясь, шагнул на ступеньку, на ходу машинально проверяя карманы (эти ребята, я их знаю, вечно норовят что-то себе присвоить), и обернулся. Рыжей девушки не было видно: наверняка замешалась в толпу и тырит там кошельки по карманам граждан. Вызвать бы милицию, но времени нет; пусть сами вызывают, кто зазевается, – у него-то, слава богу, красть нечего.

Он перешёл дорогу и направился к зданию, где много лет очень успешно работал и которое не менее успешно ненавидел до дрожи. Хорошо скрываемой, впрочем, дрожи; его лицо украшала приветливая полуулыбка – примерно как у гипсовых белых фигур на фасаде голубого здания Академии наук напротив трамвайной остановки. А что улыбка не очень живая, ну так кто сегодня не врёт? Все врут.

⁂

– Трамвай дальше не идёт. – Усталый голос из динамиков трамвая аж дрожал от напряжения и злости. – Не идёт дальше трамвай, другой трамвай сломался, видите – все стоят? Покиньте салон, уважаемые пассажиры.

Только этого ещё не хватало. Рабочий день и так был на редкость отвратительным – приехала делегация из города К., привезли свои расчёты, а там ошибка на ошибке. Если так проектировать, чего удивляться, что у нас ничего не работает в стране? Вот и трамваи так же делают. Всё у нас так делают. Спустя рукава.

Он вышел из трамвая и пошёл домой пешком – через старый парк, зелёной стеной поднимавшийся за трамвайным кольцом, которое теперь, запруженное замершими трамваями, вызывало только желание поскорее спрятаться от всех этих толп рассерженных, крикливых пассажиров. Он, брезгливо морщась, пошёл по тропинке в парк, горестно думая, что ботинки придётся мыть.

Он шёл мимо позабытых и вечность не крашенных скамеек, мимо заросших травой по пояс спортивных площадок и не бывших в употреблении вечность каруселей. Начал накрапывать дождь, а зонтик он, как назло, забыл на работе. Он ускорился; дождь ускорился вместе с ним. Он пошёл быстрее, почти побежал сквозь мокрые кусты, пригибаясь, чтобы не задевать ветки, норовившие осыпать его крупными, как будто стеклянными каплями, в которых отражалось серое небо. Он проклял всё на свете – и делегацию из города К., и трамваи, и погоду в средней полосе, и синоптиков, и себя за то, что появился на свет, – и побежал.

Дождь разошёлся и превратился в ливень.

Он свернул на знакомом повороте, за которым, по его воспоминаниям, был выход из парка к пруду и автобусной остановке. Ну ничего, сейчас поймаю такси, доеду домой, заварю чаю… По телевизору небось опять эти политиканы выступают, что у нас всё с транспортом хорошо, а синоптики работают. Работают они, как же. Все работают.

…Поляна, на которой он оказался, представляла собой давно заброшенную летнюю сцену с рядами облупившихся деревянных скамеек перед ней. Дождь весело барабанил по ним, пригибались к земле высокие стебли травы, и болиголов, который вырос здесь аж ему по пояс, весело раскачивался из стороны в сторону, как будто ловя своими зонтичными цветами капли и радуясь, что стихия ему не страшна.

Он понял, что заблудился.

Мысль о том, что он, кандидат наук, серьёзный человек, стоит под дождём в заброшенном парке, в нескольких шагах от цивилизации, мокнет под дождём и не знает, как до этой цивилизации добраться, привела его в бешенство.

«Да я как Одиссей, – подумал он. – Стихия, чёрт бы её побрал, развернула меня непонятно куда у самого дома. Наверняка какой-то идиот выпустил этот дождь из мешка просто потому, что решил, что там куча денег. И теперь я никогда не доберусь домой, и моя Пенелопа умрёт от огорчения. Ну, или от того, что никто не насыплет ей корма».

Это было так глупо, что даже смешно. И он неожиданно для себя самого расхохотался. Его жуткий сардонический смех под мелкую барабанную дробь дождя по рассохшемуся дереву звучал настолько неуместно, что он продолжал смеяться и не мог остановиться, не мог даже перевести дух, не мог даже спокойно вдохнуть…

И только тут он понял, что здесь не один. Неподалёку от сцены, спиной к нему, кто-то сидел. Он моментально перестал смеяться.

– Вы закончили? – раздался от сцены спокойный хриплый женский голос, и таинственная фигура повернулась к нему.

Ей могло быть сколько угодно лет – тридцать, сорок, пятьдесят. У неё было бледное лицо, седые волосы и легкомысленный белый шарфик в чёрный горошек, удивительно не гармонировавший с кругами под глазами и горькими морщинами вокруг рта. Она курила тонкую сигарету, и дым поднимался от неё, как призрачный полынный куст, расправляя свои серебристые листья по пути в небо.

«Привидится же такое».

Он поёжился.

– Вы что-то ищете? – спросила женщина. По её лицу и сутулым плечам стекала дождевая вода, на которую она не обращала никакого внимания.

– Я заблудился, – честно ответил он. – Трамваи стоят, я решил срезать путь через парк, и вот… Вы не подскажете, как выйти отсюда к пруду?

– Это совсем в другой стороне, – ответила спокойно женщина. – Вы, наверное, неправильно свернули около старого тира. Там, где расколотое грозой дерево. От него надо было повернуть в сторону деревянного замка, а вы пошли в сторону каруселей.

…Небо между тем темнело. Дождь не спешил прекращаться, и присутствие в парке у заброшенной сцены странной женщины, прекрасно ориентировавшейся в географии этого странного места, начинало скорее пугать, чем радовать. Тем более что идти-то, как оказалось, надо совсем в другую сторону. Как, как он мог так ошибиться? Всё из-за чёртова дождя…

– Я могу вас проводить, – так же отстранённо ответила женщина. – Когда дослушаю.

– Когда что? – в крайнем изумлении переспросил он.

– Дослушаю. – Она пожала плечами. – Девятую симфонию Дворжака, «Из Нового Света». Вы и так своим смехом ужасно мне помешали.

С этими словами она отвернулась и продолжила сидеть там, глядя напряжённо на пустую покосившуюся сцену, на которую едва ли ступала нога музыканта, знавшего, кто такой Антонин Дворжак и каково было, наверное, в Америке, где он написал эту монументальную грозовую музыку весной 1893 года.

В парке стояла тишина, нарушаемая лишь шелестом дождя и стуком его собственного сердца в ушах. Женщина у сцены сидела неподвижно, как деревянная религиозная скульптура, каких было много выставлено в городской галерее. В детстве он боялся этих скульптур, их строгих лиц и эха, возносившееся к высокой крыше галереи от каждого неосторожного вздоха. Ему стало страшно и сейчас. Он закурил и с удивлением отметил, что руки дрожат, прямо как в детстве.

Он курил, горьковатый дым приятно наполнял лёгкие, но вдохнуть по-настоящему мешала тревожная и какая-то прямо подростковая тахикардия. И дрожь в коленках, как когда ночью выбираешься из-под тёплого безопасного одеяла и лезешь в шкаф, чтобы проверить, не сидит ли там кто-то, хотя понятно же, что не сидит, но на сердце отчего-то неспокойно, и надо проверить.

«Почему я не ухожу? Почему я стою и смотрю в спину этой сумасшедшей? Может быть, мне вызвать скорую помощь? Но что я им скажу – тут в парке сумасшедшая женщина сидит перед пустой сценой и утверждает, что слушает Девятую симфонию Берджиха Сметаны… то есть Антонина Дворжака? Как сюда попасть? О, очень просто, по пути от трамвайного кольца поверните у старого тира, где расколотое дерево, в сторону каруселей?»

Когда он уже почти решился уйти, женщина около сцены вдруг поднялась, тряхнула волосами (от них разлетелись брызги) и пошла к нему, лавируя между старыми скамейками.

– Вы не ушли, – констатировала она. – Всё-таки решили дождаться? Это мудро, одному с непривычки в этом парке можно заблудиться.

– А вы часто тут бываете? – поинтересовался он осторожно.

– Я тут живу, – ответила женщина, поправляя легкомысленный шарфик. – Пойдёмте скорее, пока ваши автобусы ходят.

Он предпочёл посчитать, что женщина просто живёт неподалёку – конечно, только так нормальный человек и может истолковать эти слова. Как ещё? Не живёт же она в этом заброшенном парке, полном мусора, наркоманов, бродячих собак, да мало ли чего полон парк на конечной трамвая?

– Как вас зовут? – спросила она.

Он по привычке назвал свою фамилию, запоздало сообразив, что этого, наверное, не следовало бы делать. Всё-таки он довольно известный в городе человек, сейчас она чего-нибудь не то про него подумает, а вдруг она окажется матерью какой-нибудь его студентки, а вдруг…

– Не буду же я вас по фамилии называть. – Женщина улыбнулась и потянулась за сигаретой. Он с удивлением отметил, какие у неё длинные и красивые пальцы. Почему с удивлением? Потому что не ожидал увидеть у городской сумасшедшей такие… аристократичные руки?

– Обещаю, что забуду ваше имя, если вы этого захотите. Меня зовут Ольга.

– Игорь, – неожиданно сознался он, как будто получил двойку или разбил окно в магазине футбольным мячом и вот теперь говорит об этом маме. И говорить не хочется, но когда сказал – сразу легко стало.

– Ну и хорошо, Игорь, – улыбнулась Ольга. – Вот видите, это здание – это старый тир, а вот и сломанная липа. Это пять лет назад в неё ударила молния, удивительно, что ничего не загорелось… Только с тех пор у неё левая сторона не цветёт. Я её и уговаривала, и на зиму закрывала, но она никак, совсем. Чтобы попасть на вашу остановку, нужно идти вот туда. Видите, там жёлтое за деревьями? Это деревянный замок, по нему легко сориентироваться. Там до остановки метров сто, уже слышно машины. А когда придёте домой, заварите себе мятный чай, тогда и не заболеете.

Она извлекла из сумки совершенно не увядший, как будто только что сорванный пучок мяты, перевязанный трогательной белой ниткой, протянула совершенно растерявшемуся собеседнику, повернулась и пошла обратно в свой парк. Сигаретный дым над её головой покачивался, как большой цветок тысячелистника.

⁂

Игорь действительно не заболел – хотя вечером, заваривая данную Ольгой мяту вместе с чаем, он почти счёл себя сумасшедшим. Впрочем, к тому моменту, как Игорь досмотрел политические дебаты и допил вторую бутылку пива, всему нашлось рациональное объяснение.

Наверняка Ольга живёт там неподалёку, там на горе за парком частный сектор. Она точно какой-нибудь эколог, ботаник или как там это сейчас называется. За деревьями вон в парке ухаживает. Мяту выращивает. Отличная мята, жалко только, что к утру вся повянет и ещё раз заварить не выйдет.

…Восьмибитная Сороковая симфония против обыкновения не бесила. Игорь проснулся и с удивлением осознал, что, хотя шоссе шумело не менее обыкновенного, он сегодня спал не просыпаясь и ему не снились бесконечные песочные часы, отсчитывающие его утраченное время. Выходя из комнаты, он перешагнул через развалившуюся на полу Пенелопу; привычная к утренним пинкам от мироздания кошка с удивлением посмотрела на хозяина, но ничего не сказала.

Мята, которую он забыл вечером на столе рядом с пустой пивной бутылкой, была такой же свежей, как вчера. В пыльные, вечность не мытые окна светило солнце, и пыль в его лучах танцевала свой вечный танец. Неужели июль всё-таки состоится? Вот удивительное дело. Ну, хоть что-то.

Игорь кинул в чай несколько мятных листиков, смяв их в пальцах, и пошёл курить на балкон. Телевизор включать он не стал: по пути на работу прочитаю газету, и хватит.

Мальчишка на углу отдал ему последнюю газету, улыбнулся до ушей и сразу куда-то удрал. Мороженое, наверное, покупать. Ну главное, чтобы не клей «Момент», а то эти дети нынче. Ох уж.

Он свернул туалетно-бумажную горе-прессу рулончиком и начал было засовывать в портфель, чтобы в транспорте достать, как тут увидел вчерашнюю рыжую девушку из трамвая. Она выбежала из переулка и замерла в паре метров от Игоря на том месте, где обычно стоял чумазый источник печатного слова. Она огляделась почти в панике, глянула на часы, подняла на него глаза и спросила:

– Вы не видели мальчика, который продаёт тут газеты?

Голос у неё был тихий и совсем детский. Лет пятнадцать, шестнадцать… Может, и не наркоманка. Может, болеет просто.

– Да он уже всё распродал. – Игорь пожал плечами. – Раньше вставать надо, девушка.

У неё вдруг стало такое беспомощное и несчастное лицо, как будто от купленной на углу газеты зависела её или ещё чья-то жизнь. Или благополучие всего города, никак не меньше. Плохо понимая, что он делает, Игорь достал из портфеля газету и протянул девчонке. Она посмотрела на него как на спасителя мира и открыла рот, чтобы что-то сказать, но Игорь, чертыхаясь, уже нёсся на остановку – трамвай, звеня, подходил, пока он тут считал ворон и снабжал макулатурой потенциальных наркоманов.

…Уже поднимаясь на подножку трамвая, он оглянулся. Переулок был пуст. Косые квадраты теней от домов делали его похожим на шахматное поле. Окна открывались, впуская лето и уличный шум в заспанные комнаты; с какого-то балкона, потягиваясь, взирал на улицу с видом короля полосатый кот, притаившийся за горшками красной герани.

Девочки с газетой не было.

В трамвае два крайне интеллектуального вида молодых человека (один в очках, а второй с книгой) ожесточённо спорили о том, правильно ли эксцентричный заезжий дирижёр и его оркестр исполняют реквием Брамса.

– Я считаю, что там не должно было быть вот этого crescendo, – горячился тот, что в очках. – Там же хор типа поёт, что «мать утешает», а кто ж так утешает!

– Но это же величие человека в этой музыке, он же хотел назвать его «Человеческий реквием», там должно быть это crescendo! – Тот, что с книгой, начал ею размахивать так, что Игорь испугался за жизнь очкарика, а также за свою собственную и на всякий случай отошёл подальше от любителей искусства. А ну как этот книжный сейчас ещё дирижировать начнёт своим фолиантом! А очкарик – петь.

Игорь в музыке разбирался хорошо, поэтому слышать этого не хотел. И с удивлением поймал себя на мысли о вчерашней встрече в парке.

«А как исполняет симфонию этот оркестр в её голове? Как они делают нарастающее crescendo в финале? И как весь симфонический оркестр помещается на этой сцене?»

От неуместности собственных мыслей Игорь аж покраснел. Ещё чего не хватало – думать о чужом бреде, когда вокруг своего достаточно.

– Остановка «Улица Ленина», – объявил хриплый голос из динамиков. Гипсовые лица с голубого фасада сонно и сдержанно улыбались прохожим. Солнце отражалось от облупившихся, выложенных белой плиточкой стен детской больницы, высившейся за домом с фигурами, словно свёрнутое в рулон застиранное вафельное полотенце.

– О дайте, дайте мне свободу, – сказал Игорь музыкальным спорщикам, проталкиваясь между ними на пути к выходу. Они воззрились на него с почти братской любовью, граничившей с суеверным ужасом, – ну хорошо, значит, аллюзию поняли. Хоть так.

Игорь шагнул на успевший уже нагреться асфальт и, не оборачиваясь, отправился на работу – искупать позор, который вчера привезли эти проектировщики из города К., работавшие, очевидно, при солнечном затмении, одной рукой играя на гудке, а другой распивая бочку пива от князя Галицкого. Или это половецкая диверсия? Кто знает, кто знает.

⁂

– Трамвай идёт в депо, – сообщила доверительно уморившаяся кондукторша с пакетиком семечек. Чёрная шкурка прилипла у неё над верхней губой, как мушка у дореволюционных красавиц. – На кольце развернёмся и в депо поедем, так что кому дальше, подождите следующий, погодка-то дай бог!

Большинство пассажиров протянули что-то разочарованное и лениво выползли из трамвая обратно на нагретую солнцем остановку. Игорь и сам не мог понять, почему он показал кондукторше проездной и уселся на сиденье, вытянув ноги и жмурясь от света за окном – совсем как Пенелопа на пороге его комнаты.

Подумаешь, до кольца. Дойду пешком, полезно для здоровья.

⁂

Игорь вышел из трамвая и в нерешительности остановился на остановке. Тропинка, убегавшая в парк, прямо-таки звала за собой. В то же время здравый смысл звал зайти на рынок, где из колонок музыкального киоска истошно орала какая-то блатная певица, сообщавшая какой-то матери (гипотетической), что стоит где-то одна и снова курит, а вокруг тишина. Певица безбожно врала, и на рынке толпа, и гадостно, и задирают цены, но вечером футбол, чемпионат мира, полуфинал, и надо бы взять пива и идти домой, но…

«Через парк полезно», – решил Игорь и ступил под сень зелёных дубов, по возрасту превосходивших его самого; американских клёнов, которые насадили при советской власти везде, где могли, снабжавших детей самолётиками, а Игоря – аллергией; толстенных лип и прочих лиственных деревьев, хранивших в неожиданно жаркий вечер прохладу.

По пути он с удивлением заметил, что в парке нет мусора. Вообще. Более того – на одной из спортивных площадок совершенно мирно кидали в кольцо баскетбольный мяч какие-то мальчишки, как будто появившиеся прямиком из Игорева детства.

Около старой липы Игорь остановился в нерешительности и закурил.

Такое чувство бывает, когда ты в детстве зашёл поиграть в футбол в чужой двор и мяч у тебя залетел в открытую дверь подъезда, в котором ты никого не знаешь. И вот ты заходишь в этот его прохладный сумрак, глаза привыкают к темноте, ты подбираешь мяч и невольно читаешь таблички около вереницы звонков на двери. Кто такие эти Ивановы, Крюковы, эти Энгаусы, которые живут тут? Как они выглядят, сколько им лет?

Тебе ничего не надо, и мяч уже найден, но ты со сладко замирающим сердцем зачем-то поднимаешься вверх по ступенькам, и твои шаги гулко отдаются под сводами незнакомого подъезда. Ты идёшь туда, к сладкому, недозволенному неизвестному, вдыхаешь запахи чужих обедов, лениво выползающие из-за дверей в летний день, ты как будто попал в чужую сказку из своей. И ты стоишь на очередной ступеньке, смотришь в затянутые паутиной углы последнего этажа и чувствуешь, что не решаешься перевернуть последнюю страницу и войти в эту чужую сказку.

«Да чего я тут стою? – раздражённо подумал Игорь, с усилием обрывая волну ностальгии. – Голову мне, что ли, напекло?»

– Здравствуйте, Игорь, – услышал он за спиной знакомый хриплый голос. Сердце его забилось, как оркестр в финальном crescendo первой части Девятой симфонии Дворжака. Игорь обернулся.

Ольга стояла на тропинке, опираясь рукой на нецветущую сторону поверженного стихией дерева, и курила. Она была одета в лёгкое старомодное платье мятного цвета, а на шее был всё тот же шарф в горошек. Дым от сигареты напоминал разлетающийся на парашютики белый одуванчик.

– Вы же обещали, что забудете моё имя. – Игорь улыбнулся против воли.

– И забуду, когда вы захотите, – ответила Ольга совершенно серьёзно. – Но вы же не хотите.

Игорь и правда не хотел. Точнее, больше всего на свете он хотел, как оказалось, именно этого – чтобы она его не забыла.

– Как ваш концерт? – спросил он слегка язвительно, чтобы скрыть смущение. – Что сегодня играют?

– Шуберта, – с невозмутимой улыбкой ответила Ольга. – Зачем вы спрашиваете? Вы же мне не верите и считаете, что я сумасшедшая.

– Даже если вы сумасшедшая, Ольга, я вчера не заболел. Спасибо вам за мяту, – сказал Игорь и понял, что он, кандидат наук, университетский преподаватель, строгий инженер, краснеет в эти минуты до ушей. А ещё – что он с неотвратимостью Алисы в Стране чудес и примерно с той же скоростью падает, падает, неостановимо падает в чужую сказку.

⁂

Теперь каждый день после работы Игорь спешил на трамвай, выходил на конечной остановке и почти бежал по тропинке к старому дереву. Они с Ольгой исходили уже весь парк, и теперь Игорь знал истории деревьев и людей, которые когда-то бродили под ними; знал, как зовут всех уток и двух лебедей, залетавших периодически на старую плотину внутри парка и живших на пруду. Он знал, как зовут всех игравших в высокой траве окрестных детей – Ольгу дети воспринимали как неотъемлемую часть парка, здоровались с ней, рассказывали о своих проблемах и радостях. Игорь успел побыть судьёй на нескольких футбольных матчах на заброшенной площадке и даже провести мастер-класс для самых маленьких по тому, как надо бить пенальти.

Каждый вечер он провожал Ольгу на пустынную концертную площадку на очередной концерт и шёл домой вприпрыжку, как влюблённый школьник, возвращающийся со свидания с мыслями о следующем.

Игорь не задавался вопросом о том, кто такая Ольга – или что она такое, он принимал как должное и её беззвучную музыку; и то, что она рассказывала о своём детстве и никогда – о том, что было после него; и то, что в парке никогда не было ни мусора, ни бродячих собак, ни злонамеренных людей. Как-то он спросил Ольгу, не страшно ли ей здесь одной, на что она, пожимая плечами, спокойно ответила, что тот, кто пришёл сюда со злом в сердце, никогда не войдёт под эти деревья.

Игорь поверил, да и как было не поверить той, которая просила подорожник вырасти рядом с футбольным полем накануне детского матча, и подорожник, слушая её слова, тянулся из земли навстречу?

Игорь не задавался вопросом о том, что он чувствовал к Ольге и что будет дальше, – ему казалось, что эта сказка никогда не кончится.

Игорь никогда не бывал в сказках и вообще не имел понятия о том, что они могут заканчиваться.

⁂

Сентябрь подходил к концу. Небо затянули тяжёлые, похожие на пыльные мешки тучи, дождь как зарядил в понедельник, так и к пятнице не кончился, и Игорь, промокнув на остановке (не забывать на работе зонт он так и не научился, несмотря на Ольгины вечные подколки), всё-таки простудился и заболел. Пришлось взять больничный: он не мог не то что пойти на работу, а встать с кровати и сказать хоть слово. Участкового врача вызвала сердобольная соседка, которой он позвонил в дверь и засунул в недоверчиво открывшуюся узкую щёлочку листок с просьбой позвонить в поликлинику, поскольку говорить он сам не может.

Соседка, всегда его не любившая за угрюмый нрав, неожиданно пожалела Игоря и не только вызвала врача, но и принесла банку малинового варенья. Запивая горсти таблеток чаем с чересчур сладкой малиной, Игорь с горечью вспоминал сочную зелёную мяту и неистово тосковал по Ольге. Предупредить её о своей болезни он не мог, но нечего было и думать идти в парк в таком состоянии.

Как только температура спала и голос появился, он оделся потеплее и, невзирая на собиравшиеся на горизонте тучи, с укоризной глядевшие на него и обещавшие возвращение ангины, вышел из дома.

За время болезни Игоря осень окончательно вошла в свои права. Деревья в переулке стыдливо закрывались голыми ветками от холодного ветра. В лужах отражалось далёкое и высокое сентябрьское небо, и каждый звук под этим небом казался бесконечно чистым и почему-то последним.

Мальчишка на углу уже не продавал газеты – наверняка вернулся в школу и решает там другие задачи, не экономические. В детской песочнице лежало заброшенное и забытое хозяином пластмассовое ведёрко; Игорь вспомнил свой летний сон про песочные часы. Его передёрнуло.

Листья молча облетали с деревьев старого парка, и грязь под ногами напоминала палитру неряшливого художника.

Ольги не было нигде. Он обошёл весь парк десять раз, но знакомые тропы были пустынны, а на старых каруселях и спортивных площадках не было даже детей. Совершенно отчаявшийся и испуганный, Игорь решил в последний раз заглянуть на пустынную сцену, надеясь, что Ольга всё-таки придёт слушать свой тихий концерт.

Снова зарядил дождь – нудный, мелкий, серый и противный. Игорь стоял под старым клёном, теряющим листья, курил и боялся выйти к сцене – и не увидеть Ольгу.

– Игорь, это вы? – услышал он вдруг за спиной тихий, неожиданно знакомый голос и прерывистое, как от долгого бега, дыхание. Он обернулся и увидел за спиной рыжую девушку, которой когда-то отдал газету в переулке у трамвайной остановки. Остриженные волосы мокрыми прядями прилипли к её бледному и очень усталому лицу, которое, когда и она узнала Игоря, вдруг осветилось яркой-яркой улыбкой.

– Ой, это вы, – удивлённо сказала девушка, прикрыв рот ладонью.

– Где Ольга? – спросил он чересчур резко и сам испугался своего голоса.

– Ольга в больнице, – ответила девочка, и счастье на её лице мигом погасло. – Она очень боялась, что вы придёте и не найдёте её или что не успеете, пока она… И вот попросила меня… Давайте я вас к ней отведу?

Игорь пробормотал что-то неразборчивое, а потом вдруг рухнул на колени прямо в мокрую траву. Хотелось лечь и плакать, но он не мог. Доверчивые разноцветные ладошки кленовых листьев тянулись к нему, как будто не понимая ни его горя, ни своей скорой смерти.

– Да, да, конечно, подождите, я соберу листьев. Она же там одна, без этих своих деревьев, она скучает, наверное. Не знает, как они…

Девушка молча стояла за его спиной, впившись зубами в костяшку указательного пальца, и очень старалась не заплакать. А потом, также молча, принялась ему помогать.

…Дождь кончился. Они молча вышли из парка, неся огромные букеты кленовых и дубовых листьев и кистей рябины. Про рябину придумала девушка, а Игорь и не сопротивлялся. Он был очень благодарен ей за то, что она оказалась с ним рядом в этом умирающем на зиму парке, ни о чём его не спрашивала и ничего не объясняла. Игорь тоже не спрашивал – хотя, судя по всему, девушка знала Ольгу лучше и дольше, чем он.

Они уже поднимались вверх по доисторической мостовой одного из переулков Мотовилихи, в нахохлившихся деревянных домах с облупившимися наличниками и покосившимися заборами уже загорелся тёплый жёлтый свет, когда Игорь посмотрел наконец на часы и понял, что приёмные часы в любой больнице должны были закончиться уже давно.

– Послушайте, но как же мы туда попадём? – спросил он растерянно у девушки. Она не ответила, видимо, погружённая в свои мысли, и продолжила упрямо шагать в гору, шумно дыша и иногда останавливаясь перевести дух, зарывшись лицом в ворох листьев.

Больница оказалась старинным зданием, расположенным на перекрёстке улицы, названной в честь французского коммунистического писателя, и улицы, названной в честь местного коммунистического читателя. Старинные кирпичные стены, столетние липы вокруг, ограда, словно нарисованная чёрной тушью. Полустёршиеся надписи на стене со стрелками: приёмный покой направо, хирургическое отделение налево, онкологическое отделение налево, морг прямо…

Игорю стало нехорошо. Из-за туч на небе выплыла болезненно жёлтая луна. Он с каким-то мелочным удивлением подумал, что даже не знает фамилию Ольги. Что ему вообще не приходило в голову, что у неё может быть фамилия.

Больница явно спала; редкие окна горели только в здании приёмного покоя.

– Подержите букет, пожалуйста, – попросила девушка, протягивая Игорю листья. – Сейчас пойдём внутрь.

– Но как…

– Подержите букет, пожалуйста, – повторила она. И щёлкнула пальцами.

⁂

Игорь и его рыжая провожатая стояли на том же месте. Было темно, небо опять затянуло тучами, мерзкий дождь заполз за воротник. Игорь поёжился:

– Опять дождь.

– Не опять, а пока ещё, – ответила девочка. – Часам к семи закончится, вы же помните.

Игорь посмотрел на часы, и его пальцы, сжимавшие осенние дары для Ольги, чуть не разжались: стрелки показывали шесть часов вечера. А ведь когда они вышли из парка, была почти полночь. Окна больницы теперь вовсю излучали желтоватый, грустный электрический свет, превращавший двор в старую, побитую жизнью шахматную доску, на которой осталось ровно две сгорбившиеся фигуры.

Игорь поднял на рыжую глаза, словно рыба, беспомощно раскрыв рот. Что? Путешествия во времени? Но как это возможно? Он был физиком, он знал о времени всё, что знала о нём мировая наука. Он не мог стоять здесь в шесть вечера; в шесть вечера он только вошёл в парк и искал Ольгу на плотине. Да как вообще…

– Ой. Вы не знали? – Девушка совершенно искренне удивилась. – Я думала, Ольга вам рассказала. Пойдёмте.

В тёмном фойе пахло марлей, хлоркой и несбывшимися надеждами. Доисторический желтый кафель на полу был, очевидно, когда-то украшен узорами, от которых после более чем вековой истории больницы не осталось почти ничего, кроме смутных воспоминаний. На гулкой лестнице со старинными затейливыми перилами Игорь снова вспомнил про галерею и деревянные скульптуры, и ему снова стало страшно, как в детстве. Они шли по переполненному отделению, в котором пахло лекарствами и мерзкой столовской едой. Кровати стояли даже в коридоре, и пациенты провожали их пустыми и усталыми глазами.

У девушки откуда-то были с собой доисторического вида тапки из скользкой, клеёнчатой искусственной кожи, которые она дала Игорю, и сейчас он думал главным образом о том, чтобы не поскользнуться, а не о том, что сейчас увидит Ольгу. И не о том, какой он её увидит.

И хорошо: Ольга лежала под капельницей у окна в коридоре, в самом конце, и походила скорее на тень, чем на человека, но когда увидела Игоря, то вся прямо расцвела. Он не знал, что ей сказать, поэтому молча протянул ворох листьев и ягод, не зная, можно ли положить их на больничное одеяло в сером дырявом пододеяльнике. Вдруг оно, я не знаю, стерильное. Хотя что за бред.

– Я боялась, что ты уже не придёшь, – сказала Ольга. – Я такая дура, Игорь.

– Я заболел ангиной как дурак, как первоклассник, – ответил Игорь совершенно севшим (правда, едва ли от простуды) голосом. – Ты слышишь, я говорю – как калитка скрипит. Я пришёл бы и раньше, если бы я знал, я такой дурак, Оля, я…

– Прекрасно, – прозвучал у него за спиной усталый и очень язвительный мужской голос. Игорь обернулся и увидел врача в мятом халате и очках в чёрной оправе, заклеенной изолентой. У него были чёрные, неровно остриженные волосы и бледное красивое лицо. Игорь попытался прочитать имя на бейджике, прикреплённом к карману халата, но не смог: буквы расплывались перед глазами, как будто разбегаясь, чтобы не быть прочитанными.

– Давайте, продолжайте мериться умственными способностями, – тем же тоном продолжил доктор. – Вы, Игорь, зайдёте потом ко мне в ординаторскую, это напротив столовой. Даже если обнаружится, что умственных способностей у вас нет. Видишь, а ты боялась, – добавил он уже мягче, глядя на Ольгу. Потом перевёл взгляд на вжавшуюся в стену рыжую девушку, и на лице доктора появилась нехорошая улыбка. Он продолжил прямо-таки медовым тоном, от которого кровь стыла в жилах: – Ася, ты, наверное, считаешь, что если ты три раза перенесёшься в шесть часов вечера, то семь не наступят никогда и тебя не подключат к капельнице, да? Мне кажется, победитель фестиваля идиотов ясен.

Он развернулся на каблуках и зашагал прочь по коридору. Девушка, сжав губы, побрела за ним. Игорь сел на краешек Ольгиной постели и взял её за руку. У него уже не было сил на то, чтобы удивляться чему-то. Даже этому.

Они разговаривали обо всём на свете: Ольга без конца спрашивала его о здоровье, о том, что творится в городе и какого цвета сейчас какой из дубов в её драгоценном парке, о том, улетели ли утки или ещё нет (Игорь с удивлением обнаружил, что, несмотря на то что носился сегодня по парку в ужасе и панике от отсутствия Ольги, запомнил множество важных для неё деталей). Из принесённых листьев они тут же сплели друг другу венки, надели их друг на друга и любовались собственными отражениями в окне. Другие молчаливые пациенты, лежавшие в коридоре, сначала смотрели на них двоих с укоризной, но потом даже их взгляды потеплели.

– Когда ты выйдешь отсюда, Оля, я приду к тебе жить, – неожиданно для себя самого сказал Игорь. – С Пенелопой что-нибудь придумаю, кажется, она поладила с моей соседкой.

Ольга подняла на него глаза и разрыдалась.

⁂

– Вы курите? – поинтересовался доктор, поправляя очки.

Игорь опять попытался прочитать его имя – и опять не смог. Он рассеянно кивнул. Доктор подвинул к нему пачку местных дешёвых сигарет, которые делали на табачной фабрике в Тополевом переулке. Игорь был уверен, что в целом мире их никто не курит.

Тонкие пальцы врача вытянули из пачки одну сигарету.

– Итак, она вам сказала, что умирает. – Голос у него был странный: и понимающий, и отстранённый, как будто обволакивающий, одновременно незабываемый и незапоминающийся. – Вы в шоке и думаете, конечно: как она, человек, слышащий музыку на пустой сцене, выращивающий словом лекарственные травы, знающий, почему не цветёт ветка липы, в которую ударила молния, как она может умереть? Я понимаю ваши чувства, правда понимаю. Но поскольку вы теперь один из них, вам придётся с этим справиться.

Игорь наконец закурил. Сигареты были на редкость гадкие. Он закашлялся и без энтузиазма проклял свою ангину и отечественную табачную промышленность.

Ольга так ничего ему и не сказала; она плакала, а он молча её успокаивал и держал за руку, пока она не уснула.

Врач, в общем, был прав. Происходящее отказывалось укладываться у Игоря в голове, тем более что на ней всё ещё красовался роскошный венок из кленовых листьев и рябиновых ягод.

– А ещё вы думаете, что всё в этом мире насквозь прогнило и продажно. Что можно дать взятку сотруднику ГАИ – и ничего, что вы повернули через двойную сплошную. Это нехорошо, приличные люди так не делают, но это возможно. Можно купить алкоголь после одиннадцати вечера. По закону, конечно, нельзя, но люди выкручиваются и покупают огурец, который стоит как две бутылки водки «Пермская», и вместе с ним странные люди привезут вам водку. Правда, одну бутылку. Можно дать преподавателю взятку, и он поставит вам зачёт при полном незнании – даже если вы будущий врач или инженер, и цена вашей ошибки в будущем будет куда большей, и вы же не расплатитесь. Вы правы, всё прогнило и продажно. Но вот смерть, понимаете, не берёт взяток никогда, потому что ей от вас ничего не нужно. Все пытаются дать взятку врачу, например, думая, что он знает какой-то путь с ней договориться. А его нет. Даже для таких, как Оля или Ася.

– А вы тоже такой? – спросил Игорь неожиданно для себя самого.

Врач выпустил дым в сторону открытого окна; это был обычный горький и мерзкий дым от дешёвых сигарет, а не какой-нибудь там дымный змей, обвивающий чашу, которого Игорь уже почти ожидал увидеть.

– Какой? – врач прищурился.

Игорь присмотрелся к его визитке в третий раз, но опять не сумел прочитать имя.

– Вы тоже умеете творить чудеса?

– Я врач. Я точно знаю, что чудес не бывает. Бывает только хорошо выполненная работа.

Непонятно было, говорит он серьёзно, шутит, иронизирует или издевается. Он поглядел на сплетённый Ольгой венок на голове Игоря и неожиданно тепло улыбнулся.

– Им очень непросто живётся, – ответил он на незаданный, но повисший в воздухе вопрос. – Это же сколько надо тратить сил на то, чтобы поддерживать мир и спокойствие в парке, который, как вы правильно заметили, находится на трамвайном кольце в неблагополучном рабочем районе. Сколько сил надо отдавать, чтобы сделать его частью себя и из своего сердца лечить поломанные деревья, из своей любви растить травы. Или вот возьмите Асю: за каждый день она проживает бесконечные часы, чтобы спасти от смерти тех, кого можно спасти. Чтобы скорая помощь не опаздывала из-за пробок к пациенту, чтобы не случилось глупого ДТП, чтобы ребёнок не утонул, потому что взрослых не оказалось рядом. Им непросто живётся, Игорь, а люди им совсем не помогают. Да что там помогать – они в них просто не верят. Конечно, они болеют своими болезнями и умирают. Ведь то, что ты умеешь перемещаться во времени, вовсе не означает, что у тебя по счастливому стечению обстоятельств здоровое сердце или нет, например, онкологии, правда?

– Но как им можно помочь?

– Как? – Врач посмотрел на него поверх очков. – Очень просто. Не садись пьяным за руль. Уступи дорогу скорой помощи. Не ломай деревьев. Не разрушай то, чего восстановить не сможешь. Мне казалось, этому учат в школе.

– Но ведь никто не задумывается о том, что есть те люди, которые будут это всё восстанавливать.

– Это и есть самое страшное, – пожал плечами врач. – Одно дело – перегородить дорогу скорой и верить, что в мире существует кто-то, кто поможет ей всё равно успеть к больному. Другое – считать, что этого кого-то нет, и всё равно перегородить дорогу.

Они помолчали. За окном второй раз для Игоря наступала ночь, гасли окна в палатах. Где-то в отделении спали, устав от своей бесконечной работы и неумолимо конечной жизни, Ася и Ольга. Шумели деревья в парке, теряя листья и вздыхая после долгого дождя. Люди гасили лампы и засыпали, чтобы завтра проснуться снова и так и не понять, что их спокойный сон оплачивается чьей-то утекающей, как песок в часах, жизнью. Например, Асиной. Или милиционера на посту. Или дежурного врача в больнице.

– А что будет с парком, когда её не станет? – спросил Игорь.

Зелёные, как летняя листва, глаза доктора сощурились.

– Мне казалось, это как раз понятно.

Игорь открыл рот, чтобы возразить, и понял, что доктор прав. Это действительно было понятно.

…Ольга умерла в ноябре – ночью, во сне, и доктор запретил Асе, которая не успела её перед этим увидеть, переносить кого-либо в последний вечер Ольгиной жизни.

– Конечно, – веско изрёк он, – появись перед ней в таком виде и порадуй её в последний вечер информацией о том, что он последний.

После чего увёл Асю в свой кабинет рыдать. А Игорь, который несколько раз и правда завидовал Асе, вдруг остро порадовался, что он во времени перемещаться не умеет.

⁂

Ох уж эти июльские грозы, никакого от них спасения. Дождь задорно и весело барабанил по крыше старого тира, и там, где минуту назад, казалось, были сухие дорожки, уже стояли лужи почти по колено.

Двое – юноша и девушка – бежали, держась за руки, в сторону жёлтого деревянного замка, чтобы спрятаться под его крышей.

– Смотри. – Девушка вдруг остановилась. – Липа!

– Подумаешь. – Парень потянул её за руку. – Ну подумаешь, молния, наверное, ударила, побежали, мокро же.

– Она цветёт! Раньше у неё цвела только одна половина, а теперь обе! Неужели она вылечилась? Вот бы бабушка порадовалась, она так любила эту липу, всегда под ней гуляла.

…Они свернули, конечно, не туда, пробежали мимо каруселей и с удивлением обнаружили себя на поросшей высокой травой поляне перед заброшенной сценой.

На поляне под дождём в тишине сидел совершенно седой мужчина и смотрел на совершенно пустую сцену. Он курил, и дым от его сигареты поднимался вверх, похожий на полынный стебель, распускавший в небо свои серебристые листья. По плечам и лицу человека стекала вода, но он совершенно не замечал её – как и того, что она почему-то солёная. Он смотрел на сцену и улыбался.

– Чего это он? – удивлённо спросил у девушки парень. – Может, он маньяк какой?

– Здесь не бывает маньяков. – Девушка приложила палец к губам. – Он, наверное, отдыхает. Тишину слушает. Пойдём, не будем мешать. Может быть, он вспоминает юность. Может, он со своей девушкой тут первый раз целовался. Под этим вот клёном.

– Неплохая идея, – ухмыльнулся парень. Девушка покраснела, и они отступили обратно под тенистую сень дерева.

Парень про себя почему-то порадовался, что мужик на скамейке его не заметил. Всё-таки целоваться при посторонних… ну…

Игорь грустно улыбнулся про себя, услышав мысли детей, и посоветовал дождю утихомириться. Нет, что ты, друг, я, конечно, тебе не приказываю, но просто давай по дружбе, а? Первый поцелуй под дождём – романтично, но они промокнут сейчас, простынут, ну куда им в каникулы ещё болеть? Да и мне слышнее будет.

Дождевая туча пожала напоследок плечами и, пообещав всё припомнить Игорю и в следующий раз устроить персональное солнечное затмение, отползла к краю горизонта.

По парку летел аромат цветущей липы, особенно ясный и ласковый после дождя. Небо прояснилось, выглянуло из-за тучи закатное солнце, моментально раскрасив капли на листьях и лужи в самые разнообразные оттенки красного цвета.

Игорь смотрел на сцену и считал про себя такты. Сердце его билось в размере и темпе Второй симфонии Рахманинова, и он ждал, забывая дышать, когда же вступит кларнет. Нежный, как луч солнца, падающий на щёку перед самым пробуждением. Хриплый, как голос Ольги. Тонкий, как прорастающий под дождём стебель тысячелистника. И всепобеждающий, как цветущая расколотая липа.

…Ольга встала, поднесла инструмент к губам. Вдохнула. Выдохнула. Перед тем как вступить, она посмотрела на Игоря со сцены и улыбнулась.

Неслышимый, но непобедимый, как само лето, голос кларнета плыл над парком, и над трамвайным кольцом, где сонные кондукторы переговаривались и курили у омытых дождём красных вагонов; и над застоявшейся водой пруда, где утки, попрятавшиеся от дождя под ограду, выплывали на солнышко; и над шоссе, по которому день и ночь ехали на юг и на север машины, не останавливаясь ни на минуту, потому что не сиделось им на месте; и над кошкой Пенелопой, которая жила теперь у Игоревой соседки и ждала своего хозяина, заходившего её навещать только изредка. Пенелопа катала по полу клубок ниток с недовязанным носком и жмурилась от солнца и от чего-то хорошего, вдруг родившегося внутри её кошачьего сердца.

Зеленоглазый доктор, куривший в открытое окно ординаторской, стряхнул пепел с сигареты и поправил заклеенные изолентой очки.

– Хорошо она играет, – сказал он себе под нос. – Но я бы всё-таки не делал этого crescendo в конце.

3. Бессонница в летнюю ночь

…Лучи летнего солнца косой линейкой перечёркивали тетрадные строчки стеллажей, уставленных целыми книгами самых разных букв.

Часы на башне у гостиницы пробили шесть; звук разносился во все стороны, плыл над городом и рекой, влетал в открытую форточку библиотечного окна, как звонок, возвещавший перемену и конец уроков. Или как первый звонок в театре, сообщавший о скором начале спектакля. Или как колокол судьбы, напоминавший Золушке, что её сказке осталось длиться всего шесть часов. Или как колокольчик, который звенит соль-диезом в чьих-то рыжих волосах. Всё зависит от точки зрения. Или точки слушания?..

Ян поднял глаза от книги и глубокомысленно почесал нос. За то время, пока били часы, он опять замечтался и совершенно забыл, о чём только что читал. Ну как вообще можно готовиться к экзаменам, когда лето на дворе? Кто вообще придумал летнюю сессию? Ну, зарубежная литература – это ещё ладно, но философия? Какая философия, когда на дворе асфальт плавится от тоски по цветным мелкам, а каждый далёкий свисток электрички напоминает обо всех на свете дорогах, который готовы расстелиться под ногами вот в эту самую минуту и увести тебя туда, где город заканчивается и остаётся только небо над головой?..

Звёздное небо над головой.

Нравственный закон внутри. Иммануил Кант. Ян с тоской уставился в учебник философии – зелёный, как тоска, и ветхий, как описанные в нём теоретические построения, а потом решительно захлопнул книгу. Учебник выплюнул студенту в глаза некоторое количество крайне философской пыли.

– Я сдам, – сообщил Ян пространству, сгрёб в рюкзак тетрадь с конспектами (строчки в каждой строке к концу страницы неуклонно ползли вниз и превращались постепенно в кардиограмму сердечного приступа: как приличный студент, Ян героически боролся со сном на лекциях, но по законам жанра проигрывал, а Оле-Лукойе раскрывал над ним свой специальный зонтик для тех, кому неминуемо светит пересдача) и, уверенно ориентируясь в лабиринте стеллажей, пошёл к выходу, на ходу разглядывая приветливо обращённые к нему корешки книг.

Он знал эти полки наизусть и мог бы, наверное, дойти до выхода с закрытыми глазами. Почему бы, собственно, и нет? Тут же никого нет, уже шесть часов. Ян закрыл глаза, уверенно миновал буквы Д и Г, погладил корешок толстенного Гриммельсгаузена, который означал для него поворот к выходу, определил на ощупь, что третий том Бальзака кто-то взял и не поставил на место, повернул в секцию А…

– Ой, – запоздало среагировал Ян, уже в полёте открывая глаза, чтобы встретиться с желтовато-карими глазами рыжей девушки, стоявшей прямо под буквой А и совершенно не ожидавшей, что из-за поворота на неё вылетит потрясающе красивый и образованный студент второго курса филологического факультета и впилится в неё с неотвратимостью «Титаника», разбивающегося об айсберг; с решительностью быка, несущегося на тореадора; с грацией деревянного коня, ввозимого в ворота Трои вместе с его таким богатым внутренним миром; с изяществом…

С изяществом, достойным слона в посудной лавке, потрясающе красивый и образованный студент второго курса филологического факультета рухнул на паркетный пол читального зала, к ногам своей одногруппницы Аси Энгаус, облачённым в жёлтые кеды и щедро покусанным комарами. Ян чувствовал себя очень глупо – во-первых, потому, что намеревался списать у Энгаус конспект по философии, а во-вторых, потому, что готов был поклясться, что в читальном зале, кроме него, никого не было. Он сидел тут с самого обеда, и дверь с тех пор ни разу не открывалась…

– Что, переучился? – с убийственным спокойствием поинтересовалась Ася.

…А в-третьих, потому что он никогда не замечал, что у Аси такие глаза. И такие рыжие ресницы. И такая родинка на переносице среди веснушек.

– Малинин, ты заболел? – Ася с видом начинающего патологоанатома наклонилась над однокурсником. Поверженный троянский конь с трудом сел и, пытаясь сохранить на лице остатки былого величия, решил перевести тему:

– Между прочим, читальный зал закрывается в шесть.

– Я в курсе. – Ася перешагнула через Яна, его самомнение, модную стрижку и багаж знаний и направилась к столу у окна, не оборачиваясь.

Ян поднялся, мысленно попрощался с книгами, пообещал обязательно прийти завтра, открыл тяжёлую дверь, которая тут же недовольно заскрипела (нет, ну как, как Ася могла через неё пройти, а я не услышал? Я же не спал, клянусь золотым зубом моей прабабки!), съехал вниз по старинным перилам и оказался на улице.

Нога Яна Малинина ещё не ступила с крыльца библиотеки на асфальт, а он уже и думать забыл и об Асе Энгаус, и о конспекте по философии, и о Канте, и о нравственном законе.

А о звёздном небе Ян не забывал никогда.

⁂

– Конечная, Запруд, – сообщила кондуктор. – Эй, студент, не спи, всю молодость проспишь.

– Я буду вечно молод, – с готовностью пионера отозвался Ян, сидевший на задней площадке, открывая сонные глаза, вскакивая и немедленно врезаясь головой в поручень над своей головой. Кондукторша расхохоталась; Ян очень изящно (по собственному мнению) покинул внутренности раскалённого от жары синего автобуса, рекламировавшего магазин «Кит». Он чувствовал себя Ионой, внезапно ускользнувшим от собственного сюжета ещё до его начала.

На остановке никого не было; Ян сел на облупившуюся жёлтую скамейку, открыл рюкзак и откопал среди ненавистных конспектов по философии книгу в старинном кожаном переплёте без каких-либо надписей на обложке.

Летом, конечно, не так удобно летать, но работа-то не ждёт. Если бы сны всегда дожидались наступления ночи, мы жили бы в идеальном мире.

Идеальный мир. Идеализм. Материализм. Диалектический. Вот чёрт. Надо, надо было попросить у Энгаус конспект. Ну ладно, до экзамена ещё два дня.

Он открыл безымянную книгу, провёл пальцем по странице, и под его пальцами на желтой старинной бумаге начали проступать тёмные чернильные буквы. Ян сосредоточенно читал закручивавшиеся чёрным водоворотом строчки, заполнившие весь разворот и напоминавшие графическую версию «Звёздной ночи» Ван Гога.

Да уж, нелёгкая сегодня будет ночь. Давление, что ли, меняется? Обычно такие сны к дождю бывают.

«Точно будет дождь», – подумал серый полосатый кот, меланхолично почёсывая за ухом. Он вышел из подвала поймать последние лучи солнца – такие же рыжие, как его старая знакомая Пенелопа, которая, впрочем, неумолимо становилась старой в прямом смысле и потому всё реже выходила гулять. Эх, а вот в былые-то деньки, бывало… Сейчас он и сам уже староват, уже и хвост облез. И мерещится всякое: вот, например, пацан на остановке сидел, модный такой, в клетчатой рубашке… А теперь гляди-ка – и нет его, как не было. И не пахнет. Только отпечатки подошв в пыли… Голову мне, что ли, напекло. Эх, скорее бы дождь.

…Ян сделал пару кругов над остановкой, убедился, что уже достаточно невидим, и, на лету застёгивая рубашку, ласточкой взмыл в тёплое летнее небо, уворачиваясь от последних солнечных лучей. Ян летел по странной траектории, огибая воображаемые шестерёнки небесной механики, обгоняя голубей, и, оглядывая крыши Рабочего посёлка, по инерции выбирал подходящее место для свиданий.

Сам он считал это романтическим складом характера; его брат называл это неотенией, но Ян ему не верил. Подумаешь, получил медицинское образование – и что теперь, самый умный? Ну нет. Ты всего Бальзака прочитай сначала, а потом уже комедию ломай. Нечеловеческую.

Впрочем, встреча с медициной предстояла Яну скорее, чем он надеялся. То есть вот прямо сейчас – кирпичное здание старинной больницы уже показалось за стройными, похожими на серые кубики лего девятиэтажками. К приёмному покою подъезжала маленькая, словно игрушечная, машина скорой помощи. Жёлтая, реанимационная. Вот блин. Не повезло кому-то… Но мне сегодня туда не надо. Мне сегодня в онкологию.

…Ян пару раз кувыркнулся в воздухе – просто потому, что глупо этого не делать, если умеешь летать, – и ласточкой нырнул в открытое окно больничного коридора.

Несмотря на непоздний час, в отделении было тихо. Ян на цыпочках прошёл по коридору к нужной палате, просочился в полуоткрытую дверь и уселся в изголовье пожилой женщины, которая тихо стонала во сне. Медленно капало лекарство. Медленно ползли тени к двери. Медленно протягивали к лысой голове пациентки свои щупальца сны, которые, очевидно, считали, что если твоя жизнь – кошмар наяву, то пусть и сон не отличается.

Ян был с ними в корне не согласен.

Он осторожно взял женщину за руку, пару раз вдохнул и нырнул вслед за ней в её сон. Согласно истории болезни, женщину звали Людмила Анатольевна, ей было шестьдесят семь, диагноз – тимома средостения, но Ян-то прекрасно знал, что на самом деле она просто Люся, что любит она землянику, походы, песни у костра и сплавляться на байдарках, но вот беда, уже три года вместо походов сплошная химиотерапия. А диагноз у неё – весна, потому что такой она человек. И что больше всего на свете Люся боится пауков, которые как раз и решили ей сегодня присниться…

И вот во сне Люся, беспомощная и испуганная, висела, опутанная капельницей, которая была вовсе не капельницей, а паутиной, в темноте, и по этим трубочкам-капельницам к ней ползли и тянули щупальца огромные белоглазые пауки.

– А ну кыш! – Ян, материализовавшись рядом с Люсей, повис на капельнице-паутине и, открыв книгу, начал что-то писать пальцем на странице. – Кыш, и да будет по слову моему! Не обижайте Люсю. Она милая, между прочим.

В следующую секунду Люся обнаружила, что никакой капельницы и паутины больше нет, это просто лямки рюкзака на плечах. И никакие белые глаза вовсе не смотрят на неё из темноты – это просто звёзды над головой, большие и яркие, как на озере под Саранском в 1980 году. И она, прямо как тогда, лежит в высокой-высокой траве, и вокруг пахнет летом, земляникой и совсем чуть-чуть – костром, который там, в лагере, жгут Петя и Наташка. Они её на смех подняли, сказали, что она не найдёт землянику ночью, а она полный ковшик принесла тогда… Эх, жаль, сейчас нет ковшика под рукой. Не взяла, балда…

– Это я балда, – пробормотал под нос Ян, торопливо дописывая в текст сновидения ковшик. Эмалированный такой, с пшеничными колосьями нарисованными и оббитый справа так, что получилось смешное чёрное пятно, похожее на слона с ушами. Про слона это Люся хорошо придумала; одно удовольствие с ней работать. Все бы вот так.

…Пока Люся собирала землянику, Ян осторожно вынырнул из сна обратно в реальность и принялся что-то увлечённо писать в своей безымянной книге. Исписав шесть листов, он аккуратно вырвал их и воткнул в стойку капельницы, рядом с бутылкой лекарства, а потом ещё раз погладил пожилую пациентку по руке; она улыбнулась во сне – непонятно, чему или кому.

– Ты молодец, Люся. Выздоравливай скорее, ты правда очень милая, – прошептал Ян, с трудом проглотив комок в горле. Скрипнула форточка; Люся снова осталась в палате одна.

Через несколько минут дверь в палату беззвучно открылась. Дежурный доктор в заклеенных изолентой очках подошёл к постели больной, отрегулировал скорость капельницы и вздохнул, глядя на торчавшие из-за бутылки физраствора, как павлиний хвост, листы.

«Шесть рецептов оставил, оптимист, хотя всё же понимает, – грустно подумал доктор. – И куда я их, интересно, дену потом?.. Она и этот-то сон не досмотрит. К сожалению».

⁂

Ночь выдалась не из лёгких; такое ощущение, что сегодня весь город смотрел на ночь фильмы про Фредди Крюгера, читал книжки про концлагеря и ещё наелся перед сном тяжёлой пищи, чтоб уж наверняка.

Чего только не приснится людям ночью! И ведьмы на кострах; и начальник, который увольняет с работы; и таракан размером с человека (Ян с огромным трудом продрался сквозь ассоциации с Кафкой и всё-таки прекратил кошмар несостоявшегося Грегора Замзы), и гроб на колёсиках, и мёртвые с косами вдоль дороги… Под конец Ян уже замотался и, кажется, случайно приснил одной бабушке концовку сериала «Санта-Барбара», которую подсмотрел во сне у другой бабушки, а какому-то мальчику – сюжет «Воздушных змеев» Ромена Гари, но никакой вины за это не чувствовал: бабушка, когда досмотрит сериал, порадуется собственной интуиции. А «Воздушные змеи» – отличная книжка, и её совершенно точно стоит прочитать. Пусть даже и не совсем естественным путём.

…Первые рассветные лучи косой линейкой перечёркивали тетрадные строчки стеллажей, уставленных…

«Так, стоп. Где-то это уже было, – подумал Ян, пробираясь между стеллажами к вожделенной полке с учебником философии. – Вот чёрт. Устал, повторяюсь. А ведь отличная была метафора, ну согласитесь?..»

Учебника на полке не было. Не было его и на любимом столе Яна. Учебник по философии обнаружился на полу между секциями В и Г (Витгенштейн! Гегель! Оба, оба будьте прокляты!), а над учебником обнаружилась рыдающая Ася Энгаус. Он её не только рыдающей – даже грустной никогда не видел.

Ян настолько оторопел, увидев эту картину, что чуть было не пустился бежать, – к счастью, он вовремя вспомнил о собственной невидимости и понял, что в безопасности. Вскоре стало очевидно и то, что невидимость ничего не меняет, поскольку Асе в любом случае не до него.

– Я больше не могу, – сообщила Ася третьему тому собрания сочинений Гегеля, уставившись на него стеклянными глазами. – Я даже рассказать никому об этом не могу; вот, Малинин говорит: «Читальный зал закрыт». Да, закрыт. А что я ему скажу – что мне некогда учить философию, кроме как ночью? Чёртов Гегель. Я никогда, никогда, никогда его не пойму!..

Малинин стоял, прижавшись к стеллажу с книгами, и боялся лишний раз вдохнуть. Вот оно как. А ты хотел у неё конспект забрать! И вот стоишь ты, невидимый идиот, и не можешь помочь собственной одногруппнице. И вообще, ты сам хорош: жалеешь себя, ноешь Игорю Иванычу, что устал уже чужие сны переписывать, а людям-то вообще-то не легче. Вот Асю хотя бы возьми: ты ж даже не узнал за все эти годы, где она работает, что у неё в семье. Эгоист ты, Малинин. Только клеиться к девушкам и умеешь.

Ася всхлипнула ещё пару раз и устало закрыла глаза, прислонившись головой к книжной полке. Невидимое лицо Яна Малинина просияло: он придумал.

…Спустя час он вышел из библиотеки крайне довольный собой. Ася Энгаус лежала на полу, уткнувшись носом в полный вековой пыли учебник философии, а из-за воротника её футболки торчал невидимый никому, кроме Яна, свёрнутый в трубочку лист старинной бумаги, на котором быстрым мальчишеским почерком была изложена «Феноменология духа». С поясняющими картинками. Ян искренне надеялся, что картинки, изображающие «мировой дух», не получились слишком фривольными и что Ася успеет досмотреть сон до того, как появится уборщица.

⁂

Ася проснулась от того, что её тормошила уборщица, которая сперва решила, что ей плохо, но потом, обнаружив, что рыжая студентка просто спит на полу, пришла прямо-таки в боевую ярость и по чистой случайности не обрушила на Асю, помимо своего гнева, ещё и всю секцию Г.

…Уже спасаясь бегством, Ася поняла, что против обыкновения хорошо выспалась, что Гегеля она вчера, видимо, всё же дочитала, поскольку подозрительно хорошо помнит, а ещё (тут она мучительно покраснела) что антропоморфная персонификация «мирового духа» в её голове своими кудряшками и гордым профилем подозрительно напоминает её однокурсника Яна Малинина, отличника и общепризнанного героя-любовника.

Вот только этого ещё не хватало!.. Всё ещё красная как помидор, Ася влетела в только что открывшийся буфет на первом этаже библиотеки. Буфетчица Рита, известная тем, что знала всё на свете про всех, с огромным удивлением изучала Асю, которая только что появилась из закрытого читального зала и вообще по цвету напоминала помесь подсолнуха с морковным салатом.

Игнорируя внутренний голос, со строгими врачебными интонациями сообщавший Асе, что кофе нельзя, девушка заказала себе его и решила ненавязчиво поинтересоваться у вопросительно смотревшей на неё Риты прогнозом погоды, чтобы сгладить возникшую неловкость. Но что-то пошло не так.

– А Малинин со второго курса сегодня не заходил? – изрекла Ася как ни в чём не бывало.

Рита узнала кое-что новое об оттенках красного цвета, сделала в голове пометку и сочувственно-ядовито сообщила, что времени вообще-то девять утра и что Малинин мог бы зайти в читальный зал после закрытия, исключительно если бы он умел летать.

– Или перемещаться во времени. – Ася, кажется, не очень оценила шутку, забрала кофе и летящей, пусть и слегка утиной, походкой направилась к выходу. Пар, поднимавшийся от одноразового стаканчика в её руках, напоминал только что распустившийся мак.

– Привидится же с утра, – удивилась Рита и, хорошенько поморгав, равнодушно уставилась в телевизор, в котором диктор и какая-то астрологически настроенная барышня с упоением занимались толкованием снов.

Через пятнадцать минут в дверях кафетерия появился не очень выспавшийся, но чем-то явно окрылённый Ян Малинин в модной, на этот раз полосатой рубашке, который тоже заказал кофе, сделал комплимент Ритиной новой кофточке и ненавязчиво поинтересовался, что же Рите известно про Асю Энгаус.

– Ничего. – Тон Риты говорил о том, что впервые в жизни её репутация сплетницы дала трещину. – Вот прикинь, Малинин, ничего не знаю. Говорят, живёт одна, без родаков даже. Она всегда незаметно так появляется и сваливает. Про личную жизнь – ноль инфы, но ты ей точно нравишься.

– Я всем нравлюсь!

– Это факт, но вот она прямо сегодня тут была и спрашивала, не заходил ли ты! А мне тут сегодня такой сон приснился, обалдеешь. Как будто я рыба в аквариуме, а вода вокруг розовая. Как ты думаешь, это к чему? К любви?

– К деньгам, – задумчиво сообщил Ян, залпом опустошая стаканчик. – А к любви, Маргарита, снится Гегель.

…Рита готова была поклясться, что, прежде чем Малинин выпил кофе (ну и как они эту жуть растворимую пьют, бедолаги-студенты? Мерзость же), дымок над чашкой принял форму какого-то экзотического цветка, названия которого Рита не знала (но моментально захотела, чтоб ей такой подарили).

«Надо завтра лечь спать пораньше», – подумала буфетчица, зевая. Диктор в телевизоре сообщил, что земляника снится к разделённой любви, а паук в паутине – к потрясающей новости.

Но Ян этого уже не слышал – он спал прямо за столиком, улыбаясь во сне. Маргарита вздохнула, с сочувствием посмотрела на красавца-филолога и выключила звук у телевизора. Бедолаги они всё-таки, студенты эти. Но розовая вода в аквариуме и рыба, а? Вот бы и правда к деньгам.

За окном что-то загрохотало, и на город наконец хлынул дождь. То тут, то там навстречу ему расцветали яркие пятна зонтиков; дети радостно шлёпали по лужам, взрослые тщетно пытались не забрызгаться, но это было невозможно. Там, где вчера рисовали мелом на асфальте, по тротуару текли цветные реки, вбирая в себя фантастические города, кривоватых людей, цветы, сердечки и признания в любви.

…Ася Энгаус спряталась в реликтовой телефонной будке около центрального универмага, почти невидимая из-за огромной газеты, пробежала глазами вчерашнюю хронику происшествий и щёлкнула пальцами.

Газета осталась лежать на земле, и уже через десять минут какой-то крайне серьёзный менеджер наделал из неё корабликов и отпустил в плавание по цветной реке, бежавшей вниз, чтобы слиться с другой рекой, побольше, и, если повезёт, доплыть до Каспийского моря.

Менеджер (которого с детства звали дядя Фёдор и который вообще-то не очень изменился с детства) смотрел на уплывающие по радуге кораблики и улыбался. Как их складывать из бумаги, его научил сегодня во сне кудрявый парнишка.

⁂

Стрелка на часах неумолимо ползла к шести; читальный зал вот-вот закроется, к шести тридцати надо на капельницу, а это ещё доехать до улицы Барбюса (интересно, кто такой был этот Барбюс? Звучит как собачье имя!), ведь опять будет пробка. Ася, Ася, ну что ты делаешь? Можно подумать, философия не подождёт.

Ася крадучись, как книжный вор, пробралась… нет, не к полке, на которой стояла хрестоматия по философии, и даже не к Гегелю. И не к Витгенштейну. А к дальнему столу у западного окна, за которым обычно сидел любящий Густава Майринка Ян Малинин.

Он, в общем, и сейчас там сидел – правда, услышав недовольный голос двери, по привычке стал невидимым. Вместе со всеми своими кудряшками, полосатой рубашкой, богатым внутренним миром и учебником по философии, который держал в руках.

Ася подошла к столу и остановилась в нерешительности. Её бледное, в веснушках, лицо и желтовато-карие осенние глаза могли бы служить иллюстрацией к статье «Разочарование» в какой-нибудь книге Экмана, которого Ян подозревал в склонности к чрезмерным обобщениям, но читал всё равно с удовольствием.

– Ну и на что ты надеялась, – процедила сквозь зубы Ася, развернулась и пошла к выходу, уже особенно не таясь.

Корешки книг смотрели на неё с деланым сочувствием; правда, доверчивый простак Симплициссимус Гриммельсгаузена почти кричал: «Эй, развернись!», но Ася его не слышала. Ян смутно подозревал, что, кроме него, голоса книг в читальном зале вообще никто не слышит, но спрашивать ни у кого не решался. Всё-таки грань между милым безумием и психиатрическим диагнозом тонка в глазах человеческих. Даже если это обращённые на Яна восторженные глаза какой-нибудь очередной очарованной однокурсницы…

– Д – дурак, – сообщил Яну вдруг со свойственным ему тактом толковый словарь Ефремовой.

– А? – невидимый Ян аж развернулся на стуле. Стул заскрипел. Ася Энгаус замерла в проходе между стеллажами, как кошка, которую застали врасплох, огляделась (как показалось Яну, с надеждой) и понуро побрела к выходу, согнувшись, как вопросительный знак. То есть, по мнению Михаила Светлова, как состарившийся восклицательный.

– Нет, Д, – поправил красавца и филолога словарь. – Первое значение: глупый, несообразительный человек. Второе значение: устаревшее; придворный или домашний шут.

Ася взялась за ручку; дверь недовольно заскрипела.

– Эй, Ася, погоди.

Она обернулась; Ян стоял у неё за спиной, прислонившись к стеллажу с буквой А («Нет, всё-таки Д!» – по-прежнему звучал в ушах издевательский голос словаря). В руках у него был учебник по философии, а на лице – обворожительная улыбка. Ася переводила взгляд с Яна на дверь и обратно.

– Я не слышал, как ты вошла, зачитался, – нагло соврал Ян. – У тебя есть время сейчас? Может, объяснишь мне Ницше?

– Да, конечно, – с готовностью кивнула Ася, которая собиралась честно ответить, что ей надо в больницу и она ну никак, никак не может помочь мерзкому, самовлюблённому Яну Малинину, который, уж конечно, не сдаст философию, потому что бодрствующим на лекциях она его ни разу не видела, а знания, как известно, не приходят во сне. Так не бывает.

Стрелка на библиотечных часах достигла шести тридцати, с укоризной поглядела на Асю и побежала дальше – очевидно, жаловаться.

– Кто такой Анри Барбюс? – спросила зачем-то Ася, усаживаясь рядом с Яном за стол у западного окна.

– Понятия не имею, – ответил Ян, тщетно пытавшийся вспомнить хоть что-то. Не о Барбюсе, а вообще. Энциклопедические словари на полках предательски молчали. – Какой-то коммунистический француз, очевидно. В честь него называется улица в Мотовилихе. Вроде. Пойдём поищем? А потом дойдём до Ницше.

Ася согласно кивнула.

До Ницше дело так и не дошло. Они обсудили Барбюса, а заодно и его соседей по энциклопедии, сходили в фастфудовское кафе неподалёку попить кофе (Ян сказал, что угощает; Ася застеснялась признаться, что кофе ей нельзя), договорились встретиться завтра в читальном зале в пять. Ян проводил Асю до библиотеки, отдал ей похищенный у вахтёрши в прошлом семестре ключ от читального зала и сказал, что ему пора на работу. Ася посочувствовала, постеснявшись расспрашивать, – и хорошо, потому что Ян был почти готов рассказать ей, что работает Оле-Лукойе на полторы ставки и Хароном – на половину. Они расстались, неловко обнявшись на прощание, на крыльце библиотеки.

…Ася Энгаус щёлкнула пальцами, перенеслась на пять минут в прошлое и побежала по лестнице – открывать читальный зал. Зажгла свет и, глядя в окно на пустую улицу, подумала: ведь с того времени, когда он сказал ей: «До встречи» – и посмотрел на часы, на самом деле прошло всего двадцать секунд! Ну куда этот Малинин мог испариться?

…Этот Малинин, пролетая в этот момент мимо окна библиотеки, задумчиво почесал нос и помахал Асе – столь же обворожительный, сколь и невидимый.

«Интересно, как она могла оказаться в читальном зале, если мы расстались двадцать секунд назад?..» – подумал он и пару раз кувырнулся в воздухе, чтобы приноровиться к восходящим потокам тёплого воздуха, а на самом деле потому, что чувствовал себя сейчас по-настоящему крылатым. Закатное солнце, отразившееся в окне читального зала и случайно заметившее выражение лица Яна Малинина, закатило глаза. О боже мой, что за банальность! Неужели эта сказка опять будет про…

«Чёрт возьми, – горько подумали хором Ася и Ян. – Ну о чём я думаю? Я же даже не человек, ну что хорошего может из этого выйти? С чего я вообще воображаю, что мне можно, например, любить? И что можно любить меня?»

…В ординаторской, распахнутыми окнами глядевшей на улицу французского коммунистического писателя, получившего, впрочем, всемирную известность благодаря далёкому от политики грустному рассказу «Нежность» (состоящему из писем к человеку, из-за каких-то глупостей отказавшемуся от своей истинной любви), бледный темноволосый доктор в заклеенных изолентой очках схватился за голову и истерически расхохотался.

⁂

Ровно в пять вечера Ян подошёл к библиотеке, секунду постоял в нерешительности у её дверей, после чего огляделся, решительно оттолкнулся от крыльца носками ботинок и, на лету становясь невидимым, помчался, не оглядываясь, прочь.

– Так будет лучше, – сказал он себе. – Ты никогда, никогда не объяснишь ей, что ты делаешь по ночам.

Ровно в эту секунду Ася Энгаус, выворачивавшая из-за угла здания, решительно щёлкнула пальцами, перенеслась на десять минут назад и, смешавшись с толпой, пошла на трамвайную остановку, глотая непрошеные слёзы.

Небо, солидарное с Асей, уронило на землю несколько скупых капель, словно спрашивая: ну, может, всё-таки не будем плакать?

– Так будет лучше, – бормотала она под нос. – Ты не принадлежишь себе. Ты умираешь. Такие, как мы, ничего не могут знать о любви.

…На заброшенную деревянную сцену в парке на трамвайном кольце поднимались, тихо переговариваясь между собой, невидимые для человеческого глаза музыканты. Солистка, седая длинноволосая женщина в легкомысленном шарфике в горошек, вышла вперёд и повернулась к единственному зрителю.

Их взгляды встретились.

…Ася Энгаус, прислонившись лицом к трамвайному окну, заплакала. По окну потекли слёзы – с двух сторон: в городе пошёл дождь.

Ян откинул с лица мокрые волосы и витиевато выругался сквозь зубы; летать в дождь он ненавидел. Видимость вообще никакая.

И молнии ещё эти.

⁂

– Игорь, приезжай сейчас. Я пришлю машину к трамвайному кольцу.

Телефон у Игоря, конечно, не работал – он вообще не очень помнил, когда этот телефон включал. Впрочем, того, кто звонил, такие мелочи никогда не волновали. Его вообще не волновали мелочи – но такого голоса, как сейчас, Игорь никогда у него не слышал.

Игорь выбрался из-под сцены и побежал сквозь кусты, деревья, мокрую траву, которые словно расступались перед ним. А может, и правда расступались; Игорь не мог понять этого до сих пор.

На остановке стояла побитая жизнью скорая помощь, белая «газель». Тоскливо отражались в лужах жёлтые мигающие огни фар, устало гудел мотор; около кабины стоял и курил усталый рыжий фельдшер. Игорь не знал, как его зовут, но часто видел в больнице; с ним, кажется, дружила Ася.

– Поехали? – Завидев Игоря, фельдшер выкинул сигарету в лужу – впрочем, дождь погасил её на лету. В небе над Второй Вышкой сверкнула молния.

– Что случилось? – спросил Игорь, забираясь в машину.

– Вот она и случилась. – Рыжий фельдшер махнул рукой в сторону неба. – Погода, видишь, нелётная.

У Игоря внутри всё оборвалось, но подумать о самом плохом он себе всё-таки не разрешил. Он так до конца и не понял, как устроена физиология у существ, к которым он и сам теперь относился, поэтому… Ну вдруг, чёрт возьми. Ну мало ли. Ну может, ему просто, например, донор нужен.

Машина, взревев на повороте и лязгнув на трамвайных путях, понеслась в гору по старинной мостовой, поднимая ураган брызг и настоящие тучи из выхлопной трубы.

– Меня Валера зовут, – неожиданно сказал рыжий фельдшер, глядя в окно на проплывающие (вернее сказать, подскакивающие) за окном частные дома с редкими огоньками горящих окон. Игорь ненавидел эту дорогу; по ней его вела когда-то Ася в эту чёртову больницу, чтобы узнать, что Оля умирает там, в этом чёртовом паллиативном отделении. Интересно, а хорошие новости на этой дороге бывают вообще?

– Игорь. Ты тоже из наших, Валера?

– Не. – Рыжий фельдшер как-то криво ухмыльнулся и в упор посмотрел на хранителя парка. – Мне просто с вызовами постоянно не везёт. Вот как сегодня. Но я понимаю: если есть такие вызовы, должны быть и такие люди. А что, Игорь, если он умер, то, получается, мы больше никогда не будем видеть хорошие сны?

⁂

– Извини. Иногда я не могу быть один, – отстранённым голосом сообщил доктор, протягивая Игорю сигарету. Руки у него дрожали.

– Тебе вообще не обязательно быть одному. Не только сегодня.

Игорь вдохнул горький и омерзительный дым. В глазах щипало: в ординаторской можно было вешать топор, и Игорь подозревал, что это чтобы сторонние наблюдатели не могли случайно решить, что у глаза у их доктора могут слезиться от чего-то ещё.

– Два раза такое уже было. Ему было тринадцать, он врезался в вышку электропередачи из-за того, что в прямом смысле считал сидящих на проводах ворон. Второй раз он был постарше и не успел вовремя вынырнуть из кошмара терминального больного. Это было… неописуемо. Он же, когда сердце остановилось, перестал быть невидимым. Прямо в палате интенсивной терапии. Представляешь себе лицо медсестры, когда она вбежала в палату и обнаружила на полу ещё и его?

– А как в прошлый раз он?.. – Игорь закашлялся.

– В первый раз Ася, кажется, не дала спать женщине, к которой он летел. Довольно изящно, если учесть, что ей самой было четырнадцать. Но вот, видишь, додумалась. Второй раз… мне пришлось, скажем так, самому за ним сходить. Там были некие особые обстоятельства; перемещения во времени не смогли бы предотвратить ни сон пациентки, ни исход заболевания… ни вмешательство Яна. Поэтому прошлый раз он помнит. А первый – только я.

– А Ася?

– А для Аси безымянный хранитель снов сам и был счастливым сном, и она иногда мечтала о невозможной встрече с ним, пока на вступительных экзаменах на филфак не познакомилась с моим сводным братом. Забавно тасуется колода карт, правда?

– Ну, она же может спасти его ещё раз? – поинтересовался Игорь осторожно.

– Может, – безжизненным голосом ответил доктор. – Его не убьёт молния над Гознаком – и он попадёт под молнию над Камой; не попадёт под молнию над Камой – у него не хватит сил перелететь реку в грозу; если он каким-то чудом долетит до Пролетарки и сделает всё там, то к утру он благополучно умрёт у меня на столе вместе с человеком, которого, как это всегда бывает, не бросит. Выхода нет, Игорь? Или я что-то упустил?

– Упустил, – согласился Игорь, закуривая. – Он может вообще никуда не лететь этой ночью. Ты, возможно, не знал, но у людей иногда бывает отпуск. И больничный. Помнишь, ты говорил про людей, которые не знают, что кто-то поможет скорой помощи успеть к больному, и всё равно не пропускают скорую помощь? Так вот. Во-первых, им полезно узнать, что за них никто ничего не сделает. А во-вторых, ты что, настолько не веришь в людей? Они что, правда одну ночь не смогут без него? Мы не сможем?

– От любви нельзя взять отпуск, Игорь.

– Но можно его кому-то устроить. При помощи этой самой любви.

– Почему я сам не могу этого придумать? – поинтересовался доктор у пространства, глядя на Игоря с каким-то очень странным выражением.

– Потому, что ты не можешь посмотреть на себя со стороны. Ведь ты и есть любовь.

⁂

Парень в чёрной кожаной куртке сидел в парке на скамейке в скверике у памятника Пушкину и его героям, благостно попивая пиво, только что открытое им о голову учёного кота в фигурной решётке, который, конечно, возмутился от такой несправедливости, но продолжал ходить кругом по метафорически златой, а на самом деле безнадёжно бронзовой цепи, поскольку свободы выбора не имел.

В парке никого не было – только какой-то седой мужчина дремал на дальней скамеечке под липой. В кармане у парня запиликал телефон, хрипловато, но с чувством исполнив саундтрек к фильму «Бумер». Надо бы уже сменить, старьё же, но всё как-то не до того.

– Да, да, алё. Ты, что ли, Вась? У Светки на Гознаке-то? Приеду ща, чё нет-то. Ты пивка возьми, что ли, а я потом вкинусь. Ну хорошо. Бывай.

Он повесил трубку и снова потянулся было к бутылке пива, но вдруг замер. Что-то определённо было не так. Что-то за ту секунду, что он поговорил с Васьком, изменилось. Парень насторожённо огляделся и встретился взглядом с бронзовым котом.

Кот смотрел на него. В этом не было никаких сомнений. Металлический зверь слегка наклонил голову и пошевелил ухом.

Парень протёр глаза и ущипнул себя за руку; ничего не изменилось. Кот тем временем сел, свесив хвост с бронзовой рамы, и принялся вылизывать спину ярко отполированным, блестящим на солнце бронзовым языком.

Парень потянулся к бутылке.

– Хор-ро-о-ошее? – протянул кот тягучим басом. Крепкие пальцы замерли в сантиметре от тёмного бутылочного стекла. – Чего же все такие нервные-то стали? Я серьёзно спрашиваю: хорошее пиво? Не видал такого раньше. – Кот потёрся о хвост сидевшей на ветвях русалки, которая наклонилась, почесала его и обратно застыла в своей бронзовой невозмутимости.

– Н-неплохое, – уклончиво ответил любитель хмеля и солода, судорожно перекрестившись на всякий случай.

– Не поможет, – жизнерадостно облизнулся кот. – Тем более что не той рукой и не в ту сторону. Что-то ты мне как-то не рад, а ведь, я помню, когда маленький был, всё спрашивал бабушку, оживёт ли котик, если его погладить. Помнишь, как ты мне молоко в консервной банке приносил? А теперь чего, разлюбил меня, что ли, а, Володя? Или аллергия на кошек открылась, а, Кастрюлькин?

Володя неожиданно для себя самого покраснел – вернее, покраснели его уши, из-за которых его в садике дразнили Кастрюлькиным. А он тогда приходил к коту жаловаться на этих своих обидчиков, гладил его бронзовую полосатую шкуру и действительно приносил ему молоко в консервной банке. А потом прятался за памятник и ждал, что, может быть, кот правда спустится с бронзовой рамы и начнёт лакать его блестящим жёлтым язычком. Про то, что язычок у него жёлтый, Володе рассказала бабушка. А ещё – про то, что по ночам котик ходит гулять на Каму, потому что дружит с матросом с памятника в сквере Решетникова, который раньше назывался Козий Загон. Что матрос чешет его за учёным ухом, и они вместе сидят потом на железнодорожной насыпи, смотрят на баржи и поют «Из-за острова на стрежень». Что такое «стрежень», Володя не знал и потому сам долго пел «из-за острого на стержень», думая, что речь идёт о карандаше.

– Матрос, кстати, бабушке привет передавал. – Кот принялся точить бронзовые когти о бронзовый дуб. – Спрашивал, чего она давно не заходит.

– Да она что-то сдала в последнее время, – неожиданно для себя самого ответил Володя, который только что мысленно поклялся себе бросить пить и вообще с белой горячкой не разговаривать. – Ноги плохо ходят, а она же на Пролетарке живёт. Оттуда до Решетникова ж ехать и ехать, понимаешь.

– Понимаю, – сочувственно отозвался кот. – Тебе ж всё не до того, чтоб её проведать, дела, дела, общение, социализация. Я сам тебя уже лет десять не видел, еле узнал. Она-то раньше заходила, но вот уже года четыре как не видать.

– У неё инсульт был четыре года назад. – Володя вздохнул и хотел было отхлебнуть из бутылки пива, но помешал не пойми откуда взявшийся комок в горле. – После него она и ходить почти перестала, и на гитаре играть. Руки не слушаются.

– А ты сам ей сыграй, как раньше, – предложил кот, устраиваясь поудобнее у корней дуба. – Как бывало. Да ладно, ты что насупился, я ж всё понимаю: дела. Вы, люди, вечно куда-то спешите. Не держу тебя, иди куда собирался. У Светки небось уже воблу чистят. Я вообще чего проснулся-то… за молоко хотел спасибо сказать. Гладить-то меня многие гладили, а вот кормить ты один додумался. Век не забуду, друг. – Кот ещё раз облизнулся и застыл в прежнем положении.

Володя ещё раз протёр глаза, допил залпом пиво и полез в карман за телефоном.

– Алло, Васёк. У меня тут дело нарисовалось, извиняй. Всем привет от меня, и смотрите до белочки не допейтесь! Какой-какой. Песенки поёт, орешки грызёт, вот это всё… Алло, баб. Привет. Слышишь, тебе из еды ничего не надо? А то я к тебе тут подумал приехать. А что, посидим, чаю попьём, с козинаками. Я гитару захвачу… Да ничего не случилось. Соскучился. Ну давай, жди.

Договорив, Володя подошёл к ограде памятника и, воровато озираясь, погладил бронзовую, нагретую солнцем шкуру учёного кота. И кот, вдруг подмигнув ему, лизнул Володину огромную ладонь бронзовым гладким язычком, после чего замер окончательно.

…Сидевший на дальней лавочке Игорь довольно улыбнулся и зачеркнул в блокнотике целых два адреса: один на Пролетарке, а второй на Гознаке. Сегодня бабушка и внук приснятся друг другу без посторонней помощи. Тут из его кармана зазвучала восьмибитная сороковая симфония Моцарта.

– Игорь Иванович, как вы это сделали? – Голос Аси готов был сорваться от восторга.

– А я ничего не делал, – почти честно ответил Игорь и подмигнул учёному коту.

⁂

Стрелка на часах Игоря приближалась к пяти. Откладывать дальше было некуда. В плане Игоря не было слабых мест, кроме этого – потому что пойти туда, не знаю куда и сделать то, не знаю что всегда легче, чем совершить такой сказочный каминг-аут, сбросить лягушачью шкурку и убедить своего царевича её не жечь. Особенно когда ты ещё не знаешь, что у принца в шкафу тоже во-от такой Кащей над златом чахнет.

– Ася, сейчас твоя очередь. Но твоё задание гораздо сложнее моего.

– Что я должна сделать, Игорь Иванович?

– Ты должна сделать так, чтобы твой однокурсник Ян Малинин не отошёл от тебя в эту ночь ни на минуту.

– Что?! – Ася на том конце провода явно поперхнулась. Игорь представлял себе её лицо в эту минуту слишком хорошо, чтоб пускаться в пространные объяснения.

– Ты можешь делать всё что угодно. Я разрешаю тебе делать всё, что ты посчитаешь нужным.

– Я должна не дать ему уснуть? – Игорь почувствовал, как Ася покраснела. О чёрт. Он, конечно, упустил из вида эту составляющую. Почему дети не рождаются сразу взрослыми?

– Нет, спать можно. Если он уйдёт – это навсегда, так что просто не дай ему уйти. – Игорь процитировал модную когда-то давно песню. Ситуация анекдотическим образом сходилась с её сюжетом, правда, патетический припев приобретал в свете предсказанных прогнозом погоды молний совсем иной, трагический подтекст.

– А если я не справлюсь? Он говорил, что он работает ночью; у него же наверняка есть семья, дом, девушка, в конце концов, что я ему скажу, Игорь Иванович? Я не справлюсь, что мне делать тогда? – Асин голос задрожал от плохо сдерживаемых самых прозаичных в мире девичьих слёз.

– Ну, значит, Ян Малинин не доживёт до утра. – Игорь сам удивился тому, как просто это прозвучало.

Ася замолчала. Учёный кот на псевдозлатой цепи грустно покачал головой. Русалка на ветвях развела руками. Доктор на улице Барбюса мерил шагами ординаторскую.

– А если мне придётся рассказать ему о том, кто я?

– А тебе кто-то когда-то запрещал рассказывать кому-то, кто ты?

⁂

Ровно в пять вечера Ян подошёл к библиотеке, секунду постоял в нерешительности у её дверей, после чего огляделся и решительно оттолкнулся от крыльца носками ботинок.

– Так будет лучше, – сказал он себе. – Ты никогда, никогда не объяснишь ей, что ты делаешь по ночам.

– Малинин!

Он резко обернулся; в двух шагах от него стояла Ася Энгаус. Он мог бы поклясться, что пять секунд назад её здесь не было. Не только прабабкиным золотым зубом; он мог бы поклясться своей жизнью – и первой, и второй; своим волшебным даром; своим сердцем, которое размышляло, остановиться ему или, наоборот, устроить сеанс тахикардии, чтоб неповадно было… Но всё это не имело значения.

Ян замер в позе готового к взлёту Гермеса; медленно поставил лишённую крылатой сандалии ногу обратно на крыльцо и повернулся к однокурснице. Ася смотрела на него своими огромными глазами и нервничала, как никогда в жизни. Яну показалось, что он в этот момент может прочитать её – так же, как читает библиотечные тома.

Он хорошо знал это чувство по снам; он чуял его сквозь проступающие на страницах его книги буквы, он читал его по сжатым во сне губам. Это был страх – тот самый, сокровенный, с которым люди часто встречались во снах; гораздо чаще, чем наяву. Она боялась… э, погодите. Она боялась за него?..

– Ты, конечно, можешь уйти, но как же философия? – храбро поинтересовалась Ася. – Экзамен завтра утром. Мы же договаривались вчера.

«Если ты уйдёшь, я умру, о какой философии вообще могу я думать?» – было написано веснушками на Асином лице.

«Да ведь она же не удивилась, что я ухожу, – вдруг осознал красавец-филолог и герой-любовник. – Она считала, что я не могу не уйти. Вот это я козёл. Вот это я идиот. Д. Дурак!»

– Кто тебе сказал, Энгаус, что я куда-то ухожу? – обворожительно улыбнулся Ян Малинин. – Мы же договаривались встретиться! Но без подкрепления мне философию не одолеть. Я за пирожками с вишней. И кофе.

В этот момент в карманах у обоих запиликали телефоны.

«Тебе нельзя кофе!» – сообщил Асе телефон Игоря Ивановича.

«Ей нельзя кофе», – сообщил Яну телефон брата.

– Или за чаем, – хором изрекли Ян и Ася. Они подняли головы от своих экранов, и их взгляды встретились.

Спустя десять минут они сидели за столиком у окна всё в том же фастфуде, грызли горячие пирожки, запивая их чаем из пакетика, и разговаривали о чём угодно, кроме того, о чём на самом деле хотели. Первым не выдержал Ян. Опустошив очередной стаканчик жидкости, которая, судя по названию, должна была быть чаем «Эрл Грей», но вообще-то воплощала конфликт формы и содержания, он спросил:

– Скажи, пожалуйста, а почему ты меня вчера спрашивала про Барбюса? С чего он вообще всплыл?

– На улице Барбюса больница есть, я там… лечусь. – Ася явно занервничала. – А почему ты спрашиваешь?

– У меня в этой больнице брат работает. – Ян углубился в созерцание того, как по стенке стаканчика ползёт ко дну самая последняя желтоватая капелька. – Удивительное совпадение. Слушай, и всё-таки как ты входишь в читальный зал, не открывая двери?

– А как ты исчезаешь с пустой площади за двадцать секунд? – парировала Ася. Они оба нервно рассмеялись и надолго замолчали.

– Мне надо идти, – сказал наконец Ян. – Работа.

– У тебя философия завтра, – робко начала Ася, но Ян, игнорируя её, встал и начал запихивать в рюкзак учебник, который они достали, но ни разу не открыли. Чёрт возьми, она ведь и правда завтра утром. Но времени-то нет. Утром ещё почитаю, и ладно.

– Да я почти всё знаю, – храбро соврал Ян. – Удачи тебе, Ася. Спасибо, ты мне очень помогла.

– Знаешь – помоги мне. – Ася вскочила и встала у него на пути.

– Да ты сама справишься. Ты знаешь всё гораздо лучше меня… Ты самая лучшая в нашей группе. И вообще, если честно, самая лучшая. – Ян улыбнулся почти по-человечески. Он обогнул Асю и побежал прочь из кафе, по дороге становясь невидимым. Ася схватила его за исчезающий в воздухе рукав и щёлкнула пальцами.

⁂

– Я мог бы, наверное, познакомиться со всеми такими, как мы. В нашем городе. Но я никогда особенно не хотел. Когда знаешь, что от тебя зависит чьё-то благополучие, невольно задумываешься: а что, если, например, и то, бьётся ли моё сердце, от кого-то зависит? А вдруг этого кого-то самого инфаркт хватит, что тогда?

Ася положила голову на плечо Яну, но тут же спохватилась и выпрямилась обратно. Они сидели на полу в тёмном читальном зале. На коленях у Яна лежала открытая книга сновидений, но страницы её были чисты. Иногда где-нибудь в углу робко проступала какая-нибудь надпись – и тут же исчезала, как будто кот её языком слизнул.

«Что за дурацкая метафора про кота?» – уже почти не удивлённо подумал Ян, наблюдая за тем, как едва появившиеся буквы «Мкр. Пролетарский, Горный проезд, дом 2, Наталья Андреевна» стыдливо впитываются обратно.

(– Ты чего это, бабуль? – Володя включил свет; ночник в виде смешной совы с добрыми глазами загорелся на тумбочке около кровати. – Ты звала?

«Нормальная метафора», – подумал учёный кот и облизнулся бронзовым языком, думая о молоке, налитом в жестяную консервную банку.)

– Такого вообще никогда не было. – Ян продолжал красными от усталости глазами смотреть на пустую страницу, которая по законам жанра не могла быть пустой. Ася тоже смотрела на неё – слишком напряжённо, чтобы Ян этого не заметил.

– А теперь, Энгаус, давай честно. – Он повернулся к девушке. – Что происходит? Ты что, меня от кого-то спасаешь? Ты что, считаешь, что, если я сейчас отойду от тебя хоть на минуту, что-то случится со мной?

– Может быть, не с тобой, – сказала Ася. – Может быть, от тебя зависит, бьётся ли моё сердце?

– У меня другая способность, я только летать могу. – Ян саркастически улыбнулся, глядя на фонарь за окном.

– Для этого вообще не обязательно иметь способность. – Ася закусила губу. – Для этого вообще ничего не нужно иметь. Нужно просто быть. Даже не обязательно рядом. Ты знаешь, в четырнадцать лет я один раз спасла волшебника, которого никогда не видела, и потом я всё время мечтала, что вот когда-нибудь я его встречу. И мы с ним сможем друг друга понять, открыться друг другу, потому что тот, кто отменяет случайные смерти, наверное, мог бы понять того, кто пишет людям хорошие сны. Тогда я ещё не хотела быть человеком. Я захотела им быть, когда познакомилась с тобой…

– Знаешь что, Энгаус, – медленно, почти по слогам выдавил красавец, филолог и сердцеед, которому его красноречие наконец-то изменило, – я жалею, что единственный сон, который я написал для тебя, был про Гегеля. Я, пожалуй, и правда никуда не пойду и исправлю это сегодня.

– Так это всё-таки ты? Ты нарциссический дурак! Ты, между прочим, сделал там ошибку! В датах! Я проверила! Ты…

Что ещё Ян сделал не так, Ася не стала договаривать. Фонарь за окном мигнул пару раз и тактично погас. Сверкнула молния.

⁂

Скорую помощь утром Ася ещё успела вызвать себе сама – будить Яна она не хотела.

Однако Валера, который, чертыхаясь, грузил носилки в машину, был готов поклясться, что тащил их не один. А с чьей-то вполне очевидной, хотя и невидимой помощью.

4. O Fortuna

– Ну, папочка, чтоб к тебе скорей вернуться, – улыбалась до ушей розовощёкая девочка с синими бантиками и закрученными, словно крендели, светлыми косичками, словно вылезшая погулять из советского фильма про октябрят.

Её провожатый, высокий сутулый мужчина в роговых очках на длинном носу, кажется, не разделял этого оптимизма. Несколько судорожный вздох неубедительным землетрясением сотряс согбенные тектонические плиты лопаток.

– А ничего так городок. – Лысоватый мужчина в вельветовом пиджаке, жмурясь на августовском солнце, закурил и ещё раз заглянул в свой железнодорожный билет – очевидно, чтобы вспомнить, как именно называется этот самый городок, в котором у него случилась пересадка по пути в Челябинск. Удачно – как раз хватит, чтобы попить пива и посмотреть на голубей, что клюют пшено на дорожках сквера, которым неожиданно заканчивается людная центральная улица, да на проплывающие по железнодорожной насыпи блёкло-разноцветные, как бусины в видавшем виды браслете, цистерны и вагоны товарных поездов.

– На будущий год в Иерусалиме… ну, хотя бы в Перми, честно говоря.

– Ты же знаешь, что я снова к тебе приеду.

– Этот город – самый лучший город на земле!

…Монеты, успевая разок сверкнуть на солнце, падали и падали на каменное дно фонтана, где сразу становились большими и таинственными, как пиратские клады. В мутной воде над ними отражались облака, косыми галочками пролетали птицы; люди заглядывали в фонтан, словно в кривое зеркало, в котором их счастливые улыбки выглядели иногда страшными гримасами, а злоба – детской радостью. А потом налетал ветер, по воде проходила рябь, и всё снова становилось нормально ещё до того, как источник отражения успевал заметить разницу.

Аня вытерла тыльной стороной ладони слёзы (честнее было бы сказать, что она их размазала) и швырнула в фонтан сразу горсть монет. Потом, подумав, вытащила из кармана вязаный кошелёк и вытрясла из него всё содержимое. Получился неплохой клад – если, конечно, не обращать внимания на девальвацию рубля.

– Я вернусь, – почти угрожающе сказала она, развернулась на каблуках и пошла по направлению к вокзалу, уже особенно не стесняясь слёз. Чемодан на хромых колёсиках смешно подпрыгивал, как будто не поспевая за ней, – ему, очевидно, тоже не хотелось никуда уезжать.

Из кустов на другой стороне фонтана вылез, шумно сопя, парнишка лет двенадцати и, закатав штаны, с серьёзностью водолаза погрузился в фонтан. Длинные пальцы нашаривали в мутной воде монеты. Мальчик цепко хватал их по одной и засовывал в карман – правда, почему-то не все. Круглая пятирублёвая монета, брошенная девочкой с косичками, продолжала ярко блестеть на дне, как глубоководный солнечный зайчик. Гора мелочи, которую скормил фонтану любитель пива из Челябинска, по-прежнему высилась хребтом Ломоносова.

Мальчик шмыгнул носом, взвесил на ладони одну из брошенных Аней монеток, присвистнул и споро собрал их все до одной в казавшийся бездонным карман застиранных джинсов.

Впрочем, почему же казавшийся?

⁂

– Да нет билетов в Пермь, сколько повторять, вы же уже пятый раз очередь сегодня отстаиваете. – Раздражённая кассирша в больших очках почти кричала в свой хриплый микрофон, напоминая сову из советского мультфильма про Винни Пуха. Не хватало разве что шляпы. Ане почему-то стало смешно.

– А вы посмотрите ещё раз, – попросила она. – Вдруг что-то изменилось? Вдруг кто-то вдруг понял, что его смысл жизни не в Перми, и сдал билет? Ну пожалуйста.

Очередь за её спиной начала нервничать, многозначительно вздыхать и выразительно покашливать, но Аня не собиралась сдаваться. Терять ей было особенно нечего – после того как на первом курсе она сломала на каникулах ногу, на втором её неожиданно отправили на практику в глухую деревню под Псков, на третьем она вышла замуж, на четвёртом муж закончил аспирантуру, их выгнали из общежития, и срочно пришлось устроиться на вторую работу, на пятом им на два месяца задержали зарплату, а ещё через год она разошлась с мужем и следующий год прожила на работе, терять Ане было особенно нечего. Родной город, поездка в который каждый раз срывалась в последний момент, ждал её слишком долго. Она не могла его подвести. И более того, не хотела. Поэтому Аня уволилась из школы, где несколько лет работала, собрала вещи и вот теперь молча стояла, просунув покрытое веснушками запястье в окошечко кассы, глядя на сову-кассиршу в окошке взглядом ослика Иа-Иа, который страшно нуждается в своём хвосте.

Кассирша решила, что ей проще сделать, чем объяснить, почему это глупость, подчёркнуто раздражённо застучала по клавишам и вдруг неожиданно улыбнулась.

– О как! Глядите-ка. Боковая полка, у туалета, в тринадцатом вагоне, поезд Москва – Абакан. Отправление через двадцать минут. Поедете? Паспорт давайте. Ну и повезло вам, девушка.

– Спасибо, но мне никогда не везёт, – честно ответила Аня, не улыбнувшись, и, схватив за ручку чемодан, который за прошедшие годы охромел и на второе колесо, побежала на перрон.

Началось всё, конечно, гораздо раньше. Раньше, чем Аня всё-таки со второй попытки поступила учиться в Москву.

Раньше, чем вчерашняя школьница купила билет на поезд с леденящим душу названием «Жолаушылар Тасымалы». Раньше, чем, пожертвовав всё содержимое кошелька фонтану, чтобы вернуться, и проглотив последние слёзы, втащила свой чемодан-хромоножку в сонное тепло вагона и поехала в дивный новый мир науки и просвещения. Раньше, чем проводница принесла всё ещё мокрое и пахнущее дымом бельё и слишком сладкий чай и Пермь за окном первый раз превратилась в пятна акварели, которые всё быстрее, быстрее, быстрее размазывались, смешивались и неотвратимо уносились от Ани прочь под дробную тахикардию вагонных колёс. Всё началось раньше – она знала когда.

…Нет ничего прекрасней цветущей сирени. Нет ничего ужасней летнего пленэра, это все знают. Вот отчего бы не гулять среди этих сиреней, вдыхая их чарующий аромат, от которого кружится голова и сердце замирает? Отчего нужно сидеть и, отмахиваясь от комаров, рисовать? Тем более что люди так и норовят испортить композицию… Ну вот что он, не видит, что я рисую?

Аня раздражённо замахала руками. Потом крикнула. Потом встала, засунула кисточку за ухо и не предвещающей ничего хорошего походкой направилась к кусту сирени, чтобы отогнать от него нескладного парня в дурацком синем костюме, совершенно не вписывавшегося в её этюд на состояние. Точнее, превращавшего её состояние из безоблачно-романтического в крайне раздражённое.

Дурацкий синий костюм оказался формой скорой помощи. Нескладный парень с неровно обрезанными чёрными волосами оказался молодым человеком крайне трагической наружности. Его длинные пальцы сосредоточенно скользили по гроздьям цветов какими-то лишенными чувств профессиональными движениями; он пристально вглядывался в сирень, как смотрят в микроскоп. «Это как если бы он взял любимую женщину за руку и в самый ответственный момент начал ей пульс считать», – почему-то подумала Аня.

– Что вам нужно? – неожиданно для себя самой спросила она. Юноша повернулся к ней.

– Цветок с пятью лепестками, – будничным тоном ответил он. Так в аптеке спрашивают у фармацевта лекарство. Так просят в магазине масло. Так просят доказать теорему Пифагора. Аня оторопело смотрела на неожиданного собеседника, который тотчас же вернулся к своему безумному занятию. Ну вот и что в таких случаях делают? Вызывают скорую? Так вот же она, скорая. Стоит и ищет цветок сирени с пятью лепестками.

– Когда? – спросила Аня только для того, чтобы не молчать, – молчать было, наверное, невежливо.

– Через час, – не поворачивая головы, ответил… кто он? Да так ли это важно. Это же полное, совершенное, всепоглощающее безумие. Идиотизм. Бред. Интересно, они вообще бывают, эти пятилепестковые цветы? Вроде бы всё-таки да.

…Спустя час безрезультатных поисков, когда от сиреневого, лилового, краплачного, белого, фиолетового, розового уже рябило в глазах, Аня наконец решилась задать главный вопрос:

– Зачем?

Она думала, что он не ответит. Он, прямо сказать, не выглядел как человек, который отвечает на вопросы, тем более такие. Но он снова оторвался от бесконечной череды соцветий и будничным тоном изрёк:

– Мне понадобится много удачи. Сильно больше, чем у меня есть.

– Возьмите мою. – Аня выглянула из-за ветки и улыбнулась.

– Сколько? – уточнил молодой врач.

– Да хоть всю, – пожала плечами Аня, по-прежнему улыбаясь. На мгновение стало тихо-тихо, а потом всё снова стало как было. Пахло сиренью, откуда-то со стороны оперного театра доносились обрывочные трели скрипок – репетируют что-нибудь, наверное. Далеко внизу на реке гудели теплоходы. Звенели трамваи.

– Спасибо. – Зелёные глаза из-под чёрной рваной чёлки смотрели на Аню очень серьёзно.

– Этого хватит? – Она неловко улыбнулась, испугавшись этой его серьёзности. Мужчина не ответил; более того, он, казалось, только на секунду скрылся за веткой, а потом куда-то исчез. Что за бред. Так же не бывает. Аня вспомнила, что за ухом у неё кисточка, а на этюднике в трех метрах отсюда её ждёт недописанная акварель. Что её сумка, между прочим, валяется там же. А в сумке – кошелёк. И проездной на трамвай.

Она обернулась – и, конечно же, не увидела ни сумки, ни этюдника. На траве, аккуратно придавленная камнем, желтела казённая бумажка, на которой типографским советским шрифтом было аккуратно и буднично отпечатано:

«Ваши слова услышаны и вступили в силу».

⁂

Доктор закурил свою отвратительную сигарету и потёр виски. Его лицо, и так бледное от регулярного недосыпа и не менее регулярного курения, теперь и вовсе напоминало папиросную бумагу. Операция прошла удачно – как и все операции, в которых он принимал участие и которые вообще могли быть удачными.

Ещё когда он работал на скорой, все хотели его в свою бригаду. С ним и в пробке не застрянешь, и ЭКГ не заест в самый неподходящий момент, и ложных вызовов не будет. Он приносил удачу и знал это – с той же злорадной, азартной покорностью, с какой некоторые люди принимают фатальный диагноз.

Каждый раз, когда он входил в реанимацию, она как будто входила за ним – нескладная худенькая девочка семнадцати лет, с большими карими глазами и испачканной в акварели кисточкой за ухом, невидимая никому, кроме него. Она клала ему на плечо руку с веснушками на запястье. Иногда, засыпая, он думал, что даже не поинтересовался тогда, как её зовут, а потом раздражался на себя самого за то, что предаётся унынию вместо работы, ставил себе очередное дополнительное дежурство и засыпал.

⁂

Монеты исчезали и раньше – то закатывались под стол, и ну хоть три часа под ним проползай, а не найдёшь; то пропадали прямо во время фокусов, что было особенно погано. Спрячешь, бывало, монетку в стаканчик, просишь толпу на рынке угадать, под каким стаканчиком монетка, а её там и в помине нет. Испарилась. И все сразу такие: шулер, шулер. Ну да, шулер. Хотя тут-то не я, гадом буду. Когда я – я, в целом никогда не попадаюсь. Пропадают деньги, такая натура ихняя. Но так, чтобы средь бела дня прямо с ладони, – такого ещё не бывало.

Дети вокруг восхищённо перешёптывались, показывали пальцами на Сашко, взрослые качали головами. Надо же, вот лежала на ладони монета – и нету! Прямо по правде нету, ребята! А за ней вторая! Сашко, вообще-то собиравшийся показать другой фокус, ослепительно улыбнулся и полез в карман, как ни в чём не бывало извлёк из него ещё горсть, которая под аплодисменты толпы исчезла с той же скоростью.

Молодой фокусник, на ходу расточая улыбки и не забывая принимать от благодарных зрителей новые монеты, а то и купюры, никуда дальше бездонного кармана не исчезавшие и магической силы не имевшие, выбрался из толпы, поднялся из тёмного перехода на не менее шумную улицу, достал сильно побитый жизнью, но всё ещё дорогой телефон. Вот говорят: судьба-злодейка. Ну а что делать, какой-никакой он, Сашко, человек, а предупредить-то в целом надо. Да что же за день такой!

– Алло, Максимилиан Генрихович. Это Саша. Ваш донор возвращается в город. Ну а я откуда знаю как? Что? Вернуть? Да вы же знаете, что это невозможно. Вы ещё обол у Харона своровать попросите. Что? Не. В целом не слабо. Да я так-то могу своровать, но что это изменит. Не в моей это власти. Не за что. Обращайтесь. Бабка Рада привет передавала сердечный. Да здорова, спасибо. Ну это. Как это у вас. Ауфвидерзейн.

Сашко повесил трубку и тяжело вздохнул. Эх, не уйдёшь от судьбы. Ему-то что. А вот девку жалко.

Звенели трамваи на остановке у рынка, серебрились рельсы. Из подземного перехода высыпалась, как из рога изобилия, многоголосая толпа. Ветер гонял по асфальту тополиные листья – золотистые и круглые, как монеты.

⁂

Лето в этом году на Урале было холодным – впрочем, иначе быть и не могло. Стратегически завернувшись в связанный мамой ещё семь лет назад шарф, Аня вытащила хромой чемодан на перрон и огляделась. Вот она и дома. Мама, конечно, ещё не подошла, но в этом, конечно, не было маминой вины: мало ли, в пробку встала. Да и поезд пришёл на пятнадцать минут раньше.

Люди вокруг обнимались, плакали, смеялись, курили, сетовали на экономику с политикой, ругали начальников, взахлёб рассказывали о прошедшем отпуске, ныли о том, что скоро опять 1 сентября. Вокзал родного города являл собой то же огромное непоседливое живое существо, каким Аня запомнила его, – похожий изнутри на больницу, а снаружи на школу, он был для неё и первым, и вторым. Где, как не на вокзале, лечить душу дорогами и учиться не плакать при расставаниях?

Люди постепенно расходились; в какой-то момент возле поезда остались только Аня и какая-то странная компания, только что поднявшаяся из тоннеля. Судя по всему, двое мужчин – лица их заботливо укрывала тьма, а фонарь виновато взирал на них сверху бельмом погасшей лампочки: мол, я ни при чём, Аня, извиняй. Ну конечно.

– А можно вас подвезти? – спросил, отделяясь от тёмной стены, кудрявый парень в клетчатой рубашке. В какие-то два шага он преодолел расстояние от тоннеля до Ани и уже тянул свои длинные пальцы к видавшей и не такое ручке чемодана. Совсем молодой – лет двадцать, не больше. Лицо наглое и очень усталое, а ещё – явно волнуется. Из-за чего, интересно?

– Нельзя. – Аня подхватила чемодан сама, не двигаясь с места.

– Так поздно же, – обворожительно улыбнулся парень. – Мы с вас даже денег не возьмём. Просто почему бы и не подвезти хорошего человека в поздний час? А то одно звёздное небо над головой, даже фонари не работают. Время для прогулок так себе.

– Так себе из вас таксист, – в тон ему ответила Аня, уже завидевшая маму, которая шла к ней напрямик через пути. Она, дивясь собственной наглости, помахала клетчато-кудрявому (интересно, у него права-то есть?) и побежала маме навстречу.

– А чего ты по рельсам? – поинтересовалась Аня, обнимая маму и глядя вверх, на тонкие линеечки проводов, на которых птицы, нахохлившись, пытались изобразить какой-то терцквартаккорд.

– Так тоннель-то закрыт, – пожала плечами мама. Аня обернулась, но на платформе уже никого не было. Фонарь покачал головой, поморгал и загорелся снова.

До дома Аня с мамой добрались спокойно и с музыкой – выручил сосед Андрей, с детства мечтавший о кругосветных плаваниях и чумовых автомобильных гонках, поэтому служивший капитаном прогулочного теплоходика на Каме и водивший «шестёрку».

Вишнёвое почти ископаемое чудо Андрея неслось, рассекая лужи, окатывая редких прохожих тучами брызг и задорно подпрыгивая на неровном асфальте проспекта. Певица Земфира язвительно сообщала из колонок, что помнит все трещинки адресата; Аня ощущала даже те трещинки, о которых не помнила; впившись руками в спинку переднего сиденья, она смотрела, как мимо неё проносятся, перемешавшись, огни, дома, светофоры, будущие осенние листья и обрывки воспоминаний детства, и понимала, что счастлива.

…Когда дверь подъезда захлопнулась и в окне второго этажа зажёгся свет, невидимый Ян, примостившийся на крыше «шестёрки», наконец выдохнул и достал из сумки книгу сновидений. Дождь лениво и веско ронял на страницы крупные капли, от которых по страницам шли чернильные круги, указывавшие с настойчивой очевидностью на одного конкретного обладателя кошмаров. Ян закатил глаза и достал из кармана телефон.

– Алло, Энгаус. Ты спишь уже? Пойди в ординаторскую и разбуди моего брата, пожалуйста. Что сказать? Что он утомил меня своей паникой. Конечно, я тебя люблю. Утром прилечу. Отлично всё прошло, мы в тоннеле её поджидали. Но она с нами не поехала, её встречали, Макс поехал в больницу, а я просто проследил. Что? Тоннель на Перми II не работает? Ну а ей-то откуда об этом знать? Она ничего не заподозрила, я уверен. С ней же я разговаривал. На чём бы мы её везли? Ну, Макс взял машину медслужбы… Что? Глупость? Да ладно, почему?

⁂

Аня шла по родной улице, пиная предосенние тополиные листья и во все глаза глядя в низкое серое небо, затянутое похожими на мокрую вату тучами. Солнца не было, но его с успехом заменяли цветы золотого шара, росшие в трогательных клумбах из автомобильных шин. Качались на ветру мальвы, из окон доносились ругань, смех, телевизор и запахи обедов. На крыльце старого жёлтого дома сидели два пожилых мужчины и деловито раскладывали на газете селёдку и помидоры. Здесь, на пять кварталов выше центральной улицы, в двух кварталах от реки, не изменилось ничего.

От этой совсем не пасторальной картины у Ани щипало в носу и щемило в груди, морщины на лицах мужиков казались ей лучами солнца, а грязь милой родины – благословением. Она то и дело останавливалась, и её моментально накрывали потоки воспоминаний. Вот тут они в детстве играли в футбол, и Андрей подобрал грустного трёхлапого щенка, которого они потом неделю прятали под крыльцом, не зная, как сказать Андреевой бабушке, что щенок теперь будет жить с ними (теперь Джеку уже скоро семнадцать, вчера Аня его видела: здоровенный флегматик, который почему-то душу готов продать за сгущёнку, вертит Андреем как хочет). Тут они однажды чуть не угнали асфальтовый каток – ну то есть угнали даже, но не знали, как на нём тормозить, и пришлось звать на помощь. Тут они с подружкой сидели в кустах боярышника, как героини Пруста (о котором тогда и не слыхали!), и под этой белой, так сказать, сенью писали стихи о своей первой любви. У подруги был аллергический ринит, и она не чувствовала запаха этих кружевных цветов, зато Аня чувствовала весьма и весьма. Может, именно поэтому её стихи совершенно не клеились, а к имени возлюбленного придумывались только дурацкие императивные и сравнительные рифмы?.. Может, и голова кружилась тоже вовсе не от любви? Здесь она залезала на чужую крышу, говоря встреченным в подъезде, что, мол, рисовать, а на самом деле – просто греться на солнце и смотреть на город и реку. Но этюдник на всякий случай всё равно брала с собой.

Почему бы не сделать это и сейчас? Этюдника, конечно, нет, но и вид у неё сейчас будет посолиднее. Или нет? Аня с сомнением оглядела потёртые, хотя и дорогие, джинсы и клетчатую рубашку. Сделав серьёзное лицо, она всё-таки нажала знакомые с детства кнопки на кодовом замке, отворила тяжёлую дверь и вступила в торжественно-затхлый холод старинного подъезда. По стене разноцветными школьными ранцами тянулись почтовые ящики, пахло подгоревшей кашей, сигаретами и чем-то ещё, что Аня мысленно классифицировала как запах детства. Она осторожно поднялась по давно не крашенным ступенькам на чердак, вздохнула и со злостью толкнула чёрный люк с затейливым замком… Удивительно. Столько лет прошло, а ничего не изменилось. По-прежнему открыто, зачем тогда замок?

…Ян Малинин, собственноручно укравший ключ от этого люка у местного старшего по дому для романтических целей, сидел в этот момент на гребне крыши и с весьма сумрачным видом лузгал семечки. Сумрачный вид Яна был, разумеется, никому не виден, чего нельзя было сказать о шкурках, отлетавших от его длинных пальцев и сразу обратно обретавших свою шахматную окраску. Именно это фантастическое зрелище и застала Аня, когда вылезла на крышу и одновременно с этим по чистой случайности из ватной повязки туч вырвалось всё-таки солнце.

…Ян наблюдателя не заметил. Он вообще-то следил с этой крыши за Аней, но сейчас попросту грустил – и было от чего. С тех пор, как Энгаус слегла совсем, всё стало невыносимо. Нет, дело не в том, что он теперь делал её работу (Ася переносила его во времени прямо в своей больничной палате, а дальше он уже летел разбираться с чужими роковыми случайностями присущими ему, Яну, оригинальными методами), – это не трудно. Дело в том, что Макс, как всегда, ничего не говорил ни о прогнозах, ни о методах лечения, ни о чём. Это изводило Яна. Он не любил неизвестность и в целом был готов ради Аси на всё. Таких громких лозунгов он, конечно, не думал – а вот о том, что по ту сторону пермского Стикса он уже дважды был и оба раза вернулся, начал задумываться. А что, если можно и оттуда человека вытащить, пока Харон не видит? Что вообще такое жизнь и смерть для таких, как они?

….Символизирующие, очевидно, единство смерти и жизни, чёрно-белые скорлупки продолжали падать на ржавую крышу, прямо к модным джинсам Ани. Но она смотрела не на них – туда, где искрилась, как дождик на ёлке в Рождество, река за деревьями, а по реке плыл маленький, словно игрушечный пароход. Аня невольно представляла себе, что у его штурвала стоит такой же маленький, будто муравей, Андрей, и улыбалась так, как улыбаются люди, ещё не подозревающие о том, что счастливы.

Часы на гостинице возле универмага пробили пять раз. Звук далеко разнёсся по реке и, достигнув сразу четырёх ушей на старой крыше, моментально вернул к действительности их обладателей.

– Что я здесь делаю? Пять часов, что ли? – одновременно вопросили пространство Ян и Аня.

«Какой знакомый голос», – подумали они оба, прежде чем оглянуться. А затем оглянулись.

Новая порция чёрно-белых шкурок приземлилась на уже слегка нагретую, но всё ещё мокрую крышу. Аня медленно перевела глаза на пустое место, являвшееся их источником. Источник семечек твёрдо решил оставаться невидимым и дальше – сейчас эта, как её, Анна решит, что ей напекло голову, пойдёт домой и всё забудет, и всё будет хорошо.

«Мне, наверное, голову напекло, – и вправду решила Аня. – Пора бы домой, я обещала Андрею встретиться, надо бы полежать, в себя прийти». Она бросила последний взгляд на сверкающую под солнцем магнитофонную ленту реки, повернулась – и, конечно, поскользнулась на щедро насыпанной неотразимым невидимым филологом подсолнечной шелухе. Уже падая, Аня запоздало подумала, что с таким везением, как у неё, даже по городу надо ходить в трекинговых ботинках. С кошками. То есть надо было. Её пальцы, тщетно ловившие край крыши, сомкнулись в холодном воздухе.

Как глупо.

– Давай руку. – Ян материализовался в воздухе рядом с Аней – со всеми своими кудряшками, клетчатой рубашкой (точно как у неё!) и крайним испугом на лице. Прежде чем девушка поняла, что происходит, она уже снова стояла на крыше, а рядом с ней никого не было. Только семечки хранили отпечаток подошвы тяжёлого ботинка.

⁂

– Она опять ничего не заметила, да? – язвительно поинтересовалась Ася, откидывая от лица отросшие за время болезни волосы. Впрочем, Малинин выглядел таким несчастным, что доброе сердце Аси готово было в виде исключения остановиться не от врождённых пороков, а от жалости. Она ободряюще улыбнулась и щёлкнула пальцами.

⁂

«Мне, наверное, голову напекло, – и вправду решила Аня. – Пора бы домой, я обещала Андрею встретиться, надо бы полежать, в себя прийти». Она бросила последний взгляд на сверкающую под солнцем магнитофонную ленту реки, повернулась и пошла обратно к чердачному окошку. Аккуратно держась за оконную раму, девушка попыталась нащупать ногой импровизированную лестницу, на которую опиралась, вылезая, но что-то пошло не так.

Затаившийся на крыше поглотитель семечек Ян Малинин услышал с чердака хруст, грохот, звук падения человеческого тела и витиеватые ругательства, которые по понятным причинам не стал пересказывать даме, когда просил Асю отправить его в прошлое ещё раз.

⁂

Магнитофонная лента реки снова сияла на солнце. Снова скрылся за деревьями игрушечный пароходик. Часы в очередной для Яна и снова в первый для Ани раз пробили пять.

«…Обещала Андрею встретиться…»

Аня благополучно прошла первый уровень в виде крыши, очищенной от семечек, перешла на второй – чердак, куда предусмотрительный Ян уже притащил достаточно досок и даже старый стул, чтобы по ним мог спуститься кто угодно. Вылезла из люка, который просто чудом не прихлопнул ей пальцы (внимательный читатель уже, конечно, догадался, что вовсе не чудом). Спустилась по лестнице, по чистой случайности не наступив на едва различимого в темноте чёрного кота, которого как будто напугало что-то невидимое (ха-ха!) и который с шипением ускакал вверх. Снова миновала череду разноцветных почтовых ящиков на первом этаже, около которой удивительным образом замешкался местный участковый дядя Петя, у которого очень некстати почесался нос и который не заметил незнакомую девушку, которую только что видел на подведомственной ему крыше и вообще-то шёл отловить.

Открыла дверь подъезда. В лицо ей хлынул дневной свет. Ян, только что прошедший сложнейший квест, с облегчением вытер со лба пот, взлетел на козырёк подъезда и потянулся к телефону, чтобы написать Асе письмо с описанием своих подвигов.

От сочинения этого, без сомнения, достойного текста его оторвали громкие вопли за углом, решавшие, что же им делать – немедля идти убивать коммунальщиков или сначала всё-таки вызвать скорую помощь. Или аварийную? Или сразу батюшку? Или муллу, мечеть-то ближе… Или ещё кого-нибудь? Как сейчас вообще с мобильного-то звонят в 03?

…Аня с выражением боли и глубочайшего презрения ко всему живому на лице лежала по уши в луже на дне радостно выкопанной коммунальщиками ямы с трубами, и поза её не оставляла сомнений в том, что сама она оттуда не вылезет. И от травматолога ещё долго не вылезет. Невидимые уши Яна ощутимо покраснели. Он поднял было ногу для взлёта…

– Мне сдаётся, ты главного не понимаешь, Ян.

Невидимый Ян обернулся. Чуть в отдалении от шумной, но быстро редевшей толпы, прислонившись к стене, стоял Сашко и курил, жонглируя целым десятком блестевших на солнце монет. За ухом у него торчали три карты. Красивое, как у цыган в советских фильмах, лицо выражало энтомологический интерес, близкий к брезгливости.

– Ты можешь хоть десять раз время поменять – и с ней десять раз что-нибудь случится.

– А на одиннадцатый? – Ян завис в воздухе и невидимо ухмыльнулся. Впрочем, Сашко, судя по всему, видел его. Как?.. Это же невозможно.

– И на одиннадцатый, – меланхолично ответил Сашко. – Нет у неё в этом городе удачи. Зато неудачи хватает. Я сотню раскладов сделал на сегодня. Каждый следующий – хуже предыдущего, так что ты бы лучше остановился на этом и прекратил дразнить удачу… то есть неудачу.

– Так что мне делать? – Ян приземлился обратно на козырёк. Его несуществующие крылья поникли.

– Вызвать скорую помощь, например. – Сашко смачно сплюнул и белозубо улыбнулся. – А ещё лучше вытащить её, пока не пришли мужики, за которыми уже побежали, и отнести в больницу к брательнику своему. Боюсь, если наркоз ей даст не он, то ей не повезёт опять. Да не закатывай ты глаза, а позвони ему, чтоб ждал.

– Как, как ты меня видишь? – взорвался наконец Ян, готовый крушить всё на свете: признавать поражения он не любил, пусть даже поражения от мироздания. Особенно на чужих глазах. Особенно на глазах вечно презрительного шулера Сашко.

– Я не вижу, я просто блефую. – Сашко закурил ещё одну сигарету, почесал картой нос и, развернувшись на каблуках, исчез за углом дома.

Ян ласточкой нырнул на первый круг коммунального ада, подхватил Аню под мышки и взмыл в небо.

– Ничего не бойся, – заявил он, как супергерой в фильме, и остался крайне доволен собственной интонацией, потому что Аня не изъявила никакого желания сопротивляться или бояться.

«Вот бы Сашко поглядел», – подумал Ян, проносясь над крышами.

Сашко, задумчиво глядевший в снова облачное небо, подумал, что ждать реакции обморочного тела довольно опрометчиво, и позвонил Максу, правильно предвидя, что Ян забудет.

Приехавший через полчаса на скорой фельдшер Валера, привычно бурча под нос, оформил ложный вызов, но разглядел в грязи знакомые отпечатки ботинок и успокоился.

⁂

– Нет, не по скорой, её так привезли. Да, положить придётся, у неё перелом со смещением. Ну если у вас есть лишний травматолог, то позовите, если нет – я сам посмотрю. Что? Да, я ж работал в травме.

Сначала Аня услышала смутно знакомый голос, а уж потом уже за этим голосом потихоньку начала выныривать из темноты, смутно подозревая, что ничего хорошего там её не ждёт. Привычный больничный запах. Ещё и сигаретами пахнет. А чем должно, извините? Сиренью? Веки девушки дрогнули.

Знакомые зелёные глаза под очками и рваной чёрной чёлкой, которые время совершенно не изменило, смотрели на Аню внимательно – примерно так же, как смотрели на гроздья сирени.

– Очень больно? – неожиданно поинтересовался врач. Аня, которую наконец-то догнала боль, сжала зубы. Спрашивать, где она, не имело смысла. Что случилось – тоже. Она прекрасно помнила, как свалилась в котлован, а то, что произошло после, легко восстановить. Отличный получается отпуск, что и говорить. А на работу устраиваться теперь как? В гипсе?

– Хотите кому-нибудь позвонить? – так же невозмутимо и так же неожиданно спросил доктор.

– Нет. Пока не пойму, что со мной происходит и что ещё мне грозит.

– Пока я тут, ничего не грозит.

Эта напыщенная, идиотская и романтическая фраза из его уст звучала совершенно буднично и нормально, потому что так оно и было. Аня подняла глаза.

– Вы знаете, что вы были очень удачливым человеком? Я не видел никогда ни у кого такого количества везения, – буднично сообщил доктор, осматривая Анину ногу. – Когда я понял, насколько мне повезло, я даже работать стал в два раза больше, чтобы оно не пропадало просто так. Так что вы можете не переживать, я не тратил вашу удачу попусту. Это странно звучит, но, наверное, вы можете гордиться. Вы стольким людям помогли, хотя и не совсем своими руками. Впрочем, всё когда-нибудь кончается, и я уже написал отказ от вашего дара. Осталось только прочитать. Так что я дам вам наркоз и…

– А кто вам сказал, что я собираюсь у вас что-то забирать? – Аня приподнялась на локтях и откинула от лица волосы, чтобы лучше видеть собеседника. Впрочем, лучше не стало, поскольку симметричного жеста со стороны зеленоглазого доктора не последовало. – У меня и так прекрасная жизнь.

– Вы издеваетесь? – Врач поднял глаза и очень недобро посмотрел на пациентку.

– Нет. Вы же врач, кажется, должны понимать, что одной удачей ничто не делается. – Аня ухмыльнулась. – Да, я знала, что мне никогда не повезёт на экзамене, поэтому учила все билеты одинаково хорошо. И стала хорошим учителем. Да, я знаю, что тем человеком, который сломает каблук на эскалаторе, буду я, поэтому я просто не ношу каблуки. Я умею хорошо работать, доверяться удаче других, бороться за себя. Если вдруг вы не заметили, почти десять лет прошло, и никто ещё не умер. Так что оставьте себе, пожалуйста, всё, что вам надо, дайте мне наркоз, и давайте уже расстанемся на этом навсегда.

«Один – ноль», – подумал Ян, притаившийся под столом в углу кабинета. Ему было слишком интересно, чтобы уйти, и слишком стыдно, чтобы обрести видимость.

– Как вас зовут? – спросил доктор. – Я тогда не спросил. Хотя должен был.

– Аня. Иванова. А вас?.. – Аня присмотрелась к бейджику и не смогла прочитать имя на нём.

– Не трудитесь, вы всё равно не прочитаете. – Доктор отвернулся. – Я не люблю своё имя, а пациенты всё равно его не запоминают. В общем, обойдёмся, скорее всего, без операции, много времени не займёт. Сейчас на рентген. А потом…

Что «потом», Ане (и Яну) было не суждено узнать, поскольку в кабинет вошла грузная усатая дама в хирургическом костюме и приятным контральто сообщила:

– Максимилиан Генрихович, мне тут сказали, что в приёмном отделении перелом?..

Аня, закрыв лицо руками, истерически расхохоталась и с большим трудом выдавила:

– Максимилиан… Генрихович… вы знаете, а мне и правда очень повезло в жизни. С именем.

«Два – ноль», – подумал Ян. Аня начинала ему нравиться.

…Вошедшая в палату травматолог и милейший человек Лапанальда Пахомовна тем временем хранила серьёзное профессиональное лицо, но где-то в глубине её души тощая пионерка с двумя косичками, которая, конечно, уважала лагерь папанинцев на льдине и всё такое, чуточку злорадно радовалась, что в этот раз смеются не над ней.

Так что вообще-то Анино везение выручило Макса ещё и в том, что даже его имя в больнице умудрилось оказаться не самым… необычным. Но мстить коллеге Макс благородно не стал.

⁂

– Эй, Малинин, не ешь много, ты же не взлетишь!

– Ах, Энгаус, мне всю ночь работать, мне нужна энергия, неужели тебе жалко для меня какого-то жалкого пирожного? – Малинин, невзирая на неписаные законы рабочего района, где родился, взял из коробки последнюю корзиночку и с аппетитом уничтожил.

– Ты бы, Ася, спать шла, – осторожно посоветовал Игорь, интеллигентно куривший в открытую форточку. – А то ты его отвлекаешь, и он так никогда на работу не улетит.

– Да ладно, Игорь Иванович, когда мы ещё соберёмся вместе, да ещё по хорошему поводу? – Ян наконец прожевал пирожное. Молчание по-прежнему не было его коньком – ну только если рот не занят более важными вещами вроде еды. Или ещё чего-нибудь более романтичного. – В конце концов, у Макса же, можно сказать, праздник…

– Прекрати. – Макс, который пирожные не ел, от чая отказался и с крайне мрачным видом писал истории болезни за столом, посмотрел на Яна непривычно красными и измученными глазами. – Чему вы радуетесь? Тому, что человек подписал себе отсроченный смертный приговор? Тому, что она не понимает, что с такими данными и вероятностями никогда больше не вернётся домой?

– Например, тому, что она оставила вам возможность спасать больше людей, – подала голос Ася, обнимавшая инфузомат, как дорогого друга. – И тому, что она сама сделала свой выбор. Трудный, но правильный.

– Да что бы она понимала, когда его делала. – Макс захлопнул чью-то крайне объёмную историю болезни, которая выплюнула ему в лицо фейерверк бумажной пыли. – Я, конечно, тоже хорош, мне даже в голову не пришло задуматься, что там с ней будет. Как она будет жить. Мне была слишком нужна эта чёртова удача. Но это же не может вечно длиться. Так не бывает.

– Ты что, Макс, разучился принимать подарки? – Игорь прищурился. – Или ты настолько возгордился, что тебе это стало трудно? Или ты решил, что ты и без удачи всё можешь?

– Может, и могу. – Макс очень нехорошо сверкнул глазами и резко встал. Деревянные половицы под линолеумом жалобно скрипнули. – Ася, в палату, немедленно. И на кислород. Мне не нравится, как ты дышишь. И выглядишь. Игорь, отведи её и проследи, чтоб она пульсоксиметр надела. Ян, лети уже работать.

Ася, выходя, бросила на доктора несчастный взгляд. Она явно хотела сказать ещё что-то, но Игорь что-то прошептал девушке на ухо, и они покинули ординаторскую молча. За окном стемнело окончательно. В новостройках на холме горели разноцветные окна – как маяки для тех, кто всё ещё в пути домой. Для Яна маяками, наоборот, были тёмные окна, которых с каждой минутой становилось всё больше.

– Только не ходи сейчас разговаривать с ней, заклинаю тебя. – Ян залпом допил чай и раскрыл книгу сновидений.

– Мне не о чем разговаривать с Энгаус, пока я не увижу её вечерние анализы.

– Не прикидывайся, ты понял с кем. – Ян захлопнул книгу, в два шага пересёк кабинет, влез на подоконник и начал возиться со створкой окна. Ветер из форточки развевал его кудрявые, отросшие за лето волосы, которые всё не было времени подстричь и в которых, невидимая издали, уже появилась седая прядка. – И не ври мне, что ты не боишься жить без её удачи. Хотя бы мне. Я-то знаю, что тебе снится.

С этими словами он предусмотрительно растворился в воздухе, оставляя Макса наедине с его яростью и пустой коробкой от пирожных.

⁂

Аня лежала на скрипучей кровати с отвисшей сеткой, рассматривала белое пятно – свою загипсованную ногу, золотое пятно – окошко на выходившей в коридор двери палаты – и чёрный колодец окна, выходившего в старинный двор больницы. Хотелось выйти покурить, а ещё – сбежать скорее из этой чёртовой палаты, где пахнет хлоркой и одинокой старостью. Где она опять оказалась одна.

Андрей, который приезжал вечером вместе с Аниной мамой, очень просил заведующую отделением отпустить Аню домой, ведь выходные на носу. Клялся, что Анина мама – медсестра и умеет делать уколы; потрясал правами и уверял, что в случае чего немедленно привезёт пациентку обратно; показал в анатомическом атласе сердце и заявил, что вот у него лично сердце есть и он не сомневается в его существовании у врача. Обещал покатать её вместе с Аней по Каме. Достал гитару и спел.

Но несмотря на то что молодой капитан явно покорил Лапанальду Пахомовну, она осталась непреклонна. Андрей с мамой честно спели Ане серенаду под окном (Аня неожиданно растрогалась почти до слёз, глядя, какие они отсюда, с четвёртого этажа, недостижимые, маленькие и трогательные там, внизу), после чего всё-таки поехали домой. А Аня осталась лежать на кровати у открытого окна, из которого дуло и до которого она безнадёжно не дотягивалась.

Звать никого не хотелось; Аня куталась в одеяло и проклинала собственную забывчивость. Ну что делать, милая, – высшее образование не гарантирует наличия ума. Подул ветер. Вторая створка окна вдруг бесшумно отворилась.

«Приехали, – подумала Аня, бессильно закрывая глаза. – К утру я точно вымерзну и вымру, как динозавр».

– Закрыть окно-то? – неожиданно вопросил приятный голос.

Аня вздрогнула. На подоконнике сидел красивый длинноволосый парень в джинсах и кожаной куртке. Его точёный профиль вызывал в лучах не то луны, не то фонарей внизу мысли о римских монетах, а какие-то странные карты за ухом – о средневековых предсказателях. И знаете что? Мгновение назад его здесь точно не было.

Не дожидаясь ответа, ночной гость аккуратно прикрыл скрипучие вообще-то створки, которые в этот раз не издали ни звука, пересел на тумбочку и отрекомендовался:

– Саша. Вы в целом можете не тратить время на представление и всё такое, я-то вас знаю. И мне надо с вами серьёзно поговорить.

Видимо, Аня смотрела на него слишком испуганно, потому что Саша вздохнул и на всякий случай сначала вывернул карманы (на пол, сверкая, упало несколько монет, укатившихся под тумбочку) и показал Ане пустые ладони (Аня отстранённо заметила, что таких длинных пальцев не видела никогда и ни у кого, кроме, кажется, какого-то грязного пацана у фонтана миллион лет назад).

– Можете не бояться. Можете в целом даже не отвечать. Я просто хотел вам вот что сказать. К вам придёт сегодня Максимилиан Генрихович… может, и не сегодня, но рано или поздно. Он скажет, что судьба ваша в этом городе несчастна и что оставаться вам тут нельзя. Что вас довольно определённым образом ждёт невезение и глупая смерть по не вашей неосторожности. Что можно бесконечно путешествовать во времени (тем, кто умеет), чтоб вас спасти. Но кончится это типа ничем. Не уколетесь веретеном – значит, отравленное яблочко съедите. Он будет предлагать вам либо подписать его отказ от вашей удачи, либо бежать. Потому что судьба ваша такая.

Аня судорожно вздохнула и прикусила губу, чтобы не заплакать. Вот оно что. Не просто глупая смерть, а глупая смерть в родном городе. В желанном до слёз, в единственном в мире, в городе её снов и детства. Мыслями о возвращении в который она жила последний год. «Значит, я на земле без отчизны остался» – вот как это называется. Нет, это уже даже не Бродский, это какие-то сказки, какая-то мифология. Изгнание или смерть. И конечно, искушение, куда же без него.

– Так вот, – продолжил Сашко. – Это всё правда. Я хочу вам сказать, что судьба – это такой сценарий, который для вас написали. Но это не значит, что вы не можете надуть того, кто его вам написал. Вы уже так делали, между прочим. Я аж офигел.

– В смысле? – Аня усмехнулась. Контраст этой невозможной красоты и этого неуместного появления на обшарпанном подоконнике в ночной больнице, этих ужасно серьёзных мыслей и этой небрежной формы изложения делал ситуацию ещё более неправдоподобной.

– Ну, в целом вы вообще не могли вернуться в этот город. – Саша в одно движение оказался на полу, собрал монеты за тумбочкой, не отводя взгляда от Ани. Так же глядя ей в глаза, он подкинул все монеты и поймал их. – Монеты. Люди кидают их в фонтаны. А почему?

– Чтобы вернуться? – не то ответила, не то спросила Аня.

– В целом да. Но вернуться получится не у всех. Когда я к ним, ну, к монетам, прикасаюсь, я вижу, что тут с человеком случится, можно ему сюда или нет. И когда оказывается, что нельзя, я забираю эту монету из фонтана. И всё, она уже у меня. И человек в целом исключён из круга возвращений этого города. Я, конечно, все ваши монеты собрал, когда вы уезжали учиться, жениться или что вы там делали в этой своей Москве. Но вы меня обдурили. Вы всё равно вернулись, хотя не могли. Вы просто очень хотели, понимаете? И продолжили пытаться там, где кто угодно бы в целом сдался.

– Так я, может быть, не в Пермь, а к вам вернулась, если мои монеты у вас.

– Во-первых, ко мне нельзя вернуться, потому что от меня в целом трудно куда-то деться. – Саша засунул руку в карман и высыпал на одеяло целую горсть разнообразных монет, среди которых были и советские, и царские рубли, и несколько евро, и ещё какие-то неизвестные Ане валюты стран, далёких от неё и в пространстве, и во времени. – А во-вторых, у меня нет ваших монет, в том и соль. Вот эти все есть, а ваших нет. Когда кто-то меня надувает, его монета у меня пропадает.

– Так вы… вы и есть судьба? – Аня нервно рассмеялась. Её собеседник обаятельно улыбнулся, сверкнув белыми зубами.

– В целом да. Но это сейчас неважно. Важно то, что у меня есть сотня раскладов, в которых с вами что-нибудь случается. Но у вас в рукаве есть джокер, о котором я не знаю. Его, кроме вас, не вытянет никто, но вы, вы-то – можете. И вот я пришёл напомнить вам, что он есть.

– Зачем вы это делаете? – Аня удивлённо подняла брови. – Вы бы ещё зашли и в дверь постучали.

– Зачем в дверь? – кажется, искренне удивился Сашко. – Там же замок внизу. Я, конечно, нормально так замки вскрываю, но зачем взламывать, если окно есть?

– Ну, как у Бетховена…

– Это вы умная, с высшим образованием и богатым жизненным опытом. – Сашко заговорщически подмигнул Ане и снова в один момент оказался на подоконнике. – А я университетов не кончал и Бетховена вашего не знаю. Мне оно не надо. Не волнуйтесь, я окно закрою. Ну, форточку оставлю. Спокойной ночи. Удачи, извиняйте, пожелать не могу.

– И всё-таки зачем вы это делаете, Саша? – Аня каким-то полуотчаянным жестом протянула руку к готовому обратно исчезнуть в ночи юноше. Ей казалось, что вот сейчас он уйдёт, и все его слова, в которые она успела поверить, перестанут быть правдой из-за очевидной нереальности происходящего.

– Чёрт его знает, – ответил Саша, не оборачиваясь. Он стоял в оконном проёме – высокий, тонкий, сильный, воплощавший физическое совершенство, как его понимала Аня. Ветер развевал его тёмные волосы, и они, как в плохих стихах или типичных фильмах ужасов, закрывали звёзды в прорехах между облаками. – Наверное, потому, что я шулер и ценю талантливых коллег. Или потому, что вы мне просто нравитесь.

По его голосу Аня почувствовала, что Саша улыбается. А Саша по Аниному молчанию почувствовал, что она плачет, поэтому оборачиваться не стал. Ведь Аня, знай она об этом, была бы ему за это благодарна.

⁂

– Вы должны уехать из этого города, и как можно скорее.

Лицо Максимилиана Генриховича, желтоватое, как папиросная бумага, не давало усомниться в том, что он этой ночью не сомкнул глаз вообще. И не только этой. Усталые и больные глаза за заклеенными изолентой очками смотрели на Аню – колючие, как вечнозелёные растения.

– Пока вы здесь, со мной, вам ничего не грозит, поэтому я и запретил коллегам вас выписывать домой. Понимаете, Анна, я правда не уверен, что у вас не разовьётся какое-нибудь редкое осложнение, как только вы отсюда выйдете. Поймите меня правильно. У вас есть два варианта: подписать мой отказ от вашего дара или уехать. Навсегда. Такова уж, извините за банальность, ваша судьба.

– Максимилиан Генрихович, скажите мне, пожалуйста, а когда вы в последний раз были дома? – поинтересовалась Аня вместо ответа. – Когда вы в последний раз спали?

Макс от этого вопроса даже несколько опешил. К большому сожалению, он совершенно не умел врать и правильно реагировать, когда его заставали врасплох. Он с успехом научился избегать таких ситуаций, но сейчас вот – не смог.

– Я не помню, – ответил он раздражённо. Аня вдохнула, выдохнула и явно собралась что-то сказать, какую-нибудь банальность из тех, что всегда говорят пациентки. Но Макса уже прорвало. Всё то, что он годами не мог сказать никому, всё то, что она совершенно не заслуживала услышать, всё то, в чём она не была виновата – и была виновата она одна, придётся сейчас выслушать ей. Чёрт. Он поднял на неё свои воспалённые глаза.

– Я не помню. Я не принадлежу себе в полной мере. Я знал, что моё невероятное везение когда-нибудь кончится, и я, учитывая даже, кто я, стану хорошим, но в остальном обыкновенным врачом. У меня перестанет хватать сил на то, на что их сейчас хватает. И они, все те, кого я мог бы помочь спасти, останутся без помощи. Потому что вы правы, одним везением не достигается ничего, но иногда везение – это ключевой фактор. При прочих равных, понимаете, Аня? Да, наверное, это гордыня. Но не только она. Я часто просыпался ночью и думал: я же не спросил, как её зовут. Я не думал: а как она там, что с ней стало? Я предпочитал об этом не думать, но зато поставить себе очередное дежурство. Потому что я боялся, всегда боялся, что вы вернётесь и мне придётся вернуть то, что не принадлежит мне. Мне говорили: Макс, пойди домой уже, поспи, она не вернётся, она не сможет, все же знают. Все действительно знали. Не было даже одного шанса на миллион, что вы вернётесь. Но я боялся этого больше всего на свете. И вот. Именно тогда, когда девочка, от которой зависит во многом благополучие нашего города, лежит у нас тут и в шаге от того, чтоб попасть ко мне в реанимацию. И я не знаю, кто будет её спасать, если не я. Но зачем менять ваше счастье и жизнь на её, почему? Вы же не виноваты. Вы виноваты, получается, только в том, что сделали доброе дело, а я подсознательно хочу от вас ещё одно такое же, даже если оно вас убьёт. Но жизни же не монеты и не карты, чтоб их менять. И что мне делать с вами, Аня? Я не знаю, скажите мне.

Наступила тишина, невыносимее которой стены этой палаты ещё не знали. Штукатурка была готова начать трескаться от неловкости, тараканы по углам попрятались и стыдливо шевелили усами. Кровать перестала скрипеть – кстати, навсегда. Даже вода из крана перестала капать и была готова вообще уйти, но мешал вентиль. Макс закрыл лицо руками. Аня заправила волосы за уши и нерешительно положила ему на плечо свою тонкую руку с веснушками на запястье.

– Подождите, подождите. От того, что я сейчас здесь, в этой больнице, вы не стали оперировать хуже?

– Я не хирург, я реаниматолог, – на автомате ответил Макс, не поднимая головы. – Но вообще-то нет. Но вы же понимаете, что это не выход, вы не сможете вечно тут лежать…

– Я после школы хотела поступать в медицинский, – изрекла Аня неожиданно для себя самой, как с ней уже бывало в присутствии вот этого вот человека с зелёными глазами.

– А почему не стали? – До Макса, кажется, ещё не дошло.

– Не повезло на экзамене, одного балла не хватило на бюджет, – саркастически ухмыльнулась Аня. – Но знаете, если говорить о том, что снится по ночам мне, то, пожалуй, упущенное призвание. Врача из меня, конечно, уже не выйдет, а вот медсестра…

– Подождите. Что вы хотите сказать? – Максимилиан Генрихович поднял наконец голову.

– Насколько я знаю, у вас тут есть те, кто управляет перемещениями во времени. Вот и пусть они помогут мне прийти на вступительный экзамен в медицинское училище, – ухмыльнулась Аня. – Кажется, в августе уже поздновато. Хочу обратно в июль.

– Вы не сдадите, это же надо готовиться. – К Максу, кажется, начала возвращаться его обычная презрительность. – И потом, вы просто не знаете, что значит работать со мной. Никто не выдерживает. Подождите, что? Перемещения во времени? Это же невозможно.

– Во-первых, я учитель биологии. – Аня сощурилась. – И во-вторых, не берите меня на слабо. А то возьмёте и пожалеете. В-третьих, отдать человеку свою удачу тоже совершенно, ну абсолютно невозможно.

– Вы с ума сошли, – сварливо заметил Макс. – Вам с утра температуру мерили? У вас не лихорадка? Вы несёте какой-то бред.

Он профессиональным движением положил руку на лоб Ане, но зелёные глаза его при этом блестели, как если бы он держал за руку любимую женщину.

5. Музыкальное приношение

Прелюдия

Диковинные деревья сплетаются над моей головой – того и гляди затянут, и не найти пути назад – серые, коричневые, чёрные… В их мокрых ветвях как будто бы запутались звёзды и теперь робко сияют в едва пробивающемся сквозь бурую чащу нездорово-жёлтом лунном свете.

– Передавайте за проезд, говорю, девушка.

Я моргнула. Сказочный лес превратился в умеренно набитый трамвай. Ветви-руки в куртках, плащах, пиджаках и перчатках всех однообразно-разнообразных оттенков серого, чёрного и коричневого протягивают кондуктору монеты. Тускло светится жёлтая лампочка на потолке трамвая. Я привычно тянусь в карман – но кошелька в нём, конечно же, нет. Кондуктор смотрит выжидающе, с каждой секундой его лицо мрачнеет. Морщины как тучи: набухают, собираются на переносице, и вот-вот её пересечёт гневная молния.

– Эй, начальник, она со мной, – доносится с задней площадки уверенно-наглый голос. Кажется, обернулся весь трамвай.

Ну конечно. Вот он стоит – в кожаной куртке, вальяжно привалившись к двери с надписью «Не прислоняться», и ослепительно улыбается. Извлёк из кармана горсть монет, играючи подкинул и поймал: монеты взлетели высоко над головами пассажиров и в свете тусклой лампочки сверкнули настоящим золотом пиратских кладов. В салоне как будто запахло морской солью, мокрым деревом и ветром дальних странствий, а ещё почему-то яблоками. Кажется, это не только мне кажется – по крайней мере, даже лица вокруг посветлели. Кондуктору явно полегчало – пробурчал что-то и проследовал дальше. Оставил меня в покое? Скорее, в недоумении.

За окном становится всё темнее. Трамвай постепенно пустеет. Я смотрю в окно специально, чтобы не оборачиваться, – хотя прекрасно знаю, что, когда вагон, звеня стёклами и сверкая нарядными красными боками, подъедет к конечной остановке, в салоне останется всего два пассажира.

…Я захожу под тёмные своды сплетающихся над головой ветвей – на этот раз настоящих. И звёзды, проглядывающие сквозь деревья, тоже самые настоящие. Потому я и прихожу сюда, когда начинаю забывать, что в мире вокруг меня существует хоть что-то настоящее.

Позади остался город с его огнями и голосами. С улицами, по которым сложно пройти, не встретив знакомое лицо. Вот мальчик в клетчатом пальто; перчатки на верёвочках болтаются, шапка набекрень, щёки разрумянились: опять перебегал дорогу на красный. Сегодня перекрёсток был пуст – не то что вчера. Вчера он лежал вот тут, и вокруг тоже было много красного – кровь на тротуаре, помятый бампер автомобиля, заплаканные глаза мамы, пылающие уши водителя машины, и только сам мальчик был белым-белым…

А сегодня он снова несётся, не оглядываясь, по серому асфальту навстречу красному свету и новым приключениям. Он, конечно, не воскресал – потому что никогда не умирал. Как и этот пожилой симпатичный мужчина с толстой собачкой, что сверяется с расписанием движения трамваев на остановке. Его лысина сверкает в лучах фонаря, а на лице сверкает улыбка: сегодня его выписали из больницы. Инфаркт, возраст, ничего не поделаешь – но скорая помощь, к счастью, приехала вовремя, ведь пробок в тот день не было. И вовсе он не лежал, нелепый и неподвижный, на каменном полу в холле завода, где работал всю жизнь, и не сверкали на щеках его жены дорожки от слёз – прямые, как дорожка на кардиомониторе.

Иногда мне кажется, что у каждого жителя нашего города было такое горькое «вчера», которое помню только я. Иногда мне кажется, что они и правда умерли. Или что их никогда и не было – и только персонажи моих ненаписанных сказок бродят по городу. Что на самом деле я еду в пустом трамвае, и вокруг меня только воспоминания и фантазии. Что, может быть, и сам город не настоящий. И когда мне начинает так казаться, я прихожу сюда.

…Всё-таки Бетховен был не прав. Судьба никогда не стучится в двери. Зачем, если у неё всё равно есть ключ?

– Ты так и будешь за мной идти?

– Я в целом всегда иду за тобой, – отвечает Сашка. Он опять изрёк банальность – что совершенно не мешает ей быть правдой. Я оборачиваюсь: он стоит, прислонившись к стволу расколотой грозой много лет назад липы, и действительно ест яблоко. Я улыбаюсь против воли.

– Только не говори, что ты соскучилась!

– Скажем так: я рада тебя видеть, – отвечаю я с ударением на последнее слово.

– А ты, я смотрю, в целом неплохо врёшь.

Сашка улыбается ещё шире, подходит и протягивает мне руку. Я опираюсь на неё: идти и правда тяжеловато. Можно сколько угодно делать вид, что всё хорошо, – но не перед собственной же судьбой? Сашка, конечно, не предлагает мне яблоко: все мы знаем, чем это заканчивается. Я читала. И искренне надеюсь, что Саша тоже всего лишь читал. И что он правда блефует, когда утверждает, что видит Яна Малинина, когда тот летает над крышами слишком низко и случайно сбивает антенны.

У нас не очень много времени, и мы идём дальше, под хруст веток и листьев под ногами – и яблока в зубах некоторых. Но я всё-таки не выдерживаю:

– Не знала, что ты любишь классическую музыку. А ты, оказывается, поклонник Гайдна?

– Можно подумать, что, если бы они играли «Семь сорок» или «Дубинушку», ты бы не пошла. – Сашка пожимает плечами. – Так что я в целом иду затем же, зачем и ты.

– А если не в целом, а в частностях?

– А если в частностях, Ася, то персонажам не положено заглядывать в конец книги.

Я могла бы не задавать этот вопрос – тем более что мы наконец выходим к старой сцене, над которой склонились, словно прислушиваясь, деревья, и звёзды особенно крупные – как будто придвинулись поближе.

У сцены уже сидит Игорь Иванович – как всегда, с ярким букетом осенних листьев. На других скамейках, спрятавшись под зонтиками, сидят и остальные. Дождя сегодня, конечно, уже не будет – у Игоря Ивановича обычно получается договариваться с дождём. У него вообще какой-то потрясающий уровень взаимодействия с неодушевлёнными предметами и понятиями – наверное, потому что он по образованию инженер и просто забыл, что значит «неодушевлённый».

Дождя не будет, но все приносят зонтики – наверное, им кажется, что они спасут их от их собственных слёз, но я не уверена, что это работает. Ну, или они прячутся друг от друга. Или от собственных воспоминаний. А может, наоборот, в них? Мы никогда не разговариваем об этом.

Все в сборе – кроме тех троих, кто никогда не приходит.

…Музыканты медленно выходят на сцену; дирижёр, высокий и сутулый, с чёрными, неровно остриженными, как у Макса, волосами, никогда не поворачивается лицом к публике. Вот тётя Оля – она сегодня играет на фаготе, но шарф в горошек всегда при ней. Она смотрит в зал – но на самом деле только на Игоря.

А я смотрю только на бабушку. Она поправляет причёску, улыбается и качает головой. Мне, конечно, становится сразу стыдно за то, что я плохо ела в обед и не надела шарф, но сегодня я самая счастливая среди всех.

Потому что сегодня они играют «Прощальную симфонию» Гайдна. Это значит, все музыканты постепенно будут гасить свечи и по очереди возвращаться обратно в осень, в которую они навсегда от нас ушли.

Но моя бабушка будет со мной до конца – потому что она, конечно же, первая скрипка.

⁂

Хожу я медленно: дышать в последнее время совсем тяжело. Я уже готовлюсь оправдываться перед Максом и успокаивать Яна – шутить о том, что мне просто тяжело тащить груз музыкальных впечатлений, но, когда возвращаюсь в больницу, в нашем корпусе не горит уже ни одно окно. Даже в ординаторской свет погас – и хорошо; кажется, он наконец уснул.

Я щёлкнула пальцами – надо же как-то попасть внутрь! Потом ещё раз: надо же вернуться в настоящее время и дойти до палаты незамеченной.

Как там было? Белая палата, крашеная дверь… Запах марли, хлорки и несбывшихся надежд. В окно светит одинокий фонарь, и его проволочно-жёлтые лучики расползаются по немытому окну, как линии жизни по ладони. Доисторический жёлтый кафель на полу. Посреди моей палаты стоит Ян Малинин; у него в руках почему-то моя история болезни, которую он с обескураженным видом вертит. Я молча заглядываю через его плечо – и вижу ноты. Бетховен, Третий концерт для фортепиано с оркестром. Смешно. Вот и партия фортепиано – сначала там сплошные паузы. И карандашная надпись бабушкиной рукой, рядом с Allegro con brio – «Не спеши!». Она всегда мне так писала в нотах, потому что я ужасно неритмично играю.

– Энгаус, это что значит? – обескураженно спрашивает Малинин.

– Не знаю. – Я пожимаю плечами и улыбаюсь. Саша прав: я отлично вру.

…Я знаю, что мы все умираем осенью. Это логично: природа обновляется, всё такое. Мои мысли почему-то занимает удивление: я что, буду каждый день затаскивать рояль на сцену в парке? Как Макс это вообще себе представляет? А ещё страх – но не смерти (у меня, видимо, ещё есть время: я вступаю не сразу), а того, что я не сыграю.

Вечно мои мысли занимают какие-то глупости. Вот, например, мы с бабушкой как-то ехали в автобусе. Была зима, и люди, закутанные по самые уши в платки и воротники пальто, мёрзли всё равно. Они стояли вокруг – большие и нахохлившиеся, как птицы, и я вдруг поняла: птицы на зиму превращаются в людей, а внутри у каждого до весны спит песня. И они все толкаются и ворчат сквозь зубы вовсе не со зла: просто берегут песни, чтобы в нужный день они прозвучали и весна смогла наконец прийти. Мир вокруг моментально стал понятен и преобразился.

– Бабушка, – сказала я, – смотри, какие люди вокруг красивые!

Кто-то засмеялся, кто-то закашлялся, и все посмотрели на меня: кто-то – с жалостью, кто-то – с удивлением, кто-то – с насмешкой. Наконец, какая-то женщина в чёрном пальто и жёлтом берете (наверное, она на самом деле была скворцом) изрекла всеобщее мнение:

– Деточка, красивые люди в автобусе не ездят. Они ездят в машинах, в красивых шубах.

– Так в машинах же шубы ездят, а не люди! – со звонким детским удивлением ответила я, и автобус вдруг весь замолчал. «Они берегут свои песни», – радостно думала я, и глаза мои наверняка сияли ярче автобусных фар. И пока женщина-скворец пеняла бабушке, что та неверно воспитывает меня, я улыбалась во все свои имевшиеся тридцать зубов, чтобы все вокруг поняли: я знаю их секрет! Я знаю, что все они птицы, но никому не расскажу. Честное слово!

Так никому и не рассказала. И вы никому не рассказывайте, хорошо?

Фуга

Солнце светило по-летнему ярко. Деревянные окна больницы с непривычки щурились своими кривыми рамами и моргали спросонья форточками. Старинный дом тянулся к солнцу, словно кот, и медленно просыпался. Но осеннее солнце обманчиво – и в открытое окно сразу врывается холодный осенний воздух. Пахло опавшими листьями, кофе и овсяной кашей с пищеблока.

В отделении стояла обычная для воскресного утра тишина. Аня стояла на подоконнике и, подставляя солнцу веснушки на правом запястье, мыла больничное окно, чтобы потом заклеить его на зиму. Её чёрный технический халат и короткие светлые волосы кинематографически развевались на ветру, чем вполне могли вдохновить какого-нибудь певца соцреализма на сотворение очередного шедевра. Четвёртый этаж – высоко, но Аня не боялась высоты.

– Слушай, Валера, но кто всё-таки они такие? И намочи мне тряпку, пожалуйста.

Рыжий фельдшер закатал рукава свитера и молча погрузил тряпку в мутную тёплую воду в сером ведре. Судя по его лицу, сам он тоже погрузился в глубокие раздумья.

– Они вообще люди?

Таким тоном обычно спрашивают что-то вроде «Ты чай с сахаром пьёшь или без?», но уж никак не «Скажи, а мой начальник точно принадлежит к виду homo sapiens?». Валеру в который уже раз поражало это её спокойствие, которое помогало ему отшучиваться или переводить тему, но сейчас, кажется, от серьёзного разговора было не отвертеться.

– Да я и сам не в курсе, – наконец выдавил Валера, протягивая санитарке мокрую тряпку, ещё тёплую. Аня с наслаждением намотала тряпку на руку и продолжила мыть окно. Её тёмные, глубоко посаженные глаза глядели на Валеру всё с тем же спокойным любопытством. Невозмутимость Ани просто поражала Валеру – с таким же лицом она, например, ругалась с Максимилианом Генриховичем; мыла полы или выносила утки; ругалась в магазине, когда ей не продавали сигареты; игнорировала двусмысленные шутки больных или принимала комплименты.

Можно было не сомневаться – не отстанет же. Валера вздохнул и начал свой неправдоподобный рассказ.

– Сколько их, я сам не знаю. Ну вот Аська, рыжая, которая в кардиологии лежит. Она управляет временем и вроде как может предотвращать несчастья, которые случаются с людьми. Ну как предотвращать… Если кто-то, скажем, попал в аварию, она может сделать так, что аварии не будет. Или если кому-то плохо стало, а скорую некому было вызвать, она может туда переместиться и вызвать. Но если человек, скажем, от рака умирает, она ничего не может сделать. Или если скорая вовремя приехала, но там не спасти.

– И что, человек потом всю жизнь живёт, помня, как умер? – Аня оглядела собственное отражение в оконном стекле, поправила причёску и воротник у халата.

– Я так понимаю, нет. Она говорит, что даже мою жизнь не раз меняла, чтоб я к кому-то вовремя доехал, но я, конечно, не помню. Хотя было бы смешно, если бы мне вечером перед сменой звонила и говорила, к примеру: «Валерий, повтори вот это вот и вот то, тебе с утра роды принимать». И надеюсь, что я сам где-то в несостоявшемся мире, ну, никогда не умирал. Но если даже… ну… она не скажет. Зато пару раз помогала сгонять в уже закрывшийся магазин.

Валера надолго замолчал. Аня домыла окно и спрыгнула на пол, слишком лёгкая и весёлая для воскресного осеннего утра, как будто она не работала санитаркой, а, например, играла её в кино. Аня протёрла подоконник, села на него и свесила ноги на улицу. Хм. Рыжая, из кардиологии? Асю она видела не раз, но познакомиться с ней по-человечески не успела. И честно говоря, не стремилась.

– А остальные?

– Ну… кудрявый, Ян, плохие сны меняет на хорошие. В университете учится, на филфаке, такой Казанова. Но вообще он ничего так парень. Есть Игорь Иваныч, он вообще инженер, но вроде друида, отвечает за парк на трамвайном кольце. Он крутой мужик, умный очень. Максимилиан Генрихович… с ним вообще непонятно ничего. То мне кажется, что уж он-то нормальный человек, то вдруг он будто мысли читает. Но может, он просто специалист хороший, я не знаю. Я его как-то спросил, мол, человек ли Аська. Он и говорит: ты ж сам её мне привёз, человеческая у неё лёгочная гипертензия? Вполне, говорю, человеческая. Ну а чего, говорит, спрашиваешь тогда. Так что чёрт их знает, кто они – болеют вполне как люди. Выглядят вроде тоже. Аська говорила, что есть ещё, но я их не знаю. И хорошо – потому что я со всеми обычно по работе знакомлюсь. И если я их не знаю, то, значит, у них всё хорошо.

– Ясно. Будешь яблоко? Мама с дачи привезла. – Аня дотянулась до сумки, стоявшей на прикроватной тумбочке, извлекла одно, большое и красное, и кинула Валере. – А Сашу ты знаешь?

– Какую Шашу? – прочавкал в ответ Валера.

– Никакую, неважно. – Аня тоже достала яблоко и взвесила на ладони. За дверью палаты уже раздавались шаги, голоса, проехала в столовую тележка с завтраком. Нехотя, медленно и лениво, но неизбежно наступал новый день. Гулко хлопнула входная дверь отделения.

– Где Иванова? – Голос Максимилиана Генриховича уже летел по коридору, знаменуя собой конец прекрасной эпохи. – Интересно, почему она моет окна у вас в отделении, когда работает у меня.

Спустя менее чем минуту Макс воздвигся в дверном проёме и скептически разглядывал Аню и Валеру, сидящих на подоконнике, и сияющее свежевымытое окно.

– Анна, а вам не пора инструменты стерилизовать? – поинтересовался доктор, недовольно оглядывая палату. – Вы что, решили все окна в отделении сестринского ухода перемыть?

– Окна мы уже перемыли, а инструменты я уже простерилизовала. Ночью. Днём я сегодня вообще-то не работаю. – Аня криво усмехнулась, но, увидев, как у Максимилиана Генриховича вытягивается лицо, миролюбиво добавила: – Хотите яблоко?

⁂

В медицинское училище Аню приняли в конце августа – экзамен она сдавала в гулкой свежевыкрашенной аудитории в гордом одиночестве. Вид Аня в строгом костюме и на костылях имела героический и слегка безумный, но сдала хорошо – прямо-таки удивительно хорошо, по мнению комиссии.

На крыльце её ждали Андрей и мама с букетом георгинов, а также Максимилиан Генрихович – он стоял в отдалении, безостановочно курил и на вопрос, зачем он вообще пришёл, ответил, что на экзаменах людям обычно нужна удача. Аня разозлилась. Как только сняли гипс, она устроилась санитаркой в реанимацию краснокирпичной больницы – чтобы случайно опять чего-нибудь не сломать. Маме она сообщила, что карьеру в медицине надо начинать с азов, поэтому нет, в школу преподавать она больше не пойдёт, а что у санитаров зарплата маленькая – ну, что делать.

О внеочередном экзамене доктор в заклеенных изолентой очках, видимо, просто с кем-то договорился, тем более что большой толпы желающих учиться в медучилище не наблюдалось. Путешествия во времени, о которых говорил Саша, доктор продолжал отрицать. Аня быстро поняла, что говорить с ним о людях, которых она про себя окрестила супергероями-неудачниками, бессмысленно.

– Если бы в мире существовали чудеса, у меня не было бы работы, – мрачно отвечал Максимилиан Генрихович.

Аня пожимала плечами и шла дальше работать, благо работа находилась всегда. Не в реанимации – значит, где-нибудь ещё.

Валера познакомился с Аней в кабинете у Макса всего месяц назад, но уже настолько привык, что казалось, она была здесь всегда. От Яна и Аси фельдшер уже знал драматическую историю про удачу и Максимилиана Генриховича, но не особенно в неё верил. Рациональный Валера предпочитал впускать в свою жизнь необъяснимое только тогда, когда точно не получалось ни объяснить, ни игнорировать. Да и Аня никак не производила впечатление несчастной и уж тем более неудачницы.

Училась Аня хорошо, хотя на контрольных ей привычно не везло. Но судя по тому, что все её конечности были целы, а пациенты Максимилиана Генриховича не начали драматически ухудшаться, небесную канцелярию устраивало такое положение дел. Или, думала Аня, судьба просто закрыла на неё глаза.

…Октябрь перевалил за середину. На деревьях не осталось ни одного зелёного листа. С железнодорожной станции доносились жалобные, как птичьи крики, гудки электричек. Город вспоминал свои сны и улыбался им. Аня сидела на подоконнике, болтала ногами и ела яблоко.

Невидимый Ян Малинин, летевший, очевидно, к брату, над крышей соседнего дома вошёл в левый штопор – своеобразная у этого парня была утренняя зарядка – и, пытаясь выровняться, задел ботинком антенну. Он тихо порадовался про себя, что на этот раз это произошло хотя бы не на глазах у Сашки, и пообещал себе взять в библиотеке учебник физики и прочитать наконец, что такое угловая скорость.

Сашка неподвижно стоял у больничного забора, курил и смотрел, не отрываясь, на окно четвёртого этажа.

⁂

Школьная раздевалка в воскресенье была пуста. Только солнце чертило на полу свои классики при помощи оконной рамы, и зонтики висели на крючках, как ещё не распустившиеся бутоны. Вчера солнечно было, вот дети зонтики-то и позабывали. А зря, ведь через двадцать минут погода испортится, и гулять им под дождём до самого первого снега.

Пойдёт дождь, неприкаянный и серый, как помоечный кот Васька, что живёт за школой. Ох, надо бы ему колбасы купить: сегодня-то вопрос с его питанием решится, но через неделю «Докторская» подорожает на целых пятнадцать рублей. А сосисок молочных в магазине и вовсе до декабря не будет… Но Ваське осталось недолго жить при школе: с третьей четверти в школу переведётся в 7 «В» новенькая по имени Тоня и заберёт его домой. Мама, конечно, поскандалит, но привыкнет. Хотя валерьянкой в квартире пахнуть будет ещё долго – к Васькиному удовольствию.

Ох, уже почти полдень, а дел-то невпроворот, нечего мечтать ходить. Впрочем, пока Сашка не явится, мыть пол без толку – там около поликлиники стройка, грязи-то на целую грязелечебницу. Натаскает.

Рада Аркадьевна, вздохнув, провела шваброй по солнечному квадрату на полу, сгоняя с него заигравшихся солнечных зайчиков, и глянула на часы: опаздывает, золотой. Смотри-ка, сопротивляется вероятностям. Ходит там, борется с собой, ну да ведь от судьбы-то куда денешься? Правильно.

Скрипнула дверь. Сашка стоял в тёмном углу и нехорошо блестел оттуда глазами. Солнечные зайчики испуганно разбежались по углам. Рада Аркадьевна нарочито медленно обернулась. Сашка открыл рот, потом закрыл. Потом снова открыл и принялся, очевидно, конструировать высказывание, которое Рада Аркадьевна, конечно, считала ещё до того, как оно обрело свою единственную и неповторимую синтаксическую конструкцию. Точнее, до того, как в голове Сашки появился некий синтаксис. А ещё точнее – до того, как появился в мире сам Сашка.

– Нет, не проси даже. – Рада Аркадьевна двумя руками держалась за швабру, как король Артур за меч, который намеревался извлечь из камня. Меч, понимаешь. Из камня выдёргивать. Глупость-то какая. Все же знают, что если попросить как следует, то камень меч отдаст, а асфальт деревце пропустит, а то и цветок даже. Но не она, уж она-то кремень. И ничего Александру из неё не выбить.

– Бабушка, – Сашка ухмыльнулся, – а ты подумай хорошенько. Я же твою судьбу в целом и поломать могу.

– Поломать-то не построить, чего тут не смочь, – согласно откликнулась Рада Аркадьевна, пожимая плечами. – Но гадать я тебе не стану. Живут же люди, своей судьбы не зная, – тебе-то с чего вдруг надоело? Боишься, что ли?

– Нет.

Сашка замолчал. Его гордый и, чего уж там, неуместно прекрасный профиль на фоне обшарпанной стены выглядел как, например, «Демон» Врубеля в старом сарае. Или, скажем, будто в учебнике литературы кто-то поиздевался и дорисовал на иллюстрации к «Мцыри» вешалку. И подписал:

класс 8 «Э».

– Оно и видно. – Рада Аркадьевна принялась мыть пол с таким усердием, что, кажется, могла бы запросто смыть с линолеума и полинявший рисунок. – Мне вот только одно интересно. Если бы я тебе погадала и карты сказали бы, например, что не будет тебе удачи в этом деле, – что, ты не взял бы да не попробовал? Так бы и сказал: спасибо, баба Рада, пойду я в другом месте счастья искать?

Сашка саркастично, но ослепительно улыбнулся, как он это обычно делал. Он явно был недоволен итогом разговора, но в глубине глаз сверкнули успевшие таки спрятаться солнечные зайчики. Сашка развернулся на каблуках и, оставляя за собой грязные следы (стройка-то около поликлиники уж на что осточертела!), пошёл к выходу. Рада Аркадьевна покачала головой и принялась мыть пол.

– Возьми зонтик, Сашка, – проворчала она вслед внуку, прекрасно зная, что зонтику суждено остаться на своём месте. Она посмотрела на часы: полдень.

⁂

…Ася с огромным трудом оторвала взгляд от книги и потянулась к тумбочке. Сейчас придёт Малинин, надо бы губы накрасить, наверное. Хотя… ну ещё минуточку. Ну ещё половину главы.

Ася снова опустила глаза, чтобы окончательно утонуть в книге. Её герой, почтальон Флери, мог бы назвать это погоней за небом. А погоня за небом требует от человека полной самоотдачи.

Поэтому, когда белая крашеная дверь палаты, уже даже не вызывавшая в памяти тоскливое стихотворение про смерть пионерки, скрипнула, впуская Яна Малинина, Ася этого не заметила и по-прежнему сидела на кровати, погружённая в чтение, а лицо её украшала напомаженная улыбка.

Впрочем, нарисованная вслепую улыбка была несколько шире, чем Асин рот, поэтому производила странное, чуточку жуткое впечатление. Но не на Малинина, который так и стоял в дверях, нелепый и преисполненный рефлексии, с букетом сиреневых астр, которые наворовал у монастыря, как герой Ремарка. Уголки глаз Яна угрожающе покраснели, но небо всё-таки смилостивилось над репутацией красавца-филолога и заплакало вместо него.

Минутная стрелка на Асиных часах дрогнула и переместилась на цифру 12, где её уже поджидала часовая. Где-то далеко над гостиницей часы пробили полдень.

…Сашка вышел из школы, подняв воротник, и закурил. Без зажигалки – его внутренней ярости вполне хватало сейчас не только на сигарету, но и на весь город, который, впрочем, уже полыхал, подожжённый осенью. Сашка закрыл глаза, и тут на нос ему что-то капнуло.

Гнев внутри медленно затихал. Сашка жадно ловил капли дождя губами, не открывая глаз. Надо, конечно, успокоиться и идти работать дальше. Столько монет ждут его в фонтанах города; столько загаданных желаний лежат в урнах, карманах, на тротуарах, цепляясь за счастливые автобусные билеты. Столько непоправимых слов сказано было сегодня – что ж, нужно проверить, что там с последствиями этих слов. Чего это ты размяк, Сашко? Говорят же – судьба-злодейка, так с чего твоя должна быть другой? И вообще, ты и то, чего тебе так хочется, – полные противоположности.

– …Бедный мокрый зверь, – раздался у Сашки за спиной голос. Сашка открыл глаза.

Аня сидела на крыльце и растерянно глядела на серого кота Ваську, который с незапамятных времён жил на помойке за школой. Васька тёрся линялой шкурой об Анину штанину, щурил свой единственный жёлтый глаз и всем своим видом взывал к совести. То есть, говоря человеческим языком, вымогал еду.

– Ну не надо об меня тереться. У тебя блохи, а я медицинский работник. Что бы тебе дать поесть… О, у меня же сыр остался. – Аня потянулась к сумке, повернула голову и только тут заметила Сашку. Длинные Анины пальцы замерли в пяти сантиметрах от молнии. Спрятавшиеся на зиму веснушки на запястье, казалось, стали ярче – вылезли, небось, посмотреть в глаза своей судьбе?

Чёрт. Как двусмысленно это звучит.

– Васька не ест сыр. – Сашка кивнул на кота как ни в чём не бывало. – Только колбасу. Докторскую. И молочные сосиски.

– Саша, – Аня откинула с лица чёлку и, кажется, совсем не удивилась, – если вы про всех всё-всё знаете, вам же, наверное, совсем жить неинтересно.

– И блох у него нет, – невозмутимо продолжил Сашка, уже переместившийся на крыльцо рядом с Аней. – За ним в школе в целом следят. А что вы тут делаете, кстати? В такую погоду?

– То есть вы всё-таки знаете не всё? – Аня сощурилась и посмотрела на Сашу почти как Васька. Сашка подмигнул коту и перевёл взгляд на Аню. У неё были такие же, как у него самого, карие глаза с солнечными зайчиками внутри. Да блин, что же за дурацкое сравнение.

– Всего никто не знает. Потому что всё изменяется постоянно. Ну… Течёт.

– Omnia fluunt, omnia mutantur? – Аня наконец улыбнулась. – То есть Бетховена вы не знаете, но Гераклита читали? Интересно. Проводите меня до магазина, купим коту колбасы, а по дороге вы мне, так и быть, расскажете про ваши философские воззрения.

Сашка, конечно, Гераклита никакого не читал. Он вообще не знал, кто это такой, – философ, наверное. Нёс, наверное, бред какой-то. Философы эти вечно городят какую-то заумь, не имеющую отношения к тому, что творится в мире. Сашка не нуждался в учителях-философах, чтобы точно знать, что души состоят из огня; что, не зная горя, человек не узнает и счастья. Что у противоположностей одна сущность. Что жизнь – как бесконечная кардиограмма, по волнам которой несутся, перемешиваясь, счастливые билеты, брошенные в фонтан монеты, всяческие надежды и слова, периодически сталкиваясь и меняя всё вокруг. И можно знать всё на свете про каждую щепку, что плывёт по реке, – но вот она столкнётся с другой щепкой, и всё поменяется. Ха-ха. Если бы можно было, прочитав словарь, заранее узнать, чем кончаются все книги в школьной программе, жить было бы в целом гораздо легче.

Но только зачем тогда было бы писать все эти книги? И в целом жить?

Сашка мок под дождём и старался не наступать на Анино отражение в лужах. Аня, выглядывая из-под зонта, нисколько не смущаясь, рассказывала ему о своей новой жизни и вербовала на починку старых тумбочек в больнице на перекрёстке улиц французского революционного писателя и русского революционного читателя. Она махала руками, то и дело поправляла завивающиеся от дождя светлые волосы, которые лезли в глаза и щекотали ухо, и жаловалась на прогноз погоды.

– Почему-то в моём детстве прогнозы были гораздо лучше, – уверяла она. – А сейчас дождь как из ведра, а ведь в прогнозе не было ни слова про это!

– Ну, раньше моя бабушка работала в Гидрометцентре синоптиком-предсказателем, – пожал плечами Сашка.

Аня повернулась к нему, надеясь на пояснение, которое, впрочем, было совершенно излишне.

– А потом?

– Потом на пенсию вышла.

– У вас бывает пенсия?

По дороге туда-сюда сновали машины, над тротуарами качались зонтичные цветы (и их отражения в лужах). Мигали светофоры и вывески. Было очень странно идти по этому городу и разговаривать о тех, кто обеспечивал этому городу такую жизнь. Впрочем, все слова оказывались неожиданно будничными. Пенсия. Подумать только, у них бывает пенсия! Ведь звучит совсем как у людей.

– У некоторых и работы-то не бывает. Разгон облаков в трудовую книжку как-то не запишешь, так, получается, и умирают безработными.

– А вы что, разве не бессмертны? – Аня совершенно искренне удивилась настолько, что позабыла о приличиях. Она как будто прыгнула с размаху на тонкий лёд и только в полёте поняла, что сделала.

– Так ведь никто не бессмертен, Аня. – Сашка первый раз за всё это время назвал её по имени. Он поймал Анин виноватый взгляд и очень искренне улыбнулся. – Вот я, например, запросто умру сейчас от голода – кота-то вы покормить хотите, а меня нет.

Аня улыбнулась, извлекла из сумки плетёную авоську с яблоками, протянула Сашке – и исчезла в магазине.

Дождь зарядил с новой силой. Сашка стоял и думал, что большего искушения жизнь ему, кажется, никогда не подсовывала, ведь сумку из-под яблок надо будет вернуть. То есть встретиться с ней ещё раз. И ещё раз посмотреть в эти её глаза, странным образом похожие на его собственные.

⁂

…За окном темнело. Максимилиан Генрихович открыл форточку, из которой моментально потянуло осенней промозглостью и неблагоприятными прогнозами (хорошо бы только погоды!), и закурил.

Застигнутые неожиданным дождём люди спешили домой, недовольные и целеустремлённые, как муравьи, старающиеся успеть в муравейник. У приёмного покоя столпилось целое стадо машин скорой помощи.

У больничных ворот милостиво отключённая от капельницы Ася Энгаус в жёлтых сапогах и с жёлтым зонтиком и уже насквозь промокший, но, кажется, крайне по этому поводу счастливый Ян создавали философские пароходы путём уничтожения прошлогодней тетради с конспектами.

Зажужжал телефон на столе. Звонил Игорь – напомнить, что сегодня вечером играют «Прощальную симфонию».

– Я дежурю. – Макс стряхнул пепел на подоконник.

– Да-да, ты всегда специально дежуришь, чтобы не ходить. Только Асю отпусти, пожалуйста. Для неё это важно, а сама отпроситься она боится.

– Да пусть идёт. – Макс усмехнулся. – И намекни ей, кстати, что с такими способностями можно запросто сбегать из больницы, не привлекая тебя, и не только для того, чтобы спасать чьи-то невинные жизни или любоваться сонмом призраков, к которому она и так скоро присоединится. А для чего-нибудь поинтереснее. Существует вероятность, что я даже ничего и не узнаю. Но ведь она потрясающе скучный человек и плохо влияет на моего брата. Представляешь, Игорь, он начал меня слушаться! Я за него волнуюсь.

– Какой кошмар, – сочувственно отозвался Игорь. – Чего доброго, он и мусор в урну выбрасывать начнёт. Или, ещё хуже, хамить перестанет.

…По свежезародившемуся, но уже очень бурному потоку, бежавшему вниз, с горы, прочь от красных больничных стен, пропитанных лекарственным запахом, сквозь одинаковые кварталы новостроек и покосившихся деревянных домов с развесёлыми наличниками, туда, где свистели электрички и готовились уснуть на зиму в порту большие взрослые суда, спешил бумажный кораблик.

У него не было названия или порта приписки. Но зато по его клетчатой палубе тянулась написанная нетвёрдой рукой студента-филолога Яна Малинина надпись:

«Море – вода чистейшая и грязнейшая, рыбам пригодная для питья, людям – губительная. Свиньи наслаждаются грязью больше, чем чистой водой. Короче, противоположности на самом деле едины, как бы говорит нам древнегреческий философ Гераклит».

⁂

Первым, кого увидела Аня, выходя с работы в понедельник вечером, был кудрявый парень в клетчатой рубашке, со следами бессонницы и крайне богатого внутреннего мира на лице. Как там говорил Валера? Ян, кажется? Студент-филолог, специалист по чужим снам? Фрейд по нему плачет, вот что. Аня понадеялась было, что коллега Оле-Лукойе стоит здесь по чью-то ещё душу, но быстрота, с которой он отделился от стены при появлении санитарки Ивановой, оставляла мало места для надежды.

– Анна Сергеевна, – изрёк он, хватая Аню за рукав куртки, – мне нужна ваша помощь, выслушайте меня, пожалуйста.

Глаза юного филолога напоминали при этом два чайных блюдца. Аня остановилась:

– Я Степановна, ну да ладно. Чего там у тебя случилось?

– Ну, в общем, Ася Энгаус, которая лежит в кардиологии… Ну, в общем, я её люблю и очень хочу ей помочь. Но я не знаю как.

– Ну, не знаю, подари ей цветы. – Аня усмехнулась. – Или узнай у её лечащего врача, все ли положенные по квоте лекарства ей дают. Вдруг не все, и ты сможешь что-то купить.

Глаза Яна Малинина стали неожиданно колючими.

– Давайте, отшучивайтесь, как все. Я его спрашиваю про прогноз, но получаю только шутки про погоду. Я мог бы что-то понять из его снов, но ведь он с тех пор, как вы появились, напивается какого-то снотворного каждую ночь и вообще их не видит! Понимаете, Анна Семёновна, вас он хотя бы уважает. Я думаю, если его спросите вы, он вам ответит честно. Понимаете, я готов отдать всё за то, чтобы она выжила. Вообще всё. Так ему и передайте. Он может забрать у меня всё, я могу заплатить…

Ситуация наконец начала вырисовываться. Она оказалась вполне человеческой, понятной – и, увы, невесёлой. У девушки тяжёлый диагноз, а у лечащего врача тяжёлый характер (судя по тому, что Ян пришёл к Ане, лечащим врачом был-таки Максимилиан Генрихович), перспективы неясные, а парня никто не информирует, потому что он не близкий родственник. Как было бы хорошо, если бы наличием денег лечились все неизлечимые болезни! Жаль мальчика, он ещё не понимает.

– Ну, Ян, слушай… – Голос Ани даже потеплел. – Я могу поговорить с Максимилианом Генриховичем, но ты же понимаешь, что не деньги всё решают.

Глаза у Яна были такие, что Ане стало страшно. Он тихо, хриплым шёпотом выговорил:

– Я не про Макса, он делает всё, что может… Я про Сашу.

Судя по цвету его лица, этот мальчик сейчас сделал нечто невообразимое и сам в это не очень верил. Они стояли вдвоём, друг напротив друга в опустевшем холле; пожилая гардеробщица, кажется, задремала. С потолка в подставленное жестяное ведро с мерным стуком капала вода.

Ян уставился в пол, всем своим видом показывая, что в мире нет ничего интереснее рисунка на линолеуме. Гардеробщица грозно похрапывала, постепенно наращивая и громкость, и частоту звука.

Телефон в сумке у Ани издал какой-то протяжный, птичий звук.

«Да не бойтесь, Аня, выходите, я вас жду. Надо же мне отдать вам сумку?» – гласила надпись на экране. Судя по тому, что номер отправителя был неизвестен, а Анин телефон не умел издавать птичьих трелей, Сашка был опасно лёгок на помине.

Ян всё понял по выражению лица Ани и побледнел ещё сильнее (хотя Аня считала, что живой человек такого цвета быть уже не может).

– Извините. Я… я не хотел. Хотите, я вас отсюда заберу?.. Я умею летать и становиться невидимым, – скороговоркой выдохнул он.

Аня представила себе, как, теряя сапоги и конспекты из сумки, пролетает над Мотовилихой, как фанера над Парижем или героиня картины Марка Шагала, и против воли усмехнулась.

Надо было что-нибудь сказать. И Аня сказала:

– О как.

⁂

Сашка стоял, вальяжно облокотившись на осыпающееся старинное крыльцо, и курил. Его длинные чёрные волосы были собраны в хвост вместе с запутавшимися в них осенними листьями.

Несмотря на то что дождь лил как из ведра, сигарета в Сашкиных зубах не гасла. Его римский профиль был, как всегда, украшен презрительной улыбкой. «Почему «как всегда»?» – подумала Аня. Ведь она видела его в третий раз в жизни, когда она, интересно, успела выучить улыбки этого человека?

– Здравствуйте, Аня. – Сашка тенью отделился от крыльца. – Я смотрю, вы тут мир познаёте?

– Слишком много информации, – честно ответила Аня. – Но я понимаю всё меньше и меньше.

– А что же у меня не спросите? Или вы тоже меня боитесь? – Сашка прищурился. Ане показалось, что он смотрит на неё почти с вызовом, но, может, это свет фонаря всё путал. Она открыла зонтик.

– Саша, я вижу вас в третий раз в жизни, и у меня даже нет вашего номера телефона. Как вы это себе представляете – мне что, выйти во двор и крикнуть: «Саша, я запуталась, объясните мне?», напугать всех окрестных котов, перебудить всех старушек и взбаламутить всех, кого зовут Сашами?

– Это тоже сработает. – Саша пожал плечами. – Вы можете позвонить вообще по любому телефону, я отвечу. И если вам не нравится имя Саша, вы можете называть меня иначе.

– Как?

– Да как угодно. Имена в целом произвольны. Так что вы там хотели у меня спросить?

Дождь и не думал становиться меньше. Аня вспомнила про Сашину бабушку – предсказателя погоды и пожалела, что у него нет ещё и бабушки – разгонятеля туч. Или есть?.. Сколько их вообще, что они делают и сколько ещё привычных вещей зависит от кого-то неведомого, от кого-то, кто, может быть, бродит по тем же улицам и работает в соседнем кабинете?

– Расскажите мне, кто вы все такие. Сколько вас? Зачем вы нужны и откуда берётесь? Ах, ну да, и ещё купите мне кофе, пожалуйста. – Аня поёжилась. – А не то я простыну, пропущу кучу занятий и перезаражаю всех в больнице. Если, конечно, у вас нет какого-нибудь специального супергероя-неудачника, который отгоняет микробов от людей.

– Зачем мы нужны – это хороший вопрос. – Сашка щёлкнул пальцами, окурок в его пальцах вспыхнул и пропал. – Пожалуй, самый главный. Считается, что мы есть потому, что нужны городу, чтобы оберегать его.

– А от чего вы его оберегаете? – поинтересовалась Аня довольно едко. – Вот Ян отгоняет кошмары от людей. Но кто сказал, что кошмары – это всегда плохо? Вот, например, если кто-то совершил что-то плохое и видит про это сны, потому что у него есть совесть. Так что же получается – ваш Ян избавит его от кошмаров и от заслуженных мук совести? Или эта его Ася: мне сказали, что она спасает людей от случайной смерти. Банально, но что будет, если она спасёт какого-нибудь малыша, подавившегося печеньем, а он возьмёт и вырастет в диктатора? Или человек, единожды сбивший на дороге кота, если это событие отменить, так никогда и не поймёт, что нехорошо превышать скорость.

Они медленно шли по слабо освещённой аллее. Мимо проносились редкие машины, шумел дождь. Сашка внимательно слушал и казался невозмутимым, но при этом курил, кажется, третью сигарету подряд. Всё так же, без помощи зажигалки.

– Понятная логика, – кивнул он. – Но если ей следовать, в целом можно вообще никого не лечить и не учить. Вот вы, Аня, скольких детей биологии научили – вдруг кто-то из них вырастет и биологическое оружие сделает? Или вот вы за пациентами судно выносите, а вдруг там среди них маньяк какой лежит? И те, кого вы так метко называете супергероями-неудачниками, делают то же, что и вы. Дают людям шанс.

– А что они за это получают?

– Бессонницу. – Сашка ухмыльнулся и перекинул волосы на другое плечо. – Двойки за прогулы в университете. Ранние седые волосы. Сердечные болезни. Грыжу. Онкологию. Алкоголизм. В целом то же, что и все. Так что, как видите, не очень-то мы и отличаемся от людей.

– И что, никто из вас так ни разу и не попробовал, например, лечить кошмары за деньги или десять раз продавать одну шаньгу в буфете? – симметрично ухмыльнулась Аня.

– А вы спросите их. – Сашка пожал плечами. – Про меня, например. И они вам, может быть, расскажут, что я показываю фокусы на рынке и ворую деньги из карманов пассажиров в автобусе.

– Но они ведь не поэтому вас боятся. – Аня остановилась. – А кстати, почему?

– Потому, что я иду за каждым из них. Я знаю многое про каждого из них. И рано или поздно каждому из них предстоит остаться со мной один на один. По-моему, ясно, что никто не хочет этого.

Все эти пафосные слова звучали из уст длинноволосого парня так просто и обыденно, как будто он рассказывал, например, про свою работу. Хотя подождите – ведь именно это он, по сути, и делал. Аня вздрогнула.

– И что, вы действительно знаете, когда каждый из нас умрёт?

Сашка вздохнул и в сердцах сплюнул.

– Да как же вам всем объяснить, что это в целом не имеет никакого значения? Допустим, я знаю – и что? Что изменится от того, что я вам это скажу?

– Ну… – Аня задумалась. – Если бы я узнала, что мне осталось мало времени, я бы, пожалуй, потратила его на то, чего мне действительно хочется.

– А сейчас вам в целом что мешает так потратить это время? Почему для того, чтобы начать жить, как хочется, надо обязательно начать умирать? Почему-то всех накрывает этим сакральным знанием только тогда, когда я уже пришёл и от меня никуда не деться. Совсем. – Сашка остановился. Луч фонаря освещал левую половину его лица, оставляя правую в тени. Кажется, он улыбался, но выглядел при этом довольно жутко. Ане показалось, что глаза у Сашки горят не метафорически, а в прямом смысле.

– И от вас же и правда никуда не деться. И не откупиться, – не то спросила, не то сама себе ответила Аня.

– Нет, конечно. А что, вы уже хотите?

Шумел дождь. Медленно падали на землю листья. Философский пароход с изложением философии Гераклита печально мок в канаве у дороги, не в силах долее оставаться на плаву. Сашка смотрел на Аню и думал, что она, конечно же, сейчас развернётся и уйдёт, потому что такой наглости люди обычно не терпят. Всё-таки бабка Рада была права: он всё равно взял и попытался – и вот теперь расплачивался за это.

Сашка прекрасно умел читать мысли, но в этот раз он впервые в жизни действительно блефовал. Он смотрел на Аню и внутренне готовился к тому, что видит её вот так в последний раз. Какой дурак вообще будет гулять поздно вечером по городу со своей судьбой? Или, если называть вещи совсем своими именами, со своей смертью?

– Знаете, Саша, я вам уже сказала, чего я хочу, – очень спокойно ответила Аня. – Кофе.

⁂

Старое пианино было безнадёжно расстроено. Так же безнадёжно был расстроен и Макс, обладавший, на своё несчастье, абсолютным слухом.

Когда Берта Исааковна была жива, она всегда чудом находила время, чтобы прийти и настроить этот чёртов клавир, хорошо конспирированный под груду хлама в актовом зале больницы. Действительно чудом: даже для путешественника во времени Берта Исааковна была удивительно занятым человеком, а ведь она ещё и преподавала в музыкальной школе, и растила внучку Асю.

С тех пор как её не стало, пианино пытались реанимировать всевозможные настройщики, но в конце концов сдались и признали этот случай безнадёжным. Оно понуро стояло в углу на сцене, покрываясь пылью и превращаясь в мебель, – но, как оказалось, только прикидывалось. На самом деле всё это время старый инструмент, оказывается, ждал своего часа, чтобы отомстить.

И вот теперь тягучие фальшивые и неритмичные звуки, толкаясь друг с другом, просачивались сквозь узкую щёлочку под дверью актового зала и расползались по больнице.

Максимилиан Генрихович сидел за столом и писал истории, морщась, как от зубной боли.

– Иванова, вы знаете, что это такое? – поинтересовался он слабым голосом.

– Кошку в рояле закрыли? – предположила Аня, добросовестно драившая пол в ординаторской, несмотря на лёгкое похмелье и бессонную ночь.

– Это Бетховен. Третий концерт для фортепиано с оркестром. Должен быть. Какой вывод вы можете из этого сделать, Иванова?

– Что кто-то очень не любит Бетховена?

Солнечные зайчики, очевидно, изгнанные из школы Радой Аркадьевной, теперь резвились на деревянном полу старой больницы. Доски скрипели, стёкла дрожали. Рояль внизу не собирался сдаваться. После очередного аккорда Макс скривился так, как будто ему прямо в эту минуту без наркоза выдирали сердце.

– Кто-то очень не любит людей, Иванова. И не ценит собственную жизнь. Пожалуйста, пойдите вниз и скажите этому музыкальному импрессионисту, что, если он подойдёт к этому роялю ещё раз, я позволю всей больнице выразить ему свой восторг и не буду после этого его реанимировать.

– Его – это рояль? – скорее по привычке огрызнулась Аня.

– И рояль тоже, – пригрозил Максимилиан Генрихович и уронил голову на стол, страдальчески закрыв уши руками.

Аня, проклиная всё на свете, взяла ведро со шваброй и устремилась вниз по старинной скользкой лестнице, стараясь держаться за перила и не падать, – границ своей неудачливости она по-прежнему не ведала.

Первый этаж словно вымер – впрочем, учитывая усердие неведомого пианиста, вполне возможно, что и правда вымер. С каждым шагом Аня всё больше чувствовала себя супергероем из американских комиксов и практически ощущала, как её чёрный халат превращается в серебристый плащ и развевается за спиной.

Она без стука распахнула жалобно застонавшую дверь актового зала и обнаружила за роялем рыжую пациентку кардиологического отделения Асю Энгаус. Ася восседала на пыльном старинном стуле, к её подключичной вене тянулась трубочка от грозно нависшей над девушкой капельницы, а пальцы её с видимым усилием хромали по клавиатуре, издавая просто нечеловеческие звуки.

Аня тактично закашлялась; Ася обернулась. У неё было красивое, хотя и весьма болезненное лицо и огромные глаза, в которых… о как. В которых среди бела дня стояли слёзы.

– Что у вас случилось? – поинтересовалась Аня, забывая о своей священной миссии по уничтожению источника звука.

– Мне нужно срочно это выучить, а я не успеваю, – ответила Ася, и слёзы покатились по её щекам настоящим градом.

– Ну, спокойно, спокойно, вы же не умираете, – неуклюже, но философски откликнулась Аня.

– Именно что умираю. – Ася снова повернулась к клавиатуре. – И мне нужно это выучить, пока я не умру.

– Вот с этого момента поподробнее. – Аня решительно поставила ведро рядом с роялем и уселась на пол. – Предположим, это и правда так. Вы сейчас собираетесь потратить своё драгоценное время на фортепианные экзерсисы? Серьёзно?

– Я должна, так всегда происходит, – очень спокойно ответила Ася. У неё было лицо человека, который всё решил, всё понял и со всем смирился. С этого лица, наверное, можно было писать картину. И вот это вот лицо страшно разозлило Аню.

– Да почему же вы все тут готовы бороться за благо человечества, но для собственного блага палец о палец никогда не ударите? Вы опять кому-то что-то должны. И вы будете этим заниматься сейчас? Серьёзно?

– Вы не понимаете. – Ася вздохнула. – Мы, когда умираем, попадаем потом в оркестр, чтобы играть для других таких, как мы. И…

– И поэтому вы вместо того, чтобы сходить, например, на свидание с человеком, которого вы любите и который готов свою жизнь поменять на вашу, собираетесь сидеть тут, играть на расстроенном пианино этого вашего Бетховена и ждать, что, когда за вами придёт смерть, она спросит с вас домашнее задание? Да смерти плевать на вашего Бетховена. Вы что-то тут все слишком много думаете не о том. Судьба, смерть, все дела. Но я что-то ни от кого из вас ещё не слышала разговоров о жизни. И это меня, мягко говоря, удивляет.

– Но ведь судьбу правда не обмануть! – пылко воскликнула Ася тоном одноимённой тургеневской героини.

– А вы пробовали? Хоть раз? Спорим, нет?

Аня аккуратно сняла с пюпитра ноты и достала из кармана зажигалку. Щёлкнула ею несколько раз. И ещё. Но только напрасно – у неё ничего не получалось. Ася следила за действиями санитарки Ивановой сначала с ужасом, потом с откровенной жалостью. Она сделала глубокий вдох и, кажется, собралась изречь свою победоносно смиренную сентенцию о том, что от судьбы никуда не деться, но тут дверь актового зала опять оглушительно застонала и нервно хлопнула.

Максимилиан Генрихович в несколько шагов пересёк актовый зал. Халат за его спиной развевался, как крылья. Он оценил мизансцену, поправил заклеенные изолентой очки и презрительно скривился.

– И что вы хотите ей показать, Иванова? – едко поинтересовался доктор. – Что вы, значит, сильнее судьбы, да? На всё вам наплевать, да? Неудачница.

Он рывком извлёк из кармана халата спички и поджёг ноты, глядя в Асины желтовато-карие глаза своими зелёными.

Рыжий, как Ася Энгаус, огонь весело побежал по нотным строчкам, пожирая их в бодром темпе allegro con brio. Бумага, съёживаясь и чернея, падала в жестяное ведро.

Невидимый никому, Сашка сидел на подоконнике, накручивал на палец плетёную авоську из-под яблок и криво улыбался.

6. Рождественская серия

Всё отделение, кажется, пропахло мандаринами. Календарь облетал, очереди в магазинах удлинялись, а люди в транспорте непостижимым образом начали иногда улыбаться. На окнах больницы появились кривоватые снежинки самых разных размеров и расцветок – в клеточку, в линеечку, жёлтые, серые; впрочем, попадались и белые. Санитарка Аня Иванова мыла пол на лестнице и предвкушала, как сейчас поедет домой готовиться к празднику. Было тихо и спокойно.

Впрочем, думать об этом явно не стоило. Потому что дверь этажом ниже тут же оглушительно хлопнула, и вверх, перепрыгивая через ступеньки, едва-едва касаясь их, чудом не падая на скользком мокром камне, мимо Ани промчался… правильно.

– Мне нужна любовь! – орал в трубку доктор Максимилиан Генрихович, волосы которого были припорошены снегом, а на дужке заклеенных изолентой очков повисла мандариновая кожура. – Мне кто-нибудь сегодня объяснит, как мне найти любовь? Что? Её нет? Ну тогда я отказываюсь работать в таких условиях!

Не сбавляя скорости, он исчез в дверях третьего этажа. Аня пожала плечами: с кем не бывает. Мало ли, вдруг доктору просто неудачно прилетело по голове мандарином, и он внезапно осознал тщетность бытия.

Снег за окном падал и падал. Аня мыла пол. Есть ли в мире любовь, неизвестно, а вот грязные следы от ботинок Максимилиана Генриховича есть точно.

Между прочим, ботинки были разные.

⁂

Усатый участковый дядя Петя почесал в затылке и тяжело вздохнул. Ну что вот ты будешь делать. Пришёл на вызов, а тут парень, живёт под крышей, комнату снимает, – соседи звонят, мол, его кто-то побил. Да и видно, что побил. Нынче люди злые, сил нет. Парень хороший, видимо, и объяснить всё готов, и дядя Петя и рад бы ему помочь, но как, если парень ему по-таджикски, а он, дядя Петя, и по-русски через два слова понимает, ежели какой говор неместный? Вот эти москвичи, их же один чёрт поймёт. И что делать прикажете? Парень дворником работает, бумаги в порядке, ни одного дурного слова про него никто не говорил, помочь надо, но как?

На лестничной клетке вокруг дворника Сахиба и дяди Пети уже собралась сердобольная толпа соседей, которые наперебой пытались объяснить Сахибу на пальцах, что хочет от него дядя Петя, и наоборот. Соседи наперебой переживали и ни на минуту не замолкали. Всё смешалось: тапочки, халаты, бигуди, пальто, шубы, куртки. Равнодушных не было: Сахиб на прошлой неделе сам построил и залил во дворе здоровенную горку, и теперь ни один ребёнок не простил бы родителям, если бы справедливость не восторжествовала.

В ход шли пантомима, рисуночное письмо, театр теней и горловое пение. Версии высказывались самые фантастические, но очевидно, что никто на лестнице не владел ни одним индоиранским языком.

– Что тут у вас за собрание? – внезапно раздался в толпе низкий приятный голос.

Дядя Петя обернулся. По лестнице поднималась – вот удача-то! – знакомая участковому с незапамятных времён переводчица Люба… как там её по фамилии… блин… в общем, Люба.

– Дядя Петя, перевести, что ли, надо?

– Ой, Люба, привет! – расплылся в улыбке участковый. – Вот видишь, у Сахиба беда, а где я сейчас переводчика найду? Ты, случайно, таджикского не знаешь?

– Так я ж по таджикскому и работаю, дядя Петя, – развела руками Люба, и все разномастные органоиды лестничной клетки одновременно облегчённо вдохнули.

Люба поставила сумку на лестницу и что-то сказала Сахибу. Парень просиял, несмотря на огромный фонарь под глазом.

…Спустя полчаса дядя Петя вышел из подъезда очень довольный, выяснив, что Сахиб, оказывается, защищал местную кошку Машку от какого-то пьяного, который на морозе облил её пивом, и что обидчик котов и людей по описанию очень уж походит на местного хулигана Стёпу Лузгарёва, который в полном соответствии со своей фамилией проводил дни в основном за семечками и алкоголем. Дело теперь было за малым: навестить Лузгарёва и провести с ним беседу.

А Машку уже нашли, притащили домой и помыли его, дяди Пети, собственные дети. Да уж, какие там новогодние чудеса из кинофильмов американских – обычная работа. Ещё и не такое бывает. Главное, чтоб дети кошку бабушкиным полотенцем не вытерли, а не то ух как она им всем троим всыплет.

Ничего необычного. Вот только Люба откуда взялась так вовремя? Ведь она же точно здесь не живёт. Да и вообще, откуда дядя Петя её знает? Надо же, совсем запамятовал. Странно это всё. Но подозрительная мысль покрутилась в голове ещё несколько минут и исчезла за более насущными делами. Участковому милиционеру было не до новогодних чудес, тем более что он в них не верил.

…Люба, которую Сахиб с женой уже успели напоить чаем и накормить ирисками, вышла из подъезда, близоруко щурясь на фонарь, потом посмотрела на часы, воровато огляделась – холодно, во дворе никого – и полезла на горку.

Надо сказать, что дети обожали дворника совершенно за дело.

Она съехала уже раз пятый, когда обнаружила, что за ней с большим интересом наблюдает солидный мужчина в меховой шапке и длинном пальто. Падал снег. Во двор въехала красная машина и кружила теперь по нему в поисках места для парковки. В окнах зажигался свет. Мужчина в шапке внимательно смотрел на Любу, неудержимо напоминая Ипполита из фильма «Ирония судьбы».

– Да не бойтесь, горка отличная, – крикнула ему наконец Люба, в очередной раз поднимаясь из сугроба. Мужчина коротко кивнул ей, оценивающе посмотрел на свой кожаный портфель и бодро зашагал к ледяному сооружению.

– Товарищи, товарищи, погодите, а давайте паровозиком? – Из красной машины, которая наконец припарковалась, спешно вылезала пожилая дама в таком же красном пальто.

⁂

Толпа на остановке явно превышала разумные пределы даже для часа пик. Вдобавок все размахивали руками и что-то снимали на мобильные телефоны. На ходу поднимая воротник пальто, нахохлившись, как воробей, Люба думала, что если сейчас зайдёт в какую-нибудь социальную сеть на своём телефоне, то узнает, что тут произошло, даже быстрее, чем если спросит у очевидцев, но очень уж не хотелось снимать перчатки на таком морозе.

– Что случилось? – поинтересовалась Люба у крайнего из стоящих на остановке молодых людей, увлечённо строчившего что-то в телефоне.

Тот оторвал свой горящий взгляд от сенсорного экрана и практически ткнул этот самый экран в нос девушке. На экране была фотография очень красивой и очень заплаканной девочки лет шести в синей шапочке и подпись: «Срочный перепост! На остановке «Улица Тимирязева» сидит девочка, лет шести на вид, и плачет. Ребёнок не говорит по-русски! Возможно, она потерялась и где-то её ждут мама и папа! На улице страшный мороз!!! Давайте вместе совершим рождественское чудо!!!» Количество лайков под фотографией увеличивалось на глазах.

– А на каком языке ребёнок говорит? – поинтересовалась Люба. Юноша укоризненно пожал плечами:

– Вы бы лучше перепостили, что ли.

– Обязательно, – горячо пообещала Люба и полезла в толпу. Девочка уже не плакала, а натуральным образом ревела и звала маму. На иврите.

Бедная маленькая Ирит, она всего-то вышла из автобуса за другой тётей, у которой просто было пальто ну совсем как у бабушки, к которой они с родителями приехали в гости! Люба успокоила девочку, выяснила у неё телефон мамы, на всякий случай описание дома бабушки (и бабушкиного кота Марсика, потому что ребёнок, почувствовав родную душу, уже не мог остановиться), после чего перевела информацию кому-то из призывно протянувших к ней телефоны людей и, удостоверившись, что мама и бабушка уже бегут и будут с минуты на минуту, покинула остановку, так и не сделав обещанного перепоста.

Дела, к сожалению, ждут. В соседнем гастрономе уборщицу из Узбекистана пытаются уличить в краже, которую она не совершала; в квартале от кардиологической больницы у французского туриста случился сердечный приступ, а диспетчер скорой помощи в школе немецкий учила, да и то тридцать лет назад. К студенту фармацевтической академии приехала из родной Турции мама, вышла в магазин без телефона и заблудилась: дома-то в районе общежития кругом все одинаковые! И ещё из онкологического диспансера звонила доктор – просят срочно им перевести пересмотр гистологических препаратов из Германии, а то вдруг надо будет утром другую химиотерапию начинать.

Уже по пути к магазину Любу всё-таки нагнали счастливая Ирит с мамой и бабушкой и заключили в трёхъярусные объятия. К счастью, на этой фотографии, моментально облетевшей социальные сети города, Любиного лица не было видно.

Как обычно.

⁂

– Люба, Люба, где ты, почему у тебя не ловит телефон? – Ася Энгаус, прикрыв рот рукой, как будто бы от этого на другом конце правда лучше слышно, прижимала трубку к уху. – Тут наш доктор с ума сходит и требует тебя. У них привезли в приёмный покой глухого парня с травмой головы. То ли он ничего не помнит, то ли они его просто не понимают. Макс бегает по больнице и угрожает травмой головы и нам, если мы тебя прямо сейчас ему не найдём!

– Я в милиции. – Люба на том конце провода наслаждалась произведённым эффектом, но быстро сдалась. – Да нет, ничего не нарушила, я показания перевожу.

– Сейчас я скажу Яну, он за тобой прилетит! Люба, скажи адрес!

– Ну уж нет, я быстро приеду, пять минут!

В трубке раздались гудки. Ася закрыла лицо руками и покачала головой. Аня хотела было пошутить про всю скорбь еврейского народа, но поостереглась: она понятия не имела, как Ася реагирует на шутки про свою национальность, особенно когда они на самом деле не про её национальность. Но зато история про Максимилиана Генриховича, которому не хватает любви, наконец начала обретать некую логику.

– Это невозможно! Она сейчас поедет с превышением скорости, её заберут в милицию, как в прошлый раз, и всё, – горестно сообщила Ася.

– А на чём она ездит? – осторожно осведомилась Аня. – Может, я пока позвоню на охрану, чтоб её пропустили на территорию больницы?

– У неё есть пропуск. – Тон Аси стал ещё более похоронным. – Это единственный в этом городе медицинский пропуск на мотоцикл.

– Эта ваша Люба ездит на мотоцикле? Зимой? В Перми? – Брови у Ани слегка поползли вверх.

– Ага, на харлее, – с завистью кивнула Ася. – В прошлый раз она превысила скорость, и у неё отобрали права. За время без прав она соскучилась по быстрой езде так, что, в общем, через день их у неё снова отобрали.

– А-а-а… – протянула Аня. В её голове уже начал вырисовываться образ Любы – плечистой женщины в косухе, наверняка с копной волос неимоверного цвета. Или нет. Ирокез, точно. Рост, наверное, метра под два. Эта Люба, наверное, какая-нибудь рок-звезда местная. – Ты говоришь, она переводчиком жестового языка работает, да?

– Нет, она латынь у нас в университете преподаёт. – Ася опустила глаза и принялась с огромным вниманием изучать рисунок на линолеуме. Аня уже давно заметила, что все супергерои-неудачники, когда речь заходит о противопоставлении их и людей, поступают именно так. Может, у них есть какой-то кодекс джедая, который велит им, например, всегда смотреть в пол?..

– Ася, да что же ты, не переживай. – Аня осторожно положила руку Асе на плечо. – Подлечишься, выйдешь из академа и доучишься. И права на мотоцикл получишь, если ты тоже ненормальная… то есть если тебе это нужно, конечно…

…За окном раздался оглушительный рёв мотора. Ася, едва не срывая канюли с кислородом, рванулась к окну. Аня устремилась в приёмный покой, осознавая полную и безоговорочную победу любопытства над разумом, но нисколько в ней не раскаиваясь.

– Ну здравствуйте, лентяи-разгильдяи! – раздался под древними сводами непривычно пустынного приёмного покоя мощный голос, который мог бы быть хорошим оперным контральто. В коридоре было темно, и Любу было не видно, но она неумолимо приближалась, судя по звукам. – Неужели так трудно выучить жестовый язык? В прошлый раз кто клялся, что запомнит хотя бы дактиль?

Аня стояла за спиной у Максимилиана Генриховича с ведром и шваброй и изо всех сил делала вид, что пришла по делу, а не поглазеть. Максимилиан Генрихович стоял у входа в кабинет. Доктор был наполовину освещён ярким электрическим светом из него, наполовину погружён в пахнущую хлоркой темноту больничного коридора. Вид у него при этом был совсем не грозный, скорее, даже наоборот – приветливый как никогда.

Люба наконец выступила из тьмы.

Это была невысокого роста, где-то до плеча Ане, полная девушка в чёрном пальто нараспашку и красном вязаном берете. Короткие тёмные волосы Любы завивались и торчали во все стороны. Ярко-красная помада, ярко-красный свитер с хрестоматийными оленями. Очки в чёрной оправе. Родинка над верхней губой. Красные гриндерсы в синих бахилах.

Справившись с собой, Аня закрыла рот и с подчёркнутым вниманием принялась драить чистый пол сухой тряпкой.

– Что-то я не вижу покаяния на твоём лице, – вместо приветствия бросила Люба, на ходу скидывая пальто прямо в руки Максимилиану Генриховичу, и скрылась в смотровой. Максимилиан Генрихович обернулся – только тут он, кажется, заметил Аню. Доктор с каменным лицом вручил ей Любино пальто, зашёл в кабинет и захлопнул дверь.

Аня осталась одна – в темноте, в недоумении и в ярости.

⁂

– Макс, но ведь это не дело. – Люба с ногами забралась на стул в ординаторской и с аппетитом ела яблочное повидло столовыми ложками прямо из банки. – Пошлите уже кого-нибудь на курсы в общество глухих. Телефончик запиши вот, с факсом: восемь триста сорок два, два…

– Люба, ты не поверишь. У всех есть работа, а денег нет ни у кого. И потом, у нас же тут все ветераны умственного труда, вдруг человек плохо выучит и неправильно переведёт…

– Конечно, чтобы правильно переводить, надо переводить много, практиковаться и так далее. Это целая жизнь, Макс, – прочавкала Люба. – Но она стоит того. И вообще, сколько можно учить английский, есть куча других языков. Я могу понять, почему люди, например, баскский не учат, – где ты в Перми найдёшь преподавателя? Преподаватели баскского все люди приличные, чего им тут делать. Ну или ладно, например, татарский (хотя я считаю, что не знать ни одного агглютинативного языка стыдно приличному человеку!), ладно таджикский или узбекский: как ни крути, всё-таки тоже иностранный, можно оправдаться, если постараться. Но русский жестовый язык, он же даже не иностранный! Стыдоба! У тебя, случайно, нет ещё варенья?

На столе росла горка мандариновой кожуры. Чайник на электроплитке в углу закипал уже, наверное, в десятый раз. На диване рядом с ней сидели Ян и Ася и в четыре руки вырезали снежинки из листочков отрывного календаря, который Ася, запутавшись в путешествиях во времени, забывала обрывать, и он теперь отставал от действительности почти на месяц.

– А сколько языков вы знаете, Любовь Петровна? – поинтересовался Малинин, вырезавший особенно затейливую снежинку и от усердия даже высунувший язык. Люба преподавала у него латынь, на которой Ян не то чтобы часто появлялся, поэтому чувствовал он себя сейчас крайне неуютно. Он и имя преподавателя-то узнал сегодня, но надеялся, что это пройдёт незамеченным.

– Все, Малинин.

Люба звякнула ложкой о пустое дно банки и с сожалением вздохнула. Малинин прикусил язык и заморгал. Чайник на электроплитке, чтобы заполнить неловкую паузу, протяжно засвистел.

– В смысле? – наконец переспросил красноречивый студент-филолог, снимая чайник с импровизированного огня.

– В смысле все живые языки мира, Малинин.

– Так разве бывает?

– Конечно, не бывает, Малинин, – успокоила его Люба. – Некоторым людям ведь даже зачёт по латыни сдать не под силу. А ещё люди не летают, как птицы. А наши сны зависят от того, что мы ели на ужин. И прошлое – упрямая вещь и не желает меняться.

– То есть вы… тоже не человек?

– Конечно, Малинин, преподаватель же не человек. А переводчик вообще почтовая лошадь просвещения. – Люба картинно воздела руки к украшенному ржавыми узорами потолку. – Загнанная! В мыле! Вот я, между прочим, в кино собиралась сегодня. На «Звёздные войны». А я что делаю? Сижу в компании каких-то нелюдей, то есть студентов, и доктора, как будто у меня с головой не в порядке. Наверное, и правда не в порядке. И вообще, я русским языком спросила: есть ещё варенье? Или вы тут даже русского не понимаете?

Ян морщил лоб, что-то про себя проговаривал и так смотрел на стену, что, казалось, сейчас просверлит в ней взглядом дыру, а потом спросил:

– А вот в Амазонии, говорят, есть народ пираха. У них в языке, говорят, даже числа нет. И полторы фонемы. Его вы тоже знаете?

– Хорошая попытка, Малинин, – сладким, как яблочное повидло, голосом ответила Люба. – Если посреди Перми внезапно окажется замерзающий представитель народа пираха, я, конечно, применю все три фонемы и три тона этого чудесного наречия, чтобы помочь ему добраться до тепла. Но если ты задумал продать меня лингвистам в информанты, то нет, не сработает. Ладно. Раз варенья у вас больше нет, пойду я, пожалуй, у меня кино через десять минут. Значит, так, Макс: на курсы в ВОГ пошлёшь своего донора удачи. Ну а что, повезло так повезло! Малинин, учи латынь. А ты, Аська, заходи в гости поговорить, а то забудешь бабушкин язык, она расстроится. В новом году увидимся.

– Люба, давай я тебя переброшу на полчаса назад, – начала вставать Ася.

– Тут пять минут ехать. Малинин, до свидания. Auf Wiedersehen, zay gezunt!

– А это какой язык? – поинтересовался лингвистически наивный в германских языках Малинин. Ася, судя по её лицу, не то опять завидовала Любе и её харлею, не то опять переживала за Любины права, не то опять предавалась детским воспоминаниям о бабушке, об утраченном времени и каких-нибудь колокольнях Бальбека – в общем, явно пребывала где-то не здесь.

– Не какой, а какие, – ответил за Асю Макс. Он рывком открыл окно и с наслаждением закурил. За окном взревел мотор харлея. Жёлтый луч света прорезал снегопад. Доктор поправил очки, наполовину свесился в окно и, убедившись, что опасность миновала, извлёк из-под стола трёхлитровую банку вишнёвого варенья.

– А что это вы на меня так смотрите? Я никогда и не говорил, что я альтруист.

⁂

На остановке не было никого, кроме почти сливавшейся с сугробом белой фигуры, – зыбкая границы между вечером, когда автобус ещё, может быть, ходит, и ночью, когда его уже точно не будет, давно прошла. Фонарь над остановкой периодически моргал, как будто засыпал на посту.

И всё же одинокая фигура на занесённой снегом остановке чего-то ожидала на краю тротуара. Люба пронеслась мимо, окатив фигуру снегом и грязной кашей из-под колёс, проехала ещё два квартала, выругалась сквозь зубы и лихо развернулась на встречной. 31 декабря, какой ненормальный тут будет по своей воле стоять? Какой ненормальный будет тут по своей воле ездить?

– Автобусы не ходят, – сообщила она, резко затормозив у остановки. – Или вы тут Деда Мороза ждёте?

– Так я сам Дед Мороз, – дружелюбно ответил Любе белый сугроб, больше напоминавший снеговика. – Просто что-то у меня с санями сегодня проблемы.

Люба протёрла очки; высоченный пожилой мужик в белом пуховике, действительно припорошённый снегом по самую макушку, выглядел неожиданно дружелюбно. И ничему не удивлялся.

– Вам в Великий Устюг, поди? – Люба сочувственно скривилась.

– Хуже. – Дед Мороз отряхнулся и оказался действительно бородатым.

– В Закамск, что ли? – догадалась Люба. Окладистая борода, белая и длинная, вызвала у Любы желание подёргать и проверить, не из ваты ли она, и теперь она, серьёзный человек, преподаватель латыни и переводчик с многолетним стажем, боролась с собой.

Дед кивнул. Люба прикинула в уме, сколько бензина осталось в её железном коне, и сделала решительный приглашающий жест. Дед Мороз засунул руку в сугроб и извлёк из него увесистый мешок, который заправским жестом перекинул через плечо.

– Спасибо, внучка, выручила.

– Ну, может, это покроет то, что я весь год плохо себя вела?

Мотор взревел. Ветер свистел в ушах; снегопад усилился настолько, что Люба почти не видела дороги впереди себя. Где-то под ними лениво ворочалась подо льдом Кама, которой наконец не надо было отмахиваться от рыбаков, зачем-то дырявивших её одеяло.

Ехали молча.

«Нет, борода всё-таки не из ваты. Тут что-то другое. Мочалка? Искусственные волосы? Но почему тогда сосульками не замёрзла? Оригинальное всё-таки занятие у мужика. Вот это работа. Это я понимаю».

– Дедушка, а куда в Закамске-то? – своевременно поинтересовалась Люба, когда позади остался инфернально мигающий в темноте новогодней иллюминацией Дворец культуры.

– Да тормози хоть здесь, – раскатисто прозвучал за плечом голос Деда. – У меня в каждом доме дело найдётся. А с некоторыми и на посту…

От неожиданности Люба действительно затормозила – в полуметре от преграждающего ей дорогу полосатого милицейского жезла. Она даже не успела испугаться, зато успела не на шутку разобидеться на Деда. Если он такой зоркий, почему не сказал? Она ж, поди, километров под сто ехала, чёрт возьми, сейчас прав лишат опять. Надо было слушать Энгаус… Вот чёрт. И прямо под Новый год.

– Здравия желаю, Дедушка. – Раскрасневшийся молодой инспектор ДПС сиял, как новогодняя ёлка, и улыбался до ушей, по форме напоминавших ручки кастрюли и предательски торчавших из-под форменной шапки.

– Привет, Володя! Ну ты и вырос! – Дед заключил инспектора в могучие объятия. Люба вжалась в сиденье и решила прикинуться, что её тут нет. Впрочем, у них тут, кажется, семейная мафия. Смешно, когда твой дед работает Дедом Морозом, наверное. Может, он уговорит внука её не штрафовать?..

Любин пассажир бодро соскочил с мотоцикла и углубился в свой огромный мешок, скрывшись в нём почти наполовину. Из мешка донеслось:

– С бабушкой будешь встречать?

– Да не, я дежурю, Дедушка Мороз, – развёл руками инспектор Володя. – Но она ничего, всё понимает. Вроде к ней мама зайдёт, ну и я, как освобожусь. Я гитару ей купил новую, только вот…

Снегопад усиливался. Инспектор Володя перевёл взгляд на Любу. Взгляд этот ничего хорошего не предвещал. Люба молча полезла в карман за правами.

– Струны забыл, знаю, – донеслось из мешка. – Сейчас, погоди.

Когда инспектор ДПС Владимир Козлов как раз закончил выписывать штраф за превышение скорости водителю Любови Толмачёвой, из искрящегося сугроба, в который успел превратиться мешок с подарками, вновь возник Любин бородатый пассажир и протянул Володе аккуратную коробочку, перевязанную зачем-то красной лентой.

– Вот, тут струны бабушке нейлоновые, ну и каподастр, который ты тоже забыл. Ты там под ёлку спрячь как-нибудь, сам знаешь.

– А почему бы вам самому не спрятать? – Порядком замёрзшая и слегка раздражённая Люба мрачно смотрела на Деда из-под своего берета.

– Я не могу. – Доброжелательность Деда, кажется, невозможно было поколебать ничем, но он смутился. Или просто от мороза покраснел? Кто его разберёт… – Она в меня, как бы так сказать помягче… ну… не верит, в общем. Но это ж не повод без подарка сидеть, правильно?

Люба хотела сказать что-то привычно колкое, но почему-то прикусила свой подвешенный, подобно маятнику Фуко, и, видимо, потому сутки напролёт болтавший язык, а щёки у неё покраснели – то ли мороз действительно был достаточно колюч, то ли Любе стало неведомо почему стыдно. Стыдно за то, что она с самого детского сада была яростным противником теории о существовании Деда Мороза. «Нет, ну вы поймите, – каждую зиму втолковывала она малышам из своей детсадовской группы, стоя на горке, как Ленин на броневике. – Вот вы даже ещё не умеете писать, как какой-то там дед узнает о том, чего вы хотите? Бросьте, это мама с папой покупают!» Дети, уяснив, что Дед Мороз – опиум для народа, начинали несмело, но вполне искренне рыдать. Воспитательница ругала Любу. А через год всё повторялось. Потому что… ну не может же он быть настоящим? Что за маскарад вообще!

Люба искоса посмотрела на деда: тот достал из кармана огромную карту, развернул её и что-то бурчал себе под нос, водя длинным пальцем по улицам города, приобретавшим на бумаге вид безликих и одинаковых линий, хотя в реальности каждая из них была целой Вселенной.

– Любовь… Петровна, – инспектор дорожно-патрульной службы Владимир Козлов аккуратно, как к незнакомой собаке, притронулся своей здоровенной ладонью к рулю Любиного мотоцикла, – ведь это у вас… ну, типа… настоящий харлей же, да?

– Ещё какой. – Люба сосредоточенно потёрла нос и поправила очки.

– А он какую скорость развивает? – Глаза у инспектора Козлова напоминали две фары дальнего света в тумане.

– О, я бы показала, – Люба многозначительно скривилась и даже как-то приосанилась, – но у меня не хватит денег на ещё один штраф!

Лицо инспектора Владимира Козлова оставалось каменным («Настоящий профессионал, непробиваемый!» – подумала Люба), но зато несколько раз сменило цвет: сперва оно приобрело гранитный оттенок, затем окрасилось в мраморный, перешло в родонитовый, и тогда инспектор Козлов наконец заговорил.

– Любовь Петровна. Я это. Ну. Типа. Вы не сочтите за что-нибудь. Я же, ну, не кто-нибудь. Я вас оштрафовал за дело. У меня работа такая. И в жилом районе, ну, нельзя так ездить. Я понимаю, что Новый год, но вдруг вы бы вы кого-нибудь того. Ну, не того. И у него бы Нового года не было. И никакого бы это. Не было. Никогда. Понимаете.

Люба вспоминала древнего грека Демосфена, который говорил, набрав в рот камней, и представляла себе инспектора Козлова, который вот так вот, в шинели и шапке, стоит перед разноцветной и шумной, как морской прибой, древнегреческой толпой и смотрит на афинян серьёзными глазами, зажав в руке квитанцию. И где-то там, в толпе, стоит бабушка оратора и теребит узловатыми пальцами край своего хитона. Но отчего-то Любе совсем не было смешно – а было…. Ну, в общем. Это. Стыдно. Типа. Потому что вообще-то инспектор с ушами как у кастрюли был более чем прав, и она сама это знала.

– Да всё правильно. Что я, не понимаю, что ли. Ещё и темно. – Люба подняла голову. Она чувствовала себя настолько глупо, что терять было нечего. – Но я правда хорошо вожу. Если хотите, я вас покатаю. На скорости сорок пять километров в час.

Обрамлённые заснеженными ресницами фары дальнего света несколько раз моргнули и засияли ярче прежнего, а Люба пожалела, что инспектор Козлов не может улыбаться всё время. Вообще всё.

…Рассекая снегопад, сонно бродивший среди домов и деревьев и выискивавший, что бы ещё побелить, чёрный харлей, как послушный пёс, устремился вглубь микрорайона с двумя всадниками на спине.

Дед Мороз достал из правого кармана пожелтевший треугольник в косую линеечку и, усмехнувшись в усы, переложил в левый.

На треугольнике была нарисована ёлка из подобных друг другу треугольников и рыжий кот с семью ногами, сидевший на кривоватой, но узнаваемой цепи. Кот пил молоко из бездонной кастрюли, под которой неумелой, но твёрдой рукой было написано:

«Дед Марос! Паздравляю тебя с Новым Годам. Надеюсь у тибя всё хорошо. Я бы хател паехать на «Харлее», пусть бы даже его вадил ни я. Такое моё зоветное желание.

Володя К. (не Кастрюлькин!!!!), 6 лет».

⁂

– А как вы успеваете их всех объехать до Нового года?

– Так ведь пока я всех не объеду, Новый год не наступит, внучка.

Они снова неслись по Камскому мосту – только уже в другую сторону. Позади осталось бесконечное (для Любы) число почтовых ящиков, скрипучих подъездных дверей, покосившихся крылечек и даже настоящих, взаправдашних печных труб (правда, Дед Мороз туда не лазил и вообще страшно оскорбился, когда Люба ему это предложила), в одну из которых Люба аккуратно спускала на верёвочке весь мир и пару коньков в придачу. Роль мира исполнял глобус – и исполнял довольно неплохо.

Впрочем, возможно, что целый мир кому-то тоже достался: подарки у Деда были самые разные. Кто-то получал в подарок игрушечную железную дорогу, кто-то – почти потерянное почтой, но чудом всплывшее откуда-то письмо из Калифорнии, покрытое татуировками синих штампов и шрамами растёкшихся букв обратного адреса.

Кто-то мечтал о собаке, и Любе оставалось только открыть железную дверь подъезда перед замерзающим бездомным щенком, а дальше они вдвоём с Дедом изучали карту во дворе и слушали, как из открытой форточки доносится: «Мама, я назову его Джеком», «Папа, я его уже люблю», «Петя, а может, нам и правда питбуль не нужен; смотри, какой хороший», «А твоя подруга Наташа, она же ветеринар» и, наконец, «Утром звоню Наташе, а до этого, сделай милость, не суй пса в кровать! Что? Джека? Ну тем более, Джек серьёзный парень, у него будет своё спальное место».

…Куда проще и прозаичнее была проблема студентки медицинского училища Анны: вместе с родителями и друзьями наконец собрались встретить Новый год все вместе – в лесу, на лыжах, с мандаринами, чаем в термосе (кстати, вот почему сладкий чай из термоса любят все, даже те, кто просто сладкий чай не пьёт?) и костром, но, разумеется, забыли дома зажигалку.

– Мама, ты не поверишь! – радостно махала руками Аня, едва не разливая чай. – Магазины, конечно, все давно закрыты, но я прямо у лыжной базы встретила такого высоченного старика, который дал мне аж десять коробков спичек!

– Отберите у неё их скорее, – призывал с набитым мандаринами ртом фельдшер Валера. – Она их или сломает, или потеряет!

– Если и потеряет, то в целом не сегодня, – меланхолично протянул так и не представившийся парень с длинными волосами, который периодически проявлялся из толпы, чтобы настроить кому-нибудь крепления у лыж. Как его звать-то? При встрече Валера не спросил, а теперь было уже неудобно.

Ну, значит, не судьба.

…Игорь Иванович К., встречавший Новый год в парке на трамвайном кольце, отправился к пруду покормить уток, а когда вернулся, обнаружил, что ёлка у деревянной сцены наряжена. Прямо как в детстве: тут были и старинные вишенки из медной проволоки, и шар с памятным олимпийским мишкой, и даже фарфоровый голубь на прищепке, которому ещё лет тридцать назад кто-то из гостей отбил крыло, привычно нахохлился возле ствола, отворачиваясь раненым боком от наблюдателя (Люба едва не отбила ему второе крылышко, но этого инженеру К. знать было вовсе не обязательно!).

Кое-что, впрочем, Игорь видел впервые. Но мятного цвета шарик с нарисованными на нём белыми снежинками как будто всё ещё хранил тепло музыкальных пальцев, пахнущих ментоловыми сигаретами, – хотя пальцы, касавшиеся его, и были теперь бесплотны.

Также нетрудно было определить, кому принадлежала ханукия, которую Люба сначала отказывалась зажигать, мотивируя это тем, что язык-то она знает, а благословение нет. Закончилось всё тем, что Ольга сходила за Бертой Исааковной, которая отругала почему-то не Любу, а Асю (которая была вообще ни при чём) за плохую память, но явно была очень тронута.

Куда Ольга ходила за коллегой, Люба предпочитала не думать – равно как и о том, как именно в мешке у Деда Мороза оказались красная звезда с отколотым лучиком, пряничный домик, часы из крышки от «Нескафе» с нарисованными не в том порядке цифрами, хрустальная сосулька, плюшевый медведь с клетчатым ухом и другие сокровища, принадлежавшие в самые разные эпохи другим призрачным оркестрантам, собравшимся на сцене.

⁂

– Люба, – наконец нарушил затянувшееся молчание Дед, – притормози чуть-чуть. Я очень давно, уже минут двадцать, хотел спросить у тебя: ты умеешь врать?

– Что?

При нажатии на тормоз мир вокруг обрёл очертания, и красный кирпичный дом по левую сторону от дороги, утонувший в снегу почти по карниз первого этажа, оказался подозрительно знакомым. И эти заросли болиголова, сухими ветряными мельницами стремящиеся в небо из сугроба. И эти старинные ковры, год за годом в дождь и слякоть сушащиеся на турниках и качелях. И эти засохшие ветки плюща, обнимающие козырёк подъезда и, кажется, удерживающие его от неминуемого падения. И окно. Одно ярко светящееся окно на втором этаже.

Люба надавила на газ.

– Нет-нет, мы приехали.

Люба спрыгнула с мотоцикла, оценила диспозицию и, недобро ухмыляясь, повернулась к Деду Морозу.

– А вас не случайно в Болгарии называют Дядо Мраз!

– Не меня, а моего коллегу! – возмутился старик, отряхивая бороду. – Ты ж переводчик, должна бы знать. А Мразу надо бы позвонить поздравить. Что-то он на поясницу жаловался под Рождество, как бы не разболелся!

Но Люба его уже не слушала. Она стояла и смотрела на это окно, похожее на зависшую в воздухе звезду, которая почему-то решила не падать не землю.

Казалось, что здесь не изменилось ничего. Так же, как пятнадцать лет назад, шёл из трубы дым, алела там, в вышине, герань на подоконнике. Та же табличка с номером и именем дома. Даже плющ, казалось, не забрался выше карниза… И наверняка футбольный мяч, которым они играли, всё ещё лежит в кустах и даже не сдулся. И всё, что они писали мелом на стене в подъезде, так там и осталось. Только не прочитать – на двери висел ржавый, украшенный странными завитушками замок.

– Знакомые места? – Дед Мороз материализовался за плечом у Любы и понимающе хмыкнул. – Ты же тут жила, да?

Люба не ответила. Сколько раз в детстве она мечтала о том, чтобы жить в Доме Одного Окна, столько же раз потом радовалась, что с ней этого всё-таки не случилось. Точнее, что это случилось не с ней.

Падал снег. Пролетая возле освещённого окна, снежинки делались золотыми. Стояла неправдоподобная тишина. Люба, словно очнувшись, обернулась и указала на замок на двери.

– При чём тут я?.. Её новогоднее желание уж точно не про меня.

– Поэтому я и спрашиваю, умеешь ли ты врать. Впрочем, давай лучше назовём это театром. – Дед Мороз приподнял левую бровь и многозначительно ухмыльнулся в заснеженные усы. – Ты же представляешь, как страшно и больно, когда ломаешь, например, ногу? И как тебе необходима врачебная помощь?

Ей резко стало холодно и весело – как на горке, когда ты на неё наконец взобрался и только сейчас понял, какая она высокая и как же тебе страшно ехать вниз. Но не сидеть же тут теперь с санками до скончания времён? И вот ты отталкиваешься, закрываешь глаза и…

– Ну вы и зараза! – восхищённо присвистнула Люба. – Он же вас убьёт. И меня заодно.

– Нас не догонят, – пообещал Дед Мороз. – Во-первых, я волшебник. И во-вторых, всё-таки даже медицинской «Волге» далеко до харлея, правда?

⁂

Аня Иванова и фельдшер Валера, вырывая друг у друга телефон, звали его на лыжную базу отмечать праздник.

– Максимилиан Генрихович, вы же врёте! Вы специально нам наврали, чтобы не поехать! Я знаю, кто сегодня дежурит – и это не вы! – орал Валера, проявляя чудеса тактичности и неожиданный сыскной навык.

– Узнаю, как вы добрались до журнала, Лазарев, вам же не поздоровится. Вы тут даже не работаете.

– Если вы не приедете, мне же весь год не повезёт! – смеялась в трубку Аня. Из трубки слышались голоса, завывание ветра, ностальгический перебор гитары жёлтой и, казалось, даже пахло зимним лесом и костром.

– Вам, Иванова, и так весь год не повезёт, – отрезал Макс и повесил трубку.

Часы пробили одиннадцать. На столе стояла пустая банка из-под вишнёвого варенья; пол был усыпан обрезками прошедших дней, которые, превратившись в прошлогодний снег, украшали окно и дверь ординаторской.

Он действительно сегодня не дежурил – зато дежурила заведующая кардиологией, которая пригрозила выгнать его на мороз, если увидит в отделении после десяти вечера. Примерно аналогичное она, наверное, сказала и Асе Энгаус, судя по тому, что Ася закрасила свой цианоз помадой и лаком для ногтей, нарядилась в синее платье и куда-то умотала на такси – с ветерком, с верным Яном и с чемоданом лекарств. Оба выглядели счастливыми, и Макс, выпуская вслед жёлтой машине сигаретный дым, думал, что для того, чтобы напоминать героев Шагала, этим двоим, пожалуй, даже не надо сегодня летать над городом.

Звонил Игорь и передавал ему бесконечные слова с той стороны – в том числе от Оли, которая желала ему, как всегда, любви, и Берты Исааковны, которая, как всегда, желала всему миру, чтобы у этого несносного Максимилиана уже когда-нибудь ну хоть чуточку улучшился характер. Отец не передавал ничего, из чего Макс делал вывод, что по-прежнему делает всё правильно.

Рада Аркадьевна, которая, как любой предсказатель, никогда ничего не желала, заходила утром – она и принесла ему то самое вишнёвое варенье, которое Макс чудом уберёг от Любы.

Ох уж эта Люба. Чёрт её знает, где она встречает Новый год, но уж точно весело. Главное, чтобы опять не пришлось вытаскивать её из милиции, как в прошлом году (тогда майор даже не хотел её отдавать, потому что у Любы с собой был аккордеон – вы не знали, что она играет на аккордеоне? – и они как раз пели дуэтом «Во поле берёза стояла», когда на пороге отделения воздвигся заснеженный и заспанный Игорь). Или везти ей бензин в лес под Полазной, где он у неё неожиданно кончился, как в позапрошлом (ожидая подмогу, Люба успела познакомиться с какими-то лыжниками-туристами, и в город Максу пришлось везти не одного человека, а пятерых, причём все говорили на разных языках).

Телефон на столе угрожающе завибрировал. Крошки печенья и мандариновые шкурки в панике расползались от него по гладкой, хотя и залитой чернилами столешнице. На экране с поистине роковой неизбежностью проступили буквы «Любовь».

Снегопад за окном стал плотным, как тюлевая штора. С двери ординаторской отклеилась и медленно упала снежинка с остатками цифр 2 и 5. Звякнула о банку, падая, испачканная в вишнёвом варенье ложка.

– Ма-акс, – раздался в трубке срывающийся оперный голос доцента Толмачёвой, – а что происходит с человеческой ногой, когда на неё упал мотоцикл? Я её теперь не чувствую, это нормально?! Ты опять дежуришь, я помню, но…

– Не дежурю. Вызывай скорую, слышишь, Люба, но тяни с ними время до моего приезда. Где ты сейчас? Точный адрес?

– У меня садится телефо-он, Ма-акс, – простонала Люба. – Но тебе не нужен адрес, я в Доме Одного Окна.

Хлопнула открывшаяся форточка. Короткие гудки. Макс замер – с трубкой в руке, с открытым ртом, с развевающимися на ветру волосами и внезапно покрывшимися изморозью стёклами очков.

⁂

– Но тебе не нужен адрес, я в Доме Одного Окна.

Люба технично нажала отбой и выключила телефон. Для натуральности она и правда залезла в сугроб, где немедленно до дрожи замёрзла. Дед Мороз, наблюдавший за спектаклем с мотоцикла, несколько раз хлопнул в ладоши.

– Тебе бы в театре играть, Люба. Сколько у нас есть времени? Это же вроде другой конец города…

– Да это же Дом Одного Окна, Дедушка! – Люба уже вылезла из сугроба и отряхивалась, как собака, параллельно пританцовывая ногами что-то ирландское. – Тот, кто ищет его, всегда находит за первым же поворотом. Вы разве не знаете? Это же городская легенда.

– Но тогда что же нам делать, внучка?

– Бежать, – закончили они хором и, нервно смеясь, как подложившие кнопку на стул учителю первоклассники, устремились в подъезд дома напротив. Мотоцикл как непосредственный участник событий остался лежать во дворе.

…Спустя несколько минут через двор чёрной летучей мышью метнулась тень Макса, едва набросившего куртку поверх халата, но, конечно, не позабывшего своих инструментов. На мгновение свет из окна напротив озарил его бледное сосредоточенное лицо и сжатые в ниточку губы. Макс замер и огляделся, как будто только сейчас понял наконец, куда он попал. Он поднял голову и, кажется, побледнел ещё больше. Потом перевёл взгляд на лежавший в сугробе мотоцикл и решительно шагнул к подъезду.

Хлопнула дверь. Дом Одного Окна впустил своего посетителя.

⁂

…В подъезде было тепло. Пахло полынью, мятой, тысячелистником и, как ему показалось, красным вином – тем самым, которое они пили здесь летними вечерами, когда читали по очереди «Декамерон» на этой лестничной площадке.

Сколько лет им было? Люба тогда сдавала зарубежную литературу и заразила их этими чтениями вслух. Она утверждала, что ни за что не вынесет это любовное нытьё Филострато одна, поэтому они должны помочь ей. И они помогали, они жгли свечи в невозможных количествах и обсуждали прочитанное до утра. А утром он бежал на работу в анатомичку, засыпая на ходу, но улыбаясь во сне.

А сколько лет им было, когда он нашёл во дворе старый футбольный мяч и забивал бесконечные голы в двери подъезда, пользуясь тем, что вратарь не может покинуть пределов своей зоны?

Чёрт возьми, о чём же он думает? Нужно же немедленно идти к Любе. Что с ней вообще? Если бы она успела вызвать скорую, то скорая уже приехала бы… Только бы они её никуда не увезли. Надеюсь, они догадались зарядить телефон, если увезли? Тут же есть розетки. Да, чёрт возьми, даже тут, в этом анахронизме, в этой живой легенде есть розетки!

Перед глазами Макса пронеслись последние пятнадцать минут, и он понял, что это ловушка.

Макс дёрнулся к двери, схватился за ручку… Тёплая медь в ладони моментально оживила в памяти и тот день, когда он в последний раз хлопнул этой дверью.

Бежать было поздно. Бежать было поздно с того момента, как он сделал шаг внутрь. Макс несколько раз вдохнул, выдохнул и обернулся.

– Ты в курсе, что у тебя ботинки разные?

Она, конечно, стояла на лестничной площадке – как всегда, тощая, как смерть, с этим своим Z-образным сколиозом, как всегда, в каком-то из своих нелепых платьев, с распущенными волосами, бледная, как чёрно-белая иллюстрация к Эдгару Алану По. Босая, конечно, – о, это чудовищное плоскостопие, конечно, она даже не подумала ни разу за все эти годы о том, чтобы его лечить. В руке подсвечник, на плече ворон – мерзкая птица, вот уж кто точно никогда не состарится и не умрёт. И будет вот так же не мигая смотреть на нас с видом умника, хотя на самом деле не смыслит вообще ни черта.

– Почему ты плачешь? – спросила она.

– Из-за ботинок, – выдавил Макс, глядя в пол. – Об утрате правого. Бесконечно любимого правого ботинка.

⁂

До Нового года оставалось пятнадцать минут, когда Люба затормозила у памятника Пушкину, чтобы высадить Деда Мороза. Небо, ещё чёрное, в белый снежный горошек, уже готовилось расцвести сотнями фейерверков и петард; стёкла домов и стёкла бокалов уже готовились зазвенеть. Любин телефон разрывался от поздравительных сообщений, но то, что среди них не было ни одного от Макса, говорило о том, что всё удалось.

…Глядя вслед стремительно удаляющемуся мотоциклу, Дед Мороз вытащил из правого кармана обожжённый по краям тетрадный листочек, на котором быстрым почерком прирождённого синхрониста было написано:

«Ну ладно. Я сдаюсь. Пусть я сдам сессию, и философию тоже!

Пусть Винтер поступит в свой чёртов медицинский – может, тогда он наконец сможет оторвать свой нос от книг и увидеть, что на дверях Дома Одного Окна для него никогда нет и не было замка.

Пусть мама не упадёт в обморок, когда узнает, что я получила права на мотоцикл.

И самое главное: пусть, если ты всё-таки существуешь, я когда-нибудь узнаю об этом.

Люба Толмачёва, 19 лет. Пермь».

7. Трамвай следует в депо (со всеми остановками)

Дождь как зарядил неделю назад, так и не думал кончаться. Небо в рваных кусках ваты, из-за которых изредка щурилось красным больным глазом солнце; нахохлившиеся мокрые кусты, которые норовили чихнуть на всякого проходившего мимо остановки; дребезжащие от холода простуженные трамваи на кольце… Зато каникулы.

Вообще-то Настя любила дождь: любила чувствовать, как заползают за воротник погреться холодные капли, как ветер треплет по щеке – немного отстранённый, как и положено мифологическому созданию, видеть, как расходятся неповторимыми узорами круги по воде и город получает возможность посмотреть в глаза и в окна своему двойнику, который проступает в лужах во время дождя и исчезает после со всеми своими тайнами. Видеть, как выползают из подъездов кошки, лежат на крыльце и светят глазами друг другу через расстояния бесконечных дворов; ощущать, как пахнет под дождём сирень и мокрая штукатурка старых домов на Парковом. Слышать, как каждый дождь выбивает на барабане зонтика свою мелодию, непохожую на все дожди, что шли когда-то и будут ещё идти над городом.

Только люди в дождь вели себя как-то скверно. Они толклись на остановке, ощетинившиеся автоматическими зонтиками и поднятыми воротниками. Со стеклянной крыши тяжело падали капли, в которых отражалось серое небо и тусклая зелень кустов за остановкой, и люди не влезали под крышу, змеились, ёжились, собачились, крысились и ссорились.

– Идите под зонтик, вы же промокнете, – предложила Настя мрачному пожилому мужчине, который показательно и громко вышел из-под стеклянного козырька, потому что под ним кто-то курит, а ну это же свинство – курить на остановке, и вообще эта молодёжь, ни стыда ни совести.

Не меняя выражения лица, пожилой мужчина встал под Настин зонтик и, торжествующе глядя на оставшихся под общей крышей, закурил.

Подъехал краснощёкий трамвай, и вся остановка устремилась в его звенящие в такт дождю двери. Табличка «Трамвай следует в депо» почему-то никого не останавливала. Дождь ускорился тоже – хотя сесть без билета, понятное дело, не смог. Настя стояла на остановке и, раскрыв и зонт, и рот, смотрела, как, войдя в трамвай, промокшие пассажиры начинают вдруг улыбаться там, в трамвайном тепле, – как будто дом уже стал ближе, хотя никто никуда ещё не едет.

– Заходи давай, сейчас поедем. – Из окна высунулся кондуктор, молодой парень в каких-то смешных, как будто не по возрасту ему, старых очках. – Или ты тут просто так стоишь с зонтиком, для заблудших душ?

Настя улыбнулась ему во все свои кривые зубы и подумала, что, кажется, определилась с планами на летние каникулы. И только потом, глядя вслед уползающей красной гусенице, подумала, что ведь по пути в депо краснощёкий трамвай мог, наверное, проезжать и её остановку, и надо было спросить.

⁂

В кустах за трамвайной остановкой раньше жило целое семейство гномов; по вечерам, когда людей на остановке уже не было, они обычно выходили посмотреть на трамваи, подсаживали друг друга, чтобы забраться на стеклянную скамеечку, и ходили по ней, прозрачной, как будто по небу. Теперь никаких гномов не было. Настя отдавала себе отчёт в том, что фантазиям свойственно таять со временем (и с возрастом фантазирующего), но от этого утраченные гномы не становились менее реальными, и скучала она по ним не меньше.

Точно так же скучала она по невидимым кошкам, жившим когда-то в конце улицы в кустах у заброшенного дома; по бабушке с винтовкой Мосина, которая жила на последнем этаже в соседнем доме и выходила погулять, маскируя винтовку под зонтик, а на самом деле следила за тем, чтобы в граффити на гаражах кто-нибудь орфографических ошибок не наделал; по мальчику, жившему на крыше и занимавшемуся главным образом игрой на флейте в ветреные ночи и кражами левых носков с бельевых верёвок на балконах. Как иначе объяснить тот факт, что они всё время куда-то деваются? Разумеется, никак.

В Настином мире всему находилось очень логичное объяснение, не устаревавшее, даже когда взрослые предлагали свою версию событий. Да, может быть, краска на Доме офицеров под крышей и правда течёт из-за проблем с водосточными трубами, но это не противоречит тому, что дому грустно расставаться с улетающими на зиму птицами и он плачет. Может быть, зебры на переходах просто стираются под колёсами машин, а не линяют на зиму, чтобы не сливаться с белым снегом, – но как тогда объяснить время этого стирания?

Взрослые не особенно интересовались такими совпадениями. Мама, дежурный милиционер, папа, дежурный врач, и бабушка, которая бо́льшую часть жизни дежурила на садовом участке, среди медленно желтеющих тыкв и огурцов, которым даже в парнике почему-то холодно до мурашек, всю жизнь главным образом интересовались тем, поела ли Настя, сделаны ли у неё уроки и где она опять ободрала коленки. Где-где. Лазали с Пашкой по гаражам. Ведь если рассказать правду о том, что Настя с Пашкой на этих гаражах гоняли грифонов, чтобы те не увязли в гудроне, никто не поверит. А главное доказательство, грифонье перо, забрал Пашка, чтобы завтра посмотреть под микроскопом (у него есть!).

Насте в этом феврале исполнилось тринадцать, и никаких грифонов на гаражах она не встречала уже несколько лет, да и всё равно в них так никто никогда и не поверил. Ну, почти никто.

Единственной, кто всегда выслушивал Настину версию событий и принимал её со всей строгостью, была её бывшая учительница в музыкалке, Берта Исааковна. Она так и писала в дневнике: «Опоздала на урок на десять минут: расшифровывала тайные письмена на строительном заборе на ул. Газеты «Звезда». Домашнее задание: этюд – следить за ритмом, не торопясь играть после репризы; «Мазурку» наизусть; по поводу забора на ул. Газеты «Звезда» можно проконсультироваться в книге И. Фридриха «История письма» (М., 1979)» или «Пропустила урок. Говорит, что кормила невидимых кошек в деревьях за остановкой «Ул. Ивановская» и несколько заигралась с ними. Оценка за урок, следовательно, неудовлетворительная. Домашнее задание: все акценты играть так, как написано композитором Венявским, а не некой невидимой лапой (не хочу обидеть никого из котят, но, кажется, в скрипичной музыке они совершенно ничего не понимают!)».

К богатому внешнему миру, окружавшему Настю, Берта Исааковна относилась с той же ироничной, но беспощадной серьёзностью, как и к невыполненным домашним заданиям, плохо сданным техническим зачётам и прочим неизбежным для ребёнка, которого родители загнали в музыкальную школу, вещам. Сперва Настя считала, что учительница её ненавидит и хочет от неё избавиться, но во втором классе, когда после очередного домашнего концерта для рёва с завываниями в трёх частях мама сдалась и отправилась было отчислять Настю из музыкалки, Берта Исааковна внезапно явилась поздним вечером прямо к ним домой.

Был дождь, а она забыла зонтик. Берта Исааковна стояла в дверном проёме – в строгом костюме, с которого ручьём (хотелось сказать – водопадом) торжественно стекала вода, и забавной старомодной шляпе с вуалью, и в этой вуали, как в паутине, запутались капельки воды.

…Зайдя в Настину комнату, Берта Исааковна молча достала из футляра Настину скрипку и начала играть. Настя, сперва от страха вжимавшаяся в стул, ко второй пьесе наконец смогла вдохнуть, а к шестой не заметила, как сама заплакала, – но, кажется, уже не от ненависти к музыкальной школе.

Берта Исааковна играла, наверное, часа три. За это время соседи сверху навсегда разлюбили Михаила Круга; Настина мама, прижавшаяся ухом к двери, вновь пережила в своей голове свою первую любовь, а все Настины игрушки прониклись любовью к скрипичной музыке – особенно плюшевый медведь с клетчатым ухом, видимо, благодаря наличию этого уха обладавший музыкальным слухом, и кукла-чайница, которая в былые времена явно согревала чайники в каких-то музыкальных салонах и теперь почти всплакнула от ностальгии.

Потом Берта Исааковна бережно положила Настину скрипку обратно в футляр, наконец посмотрела на саму Настю и совершенно неожиданно улыбнулась.

– Это наша с тобой программа до седьмого класса. Тебе нравится?

– Да!.. А вот это вот, седьмое по счёту, что было?

– Узнаешь в пятом классе, в первой четверти, – снова улыбнулась Берта Исааковна. – На завтра, так и быть, я задания тебе не дам. Можешь идти рассказывать своим невидимым зверям о важности оттенков в музыке, но на урок не опаздывай, пожалуйста. И не уходи больше от нас.

…Берта Исааковна умерла во второй четверти Настиного пятого класса. С новой учительницей Настя сразу не поладила – её не то что тайные письмена на заборе или грифоны на гаражах, её и оттенки в музыке не очень-то интересовали. Однако когда Настя уже собиралась второй раз отчислиться из музыкалки, к ней снова неожиданно явилась ночная гостья.

Гостью звали Ася, она была такая же рыжая, как Берта Исааковна, и у неё были такие же глаза и нос – правда, распухшие от слёз. Ася вручила Насте увесистую папку с нотами, размером почти с саму Настю, и протяжно всхлипнула.

– Это бабушка просила передать. Тут твоя оставшаяся программа до седьмого класса и ещё ноты, которые она отобрала для тебя.

Настя кивнула одними ресницами. Слёзы висели на их кончиках, как капли дождя на ёлке, под которой жили Настины невидимые котята.

Поэтому не было ничего удивительного в том, что в промежутках между ловлей грифонов на гаражах и наблюдением за невидимыми формами жизни Настя продолжала играть на скрипке, а соседи сверху и кукла-чайница тайно, но с большой любовью её слушали. Что стало с плюшевым медведем с клетчатым ухом, Настя не знала: когда ей было восемь, она подарила медведя на Новый год Берте Исааковне. Всё-таки раз у него музыкальный слух, лучше жить у настоящего скрипача – и Берта Исааковна с этими доводами согласилась с обычной для неё серьёзностью. Но летом в музыкальной школе тоже были каникулы. Поэтому следующим утром Настя вышла из дому, держа в руке не смычок, а зонтик.

⁂

Дождь и не думал кончаться – но вздумай он кончиться сегодня, Настя бы, пожалуй, расстроилась, потому что шагала по лужам с самым большим из найденных в доме зонтов вовсе не просто так. Она твёрдо намеревалась принести обществу пользу.

Что ещё делать, когда невидимые котята уже не подстерегают тебя в кустах, гномы с остановки навсегда уехали куда-то в свою гномью страну, Пашка с родителями – в Москву, а остальным приятелям и приятельницам стало куда интереснее играть в компьютерные игры или обсуждать противоположный пол, чем лазить по гаражам и деревьям? Поэтому Настя шлёпала желтыми резиновыми сапогами по глубоким лужам и представляла, что лужи от соприкосновения с сапогами становятся жёлтыми насовсем, а не на мгновение.

Вот и остановка – как всегда, полна народу, не вмещающегося под козырёк. Настя встала чуть в стороне и раскрыла папин огромный зонт. Это был, конечно, зонт с историей, но Настя её не знала – вроде бы достался он папе ещё от его папы, а где его взял дедушка, вообще неизвестно. Надо бы разузнать… Ну, или придумать, если не получится разузнать.

– Вставайте кто-нибудь ко мне, места хватит, – предложила Настя нахохлившейся остановке. Остановка воззрилась на неё с единодушным недоумением.

Впрочем, несколько усилившийся дождь послужил гораздо лучшей рекламой Настиного начинания, чем любые слова, и очень скоро девочка стояла в плотном кольце незнакомых ей и друг другу людей, напряжённо вглядывавшихся в размытую даль в надежде на трамвай. Сначала люди стояли молча, но потом, очевидно смущённые неожиданной территориальной близостью, начали тихонько переговариваться.

– А я до ЦУМа тут доеду? – интересовался молодой парень с почти птичьим длинным носом у пожилой женщины с тремя авоськами, которые она всё пыталась тоже разместить под зонтом.

– А давно восьмого трамвая не было? – вопрошала птиценосого парня девушка, прятавшая под плащом кота, крайне недовольного окружающей атмосферной влажностью и окружающей атмосферой в целом.

– Да когда же эта погода кончится-то? – Женщина с авоськами вопрошала, очевидно, окружающий мир в целом.

Мальчик в кепке и футболке с надписью «НАТЕ!» не то ненавидел окружающий мир, не то молча цитировал Маяковского.

Дождь был. Трамвая не было.

Но когда он через пятнадцать минут подошёл, то вся компания из-под зонтика направилась к дверям уже совместно.

– Его зовут Станиславский, – объясняла девушка мальчику, который сосредоточенно чесал кота, укрыв его от дождя кепкой. – Это потому, что он никому не верит. У него была тяжёлая жизнь.

– На лечфак сдавать биологию, но там нетрудно, – кивала женщина птиценосому парню, который нёс в трамвай её авоськи. – Если вы придёте к нам на кафедру, мы вам программу дадим, и вы спокойно подготовитесь. А что ЕГЭ – ну подумаешь. Надо просто пережить, тем более что вы же училище закончили.

Настя смотрела им вслед и гадала, кто же соберётся под зонтиком в следующий раз и сколько времени уйдёт на знакомство у них.

…День прошёл неожиданно быстро. Люди менялись под зонтом то быстро, то медленно; вечером пошли обратно уже знакомые утренние, кто-то даже принёс Насте булочку с корицей в благодарность за помощь – булочка была очень кстати, потому что перерыв на обед Настя сделать забыла.

К тому моменту, когда к остановке, звеня, резво подкатил, очевидно, последний трамвай с надписью «Следует в депо», на остановке осталось четыре человека – двое из них уже побывали под Настиным зонтом сегодня утром, поэтому встретились как старые знакомые и уже обсуждали, какой футбольный комментатор лучше.

– А до Разгуляя идёте? – поинтересовались они хором у кондуктора. Вчерашний парень в старомодных очках кивнул.

– Молодой человек, а на Висим? – робко спросил очень грустный дедушка с двумя таксами, которые стояли в луже почти по уши, и их поэтому было очень жалко.

– И на Висим, конечно, – заверил его кондуктор.

– Тогда, может, и на Тимирязева? – ухмыльнулась Настя, стряхивая с зонта капли воды.

– Идём. Залезай. – Парень сделал приглашающий жест рукой. Выгоревшие на солнце за май Настины брови поползли вверх: остановка «Улица Тимирязева» была не только не по маршруту, но и вообще в другой стороне.

Впрочем, стрелка на часах уже ползла к часу ночи, и, хотя родители, конечно, оба наверняка на дежурстве, должны же они когда-нибудь вернуться. Настя сложила зонт, забралась в трамвай и, только устроившись очень уютно на самом заднем сиденье и наблюдая, как смазывается картинка в заоконном мокром калейдоскопе, поняла, что у неё нет денег на проезд.

– Ты же собиралась на Тимирязева ехать? – подозрительно спросил кондуктор, когда на следующей остановке Настя поднялась и пошла к выходу.

– У меня денег нет, извините, – вздохнула Настя. – Но это ничего. Я пешком.

– За проезд оплата не деньгами, – махнул рукой кондуктор, – а историями. Но правдивыми.

– Историями про что?

Как вы понимаете, после многолетнего взаимодействия с невидимыми зверями и прочими грифонами такие мелочи, как оплата проезда в городском наземном транспорте чем-то столь эфемерным, не могли удивить Настю.

– Разными, – пожал плечами кондуктор. – Сегодня у нас будет день историй про… про волшебные места. Только, чур, правдивые.

Правдивые? Конечно, она сейчас что-нибудь расскажет, и все начнут опять смеяться. Впрочем, от того, что Настя выросла, её детские истории не стали менее реальными. И менее жизнеутверждающими, между прочим. Но волшебные места… Это и правда трудная задача.

– На самом деле почти любое место – волшебное, – начала Настя, прокашлявшись. – Просто надо присмотреться, чтобы понять, чем именно. Например, на гаражах на улице Тимирязева, за старым спортзалом, раньше жили грифоны. Никто не знает, откуда они появились там, просто в один прекрасный день прилетели, и всё. А потом так же внезапно улетели, только перья их влипли в гудрон – не маховые, конечно, а так, покровные. Но их и сейчас можно там найти. Или вот на улице Сибирской, на крыше дома номер один живёт мальчик, который в ветреные ночи играет на флейте, я сама слышала. А просто зайдёшь во двор – так кажется, что он обычный.

Было тихо – Настя с удивлением поняла, что в трамвае-то полно народу и люди вокруг, кажется, слушают её. Какая-то светловолосая девушка с короткой стрижкой рисовала на запотевшем окне грифона (довольно похоже); пожилой дедушка в большой шляпе, с таксами и с тросточкой улыбался и грустно, но очень понимающе кивал головой. Кондуктор поправил свои старомодные очки и выжидающе смотрел на Настю – и ей вдруг захотелось поделиться с этим вечерним усталым трамваем историей про по-настоящему волшебное место. Без дураков и детских фантазий.

– …Но эти места как были, так и остались в городе – можно сказать, что мальчиков с флейтами или грифонов не бывает, и я вырасту, а эти дворы и гаражи так и станут стоять, если только их не снесут или не перестроят. А было одно место, которое было и пропало. И никак его больше не найти.

– Это что за место такое? – поинтересовался с задней площадки рыжий мужчина в костюме врача скорой помощи. У него были усталые, какие-то тоже рыжие глаза, и вообще он весь был как-то похож на взъерошенного кота, и после третьего часа беготни готового храбро броситься на бумажку или крышечку.

– Когда я была маленькая… – Настя вздохнула. Она уже, честно говоря, пожалела о том, что начала об этом говорить: всё по-настоящему важное, будучи высказанным, почему-то начинает выглядеть глупым и незначительным, как сдувшийся воздушный шарик. – Так вот, однажды мы с мамой ходили гулять, и я случайно зашла во двор, в котором были качели. Синие качели на верёвочках. Они так музыкально скрипели… Я не знаю, что в них такого было, но когда на них качаешься, то кажется, что можно потрогать небо, и радугу, и… ну… И кажется, что все твои фантазии на самом деле правда. И тогда становится… не страшно взрослеть, что ли. В общем, я всю жизнь потом хотела найти это место и не нашла. Я в мельчайших подробностях помню дорогу туда, но её нигде нет. Вы, наверное, не понимаете…

– Напротив, очень хорошо понимаем, девушка! – стукнул тросточкой об пол дедушка в шляпе. – И там, знаете, там ведь ещё такие кусты шиповника были рядом с качелями, вроде бы, знаете, небольшие такие, а зайдёшь в них – кажется, что это лабиринт бесконечный. Я в них тогда мяч положил, чтобы вернуться и забрать, но, знаете, семьдесят лет прошло…

– Мяч, – оживилась девушка с короткой стрижкой. – А не такой футбольный мяч, только у него несколько заплаток было из рыжей кожи?

– Именно, именно! – обрадовался дедушка. – Это из папиной куртки мы заплатки сделали. А что, скажите, неужели в ваше время он всё ещё был там?

– Был, конечно был, я училась им забивать пенальти! Такой прекрасный мяч!

– Да, мяч что надо, спасибо вам за него! Я тоже там с ним поиграл, своего-то не было…

– Там ещё такие бесконечные классики, если завернуть за кусты шиповника!.. Ещё там на турниках сушились ковры с такими странными рисунками, что кажется, можно было в эти рисунки войти и не выйти…

– Скажите, а мяч-то на месте? Я бы хотел, чтобы мой сын тоже его нашёл когда-нибудь…

Трамвай оживился. Все наперебой обсуждали дорогу к синим качелям на верёвочках. Кто-то смеялся, у кого-то в глазах блестели слёзы. Получалось, что все люди в трамвае бывали в этом месте. Единожды. И все искали потом этот двор, так и оставшийся с каждым на всю жизнь, – до конца не уверенные, как и Настя, что это место им не приснилось и туда правда можно найти дорогу. Но так же не может быть? Настя вопросительно смотрела на кондуктора в старомодных очках.

– Это что получается – они все… все там были?

– Остановка «Улица Тимирязева», – объявил вместо ответа кондуктор. – Следующая остановка «Дом Одного Окна». Уважаемые пассажиры, следующая остановка только для посадки, высадка пассажиров производиться не будет.

Этого, конечно, быть не могло – старый трамвай не мог не в ту сторону, да ещё и за пять минут проехать полгорода. Но двери звонко разъехались, и за размазанной акварелью отражавшихся в мокром стекле огней Настиному взору предстал умытый дождём Дом офицеров (сквозь свежую краску на его стенах уже проступали бегущие из-под крыши ржавые подтёки, похожие на слёзы по не вернувшимся с прошлого года птицам) и её собственный родной дом – рыжий, большеглазый, со старой рябиной под окном. В окне на кухне горела жёлтая лампочка: значит, родители дома. Надо спешить.

⁂

– О, а вот и ты, – поприветствовал Настю знакомый голос. Голос исходил из огромного синего в клеточку дождевика, из которого торчал только вполне птичий нос, по которому Настя без труда узнала вчерашнего абитуриента Медицинской академии. – Я на всякий случай принёс тебе малиновое варенье: всё-таки под дождём стоять не очень полезно.

Из глубин дождевика на свет появилась тонкая рука, и правда сжимавшая майонезную банку, на которой что-то было очень неразборчиво написано.

– Малиновое – моё любимое! И судя по почерку, у вас есть много шансов стать врачом, – улыбнулась Настя. Птичий нос явственно покраснел.

…Дождь явно был с Настей в сговоре на эти каникулы – потому что, проснувшись утром, шлёпая босыми ногами по холодному полу и по пути к окну пытаясь разделить в голове сон и явь, Настя больше всего боялась, что за окном будет сухо и солнечно. И значит, повода сделать мир сегодня лучше не будет… а точнее – повода ещё раз прокатиться на таинственном трамвае, где за вход платят историями.

Как ни удивительно, люди на остановке не просто были одни и те же – многие третий день подряд приходили на остановку под проливным дождём без зонтов и смотрели на небо с бескрайним удивлением. Зато все узнавали Настю, приветствовали и норовили покормить. Доедая очередную булочку (на этот раз с абрикосовым вареньем), Настя думала, что быть спасителем человечества, пусть даже всего лишь от дождя, довольно неплохо. За этот день она также узнала очень много нового – например, что в Википедии есть статья про аэропорт Бахаревка на персидском языке, что в Мотовилихе была улица под названием Потерянная, но теперь она почти совсем куда-то потерялась, что прототипы «Трёх сестёр» Чехова жили в этом городе в том доме, где сейчас медицинское училище, а ещё что если собака весь день сонная или ест траву, то это, несомненно, к дождю. Настя не была уверена в том, что это полезная информация, но стоять с зонтиком и спасать людей от дождя всё ещё было интереснее, чем учить очередной бесполезный (с её точки зрения) этюд от новой учительницы в музыкальной школе, а по программе Берты Исааковны они не занимались.

Но вообще, если быть совсем честными (а мы, как и всегда, будем), то с самого утра Настя ждала только одного – самого последнего трамвая, который следует в депо какими-то одному ему ведомыми маршрутами. И больше всего боялась, что дождь закончится раньше, чем движение трамваев, – потому что мысль о том, что трамвай может не появиться, конечно, даже не могла прийти Насте в голову.

И он действительно не мог не появиться. На этот раз Настя запрыгнула на подножку самой первой и с плохо скрываемой радостью побежала к кондуктору.

– До Тимирязева? – спросил юноша, задорно глядя на Настю сквозь старые очки – как если бы у героя чёрно-белого фильма внезапно оказались голубые глаза и он вдруг начал бы ими вопреки законам жанра подмигивать.

– Не знаю, – честно ответила Настя. – А куда вы после Тимирязева? А то вчера я вышла на самом интересном месте.

– Ну, значит, сегодня поедем подольше, – буднично ответил кондуктор. – Почему бы не порадовать хорошего человека? Тем более что после твоей вчерашней истории количество плохих снов в городе снизилось на пятнадцать процентов.

– Это как? – не поняла Настя.

– Ты напомнила многим о том, что у них было детство, – ответил за кондуктора кудрявый длинноволосый парень, сидевший рядом с ним. У кудрявого парня были весёлые зелёные глаза и грустные тёмные круги под ними. – Многие из них поделились тёплыми воспоминаниями с близкими, с друзьями, и все они увидели сны про это – а не про то, например, что у них кредит не выплачен или зарплату опять задержали. А те – со своими друзьями. Вот тебе десять процентов. А ещё, когда ты помнишь, что сам был ребёнком и играл в саду Дома Одного Окна, то ты и к чужому детству относишься с бо́льшим пониманием. И не поставишь, например, сына перед сном в угол. Вот тебе ещё пять процентов.

– Во дворе чего? – Настя интуитивно ухватилась за ключевое слово. – И если это место с качелями, то как туда снова попасть?

– Во дворе Дома Одного Окна – это городская легенда, которую все знают, но никто никому не рассказывает. – Кондуктор почесал переносицу и снял очки. Выглядело это в точности так, как если бы он вынырнул из чёрно-белого в цветное кино. Но Настю такие мелочи уже не очень интересовали.

– То есть если я выйду на остановке «Дом Одного Окна», я снова туда попаду?!

– На этой остановке нельзя выйти. – Кудрявый зеленоглазый парень как-то грустно покачал головой. – Ты не попадёшь в Дом Одного Окна до того дня, когда это будет нужно, и я надеюсь, что этот день наступит ещё не скоро. Но ход твоей мысли мне нравится.

Трамвай остановился, вздрогнул и открыл двери. Запахло дождём и липовым цветом; с остановки доносилась музыка – кто-то хрипло жаловался из динамиков на то, что с ним сделали химия и жизнь. По ступенькам поднялись двое – высокий худой мужчина непонятного возраста с длинными, совершенно серебряными волосами и пожилая невысокая цыганка с роскошной косой, которая если и знала, что такое седина, то разве что в теории и через третьи руки.

– Остановка «Сад Свердлова», – объявил кондуктор. – Трамвай следует в депо со всеми остановками. Оплата проезда сегодня…

– Городскими легендами, которые все знают, но никто никому не рассказывает! – выкрикнула Настя, пока он не успел договорить.

Наступила тишина. Зеленоглазый парень улыбнулся до ушей – казалось, что он сейчас улыбнётся ещё шире, как Чеширский Кот. Кондуктор пожал плечами, снова надел очки и спокойно повторил, повернувшись к вошедшим:

– Оплата проезда сегодня городскими легендами, которые все знают, но никто никому не рассказывает. Передавайте за проезд, пожалуйста.

Вошедшие выглядели так, как будто дождь на улице их совершенно не касался. В прямом смысле: может быть, конечно, они стояли под козырьком остановки, но их явно не коснулась ни одна капелька воды. Даже самая маленькая.

Они сели через проход от кондуктора и кудрявого зеленоглазого парня, пожав им руки, как старым знакомым.

– Здравствуйте, Игорь Иваныч. Вы куда путь держите? – поприветствовал седого кудрявый.

– Привет, Ян. Сколько лет, сколько зим. Да вот, решил навестить Пенелопу и учёного кота погулять сводить. Завтра будет опять концерт, будет не до того. Ты, кстати, придёшь?

– Я не знаю, дел много. Как с Асиными управлюсь, сразу надо за свои, так весь день и проходит. – Ян вздохнул и убрал за уши свесившиеся на лицо волосы. Настя с удивлением заметила, как много в них седины, и ей стало его немножко жалко.

– Если тебе чем-то надо помочь, Ян, ты же знаешь, я готов. А вы, Рада Аркадьевна, придёте?

– Приду: раз пропустишь, а потом тебе Берта всю неделю сниться будет, чего доброго! Заболтаешься с ней – так и работу проспать недолго.

– Ой, да неправда. – Ян раздражённо махнул рукой. – Она никогда так не делает. Берта Исааковна очень скромная и вообще не любит людям сниться, её постоянно приходится упрашивать. Она всё время боится кого-нибудь расстроить.

– Шучу я, шучу. Просто соскучилась по ней очень, – вздохнула пожилая цыганка.

Настя сидела, вжавшись в жёсткое сиденье, и старательно делала вид, что смотрит в окно, за которым величаво проплывали мотовилихинские заводы, мимо которых обычные трамваи, кажется, не ходили уже лет десять, – но на самом деле, конечно же, ловила каждое слово этих странных людей, не намокающих под дождём. Что за концерт? И может ли быть в этом городе два музыканта, которых зовут Берта Исааковна? Ведь нет же. Конечно, не может. Значит…

– Всё это прекрасно, но, во-первых, до какой остановки вы едете и, во-вторых, у вас не оплачен проезд, – тактично напомнил Кондуктор (поскольку он так и не представился, Настя решила просто мысленно добавить этому слову капитализацию).

Рада Аркадьевна закатила глаза. Игорь Иванович повернулся к Кондуктору:

– Мне – до улицы Революции. За проезд… чем там? Городскими легендами, которые все знают, но никто никому не рассказывает? Хорошо, чего же далеко ходить. Вот, например, на Сибирской есть памятник Пушкину – про который вы все, конечно, всё знаете; даже то, что его когда-то потеряли и почти по сказочной случайности нашли спустя десять лет на помойке возле завода. Это, конечно, очень оптимистичный факт – если в нашем городе можно найти потерянный памятник, значит, возможно, и другие потерянные вещи неожиданным образом отыщутся. А рядом с памятником есть бронзовые решётки-барельефы с героями сказок Пушкина. Они, конечно, не такие легендарные, но очень полезные: о русалочий хвост можно открыть банку пива, а на бороду карлику опереться, когда завязываешь шнурки. Сказочная польза, в общем. Но есть у них ещё одна особенность. Бронза, конечно, не самый теплопроводный сплав в мире, но даже она может отозваться на человеческое тепло довольно быстро. Поэтому фигуры на барельефах легко оживают. Русалка, например, даже когда-то закончила соседний Педагогический университет по специальности «Психология развития» и не прочь кому-нибудь оказать консультацию по воспитанию детей и особенно по вопросам закаливания. Но я бы не советовал вступать с ней в научные споры: возражений она не любит, а собственные её концепции всё же достаточно сырые, и в них много воды. Зато учёный кот – в высшей степени приятный и образованный собеседник; кстати, очень любит молоко (взрослые кошки плохо переносят лактозу, если только они не бронзовые) и долгие прогулки на берег Камы, когда никто не видит. Правда, со временем у кота ухудшилось зрение (годы берут своё, особенно когда много читаешь), и теперь мне или другим его друзьям приходится его сопровождать. С другими персонажами я общался меньше, но у них тоже, без сомнения, очень интересная внутренняя жизнь, и в городе есть много людей, которые могут о них рассказать – но почему-то никогда этого не делают, иначе и моя история не подходила бы под сегодняшние критерии. Достаточно?

– Вполне. – Кондуктор поправил очки, улыбнулся совершенно заворожённой Насте и щёлкнул кнопкой диктофона. – Следующий. Рада Аркадьевна, а вам докуда?

– А? Что? До Рабочего посёлка. – Рада Аркадьевна, кажется, задремала и даже начала немного похрапывать: было очевидно, что уж ей-то эта городская легенда точно была известна и она совершенно не понимала, зачем кому-то нужно её рассказывать. – Что ты говорил там про проезд? Байки, которые все и так знают? Студент, ведь скучно же, да и у тебя они все есть ещё со времён, когда ты с Аидой Хароновной ездил и песни в переходах пел.

– Ну, может, новую найду, – философски отозвался Кондуктор и кивнул на Настю. – Да и молодое поколение жаждет историй. Так что расскажите им что-нибудь.

– Это тебе, что ли, баек не хватает? – грозно спросила Рада Аркадьевна, смерив Настю оценивающим взглядом. – Так бы и сказали: нужны истории, от которых и ребёнок со скуки уснёт. Ну давай, выбирай, что тебе рассказать перед сном.

Настя растерялась. Всё было слишком интересно. Кто такая Аида Хароновна? Чему учился Кондуктор, если он студент? В конце концов, как сделать так, чтобы тебе приснилась Берта Исааковна, – и почему этот кудрявый Ян так хорошо разбирается в том, что и кому снится? Вопросов было слишком много, и хотелось задать их все одновременно – потому что Настя к своим тринадцати точно знала, что невидимые котята исчезают из кустов, грифоны улетают и завтра эти люди уже, скорее всего, не поедут в трамвае и, значит, унесут свои тайны с собой. Но ладно. Нужно быть последовательной.

– Расскажите про Дом Одного Окна, – выпалила Настя и на всякий случай опять вжалась в кресло.

Рада Аркадьевна зевнула, тактично прикрыв рот рукой. Потом шумно высморкалась. Потом, с надеждой поглядев на Кондуктора, попыталась молча воззвать к его разуму и, всем видом показывая, насколько ей скучно, начала:

– Дом Одного Окна, стало быть… Я даже не знаю, когда он появился, больно надо оно, знать-то. Берта вот точно знала, её спросите. Но точно скажу: плющ на стенах уже успел добраться до крыши и спуститься обратно раз десять. Так, что и адреса стало не видно, одна табличка осталась. Я уже сто раз Лии говорила, что надо её покрасить, да только кто это будет делать? В доме этом снаружи два этажа, а изнутри – кто ж знает, там каждый своё видит. Но на верхнем этаже есть окно, в котором всегда горит свет, который видно из любого угла этого города. Хоть на Бахаревку зайди, хоть в Лёвшино заплутай, а надо будет по свету сориентироваться – не переживай, увидишь. Ещё есть двор у него; в этом дворе у нас в городе обычно проходит середина детства. В день, когда человек вроде как начинает взрослым становиться, он обычно находит этот двор, чтобы успеть там наиграться, потому что мало ли что потом в жизни начнётся. У некоторых вон во время войны, например, детство-то всё из этого дня во дворе и состояло. Как бы они без этого дома? Нельзя же совсем без детства, понимаешь?

Настя притихла. «День середины детства» – это звучало очень правдоподобно и очень грустно. И означало, кажется, что даже если она каким-то чудом найдёт дорогу в этот двор, то всё уже будет не так, потому что дело не во дворе… Дурацкий дом. Зачем он вообще существует? Зачем она вообще про него спросила?.. Лучше бы про него и правда никто никому не рассказывал.

– Вообще эту байку и рассказывать-то не надо, – словно прочитав её мысли, продолжила Рада Аркадьевна. – Каждый узнаёт её сам по себе, тогда, когда приходит пора. Есть, конечно, и такие, кто не знает, но я таким людям завидую. Потому что дорогу в Дом Одного Окна человек находит только тогда, когда ему этот дом жизненно необходим. А до этого – никак. Я думаю, каждый из нас видел это окно хоть раз в жизни. Бывает так, что заблудился человек ночью в зимних глухих дворах и замёрзших улицах, и кажется, что никогда не найдёт дорогу домой, но вдруг видит где-то вдалеке окошко, которое выглядит точь-в-точь как окно в соседском доме, и человек идёт на этот свет. Или заблудившемуся в лесу забрезжит что-то за деревьями, как будто там маяк или костёр кто-то развёл. Некоторые вообще думают, что это звезда, – но какая же это звезда? Это просто окно, которое зажигается каждую ночь и не гаснет до утра. Свет в нём горит для всех, кому нужна помощь. Но он не только к людям тебя выведет; если тебе некуда идти, когда все двери оказались вдруг закрыты, на этой двери никогда не будет замка. И найти его легко: когда некуда идти, кроме как туда, Дом Одного Окна будет за первым поворотом дороги. Любым. Там, в доме, живёт его хранитель, который тебе, в общем, поможет.

– В чём поможет? – поинтересовалась сбитая с толку Настя.

– Во всём. – Судя по тону Рады Аркадьевны, как раз это-то было само собой разумеющееся.

– Теоретически. Они тоже, конечно, разные были, хранители. Подход у каждого свой. Но Лия, которая там сейчас живёт, очень способная девка. Так что она и правда во всём разберётся. Кроме разве что себя, пожалуй.

Все замолчали. Щёлкнул диктофон. Трамвай, лязгнув, остановился. Двери с шумом разъехались.

– Улица Тимирязева, – объявил Кондуктор. Как показалось Насте, немножко злорадно.

⁂

…Дождя с утра не было. Солнечные лучи, сонно потягиваясь, приятно щекотали нос, лениво пускали солнечных зайчиков по комнате и чувствовали себя на небе вполне комфортно.

Ни тучки. Ни облачка. Впору брать пляжный зонтик и идти спасать людей на остановке от излишнего загара. Настя разочарованно листала газету с прогнозом погоды, и с каждой строчкой её надежды на дождь скукоживались, как сухие листья под беспощадными солнечными лучами.

Настя без энтузиазма доела кашу и отправилась гулять по городу просто так. Мысли девочки невольно возвращались к вчерашней истории про некую Лию, живущую в Доме Одного Окна.

Какой она должна быть, интересно? Это явно серьёзная взрослая волшебница; наверное, у неё длинные разноцветные волосы, мантия, как у Гарри Поттера, и остроконечная шляпа со звёздами. Дом, наверное, завален книгами, которые она, конечно, все прочитала, – потому и может найти ответы на все вопросы. Наверняка у неё живёт какой-нибудь старый и мудрый чёрный кот, и подруги залетают на мётлах по вечерам обсудить теорию магии. И, конечно, Лия – слишком короткое имя для такой волшебницы. Наверняка это сокращение, и её зовут, например, Азалия. И у неё есть ещё десять имён на разных языках и какая-нибудь очень сложная фамилия. Двойная. Нет, тройная.

За этими мыслями Настя незаметно дошла до памятника Пушкину (того самого, откопанного на помойке, как она вчера узнала) и села на скамейку напротив бронзового учёного кота, история про которого звучала, конечно же, как какая-то безумная детская сказка и за мыслями о Доме Одного Окна уже как-то позабылась.

…Возможно, было бы неплохо с этой Лией когда-нибудь встретиться. Но как это сделать? Может быть, можно специально заблудиться где-нибудь в Балатовском лесу, чтобы пойти потом на свет этого дома? А что если и правда потеряться, выкинуть компас, завязать глаза и уйти куда-нибудь в темноту, непонятно куда… А вдруг не получится, и она, Настя, заблудится по-настоящему, или в тот день будет некстати туман, и она никогда не выйдет из леса? Или, наоборот, выйдет к какому-нибудь неведомому лукоморью, и всё…

– Да ладно, – прервал её мысли вкрадчивый, немного ленивый басовитый голос. Настя обернулась.

Погодите, нет, так не бывает. Стойте.

Бронзовый учёный кот тем временем, прищурясь, смотрел на неё.

– Лукоморье вполне себе ведомое, и вообще оно одно. Пропп писал, что это Острова Блаженные, а в «Слове о полку Игореве» там половцы жили, но это пусть тебе Игорь рассказывает, он знаток. Но не всё ли равно, правда? Тем более что ты пока и Проппа не читала.

Настя округлившимися глазами наблюдала за тем, как золотилась на солнце бронзовая кошачья шкура, которую учёный кот вылизывал светлым (очевидно, от частого использования) языком. Кот свернулся калачиком и продолжил:

– Послушай, ну вчера-то эта история не казалась бредом, правда? И вообще, я не менее реален, чем твои невидимые котята.

– Котята? – Настины светлые брови поползли вверх. – Вы знаете моих котят?

– Я многих котят знаю, и не только твоих. Лучшие люди нашего времени тоже, бывало, общались с котятами разной степени невидимости, и это их крайне обогатило. Потому что общение с котом вообще хорошо сказывается на человеке, таково моё мнение, подтверждённое десятилетиями исследований людей, котов и памятников нашего города. Но я хотел тебе сказать не это. Как ты сама понимаешь, бессмысленно специально плутать и подвергать себя опасности, чтобы найти Дом Одного Окна, – это же не так работает. На свои качели ты не попадёшь, зато куча пожарных, милиционеров или врачей тебя в конце концов найдут, но пропустят ужин и лишатся сна в поисках тебя.

– Да знаю, знаю, я же не маленькая, – досадливо отмахнулась Настя. – Лучше скажите, а вы знаете Лию из Дома Одного Окна?

– Мм… разумеется, – промурлыкал кот, выползая на солнечный угол своей рамы. – Что ты хочешь про неё узнать?

– Как её на самом деле зовут? Лия – это, наверное, сокращение? Как её по-настоящему зовут, со всеми титулами и фамилиями?

– Да так и зовут – Лия, – фыркнул кот. – Лия Кац. Коротко и ясно.

– А у неё есть кот? – несколько разочарованно спросила Настя. Она затруднялась сказать, как именно в её мире должны были звать волшебников, но, кажется, всё же не настолько коротко и ясно! В чём тогда смысл быть волшебником?

– Своего нет. – Бронзовый язычок неожиданно тепло лизнул Настину руку. – Но голодные коты тоже к ней приходят, и она их кормит и лечит иногда.

– А собака?

– С собаками та же история. И потом, собаки же ужасно несамостоятельные, их надо выгуливать, а Лия не может выходить из Дома Одного Окна. – Кот лениво точил бронзовые когти о кору дуба, периодически поглядывая на Настю и всем своим видом выражая презрение к собакам и их несамостоятельности.

– Не может выходить? Это как?

– Да известно как, – отмахнулся хвостом кот. – Ведь всё волшебство Дома завязано на ней, конечно же, она никогда не сможет из него выйти. С тех пор как она стала хранителем, она и не выходит дальше порога – такова магия. А! У неё ворон есть – но он довольно наглый и совершенно невкусный. И перья у него очень неприятны на ощупь, даже если их просто нюхать или там лапой… Крайне, крайне неприятный. Но что с них, с птиц, взять… Они же даже не млекопитающие.

Чувствовалось, что кота гораздо больше интересует ворон хранительницы Дома Одного Окна, чем тот факт, что ей нельзя выходить из Дома. Настя попыталась представить себе, как это: вся жизнь проходит за окном твоей комнаты, а ты можешь разве что высунуть в окно руки, чтобы потрогать дождь или погреть их на солнце, но все радости жизни – и гаражи, по которым можно лазать, и деревья с тёплой корой, к которой можно приложить руки и слушать, как по ним течёт весна, и первые проталины с цветками мать-и-мачехи на них, и даже те самые синие качели на верёвочках, взлетающие до самых облаков, – всё это навсегда отделено от тебя.

– И что, её не могут сменить другие волшебники, пока она пошла бы погулять? – спросила Настя. Ей было очень обидно за эту незнакомую волшебницу. Кот покачал головой:

– Какие другие? Других таких нет. Да их и быть не может, других. Она одна у нас, а мы – у неё.

– А если с Домом вдруг что-нибудь случится, она сможет уйти? Ну там, на метле улететь…

– Если с Домом что-нибудь случится, – кот внимательно посмотрел на Настю, – то улетать на метле будет поздно. И не только Лии, а всем нам. Но пока она жива, я надеюсь, нам бояться нечего. И вообще, ты всё расспрашиваешь меня, расспрашиваешь, а могла бы мне хотя бы молочка предложить. Игорь Иванович же тебе сказал, что у меня исключительная для моего возраста переносимость лактозы?

⁂

– Остановка «Разгуляй». Осторожно, двери закрываются. До остановки «Сад Свердлова» трамвай проследует без остановок. Оплата проезда историями о любви, – объявил Кондуктор в старомодных очках, не вставая с места. Рядом с ним сидела очень бледная, почти прозрачная девушка в старинном, каком-то театральном платье. Они держались за руки, но Насте почему-то казалось, что рука Кондуктора висит в воздухе, и было не по себе.

Увидев Настю, Кондуктор вдруг изменился в лице, вскочил и сделал шаг ей наперерез, но Настя уже поднялась по ступенькам и замерла в нерешительности.

– Ой, а я не знаю о любви, – сказала она растерянно.

И правда, про что же рассказать? Ведь много же историй о любви было: она читала. Но почему-то в голову приходит только, как мама с папой ругаются по ночам на кухне из-за зарплаты, которую обоим задержали, – что поделать, бюджетники, – а потом в обнимку плачут и курят в вытяжку; про то, как Пашка написал Ленке из параллельного класса письмо с признанием в любви, а она ему его вернула, исправив красной ручкой ошибки, да ещё и прочитала с выражением всей группе продлённого дня… Или как мама не пустила её на похороны Берты Исааковны и сказала: «Когда ты вырастешь, то поймёшь – это потому, что я тебя слишком люблю».

– Да-да, конечно, тебе ещё рано, вот и выходи. Трамвай следует не по маршруту, – торопливо, скороговоркой выдохнул Кондуктор, глядя на Настю и как будто стараясь заполнить собой всё пространство трамвая.

Настя непонимающе подняла глаза на Кондуктора – и встретилась взглядом с Бертой Исааковной, стоявшей за его плечом. Это, без сомнения, была Берта Исааковна – в своём концертном костюме, со скрипкой в футляре и даже с накрашенными губами (ресницы она никогда не красила, утверждая, что всегда плачет от хорошей музыки). Ну, разве что немного прозрачная.

Глаза у Насти сделались круглее и шире трамвайных фар и немедленно наполнились слезами. Раньше, чем Настя смогла что-то сказать, губы у неё затряслись, и она, не обращая внимания на Кондуктора, как будто он был такой же прозрачный, побежала к своей учительнице. Кондуктор схватил её за плечо.

– Да поздно уже, – спокойно сказала ему девушка в старинном платье. – Ты себя самого вспомни. Что было бы, если бы тебя Аида Хароновна выставила?

Кондуктор опустил руку, и рыдающая Настя уткнулась в призрачное плечо своей строгой учительницы, которую, кажется, никогда до этого не обнимала. Трамвай дёрнулся и поехал.

– Берта Исааковна, – сквозь слёзы бормотала Настя, – я учу всё, что вы мне написали, у меня только «Легенда» не получается, но это потому, что у меня нет концертмейстера и я не знаю, как вступать… Но на самом деле я просто хотела сказать, что я вас очень люблю, а то я так и не сказала.

– Настенька, милая, и я тебе не сказала, но ты же всё поняла, и я тоже. А «Легенда» на седьмой класс же, я так впечатлена, что ты вообще её играешь! У тебя очень хорошо должны получаться там все оттенки, я уверена. Ну не плачь, почему ты плачешь, всё хорошо, – пыталась успокоить её Берта Исааковна – ничуть не менее заплаканная, разумеется. – Расскажи мне, как ты поживаешь. Как твои невидимые звери? Как Паша – я слышала, что он уехал в Москву, он тебе пишет? Я слышала, теперь все пишут друг другу письма через какие-то социалистические сети… это ведь так называется?.. А теперь, пожалуйста, объясни мне, что смешного я сказала? Надо мной почему-то все смеются, когда я это говорю…

Трамвай медленно и торжественно ехал по дамбе, сквозь коридор почтительно склонившихся к нему уличных фонарей. Кондуктор мрачно смотрел в окно, за которым проплывал в липовом цвету и полной иллюминации его любимый город, наполненный историями, подобными вот этой, и думал, что любая история на самом деле о любви, поэтому проезд в трамвае сегодня, можно сказать, бесплатный.

– О чём ты думаешь? – спросил он девушку в старинном платье.

– О том, что ты, кажется, нашёл себе ученицу, – ответила она.

⁂

На остановке «Сад Свердлова» трамвай опустел – призрачные оркестранты медленно и величественно спустились по нагретым солнцем ступеням и растворились в лесу. Только Берта Исааковна периодически оборачивалась.

Настя и Кондуктор остались в салоне одни. По крыше пустой остановки забарабанил дождь.

– Как же они будут играть под дождём? – спросила Настя, кивая вслед уходящим.

– Для них это никогда не проблема. – Кондуктор уселся на верхнюю ступеньку и свесил ноги в открытую дверь. – Извини, что так вышло. Я как-то не ожидал тебя встретить в такое время.

– Кто такая Аида Хароновна? – спросила Настя вместо ответа.

– У нас в городе есть специальный трамвайный парк, – вздохнул Кондуктор. – Раньше в нём был только один трамвай. И он… как сказать-то… ходил от старого кладбища. Несколько раз в год. Чтобы все могли посмотреть на город, в котором они когда-то жили. В нём и работала кондуктором Аида Хароновна, а я как-то раз просто в него сел. Вот как ты: на остановке у Центрального рынка. И пока ехали до Разгуляя, я всё понял, точнее, мне объяснили. Таисия объяснила.

– Это которая сидела рядом с тобой, – догадалась Настя, но Кондуктор не стал ни опровергать, ни соглашаться с ней, а просто продолжил:

– Я тогда учился на филфаке. Фольклор собирал – знаешь ведь, что это такое? Я много дней об этом думал – о том, сколько же историй осталось нерассказанными из-за того, что кто-то просто не успел. Даже Тая – я, конечно, в первую очередь искал трамвай из-за неё, но знал только её имя. Ну и читал некоторые краеведческие материалы про могилы на старом кладбище и рассказ Гайдара «Проклятая дочь». Так что я начал ходить по ночам по трамвайным остановкам в надежде снова встретить этот трамвай – а кто ищет, тот находит, как известно. И когда Аида Хароновна попыталась выгнать меня из трамвая второй раз, я так и сказал: я фольклорист, я собираю истории, вдруг кто-то хочет поделиться? Неожиданно все захотели. Потом все захотели не только рассказать, но и послушать истории, и я стал записывать для них истории из повседневной жизни города. А потом я сказал Аиде Хароновне, что надо сделать такой трамвай и для живых тоже.

– И что она ответила?

Дождь разошёлся не на шутку, и вот по трамвайным рельсам уже неслись бурные потоки, унося по старинной брусчатке фантики от конфет, разноцветные крышки от газировки, палочки от мороженого и прочие свидетельства конечности всего прекрасного в человеческой жизни.

– Она очень довольно ответила, что от живых, на её взгляд, одни проблемы и что зачем она вообще со мной связалась. Так в специальном трамвайном парке стало два маршрута, а я стал кондуктором. И вот теперь мы ездим каждую ночь, чтобы отвезти всех, кому нужно, домой и записать все истории, которые могли бы так и не быть рассказаны. Скажи мне, я надеюсь, ты не подумала сейчас, что смерти нет?

– Смерть есть, – ответила Настя, глядя на пляшущие в лужах круги. – Просто в любви она, кажется, ничего не меняет.

⁂

Человек стоял под дождём, как-то странно привалившись к стене, и не шевелился. У его ног на земле явно что-то происходило: не то бурлила вода, не то готовилась разверзнуться земля. Насте стало очень страшно, и она почти перешла на другую сторону улицы – всё-таки поездки на потусторонних трамваях способствуют развитию воображения. Мало ли что привидится.

Или не привидится. Что бы там ни происходило, оно могло происходить на самом деле. Ты же теперь знаешь, что на самом деле может происходить в этом городе – всё что угодно. Поэтому Настя сжала зубы и направилась к человеку у стены.

…Она его даже знала. Точнее, видела. В трамвае. Потому что это был дедушка с тросточкой, а у его ног, наполовину в воде, крутились перепуганные таксы. Правда, сейчас дедушка был пергаментного цвета, тросточки при нём не наблюдалось, и теперь его слова о том, что во дворе с качелями он играл с мячом семьдесят лет назад, вспоминались как какое-то мрачное пророчество.

– Вам плохо? – спросила Настя, хотя ответ был очевиден. – Я сейчас. Давайте я кого-нибудь позову. Давайте я скорую вызову.

Дедушка с явным трудом открыл глаза и кивнул ей.

Настя подняла голову, чтобы запомнить номер дома и улицу, и со всей очевидностью поняла, что скорую вызвать ей не с чего – телефон Настя утром забыла дома; всё равно от него никакой пользы.

– У меня телефона нет. Но я сейчас. Вы только никуда не уходите, – попросила его Настя, готовая разреветься от досады и страха. Дедушка попытался улыбнуться ей и снова кивнул.

…В том, чтобы в тринадцать лет иметь рост сто тридцать сантиметров и голос первое сопрано, есть, несомненно, много плюсов. Например, ты можешь пролезть в любую щель, протиснуться в любую дырку в заборе, забраться на любой чердак, взять все ноты в «Улетай на крыльях ветра» и, например, кататься в парке аттракционов по детскому билету.

Среди минусов Настя обычно называла то, что ей нельзя ездить на переднем сиденье автомобиля, её не пускают на американские горки, над ней смеются в школе и ноги за пианино не достают до пола. И если честно, не только за пианино.

Сейчас же, бегая под дождём от одной закрытой двери подъезда к другой и трезвоня во все попавшиеся домофоны, Настя понимала, что главный минус – в том, что ей никто не верит. Наверное, ещё утром она и сама решила бы, что это малышня балуется, позвони ей кто-нибудь в дверь и скажи, что нужно вызвать скорую помощь для дедушки с двумя таксами (с таксами всё в порядке), и, наверное, винить жителей дома было не за что, но Настя винила. И паниковала.

Когда последняя дверь подъезда тоже никак не отозвалась, Настя от страха даже перестала плакать. Ей было холодно и одиноко, и она не знала, как она сейчас вернётся к больному человеку и скажет, что не может ему помочь.

Ну ладно, может быть, он сам что-нибудь придумает. Может быть, у него самого есть телефон. Может быть…

Настя набрала в грудь воздуха и побежала сквозь дождь обратно на улицу.

На повороте из двора её слегка занесло, и, падая в лужу, на лету Настя увидела его.

Качались на ветру и тихо скрипели голубые качели на верёвках; пригибались под дождём к земле кусты шиповника, под которыми в луже, среди пляшущих дождевых кругов, спал старый футбольный мяч с рыжими кожаными заплатками. Мокли под дождём старинные узорчатые ковры на турниках в зарослях болиголова, растекались по асфальту цветными лужами бесконечные классики. Старый кирпичный дом, почти по самую крышу утонувший в плюще, возвышался над двором, как стена леса, и в середине этой стены ярко горело одно окно на втором этаже.

Явно скрипучая деревянная дверь с затейливой ручкой и ржавым почтовым ящиком была приоткрыта; над дверью тускло светилась табличка:

Общество с неограниченной ответственностью

«Дом Одного Окна»

Настя вскочила и, не разбирая, где лужи, а где асфальт, бросилась к двери. Она влетела в неё, как пушечное ядро, снося всё на своём пути: скамейку для обуви, старинную деревянную вешалку, какие-то верёвки, на которых сушились травы, и даже огромное мутное зеркало в старинной раме.

Навстречу ей примерно с такой же скоростью, но беззвучно сбежала по лестнице невысокая худая женщина с чёрными волосами до плеч в каком-то странном тёмном платье.

– Позовите Лию! Мне нужна помощь! – закричала Настя, тормозя о перила. – Надо вызвать скорую, угол Газеты «Звезда» и Тимирязева, там пожилому человеку очень плохо. Ему примерно восемьдесят лет, и у него две таксы с собой. У него шляпа и тросточка.

Женщина в мгновение ока переместилась на лестничную площадку, где висел большой белый, как в старинных фильмах, телефон.

– Алло, скорая? Это Дом Одного Окна. Пожалуйста, примите вызов: угол Газеты «Звезда» и Тимирязева, пожилому человеку плохо… Да, конечно, это достоверная информация. Мужчина, примерно восемьдесят лет. Да, он один там. У него две собаки, но я сама с ними разберусь. Да-да, конечно, можно оставить там. Спасибо! Как всегда, к Винтеру? Спасибо. Я предупрежу.

Она слегка картавила; у неё был тихий, очень спокойный голос – как будто она ни минуты не сомневалась в благополучном исходе дела и совершенно не нервничала. Женщина встала на цыпочки, чтобы повесить огромную трубку своего доисторического телефона, и так же беззвучно подошла к Насте.

– Всё будет нормально. По моим вызовам они всегда приезжают быстро; собаки сейчас придут ко мне, и мы их с тобой вместе покормим. Как только твоего пациента привезут в больницу, нам перезвонят. Ты действительно большая молодец, что не растерялась.

Разбитые коленки болели, Настя замёрзла и так перепугалась, что сейчас, когда всё уже почти закончилось, она наконец расплакалась. Она так и села на пол, среди поверженных вещей, убаюкивающего запаха каких-то лекарственных трав и почему-то малинового варенья. Таинственная женщина села рядом с ней.

– А где Лия? – спросила Настя сквозь слёзы.

– Лия – это я, – улыбнулась хранительница Дома Одного Окна. – Приятно познакомиться.

Настя воззрилась на неё, как на какого-нибудь камышового котика в зоопарке. У Лии были большие тёмные глаза, от которых паутинками расходились маленькие морщинки, впечатляюще длинный нос и какой-то очень грустный рот, хотя вроде бы она улыбалась. И сидела сгорбившись – Берта Исааковна просто убила бы за такую осанку! В её облике не было совершенно ничего волшебного. Нисколечко.

– Да, я не очень похожа на волшебницу, – понимающе кивнула хранительница Дома. Кажется, её тоже немного расстраивал этот факт, но не очень сильно. Телефон на лестничной площадке дребезжаще зазвонил, и Лия без каких-либо магических трюков снова побежала вверх по лестнице.

– Дом Одного Окна. Уже привезли? Как быстро! Спасибо. И что прогноз? Благоприятный? Ну и замечательно. Ребята, вы волшебники. Я? Ну нет, сами такие.

⁂

Спустя полчаса Настя сидела в кресле-качалке, завернувшись в десять одеял, и пила чай с малиновым вареньем. Слёзы на её щеках давно высохли – да и у кого угодно высохли бы, потому что одеяла были мягкими, кресло убаюкивающе скрипело, чай был вкусный и с какими-то садовыми травками, а варенье вообще, наверное, могло вернуть веру в человечество даже самому отчаявшемуся человеку. Одним словом, варенье было просто волшебное.

У Настиных ног дремали две таксы, Ося и Яся. Как их зовут, выяснила Лия, которая уже оповестила родственников заболевшего дедушки, оказавшегося Николаем Сергеевичем, о том, что с ним случилось и в какую больницу его забрали; проверила, есть ли в больнице нужное лекарство, и когда выяснилось, что нет, сгоняла некоего Яна (возможно, кудрявого парня из трамвая? Не может быть, мир не настолько тесен) за ним в аптеку. В довершение всего она позвонила Настиным родителям, с которыми поговорила как старая знакомая, объяснила им, что случилось, и пообещала, что к утру Настя будет дома. Теперь Лия сидела на подоконнике, рядом с большой керосиновой лампой, и смотрела куда-то туда, где за стеклом и дождём кто-то нуждался в свете этой лампы. На плече у Лии молча сидел пафосный чёрный ворон, одинаково грозно глядевший и на Настю, и на такс, и на чашку с чаем.

– А откуда вы знаете мою маму? – поинтересовалась Настя из глубин одеял.

– Твоя мама ведь работает в милиции. Мы с ними очень много вместе делаем; довольно часто люди приходят сюда, от кого-то спасаясь, или когда они стали свидетелями чего-то страшного. Поэтому про нас хорошо знают и в скорой помощи, и в милиции.

– Про нас? – насторожилась Настя.

– Про меня, – развела руками Лия. – Мы вдвоём с Вороном тут живём, но он не очень разговорчивый и очень вредный, как и положено волшебному ворону.

– А он волшебный?

– На самом деле – не очень, – призналась Лия.

У неё были очень милые ямочки на щеках, когда она улыбалась. «Интересно, сколько ей лет, – думала Настя. – И сколько было, когда она стала хранителем Дома?»

– А вы всегда одна?

– Вот, например, ты пришла. Так что, конечно, нет.

– А к вам можно просто прийти в гости? У вас есть друзья? – спросила Настя, подумав.

Лия как будто не заметила её вопроса, глядя куда-то в стену, увешанную фотографиями. На одной из них Настя узнала Раду Аркадьевну из трамвая; Рада Аркадьевна вместе с какими-то другими людьми стояла на крыльце здания с вывеской «Пермский Гидрометцентр». «Заслуженные члены профсоюза предсказателей», – гласила подпись в углу.

На другой были изображены трое подростков – высокий худой мальчик в очках, с неровно остриженными тёмными волосами; полная весёлая девочка со стрижкой каре в чёрном берете, а третьей, очевидно, была Лия, не очень сильно изменившаяся со времён своей юности. Только на этой фотографии она вся светилась от счастья, не в пример сегодняшнему дню. Значит, всё-таки у неё есть друзья – или, по крайней мере, когда-то были.

С третьей фотографии на Настю смотрела молодая Берта Исааковна, которая, казалось, сейчас прямо с этой фотографии куда-то унесётся в потоке своей неиссякаемой энергии. Интересно, как у неё на всё и на всех всегда хватало сил? Можно подумать, что у неё была машина времени…

Часы пробили два раза. Таксы сладко потянулись.

– Лия, а Берта Исааковна – волшебница? А Кондуктор, а Ян, а Рада Аркадьевна?

Лия повернулась к Насте. В свете лампы на окне тени на её лице обозначились чётче, и оно стало выглядеть почти как нарисованное. Да и вся Лия, в чёрном платье, с вороном на плече, с длинными пальцами и острыми коленями, казалась как будто не настоящей, а книжной иллюстрацией на странице, которую вот-вот перевернут. И надо успеть спросить, пока страницу не перевернули.

– Конечно. Волшебников вообще гораздо больше, чем ты думаешь.

– Смотря что понимать под словом «волшебник»!

– А это как раз неважно, – улыбнулась Лия.

Сил спорить не было. Уже засыпая, Настя подумала, что хотела спросить её о чём-то ещё, но это тоже было уже неважно. Настины сны пахли липовым цветом и малиновым вареньем.

⁂

Открыла глаза Настя уже дома, в своей постели. Она смутно припоминала, как кто-то брал её на руки и куда-то нёс, припоминала запах папиных сигарет, смешивающийся с медицинским запахом и тонким ароматом малинового варенья, но как именно она попала домой, не знала. Ну и ладно. Это, в конце концов, не самое необычное событие за последнюю неделю.

Дождь монотонно и настойчиво барабанил по карнизу. Настя вылезла из-под одеяла и, дрожа от холода, побежала одеваться. Наскоро позавтракав и намотав на себя всё тёплое, что у неё было, девочка выбежала из дома.

Её ведь ждут там люди без зонтов на серой неуютной остановке трамваев.

…Остановка напоминала цветочную клумбу. Вокруг маленького островка под крышей тут и там расцвели разноцветные зонтики – синие, жёлтые, малиновые, розовые. Под каждым из них стояло по несколько человек.

– А ты что здесь делаешь? Иди-ка домой, а то разболеешься, – окликнул Настю из-под розового зонтика кудрявый зеленоглазый Ян. Он явно знал обо всём, что случилось вчера вечером и сегодня ночью. Вместе с ним под зонтом стояли женщина с пятью авоськами, которой надо было ехать до Медицинской академии, и рыжий врач скорой помощи, похожий на кота.

– Слышишь, дорогая, тебе не сказали, что у тебя сегодня выходной? – проникновенно сообщила ей Рада Аркадьевна из-под голубого зонтика в горошек. – Знаешь такое слово? Вот и молодец. Умная девка!

– Варенье не забудь, – протянулась к Насте из-под клетчатого зонта знакомая рука в таком же клетчатом дождевике. Девочка подняла глаза: птиценосый парень стоял на остановке сразу с двумя зонтами, прикрывая от дождя как минимум группу детского сада.

– И это. У тебя есть телефон? – изрёк из-под красного зонта, который держал над мамой с двумя детьми такой же помидорчато-красный мальчик в футболке с надписью «НАТЕ!». – А то я не очень понял, где смотреть на грифонов, но, в общем, хотел бы с тобой на них посмотреть. Если ты не против.

…Подъехал, дребезжа, краснощёкий свежеумытый трамвай, и Настя, отсчитывая самому обычному на первый взгляд кондуктору шестнадцать рублей за проезд, подумала о том, что Лия, кажется, всё-таки была права – даже если все эти люди вышли на остановку с зонтиками не без её участия.

Особенно если это было так.

8. Сразу после поворота

Автобус остановился нехотя, со вздохом. В открытые двери повеяло железнодорожными рельсами, запахом сигарет и почему-то морем, хотя Камское море и было всего лишь водохранилищем.

– Проходим в салон, что ли, в салон, не задерживаем новых пассажиров, – посоветовал из динамика голос водителя.

Сжимая гладиолусы как гладиусы, прижимая к себе корзины с яблоками раздора («Женщина, почему вы опять свои яблоки поставили мне на ногу?!»), продираясь на заднюю площадку, где колыхались на каждом ухабе дороги разноцветные астры («А чё там следующая остановка, я за этой вашей травой не вижу ничего!»), пассажиры везли в город остатки лета – сколько влезло в автобус. Больше, кажется, не влезало.

Худой длинноволосый мальчик в очках с большим трудом открыл окно на задней площадке и высунул голову в наступающую осень. Ветер трепал его волосы – грязные и черные, как волны Камского водохранилища в ночи. Мальчик щурился, когда в лицо попадал, как брызги от дождя, свет фонаря. С его лица сползало высокомерно-презрительное выражение, но мальчик вовремя спохватывался и натягивал его обратно – как свитер, который не по росту и потому всё время сползает с плеча.

– Вы чего тут развалились, вот пожилому человеку сесть некуда, – закудахтали в недрах автобуса повисшие на жёрдочках тетеньки с корзинами.

– Не переживайте, дамы, мне вполне неплохо, – тут же отозвался, по-видимому, тот самый пожилой человек. У него был приятный, слегка хриплый голос, почему-то сразу напомнивший о сказках на советских детских пластинках.

Двигатель взревел, и автобус решительно подпрыгнул на горке.

– Вы, кажется, единственный, кому тут неплохо, – простонал кто-то, по-видимому, придавленный горой тел или сметённый яблочной лавиной. – Волшебник вы, что ли?

– Может, и волшебник, – неожиданно легко согласился сказочный голос.

Кто-то несмело засмеялся.

– Тогда сделайте, пожалуйста, так, чтоб в автобусе было наконец чем дышать, – попросил кто-то раздражённо.

Мальчик в очках тут же втянулся обратно в автобус – и увидел, как невысокого роста дед в застиранной клетчатой кепке поднимает вверх свою простенькую трость и одним движением открывает люк над своей головой. По автобусу прокатился смешок.

– Докатились, – заметил кто-то на передней площадке. – Уже люк открыть им волшебник нужен. Постыдились бы!

Обитатели задней площадки немедленно завелись, как пластмассовая курица, которая бьётся головой об стол и клюёт воображаемое зерно.

– Пожилого человека так эксплатируют! Ни стыда ни совести!

– Эксплуатируют!

– А я что сказала?!

– А вы не то сказали, я что, глухой?

Мальчик снова высунулся в окно. Ничего необычного.

Тем временем к деду в кепке с передней площадки пробрался, наступая всем на ноги и провоцируя новые лавины ругани, худой небритый мужчина с красными глазами. Он пытался бормотать какие-то извинения, но слова не хотели выходить наружу, только левый угол рта подёргивался – как-то очень грустно и почти противно.

– Вы п-правда волшебник? – прошептал мужчина, добравшись до деда. – Потому что, честно говоря, мне очень нужно чудо. У меня жена в больнице. А я не могу найти сиделку. Я не выдержу больше не спать, я с ума сойду. Я з-заикаться начал уже. У меня дети. Помогите мне.

Пока он говорил, гудящий автобус, конечно же, замолк и внимательно прислушивался – что-то будет?

– Успокойтесь – конечно, сейчас, – коротко кивнул дед и начал рыться в кармане. Даже те, кто делал вид, что читает или смотрит в окно, украдкой косились на него.

– Эй, слушайте, я сиделка, я, может, смогу вам помочь, – донеслось вдруг с дальней площадки. – Пропустите ко мне гражданина. Ну-ка, давайте.

Автобус взорвался разнообразными звуками. Все расступались, совали несчастному яблоки («Покормите жену, возьмите, это белый налив!»), гладиолусы («Детям в школу, что же, без цветов идти? Это свои, между прочим, сорт «малиновый звон»!»). Деду в клетчатой кепке кто-то опасливо уступил место – и его тут же окружил лес гладиолусов, сквозь который пробивались голоса и руки.

– Ой, а вот бы моя в этом году двоек-то не нахватала и в училище поступила!

– А можете сделать, чтоб у меня начальница в декрет ушла?

Мальчик в очках пристально смотрел на деда в кепке. Сидевшая рядом девочка в венке из последних полевых цветов наклонилась к нему:

– Что ты думаешь?

– Я думаю, что он врёт, – пожал плечами мальчик. – Дешёвые фокусы. И в реестре я всех знаю, кроме одной. Так что полная брехня. Сейчас ещё и деньги брать начнёт.

– Брехня? Я тоже так думаю, – усмехнулась девочка. И вдруг звонким оперным голосом завопила на весь автобус: – Эй, дедушка! Дедушка! А можете моё желание выполнить? Пожалуйста! Самое заветное! У меня есть друг, Винтер, и я хочу, чтобы он в этом году влюбился! Только, пожалуйста, не в меня! А то он мне ужасно надоел! Можно так сделать?

Кто-то засмеялся. Кто-то хмыкнул. Кто-то захлопал в ладоши. Дед в кепке обернулся и задорно подмигнул девочке в венке.

– Ты с ума сошла? – зашипел мальчик в очках, почему-то моментально побледневший. – Ты… Толмачёва, я убью тебя.

– Так это же всё брехня, – невинно пожала плечами девочка и поправила венок. – Ты же всех знаешь в реестре, чего тебе бояться?

⁂

«Винтер Максимилиан Генрихович. 14 лет, 8 класс.

В этом классе с 1 класса, периодически посещая уроки без видимой закономерности и результата.

Успеваемость неудовлетворительная, хотя способности к предметам естественно-научного цикла явно выражены (что Винтеру удаётся довольно успешно скрывать от учителей-предметников). В общественной работе замечен не был.

Неоднократно выступал инициатором разного рода хулиганств и беспорядков.

Харизматичен, обладает лидерскими качествами. Ни разу не был выдан одноклассниками – когда в кабинете географии выломали окно, преподавателям пришлось снимать с него отпечатки пальцев. Но ¾ проделок Максима сходят ему с рук за неимением доказательств.

Увлекается чтением художественной литературы не по программе и в учебное время (например, на уроках алгебры или физики). В неучебное время за чтением замечен не был.

В качестве второго родного языка владеет немецким. Утверждает, что также знает латынь, но, по словам учителя биологии, это наглая ложь.

Физическое развитие по возрасту. Утверждает, что после школы станет безработным, потому что пособие они всё равно получают, а делать ничего не надо.

Средняя оценка за поведение: 2.

Средний балл: 3,2.

Особые отметки: виртуозно подделывает почерк родителей Любы Толмачёвой.

Характеристика дана классным руководителем 7 «Б» Петровой Н. С.».

Мария Ивановна со вздохом отложила классный журнал, из которого, словно ножки какого-то противного насекомого, торчали всевозможные закладки, справки и характеристики учеников, вложенные туда предыдущим классным руководителем 8 «Б» класса. Журнал печально смотрел на неё; восьмёрка на обложке напоминала одновременно знак бесконечности и усталые, чуточку косые глаза. Хулиган Максим Винтер походил на Базарова из «Отцов и детей», которые вскоре как раз предстояли 8 «Б» по литературе. Может быть, он прочитает, узнает себя и одумается? Ведь сила и мудрость русской художественной литературы велики… Да и на что ещё надеяться?

Мария Ивановна вообще не собиралась руководить этим классом – и не этим тоже. Она только что окончила институт, и юные восьмиклассники были на голову выше её – она видела их вчера на собрании. Судя по характеристикам в журнале, никто из этих детей не интересовался ни русским языком, ни литературой – зато 8 «Б» очень интересовался выламыванием окон в кабинете географии, рисованием на партах, съезжанием по перилам и водосточным трубам.

– Может, хулиганы только в начале? – с надеждой спросила журнал Мария Ивановна и снова открыла его. Журнал молчал – дальше было только хуже.

«Толмачёва Любовь Петровна. 15 лет, 8 класс.

Учится в нашей школе с 1 класса. Систематически прогуливает уроки гуманитарного цикла, мотивируя тем, что ей скучно.

Общая эрудированность позволяет ей отлично учиться при наплевательском отношении к урокам и школьной дисциплине. В общественной работе замечена не была; вместе с Винтером регулярно устраивает в школе самого разного рода беспорядки. Очень хорошо провоцирует преподавателей.

Призёр областных предметных олимпиад по русскому языку и литературе. На Всероссийскую олимпиаду ехать отказалась.

Помимо русского, владеет также татарским, коми-пермяцким, башкирским (это видели преподаватели и одноклассники). Утверждает, что владеет всеми языками всех коренных народов СССР. Уличить её во лжи пока не представилось возможности.

Физическое развитие: по возрасту.

Средняя отметка за поведение: 2.

Средний балл: 4,9.

Особые отметки: виртуозно подделывает почерк родителей Максима Винтера.

Характеристика дана классным руководителем 7 «Б» Петровой Н. С.».

И что же делать? В 8 «Б» учатся два главных хулигана школы – это она запомнила ещё на педсовете. Кажется, коллеги даже не ожидали от Марии Ивановны решения этого вопроса – просто сочувственно кивали. Максим и Люба уже рисовались молодой учительнице чем-то средним между Сциллой с Харибдой, лисой Алисой с котом Базилио, Томом Сойером с Геком Финном.

Судя по характеристикам класса, противостоять им никто никогда не собирался – ни среди учеников, которым все нравилось, ни среди учителей, которые давно смирились.

Ну что ж, нужно дочитать последнюю характеристику в журнале и идти домой, пока не окончательно стемнело. Завтра начнутся трудовые будни…

Однако последняя характеристика явно отличалась от предыдущих. Она была написана чёрными чернилами аккуратным, быстрым почерком на какой-то странной бумаге, напоминающей пергамент. Казалось, что, если на него упадёт луч света, сквозь характеристику обязательно проступит что-нибудь ещё – какая-нибудь карта волшебной страны, или алхимическая тинктура, или….

Мария Ивановна одёрнула себя и начала читать. Мало ли на какой бумаге написан официальный документ. Печать директора стоит? Стоит. Значит, всё в порядке. После Любы Толмачёвой, которая владеет всеми языками народов СССР, Марию Ивановну уж точно ничто не могло удивить.

Падали, кружась, листья за окном кабинета русского языка и литературы. Портреты великих классиков косились на тучи за окном и хмурились. Перекрикивались на реке теплоходики. Фиолетовые астры на городских клумбах качали головами, не без основания опасаясь, что завтра утром кто-то из учеников какого-нибудь 8 «Б» сорвёт их, чтобы вручить своей первой (или потенциально последней) учительнице, или затопчет их по пути к знаниям. За окном противно завыл кот – видимо, застрял в марте, как персонаж Льюиса Кэрролла.

Мария Ивановна читала последнюю характеристику и теряла последние надежды на спокойный учебный год.

«Кац Лия Иосифовна. 14 лет.

Прикреплена к 8 «Б» классу для сдачи выпускных экзаменов и получения аттестата.

Находится на домашнем обучении в связи с особенностями её способностей и функцией в волшебной Перми.

Обладает твёрдыми знаниями по общеобразовательным предметам в рамках школьной программы, хотя в школе никогда не училась. Если получится прикрепить её к школьной библиотеке и приносить ей книги по возрасту, будет прекрасно.

Лия не может покидать пределы своего дома, но вполне может сама изучать темы по учебникам, поэтому приходить к ней и объяснять уроки, может быть, даже и не потребуется.

Владеет русским языком в качестве второго родного.

Физическое развитие: по возрасту.

Развитие волшебных способностей: опережает возраст.

Особые отметки: живет в Доме Одного Окна. Чтобы туда попасть, нужно дойти до первого поворота и вспомнить о том, что любая сдаваемая аттестация по 8 «Б» теперь должна включать и Лию Кац, иначе её у вас не примут. Дом Одного Окна будет сразу за поворотом.

Характеристика дана старшим предсказателем Росгидрометцентра по Пермской области Р. А. Ивори».

⁂

– Здравствуйте, восьмой «Б». Садитесь.

Четырнадцать парт загрохотали, двадцать восемь стульев дружно заскрипели. Мальчик и девочка за последней партой не шевельнулись – поскольку и не думали вставать. У высокого парня колени не помещались под стол, и он сидел, выставив ноги в проход. Нос, слегка обгоревший на солнце, красивые очки в тонкой оправе, фенечки до острых локтей, кислотного цвета футболка, явно не вписывающаяся в понятие «школьная форма», и выражение лица как у кота, от которого спрятали сметану, но он всё равно прекрасно знает, где она находится и во сколько хозяин уходит на работу. Девочка, невысокая и полная, с шестью разноцветными косичками на голове, в полосатом свитере, кажется, просто спала, положив голову на руки. По крайней мере, на её удивительно пропорциональном лице застыло выражение невозможной, вселенской скуки.

«Дон Кихот и Санчо Панса», – подумала Мария Ивановна и тут же поняла, что именно эту её крайне скучную ассоциацию, конечно, предвидел и заранее осудил 8 «Б».

– Меня зовут Мария Ивановна, и я буду вашим классным руководителем, а также учителем русского языка и литературы. Теперь я хотела бы познакомиться с вами. И еще: в нашем классе есть ещё одна ученица, которая не может, к сожалению, ходить в школу, но ей нужно будет приносить книги из школьной библиотеки. Кто мог бы это делать?

8 «Б» молчал, сопел, смотрел в парты и всячески избегал ответственности. Классические писатели над доской смотрели осуждающе. Птицы за окном на всякий случай замолчали, чтоб ненароком не перекричать чью-нибудь благородную инициативу. Решив воспользоваться их замешательством, длинный рыжий кот готовился к прыжку на нарисованных на асфальте классиках.

– Мария Ивановна, а как насчет бартера? – поинтересовался с последней парты мальчик в фенечках. – Я ношу ваши книги куда угодно, хоть к чёрту на кулички, и за это не хожу на литературу вообще. Она мне не нужна.

– Порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта, да, Максим? – спросила Мария Ивановна.

Портрет Тургенева над доской слегка приосанился. 8 «Б» навострил уши. Винтер, прищурив ярко-зелёные глаза, очень внимательно разглядывал Марию Ивановну, и она была готова поклясться, что мальчик был удивлён.

– Мы действуем в силу того, что признаём полезным, Мария Ивановна, – ухмыльнулся он. – Я вижу, вы уже почитали характеристики в журнале. Только меня зовут Макс. Так что, по рукам?

– По рукам, Макс, – ответила Мария Ивановна.

Брови 8 «Б» согласно поползли вверх. Люба Толмачёва проснулась и изучала учительницу. Портрет Тургенева над доской глядел торжествующе – или это просто так казалось?

«И что же я буду с этим делать теперь?» – подумала Мария Ивановна.

⁂

Первая неделя занятий подходила к концу. Винтер и Толмачёва предсказуемо не появлялись на занятиях – впрочем, Люба каким-то образом проникла в класс в четверг и положила на стол домашнее сочинение про образ маленького человека в русской литературе.

«На самом деле это всё бред, ведь маленьких людей не бывает, – писала она. – Дело либо в недостатке фантазии у писателя, либо в недостатке информации. Откуда вы знаете, что Самсон Вырин в свободное время не спасает чьих-нибудь голодных детей? Ведь известно, что он учил их вырезывать дудочки и давал им орешки, – этого что, недостаточно? Что до платоновского героя Юшки, то я вообще считаю, что только так и выглядят настоящие герои. «И на всей земле не хватило мрамора, чтобы вырубить парня в полный рост – это что, по-вашему, тоже маленький человек?»

Мария Ивановна, каждый день откладывавшая визит по неведомому адресу к невиданной ученице, начала понимать, что боится нести журнал в учительскую: у Лии Кац не было ни одной оценки, а библиотечный каталог утверждал, что все учебники девочке были выданы ещё летом. Мария Ивановна вновь и вновь с тоской перечитывала характеристику из журнала, но она не становилась понятнее.

Какой дом? При чём тут окно? Что за глупости про поворот? Однако, когда на пятничном педсовете завуч доброжелательно, но настойчиво спросил, как обстоят дела у девочки на домашнем обучении, прикреплённой к 8 «Б», Мария Ивановна решила, что отступать некуда.

Она вышла из школы, закутавшись в шарф по самые уши, – было не так уж и холодно, типичная сентябрьская погода, но отчего-то учительницу трясло. Пароходики всё так же перекрикивались на реке, пережившие первое сентября (хотя и не без потерь) астры всё так же качали фиолетовыми головами – ну откуда в таком понятном, привычном мире берутся все эти странности?

Мария Ивановна дошла до первого поворота и остановилась. О чём там нужно подумать? О том, что она не сдаст аттестацию без этой волшебной девочки Лии? О том, что она совершила огромную ошибку, отправившись работать в школу? Что она – маленький человек, что бы там ни писала Люба Толмачёва в сочинении?

Она сделала шаг и не поверила своим глазам. Мария Ивановна прекрасно знала, что находится за поворотом, – автобусная остановка с киоском, носящим гордое название «Мини-маркет»; стихийный рынок, где бабушки продают грибы с прилипшими к шляпкам осенними листьями, чёрную смородину и красные гладиолусы; доска объявлений, на которой соседствуют листовки разных лет про поиск одного и того же кота, что из года в год удирает и возвращается осенью. Ищет, видимо, дверь в лето.

Однако никакой остановки не было – старые двухэтажные дома как будто расступились, и перед Марией Ивановной воздвигся он. Кирпичный, по самую крышу увитый плющом дом с открытым окном на втором этаже. Тяжёлая деревянная дверь с затейливой, как будто срисованной с книжной иллюстрации ручкой была открыта, а на пороге стояла маленькая и худенькая девочка с аккуратной стрижкой каре и впечатляюще длинным носом, наводившим как минимум на мысль о Сирано де Бержераке. Вокруг девочки столпилась по крайней мере дюжина котов, которых она по очереди кормила. Коты громогласно комментировали процесс.

– Вы, наверное, Мария Ивановна? – очень будничным и спокойным голосом поинтересовалась девочка. Шокированная Мария Ивановна пробормотала что-то невразумительное.

– Извините, мне надо дождаться ещё одного, и можно будет заниматься, – всё так же спокойно продолжила девочка. Насытившиеся коты потихоньку расползались по двору или исчезали за поворотом. Кажется, их в метаморфозах пространства ничто не смущало. Наконец из-за угла появился длинный коротколапый рыжий котяра с острой мордой и хищным выражением глаз.

– А вот и ты, Софит, – обрадовалась Лия. Кот издал протяжный и мерзкий, но явно позитивно окрашенный звук и спустя мгновение уже тёрся о ноги девочки, утратив весь свой грозный вид, ещё минуту назад такой убедительный.

– Софит? – спросила растерянно Мария Ивановна, как будто странное имя кота было единственным, что удивляло её в окружающем мире. – Почему Софит?

– Потому что он очень длинный и приходит всегда последним, – пожала плечами Лия Кац.

Мария Ивановна не была уверена, что поняла шутку, но какие-то знания с курса общего языкознания всё же пронеслись галопом мимо, и утверждение, что Лия владеет русским в качестве второго родного, стало, в общем, немного понятнее.

Когда Софит доел, Лия почесала кота за побитым жизнью рыжим ухом и сделала приглашающий жест в сторону двери с затейливой ручкой. Из дома веяло прохладой – и как будто детством Марии Ивановны, и булочками, которые пекла её соседка по лестничной клетке, и даже как будто канифолью (в квартире над Машей жила скрипачка), и липовым цветом, и…

– Проходите, пожалуйста.

Лия бесшумно развернулась на носках туфель и исчезла в тёмном проеме. Софит неподвижно сидел на пороге и, прищурив один зелёный глаз, смотрел на Марию Ивановну точно так же, как Макс Винтер на классном часе. Учительница закрыла глаза, сосчитала до десяти и перешагнула через кота прямо в тёмную неизвестность, пахнущую липовым цветом.

⁂

– И что, ты правда собираешься приносить книги этой ученице? – спросила Люба.

– Конечно – мне очень интересно, что Марьиванна станет делать в конце четверти и как будет выглядеть моя оценка. Сейчас она, конечно, об этом не думает, а как будет выкручиваться потом? Так что я планирую выполнять договор очень аккуратно.

Макс взвесил на ладони зеленоватую, отполированную водой гальку и запустил «лягушку». Камешек подпрыгнул на воде три раза и исчез. Они шли по берегу реки по направлению к порту. В сентябре Кама немного обмелела, и можно было идти у самой кромки воды по песку, а не по высокой заасфальтированной набережной. Следы оставались глубокие и быстро заполнялись водой, в которой тут же отражалось высокое голубое небо. Две цепочки следов тянулись по берегу – сейчас, в разгар школьных уроков и рабочего дня, на набережной никого, кроме них, не было.

– Тогда тебе не следовало соглашаться с такой формулировкой. – Люба тоже подняла с песка камешек – её «лягушка» подпрыгнула семь раз и тоже ушла под воду. – В ней ничего не сказано о том, что ты не должен делать домашку или ходить на русский. И потом, ты адрес-то видел, который она тебе дала?

– Да я не смотрел. – Макс присел на корточки и тщательно выбирал самый плоский камень, чтобы побить Любин рекорд. – А что там? Ездить далеко, что ли?

– Нет. – Люба подобрала с земли первый попавшийся камень и не глядя запустила; «лягушка» подпрыгнула восемь раз. – Просто это Дом Одного Окна; я как-то не думала, что ты опять за старое!

Макс вскочил, выронив все собранные камешки. Лицо его моментально побелело – даже обгоревший нос. Казалось, даже фенечки на руках немного выцвели.

– Дом Одного Окна? Да с каких это пор у Хранителей есть дети?

– А тебя самого что, аисты принесли? – Люба пожала плечами. – Или Хранителей тоже он приносит – только сразу взрослыми? Поздравляю; познакомишься с ней раньше всех.

Макс погрузился в изучение гальки и песка с таким видом, будто его не интересовало в жизни ничего, кроме гальки и «лягушек» (они же «блинчики», они же «утки и селезни», или же «стоун-скиппинг»). Он рассматривал камни на свет, протирал их рукавом рубашки, взвешивал на ладони и наконец выбрал лучший.

– А я не буду заходить, – торжествующе заявил мальчик. – Я буду оставлять книги на пороге. Или в почтовом ящике! И мне совершенно неинтересно, что у хранительницы за дочка.

«Лягушка» Макса подпрыгнула десять раз и ушла под воду. Люба покачала головой.

– Конечно, неинтересно – ты же очень изменился с тех пор, как сбежал во двор середины детства, чтоб никогда не повзрослеть! – кивнула Люба и с ангельским выражением лица кинула в воду целую горсть камней.

Один, неожиданно ярко-синий, блеснув на солнце, подскочил одиннадцать раз.

Последнее слово всегда оставалось за Любой. По крайней мере, она сама считала своим магическим даром именно это.

⁂

Мария Ивановна несколько раз ущипнула себя за руку. Она стояла посреди довольно обычной комнаты, вроде бабушкиной, – пожелтевшие от времени обои с полевыми цветами, которые как будто завяли вместе с бумагой; пучки каких-то сухих трав на стенах – поди различи, где цветы на обоях, а где настоящие; тяжёлые шкафы, уставленные книгами на нескольких языках (Мария Ивановна с ходу определила английский и немецкий – остальных языков она не знала, но, судя по алфавитам, подозревала в чинно выстроившихся на корешках буквах французский и идиш), большая керосиновая лампа на окне… Никаких летучих мышей, волшебных палочек, диковинных растений, которые учительница уже успела вообразить, пока поднималась по лестнице.

– Я никогда не училась в школе, – донёсся откуда-то из-за книжного шкафа высокий голос Лии. – Но вы не подумайте, будто действительно ничего не знаю. Я читала в книжках, как происходит учебный процесс…

– В каких, например? – спросила Мария Ивановна с робкой надеждой. В первый раз в жизни она надеялась, что подросток перед ней читал, например, детские детективы, а вовсе не «Княжну Джаваху», но что-то подсказывало ей, что надежды безосновательны.

Минутой ранее, на тёмной винтовой лестнице, в тусклом свете двух старинных и почти скрытых паутиной ламп, Лия Кац поведала учительнице своим спокойным, доброжелательным голосом, что она, к сожалению, волшебница, так что она не может покинуть пределы этого Дома, потому что так устроено волшебство, а то она бы с радостью ходила в школу – честно говоря, ей бы очень хотелось ходить в школу, она ведь столько про это читала. Также она, разумеется, очень признательна Марии Ивановне за оказанную честь и смелость – до этого дня ни один учитель не соглашался сюда приходить, но Лия совершенно не в претензии – что вы, что вы, она понимает, это такая неправдоподобная история, которая со стороны кажется ну совершеннейшим бредом, а когда понимаешь, что это правда, и вовсе становится страшно.

– В каких книгах? – переспросила Лия Кац, бесшумно появляясь из-за очередного стеллажа. – Вот, например, моя любимая книга – «Дорога уходит в даль». Ой, а почему вы так на меня смотрите, она вам не нравится?

– Мм… нравится, – выдавила Мария Ивановна сквозь непрошеный, но совершенно неконтролируемый смех. – Только школа немножко изменилась за эти годы. Ну, произошла реформа орфографии… И вообще царский режим закончился… Например, в школах мальчики и девочки учатся теперь вместе, а первых и вторых отделений больше нет. Ты знаешь, какой на дворе год? Кстати, Лия, а чем ты пишешь? Ну, знаешь, чернилами, пером?..

Лия впервые полностью вышла на свет – худенькая, почти прозрачная, в странном старомодном платье, с длинными пальцами. Обыкновенная, в общем, девочка. Ее огромные глаза покраснели, а губы дрожали, как будто она изо всех сил старалась не заплакать. Только вот на плече… да, на плече у Лии Кац сидел огромный и очень пугающий чёрный ворон. И это тоже почему-то было очень смешно.

– Ручкой, – ответила она голосом глубоко оскорблённого человека. – Шариковой. И если вы думаете, что я совсем ничего не знаю о жизни за стенами этого Дома, то знаете – мне бы очень хотелось ничего о ней не знать и не иметь к ней никакого отношения. Дайте мне, пожалуйста, домашнее задание, я сама сделаю, мне не нужна ничья помощь. Мне нужен только читательский билет в библиотеку. А то мне вот эти книги уже надоели. Но больше я вас ничем не затрудню. Я обещаю.

Тяжёлые книжные шкафы, насупившись, осуждающе глядели на Марию Ивановну сотнями своих корешков. Ворон мрачно каркнул. Учительница сделала шаг назад и подумала, что если педагогические победы ещё, может быть, впереди, то первое педагогическое поражение она только что потерпела – и довольно оглушительно.

⁂

Астры на клумбах окончательно завяли, птицы улетели на юг (как всегда, осенью казалось, что навсегда), а небо затянули серые тучи. Мир за окном кабинета литературы пересекали бесконечные косые линейки дождя, провода тянулись тетрадными строчками, на которых мрачными кляксами сидели вороны. Четверть подходила к концу. Макс Винтер ни разу не появился на уроках литературы; домашних заданий он тоже не делал, но книги Лии Кац исправно приносил – по крайней мере, библиотечный формуляр девочки уже существовал в нескольких томах.

Противная библиотекарша, усатая тетя Лиза, не могла на неё нарадоваться и постоянно ставила в пример другим детям – из библиотеки то и дело неслось что-то вроде «Вот, Сидоров, сподобился наконец учебник математики взять к концу четверти? А вот Кац из восьмого «Б» уже небось геометрию Лобачевского выучила, дай ей бог здоровья!» или «Ну нет, Козлова, я тебе новое издание не дам, все обслюнявишь и порвёшь, не то что Кац из восьмого «Б» – она мне вот давеча в старой книге все страницы подклеила!». Поэтому в том, что Лию Кац, которую никто ни разу не видел, уже ненавидели все, кого заносило в библиотеку, не было ничего удивительного.

Мария Ивановна всякий раз, встречая тетю Лизу, думала, не рассказать ли коллеге, что «эта замечательная умничка» живёт в доме в каком-то третьем измерении, что на плече у неё сидит и противно каркает чёрный ворон, что Лия Кац называет себя волшебницей и вообще недалёк тот день, когда она попросит в школьной библиотеке какой-нибудь алхимический трактат или, например, книгу о гематрии. Может, ей было жалко Лию – или и правда хотелось посмотреть, как же станет выкручиваться тетя Лиза, когда у нее попросят книгу на языке, о существовании которого та понятия не имеет. Желательно, конечно, чтобы попросил ворон – человеческим голосом.

На педсоветах Марию Ивановну очень хвалили за Лиины достижения, поэтому на педсоветах Мария Ивановна обычно сидела с красными ушами и глядя в пол. Не рассказывать же директору о том, что там на самом деле происходит?

Лия действительно училась хорошо, но Мария Ивановна не имела к этому никакого отношения. Более того – она больше её никогда и не видела. Готовые домашние задания ждали учительницу в почтовом ящике у двери – Лия никогда не задавала вопросов и вообще, кажется, хотела общаться с котом Софитом больше, чем со своей классной руководительницей и внешним миром.

Марии Ивановне было, конечно, страшно интересно, что же говорит Лия рыжему коту, – но ещё интереснее ей было, как Лия общается с Максом Винтером и что думает об этом сам Макс Винтер. И поскольку конец четверти наступал, а у Винтера по-прежнему не было ни одной оценки, судный день приближался стремительно.

⁂

Вечером накануне судного, по мнению Марии Ивановны, дня Макс Винтер высунулся из кустов шиповника вокруг Дома Одного Окна и воровато огляделся. Наверное, этого можно было и не делать – случайные люди не появлялись здесь, а тем, кто появлялся, явно было бы не до Макса. Уж это-то он знал!

Куст шиповника обиженно отряхнулся, окатив Макса холодным осенним дождём и на всякий случай ухватив за рукав рубашки. Двор был пуст – мокли под занудным, как учебник литературы, и надоедливым, как завуч по воспитательной работе, дождём рисунки мелом на асфальте, превращаясь в цветные ручьи. Голубые качели тихо качались на ветру, призывно поскрипывая, и этот звук сводил Винтера с ума.

В конце концов, что изменится, если он хоть раз на них покачается? Чудес не бывает.

Это Макс, сын одного из самых сильных волшебников города, знал в свои четырнадцать лет точно. От того, что он снова сядет на эти качели, время не повернётся вспять – дождевые капли не полетят с земли обратно на небо, жухлая трава не позеленеет снова, как будто её небрежно набросал ученик художественной школы, и не расцветут заново почерневшие улыбчивые фиолетовые астры, как будто этот же ученик случайно закапал свой этюд краплаком. Стволы деревьев не сбросят свои годовые кольца, как гимнастка обручи. Если Макс сядет на качели, земля не уйдёт у него из-под снова ставших короткими ног, и детство не вернётся – и все не будут снова живы. Да и даже если представить, что будут, – он, Макс, в свои шесть снова не поймёт, что это и есть счастье. Он снова будет сидеть на этих качелях и думать, что самое страшное несчастье – это уйти с них во взрослую жизнь. Он знал нескольких путешественников во времени и усвоил от них самое главное – детство заканчивается необратимо и всегда не вовремя.

Так неужели это страшно – снова оттолкнуться от земли ногами и взлететь навстречу простуженному небу в ватных облаках, раз это ничего не изменит? Макс Винтер ещё раз воровато огляделся и вылез из кустов.

В этот момент дверь Дома Одного Окна скрипнула и открылась. О нет. О нет. Только не сегодня – ему совершенно не хотелось знакомиться с новыми обитателями Дома Одного Окна. Ещё сильнее ему не хотелось признавать собственную зависть – огромную, едкую зависть к девочке, которую не разлучили с матерью, хотя мать стала Хранителем. Почему-то раньше, когда Хранителем дома был его отец, порядки были совсем другими. Нет, вы только подумайте – и он ещё должен таскать ей книги! Макс медленно повернулся.

…Лия Кац увидела человека под дождём и замерла на пороге. Пальцы её застыли в воздухе, не касаясь дверной ручки. Судя по тому, что даже капли дождя, по её ощущениям, остановились в воздухе, дышать она тоже забыла.

О, этот момент был неоднократно описан в художественной литературе – и Лию Кац всегда очень занимало, что же чувствует человек в ту минуту, когда жизнь его меняется навсегда и мир, доселе хмурый и враждебный, внезапно расцветает всеми красками и наполняется звуками. Она много раз представляла, что же она скажет человеку, которого ей суждено полюбить навсегда (в том, что всё будет обстоять именно так, начитанная Лия не сомневалась ни минуты), о чём же она будет думать…

Так вот – думала Лия Кац в эту минуту примерно следующее: «Так вот как выглядит этот Винтер!.. Ничего удивительного, что все книги доходят до меня в таком ужасном состоянии – он же явно носит их в своём рюкзаке вперемешку с обедом, да еще под дождём! Бедные, бедные книженьки! А Винтер просто настоящий преступник!»

– Ой вэй! – воскликнула Лия Кац, задыхаясь от волнения. – Ты, наверное, Макс Винтер? Да у тебя же в рюкзаке книжки промокнут, иди скорее под козырёк!

– Ой вэй, – передразнил её Макс.

Впоследствии он много раз пытался объяснить, что же почувствовал в этот момент – когда впервые увидел единственного человека в своей жизни, которого беспрекословно слушался. Всякий раз версии были разными – Берте Исааковне он рассказывал, что ненавидит женские слёзы, а Лия явно была готова заплакать, поэтому ему пришлось пойти ей навстречу. Оле – что он, конечно, вовсе не собирался никуда убегать, а что он раньше не заходил в дом и только клал книги в почтовый ящик – так это просто потому, что не заходить же без приглашения. Любе он вообще ничего не сказал, кроме «отвали».

На самом деле Макс, услышав Лиин голос, пустился бежать со всех ног, то перепрыгивая через лужи, то приземляясь в самую середину и поднимая фонтан брызг. Главное – добежать до поворота… Размазывая по стёклам очков надоевшие капли, Макс добежал до арки, за которой должен был быть поворот на улицу, – и снова оказался во дворе. Он метнулся к другому выходу, потом попробовал обежать Дом Одного Окна справа, потом – слева. Ничего не менялось – он словно попал в середину картины Эшера, и краснокирпичный, увитый плющом Дом неизменно восставал у него на пути.

«Дом Одного Окна нельзя случайно найти, но если у тебя есть ко мне дело, он всегда будет за первым поворотом», – прозвучал в голове Макса голос его отца. Книги из школьной библиотеки оттягивали плечо. Мальчик в ярости топнул ногой прямо по луже, окатив себя и рюкзак ещё бо́льшим фонтаном, – чтобы мало не показалось! – и мрачно побрёл обратно к дому, внимательно глядя под ноги, на синие качели, на ощетинившиеся мокрые кусты шиповника – куда угодно, но только не на Лию.

– Если она засмеётся, я её убью, – пробормотал сквозь зубы Винтер.

Лия не смеялась. Макс собирался молча отдать ей книжки и уйти, но молнию у рюкзака, будто назло, заело, и мокрые пальцы не справлялись. Пауза затягивалась.

– Если об этом кто-то узнает, я тебя убью, – буркнул Макс.

– Я никому не скажу, – очень серьёзно ответила Лия. – Но должна предупредить сразу, что у тебя не получится меня убить.

– Ой вэй, как страшно! – снова передразнил её Макс. Лия улыбнулась:

– Заходи, у меня есть малиновое варенье.

⁂

Кухня не очень изменилась с тех пор, как Макс был здесь в последний раз. Даже чёрно-белые фотографии, висевшие над камином, были всё те же – вот скрипачка Берта Исааковна Энгаус, лучшая подруга его отца. Вот предсказательница Рада Аркадьевна Ивори. Вот красавица Оля Рябинина в соответствующем венке и шарфике в горошек, хранитель городских деревьев, живущая в парке на трамвайном кольце, а вот и он сам – в самый первый раз на катке, вцепился в мамину руку и смотрит огромными, почти круглыми от страха глазами прямо в объектив. Тащит огромный букет гладиолусов в первый класс, подняв их над головой, будто двуручный меч. Ловит в прыжке мяч у футбольных ворот. Играет с Радой Аркадьевной в карты. Танцует с Любой вальс на маминой свадьбе. Новых фотографий не было.

– А где ваши? – кивнул Макс на фотографии.

Что, неужели мама этой Лии ничего тут не изменила? Не повесила рисунков своей не в меру начитанной дочки, ни одной её фотографии? Ну и дела.

– Ой, да я себя и в зеркале видела, – пожала плечами Лия.

– Раньше Хранителем этого дома был мой папа. – Макс постарался придать голосу нейтральную интонацию, но прозвучало всё равно очень хвастливо. – Хорошие были времена! Они тут устраивали концерты по пятницам для всех волшебников города, а по субботам в карты играли, и я один раз у Рады Аркадьевны выиграл предсказание про свою судьбу, хотя она вообще-то их никогда не делает! Жалко, что теперь этого нет, – говорят, новый Хранитель для этого слишком занудная.

– А ещё что говорят? – спросила Лия. Балансируя на шаткой табуретке, она тянулась к верхней полке шкафа – видимо, за обещанным вареньем. Когда она стояла на табуретке, то была выше Макса, и ему стало гораздо труднее избегать Лииного взгляда.

– Да я не особо слушал – говорят, она самый сильный волшебник в истории города, но, по-моему, она и правда страшно занудная, – махнул рукой Макс. – Она пытается спасти всех, даже тех, кто и в Доме-то не побывал. Мол, времена тяжёлые, мы должны сами идти к людям и помогать. Животных всяких кормить! Работу людям искать! Все дела. Всякий такой возвышенный бред. А ты что думаешь об этом?

– Ужасно возвышенный бред. – Лия ухмыльнулась. – Вот твой чай.

Где-то в глубине коридоров зазвонил телефон. Телефон?! Да он же никогда не звонил. Кто сюда может звонить, чёрт побери? Лия бесшумно спрыгнула с табуретки и скрылась на тёмной лестнице. Макс огляделся ещё раз и, на ходу попивая чай, пошёл за девочкой. Не хватало ещё встретить тут Лиину маму и объяснять ей, что же он тут делает. Авось она и ему работу найдёт – или того и гляди начнёт лечить его душевные раны. Ну нет.

Телефон, огромный, грязно-белый и древний, как скелет мамонта в краеведческом музее, висел теперь на лестничной площадке. Около телефона стояла очередная табуретка, а на табуретке стояла Лия.

– Нет, это не дежурная аптека, но я вас слушаю, – спокойно говорила она в трубку. – Что, вы говорите, нужно? Срочно, да? Ой! Не волнуйтесь, успокойтесь, пожалуйста, я вам продиктую телефон, вот, слушайте – 44-35-09. Только вы, пожалуйста, не плачьте – если у них нет лекарства, вы снова позвоните мне, и мы как-нибудь разберёмся. Кого спросить? Лию, спросите Лию. Спасибо, удачи вам!

Макс чуть не поперхнулся чаем. А ведь действительно – ему не приходило в голову, что раз человек, которому некуда пойти, но нужна помощь, автоматически попадает в Дом Одного Окна, то же самое может происходить и с телефонным номером. Такая экстренная справочная получается. Хм, а у этой унылой девочки довольно сообразительная мама!

– Это довольно неплохо, – признал он вслух. – Твоя мать сама придумала?

– Моя мать? – удивилась Лия.

– Ну, или кто там тебе эта новая Хранительница – это она сама придумала?

Лия неожиданно засмеялась.

– А! Сама, да – я ведь довольно сообразительная зануда! А когда на табуретке, то и ужасно возвышенная. Новая Хранительница – это я.

Макс всё-таки поперхнулся чаем – и даже, кажется, покраснел, но очень быстро сообразил, что к чему.

– Ой, Лия, тогда, может, ты спасёшь и меня? Мне нужно завтра сдать всю домашку по русскому за четверть, а у меня нет даже учебника!

⁂

За четверть по русскому языку Макс получил четвёрку – потому что Мария Ивановна отказалась ставить пятёрку с нулевой посещаемостью.

– Не могу же я поставить тебе «отлично» за харизму в графе «Русский язык»? – саркастично заметила учительница. – А тот, у кого ты списал, наверняка и так имеет пятёрку.

Макс не стал возражать – он не знал, чего ему более не хотелось: чтобы учительница догадалась, что к делу причастна Лия Кац, или чтобы она догадалась, как именно она к нему причастна. Его репутации повредило бы и то и другое.

Слухи не врали: Лия действительно не жалела времени на помощь ближним, не искала лёгких путей и была впечатляющей занудой. Поэтому минувшую ночь Макс Винтер провёл в Доме Одного Окна за старинным дубовым столом, где при свете волшебной керосиновой лампы делал в тетради упражнение за упражнением. Как только он начинал засыпать, непонятно откуда появлялся этот треклятый отцовский ворон и методично клевал Макса в плечо. Зануда. Кажется, они нашли друг друга.

Лия проверила каждое упражнение, исправила все ошибки и заставила его переписать начисто. При этом она умудрилась по телефону найти какое-то лекарство для инфекционной больницы, впустить в дом двоих потерявшихся малышей, найти их телефон и дозвониться родителям, а также под утро успокоить пятилетнюю девочку, родители которой дежурили в больнице, а дома по пути к туалету внезапно обнаружился таракан.

В любое другое время Макс посмеялся бы над историей про таракана, но под утро, положив голову на стол и слушая, как на лестнице Лия своим тонким спокойным голосом подбадривает незнакомого ревущего ребёнка, для которого этот таракан – самая страшная вещь в мире, Макс думал только об одном: пока он съезжает по трубе из кабинета географии, Лия, кажется, всю свою жизнь делает вот это. В комнате было темно, только узкая полоска света от лампы на окне комнаты тянулась на лестницу – и Максу казалось, что свет тянется не к Лии от окна, а наоборот.

Теперь, в классе, на уроке русского, такие сравнения казались ему позорными для взрослого четырнадцатилетнего человека. Чтобы скрыть свою богатую внутреннюю жизнь, Макс, напустив на лицо крайне скучающее выражение, лёг на парту – и немедленно уснул. Ему снилась Лия Кац, с закрытыми глазами качавшаяся на голубых качелях во дворе Дома Одного Окна. Портрет Тургенева над доской понимающе улыбался: этот момент тоже был неоднократно описан в художественной литературе – например, самим Тургеневым.

⁂

Вторая четверть перевалила за середину. Дожди ещё шли, но лужи по утрам покрывались теперь тонкой ледяной корочкой, по которой очень не хотелось ходить, чтобы не повредить особый узор из вмёрзших в воду листьев, веточек и больших пушистых снежинок, – поэтому Люба просто прыгала через них, стараясь попадать в такт музыке в наушниках. Винтеру исполнилось пятнадцать, и ему подарили плеер, который он немедленно забыл у неё в гостях, и Люба наслаждалась музыкой круглосуточно – пока Макс не заберёт!

Время шло, а Макс о плеере так и не вспомнил – впрочем, он вообще мало о чём теперь вспоминал. Зато ходил в Дом Одного Окна каждый день. Иногда он делал это по нескольку раз. Иногда он вообще не выходил оттуда по нескольку дней.

«Чего доброго, он и в школу начнёт ходить!» – думала Люба, напуганная тем, что Макс начал читать школьную программу по литературе. Разговаривать с ним стало скучно: сама Люба всё это уже читала много лет назад, и времена, когда ей было жалко Базарова или хотелось поговорить о том, почему же Тургенев «убил» Инсарова, давно прошли. А до Натали Саррот Винтер ещё не дорос – и вряд ли, увы, дорастёт, потому что он-то не может взять с полки роман на любом языке и прочитать его за вечер. Но с этим Люба смирилась ещё в первом классе.

Несмотря на то что восторженный Винтер много раз пытался притащить в Дом Одного Окна и её, Люба туда не ходила. Нет, конечно, она не ревновала, да и с Лией надо как-нибудь познакомиться – но чем больше в жизни Любы обнаруживалось волшебства, тем банальнее оно становилось, а это было скучно.

Пожалуй, когда сидишь на крыше дома возле пожарной каланчи и запускаешь вниз разноцветные бумажные самолётики под «Детей декабря» «Аквариума», по твоему носу ползут первые лучи по-настоящему зимнего солнца, в мамином лыжном термосе у тебя чай с клюквой и розмарином, который ты сама вырастила на окне, а в сумке – новая любимая книжка, думать о том, что в мире есть люди, которые могут остановить мгновение (даже самое прекрасное), совсем не хочется. В чём тогда смысл мгновения, если оно не исчезает навсегда, как солнечный зайчик на носу, – неповторимое, неуловимое, загадочное?

Зачем вообще вязать восхитительный полосатый шарф длиной три метра, если знать: на случай, что ты станешь помирать от холода, за первым же поворотом тебя ждёт старинный дом с пыльной лестницей, малиновым вареньем и возможностью попрактиковать почти мёртвый язык идиш?

Ну уж нет. Наличие волшебства вовсе не отменяет сказочного сюжета, и именно им Люба планировала насладиться в своей жизни в промежутках между тем, как сама готовилась стать героем-помощником. Так что пока Макс исследовал тёмные коридоры Дома Одного Окна и непростую внутреннюю жизнь его обитательницы, Люба исследовала городские крыши, училась играть на флейте и заготавливала на долгую зиму рассветы: приносила на крышу трёхлитровую банку и фотографировала на фоне неба. Получалось красиво. Как-то раз за этим занятием Любу неожиданно застала классная руководительница Мария Ивановна в тёплых тапочках и свитере, которая вылезла на крышу своего дома встретить рассвет и подумать о поэзии Жака Превера, и они неожиданно подружились.

Люба не стала чаще ходить в школу, но весть о том, что Марьиванну уважает харизматический лидер Толмачёва, здорово улучшила атмосферу (и дисциплину!) в 8 «Б».

В тот драматический день, когда Винтер и Толмачёва впервые поссорились навсегда, ничто не предвещало беды. Люба решила для приличия зайти на русский и неожиданно встретила там Макса. Тот сделал домашнее задание (за неделю!) и сидел за партой с крайне счастливым видом, пока традиционно не уснул. Понять его было можно: всё-таки правила – не самая интересная вещь, особенно если ты явно провёл ночь за чем-то более захватывающим, чем ночной сон. Может, даже спас кого-нибудь за компанию с Лией?

Люба подумала-подумала – и не стала будить Макса. Вместо этого она вырвала из тетради листок и изобразила деда с тросточкой, старательно вырисовывая клеточки на кепке поперёк линеечек. Закончив, Люба подсунула рисунок под локоть соседу и бесшумно покинула класс за секунду до того, как прозвенел звонок.

Дед на рисунке залихватски подмигивал. Пузырь около его головы гласил: «Совет да любовь!»

Когда прозвенел звонок и Макс увидел рисунок, он побледнел, решительно разорвал его на мелкие кусочки и вышел из класса.

Следующие два месяца его не видел никто – даже Люба Толмачёва.

Даже Лия Кац.

⁂

Макс стоял на остановке, насквозь мокрый от талого снега. Последние два месяца он провёл в основном так: выходил утром из дома и шёл по прямой куда глаза глядят, мимо советских двухэтажных домов причудливой архитектуры, мимо похожих на погрызенные котом кубики лего однообразных многоэтажек, мимо закрытых дворцов культуры и кинотеатров, переделанных в магазины, мимо шедевров конструктивизма – ему было всё равно. Он смотрел себе под ноги и решительно наступал на своё отражение в лужах – чтобы даже случайно не заглянуть в глаза себе самому. Он проходил насквозь дворы и детские сады, перелезая, если надо, через заборы. Он столько раз пересёк еврейское кладбище, что, кажется, уже начал отличать друг от друга незнакомые буквы на надгробиях. Он подружился с длинным рыжим котом, который жил в районе школы и иногда сопровождал Макса в его скитаниях, – у кота были такие же зелёные глаза и крайне саркастичный вид.

И потом, с котом можно было разговаривать – он хоть и не отвечал, но подёргивал ушами или хвостом. Всё равно лучше, чем в очередной раз говорить с самим собой, пытаясь заставить себя думать о белой обезьяне, о будущем родины, о том, в какую же сторону пишут ноты в языках, где буквы пишут справа налево; о том, почему атомный взрыв имеет форму гриба; о том, почему на памятнике рабочим на Второй вышке серп обычный, а молот паровой. Но только не о ней, не о ней – но Макс, конечно, не мог о ней не думать.

Он никогда не сворачивал, потому что знал, к чему это приведёт – точнее, к кому.

А именно этого-то Максу и не хотелось. Точнее, не так: именно этого Максу хотелось больше всего на свете.

С того момента, как Люба напомнила ему про деда в клетчатой кепке, Макс перестал спать.

Во-первых, прежде он не задумывался о том, что же значит для него Лия и что же за чувства он к ней испытывает, раз ему хочется находиться рядом двадцать четыре часа в сутки.

Во-вторых, самым ужасным было даже не то, что он влюбился (Он! Макс! Смотревший на звёзды, только когда собирался чихнуть! Вычитавший в журнале, что любовь – это одни гормоны, и всё!), а то, что это произошло совершенно неестественным путём!

После двух месяцев самокопания Максимилиан Винтер понял: во всём виноват клетчатый дед. Иначе и быть не может: это волшебник в дурацкой кепке выполнил заветное желание жестокой Любы Толмачёвой, которой просто надоел лучший друг и которая решила таким затейливым образом от него избавиться.

И вот теперь надо найти способ закончить это.

Подъехал автобус; мальчик поднялся на подножку, внимательно оглядел салон и тут же вышел обратно сквозь плотную стену снега. Он проверял каждый проходящий автобус, трамвай или троллейбус – каждый раз, оставаясь ни с чем, он осознавал нелепость этой затеи, но каждый раз решал, что проверит еще один автобус – и всё, домой.

Последних автобусов было уже около двадцати; десять последних троллейбусов прошли мимо.

Остановился, звеня, трамвай с тёмными окнами без номера. Звонко разъехались двери.

– Ви-интер! – радостно приветствовала его кондуктор. – Ты чего-то рановато! Или ты задумал прямо у меня в трамвае от переохлаждения помереть? Постыдился бы – всё-таки общественное место!

– Не смешно, Аида Хароновна, – мрачно пробурчал Макс, выходя.

Из глубины трамвая ему кто-то махал, но он предпочел не вглядываться, чтобы не расстраиваться. Да и, с другой стороны, если этот клетчатый дед из автобуса катается сейчас на трамвае для мёртвых, он Максу больше не помощник.

Сама идея была, конечно, абсурдной. С одной стороны, искать по всем автобусам города непонятного деда, которого он видел один раз, – чем не сумасшествие? С другой стороны – что же ещё остаётся делать? Идти к Берте Исааковне или Раде Аркадьевне и говорить, что в городе есть ещё один волшебник, да к тому же совершенно без моральных принципов?

Не явится же он к Лии со словами: «Извини, Лия, я всё-таки пришёл попрощаться, и я больше не приду – потому что это не я сам, а какой-то старый волшебник заколдовал меня. Это он сделал так, что все мои мысли только о тебе, и мои ноги сами норовят куда-нибудь свернуть, потому что за каждым поворотом – ты, и в твоём случае это не метафора»…

Лучше уж вообще не идти к ней. Никогда. Или снова начать ходить и завтра опять оставить книжки в почтовом ящике? Но какой в этом толк, если всё это не по-настоящему, если это просто чужое волшебство? Люба рассказывала ему легенду о Тристане и Изольде, которые выпили волшебный напиток, полюбили друг друга навсегда, а потом всё было очень грустно и все умерли.

Макс горько вздохнул.

Ему было пятнадцать, и он, конечно, даже без всяких легенд знал всё о боли, горечи и межличностных отношениях, и не было в мире человека несчастнее. Подъехал, кряхтя, очередной автобус. Макс сплюнул на землю и поклялся, что сейчас поедет домой и никуда больше из дома не выйдет, чтобы избавить Лию от возможных страданий. Он же видел, как она на него смотрит, – чего сомневаться, это явно была любовная магия.

Автобус дёрнулся – Макс не успел ухватиться за поручень и растянулся прямо в проходе. В полёте он успел подумать, что смерть – сейчас самый подходящий вариант, но мокрый резиновый пол под щекой свидетельствовал о том, что ужасная жизнь Максимилиана Винтера продолжается. Он нашарил рукой очки на полу и понял, что дело плохо: помимо несчастного Лииного сердца, старый волшебник в клетчатой кепке разбил (ну и что, что косвенно) ещё и Максовы очки.

Где-то в салоне заохали; кто-то уже воздвигся над Максом скорбной тенью назгула, чтобы поднять его и вернуть к бренной жизни. Ему протягивали руки, отряхивали грязную косуху. Кто-то поднял с полу ставшие двухчастными очки и сокрушался, что надо теперь их чинить, а то как же бедный мальчик дойдёт теперь до дому.

Макс отстранённо думал о том, что если бы он зашёл в этот автобус без потерь, то явно уже через минуту стал бы невежливым угрюмым неформалом (Куда родители смотрят! Наркоман, наверное! Место точно не уступит никому!), но вот с ним случилась беда, и он сразу стал бедным мальчиком, которого все проводят домой, если что. Как же это противно.

– Ничего, ничего, – услышал он мягкий сказочный голос с хрипотцой. – Сейчас исправим.

Макс открыл глаза и увидел деда в клетчатой кепке – несмотря на зиму. Дед сидел на сиденье напротив, повесив авоську с картошкой на свою волшебную клюку, и искал что-то в своём волшебном бездонном кармане – наверняка новые очки… Розовые очки?! Чтобы и мир, который видит Макс, тоже стал ненастоящим?!

– Вы! – Макс снова вскочил, рискуя упасть. – Можно без этого вашего волшебства, пожалуйста, на этот раз?

– Можно, – неожиданно легко согласился дед и извлёк из кармана изоленту. – Вот, сам замотай, как тебе удобно.

Макс с ненавистью смотрел на деда. Ах так? Смотрите-ка, он даже не отрицает, что волшебник. Не внесённый в реестр, между прочим! Тайный! Пока Берта Исааковна, тетя Оля, тетя Рада и даже юная Лия Кац без выходных и праздников спасают людей, он – полюбуйтесь-ка! – катается на автобусах и ради шутки занимается любовной магией!

– Вы меня помните? – поинтересовался он. Дед покачал головой:

– Нет, но, видимо, мы прежде встречались? И я тебя чем-то обидел?

– Встречались, – тихо прошипел Макс. – Тридцать первого августа, в автобусе из Левшино. Вы тогда заявили, что вы волшебник, и заколдовали меня.

Сзади кто-то, кажется, засмеялся, но Максу было наплевать. Решил к шутке всё свести, да? Не выйдет! Он, Макс, так этого не оставит – он сейчас же пойдёт к Берте Исааковне и расскажет, что в городе работает злой волшебник!

– Да? – Дед приподнял бровь. Он был убийственно серьёзен. – Вот дела. И чего же я с тобой сотворил? Надеюсь, ничего непоправимого?

– Он ещё спрашивает… – процедил Макс с ненавистью. – Вы заставили меня влюбиться. Но это же, между прочим, не игрушки! Это нечестно по отношению к девушке! И ко мне тоже!

Разъярённый подросток почти перешёл на крик, но никто не засмеялся – усталые пассажиры отвлеклись на свои дела. Или это тоже была магия старика?!

– Заставил влюбиться? – Дед почесал нос. – Но это же очень трудно, друг мой. Ты уверен, что влюбился?

– Уверен. – Глаза Макса горели. – Я ни в чём никогда не был так уверен. Я не могу без неё жить, куда бы я ни пошёл, я думаю о ней. Я пытался не думать, не видеть ее два месяца, но это не помогает. Я… вы знаете, она не совсем обычный человек, у неё особые возможности – например, она никогда не сможет выйти из Дома, и я знаю, что впереди у нас было бы много сложностей, но они меня вовсе не пугают! Она самая прекрасная в мире, хотя, наверное, в строгом смысле она не красавица – у неё длинный нос и плохая осанка. Но что такое строгий смысл?.. Вы знаете, от неё исходит свет. В буквальном смысле.

– Да, – задумчиво протянул дед. – Кажется, ты и вправду влюблён.

– Но самое страшное – что я тоже, кажется, ей нравлюсь, – почти простонал Макс. – Вы можете это прекратить?

– Зачем?

За окном проплывали, размазываясь цветными пятнами и перемешиваясь со снегом, неоновые огни вывесок, фонарей и окон. В такую погоду в существование волшебства не особо верилось – и Макс предпочёл бы, чтобы его и не существовало вовсе.

– Зачем? Затем, что ни один приличный волшебник не занимается любовной магией! Даже для себя! Мой отец – волшебник, а моя мать – обычный человек, и знаете что? Когда они развелись, он не препятствовал, хотя уж он-то мог бы её приворожить обратно, будьте спокойны! Но это неправильно, так нельзя делать, неужели вы не понимаете? Она же не виновата в том, что я подвернулся вам!.. Вдруг она меня полюбит по-настоящему, без волшебства?

– Так ты за нее волнуешься? – Волшебник очень внимательно посмотрел в глаза Максу. – А ты хороший парень. Уважаю. Давай, заклей очки и иди к своей прекрасной даме.

– Сделайте как было!

– Всё и так как было. Всё в порядке.

– В смысле в порядке? – Макс несколько раз моргнул и попробовал не думать о Лии. Ничего не вышло. – Ничего же изменилось. Я по-прежнему думаю только о Лии!

– И не изменится. – Дед пожал плечами. – Любовь нельзя призвать по волшебству. Не получится. Она и есть волшебство, так что я тут вообще ни при чём. Это всё ты сам.

Макс смотрел в окно. Может ли быть, что этот старый волшебник действительно не врёт? Что любовной магией потому никто не занимается, что её на самом деле и не бывает? Но как тогда всё это случилось?.. Почему Лия оказалась в их классе, почему именно он должен был носить к ней книги? Стоп. Он же сам вызвался.

– Вы точно не врёте? Вы точно не делали никаких чудес? – подозрительно спросил Макс у деда. Дед тяжело вздохнул:

– Мальчик мой, я не волшебник – я врач. Я точно знаю, что чудес не бывает. Бывает только хорошо выполненная работа. Может, где-то есть и такие люди, чья работа – волшебство, я не знаю, я таких не встречал. Но если твой отец – волшебник, как ты говоришь, то, наверное, так и есть. Я уверен, он достойнейший человек, но у меня работа совсем другая. Если тебе потребуется медицинская помощь – вот, пожалуйста, звони. Подумаем, что можно сделать.

Доктор извлёк из кармана блокнот и записал телефон почерком настолько быстрым и непонятным, что у Макса почему-то не возникло сомнений в том, что на этот раз дед не лгал. Все вопли про волшебство и обвинения сразу показались теперь самому Максу невозможно глупыми – у него даже уши покраснели, и оставалось только порадоваться, что волосы достаточно длинные. Он заклеил очки изолентой; получилось не очень красиво, но, кажется, без них нечего было и думать куда-то идти.

Автобус слегка занесло на повороте, заскрипели тормоза, кто-то смачно выругался на задней площадке.

– Остановите сразу после поворота, – крикнул дед.

Они с Максом вместе вышли из автобуса.

– Спасибо, – сказал Макс, глядя под ноги. – Только никому не рассказывайте, пожалуйста.

– Не буду. Не за что. – В темноте лица деда было не видно, но, кажется, он улыбался. – Главное – не забудь, что то, что ты мне говорил в автобусе, не морок и не магия, если ты и правда так чувствуешь. Что бы дальше ни происходило – помни, что всё волшебство в вас самих. В тебе и этой девочке с длинным носом. Как, говоришь, её зовут?

– Лия, – ответил Макс и зачем-то уточнил: – Лия Кац.

– Ну, тогда мазл тов, – усмехнулся дед и растворился где-то за белым снежным одеялом. Макс поднял голову и увидел впереди жёлтый квадрат света, который нельзя перепутать ни с чем.

Автобус сделал поворот за него.

9. Исторические корни волшебной сказки

Новый год неотвратимо наступал. Выстроились в витринах магазинов одинаковые правильные пирамиды мандаринов, и гирлянды колбас, за ними вырос лес белых пластмассовых новогодних елок, и для полного соответствия рассказу Куприна про чудесного доктора не хватало только несчастного поросёнка с зеленью в зубах – и, собственно, самого чудесного доктора.

Праздничного настроения, впрочем, не было совершенно. Новый год предстояло встречать в пустой квартире вдвоём с младшей: Наташа со старшей всё ещё лежали в больнице в Москве. Каждый вечер они звонили домой – Наташа жаловалась на тараканов и медицинскую неопределённость, зато старшая, напротив, уже нашла себе целую кучу приятелей (двое из них не говорили по-русски, один из них оказался глухим, но детям это, разумеется, совершенно не мешало), научилась переводить рисунки через копировальную бумагу, обожала какие-то пряники в шоколаде, которых в Перми не было, и серьёзно рассчитывала, что останется жить в НИИ педиатрии навсегда, даже если для этого нужно каждый день сдавать кровь.

Зато младшая с каждым днём ныла всё сильнее, рвалась в Москву (кажется, не столько за сестрой, сколько за телевизионной рекламой «Макдоналдса»!) и рисовала Кремль. Поскольку Кремль в основном встречался ей в старых энциклопедиях или на чёрно-белом экране, он получился синим, и эта синева разрывала шаблон и Серёгино сердце. Как и то, что он ежедневно после работы забирал дочь из садика самой последней, каждый раз стараясь не реагировать на комментарии воспитательниц на тему того, что отец он так себе. И вот теперь завтра Новый год, а ёлки нет. Никакой.

– Папа, смотри!

Младшая, конечно, думала, что они просто гуляют, – но на самом деле они обошли уже все известные Серёге места, но ёлочные базары были пусты. Кое-где валялись обломки веток, но даже из них собрать что-то хотя бы немного похожее на дерево казалось невозможным. Отличный Новый год. А воспитательницы из детского сада, похоже, правы насчёт того, что с отцом девчонкам не повезло.

– Папа, да ну посмотри! – Дочь изо всех сил тянула его за рукав пальто. Серёга обернулся: на качелях на детской площадке, обычно полной народу, но сейчас пустой, сидел какой-то совершенно скрюченный мальчик, которого с трудом раскачивала, видимо, мама или бабушка в сером платке поверх скатавшейся шубы, – словно почувствовав взгляд, она резко повернулась к наблюдателям спиной. Безысходная картина отлично вписывалась в Серёгину тоску.

– Что такое? Пальцем нехорошо показывать.

– Ну папа, – заныла девочка и начала тянуть ещё сильнее. – Ты туда смотри, вон! Качели!

Женщина у качелей как будто сжалась и стала меньше ростом. Мальчик оглянулся на них и смерил Серёгу колючим взглядом, прекрасно понятным даже издали. Серёга не отвёл глаза: за годы по больницам с девчонками он насмотрелся на всякое. Пацан, судя по всему, тоже – но только он сейчас ощетинился зря.

Дело-то не в нём. Что с мальчиком что-то может быть не в порядке, младшая даже и не заметила. Да если и заметила, ей наплевать. Может, отец он и так себе, но уж этому-то дочь научил. А вот бороться с нетерпением и гиперактивностью нет. По крайней мере, младшая уже неслась к качелям, проваливаясь в глубокий снег (когда только успел нападать?), похожая на маленького снеговика в вязаной шапке.

– Папа сейчас и тебя покачает, – радостно сообщила она мальчику на качелях. – Он знаешь какой сильный?

Мальчик и женщина посмотрели на Серёгу – он удивлённо, она с сомнением. Серёга вздохнул: он не отличался силой, ему совершенно не хотелось никого качать, но качели отдаляли тот омерзительный момент, когда младшая вбежит в комнату, а там нет ёлки.

Пошёл крупный снег. Качели со скрипом взлетали ему навстречу. Все молчали.

– Недавно переехали? – поинтересовался Серёга, раскачивая сразу обе части качелей. Женщина раздражённо пожала плечами:

– Всю жизнь тут живём. Мы просто не выходим. Трудно, знаете ли. Особенно осенью – зимой.

– Знаем.

– Конечно, не знаете – откуда вам знать? – Женщина презрительно улыбнулась Серёге из глубины своего отчаяния.

– Как скажете. – Серёга пожал плечами. Он мог бы, конечно, сказать, что коляски у них нет и таскать старшую по лестнице на руках тоже то ещё удовольствие, но мериться безднами отчаяния – это безнадёжное и, главное, бесполезное дело. Женщина молчала. Он тоже.

Надо было идти домой. В старом облезлом доме над детской площадкой горели все окна, кроме двух на пятом этаже – в первом и в четвёртом подъездах. Серёга с тоской посмотрел на своё.

– Это ваше? – спросил парень на качелях.

– Ага. Второе, вон то, ваше?

– Ага.

Опять наступила тишина – но уже не такая неудобная. Младшая молчала – опять уши греет и снежинки ест, вечно она так делает.

– Соседи, значит. Я Сергей, – сказал Серёга.

– Елисей, – представился мальчик.

– Как королевич! – наконец подала голос младшая. – Класс! А я Иляна!

– О-о, ты тоже из сказки! Я читал!

Невидимая струна напряжения лопнула окончательно. Дети на качелях легко перелетели коммуникативный барьер. Родители стояли, переминаясь с ноги на ногу, и не решались заговорить.

– Имя редкое, – наконец произнесла женщина. – Вы румыны?

– А вы из тридевятого царства? – Серёга усмехнулся.

– Вы ведь родились в четвёртой медсанчасти? – с интонацией сыщика из сериалов на НТВ воскликнула женщина. – То есть ваша девочка?

– Там. – Серёга удивлённо поднял брови. – Но почему…

– Потому что с нами, как оказалось, в палате лежали Василиса и Еруслан.

– Еруслан, надеюсь, Лазаревич? – деловито уточнил Серёга.

– Моисеевич.

– Бывает.

Что тут скажешь? Не говорить же, что в сравнении с тем, как зовут их старшую, Еруслану Моисеевичу страшно повезло.

⁂

– Макс, дорогой, пожалуйста, ну один раз! Ты можешь один раз у нас переночевать? Я понимаю, что у тебя планы, но мы не можем его с собой повезти, это опасно. Что? Дома оставить? Ты не представляешь, во что дом превратится, мы только-только сделали ремонт после того, как они разожгли костёр в большой комнате на ковре!

Ян издал горестный вопль и запустил тапкой в кота. Кот лениво зашипел – он уже давно привык к появляющимся из ниоткуда тапкам. Впрочем, по сравнению с экспериментами по производству золота путём плавления фольги от шоколадок, или инсценировкой Цусимского сражения в ванне (корабли были игрушечные, бумажные, а вот огонь нет, и поражённый врагами броненосец «Сисой Великий» подпалил и занавеску), или даже игрой в полярную экспедицию Роберта Скотта на ковре в большой комнате (да, костёр пришлось разжечь, но экспедиция же погибала от холода, при чём тут ковёр, мама, ты не понимаешь) появляющаяся из ниоткуда тапка была безобидной шалостью.

С детства не переносивший плохих финалов, Ян Малинин давно осознал свою миссию в этом мире: поддерживать неудачников, поэтому он никогда не играл в победителей. Да, русский флот потерпел поражение в Цусимском сражении, Роберт Скотт дошёл до полюса вторым и погиб по пути обратно, алхимики вообще не получили своё золото, ну так что же? Не играть в них никому?

Лучшие друзья Яна – Тимур и Янка – всецело разделяли его благородную страсть, а вот весь остальной мир был против них.

Игры в основном происходили в доме у Малинина – его родители, учёные-орнитологи, часто бывали в отъезде, поэтому именно их дому доставалось больше всего. После той самой экспедиции Скотта, в результате которой чуть не сгорел весь дом (пожарные приехали совершенно по-настоящему), родители всех троих как сговорились (на самом деле и правда сговорились), и теперь друзья никогда не оставались в квартире втроём.

Их все предали. Вот даже сейчас, накануне Нового года, родители опять срочно едут куда-то в заповедник помогать лечить каких-то бакланов, но, вместо того чтобы взять сына с собой, призывают сидеть с ним старшего сводного брата. О, как же это унизительно! Как будто Яну не двенадцать лет, а пять или шесть.

Опять придётся улетать через окно, как Питер Пэн. С этим персонажем Ян чувствовал прямо-таки духовное единение, ведь это был единственный, кроме самого Яна, человек в мире, умевший летать, а также обладавший полным набором молочных зубов в двенадцать лет. Он, как и Питер, не очень-то собирался взрослеть, хотя и был (как сын учёных!) достаточно рациональным, чтобы не верить во всякие там страны вечного детства.

Если бы Ян заинтересовался семейной историей, он бы быстро понял, что по сравнению с реальностью, в которой жили его родители, волшебные сказки резко приобретают все атрибуты критического реализма, но столь недавнее прошлое Яна не интересовало. Как-то раз он спросил у мамы, не был ли её первый муж, отец Макса, космонавтом или пиратом, и, получив отрицательный ответ, потерял к поколению своих родителей всякий интерес. Для справки отметим, что Генрих Винтер и правда не был космонавтом или пиратом. Он всего лишь был главой пермского волшебного профсоюза, хранителем Дома Одного Окна и дирижёром оркестра душ Хранителей города, но точность формулировок запроса не была сильной стороной Яна: у него были совсем другие способности. Да, о том, что он умеет летать, родителям знать не полагалось – во-первых, не поверят, а во-вторых, хватит с них и того, что он родился невидимым.

Ян, конечно, активно пользовался двумя своими талантами – естественно, за пределами семьи о них не знал никто, поэтому большинство проделок Малинина в школе оставалось недоказуемым. Макс, кажется, догадывался о том, что невидимостью дело не ограничивается, но поймать брата тоже пока не смог. И не сможет, будьте уверены.

– Дежуришь сегодня? Ну возьми его с собой на дежурство, пожалуйста! У него есть совесть, в больнице-то он больше ничего не станет устраивать. Макс, ну я надеюсь, что с прошлого раза он хоть что-то уяснил… Просто посидит в ординаторской. Да не станет он снова её поджигать, второй раз даже ему это неинтересно! А Новый год можете отметить у нас, конечно, приводи кого угодно! Спасибо, я его сейчас привезу. Ты нас спасаешь!

Судьба стучала в дверь громче, чем оркестр у Бетховена, и лик её был страшнее, чем логотип телекомпании ВИД. Судьба Яна Малинина была решена – и она была незавидна.

Но он не сдастся – он отомстит, и месть его будет страшна. Потомки сложат о ней не одну песню, а этот занудный старший брат никогда больше не отважится запереть его в своей ординаторской среди пыльных историй болезни (которые, к слову, так отлично горят!), скучных книжек с бесполезными картинками (часть из которых теперь отсутствует) и атмосферы занудства, с которой даже он, Ян Малинин, не может ничего сделать.

А вы бы не отомстили?

⁂

– Хватит нас игнорировать, Макс, у нас проблема.

Тот факт, что Лия позвонила сама, был поразителен. С тех пор как они поссорились три года назад, хранительница Дома Одного Окна всегда находила способы общения с ним, исключающие непосредственный контакт. Впрочем, сейчас Макс запоздало вспомнил, что трижды сбросил звонок Берты Исааковны, дважды – Оли, а в окно ординаторской кто-то всё утро яростно стучал, но из-за мороза не было видно, что за птица. Может, это и правда был Лиин ворон – ну да что теперь уже.

– Только одна? – сварливо поинтересовался дежурный врач второго отделения реанимации четвёртой медсанчасти Максимилиан Винтер у телефонной трубки.

– С остальными я справлюсь сама, – с ледяным спокойствием отвечала трубка. – Но вот с ночными кошмарами своих пациентов разбираться придётся тебе. Рашид Султанович срочно улетел в Казань. У него под машину попала дочь. Он оставил тебе записку на столе в ординаторской.

Макс поглядел в окно, и пальцы ног неприятно похолодели: по морозным узорам фиолетовой акварелью разливались сумерки. На столе действительно лежала записка, которую ему кто-то утром передал, но сказал, что вопрос не медицинский, и Макс про неё сразу же забыл. Дел, как всегда перед Новым годом, было слишком много, а коллег на работе, как водится, мало.

– Почему я об этом узнаю только сейчас? – спросил Макс, на ходу соображая, что именно об этом, очевидно, собирались сообщить ему и Берта Исааковна, и Оля, и отцовский ворон, но он сперва был занят, потом забыл, а потом ушёл на операцию. Лия проигнорировала вопрос.

– Я не смогла найти никого, кто мог бы его заменить, да ещё и на предновогоднее время. Придётся тебе.

– Лия, но…

– И Берта Исааковна, и Оля, и Люба, и Рада Аркадьевна, и Аида Хароновна очень заняты. А я не могу выходить из Дома.

– А я вообще не волшебник!

– Не помешало же тебе это выдвинуть свою кандидатуру на пост главы нашего профсоюза, – холодно отозвалась Лия. – Чудес же не бывает. Бывает же только хорошо сделанная работа.

– Лия, я на работе. Это может подождать? Я жизни спасаю. Не умрут же они, в конце концов, от одного плохого сна?

– Это тебе лучше знать. Ты врач, а не я. Если я чем-то могу помочь, звони. С наступающим.

Лия положила трубку. Макс в три шага пересёк ординаторскую (старинный паркет тоскливо заскрипел) и выгреб из-под выписок на столе записку – в ней и правда было написано ровным, как в школьных прописях, почерком пожилого казанского тылсымчы, что он вынужден срочно уехать из города и не может сказать, когда вернётся. Книгу Сновидений он оставил, как и положено, в своей сторожке, просил помолиться за здоровье своей дочки Резеды и передавал всем в больнице Яңа ел котлы булсын.

– Случилось что-то? – невинно поинтересовался Ян, сидевший за столом старшего ординатора. То есть не совсем за столом: ноги в разных носках – на столешнице, истории болезни погребены под фундаментом какого-то замка из лего, напоминающего полуразрушенную котельную, зато в стиле Саграда Фамилия. Невинный вид был обманчив и ничего хорошего, конечно, не предвещал: в ботинках старшего брата, стоявших в шкафу, уже полчаса таяли небольшие сугробики, а рукава пальто были зашиты. Кажется, Макс думает, что похож на Бэтмена, когда на ходу надевает пальто, – так вот, больше не похож. И да, для справки: так будет с каждым, кто думает, что может командовать Яном Малининым только потому, что он, видите ли, старше.

– Это больница, тут всегда что-то случается, – пробурчал Макс.

И это сегодня – когда, помимо работы, ему и так приходится следить за младшим братом с повадками Питера Пэна и разрушительным потенциалом Годзиллы, который уже был пойман за тем, что устроил светомузыку в служебном лифте!

– Макс? Что-то интересное случилось?

– Неважно, Ян, это не твоё дело.

Наблюдая в открытую форточку за очередью машин скорой помощи к приёмному покою, Макс подумал, что этот Новый год имеет все шансы стать худшим в истории этой больницы, и приготовился действовать решительно. Дело было за малым – решить, как именно.

– Сиди, пожалуйста, тихо, и ни ногой за порог, понятно?

– Да, конечно, – послушно кивнул Ян, краем глаза наблюдая за братом. Макс надел ботинки; и без того недовольное лицо молодого врача теперь напоминало картину Мунка «Крик». Героическим усилием воли подавляя желание немедленно надрать этому юному дарованию уши (времени на это не было), он схватил с вешалки пальто и запер дверь на ключ. Никаких иллюзий по поводу поведения сводного брата у него не было.

⁂

Охранник Захарыч протёр глаза ещё раз, но ничего не изменилось. Его по-прежнему обступали, словно стены неведомого лабиринта, высокие стеллажи, уходившие в темноту и терявшиеся в вышине там, где у сторожки, по логике вещей, должна была быть крыша. Сотни книг, аккуратно расставленные по алфавиту, смотрели на него с полок.

Захарыч почесал лоб. Он был уверен, что со вчера не пил, да и вчера разве что чуть-чуть. Он на работе вообще не пил. Ну только для сугреву. И то не сегодня. То есть по всему выходило, что в старенькой проходной четвёртой медсанчасти действительно находилась библиотека.

Ну ладно. Чего только в этих учреждениях не бывает – у них вон больные в коридорах лежат, ясное дело, что книги некуда девать. Может, уже и библиотеку в палату превратили. Медицинская библиотека же вполне могла быть в больнице? Логично же? Нормально? Захарыч огляделся. Кажется, он вообще тут никогда не был – на проходной всегда работал мрачный сухощавый старик Султаныч, который едва ли обменялся с коллегами хотя бы парой слов за всё время, что Захарыч тут работал. Ну разве что рычал на всех, кто пытался пройти без пропуска. Сидит постоянно в будке, бурчит, что пропуск ему поздно принесли, – ну сыч сычом! А вот поди ж ты – он, оказывается, интеллектуал!

«Народные русские сказки», – гласила надпись на первой же попавшейся ему книге. «В. Я. Пропп. Морфология волшебной сказки», – вторила ей вторая. «Замолскис, исчезающий бог». «Миф о вечном возвращении». «Тысячеликий герой». «Сказки народов мира. Том 6. Сказки народов Австралии и Океании». Для медицинской библиотека выглядела не очень.

Раздался грохот. Дверь открылась, как будто кто-то открыл её с ноги, и на пороге возник тёмный силуэт в развевающемся плаще. Поддавшись, очевидно, сказочным образам, Захарыч схватил книгу, словно щит, и приготовился защищаться.

Силуэт на пороге оказался всего лишь дежурным врачом реанимации, который по неизвестной причине не надел пальто, а лишь накинул поверх халата. Но не успел Захарыч выдохнуть, как тот подошёл к столу, извлёк из верхнего ящика музейного вида старинный фолиант – и без каких-либо объяснений растворился в сумерках.

⁂

Чайник на плите снова заливисто засвистел. Гуля (именно так звали маму Елисея) резала пирог с вареньем, а Елисей с младшей выкладывали на столе какой-то сложный узор из бубликов. Картина была настолько идиллическая, что Серёга даже не стал по обыкновению ворчать на дочь, что с едой играть нехорошо.

– Всё-таки, Гуля, я не понимаю, что вам кажется в этой истории странным. – Серёга отхлебнул чай из блюдечка. Со времён, когда была жива бабушка, к которой он ездил в деревню на каникулы, никто не наливал его вот так – и от этого даже сам чай как будто бы пах летом, сеном с полевыми цветами и дымом костра, который у реки разводили соседи-рыбаки. – В советское время детей ещё и не так называли. Помните – Даздраперма, Оюшминальд?

Младшая глупо захихикала.

– А Оюшминальд – это кто? – спросил Елисей.

– Отто Юльевич Шмидт на льдине. – Кажется, искушённой в ономастике Гуле было совсем не смешно. – Но Оюшминальды не рождались целыми палатами, а наши сказочные герои – вполне.

Чай был отличный, бублики свежие, а Елисей с младшей, кажется, вполне подружились, но всё это уже походило на теорию заговора. Правильно интерпретировав выражение лица Серёги, Гуля, видимо, решила его добить:

– И я знаю почему.

– Ну так поделитесь же, – саркастически улыбнулся Серёга.

Гуля сплетала и расплетала пальцы – женщина явно очень нервничала. Она и сама понимала, что слова звучат глупо, и немного жалела, что вообще начала этот разговор. Всё же было так хорошо – Елисей и Иляна явно симпатизировали друг другу, могли бы подружиться, а она сейчас напугает девочкиного отца, они уйдут, и Елисей снова останется один, запертый в квартире, – пока не вернётся из рейса папа-дальнобойщик.

– Вы не спрашивали у вашей жены, почему она назвала Иляну Иляной?

Спросить жену? Как он ни старался забыть, не получалось. Почти семь лет прошло, но каждый день что-нибудь напоминало, и он снова видел перед собой белую дверь с надписью «РЕАНИМАЦИЯ», очередь из таких же бледных, как он сам, родителей у двери, серое от усталости лицо дежурной медсестры, которая выходила и рассказывала, как у них дела.

Они почти не разговаривали между собой – боялись спрашивать. Не знали имён друг друга, но всякий раз, когда кто-то переставал приходить, с делаными улыбками говорили друг другу: вот, выписали, стало лучше. О том, что может быть иначе, не говорили – слишком боялись.

Сергей не знал, что там было у его молчаливых соседей по скамейке у реанимации, какой была жизнь, в которую они возвращались, но не мог перестать думать о том, как же он им завидует. Некоторые приходили вдвоём, чаще приходили матери. Но Наташка сама лежала в реанимации, и он бегал между больницами, в которых, как заколдованные королевны или пленные принцессы, лежали его девочки, которым он не мог ни словом, ни знаком сказать, как он их любит. Единственным утешением были сны: очевидно, от нервов каждую ночь во сне вся эта сказочная метафорическая муть вылезала наружу и давала надежду: ведь нёсся же по тёмным лесам Серый Волк, мчались богатыри через чисто поле, летели гуси-лебеди, и все, как одна, сказки заканчивались одинаково. Царевен-королевен освобождали, исцеляли, спасали, и он, Серёга, просыпался в слезах и с новыми силами. Откуда они только брались, все эти сказки? Не из детства же – своё детство Серёга отлично помнил, и в нём были машинки, пушки из пластилина, рыбалка, ныряние с деревенской пристани вслед уплывающему пароходику, потом прицепленная к школьной форме цепочка, стянутая из школьного туалета (чтоб как у металлистов), драки за гаражами, исключение из пионеров и книги Гарри Гаррисона, но никакой Иляны Косынзяны там не было. Но откуда-то же она взялась у него в голове в ту ночь, после которой заведующая реанимацией впервые широко улыбнулась ему и спросила:

– Ну что, папочка Никитин, хотите посмотреть на вашу младшую?

Иляна с Елисеем строили из бубликов башню. Башня рушилась в чай, они хохотали и начинали снова. Сергей смотрел на дочь покрасневшими глазами и молчал.

– Это не она, это вы. – Гуля поняла его без слов. – Вы сами видели эти сны.

Сергей кивнул. Он никому, кроме Наташки, никогда не рассказывал, да и кто бы, кроме неё, поверил в такую муть? А вот смотрите-ка, он, оказывается, вовсе и не один такой.

– Со сколькими ещё вы разговаривали? И как додумались?

– Сначала с тремя. Но у меня тётя в загсе работает, и как-то я с ней поделилась, а она и говорит, что в нашем районе какой-то аномальный процент детей со сказочными именами. Так я поняла, что нас много. И стала искать других.

– Без пяти девять, – завопил вдруг Елисей неожиданно громко. – У нас кукушка в часах в той комнате, побежали смотреть!

– Ва-а-ау! Я только в книжках видела! – захлопала в ладоши Иляна и взялась за ручку Елисеевой коляски. – Помочь?

– Немножко!

Набрав с собой бубликов (что, что они собираются с ними делать?), юные сказочные герои шумно мигрировали в соседнюю комнату смотреть кукушку. Родители молча смотрели на тарелочку на столе, на которой в полном соответствии с каноном лежало одинокое яблочко.

⁂

– Почему мне не сообщили?! – Пётр Петрович, главный врач больницы, разорялся так, что в ординаторской звенели стёкла. – Винтер, это не какая-нибудь глупость, это серьёзное дело! На дворе Новый год, вы соображаете, что делаете? У нас много детей в реанимации, не говоря уже о взрослых. Вы что, хотите оставить пациентов наедине с кошмарами? Это недопустимо. Чем вы вообще думали? Где Книга вообще? Тоже в Казани? В проходной её нет!

– Всё в порядке, Пётр Петрович. – Макс старался держаться непринуждённо, чтобы внушить главному врачу спокойствие всем своим видом. – Очень жаль, что у Рашида Султановича случилось в семье несчастье, но профсоюз волшебников, несомненно, готов к этой ситуации и всё под контролем. Книга Снов уже у нас, как видите…

Макс улыбнулся самой обворожительной из имевшихся в его арсенале трёх улыбок и открыл шкаф, куда тридцать минут назад сам положил Книгу. Улыбка, более похожая на гримасу ужаса, застыла на лице Макса, но многолетний опыт школьного хулигана и грозы медицинского училища позволил ему взять себя в руки.

– …Как видите, уже передана компетентному специалисту.

– Смотрите, Винтер, – устало вздохнул Пётр Петрович. – Вам, волшебникам, наверное, лучше знать, но вы помните, пожалуйста, что речь всё-таки о людях идёт. Вы не меня – их подведёте, если что-то пойдёт не так.

– Я не волшебник, я врач! – В голосе Макса прозвучала обида.

– Вот и ведите себя как врач, Винтер. – Пётр Петрович повернулся к двери и с удивлением огляделся. – Да что у вас тут вообще творится? Я на вас надеюсь. С наступающим.

В шкафу не было Книги. Он сам положил её туда, а потом побежал в палату. Дверь была заперта, и тут оставался Ян – конечно, мальчик на всякое способен, но не станет же он способствовать краже – или…

– Ян, кто заходил в кабинет, пока меня не было?

Ему никто не ответил.

– Ян!

Макс огляделся – подобно камере в замедленной съёмке, его взгляд скользил по пустым столам, залитому зелёнкой старому паркету, по сгорбленным стульям, по мандариновым шкуркам в мусорной корзине, по его собственному обескураженному отражению в зеркале у входа, по похожему на слона дивану под серым пледом.

Кабинет был перевёрнут вверх дном. На сером диване выросли желтоватые сталагмиты историй болезни, содержимое ящиков стола Макса ровным слоем покрывало пол. Среди статей по анестезиологии, исчерканных календарей с дежурствами, рекламных буклетов фармацевтических компаний и ручек на полу лежала фотография Лии Кац, зажигающей седьмую свечу ханукии. Лия смотрела в камеру и улыбалась так, как улыбаются только любимым. Впрочем, теперь прекрасное лицо волшебницы украшали залихватские казацкие усы.

Макс закусил губу.

В луче фонаря за окном падающие снежинки напоминали рябь на экране телевизора, когда вдруг пропал сигнал.

Скрипнула открытая форточка. В кабинете никого не было.

⁂

Из труб домов в частном секторе поднимались столбики дыма, гасли и загорались жёлтые и оранжевые огоньки окон, ехали по улицам маленькие разноцветные машины. Совсем как в «Кондуите и Швамбрании», когда Лёля и Оська смотрят в самое обыкновенное окно, а думают, что видят чью-то удивительную картину. Сверху так красиво, а ведь если разобраться, то ничего хорошего не происходит там, внизу! Так же взрослые не слушают детей, дети страдают, ни у кого нет ни на кого времени, зато все полны праздничного лицемерия: вот, дальше-то будет лучше. И на что они надеются? Дед Мороз – он только новый конструктор может принести, но получать больше пятёрок он не поможет, он даже бакланов у мамы с папой в заповеднике не вылечит. И уж точно не сделает так, чтобы Макс наконец начал объяснять, что случилось, прежде чем говорить брату, что это не его дело. Да.

Невидимый Ян Малинин сидел на крыше старинной больницы, прислонившись к кирпичной трубе, и рассматривал необыкновенный фолиант. Ну да… а потому что не надо было запирать его в ординаторской. Слово он, между прочим, не нарушил: за порог ординаторской его нога так и не ступала, а незаметно вылетать через форточку он уже давным-давно научился. Всё-таки он не просто так сын орнитологов – кое-что про полёты прочитал. А поскольку Макс уже в прошлый раз запирал его в этой ординаторской, Ян отлично знал все окна, двери, переходы и отделения больницы, от приёмного покоя до морга. Он же не дурак! Да, хулиган! Да, балбес! Да, любитель приключений – но не дурак!

Книга была странная. Вроде бы в ней были простые сказки – но какие-то необычные. Начать с того, что написана она была от руки (а как говорят, если разными людьми, – от рук?), и чем внимательнее ты всматриваешься в текст, тем меньше он похож на текст. Ты как будто начинаешь видеть, чувствовать и слышать то, что написано, – как во сне. Только это были какие-то чужие сны: читая первую страницу, Ян отчётливо помнил, что долго спать нельзя, ведь скоро придёт врач, и у него, может быть, будут новости о состоянии сына.

– Какого сына? – сказал Ян самому себе, одной рукой держась за трубу, а другой – за лохматый загривок Серого Волка, что мчал его через тёмный лес. Он перевернул страницу. Впереди расстилались степи широкие, луга бархатные, реки медовые (честное слово!), берега кисельные (кисель был прямо как в детском саду – чтоб я так жил!), и вдруг, откуда ни возьмись, хрустальный терем. Крыльцо резное, оконца узорчатые, а в оконце царица глядит. Ян почесал за ухом и понял, что на плече у него – длинная русая коса (подлиннее, чем у Янки!), а в волосы воткнуто перо Финиста – Ясного сокола.

«Только бы досмотреть до конца, пока снова не заболело!» – подумал Ян. Он несколько раз моргнул и тряхнул головой – с волос посыпался снег. Как и прежде чёрные и кудрявые, они не походили на косу, и уж подавно не было в них никакого пера.

Он снова посмотрел на страницу, и тут с ней начало происходить что-то непонятное. Буквы маленькой чернильной воронкой всосались в страницу – как если бы кто-то выдернул затычку в ванной! – и на странице появились слова:

Хирургическое отделение, палата 5, третья кровать (у окна).

Андрей Петрович, 65 лет.

Ян захлопнул Книгу и открыл снова – слова никуда не делись. Ему стало немного страшно – что бы он ни держал в руках, это явно была волшебная вещь, которая зачем-то нужна. За чем-то очень серьёзным. Ян прижал Книгу к себе и спикировал вниз, к окну ординаторской брата. Надо незаметно подсунуть Книгу на подоконник и лететь дальше, пускай Макс сам разбирается. Кому-то там, видимо, помощь нужна, если верить Книге?

Ординаторская была пуста. Уши у Яна немедленно покраснели, а душа ушла в пятки. Кажется, в этот раз он натворил что-то серьёзное.

Хирургическое отделение, палата 5, третья кровать (у окна).

Андрей Петрович, 65 лет.

Буквы жирным курсивом проступили на обложке Книги.

Ну вот и что делать? Оставить Книгу и ждать? А если Макс опять на операции и вернётся через несколько часов? Подождёт ли этот дядька из Книги – или не подождёт?

Чёрт, кажется, и правда чужое лучше не брать…

Ян откинул назад мокрые волосы и, обещая себе больше никогда-никогда-никогда так не делать, полетел к хирургическому корпусу.

Он ласточкой нырнул в окно в коридоре. В отделении стояла тишина – видимо, всех, кого могли, отпустили на праздники; пахло хлоркой и лекарствами, где-то в туалете зловеще капала вода из плохо закрытого крана. Ян влетел в пятую палату. Единственный пациент – очевидно, Андрей Петрович? Пожилой мужчина уснул, видимо, за разгадыванием кроссвордов. Да и что ему было делать – нога в гипсе подвешена так, что не встать, а соседей всех, видимо, отпустили.

Ну и что же теперь делать, интересно? Невидимый Ян в замешательстве стоял у кровати. Вот он, пациент, – кажется, вовсе не умирает. Или умирает? Как узнать? Точно, пульс, надо посчитать пульс. Ян аккуратно взял спящего за запястья – и провалился в кроличью нору.

От ужаса он заорал, как ему казалось, на всю больницу. Перед глазами пролетела вся жизнь – вот мама, вот папа, вот Клавдия Фёдоровна ставит ему тройку по географии, вот Мариша из «Б» класса соглашается пойти с ним на новогоднюю дискотеку, но у него вдруг случается ангина, и вот он лежит дома с температурой и через силу пьёт молоко с мёдом, а тут звонит Тимур и сообщает, что Мариша всю дискотеку танцевала с Борей из пятого «А»… Ой. Всё-таки не вся.

Ян потёр ушибленную поясницу и огляделся. Высоко-высоко наверху голубело далёким кривоватым эллипсом небо. Вокруг были каменные стены, на полу что-то хлюпало.

– Это где это я? – спросил он сам у себя.

– В к-колодце, – неожиданно ответили из угла.

Ян обернулся. Да, он и правда был не один, у стены, скрючившись и как будто вжавшись в землю, сидел перепуганный и заплаканный пацан где-то его возраста. Ян шагнул к нему и протянул руку.

– Ян.

– Дюша. – Пацан пожал его руку. В перепуганных глазах сверкнула надежда.

– Ты давно тут? Пробовал наверх лезть?

– Мне кажется, что вечность. Я пробую вылезти, пробую, а ноги скользят, и я срываюсь. – Дюша всхлипнул. Ян уселся рядом с ним в грязь.

– Ну сейчас кто-нибудь тебя хватится, родители начнут искать…

– Не начнут, я детдомовский. – Мальчик снова разревелся. – Может, твои тебя искать станут, а?

– Мои в заповеднике, бакланов спасают.

У Яна самого душа начала уходить в пятки, но он понимал, что терять время нельзя. Нужно вылезать из этого чёртова колодца, да поскорее, и идти выручать Андрея Петровича из неведомой беды. Он встал и огляделся. Колодец был узкий, а стенки выглядели опасно гладкими. Дело и правда казалось безнадёжным, если только не…

– Дюша, я придумал! Мы сейчас сцепимся спинами и полезем вверх!

– А если мы свалимся? – Дюша с сомнением поглядел на далёкий уголочек неба. – Ты так делал раньше?

– Ага, – не краснея, соврал Ян. – Я постоянно куда-нибудь залезаю, а вылезти не могу. Но потом вылезаю. Давай. Полезли.

…Лезли молча, с пыхтением и усердием. Ян сам не понимал, как это получалось, но стоило подумать, что нужна опора под левую ногу, и она тут же появлялась. Стена была мерзкая, мокрая и склизкая, но пальцы почему-то крепко держались, а ноги не ехали вниз. Он готов был поклясться, что внизу у Дюши был развязан шнурок – однако сейчас со шнурком всё было отлично. Стоило ему сказать Дюше, что до верха осталось совсем немного, – и голубое небо стремительно приближалось.

– Ух, Дюша, прямо как во сне, – выдохнул Ян, когда они наконец выбрались на поверхность. Светило тёплое майское солнце, мимо Яна с жужжанием пронёсся майский жук.

Так, стоп. Дюша – это же Андрей? А я кого искал – Андрея Петровича, так? А что, если это всё не как во сне, а по-настоящему во сне?

– Видишь, – жизнерадостно сообщил Ян Дюше, – мы просто герои.

– Как ты думаешь, если я Клавке расскажу, она меня поцелует?

Пахло шиповником, босые ноги приятно щекотала мягкая полевая трава, а по деревенской улице в три дома к ним уже бежала красивая девочка с косичками, в платке и лаптях.

– Спрашиваешь! – улыбнулся Ян. Он, кажется, понял, как это работает, но нужно всё-таки было проверить. Когда Клава убедилась, что друг жив, и повисла на шее у Дюши, Малинин аккуратно отошёл в сторону и ущипнул себя за руку.

Он стоял возле постели Андрея Петровича в хирургическом отделении четвёртой больницы. Андрей Петрович улыбался во сне. Пахло хлоркой, лекарствами, кашей с пищеблока, а по развороту волшебной Книги убегали, держась за руки, прочь от колодца двое детей. Третий стоял у колодца и, приглаживая рукой непослушные кудрявые волосы, смотрел на Яна и показывал тому большой палец.

«И почему я не додумался просто взлететь? – подумал Малинин. – Впрочем, тогда с Клавой бы не вышло».

⁂

– Да мы ничего, нормально живём, да у него другой жизни и не было никогда – не с чем сравнить. Только вот он всё пилотом хочет стать, а какие самолёты, когда у него ДЦП? – Гуля шумно всхлипнула. – А ему это прямо снится.

Гуля и Серёга пили уже по десятой, наверное, чашке чая. Кукушка в гостиной уже прокуковала девять, а потом и десять раз, но дети давно спали, укутанные в плед, на диване среди множества Елисеевых книжек про самолёты.

– Мало ли чего в детстве хотят! Диспетчером пускай будет. – Серёга неуклюже протянул ей грязный носовой платок. – Без диспетчера ни один пилот не сядет и не взлетит, а ими почему-то никто быть не хочет. Наша старшая тоже хочет балериной быть, а я говорю, что ей надо суфлёром работать. Порок сердца – ладно, чёрт с ним, но ей же просто медведь на ухо наступил! Зато «Руслана и Людмилу» наизусть знает. Не оперу, понятно, а Пушкина. Ну и вообще серьёзная – не как младшая.

– Насколько она старше? – улыбнулась Гуля. – На пару лет?

– На два часа, – усмехнулся Серёга. – Но для меня это было как пара лет, это точно.

Надо было брать спящую младшую и нести домой – завтра рано утром в садик, это опять будет концерт – не хочу, не пойду, спать буду… Ещё и ёлки нет. И ведь это всё он виноват. Наташка столько лет его просила купить уже искусственную, а он упирался: традиция, ёлка должна быть живая, и у его бабушки так было, и у родителей, теперь и у него должно быть. И какая разница, что с рождением не слишком здоровых детей все немногочисленные родственники куда-то разом подевались и даже некого позвать на эту живую ёлку посмотреть? Давно надо было купить. Но задним-то умом все крепки, это известное дело.

– Ты знаешь, а этот Оле-Лукойе всё ещё работает там, в больнице, – сказала Гуля. – Потому что они всё ещё называют детей сказочными именами. И я все эти годы думаю – а кто это был? Может, он ходит по больнице, как профессор, и выписывает людям рецепты на сны. Сказки народов мира, принимать по два часа каждую ночь до наступления улучшения. И, как алхимик, подмешивает что-то в капельницу. Или, может, это старенькая буфетчица за ужином смотрит, кто особо грустный, и в чай ему волшебный сахар кладёт какой-нибудь? Моисей, который папа Русланчика, когда мы всё это выяснили, даже на практику из мединститута пошел специально в эту больницу. Следил, говорит, за всеми и каждым – и ничего не понял. Все, говорит, хорошие люди. Просто каждый по-своему. Даже злобный сторож на проходной, наверное. А я иногда думаю: что бы я сказала ему или ей, если бы встретила? И только глупости на ум приходят: вроде того что, может, надо же теперь какие-то более современные сказки читать, может, ему надо новых книжек принести?

– А я бы сказал спасибо. – Серёга усмехнулся. – Я всё думал-думал: откуда я знаю столько сказок? В детстве же не читал их, конечно. А так пригодилось девчонкам рассказывать. Только я думаю, что ему не очень нужно наше спасибо и наши книжки – но хорошо, если он есть. А если и нет никакого волшебника, и этот папа прав, и просто все хорошие, то так даже ещё лучше. Тогда получается, что каждый может быть волшебником.

⁂

Самый тёмный час всегда перед рассветом. Впрочем, сегодня ждать рассвета не было уже ни сил, ни возможности, и никакого избавления он принести просто не мог. Макс сидел на полу своей разорённой ординаторской и курил.

Книги не было нигде. Он обыскал всю больницу, но напрасно – никаких следов ни Книги, ни брата. Он пытался дозвониться в Казань Рашиду Султановичу, но тот, очевидно, был у дочери. Он обзвонил всех друзей Яна и даже дал телеграмму маме в заповедник. Он позвонил в милицию, он поднял всех знакомых в больницах, но парня никто не видел. Он просто исчез. А когда исчезает невидимый, это катастрофа.

Куда он пропал, что с ним случилось там, в зимнем городе, где его, невидимого, никто никогда не найдёт? И всё из-за него. Надо было стерпеть и эти ботинки, и все его прошлые проделки и поговорить с ним – объяснить, что это за Книга, почему её нельзя трогать. Может, попросить его помощи – как у большого. Может, он бы тогда раз в жизни прислушался – Макс сам был тот ещё тот паршивец и хулиган, но даже у него было сердце. Не может же его не быть у мелкого брата? Неужели всё-таки может?

Он переборол свою гордость и позвонил Лии – Ян не приходил к ней. С одной стороны, это утешало: значит, он всё-таки не попал пока в безвыходную ситуацию, которая привела бы его в Дом. Макс ожидал, что Лия обольёт его презрением (и будет права), – но она обещала, что не ляжет сегодня спать, чтобы все, кому приснятся кошмары, хотя бы могли поговорить с ней по телефону, и предложила приехать к ней после дежурства, чтобы он мог поспать хотя бы там.

– Я помогу тебе поспать без сновидений, – сказала она, и тут Макс разрыдался.

– Я вообще, кажется, не смогу больше спать, Лия.

– Не загадывай. – Кажется, Лия улыбнулась на том конце провода. – И не ешь себя раньше времени. Может, там сейчас у кого-то во сне происходит что-то, что изменит его жизнь навсегда – или, например, твою. Или мою. И – кто знает, может, изменит к лучшему?

Да к какому лучшему! Завтра утром он увидит новости про пациентов больницы – кому-то станет хуже из-за плохого сна. Кто-то уже не проснётся, и на его, Макса, совести будет то, что этот последний сон оказался плохим. Пётр Петрович его, конечно, уволит – и правильно сделает. Рашид Султанович будет безутешен. А главой профсоюза волшебников должна быть Лия. Он завтра же сложит с себя полномочия, и справедливость восторжествует. Только вот она уже ничего не исправит. И никто ничего уже не исправит. Потому что если Книги Снов больше нет, то никто больше не перепишет ни один ночной кошмар. В том числе его собственный.

⁂

Это оказалось не так сложно, хотя поначалу Ян и паниковал, оказываясь в чужом кошмаре, – чужой, свой… всё-таки это кошмар. Иногда в первую секунду казалось, что ничего не сделать и страшное вот-вот случится, но даже тогда присутствие кого-то ещё рядом уже придавало людям сил. С пациенткой онкологии Марией Сергеевной они вместе придумали, как обмануть нечто, гнавшееся за ними по бесконечным тёмным лестницам, а подросток Вася из детской реанимации, увидев рядом с собой перепуганного Яна, кинулся защищать его от обступавших зомби, зомби разбежались, и сон неожиданно из страшного превратился в очень героический.

Он уже потерял счёт снам – стоило вынырнуть из одного, на странице Книги тут же появлялось новое имя, и вот Ян уже летел дальше. Шёл снег, он путался в адресах и не узнавал с высоты родной район – кажется, он вообще никогда ещё не летал так долго. Но волшебная Книга всё выдавала и выдавала ему адреса, и Ян летел дальше. Мысль о том, что можно не лететь, даже не приходила ему в голову: не думал же, например, д’Артаньян, что можно не ехать за подвесками в Лондон? Впрочем, о мушкетёре короля Малинин, поправляя на ходу шапку, тоже почти не думал, когда ему (надо сказать, очень в духе произведения!) кто-то вдруг помахал из окна. Ян замер в воздухе.

Там, на подоконнике с хрестоматийными цветами герани, тянущимися за изукрашенный морозом оконный переплёт, стояла маленькая девочка с кривыми светлыми косичками и действительно махала ему рукой. Повозившись немного с форточкой, она высунулась на улицу:

– Привет! У тебя очень усталый вид. Ты не замёрз? У меня есть чай, а папа уже спит. Он не увидит.

Тысяча чертей! Неужели он со всеми этими сонными делами забыл про невидимость? Или слишком устал, чтобы поддерживать её в полёте?

– Ты замёрз, – констатировала она и завозилась со шпингалетом. – Я сейчас.

В следующую минуту Ян почувствовал, что ударился обо что-то спиной, и обнаружил себя на полу в детской комнате. Кажется, ему очень повезло: руки, сжимавшие драгоценную Книгу, совершенно окоченели, а сил едва хватило на то, чтобы повернуть голову. А если бы он потерял этот могучий артефакт – что было бы тогда?

Девочка, похоже, совершенно ничему не удивлявшаяся, укрыла его одеялом и исчезла в глубине квартиры. Ян закрыл глаза и почувствовал, как проваливается в чёрную дыру. Правда, в чёрной дыре почему-то была мягкая подушка, в ней пахло клубничным вареньем и вообще было довольно уютно.

– Открой глаза. Папа всегда говорит, что сначала надо попить чай, а спать потом, – снова возникла из темноты рассудительная девочка и протянула ему большую чашку в горошек.

– Спасибо, – поблагодарил Ян самым героическим шёпотом, на какой только был способен. – Никому не говори, что я… ну… что я вообще бываю.

– Не скажу, – очень серьёзно кивнула девочка. – Но ты можешь рассказать мне всё – меня зовут Иляна, и я всегда знала, что я из сказки. И нас таких много, так что можешь на нас рассчитывать.

– А я думал, ты Венди, – попытался пошутить Ян.

– Я не знаю Венди, но мой друг Елисей знает. – Иляна подалась к двери. – Я могу позвонить. Надо?

Ян улыбнулся. С девочкой было легко – она ничему не удивлялась и явно говорила с ним на одном языке. Может, у неё тоже есть сверхспособности? Он огляделся: комната была заставлена сутулыми книжными шкафами, которым как будто не хватало в ней места, в углу стояла двухэтажная кровать.

– Тут ещё кто-то живёт?

Девочка со вздохом кивнула на кровать:

– Моя старшая, но она сейчас в Москве, в больнице. Ты можешь поспать тут, если хочешь. Папа не проснётся до утра, а утром он будет слишком расстроен, что у нас нет ёлки, и всё равно ничего, наверное, не заметит…

– Старшие вечно всё портят. – Ян понимающе покачал головой. – Повезло, что её нет! У меня тоже есть старший брат, и я его ненавижу.

– Зачем? – удивилась Иляна. – Они, конечно, бывают так себе, но они же почти как мы. Ну, только чуть поскучнее. Но зато им можно секреты рассказывать!

– Секреты? – Ян фыркнул. – Да я скорее умру, чем расскажу своему брату хоть один секрет. Он сразу же наябедничает родителям.

– Это другое. – Иляна, кажется, искренне удивилась. – Ябедничать они, конечно, ябедничают! Но настоящий секрет моя старшая не выдаст никогда. И твой брат тоже всяко не выдаст. Ты проверь потом как-нибудь на досуге.

Ян хотел было возразить, что Иляна просто не знает, о чём говорит (у его брата, очевидно, просто нет души, ведь как иначе объяснить то, что он всегда заодно со взрослыми? Кажется, когда Ян был младше, было лучше; ведь от старшего требовалось включить железную дорогу или там почитать книжку, и он всегда это делал, а теперь смотрите-ка, принялся воспитывать), но чай был такой вкусный, а глаза так сильно слипались… Ян положил голову на волшебную Книгу и провалился в сон – как раз в тот момент, когда на странице проступила новая надпись.

⁂

Было темно. Пахло нафталином, пыльной бумагой и старинными духами. Он что, в шкафу? Ян начал шарить руками в темноте: похоже на то. Но где же у этого чёртова шкафа дверь? Он не задохнётся тут часом? Что это тут за точка света? Ага, вот и дверь, только почему-то не поддаётся.

– Может быть, мы могли бы встретиться? – произнёс за дверью незнакомый мужской голос.

Вот это поворот.

Ян вжался обратно в лес одежды за спиной. Там явно какая-то драма – значит, это опять чей-то сон? Но почему тогда он в шкафу, а не там, с непосредственными его участниками?

Ответа не последовало.

– Могу я хотя бы тебя увидеть? – Голос ощутимо дрожал.

«По телефону говорит, – догадался Ян. – Ох, что-то ему там сейчас, кажется, наговорят…»

Он прильнул к замочной скважине. Там, в комнате с каким-то старинным убранством, на столе стоял старинный телефонный аппарат (как в кино, с длинной трубкой), а возле телефона стоял спиной к Яну высокий седой мужчина в не то пиджаке, не то сюртуке, делавшем его похожим на подбитую птицу.

– Хотя бы раз, – умоляюще попросил мужчина телефонную трубку. – Я обещаю, я не буду ни о чём тебя просить. Я хотел бы просто после стольких лет увидеть тебя. Мне больше ничего не нужно.

Сердце Яна сжалось. Бедный, бедный мужик. Он о таком только читал, но это, должно быть, ужасно, если от тебя кто-то уходит. Да он и сам знал цену страданию: когда Мариша из «Б» класса пошла на дискотеку не с ним, он целый вечер не мог играть в приставку от горя. Но, в конце концов, как-то нужно идти дальше. Сейчас он вылезет, отберёт у мужика трубку и уговорит женщину к нему вернуться. Ну а что? Она не сможет ему отказать, у него такое обаяние, что…

– Прости. Я не должен был тебя тревожить. Я не знаю, чем я заслужил это наказание… Да, да, прости, я понимаю, что ты не хочешь заставлять меня страдать. Просто… просто так получается. С Новым годом тебя. Будь счастлива. Да. Я… я постараюсь.

Мужчина повесил трубку и, не оборачиваясь, резко вышел из комнаты. Ян услышал глухой, сдавленный звук. Черт побери. Да он же плачет там. Нужно срочно его утешить – но как? Ладно, это мы сейчас решим. По ходу пьесы.

Ян толкнул дверь шкафа – она не поддавалась. Он навалился сильнее. Дверь заскрипела, но не поддалась. Да что же это такое – неужели это мой кошмар? Но я не боюсь темноты. И я понятия не имею, что же это за мужик плачет там, в комнате. Значит, это ошибка? Сбой в матрице? Ян уже собрался ущипнуть себя за руку, как вдруг услышал совсем рядом чьё-то дыхание.

– Кто здесь? – хором спросили два мальчишеских голоса.

Две пары глаз уставились друг на друга в кромешной темноте.

– Ты что здесь делаешь? – подозрительно спросил парень в темноте.

– Вылезти пытаюсь, – фыркнул Ян.

– Не вылезешь, – фыркнул в ответ парень из темноты. – Шкаф заперт снаружи, а ключ у него.

– А кто это?

– Мой отец.

Приехали. Час от часу не легче. Это уже какой-то мрачный детектив: в старинном доме парня запер в шкафу похожий на ворона отец? Это что, кто-то детективов обчитался на ночь, что ли?

– А ты что тут делаешь? Нарнию ищешь? – попробовал пошутить Ян. Парень на шутку, кажется, не отреагировал.

– Нарнии нет.

– А если серьёзно? – У Яна начали затекать ноги, но проще, кажется, пень разговорить, чем этого парня. Так, погодите: это же должен быть кошмар? Чего он боится тут? Боится же чего-то, раз Ян тут оказался?

– Если серьёзно, то я бы хотел, чтобы Нарния была. Потому что иначе – только повеситься.

– Эта женщина, с которой он разговаривал, – она кто? – Ян решил окольными путями выяснить ситуацию. Одежды в шкафу хватало, поэтому если он серьёзно насчет повеситься, то у него есть все шансы преуспеть. Чёрт.

– Моя мать.

– Разводятся?

– Развелись. Пару лет назад. И он всё надеется, что она к нему вернётся. А она не вернётся. И он уже сходит с ума. По правде сходит. Погоди, ты-то тут что делаешь? У тебя-то что случилось?

– Да нормально вроде всё.

– Хорош врать, в Доме Одного Окна не оказываются, когда нормально. – Парень в темноте ухмыльнулся. – Рассказывай давай.

Дом Одного Окна? Он что-то слышал от мамы в детстве, но никогда не вслушивался в эти разговоры. Кажется, это какое-то место, куда попадают, когда некуда больше идти, и там живёт какой-то волшебник (или волшебница), который всем помогает. Чёрт. Что все-таки происходит? Это не похоже на кошмар.

«Или… или я и правда в этом самом Доме? – осенило Яна. – Возвращаться-то мне некуда!»

– А у меня родителям плевать на меня, они уехали к чёрту на кулички, – сказал он. – Оставили с братом, а старший брат какой-то невероятный козёл. Он меня, представляешь, запер. А я сбежал. И теперь мне, видимо, настолько некуда идти, что я оказался тут.

– Моим тоже плевать, – зашуршали платья в спёртом воздухе: парень в темноте сочувственно кивнул. – Они вообще как будто забыли, что я существую. У мамы наконец-то началась своя жизнь, и мне там вроде как и места нет. А отец… ну, ты сам видел. Я сейчас повешусь, а он не заметит. Видишь, он ещё и шкаф закрыл сам. Не посмотрел.

– Ему так фигово, что вы оба оказались в Доме Одного Окна?

Парень в темноте хрипло рассмеялся:

– Ха! Если я тебе скажу, ты в жизни не поверишь. Мой отец и есть волшебник из Дома Одного Окна. Он самый могучий волшебник в городе, а что толку, если мама его больше не любит и не полюбит никогда? А он с этим что может сделать? Ничего. Никакого толку в магии.

– Да в магии вообще никакого толку! – горячо согласился Ян. – Я вот летать умею. Да только им всё равно на меня плевать, понимаешь? Хоть бы раз кто поговорил со мной по-человечески!

– А друзьям ведь не расскажешь, – подхватил парень из темноты. – Так и вижу, как я прихожу на футбол и говорю пацанам: у меня отец-волшебник совсем с ума сходит от тоски, так что у нас в доме на окнах морозные узоры всё лето держались…

– Ага, а я прихожу и говорю: мама, папа, я так скучал по вам, что вчера попытался полететь за вашим самолётом, и у меня, представляете, получилось…

Они оба невесело рассмеялись. В душном шкафу как будто стало легче дышать, но Ян почувствовал, как у него подозрительно защипало в носу. Хоть кто-то его понимает. Хоть раз в жизни.

– Слушай, чувак, спасибо тебе, – сказал он. – Я думал, что я вообще никогда ни с кем не смогу об этом поговорить. Я… я вообще таких не встречал больше.

– Я встречал. – Голос из темноты тоже подозрительно гнусавил. – Но они все взрослые. Они не понимают. У меня есть подруга, но ей жаловаться… как-то это не то. А так, чтоб друг… а теперь мы вроде как друзья.

– Да, друзья. – Ян улыбнулся. – Как тебя зовут-то?

⁂

Телефон на столе дребезжал так, что аж подпрыгивал.

Макс открыл глаза. Он лежал на полу в ординаторской, посреди всего бардака, а за окном в морозной дымке алел рассвет.

Что это было? Кто был этот парень? Это всё сон?

Он вскочил и дрожащей рукой потянулся к телефону.

– Максим, – всегда серьёзный и суровый, голос Рашида Султановича в трубке, кажется, дрожал, – я просто поражён.

Макс почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

– Это невероятно, – продолжал Рашид Султанович тем же тоном. – Я старый человек, я опытный волшебник, я многое в жизни повидал, но такого… такого я не видел никогда!

– Э…это больше не повторится, – промямлил Макс, и цвет его лица с зелёного градиентом перешёл в свинцовые белила.

– О, напротив! – патетически воскликнул Рашид Султанович. – Я готов передать ему свою должность и звание немедленно – но если ты не возражаешь, я всё-таки дал бы мальчику несколько уроков. Это потрясающий талант и невероятные возможности, но ему всё-таки стоит немного поучиться беречь ресурсы. Он ведь по-настоящему проживает с ними все кошмары и за руку их оттуда выводит! Это не какие-то сказки, это настоящая мощь, настоящий, великий талант. Видит Аллах, я никогда так не смог бы. Я буду молиться за этого мальчика, скажи мне, как его зовут?

Макс медленно начал сползать по стенке. Всё наконец встало на свои места – и это осознание его, кажется, добило. Так вот как он отсюда выбрался – улетел. Улетел, зараза.

– Ян, его зовут Ян, – скороговоркой, севшим голосом выпалил глава профсоюза волшебников. – Спасибо, Рашид Султанович. С наступающим вас, здоровья дочке! Я… мне… мне надо бежать. Спасибо. Мы очень вас ждём.

Он подбежал к окну и непослушными пальцами принялся открывать замёрзший шпингалет.

– Пожалуйста, – прошептал Макс. – Пожалуйста, пусть ты надел свою шапку и хорошо поужинал вчера, потому что я не знаю, сколько сил нужно на эту твою магию…

Защёлка поддалась. Окно со скрипом открылось, впуская морозный воздух и малиновый рассвет над Камой. На лету обретая видимость, в кабинет влетел растрёпанный, бледный и явственно похудевший за ночь Ян Малинин. Глаза его горели, а пальцы мёртвой хваткой вцепились в старинный фолиант.

– Макс, я пытался вернуть Книгу, но тебя не было, – выпалил Ян и рухнул на пол. Макс подхватил его в полёте и неуклюже, непрофессионально уткнулся носом в кудрявые волосы младшего брата.

– Мне надо ещё одной девочке прямо сейчас принести ёлку, а то у неё старшая сестра в больнице и папа расстроится, – бормотал Ян. – А потом можешь ругаться.

– Глюкозы тебе надо, – ворчал Макс на бегу по пути к процедурной. – И ремня, это факт.

– Тебе сильно попало, да? Слушай, а давай никому не скажем? – Ян поднял голову. – Давай скажем, что таков и был план с самого начала? И это будет наш с тобой секрет? Братья ведь хранят секреты, так?

– Братья – по-всякому бывает. – Макс улыбнулся и заморгал красными глазами. – Но друзья – точно.

⁂

В огромной палате Института педиатрии было темно, но никто не спал. Завернувшись в одеяла, как в рыцарские плащи, дети и родители сидели, прижавшись друг к другу, и заворожённо слушали девочку, рассказывавшую сказку при свете самой настоящей свечки (пожарная сигнализация? Ну один раз, Новый год же!).

На вид ей было лет семь. Тёмные волосы были заплетены в три тоненькие косички, а пижама в легкомысленный цветочек смешно контрастировала и с большими очками, и с удивительно взрослым и выразительным голосом.

Сказка закончилась, зажгли свет. В палате обнаружилось несколько пациентов из соседних палат (и даже мальчики!), а также санитарка тётя Оля и суровая процедурная медсестра Ирина Антоновна, которая вообще сегодня не дежурила, но подозрительно вытирала глаза клетчатым носовым платком.

– Хорошая сказка.

– Спасибо!

– А расскажи ещё, пожалуйста!

Ирина Антоновна встала и сразу обрела свой привычно грозный вид. Все сразу притихли.

– Ещё будет завтра, – сказала она. – А сейчас спокойной ночи всем! Родители, пожалуйста, не проспите, в шесть тридцать из лаборатории придут кровь брать. Все помнят? Наташа Иванова, Люба Новикова, Шахерезада Никитина? Ещё раз спасибо тебе большое, Шахерезада. Хорошая сказка. С наступающим.

Старшая улыбнулась в ответ и задула свечку. Падал снег. Медленно, на мягких ёлочных лапах к Москве подходил Новый год.

Content

Нина Семушина
Те, которых не бывает

1. С нового листа

2. Crescendo

3. Бессонница в летнюю ночь

4. O Fortuna

5. Музыкальное приношение

6. Рождественская серия

7. Трамвай следует в депо (со всеми остановками)

8. Сразу после поворота

9. Исторические корни волшебной сказки