Джаспер Девитт

Пациент

Jasper DeWitt

The Patient

© 2020 by Jasper DeWitt, LLC

© Артём Лисочкин, перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Рою, который научил меня видеть в себе лучшее, а не худшее из того, что остальные могут себе представить.

Данный текст был размещен несколькими отдельными постами в ветке под названием «Почему я едва не бросил медицину» на MDconfessions.com – интернет-форуме для медицинских работников, прекратившем свое существование в Сети в 2012 году. Один из моих хороших знакомых, окончивший в 2011 году Йельский университет[1] и проявляющий повышенный интерес ко всему, что связано с медициной, чисто из любопытства сохранил его себе на компьютер и любезно поделился со мной, зная мой интерес к предположительно правдивым страшным историям. Собственно автор, как явствует из текста, пишет под псевдонимом, и все мои попытки раскрыть его истинную личность, равно как и личности остальных участников описанных событий, оказались совершенно бесплодными, поскольку он, похоже, существенно изменил целый ряд фактических подробностей, позволивших бы это сделать, явно стремясь к тому, чтобы никто его не вычислил.

13 марта 2008 г.

Я пишу эти строки по той причине, что с недавних пор не уверен: то ли я действительно посвящен в некий страшный секрет, то ли сам сошел с ума. Будучи практикующим психиатром, я прекрасно сознаю, что это не сулит для меня ничего хорошего ни с этической, ни с деловой точек зрения. Впрочем, раз уж я все-таки не считаю себя душевнобольным, то размещаю здесь эту историю потому, что наверняка вы – единственные люди, которые могут счесть изложенное в ней хотя бы отдаленно вероятным. Лично для меня же это вопрос ответственности перед человечеством.

Прежде чем я начну, позвольте заметить, что, при всем своем желании быть более конкретным в отношении имен, названий и географических точек, которые здесь будут упомянуты, мне нужно сохранить работу, и я не могу позволить себе попасть в черные списки системы здравоохранения и защиты душевного здоровья в качестве человека, раздающего направо и налево тайны своих пациентов, вне зависимости от того, насколько специфическим представляется случай. Так что притом что все описываемые здесь события имели место в действительности, фамилии и названия мест пришлось изменить до неузнаваемости, дабы не подвергать риску мою собственную карьеру – равно как и в попытке не подставить под удар своих читателей.

Та немногая конкретика, которую я могу здесь привести, следующая: описанные события имели место в начале двухтысячных годов в одной государственной психиатрической лечебнице в Соединенных Штатах. Моя тогда еще невеста, Джослин – девушка острого ума, потрясающей дотошности и лучезарной красоты, посвятившая свою жизнь исследованию творчества Уильяма Шекспира, – на тот момент с головой ушла в написание докторской диссертации на тему женских образов в «Короле Лире» и находилась на моем полном финансовом попечении. По причине этой диссертации, равно как и желания оставаться как можно ближе к ней, я и решил попытать счастья исключительно в медицинских учреждениях Коннектикута.

С другой стороны, после обучения на одном из наиболее престижных медицинских факультетов Новой Англии[2], за которым последовала не менее интенсивная и столь же высоко оцененная резидентура[3] в том же регионе, мои наставники были особо непреклонны в отношении моего следующего профессионального шага. Назначения в малоизвестные, испытывающие хронический недостаток финансирования больницы – это для простых смертных из Захолустного штата[4], а не для врачей с девизом «Lux et Veritas»[5] в дипломе и уж тем более не для подобных мне отличников учебы и клинической практики.

Я же, в свою очередь, от подобного профессионального стремления во что бы то ни стало обскакать других был далек, как никогда. Столкновение с не самой приглядной стороной системы охраны психического здоровья в детстве, последовавшее за госпитализацией моей матери по поводу параноидной шизофрении, вызвало у меня куда больший интерес к исправлению поломанных частей нашей здравоохранительной машины, нежели к стремлению удобно устроиться в ее хорошо отлаженных и спокойных высших эшелонах.

Но для того, чтобы получить работу даже в самой дрянной больнице, мне требовались рекомендации – а значит, предрасположенность факультета не могла не сыграть свою роль при принятии моего решения. Так вышло, что один из особо въедливых профессоров, к которому я обратился, знал главную врачиху ближайшей государственной больницы еще с тех самых пор, как практиковал сам. По крайней мере, объявил он мне, работа под началом человека с ее воспитанием не позволит мне приобрести дурные привычки, а наше с ней «гиперактивное чувство альтруизма», скорее всего, поспособствует тому, что мы с ней успешно сработаемся. Я с готовностью согласился, частично чтобы получить рекомендацию, а отчасти и по той причине, что медучреждение, которое рекомендовал мой преподаватель, – унылая малоизвестная больничка, которую я здесь, дабы избежать возможного судебного преследования, назову Коннектикутской государственной психиатрической лечебницей (КГПЛ), – просто идеально отвечало моим чаяниям, будучи одной из самых нищих и злополучных клиник такого рода во всей системе здравоохранения Коннектикута.

Если б не мой сугубо научный склад ума, решительно отвергающий любые попытки очеловечивать природные явления, могло бы почти показаться, что уже сама атмосфера пытается предостеречь меня от опрометчивого шага, когда я впервые отправился в эту больницу на собеседование. Если вы когда-нибудь бывали в Новой Англии весной, то знаете, что погода тут часто способна испортиться без всякого предупреждения – поскольку, да простит меня Форрест Гамп, если климат Новой Англии и можно сравнить с коробкой конфет[6], то начинка у них у всех одинаковая, все до единой с дерьмом внутри.

Но даже по стандартам Новой Англии денек был реально паршивый. Визжащий в деревьях ветер сразу набросился сначала на меня, а потом и на мою машину с неистовостью взбесившегося быка. Дождь молотил по ветровому стеклу. Дорога, едва различимая за взмахами дворников, больше походила на угольно-черную воду протекающего в ущелье ручья, чем на транспортную магистраль, направление которой кое-как задавали лишь бледно-желтые полосы разметки и скорлупки автомобилей, ведомых моими собратьями по несчастью – больше фантомами, чем реальными людьми в пропитанном влагой сером пространстве. Над дорогой расползались зловещие щупальца тумана, иногда полностью накрывая асфальт и оставляя рискнувшего проложить по нему путь в полном одиночестве.

Как только из промозглой мути проглянул указатель съезда, я свернул с шоссе и двинулся по первой из целого лабиринта унылых улочек, окутанных мглой. Если б не надежный набор маршрутных инструкций, предусмотрительно распечатанных из «Мэп-квеста»[7], то я наверняка безнадежно заблудился бы и часами плутал тут, пытаясь вычислить правильный путь среди многочисленных горных дорожек, которые, сменяя друг друга, невыносимо медленно и бестолково вели меня все выше, к спрятавшейся где-то среди холмов Коннектикутской государственной психлечебнице.

Но даже если сама поездка к этому месту и казалась зловещей, ей было не сравниться с дурными предчувствиями, которые охватили меня, когда я заехал на стоянку и впервые увидел раскинувшийся передо мной больничный комплекс. Если сказать, что место производило крайне неприглядное впечатление, то это будет самое дипломатичное описание, которое я только могу дать. При всех своих проблемах с финансированием комплекс оказался на удивление обширным, и как раз по причине остатков былого величия атмосфера всеобщего упадка производила еще более гнетущее впечатление. Минуя шеренги заброшенных, заколоченных руин из выцветшего раскрошившегося кирпича или изъеденного временем, заросшего мхом и плющом песчаника, в которых некогда, должно быть, размещались больничные палаты, я едва мог представить, как кто-то мог когда-то работать, не говоря уже о том, чтобы жить, в этих призрачных гробницах, ныне представляющих собой огромный памятник упадку под названием Коннектикутская государственная психлечебница.

В самом центре комплекса, затмевая своих заброшенных собратьев, возвышалось одно строение, которое ухитрялось оставаться в рабочем состоянии, несмотря на все урезания бюджета, – главное здание больницы. Даже при своей относительно функциональной архитектуре это монструозное сооружение из красного кирпича выглядело так, словно было возведено для чего угодно, но только не для того, чтобы рассеивать мрак в человеческих головах. Его башнеподобный силуэт, подчеркнутый безжалостными прямыми углами, где каждое окно представляло собой зарешеченную прямоугольную дыру, казалось, был создан лишь для того, чтобы только множить отчаяние и еще больше сгущать беспросветный мрак. Даже массивные светлые ступени, которые поднимались к его дверям, – единственная уступка архитектурным излишествам – словно выцвели от времени, а не были выкрашены белой краской. Только посмотрев на него, я едва ли не наяву ощутил характерный для подобных заведений запах дезинфектантов. Никакое из зданий, в которых я до этого бывал, не казалось столь полным воплощением деспотичного принуждения к здравому рассудку.

Как ни странно, вестибюль, пусть даже с совершенно бесцветной и аскетичной обстановкой, оказался на удивление чистым и ухоженным. Усталого вида дежурная за приемной стойкой направила меня в кабинет главврача на последний этаж. Лифт мягко загудел, как и ожидалось, но вдруг совершенно внезапно рывком остановился уже на втором этаже. Я приготовился к появлению еще одного пассажира, когда двери медленно разъехались по сторонам. Но пассажир оказался не один. Это были три медсестры, собравшиеся вокруг больничной каталки с лежащим на ней мужчиной. И хотя он был привязан к каталке ремнями, едва посмотрев на него, я понял, что это не пациент. На нем была униформа больничного санитара. И он орал во все горло.

– Отпустите! – ревел мужчина. – Я с ним еще не закончил!

Ничего не отвечая, две медсестры затолкали каталку в лифт, а третья – пожилая женщина с затянутыми в очень тугой узел темными волосами, – укоризненно цокая языком, зашла следом и ткнула кнопку третьего этажа.

– Грэм, родненький, угомонись! – увещевающе произнесла она с характерным ирландским выговором. – Это уже третий раз за месяц! Разве тебе не говорили, чтобы ты держался от этой палаты подальше?

Наблюдая за этой сценой, я наивно подумал, что эта больница и впрямь остро нуждается в моих знаниях и заботе. Так что ничуть не был удивлен, когда мне предложили здесь место, хотя в ходе собеседования с доктором Г., главврачом больницы, и пришлось изрядно попотеть.

Для вас наверняка не новость, что работа в психбольнице, особенно страдающей от недостатка персонала, – дело одновременно и увлекательное, и совершенно безотрадное. Большинство ваших пациентов – с короткими сроками госпитализации или амбулаторные, а случаи разнятся от наркомании и алкоголизма до различных аффективных расстройств: в частности, депрессии и всевозможных тревожных состояний, не говоря уже о шизофрении и психозах. Набор диагнозов очень широк – имелась у нас даже небольшая группа больных с расстройством пищевого поведения. Как государственное учреждение, мы были обязаны оказывать помощь всем, кто появлялся у наших дверей, и, как правило, такие люди успевали к тому моменту какое-то время поболтаться в системе здравоохранения и быть отфутболенными ею, находясь уже окончательно на грани как с точки зрения своего душевного состояния, так и собственных финансов. Изменения в системе охраны психического здоровья как в политической, так и в экономической плоскостях привели к тому, что здесь осталось лишь одно крошечное отделение для длительной госпитализации. Большинство страховых компаний не готовы раскошелиться на длительное лечение, так что лежали в нем либо частные пациенты, чье пребывание в больнице оплачивали они сами или, чаще, их родственники, либо те, кто находился на попечении государства.

В стенах таких палат вы сталкиваетесь с людьми, чьи взгляды на мир могли бы показаться мрачно комическими, если б это не причиняло им стольких страданий. Один из моих пациентов, к примеру, отчаянно пытался донести до меня, что студенческий клуб одного элитного университета держит в подвале местного ресторана некоего великана-людоеда с непроизносимым именем и что этот самый клуб и скормил этому людоеду его любовницу. На самом же деле этот человек сам убил свою подругу после эпизода острого психоза. А тем временем еще один больной был искренне убежден, что в него влюблен некий мультяшный персонаж, – парень поступил к нам на краткосрочную госпитализацию после того, как был арестован за назойливое преследование художника. В первые же месяцы работы я на своем горьком опыте убедился, что не стоит и пытаться вложить реальность в головы людей, страдающих бредовыми расстройствами. Толку все равно не будет, и это их только злит.

Потом были еще три пожилых джентльмена, каждый из которых думал, что он Иисус, по причине чего все трое беспрерывно орали друг на друга, оказавшись в одном помещении. Один из них некогда изучал теологию, преподавал в семинарии – этот мог выкликать остальным какие-то беспорядочные цитаты из Фомы Аквинского, как будто это каким-то образом делало его претензии на титул Спасителя более убедительными. Опять-таки все это могло бы показаться забавным, если б положение всех троих не было бы столь удручающе безнадежным.

Но в любой психбольнице, даже привыкшей к подобным пациентам, всегда есть по крайней мере один больной, стрёмный даже по меркам сумасшедшего дома. Я сейчас говорю про тех, от которых давно отказались даже врачи и от которых стараются держаться подальше даже самые опытные специалисты. Пациенты такого рода – определенно сумасшедшие, но никто не знает, как они дошли до жизни такой. Все, что вы знаете, однако, – это что вы сами сойдете с ума, если будете пытаться это выяснить.

Наш в данном смысле и вовсе выходил за все мыслимые рамки. Для начала, он поступил в больницу еще в раннем детском возрасте и каким-то образом ухитрился застрять здесь на принудительном лечении больше чем на тридцать лет, несмотря на то, что никому так и не удалось даже просто его диагностировать. У него имелись имя и фамилия, но мне сказали, что никто в больнице фамилию уже не помнит, поскольку его случай признан настолько безнадежным, что больше никто не берет за труд читать его историю болезни. Когда его все-таки упоминали в разговорах, то называли просто «Джо».

Я говорю «упоминали в разговорах», поскольку с ним самим никто не разговаривал. Джо никогда не выходил из своей палаты, никогда не участвовал в сеансах групповой терапии, никогда не общался ни с кем из психиатрического или терапевтического медперсонала – практически всем было рекомендовано держаться от него подальше, не задавая лишних вопросов. Очевидно, человеческие контакты любого рода, даже с хорошо подготовленными профессионалами, лишь ухудшали его состояние. Единственными людьми, которые видели Джо более или менее регулярно, были санитары, которые меняли ему постельное белье, приносили ему подносы с едой и уносили пустые, а также медсестра, следившая, чтобы он вовремя принимал предписанные лекарства. Подобные визиты обычно происходили в жутковатой тишине и всегда заканчивались тем, что вид у вынужденных контактировать с ним был такой, будто, попади они сейчас в винную лавку, им понадобятся все имеющие в ней запасы спиртного, чтобы немного прийти в себя. Позже я узнал, что Грэм – тот санитар, которого я видел привязанным к каталке в свой первый приезд на собеседование, – как раз только что вышел из палаты Джо. Как у новоиспеченного штатного психиатра, у меня имелся доступ к медкарте Джо и перечню назначений, но информации я нашел совсем немного. Карточка оказалась на удивление тоненькой и, похоже, охватывала данные лишь за последний год – да и те, насколько я мог судить, представляли собой лишь неуклонно повторяющиеся назначения курсов легких антидепрессантов и седативов[8]. Что самое странное, из всех документов, с которыми мне было позволено ознакомиться, была исключена фамилия пациента – везде он фигурировал лишь под тем же уменьшительным «Джо», больше похожим на кличку.

Будучи молодым амбициозным врачом, обремененным солидным дипломом и должностью и отнюдь не обремененным скромностью, я сразу увлекся этим загадочным пациентом, и едва только про него услышал, как сразу же твердо решил: вот я-то его и вылечу. Поначалу я высказывал эту мысль скорее в шутейном духе, и все, кто меня слышал, со смехом списывали это на милый юношеский энтузиазм.

Однако с одной медсестрой я поделился этим своим желанием всерьез – с той самой медсестрой, которая у меня на глазах занималась Грэмом, санитаром. Из уважения к ней и ее родным назову ее здесь Несси, и как раз с нее-то вся эта история и начинается.

Тут надо сказать несколько слов про Несси и про то, почему именно ей я и поведал о своих замыслах. Несси работала в этой больнице с тех самых пор, как еще в семидесятых, сразу после окончания медучилища, иммигрировала в Штаты из Ирландии. Формально говоря, она была сестрой-хозяйкой, руководителем всего младшего медперсонала, и была обязана находиться на своем посту только в обычные рабочие часы, но создавалось впечатление, будто Несси всегда под рукой, едва только в ней возникает нужда, так что можно было подумать, что она и живет прямо в больнице.

Несси была небывалым источником спокойствия и для меня, и для остальных врачей, поскольку крепко держала в своих руках бразды правления не только медсестрами, но и санитарами, и вообще всем обслуживающим персоналом. Казалось, что она способна решить абсолютно любую проблему, которая только может возникнуть. Нужно угомонить буйного пациента? Будьте уверены, что Несси сию же секунду окажется на месте происшествия – седеющие волосы стянуты в тугой строгий клубок, острые зеленые глаза сверкают с осунувшегося лица. Пациент капризничает и отказывается принимать лекарство? Несси опять тут как тут – и обязательно уговорит его хитростью или лаской. Кто-то из персонала отсутствует по необъяснимой причине? Несси обязательно его прикроет. Да если вся больница вдруг сгорит дотла, я почти уверен, что Несси будет первой, кто растолкует архитектору, как восстановить ее ровно в том виде, какой она была.

Другими словами, если вам хотелось знать, как что устроено или получить какого-то рода совет, то обращаться следовало к Несси. Уже одного только этого было вполне достаточно, чтобы подкатить к ней с моими довольно наивными амбициями. Но имелась и еще одна причина в дополнение ко всему сказанному, и заключалась она в том, что в задачу Несси входило давать Джо предписанные лекарства, и, таким образом, она входила в число тех немногих людей, которые пересекались с ним на более или менее регулярной основе.

Припоминаю тот разговор почти дословно. Несси сидела в больничной столовке, держа полный бумажный стаканчик с кофе на удивление крепкими руками. Насколько я мог судить, она была в хорошем настроении, поскольку волосы ее были распущены, – а Несси, судя по всему, еще с молоком матери впитала принцип: чем туже ей самой приходится, тем в более тугой клубок должны быть стянуты ее волосы. Свободно спадающие на плечи волосы означали, что она позволила себе немного расслабиться – такой спокойной и безмятежной я ее еще практически ни разу не видел.

Тоже налив себе кофе, я присел напротив нее. Когда Несси меня заметила, на лице ее, что редко бывало, прорезалась открытая беспечная улыбка, и она приветливо наклонила голову.

– Приветики, Паркер. Как делишки у нашего вундеркинда? – спросила она все с тем же легким ирландским выговором, из-за которого на душе стало еще теплее. Я улыбнулся в ответ.

– Да вот, подумываю сунуть голову в петлю.

– О боже! – воскликнула Несси с шутливой озабоченностью. – Может, сгонять на склад за горсточкой антидепрессантов?

– Не, ничего такого! – рассмеялся я. – Я не хотел сказать, что у меня суицидальные настроения; просто подумываю сделать то, что все остальные наверняка сочтут полной глупостью.

– И раз ты затеваешь глупость, то пришел поговорить с самой старой дурой во всем отделении? Понятненько…

– Я вовсе не в том смысле!

– И так уже поняла, парень. Ладно, не ходи вокруг да около. – Она успокаивающе отмахнулась. – Так что там за якобы дурь ты задумал?

Я заговорщически наклонился к ней, позволив себе перед ответом драматическую паузу.

– Это насчет Джо… Хочу попробовать с ним психотерапию.

Несси, которая уже тоже подалась вперед, чтобы лучше меня слышать, вдруг резко отпрянула, как ужаленная. Кофе из выпавшей из рук чашки веером разлетелся по полу. Несси почти машинально перекрестилась.

– Господи, – выдохнула она, и ее простонародный ирландский акцент проявился во всей своей красе. – Ну и шуточки у тебя, дуралей! Тебе мамка не говорила, что нехорошо пугать бедных старых тетенек?

– Я не шучу, Несси, – сказал я. – Я и вправду…

– Еще как шутишь, по-другому и быть не может!

Ее зеленые глаза побледнели от злости, но, глядя на нее, я чувствовал, что злится она не на меня. Вид у нее был как у медведицы, которая только что отволокла свой выводок подальше от опасности. Я мягко положил ладонь ей на руку.

– Простите, Несси. Я не хотел вас пугать.

Глаза ее немного смягчились, но общего выражения лица это особо не улучшило. Теперь вид у нее был просто измученный. Несси положила свою ладонь поверх моей.

– Ты тут ни при чем, парень, – произнесла она. Акцент опять ослаб, когда испуг на лице немного померк. – Но ты просто понятия не имеешь, о чем говоришь, и лучше б тебе вообще об этом не знать.

– Почему? – тихонько спросил я. – Что в нем такого?

А потом, понимая, что она может не ответить, добавил:

– Несси, вы же знаете – я такой умный, аж самому противно. И терпеть не могу загадок, которые не могу разгадать.

– Я здесь ни при чем, – холодно добавила она, взгляд ее опять стал жестким. – Но хорошо, если это тебя остановит, я скажу тебе, почему. Потому что каждый раз, когда я приношу лекарства в эту… в его палату, то начинаю думать, не стоит ли и мне самой попасть под замок в этой психушке, только чтобы больше никогда не пришлось этого делать. Я едва сплю из-за кошмаров, которые мне иногда снятся… Так что уж поверь мне на слово, Паркер: раз уж ты и впрямь такой умный, каким себя возомнил, то держись от него подальше! Иначе кончится дело тем, что окажешься там же, где и он. А никому из нас этого не надо.

Хотелось бы мне сказать, что этот отчаянный призыв не пропал втуне! Но в действительности ее слова лишь разожгли мое любопытство, хотя достаточно будет сказать, что больше я свои амбиции в отношении лечения загадочного пациента ни с кем из персонала больницы в открытую не обсуждал. Но теперь у меня имелась даже еще более веская причина: если я вылечу его, Несси и все остальные, кому приходилось иметь с ним дело, навсегда избавятся от того, что, судя по всему, являлось основным источником страданий в их собственной жизни. Для начала нужно разыскать его историю болезни и посмотреть, не получится ли у меня поставить ему диагноз.

Вы сейчас наверняка теряетесь в догадках, почему я попросту не расспросил про этого пациента своего начальника и почему при поиске истории болезни мне пришлось прибегнуть ко всяким хитростям и уловкам. Административная структура больницы была такова, что я крайне редко виделся с доктором Г., главврачом, которая и приняла меня на работу. Моим непосредственным руководителем считался некто доктор П., и, к несчастью, после первой же встречи с ним в мой первый же рабочий день стало ясно, что общий язык мы с ним так и не отыщем. Это был вечно недовольного вида, здоровенный, как медведь, дядька – с грудью, как бочка, наголо бритой головой и такой дремучей бородищей, что под ней вполне могли прятаться несколько зверюшек поменьше, еще не съеденные им на обед. Его глаза – пара скучающих свиных щелок – просто излучали необоримое едкое раздражение, и я сразу засомневался, что мне когда-нибудь вдруг повезет и я его хоть чем-нибудь обрадую. Поначалу его речи вызвали раздражение и у меня, но я быстро догадался, что он просто хочет поставить меня на место и показать, кто тут главный. Позже я выяснил, что он просто исключительный лентяй и едва справляется со своими собственными обязанностями – его подход к лечению всех без исключения пациентов заключался в том, чтобы обдолбать их таблетками практически до полного онемения, – что предоставляло мне в моей работе довольно широкую свободу действий. К счастью, положительную динамику, которую он от всех требовал, обсуждать с ним мне практически не приходилось, не говоря уже о том, чтобы просить каких-то ценных указаний, да и у остальных тоже не возникало нужды обсуждать с ним какие-то мои действия. Да что там, он даже редко принимал участие в обычных встречах с коллегами – практически каждодневных летучках, на которых совместно рассматривались предлагаемые планы лечения. Даже особо не припомню, чтобы когда-нибудь вообще видел его за пределами его собственного кабинета, в котором он, казалось, вечно и скрывался, постоянно пребывая в самом брюзгливом и язвительном расположении духа.

Итак, вернемся к моей охоте за историей болезни Джо. Для того чтобы получить доступ к истории пациента, госпитализированного до 2000 года, мне требовалось запросить у сотрудников больничного архива ее бумажную версию, указав в качестве отправной точки для поиска фамилию больного. Все это потому, что из всех архивных данных до 2000 года в больнице успели оцифровать лишь имена-фамилии пациентов и даты их поступления в стационар. Поиск просто по имени, без фамилии, или дате госпитализации был теоретически возможен, но меня сразу предупредили: если я не хочу, чтобы сотрудники архива меня попросту пришибли, лучше от таких просьб воздержаться.

Со временем помог случай. Мне удалось одним глазком заглянуть в реестр назначений Несси – в один из тот редких моментов, когда она оставила его без присмотра. К моему великому удовольствию, этот документ оказался, похоже, единственным, в котором интересующая меня графа «ФИО» была заполнена полностью: «Джозеф Е. М…».

В надежде избежать сидящего в архиве по рабочим дням зануду, который всегда цеплялся ко мне с расспросами, даже когда я запрашивал ту или иную историю болезни на вполне законных основаниях, я заглянул в архив в один из выходных – когда там работал некий Джерри, которому на почве хронического алкоголизма все было до лампочки. Он впустил меня, показал, куда идти, и лишь буркнул: «Не забудь потом папку на место поставить!» – прежде чем опять провалиться в кресло.

И вот она у меня в руках. Джозеф М. впервые поступил сюда в 1973 году в возрасте шести лет и до сих пор числился в стационаре. Папка оказалась настолько пыльной, что сомневаюсь, чтобы за последние лет десять ее вообще кто-нибудь брал в руки, и такой толстой, что едва не лопалась.

Но все записи были на месте, и на удивление в приличном состоянии – равно как и простецкая черно-белая фотография русоволосого мальчишки, который широко распахнутыми глазами мрачно таращился в объектив. Даже просто посмотрев на это фото, я почему-то сразу почувствовал себя неуютно. Отведя от него взгляд, обратился к записям и начал методично их просматривать.

И по мере чтения осознал, что сообщения о так и не диагностированном состоянии Джо не совсем соответствовали действительности. Нельзя сказать, чтобы никаких диагнозов вовсе уж не было. Один-другой все-таки имелись, но, похоже, симптомы Джо каким-то непредсказуемым образом постоянно мутировали. Что самое удивительное, в один прекрасный момент Джо даже выписывали – практически сразу после того, как он и попал в сферу внимания системы охраны психического здоровья, буквально через двое суток пребывания в стационаре. Привожу записи лечащего врача за этот период полностью:

5 июня 1973 г.

Больной Джозеф М. – мальчик шести полных лет, жалобы на интенсивные ночные кошмары и правдоподобные «живые» галлюцинации, в которых ему видится некое существо, живущее в стенах его комнаты и появляющееся оттуда по ночам, чтобы пугать его. Родители Джозефа доставили его в больницу после одного особо острого эпизода, в ходе которого на его руках остались серьезные ушибы и ссадины. По словам пациента, повреждения были оставлены когтями упомянутого существа. Есть основания полагать склонность к самовредительству. Назначено: 50 мг тразодона в сочетании с базовым курсом психотерапии.

6 июня 1973 г.

Пациент проявляет отзывчивость в ходе психотерапии, охотно идет на контакт. Страдает сильной энтомофобией[9] и предположительно аудиовизуальными галлюцинациями. За прошедшую ночь нарушений сна не испытывал, но объясняет это тем, что упомянутое чудовище «здесь не живет». Впрочем, выслушав версию, что это чудовище представляет собой лишь часть его собственного внутреннего мира, пациент проявил склонность к пониманию и готовность согласиться с этим объяснением, что позволяет предположить ничего более серьезного, чем обычные детские страхи. Родители поставлены в известность, что мы понаблюдаем за больным еще в течение суток и, в случае наблюдения дальнейших эпизодов галлюцинаций, пропишем ему курс легких антипсихотиков. Родители проявили понимание.

Я едва не расхохотался. Казалось просто смехотворным, что такая чепуха могла оказаться прелюдией к долгим десятилетиям кошмара для всей клиники. Тем не менее продолжил чтение. В записях было отражено, что после обещанных дополнительных суток в стационаре Джо был выписан домой. Имелось также указание на магнитофонную кассету с записью одного из сеансов психотерапии, архивный номер которой я старательно переписал в блокнот, предусмотрительно прихваченный с собой.

Однако оптимизм лечащего врача после первой госпитализации Джо совершенно очевидным образом оказался преждевременным, поскольку мальчик вернулся в больницу уже буквально на следующий день, на сей раз с куда более серьезным набором психических расстройств. А больше его уже не выписывали. Вот записи о повторной госпитализации:

8 июня 1973 г.

Больной Джозеф М. – мальчик шести полных лет, ранее уже госпитализированный по поводу ночных кошмаров. Прописан курс седативных препаратов и начальный курс обучения методике самостоятельного преодоления стрессовых ситуаций. С момента выписки состояние пациента существенно изменилось. Он более не выказывает ранее выявленных признаков энтомофобии и склонности к галлюцинациям. Вместо этого наблюдается регресс к превербальной коммуникации[10].

Кроме того, больной демонстрирует ярко выраженную склонность к насилию и садизму. Уже успел напасть на нескольких работников больничного персонала, в результате чего был иммобилизован. Несмотря на юный возраст, пациент, судя по всему, очень хорошо осведомлен, какие части человеческого тела наиболее уязвимы и чувствительны к боли, причем зачастую с учетом индивидуальных особенностей того или иного человека. Пациент пнул одну из пожилых медсестер в голень, прямо в то место, которое было недавно хирургически прооперировано. Пострадавшую пришлось эвакуировать на кресле-каталке.

Отзывчивости и склонности к сотрудничеству в ходе психотерапии пациент более не проявляет. Издает щелкающие и скрипучие звуки вместо разговора и не способен к прямохождению. По-прежнему агрессивен и склонен к насилию. Опять был связан и отправлен в палату после попытки нападения на доктора А.

9 июня 1973 г.

Состояние больного вновь изменилось. Когда медсестра Эшли Н. сказала пациенту, что он «дрянной мальчишка, который слишком много пинается и машет кулаками», пациент опять перешел к вербальной коммуникации. Продолжил оскорблять миз[11] Н. словесно, называя ее «длинноносой убийцей Христа», «тупой ё…й сукой» и т. д. Миз Н. была этим крайне подавлена и вскоре подала заявление об уходе, ссылаясь на травматические воспоминания, триггированные[12] оскорблениями пациента.

Направленная физическая агрессия, словесные оскорбления и асоциальное поведение больного позволяют предположить некую форму асоциального расстройства личности, хотя и слишком сложную и развитую для личности его возраста. Конкретные причины подобных действий со стороны пациента пока не поддаются объяснению.

10 июня 1973 г.

Состояние пациента продолжает ухудшаться. Доставленный на прием больной не сделал ни единой попытки поддержать беседу, с самого начала принявшись словесно оскорблять психиатра, адресуя ему такие эпитеты, как «ё…й никчемный алкаш», «бесполая холодная рыба», «вонючий сучонок Томми» и пр. Все эти оскорбления полностью соответствуют личным нападкам, которым психиатр некогда подвергался в моменты сильной душевной подавленности. Пациенту задан вопрос, почему он выбрал именно эти конкретные оскорбления. Пациент отказался отвечать. Пациенту задан вопрос, не называл ли его кто-нибудь в точности такими же словами. Пациент отказался отвечать. Пациенту задан вопрос, почему он предпочитает словесно оскорблять людей именно таким образом. Пациент ответил, что он должен, потому что он «дрянной мальчишка». Пациенту задан вопрос, может ли он перестать быть дрянным мальчишкой. Пациент спросил, что я по этому поводу думаю. Пациенту задан вопрос, что он сам думает. Пациент отказался отвечать. Сеанс психотерапии прерван, пациент отправлен обратно в палату. От себя лично хочу лишь добавить, что единственный сеанс с этим мальчиком вызвал у меня куда большее желание нарушить свое обязательство не употреблять алкоголь, чем любое другое событие, произошедшее со мной за все те 20 лет, что я состою в «Анонимных алкоголиках». По этой причине прошу передать случай другому специалисту.

Никаких записей о дальнейшем лечении Джо психотерапевтическими методами больше не последовало. Очевидно, всего одного сеанса оказалось достаточно, чтобы написавший эти строки с отвращением сдался. Я лишь покачал головой. Даже при недостатке персонала клиника явно могла бы предпринять и более существенные усилия. И в самом деле, единственным документом за тот год была лишь коротенькая записка за подписью главврача, предписывающая персоналу изолировать Джо от прочих людей, находящихся на территории больницы. И за почти четыре последовавших за этим года – больше не единой бумажки.

15 марта 2008 г.

Ничего себе! Вот уж не ожидал, что мой первый пост привлечет такое внимание! Честно говоря, думал, что вы, ребята, решите, будто я все сильно преувеличил. И да, я в курсе, что кое-кто именно так и отреагировал (я услышал вас, DrHouse1982), но в целом позитивный отклик меня буквально поразил.

Вдобавок я явно недооценил всю сложность изложения подобных вещей в письменном виде, хотя уже сам тот факт, что чуть ли не все вы готовы верить написанному и даже высказывать предположения относительно происходящего, немало поддерживает меня в этом начинании. Я прочитал абсолютно все ваши комментарии, и хотя могу сказать, что в данный момент никто из вас даже близко не подошел к пониманию того, о сколь жутком пациенте идет речь (у вас пока что нет и половины всего материала), просто замечательно видеть, что есть люди, способные рассматривать подобные темы всерьез. Так что, в конце концов, все далеко не безнадежно.

Ладно, на чем я там остановился? Ах да, на истории болезни Джо и на том факте, что в течение почти четырех лет в ней не появилось ни одной новой записи.

Вновь вести историю начали в 1977-м. На сей раз целые куски в ней были вымараны или просто отсутствовали – с предваряющим примечанием, что за неотредактированными оригинальными материалами следует обращаться к доктору Г. Похоже, что к тому моменту сокращение финансирования вынудило размещать больных по несколько человек в палате. В результате в папке обнаружилось распоряжение нового главврача, доктора А., с требованием к персоналу составить перечень больных, которые в роли соседей по палате не стали бы причиной ухудшения состояния Джо, в чем бы оно ни заключалось.

Сотрудники больницы с поставленной задачей явно не справились.

Следующая записка, содержащая более или менее существенную информацию, была также подписана доктором А. – и адресована доктору Г., известной мне теперь как главный врач. Вот что в ней говорилось:

14 декабря 1977 г.

Не знаю, кому пришло в голову перевести Филипа А. в палату Джо, но кто бы это ни сделал, я требую его увольнения! Идея подселить взрослого человека со столь серьезными проблемами с агрессией в палату к мальчику, проявляющему настолько острую склонность играть на чувствах других людей, явно не могла привести к положительным результатам. Так что теперь, судя по всему, мы имеем как минимум одного пациента, родственники которого могут подать на нас в суд – если когда-нибудь узнают, через что довелось пройти их сыну. Насколько я понимаю, вы уже слышали про то, что Филипа пришлось основательно накачать успокоительным, пока он не успел выполнить свое обещание «прибить к чертям собачьим этого мелкого монстра, это долбаное чудовище». Не знаю, как это может сказаться на состоянии Джо, но, насколько могу себе представить, явно не лучшим образом.

Судя по всему, по причине перелома руки, ушибов грудной клетки, сотрясения мозга и трещины в черепе Джо пришлось на какое-то время перевести в обычную больницу. После этого первого несчастья в записях отражено, что после возращения Джо подселили к пациенту, более близкому ему по возрасту, – восьмилетнему мальчику, недавно поступившему в больницу по поводу тяжелого случая аутизма[13]. Это привело даже к еще более печальным результатам.

16 декабря 1977 г.

Наш страховщик явно не обрадуется, если у нас будут еще происшествия вроде того, что случилось с Уиллом А. Единственная хорошая новость заключается в том, что вскрытие не выявило каких-либо признаков насильственной смерти. Похоже, что тяга Джо к насилию немного ослабла. Но даже если результаты вскрытия и освобождают нас от всякой ответственности, боюсь все же, что хороший адвокат разнесет их в суде в пух и прах. Когда в последний раз восьмилетний ребенок погибал от сердечной недостаточности? Еще раз проверьте назначения со старшей медсестрой и молитесь, что мы не дали ему слишком сильную дозу чего-нибудь не того.

Следующим соседом Джо стал мальчик шести лет, поступивший по поводу посттравматического стресса, ставшего результатом сексуального насилия со стороны собственного отца. К распоряжению о размещении нового больного была подколота записка, приказывающая санитарам и медсестрам периодически присматривать за обоими, поскольку новый пациент был склонен к агрессивному поведению. Так вышло, что эта мера пошла на пользу как раз ему самому.

18 декабря 1977 г.

Больной Натан И. помещен в одну палату с больным Джозефом М. В 22:00 дверь в палату заперта, свет погашен. В 01:34 из-за двери слышатся всхлипывания и крики Натана. В 01:36 санитар Байрон Р. входит в палату и обнаруживает Джо лежащим на Натане, в процессе сексуального насилия. Пациент Натан удален из палаты, пациент Джо связан и помещен в одиночный изолятор. Пациент Натан, у которого выявлены существенные ушибы, многочисленные повреждения от укусов и небольшие ректальные разрывы, переведен в другое отделение для оказания экстренной помощи. Пациент Джо определен в изолятор на неделю. Весь персонал еще раз предупрежден о недопустимости обсуждения тем, связанных с сексом, в присутствии малолетних пациентов. Настоятельно рекомендуется освободить от должности всех санитаров, за исключением санитара Р.

Последним соседом Джо из числа прочих обитателей психиатрического отделения стал подросток-наркоман с тяжелым параноидным расстройством личности, избранный наверняка по той лишь причине, что запросто одолел бы Джо, вздумай мальчишка на него напасть. Больше того, в качестве дополнительной меры предосторожности против подобного нападения их поместили в палату, в которой оба могли быть постоянно привязаны к койкам и не имели возможности нанести друг другу какой-либо вред.

Однако лучше не вышло.

20 декабря 1977 г.

Для начала: может кто-нибудь наконец поискать нам более прочные ремни для коек? После того, что случилось вчера ночью с Клодом Д., и всего остального, что произошло на прошлой неделе, нам нужно обязательно заверить общественность, что ничего подобного больше не повторится. Кроме того, пусть санитары еще разок хорошенько осмотрят ту палату, поскольку, честно говоря, мне их объяснения представляются довольно сомнительными. Пусть этот Клод хоть трижды параноик – что его могло настолько перепугать в этой палате, что он перегрыз несколько кожаных ремней и выбросился из окна? Как он справился с ремнями? Они вообще-то достаточно прочные, даже с учетом возможного адреналинового всплеска. И как ухитрился взломать зарешеченное окно? Явно что-то не то там с этими ремнями, или с койкой, или с окном.

Хотя так или иначе я все же намереваюсь выяснить, каким образом этот ребенок способен вызывать подобные происшествия. Распорядитесь, чтобы кто-то из санитаров по вашему выбору остался с ним в палате на всю ночь. Убедитесь, что этот санитар будет располагать всем, чем нужно, чтобы защитить себя. Рассматривайте данного пациента как душевнобольного преступника, пусть даже мы и не можем пока ничего доказать, не считая случая с Натаном. Ах да, и скажите санитару, чтоб прихватил с собой диктофон. Если там запишется даже просто дыхание этого мелкого поганца, я все равно хочу получить эту запись для анализа!

Имелась и еще одна приписка, указывающая, где искать магнитофонную кассету, записанную в результате данного приказа. Ее каталожный номер я тоже занес в блокнот. Кроме того, нашлось и единственное последнее послание от доктора А. по поводу Джо, и вот в нем-то я наконец и нашел частичный ответ на вопрос, почему никому из врачей так и не удалось ни поставить диагноз, ни вылечить данного пациента. Но, в отличие от предыдущих документов, это было не распоряжение и не отчет, а просто набросанная от руки записка – судя по всему, сохраненная доктором Г.

Дорогая Роуз,

Я только что говорил с Фрэнком. Думаю, могу с полной уверенностью сказать, что он не будет готов приступить к работе еще как минимум месяц, учитывая состояние, в котором он сейчас пребывает. И знаешь что? Вообще-то я собираюсь предоставить ему на весь этот срок оплачиваемый больничный, поскольку вижу в случившемся с ним мою собственную вину. Нельзя наказывать людей за то, что они выполняли твои распоряжения. Прошу заметить: если ему не станет лучше к тому моменту, когда все это закончится, нам придется просто поместить его сюда.

Также я пришел к следующему заключению: что бы там у Джо ни было, нам это никогда не вылечить. Даже не думаю, что мы сумеем просто поставить диагноз. Этого определенно нет в ДСР[14]. И, учитывая воздействие, которое он оказывает на остальных, я начинаю сомневаться, чтобы кто-то вообще смог его диагностировать.

Знаешь что? По-моему, я забегаю вперед. Для начала давай-ка лучше поговорим о том, что мне сообщил Фрэнк. По его словам, Джо всю ночь ему что-то шептал. Вот и всё. Просто шептал. Но это был не нормальный детский голос. Каким-то образом мальчишка ухитрился сделать свой голос низким и хриплым и все пытался напомнить Фрэнку о чем-то, что они якобы делали вместе – как будто каким-то образом знал его раньше.

Но вся штука в том, Роуз, о чем именно Джо пытался напомнить Фрэнку! Это были все те кошмарные сны, которые Фрэнк видел еще ребенком. По его словам, всё было так, будто чудовище из этих кошмаров шептало ему всю ночь – твердило, как ему хочется опять преследовать его, поймать его и съесть.

Звучит довольно дико. Ну откуда такому мелкому парнишке знать, о чем мог видеть сны какой-то сорокалетний санитар? Так что я прослушал пленку. И пришел лишь к заключению, что Фрэнк все это просто себе вообразил. Я не услышал ни звука, хотя чувствительность микрофона была вывернута на максимум. Больше того, Джо всю дорогу был привязан к койке у противоположной стенки палаты, и если б он издал хотя бы один звук, который мог услышать Фрэнк, микрофон сразу его уловил бы. Я не думаю, что ему удалось бы не попасть на запись, даже если б он шептал Фрэнку прямо в ухо – что, конечно же, совершенно исключено.

Но куда более странно, что через какое-то время я услышал очень громкое дыхание Фрэнка. Слишком шумное и частое, как при гипервентиляции[15]. Словно у него начиналась паническая атака[16], на самом-то деле. Но я прослушал запись несколько раз, и там больше не было никаких других звуков. Вообще никаких. Понятия не имею, о чем рассказывал Фрэнк.

Теперь я знаю точно, после этого сеанса с Фрэнком и того, что я пытался провести с Джо: мы не способны его вылечить. Нужен врач получше, чем я, чтобы вообще понять, что с ним происходит, и очень повезет, если найдется такой специалист, что в принципе решится работать с этим маленьким засранцем. Может, он пробудет здесь до самой своей смерти. Но мы ничего поделать не можем.

Роуз, когда-нибудь ты станешь тут главным врачом. Мы оба это знаем. Мы часто это обсуждали. Я знаю, ты думаешь, будто это ты во всем виновата. Я знаю, что тебя будут понуждать испробовать с ним что-нибудь еще. Так вот – не надо. Просто держи его здесь за счет его родителей и скармливай им любые истории, которые сочтешь нужным. Они достаточно богаты, чтобы пожизненно держать его тут. Если они вдруг обанкротятся, выкрои деньжат из бюджета больницы. Моя совесть не выдержит, если я вдруг узнаю, что этот человек, которого я безуспешно пытался вылечить, каким-то образом оказался на свободе, чтобы сеять беду в реальном мире всеми доступными ему способами – только потому, что мы потерпели с ним неудачу. Обещай мне, Роуз.

Томас

После этого письма нашелся только один официальный документ, объявляющий, что любая психотерапия в отношении к Джо окончательно прекращена. У него будет отдельная палата, но в расплату за это ему придется лежать в ней связанным двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Лишь немногие избранные санитары будут допущены менять ему постельное белье и приносить еду, а задачу давать ему лекарства необходимо поручить лишь самой опытной из медсестер. Всему остальному персоналу отдано распоряжение держаться от него подальше. Любые упоминания о нем следует свести к минимуму, используя при этом лишь весьма неопределенный уменьшительный вариант имени. Короче говоря, это было как раз то, с чем я и столкнулся, едва только оказавшись на новом рабочем месте.

Но пусть даже так: если раньше я был просто немного заинтригован, то теперь меня реально зацепило. Передо мной открывалась возможность явить миру до сих пор незадокументированное и не учтенное никакими каталогами психическое расстройство – не просто какую-то мутацию чего-то, что уже занесено в ДСР, а нечто совершенно новое! Мой выбор места работы начинал представляться почти что зна́ком свыше. Теперь оставалось только одно: прослушать аудиозаписи, каталожные номера которых я выудил из истории болезни.

Я незамедлительно вернулся к дежурному сотруднику архива и показал ему номера кассет, ожидая довольно быстро их получить. Однако, к моему удивлению, когда он ввел их в компьютер, то растерянно нахмурился, а потом быстро направился куда-то вглубь помещения, не произнеся ни слова. Вернулся минут через десять, еще больше растерянный.

– Под этими номерами ничего нету, док, – сообщил он. – И никогда не было. А вы всё правильно переписали?

Я был в этом более чем уверен, да и по-любому не стал бы опять тащиться за той папкой, поставив его в известность, что именно меня интересует, и тем самым рискуя насторожить его. А потом, если эти кассеты и вправду здесь когда-то были, то вполне разумно, что их давно могли уничтожить или перепрятать, учитывая их связь с самым проблемным пациентом больницы. Я изобразил утомленную ухмылку и, помотав головой, небрежно бросил:

– Кто-то, видать, надо мной подшутил. Простите, что отнял время.

Выбравшись из архива, я потихоньку вернулся в отделение. Все, что я только что прочитал, требовалось хорошенько обдумать, и перед тем, как отправиться домой, я решил заскочить в соседнюю кафешку, где принялся быстро набрасывать свои собственные самопальные заметки, пока прочитанное в архиве не успело остыть в голове, – для последующего анализа. Эти записи и образовали основу для воссоздания истории болезни на предыдущих страницах.

Было ясно, что Джо начинал с некоего расстройства, связанного с недостатком эмпатии[17], которое, скорее всего, лишь ухудшилось в результате потрясения, полученного в руках его первого соседа по палате. Будь он просто жестоким по природе ребенком, который дергал за человеческие струны по принципу «что попадется», поставить диагноз было бы проще простого. Как говорится, «первые страницы учебника» – типичный случай асоциального расстройства личности.

Но штука-то в том, что проблемы Джо с эмпатией, похоже, разбежались в самых разных и даже совершенно противоположных направлениях. Его эмоциональная эмпатия – то есть способность чувствовать то же самое, что чувствуют другие люди, – определенно отсутствовала, если он каким-то образом вынуждал людей убивать самих себя и пытался изнасиловать мальчишку, наверное, сам даже еще не зная, что такое изнасилование. Но вот его когнитивная эмпатия – способность распознавать, что именно чувствуют другие, – должна была оказаться просто невероятной. Почти за пределами человеческих способностей. Он был способен не только нащупать слабое место другого человека, но мог и с идеальной точностью предсказать, как его использовать, чтобы вогнать того в состояние максимального стресса. Навыки такого рода скорее могут явиться результатом долгой специальной подготовки кого-нибудь вроде оперативников ЦРУ, а не чем-то совершенно спонтанно развившимся у маленького ребенка.

И все-таки куда больше загадок крылось в его явной смене тактики после бедственного столкновения с первым соседом по палате. До этого многочисленные записи в истории болезни в один голос свидетельствовали о том, что его излюбленным подходом было индуцирование у своих жертв чувства гнева или отвращения к самим себе. И все же совсем скоро, словно его «модус операнди»[18] совершенно переменился, он вдруг переключился на индуцирование столь запредельного страха, что это запускало животную реакцию «бей или беги». Почему столь внезапная смена подхода? Что из произошедшего поменяло симптомы? И кто вообще сказал, что это именно он вызывал чувство страха, для начала? Куда приспособить тот факт, что санитар, записавший на диктофон свое столкновение с Джо, на самом деле записал лишь тишину?

В ту ночь, наверняка по причине упомянутого в письме печального опыта этого санитара, вдруг поднял голову один из моих старых детских кошмаров. Я не стал бы во все это углубляться, поскольку эта тема пробуждает у меня ужасные воспоминания, но она крайне важна для понимания того, что случилось потом, так что лучше уж я объясню.

Когда мне было десять лет, моя мать угодила в психушку с параноидной шизофренией. Отец отправил ее туда после той ночи, когда, проснувшись, обнаружил ее склонившейся над кухонным столом с самым острым ножом, который только нашелся в доме, и что-то бормочущей про дьявольских букашек, которых сатана засунул ей в уши, чтобы заставить ее слышать вопли обреченных на вечные муки. Она думала, что, если порежет себя, эти насекомые выйдут из нее вместе с кровью и она перестанет слышать голоса. Ни о чем таком я тогда и понятия не имел. Позже отец сказал мне, что всеми силами старался выставить меня из дома, когда у мамы случались подобные эпизоды, и это объясняет, почему он с такой готовностью позволял мне отправляться с ночевкой к школьным приятелям. Но даже в том возрасте я понимал, что происходит что-то плохое, и не был удивлен, когда однажды утром проснулся и увидел сидящего за кухонным столом отца, сурового и хмурого, который объяснил мне, что маме пришлось уехать.

Но, естественно, я очень скучал по матери и вскоре начал приставать к отцу, чтобы тот взял меня с ней повидаться. Он очень долго мне отказывал, но со временем все-таки сдался и взял меня с собой в больницу Святой Кристины – ту психушку, в которую определили маму. Это единственное посещение почти сломало меня и окончательно потушило любое желание опять ее повидать.

Чтобы вы немного сориентировались: больница Святой Кристины – это одна из тех практически нищих и по-городскому перенаселенных психиатрических лечебниц, которые всегда страдали от недостатка финансирования и вплоть до нынешних дней регулярно подвергаются травле за жесткое обращение с пациентами. В глазах местной администрации она фактически представляла собой не более чем свалку для человеческих отбросов, а город, из которого я родом, не особо волновали удобства тех, кого здесь видели в качестве таковых.

К счастью, у отца имелся твердый заработок, и он мог позволить себе уберечь мать от участи подобных ей бедолаг, которых можно встретить на улице толкающими перед собой полные разномастного тряпья магазинные тележки и бессвязно выкрикивающими какие-то слова случайным прохожим, – но не более. Так что, кроме Святой Кристины, иного выбора у нас не имелось. В детстве я не понимал, что какие-то больницы могут быть лучше остальных. До того визита.

Мою мать поместили в небольшом флигеле, в котором содержалось большинство пациентов, финансы которых оставляли желать лучшего, и задолго до того, как попасть к ней в палату, я уже понял, что категорически не хотел бы сюда загреметь. Нутро флигеля скрывалось за двумя тяжеленными и уродливыми серыми дверями, которые открылись под противный треск электрического замка, звук которого был словно специально рассчитан на то, чтобы входящий сюда и сам повредился умом. Вестибюль за ними представлял собой не более чем мрачный куб с драными креслами, прикоснуться к которым побрезговали бы даже клопы.

Кое-кто из пациентов, облаченных в одинаково ветхие больничные сорочки, свободно расхаживал по уходящим вглубь здания коридорам, бросая на нормальных посетителей затравленные взгляды и что-то невнятно бормоча. Даже в десятилетнем возрасте я уловил гнев и страх в этих взглядах, из самой глубины которых, казалось, так и рвался безмолвный крик: «Ну что ты тут забыл среди всех этих обреченных на вечные муки людей, бедный ты маленький дуралей? Разве твоя мамочка не говорила тебе, что тебе здесь не место?»

Но моя мамочка и была в числе этих обреченных на вечные муки. Я понял это, как только мы добрались до ее палаты и санитар открыл дверь. В ту же секунду меня буквально прошибло зловонием мочи и крови, и даже санитар машинально прикрыл нос от отвращения, прежде чем истошным криком воззвать к своим сотоварищам. Еще не понимая, что случилось что-то страшное, я шагнул внутрь.

Моя мать, сжавшись в комок, сидела на корточках возле стены в медленно расплывающейся луже собственной мочи, пропитавшей ее больничную ночную рубашку. В кулаке у нее была зажата маленькая самодельная заточка, которую она наполовину воткнула себе в запястье; из него струилась ярко-красная кровь. Мамочка, наверное, почувствовала на себе мой взгляд, поскольку повернулась ко мне, пока я беспомощно таращился на нее, и ее лицо расплылось в такой широченной улыбке, что меня удивило, как это у нее не треснули щеки. На лбу у нее красовалась уродливая темно-багровая ссадина – судя по всему, она только что колотилась головой об стену.

– Паркер, детка, – пробормотала она. – Помоги-ка мне. Видишь, эти чертовы личинки никак не хотят вылезать.

Я и понятия не имел, что сказать в ответ. Понятия не имел, что даже подумать. Просто стоял и таращился на чудовище, некогда бывшее моей матерью. При виде моего лица, на котором наверняка отразились шок и отвращение, жутковатая улыбка сдулась, и мать выронила заточку. Из запястья у нее по-прежнему хлестала кровь. Задрав лицо к потолку, она испустила какой-то совершенно дикий звериный вой, постепенно сменившийся сдавленным хохотом. Или всхлипываниями. До сих пор искренне не понимаю, чем именно. А потом она медленно поползла ко мне – кровь из руки, смешиваясь с мочой, оставляла за ней смазанный след из отвратительной бурой жижи. Какая-то часть ее, видно, помнила, что она мать, и понимала, что ее ребенок испуган, поскольку она монотонно принялась мычать колыбельную хриплым от долгих месяцев страданий голосом.

– Баю-баю, детки на еловой ветке… – сипела она. – Тронет ветер вашу ель, закачает колыбель… А подует во весь дух, колыбель на землю бух![19]

Сзади послышался грохот тяжелых шагов, и мимо меня в палату ворвались двое санитаров, один со шприцем в руке. Мать все еще напевала – и смеялась, – когда они подхватили ее и швырнули на кровать.

– Колыбель на землю бух! – вскрикивала она. – Бух!

Шприц впился в руку, и она сразу притихла. Я развернулся и бросился бежать, прямо в раскрытые объятия отца, который просто держал меня, пока я заходился в каких-то первобытных рыданиях, сам того не сознавая.

Вам нужно все это знать, поскольку вы должны понимать, что как раз в тот день я и решил стать психиатром. И не просто каким-то психиатром, а таким, какой в жизни не станет обращаться с пациентами как с какими-то отбросами, вне зависимости от того, насколько безнадежными и отвратительными они ни казались бы.

Это опять приводит меня к тому кошмарному сну, который приснился мне после прочтения истории болезни Джо. Одно из наиболее предсказуемых последствий какого-либо травмирующего опыта – это плохие сны, в которых вы опять его переживаете, особенно если ваш мозг еще находится в процессе развития, как у меня в момент того рокового столкновения с моей матерью. Как вы наверняка можете судить, читая эти строки, меня до сих пор преследует ощущение, что я просто обязан помочь всем до единого людям, страдающим от душевных болезней, – просто потому, что какая-то часть меня до сих пор ищет ответа на вопрос: уж не было ли какой-то моей собственной вины в том, что моя мать сошла с ума, для начала? Да, подобные обвинения в собственный адрес совершенно иррациональны, но дети – да и те из взрослых, что продолжают переживать какую-то детскую травму, – не обвиняют себя просто из одного лишь тайного стремления к самоненавистничеству. Они обвиняют себя, чтобы ощутить контроль над тем, что представляется неразрешимой ситуацией, поскольку единственный способ почувствовать, будто ты способен разобраться в ней, а в итоге и с ней, – это пересмотреть свою самоидентификацию как субъекта внешнего воздействия, пусть даже обвиняя себя в чем-то, над чем ты не властен.

Мне нравится думать, что с возрастом я обрел бо́льшую способность управиться с травмой, нанесенной тем негативным опытом, не чувствуя нужды ставить перед собой откровенно невыполнимые задачи, чтобы ощутить, что владею ситуацией. Но поначалу это было не так – отсюда наверняка и растут ноги у кошмара, о котором я собираюсь вам поведать.

В том сне все начиналось так, как было в реальной жизни. Я вхожу во флигель и усаживаюсь в унылой приемной. Только вот рядом со мной никого нет. Вообще-то во сне я почему-то знаю, что во всем здании никого нет, кроме меня. И его. Того существа, которое я называл своей матерью.

Я чувствую его присутствие в здании, даже не видя и не слыша его. Это ужасное, тревожное чувство чего-то гибельно-непоправимого дрожит в каждом дюйме стены, кресла и продранного ковра у меня перед глазами. И пусть даже я отдал бы все на свете, только чтобы вскочить и убежать отсюда без оглядки, подальше от этого жалкого ветхого монумента персональному аду сломанных душ, то, что я хочу сделать, и то, что сон позволяет мне сделать, – это совершенно разные вещи. Так что вместо того, чтобы бежать, я чувствую, что встаю, как заколдованный, и медленно, шажок за шажком, плетусь по покрытому какими-то пятнами серому линолеуму пола в сторону палаты, в которой содержится моя мать.

И, даже еще не дойдя до двери, уже слышу ее смех. Пронзительное, безрадостное гоготание, больше похожее на плач по покойнику, от которого стены буквально смыкаются вокруг меня, словно желудок удава. Чем ближе я подхожу к палате, тем отчаянней силюсь повернуть назад, и чем больше силюсь, тем быстрее сон вынуждает меня продвигаться вперед. Когда я наконец подхожу к двери, за которой бессвязно хохочет и лопочет ад моей детской травмы, в ноздри, перехватывая дыхание, ударяет запах мочи и крови, но сон неумолимо и безжалостно вынуждает меня посмотреть на причину всех этих звуков и запахов.

Моя мать, как и в реальной жизни, скрючилась на корточках возле стены своего – его – логова, его грязная больничная сорочка ниже пояса пропиталась до самой кожи от медленно расплывающейся лужи мочи под ней. Когда я вхожу в палату, оно чувствует мое присутствие и поднимает ко мне свое искаженное в недоброй ухмылке лицо.

И тут мое подсознание каким-то образом ухитряется трансформировать и без того ужасные подробности того воспоминания в совершенно жуткую галлюциногенную составляющую кошмара. Улыбка моей матери теперь не просто широкая и маниакальная – она настолько широка, что щеки лопаются, открывая кровоточащие десны, с которых на подбородок и ночную рубашку капают какие-то жуткие густо-красные выделения. Ее руки не просто вскрыты жестокими рваными порезами от самодельной заточки – раны полны гноя и копошащихся в нем личинок. И хотя моя настоящая мать и без того казалась мне высокой по сравнению с моим детским ростом, мать из кошмара настолько высока, что не может выпрямиться во весь рост в своей камере и нависает надо мной, упираясь согнутой в дугу спиной в потолок – паук, уже впрыснувший яд беспомощной мухе, надежно застрявшей в его паутине.

А потом оно испускает дикий вой. Обычно я избавлен от необходимости слышать его хоть сколько-нибудь дольше, поскольку в этот момент обычно просыпаюсь от собственного крика. Но по какой-то причине в ночь после того, как я нашел историю болезни Джо, мой мозг не позволил горлу произвести необходимый звук. Глотку перехватило от ужаса, и я сумел выдавить из себя лишь какое-то испуганное хриплое карканье, пока этот бесконечный мучительный вой гудел и реверберировал у меня в ушах. Как долго это продолжалось, сказать не могу, поскольку время во сне не измеришь даже самым точным хронометром, но психический стресс, который я испытал, был настолько силен, что с равным успехом все это могло длиться и несколько часов.

И все же это оказалось далеко не единственным ужасным сюрпризом, который припасло для меня мое подсознание. Возникло в этом сне и нечто новое, еще более ужасное. Пока я смотрел, как моя мать из сна кричит на меня, липкая жижа под ногами существа, в которое она превратилась, внезапно стала пениться, словно бы закипая. А потом откуда-то из глубин этой загаженной мерзкой лужи вдруг резко взметнулась вверх пара щупалец, которые со страшной силой обвили мою мать. Выглядели они так, будто были сделаны из спутанных черных волосков и окровавленной кожи, но извивались и дергались, словно усики какого-то жуткого внеземного насекомого. Щупальца повалили мать из кошмара на пол, прямо в кипящую жижу, и она вдруг на глазах стала уменьшаться в размерах, ее раны зажили, а на лице появилось выражение той расстроенной любви, которое возникало на нем, когда моя мать – моя настоящая мать – пыталась успокоить меня.

– Милый мой мальчик, – промурлыкала моя мать. – Сладкая моя детка…

Сон не позволил мне и пальцем пошевелить, чтобы хоть как-то помочь ей. Вынудил лишь смотреть, как эти два жутких щетинистых щупальца затягивают мою мать в то, что теперь выглядело настоящим озером из ее собственной скверны. И когда наконец ее голова оказалась у самой поверхности, я услышал тот страшный звук: хлюпающий, клокочущий, отрывистый смех, эхом доносящийся откуда-то из глубины лужи и полный нарастающего безумного садизма, когда щупальца окончательно заталкивали мою мать в ее глубины. Каким-то образом это зрелище заставило мозг освободить горло, и я бешено заорал:

– Мамочка! Мама! Вернись! Ма…

– Паркер! Паркер!

Я ощутил, как меня кто-то трясет, и в какой-то миг сон вылетел у меня из головы. Я понял, что смотрю прямо в осоловелые, очень испуганные, но все равно невыразимо прекрасные глаза Джослин.

18 марта 2008 г.

Привет, ребята! Просто классно, что аудитория растет. И спасибо за отклики. Нет, я больше не могу ничего для нее сделать. Моя мать скончалась, когда я был еще довольно молод, что только усугубляет мою неспособность помочь ей. И эта история на самом деле не про нее. Мне просто было надо, чтобы вы получили представление о моем прошлом.

К счастью, кошмар той ночью больше не возвращался, и к моменту возвращения в больницу я более или менее о нем забыл. Читая историю болезни, я проникся твердым намерением все-таки отыскать какой-то способ лично пообщаться с нашим загадочным проблемным пациентом. Подумывал, как бы проделать это через голову своего руководителя, поскольку знал, что тот решительно пресечет подобные начинания. Проводя со мной ознакомительную экскурсию по отделению, он намеренно даже не заходил в тот конец коридора, где располагалась палата Джо. Когда я спросил его про это, он чуть не оторвал мне башку – велел заниматься моими собственными пациентами и не совать нос в дела других психиатров. «Ты не можешь помочь абсолютно всем!» Так что надо было найти оправдание, чтобы сделать это без его ведома. Но когда я приехал в больницу, то оказался перед лицом нового отвлекающего фактора.

Возле главного входа собралась немалая толпа, в том числе несколько человек, микрофоны и камеры в руках которых безошибочно выдавали в них журналистов. Сразу же заинтересовавшись, что тут происходит, я протолкался сквозь толпу – только лишь для того, чтобы увидеть, как больничную каталку с упакованным в пластиковый мешок телом грузят в полицейский фургон. Обеспокоившись, изучил толпу в поисках знакомых лиц и заметил санитара, которого видел в одной из вверенных мне палат. Пробравшись к нему, я спросил, что случилось.

– Несси умерла. – Его голос прозвучал глухо, словно он находился в миллионе миль от меня. – Говорят, что вчера после вечернего обхода спрыгнула с крыши. Никто не знает, почему, но кто-то из пациентов сказал, что она сделала это, как только закончила… Ну, сами знаете – с ним.

Теперь столь же объятый ужасом, как и мой собеседник, я вытянул руку и крепко стиснул его за плечо, словно желая показать, что хотя бы кто-то еще испытывает те же самые чувства. Он никак не отреагировал. Видимо, так до сих пор и не отошел от сильного шока.

И в этот момент мое стремление излечить Джо стало для меня сугубо личным делом.

Примечание: Продолжение последует в пятницу. Мы подбираемся к тем материям, говорить о которых мне реально тяжело, так что излагать их в письменном виде буду небыстро.

21 марта 2008 г.

Эх, ребята, я прекрасно понимаю, что своим прошлым постом зашвырнул в эту ветку гранату, но такого никак не ожидал! Господи, модераторы закрепили эту тему на самом верху ленты! Вот уж не думал, что эта небольшая исповедь удостоится подобного внимания – или будет столь тепло встречена, – и просто не могу выразить, насколько я всем вам благодарен. Также меня немало позабавили ваши попытки диагностировать Джо, пусть даже никто из вас и близко не подобрался к истине. Но чтение ваших комментов заметно упростило задачу припомнить все то, что тогда остальные врачи успели исключить, и, соответственно, сейчас мне куда проще припомнить и ряд других важных подробностей.

Я все еще не добрался до той части, которая вынуждает меня сомневаться в собственном здравом уме, и воспоминания уже вызывают у меня чувство, будто мне нужно все чаще и чаще прикладываться к бутылке, просто чтобы усидеть на месте и продолжать писать. Жена беспокоится за меня, но как только я рассказал ей, о чем речь, она поняла. Кроме нее, больше я никому об этом пока не рассказывал, и то ли из любви, то ли по причине широты своих взглядов она верит мне. Я по-прежнему рад видеть, что многие из вас тоже мне верят, и после прошлого отрывка кое-кто из вас, похоже, немного ближе подобрался к истине. Правда, не думаю, что хоть кто-нибудь сумеет разгадать эту загадку целиком. Только не сейчас. У вас просто недостаточно информации.

Как бы там ни было, в тот раз я остановился на самоубийстве Несси и том, как оно потрясло великое множество людей.

Честно говоря, иначе и быть не могло. Пусть даже на тот момент я и успел проработать в больнице всего ничего, но все равно понял, что потеря такой медсестры, как Несси, будет аукаться здесь еще долгие годы. За те дни, что последовали за этим горестным событием, стало ясно, что дела во вверенной моим заботам палате заметно забуксовали – а все из-за того, что под боком не было Несси, на плечи которой и приходилась основная масса работы. Полиция тоже не способствовала нормальной работе отделения – они вбили себе в голову допросить всех сотрудников до единого, что еще больше всех затормозило и вызвало к жизни немало неловких подозрений насчет того, что тут что-то нечисто. Но в конечном счете дело было закрыто – гибель Несси окончательно списали на самоубийство, и полиция наконец оставила нас в покое.

Для того, чтобы навести порядок в отделении, доктор П. был вынужден наконец заняться делом и уделить подчиненным больше руководящего внимания, чем он теоретически уделял до этого. Его «ценные указания» по отношению ко мне выражались в том, что первым делом он как следует наорал на меня – мол, нечего тратить время на индивидуальную психотерапию, это всего лишь пустая болтовня, для этого есть групповые сеансы, и вообще, дай им таблеток, и они быстро угомонятся! Какой-нибудь более зашуганный врач наверняка лишь просто бы взял под козырек, но только не я. Вместо этого я попросил доктора П. лично пообщаться с моими пациентами, раз уж он считает, что мои методы недейственны, поскольку иначе я письменно заявлю, что он вынуждает меня предпринимать что-то не приносящее эффекта. Доктор П. жутко разозлился и долго бушевал, обзывая меня такими словами, которые рука не поднимается тут напечатать, но в итоге сдался, тем более что знал, что от балды я ничего не выписываю – все лечение подбирается индивидуально, – плюс постоянно торчу в отделении, уделяя внимание пациентам, что тоже не могло не сказываться на общих результатах.

– Ладно, я тебя услышал, – буркнул он. – Но после смерти Несси всем придется впрячься по полной и взять на себя дополнительную нагрузку. Если твои методы с этим несовместимы, ищи себе другое место работы.

Насчет «впрячься по полной» он попал в точку, и черт меня, храбреца, возьми, поскольку я по личной инициативе отправил ему докладную записку с расстановкой приоритетов и указанием дополнительных пациентов, которых желал бы взять на себя, дабы уменьшить нагрузку на него самого. Я вписал туда двух больных, страдающих от тяжелой депрессии и, что более важно, те самые имя и фамилию: «Джозеф М.».

На следующий день приехал в больницу пораньше и, обнаружив, что доктора П. на рабочем месте еще нет, подсунул коричневый конверт с докладной ему под дверь. Через два часа тот наконец явился в больницу, как всегда всем недовольный и пышущий негодованием, и, практически не обращая внимания ни на кого из персонала, открыл дверь своего кабинета и быстро вошел внутрь. Послышалось шуршание бумаги, и я увидел, как он немного помедлил, а потом потянулся к полу. Я быстро удалился и занялся более полезными делами. Какова бы ни была реакция доктора П., мне хотелось дать ему по крайней мере несколько минут, прежде чем на мою голову…

– Паркер, мать твою, Х.!

Голос доктора П. прогремел, словно огромный надтреснутый колокол. Батюшки светы, становилось все интересней и интересней! Я услышал, как гневные шаги приближаются к моему кабинету, а потом в дверь просунулась физиономия доктора П., багровая от изумления и злости.

– Ко мне в кабинет, вундеркинд! Быстро!

Я встал, страстно желая сохранять спокойствие, и последовал за ним, чувствуя, как на руках начинают проступать капельки пота. Стиснув их в кулаки, уселся напротив доктора П., из всех сил напустив на себя совершенно безмятежный вид.

Доктор П. подхватил мой список новых пациентов и практически швырнул мне его через стол.

– Это еще что такое? – вопросил он, тыча в написанное в нем «Джозеф М.» толстенным пальцем. – Это еще что за хрень?!

Я пожал плечами.

– Вы попросили меня взять на себя дополнительную нагрузку. Готов, так сказать, соответствовать.

Доктор П. аж дышать стал с присвистом – в тщетных усилиях сохранять спокойствие.

– Откуда у тебя эта фамилия? – медленно поинтересовался он. – Кто тебе сказал, что у нас есть больной с такой фамилией? Ты вообще хоть представляешь, кто это такой?

– Да, знаю. Узнал от Несси.

Формально говоря, это действительно было так.

Глаза доктора П. превратились в две злобные щелочки.

– Ты что-то знаешь про этого пациента?

– Да, и хочу лечить его.

– Нет! Хрена с два! Ни хрена ты про него не знаешь! Ты просто хочешь доказать всем, что ты, мля, крутой, как вареные яйца! Круче тебя только тучи! Ну что ж, блин, на сей раз ты зашел слишком далеко, Паркер… Поступим вот каким образом. Ты сейчас выйдешь из моего кабинета. И никогда и слова про это не вякнешь. Никогда! Или же я лично прослежу, чтобы тебя на хрен отсюда уволили – уберешься обратно к своим мажорам в Нью-Хейвен с поджатым хвостом, усёк?!

– Хватит уже, Брюс.

Я чуть не подпрыгнул. Холодный, острый как бритва голос, донесшийся из-за двери, мог принадлежать только доктору Г. Доктор П., который даже перегнулся через стол, чтоб было сподручней на меня орать, вдруг побледнел и рухнул обратно в кресло.

– Роуз… – пролепетал он. – Что ты тут… В смысле, всегда приятно видеть тебя в отделении, но почему…

– Потому что мне надо тут кое-кого повидать, – ровным голосом отозвалась доктор Г., с ледяной величавостью вступая в кабинет. – То есть если ты уже закончил давать ему повод подать на тебя жалобу в кадровую службу.

– Э-э… – замялся доктор П. – Ну… Я просто…

– Кыш отсюда, Брюс.

– Да я всего лишь…

– Никакими словами не выразить, насколько мне на это плевать. Брысь.

– Погоди… Но это же… Это же мой кабинет!

– А мне нужен твой письменный стол на несколько минут.

Доктор П., который словно разом сдулся, встал и двинулся к выходу. Однако по дороге, видно, ему что-то вдруг пришло в голову, поскольку он повернулся ко мне с видом, в котором одновременно читались и злость, и жалость.

– Тупой ты молокосос, – пробурчал он. – Я пытался защитить тебя! Ты показал себя здесь молодцом. Жутко не хочу этого признавать, но это так. Отвали в сторонку, пока еще не слишком…

– Выметайся, Брюс. Сию же секунду.

Бросив на меня последний обиженный взгляд, доктор П. выкатился из кабинета. Я остался один на один с доктором Г., которая обошла стол доктора П., уселась и бросила на меня взгляд, полный опасливого интереса. Потом глаза ее опустились на мой список дополнительных пациентов, и пока она его читала, рот ее кривился в мрачной усмешке.

Я только что сообразил, что так и не описал вам доктора Г. Судя по виденным мною датам в той истории болезни, ей должно было быть уже хорошо к шестидесяти, но выглядела она ни на день старше сорока – золотисто-каштановые волосы по плечи, пронзительные зеленые глаза и круглое, хотя и слегка изможденное лицо. А еще она была очень высокой – по крайней мере, выше меня в тех строгого вида туфлях на высоком каблуке, которые в тот день были на ней, – и худой как щепка, с телом, которое скорее могло принадлежать легкоатлету-олимпийцу, а не доктору медицины. Если б я был постарше, то наверняка нашел бы ее привлекательной, но в той ситуации ее ястребиный взор лишь наводил меня на мысли, насколько же я все-таки желторотый и неопытный. Это было так, будто тебя просвечивает рентгеновскими лучами некая суровая безжалостная машина.

Поизучав меня несколько секунд, доктор Г. заговорила опять.

– Наверное, это все-таки неизбежно… Ну давай, выкладывай. С чего это вдруг ты так стремишься заняться терапией неизлечимого пациента?

– Ну, – осторожно начал я, – вообще-то я не думаю, что он настолько уж неизлечим.

– С чего ты взял? Ты уже говорил с ним?

– Нет.

– А почему?

Я только рот разинул.

– В общем, я решил, что если попробую, то меня сразу же уволят, плюс еще все это, чем мне все грозили, если я не буду держаться подальше.

– Кто тебе грозил?

– Ну… Доктор П., как вы сами видели. А еще Несси.

– О! – произнесла доктор Г. – Ну что ж, даже если Несси О’С. частенько и брала на себя обязанности других сотрудников, то могу тебя заверить: вопросы увольнения не находились в пределах ее компетенции. Ты мог просто взять ключ и навестить Джо в любой удобный для тебя момент.

Я удивленно заморгал.

– Вы хотите сказать, что тут нет какого-то особого порядка?

– О, что касается лечения, то еще как есть! – ответила доктор Г. – Но чтобы просто войти в его палату… Нет. По-моему, обычного сочетания страха перед Брюсом, страха перед Несси и страхов, вызванных историями про Джо, всегда было вполне достаточно, чтобы люди держались от него подальше. Те же, кто все-таки заходил туда, редко оставались там дольше нескольких минут без особой нужды, а те, у кого была такая нужда… Ну что ж, ты ведь сам видел, что случилось с Несси.

– Угу, – отозвался я. – Видел.

Она с любопытством склонила голову.

– И это тебя не убедило? Ты не боишься, что кончишь таким же манером?

– Нет, – твердо сказал я. – Если что, то после того, что с ней случилось, это стало для меня по-настоящему личным делом.

– Вижу, – заметила доктор Г. – Ну что ж, тогда следующий вопрос. Итак, с Джо ты не говорил. А ты видел его историю болезни?

– Нет, – столь же решительно отозвался я, но все же что-то в моем поведении явно выдало ложь – судя по тому, как она на меня посмотрела.

– У меня есть более важные дела, чем слушать вранье молодых начинающих медиков! Попробуй на сей раз сказать правду, иначе наше совещание закончено.

Нервно сглотнув слюну, я выдавил:

– Ладно. Да, видел.

– Так-то лучше. Так что, если ты читал историю болезни и все еще хочешь поработать с ним, у тебя в голове уже должен иметься какой-то диагноз. Не затруднишься ли ознакомить меня с тем, что все мы, остальные, целых тридцать лет искали, да так и не нашли?

Это была ловушка.

– Не думаю, что вы что-то упустили, – осторожно проговорил я. – Но в истории говорится, что в последний раз он получал хоть какое-то лечение лишь в конце семидесятых. ДСР с тех пор не пересматривали, как вам наверняка известно.

– Хватит обращаться со мной как с несмышленышем, давай переходи к делу.

Упс!

– По-моему, ваш самый первый диагноз был верным, и мы можем иметь дело всего лишь с какой-то очень и очень сложной формой социопатии. Куда более сложной, чем была известна тогда, в семидесятых. Явно присутствует также садистическое расстройство личности, плюс у него может быть еще и какого-то рода физиологическая особенность вроде прогерии[20], из-за которой он казался в детстве более взрослым. Самое странное – это его способность вызывать бредовые видения у окружающих; это явление крайне редкое, но тоже вполне возможное. Между прочим, вам наверняка хотелось бы протестировать его на предмет какого-либо расстройства, позволяющего ему зеркально воспроизводить человеческие эмо…

Она подняла руку, останавливая меня.

– Ответ неверный. Я не виню тебя в том, что хочешь попробовать, но ты все равно ошибаешься. А если честно, ты все равно не смог бы найти правильный ответ. Ты не видел историю болезни.

Я вопросительно поднял брови.

– Разве вы сами буквально только что не пытались меня убедить, что видел?

– То, что ты видел, – это не полная версия. Я не такая дура. Я в курсе, что раз в несколько лет кто-то пытается всеми правдами и неправдами посмотреть, что там отражено. Так что вместо того, чтобы просто изъять историю из архива, я оставила там неполный комплект документов, зная, что и этого будет достаточно, чтобы отпугнуть любого, кто заполучит его просто из любопытства. Ты увидел там только то, что хотела я. И не больше.

Я глупо заморгал.

– И намного там больше?

– Остальные документы носят несколько более прикладной и узкоспециальный характер, чем те, с которыми ты ознакомился. А потом, естественно, там есть еще две аудиокассеты. Благодаря которым, раз уж об этом зашла речь, я и поняла, что ты мне врешь. Поскольку всякий раз, когда кто-нибудь запрашивает эти каталожные номера, служащие архива никогда не забывают поставить меня в известность. Они не в курсе, зачем это делается, но я не сомневаюсь, что ты и сам уже догадался.

– Единственный способ узнать эти номера – посмотреть историю болезни, – уныло произнес я.

Доктор Г. кивнула.

– А значит, я уже знала, прежде чем вошла сюда, что ты успел сунуть туда свой нос.

Откинувшись в кресле доктора П., она нацелилась на меня довольным немигающим взглядом. Интересно, подумал я, уж не то же ли самое чувствует мышь, когда на нее уставится кот.

– Итак, – энергично продолжала она, – раз уж мы пришли к соглашению, что из сидящих в этой комнате именно у меня имеется доступ к более весомой доле информации, и отбросив предположения, что все мы тут были слишком тупы, чтобы что-то проглядеть просто потому, что это еще не было отражено в ДСР, – а также без учета того, что у него коктейль всяких редких расстройств, которые за тридцать лет никто так и не сумел исключить… С какой это стати я должна допустить тебя к пациенту, которого надежно изолировала от остального медицинского персонала? И прошу: на сей раз, пожалуйста, согласись с тем, что мои резоны вполне обоснованны.

– Я… – Мне пришлось сделать паузу, чтобы собраться с мыслями. – Я полагаю, бесполезно просто спрашивать, в чем эти резоны на самом деле?

– Нет, я даже рада, что ты спросил, – сказала она и, к моему полному удивлению, вдруг улыбнулась. – Давай допустим на секундочку, что это действительно бесполезно, но я ставлю тебе в заслугу, что на сей раз ты задаешь вопрос, а не пытаешься с кондачка выдать ответ. Очко в твою пользу. Однако мне хотелось бы, чтобы ты сам попробовал угадать его, и если окажешься достаточно проницательным, то, может, я тебе и отвечу.

Я немного поразмыслил.

– Ну, есть пара вещей касательно того, как с ним обращаются, которые мне пока не особо понятны. Позволю себе предположить, что делается это все-таки намеренно, так что давайте попробую начать с них – вдруг все-таки приду к каким-то выводам.

Доктор Г. ничего не ответила, но при этом и не прекращала улыбаться. Либо я на правильном пути, либо настолько феерически ошибаюсь, что это ее смешит.

– Давайте начнем с того факта, который вы мне только что сами сообщили: любой при желании может поговорить с ним, но никто на самом деле этого не делает, – начал я. – И все же, когда я сказал доктору П., что хочу попробовать с Джо психотерапию, он чуть на стенку не полез. Чисто теоретически психотерапия – это не что иное, как разговор с кем-либо, но если кому-то разрешается беседовать с ним, тогда это может означать, что, по-вашему, ему требуется что-то иное, помимо психотерапевтических бесед и лекарств, – или, по крайней мере, в качестве дополнения. Что-то, что требует привлечения каких-либо иных больничных ресурсов, помимо рабочего времени врача и расходов на аптеку.

– Ты на неверном пути, – произнесла она, слегка покачав головой.

Едва переборов стремление скривиться, я начал по новой.

– Ладно, тогда, наверное, вам не нужно нечто большее, чем просто психотерапевтические беседы и медикаменты, чтобы вылечить его, – сказал я, говоря на сей раз медленней, словно пытаясь разгадать головоломку. – Но как бы там ни было, вы все равно столь рьяно пытаетесь отвратить людей от бесед с ним, что я готов поклясться: за таким чепуховым делом может крыться нечто опасное. Однако, даже если в небольших дозах он и безопасен, короткие беседы время от времени – это никакая не психотерапия. Я могу зайти к пациенту с кататонией[21] и заговорить с ним, но это не сделает его моим пациентом. Я не могу нести за него ответственность только потому, что пытался завести с ним беседу. Но если я официально принимаю его в качестве пациента, то тогда уже несу куда бо́льшую ответственность – как за его лечение, так и за то, если что-то пойдет не так. Его родственники могут подать на нас в суд, если мы действительно сделаем что-то не то. С другой же стороны…

Доктор Г. сделала было попытку перебить меня – видно, мои последние четыре слова прозвучали более панически, чем следовало, – но они все-таки произвели желаемый эффект. Закрыв рот, она стала слушать дальше.

– С другой же стороны, – продолжал я, – вы уже решили, что он неизлечим, и я смею предположить, что другие врачи перепробовали с ним все, что только могли, а он так и не перемещен из закрытого изолятора, поэтому беспокойство насчет родственников можно смело списать со счетов. А значит, вы хотите защитить кого-то еще.

И тут меня словно молнией прошибло.

– Да, так оно наверняка и есть! Поскольку в его истории болезни есть записка от тогдашнего главврача вам, и в ней говорится, что даже если его родственники перестанут платить, его надо все равно держать здесь за счет бюджета больницы, чтобы защитить от него внешний мир. Но это по-прежнему не объясняет, почему вы с таким пылом осаживаете всех, кто хочет взять его в качестве пациента. Мы ведь вроде обучены управляться с такими вещами, в отличие от других людей…

Слова теперь лились из меня сплошным потоком, и сомневаюсь, что она сумела бы меня остановить. Но доктор Г. не выказывала и признаков такого желания. Если что, вид у нее был даже такой, будто она гордится мною.

– Если только проблема не чревата еще большей опасностью как раз для нас, врачей, – продолжал я. – Предпринятые меры довольно странны по отношению к просто психически больному, но такое вполне нормально, когда имеешь дело с кем-то, кто находится на карантине по поводу очень заразного заболевания. Таких пациентов действительно держат в очень строгой изоляции, допуская к ним только тех, кто соблюдает должный порядок и способен лечить их, сам не подвергаясь риску, поскольку таковой риск значительно увеличивается по причине длительности контакта. Нахождение в одной палате с больным Эболой[22] даже в течение всего нескольких минут отнюдь не гарантирует, что вы не заразитесь, но проводить с ним целые часы, пытаясь вылечить его без соблюдения должной процедуры, – это практически смертный приговор.

И точно так же, судя по тому, как вы все организовали, разговор с этим пациентом в течение нескольких минут наверняка не представляет собой большой опасности. Но я видел, что случилось с Грэмом, санитаром, и с Несси. Она контактировала с ним каждый вечер и в итоге покончила с собой. А значит, когда кто-то из нас выказывает желание взять его в качестве пациента, вас беспокоит именно необходимость длительного контакта, в ходе которого есть риск, что Джо доведет нас до чего-нибудь подобного тому, что сделала она.

Я вдруг умолк, почувствовав, как по спине пробежал противный холодок.

– Доктор Г., если кто-то до этого пробовал его лечить, то… гм… можно поинтересоваться, что с ними случилось?

Подняв руки, она медленно хлопнула в ладоши.

– А вот на этот вопрос я вполне могу ответить. – Прозвучало это совсем негромко, и уже не резко, а скорее уныло. – Для этого тебе придется пройти со мной.

Поднявшись, доктор Г. энергичной походкой вышла из кабинета доктора П., даже не глядя, последую ли я за ней. Я поспешил следом и догнал ее только у лифта. В полном молчании мы поднялись на последний этаж, а потом зашли в ее собственный кабинет. Отперев ящик письменного стола, она вытащила из него толстую картонную папку и раскрыла ее.

– Доктор А. явно успел поставить первоначальный диагноз – или же, во всяком случае, попытался, – произнесла доктор Г. – Но ты наверняка обратил внимание на то, что после этого следует четырехлетний пробел. Ну что ж, хочешь верь, а хочешь нет, но в течение всего этого периода мы все-таки не совсем уж бросили Джо на произвол судьбы. Люди действительно пытались им заниматься. Вообще-то… – Она нервно сглотнула. – Первой была я. Тогда я сама только что поступила на работу в больницу, и доктор А. предложил мне попробовать. Медицинский я окончила с отличием, равно как резидентуру и практику по специализации[23], а психиатрические клиники гораздо лучше финансировались в те дни, так что имели возможность снимать самые сливки. Ты в этом кабинете далеко не единственный, которого обвиняли в том, что он больно умный.

Когда она невольно покосилась вправо, я поднял взгляд и увидел ее дипломы. Доктора медицины и доктора философии[24]. Родной Йель. Плюс свидетельство об окончании резидентуры в лучшей клинике страны, подтверждение специализации и два отдельных профессиональных сертификата. Серьезный иконостас.

– Доктор А. оказался совершенно прав. С мозгами у меня было действительно все в порядке. Но это не помешало мне заглотить целый флакон снотворных таблеток, стыренных из сестринской, всего через четыре месяца после работы с Джо. После этого доктор А. немедленно отстранил меня от работы и в принудительном порядке отправил в оплачиваемый отпуск, во время которого мне самой понадобилась помощь коллег, чтобы привести в порядок нервишки. Перед тем, как вернуться к работе, я провела еще несколько месяцев в частной клинике и получила приказ больше никогда не пересекаться с Джо. После меня еще один врач около года пытался лечить его. Все это закончилось, когда этот доктор прекратил показываться на работе. Нашли его через два дня, когда мы как раз подавали заявление в полицию, – обнаружили прячущимся в собственном доме. Его состояние, насколько я могу судить, можно было отнести к последствиям некоего острого психоза. Я говорю «насколько могу судить», поскольку в тот самый момент, когда полицейские вошли в его дом, он набросился на них с ножом, и им не оставалось ничего другого, кроме как застрелить его.

Она примолкла, многозначительно посмотрела на меня и продолжила.

– Следующий лечащий врач Джо – женщина – продержалась всего шесть месяцев, а потом погрузилась в глубокую кататонию, и ее пришлось прямо здесь и госпитализировать. Я бы сказала, что ты запросто вывел бы ее из этого состояния, если б она как-то не ухитрилась найти что-то острое и перерезать себе горло буквально за месяц до того, как ты успел бы приступить к делу. В любом случае после нее мы решили передать Джо кое-кому покрепче. Бывшему военному. К нам он перевелся из специализированной клиники, где занимался в основном осужденными преступниками с психиатрическими диагнозами. Этот продержался восемнадцать месяцев, после чего отправил нам по почте заявление об увольнении и пустил себе пулю в лоб.

Опустив взгляд к самому низу страницы, она испустила тяжелый вздох.

– После этого Томас – я хотела сказать, доктор А., – решил сам заняться этим случаем. И, отдадим ему должное, сумел выжить. Хотя и оставил все попытки вылечить Джо ровно через шесть месяцев. А перед тем, как через несколько лет оставить должность главврача, стал пожизненным членом совета больницы, так что и дальше мог следить, чтобы любой главврач после него подписывал обязательство поручать кому-либо дело Джо только после личного собеседования на предмет, подходит ли врач для выполнения такой задачи. Как и все мои предшественники, я всегда следовала этому правилу и отказывалась передавать Джо какому-либо врачу без подобного тестирования. Поскольку ты совершенно прав. Его безумие заразно. Я сама видела, как оно уничтожает моих коллег и даже едва не уничтожило человека, который наставлял и опекал меня и благодаря которому я получила свою нынешнюю должность. И оно едва не уничтожило и меня.

Ее глаза встретились с моими, и на какой-то миг я разглядел что-то за той холодной, резкой женщиной, какой она всегда представлялась. Увидел сломленного, полного гнева молодого врача, который всегда был абсолютно уверен в своих блестящих способностях, в точности как и я сам, и который мог лишь беспомощно наблюдать, как один-единственный пациент рушит не только его собственную жизнь, но и жизни тех, кто его окружает.

– Итак, вы тестируете меня, – негромко проговорил я. Она кивнула.

– Что он делает с людьми, доктор Г.? Если его безумие столь заразно, мне очень хотелось бы знать, чего следует опасаться. Может, я смогу что-нибудь этому противопоставить.

Ее брови взлетели вверх, на губах утвердилась горькая усмешка.

– Боюсь, что не могу ответить на этот вопрос, Паркер, – отозвалась она. – К сожалению, дать на него ответ можешь только ты сам, и ты заслужил это право, сколь ни ненавистна мне мысль о том, что я подвергаю кого-то опасности. Но ты доказал, что у тебя достаточно мозгов, дабы предположить, что ты действительно сумеешь что-нибудь с ним сделать. Поэтому позволь мне спросить тебя: чего ты боишься больше всего на свете?

– Гм! – Я попытался задуматься, но ничего не шло на ум. – Я… я не знаю.

– Прости, но так дело не пойдет, – сказала доктор Г. – Если ты хочешь попробовать с ним психотерапию, тебе нужно знать ответ на этот вопрос еще до того, как ты приступишь. Это твоя самая первая линия обороны. Вообще-то, если ты займешься его лечением, то и моя тоже, поскольку, если я не буду знать ответ на этот вопрос, тогда у меня не будет ни малейшего представления, что преследует моего подопечного после твоего первого же сеанса с ним. Попробуй еще раз. Не торопись.

По моей спине опять пробежал холодок.

– Вы хотите сказать, что он способен просто понять, чего…

– Просто. Отвечай. На. Вопрос.

Это было настолько близко к «да», что ближе уже некуда. Так что я задумался. Размышлял несколько минут, в полной тишине – доктор Г. не делала ничего, чтобы сбить меня с мысли. Похоже, что ожидающийся ответ настолько же заворожил ее, насколько поставил в тупик меня. Я подумывал отделаться всеми этими совершенно обычными ответами, естественно – вода, насекомые, огонь, – но один образ упорно пробивался наверх откуда-то из самой глубины головы: моей матери в ее больничной палате. Это был единственный ответ, который я мог дать.

– Больше всего я боюсь оказаться неспособным защитить людей, которые мне дороги, – медленно произнес я наконец. – Больше всего боюсь оказаться беспомощным, когда кого-то надо будет спасти.

Доктор Г. с искренним удивлением подняла брови.

– Интересно, – проговорила она. – Ну а в данный момент есть ли среди моего персонала кто-то, кто тебе настолько дорог, что смерть такого человека причинит тебе боль? И давай только как на духу, без всяких стеснений.

Немало смущенный, несмотря на ее последнее требование, я покачал головой. Доктор Г. кивнула.

– Так я и думала. Вообще-то ты здесь и работаешь всего ничего, – сказала она. – Постарайся в ближайшее время не обрести тут подобных привязанностей.

Не произнеся больше ни слова, доктор Г. вытащила из стола чистый лист бумаги, что-то быстро на нем написала, поставила подпись и вручила мне.

– Передай это доктору П. С настоящего момента ты новый лечащий врач Джо, – объявила она. – Я могу отменить это распоряжение, если ты сам попросишь, но на одном условии. Ты должен лично прийти ко мне на прием и рассказать, в самых мельчайших подробностях, что он сделал, чтобы привести тебя к решению, что ты не подходишь для продолжения работы в качестве его лечащего врача.

Запустив руку в ящик стола, доктор Г. вытащила две аудиокассеты и сунула мне вместе с папкой, содержащей полную историю болезни.

– Да, и вот еще что, Паркер… Постарайся первым же делом не покончить с собой, – произнесла она, встретившись со мной взглядом. – А теперь разыщи Брюса, где он там дуется, и отдай эту бумагу.

Доктора П. я нашел сидящем в холле отделения – вид у него был и заведенный, и жутко усталый. Когда я подошел к его креслу, он лишь недовольно буркнул, даже не повернувшись в мою сторону:

– Ну что, вундеркинд? Пообщался по душам с начальством? Пришел освободить свой письменный стол?

Не зная, как реагировать, я просто сунул ему через плечо полученную от главврача бумагу. Он взял ее, прочитал и так сгорбился в кресле, словно ему сообщили, что его какого-то близкого родственника только что пристрелили бандиты. Потом повернулся, чтобы посмотреть на меня, и впервые я не увидел у него на лице ни враждебности, ни злости. В глазах его читались лишь обреченность и страх.

– Будь я проклят… – практически выдохнул он. – Роуз, должно быть, и впрямь считает тебя таким гением, каким ты себя возомнил… Ничего хорошего. Потому что знаю: то, что ты затеял, делает тебя самым тупым и долбанутым придурком во всем отделении! Ну что ж, теперь мы сможем точно выяснить, насколько тупым. Только постарайся уж, чтобы твой новый псих не затмил для тебя все твои прочие обязанности. Надеюсь, что ты будешь придерживаться всех пунктов своего предложения.

Я кивнул.

– Естественно. Желаете еще что-то обсудить касательно моего нового пациента и расписания приема?

Он гулко хохотнул.

– Нет, малыш, вот уж нет! А теперь кончай тратить мое драгоценное время и иди займись делом. Хотя бы тем же Джо. – Сверкнул на меня перекошенной безрадостной улыбочкой. – Полагаю, его палату сам найдешь?

Да. Тут я вполне мог обойтись без его помощи.

24 марта 2008 г.

Фух… Ладно, этот кусок придется написать быстро, иначе я никогда его не закончу. Жутко трещит башка с бодуна, хотя и хрен с ней. Излагать всю эту мутоту на бумаге – все равно что химиотерапия для собственной души. Больно до чертиков, но это выжигает из нее кое-что похуже. Впрочем, откладывать по-любому нет смысла, так что давайте сразу перейдем к моей первой встрече с Джо. И да, я постарался описать ее в точности так, как запомнил, но диктофона, естественно, у меня тогда с собой не было, так что если мне и пришлось кое-что местами перефразировать, чтобы все выглядело последовательно, надеюсь, вы проявите ко мне снисходительность.

Хоть обитатель этой палаты и вызывал у остального больничного персонала страх и опасливое отвращение, само по себе его обиталище мало чем отвечало расхожим представлениям об ужасах психушки. Да, палата Джо располагалась в самом конце длинного коридора, отчего у любого идущего к нему было полным-полно времени поразмыслить, стоит ли вообще туда соваться, но я уверен, что это было сделано намеренно. Принимая во внимание содержимое даже урезанного варианта его истории болезни, держать Джо подальше от остальных пациентов вполне имело смысл, а поскольку пересекалось с ним лишь весьма ограниченное число сотрудников больницы, возникало еще больше причин упрятать его с глаз долой. А с учетом упомянутого в той же истории богатства его родственников, возможно, это был также и жест в их сторону – предоставить Джо самую просторную и светлую палату во всей больнице, несмотря на постоянную нехватку койко-мест и вообще свободного пространства.

Пусть даже так: если вы думаете, будто что-либо из этого хоть немного притупило дурное предчувствие, охватившее меня, когда я делал первые шаги по этому коридору, то вы жестоко ошибаетесь. До настоящего момента Джо представлял собой лишь нечто вроде далекой интеллектуальной головоломки – воображай ее и теоретизируй насчет способов ее решения сколько влезет. Но теперь я официально считался его лечащим врачом. И хотя, наверное, было уже поздновато включать здравый смысл, меня основательно пробрала нервная дрожь от одной только мысли о первой встрече с пациентом, успевшим собрать внушительную смертельную дань не только с прочих больных, но даже и с тех, кто благодаря профессиональной выучке должен без всякого страха встречать любые проявления человеческого безумия.

Для пользующегося столь дурной славой обитателя больницы Джо не производил ни малейшего впечатления опасного. Росту – не больше пяти футов и шести дюймов[25], худой ровно настолько, чтобы не выглядеть дистрофиком. Копна непокорных светлых волос выглядит так, словно ее не расчесывали годами.

Он сидел спиной ко мне в одном из простецких больничных кресел, а когда встал и повернулся, то я ожидал увидеть у него на лице нечто злодейски-жестокое. Но и тут был разочарован. Лицо у него оказалось по-лошадиному длинным и бледным, с безвольным обвисшим подбородком, высокими скулами и слегка желтоватыми зубами. Бледно-голубые глаза словно никак не могли на чем-либо сфокусироваться, что придавало его взгляду почти столь же отсутствующий вид, какой я видел у большинства своих пациентов-кататоников.

Мы постояли несколько секунд, глядя друг на друга, прежде чем я решился заговорить.

– Джо? – произнес я самым своим профессиональным тоном. – Я доктор Х. Доктор П. распорядился заняться с вами психотерапией, если вы, конечно, не против.

Он ничего не ответил. Вообще никак не отреагировал.

– Если я не вовремя, то могу прийти…

– А вы молодой.

Голос у него оказался высоким и тихим и чуть хрипловатым, словно пускать его в ход ему доводилось нечасто. Это могло бы вызывать некоторое беспокойство, если б не звучащая в нем глубокая печаль, отчего Джо производил еще более жалкое впечатление.

Я кивнул ему и, слегка улыбнувшись, спокойно произнес:

– Да, так и есть. У вас есть какие-то возражения?

Он пожал плечами.

– Остальные были не такие молодые. Я должен быть впечатлен?

Я удивленно заморгал.

– Впечатлен? Чем?

– Ну, тем, что вы реально кого-то настолько довели, что вас прислали сюда в таком возрасте.

Даже не задумавшись, я улыбнулся. Входя в эту палату, я уже приготовился к чем-то страшному. Ожидал словесных оскорблений, издевок, монотонного перечисления всяких отвратительных фантазий – если даже и не попыток воплотить их в жизнь. Единственное, чего я совершенно не ожидал, так это что Джо вдруг отпустит шуточку, не говоря уже о том, что действительно смешную.

– Может, в чем-то вы и правы, но чем это может вас впечатлить?

Джо опять пожал плечами.

– Меня впечатляет любой, кто способен вызвать раздражение у здешнего персонала. С моей точки зрения, мы с вами в этом смысле родственные души. А потом, что бы вы ни сделали, чтобы заполучить от них такого пациента, как я, это реально должно быть что-то охренительно плохое.

На лице его появилось кислое выражение.

– Либо так, либо с возрастом она совсем озлобилась. Ну, или совсем отчаялась.

– Кто?

– Сами знаете кто, – отозвался он с горькой усмешкой. – Она. Та, что держит меня здесь под замком. Почему бы ей просто не перерезать мне горло, раз уж так хочется? Готов поспорить, что и многим другим от нее так же досталось.

– Если вы намекаете на доктора Г., то я…

– Эх, доктор, доктор, доктор… – тихонько протянул Джо. И тут же неожиданно шлепнул ладонью по стене и с отвращением фыркнул. – В общем, говенный из нее доктор. Не может вылечить пациента – и запирает его на сто лет здесь, где и поговорить-то практически не с кем, а потом присылает свежего человека вроде вас… Дайте-ка угадаю. Вы – самый способный врач во всем отделении, и они думают, что, может, вы, и только вы, сумеете меня исцелить?

Мне не следовало удивляться, что он догадался о том, что я считал исключительно закрытой информацией про самого себя, но я все-таки удивился. Изумление, должно быть, ясно отразилось у меня на лице, поскольку он презрительно хохотнул.

– Не надо быть магом или волшебником, чтобы это сообразить, – сказал он. – Эта сука может послать сюда кого-то только по одной причине – потому что хочет уволить его. Знаете, что я уже лежал здесь, когда вы еще наверняка какали в пеленки, и с тех самых пор никто и понятия не имеет, что со мной делать? Она считает, что я «неизлечим», поймите же вы наконец! Вы – всего лишь жертвенный ягненок, который даст ей что-то, что можно будет передать моим долбаным никчемным родителям, чтобы они продолжали засылать денежки, а заодно таким образом она избавляется от всех умных свежих лиц, на фоне которых сама может выглядеть бледно.

Я был шокирован. Совсем не так, как я себе представлял, должен был вести себя самый опасный пациент больницы. Да, он был полон горечи, язвителен и раздражен, но речи его звучали вполне складно, даже здравомысляще. На сумасшедшего он походил меньше всего. Едва ли это был плод тридцати с лишним лет смятения и ужаса, не говоря уже о бессрочном содержании в одиночном изоляторе. Больше того, его замечания оставили у меня противный вкус во рту и заставили усомниться во многом из того, что мне до сих пор говорили. Не могли ли все эти истории про него на самом деле являться не более чем неким хитроумным способом существенного пополнения больничного бюджета? Я насупился.

– Джо, так вы не думаете, что с вами что-то не так?

– Откуда мне, блин, это знать? – огрызнулся Джо. – Насколько лично я могу судить, так это что все вокруг меня с ума сходят! Это так часто случается, что иногда я просто теряюсь в догадках: то ли они делают все это нарочно, то ли чтобы превратить меня в такого же психа, как и они, – только и думаю, какую же херню кто-нибудь отколет в следующий раз.

Вид у него был слишком искренний, чтобы врать на голубом глазу, и несмотря на все, что мне про него говорили, я начал испытывать к нему жалость. И все же некоторые слышанные мною истории по-прежнему вынуждали меня оставаться настороже, так что сразу отвечать я не стал. Пусть лучше сначала выговорится.

– Ну ладно, замяли, – произнес Джо с горьким смешком. – Я всего за несколько минут явно сделал что-то, чтобы довести вас до белого каления, сам того не сознавая.

Я покачал головой.

– Нисколько.

– Ну что ж, тогда, блин, ура нам всем, ура. Но я-то вижу, как в вашем юном светлом мозгу вовсю крутятся шестереночки. Ну давайте же, выкладывайте. С чего это вдруг вас так перекосило?

Я пожал плечами.

– Честно говоря, не знаю, что и думать, Джо. На чудовище вы явно не похожи, но кое-что в вашей истории действительно вызывает определенную тревогу.

– Да ну? – Он хихикнул. – Могу себе представить… Например?

– Ну, – ответил я, – для начала я не думаю, что нормальный человек станет пытаться изнасиловать шестилетнего мальчика в первую же совместно проведенную ночь в палате.

Джо презрительно хрюкнул.

– Именно так в истории болезни и подается то, что случилось с Натаном?

Мне пришлось подавить стремление изумленно уставиться на него. Безжалостное воплощение зла вроде Джо никак не должно хранить в памяти имена своих жертв, тем более после столь долгого времени. Такие обычно помнят лишь сам процесс насилия, но жертвы у них в головах обычно настолько расчеловечены, что в общей бесформенной массе для имен просто не остается места.

– А что на самом деле произошло с Натаном, Джо? – спросил я. – Почему бы вам не поделиться своим собственным видением случившегося?

Поначалу он ничего не ответил – лишь с отвращением пнул свою койку. А после нескольких секунд тишины обвел меня оценивающим взглядом и произнес:

– Прежде чем я вам расскажу, у меня к вам всего один вопрос.

– Да?

– Нету с собой жвачки? – Джо кривовато улыбнулся. – Мне обычно Несси приносила. Хоть какое-то занятие. Не так скучно.

Так вышло, что в одном из карманов у меня действительно завалялась основательно помятая и потертая упаковка жевательной резинки. Я выудил ее оттуда и передал ему пластинку. Джо взял ее, развернул обертку и с явным наслаждением целиком засунул в рот, после чего опять криво улыбнулся мне.

– Спасибо, док, – произнес он. – По-моему, с вами можно иметь дело.

Я улыбнулся в ответ, несмотря на смущение.

– Так… что там с Натаном?

– Ах да, Натан! – Он задумчиво двигал челюстями. – Ну, я знаю, что вам про это все остальные говорили, но вся штука в том… Он сам ко мне подъехал.

– Мне трудно в это поверить, Джо. Ему было шесть лет. Вам – десять.

– Ну да, ну да, знаю: типа, слишком мал, – сердито отозвался Джо, отмахиваясь от моего замечания, словно от назойливой мухи. – Но вы думаете, он про это знал? Его папаня натягивал его с тех самых пор, как тот научился ходить! По-моему, он просто думал, что это и есть любовь. Во всяком случае, он сказал мне, что не может заснуть, пока кто-нибудь не «вставит» ему для начала, и попросил меня сделать это. Ну, я сам тогда был ребенком и мало что понимал. Вообще-то в таких местах вам особо не рассказывают про всяких пчелок и тычинки, знаете ли… Ну, я и вставил. Но поскольку сам не знал, как надо, и у меня не было ничего, чтобы все прошло малость попроще, он начал орать. Санитары были прямо за дверью, так что слезть с него я не успел. И как вы думаете – стали они меня слушать после того, что увидели?

Он закатил глаза.

– Наверное, грех жаловаться, поскольку я, по крайней мере, не помру девственником… Предпочел бы лишиться невинности при каких-нибудь иных обстоятельствах, но нельзя ведь желать абсолютно всего на свете?

Хотя здравый смысл заставлял усомниться в подобной истории, я все-таки не мог не признать, что звучало все это вполне правдоподобно. Но все же в истории болезни имелось еще много чего, что никак нельзя было объяснить простым недоразумением. Я без передышки погнал дальше.

– Даже если я вам и верю, Джо, – сказал я, – то как быть с тем, что все ваши врачи постоянно умирали или сходили с ума?

– И вы думаете, что это моя работа? – спросил он, ожесточенно качнувшись ко мне всем телом. – Как по-вашему, док, у меня такой опасный вид?

– Нет, – ответил я, – но если вы использовали какой-то метод вроде газлайтинга…[26]

– Какой-какой метод?

Верно, Джо вряд ли мог знать этот термин. Сомнительно, чтобы кто-то показывал ему это кино.

– В смысле, намеренно пытались свести их с ума.

Он насупился.

– Чушь собачья! Они покончили с собой не из-за того, что я сумасшедший! Они сделали это потому, что и они, да и вообще все, кто работал над моим случаем, прекрасно знали, что я абсолютно нормальный.

У меня отвалилась челюсть, прежде чем я успел опомниться и взять себя в руки. Заметив это, Джо откровенно заржал.

– Ой, да знаю я, знаю, это звучит совершенно смехотворно, но можете мне поверить – это так. Знали с того самого второго раза, когда мои говнюки-родители оставили меня здесь, чтобы сбыть с рук долой, поскольку не могли со мной управиться, и велели докторам придумать какую-нибудь отмазку, чтобы держать меня здесь. Те-то, сволочи, чисто из жадности всё и обтяпали – но хотя бы знали, что все это чистый фарс. Пока она тут не нарисовалась…

Поворчав горлом, он сплюнул на пол, после чего продолжил.

– Вы в курсе, что я должен был представлять тут из себя перед тем, как эта ваша замечательная доктор Г. поступила сюда на работу? Я должен был представлять собой безнадежный случай, отработанный пар! С глаз долой – из сердца вон. Этот самодовольный гондон доктор А. завел тут такую более или менее официальную политику, что только самые отстойные врачи будут направляться работать со мной, поскольку никому не хотелось заниматься терапией с психически здоровым пациентом, которого держат здесь только по требованию родителей. Спишем это на мою несчастливую звезду, что первой такое задание получила как раз доктор Г. Поскольку позвольте мне вот что сказать: доктор Г. слишком амбициозна, чтобы тратить время на подобную фигню. И что же она делает? Запускает сказочку, какой я ужасный, как со мной страшно работать, оставляет предсмертную записку там, где ее обязательно найдут другие доктора… И тут вдруг выясняется, что она спокойно жирует на оплаченном больничном, выходит на работу с настоящими пациентами, когда возвращается, а я из больного, до которого никому нет дела, превращаюсь в больного, с котором никто не осмеливается заговаривать. И что тут делают дальше? Начинают отправлять ко мне врачей, которых хотят уволить, поскольку таким образом получают повод, чтобы избавиться от этих бедных засранцев! И все эти врачи знали, что если у них не выйдет меня вылечить, эта сука и ее холодный как рыба, наставник обязательно проследят за тем, чтобы их карьере пришел конец, – но стоило им поговорить со мной, как они тут же понимали, что у них по-любому ничего не выйдет, поскольку лечить-то нечего! Те, что продержались дольше всех, просто были готовы на что угодно, только чтобы исправно получать зарплату. Чем дольше они могли мириться с этим, тем дольше торчали тут. А мне оставалось только смотреть, как те немногие, кто действительно хоть как-то заботился обо мне, сходят с ума в процессе.

У меня по-прежнему оставались сомнения, но, по какой-то причине, чем больше Джо говорил, тем больше мое сердце склонялось в его сторону. Если б меня спросили, что именно вызывало во мне такую симпатию и сочувствие к нему, то я ответил бы, что это была сама его манера держаться. Не стану вдаваться тут в подробности, но даже при том, что формально он пытался защитить себя, голос его все равно звучал глухо и обреченно, будто он знал: даже если я ему поверю, это все равно ничего не изменит. Словно он проводил свою защиту на автопилоте. И поскольку в его словах было так мало надежды, это еще больше склоняло меня к тому, чтобы поверить в его честность. Сейчас-то, задним числом, я сознаю, что должен был заподозрить: все его речи могли быть с равным успехом ловкой манипуляцией, свойственной психопатам, но, учитывая то, как умело он застал меня врасплох и насколько неопытным я тогда был, наверняка я проявил бо́льшую впечатлительность, чем следовало.

Только не подумайте, что я был настолько уж наивен! Я прекрасно знал, что любой пациент, который окончательно не выжил из ума и не погружен в глубокую кататонию, способен сыграть на определенных струнах врача, чтобы создать нужное первое впечатление. Так что в течение следующих сорока пяти минут я старался направлять беседу так, чтобы проверить, не проявит ли Джо каких-либо признаков серьезных латентных психологических расстройств – признаки, распознать которые способен только профессионал. Но и здесь меня ждал полный тупик. Джо ни выказывал абсолютно никаких признаков душевной болезни, не считая легкой депрессии и агорафобии[27] – и то и другое вполне логично ждать от пациента, запертого под замок на тридцать с лишним лет и вынужденного общаться с врачами, психическое состояние которых катастрофически ухудшалось у него на глазах.

Спору нет: очень искусный психопат вполне мог все это убедительно изобразить, но Джо не демонстрировал никаких индикаторов того, что дело было в этом. К примеру, могу припомнить, как в ходе нашей самой первой беседы в окно его палаты ударилась какая-то птичка и, оглушенная, упала на подоконник. Психопат вообще не обратил бы на это никакого внимания, но Джо подошел к окну и озабоченно смотрел на нее, прижав лицо к стеклу, пока птичка не оправилась и не улетела прочь. Более выразительный признак здоровой эмпатии мне трудно и выдумать.

В конечном итоге когда я закрыл дверь палаты Джо после той первой встречи, то ощутил дурноту, хотя и вовсе не по одной из тех причин, которые мог ожидать. Реальность разительно противоречила абсолютно всем ужасающим историям, приведенным в истории болезни, – я не увидел ни малейших свидетельств того, что этот человек является кем-то иным, кроме как просто козлом отпущения – отчаянно страдающий от одиночества, брошенный собственными родителями и превратившийся в нечто вроде юродивого при загибающейся от недостатка финансирования и персонала психбольнице. При данных обстоятельствах, в другой ситуации я порекомендовал бы своему руководителю просто выписать такого пациента, но даже если хотя бы часть изложенного про Джо была правдой, это явно не обещало мне ничего хорошего. Если он говорил правду, больница в жизни не отпустит на свободу дойную корову вроде него, даже если эта «корова» находится в здравом уме и твердой памяти.

И опять-таки: прошел всего лишь один сеанс, а обвинения в его адрес были весьма многочисленны. Я решил: поработаю-ка с ним месяцок, а потом определюсь, стоит ли предпринимать какие-либо более радикальные шаги. Не исключено, что я просто случайно застал его в удачный для него день, а вскоре он превратится в того изверга из ночных кошмаров, каким выставлен в истории болезни. А кроме того, я пока не успел ни прослушать аудиокассеты, имеющиеся в ее полной версии, ни изучить неотредактированные записи его предыдущих лечащих врачей, которые передала мне доктор Г.

Мне не стоит в этом признаваться, но его историю болезни я взял с собой домой. Если доктор Г. держала ее в запертом ящике стола в своем всегда запертом кабинете, то оставлять ее в своем собственном кабинете я опасался. Мой видавший виды казенный письменный стол не запирался, и никто не знал за мной привычки закрывать кабинет на ключ, поскольку все документы, касающиеся моих тогдашних пациентов, были оцифрованы, а ничего сугубо личного или ценного я тут никогда не держал.

Придя домой, я не смог немедленно приступить к чтению. Та ночь стала для меня и Джослин особенно тяжелой. Из-за моей новой работы, включая и мою одержимость Джо, и ее подавленного состояния от забуксовавших научных исследований нам нечасто удавалось проводить время вместе. По-моему, как раз на той неделе она окончательно сломалась и сообщила мне, что ее научный руководитель напрочь зарубил результаты ее чуть ли не годовых усилий. Наставникам обычно полагается поддерживать своих аспирантов, но этот конкретный член ученого совета оказался упорным говнюком, постоянно принижавшим и ее, и ее научные потуги. Подозреваю, что он просто хотел с ней переспать – или, по крайней мере, ощущал с ее стороны какую-то угрозу. Или, может, просто таковы были его представления о нормальных отношениях между научным руководителем и его подопечным, поскольку у диссертационных программ есть свои странноватые традиции вроде обычая в обязательном порядке всячески шпынять соискателя – мол, «так принято», «не мы придумали, не нам нарушать». Мы с Джослин поцапались, но ненадолго. Она заставила меня рассказать про кошмарный сон, в результате которого я ее разбудил, а она поплакалась мне на своего профессора. Под конец мы оба так вымотались, что просто заснули, прижавшись друг к другу и оставив наши труды до утра.

В результате до материалов Джо я добрался лишь к следующему вечеру, решив начать с аудиозаписей. Моя главная мысль заключалась в том, что тот самый первый сеанс с Джо – когда он предположительно страдал лишь от ночных кошмаров – может дать мне какой-то ключ к тому, что другие врачи могли упустить из виду по причине того, что случай представлялся им совершенно банальным.

Аудиокассета с записью первого проведенного с Джо терапевтического сеанса была совсем старой и основательно покоробленной, и я даже боялся, что она не станет воспроизводиться, когда вставил ее в свой магнитофон. Однако после непродолжительного шуршания и пощелкиваний катушки кассеты стали вращаться, а из динамиков послышался жестяной звук мужского голоса с характерным среднеатлантическим выговором.

Привет, Джо, можешь обращаться ко мне «Доктор А.». Твои родители говорят, что у тебя проблемы со сном.

Последовал короткий интервал – насколько я мог себе представить, Джо, наверное, кивнул в ответ, поскольку доктор А. продолжил:

Может, расскажешь, почему?

Снова короткая пауза, а потом детский голос:

Д: Мне тварь в стенах спать не дает.

А: Ясно. Сочувствую. А можешь сказать, что это за тварь в стенах?

Д: Она большущая.

А: Большущая? Насколько?

Д: Просто большущая. И страшная.

А: Это я в смысле, ты можешь ее описать?

Д: Большая и волосатая. У нее мушиные глаза и две здоровенные, жутко сильные паучьи лапы с реально длинными пальцами. А тело как у червя.

Я невольно содрогнулся. Даже для ребенка с хорошо развитым воображением это был довольно мерзкий мысленный образ. Даже если так, Джо был сразу отнесен к острым энтомофобам – описанная им картина представляла собой вполне естественное выражение подобных страхов. Пока не было причин полагать, что речь идет о чем-то большем, чем обычная подверженность таким детским страхам. Доктор А. явно пришел к такому же заключению.

А: Действительно, выглядит страшновато… А насколько она большая?

Д: Да говорю же, большая! Больше папиной машины!

А: Ясно. А твои родители когда-нибудь ее видели?

Д: Нет. Она прячется в стены, когда они приходят.

А: И такая здоровенная штука помещается в стены? А они не трескаются?

Д: Она типа тает. Как мороженое. Выглядит просто как стена.

А: Ясно. И это она оставила эти отметины у тебя на руках?

Д: Да. Я пытался закрыть лицо, чтобы ее не видеть. Она сдернула мои руки с лица и пальцами открыла мне глаза.

А: А зачем она это сделала?

Д: Ей нравится, когда мне плохо. Поэтому и не дает заснуть.

А: В каком это смысле?

Д: Она ест плохие мысли.

Фигасе! Если б его не заперли в психушке, из малого вышел бы отличный автор ужастиков.

И при этом он оказался – к моему глубокому расстройству – совершенно заурядным мальчишкой. Продолжая слушать, я не мог удержаться от улыбки – ну и храбрец! Мне также стало понятно, что содержащаяся на записи информация полностью соответствует занесенной в историю болезни, и ничего в ходе этого сеанса не позволяло заподозрить все те ужасы, что начались после второй госпитализации мальчика. Вообще-то, если основываться на одной лишь записи, все последовавшее за этим сеансом представлялось совершенно невероятным. Что-то во всей этой истории явно не сходилось, отчего у меня возникло нехорошее чувство, будто все рассказанное мне взрослым Джо касательно подставы может и впрямь оказаться правдой.

Но даже если так, то пока я обладал лишь частью нужных мне данных. Дабы попробовать понять, чем Джо, очевидно, стал в неволе, я занялся второй кассетой – той, что предоставил санитар, который провел ночь в его палате.

Лишь просто посмотрев на нее, я сразу заметил что-то странное. К кассете была прилеплена узкая и основательно захватанная полоска чего-то вроде бумажного скотча с надписью от руки: «03:00–04:00». Это меня озадачило. Всего один час записи? И тут до меня вдруг дошло. В истории болезни упоминалось, что в основном на пленку записалась лишь полная тишина. Судя по всему, на этой оставили лишь то, что могло представлять хоть какой-то интерес. Иначе зачем было ее хранить? Приготовившись в течение ближайшего часа вслушиваться как можно более внимательно, я вставил кассету и нажал на «воспроизведение».

Первые десять минут, по-моему, из динамиков не доносилось ничего, кроме обычного шипения, и мне не раз приходилось встряхиваться, чтобы не отключиться. В конце концов я решил мысленно отсчитывать секунды, время от времени поглядывая на часы – для полной уверенности, что все-таки не теряю бдительности и готов услышать хоть что-нибудь. Когда я добрался до двадцатиминутной отметки, запись вроде как возродилась к жизни, и я действительно кое-что услышал.

Во-первых, звук дыхания, который упоминался в истории болезни. Доктор А. ничуть не преувеличивал: такие звуки вне всякого сомнения издает человек, испытывающий острый приступ тревоги. Это продолжалось секунд тридцать, после чего послышалось какое-то шуршание, а затем…

Шаги. Быстрые шаги, словно кто-то бежал, сопровождающиеся шлепками чего-то мягкого по чему-то твердому. Натужное дыхание не умолкало – очевидно, как раз этого бегущего человека, – а потом чей-то грубый голос принялся бормотать всякие бранные слова, вновь и вновь, и все более и более испуганно. Дальше – какое-то шарканье, и тут, на тридцатой минуте, запись вдруг резко оборвалась.

Раздраженный, я отмотал ее назад. Было совершенно ясно, что именно я услышал. Санитара явно задолбало торчать в палате всю ночь, и он попросту слинял со своего поста – то есть, получалось, что записи в истории болезни соответствовали действительности. Решил, наверное, двинуть до дому, а все эти страхи попросту выдумал, чтобы поддержать связанные с Джо легенды. Однако, исключительно для полной гарантии, подумал я, надо прослушать эти «живые» десять минут еще разок и убедиться, что я не ослышался. На сей раз нацепил наушники, воткнул штекер в магнитофон и выкрутил громкость почти на максимум – так, чтобы, по крайней мере, в случае чего не повредить уши.

И опять те же самые звуки. Учащенное тревожное дыхание. Шуршание, как будто кто-то ворочается в кровати. Поспешные шаги бегущего человека. Ругань. Смех. Удаляющееся шарканье.

Погоди-ка! Смех? Его вроде раньше не было. Я опять перемотал пленку и прислушался.

При небольшой громкости этот звук вполне можно было бы принять за просто какой-то фоновый шум. Но в наушниках и при выкрученном почти на максимум регуляторе громкости смех узнавался совершенно безошибочно. Пока санитар ругался в микрофон, я подумал, что в промежутках между его эпитетами слышу на заднем плане негромкий раскатистый хохоток, словно записанный с огромного расстояния. Но даже с учетом этого я мог бы сказать, что в жизни этот звук должен был звучать гораздо громче, чем сумел уловить микрофон. Если б не отвратительное качество записи, заставившее меня усомниться в ее аутентичности, я наверняка был бы настолько потрясен, что бросил бы это дело в ту же секунду.

Понимаете, этот смех не был похож на любой звук, который способен произвести обычный человек. Он был слишком хриплым, слишком низким, слишком гортанным и захлебывающимся, как если бы кто-то вдруг придал ритм человеческого смеха шуму обрушивающегося ледника. Но тут он звучал совсем уж издалека, и запись была очень старой, так что оставалось лишь предположить: наверное, это всего лишь какой-то безобидный фоновый шум, причудливо исказившийся из-за того, что пленку много лет не использовали. Я вынул кассету, решив, что больше ничего из нее не добуду, и уселся разбирать записи, имеющиеся в истории болезни.

Не буду заморачиваться и воспроизводить их тут, и вот по какой причине. Если перед тем, как прочесть их, я думал, что Джо заблуждался насчет того, что ему подсовывают худших врачей во всей клинике, то теперь окончательно убедился: он был совершенно прав. Более бессвязных, беспомощных и откровенно бестолковых заметок я в жизни еще не читал! Перепрыгивание от диагноза к диагнозу, от одного медикаментозного курса к другому, повороты порой на все сто восемьдесят градусов – вскоре мне в голову даже стали закрадываться подозрения, уж не пытались ли потихоньку свести Джо с ума за счет одних только побочных эффектов от великого множества разных медикаментов.

Некоторые из врачей отмечали, что приняли решение держать его связанным и даже с защитной маской на лице, в том числе и в ходе разговорной психотерапии, которая представлялась мне совершенно непродуктивной, если и не производящей обратный эффект. В смысле, какой толк от терапевтических бесед, если пациент не может говорить? Достаточно сказать, что под конец я почти окончательно убедился, что эти люди попросту вымещали раздражение от своей собственной медицинской несостоятельности на беспомощном пациенте, и оставалось лишь содрогнуться при мысли, сколько судебных обвинений в преступной халатности и врачебных ошибках могло быть основано на том, что я только что прочитал.

Единственные записи, в которых для меня просматривалась хоть какая-то логика, принадлежали перу доктора Г., и хотя в них действительно прослеживалась работа весьма компетентного специалиста, под конец дня все они тоже стали подтверждать гипотезу Джо. Записи доктора Г. поначалу были очень снисходительными и пренебрежительными, и я чуть ли не собственными ушами слышал негодование в каждой фразе, написанной ею про него. Было ясно: она считала, что пациент совершенно не ее уровня и ей отчаянно хочется отказаться от него ради того, кто более достоин ее умений. И все же постепенно негодующие нотки стали пропадать из ее тона, уступая место неприкрытому торжеству. В то же самое время записи становились все короче и короче, словно она обрела уверенность, что ничего записывать больше не требуется, поскольку случай уже близок к благополучному завершению. Вот показательный пример:

Джо хорошо реагирует на заключительный курс лечения. Контроль через неделю, если процесс выздоровления вообще займет столь продолжительное время.

Ну что ж, какой бы «заключительный курс» она ни имела в виду, он определенно привел к кое-каким результатам. Видите ли, ровно через неделю за этой коротенькой, почти легкомысленной заметочкой последовала ее собственная финальная записка, настолько отличающаяся по стилю, что я едва не вздрогнул. Привожу ее здесь полностью:

С завтрашнего дня прошу освободить меня от занимаемой должности в КГПЛ. Я не оправдала надежд своих пациентов, надежд своих коллег, своих собственных надежд. Ничего из этого уже не исправить. Прошу не трудиться перечислять мне очередную зарплату, поскольку я ее не заслуживаю и не ожидаю, что она мне понадобится. Искренне благодарю за возможность поработать с вами и прошу прощения за то, что так серьезно вас подвела. Мне очень жаль. Очень, очень жаль.

Роуз

Нет нужды говорить, что выглядело это крайне подозрительно. Верно, доктор Г. вполне могла под конец допустить какой-нибудь катастрофический просчет в избранной ею схеме лечения, но в свете того, что я уже прочитал и слышал, представлялось куда более вероятным, что заключительным этот курс был для нее самой, поскольку дальше она планировала инсценировать попытку собственного самоубийства. Иначе почему ее записи столь отрывочны и лишены всяких подробностей о якобы имеющем место успехе лечения?

Это, по моим представлениям, был практически последний гвоздь в гроб версии «пациента, которого никто не в состоянии вылечить». И хотя я по-прежнему твердо намеревался месяц понаблюдать Джо, но уже начинал гадать, чего будет стоит доказать каким-нибудь высшим авторитетам в мире медицины, сколько мук этот бедолага вынес в руках жестокой и бездушной доктора Г. Если тогда мне подумалось, что я упустил что-то, когда слышал фантомный смех на аудиозаписи, то теперь я уже размышлял, не подменили ли каким-то образом кассету, раз уж именно у доктора Г. та и хранилась. В любом случае, по моему мнению, это как раз именно Джо приходилось жить в атмосфере кошмара, а не его санитарам и врачам.

Ничуть не удивительно, что доктор П. спустил на меня всех собак, когда я предложил взять Джо в качестве пациента. Вообще-то столь же неудивительно и то, что доктор П. по-прежнему сохраняет должность врача, не говоря уже о том, что руководящую. Его поставили управлять отделением не для того, чтобы кого-то исцелять – его поставили туда в качестве надсмотрщика за единственным солидным источником финансовых поступлений. Недостаток эмпатии он демонстрировал всякий раз, когда не являлся на летучку или советовал мне медицинские назначения вроде «обдолбать таблетками до полного онемения». Естественно, его раздражало, что в его отделении появился кто-то вроде меня, ищущий возможности и вправду помогать людям! Это благое побуждение представляло собой прямую угрозу средствам, при помощи которых он сохранял свое место. Менее квалифицированных врачей, которые просто стремились любой ценой регулярно получать зарплату в его отделении, а не оказались здесь по зову сердца, можно было припугнуть угрозой увольнения, но мой, пусть даже и ученический, послужной список являлся для меня надежной защитой, и это должно было вызывать у этого переросшего школьного задиры даже еще больший скрежет зубовный, чем тот факт, что кое-кто со схожим дипломом в свое время перепрыгнул через его голову в гонке за должность главного врача. Подумать только, он пытался делать вид, будто помогает мне, заставляя держаться от Джо подальше… Чушь собачья! Старый поганец просто пытался спасти самого себя.

Что хуже всего, вся эта история выставляла самоубийство Несси в совершенном ином свете: добрая старушка наверняка прекрасно знала, что тут происходит. Ну как ей было этого не знать, если она состояла при Джо медсестрой еще с тех самых пор, как тот был ребенком? Наверное, он успел стать ей кем-то вроде сына, и нате вам: от нее требуют мучить его при помощи лекарств, закрытого пространства и всякого рода психологических манипуляций на протяжении более чем тридцати лет. Нечего удивляться, если ей не хотелось, чтобы с ним работал кто-нибудь еще, – Несси наверняка думала, что она единственная, кому придет в голову проявить к Джо хоть какую-то доброту. Или, может, доктор Г. – на пару с доктором П. – позволяла ей этим заниматься, поскольку думала, что она не сумеет оторвать себя от больницы, которую давно уже считала чуть ли не собственным домом. Но это, видно, даже для нее оказалось уже слишком, и она покончила с собой из чувства вины. Что объясняло, почему она пыталась предостеречь всех, даже людей, которым полностью доверяла, держаться от Джо подальше, дабы им не довелось испытать такое же чувство вины.

А все потому, что одна жестокая по своей природе женщина просто оказалась слишком самонадеянной и слишком амбициозной, чтобы управиться с порученным ей дутым случаем в первые же дни своей работы в больнице.

Даже если так, то в какой-то степени я испытал облегчение. Да, история прямо из фильма ужасов, но, похоже, в роли главного чудища в нем, по крайней мере, выступал обычный человек из плоти и крови. И если доктор Г., как я сильно подозревал, и была тем самым чудищем, то тогда я поклялся: к тому моменту, как все завершится, я воткну ей осиновый кол прямо в сердце.

27 марта 2008 г.

Ладно, если вы все уже дочитали досюда, то мне не нужно все разжевывать вам, как маленьким, и пересказывать содержание предыдущих серий. Вы в курсе, что остановились мы на моем первом терапевтическом сеансе с предположительно неизлечимым пациентом, в ходе которого лишь открылось, что он может быть психически здоров. Двинемся дальше, и побыстрей.

Возвращение в больницу на следующий день, как вы можете догадаться, далось мне нелегко. Теперь, когда я начал подозревать, что мне придется в открытую бросить вызов главному врачу клиники, в которой я впервые в жизни по-настоящему работаю врачом после долгих лет учебы, большинство совершенно рутинных дел вдруг стали приобретать зловещую окраску. На утренней летучке я внимательно наблюдал за поведением различных своих коллег. Проверял и перепроверял каждый новый рецепт, который собирался выписать, гадая, уж не окажусь ли и сам в качестве козла отпущения в случае какой-либо негативной реакции на тот или иной медикамент. Следил, какие новые распоряжения отдаются медсестрам.

Стоило мне начать выискивать закономерности, как стало совершенно ясно, что за мною повсюду следуют два санитара, настоящие зубры нашей больницы – Марвин и Хэнк. Первый – совершенно лысый, бледный исполин по меньшей мере шести футов и пяти дюймов[28] росту, на широченной груди и покрытых татуировками руках которого едва не лопалась больничная униформа; а другой – чернокожий колосс с растаманскими дредами, почти такой же здоровенный, как Марвин, только в ширину, а не в высоту. Их было трудно не заметить даже самому ненаблюдательному человеку, а уж мне-то их якобы незримое присутствие и вовсе успело намозолить глаза. Не то чтобы их шпионские намерения были настолько уже очевидны. Нет, у них хватало ума заниматься делом всякий раз, когда я их примечал, – проверкой ли медкарт, складированием ли гор постельного белья в кладовках… Поначалу это лишь слегка раздражало, но через несколько дней я поймал себя на том, что это меня реально достало и выбивает из колеи. Доктор Г. положительно отнеслась к моему желанию заняться Джо, но приставленный ко мне «хвост» с этим решительно не сочетался, и это не давало угаснуть подозрениям в ее адрес.

Ладно, вернемся к моему лечению Джо. Психодинамическая терапия, или разговорная психотерапия, как мы это часто называем, обычно требует одного-двух посещений больного в неделю. На тот момент моя голова была занята тем, чтобы удачно сделать стартовый рывок и побыстрей покончить с предысторией вопроса. При более высокой нагрузке пришлось всячески изворачиваться, но, поскольку совсем недавно я окончил резидентуру – всем хорошо известно, что врачам в эти ранние годы спать приходится мало, а работать много, – это не представлялось совсем уж непосильной задачей. Короче говоря, на следующий день после прослушивания аудиозаписей я опять оказался у него в палате, готовый к очередному сеансу.

Джо я застал валяющимся на кровати перед наполовину сложенным пасьянсом. Должен признаться, что это зрелище вызвало у меня некоторое облегчение. Если он был настолько в здравом уме, как сам уверял, то со стороны даже самых бездушных врачей было бы слишком жестоко лишать его хоть какого-нибудь развлечения.

Джо посмотрел на меня все с той же кривоватой улыбочкой, что и вчера.

– О, привет, док! – поздоровался он. – Рад вас опять видеть. Полагаю, в тот раз я вас окончательно не отпугнул?

Я ответил ему вежливой улыбкой.

– Привет, Джо.

Он сел на кровати по-турецки и ткнул пальцем на складное кресло в углу.

– Ладно, не такая я уж шишка, чтобы передо мной стояли. Присаживайтесь.

Я выдвинул кресло на середину палаты и с удобством устроился лицом к нему.

– Итак, вчера вечером я закончил чтение полной версии вашей истории болезни.

– Да ладно! – Он поднял брови. – И?.. Насколько опасный я псих, согласно этому документу?

– Думаю, что вы и сами знаете ответ, Джо.

Лицо его омрачилось.

– Угу, знаю. Вопрос только в том, верите ли вы этому?

– Честно говоря, даже и не знаю, чему верить… Согласен, ваши предыдущие лечащие врачи – далеко не светила медицины, но очень многое просто не поддается хоть какому-то объяснению.

– Да ну? Ну что ж, в моем распоряжении целый день, док, – негромко произнес Джо, протягивая руку и перекладывая несколько карт из одной стопки в другую. – Почему бы вам просто не спросить?

– Ладно, – сказал я. – Предположим, вы говорите правду. Предположим, что вас и в самом деле держат здесь только для того, чтобы ваши родители продолжали платить больнице. А вашим родителям будет все равно, если они об этом узнают?

Джо фыркнул.

– Да естественно все равно! Мои родители очень богаты, и единственное, что их волнует, – это чтобы я был паинькой и не выставлял их в невыгодном свете. Как только они поняли, что я не такой, как они, то наверняка сразу же решили, что лучше запереть меня здесь – хотя бы для того, чтобы соседи чего не подумали.

– Откуда такая уверенность? – спросил я. – Разве полностью исключается вероятность того, что они просто не знают о том, что вас держат здесь исключительно в качестве источника финансовых поступлений для больницы? Может, они искренне верят, что вам действительно нужна помощь?

Джо хрипло хохотнул.

– Не будьте дураком. Им совершенно плевать в обоих случаях.

– Что заставляет вас так думать?

Джо, который опять был поглощен перекладкой карт между стопками, прервался и сверкнул на меня глазами. Его голос звучал ровно, но все-таки каждый слог был буквально пропитан болью и обидой.

– Если моим родителям действительно на меня не насрать, то тогда почему же они ни разу меня не навестили?

Я сохранил нейтральное выражение лица – не отталкивая его, но и не создавая впечатление, будто с ходу заглотил наживку.

– Всем настоятельно рекомендовано держаться от вас подальше, Джо, даже врачам. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы предположить: ваши родители могут тоже верить во все то, что мы сейчас обсуждаем.

– Да я не прошу их прискакивать сюда на каждое Рождество с вязаным свитером! Но кто сказал, что за тридцать с хреном лет они не могли хотя бы разок прийти сюда и одним глазком заглянуть в окошко моей двери? Или посмотреть на тех, кто меня лечит? Ни один из врачей, перебывавших у меня в этой дыре, и словом не обмолвился о том, что предки мною хоть как-то интересовались. Я уже спрашивал у нескольких людей, которые сюда приходили – санитаров там, не санитаров, – и все они в один голос твердили, что с воли никто про меня не спрашивал. Давайте начистоту, док: они просто оставили меня тут гнить. Им совершенно наплевать, где я, – главное, что не с ними.

Видимо, вид у меня был не особо убежденный или же я затронул какой-то болезненный нерв, поскольку его тоскливое раздражение лишь набирало силу.

– Позвольте мне рассказать вам одну историю, док, и вы сразу поймете, что за бессердечные говнюки мои родители!

И он сразу продолжил:

– Когда мне было пять лет, всего за год до того, как они решили избавиться от меня, в кустах на участке нашей семьи я встретил бродячую кошку. Но она не была похожа на бродячую. Ласковая, ручная, позволяла мне возиться с ней и даже брать на руки. Я назвал ее Целлюлозный Цветочек, или Люза для краткости, поскольку мой отец сделал состояние на всяких волокнах и очень часто упоминал какую-то целлюлозу. Мне просто нравилось это слово. И кошечка была очень красивая, так что назвать ее цветочком было вполне к месту. Понимаете, я тогда был совсем мал, так что такое смешение слов мне казалось вполне нормальным. Короче говоря, через какое-то время она перестала прятаться в кустах и стала все чаще появляться у нашего крыльца, чтобы навестить меня. Я припасал ей всякие объедки с собственного стола, так что мы типа как подружились. То есть пока мои родители про это не пронюхали.

Он сжал кулак.

– У отца была аллергия на кошек. И как только узнал, что я приманиваю кошку к дому, он буквально озверел. Я пытался объяснить ему, что буду вести себя хорошо и не позволю ей расстраивать его и что это просто чудесная кошечка, но отцу было на это плевать. Он решительно спустился с крыльца прямо туда, где сидела Люза. Ну, она привыкла к тому, что люди не представляют собой опасности, так что, естественно, и не подумала убежать. Хотя жаль, что не убежала. Поскольку едва он подошел к ней, как схватил ее за шкирку и наподдал по ней ногой, как по футбольному мячу, так что она улетела в кусты. А после сказал, что если еще раз увидит меня рядом с ней, то и со мной то же самое сделает. Выдрал как сидорову козу и запер в комнате. Больше я ее не видел.

Джо примолк, опустив взгляд в карты. А потом поднял голову и уставился на меня.

– Да, вам наверняка интересно, где была моя мать, пока отец сек меня по голой спине, а я орал как резаный.

Он сделал паузу. Чем бы ни объяснялись его колебания, то, чем Джо собирался поделиться, явно вызывало у него неловкость.

– Мать велела отцу прекратить, поскольку, по ее словам, «соседи могут услышать». А отец тут же набросился на нее. «Соседи будут нас обсуждать? Джозеф притащил на участок кошку, Марта! Какую-то сраную кошку! Сама знаешь, как они на меня действуют. Ты хочешь, чтобы я сдох, Марта? Хочешь, чтобы я, мля, сдох, лишь бы соседи что-нибудь не подумали?» А потом ударил ее по лицу, да так сильно, что она упала на землю. После этого больше она никогда ему не перечила. И пусть даже я сам получил жуткую взбучку, видеть ее всю следующую неделю с распухшим глазом и синяком было куда как хуже. Всякий раз, когда я задумываюсь о том, почему я здесь, то сразу вспоминаю ее разбитое лицо. Думаю, она винила в этом меня, и, честно говоря, я и сам виню себя за такую глупость. Все еще вижу во сне, как она смотрит на меня этим подбитым глазом, и иногда, когда просыпаюсь, думаю, что мое пребывание здесь – это наказание за то, во что я втянул мою мамочку. Я знаю, глупо так думать, но когда ты ребенок, который отчаянно хочет, чтобы его любили, то поверишь в любую собственную вину, лишь бы родители опять подарили тебе свою любовь. Очень жаль, что мне давно уже и мечтать о таком не приходится.

История была действительно душераздирающая, у меня даже засосало под ложечкой. Не отводя взгляда от его глаз, я произнес:

– Я вам верю.

И тут выражение лица Джо разительно переменилось – теперь он смотрел на меня с улыбкой, буквально излучающей облегчение.

3 апреля 2008 г.

Вообще-то поймите меня правильно, но я никогда еще не видел стольких комментариев, в которых меня обзывали бы полным кретином и при этом буквально заклинали снабдить более подробной информацией. Двойное послание?[29] Не, я все понимаю. Эта история действительно чертовски похожа на какое-то кино, и, полагаю, ваши комментарии относительно принятого мной решения просто отражают, насколько вы ею прониклись. Вы ведете себя, словно зрители фильма ужасов, которые хором вопят персонажу: «Не ходи в этот подвал!» Ну что ж, как ни жаль, но сделанного не воротишь. Вот что произошло дальше.

Сочувствие, которое я испытал к Джо, слушая его душераздирающую историю, долго не оставляло меня и после того, как я вышел из его палаты в тот роковой второй день нашего взаимного общения. Вообще-то оно навсегда сказалось на моем отношении к собственной работе. Если некогда я видел в своем решении устроиться на работу в КГПЛ лишь просто некую абстрактную попытку спасти пациентов, которых все остальные сочли просто человеческим мусором, каким некогда была моя собственная мать, то теперь мое решение остаться стало сугубо личным. Джо нуждался во мне – либо чтобы доказать, что он совершенно нормален, к чему теперь склонялся и я сам, или же чтобы выкорчевать те признаки латентной душевной болезни, которые успели угнездиться в мозгу этого страдающего от одиночества и обиженного всеми парии. Да, даже у самого добросердечного врача остается обязанность воспринимать любые высказывания душевнобольного с определенной долей скептицизма, но полнейшая четкость и эмоциональная искренность, с которыми Джо описывал происшествие с Целлюлозным Цветочком, той несчастной кошкой, позволяли предположить, что либо это весьма и весьма проработанный и хорошо укоренившийся бред – что вовсе не исключало его некоей зыбкой связи с реальностью, – либо самое настоящее воспоминание о том, что действительно имело место в реальной жизни. В обоих случаях я видел в этом ту отправную веху, которая могла помочь мне начать погружение в глубины сознания Джо.

Больше того, эта история дала мне программу действий на следующий месяц, который я собирался посвятить тому, чтобы оценить состояние Джо и определиться с тем, верю я его словам или нет. Даже если я и не сумею избавить его от тех фантастических расстройств, что приписывала ему его история болезни, у него имелись и другие проблемы, к которым я мог обратиться. К примеру, он бесспорно страдал от депрессии – и далеко не без причины, – а также от плохого отношения со стороны своих родителей, не говоря уже о том, что и из-за всего остального, произошедшего с ним, ему было трудно доверять людям.

Из всего этого совершенно логично вытекала необходимость еще раз изучить его историю болезни, хотя и более скептическим взором. И пусть даже большинство изложенного в ней, похоже, было не более чем сфабриковано, я все-таки сумел заметить пару подробностей, которые писавшие отчеты не озаботились скрыть. Пожалуй, самой важной из них был тот факт, что Джо был упрятан сюда в недееспособном возрасте – в роли опекунов выступали его родители, а поскольку в настоящий момент ему было куда больше восемнадцати, он имел полное право самостоятельно отсюда выписаться. Я решил поднять этот вопрос во время нашей следующей встречи.

Большая ошибка.

– Почему просто не уйти отсюда? – спросил я, когда мы с Джо играли в карты у него в палате в ходе второй недели сеансов. – Если вашим родителям действительно настолько наплевать, где вы находитесь, то почему бы не выписаться? Вы числитесь на добровольной госпитализации, а с точки зрения закона теперь вы взрослый человек. Вы имеете полное право отказаться от лечения, несмотря на все медицинские предписания.

– А вы хотя бы читали мою историю болезни? – негромко отозвался Джо. В палате вдруг воцарилась чуть ли не арктическая атмосфера.

– Да. От корки до корки. А что…

– Тогда почему задаете мне вопрос, на который и сами знаете ответ?

– Я… это не так, – медленно проговорил я. – Джо, если вас тут что-то удерживает, то мне про это абсолютно ничего не известно.

Он глубоко вздохнул.

– Да уже пытался я выйти отсюда, когда мне исполнилось восемнадцать! Но кто же меня отсюда выпустит, почитав мою историю болезни? Я уже привык, что каждые пару лет они направляют ко мне нового врача, только чтобы вся их хитрая схема и дальше работала, причем запугивают их так, что те начинают выдумывать всякую херню. Блин!.. Дайте жвачки, пожалуйста.

Я теперь всегда таскал с собой жевательную резинку, зная, что при встрече Джо обязательно попросит. Вытащил пластинку и посмотрел, как он принялся лихорадочно перемалывать ее зубами. Вроде немного успокоившись, Джо продолжил:

– Иногда мне начинало казаться, что, может, я все-таки когда-нибудь выйду отсюда, когда Несси каждый вечер приносила мне лекарства.

Я уставился на него.

– Несси? – спросил я. Во рту у меня вдруг пересохло. – А она-то какое имеет ко всему этому отношение?

Взгляд, который Джо бросил на меня, был пронизан жалостью.

– Выходит, вы знали Несси, – печально произнес он. – Ну что ж, тогда скажите мне одну вещь, док. Несси действительно похожа на хорошего тюремщика?

Долго думать не пришлось. Я покачал головой. Джо уныло улыбнулся.

– Ну что ж, вы правы. Она такой не была, – произнес он. – Несси знала, что они творят, и это убивало ее изнутри. В то же самое время даже я знал, что они не могут ее уволить, а она не хотела уходить. Только лишь потому, что она была так привязана к этой больнице, я никак не мог упросить ее согласиться все рассказать. То есть до того последнего вечера, когда я ее видел. До того самого, когда она «покончила с собой».

– Уж не хотите ли вы сказать…

– Что ее из-за этого убили? Нет, не хочу. Потому что не могу этого доказать, даже если б и намеревался высказать это вслух. Неважно: если у меня и оставались какие иллюзии насчет того, чтобы выйти отсюда, то они умерли еще до вашего появления здесь.

Психиатрическая часть моего мозга заорала на меня, что все это продукт изоляции Джо, из-за чего идея выхода на свободу стала для него параноидальной, если даже не бредовой. Будь на месте Джо какой-то другой пациент, именно это я и сказал бы себе, и спал бы спокойно. Но его случай уже представлялся мне настолько из ряда вон выходящим, что подобное объяснение не выдерживало никакой критики. Во всем остальном Джо демонстрировал такую ясность мышления, что просто в голове не укладывалось, как за таким благопристойным фасадом может скрываться откровенный бред. А потом, если это и был бред, то как тогда объяснить смерть Несси? Я видел ее совсем незадолго до ее смерти. Да, вид у нее был усталый и немного неуверенный в себе, но до суицидальных настроений там было как до луны. И по-любому, если все-таки допустить, что Джо не параноик, все это простиралось далеко за пределы царства врачебных ошибок или врачебной халатности, превращаясь в серьезный преступный сговор. Меня всерьез пугало то, что могло произойти, если б я попытался вмешаться, но больше всего меня беспокоило, как бы не оказаться в роли сообщника. Время, потраченное мною на Джо, заставляло меня заботиться о его благополучии в той же степени, в какой я заботился о любом другом пациенте, если даже не больше.

Тем не менее казалось совершенно безнадежным думать, что я способен что-либо предпринять, не нарушая закон. Если я обращусь к властям, в полицию или совет по здравоохранению, дело наверняка кончится тем, что в роли обвиняемого окажусь я сам – за голословные заявления, будто тридцатилетняя душевная болезнь стала лишь продуктом некого хитроумного заговора, и всё на основании слов душевнобольного пациента, за спиной у которого целый список получивших телесные повреждения, двинувшихся умом и погибших пациентов и сотрудников больницы, документально зафиксированный в его истории болезни. Если в знак протеста я просто уволюсь, то всего лишь сдам Джо на милость менее щепетильных в моральном отношении людей, чем я сам. А я с абсолютной уверенностью знал, что ни при каких обстоятельствах не стану по доброй воле принимать участия в этом недостойном и бесчеловечном фарсе. Я пошел в медицину, как раз чтобы прекратить нечто подобное! Можно было бы, конечно, продолжить лечение Джо, как любого другого пациента, попытаться проявлять к нему такую же доброту, какую, как полагаю, проявляла к нему Несси, и в общем и целом прикладывать все усилия к тому, чтобы сделать его невольное заключение как можно менее тягостным. Но даже такое пассивное участие вызывало у меня изжогу. Сколько людей уже оправдывали свое участие в жестком обращении с другими «проблемными» пациентами, пациентами вроде моей матери, из одного лишь стремления регулярно получать зарплату и нежелания «раскачивать лодку»?

Вся эта ситуация представлялась откровенно отвратительной, а выбирать мне оставалось лишь из плохого в пользу еще более худшего.

Оставалось только одно. Придется найти какой-то способ и выпустить его отсюда тайно. Если эта попытка провалится, твердил я себе, мне останется лишь надеяться на то, что самое худшее, чем мне смогут за это отплатить, – это просто уволить. Естественно, если они официально выдвинут мне обвинения, путь в медицину для меня будет закрыт навсегда, но если доктор Г. окажется достаточно мстительной, чтобы пойти на такой шаг, можно будет, по крайней мере, принять вызов и попытаться раскрыть всю эту аферу до того, как она добьется своего, тем более что терять мне будет нечего. И да, я знаю, что вы сейчас думаете, учитывая то, что случилось с Несси. Ничуть не исключалась возможность того, что они пойдут на куда более решительные шаги, чтобы заткнуть мне рот, но всегда ведь можно найти способ защитить себя?

А если у меня все получится? Ну что ж, я выпускаю в общество в чем-то и параноика, но исключительно стабильного пациента, и дальше смогу продолжить работу в больнице с чистой совестью, зная, что всем махинациям пришел конец.

Прежде чем хоть что-нибудь предпринять, я посоветовался с Джослин. Если что-то пойдет не так, это отрицательно скажется на всей моей жизни, а значит, рикошетом может задеть и ее. Она долго пытала меня на предмет моей уверенности в том, что Джо не представляет собой никакой опасности. А потом спросила, доверяю ли я сам себе. Я особо и не знал, как ответить, – вопрос меня малость ошарашил. Так что Джослин добавила: «Если ты не доверяешь сам себе, то как можешь полагать, что и другие, будь то твои родители, коллеги или даже я, могут тоже тебе доверять?»

Такие вот дела. Всего через месяц после того, как я получил доступ к пациенту, который, как я был уверен, поможет мне сделать карьеру, едва только я определю его до сих пор не известное науке состояние, я уже готов поставить эту карьеру под угрозу, выпустив его на свободу.

Надо сказать, что организовать побег пациента из психушки, не говоря уже именно об этой, – дело весьма непростое. Камеры наблюдения тут практически на каждом углу, а за теми людьми, у кого имеются ключи от любых закрытых помещений, а уж тем более от палат, присмотр очень строгий. Если я все-таки хочу это сделать и хоть как-то обезопасить себя, все должно произойти якобы случайно.

У моего плана имелись шансы на успех лишь в те часы, когда в больнице оставался только дежурный персонал, так что целыми неделями до того, как предпринять свою попытку, я стал засиживаться на работе допоздна. Это позволило мне более или менее понять, кто именно находится здесь после закрытия, и, что более важно, мое присутствие здесь в эти часы ни у кого уже не вызывало удивления. Тем более что после смерти Несси мне пришлось взять на себя столько дополнительной нагрузки, что так и так приходилось до ночи торчать в больнице.

Что же касается собственно плана, то заключался он в том, что я забуду свой врачебный халат с ключами в кармане в палате Джо, якобы случайно, а потом приведу в действие пожарную сигнализацию, которая тоже сработает якобы по ошибке, в результате чего в больнице начнется всеобщая эвакуация, которая и расчистит Джо путь на свободу. Я также проследил, чтобы он был в курсе, куда бежать, засунув план больницы с отмеченными на нем наименее используемыми пожарными выходами в упаковку жевательной резинки, которую потом ему дал.

Теперь, задним числом, я понимаю, что завалить такой чудо-план можно было на раз, и сам Джо указал мне на это, когда я его в этот план посвятил.

– Док, да вы еще больший псих, чем я сам, – произнес он со своей характерной кривоватой улыбочкой. – Если ваш план сработает, то я – Микки-Маус!

– Сработает, – заверил я его. – Народ тут ленивый, за вами не водится склонности к побегу, плюс никто не ожидает, что вам кто-нибудь станет помогать. Только не после того, что случилось с Несси.

Джо с обреченным видом покачал головой, но огонек у него в глазах подсказал мне, что, наверное, я подарил ему первый лучик надежды за все время его вынужденного заключения.

– Ну что ж, не стану пока загадывать, куда подамся, – произнес он с иронической усмешкой. – Но если меня вдруг поймают и опять засунут сюда, то я не буду распространяться, что это была ваша затея. И знаете что, док? Храни вас Господь. Если все получится, я никогда не забуду, кому обязан своей свободой.

Вот так все и вышло. Оставалось лишь осуществить этот план на деле. И вот он я три недели спустя – со слегка кружащейся от волнения головой и вдруг вспотевшими руками, чуть ли не крадучись иду по коридору в сторону палаты Джо. Еле слышное, то и дело срывающееся на скороговорку бормотание пациентов, про которых я точно знал, что они сумасшедшие, казалось лишь безумным отражением моих собственных мыслей, разбегающихся у меня в голове.

Если меня поймают, или его – отделаюсь ли я обычным увольнением?

Или из меня сделают показательный пример для всех, кому известна эта тайна, – или для тех, у кого была возможность поглубже заглянуть в историю Джо?

Пожалуй, со смертью Несси и впрямь не все чисто.

Наверное, им действительно требовалось отправить неприкрытое послание тем, кто мог вдруг передумать.

В конце концов, теперь я неплохо знаю доктора Г. – она вроде не из тех, кто оставляет болтающиеся концы.

А мне вообще обязательно это делать, а?

Можно просто развернуться и пойти обратно.

Нет, реально надо развернуться и двинуть назад! У меня ведь невеста. Вся жизнь впереди. Какое мне дело? Я-то тут при чем?

Но нет, я все-таки обязан это сделать! Это совершенно правильный поступок, и я не собираюсь становиться сообщником похитителей и убийц только потому, что боюсь до чертиков! А потом, персонала в больнице раз-два и обчелся, а когда сработает пожарная сигнализация, так и вовсе не останется ни души, остановить Джо будет некому. Мой план практически идеален. Все будет пучком.

Когда я подошел к двери палаты Джо, ухо уловило звук тяжелых шагов, и, обернувшись, я увидел Хэнка, санитара, который медленно двигался по коридору с охапкой простыней.

Блин! А что, если он знает, что я тут делаю? Нет, это совершенно исключено. Откуда кто-нибудь мог вызнать? Нужно просто оставаться в палате Джо, пока Хэнк не пройдет мимо. Я наверняка услышу его шаги даже сквозь дверь. Это не беда. Всё не беда.

Я постарался расслабиться и дышать пореже. Ничего хорошего, если со стороны хорошо заметно, что я психую. А потом повернул ключ в двери палаты Джо, шагнул внутрь, осторожно прикрыл ее за собой и повернулся к нему лицом. Он стоял спиной ко мне, глядя в окно, а я, практически не обращая на него внимания, лихорадочно стащил с себя белый халат и бросил его на кровать, после чего сел и принялся вслушиваться в шаги Хэнка.

– Док?

Повернувшись, я увидел, что Джо смотрит прямо на меня. В глазах у него было что-то жадное и нетерпеливое, словно у голодающего, который знает, что его ждет обильное пиршество, и уже не в силах ждать.

Я вопросительно поднял брови.

– Да, Джо?

– Спасибо, – произнес он хрипловатым шепотом. – Это как раз то, что мне надо.

Строение фразы показалось мне немного странноватым, но задумываться по этому поводу я не стал. Просто улыбнулся ему.

– Всегда пожалуйста.

И с этими словами распахнул дверь и шагнул в коридор. Собрался было повернуться и закрыть ее, как вдруг чьи-то лапищи, здоровенные, как бейсбольные перчатки-ловушки, с силой обхватили меня за плечи.

– Ничо не забыл, Паркер? – громыхнул из-за плеча знакомый глубокий бас. Я застыл, мозг лихорадочно работал. Санитар хохотнул мне прямо в ухо. – Для такого смышленого парнишки ты явно затеял полнейшую дурь.

И тут откуда-то из-за спины послышался скрипучий голос доктора П.:

– Ну приветики, вундеркинд.

Ой, блин!

– Ну что? Молчишь в кои-то веки?

Доктор П. грузно обошел вокруг Хэнка, с ликующим видом и мрачной улыбочкой на лице. Наклонился ко мне так близко, что я учуял, как от него несет виски.

– Теперь я отправлю кого-нибудь забрать из этой палаты твой халат, ну а мы с тобой… Мы с тобой отправимся прямиком к доктору Г., и ты выложишь ей все, что задумал учудить с этим своим новым пациентом!

При этих словах я сделал попытку вырваться из захвата Хэнка, хотя это было все равно что разгибать железные прутья.

– Отпусти! – Я старался не повышать голос. – Не знаю, что они тебе рассказали, но ты просто не понимаешь, Хэнк. Они держат тут здорового человека! Он приносит им столько денег, что им плевать, что он совершенно нормальный! Она, скорее всего, убила Несси, чтобы держать это в тайне, Хэнк! Отпусти меня и поговори с ним, сам увидишь. Клянусь тебе, сам увидишь!

Доктор П. откровенно прыснул. Хэнк не присоединился к нему, но захват его ничуть не ослаб.

– Угу, она предупреждала, что ты будешь нести что-то в таком духе. Извиняй, малыш. Ничего не попишешь.

Страшный груз неудачи разом обрушился на меня, а я и без того уже был на пределе от волнения из-за того, что делаю что-то явно незаконное. Попытался подавить мучительный стон, когда вдруг услышал что-то, что навеяло на меня еще бо́льшую жуть.

За дверью палаты Джо кто-то хохотал. Но только не Джо – этого просто не могло быть. Хохот вообще не звучал, как человеческий. То, что доносилось из палаты, больше напоминало какое-то загробное, булькающее, отрывистое гоготание, словно бы доносящееся из гниющей и наполненной какой-то слизью глотки. Это был хохот, который я уже слышал не так давно, – тот самый хохот, что поднимался из зловонной лужи из крови и мочи в моем сне, когда та утаскивала мою мать в свои глубины.

Меня прошиб холодный пот, но ни Хэнк, ни доктор П. никак не отреагировали. Было непонятно, слышат ли они это вообще, а у меня не хватило духа спросить. Все, на что я был способен, – это просто таращиться на дверь Джо, когда Хэнк потащил меня прочь, а хриплый кошмарный гогот гулко отдавался между стен коридора и у меня в голове.

10 апреля 2008 г.

В этой части моей истории начинается реальный жесткач, и, честно говоря, было бы куда проще на этом и остановиться. Но в каком-то смысле изложение всего этого в письменном виде вытягивает яд из моего организма, пусть даже и спустя годы после описанных событий. Но я не стану грузить вас собственными муками.

Доктор П. открыто торжествовал всю дорогу до последнего этажа и кабинета главврача.

– Я сразу понял, что ты за фрукт, еще с той самой секунды, как тебя взяли сюда на работу! Едва только услышал, что они берут ко мне на отделение какое-то юное дарование из «Лиги плюща»[30], то знал уже, что от тебя будут одни заморочки! Говорил ведь ей, что все и так идет как по маслу, что этот молодой да ранний тут только все испортит… Но нет же, ей обязательно присралось оказать услугу какому-то своему дружбану! Хотя вообще-то ты и впрямь неплохо управлялся с остальными больными, учитывая все обстоятельства… Блин, да вы, понторезы йельские, одного поля ягоды – думаете, что солнце светит у вас прямо из жопы… Она даже всерьез надеялась, что у тебя и впрямь что-нибудь выйдет с Джо. Но теперь – теперь она будет сильно разочарована! Я ведь предупреждал тебя, поганец! Помни об этом. Ты по-прежнему был бы в шоколаде, если б меня послушал! Но нет, ты предпочел ввязаться в то, в чем ни хрена не смыслишь. Ты – заносчивое ничтожество. Ты…

Я серьезно: все это бухтение ни на секунду не умолкало все десять минут, что мы поднимались в кабинет доктора Г.

У меня не было ни малейшего представления, что меня ожидает, и я лишь терялся в догадках, где что пошло не так. По-моему, я также чувствовал нечто вроде облегчения оттого, что меня поймали, учитывая тот факт, что вранье и всякие уловки не относились к числу моих профессиональных ориентиров, но было очень мучительно сознавать, что Джо так и остался взаперти. В то же самое время… что за хрень я слышал из его палаты? Я неустанно проигрывал в голове все, что он говорил, постоянно возвращаясь к предостережениям доктора Г. касательно заразности его сумасшествия, начиная уже думать – а не так ли это на самом деле? Или же все просто врали мне всю дорогу?

Я до сих пор ощущал, как нечистый хохот сотрясает мое тело до основания. Может, его породил мой собственный страх быть пойманным? Или, если только я сам в здравом уме, как Джо ухитрился столь точно воспроизвести хохот, вытащенный из наистрашнейшего из моих детских кошмаров?

Череда этих лихорадочных бестолковых мыслей прервалась, когда Хэнк рывком распахнул дверь кабинета доктора Г. и без единого слова втолкнул меня внутрь – да так, что я едва не проехался носом по ковру, завалившись вперед. Мне не сразу удалось обрести равновесие и сфокусировать взгляд на людях в кабинете.

Да, на людях. Там, естественно, была доктор Г. – стояла перед своим письменным столом и, возвышаясь надо мной, прожигала меня взглядом с таким выражением на лице, которое наводило на мысли о ястребе, изучающем разлагающуюся тушу в размышлениях, стоит ли ее жрать. Но прямо у нее за спиной, в шикарном кожаном кресле, в котором обычно и восседала главврач, сидел какой-то иссохший, усталого вида старик в основательно поношенной спортивной куртке, изучая меня жестким взглядом поверх видавших виды очков в тонкой серебряной оправе. Я и понятия не имел, что это за тип, но, поскольку доктор уступила ему свое кресло, решил, что это наверняка какая-то важная шишка. Он был явно слишком стар для полицейского детектива в штатском – покрытое морщинами лицо и редкие седые волосы наводили на мысль, что ему явно не меньше семидесяти, а то и восьмидесяти. Но кем он еще мог быть?

Повернувшись к Хэнку и доктору П., который милосердно закрыл свою пасть, хотя и продолжал так и сиять от торжества, доктор Г. сказала:

– Спасибо, джентльмены. Теперь я сама всем этим займусь.

Когда они удалились, она подошла к двери и аккуратно прикрыла ее.

Сидящий в ее кресле пожилой мужчина откашлялся и заговорил – с величавым среднеатлантическим прононсом, который показался мне смутно знакомым, хотя я и не сумел с ходу сообразить, откуда.

– Выходит, этот и есть тот последний, Роуз?

Доктор Г. ничего не ответила – просто кивнула. Этот кивок вдруг показался мне совершенно не соответствующим ситуации, и буквально через миг я понял, по какой причине. В этом наклоне головы не было ничего от той надменной отрывистости, которую она обычно демонстрировала по отношению ко мне. Теперь выражение ее лица заметно смягчилось и стало едва ли не почтительным. Не заботясь о причинах подобной перемены, а просто радуясь тому, что обнаружил в ней хоть какое-то проявление слабости, я гордо выпрямился и обвиняюще нацелился в нее пальцем.

– Ладно, понятия не имею, намереваетесь вы просто уволить меня или сделать чего похуже, но перед тем, как вы приступите к делу, я хочу, блин…

– Паркер, – начала было доктор Г., но я уже попер на нее, выпятив грудь.

– Отвечайте! Вы и вправду думали, что можете обвести меня вокруг пальца насчет этого пациента и что я все так и оставлю? Вся эта чушь в истории болезни Джо – это просто чтобы держать его здесь?

– Паркер…

– А даже если и нет, то с какой это стати вы отправили двух дуболомов шпионить за мной при каждом удобном случае, если вам действительно нечего скрывать? Зачем заставили одного из них приволочь меня сюда, словно какого-то арестанта? И сколько вы уже успели вынюхать, раз заранее знали, что я…

– ПАРКЕР!

Раскаленный добела голос доктора Г. опалил кабинет, и я почти инстинктивно заткнулся. Старик за письменным столом хихикнул.

– А он боевой. Кое-кого мне напоминает, Роуз, – произнес он. Страдальческое выражение на лице доктора Г. опять придало мне куража.

– И вот еще что. Что это еще за х…

– Паркер, тебе нужно немедленно заткнуться и сесть, пока ты не брякнул что-нибудь такое, о чем мы оба вскоре пожалеем.

Доктор Г. была и без того выше меня на каблуках, но из-за убийственного выражения на лице и прямой, как палка, спины казалось, что она просто башней возвышается надо мной. Не желая и дальше испытывать судьбу, рискуя тем немногим, что у меня еще могло оставаться, я отыскал взглядом ближайший стул и послушно уселся. Доктор Г. медленно выдохнула и с видимым облечением прислонилась к своему письменному столу.

– А теперь, – продолжила она, – давай-ка четко проясним одну вещь перед тем, как продолжить, Паркер. У меня нет намерения как-то навредить тебе. И хотя, испытывая судьбу, на данный момент ты зашел слишком далеко, увольнять тебя я тоже не собираюсь.

У меня отвалилась челюсть. Она рассмеялась.

– Ну что, притих, как я погляжу? Ну вот и славненько. Таким и оставайся, поскольку на данный момент ты не успел сказать ничего, что может навести на мысли, будто ты сделал что-то плохое, а следовательно, что бы ты там на самом деле ни затевал сегодня в палате у Джо, мы оба вполне можем это проигнорировать.

Перед тем как продолжить, главврач нацелилась на меня многозначительным взглядом.

– А теперь, дабы ответить на твои и недосказанные, и более чем ясно высказанные вопросы: я отправила санитаров следить за тобой, поскольку это совершенно стандартная процедура для любого ответственного за Джо врача с тысяча девятьсот семьдесят третьего года. Обычно мы просим приглядывать за ними лишь первые несколько недель, но твоя реакция после первого же сеанса с ним убедила меня, что тебя надо держать под более пристальным наблюдением.

Я попытался было задать вопрос, но ее рука так быстро взметнулась вверх, что мой рот моментально захлопнулся сам собой.

– Для начала, в ходе самого первого сеанса ты провел в палате Джо почти вдвое больше времени, чем любой из остальных врачей. Во-вторых, вид у тебя был после этого не столько испуганный, сколько несколько взволнованный и неуверенный, а это говорило о том, что ты отреагировал на эту встречу не так, как все остальные. Вообще-то говоря, чем больше мы за тобой наблюдали, тем меньше ты напоминал прочих его врачей. Исправно продолжал проводить все столь же длинные сеансы, причем частенько вид у тебя был радостный или облегченный, когда ты выходил от него… И я, и санитары просто терялись в догадках. Так что я сделала то, что делает любой врач, столкнувшись с чем-то загадочным. Я обратилась за консультацией.

– Вот тут-то в дело и вступил я, – вмешался пожилой за столом.

– До вас я еще дойду. – Стрельнув в старика укоризненным взглядом через плечо, доктор Г. опять повернулась ко мне. – Полагаю, момент не хуже других, чтобы представить вас друг другу. Паркер, это доктор Томас А., первый человек, которому довелось лечить Джо, и мой наставник в области психиатрии.

И тут-то я и понял, почему его голос сразу показался мне знакомым. Это была несколько постаревшая, чуть более хриплая версия голоса, который я слышал на записи самого первого психотерапевтического сеанса с Джо. Я едва мог в это поверить. Если доктор А. до сих пор жив, то он должен быть жутко старым. Однако человек за столом выглядел вполне бодрым, даже энергичным. В том числе и его глаза.

Подвергнув меня внимательному осмотру, старик кивнул.

– Рад познакомиться, Паркер. Хотя на самом-то деле не могу сказать, что ты произвел на меня такое уж большое впечатление, как мне хотелось бы. Ты чуть было не угодил в перечень самых худших лечащих врачей, какие когда-либо были у Джо, учитывая тот факт, что мы вроде как поймали тебя на том, что ты собрался сделать.

Эти слова показались кислотой, вылитой на открытую рану. Но еще больше ужалила меня отстраненная холодность, с какой они были произнесены. Лицо мое, должно быть, осунулось, поскольку старик кинул на меня еще более жесткий взгляд.

– Не привык, видать, когда тебя называют дураком, – заметил он. – А ты дурак и есть, и слава богу, что довольно предсказуемый. Иначе твоя дурость нанесла бы действительно серьезный урон. А теперь… тебе наверняка хочется знать, откуда мы все узнали. Роуз сказала мне, что твой главный страх в том, что ты вдруг не сможешь спасти тех, кто тебе дорог. А еще добавила, что после Несси никто из персонала тебя особо не волнует, и что все, кто действительно имеют для тебя значение, скорее всего, находятся далеко за пределами досягаемости любого лица, изолированного в этой больнице. Из этого следовало, что Джо сыграет на том, что заставит тебя проявить заботу о нем самом, а потом создаст ситуацию, в которой ты не сумеешь спасти его.

Он повернулся к доктору Г.

– Не стану винить тебя за то, что вовремя не разглядела это, Роуз. Ты сама пала жертвой примерно такой же игры, если я правильно помню.

Доктор Г. зарделась, отчего доктор А. лишь закатил глаза.

– Да, знаю, ты терпеть не можешь, когда тебе указывают на собственную дурость – как и этот парень, – но ты тогда была еще молода. Ты уже это переросла.

Он опять повернулся ко мне.

– Это как раз то, что тебе нужно сделать, да побыстрей, – после того цирка, который ты сегодня устроил, Паркер. На месте доктора П. я бы тебя уволил. Он, конечно, болван, но знает, как прикрыть структуру, которой заведует. К счастью для тебя, Роуз очень высоко отзывается о твоем интеллекте и думает, что ты сумеешь немного просветить нас касательно этой психической чумы на двух ногах, которую мы называем своим пациентом.

– Хватит уже, Томас, – вмешалась доктор Г. – Я не хочу, чтобы бедный парень прямо сейчас опустил руки, и вообще вы слишком нагнетаете обстановку. Плюс урок не только в этом. Паркер, я постоянно упоминаю то, что ты планировал сделать, в максимально расплывчатой форме – ради возможности найти благовидный предлог, чтобы все это отрицать. У нас имеется всего один человек, который уверяет, будто лично слышал, как ты открыто признался в своих намерениях, а учитывая, кто это именно был, мы можем закрыть на это глаза, если ты только сам не вздумаешь совершенно недвусмысленно исповедаться. А теперь я собираюсь сообщить тебе, кто конкретно этот наш свидетель, но предварительно ты должен пообещать, что не наговоришь каких-нибудь глупостей, подтверждающих это обвинение. Договорились?

Я был совершенно сбит с толку, но медленно кивнул. В тот момент меня все еще переполняли чувства облегчения и благодарности, которые я испытывал к ней за столь существенные усилия помочь мне сохранить работу в больнице.

– Ну вот и отлично. Паркер, мы вызвали тебя сюда, поскольку один из санитаров Джо донес нам, что ему сообщили о твоих планах помочь Джо бежать из больницы. Причем сообщил ему это не кто иной, как сам Джо.

Даже если б я и захотел признаться, то просто не смог бы и слова произнести. Эта новость повергла меня в ступор. По спине пробежал леденящий холодок, во рту пересохло. Вдобавок возникло чувство, будто меня немедленно вырвет, едва я попытаюсь заговорить. Видя выражение моего лица, доктор Г. выдвинула ящик своего письменного стола, вытащила оттуда бутылку скотча и хрустальный стакан, налила щедрую порцию и передала мне.

– Похоже, тебе это надо. Прописываю, как врач.

Несмотря на бурю в желудке, я сделал, что велено. Поначалу действительно чуть не стошнило, но вскоре в онемевшей вдруг голове разлилось одуряющее тепло, и я почувствовал, как все мышцы немного расслабились. Очень приятное ощущение после всего, что я услышал. Доктор Г. бросила на меня сочувственный взгляд. Доктор А., однако, по-прежнему выглядел мрачным.

– Роуз, нечего успокаивать этого негодяя! Его нужно срочно опросить. Он, похоже, провел в разговорах с Джо куда больше времени, чем все остальные, и должен рассказать нам, что происходило с Джо во время этих сеансов.

Может, во всем был виноват шок от того, что я только что услышал. Может, весь скопившийся во мне гнев искал иного выхода – после того, как все, что его мотивировало, потеряло смысл. Может, сыграл свою роль скотч, но во мне вдруг будто что-то щелкнуло. Меня уже по горло достали все эти пренебрежительные разговоры о себе, как о каком-то непослушном ребенке, тем более в таком тоне, как будто меня тут и нету. Достали все эти вываливаемые на меня разоблачения, которые даже толком не укладывались у меня в голове. Но какие-то детальки вдруг все-таки встали на место, и больше всего прочего стало тошно от мысли, что этот мой провал был заранее срежиссирован.

Я бросил на доктора А. гневный взгляд, который постарался наполнить таким презрением, какое стократно превзошло бы его холодное высокомерие.

– Вот уж кукиш вам, старина! Из того, что я понял, вы и эта ваша бывшая подопечная решили столкнуть меня лбами с пациентом, с которым, как вы заранее знали, меня не ждет ничего хорошего, но перед тем, как я во все это влез, ничегошеньки мне про это не сказали. Я и не должен был его лечить, так ведь? Я был для вас и для нее всего лишь подопытной крысой, потому что вам просто хотелось посмотреть, что он со мной сделает. Ну что ж, с меня хватит! Если вы хотите знать, что я вынес из разговоров с ним, то должны посвятить меня во все, что сами знаете. Абсолютно во все! Типа, с чего это она пыталась покончить с собой, или почему вы сами, блин, отказались от его лечения, для начала, или зачем продолжали подсовывать ему в соседи заведомо уязвимых пациентов, хотя давно уже выяснили, на что он способен!

Доктор А. сохранил столь же невозмутимый вид, хотя я заметил, что тот дух благодушия, который он пытался на себя напустить, слетел с него в тот самый момент, когда я умолк. Произведенный эффект устрашил бы меня, если б я не был столь полон праведного гнева. Перед лицом доктора Г. я и без того казался сам себе какой-то крошечной зверюшкой, смотрящей на хищника, но, встретившись с безжизненным, ледяным взглядом этого сгорбленного старика, я даже не чувствовал, что меня вообще воспринимают как какое-то живое существо. Скорее как бездушную цифру, которая имеет наглость огрызаться. Но я не отступил. Бесстрашно удерживал его взгляд долгую, ужасную секунду, прежде чем доктор А. наконец не откинулся в кресле, раздраженно фыркнув.

– Ну что ж, наверное, не будет особого вреда, если мы и впрямь снабдим тебя чуть более подробной информацией, – произнес он. – Похоже, что на данный момент ничего другого не остается. Но пойми одно, Паркер. Если ты хочешь услышать все подробности, тогда для начала тебе надо безоговорочно принять следующее: никаких методов лечения для того кошмара, который сидит сейчас под нами, просто не существует. Его можно только держать под замком.

– Это я его лечащий врач, – надменно объявил я. – И мне об этом судить!

– Да судить-то можешь сколько угодно, – негромко проговорил он. – Но и как несколько минут назад, ты всерьез ошибаешься в одном: его врач – не ты. Ты в настоящий момент, да и во все последующие – лишь инструмент для получения данных на него. Его врач – я, и я несу этот крест с того самого момента, как он поступил в эту больницу. Это дело ни на секунду не отпускало меня, пока я работал врачом, не отпускает и теперь, когда я уже давно на пенсии. Это дело всей моей жизни. И это станет делом Роуз, когда меня не станет, хотя я не намереваюсь оставлять его неразрешенным столь надолго. Ты просто не понимаешь, да и никогда не поймешь, что это такое: быть последним человеком, стоящим между Джо и остальным миром – миром, которому не под силу ни понять его, ни как-то устоять перед ним! Так что с настоящего момента изволь выражаться, как воспитанные люди, иначе мигом окажешься на улице.

Гнев побуждал меня что-нибудь ответить в том же духе, но какая-то часть меня знала, что это мысль не из лучших. Этот полный горечи, гордый человек практически исповедался передо мной, и услышанное оказалось куда бо́льшим, чем я был вправе ожидать. Так что, загнав свое тоскливое раздражение подальше, я ответил ему самым почтительным кивком, на который был только способен. Похоже, это его немного умилостивило.

– Ладно тогда, – произнес он. – Роуз, почему бы тебе самой не рассказать ему про того башковитого и упорного юного врача, который одним из первых пытался лечить наше прирученное чудовище?

Подняв взгляд на доктора Г., я, к своему полному удивлению, обнаружил, что она смотрит на меня уже не с той холодной суровостью, что была у нее на лице совсем недавно. Теперь глаза ее были полны печали и сожаления.

– Стыдобища… – произнесла она почти одними губами, так что я едва расслышал. А потом заговорила четким и хорошо поставленным голосом ученого, представляющего свое открытие.

– Когда я приступила к лечению Джо, ему было всего шесть лет, а в больницу он поступил буквально за месяц до того, как меня назначили его лечащим врачом. В то время, как тебе наверняка известно из моих записей в его истории болезни, моя версия была проста: явные признаки садистического расстройства личности и социопатии, выказываемые больным, явились результатом посттравматического стрессового расстройства, которое, в свою очередь, стало следствием частых, интенсивных и долго не подвергавшихся какому-то лечению ночных кошмаров, беспокоящих его на фоне таких совершенно очевидных сопутствующих заболеваний, как хроническая бессонница и энтомофобия. Его ярко выраженная физиологическая прогерия была просто защитным механизмом, предназначенным для того, чтобы создавать у него чувство бо́льшего контроля над ситуацией, чем в действительности, а его чудовищное поведение всего лишь помогало ему обрести чувство уверенности перед лицом того монстра, которого он себе вообразил. Честно говоря, тогда я считала, что случай совершенно элементарный и просто жаль тратить на него время, как ты наверняка мог предположить из моих заметок.

Доктор Г. примолкла, чтобы собраться с мыслями, а потом продолжила свой рассказ.

– Предложенный мною курс лечения заключался в том, чтобы помочь ему противостоять травмирующим последствиям ночных кошмаров посредством комбинации гипнотерапии и разговорной терапии, а для предотвращения собственно их проявления я прописала ему на время сна седативные препараты. Это тебе тоже уже известно из моих записей. Однако ты, наверное, не в курсе, что такое лечение действительно оказалось результативным. Просто на удивление результативным. В первую пару дней Джо практически не выказывал каких-либо симптомов тех расстройств, которые, как мне было известно, изначально диагностировал доктор А. Скорее наблюдались совсем иные проявления. Он очень… привязался ко мне.

Она сглотнула, и я понял, что все эти воспоминания до сих пор болезненны.

– Не будет преувеличением сказать, что Джо стал относиться ко мне, как к суррогатной матери. Я уже успела предположить, что родители от него очень далеки, учитывая их подозрительное отсутствие в больнице, так что это было не особо удивительно. И все же чем сильней он привязывался ко мне, тем больше мне доверял, и тем чаще мне казалось, что выздоровление уже близко. Он все меньше и меньше проявлял задатки социопата и все больше и больше походил на просто испуганного маленького ребенка.

Ее голос прервался.

– Тебе нужно кое-что уяснить перед тем, как я скажу еще хоть что-нибудь. У меня тоже с самого начала сложились крайне прохладные отношения с собственными родителями и практически не было друзей – даже во время учебы в медицинском. Меня редко приглашали на свидания, и я так и не вышла замуж и сама не обзавелась детьми, поскольку не позволяла никому сближаться со мной, если в этом не было острой необходимости. Однако… что-то в том, как Джо стал относиться ко мне, видимо, пробудило все мои материнские инстинкты. Впервые в жизни я почувствовала, что во мне могут нуждаться и меня могут любить без всяких условий, беззаветно, и даже при всех моих усилиях держать профессиональную дистанцию это все равно заставило мои защитные механизмы, призванные противостоять любого рода привязанностям, растаять без следа. И чем большей материнской заботой я окружала Джо, тем, казалось, все заметней улучшалось его состояние.

Теперь на глазах у нее откровенно появились слезы, которые она поспешно сморгнула, даже когда ее голос стал ломким от напряжения.

– Я была совершенно уверена, что к четвертому месяцу сумею его выписать, так что в качестве заключительного эксперимента для проверки уровня его эмпатии разрешила ему завести домашнее животное. Маленькую кошечку – потому что сама выросла в окружении кошек и думала, что он столь же легко найдет с ними общий язык, как в свое время и я, со всеми моими тогдашними проблемами при нахождении общего языка с людьми. Не помню, как он ее назвал. Какой-то там цветочек, по-моему…

– Целлюлозный Цветочек, – негромко произнес я.

Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Да. Да, точно. А откуда ты…

– Просто доскажи до конца, Роуз, – перебил доктор А. – Мы гораздо быстрее выясним, что ему известно, когда ты закончишь.

Втянув воздух сквозь зубы, доктор Г. кивнула – ее деланая отстраненность прикрывала недавно проглянувшую ранимость, словно плохо подогнанная маска.

– Ладно. Я принесла ему эту кошечку, Целлюлозного Цветочка, и уговорила доктора А. согласиться с тем, что если Джо будет хорошо обращаться с ней хотя бы еще неделю, это будет достаточным доказательством того, что он полностью избавился от своих асоциальных проявлений.

Ее лицо омрачилось, но на сей раз не от печали. От гнева.

– Шесть дней он обращался с бедной кошечкой просто как настоящий ангелочек, а потом в самый последний день, когда я вошла к нему в палату, то нашла на полу ее трупик с оторванной головой. И прямо над ним он нацарапал на стене стрелку, указывающую на лужу крови, с надписью: «Для Роуз Длинный Нос».

Голос доктора Г. стал твердым, как алмаз.

– В общем, никто не называл меня «Роуз Длинный Нос» с тех самых пор, как меня так дразнили на детской площадке в его возрасте, причем я не думаю, чтобы он когда-нибудь слышал, как кто-то обращался ко мне иначе как по фамилии. Он даже близко не мог угадать мое имя! Но как-то все-таки угадал. И, едва я только вошла, начал смеяться. И – я до сих пор готова поклясться в этом даже после всех этих лет – звучал этот смех в точности как у той девчонки, которая особо рьяно третировала меня, когда я была в его возрасте. Между этим голосом и кровавой кашей, что совсем недавно была его любимой кошечкой, которую это дитя только что практически разорвало на части… Я сорвалась. Выбежала из палаты, подала заявление об увольнении и… Ну, остальное ты знаешь.

Лицо ее пылало от ярости и боли. Я чисто рефлекторно, из сопереживания, потянулся было к ней, но доктор Г. отбросила мою руку, прежде чем я успел до нее дотронуться. На лице у нее было ясно написано: неважно, насколько болезненны все эти воспоминания, – она до сих пор сохранила гордость и не собирается становиться объектом жалости со стороны подчиненных. Я успокоился на том, что просто попытался одарить ее одновременно сочувственным и уважительным взглядом.

И тут услышал у нее из-за спины голос доктора А.

– Итак, Паркер, по-прежнему считаешь, что можешь вылечить этого маленького поганца? Тогда не потрудишься ли поделиться соображениями: какой диагноз можно поставить тому, кто способен просто-таки мгновенно и буквально откуда-то ниоткуда вытащить старые детские воспоминания об издевательствах на школьном дворе? Тому, кто может как по волшебству дотянуться до слабых мест женщины, над которой решил поизмываться? Ну?

Ненавидя себя за это, я лишь беспомощно покачал головой.

– Не знаю. Я не… Я… Я не знаю.

– Естественно, не знаешь! – В голосе старика прозвучала довольная нотка. – У тебя нет ни малейшего представления, что с ним такое. Больше того: ты купился на всю эту мифологию, что его окружает, поскольку ты молод, впечатлителен и ничего другого не знаешь. Вот потому-то не ты его лечащий врач. Это я его врач. И знаю то, чего не знаешь ты.

20 апреля 2008 г.

Привет, ребята! Пардон, на сей раз провозился чуть дольше, но на самом деле мне пришлось предварительно убедиться, что мои воспоминания о последующем развитии событий максимально точны, поскольку иначе мои действия с настоящего момента могут показаться совершенно необъяснимыми. Надеюсь, мне это удалось. Поехали дальше.

Произнеся последние слова, доктор А. вцепился в подлокотники кресла и медленно и осторожно поднялся, словно все его кости могли не выдержать и сломаться, если он будет двигаться слишком быстро. Несмотря на его возраст, я предположил, что некогда он представлял собой весьма импозантную фигуру. Даже при легкой сутулости в нем было по меньшей мере шесть футов и два дюйма росту, и он наверняка оказался бы еще на дюйм повыше, если б полностью выпрямился. Ухватившись за край стола, чтобы удержать равновесие, вторую руку он протянул доктору Г., которая вложила в нее резную трость темного дерева с бронзовым набалдашником в виде сокола. Взяв трость, доктор А. медленно направился вокруг стола ко мне. В этот момент я заметил, что он сжимает в руке толстую пыльную канцелярскую папку – наверняка с копиями всех тех документов, которые я уже видел.

Присев на край стола, доктор А. бросил на меня еще один суровый взгляд.

– Прежде чем я продолжу, тебе придется кое-что уяснить, – начал он. – Если я прав насчет того, что не так с Джо, тогда мы действительно оказываем услугу, держа его здесь, – услугу не только всему внешнему миру, но и самому Джо. Если б его родители обладали меньшей властью с финансовой и юридической точек зрения, к настоящему моменту мы успели бы сделать куда больше. Однако мы не можем позволить себе какую-либо судебную тяжбу, которую могут инициировать мои подозрения, объяви я о них в открытую. Так что сейчас мы делаем лишь то, что нам под силу, и просто держим его здесь. Это понятно?

Я кивнул, на сей раз с искренним почтением. Доктор А. лишь стрельнул в меня угрюмым взглядом. А потом, все с тем же мрачным видом, торжественно раскрыл историю болезни Джо на первой странице.

– Когда мы впервые увидели Джо, – он постукал пальцем по черно-белой фотографии похожего на оскалившегося волчонка мальчишки, – он представлялся самым обычным ребенком, страдающим от ночных кошмаров. Но, естественно, мой диагноз оказался ошибочным. Катастрофически ошибочным. Когда он поступил вторично, то уже проявлял открытую агрессию и неспособность к вербальному общению. Я пребывал в полном замешательстве. Понятия не имел, в чем ошибся. Ты, должно быть, обратил внимание: он перешел от оскорблений к откровенному запугиванию людей, так что с ним боялись оставаться в одном помещении. Могу сказать одно: когда я вышел на пенсию с должности главного врача, то был не ближе к выработке какого-либо объяснения, чем в самом начале. Но выход на пенсию не дал мне ничего большего, чем время проверять и перепроверять старые записи по его случаю, и чем больше я их изучал, тем больше все понемногу начинало становиться на свои места.

Перевернув несколько страниц, он ткнул в историю пальцем.

– Первое озарение пришло, когда я выяснил, почему его бредовые иллюзии постоянно меняются. А меняются они всякий раз, когда кто-то называет его новым ругательным словом. Взять хотя бы тот случай, когда его только что повторно госпитализировали. Тогда он даже не разговаривал. Но стоило кому-то из медсестер назвать его «дрянным мальчишкой», как он тут же принялся измываться над людьми. Ты можешь подумать, что все это яйца выеденного не стоит, но я пообщался с врачами, которым пришлось заниматься всеми, кому удалось вырваться от него живым, и знаешь, что они мне сообщили? Что все из этих выживших, включая и Роуз, утверждали одно и то же: он обзывал их словами, которыми их всех дразнили в далеком детстве – школьные задиры и прочие жестокие дети. Ничего особо конкретного, но он словно отлично знал, какие именно детские оскорбления и дразнилки попадут в самую точку для каждого. Теперь понимаешь? Кто-то называет его «дрянным мальчишкой», и он сразу начинает бросаться издевательскими словами, пока быстро не выясняет, какой из всех дрянных мальчишек на свете больше всего подходит именно тому конкретному человеку, и далее уже со всеми действует именно в этом направлении.

Перевернуто еще несколько страниц.

– А теперь взгляни вот на это. Несколько лет изводя людей таким образом, в конце концов он нарывается на агрессивного пациента, на которого его фокусы не действуют. Но что этот пациент делает? Избивает его до полусмерти и обзывает «долбаным чудовищем». И не успеваем мы оглянуться, как Джо и начинает вести себя как чудовище, которое преследовало одного из наших санитаров в его снах, и наверняка как те самые чудовища, которые до усрачки пугали его соседей по палате. Вот потому-то и остановилось сердце у того первого мальчишки, вот почему Джо и сумел запугать одного из своих соседей настолько, что тот ухитрился выломать железную решетку из окна! Поскольку раз уж он чудовище, то должен быть наихудшим чудовищем из всех, что только способны вообразить себе его жертвы. Вместо того, чтобы вызывать у них обиду и раздражение – такие же чувства, какие они испытывали в наихудшие моменты своей жизни, когда им действительно было паршивей некуда, – теперь он нацелен на то, чтобы запугивать их, причем так сильно, как они пугались в самые свои страшные минуты.

Опустив голову, доктор А. секунду изучал меня поверх очков перед тем, как продолжить.

– А теперь смышленый малый вроде тебя наверняка уже сообразил: подобный тип поведения говорит нам о том, что при всех своих прочих психических проблемах, в чем бы они ни заключались, Джо чрезвычайно внушаем. По самому минимуму это подразумевает что-то весьма нехорошее в его воспитании, поскольку дети в его возрасте обычно не столь охотно интериоризируют[31] негативную подпитку, если только это не обусловлено их родителями. И у нас есть сильные свидетельства с моего первого сеанса с ним, поддерживающие версию, что обращались с Джо просто чудовищно. Роуз, тебе не трудно?..

Выдвинув другой ящик, доктор Г. достала оттуда небольшой кассетный магнитофон и две кассеты. Я узнал в них копии тех, что находились у меня. Она поставила одну из них и нажала на «воспроизведение». Из динамика послышался голос доктора А. Я уже прослушивал эту запись, но в контексте только что услышанного слова на пленке приобретали мрачное значение.

Д-р А: Привет, Джо, можешь обращаться ко мне «Доктор А.». Твои родители говорят, что у тебя проблемы со сном.

Джо: Мне тварь в стенах спать не дает.

А: Ясно. Сочувствую. А можешь сказать, что это за тварь в стенах?

Д: Она большущая.

А: Большущая? Насколько?

Д: Просто большущая. И страшная.

А: Это я в смысле, ты можешь ее описать?

Д: Большая и волосатая. У нее мушиные глаза и две здоровенные, жутко сильные паучьи лапы с реально длинными пальцами. А тело как у червя.

Доктор А. поставил запись на паузу.

– Теперь: мушиные глаза – при том, естественно, что придают этому созданию вид космического пришельца – отличаются тем, что не моргают. А основные характеристики, которые он дает рукам твари, это что они большие и сильные и предположительно покрыты волосками, отсюда отсылка к паукам. А тело – как у червя. Другими словами, похоже на фаллос. Итак, мы имеем нечто фаллическое с сильными волосатыми руками и немигающими глазами. Что это может быть?

Он опять ткнул «Воспроизведение». Голоса возобновились.

А: Действительно выглядит страшновато… А насколько она большая?

Д: Да говорю же, большая! Больше папиной машины!

Опять щелкнула кнопка паузы.

– Итак: зачем уточнять, что машина именно «папина»?

– Насколько я понимаю, родители у него далеко не бедные, раз уж держат его тут с начала семидесятых, – встрепенулся я, даже не задумываясь. – Так что ничуть не исключено, что у каждого из супругов своя собственная машина.

– Ответ неверный! – рявкнул доктор А. – Я уже интересовался: машина у них была только одна, и оба они ею пользовались. Так почему же такое уточнение по отношению к размерам чудовища? Это довольно конкретная свободная ассоциация[32], я бы сказал. А теперь: почему после рассказа о чем-то фаллическом с волосатыми руками, удерживающем его и неотрывно смотрящем на него, Джо свободно ассоциирует с этим описанием именно своего отца? Все страньше и страньше[33], как говорится… Но не будем забегать вперед. Для начала давай посмотрим, как его родители реагируют на этого мнимого незваного гостя.

А: Ясно. А твои родители когда-нибудь ее видели?

Д: Нет. Она прячется в стены, когда они приходят.

А: И такая здоровенная штука помещается в стены? А они не трескаются?

Д: Она типа тает. Как мороженое. Выглядит просто как стена.

– Так что его родители не признают существования этой твари, – заключил доктор А. – А теперь: по какой причине это может быть? Если ты следишь за ходом моих мыслей, то я бы сказал, что причина со стороны отца не видеть это чудище совершенно очевидна. Но со стороны матери? Наверное, она просто отказывалась признавать то, чем занимался отец Джо, даже стоя рядом с ним прямо возле кровати. Джо, конечно, не мог сознавать, что его мать находится в стадии отрицания[34], так что единственным логическим заключением для него могло явиться лишь то, что его отец каким-то хитрым манером заставил мать думать, будто он, его отец, является просто частью стены. Это вполне подходит. Но это все цветочки – ягодки еще впереди.

А: Ясно. И это она оставила эти отметины у тебя на руках?

Д: Да. Я пытался закрыть лицо, чтобы ее не видеть. Она сдернула мои руки с лица и пальцами открыла мне глаза.

А: А зачем она это сделала?

Д: Ей нравится, когда мне плохо. Поэтому и не дает заснуть.

А: В каком это смысле?

Д: Она ест плохие мысли.

– Ответ все время находился здесь. – Доктор А. с некоей мрачной зачарованностью уставился на магнитофон. – Я просто не уделил этому достаточно внимания. Джо тогда хотел сообщить нам, что подвергался сексуальному насилию. Он описал ощущение того, что его удерживает и насилует его собственный отец – в контексте чудовища, у которого есть все атрибуты взрослого человека, насилующего маленького мальчика. Он даже дал нам ключ к тому, что его отец – садист, поведав нам о том, что это чудовище питается дурными мыслями, а это, несомненно, наводит на мысли о садисте, ловящем кайф и от душевных мучений, которые его собственная жестокость причиняет маленькому ребенку. Больше того, изначальная пассивность Джо, а в дальнейшем и его повышенная внушаемость при обзывании плохими словами вполне соотносится с поведением ребенка, подвергавшегося жестокому обращению до и после проявления у него симптомов острого психоза.

Доктор А. вздохнул. Теперь он обращался больше к себе самому, чем ко мне.

– Естественно, для нас по-прежнему остается загадкой, почему Джо начал имитировать поведение отца, когда был госпитализирован вторично. Однако на этот счет у нас есть заключительный отрезок записи.

А: Ясно. Ну что ж, в таком случае, по-моему, я знаю, как от него можно избавиться.

Д: Правда?!

А: Да. Если это чудище ест плохие мысли, тогда я хочу, чтобы у тебя были только хорошие мысли, когда оно появится.

Д: Да как у меня это выйдет? Оно же страшное!

А: По-моему, оно просто хочет, чтобы ты думал, будто оно страшное. Но знаешь что? Это совсем не так. Это просто твое воображение. Знаешь, что такое воображение?

Д: Типа да.

А: Тогда ты в курсе, что это просто часть тебя, в которой возникают всякие мысли. Иногда хорошие, иногда страшные. Но, Джо, даже если твои мысли кажутся страшными, это все равно только твои собственные мысли. И твое воображение не может пугать тебя ими, пока ты сам ему этого не позволишь.

Д: Выходит, я могу этим управлять?

А: Именно так, Джо.

Д: А откуда вы знаете?

А: Вообще-то это моя работа. Я почти как волшебник, только мое могущество в том, чтобы не давать людям чего-нибудь бояться. Вот почему люди приходят сюда – чтобы больше ничего не бояться. И знаешь, что, Джо? Все эти люди испытывают страх только из-за собственных мыслей. Из-за тех частей себя, которые они не могут контролировать.

Д: Ого!

А: Да. А теперь, я ничуть не сомневаюсь, что ты уже большой мальчик и в кровать больше не писаешься, так ведь, Джо?

Д: Еще чего! Дык!

А: Так вот, писаться в постель и воображать себе чудовищ – это примерно одно и то же. Это просто часть тебя, которой ты сам позволил выйти из-под контроля.

Д: Ха, смешно: чудовище – это мое пи-пи!

А: Не совсем. Но и то и другое ты можешь контролировать, поскольку они – это часть тебя самого, Джо. А теперь: по-прежнему ли это чудовище кажется тебе таким уж страшным?

Д: Нет! Я просто пугаю сам себя. И я собираюсь сказать ему, что оно больше не пугает меня, когда в следующий раз его увижу!

Доктор А. остановил пленку, и по нему было видно, что эти последние моменты дорого ему стоили – вид у него был окончательно изможденный.

– Вот потому-то я никогда и не сдамся. – Его голос звучал едва ли громче обычного шепота. – Поскольку думаю, что в своей самонадеянности сам и создал проблемы, которые у него сейчас. Почти что уверен, что в промежутке между двумя первыми сеансами, из-за того, что я ему сказал, Джо перешел от веры в то, что он – лишь цель чудища, которое живет в человеческих психозах, к вере в то, что он сам это чудище. Только подумай, какой эффект это могло произвести на ребенка, ставшего жертвой сексуального насилия! Такие дети и без того уже на пороге диссоциации[35]. То, что я сказал Джо… это могло просто подтолкнуть его к полномасштабному диссоциативному расстройству личности, поскольку мысль о том, что он сам ответственен за насилие над ним, могла оказаться просто невыносимой. Так что он создал себе вторую личность-«чудовище», чтобы переложить на нее вину за имитацию того садизма, который проявлял по отношению к нему его отец. А поскольку тогда мы этого не разглядели, теперь… теперь эта личность-«чудовище» обрела настолько полный контроль над его психикой, что его разум и поведение начали адаптироваться к удовлетворению ее воображаемых нужд. Даже просто считать, что ты какое-то там чудовище, и без того достаточно плохо, поскольку это делает тебя чистейшим садистическим психопатом за всю историю психиатрии. Но в нашем случае все гораздо хуже. Это конкретное чудовище искренне убеждено, что ему нужно постоянно иметь доступ к чьим-то дурным мыслям, чтобы выжить, – примерно так, как ты или я нуждаемся в еде. В результате механизм эмпатийного понимания Джо эволюционировал таким образом, чтобы буквально за секунды после встречи с каким-то другим человеком четко определить, что может выступить для того в качестве наиболее эффективного триггера психоза.

И не только психоза – по причине его сохранившейся внушаемости он способен вызывать по собственному желанию и другие формы мучений. Иными словами, его бредовые представления настолько сильны, что каким-то хитроумным образом придали его разуму способности, недоступные никакому человеческому разуму. А теперь: безусловно, вполне может быть и так, что все те люди, которые уверяют, будто он пробуждает у них наихудшие воспоминания и самые жуткие их страхи, и сами в чем-то параноики или же могли попросту забыть, что каким-то образом раскрыли ключевые подробности в его присутствии. Но даже если это так, нельзя отрицать одного: он развил в себе способность провоцировать людей на самоубийство в качестве защитного механизма – во многом таким же образом, как его изначальная личность «умерла», чтобы уступить место личности-«чудовищу». И это прекрасно у него получалось. До настоящего момента.

Захлопнув папку, доктор А. опять посмотрел на меня, буквально ввинчиваясь в меня взглядом.

– Вот потому-то ты нам и нужен. Ты до сих пор жив и испытал его фокусы на собственной шкуре. Пожалуй, ты единственный свидетель, которым мы располагаем, – не считая Роуз, которая имела с ним дело, когда он был далеко не столь продвинут и проделывал все это настолько давно, что у нас нет уверенности в том, что информация, сохранившаяся у нее в памяти, по-прежнему достоверна. Ты – единственный человек, который может обеспечить нас максимально полным и точным отчетом о его подходах к манипуляции тобой.

С этими словами он взял меня тонкой, но на удивление сильной рукой под подбородок и удерживал, произнося свои следующие слова:

– Так что еще раз прошу тебя, Паркер. Расскажи мне – пусть если и не ради меня, то хотя бы ради Джо, – что между вам обоими происходило?

К тому моменту у меня уже не было никаких причин чего-либо утаивать. Так что я им все выложил. Рассказал про кажущуюся психическую нормальность Джо и его чрезвычайно гладкое объяснение причин собственного заточения, о том, как ловко он ввернул то ли действительно имевшую место, то ли перепетую сообразно обстоятельствам историю происшествия с Целлюлозным Цветочком. Воспроизвел идеально выверенную историю о его чувстве вины за полученные матерью побои – в точности такое же чувство вины в свое время испытывал и я сам за проблемы своей собственной матери. Поведал, как ловко он воспользовался моим горем после смерти Несси. Даже признался, как доктор П. с его советами не морочиться потугами хоть кого-то лечить и топорными попытками запугивания значительно облегчил мне задачу поверить Джо. Они внимательно слушали на протяжении всего моего рассказа, а когда я закончил, доктор А. в полной мере выглядел на весь свой собственный возраст.

– Итак, – заключил он, – выходит, Джо не полагался на какие-либо подробности из твоей собственной жизни. Он попросту догадался, что человек ты чуткий, с сильно развитым чувством эмпатии, и сыграл на этом. Скорее всего, это просто совпадение, что он выбрал эпизод, связанный со своей собственной матерью, чтобы зеркально отразить твои чувства по отношению к твоей матери. Большинство мальчиков очень трепетно относятся к своим матерям. Больше того, он возложил ответственность за жестокое обращение с той кошкой как раз на своего отца – предположительно по той причине, что именно в этом человеке и кроются корни всех его несчастий. Так что в конце концов Джо получил возможность выплеснуть гнев за насилие над самим собой, пусть даже и завуалированно. Вообще-то у тебя имелись все шансы раскрыть, в чем именно его случай, Паркер. Спасибо тебе. Роуз, по-моему, мы наконец выяснили, в чем дело. Мы явно не можем рассказать родителям Джо про все, что узнали, так что просто поставим их в известность: мол, мы окончательно пришли к заключению о полной неизлечимости данного случая, поэтому Джо должен оставаться здесь на неопределенное время для своего же собственного блага. Что же до Паркера, то забирай у него этого больного.

– Нет! – В объяснении доктора А. было что-то отчаянно не так. Старик с недоверчивым видом повернулся ко мне.

– Нет? – переспросил он. – Паркер, случай раскрыт. Ты только что подтвердил наши основные гипотезы, а даже если и нет, то поверь мне: понадобится куда более опытный психиатр, чем ты, чтобы даже просто сделать самые первые элементарные шаги, ведущие этого несчастного человека к выздоровлению. Если б я до сих пор практиковал…

– Но вы же не практикуете! Вы давно на пенсии. И я не думаю, что вы всё поняли правильно. Что-то тут не складывается.

– Да как ты смеешь?! Ты…

– Успокойтесь, Томас, – вмешалась доктор Г. – Если у Паркера есть какие-то собственные мысли, я хочу их услышать. Не повредит узнать и другое мнение.

Доктор А. что-то буркнул, но с очевидным раздражением махнул на меня рукой.

Опять начиная нервничать, я откашлялся и заговорил, пока меня окончательно не сковало от напряжения.

– Прежде чем я попробую развить свою теорию, мне хотелось бы задать еще несколько вопросов – просто чтобы убедиться, что я правильно понял некоторые детали…

– О, из любви к… – начал было доктор А., но доктор Г. остановила его взмахом руки.

– Да, Паркер?

– Я хочу начать с ночных кошмаров, – произнес я. – Джо хоть раз упоминал про них, когда поступил сюда во второй раз?

Вид у доктора А. был такой, будто он собирается отделаться каким-то резким ответом, но тут на лицо его набежало задумчивое выражение.

– Коли об этом зашла речь, то нет, – медленно проговорил он. – Хотя к тому моменту могло быть уже слишком поздно. А потом, он был на седативах, а его отец наверняка не получал прежнего удовольствия, раз Джо уже не испытывал боли.

– Возможно, – сказал я, поворачиваясь к доктору Г. – Но я далеко не уверен, что объяснение о происхождении его «чудовища» соответствует истине. Доктор Г., разве вы сами не говорили, что Джо страдает энтомофобией?

Доктор Г. медленно кивнула. Она явно не понимала, к чему я клоню.

– Да, когда он поступил сюда в первый раз, его родители действительно что-то такое упоминали.

– А он боялся жуков, когда вы его лечили? – продолжал напирать я.

– Не особо, – отозвалась она. – Поначалу мы пробовали экспозиционную терапию[36], но реагировал он не особо как энтомофоб.

– Совершенно очевидно, что энтомофобия выступала лишь в качестве заместителя того, что он на самом деле испытывал, – встрял доктор А. – Роуз, вообще-то…

– Доктор А., – перебил его я, – вас не затруднит еще раз проиграть то описание твари в стене, которое дал Джо?

Старик обвел меня долгим утомленным взглядом, но в итоге сдался и принялся перематывать пленку, пока не нашел нужный кусок.

Большая и волосатая. У нее мушиные глаза и две здоровенные, жутко сильные паучьи лапы с реально длинными пальцами. А тело, как у червя.

– Такое уж точно доведет любого энтомофоба до ручки, как думаете? – спросил я.

– Опять-таки ничего удивительного, если энтомофобия и стала результатом того, что в действительности являлось основным источником его страданий, – с усмешкой произнес доктор А.

– Верно, – я кивнул. – Но есть и кое-что еще. Можете промотать до того куска, где вы говорите ему, что дело просто в его собственном воображении?

Вздохнув, доктор А. опять нажал на кнопку.

А: Так вот, писаться в постель и воображать себе чудовищ – это примерно одно и то же. Это просто часть тебя, которой ты сам позволил выйти из-под контроля.

Д: Ха, смешно: чудовище – это мое пи-пи!

А: Не совсем. Но и то и другое ты можешь контролировать, поскольку они – это часть тебя самого, Джо. А теперь: по-прежнему ли это чудовище кажется тебе таким уж страшным?

Д: Нет! Я просто пугаю сам себя. И я собираюсь сказать ему, что оно больше не пугает меня, когда в следующий раз его увижу!

Пленка остановилась. Вид у доктора А. был все более и более раздраженный, а у доктора Г. – по-прежнему недоумевающий.

– Что-то не похож он тут на жертву изнасилования, которой только что объяснили, что это она сама во всем виновата, а? В этих его словах явственно звучит облегчение. Даже радость. Совсем не то, что вы ожидаете услышать от того, кто прошел через диссоциативный эпизод. И если Джо настолько внушаем, как вы уверяете, почему же тогда он не стал действовать, как то самое чудовище с самого начала? Почему сохранил свое прежнее «я»?

– Его разум еще полностью этого не осознал, – пробурчал доктор А., почти не глядя на меня.

– Или же, – упрямо продолжал я, – никакого эпизода диссоциации вовсе и не было. Вообще-то говоря, а что если и изнасилований никаких не было или даже ночных кошмаров? А вдруг Джо действительно терзало нечто, знающее, как сыграть на его энтомофобии, а после столь же искусно сумевшее сыграть и на страхах всех остальных? А вдруг – когда он высказал вслух, что это часть его самого, – это «нечто» действительно стало его второй натурой, которую вы считаете результатом перенесенного насилия? Что, если он притащил эту тварь с собой сюда, когда его госпитализировали во второй раз?

– Ну да, а голова у него вращается вокруг своей оси, и он плюется гороховым супом[37], – ядовито произнес доктор А., явно начиная всерьез заводиться. – Хорош уже изъясняться, как какой-нибудь фанат ужастиков, сынок, и возьми себя в руки! Ты ведь все-таки ученый, господи спаси!

– Просто выслушайте меня, – твердо сказал я. – Я в жизни бы не поверил ни во что подобное до сегодняшнего вечера, но штука в том, что…

Тут я поймал себя на том, что испытываю трудности с дыханием.

– Послушайте, я прекрасно понимаю, что вы хотите списать все эти знания, которыми он располагает, на некие случайные совпадения или же считаете, что люди просто забыли, о чем ему рассказывали, – но я-то знаю, что в моем случае это совсем не так. Когда Хэнк оттаскивал меня от его палаты, Джо начал смеяться в точности таким же голосом, какой я до сих пор слышу в кошмарных снах. И гарантирую вам, что после того, как доктор Г. меня от этого предостерегла, я ничего не рассказывал ему ни о своих собственных проблемах, ни о каких-то своих страхах. Так откуда же тогда он мог знать, какой в точности тон и тембр надо использовать?

– Ты слышал только то, что хотел слышать! – рявкнул доктор А. – Ты и ожидал услышать голос чудовища! Твой мозг отреагировал тем, что сделал вид, будто слышит то, что надо.

– Но в том-то все и дело – ничего подобного я как раз никак не ожидал! Не забывайте: я думал, что он совершенно нормальный, безвинно страдающий пациент, когда Хэнк потащил меня прочь, но я все равно слышал тот голос! В тот самый момент, когда я меньше всего ожидал чего-то сверхъестественного, это все равно произошло. А что, если и все остальные, включая и доктора Г., говорят правду? Что они и впрямь ничего ему не рассказывали, а он все равно знал, чем их лучше всего напугать?

– В его словах что-то есть, Томас… Признаюсь, у меня нет никаких записей, чтобы это доказать, но я действительно не имею ни малейшего представления, откуда Джо мог выяснить, что другие называли меня «Роуз Длинный Нос». Даже отдаленно не могу представить, при каких обстоятельствах он мог случайно услышать это прозвище, поскольку эту тему я даже близко ни с кем не обсуждала. Не думаю, что даже сама помнила эту кличку, пока не увидела ее нацарапанной на стене его палаты.

– Он мог услышать от кого-то, как тебя зовут, и просто удачно попасть в точку! – взорвался доктор А. – Не так уж много дразнилок рифмуется с твоим именем. Даже ребенку не надо быть семи пядей во лбу, чтобы самому до этого додуматься!

– Вот уж не ожидала, что вы предпочтете списывать симптомы на обычное совпадение, только чтобы поддержать собственную теорию, Томас, – негромко произнесла доктор Г.

Доктор А. был окончательно взбешен.

– Ладно! – Ядовитый сарказм так и сочился из его голоса. – Предположим, что вы оба правы, пусть даже это вдребезги разбивает все наши представления об истинной науке. И какое же лечение вы оба предлагаете в том случае, когда больной обуян нечистой силой? Накачать ему живот воздухом? Просверлить дыру в черепе, чтобы выпустить демона? Просветите меня!

– Вы сказали, что уже исключили другие возможные варианты, – продолжал я. – Полагаю, вы не привлекали специалиста по экзорцизму?[38]

– Я что тебе, шарлатан какой? Знахарь? Шаман?

– Ой, только не надо делать вид, будто вы тут единственный настоящий ученый из всех собравшихся, Томас! – резко заметила доктор Г. – Мы, естественно, документально этого не фиксировали, но оба знаем, что пару раз вы пробовали с Джо довольно, гм… нестандартные методы.

Доктор А. ничего ей не ответил, но впервые продемонстрировал явные признаки неловкости.

– Если вы сами ему не расскажете, Томас, тогда я расскажу.

– Произошло тогда в точности то, чего и ожидаешь от занозы в заднице вроде Джо, – пробурчал доктор А. – Пришел священник, начал читать свои вирши, и, естественно, ни хрена не вышло. Джо только изгалялся над ним всю дорогу – говорил, что, мол, он ангел, посланный на землю десницей Христовой, и что святой отец предает своего собственного Господа. В точности те слова, которыми можно выбить из колеи любого верующего человека, не говоря уже о священнослужителе.

– И я готов поспорить на что угодно, что все это действительно изрядно выбило из колеи данного конкретного священнослужителя, так ведь? – не отставал я. – Готов поспорить, что он даже не смог закончить ритуал, верно?

– Он… он ушел раньше времени, да, – признался доктор А. – А это ты к чему?

– А вы не пробовали записать весь этот процесс на магнитофон?

– Ну конечно же нет! – выпалил доктор А. – Не хватало еще поставить всех в известность, что я развлекаюсь подобными глупостями!

– Жаль, – заметил я. – Поскольку готов поставить что угодно, что если б вы записали происходящее на пленку, то не смогли бы поймать Джо на том, что он хоть что-нибудь из всего этого сказал. Потому что пациент, которого вы здесь держите – собственно Джо, – сам этого не делал. То, что явилось сюда вместе с Джо, – вот что делало это, и оно использовало его просто как прикрытие.

– Ты всерьез считаешь, будто какой-то бука из детских страшилок действительно бесплатно поселился в нашей больнице? – спросил доктор А., в голосе которого явственно прозвучал презрительный смешок. – Роуз, наверное, надо опять позвать сюда Хэнка, на сей раз со смирительной рубашкой. По-моему, наш будущий избавитель и сам малость повредился умом.

– Может, все-таки есть способ оценить, насколько я прав, – продолжал я, сосредоточившись на куда более готовой слушать меня докторе Г. – Я понимаю, гипотеза более чем странная, но если вы дадите мне возможность собрать достаточно данных, чтобы ее проверить, и все окажется не так, можете забрать у меня этого больного.

Задумчиво постукивая кончиками пальцев друг о друга, доктор Г. изучала меня несколько секунд. Вид у нее был заинтригованный, что бы она там сама про это ни думала. Наконец махнула рукой.

– Ладно, выкладывай.

Я перевел дух.

– С вашего разрешения, мне хотелось бы на завтра взять отгул, чтобы поговорить с теми людьми, которые действительно могут подтвердить или опровергнуть обе из этих гипотез, пусть даже и опосредованно. Короче говоря, я думаю посетить родителей Джо и взглянуть на комнату, в которой все это и происходило.

– О да, просто гениальная мысль! – откровенно усмехнулся доктор А. – И что ты думаешь им сказать? «Простите, мистер М., но вы и вправду ловили кайф, терзая своего ребенка и слушая его крики? А при покупке дома вас, случайно, не предупреждали, что он может быть заражен каким-то гигантским жуком?»

– Мы оба прекрасно знаем, что есть и не столь явные способы выяснить, имеются ли у того или иного человека садистские наклонности, – холодно произнес я, пытаясь не попасться на подсунутый крючок. – И, как бы там ни было, я лишь пытаюсь проверить, имеется ли у моей гипотезы хоть какая-то почва под ногами, и это их ничем не встревожит. Все будет происходить тихо и мирно, в привычной для них обстановке, так что если родители Джо действительно латентные садисты, это будет достаточно легко заметить. А если найдется какое-то свидетельство тому, что в их стенах обитает нечто сверхъестественное или что с этим домом в принципе что-то нечисто, то это тоже будет довольно просто выяснить.

Я посмотрел доктору А. прямо в глаза.

– И знаете что? Родители родителями, но если все-таки окажется, что ничего сверхъестественного там нет и в помине, то я готов признать, что вы совершенно правы и что мой мозг действительно зациклился на какой-то антинаучной чепухе. Договорились?

И вновь на долгую секунду мы с ним сцепились взглядами, а когда наконец отвели глаза, то я понял, что этот замысел его полностью устраивает, пусть даже он и не мог заставить себя выразить мне уважение за то, что я его высказал. Тут мой глаз уловил какое-то движение, и, повернувшись, я увидел, что доктор Г. достала ручку и что-то записывает у себя в календаре.

Она подняла на меня взгляд.

– Да, можешь взять отгул. Что бы там ни думал Томас, я хочу знать, что ты выяснишь. Не волнуйся, я скажу Брюсу, что ты выполняешь мое личное поручение. Не думаю, что родители Джо куда-то переехали, так что адрес можешь взять из истории болезни. А теперь отправляйся домой и как следует выспись. Завтра ты нам нужен свежий, бодрый и хорошо соображающий.

24 апреля 2008 г.

Я все-таки здорово недооценил, насколько трудно будет излагать всю эту историю, и тем сильней сознаю это, чем больше в нее углубляюсь. Поверьте, теперь я жалею, что не запостил эту часть своего рассказа раньше, но, думаю, вы поймете, что из-за специфики поднятого в нем вопроса это было совершенно исключено. Клянусь, я ничуть не пытаюсь ни налить воды, ни растянуть повествование, лишь бы еще больше заинтриговать читателя. Так сложно все припомнить и подробно изложить, мысленно вернуться в то пространство! И все-таки когда мне удается усадить себя за клавиатуру, чтобы продолжить, рассказ льется словно сам собой. Типа как гной из нарыва, только что рассеченного скальпелем. После каждого следующего куска мне действительно становится гораздо легче.

Тем, кто так долго оставался со мной, огромное спасибо за терпение! Если вы ищете ответа на загадку всей этой истории, то этот пост – наверняка то, чего вы так долго ждете.

Как бы мне ни хотелось последовать совету доктора Г. и заснуть сном младенца, едва только явившись домой, после всего недавно услышанного это оказалось решительно невозможно. Мой бедный мозг, в котором словно крутилось беличье колесо, сам поражался растущему в нем стремлению развивать совершенно сумасбродные и абсурдные теории. Всего неделю назад я был полностью убежден, что Джо – психически здоровый человек, запертый под замок группой преступных профессионалов от медицины. Меня поймали, когда я пытался выпустить его на волю! И вот теперь я готовлюсь к выездному исследованию, чтобы проверить, сумею ли обнаружить доказательства этому, или же моим пациентом завладел… кто именно? Дьявол? Злой дух? Мистическая «черная рука» из детских страшилок? Разве все сумасшедшие не убеждены в собственном здравом уме? И кто готов сказать, что я не повредился головой точно так же, как прочие врачи, пытавшиеся лечить Джо, и что верные подручные доктора Г. не будут поджидать меня со смирительной рубашкой наготове, когда я наконец заявлюсь обратно в больницу с докладом? Раз уж на то пошло, я не стал бы их особо винить, если б такое действительно произошло.

Тот жуткий хохот, что я слышал из-за двери, продолжал упорно пульсировать в голове, наслаиваясь на гулкие удары сердца.

К несчастью, Джослин не было дома, чтобы помочь мне хоть с чем-то из всего этого разобраться – или же просто меня как-то отвлечь. В кухне обнаружилась записка, в которой говорилось, что сегодня она задержится допоздна в библиотеке, чтобы наконец добить очередную часть своего многострадального труда. Я отправил ей эсэмэску, что я дома, и она сразу же перезвонила, в нетерпении узнать, сохранил ли я еще свою работу или вскоре следует ждать прибытия полиции. Мне не хотелось углубляться в такие вопросы по телефону, так что я заверил ее, что всё в полном порядке и что обо всем подробно расскажу при встрече.

Через какое-то время, поняв, что заснуть так и не удастся, я запил несколько успокоительных таблеток изрядным количеством вина, и каким-то образом комбинация всех содержащихся в них химикатов все-таки провалила меня в сон. Однако треск будильника, который, казалось, затрезвонил буквально в ту самую секунду, когда я закрыл глаза, лишь усугубил ужасы предыдущего вечера жуткой головной болью.

Башка буквально раскалывалась, но все же после душа, ибупрофена и целого океана кофе я почувствовал себя достаточно в форме, чтобы сесть за руль. Так что отыскал свой экземпляр истории болезни Джо и открыл на первой странице, дабы посмотреть адрес его родителей.

Указанное там место сразу объясняло, почему они могли позволить себе больше тридцати лет держать своего сына в стационаре. Располагалось оно в той бесстыдно богатой части штата, уже само название которого вызывало в голове образы позолоченных автомобилей, шикарных дворцов и семейных яхт. Больше того, когда я по-быстрому заглянул в «Мэп-квест», то выяснилось, что семейный дом Джо стоит в самом центре огромной усадьбы, граничащей с водой, что лишь усиливало степень его крутизны. При любых других обстоятельствах мне было бы по меньшей мере любопытно, как такая роскошь выглядит вблизи, но в данном случае единственная мысль, которая тут же пришла мне в голову, – насколько это место уединенное, а следовательно, насколько никому в нем – а в первую очередь маленькому ребенку – не приходится рассчитывать на помощь со стороны. Единственно радовало, что располагалось оно всего лишь в полутора часах езды на машине от Нью-Хейвена – может, даже и меньше, если движение не будет слишком плотным. Так что, положив распечатанные из «Мэп-квеста» инструкции на пассажирское сиденье, чтобы были под рукой, я отправился на встречу с тем, что могло ожидать в том месте, где зародилось безумие Джо – если, конечно, именно в безумии и было дело.

Если б я считал, что природа обладает чувством иронии, то эта поездка была бы тому весьма убедительным подтверждением. Погода являла собой эдакий прохладный осенний бальзам, на который каждый надеется и к которому молитвенно взывает каждый год, машин на дороге практически не было, и в дополнение ко всему я получил от Джослин эсэмэску с пожеланием удачи и сообщением, что вечером она будет дома, так что мы сможем наконец пересечься. Короче говоря, при любых других обстоятельствах денек был бы просто чудесный, что делало поездку в земное подобие врат ада еще более нервирующей.

Открыточная живописность той части штата, в которой обитали родители Джо, лишь подчеркивала этот когнитивный диссонанс[39]. Мне пришлось проехать мимо сотен огромных, но при этом далеко не безвкусных дворцов того сорта, что могут быть воздвигнуты лишь на «старые деньги». Каждый из них выглядел так, будто перенесся сюда со страниц одного из романов Джейн Остин[40], а не представлял собой исключительно отечественное творение, взращенное на почве родных Соединенных Штатов. Те немногие местные обитатели, которых я заметил на улицах, словно сошли с глянцевых каталогов «Брукс бразерс» или «Джей-пресс»[41] – каждый был с головы до ног упакован в шмотки, стоящие моей зарплаты за несколько месяцев, а часы у них на руках наверняка и вовсе обошлись как минимум в сумму моего годового дохода. Мой относительно скромный, хотя и вполне приличный «Форд Таурус» наверняка смотрелся довольно подозрительно на фоне многочисленных «Мерседесов», «Ауди» и «Бентли». Меня очень удивляло, каким образом хоть кто-то из подобного городка мог вообще оказаться в психушке, не говоря уже о такой, как Коннектикутская психиатрическая лечебница. Район был из тех, где душевная боль любого рода либо успешно устраняется при помощи дорогостоящих медикаментов и посещений уютных кабинетов частных психоаналитиков, либо же удерживается на почтительном расстоянии благодаря значительным денежным вливаниям. Короче говоря, территория, на которой абсолютно все неприятное, не говоря уже о сверхъестественных ужасах, безжалостно изгоняется из виду или из головы.

Лишь подъехав к тяжелым чугунным воротам в высокой и толстенной, сложенной из крупного камня стене, я наконец почувствовал в окружающей меня обстановке хоть что-то мрачное. Хотя частично это могло объясняться рыком здоровенного охранника, которому скорее следовало бы воевать наемником где-нибудь в джунглях, чем охранять тихий семейный дом. Стараясь не выдавать, что основательно нервничаю, я в наилучшей докторской манере объяснил, что я врач и приехал побеседовать с обитателями дома насчет их сына.

По-военному четко развернувшись, он промаршировал к своей будке, где набрал на панели несколько цифр. В ответ из динамика послышался женский голос, отмеченный тем убийственно вежливым, хотя и через губу выговором, который обычно слышишь от пожилых членов какого-нибудь закрытого для простых смертных яхт-клуба, и после коротких переговоров с солдафоном, горой вставшим у меня на пути, она согласилась меня впустить. Под конец разговора едва ли не козырнув, охранник нажал на кнопку, и тяжеленные ворота практически бесшумно и плавно распахнулись. Чувствуя, как живот закручивается в узел от нервного напряжения, которое я тщетно пытался подавить с того самого момента, как утром тронулся в путь, я заехал внутрь.

Ведущая к семейному дому Джо дорожка поднималась вдоль пологого, тщательно подстриженного холма, окруженного небольшим леском со столь же ухоженными сахарными кленами и северными красными дубами. На самой вершине холма в окружении берез стоял собственно дом – высоченный каменный особняк в неоготическом стиле, словно превращавший обычные солнечные лучи в лучезарное пастельное сияние. Подъехав ко входу и вручив ключи от машины служителю, которого явно глубоко оскорбила одна только мысль о необходимости оказаться за рулем столь презренной тачки, я выбрался из автомобиля навстречу тому, что припас для меня этот дом.

И чем дольше я смотрел на него, тем неуютней себя чувствовал. Честно говоря, если б семья Джо обитала в средневековом замке из почерневшего камня, где повсюду торчат горгульи с разинутыми ртами, а вокруг полыхают вспышки молний, мне было бы куда спокойней. Дом был просто колоссальным – таким большим, что мог запросто вместить средних размеров школу, и еще осталась бы уйма свободного места. Я почти уверен, что размерами он вполне мог поспорить с главным зданием нашей клиники.

Но главное, что его внешнее оформление оказалось чересчур уж приятным – со всеми этими бесконечными каменными розанчиками и купидонами, сладко улыбающимися с карнизов и парапетов, не говоря уже о многочисленных резных решетках и обилии витражных стекол. Однако, даже на мой неподготовленный взгляд, вся эта игривая изысканность была не более чем гламурной маской, призванной прикрыть то, что по сути своей представляло собой чисто спартанскую, грозную и неприступную цитадель, всю из жестких углов, острых шпилей и выступающих контрфорсов. Интересно, подумал я, что за архитектор мог спроектировать подобный дом – не говоря уже о том, кто изначально пожелал в чем-то подобном поселиться. Похоже, ничего удивительного, если из стен этой поддельной Бастилии в стиле клубничной готики в итоге вышел неизлечимый психбольной.

Пока я поднимался по сверкающим каменным ступенькам, дверь открылась, и навстречу мне выпорхнула хрупкого сложения женщина, лицо которой казалось истинным воплощением элегантно постаревшей красоты. Должен признать, что при виде ее мне первым делом пришло в голову, что она вряд ли того рода личность, какую я могу заподозрить в преступном замалчивании сексуального насилия над ее собственным ребенком, пусть даже и в качестве психологического отрицания. Она просто излучала доброту, но огражденную столь естественно аристократической сталью, что я сразу представил, как эта женщина требовательно потрясает колокольчиком, вызывая слуг.

– Доктор Х., – воскликнула она все с тем же наводящим на мысли о дорогой частной школе выговором, который я уже слышал через интерком, – я так рада вас видеть! Доктор Г. уже звонила и поставила меня в известность, что вы сегодня приедете, и должна сказать, что чувствую некоторое облегчение. Как там мой мальчик? Я всегда так волнуюсь за моего бедного Джозефа, а за последние несколько лет из больницы почти никаких вестей – кроме счетов, естественно, – так что вы просто не можете представить, насколько приятен мне ваш приезд! Прошу вас, заходите!

– Благодарю вас, миссис М., – любезно отозвался я, пожимая ей руку – надеюсь, что с соответствующим случаю профессионализмом. – Очень рад, что застал вас дома, поскольку надеялся переговорить с кем-то из родителей Джо.

– Ну, боюсь, что вам придется обойтись только мною, – произнесла она с легкой ноткой печали в голосе. – Отца Джозефа вот уже десять лет как нет в живых. Однако если я чем-то могу помочь, то буду только рада сделать все, что в моих силах. Проходите в гостиную, там и поговорим.

«Гостиная» на самом деле являла собой огромный зал с высоким сводчатым потолком, обставленный антикварной мебелью из красного и вишневого дерева и украшенный вроде как совершенно настоящими головами животных на стенах. Непривычный к атрибутам столь бьющего в глаза богатства, я, естественно, поймал себя на том, что с немалым любопытством озираюсь по сторонам, когда один из этих охотничьих трофеев вдруг заставил меня испуганно отпрянуть и приглушенно ахнуть.

Это была, скажу прямо, не голова чего-то, что я сам когда-либо видел или хотел бы увидеть снова. Если б мне сказали, что она настоящая, то весь остаток жизни я видел бы кошмарные сны. Из доски, к которой она была приделана, почти на целый фут выступала продолговатая, почти бесформенная башка с парой здоровенных, тошнотворно-желтых фасеточных глаз и несколькими рядами похожих на клещи жвал, вид у которых был такой, будто они так и сочатся ядом. Хуже того: чучельник явно ставил перед собой задачу придать ей как можно более натуральный и живой вид, поскольку в глазах этих горел злобный садистский огонек, а жвала яростно и агрессивно напряглись, словно эта тварь в любой момент могла захлопнуть их и сокрушить голову того невинного создания, которому выпадет угодить ему в челюсти. Между жвалами и глазами разверзлась здоровенная клыкастая пасть, похожая на ротовое отверстие самой большой в мире пиявки и готовая поглотить все, что в нее попадет.

Заметив мой ужас, миссис М. проследила направление моего взгляда и передернулась.

– Жуткая штука, правда? – произнесла она. – Хотя у меня никогда не хватало духу ее оттуда снять. Не волнуйтесь, это всего лишь художественный вымысел – ничего реального. Чарльз – отец Джозефа, я хотела сказать – был довольно заядлым охотником, и когда у Джозефа только начались эти ночные кошмары, он подумал, что это может ему помочь, если мы сделаем вид, будто отец поймал и убил эту тварь, а потом повесил ее голову в этой комнате. Мы попросили художника получить описание того, как она выглядит, от самого Джозефа и изучить его рисунки. Вот что в итоге получилось.

Она горько фыркнула.

– Эта жуткая пакость ничуть не успокоила Джозефа, естественно. Скорее, я полагаю, еще больше его испугала. Но с самого начала его долгого отсутствия я по-прежнему держу ее здесь – частично в память того, насколько Чарльз хотел видеть Джозефа исцеленным, а частично в качестве некоего символа надежды, что когда-нибудь Джозеф все-таки победит болезнь, которая изначально и заставляла его воображать себе эту мерзкую гадину.

Все еще не в силах двинуться с места от отвращения и зачарованности, я не без труда оторвал взгляд от этого чудовищного воплощения страхов шестилетнего мальчишки. Однако упоминание о его ночных кошмарах напомнило мне о цели моего визита, и я повернулся к матери Джо.

– Миссис М., вообще-то как раз этот вопрос и привел меня сюда, – начал я, успев уже несколько раз отрепетировать правильную интонацию в машине. – Пусть даже мы и перепробовали с вашим сыном много разных курсов лечения, нас все равно не оставляет мысль, не могут ли его последующие более серьезные психозы быть каким-то образом связаны с этими ранними ночными кошмарами. Мы никогда по-настоящему не исследовали их, когда Джо впервые поступил в больницу, и не исключено, что могли бы что-то выяснить, если бы поподробней расспросили про них еще в самом начале.

Мать Джо обвела меня пристальным взглядом, и мне впервые пришло в голову, что, несмотря на ее исключительно лощеную внешность, на самом-то деле она по-настоящему взволнована и отчаянно ждет каких-то добрых вестей.

– Доктор Х., для начала, называйте меня просто Марта, – произнесла она. – Если вы всерьез говорите о том, что пытаетесь вернуть мне сына после всех этих долгих лет, тогда как минимум мы должны общаться без всех этих формальных обращений. Спрашивайте все, что только пожелаете. Если я знаю ответ, то обязательно дам его.

Я кивнул.

– Спасибо, миссис… Марта.

Я знал, что следует поподробней расспросить о тех кошмарных снах, но при виде окружающей меня роскоши в голову вдруг пришло кое-что еще.

– Для начала… ну, у меня просто не могло не возникнуть такого вопроса. Почему вы привезли Джо именно в нашу клинику?

Марта легонько рассмеялась.

– Вы думаете, что ваша больница слишком заурядна для таких людей, как мы? Ну, насколько я понимаю, вам никогда не приходилось иметь дело с требованиями привилегированных частных школ?

Я покачал головой.

– Мы боялись, что если отвезем Джозефа в какую-то клинику или к какому-то врачу, вхожему в наши круги, то в свете предстоящего ему поступления в школу это станет для него в некотором роде черной меткой и опорочит его навсегда. Мой муж и Томас А. учились в одном классе в Шоэте[42]. Он согласился взять Джозефа к себе в КГПЛ и держать этот факт в тайне. Естественно, через несколько лет стало ясно, что эта мера предосторожности была совершенно бессмысленной. Но Чарльз настоял на том, чтобы Джозеф оставался на попечении Томаса. Мы были абсолютно убеждены, что врач он грамотный и не оставит нашего мальчика без внимания.

– А в чем заключались его самые ранние симптомы? Когда вы впервые обратили на них внимание?

– Джозефу тогда было пять лет. Мы только что въехали в этот дом и решили, что ему самое время обзавестись собственной комнатой. В то время я была беременна его младшей сестрой, Элизой, и хотя нам пришлось снести несколько стен и расширить детскую, все наши друзья в один голос твердили нам, что пять лет – это уже слишком солидный возраст: несправедливо, мол, держать такого взрослого парня вместе с орущим новорожденным младенцем. Так что мы вызвали декоратора и перестроили одно из небольших помещений на верхнем этаже в такую очаровательную мальчишескую спаленку, какую только можно себе представить, и переселили Джозефа туда. Он буквально влюбился в свою новую комнату, едва ее увидел, и в тот раз его няне пришлось практически силой выволакивать его оттуда к столу, чтобы он хотя бы ненадолго с ней расстался. Но в ту же ночь…

Марта нервно сглотнула и подняла руку.

– Если не возражаете, доктор Х., – по-моему, мне нужно себе что-нибудь налить, прежде чем я продолжу. Может, вам тоже что-нибудь принести?

– Просто Паркер, – поправил я. – И нет, спасибо, не надо.

Поднявшись, она энергично направилась к ручной работы бару в виде огромного глобуса и налила себе щедрую порцию янтарной жидкости в стакан из тонкого хрусталя, которую несколько секунд закручивала в нем, прежде чем сделать первый глоток. Явно приободрившись, опять уселась и продолжила свой рассказ.

– В ту ночь… Паркер, вы просто не можете себе представить, как это было ужасно! Джозеф заорал так, будто его убивают, буквально через час после того, как мы уложили его в постель. А когда мы прибежали посмотреть, в чем дело, он сказал, что какой-то гигантский жук захватил его голову челюстями и собрался сожрать его. Постель его была в полной целости, лицо тоже, так что мы списали это просто на страшный сон, вызванный первой ночевкой на новом месте. Мы думали, что на следующую ночь это пройдет, но нет. Это стало происходить постоянно.

Марта еще раз приложилась к стакану – на сей раз подольше и с большей болью на лице.

– Чего мы только не перепробовали! – едва ли не выкрикнула она. – Поначалу мы думали, что это просто игра детского воображения, но его реакция была слишком уж живой и выразительной. Пробовали ставить мышеловки возле стены, из которой, по его словам, эта тварь появлялась. Но они никогда не срабатывали, когда Джозеф начинал кричать, а ничего такого размера, как он описывал, просто не смогло бы их избежать. Просили няню как следует вымотать его физической активностью днем, в надежде, что ночью он будет спать крепче. Но тут…

Она примолкла, вспоминая что-то, что совершенно явно ее озадачивало.

– Но тут и сама его няня стала вести себя как-то странно – настолько странно, что нам пришлось ее уволить. Да, теперь я вспоминаю… Когда мы наняли ее сразу после переезда, она казалась очень милой особой, любящей детей. Нам был нужен кто-то, кто мог бы заниматься с маленьким мальчиком, но при этом и взять на себя обязанности круглосуточной сиделки после рождения Элизы. Однако потом, через несколько недель, мы вдруг застали такую картину: Джо забился в угол, а она осыпает его нецензурными словами. Полагаю, что его проблемы довели и ее тоже, но что бы ни стало причиной ее дурного настроения, мы не могли позволить себе оставить ее с ним. В любом случае мы с ней расстались и наняли другую женщину, постарше. Более опытную. Мы надеялись, что она окажется не столь чувствительной, чтобы терять терпение от избытка мальчишеской энергии. Увы, через какое-то время выяснилось, что она тоже далеко не идеал. Обленилась, стала все делать жутко медленно… С Элизой она обращалась просто замечательно, когда та родилась – что, как я полагаю, было на тот момент важнее, – но вот с Джозефом они так и не нашли общий язык. Так что я всеми силами старалась сама хоть чем-то его занять, прежде чем мне начнет всерьез мешать беременность.

Каждый день мы повторяли сыну, что отловили это «чудище» и выбросили на помойку, но он твердил, что оно по-прежнему здесь. Пробовали переселять Джо в другие спальни на том же этаже, но это не помогло. В самом начале я целый месяц брала его в нашу собственную спальню, но Чарльз в конце концов этого не вытерпел. Для начала, Джозеф по-прежнему спал очень беспокойно и видел кошмары, хотя и близко не такие сильные, а потом, нам нужно было научить его спать одному. Чтобы он взрослел. В какой-то момент мы стали давать ему успокоительное, что, похоже, все-таки позволяло ему хоть немного поспать, но в итоге он все равно будил нас, весь в слезах, ни свет ни заря.

Тогда мой муж нашел скульптора, который согласился сделать ту «тварь», которую вы видели, войдя сюда, и наплел Джозефу, будто убил ее от его имени. Но из этого тоже ничего хорошего не вышло. Мы решили, что, наверное, Джозеф видел вокруг дома разных насекомых, которые и вызвали к жизни эту проблему, поскольку он так их боялся, что один только вид какой-нибудь букашки мог вогнать его в истерику. Так что мы нашли дезинсектора[43], который мог приходить к нам ежедневно, и попросили его регулярно обрабатывать весь дом, особенно комнату Джозефа – каждый день уничтожать всех насекомых, которые только могли сюда проникнуть. Ничего не вышло. Джо настаивал на том, что чудовище будит его, гладя по лицу своими лапами, и каждую ночь захватывает его голову своими челюстями.

Марта приложилась к стакану.

– Чарльз настаивал на том, что со временем это пройдет, что абсолютно у всех мальчиков в его возрасте случаются кошмарные сны или им чудятся страшилы всякого рода, так что ничего страшного. Его больше беспокоило, что если отвести Джозефа к психиатру или положить в палату психбольницы, то это может оставить в его душе куда более серьезные отметины, чем то, что виделось ему по ночам. И он был убежден, что это отрицательным образом скажется на его шансах попасть в будущем в хорошую престижную школу.

Но через девять месяцев все начало ухудшаться всерьез. Джозефа все сильнее охватывали апатия и полная безучастность. Если шестилетний ребенок вообще может страдать от депрессии, то я бы сказала, что так оно и было. Он особо про это не говорил, но иногда ночами мы слышали, как он всхлипывает. Но тут… Тут Джозеф вдруг спустился к завтраку с синяками и ссадинами. Мне понадобилась пара дней, чтобы осознать, что это такое, – я думала, что он просто подрался, играя с приятелями, но там были еще и царапины, по всей длине обеих рук. Тут я поняла, что больше такого не вынесу, и попросила Чарльза позвонить Томасу, который велел нам привезти его в КГПЛ.

Она допила остатки в стакане и, явно пытаясь сохранять присутствие духа, примолкла и опять направилась к графину. Повернувшись ко мне спиной, наполнила свой стакан, и я не стал вмешиваться. Я чувствовал, что эта история была тем, что она так долго держала в себе и теперь должна была выплеснуть наружу.

– Его оставили там. По-моему, на сутки или на двое, точно не помню. Но когда он вернулся домой, Паркер, вы бы просто не поверили, что этот мальчик хоть когда-либо мог быть чем-то испуган. Он восторженно болтал без умолку всю дорогу домой, повторяя, что больше не боится этого чудовища. Что теперь он храбрый, что эта тварь – всего лишь он сам, пугающий сам себя. «Я не боюсь сам себя, мамочка, так что и ее теперь тоже не боюсь! Доктор в крепости для испуганных людей так мне сказал!» Вот что он постоянно повторял.

Мать Джо криво усмехнулась.

– Казалось бы, не более чем вариация на тему того, что Чарльз говорил ему больше года – что эта тварь не настоящая, что никаких чудовищ не бывает, что он просто сам себе все это вообразил, – но я полагаю, дело было в том, что такое сказал именно Томас. Совершенно особенный тип врача. Мы все равно пытались дать Джозефу успокоительное перед сном, но он категорически его отверг – мол, теперь ему это не надо. Сказал, что хочет встретить это чудовище лицом к лицу и дать ему знать, что больше его не боится.

Я заметил, что руки у Марты дрожали, когда она опять поднесла стакан к губам.

– Ну, поначалу мы все-таки опять услышали крики, но когда подошли к двери его спальни, Джо уже успокоился. Подумали, что он пытается противостоять своим страхам, что сказанное ему врачом действительно подействовало. И когда той ночью он больше даже не пикнул, мы было решили, что наконец-то он спокойно уснул.

Но на следующее утро мы нашли Джозефа забившимся в угол. Он издавал какие-то жуткие звуки и… и вроде как злобно скалился на нас. То, как он на меня смотрел… Я его просто не узнавала! Это было ужасно… Так что мы немедленно отвезли его обратно к Томасу, – продолжала она. – Знаю, жутко так говорить, но как только он отправился в больницу, словно какая-то туча рассеялась над этим домом! И я понимаю, что дело наверняка ни в чем ином, кроме как в моей собственной отчаянной нужде не ощущать такую беспомощность, но я… я давно уже не могу себя простить, что винила только своего маленького мальчика во всем, что с ним произошло! Что недостаточно его любила, чтобы как следует поддержать. И что как раз поэтому он… именно такой, какой есть.

Согласно моей теории, прозвучало это не особо убедительно, но подобное описание со всеми его мрачными подробностями лишь подтвердило, что произошедшее стало для нее настоящей трагедией.

– Не думаю, что вам следует винить себя. Совершенно ясно, что вы любите его, и, насколько я могу судить, ваш супруг тоже его любил, – сказал я. И тут же подпустил мягкости в свой тон. – Если вы не против, что я об этом спрашиваю, но почему вы ни разу не навестили Джо за все то время, что он находится в больнице?

Марта бросила на меня полный муки взгляд.

– Мы очень хотели, Паркер. – Произнесла она это совсем тихо, почти что шепотом. – Поверьте мне, все эти годы нам хотелось этого больше всего на свете! Но Томас был против. Говорил нам, что наше присутствие может расстроить Джозефа, что тот слишком непредсказуем, чтобы лишний раз его тревожить. Мы постоянно спрашивали, когда же все благополучно завершится, но со временем Томас просто потерял с нами терпение. Практически кричал на нас, что Джозеф – мой маленький Джо – это опасный псих. Нестабильный. Склонный к насилию. Твердил нам, что для нашего же блага, равно как и для блага Джозефа, держать нас подальше друг от друга. Если ситуация улучшится, говорил он, то нас сразу поставят в известность. Но шли годы, и… ничего не менялось. Со временем мы оставили любые надежды. По-моему, это и сломало Чарльза…

Последовала долгая пауза.

– Но вы-то сейчас здесь?

Марта всеми силами пыталась скрыть отчаяние, но, даже несмотря на долгие годы стоического воспитания и «белую кость», это разительно бросалось в глаза.

Слушая ее, я испытывал стыд за по-прежнему копошащиеся в голове мыслишки, что подозрения доктора А. могли оказаться правдой, равно как и отчаянное желание сохранить в ней хоть какую-то надежду.

– Марта, я хочу попросить вас об одном одолжении. Это может помочь лечению Джо.

– Да. – Она кивнула. – Все что угодно.

– Мы считаем, что Джо мог проникнуться мыслью, будто чудовище существует не в его воображении, а что оно – это какая-то часть его самого, – произнес я. – А значит, нам нужно знать как можно больше о происхождении этой твари и определить любые факторы внешнего окружения, которые могли привести Джо к подобной мысли. На одной из магнитофонных записей психотерапевтических бесед с ним он утверждает, что чудовище появляется из стены его комнаты. Если вы не возражаете, мне хотелось бы самому взглянуть на эту комнату и, с вашего разрешения, изучить ее стены на предмет чего-нибудь необычного. Может, свидетельств поражения насекомыми-паразитами, которые проглядел ваш дезинсектор…

Марте, похоже, не пришлось обдумывать эту просьбу и секунды. Одним глотком прикончив содержимое стакана, она встала и направилась к выходу из комнаты. Увидев, что я не двигаюсь с места, нетерпеливо мотнула головой.

– Ну, так чего же вы ждете? Ответ положительный. Пошли.

Чтобы подняться туда, понадобилось преодолеть четыре длинных лестничных пролета величественного и безукоризненно оборудованного дома. Нижние этажи были отделаны в основном в шикарных золотисто-зеленоватых тонах, со светлыми паркетными полами, ассоциирующимися у меня с девяностыми годами, в то время как более узкий, застеленный ковром коридор на последнем этаже демонстрировал коричневые и рыжие оттенки семидесятых. Я предположил, что любые перестройки в годы после госпитализации Джо затронули лишь нижние этажи. Что же касается его комнаты, то едва я вошел в нее, как сразу стало ясно, что никто не жил в ней и даже не заходил сюда уже очень продолжительное время. На всех поверхностях лежал толстый слой пыли, а вид у некоторых металлических игрушек был такой, будто они уже успели заржаветь. Но даже если так: это была комната, способная моментально успокоить даже самого нервного ребенка. Повсюду были раскиданы игрушки, начиная от фигурок героев из мультиков и комиксов и всяких плюшевых зверюшек и заканчивая рельсами игрушечной железной дороги, протянувшимися во всю длину комнаты. Стены здесь были выкрашены в спокойный темно-синий цвет, за исключением одной, на который красовалось огромное и удивительно реалистичное, со множеством кропотливо выписанных подробностей, изображение ярко-красной гоночной машины. Кровать с балдахином на четырех столбиках напоминала скорее не кровать, а некое обретшее физическую форму облако, настолько она была усыпана всякими подушками и подушечками, поверх которых покоилось сложенное пушистое одеяло. Пол здесь устилал пышный мягкий ковер того же умиротворяющего темно-синего цвета, что и вся остальная комната.

Тем не менее Марта нерешительно замерла на пороге, словно один только вид этой комнаты поколебал ее решимость. А потом в глазах ее сверкнула сталь, и она вошла внутрь, поманив меня к десятифутовому участку стены прямо рядом с кроватью. Ткнула в него рукой с отвращением на лице.

– Вот отсюда, по словам Джозефа, и появлялась эта тварь. Что совершенно исключено, естественно. Даже если б я и верила в то, что это его чудовище существует на самом деле, спрятаться ему тут негде. Эта стена – наружная. Там за ней ничего, кроме открытого пространства, а внутри нет даже совсем узких вентиляционных шахт или кабель-каналов.

Ее глаза так и метались по комнате. Беспомощно пожав плечами, она посмотрела на меня.

– Спасибо вам, Марта, – сказал я.

Она скованно, хотя и любезно кивнула.

– За этой дверью в коридоре есть интерком. Полагаю, он до сих пор работает, так что позовите меня, если я вам вдруг понадоблюсь.

И быстро вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.

А мне теперь не оставалось ничего иного, кроме как обследовать комнату. Начал я с того, что быстро просмотрел кажущиеся бесконечными запасы игрушек, настольных игр и книжек. Вскоре стало ясно, что среди них не имеется ничего, хотя бы отдаленно напоминающего насекомых или затрагивающего какие-то связанные с ними темы, – я не нашел ничего похожего на ту жуткую тварь, что запечатлел скульптор внизу. Не считая их внушительного количества, в личных вещах Джо не нашлось абсолютно ничего примечательного. Здесь было все то, что и ожидаешь увидеть в комнате ребенка из богатой семьи, – разве что книжки и настольные игры несли на себе явный отпечаток семидесятых.

Дальше я заглянул в шкафы и выдвижные ящики, перебрав детскую одежду. Проверил и кровать, но как можно более аккуратно, поскольку поначалу поднявшееся оттуда облако пыли едва не убило меня. И без того от постели основательно несло плесенью и затхлостью. Хорошо, что в этой комнате, судя по всему, ни к чему не прикасались с тех самых пор, как Джо отправили в больницу, но ничего существенного я не обнаружил.

Ну, почти. Одна вещь показалась мне немного странной. Огромное количество игрушек Джо оказались поломанными или испорченными. Прежде всего плюшевые звери, что меня сразу насторожило, поскольку подобные штучки обычно рассчитаны на то, чтобы противостоять пытливым детским ручонкам. И все же большинство мягких игрушек, как я заметил, носили на себе явные признаки того, что их заштопывали или пришивали к ним оторванные части, а кое-где и вовсе виднелись разрезы, из которых до сих пор торчала мягкая набивка. Чисто теоретически, конечно, можно было предположить, что все это дело рук ребенка, но это потребовало бы некоторого воображения. В особенности если учесть, что я не обнаружил каких-либо предметов или игрушек, которые выглядели бы откровенно острыми или достаточно жесткими, чтобы оставить такие разрезы. Кроме того, взрезанные и прорванные части мягких игрушек никак не соотносились с местами, за которые ребенок мог с наибольшей вероятностью ухватиться, – обычно в первую очередь страдают уши, шеи и хвосты, что поднимало вопрос: кто или что вспороло эти игрушки, для начала. Сам Джо? Его отец? Еще одно проявление садизма, выразившееся в намерении испортить сокровища сына? Сразу припомнилась теория доктора А. Но мне нужно было больше доказательств. Надо было посмотреть на саму стену.

На первый взгляд ничего подозрительного. Я пролез за кровать и принялся ощупывать стену, надавливать на нее, простукивать кулаком, выискивая признаки слабых мест или каких-либо повреждений. Внимательно изучил на предмет жуков или прочих вредителей.

Методично обшарив стену, мой взгляд скользнул по полу, переместился на кровать Джо и… и тут упал на два участка ковра, которые выглядели немного неровными. Кровать на ножках возвышалась над полом примерно на фут, так что кое-что под ней все-таки можно было разглядеть.

Гадая, уж не какая-то ли это игра света, я опустился на колени и вытянул руку, чтобы ощупать идущие двумя волнами морщины, убедившись лишь в том, что вспухший в обоих местах ковер некогда был оторван от пола и неровно лег на место.

Заинтригованный, я потянул за самый выступающий горб, и большой участок ковра легко отделился от пола, скользнув назад с такой легкостью, будто я сдергивал обычную простыню. И тут-то я и заметил, что пол под ним вместо того, чтобы оказаться тем же симпатичным паркетом из красного дерева, что и на всем этаже, сделан из какой-то более светлой и более простой твердой древесины, что и был призван скрывать ковер.

Я упоминаю об этом, поскольку только благодаря более светлому оттенку пола мне и удалось заметить цепочку маленьких коричневых пятнышек, следовавших по той же траектории, что и морщина на ковре, и обрывавшихся у стены у меня за спиной. Если и оставались сомнения, что это такое, то они немедленно исчезли, когда возле самого изножья кровати я обнаружил какие-то твердые светлые чешуйки, которые мое медицинское образование позволило немедленно опознать как детские ногти. Ребенок с такой силой цеплялся за ковер, что ногти оторвались, когда был оторван и сам ковер, оставив цепочку крови, обрывающуюся возле стены.

Поднявшись, я довольно долго изучал стену, после чего направился к переговорному устройству и вызвал мать Джо. Когда она появилась, показал ей сорванный ковер, заляпанный кровью пол и спросил, не замечала ли она этого раньше. И понятия не имея о том, что ковер когда-то был поврежден, она застыла при виде крови, совершенно не представляя, как все это понимать. Ее взгляд проследил цепочку кровавых пятнышек, а потом в полном ужасе нацелился в стену.

Мне пришлось помахать рукой у нее перед лицом, чтобы привлечь ее внимание.

– Марта, мне хотелось бы заглянуть внутрь этой стены. Как вы на это смотрите?

– Да… гм. Что вам понадобится?

– У вас есть топор?

Минут через десять Марта нашла пожарный топор в старом сундуке, задвинутом под подоконник в комнате няни дальше по коридору. Инструмент лежал рядом со старомодной веревочной лестницей. После того, как она вручила его мне, я попросил ее оставаться в коридоре – не знал, как сильно тут насвинячу или что вообще найду.

Схватив топор, я набросился на стену, вкладывая в каждый удар все свои силы. Штукатурка и деревянные планки оказались крепче, чем я думал, но острое лезвие и отчаянность моих усилий пробили и то и другое, и вскоре довольно большой кусок внутренней обшивки стены упал на пол. И в тот же миг сердце в ужасе замерло – я даже на миг задумался, не сошел ли я с ума и не сойду ли с ума в любую секунду. Вокруг стал волнами расплываться какой-то отвратительный запах.

Я с удвоенной силой продолжил врубаться в стену – на пол сыпались куски штукатурки, щепки и покореженные гвозди, пока большой лист гипрока почти целиком не выпал вперед, открывая небольшой закуток за собой. И внутри этого пространства, словно высеченного в древесине и штукатурке по какому-то шаблону, точно в размер, проглядывал крошечный человеческий череп.

В полном ужасе мне пришлось отпрянуть от стены и прикрыть рот, чтобы меня не вырвало, когда многолетний запах разложения из этой вырубленной в стене гробницы ударил мне в ноздри. И все-таки хуже всего было совершеннейшее неверие, которое я при этом ощутил. Все, что я видел и обонял, казалось совершенно невероятным. Ну просто не мог кто-то с такой точностью высечь фигурную нишу внутри сплошной стены, чтобы она настолько идеально скрыла детский трупик, что пришлось эту стену снести, чтобы его обнаружить! Это же просто в голове не укладывается! Полная бессмыслица! А потом, во внезапном катаклизме ужаса, всё вдруг встало на свои места.

«Я не боюсь сам себя, мамочка, так что и ее теперь тоже не боюсь! Доктор в крепости для испуганных людей так мне сказал!»

«Я выяснил, почему его бредовые иллюзии постоянно меняются… А меняются они всякий раз, когда кто-то называет его новым ругательным словом».

«Она прячется в стены, когда они приходят. Она типа тает. Как мороженое. Выглядит просто как стена».

«Я собираюсь сказать ему, что оно больше не пугает меня, когда в следующий раз его увижу!»

Мешанина мыслей, обрушившихся мне на голову, была так ужасна, что я не смог сдержать крик. Поскольку в ту же секунду понял: то, что случилось, гораздо хуже всего того, что могли предполагать я, Роуз или Томас.

Настоящий Джо был мертв с той самой ночи после его первого и последнего возвращения из больницы. Задохнулся в гробнице, созданной руками, способными проникать в стены, словно в тающее мороженое, – руками Твари, которая мучила его. А потом, когда ей уже сообщили, что она и есть Джо, чудовище, живущее за счет его страхов и страданий, приняло его внешний облик и отправилось в открытый буфет со шведским столом, которым и была для него наша «крепость для испуганных людей». И там на протяжении более чем трех десятилетий подвергало мукам ничего не подозревающих пациентов, персонал и врачей. Разжирело, годами питаясь дурными мыслями, породить которые ей вряд ли составляло большого труда. И с каждой нашей попыткой «излечить» этого безымянного отвратительного паразита мы лишь подсовывали ему очередную жертву. Если к тому моменту у меня еще и сохранялись какие-то остатки веры в необоримую силу науки и медицины, то это открытие похоронило их навсегда.

Но каким бы болезненным оно ни было, все это также принесло с собой и нечто вроде холодного осознания. Когда Марта, мать Джо, ворвалась в дверь, я понял, что должен найти способ любой ценой добиться справедливости для бедного, безжалостно убитого мальчишки, труп которого я только что раскопал.

Когда Марта посмотрела на дыру в стене, мне показалось, что, должно быть, ее разум поначалу полностью отказался принять увиденное. Поскольку все, на что она была способна, это лишь неотрывно смотреть – широко раскрытыми, полными недоумения глазами – на крошечный скелетик, похороненный в этой проклятой комнате на долгие времена.

Когда она наконец оторвала взгляд, то лишь для того, чтобы посмотреть на меня с каким-то детским выражением, словно бы заклиная меня, врача, дать хоть какое-то рациональное объяснение.

– Как все это понимать?

Я не смог бы даже начать формулировать ответ, так что не стал и пытаться. Взамен сам задал вопрос:

– Миссис М., можно мне оставить себе топор?

Все еще глядя на меня со смесью страха и недоумения, она медленно кивнула.

27 апреля 2008 г.

Ну что ж, ребята, – вот он. Конец истории, которую я упорно держал в себе столько лет. Наконец раскрываю правду, которая чуть навеки не отбила у меня интерес к медицине и психиатрии, едва не разбила мне сердце и не свела с ума – истинную причину гибельных последствий для множества людей, связанных с Коннектикутской психиатрической лечебницей. Честно говоря, думал, что изложить эту часть моей исповеди будет тяжелей всего, но поскольку до сих пор мои писания встречали в целом позитивный отклик, возможность наконец расставить все точки над «i» сейчас не приносит мне ничего, кроме облегчения. Я сознаю, что многие из вас истолковали мою находку в стене родного дома Джо не совсем так, как это сделал я, но, по-моему, вы сразу всё поймете, прочитав заключительную часть.

Следующие несколько часов после моего ужасающего открытия прошли как в тумане. Я предложил Марте, сам находясь в некоторой прострации, немедленно позвонить в полицию, но она, похоже, пребывала в таком шоке, что вряд ли даже услышала меня. Как бы там ни было, я чувствовал, что нужно поскорей выметаться из ее владений, поскольку буквально только что напрочь развеял последние призраки надежды вновь обрести сына, которые могли еще у нее оставаться, возбудив вдобавок множество неудобных и угрожающих здравому рассудку вопросов касательно того, чью же именно госпитализацию она оплачивала последние тридцать с лишним лет. Будет лучше, рассудил я, если не я стану тем первым психиатром, с которым она обсудит все случившееся, так что по-быстрому извинился и поспешил к своей машине.

Припоминаю, что было около четырех часов дня, когда я вышел из этого проклятого особняка с топором в руке, после чего незамедлительно помчался на машине обратно в сторону больницы. Но поехал я не прямо туда. Если и существовал какой-то способ подловить Тварь, называющую себя «Джо», на признании в том, что она натворила, то я хотел им воспользоваться, так что первым делом заскочил в магазин «Радиорубка» неподалеку от больницы, где купил миниатюрный диктофон, легко умещающийся в кармане, и чистую кассету к нему. Я решил, что если Тварь не будет знать о наличии у меня подобного устройства, то может случайно проговориться, и у меня останется запись.

А потом двинул в больницу.

Подъехал около четверти шестого, подумывая уже прихватить с собой из багажника топор, чтобы покончить с этой проблемой раз и навсегда, прямо здесь и сейчас, но в итоге отказался от этой мысли, хорошо зная привычный больничный распорядок. Вокруг должно было быть слишком много народу, чтобы прямо сейчас что-то такое предпринять, и хотя меня действительно переполняло желание поквитаться с этим чудовищем, очень не хотелось и попасть в результате за решетку.

В тот момент моей главной целью было не убить «Джо», а получить от него кое-какие ответы. Что бы он там еще собой ни представлял, но по-прежнему оставался пленником во власти того, у кого имелся ключ от его палаты. Ворвавшись в больницу и ненадолго заглянув в свой кабинет, чтобы прихватить докторский халат, я прямиком направился в проклятое логово Твари. У самой двери вставил в диктофон кассету, нажал на «запись» и надежно упрятал аппарат в кармане белого халата. Повернул ключ и яростно распахнул дверь – мой праведный гнев пересилил последние остатки страха, который я мог испытывать перед лицом этого безвестного посланца ужаса.

«Джо» поднял взгляд, едва я вошел в палату. При виде того, что это я, на лице его прорезалась обычная кривоватая улыбочка, словно с момента моей безуспешной попытки освободить его ничего ровным счетом и не произошло. Когда он заговорил, в голосе его звучала та же скрипучая хрипотца, которую «Джо» подпускал, притворяясь, будто он в здравом уме.

– Так-так-так, давненько не виделись, док!

– Хватит придуриваться! – рявкнул я на него. – Кто ты?

– Кто я? Надо же, а она здорово промыла вам мозги, как я погляжу! Я ведь уже говорил: я абсолютно здоровый человек, которого они используют для чудовищ…

– Не смей, бл…! – гаркнул я. – Я только что был в доме настоящего Джо! Видел, что там, в стене. Спрашиваю еще раз: я знаю, что ты не человек; так что ты на самом деле?

Все никак не решусь изложить дальнейшее так, как я это запомнил. Я годами пытался убедить себя – всеми средствами, доступными профессиональному психиатру, – что оставшееся в памяти является лишь плодом моего воображения. Тем не менее воспоминания упорно остаются теми же самыми, не изменяясь ни на йоту. Следовательно, если сейчас моя основная задача – предостеречь вас от серьезной опасности, то я чувствую себя обязанным предупредить, что вынужден отнестись к испытанному тогда как к заслуживающему доверия и изложить все, как помню, даже если мне куда спокойней делать вид, будто на меня просто нашло временное помешательство.

«Джо» надолго уставился на меня. Моя осведомленность оказалась тем достижением, которого он явно не ожидал. Потом он встал, повернулся ко мне и широко раскинул руки, которые вылезли из рукавов. И тут в запястьях этих раскинутых и выставленных на мое обозрение рук стали сами собой открываться мокрые красные раны – кожа раздавалась медленно, словно по волшебству. Но заструилась из них не кровь – это была масса копошащихся, извивающихся, прожорливых личинок. Его улыбка стала еще шире и все продолжала расширяться, пока щеки не прорвались и не превратились в какую-то окровавленную дыру вроде ротового отверстия пиявки. Под ногами у него начала скапливаться мерзкая, ядовито-желтая лужа с какими-то алыми прожилками, плавающими в самой ее гуще. Ноги и торс на глазах вытягивались, пока он башней не навис надо мной, таращась сверху вниз со злобным кошмарным весельем.

Когда Тварь, которая называла себя «Джо», опять открыла свою пасть, с обнажившихся десен закапала кровь, и она расхохоталась тем самым хлюпающим, гнилым, больше похожим на отрывистое сопение смехом из моих ночных кошмаров.

– Паркер… детка моя, – протянула Тварь искаженной, омерзительной пародией на голос моей матери. – Помоги мне!

На миг меня парализовал страх. Окажись я послабее, не посмотри собственными глазами на тот маленький череп и тонкие кости в стене и не знай того, что узнал днем ранее, то таким бы и остался. Выбежал бы из палаты, что-то неразборчиво бормоча, только чтобы самому вскоре оказаться привязанным к каталке. Но годы, обремененные тяжким грузом вины и подогретые тихо кипящим праведным гневом, сделали свое дело, и я знал в тот миг, что бояться твари – значит дать ей то, чего она больше всего хочет. А я не смог бы, никогда не стал бы оказывать ей такого благодеяния. Мой страх превратился в раскаленную добела ярость, и я плюнул прямо в безобразную, злобно ухмыляющуюся рожу Твари, называющей себя «Джо».

– Хрен тебе! Ты разговариваешь, как моя мама, потому что уверен: я слишком испуган, чтобы дать тебе отпор! Точно так же, как ты знал, что если изобразишь из себя какого-то здоровенного жука, то наверняка напугаешь настоящего Джо!

Ответа не последовало – лишь еще больше крови выплеснулось из исковерканного рта Твари. И все же казалось, будто она хочет что-то мне сообщить. Мне понадобились все мои силы, чтобы не отпрянуть, когда она наклонилась ко мне так близко, так что я уловил ее зловонное дыхание – движение, за которым вроде не должна была последовать попытка напасть. Тварь вытянула одну из своих паучьих лап и ткнула ею точно в тот карман, в который я спрятал диктофон. А потом, опять разразившись все тем же булькающим смехом, насмешливо погрозила мне пальцем. Намек был совершенно прозрачным: «Это не принесет тебе ничего хорошего».

По моей спине опять пробежали ледяные мурашки. На это я тоже не обратил внимания, но далось мне это нелегко.

– Что ты такое? Мне нужно знать!

Тварь словно бы задумчиво пожевала челюстями, и на сей раз ее хлюпающий искаженный голос все-таки ухитрился образовать слова.

– А сам-то… как… думаешь?

Это была ловушка. Она хотела, чтобы я дал ей другую роль – сам бы назвал то, во что теперь превратиться.

– По-моему, ты просто пушистый маленький зайка, – пропищал я глумливо. – Пожалуй, буду звать тебя Пусик.

Тварь опять разразилась жутким хриплым смехом.

– Ты… ведь… и сам…

На сей раз она примолкла на подольше. С подбородка у нее капала кровь.

– …в это… не веришь.

Я бросил на нее гневный взгляд.

– Может, и нет, но я не собираюсь скормить тебе новую роль! Я знаю, как ты устроен. Но я все-таки скажу тебе, что знаю. Я знаю, что ты убил Джо. Ты убил его и занял его место.

Тварь ничего не ответила. Несколько секунд никак не реагировала вообще. А потом, с очередным булькающим сквозь кровь смешком, подергала головой вверх-вниз, словно согласно кивая. Я с трудом подавил дрожь.

– Зачем? – вопросил я, скорее машинально, чем действительно желая знать ответ.

Тварь молчала – похоже, серьезно обдумывая мой вопрос. А когда открыла пасть, чтобы заговорить опять, я едва не задохнулся от налетевшей на меня вони.

– Ни у чего… вроде… меня… нет ни единого… шанса… стать…

– Стать человеком? – закончил я еле слышным, прерывающимся от невольного страха шепотом. Тварь опять погрозила мне пальцем, с преувеличенной укоризной покачивая башкой.

– Стать… добычей, – закончила она, сделав особое ударение на последнем слове.

Я ощутил дурноту, но изо всех сил заставил себя воспринимать ситуацию со всей возможной отстраненностью. Тварь дразнила меня, но, по крайней мере, была со мной честной.

– Но зачем же торчать здесь? Все эти годы ты мог бы провести на свободе. Ты мог бы мучить людей, не сидя под замком. Зачем так надолго здесь застревать?

– Не знал… каково это… быть… добычей… – прошипела Тварь. – Здесь… так много… еды. Здесь… безопасно. Здесь… я учусь… понимать… как добыча… думает.

Она потыкала пальцем себя в грудь, потом ткнула им в меня.

– Мне… любопытно, – прохрипела Тварь. – Как… и тебе.

Я рефлекторно отпрянул, придя в ужас от подобного сравнения.

– У меня нет с тобой… с чем-то вроде тебя… абсолютно ничего общего! – огрызнулся я, прежде чем успел себя остановить. Кашляющий хриплый хохот Твари гудел у меня в ушах.

– Еще как… есть! Мы оба… живем… за счет… горя. Ты… на нем… зарабатываешь. Я… им… питаюсь.

– Заткнись! – попытался выкрикнуть я, но получилось у меня глухо и дрожаще. Тварь теперь склонялась надо мной совсем близко – так близко, что в этом было что-то карикатурно интимное.

– Можно… было бы… помочь тебе. Показать… тебе… чего боится… другая… добыча.

Меня охватила такая тошнотворная дурнота, что пришлось прислониться к стене, но я не собирался сдаваться. Открыто встретил взгляд Твари со всей отвагой, какую только мог в себе собрать.

– Нет, – решительно ответил я. – Я знаю, что ты сейчас делаешь! Ты знаешь, чего я больше всего боюсь, – оказаться неспособным помочь людям. Ты просто хочешь заставить меня думать, будто можешь помочь мне, чтобы в итоге у меня ничего не вышло, а ты смог бы питаться и моими страданиями тоже!

Лицо Твари – если эту жуткую харю вообще можно было назвать лицом – сразу же помрачнело. Но буквально через миг на него вернулась ухмылка, а вместе с ней и хлюпающий шипящий смех, похожий на шум водопада из кислоты.

– Ты… не способен… меня одолеть, – послышалось все то же хриплое бульканье. – Тупая… добыча! Кишка… тонка.

– А ты еще тупее! – выкрикнул я. Безрассудная храбрость придала мне сил. – Это у тебя кишка тонка справиться со мной такими подходцами! Все, на что ты способен, это дешевые фокусы в попытках напугать людей. Но на сей раз ты обломался, так что соси лапу!

– Тогда… почему… попросту… не убить меня? Возьми… топор… Возвращайся. Я… подожду.

Топор? На миг я потерял дар речи, ощутив, как страх все же проникает в сознание. Но тут в голове молнией промелькнула одна мысль, и я ответил на издевательскую, садистскую усмешку Твари точно такой же усмешкой.

– А мне и не нужно тебя убивать, – негромко произнес я. – Все, что мне нужно сделать, это убедить всех работающих здесь перестать уделять тебе хоть какое-то внимание. Вот это-то я теперь вполне могу сделать – после того, как увидел, что ты натворил с настоящим Джо. И на самом-то деле как раз это тебя и убьет, я прав? Если мы прекратим посылать сюда санитаров, медсестер, врачей, у тебя не будет жертв. Ты умрешь здесь от голода… Ну что ж, угостись напоследок дурными мыслями, которые получаешь сейчас от меня, долбаный ты паразит, потому что отныне жрать тебе будет нечего! Это я тебе обещаю.

Развернувшись, я собрался было уйти, но вдруг услышал, как Тварь заговорила снова, на сей раз в совершенно нормальном темпе и нормальным голосом Джо. И по какой-то причине эти его последние слова прозвучали еще бо́льшим диссонансом и совершенно выбили меня из колеи.

– Док? Прослушайте пленку! Ради вашего же собственного блага, прослушайте запись, прежде чем хоть что-нибудь предпринять! Прошу вас!

Я невольно обернулся назад. «Джо» смотрел на меня с испуганным выражением на лице. Выглядело оно совершенно привычно, равно как и тело, никаких следов крови и отвратительных слизистых выделений – он полностью вернулся к наружности моего пациента. Пол у него под ногами тоже сверкал обычной чистотой, словно все это было лишь галлюцинацией и теперь меня отпустило. Я не дал этому зрелищу времени испугать меня. Круто развернулся, резко захлопнул за собой дверь и в ярости бросился к выходу из больницы. Едва оказавшись в машине, выдернул из кармана прихваченный с собой диктофон, остановил его и перемотал пленку. А потом, поехав к дому, нажал на «Воспроизведение», чтобы выяснить, что на нем записалось и записалось ли вообще.

Хотелось бы мне сказать, что это принесло результат, – но увы, если у меня и оставались какие-то надежды, что мне удалось собрать железные доказательства того, что я все-таки не сошел с ума, то меня ждало горькое разочарование.

Вы наверняка уже догадались, что именно я услышал: свой собственный голос и свои собственные гневные протесты записались совершенно четко. Но насмешливых, ехидных ответов Твари ждал я совершенно напрасно. Вместо этого из динамика диктофона доносились лишь испуганные мольбы – знакомый пронзительный мужской голос, хрипловатый от долгого молчания, но в остальном совершенно обыкновенный.

Нечего и говорить, что я вдребезги разбил кассету молотком и выбросил в мусорное ведро, когда оказался дома. Полный тупик. Я не мог никому рассказать о том, что узнал. Тварь переиграла меня. Без неопровержимых доказательств того, что на самом деле Джо – это бесчеловечное чудовище, которое живет за счет страхов и страданий тех, кто с ним пересекается, вряд ли приходилось предполагать, что больница просто прекратит предоставлять ему стол и кров. Я даже не был до конца убежден, действительно ли у меня самого все в порядке с головой.

Понимаю: в кино все кончилось бы тем, что я одолел бы собственные сомнения, отважно бросил вызов чудовищу, которое называло себя Джо, и воткнул ему в башку лезвие топора – или же совершил еще что-нибудь театральное в том же духе. Но, к сожалению, пусть даже во всей этой истории и вправду есть кое-какие элементы голливудской психодрамы, закончилось все совсем по-другому.

Я не стал возвращаться в больницу в тот вечер. Честно говоря, не уверен, что вообще хоть когда-либо еще оказывался в палате Джо, и вовсе не по той причине, по которой вы думаете.

Почему я говорю, что не уверен? Ну, вот вам последняя и самая странная часть всей этой истории.

Когда я вернулся домой из больницы после встречи с Тварью, называвшей себя Джо, то обнаружил, что меня поджидает Джослин. К ее чести, она сразу поняла, что случилось что-то плохое и что я не готов говорить об этом. Так что просто налила мне стаканчик-другой, а потом держала меня в объятиях, пока мне наконец не удалось заснуть.

И в ту ночь мне снилось, что я вернулся в больницу, но здание не было освещено так, как это обычно бывает по ночам. Все окна были угольно-черными, и будь это не во сне, у меня не было бы ни малейшего представления, как в нем куда-то попасть. Но, очевидно, сон знал, куда мне идти, поскольку какая-то неведомая сила властно увлекала меня вперед. Мой подсознательный разум явно ориентировался в больнице гораздо лучше меня, поскольку вошел я не через главный вестибюль, а проскользнул сквозь малоизвестный пожарный выход, почему-то оставленный открытым. В другой ситуации я был бы совершенно дезориентирован, ощупью продвигаясь по темной лестнице без малейшего представления, куда она ведет, но опять некая часть моего мышления наколдовала чувство, будто знает дорогу, и я даже ни разу не оступился.

Местом моего назначения, как вы уже наверняка догадались, была палата, принадлежащая Твари, называющей себя Джо. Однако путь туда тоже казался каким-то ненормальным. Наверное, все объяснялось тем, что во сне я почему-то был босиком, а пол коридора у меня под ногами казался ужасно скользким. Едва ли не мокрым, словно уборщица только что прошлась тут со шваброй. Но это была далеко не самая необъяснимая часть привидевшихся мне событий. Это произошло, когда я добрался до собственно палаты – услышал щелчок замка и увидел, как дверь распахнулась сама собой.

Жутко знакомый голос гулко гоготнул изнутри, и из дверного проема хлынула какая-то жидкость. Она разом выплеснулась из палаты, словно я открыл дверь герметичного аквариума, и бурным потоком устремилась по коридору в сопровождении хриплого загробного хохота, разносящегося с оглушительной громкостью. Жидкость отдавала железом, кровью и мочой – это была та жуткая вонь, что преследовала меня в ночных кошмарах с самого детства. Пусть даже это и был всего лишь сон, но ощущение чего-то холодного и мокрого, обдавшего меня с ног до головы и чуть не повалившего на пол, было столь реальным, что я моментально проснулся, и только тут понял, что Джослин лихорадочно меня трясет. Очевидно, я разбудил ее, когда начал бормотать что-то глухим, слезливым и едва узнаваемым голосом, который настолько ее напугал, что она предпочла меня разбудить. Больше того – наверное, я сильно вспотел в пижаме, поскольку она настолько промокла, что просто-таки прилипла к телу. По крайней мере, это я говорю себе, что она просто промокла от пота, поскольку альтернативное объяснение таково, что я даже не решаюсь произнести его вслух.

Когда на следующий день я приехал в больницу, чтобы повидаться с доктором Г. и поделиться с ней всем, что выяснил в доме Джо, то первым делом заметил на стоянке фургон службы городской электросети, а также несколько полицейских машин с мигалками. Сразу подумалось, что случилось нечто серьезное, тем более что работники больничного персонала и пациенты были явно чем-то возбуждены, когда я поспешил в кабинет главврача на последнем этаже.

Она там с кем-то совещалась, но при виде меня быстро выставила посетителей, так что мы смогли переговорить наедине.

– Да, мне очень интересно, что произошло во время твоей вчерашней поездки, – произнесла доктор Г. с явной натянутостью в голосе. – Но для начала тебе надо знать… Вчера вечером, похоже, в одной из палат на втором этаже лопнула водопроводная труба, и водой затопило расположенный рядом распределительный электрощит. Хотя странно: этот щит – центральный, жизненно важное звено системы, и вроде не должен быть уязвим для всяких мелочей вроде плохой погоды или подобных аварий… Электрик смог добраться до него и починить, но в районе полутора-двух часов вся больница оставалась без света. И в это время, в темноте, кто-то пробрался в больницу и отпер дверь палаты одного из пациентов – палаты Джо, я должна уточнить, – равно как и двери в его отделение с закрытым режимом.

– Отпер? Кто-то его выпустил? – едва не выкрикнул я. – Вы задержали этого человека? А его задержали?

Выражение лица доктора Г. немного переменилось, словно в тот момент для нее все уладилось.

– Да, кто-то выпустил. Нет, мы не знаем, кто это сделал. К несчастью, при аварии отключились и камеры наблюдения. И нет, мы не сумели его задержать. Джо сбежал.

30 апреля 2008 г.

Сознаю, что предыдущий пост оказался самым коротким. Напечатав последние слова – «Джо сбежал», я отодвинул клавиатуру и был вынужден ненадолго прерваться. Кое-какие моменты из случившегося в тот день до сих пор преследуют меня, и делиться ими особенно тяжело. Я даже не был уверен, что вообще стану это делать, особенно в свете последовавших оценок – как вижу, многие из вас громогласно воспринимают мой последний пост строго негативно, – но все-таки думаю, что мне нужно быть с вами максимально откровенным, невзирая на то, чему вы сами предпочитаете верить. Да, теперь вы в курсе, в чем соль этой таинственной истории, но последовавшие за ней события не менее показательны.

После побега Джо полиция допрашивала меня – в качестве подозреваемого, естественно. Записи с камер наблюдения показывали, что предыдущим вечером, около шести, я целых двадцать минут пробыл в его палате, а Хэнк, тот самый санитар, которому доктор Г. поручила приглядывать за мной, слышал, как я там о чем-то с ним спорю на повышенных тонах. Хэнк даже заглянул в окошко на двери палаты, но увиденное убедило его в отсутствии риска того, что мы нанесем друг другу какие-то повреждения, из чего я делаю вывод, что трансформация Джо прошла для него незамеченной. Вдобавок имелись свидетельские показания доктора П., что я «предположительно» пытался помочь Джо сбежать днем ранее. Но Джослин подтвердила мое алиби, заверив, что в ту ночь мы легли спать вместе, и, как я позже выяснил, доктор Г. тоже дала показания в мою пользу, объяснив, что мои действия во время предыдущей попытки «побега» являлись изучением пациента с ее ведома. В итоге из числа подозреваемых я был исключен. Больничный персонал, в первую очередь санитары Марвин и Хэнк, не столь охотно поверил в мою невиновность, но голова у меня была слишком занята другими вещами, чтобы уделять особое внимание бросаемым на меня косым взглядам.

Ирония ситуации заключалась в том, что, по мнению полиции, кто-то задался целью как-то навредить Джо. В больнице всегда было принято извещать власти, если кто-то из пациентов, пусть даже госпитализированный на добровольной основе, ударяется в бега. Полицейские считали, что Джо выпустили из чисто хулиганских побуждений – чтобы разыграть его, или чего похуже. Джо не состоял на учете в полиции, как преступник или правонарушитель, и, согласно полученным ими сведениям, не представлял собой никакой опасности для окружающих. Многие в больнице могли недолюбливать Джо и держаться от него подальше, но большинство врачей и младшего медперсонала проработали здесь не столь уж долго, чтобы знать о нападениях, совершенных им в детском возрасте. Те же медработники и пациенты, до которых все-таки доходили про него всякие слухи – вроде того, что люди вокруг него начинают сходить с ума, – не подавали голоса из опасений быть высмеянными. Полиция до сих пор ищет просто взрослого мужчину, которого считает психически больным и нуждающимся в медицинском уходе.

Если б они знали…

Мой разговор с доктором Г. в тот день был неожиданно прерван печальным известием: что-то случилось с ее наставником, доктором А. Ей пришлось срочно уйти, так что я просто не успел рассказать, что же мне удалось выяснить в доме Джо М., и сообщить про скелет, который я обнаружил в одной из стен его детской спальни – равно как и описать имевшую место тем же вечером стычку с той мерзостью, что подтвердила мои открытия, но оставила меня без записанных на пленку доказательств. Как бы там ни было, потом доктор Г. была безутешна и несколько следующих дней пребывала в некоторой прострации, поэтому мне так и не подвернулся случай поговорить с ней еще раз. Доктор А. скончался прямо у себя дома – судя по всему, от сердечной недостаточности. На следующее утро его обнаружила домохозяйка – распростертым на полу собственной кухни, а рядом с телом нашли осколки кружки или чашки в окружении бумаг, которые, наверное, он в тот момент просматривал.

Только где-то через неделю я получил от своей главной начальницы записку, которую передал мне доктор П. Кстати, после исчезновения пациента, известного ему под именем Джо, он, как никто другой, стал просто на удивление бодр и энергичен. Казалось, будто мы с ним поменялись местами. Сам я пребывал в полном смятении, чувствовал себя окончательно вымотанным и начинал уже сомневаться, стоит ли вообще чего-то наше занятие перед лицом угрозы, которую я теперь видел повсюду вокруг нас, в то время как доктор П. буквально ожил и так и лучился энергией. И все же выволочек он мне больше не устраивал, так что я воспринял эту перемену с олимпийским спокойствием.

В записке, которую он принес от доктора Г., сообщалось, что Марта М., мать Джо, покончила с собой. Через два, и не исключено, что и через три дня после смерти доктора А., ее нашел садовник. Судя по всему, миссис М. выпрыгнула из окна спальни сына. В письме не имелось никаких упоминаний о чем-то предосудительном, найденном в доме или в этой спальне. Ни слова ни про дыру, пробитую мною в стене, ни про скрывающуюся в ней могилу с костями маленького сына хозяйки дома… Понятия не имею, какие из этого делать выводы, а поскольку лично с тех пор с доктором Г. не встречался, то не имел и возможности спросить об этом напрямую.

Через пару недель жизнь больницы опять более или менее вошла в нормальную колею, но у меня продолжалась тревожная полоса. Несмотря на репутацию единственного врача, сумевшего после работы с Джо отделаться лишь легким испугом, сам я казался себе совершенно безнадежным неудачником. Вдобавок вскоре грянула и еще одна беда.

Примерно через две недели после исчезновения этой нелюди меня разбудила полиция кампуса и привезла в университетскую больницу, где я обнаружил Джослин, всю в крови и синяках. Едва посмотрев на нее, я сразу понял, что дело плохо. Ее обычно яркие и выразительные глаза выглядели мертвыми и стеклянными. Волосы перепутаны и встрепаны. На лице застыло настолько безумное и затравленное выражение, что это вызвало у меня шок. Когда я попытался обнять ее, чтобы успокоить, Джослин сразу же стала отчаянно вырываться, будто одна только мысль о чьем-то прикосновении была для нее совершенно невыносима. Через какое-то время она все же понемногу оттаяла у меня в руках, хотя ее перекошенная, ломкая улыбка по-прежнему ясно говорила, что пережитый опыт оказался чрезвычайно травмирующим.

Полиция объяснила, что в тот вечер на Джослин напали сразу после ее выхода из библиотеки. В ответ на вопрос о приметах нападавшего, она, как вы уже наверняка догадались, описала худощавого мужчину невысокого роста с неряшливыми светлыми волосами и блуждающим, словно бы несфокусированным взглядом – другими словами, как мне видится, человеческое обличье Твари, называющей себя Джо.

Когда я это услышал, от меня понадобился весь здравый рассудок, который еще оставался у меня в голове, чтобы тут же не рассыпаться на куски. Как мог я – человек, который пошел в медицину только потому, что не мог спокойно смотреть, как самая важная женщина в моей жизни, моя собственная мать, загибается в муках, брошенная на произвол судьбы, – так вот как я мог допустить, чтобы еще одна дорогая мне женщина тоже пострадала, брошенная уже лично мной на произвол судьбы? Было очень мучительно думать об этом, и еще мучительней из-за того, насколько глубоко я любил Джослин и насколько больно было видеть ее столь первобытно, по-животному растерзанной. Если б она не пострадала столь серьезно и не нуждалась в стационарном лечении, я, наверное, прямо тогда сбежал бы из Нью-Хейвена – от нее, от всей моей взрослой жизни, – сознавая, что единственная цель, ради которой я появился на этой земле, – исцелять и защищать людей – и стала причиной, по которой я подвел человека, которого любил. Теперь-то я понимаю, насколько неразумно и безосновательно все это наверняка звучит, но, сказать по чести, тогда в голове у меня кипела натуральная каша из голых эмоций.

Даже на секунду не снимаю с себя ответственности за несчастье, которое мог неумышленно навлечь на Джослин – если не вообще на весь мир, – и почти столь же ужасна полная бессмысленность всех моих действий, которые к этому привели. Стоило мне всякий раз возомнить, будто я полностью разобрался в механизме этого дьявольского явления, как Тварь удивляла меня по новой – например, когда я вроде уже окончательно уверился, что ей самой хочется сидеть под замком в нашей больнице, в окружении страдающих душевнобольных. Зачем же было бежать? Тварь долгие годы со всеми удобствами обитала в этой палате и легко нейтрализовала угрозу, которую я собой представлял. Зачем испытывать судьбу во внешнем мире?

К сожалению, со временем у меня все-таки появилась теория, как ответить на этот последний вопрос, и она сразу же наполнила меня чувством вины. Проигрывая в голове последний диалог с Тварью, я припомнил, что названной ею причиной оставаться в больнице было незнание «как быть добычей» – иными словами, как вести себя по-человечески. Больше того, она не изменила свой облик в ответ на моего «пушистого маленького зайку», поскольку «я и сам в это не верил». Дальше: пусть даже все ее методы нанесения психологических увечий и определялись теми способностями, которые людям недоступны, все равно это были методы, которые может использовать и человек. Следовательно, напрашивается только один-единственный вывод: поскольку больничный персонал обращался с Тварью, как с человеком, ей волей-неволей приходилось соответствовать их чувственному восприятию, оставаясь в человеческом облике.

И первым придал ей его, на свою беду, бедный маленький Джо – настоящий Джо, – по сути заточив в собственном теле. Верно, кто-то из пациентов как-то назвал Тварь в обличье Джо «долбаным чудовищем», но это могло быть воспринято, как если бы тот имел в виду какое-то метафорическое чудовище, не в буквальном смысле. Пациент не верил, что Тварь – это какая-то нелюдь, так что она и не изменилась. А поскольку больше никто не раскусил обман, она так и оставалась запертой в прежнем облике.

Но тут появился я и сообщил ей, что не просто верю, что она нелюдь, – я точно это знаю. А это означало, что я, должно быть, первым делом и освободил Тварь, позволив ей принять любой наиболее соответствующий случаю и эффективный внешний облик – чудовища ли, человека или же потока из крови и мочи, который я тогда ощутил во сне. А при ее способности восстанавливать когда-либо принятые обличья у нее больше не было нужды полагаться на нашу больницу как на некое безопасное прибежище, где профессиональная подготовка людей позволяет им не верить в существование чудовищ.

Таковой была и по-прежнему остается моя теория, объясняющая побег мнимого Джо. Как это ни печально, но, судя по всему, никакого способа доказать или опровергнуть ее просто не существует, а значит, эта неразрешенная проблема так и будет отягощать мою совесть до конца моих дней.

1 мая 2008 г.

Я думал, что пост от 30 апреля и в самом деле будет последним, но просто не могу оставить все на столь печальной ноте. Я хочу, чтобы вы знали нашу нынешнюю ситуацию и что я предпринял, чтобы загладить свою вину перед человечеством.

Нападение прошло для Джослин далеко не бесследно. Она провела пару дней в больнице, а потом укрылась в нашей спальне для дальнейшего восстановления – только лишь для того, чтобы впасть в просто-таки катастрофическую депрессию. Когда же Джослин твердо объявила, что у нее нет никакого желания заканчивать свою диссертацию, и даже зашла так далеко, что вдребезги разбила свой компьютер и диски с резервными копиями прямо у меня на глазах, я предложил ей подумать о переезде. Нам и самим требовалось куда-то сбежать.

Джослин бросила свою программу, а я решил заняться частной практикой. Мои связи со времен резидентуры и учебы в медицинском позволили нам выбрать достойное место для того, чтобы начать новую жизнь. Могу лишь сказать, что в совершенно другом регионе, но не желаю уточнять, где именно. Нападение и травма меняют человека. В течение долгого времени я едва узнавал Джослин, и сильно подозреваю, что она чувствовала то же самое по отношению ко мне. И все же наша любовь выдержала это испытание, так что через полтора года мы поженились. И до сих пор каждый день узнаём что-то новое. Наши шрамы по-прежнему с нами, и мне хорошо видно, как Джослин по-прежнему борется с депрессией. При мне делает вид, будто полностью счастлива, но превратилась в заядлого домоседа и не выказывает никакого интереса к тому, чтобы завести тут новых друзей. Говорит, что я – это все, чего ей надо.

Я же, со своей стороны, всегда стремился вести более деятельный образ жизни. Наверное, потому, что не вырос в окружении богатства и роскоши, как Джослин, – или, может, по той причине, что в полной мере сознаю свою часть ответственности за всю эту историю и готов провести остаток дней, искупая свою вину.

С этой целью я вовсю воспользовался знаниями, приобретенными у того своего памятного пациента. Открыл частный психиатрический кабинет, специализирующийся на лечении детей с бредовым галлюцинаторным синдромом, паранойей и тревожными расстройствами. Большинство случаев довольно стандартны, хотя порой приходится иметь дело и с проявлениями индуцированных расстройств такого рода, вроде как в семье одного мальчика, родители которого на полном серьезе считали, будто его преследует дух умершей при рождении сестры.

То и дело на приеме у меня оказывается ребенок, который рассказывает мне про чудовище, не дающее ему спать. Иногда оно появляется прямо из стены. Иногда из шкафа. Иногда вылезает из-под кровати. Но откуда бы оно ни возникало, это всегда то, чего они боятся больше всего на свете. Только вот теперь стала все чаще звучать новая подробность, способная вызвать проблемы со сном даже у меня самого: иногда эти чудовища провоцируют своих жертв, утверждая, что на самом деле они тоже всего лишь дети, превратившиеся в чудовищ, и умоляя детей, которых мучают, «освободить» их – сказать им, что они тоже люди. Хуже того, иногда я не уверен, действительно ли сами дети просят меня о помощи, или даже дети ли это вообще. А вдруг это какая-то нечисть вроде Джо, злорадно демонстрирующая свои творения единственному человеку, который знает, что она собой представляет и как ее остановить? Иногда кажется, что они смеются мне в лицо из-за этих испуганных, вроде бы совершенно невинных детских глаз.

Но какова бы ни была причина, по которой эти малыши рассказывают мне свои истории о том, что терроризирует их по ночам, факт все-таки в том, что большинство из них – определенно человеческие дети. И эти беззащитные, отчаявшиеся детки и их родные – это те люди, ради которых я и пошел в медицину. Потому что, в отличие от других врачей, я знаю, что стоит на кону. Может, я и сам параноик, но прекрасно помню слова Твари. Помню, как она злорадствовала по поводу того, что «ни у чего вроде него нет ни единого шанса стать добычей», и я лишь мысленно содрогаюсь, повторяя в уме самые первые слова из этой фразы, поскольку понимаю скрывающийся в них смысл: что бы ни представлял собой «Джо», он далеко не единственный. Может существовать целый род подобных тварей, живущих параллельно с нами и лишь теперь начинающих сознавать тот факт, что они могут жить и среди нас.

Ну что ж, будь я проклят, если позволю кому-то из них опять завладеть жизнью ребенка! И полагаю, что мои подозрения обычно верны, поскольку те из наблюдаемых мною детей, которые действительно страдают от такого рода ночных пришельцев, редко нуждаются во второй встрече со мной.

До настоящего момента лишь Джослин знала всю эту историю. И она верит мне. Она постоянно и весьма настойчиво выражала желание, чтобы я рассказал ее кому-нибудь еще, – настолько настойчиво, что мне казалось, будто она этого просто жаждет. До недавних пор я отвечал ей отказом.

Но всего несколько месяцев назад, прежде чем я начал записывать все это, Джослин сообщила мне, что беременна. И на сей раз, когда попросила меня записать эту историю для широкого круга читателей, у нее имелась чертовски веская причина.

– Я хочу, чтобы ты вспомнил, какой ты хороший человек, Паркер, – сказала мне она. – Ты просто не понимаешь, что ты – это лучшее, что когда-либо случалось со мной. Тебе невдомек, насколько свободной я себя с тобой чувствую. Насколько ощущаю себя самой собой, что бы с нами тогда ни случилось. А может, ты никогда и не поймешь. Но если сам не знаешь, что ты хороший человек, то как ты можешь доверять самому себе настолько, чтобы быть хорошим отцом? Кто знает – может, если ты расскажешь эту историю, то сумеешь наконец простить себя? А потом, разве хороший человек позволит миру оставаться в полном невежестве относительно вещей, которые тебе известны?

Слушая эти слова Джослин, я на какой-то миг вдруг увидел перед собой ту женщину, в которую некогда влюбился, – четко различил ее образ за той безумной, перекошенной улыбкой, которая не сходила с ее лица с того самого момента тяжелого испытания, выпавшего на ее долю. И вместе с этой вспышкой узнавания уже знал, что не смогу ей отказать.

И вот где я теперь – набираю все это на клавиатуре и молюсь, чтобы вы мне поверили. А если не поверите – ну и ладно. Не возьмусь утверждать, что и сам-то себе безоговорочно верю – может, все это просто эпизод какого-то более серьезного психоза, который в один прекрасный день и впрямь доведет меня до сумасшествия, как и моих пациентов. Но если вы сами родители или психиатры, и у вас есть пациенты или дети, которые рассказывают вам такие же истории, какие рассказывал настоящий Джо, тогда вот предупреждение, которое и как медик, и как обычный представитель человечества, я обязан вам дать: что бы вы сами ни думали, никогда не говорите своим детям, что чудища, которых они видят, – всего лишь плод их собственного воображения. Потому что, даже если хотя бы крошечная часть этой истории – правда, этим вы можете подписать им смертный приговор.

Спасибо за внимание.

Всего наилучшего,

Паркер

Благодарности

Во-первых, большое спасибо Джейми Левин из издательства «Хутон Миффлин Харкурт» (ХМХ) – одаренному редактору, которому можно безоговорочно доверить результаты работы собственной головы, зная, что она их как следует отточит и придаст им более насыщенные тона, доведя до полного совершенства. Спасибо также доктору Харрисону Левину – за ответы на бесчисленные вопросы о психиатрической практике, задаваемые энтузиастом-любителем. Все ошибки в этой области – либо мои собственные, либо те, что требовал Джо, дабы поведать его историю. Также хочу поблагодарить Кэти Киммерер, главного редактора ХМХ, и Лауру Брэди, литературного редактора. Кроме того, выражаю свою искреннюю благодарность Венди Муто из «Уэстчестер паблишинг сервисез» за успешное проведение «Пациента» сквозь технические хитросплетения производственного процесса.

Также спасибо моему рекламному агенту Мишель Трайант из ХМХ, которая встречала все мои панические имейлы с поистине профессиональным спокойствием, маркетологу Ханне Хэрлоу, издателю ХМХ Брюсу Николсу, шеф-редактору Хелен Этсма, заместителю шеф-редактора Фаризе Хоук и Томми Хэррону из группы по подготовке аудиокниг, равно как Эду Спейду, Колину Мерфи и всему отделу продаж. Особое спасибо Эллен Арчер, коммерческому директору ХМХ, Лори Глейзеру, старшему вице-президенту по рекламе, Мэтту Швейцеру, старшему вице-президенту по маркетингу, Беки Сайкия-Уилсон, заместителю издателя, Джилл Лейзер, вице-президенту по производству, Кимберли Кайфер, начальнику отдела производства, Эмили Снайдер, куратору издательских дизайнеров, и Кристоферу Мойзену, руководителю отдела художественного оформления. Раз уж зашла речь об оформлении, то последним, хотя и не по важности, не могу не поблагодарить здесь Марка Робинсона – за в меру мрачный и будоражащий дизайн обложки данной книги.

Спасибо моему менеджеру, Джошу Доуву из «Страйд менеджмент», давшему мне шанс, когда, по моему мнению, я его еще не заслуживал, моему агенту по экранизациям Холли Джеттер из «Уильям Моррис эндевор» (УМЭ), которая открыла мне путь к обжигающе-ярким огням Голливуда, и моему литературному агенту, Джоэлу Гоферу из «Интеллекчуал проперти груп», стоящему на страже моего творчества в литературном мире. Также спасибо Джун Хортон и Бью Левинсон из УМЭ за неустанные переговоры от моего имени и отважное противостояние громам и молниям голливудской юридической системы. Спасибо Райану Рейнольдсу и Рою Ли, которые изменили мою жизнь навсегда, когда решили перенести мое маленькое чудище на большой экран.

Спасибо множеству моих друзей, которые вдохновили меня на создание ряда персонажей и подтолкнули меня к тому, чтобы изобразить их на бумаге. Особые благодарности – участникам моей группы в «Данджеонс энд Дрэгонс» (сами знаете, кого я имею в виду), которые первыми подтолкнули меня к мысли испробовать свои силы в литературе. Спасибо Маккене, без которого мой пациент никогда не получил бы своего имени. Спасибо моей маме, которая с самого детства не давала угаснуть моему воображению и никогда не теряла веры в него, даже когда я сам его терял. Спасибо Стивену – отцу, который должен был бы у меня быть. Спасибо Софи, которая беспрестанно заставляла меня доводить мои творения до окончательного блеска и верила в мое писательское мастерство. Спасибо также и сети кофеен IHOP – за бесконечные стаканчики кофе со льдом, которые не давали мне останавливаться во время написания первых четырех глав этой истории, еще до того, как я решил поделиться ею со всем миром.

И наконец, спасибо всем пользователям «Реддит», которые лайкнули эту историю в ходе ее дебюта в декабре 2015 года. Без вас «Пациент» никогда не был бы закончен. Без вас его не было бы там, где он сейчас. Без вас я был бы совершенно другим человеком. От всего сердца говорю вам спасибо.

Примечания

1

Йельский университет – частный исследовательский университет США, входит в «Лигу плюща» – сообщество восьми наиболее престижных частных американских университетов. Вместе с Гарвардским и Принстонским университетами составляет так называемую «Большую тройку». (Прим. пер.)

2

Новая Англия – регион на северо-востоке США, где располагались одни из самых ранних европейских поселений в Северной Америке, включающий в себя штаты Коннектикут, Мэн, Массачусетс, Нью-Гэмпшир, Род-Айленд и Вермонт.

3

Резидентура – в США и странах ЕС почти то же самое, что наша ординатура: последипломная работа по избранной медицинской специальности в условиях клиники под руководством опытного наставника.

4

Захолустный штат (Podunk State) – презрительное прозвище Коннектикута, по названию городка Па́данк, являющегося символом американского захолустья (нечто вроде нашего Мухосранска, только городки с таким названием реально существуют).

5

Lux et Veritas (лат. «Свет и Истина») – девиз престижного Йельского университета.

6

Намек на известную цитату из фильма «Форрест Гамп» (1994): «Жизнь похожа на коробку шоколадных конфет – никогда не знаешь, какая начинка тебе попадется».

7

«Мэп-квест» (MapQuest) – один из самых первых картографических интернет-сайтов с функцией прокладки и текстового описания маршрута, весьма популярный до появления спутниковых навигаторов.

8

Седативные средства – успокоительные лекарства, иногда с небольшим снотворным эффектом; легкие транквилизаторы.

9

Энтомофобия (инсектофобия) – боязнь насекомых.

10

Т. е. коммуникации без использования речи, как в младенчестве.

11

Миз – госпожа…; нейтральное обращение к женщине в англоязычных странах. Ставится перед фамилией женщины – как замужней, так и незамужней.

12

Триггер в психологии (от англ. trigger – «спусковой крючок») – событие или действие, заставляющее человека повторно пережить испытанные ранее и практически забытые чувства (как правило, травмирующие).

13

Аутизм – расстройство, возникающее вследствие нарушения развития головного мозга и характеризующееся выраженным и всесторонним дефицитом социального взаимодействия и общения, а также ограниченными интересами и повторяющимися действиями.

14

ДСР (DSM, Diagnostic and Statistical Manual of mental disorders) – «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам», выпускаемое и регулярно обновляемое Американской психиатрической ассоциацией (АПА).

15

Гипервентиляция легких – слишком полные и слишком частые вдохи, при которых в кровь из легких поступает избыточное количество кислорода, обычно вызывающее головокружение.

16

Паническая атака – острый приступ тревоги и страха с целым набором физиологических проявлений: учащенным сердцебиением, одышкой, нарушением двигательных функций и т. д., причем, в отличие от обычного приступа паники, как правило, эндогенный – случившийся, что называется, «на ровном месте», без каких-либо видимых причин.

17

Эмпатия – способность к сопереживанию.

18

Modus operandi (лат.) – образ действий. Обычно имеется в виду характерный образ действий, свойственный какому-либо человеку, – еще этим термином принято называть преступный «почерк».

19

Известная народная колыбельная-страшилка (вроде нашей «Не ложися на краю») приводится в переводе С. Маршака.

20

Прогерия – синдром ускоренного старения, один из редчайших генетических дефектов. Классифицируют детскую прогерию (синдром Гетчинсона (Хатчинсона) – Гилфорда) и прогерию взрослых (синдром Вернера).

21

Кататония – психопатологический синдром, основным клиническим проявлением которого являются двигательные расстройства. В данном случае Паркер имеет в виду кататонический ступор, при котором больной двигательно заторможен и практически не реагирует на внешние раздражители.

22

Геморрагическая лихорадка Эбола – острое вирусное заболевание. Вспышки эпидемии зафиксированы в Центральной и Западной Африке, летальность составляла от 25 до 90 процентов от общего числа заболевших.

23

Многие американские врачи, окончив резидентуру, специализируются на одной из более узких дисциплин. Такое обучение в форме клинической практики называется Fellowship и занимает от одного до пяти лет. Так, врач-терапевт, желающий стать кардиологом, должен потратить как минимум три года, специализируясь по этой дисциплине под руководством опытного наставника.

24

Звание доктора философии в США собственно к философии обычно отношения не имеет, это свидетельство об окончании аспирантуры в какой-либо гуманитарной области. Примерно соответствует нашему званию кандидата наук.

25

Пять футов и шесть дюймов – ок. 168 см.

26

Газлайтинг – форма психологического насилия, главная задача которого – заставить человека сомневаться в адекватности своего восприятия окружающей действительности. Термин восходит к названию пьесы «Газовый свет» и ее экранизаций, где смоделирована устойчивая психологическая манипуляция, применяемая главным героем по отношению к своей жертве. По сюжету, муж молодой женщины переставляет в доме мелкие предметы обстановки и прячет вещи, чтобы создать у жены впечатление, будто она теряет память и рассудок. Главная героиня замечает, что вечерами свет в доме слегка меркнет, в то время как ее муж настойчиво повторяет, что ей это только кажется. На самом деле освещение действительно менялось из-за того, что он включал газовый свет в другой части дома, где искал спрятанные драгоценности.

27

Агорафобия – боязнь открытого пространства.

28

Шесть футов и пять дюймов – 195–197 см.

29

Двойное послание в психологии – коммуникативная ситуация, в которой субъект получает взаимно противоречащие указания, принадлежащие к разным уровням коммуникации.

30

«Лига плюща» – ассоциация восьми частных американских университетов, считающихся наиболее престижными, хотя далеко не все из них имеют высокие мировые рейтинги в чисто образовательном плане. Есть мнение, что погоня за элитарностью зачастую лишь мешает саморазвитию обучающихся в них студентов.

31

Интериоризация (интернализация) в психологии – термин для обозначения процесса превращения внешних реальных действий, свойств предметов, социальных форм общения в устойчивые внутренние качества личности через усвоение индивидом выработанных в обществе или некой общности норм, ценностей, верований, установок, представлений и т. д.

32

Свободная ассоциация во фрейдистском психоанализе – мысль, которую свободно, без утаивания и без сосредоточения на ней высказывает пациент в ходе аналитической терапии, обеспечивая психоаналитику доступ к своему подсознанию.

33

«Все страньше и страньше» – известная фраза из «Алисы в Стране Чудес», ставшая расхожим выражением (пер. Б. Заходера).

34

Отрицание – психический процесс, относимый к механизмам психологической защиты. Проявляется как отказ признавать существование чего-то нежелательного.

35

Диссоциация – психический процесс, относимый к механизмам психологической защиты. В результате работы этого механизма человек начинает воспринимать происходящее с ним так, будто оно происходит не с ним, а с каким-то другим человеком.

36

Экспозиционная терапия – метод в поведенческой терапии для лечения тревожных расстройств, в ходе которого пациент получает доступ к источнику беспокойства или его контексту, не подвергаясь какой-либо опасности. В частности, страдающему энтомофобией демонстрируют насекомых, которых он со временем может брать в руки и т. д.

37

Намек на известный фильм «Изгоняющий дьявола» (The Exorcist, 1973) про двенадцатилетнюю девочку, в которую вселяется нечистая сила и которую поначалу тоже пытаются лечить психиатры.

38

Экзорцизм – обряд в рамках различных религий и верований, состоящий в изгнании из человека или какого-либо места бесов или другой вселившейся в них нечистой силы путем принуждения одержимого лица к прочтению молитвы или иного ритуала той или иной степени сложности.

39

Когнитивный диссонанс – состояние психического дискомфорта, вызванное столкновением в сознании конфликтующих представлений, верований, ценностей или эмоциональных реакций.

40

Джейн Остин (1775–1817) – английская писательница, провозвестница реализма в британской литературе. Действие ее романов никогда не выносится за пределы Англии, а основными действующими лицами являются представители английского дворянства и аристократии.

41

«Брукс бразерс» и «Джей-пресс» – дорогие бренды одежды и обуви.

42

«Шоэт Розмари Холл» – частная школа-интернат, занимающаяся подготовительным обучением для поступления в колледж. Расположена в Уоллингфорде, штат Коннектикут.

43

Дезинсектор – специалист по уничтожению насекомых.

Content

Джаспер Девитт
Пациент

13 марта 2008 г.

15 марта 2008 г.

18 марта 2008 г.

21 марта 2008 г.

24 марта 2008 г.

27 марта 2008 г.

3 апреля 2008 г.

10 апреля 2008 г.

20 апреля 2008 г.

24 апреля 2008 г.

27 апреля 2008 г.

30 апреля 2008 г.

1 мая 2008 г.

Благодарности

Примечания