Эр Джей Джейкобс

И вдруг тебя не стало

R.J. Jacobs

AND THEN YOU WERE GONE

© 2019 by Robert Raymond Jacobs

Редактор серии Ю. Чернова

Оформление серии Я. Паламарчук

© Пудов А., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Эр Джей Джейкобс работает психологом с 2003 года. Он ведет частную практику в Нэшвилле, уделяя внимание широкому кругу клинических проблем.

После прохождения ординатуры в Вандербильте он преподавал патопсихологию и выступал на многочисленных конференциях. Сейчас он регулярно занимается посттравматическим стрессовым расстройством у ветеранов.

«И вдруг тебя не стало» – его дебютный роман, который был опубликован в 2019 году издательством Crooked Lane.

«Один из самых сильных элементов в этой книге – понимание Джейкобсом психологического состояния главной героини. Он сочувственно описывает ее стрессы и мании. Особенно когда все, что у нее остается, – это простое желание выжить. Болезненная и драматическая история».

Mystery Scene Magazine

«Потрясающий психологический триллер с извилистым сюжетом, исход которого никому не предугадать. Советую очень пристально следить за творчеством Джейкобса!»

Red Carpet Crash

«Джейкобс, как практикующий психолог, создает глубокий и запутанный триллер, наполненный отвлекающими маневрами, множеством сюжетных поворотов и замечательным главным персонажем, которому легко прощать ошибки. Эта книга схватит вас за руку и не отпустит до самого конца».

Publishers Weekly

Бобу и Линде

Глава 1

Черные волосы Паоло развевались на ветру и падали на солнечные очки, которые он всегда носил. Как-то раз Паоло признался, что, по его мнению, в них он выглядит как знаменитость: тогда он не смог подобрать правильное слово по-английски и сказал просто – «как в Голливуде». Но потом, когда я дразнила его «мистером Голливудом», Паоло хмурился и обижался, так что я бросила это. Но воспоминание все равно заставило меня улыбнуться. Всю дорогу до озера одна его рука лежала на руле джипа, а вторая – на моей ноге. Это были первые выходные октября, но погода стояла теплая, почти как летом.

– Какая-то ты подозрительная, – произнес он.

– Я?

Я не видела его глаз за темно-серыми стеклами очков.

– Ты… как вы это называете? Беспокойная. Ты что-то скрываешь, – дразнил Паоло. Его голос был едва слышен из-за ветра. – Чему ты там улыбаешься?

Я покачала головой и включила радио как раз в тот момент, когда заиграли «Братья Оллман».

– Погоди, это же «Бродяга», да? – Он радовался, что смог вспомнить. – Последняя песня была об эрекции Боба Сигера. – Он жил в этой стране меньше двух лет, но все схватывал на лету.

Двигатель взревел.

– Тебе понравится эта пристань, Эмили: аккуратные лодочки, ослепительно-белые паруса. Крепко. Все. Крепко, – сказал он, соединив большой и указательный пальцы и поджав губы.

Я громко рассмеялась, закатив глаза, и он это заметил.

– Я думала, ты уже не пытаешься произвести на меня впечатление, – сказала я. – Давным-давно. – В самом начале отношений я бы добавила в голос металла, попыталась бы быть пожестче. Но сейчас, через год, я уже не давала себе такого труда.

Паоло покачал головой и улыбнулся.

– Ладно, доктор Файерстоун.

Он сам почти закончил писать докторскую диссертацию, но любил подшучивать надо мной из-за того, что я психолог. Словно оценивать Паоло было моим основным интересом. Он шутливо поднял руки, будто защищаясь.

– Что поделать, я люблю красивые вещи. Это не худшее мое качество.

– Может быть, и худшее.

Паоло задумался на секунду дольше, чем я ожидала.

– А какое у меня? – игриво спросила я.

– Ты упрямая, – ответил он. – И думаешь, что можешь все.

– Это две характеристики.

– Ты думаешь, что можешь все. Это хуже всего, – заключил он. – И это первопричина всего остального.

Было неприятно, но сегодняшнее веселье ничто не должно было нарушить. Паоло казался расслабленным – я не видела его таким уже несколько недель. Если он собрался вытащить меня в открытую воду, то ссориться нам точно не стоило.

Любовь к Паоло напоминала мне езду на полной скорости в джипе с распахнутыми дверями. Весь мир проносился мимо, как размытое пятно, но он оставался в фокусе, даже когда я представляла, что падаю на тротуар. Ведь если я упаду, то разобьется только мое сердце, не так ли?

Я взяла телефон. Связи не было. Я попробовала зайти в Интернет, перезагрузив несколько раз страницу. Ничего. Никаких сообщений.

– Сколько еще ехать? – спросила я.

– Что ты там смотришь? – Паоло ответил вопросом на вопрос. – Я гарантирую, беззащитные детишки Теннесси одну ночь переживут без тебя.

– Минуточку. Самый большой трудоголик, которого я знаю, придирается ко мне из-за желания проверить электронную почту? – Я сжала его плечо.

Паоло подмигнул в ответ.

– Хм… Как дела в лаборатории? – спросила я немного погодя. Моя рука переместилась с его плеча к маленьким завиткам над ухом. – Ты даже не говорил о работе на этой неделе.

– Отлично, – сказал Паоло. – Я оставил работу на выходные.

Улыбаясь, я изобразила удивление:

– Ты вообще ничего не собираешься проверять? Ничего, что можно было бы отправить доктору Сильверу? Никаких вопросов, которые не могут подождать до утра?

Паоло взглянул на меня и улыбнулся. Он переключил передачу, и звук двигателя опустился на октаву ниже.

– Все выходные? Даже если тот парень… Как его зовут, он еще постоянно смотрит тебе в рот?

– Мэтт.

– Даже если Мэтт подожжет лабораторию?

– Даже тогда – нет.

На самом деле я скорее изображала удивление. Научный руководитель Паоло по исследованиям, Джей Сильвер, был известен своей преданностью науке. Казалось, этот человек не знал границ между рабочими часами и личным временем: иногда он звонил Паоло по телефону с вопросами или идеями еще до восхода солнца – привычка, которую Паоло оправдывал, убеждая меня, что это все из-за давления грантового финансирования, издательской деятельности, грантов NIH. Я удивлялась звонкам Сильвера в столь необычные часы, пока не поняла, что Паоло, похоже, не возражает. Кто я такая, чтобы читать лекции о сдержанности и балансе?

Когда Паоло затих, я подумала, что на него давят мысли о работе. С другой стороны, если бы я позволяла себе вспоминать о том, что Паоло рассказал мне про эпидемии, я бы тоже не спала по ночам. Он говорил: дело не в том, разразится ли вообще эпидемия, а в том, когда она возникнет, ведь из-за глобализации вспышка в одном месте может означать вспышку везде. В половине больниц страны в случае серьезной вспышки койки закончатся в течение трех недель.

В среднем вспышка H1-N24 происходила каждые два года – временные рамки, которые, казалось, подпитывали стремление ученых создать вакцину.

Паоло трезво отмечал, что у каждого в лаборатории есть план, куда идти, если начнется эпидемия. У меня же от всего этого глаза на лоб лезли от ужаса. Я не знала, понимает ли он до конца, насколько мне дискомфортно, когда он говорит об эпидемиологии, замечает ли, как я вздрагиваю, или как у меня сводит пальцы, или как наполняются слезами мои глаза, когда он описывает потенциальное распространение вируса, погубившего моего отца: первого американца, который заразился H1-N24 и умер от него. Центр по контролю и профилактике заболеваний США в Атланте держал его тело целых две недели после того, как его привезли обратно в Штаты.

Я выбросила мысли об отце из головы и сосредоточилась на дороге, по которой мы мчались, и на круглых пурпурных цветах, яркими пятнами проплывающих мимо. Когда Паоло зарабатывался допоздна, я думала о том, как его исследования спасут жизни – не дадут детям лишиться родителей. Это было то, на чем я сосредоточивалась, когда Паоло не отвечал мне часами.

– Что ж, тогда за свободу, – подняла я невидимый бокал шампанского.

Он быстро показал мне большие пальцы.

– Мы почти на месте.

Было похоже, что мы почти на краю света. Только почтовые ящики время от времени отмечали протоптанные подъездные дорожки, которые выплывали из густых кустов.

Джип тряхнуло, и я сложила руки на животе, чтобы подавить подступающую тошноту. Я откинулась на спинку сиденья, медленно вдохнула через нос, задержала дыхание на два счета, пока мои легкие не стали полными, – та же техника расслабления, которой я учила моих пациентов. Должно быть, только любовь заставила меня согласиться провести ночь на яхте на самом большом озере Теннесси.

Я протянула руку к бутылке Паоло из нержавеющей стали, из которой он всегда пил. Но он накрыл мою руку своей, а потом коснулся горла.

– Не пей после меня. У меня горло болит, – пояснил он.

– Ой, ради бога.

– Серьезно, – сказал он. – Я настаиваю. Как твой личный микробиолог.

Я положила руку на сердце.

– Мой собственный? Неужели? Мой личный? Мне это определенно нравится.

Мы миновали руины дома. Крошащийся кирпич был выкрашен в белый цвет. Крыша обрушилась, будто на нее наступили сверху. Черные пятна краски или пепла – я не могла сказать, чего именно, – окантовывали окна.

– Мы действительно почти приехали? – Я подняла телефон к небу. По-прежнему ничего.

– Ты действительно думаешь, что я не знаю дорогу? – произнес Паоло с усмешкой. Он показал свои кривые зубы, и его лицо стало еще хитрее.

Думаю, мы оба были не уверены.

Краем глаза я видела металлический футляр, в котором лежала его камера.

– Ты уже фотографировал здесь раньше, верно?

Он снова перевел взгляд на дорогу и сбросил скорость, когда мы стали входить в извилистый поворот.

– Прошлой осенью.

Внезапный изгиб дороги застал меня врасплох. Когда дорога вновь стала прямой, Паоло произнес:

– Все цвета отражаются в озере, как в зеркале. Одна сторона реальная, другая – как на картине, будто сделанная крошечными мазками кисти.

Паоло всегда с большим волнением говорил о фотографии. Я представила его с камерой на шее в прошлом году, в его первую осень в Штатах. Бесконечные красные и золотые цвета повсюду. Наивность в его глазах, искреннее удивление.

Дорога сузилась еще сильнее. Шины джипа с правой стороны захрустели по гравию. Мы миновали указатель на пристань. На стоянке машина притормозила, и у меня возникло ощущение, как будто я целый день каталась на американских горках и еще не ступила обратно на твердую землю.

Но Паоло уже вышел из джипа.

– Идешь?

– Просто немного укачало, – ответила я. – Дай мне две минуты.

– Я возьму лодку, хорошо? Сейчас вернусь.

Тропа вела через лес к пристани. Паоло буквально побежал. Я обошла джип спереди. Меня вырвало, и я полезла в сумочку за жвачкой. Моя рука скользнула по пузырьку с лекарством, которое я на всякий случай привезла с собой.

«Не сейчас, – подумала я. – По крайней мере, доберусь до лодки».

Вслушиваясь в ленивое жужжание вечерних насекомых, я взяла себя в руки. Когда Паоло вернулся, он был сам не свой от восторга.

– Лучше? – спросил он. Я покачала головой.

Паоло нашел тюбик солнцезащитного крема.

– Повернись, – попросил он.

Паоло спустил бретельки моей майки. Солнце припекало мне кожу, и от прохладного солнцезащитного крема меня пробрала дрожь. Своими мягкими руками он водил вверх и вниз по моим плечам, и эти ощущения заставили меня забыть обо всем на свете. Мой желудок успокоился.

– Ты прекрасна, – произнес Паоло.

Я повернула голову.

– Я уже согласилась поехать. Ты ведь понимаешь это, да?

Он игриво рассмеялся, коснувшись кончиками пальцев моих плеч.

Паоло взял холодильник, а я – рюкзак с остальными вещами. На каменистой тропинке к моим сандалиям пристал известняк. Плечи Паоло согнулись под тяжестью холодильника, который бил его по спине. Он что-то сказал о том, что все вокруг было когда-то под водой.

Все вокруг.

Внезапно мне захотелось, чтобы Паоло рассказал мне одну из историй о себе и своих братьях. Так он отвлек бы меня, и, возможно, все происходящее показалось бы мне нормальным. Я представила себе их улыбки и загорелые плечи, и как они бродят с тростниковыми удочками по Аргентине. Какая-то часть меня с нетерпением ждала, когда у Паоло появится шанс рассказать о себе, впустить меня в свою жизнь, даже если в этот год я и была все еще единственной, кто говорил о партнерстве и совместной жизни.

Когда я зацикливаюсь на чем-то, я плохо понимаю разницу между тем, чего я хочу, и тем, что должно быть. Влюбленность давала мне чувство освобождения, облегчения. Опасность состояла в том, что подобная потеря контроля только усиливала страсть. Мысль о том, что любить его – это ужасная идея, со временем меня оставила, но отдаваться ему полностью все еще казалось по-настоящему глупым. Как я могла не замечать, что он где-то далеко даже в самые наши интимные моменты? Иногда, когда мы заканчивали заниматься любовью, он брал свой телефон и исчезал в другой комнате, оставляя меня одну. Я никогда не видела, чтобы он провожал глазами другую женщину, но что-то мучительное, похожее на ревность, не давало мне покоя. В глубине души я знала, что его сердце принадлежит не только мне.

У меня над губой выступил пот. Я почувствовала вкус солнцезащитного крема. Когда мои сандалии коснулись деревянной палубы, солнце отразилось от воды десятью тысячами свечек. Паоло указал на взятую напрокат яхту, и я кивнула. Он взял меня за руку и повел за собой, но обернулся, почувствовав сопротивление.

– Что случилось? – спросил Паоло, теперь уже мягким, понимающим голосом. – Тебя все еще тошнит?

Его пальцы переплелись с моими, а глаза были цвета шоколада.

– Я в порядке, подожди минутку.

– Мы отплывем совсем недалеко, правда.

– Мы сможем вернуться, если я почувствую себя нехорошо?

Паоло засмеялся.

– Конечно, только вот почему ты плохо себя почувствуешь? На яхте тебя не укачает.

Я лишь пожала плечами.

Он говорил так легко и уверенно, а я не собиралась вести себя как ребенок.

– Мы порыбачим ночью, сделаем несколько снимков, насладимся закатом, проснемся вместе. Романтично.

Паоло сложил руки вместе, как будто только что принял решение, и снова зашагал по причалу.

– Мы не поплывем на Кубу. Обещаю! Это идеальное место, и я хочу им поделиться с тобой.

Я тоже этого хотела. Паоло указал на сапфировый горизонт и протянул руку, чтобы помочь мне взобраться на причал. Я подозревала, что меня может снова вырвать, но глубоко вздохнула и расправила плечи.

Напротив ряда раскачивающихся яхт стояли бородатые проводники-рыбаки, пускали дым и обменивались шутками по поводу моих телодвижений. Я слышала щебет птиц, высохшие от солнца доски скрипели под моими ногами. Сосны вокруг озера выглядели так же, как на старинных открытках: величественно, мудро – хотя берег был слишком далеко, чтобы толком его разглядеть. Сама яхта оказалась просторнее, чем я ожидала, с прочной стекловолоконной палубой и темно-синими разбросанными подушками. В центре был проем, через который я увидела темный угол простыни.

– Смотри, как красиво, – ободряюще сказал Паоло.

Я, в свою очередь, бесилась от того, что настолько беспомощна, хотя и хотела, чтобы он принял иррациональную часть меня.

– Мне, как и любому нормальному человеку, нравится на все это смотреть, но приближаться к этому мне совсем не нравится.

Я закрыла глаза, почувствовав дурноту.

– Эй, – его голос был легкий, как ветерок. – Все в порядке. Завтра мы вернемся в Нэшвилл и поедем кататься, куда захочешь. – Паоло положил руку на сердце. – Обещаю.

Он мягко развернул меня за плечо, указывая на то место, где, по всей видимости, должно было зайти солнце. Я взглянула на проводников, на голубую дымку вокруг них. Я нервно выкрутила пальцы.

– Если тебе совсем не понравится, мы вернемся. Я и близко не подойду к акулам.

Эти слова меня рассмешили.

– Правда? – сказала я. – А я так надеялась на встречу с акулой.

– В таком случае тебе придется подождать. Надо договориться. Сейчас вернусь, – крикнул Паоло, направляясь к стойке проката. – Никаких акул на этом маршруте. – Его улыбка сверкнула в послеполуденном солнце.

Когда он скрылся из виду, я ступила на белую палубу и сплюнула за борт. Я говорила себе, что погода будет идеальна для плавания, а немного алкоголя облегчит грызущую боль в животе, отвлечет от чувства беспомощности. Я схватила с вешалки два спасательных жилета и нырнула в каюту, которая, с одной стороны, выглядела удобной, но пахла при этом как лесной палаточный лагерь. Липкие деревянные панели вдоль стен. Матрас, напоминающий кафельный пол. Через иллюминатор я увидела Паоло, машущего проводникам. Я представляла, как мы отправляемся, а на закате вместе бросаем якорь. Мое сердце трепыхалось, как флаг на ветру.

Наверху я проверила телефон. Связи не было. Мысли разбредались в разные стороны, но я пыталась сосредоточиться. Страх оказаться на открытой воде, а точнее, чувство беспомощности, которое ассоциировалось с ним, не должно портить мне жизнь.

Я помогаю людям побеждать страхи. Конечно, я могу помочь и себе. Организовать свое время, сосредоточиться на других вещах, занять себя. Потягивать вино. Я открыла холодильник и опустила руку в лед, в котором лежало наше шардоне. Взглянула на часы. В принципе, мне нельзя было выпивать в течение еще тридцати минут, но была все-таки суббота, поэтому я начала рыться в поисках пластиковых стаканчиков. Мои пальцы нащупали стеклянный цилиндр, вытащили его, ухватились за крышку и повернули. Печать рассыпалась крошечным фейерверком.

Я запила ативан быстрым глотком прохладного вина и налила немного Паоло.

Когда он вернулся, мои ноги уже лежали на перилах, а я смаковала во рту остатки вина, которого себе налила. Небо немного покалывало, и оно онемело. На мне была шкиперская шляпа, которую я нашла в каюте, и спасательный жилет. Паоло цокнул языком, покачал головой и улыбнулся, словно понял, что я приняла таблетку. Вероятно, это было очевидно.

Лицо Паоло было гладким, когда он наклонился, чтобы поцеловать меня.

– Чувствуешь себя лучше?

– Я стараюсь. Думаю, скоро будет лучше.

В дальнем конце дока на пилоне неподвижно сидел зимородок. Вдоль дамбы несколько крапивников нетерпеливо вглядывались в рябь. Паоло опустил в лодку желтое ведро с наживкой, и крапивники, казалось, унюхали его содержимое.

Я потягивала холодное шардоне и смотрела вниз на суетливо мечущееся облако серебристой рыбы, борясь с желанием вылить вино за борт. Я попыталась вручить Паоло спасательный жилет, но он сделал озадаченное лицо и отмахнулся.

– Ты планируешь упасть? – спросил он.

– Безопасность превыше всего, – ответила я ему.

Паоло рассмеялся.

– Обычно ты не так говоришь.

Он опустился на колени и начал расчищать в каюте место для камеры. В прошлом году он научил меня нескольким азам работы с фотоаппаратом, в основном для того, чтобы я могла снимать его команду по софтболу. Но большую часть игр я проводила, фотографируя дочь его друга Кола, Оливию, которая обычно сидела рядом со мной на трибунах, пока Паоло и ее отец играли в мяч.

– Когда я выиграю Пауэрболл, – крикнул Паоло, – я стану знаменитым фотографом дикой природы.

Он говорил это каждую субботу.

Затем он повернул ключ, и крошечный моторчик закашлял.

– Просто чтобы убраться с пристани, – сказал он. – А потом – только ветер.

На выходе из пристани он прибавил газу.

Двигаться было приятно. Ожидание – худшая часть страха.

Когда мы оставили позади другие лодки, он выключил мотор и поднял парус.

– Мои братья заклевали бы меня за то, что я воспользовался двигателем.

Он сделал глоток вина, запрокинул голову назад, подставив лицо солнцу, и сглотнул. Его кадык подпрыгнул, как у птицы, поедающей рыбу.

– Теперь ты в порядке? Правда, Эмили? – Эм-и-ли. – Если что-нибудь случится – а ничего не случится, – мы просто поплывем обратно. Ты будешь видеть берег – посмотри-ка. В худшем случае я потеряю очки. Но не тебя.

– Я вообще не умею плавать.

Мой голос прозвучал совсем жалобно, когда я это сказала. Это было фактически признание, и я чуть не расплакалась, ведь показывать даже ему, что я настолько уязвима, было как будто глупо. Без спасательного жилета я просто камнем пойду ко дну.

Паоло недоверчиво скривился.

– Что, ты имеешь в виду вообще?

– Вообще не умею. Это не то, чем я горжусь. Я всегда работала летом, потом начала играть в футбол.

– И не плавала в бассейне с друзьями?

Я покачала головой.

– У моих друзей не было бассейнов, только общественные, в многоквартирных домах.

– Или в загородных клубах? – Он прикрыл рот рукой и улыбнулся.

– Я никогда не пойму твоего увлечения загородными клубами. Ближе всего мне доводилось подходить к бассейнам, когда я забирала напитки из-за стойки бара.

Он продолжал на меня давить.

– Я думал, в Америке все умеют плавать.

Он стал загибать пальцы и продекламировал список:

– Гольф, теннис, плавание…

– У меня был один или два урока плавания, но я их люто ненавидела. Хотя и встречалась со спасателем в одиннадцатом классе. – Я сообщила об этом только потому, что Паоло сам напросился. Я сложила руки на груди и лукаво добавила: – Он не был заинтересован в том, чтобы давать мне уроки плавания.

Паоло стиснул зубы, чувствуя, как распространяется боль от этого удара, и снова посмотрел на горизонт.

Я смирилась с мыслью, что Паоло появился на свет не в ту ночь, когда мы познакомились. Я хотела знать имена его бывших и их истории, несмотря на то что выслушивать это было неприятно. Я была из тех, кто любит ходить по траве босиком, даже несмотря на раны или укусы насекомых, которые всегда это сопровождают. Со своей стороны, Паоло находил упоминания о моих бывших недопустимыми.

Волны бились о борт лодки. Я поджала пальцы ног в сандалиях. Я освободила руки и положила ладонь Паоло на плечо, будто извиняясь. Он потерся о нее щекой – сообщить, что все в порядке, но его глаза все еще были устремлены вперед. Я опустилась на теплую пластиковую подушку и поправила новую шляпу. Оглянувшись, я заметила, как быстро исчез пирс.

На озере я почувствовала запах, который, как мне показалось, может иметь облако – противоположный запаху пыли. Воздух словно заставлял мое тело наполнять легкие, и оно подчинялось.

Лодка взлетала и падала, взлетала и падала. Я сняла майку и позволила коже впитать солнце. Мои глаза закрылись, но к горлу подступила тошнота, и мне снова пришлось их распахнуть. Когда мы замедлили ход, я почувствовала, что мои пальцы разжались. Вздох, который застрял у меня в груди, наконец вырвался.

Оглянувшись на берег, я с трудом разглядела причал. Зонтики на площадке походили на раковины голубых жуков, врытые в каменистый песок. Паоло взял из каюты футляр с камерой и открыл его. Я увидела мягкий лоток с черными объективами.

– Я хочу снять эти деревья, – сказал он, кивая на берег.

Я оглянулась через плечо. Береговая линия была неровной, песчаной, и лодка качалась.

– Деревья? Разве движение лодки не…

– Свет сейчас просто идеальный.

Паоло опустился на колени, чтобы не упасть, и поправил объектив. Камера щелкнула у него в руках; в мире не было другого звука, похожего на этот.

– Я подумал, – произнес он через мгновение, – а не имеет ли биполярное расстройство отношение к тому, что ты не плаваешь?

Паоло всегда понижал голос, когда говорил о биполярном расстройстве, как будто это был секрет.

– Биполярность означает, что я очень много чего делаю, – сказала я ему.

– Серьезно, – сказал Паоло, прищурился и еще раз вгляделся в береговую линию.

Я допила вино из своего стаканчика, а затем потянулась, чтобы налить себе еще.

– Я расскажу тебе одну историю. То, как ты произносишь слово «биполярное», напоминает мне о моей бабушке со стороны отца, которая пыталась убить себя почти каждое лето, обычно бросившись в реку Камберленд. Когда мне было лет десять, дедушка однажды ответил на телефонный звонок и сказал: «Да-да, хорошо, хорошо». Потом он резко положил трубку и сказал, что бабушке Джейн нужна наша помощь. Дедушка схватил потрепанную веревку из своего сарая и пару светлых аквапалок для бассейна, и мы быстро укатили в его «Бьюике» к реке. И там я увидела, как бабушка бредет по пояс в воде.

Паоло щелкнул фотоаппаратом и сощурился, не отрывая глаз от берега. Он промолчал.

– Я все еще слушаю, – заверил он меня.

– Дедушка завязал узел вокруг бампера, затем просунул веревку через петли на поясе. Он взял по аквапалке в каждую руку и сказал мне, что, если они оба пойдут ко дну, то нужно будет сдать на машине назад.

Паоло покачал головой.

– Тебе было десять?

– Около того. Я почти ничего не видела за приборной доской. Затем дедушка спустился по трапу в шлюпку и позвал бабушку по имени. Когда он обнял ее, она попыталась вырваться. Я была уверена, что они оба утонут. Бабушка колотила его в грудь и била ногами воздух, пока он нес ее к машине, но когда она увидела меня, то остановилась, словно щелкнул выключатель. Бабушка улыбалась и пожимала плечами, выжимая волосы и спрашивая меня, могу ли я вообще поверить, что она устроила такой бардак. Потом дедушка отложил аквапалки и веревку и сказал мне, чтобы я не волновалась по поводу мокрых сидений. Через десять минут у нас по пальцам уже стекало мороженое в ресторане «Молочный соус Бобби». Поэтому, когда ты спрашиваешь меня о биполярном расстройстве, я не собираюсь отрицать, что оно есть. Но я не такая, как она. Я просто напряженная. Сосредоточенная.

Паоло, казалось, пытался смотреть только на меня, но его взгляд все время возвращался к изображениям в его камере. История оказалась немного более интимной, чем я предполагала, поэтому его поза была напряженной и неловкой.

– Думаешь, поэтому тебе не нравится вода? Потому что ты не могла пойти к своей бабушке?

– И да, и нет. – Если бы все было так просто. – Ее походы вброд по реке ситуацию не улучшили, но мой страх уходил своими корнями не туда. Мой единственный инструктор по плаванию держал мне голову под водой, пока я не начинала паниковать. Однако мне кажется, я боялась еще до этого. – Моя рука упала на грудь, когда я искала способ описать это чувство. – Когда я в воде, я бессильна. Я ощущаю, что меня тянет вниз.

«Проглатывает», – почти сказала я. Или засасывает, как будто я погружена в ощущения, которые не могу контролировать. Я поняла, что мой пульс участился.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом. Ты так серьезно ко всему этому относишься. Я в порядке, и она была в порядке. Она дожила до счастливой безумной старости.

Но я намеренно выкинула из этой истории весь подлинный ужас: воспоминание о мягком ковре в дедушкином доме, по которому я прыгала, когда раздался звонок. О поверхности воды, которая словно зеркало отражала совсем другую бабушку. О том, как фартук, завязанный сзади, несло течением, а ее окрашенные перекисью волосы развевались вокруг головы, как белое торнадо. Когда мой дедушка протянул руку, она закричала не своим голосом. Когда ее крики стихли, в тишине я слышала шум мотора и шелест ветра в дубовых ветвях. Возможно, откуда-то донесся гудок баржи. По дороге домой бабушка подпевала трескучему радио, а небо темнело, приобретая цвет, которому нет названия.

Я приложила руку к груди. Моя ладонь была холодной от стакана с вином.

– Мое биполярное расстройство не такая уж страшная вещь, – заверила я Паоло.

Но это была ложь. Даже если большую часть времени я и могла нормально функционировать. Все было очень страшно – гораздо хуже, чем я пыталась заставить его думать.

Глава 2

Паоло опустил глаза, на секунду задумался, потянулся и взял стакан. Глоток – и в его глазах снова появилась игривая искорка.

– Хочешь покажу, как искать рыбу?

Он сунул руку в футляр и протянул мне круглый кусок пластика размером с тарелку для соевого соуса.

– Это фильтр.

Я зажала его между большим и указательным пальцем.

– Что он фильтрует?

– Фильтр делает цвета ярче, убирает помутнения и тому подобное. Это – поляризатор, наверное, самый важный. Некоторые вещи ты можешь улучшить на компьютере, но поляризатор меняет то, что ловит камера – вещи, которые ты не можешь добавить или убрать.

Мне нравилось, когда Паоло говорил как ученый.

– Противоположность вспышки.

– Да, в каком-то смысле. Поляризатор в основном устраняет отраженный свет, который для камеры делает небо более голубым, облака – более воздушными. Посмотри на воду без него, и ты просто увидишь блеск на поверхности, отражение. Но с фильтром…

Паоло защелкнул фильтр, затем указал на воду и передал мне камеру, наблюдая за выражением моего лица.

Дисплей представлял собой широкий прямоугольник, достаточно большой для нас обоих. В нем вода казалась прозрачной, как в аквариуме.

– Неплохо, правда? Именно поэтому рыбаки носят поляризованные солнцезащитные очки.

Даже после года, проведенного вместе, Паоло все еще учил меня чему-то новому. У меня все еще дрожали ноги, но я должна была отдать ему должное – следить за рыбой оказалось более захватывающе, чем я ожидала. Я снова села и приподняла солнцезащитные очки, которые постоянно сползали мне на нос.

– Этот топ совсем не обязательно должен быть на тебе.

Он приподнял бровь, без сомнения, зная, что я в одном бокале вина, чтобы действительно снять его.

Возможно, я бы так и поступила, если бы не звук приближающейся лодки. Гортанное тарахтение старого мотора, отзвуки детских голосов: только обрывки слов и восклицания, целые фразы терялись в шуме ветра. Паоло насмешливо посмотрел на меня, потом на приближающуюся лодку, замедлившую ход. Я немного приподнялась.

На лодке была семья – два бледных родителя, по-видимому, со Среднего Запада, и трое детей младшего школьного возраста. Намазанные кремом от загара, они обходили друг друга и тихо спорили, как будто уже придя к какому-то решению. Отец помахал нам рукой. Паоло закатил глаза так, чтобы заметила только я, поскольку никогда не вел себя грубо. Он наклонился к ним.

– Тут есть какие-то особенные места для рыбалки? – спросил отец.

– Не в это время дня, – произнес Паоло. – Лучше рыбачить ближе к берегу утром, но сейчас нет никакой разницы.

– Первая поездка к озеру, – сообщил отец, выключая двигатель.

Я заговорила со старшим мальчиком, который, приподняв ногу, гордо стоял рядом со своим отцом.

– А ты? Наслаждаешься летними каникулами?

Он застенчиво кивнул; когда двое младших детей сцепились у него за спиной – началась внезапная потасовка.

Потом на них прикрикнула мать, и детские голоса стали громче.

– Ты! – произнес один ребенок.

– Я ничего не делал! – настаивал другой.

Они столпились на носу и вглядывались в поверхность воды.

– Что-то случилось? – удивился Паоло.

– Ключи! – закричала обеспокоенная мать, театрально обняв себя руками. На секунду я подумала, что она имела в виду конкретное место у побережья Флориды, но она, конечно, имела в виду те ключи, которыми заводили лодку. Младший ребенок засмеялся.

Я взглянула на оранжевый поплавок, приставший к нашей яхте.

– Будет весело.

Паоло снял белую рубашку и бросил ее на сиденье рядом со мной, открыл консоль и вытащил маску для ныряния.

– Что будет весело? – Мой голос звучал пронзительно и даже более взволнованно, чем голос матери на другой лодке. – Что ты имеешь в виду под «весело»?

Паоло легонько сплюнул в маску и протер слюной пластиковую поверхность. Он двигался порывисто, готовясь к этому приключению. Как и я, Паоло имел вкус к острым ощущениям. Я поняла, что вцепилась в поручень, и та часть меня, которая привыкла к воде, отступила. Я снова почувствовала себя беспомощной. Я даже представить себе не могла, что он собирается делать.

– Будет холодно, – сказала я.

Мать семейства с благодарностью посмотрела на Паоло, увидев, что тот спустил ноги с края лодки.

Он покачал головой, глядя на меня.

– Не волнуйся, – сказал он, натягивая маску на глаза. – Я плаваю лучше, чем твой спасатель.

И вдруг он упал, исчез под водой.

Я напомнила себе, что потом, возможно, посмеюсь над этим. Я схватила камеру Паоло и встала, направив объектив на облако его темных волос. Глубина казалась непостижимой, как будто дна вообще не было. Море играло накатывающими волнами, как мускулами.

Я старалась не думать о том, что совершенно нереально найти связку ключей в таком большом и глубоком озере, однако только сильнее любила его за то, что он пытается. Через объектив камеры все выглядело как в кино, и я вспомнила полосы солнечного света на занавесках этим утром и тепло наших переплетенных тел. На другой лодке семья смотрела на поверхность воды, по которой проплывала тень от облака. Кровь пульсировала у меня на шее.

Прошла минута, показавшаяся мне десятью. Потом начали кричать дети, и отец взялся за голову, когда рядом с их громоздким мотором появилось лицо Паоло. Когда Паоло сдвинул маску на лоб и бросил ключи в лодку, я расслабилась и допила вино из стакана.

– Спасибо, спасибо, – повторяли они, перекрывая друг друга.

Паоло помахал им рукой, а потом посмотрел на меня, как бы спрашивая: «Ну, и что я тебе говорил?»

Как только он вернулся в нашу лодку, я подняла его камеру и уперлась локтями в ребра, чтобы руки не дрожали. Паоло вытер воду, стекавшую по лицу, смахнул непослушные пряди волос со лба.

– Я собираюсь тебя сфотографировать, – сказала я ему. – Ты выглядишь как настоящий триумфатор.

Паоло поднял руки и поклонился, словно принимая поклонение толпы, а затем сделал большой глоток из бутылки с водой. Его глаза закрылись от удовлетворения в лучах заходящего солнца.

Я закрыла один глаз и со щелчком запечатлела его образ.

Час спустя солнце уже почти село. Высоко над нашими головами парили две птицы, будто черные бумеранги.

Я налила еще вина.

Позже Паоло взял удочку и проверил крючок большим пальцем: мне показалось, что у него сейчас пойдет кровь. Он вытащил из ведра рыбу-наживку и насадил на крючок. Я не могла не смотреть в пустые глаза рыбы, когда он это делал, и, чтобы преодолеть какой-то первобытный ужас перед всем этим, мне нужно было посмеяться.

– Итак, вся идея заключается в том, что мы протыкаем крючками этих несчастных рыбок и надеемся, что большая рыба их съест?

Смех Паоло звучал как музыка.

– Ну, когда ты это говоришь, звучит не очень хорошо, особенно для маленькой рыбки. – Паоло отпустил леску и повернулся спиной к темнеющему небу. – На самом деле это звучит плохо для любой из участвующих сторон: маленькой рыбешки, большой рыбины и для нас. Но да, в этом вся идея. Эти большие рыбы собираются съесть что-нибудь на ужин, и, если бы у нас не было холодильника, мы бы тоже искали, что поесть. И вообще, это намного веселее, чем ты говоришь.

Этой логике следовали и мои дяди, когда говорили о рыбалке или охоте, сидя за деревянным столом в нашем семейном домике.

Я щелкнула переключателем в своем сознании, который позволял мне наблюдать за тем, что я делаю, со стороны. В этом состоянии мне казалось, что все действия совершаются какой-то машиной. Этот переключатель позволил мне играть половину сезона в предпоследнем классе школы с разорванной ротаторной манжетой.

– Хорошо, – согласилась я. – Давай!

Паоло игриво поднял брови. Он ухмыльнулся моей браваде и взял один из шестов.

– Хорошо, мисс Рыбачка. Я полагаю, ты хочешь, чтобы я насадил эту рыбешку для тебя.

– Нет, – вдруг ответила я. Это слово вырвалось у меня импульсивно. – Я хочу сама.

Паоло убрал ладони и отступил назад. Я попыталась вспомнить, когда в последний раз добровольно делала что-то столь же отвратительное, но не смогла. Я который раз подумала, что я тот еще экземпляр, и была рада, что в тот момент Паоло, казалось, был в состоянии смириться с этим обстоятельством.

– Просто проткни ее прямо посередине. Насквозь.

Моя тень упала на поверхность воды в ведре, и, хотя я знала, что это глупость, я понимала – сейчас я собираюсь отнять жизнь. Рыбки-приманки тысячью серебряных стрел метались в разные стороны в ведерке, но, когда я опустила руку, они, словно единая стая, кинулись от нее врассыпную.

– Нужна помощь?

Я покачала головой, сжала руку вокруг одной рыбки, но она выскользнула. Затем я обхватила другую обеими руками и вытащила ее из воды. Она в ужасе извивалась в моей ладони. Паоло, казалось, понял, о чем я думаю.

– Это не больно, – заверил он меня. – И не нервничай.

Паоло расположил крючок между моими большим и указательным пальцами. Леска поблескивала на солнце, как паутина на рассвете. Крошечный рот рыбы непрерывно и судорожно открывался и закрывался: возможно, она пыталась укусить меня. Затем Паоло положил руку мне на плечо, начал что-то говорить, но я, как во сне, бросила рыбу в озеро. Она ударилась о небольшую волну, послышался всплеск. И рыба исчезла, благодарно помахав серебристым хвостом.

– Ты передумала? – спросил, прищурившись, Паоло. Это его явно забавляло.

Поимка и убийство рыбы внезапно показались мне чудовищными, но я не хотела говорить об этом, не желала придавать таким вещам слишком большое значение. Паоло сжал мое плечо, затем убрал руку и мягко рассмеялся.

– Самый счастливый день в моей жизни.

В ту ночь море было спокойным. На ужин мы поели мягкого французского хлеба с острым сыром, который я купила этим утром, допили вино и открыли еще одну бутылку. Я надеялась на полную луну, но небо затянули облака. Свет в каюте отражался от воды в нескольких футах от лодки, но дальше начиналась темнота. Я облокотилась спиной на ноги Паоло, и он обнял меня, шепча на ухо что-то нежное.

Помню, я заметила тогда, что, когда я засмеялась, звук растворился в темноте, как и свет из каюты. Никакого отзвука, никакого эха. Он просто исчез.

Память – интересная вещь. Она прискорбно неточна. Люди думают, что прекрасно улавливают все моменты, но это не так. Изображения исчезают и меняются со временем. Когда человек что-то вспоминает, он вспоминает последний раз, когда он это вспоминал, – копию копии. Тогда следующий раз – копия этого момента. С каждым разом копия становится все дальше от оригинала.

Я больше ничего не помню об этой ночи. Все спрашивали меня о ней, конечно, так или иначе. Моя мама пыталась пробудить мою память конкретными вопросами, извлечь из нее какую-то бесценную деталь. Как будто я не передумала обо всем этом уже сто раз. Как будто я сама не задавала тех же вопросов.

Как будто небольшая подсказка могла заставить меня вспомнить.

Искать было нечего.

Глава 3

Я сразу поняла – меня сейчас вырвет.

Когда лодка качнулась, я ударилась головой о деревянную обшивку. Было уже жарко, моя грудь и спина покрылись испариной. Майка, в которой я спала, прилипла к спине.

Я позвала Паоло.

Ответа не было.

Дверь каюты захлопнулась и медленно распахнулась вновь. Простыни спутались у меня в ногах.

Я села.

Мне было не очень хорошо.

Я приподнялась на локтях, но горизонт опять накренился, поэтому я снова упала на спину.

– Кажется, у меня похмелье, – объявила я в сторону крошечной двери и стала искать бутылку, из которой мы пили. После того как мы допили шардоне, Паоло открыл что-то красное, большое и яркое: он знал, что покупать. Оно было из Аргентины, наконец-то вспомнила я. Вообще-то я была рада, что Паоло захватил эту бутылку, ведь если бы дело было за мной, то мы пили бы как студенты: ром и кока-колу, пиво, текилу. Я вспомнила, как подумала: хорошо, что Паоло отвечает за алкоголь и что мы будем пить вино. И я рассчитывала, что проснусь в относительно хорошем состоянии. Только вышло все по-другому. Я чувствовала себя совершенно разбитой.

Я ущипнула себя за переносицу и закрыла глаза. Меня могло стошнить в любой момент, я судорожно пыталась найти какую-то емкость, и в итоге отыскала пыльную мусорную корзину. Я наполнила ее наполовину, струйка слюны потянулась из моего рта к пластику. Не то чтобы я не выпивала. Чаще, чем мне хотелось бы, я переступала черту между легким приятным опьянением и совершенно неадекватным состоянием. Но прошли годы с тех пор, как я просыпалась с настоящим похмельем.

От качки было еще хуже. Больше я это вино пить не собиралась – ни ночью, ни вообще когда-либо.

– Милый! Ты в порядке?

Я подумала, не накрыло ли его тоже.

Дверь захлопнулась, затем снова очень медленно отворилась. Я представила себе Паоло с камерой на шее. Глаза прикованы к разноцветным рыбешкам. Я представила его сильные руки и как он прищуривает левый глаз.

– Милый, спустись вниз.

Я хотела почувствовать прохладные руки Паоло на своей спине, его губы на своей шее. Тогда мне станет лучше.

Лодка поднялась на гребень волны, затем нырнула вниз. Я потянулась за бутылкой вина, стоящей на прикроватном столике, и оценила, сколько осталось. Это была вторая бутылка, которую мы открыли, и она все еще была на треть полна. Другую руку я прислонила к животу, будто пытаясь удержать содержимое.

– Если ты сейчас же не спустишься, я тебя поцелую, не чистя зубы. Клянусь, я так и сделаю.

Я заставила себя встать и открыла маленький кран. Теплая вода потекла в мои сложенные лодочкой ладони. Я прополоскала рот и плеснула себе воду на лицо и шею, потом вытерлась подолом рубашки, как будто снова оказалась на футбольном поле, где больше у меня ничего не было. Когда я закрыла кран, воцарилась тишина. Я оперлась на мокрую столешницу.

Дверь бесцельно открывалась и закрывалась, как бы покачиваясь на волнах. Я поймала ее, закрыла на защелку и стала подниматься по лестнице, прикрыв глаза. Я знала, что найду Паоло. Он улыбнется, покачает головой и скажет: «Думал, ты умеешь пить».

– Что ты делаешь? – На последнем слове я поднялась на палубу, и мой голос сорвался. Я была одна.

Мое сердце бешено заколотилось. Я сделала глубокий вдох, борясь с паникой, поднимающейся к горлу, сразу за подступающей тошнотой.

На горизонте было лишь солнце. Оглядевшись, я поняла, что мы уже не там, где он бросал якорь. Каким-то образом ночью мы сошли с якоря и стали дрейфовать. Пристань выглядела так, словно я смотрела на нее в перевернутый бинокль.

– Паоло! – закричала я. Даже эхо мне не ответило.

Я посмотрела на воду, затем резко отвела взгляд. Мог ли он пойти купаться? Пытался доплыть до берега? И если даже так, то зачем ему надо это делать?

Он упал в воду? Вода казалась коварной, непрозрачной – она давила, давила. Плеск волн походил на жестокий смех. Я, насколько это было возможно, справилась со страхом и прислонилась к парапету, прижавшись грудью к бледным серым следам ботинок Паоло. Единственный лист, испещренный осенними оранжевыми прожилками, зацепился за корпус. Когда лодка качнулась вниз, холодная вода окатила мои вытянутые пальцы.

Я встала прямо и начала ходить туда-сюда по крошечному пространству: два шага, разворот и снова два шага – пока не заставила себя остановиться. Мои руки дрожали, и я сцепила их вместе. Внутри меня паника заслонила собой тошноту – она распространялась из самого сердца. Это был страх потерянного ребенка, страх от осознания всей чудовищности того, что значит пропасть без вести – больше никогда не найти любимого человека или путь домой. Остаться среди незнакомцев навсегда.

Я представила себе ужас человека, которому не хватает воздуха. Паоло, который тянется за рукой помощи в темноте… Сколько уже прошло времени?

Из моего горла вырвался судорожный всхлип.

– Нет, пожалуйста, нет, – отчаянно молилась я, убеждая себя, что все будет хорошо, что Паоло умеет плавать: я видела, как он это делает, день назад. Тем не менее понимать, что он умеет плавать, – это не то же самое, что знать, где он находится. Это не означало, что Паоло в безопасности.

Я упала на колени, и меня снова вырвало, на этот раз за борт. Я смотрела, как кусочки моего ужина расползаются и растворяются, и чувствовала вкус липкого вина. Слезы текли по моим щекам. Мы были единственными, кто провел ночь на воде? Куда делась та семья, у которой пропали ключи? Я откинула волосы назад и позволила солнцу согреть мое лицо, затем выкрикнула имя любимого мужчины ветру, который поглотил мой голос. Я полезла в сумочку за телефоном, хотя знала, что у меня не будет сигнала. Я бросила ее. Потом забила кулаками по двери каюты, словно ребенок, впавший в истерику.

Спросить, что делать, было не у кого. Ощущение было похоже на неопределенность во время полуденного отключения электроэнергии, но гораздо сильнее, чем когда лампы, компьютеры и приборы просто отключаются. Часть меня смирилась с внезапной необходимостью придумывать новый план, нравится мне это или нет. Но в то же время я почувствовала дикий ужас.

Ужас слишком сильный, чтобы смотреть ему в глаза.

Вернувшись в каюту, я порылась в вещах Паоло. Я искала, сама не зная что, в карманах его чистых шорт, а затем бросила их на мокрый пол, словно грязное белье. Ничего не было. Конечно, ничего не было. Я вытряхнула содержимое сумки Паоло, подняла все с пола и снова осмотрела. Под серебристым рулем был радиоприемник. Мне показалось смешным даже пытаться по нему разговаривать – это напоминало школьный спектакль. Я включила его, повернула диск и сказала что-то в трубку.

Тишина, потом какой-то скрип, потом снова тишина.

Я успокаивала себя. Я разберусь. Я позвоню куда-нибудь – на берег, кому-нибудь за стойкой, и они пришлют лодку мне на помощь. Они заберут меня обратно, отбуксируют лодку, а потом я свяжусь с Паоло. Так я говорила себе.

Затем я любовно сверну Паоло шею за то, что он заставил меня пережить.

Радио затрещало, когда я повернула диск. На секунду я услышала голос, нажала несколько кнопок, одновременно что-то выкрикивая, будто ребенок, осваивающий новую игрушку. Заиграла музыка – хиты 70-х, что-то вроде Dancing queen ABBA. Я снова нажала на кнопку, повернула ручку и закричала. В какой-то момент я услышала мужской голос, но он обращался не ко мне. Я попала на его разговор с кем-то еще. Он что-то бормотал. Я заорала, но он тихим, спокойным голосом продолжал рассказывать о своих выходных, о добыче. Это было все равно что искать внеземную жизнь среди звезд.

Горизонт в иллюминаторе переместился. Одни оттенки синего переходили в другие, создавая невероятные сочетания. Вернувшись наверх, я попыталась определить расстояние до берега. Часть меня чувствовала, что уйти – значит бросить Паоло. Другая часть понимала, что мне самой нужна помощь.

От воды отражался солнечный свет, который был уже не полуденным, но, казалось, лился со всех сторон. Я прищурилась. Меня тошнило от одного этого сияния, меня тошнило не переставая. Я провела пальцами по парусу, скользкому от утренней росы. Я посмотрела на рычаги, на блестящие заклепки, прикоснулась к тугим, грубым канатам. Понадобится вечность, чтобы я со всем этим справилась.

Я посмотрела на замок зажигания. Все правильно. Оранжевая штуковина-поплавок. Я вставила ключ в замок и повернула его. Маленький мотор ожил. Я возблагодарила Бога.

Это я еще могу сделать.

Я подняла якорь, поставила его рядом с собой, и по белой поверхности растеклась лужа ила серо-зеленого цвета.

Я еще сотню раз выкрикнула имя Паоло, пока болталась на воде, а маленькие волны кусали борт лодки, как пираньи. В конце концов я свернула к пристани, управляя лодкой, как машиной.

Я вытирала слезы и спрашивала себя, бросил ли Паоло меня, или я его. Это я ловлю ртом воздух над водами этого озера.

В конце концов я причалила прямо к месту, которое мы покинули после полудня. Все птицы исчезли. Лодка тяжело ударилась о причал, и когда звук скребущего по дереву стекловолоконного корпуса достиг офиса, прибежал подросток в палубных ботинках, размахивающий руками. Он спрыгнул на землю и посмотрел через плечо на окно офиса.

– Гм… Это так не делается…

Лодку могло бы снести, если бы парень не упал на живот и не ухватился за борт. Стиснув зубы, он перекатился и встал на ноги. Полосы известняка красовались на его голубой футболке. Подросток начал было говорить о том, как правильно завязывать канаты, но я перебила его:

– Мне нужно найти своего молодого человека. Его не было со мной, когда я проснулась.

Я облокотилась на причал, и дерево полоснуло меня по животу, когда я поднималась на ноги.

Вены на шее мальчика вздулись, когда он наматывал веревку на предплечье.

– Я должен зафиксировать лодку. Вы не можете просто…

Я посмотрела на пристань, на тропинку между соснами. И даже тогда часть меня верила, что Паоло все еще может появиться с двумя чашками кофе и озорной улыбкой и что я полдня буду на него злиться, а потом снова начну наслаждаться чудесным отпуском. Что когда-нибудь это будет казаться просто забавной историей. Мальчик продолжал тщательно закреплять лодку, скорее бормоча себе под нос, чем обращаясь ко мне:

– В противном случае лодка может серьезно пострадать. Эта обшивка…

Внезапно я проговорила совершенно не своим голосом:

– Мне плевать на судно.

Подросток остановился, поднял голову и замер.

– Это экстренная ситуация. Вчера я уплыла отсюда со своим парнем, а сегодня утром его не было на борту. Я не знаю, где он может быть. Я не знаю, где он.

Мальчик поднял вверх ладонь и завязал булинь вокруг сваи. В его серых глазах отражался свет от водной ряби.

– Он умеет плавать?

– Да.

– Так, может, он в заплыве?

Словно я об этом не подумала.

– Возможно. Я надеюсь.

Я собирала вещи.

– Вы его видели? Черные волосы. Примерно такого роста. – Я подняла руку на шесть дюймов над головой.

Глаза мальчика следили за мной, вся беззаботность летних деньков исчезла из них. Он покачал головой.

– А люди вообще так делают?.. Я имею в виду, это случалось и раньше?

– Леди, мой босс только что убежал. Он вернется минут через двадцать.

Я точно не собиралась торчать там еще двадцать минут.

– Здесь есть мобильная связь?

– Э… Зависит от оператора.

– У тебя есть?

– Иногда, – ответил парень. Я взглянула на его телефон, выглядывавший из кармана. Прежде чем он успел сделать шаг назад или отказать мне, я вытащила его и вызвала 911.

Затем я отдала подростку его телефон и вернулась в лодку, чтобы в последний раз оглядеться, будто остановка могла пролить свет на что-то, чего я раньше не заметила. Звук быстрых шагов мальчика эхом отзывался от сухого причала. Я открыла шкафчик, где Паоло хранил футляр с камерой. Стук моего сердца отдавался в ушах, и я сунула футляр в сумку, замотав ее в свою до сих пор сложенную одежду, и поставила сумку на причал, снова выбираясь из лодки. Я знала, Паоло любит эту камеру, и я хотела, чтобы хоть эта его часть была со мной. Кроме того, я знала, что не вынесу, если с ней будут неаккуратно обращаться или если камера случайно упадет в воду.

Десять минут спустя шины полицейской машины с хрустом заехали на известняковый гравий. Офицер был огромным мужчиной с бледным, округлым лицом, по которому невозможно было определить его возраст. У него была короткая стрижка, а рубашка поло придавала ему весьма странный неформальный вид. Полицейский напоминал актера, которого наняли в последнюю минуту, в то время как настоящая полиция занималась более насущными проблемами. Я ожидала, что мужчина откроет блокнот, как это делают полицейские в старых фильмах, но его пальцы застыли над крошечным ноутбуком.

Чем сильнее человек торопится, тем медлительнее ему кажутся движения всех остальных. Этот полицейский не был исключением. Он представился, но я не запомнила его имени. Я уже была на сто шагов впереди. Я попыталась объяснить, что к чему, но не смогла. Высокий коп печатал очень медленно. Он смотрел на меня как на сумасшедшую.

Я поискала глазами подростка, привязавшего лодку. Мне нужна была поддержка – как будто для подтверждения правдивости моей истории, мне нужен был свидетель моей неподдельной паники. Но мальчик отступил за стойку и ссутулился – он явно не хотел впутываться.

Я дала описание внешности Паоло, вплоть до деталей его одежды: футболка среднего размера, серые туфли.

– Итак, расскажите мне с самого начала, что случилось вчера.

Его тень на выбеленных солнцем досках была такой же длины, как моя.

Я старалась говорить спокойно. Я рассказала ему, как мы приехали, сели в лодку.

– А вы не ругались? – спросил мужчина. – Были ли у вас вчера какие-либо споры?

– Нет.

– Обычное начало отпуска, – добавил коп.

Я кивнула.

Мне ужасно хотелось подсмотреть, что такое он там печатает.

– Потом мы взяли лодку. После полудня. Паоло знает воду и разбирается в лодках. Он все делал сам, а я не обращала внимания. Он хотел провести на ней ночь.

– Она была арендована на этой пристани? – показал пальцем полицейский.

– Да, все правильно, – подтвердила я и рассказала ему о рыбалке, о семье, которую мы встретили. Коп встрепенулся, как ретривер.

– А вы запомнили их имена?

– Нет.

Я сосредоточилась, пытаясь воскресить в памяти их образы.

– Может, эти люди остановились где-то поблизости? Вдруг он вернулся с ними?

– Нет, мы их не знаем. – Я лишь покачала головой. – Они ушли еще до заката.

– Что ж. – Полицейский захлопнул ноутбук и направился в офис на пристани.

Я посмотрела на воду и уже перестала верить в реальность происходящего. Все выглядело как какая-то постановка – специально срежиссированная, чтобы вселить в меня ужас.

Я еще раз проверила телефон. Мне нужен был знакомый голос: мамы или Марти – моего первого начальника, который был мне как отец. Только вот что я могла им сказать? Я не имела представления.

Вскоре появились люди. Начались рукопожатия, зазвучали тихие голоса.

Благодаря исследованиям, которые я проводила во время написания своей квалификационной работы, я кое-что знала о работе полиции и приблизительно могла понять, что происходит. Но не до конца. Я поняла, кто есть кто, какие могут возникнуть вопросы. Что они искали. Не то чтобы я считала себя умнее их. Просто я хотела помочь, хотя мне сложно было даже просто успокоиться.

Через минуту появились еще два офицера полиции – один в форме, другой – нет. Они хотели осмотреть лодку. Я кивнула и посмотрела на то, как она раскачивалась, когда один, а потом и другой ступили на борт. Через минуту они уже держали одежду Паоло деревянным штырем.

Потом вернулся и высокий коп.

– Мы попытаемся отыскать семью, о которой вы упомянули. Может, они что-то видели.

Затем мое ухо уловило слово «утонул».

– Он не мог утонуть, – настаивала я.

Полицейские подняли глаза вверх, а один отвел взгляд.

– Ладно, – сказал коп.

– Я серьезно. Он с детства рыбачил. Он умеет плавать. Я наблюдала, когда он нырял за связкой ключей.

Я бредила. Мне было уже все равно.

Рябь воды отражалась от солнечных очков полицейского, который не мог смотреть на меня. Его шея медленно, механически поворачивалась, словно в кукольном мультике.

Я достигла предела, когда уже не могла отвечать на их вопросы. Их было слишком много, я бы просто сломалась. Высокий коп, казалось, почувствовал, что приближается моя точка кипения. Он поджал губы и прищурился, как будто разгадывал загадку. Мужчина покрутил красную палочку в пластиковом стаканчике, нахмурился. Остальные стояли у перил и тихо разговаривали. Один из них поднял к глазам бинокль, в котором отражались отблески восхода. Потом он уронил бинокль, и тот закачался взад-вперед на его круглом животе. Я тоже взглянула туда, но на горизонте был лишь туман. Видимость нулевая.

На лодке кто-то поднял мой рецептурный пузырек.

– Мистер Феррера принимает какие-нибудь лекарства?

– Нет, это мой пузырек.

– Лекарство от…

– Панических атак. Я не умею плавать.

Это признание застряло у меня в горле. Я сделала уверенное лицо, но в голосе явно звучали пораженческие нотки. Он кивнул, как будто я произнесла волшебные слова.

– Он мог принять эти таблетки?

– Ни при каких обстоятельствах.

Едва сделав паузу, полицейский повторил тот же вопрос, но уже с несколько иной формулировкой:

– Мистер Феррера принимает жизненно важные лекарства?

Конечно, он должен был произнести нечто в этом роде.

– Я хочу, чтобы вы перестали называть его мистером Феррерой. Я приняла одну штуку, когда мы отчаливали. Мой молодой человек выпил несколько бокалов вина, вот и все. Все не так, как вы думаете.

– Вы помните, сколько конкретно таблеток оставалось в пузырьке вчера вечером?

– Десять-пятнадцать? Я не так часто их принимаю.

– Однако мне этот пузырек кажется пустым.

Я знала, он не хотел грубить, но мне показалось, что этот коп дал мне пощечину.

Мы оба увидели, как полицейский на лодке качает головой.

– Вы вообще ссорились?

– Нет! – закричала я. Этот крик вылетел из моих легких, как маленькая птичка. Я взяла себя в руки, потерла ладони о плечи, словно пытаясь согреться. – Послушайте, я знаю, вы просто делаете свою работу, но нет, мы отлично провели вечер. Мы поужинали, а потом легли спать.

Если в глазах офицера и было сочувствие, то его скрывали темные очки.

– Ваш молодой человек когда-нибудь делал что-то подобное раньше?

– Нет, – решительно ответила я.

– Не возражаете, если мы осмотрим транспортное средство? – спросил полицейский.

Эта просьба привела меня в ярость, но мне ничего не оставалось, как согласиться. Я смотрела, как уходят другие лодки. Люди занимались своими обычными делами. Кто-то расстилал одеяла, готовясь насладиться озером. Я наблюдала за ними. Краем глаза они тоже следили за мной.

Я хотела получить объяснение того, что произошло.

Потом появилась женщина-коп с налаченной челкой. На шее у нее было ожерелье с дельфином, которое она засунула за воротник рубашки поло, когда поймала мой взгляд. Казалось, она считала, что я должна плакать. Но должна ли? Помогло бы это? Будут ли они работать быстрее, если я зареву?

Ее присутствие вызвало у меня желание позвонить Элли. Моя давняя подруга работала специалистом по связям с общественностью в Нэшвилльской полиции. В моей университетской футбольной команде Элли была стипендиатом, хотя в стипендии она не нуждалась. Это могло бы вызвать зависть у других игроков, но Элли была настолько неизменно любезна, так всех поддерживала, что на нее невозможно было злиться. Имя Элли для меня было синонимом слова «помощь». Обычно я звонила ей, когда имела дело с полицией.

Женщина-полицейский хотела знать, были ли между мной и Паоло какие-то неподобающие контакты прошлой ночью.

Я даже не знала, что на это ответить.

Я снова описала Паоло. Подробно рассказала детали поездки: когда мы приехали, что мы планировали. Та манера, в которой копы говорили о моем молодом человеке, делала его менее реальным. Кем-то, кого я словно бы выдумала, моим воображаемым парнем. Когда женщина перечитала мое описание, оно показалось мне искаженным. Она меня страшно бесила, но я сама не знала почему.

Начал гудеть кондиционер. Я поискала его глазами, чувствуя, как мне хочется вернуться домой, оказаться в чистоте и безопасности. Казалось, прошло не меньше недели с тех пор, как мы с Паоло покинули мою квартиру – наш личный, скрытый ото всех мир. Всего этого не должно было произойти, сказала я себе. Мы не должны были покидать это защищенное, теплое место.

В конце концов женщина-коп села рядом со мной на скамейку у входа в офис. Пахло кокосовым маслом. Утренняя дымка рассеялась, и сосновые ветви лениво, картинно шевелились на ветру. Я была благодарна хотя бы за то, что наконец-то оказалась подальше от воды. Ожерелье из дельфинов появилось снова, и она заправила свои светлые волосы за уши.

– И что теперь? – спросила я.

– Мы сформировали команду по этому делу, – сказала женщина-полицейский. Эта ее фраза прозвучала как реплика из фильма, и это показалось мне хорошим знаком, которого я так ждала. – Вызвано подразделение морской пехоты, которое проведет поиски вдоль береговой линии. У нас есть авиационная поддержка, которая скоро прибудет. Капитан начнет поиски с помощью К-9 уже после полудня.

– Хорошо, – сказала я. Я еще раз попробовала отпить кофе из своей чашки, но оказалось, что он все равно еще слишком горячий.

– Сейчас вам лучше всего пойти домой и немного отдохнуть.

– Уйти? – спросила я обескураженно. Я ни на секунду не хотела уходить. – Я хотела бы остаться здесь, – сказала я.

Женщина-коп снова заговорила с терпеливостью завуча начальной школы. Это одновременно и успокаивало меня, и приводило в бешенство:

– Лучше пусть поисковая команда спокойно поработает.

Она заверила меня, что в случае чего они немедленно свяжутся со мной и что у нее всегда с собой телефон.

– Я поеду домой на его джипе? – удивленно спросила я сама себя, хлопнув руками по бедрам. Я как будто бы и злилась, но уже с равнодушием человека, впавшего в транс. Я представила себя за рулем. Это казалось совершенно немыслимым, но что еще оставалось делать?

Она покачала головой:

– Они захотят поговорить с вами снова.

Когда я начала протестовать, обладательница ожерелья с дельфинами впервые посмотрела на меня строго, как будто давая мне понять, что для нее очевидно, как плохо я сейчас соображаю.

Может, так и было.

Да и как я могла хорошо соображать?

– Люди приходят и уходят из нашей жизни, – сказала женщина, – и этому нет объяснения. Сложно, я знаю.

Я понимала, что она считает, что Паоло бросил меня, что я просто пока не понимаю, что она старается проявить доброту. Я попыталась глубоко вдохнуть, но кислород застрял на полпути. Она собиралась лишить меня надежды нежно.

– Смотрите-ка… – Она взглянула вверх и в сторону, считая облака, как будто они были фактами ее жизни. – Пять лет назад? Да. Пять. Во Флориде. Там дом. Семья, двое детей. – Женщина понизила голос, чтобы подчеркнуть, что в таких обстоятельствах ставки выше. Серьезнее, чем в моем случае. И вдруг она щелкнула пальцами. – Отец исчез. Вот так. Мы осмотрели все вокруг, предположили, что он утонул, предположили, что его убили. Или похитили, хотя такого больше не случается. Кто знает? У него была травка, и что-то могло пойти не так. Никто ничего не знал. Прошло два года, и он объявился. Его просто остановили на дороге, вот так. Живет в пятидесяти милях отсюда, временно лишен водительских прав за вождение в нетрезвом виде. Он снова женился, начал все сначала. Называет себя другим именем. Никаких травм, вообще ничего. Я была рядом, когда жена пришла увидеться с ним. Он не мог объяснить, почему сделал это. Он просто должен был жить совсем по-другому, вот что он сказал.

Она на мгновение накрыла мою руку своей, потом отняла ее. Я кивнула, изображая понимание.

– Он не просто бросил меня, – сказала я. – Я уверена в этом.

Казалось, она изо всех сил пыталась не вздохнуть, но все-таки вздохнула.

Глава 4

Моя мама приехала, чтобы отвезти меня домой. Она была немного меньше меня ростом и более практично одета, а в остальном очень похожа на меня. Я не уверена, что когда-либо в жизни была так счастлива кого-то видеть. Когда я услышала ее голос, увидела, как мама бежит ко мне через парковку, я разрыдалась. Под очками библиотекаря, за которые я ее дразнила, так же стояли слезы. Я крепко обняла маму, и она обняла меня в ответ.

На пристани женщина с дельфиньим ожерельем объяснила, что я уже могу уезжать, что они свяжутся со мной и, скорее всего, снова переговорят, уже в Нэшвилле.

– Мы будем держать вас в курсе, – сказала она, взглянув на маму, которая в ответ сжала губы.

В тот момент мне показалось, что я должна спросить, что именно женщина-полицейский имеет в виду, но усталость победила, и я просто спросила:

– Что я могу сделать? – Хотя знала ответ.

Ответ был – ждать.

Ничего не делать.

Страдать от бессилия.

Коп взяла обе мои ладони в свои и дала мне карточку со своим именем и контактной информацией.

Мама проводила меня до машины. Мы тронулись.

Когда она появилась на пристани, было похоже, что она все понимает. Ее доброта скрывала за собой понимание, что я слишком устала и подавлена, чтобы со мной разговаривать. Что я не в силах убедить ее сейчас в том, что на мне не лежит проклятье.

Когда мне было чуть за двадцать, мама спасла меня от самой себя. Футбол, мои товарищи по команде и мама.

С ее зарплатой в средней школе и при отсутствии отца, с которым мы никогда не общались, мы не смогли бы позволить себе обучение в Вандербильте, если бы не футбол. Обучение по стипендии в престижной школе обернулось для меня каждодневной пыткой: мои опасения, что я чужая в этой среде, подтверждались. Мысль о том, что я когда-нибудь куда-нибудь впишусь, казалась обычной фантазией. Часть меня просто знала, что я, по сути, белая шваль, самозванка в рядах привилегированного класса.

Не то чтобы со мной плохо обращались. Вовсе нет. То, с чем я столкнулась, находилось внутри меня. Мне сто раз говорили, что колледж будет лучшим временем в моей жизни. Это удручало.

Затем началась мания.

Я сразу это поняла.

Я представляла себе бабушку, которая входит в рябь воды.

То, что было в ней, было и во мне.

Я сошла с ума? Возможно.

Мама сидела рядом со мной в машине и смотрела вперед. Я скрестила руки на груди. От кондиционера по коже пробежал холодок.

Я была совершенно опустошена.

– Ты ела? – спросила мама через некоторое время. По телефону полиция сказала ей достаточно, чтобы мама не засыпала меня вопросами, и я была ей благодарна. Я все равно не была уверена, что смогу говорить.

– Не думаю, что это возможно, – промямлила я.

Мама довезла меня до дома, подождала, пока я приму душ. Я приняла еще две таблетки ативана и забралась в постель. Мне было все равно, как это выглядело со стороны. Человек иногда не может принять реальность во всей полноте, и мне нужно было на некоторое время спрятаться от всего мира. Не самый здоровый способ справляться со стрессом, понимаю, но так это работало.

Я старалась поддерживать свою самооценку на должном уровне, чтобы чувствовать почву под ногами, чувствовать стабильность. Меня зовут Эмили Файерстоун. Я детский психолог. У меня есть друзья, коллеги. Мое биполярное расстройство контролируется мной годами. Меня зовут Эмили Файерстоун. Я не сойду с ума.

На следующий день было воскресенье. Я позвонила на работу и сказала, что не смогу прийти. Я помолчала, прежде чем оставить сообщение. Сказать, что я заболела? Это было не совсем так. Я точно не была в отпуске. Было ли исчезновение молодого человека уважительной причиной?

Мне было невыносимо даже про себя произносить слово «мертв», но ничего, кроме этого слова, у меня в голове не было. Паоло был предан своей лаборатории, было почти невозможно представить его вне этого заведения, где он перерабатывал данные в бесконечном стремлении разработать вакцину H1-N24. Но невозможность представить, что его нет рядом, было следствием нежелания в это верить. Отрицание в чистом виде.

Я позвонила Элли. Я не могла поверить, что она ответила. Сейчас люди обычно не поднимают трубку. Звонок – это попытка навязать себя другому человеку. Теперь все просто набирают текст. Кроме того, она недавно вышла замуж. Я была уверена, на уме у Элли совсем другое. Когда она сняла трубку, я сразу представила ее густые темные волосы, обрамляющие зеленые глаза. Элли была одновременно и лучшей, и худшей подругой по одной и той же причине: она всегда была собранна. В колледже она помнила обо всем, что может понадобиться команде в поездке, и можно было не сомневаться, что Элли захватит с собой дополнительный солнцезащитный крем или ленту, которые забыли даже тренеры. Как товарищ по команде, она всегда приходила вовремя или даже раньше.

Слова вылетали из ее рта быстро, как колибри, но ее голос был сладким, как нектар, и эта манера почему-то ассоциировалась у меня с богатством.

Позже я пожалела об этом, но тогда я рассказала ей все. Она, как всегда, внимательно выслушала.

– Ну, я, конечно, не полицейский, но работаю в участке, так что буду держать ухо востро, хорошо?

Через час после нашего разговора Элли перезвонила.

Она проговорила извиняющимся голосом:

– Ты сказала, они могут задать несколько вопросов? Так и будет. Тебе позвонит детектив по имени Андре Мейсон. Эмили, мне так жаль. Это будет быстро, я уверена. Они могут прийти к тебе, если ты хочешь…

– Нет, нет, – настаивала я. Я ни о чем не думала. Я была не в своем уме и неистово мерила кухню шагами с бесцельным упорством. – Я давно не была у тебя в офисе.

Насколько давно? Я вспомнила, что Элли была со мной в ту ночь, когда я встретила Паоло, а потом мы расстались в баре.

– Напиши мне, когда будешь на парковке, – попросила девушка. Она была полна ускоренного сочувствия. – Я выйду и войду с тобой.

Ее предложение меня удивило, но я согласилась. Думаю, Элли поняла, какой дискомфорт вызывает поход в полицейский участок практически у каждого человека. Интересно, подумала ли она о том, что произошло на крыше здания парковки тринадцать лет назад? Меня отвезли в больницу на заднем сиденье полицейской машины. Я на секунду ощутила холод наручников на горячей коже, но потом выбросила это воспоминание из головы.

– Отлично, – поспешно приняла я предложение подруги. – Спасибо, Элли.

– Отлично, – повторила она за мной с явным облегчением.

Детектив Мейсон позвонил почти сразу после того, как я повесила трубку. Его голос звучал как бас-гитара. Мы решили, что я приеду на следующее утро.

Все внутри меня хотело, чтобы это поскорее закончилось. На озере полиция предупредила меня, что такое может произойти, но я не представляла, как буду чувствовать себя в этот момент. Казалось, это было что-то среднее между «ничто не имеет значения» и «отвалите от меня». Люди обычно не ходят в полицию, потому что им нравится жизнь, напомнила я себе. Инстинктивно я взглянула на крошечный шрам на запястье, которое крепко сковали наручники той ночью, на стоянке. Затем я взмахнула рукой так, что часы закрыли этот шрам.

Поскольку я всегда хотела иметь красный кабриолет, то купила тот, который не могла позволить себе год назад. Я медленно, совершенно для себя не характерно, ехала в полицейский участок и время от времени поглядывала на часы на приборной доске. Носок моего ботинка слегка надавил на газ, и двигатель загудел, когда я проскользнула мимо фургона, идущего на предельной скорости. Только за этот год меня трижды останавливали – достаточно, чтобы я задумалась о том, насколько разумным было мое приобретение.

Оно таковым не было, но я ненавидела признаваться себе в этом. Я все еще была несколько импульсивной.

Я отыскала место для парковки, написала Элли и направилась к входной двери. Я была в участке только один раз, но сейчас он выглядел точно так же. Те же вымытые бетонные ступени, пахнущие отбеливателем и сигаретами, та же надпись «Полиция» шрифтом «гельветика» на двери, как будто чтобы для всех стало окончательно понятно назначение этого места. Та же странная энергетика вокруг здания. Я представила себе темное облако, нависшее над домом семейки Адамс. Атмосфера была именно такой. Коридор был словно исцарапан с обеих сторон гигантскими ногтями. «Какое-то гигантское чудовище вроде Халка сотворило это», – подумала я. Флуоресцентный свет из вестибюля лился через двойные стеклянные двери. Мои ноги налились свинцом, голова все еще кружилась. Они позвонят насчет Паоло? Нашли ли они его? Его тело? Боже.

Нет, я не могла думать. Это была часть проблемы.

Прошел почти год с тех пор, как я последний раз видела Элли. Сейчас она стояла у входа в свободном желтом свитере, сложив руки на талии, и была похожа на цветок, растущий между трещинами разбитого тротуара. Ее глаза за очками в тонкой проволочной оправе были полны сочувствия, которое могло бы ранить меня, если бы я полностью не потеряла чувствительность от перевозбуждения и неврологического «одеяла» снотворного. После всего, что случилось, немного жалости мне не повредит.

Элли быстро обняла меня и повела к дверям, положив руку мне на спину. Я догадывалась, что выгляжу изможденной, но когда поймала свое отражение в стекле двери, то поразилась – я больше всего напоминала зомби. Немытые волосы зачесаны назад, глаза ввалились. Мое лицо сохраняло летний загар, но в то же время выглядело очень бледным, как будто выцвело. Я подумала, не начать ли мне краситься. Может быть, я начну это делать, когда соберусь с мыслями.

– С тобой никого нет? – спросила она.

– Нет.

Я заволновалась, непонятно почему.

Должно быть, я выглядела озадаченной, потому что моя подруга быстро добавила:

– Беспокоиться не о чем. Он не задержит тебя надолго.

На английском языке эта фраза – «беспокоиться не о чем» – звучала сколь неопределенно, столь и пугающе.

Стулья в кабинете Элли были завалены стопками бумаг. Сесть было некуда. Подруга взглянула на часы, стоявшие в переполненном книжном шкафу. Зазвенел телефон, но Элли проигнорировала звонок.

– Мне неприятно думать, что тебе приходится терпеть это после всего произошедшего.

Темные брови Элли нахмурились. Я знала это выражение ее лица. Оно возникало, когда мы безнадежно отставали в игре и возможности победить не оставалось. Она еще всегда упирала руки в бока, но теперь, в своем кабинете, встала у стола и раскрыла объятия. Чтобы не упасть, я прислонилась к стене.

За дверью кабинета Элли какой-то мужчина в запачканной футболке, смятой на его огромной мускулистой спине, сопротивлялся тому, что его уводили. Руки мужчины уперлись в дверной косяк двери Элли, а потом начали цепляться за гипсокартон.

Я подумала, что сотрудник Министерства внутренней безопасности был слишком груб. Мы обе были так далеко от зеленого, ухоженного, похожего на непроницаемый пузырь студенческого городка Вандербильта.

– Обычное утро в офисе?

– Извиняюсь. Давай я принесу тебе кофе, – предложила Элли.

Я не возражала, и, прежде чем успела что-то сказать, в моих руках оказалась маленькая чашка.

– Осторожно, очень горячий.

Я старалась не поморщиться, когда напиток обжег мои губы.

– Все это не займет много времени, – заверила Элли, глядя через мое плечо в коридор.

Мне нужно было все для себя прояснить.

– Я что-то упускаю? Почему это может занять много времени?

Она слегка наклонила голову. Выражение лица у нее смягчилось.

– Просто не займет. – Затем она вернулась к той же фразе. – В общем, беспокоиться не о чем.

Я знала, Элли пытается проявить доброту.

У меня скрутило желудок.

– Что ж, хорошо, – сказала я специально не слишком сухо, потому что и без ее подсказки понимала, что попала в бо́льшую беду, чем думала еще минуту назад.

Мне вспомнились слова Паоло: «Ты думаешь, что можешь все». Он был прав. Заметка для себя: уверенность не позволяет мне думать. Не позволяет готовиться к неожиданностям.

Элли сжала мое предплечье:

– Как ты?

Я сочувствовала ей, понимая, как ей неловко. Конечно, в моем офисе было много случаев, когда я собирала все свои силы, чтобы хоть что-то сказать. В общем-то, я считаю, всегда приятно знать, что кто-то хочет тебя утешить. Думаю, это лучше, чем отыскивать идеальные слова.

Я не успела ответить. В дверях мелькнула тень, потом раздались три быстрых удара костяшками о дверь. Элли подняла голову.

– Привет, Андре.

– Привет, – по-деловому, коротко. Он посмотрел на меня, но не сразу. Глаза Андре на секунду задержались на Элли, а ее – на нем.

Я поняла, что они знают друг друга не только как коллеги. Напряжение в комнате чувствовалось такое же, как в воздухе перед грозой. Но то, что когда-то горело между ними, погасло, закончившись, вероятно, когда отношения Элли с мужем стали серьезными – два, два с половиной года назад. Сейчас они обсуждали текущий момент. Она решительно уперла руки в бока.

Смуглая кожа, высокий рост, фигура бывшего атлета. Выбритая часть на левой стороне головы. Из-под воротника торчит татуировка в виде розы – какой-то неизгладимый отпечаток прошлой жизни. Прямо над розой был крошечный кусочек ткани с темно-бордовой точкой по центру.

Видимо, он спешил.

Андре не носил кольца. Он перевела взгляд с Элли на меня, и тут я обратила внимание, что от мужчины пахнет каким-то ужасным одеколоном.

– Эмили Файерстоун? – спросил он.

– Это я, – подтвердила я.

– Я детектив Мейсон.

Он кивнул Элли и указал на коридор.

– Сюда, пожалуйста.

Когда я проходила через дверь, Элли похлопала меня по плечу. Я попыталась не обращать внимания на беспокойство в ее глазах и на то, как она отвела взгляд.

Глава 5

Морщинки вокруг глаз Мейсона указывали на то, что ему около сорока. Он носил огромные часы триатлониста, которые предпочитали наши тренеры, – мини-компьютеры, в основном предназначенные для записи и организации одновременно нескольких массивов данных. У Андре была странная манера улыбаться, как будто слишком поспешно, что сразу вызвало у меня подозрения. Он указал на комнату слева по коридору, закрыл дверь, когда мы вошли, и внезапно стало тихо. Слышалось только гудение лампы над головой. Мужчина показал на стул. Я вытащила его, села и сцепила руки на столе, который выглядел как из школьной столовой. В комнате пахло чернилами, хотя ксерокса здесь не было. Или, может, это была пыль?

У меня кружилась голова от лекарств, но кофе, который мне дала Элли, помог. Я допила остатки.

– Мисс Файерстоун, – Мейсон взглянул на листок бумаги, который держал в руках. – Простите, доктор Файерстоун. Спасибо, что пришли.

Андре, как мне показалось, хотел побыстрее оказаться в этой комнате, но теперь просто наблюдал за мной. Он говорил медленно, как ведущий на детском телевидении. Наверное, понимал, что спешка нервирует людей.

Мейсон взял мою чашку и налил свежего кофе, хотя я его об этом не просила.

– Хотите сахара?

– Нет, спасибо.

«Давайте скорее покончим с этим», – подумала я.

– Как идут поиски?

Он достал из кармана прямоугольный видеомагнитофон размером с колоду карт и поставил его на столик между нами. Мейсон взглянул на маленький экран, который я не могла разглядеть. Мейсон нажал верхнюю кнопку, и появился красный огонек. Затем он развернул страницу в блокноте и щелкнул серебряной ручкой.

– Местная полиция уже два дня ведет поиски с помощью водолазов.

Это был его голос для записи. Я поняла, что Андре не будет возражать, если именно этот голос кто-то потом услышит. До этого момента Мейсон, казалось, стремился выглядеть уверенным в себе молодым специалистом. Включив камеру, он превратился в безличное существо, которое я никак не могла прочесть.

– До сих пор единственное, что они нашли, кроме нескольких ржавых банок и рыболовных снастей, – это штопор.

«Похожий на тот, что Паоло сунул в карман», – быстро подумала я.

– Вы говорите так, будто искать нечего. Они не собираются прекращать поиски?

Вопрос прозвучал более резко, чем я предполагала.

Мейсон нахмурился.

– Да нет, не собираются, но они ведь не могут искать вечно. Там что-то около двухсот сорока миль общей береговой линии. Они используют свои ресурсы по максимуму. Я так понимаю, топография озера заставляет течения вести себя странно – ведь в основном это затопленная долина. В целом поток воды движется к плотине реки Элк, но есть и скрытые обратные течения.

Я поняла, что он имел в виду. На карте озеро выглядело как колючие стебли алоэ.

– Обломки или, например, одежда могут уплыть в сотне направлений, – серьезно сказал Мейсон. Впервые мне показалось, что в его голосе прозвучало осуждение. Андре пристально смотрел мне в глаза, словно оценивая мою реакцию. Я могла только представить, как я смотрелась на камере: как будто я лежала в постели без сна последние два дня, как будто совсем не ела и как будто мне следовало вымыть голову. Я коснулась конского хвоста, разгладила его по бокам, попыталась сесть немного прямее.

– Что с его джипом? Он все еще на пристани?

– Друг мистера Ферреры приехал и отогнал его обратно в город. Сейчас он в его квартире.

Вот так сюрприз.

– Его друг?

Мейсон заколебался. Он распалял мою паранойю. Я представила, как его мозг фильтрует информацию, которой он не может поделиться со мной.

– Конечно. Мы связались с друзьями и родственниками мистера Ферреры для получения нужной информации, с его боссом, доктор Сильвером. Колвин, друг мистера Ферреры, сам вызвался отвезти машину в Нэшвилл.

Кол. Вероятно, он был лучшим другом Паоло за пределами лаборатории. Он сверхсерьезно относился к софтболу, что всегда казалось мне глупым, и был предельно мужественен – говорил всегда только односложными предложениями. Я много вечеров провела с его дочерью, Оливией, которая любила лазить по трибунам и по мне во время игр. Мое общение с Колом обычно состояло в том, что он бросал в нашу сторону напряженные взгляды, как будто я могла просто взять ее за руку и убежать.

Однажды я спросила Паоло, в чем проблема Кола. «Он просто молчит», – ответил тот.

– Кол поехал к нему домой? – спросила я Мейсона, стараясь, чтобы это прозвучало с меньшим недовольством, чем было на самом деле.

Я заметила, что Мейсон даже не притронулся к кофе. Он медленно жевал жвачку. Иногда красный кончик его языка – кстати, того же цвета, что и татуировка в виде розы, – высовывался между его губ, как змеиный язык.

– Вы раньше бывали в участке? – Андре спросил это словно из любопытства.

– Давно, но была. Последний раз я была здесь, чтобы встретиться со своим пациентом.

– О, точно.

Он перевернул страницу блокнота и ухмыльнулся.

– Вы из Департамента по делам детей, – тихим голосом произнес Мейсон и снова посмотрел в блокнот.

Стул скрипнул.

– Я хочу спросить о ваших отношениях с Паоло Феррерой, а потом о прошлой субботней ночи и воскресном утре. Вы сможете говорить о таких вещах?

– Конечно.

Андре не поднимал глаз, но его ноздри раздувались, словно сыщик пытался учуять на мне какой-то особый запах.

Как психолог-надзиратель, Марти научил меня говорить не больше, чем нужно, если я буду давать показания под присягой. Я знала, в данном случае это будет нелегко. Детектив Мейсон хотел узнать побольше о Паоло, и я, вопреки здравому смыслу, надеялась, что, рассказав ему все, смогу повысить шансы найти своего молодого человека.

Мейсон подался вперед. Он взглянул на устройство, откашлялся и недовольно переложил жвачку с одной десны на другую.

– Тамошняя полиция сказала, что вы не думаете, будто мистер Феррера утонул.

– Нет, не думаю.

Андре Мейсон закашлялся.

– Куда же он тогда делся?

Отблески света, казалось, стали ярче, но это от бессонницы.

– Вы здесь, чтобы это узнать, верно? Если бы у меня были ответы, я бы сама нашла Паоло.

Мейсон вновь подался вперед.

– Давайте вернемся к нашей основной теме. Два дня назад вы с мистером Феррерой отправились на пристань Тима Форка. Вы можете рассказать мне все, что помните?

– Все… Все, что я помню?

Я слышала будто со стороны, как снова описываю поездку – наш смех, музыку, ком в животе от того, что я не умею плавать. И внезапно поняла, почему пациенты с посттравматическим синдромом не любят снова и снова перебирать детали.

– Позвольте мне вас прервать, – вдруг сказал Мейсон и оторвал ручку от блокнота. – Вы говорите, что не умеете плавать. Вообще? – Его рука рассекла воздух, как будто что-то разрезая, а металл ручки поймал флуоресцентный свет.

– Верно, – говоря это, я опустила глаза и удивилась своему смущению.

– Но вы хотели отправиться в плавание?

Я посмотрела на Андре Мейсона. Он явно не понимал кое-чего важного.

– Мы – влюбленные. – Я объясняла это ему, словно ребенку в своем офисе. – Я доверяла Паоло.

Мейсон стиснул зубы, и ручка вернулась к блокноту.

– Извините. Продолжим.

Я рассказала ему о планах Паоло порыбачить, о семье на другой лодке, о том, как Паоло нырнул за их ключами. Андре спросил, видела ли я раньше эту семью, поинтересовался маркой их лодки.

Я все это уже проходила. Мое выражение лица, должно быть, ответило на половину его вопросов.

– Хм, ладно. – В его голосе звучало недоверие, но я не видела, во что тут можно было не поверить. – Есть моменты ночи, которые вы не помните?

– Наверное.

– Вы помните, как ложились спать? Мистер Феррера был с вами, когда вы ложились спать?

Мне стало жутко от того, в чем собиралась признаться.

– Этого… я не знаю.

Короткий кивок.

– Как часто вы забываете, что произошло накануне?

Что-то в этом вопросе заставило мое сердце забиться быстрее, как на резком повороте или как на экзамене, к которому не готовился. Всплыли все тревожные кошмары, связанные с неподготовленностью, с беспомощностью. Мои руки были скользкими от пота. В глубине моих глаз горел багровый гнев.

Почему же я не могу вспомнить? Мейсон задал разумный вопрос, но я чувствовала, что ко мне относятся чудовищно несправедливо. Я знала, сколь ненадежными могут быть воспоминания, как они искажаются и разбиваются на отдельные фрагменты и как все эти искажения могут перерасти в серьезные неточности. Тем не менее я доверяла своей памяти – стальной клетке, одинаково надежной на высших точках мании и в глубинах депрессии. Да и алкоголь никогда не мог лишить меня ни одного воспоминания – даже если позже я жалела об этом.

Ночь на борту парусника была другой. Я вспомнила вкус вина и дрожь в ногах от мягкого покачивания лодки. Я вспомнила, как опустилась тьма, а потом – ничего, словно мой разум был компьютером, который кто-то взломал, чтобы удалить один конкретный файл.

– Нечасто, – наконец ответила я.

– Вы выпивали?

«Снова за свое», – подумала я.

– Только немного вина. Стакан или два.

Не настолько много, чтобы стереть воспоминания или остановить их формирование. Я представила, как напряглись мускулы на руках Паоло, когда он откупоривал бутылку, а потом небрежно опустил штопор в карман. Он должен был исчезнуть, когда я уже вырубилась. Все внутри меня сжалось от этой мысли. Вернее, от того кошмара, о котором я едва могла позволить себе думать.

Мои руки вспотели, и я почувствовала, как дрожит моя челюсть. Я уставилась на столешницу, и неожиданно мне захотелось удариться об нее лбом.

Детектив Мейсон в который раз слегка прищурился.

– Вы упомянули в разговоре с полицией на месте преступления, что у вас вроде как заходила речь о вашем предыдущем парне?

– О.

Мои брови взлетели. Я выпила вторую чашку кофе и поставила ее на стол.

– Да, но это была просто глупость. Ничего особенного. Никак не настоящая ссора.

– Мистер Феррера был расстроен после этого вашего разговора?

Я не могла удержаться, чтобы не закатить глаза.

– Если только на какую-то долю секунды. Это не так уж и важно, по правде говоря.

– Быть может, расстроились вы? – Глаза Мейсона сузились еще больше.

Кончиком пальца я нащупала шрам от наручника на левом запястье. Слез еще не было. Они все еще были глубоко, под страшным гнетом всей этой вынужденной концентрации.

– Вы можете сделать из мухи слона и назвать это аргументом. Понимаете, о чем я? Вы можете спрашивать меня снова и снова – все останется по-прежнему.

Один росчерк. Снова кивок.

– Вы принимаете лекарства по рецепту? Те, что вы принесли на борт.

Я была готова к этому вопросу.

– Я принимаю их, да. Паоло никогда не принял бы мои лекарства. Мы не использовали их для развлечения. Он почти не пьет. Я имею в виду, он работает как… – Я запнулась. – Он много работал. Он не был таким вот любителем алкоголя и развлечений.

– Лекарство вы принимаете из-за биполярного расстройства. Верно?

– Все так. Это антидепрессант. Мне поставили диагноз «Биполярное расстройство II».

– Два? Вы можете это объяснить?

Что именно нужно было объяснять?!

– Это значит, я никогда не впадаю в маниакальное состояние. Нет дней без сна, нет галлюцинаций. Просто депрессия, а иногда то, что они называют гипоманией. То есть я могу завестись.

– Имеете в виду – выйти из-под контроля?

Я покачала головой.

– Нет. Я достаточно сказала.

– Значит, потом вы просто заснули? – спросил мужчина, изображая некоторое замешательство. – Завелись, но заснули нормально? Вы привыкли быть на воде?

– У меня не было гипомании в ту ночь. Я не была в таком состоянии уже несколько месяцев.

Андре Мейсон перевернул страницу и стал расспрашивать меня о пробуждении и возвращении на пристань. Когда мы закончили, я все еще чувствовала запах его ужасного одеколона.

– Вы знаете, как связаться со мной. Мы дадим вам знать, если появится что-то еще.

Мужчина пожал мне руку на выходе – его рукопожатие было холодным и крепким. Хватка человека, который хотел быть чем-то большим, чем в действительности являлся.

Я прошла мимо кабинета Элли к светло-серым прямоугольникам входной двери. Она окликнула меня, но я продолжила идти, не замедляя шага. Снаружи солнце уже полностью взошло, и ленивый свет пробивался сквозь облака, обжигая все вокруг.

– Что все это значит? – спросила я, даже не потрудившись замедлить шаг. Не знаю, почему я так удивилась. Часть меня знала, что я не должна была так реагировать на это.

Психика не особо различает прошлое, настоящее, будущее. Я снова училась в предпоследнем классе. Элли была первокурсницей. Я не обращала внимания, что у нас обеих в волосах появились седые пряди. Я чувствовала себя вратарем, оставшимся без защиты. Я потерла руки, мое тело было полно кофеина. В этот момент гнев был на вкус как сухие сливки. Я щурилась от яркого света, оглядывая парковку в поисках блестящего красного капота моей машины. Но как бы быстро я ни уехала, убежать я не могла.

Я продолжала говорить с подругой через плечо.

– Он допрашивал меня как подозреваемую! Как я могла не знать, что нахожусь под подозрением? – Я повернулась, и Элли оказалась передо мной. – И как, черт возьми, кто-то может так считать?

Она часто дышала, глаза ее были влажными. Элли держала очки в руках. Я продолжала возмущаться, но вдруг меня пронзило чувство стыда, а потом все исчезло, как тлеющий уголек. Не знаю, чего я от нее ожидала – чтобы она вмешалась? Была моим адвокатом?

– Давай поговорим в моем кабинете, ладно? Пожалуйста.

Краем глаза я видела свою машину. Я отвернулась от Элли, но мой голос немного смягчился.

– Давай поговорим здесь.

Я знала, что злюсь не на нее.

Мы сели в мою машину и закрыли двери. Я включила двигатель, и поток воздуха от кондиционера обдал наши лица.

Элли посмотрела мимо меня на дорожку, по которой ко входу двигался человек в синей униформе. Она закатала рукава желтого свитера.

– Я не могу сидеть здесь долго. Прости, что тебя вот так застали врасплох. И, правда, я пыталась… Если это что-то значит… Я не думаю, что они будут идти по этому следу.

«Идти по этому следу», – подумала я. То есть не будут идти по моему следу. Что ж, это хорошо. Я напомнила себе, что Элли не совсем полицейский и что копы не были мне врагами. Они несли ответственность за то, что делали, и выполняли свою работу. Допрос меня не был каким-то личным оскорблением.

Когда защитно-агрессивная часть мозга активируется, требуется некоторое время, чтобы снова начать ясно мыслить. Я глубоко вздохнула и провела руками по волосам, будто пыталась удержать голову от взрыва.

– Эмили.

– Им нечего здесь искать. Пусть ищут Паоло.

– Я знаю. Просто они должны… – на этих словах Элли заерзала, как будто сиденье было горячим.

Я подняла руки в знак капитуляции и медленно заговорила:

– Я знаю, ты в ужасном положении.

Элли была явно благодарна за то, что я признаю это.

– Он просто старательный. Он будет двигаться дальше. – Подруга коснулась моей руки. – Я уверена.

Но у меня было другое мнение на этот счет.

Глава 6

В течение следующих нескольких дней я еще четыре раза говорила с обладательницей дельфиньего ожерелья. Когда я разговаривала с ней по телефону в своей квартире, ее голос звучал так, будто принадлежал кому-то другому – другой женщине, не соответствовавшей ее компактному, загорелому телу, или не носившей украшений с дельфинами, или жившей в южном штате. Достаточно ли трудится полиция? Я не знала. Меня занимало только то, достаточно ли она трудится, чтобы найти Паоло.

– Мы работаем над идентификацией других пузырьков с лекарствами, – сказала женщина-полицейский.

– Нет, нет, там было только мое лекарство, – возразила я.

Она затихла на секунду, после чего объяснила:

– Мы уже проверили. Было два пустых пузырька. Они находились в центральной консоли джипа, их мы и пытаемся идентифицировать. Ранее вы сказали, что не знали о том, что мистер Феррера принимал лекарства по рецепту врача.

– Я совершенно уверена, – сказала я женщине излишне твердо, потому что сама внезапно засомневалась.

– Возможно, что-то для лечения синдрома дефицита внимания?

Женщина назвала лекарство от СДВГ.

– Ничего подобного, – сказала я, отчаянно желая, чтобы это было правдой. Это была неправда. Не совсем правда. Я вспомнила кое-что, о чем Паоло как-то проговорился. Как давно? Месяцы назад. Он упомянул о желтой таблетке, а потом сказал, что это все его лаборантка. Стажер. Они оба приняли по половинке, когда работали допоздна, и это напомнило ему предэкзаменационную гонку с зубрежкой километров текста, когда Паоло был студентом. Он поспешил закрыть эту тему, и я быстро забыла об этой желтой таблетке, потому что он закружил меня в танце. Мы медленно танцевали на моей кухне. Паоло рассказал, сколько они уже сделали вместе, насколько важна их работа. Я отпустила мысли об этом гулять туда, куда уходят мимолетные мысли, – до этого самого момента. А теперь это воспоминание вернулось, как песня, которую я больше никогда не хотела слышать, потому что однажды она застряла у меня в голове. Оно пробудило в моей душе жутко неприятную, какую-то детскую смесь из чувства вины и искреннего недоумения.

После того как мы закончили разговор, я повесила трубку и уставилась в окно. Он злоупотреблял медикаментами и скрывал это?

Во время следующего звонка офицер объяснила, что право Паоло на частную жизнь, по мнению департамента, истекло. Они разговаривали с его друзьями, коллегами. Когда она рассказала мне о том, что общалась с семьей Паоло в Аргентине, я почувствовала некое иррациональное смущение, как будто я потеряла Паоло – их брата, их сына, – как браслет, который одолжила.

Женщина-коп объяснила, что полиция не рассматривает это дело как убийство, потому что нет достаточных доказательств. Они проверили банковские счета Паоло и мои.

– Все соответствовало тому, что вы нам рассказали, – добавила она, хотя в южном говоре женщины, словно крошечные колючки, застряли осуждающие нотки.

Я закрыла глаза.

– Мы ввели его имя в национальную базу данных пропавших без вести, – сказала мне женщина-полицейский, – на случай, если Паоло Феррера где-нибудь появится.

Я зацепилась за ее слова. Мне очень не хотелось сознавать, что эта фраза пробудила во мне нездоровый оптимизм. В некоторые ночи я особенно ярко и отчетливо представляла себе, как он объявляется где-нибудь – Орегон, Феникс – с похмелья, с ужасной историей и страшными угрызениями совести. Эти фантазии были единственным, что поддерживало меня. Я засыпала на несколько минут, а когда просыпалась, реальность настойчиво стучалась в мою дверь.

Какой был день недели, казалось уже неважным. Мама присела на край моей кровати и прижала кончики пальцев к подбородку, словно молясь, чтобы я приняла неизбежное и пришла в себя.

– Какие у тебя планы на завтра? – спросила она.

– Мне нужно съездить на озеро, – ответила я. – Хочу осмотреть некоторые его части с северной стороны.

Мама вздохнула. Она убрала руку с моих волос и положила ее себе на колени.

– Это… Это был несчастный случай. Ужасный, ужасный несчастный случай. Ты мучаешь себя. Нелегко потерять того, кого любишь.

– Мам, я…

Я не знала, как подобрее ответить на это.

Ее голос был мягким и осторожным.

– Ты не думала о том, что можешь сейчас находиться в стадии отрицания?

Мне хотелось крикнуть, что я ни хрена не отрицаю, но как я могла? Ответить этому единодушному хору и особенно маме, которая, что самое ужасное, кажется, действительно понимала, через что я прохожу. Опровергнуть ее точку зрения на то, что произошло, значило отвергнуть ее предложение – разделить с ней ее горе, вступить в специфический клуб, который она основала, когда умер мой отец.

Я не могла так поступить.

Я взяла ее руки в свои.

– Я так хочу, чтобы ты мне поверила.

Я никогда не забуду выражение лица моей мамы – смирение, разочарование, желание сдаться. Она разгладила джинсы и подошла к двери. Остановилась и перед уходом молча посмотрела на меня через плечо.

Полиция, Элли, даже мама, казалось, смирились с мыслью, что Паоло умер. Они расследовали смерть, а я – исчезновение. Я знала, что выгляжу сумасшедшей, но если их работа может помочь мне, решила я, пусть будет так.

Когда зазвонил телефон, я сразу вскочила, чтобы ответить. Детектив Мейсон спросил, могу ли я сейчас говорить и сижу ли… Я стояла.

– У меня есть новости. Наши люди нашли парусиновый ботинок десятого размера, серый, который носил, по вашим описаниям, мистер Феррера, в водяной решетке на плотине. Они говорят, ботинок пробыл в воде всего несколько дней.

Я ждала, не зная, что делать с этой новой информацией.

– Такого рода улики… подтверждают наши предположения. Подобные улики находят, когда кто-то неожиданно падает. Простите, я подумал, вы должны об этом знать.

– Значит, вы сосредоточитесь именно на этой территории? Что вы говорите?

В наступившей паузе я услышала слабый вздох.

– Эмили, они исследуют озеро как могут. Как я уже говорил… мусор может оказаться где угодно вдоль берега из-за наличия течений, но у них нет ресурсов для дневных и ночных поисковых групп.

– Чушь собачья, – гневно произнесла я, глядя на шкаф, где стояли мои туфли. – Я сама туда пойду.

Мама повернулась ко мне.

– Я попрошу вас не делать этого, – спокойно сказал Мейсон. Когда я начала его перебивать, он продолжил: – Куда как вероятнее, что вы уничтожите что-нибудь полезное вместо того, чтобы найти то, что они упустили.

До озера было больше часа езды. Снаружи уже начали сгущаться сумерки. Я представила, как продираюсь сквозь кусты, а конус моего фонарика подпрыгивает над ветвями. Мое сердце упало, когда я поблагодарила Андре и закончила разговор.

Одно можно сказать о работе психотерапевта: вас всегда будут преследовать отрывки воспоминаний о том, что пациенты пытались сказать вам, о том, как они пытались объяснить свою боль. Они будут возвращаться к вам. Вы поймете то, что до этого не осознавали. В этот момент внутри словно распахивается новое пространство, и даже если оно не может быть заполнено, оно может содержать понимание чужих страданий, хотя бы и в ретроспективе.

Наконец я позвонила Марти. Я сидела на своем крошечном крыльце, потягивая остывший горький кофе, и, как обычно бывает поздним летним утром, стрекотали сверчки. Он внимательно слушал. Марти, можно сказать, и научил меня слушать. Я могла представить его раздраженное лицо. Даже сейчас я казалась вялой, измученной. Я приказала себе не рассказывать мою историю хотя бы еще какое-то время.

– Господи, – сказал он.

– Да. Я не знаю, что делать.

– Что же ты можешь сделать? Ты работаешь? В каком ты сейчас состоянии?

– Я была в офисе, но отменила большинство встреч. На самом деле у меня осталось не так уж много отпускного времени. У меня зубы мудрости выдирали в феврале.

– А, ладно. Что ж, я здесь.

Я знала – он не шутит.

– Спасибо, Марти.

Некоторые люди дают тебе больше, чем ты можешь дать взамен.

Я вышла из-под льющегося на меня душа, обхватив себя руками за грудь. Вокруг меня начал клубиться пар. Я представила себе, что это такое – упасть на три фута или около того. Вода на носу и губах дала мне почувствовать весь ужас от того, что могло бы произойти, упади я за борт, – плеск озерной воды, нахлынувшая беспомощность. Но случилось ли это? Даже если бы Паоло каким-то образом выпил больше, чем я помнила, и упал бы в воду, оказавшись там, он явно бы проснулся. Конечно, какая-то мышечная память у человека, плавающего всю жизнь, включилась бы, а инстинкт выживания мог бы подтолкнуть его вверх. И, конечно, я бы что-нибудь услышала – всплеск, борьбу.

Однако я ничего не слышала. Ничего не помнила. Только спокойный сон без сновидений.

Какая-то бессмыслица. И только абстрагировавшись от ярости, которая проистекала из полного неведения, я могла себе представить, какой, с точки зрения детектива Мейсона, Эмили Файерстоун могла казаться подозрительной.

Исчез Паоло, но каким-то образом в привидение превратилась я. «Я позволила этому случиться», – иногда думала я. Однажды ночью мне приснилось, что в мире закончился воздух. Все, кто остался в живых, хватали ртом пустоту, а потом свет погас.

И затем я проснулась.

Ужасный укол мстительного гнева скрутил меня изнутри. Озеро, огромная сосущая тьма поглотила Паоло. Я не просто так его боялась, а никто меня не слушал.

Подняться по лестнице было настоящим подвигом. Принять душ было большим достижением. О макияже не могло быть и речи, как, впрочем, и о работе – я отпросилась еще на неделю, так ни разу не появившись.

До моей любви к Паоло существовала другая жизнь, но мне было странно вновь открыть ее для себя. Реликвии, предметы, пережившие Паоло, заставляли меня чувствовать себя какой-то наивной. В холодильнике я нашла продукты, купленные несколько месяцев назад, причем половина упаковок была с вегетарианскими бургерами. Две упаковки были все еще заморожены. Я держала в руках холодный картон и пыталась вспомнить, о чем я думала, когда покупала их в супермаркете. Я надеялась, что мы перейдем на более здоровое питание.

Возвращаться к этим мыслям было невыносимо. Отсутствие любимого человека делало жизнь похожей на дом без пола. По ночам сухой ветер хлестал в окна, сотрясая их так, как будто кто-то хотел войти. Если бы кто-то это сделал, я поняла, что у меня не было бы сил бороться с ним.

Я могла заснуть только в коконе, который сплетался вокруг меня благодаря таблеткам. Я знала, что некоторые из них я принимать не должна, но все равно их принимала. Мои сны были похожи на галлюцинации – какие-то волны, разверзающиеся, как гигантская челюсть, или вдруг я терялась в музее, будучи и ребенком, и женщиной одновременно. Мне снилось, что Солнце превратилось в Луну, а потом взошло так высоко и засветило так ярко, что пошел дождь ртутного цвета, который озарял все вокруг.

В четверг утром я спустилась вниз. Строгий, ровный голос диктора местных новостей заполнял собой кухню. Мамины глаза были прикованы к экрану, ее рука рассеянно помешивала ложкой кофе.

Я стерла последние остатки сна из уголков глаз.

– Что такое? – спросила я.

Она молча смотрела новости, прищурившись, будто сомневаясь.

– Мам?

– Извини. Это ужасно, – последнее слово мама прошептала. – Ты в порядке?

Мама повернулась, коснулась моей руки, но я уже смотрела через ее плечо.

– Что случилось? – спросила я.

Мама заколебалась. Родительский инстинкт подсказывал ей не торопиться с объяснениями.

– Кого-то убили. На Гейнер Ридж, – произнесла она, оглянулась на экран и положила руку на горло.

Она подняла руки со столешницы, оставив на ней нечеткие отпечатки ладоней, и сжала их вместе.

– Конечно, убийство в любом месте – это ужасно, но на Гейнер Ридж?

– Знаю, – сказала я, сама не веря своим ушам. Это было непопулярное место – ни живописных пейзажей, чтобы привлечь туристов, ни воды, чтобы заманить рыбаков. Просто сельская, неразвитая часть штата. Это название можно было увидеть только на топографических картах, висящих в магазинах без банкоматов неподалеку от этого места, да и там рядом с названием даже не было точки. На мгновение эта новость заполнила мое сознание, затмив печаль и смятение, которые я все еще испытывала из-за исчезновения Паоло.

Мама озвучила мои мысли:

– Однако, ну и место для убийства.

Она медленно покачала головой.

Я прожила в Нэшвилле почти всю свою жизнь, а там была только однажды, много лет назад. Я два часа петляла по проселочным дорогам, чтобы найти заброшенную тропу.

– Есть серьезные подозрения, – сказал диктор, – что, возможно, это первое убийство, зафиксированное в округе за последние пять лет.

Я почувствовала дрожь.

Неужели весь мир сошел с ума? Я ощутила, как на моем лбу выступил пот: полицейская лента, офицеры в форме, стоящие позади полицейской машины, крутой склон лесистой долины…

Мне стало нехорошо.

– Прости, – сказала я. – Я снова лягу.

Мама последовала за мной наверх, ее темная фигура была словно вырезана в дверном проеме. Ее голова была немного наклонена, она потерла руки, прежде чем сесть на край моей неубранной кровати. Мама быстро оглядела скомканное белье на полу – в комнате стояла полутьма из-за задернутых занавесок. Она коснулась моих волос, заправила их за левое ухо. Я видела, как ее горло задвигалось, когда мама сглотнула. Я знала – она, как никто другой, понимает меня.

Глава 7

Мои мысли снова и снова возвращались к ночи на лодке. Воспоминания были похожи на фильм Запрудера, только обо мне – я могла смотреть и перематывать их снова и снова, перебирая детали. Я сказала себе: «Должно быть, я что-то упустила, какую-то подсказку, которая помогла бы мне все понять, но какую именно?» Я представляла, как он плавно ныряет с лодки, и пыталась понять, как такой опытный пловец мог упасть в воду и потерять контроль над ситуацией.

Я обдумывала вопросы детектива Мейсона, и его скептицизм только укрепил мою уверенность. Нет, ни днем, ни вечером мы не встречали никого, кроме той семьи. И нет, мы не были ни пьяны, ни под кайфом. Мы не ругались – возможно, это была самая невыносимая деталь – до самого момента исчезновения Паоло. Мы действительно идеально провели время. Что я упустила? Как такой теплый и чудесный день мог закончиться тем, что Паоло Феррера исчез? Вот что меня поражало. Во мне тлела искра самоосуждения за то, что я ослабила свою бдительность, за то, что я, по всей видимости, слишком расслабилась.

Через неделю после того, как моего молодого человека объявили в розыск, семья Паоло решила устроить небольшую поминальную службу и назначила ее на утро следующего понедельника. В глубине души я рассердилась на них, хотела позвонить и отчитать их за то, что они сдались, за то, что приняли смерть Паоло, но у меня самой не было четкого плана, как все исправить, и я была уверена, что родные Паоло расстроены и растеряны не меньше моего.

Чтобы жить с биполярным расстройством, вы должны неустанно раскладывать все по полочкам. Я сказала себе, что даже если для всех остальных похороны означают точку в конце предложения – завершение, – для меня это будет запятая. В своем уме я не приняла, что Паоло ушел от нас, но и пропускать службу тоже не стоило.

За ночь до этого у меня были короткие промежутки сна. Покой приходил ко мне искромсанным на короткие мгновения, словно конфетти. Утром я сварила кофе и включила музыку. Музыка управляет нашими мыслями. И по какой-то причине мне захотелось вспомнить начало фильма «Большое разочарование» – в частности, сцену похорон, где персонажи впервые предстают перед нами. Они приезжают, чтобы попрощаться с Кевином Костнером. Я прибавила громкость. Песня Heard It Through the Grapevine не дала тишине поглотить меня. Я воображала себе Уильяма Херта, пока отыскивала таблетки и проглатывала последние две. Мои пальцы сжали ковер, когда горечь обожгла горло.

Зазвонил телефон. Мама.

Она была на приеме у врача.

– Дорогая, они еще не закончили. Ты в порядке? Мы можем встретиться на службе?

Я посмотрела на часы. Было уже 9.30, и служба начиналась через час.

– Ты где?

– Первые приемы всегда назначаются вовремя. Они никогда так не опаздывали. Прости, я застряла.

Мысли в моей голове путались. Она встретит меня в церкви. Мы уйдем вместе. Мама хотела знать, все ли в порядке. Я снова посмотрела на часы.

– Не волнуйся, – ответила я. – Все в порядке. Встретимся там.

– Прямо перед началом.

– Прямо перед началом, – эхом отозвалась я.

– Мне очень жаль, – добавила мама уже тише. – Это все еще кажется нереальным.

Такое дело. Я положила трубку и швырнула расческу через всю спальню на кровать, где лежала карта озера. Нереальным. Я попыталась сосчитать, сколько раз она встречалась с Паоло, потому что назначить встречу с врачом на утро его похорон показалось мне жестом… Я не знала, чего именно. Может, безразличия.

Телефон все еще был в моей руке, когда я сбежала вниз по лестнице. Предстоявшие похороны включили во мне что-то вроде сумасшедшего автопилота. Из этого состояния стоило бы выйти, но оно охватило меня, как лихорадка. «Как Брюс Баннер, ставший Халком» – так однажды в моем кабинете описал это один парень, и я тогда улыбнулась, полностью его понимая. Существовала только одна вещь, которую необходимо было сделать, и только одно желание – сделать это. В этот момент становишься наблюдателем – как человек, бегущий во сне. Депрессия была как акула в «Челюстях»: даже если она не видна на поверхности, всегда знаешь, что она есть и хочет тебя поглотить. Иногда внутри у меня вспыхивала тревога, предупреждая, что депрессия приближается: как плавник, кружащий в ленивых волнах.

У меня в морозилке случайно оказалась водка. Кто-то принес ее несколько месяцев назад, чтобы приготовить рождественские напитки. Я вылила напиток на лед, подкрасила апельсиновым соком и, потягивая этот коктейль, включила душ. Когда я сглотнула, стало холодно, во рту приятно защипало и онемело. Лед гремел и кружился в стакане. Горьковато. Я поняла, почему пациенты иногда режут себя. Ты хочешь, чтобы телесные ощущения соответствовали твоим чувствам.

Зазвонил телефон, номер был незнакомый, и я переключилась на голосовую почту. Люди звонили всю неделю.

– Ш-ш-ш, – сказала я телефону. – Я не могу.

Выйдя из душа, я осушила стакан, вернулась на кухню и повторила ту же самую процедуру: лед, водка, апельсиновый сок.

Потом высушила волосы и попыталась накраситься. Я сделала музыку громче и надела платье. Я бодро напевала, таким образом подавляя чувства. Будущие два часа казались неким сумрачным местом, куда я не хотела идти, но должна была.

Я сказала себе, что знаю, как пить. Я занималась этим с четырнадцати лет. К тому времени, когда дядя сел на край моей кровати, когда я собирала вещи, чтобы ехать в колледж, с желанием поговорить со мной об алкоголе в кампусе, я уже была на стольких вечеринках и придерживала волосы стольких друзей… Возможно, я могла бы кое-чему научить своего дядю.

Я проверила свежесть своего дыхания и решила взять Uber.

Телефон зазвонил снова. Я поменяла настройки, чтобы его отключить.

Ожидая водителя в течение минут десяти, я наблюдала, как темнеют облака. Мой телефон показывал мне, что парень ездит кругами. Мой кабриолет стоял на обочине, как собака, которую хотят выгулять. Похоже, начинался дождь.

Наконец водитель позвонил, совсем потерявшись.

– Нет, в другую сторону, – ответила я.

Я повесила трубку в полной уверенности, что он найдет меня. Плотные облака продолжали наступать. Я могла промокнуть.

Я не хотела появляться промокшей, поэтому просто отменила поездку, крутанула ключи на указательном пальце и направилась к обочине. Казалось, ничего плохого не могло случиться – все несчастья со мной уже случились.

Я развернулась перед своим домом, когда облака расступились. Катастрофа была предотвращена. Я разгладила платье.

До церкви – пять минут езды. Мама и братья Паоло будут там. Я буду сидеть по другую сторону прохода. Я включила радио, чтобы что-нибудь послушать, но ничего не подходило – музыка была либо слишком радостная, либо, наоборот, слишком злобная. Или, что еще хуже, романтичная. Я взяла телефон, чтобы найти какую-нибудь песню, но тут же положила его обратно. «Не глупи, – подумала я. – Сосредоточься. Церковь в пяти минутах езды».

На красном сигнале светофора я опустила зеркало. Мои глаза выглядели чужими – глаза человека, который пользовался косметикой. Я отрыгнула немного водки в кулак. «Хорошо, – подумала я. – Я прекрасно выгляжу». Затем свет переключился. Тротуар выглядел так, будто был освещен изнутри. Я заехала на вершину холма на Вудмонт, и мой телефон снова «загорелся».

– Прекрати, – сказала я. – Перестань мне звонить.

Я протянула руку и перевернула телефон на сиденье. Подняв глаза, я услышала пронзительный сигнал. Но времени не оставалось. Из-за спущенного колеса столкновение не было лобовым – та машина закрутила мою. В итоге получилась задняя посадка в заросшую канаву под дождем.

В воздухе висел дым. Все подушки безопасности были раскрыты. Оказывается, мне было любопытно, как они выглядят, когда срабатывают, – я никогда об этом не думала. Шок. Мой сигнал застрял на одной ноте, которая звучала как низкий вой дикой птицы. Лобовое стекло было в паутине трещин, и сквозь них я видела языки пламени, поднимающиеся от двигателя.

Вылезай. Вылезай из-под подушек безопасности, посмотри сквозь черный дым. Посмотри, что ты наделала.

Мне удалось открыть дверь, но нога не слушалась. Она прогнулась подо мной, явно сломанная, и я упала лицом в грязь, пахнущую бензином. Меня пронзила боль, какую я никогда раньше не чувствовала. Она ничем не напоминала боль спортсмена, боль, которую можно успокоить с помощью льда и с которой потом – как вы прекрасно знаете – справится ваше молодое тело. Эта боль молнией прошла сквозь мою ногу – вывих, разрыв, жуткого вида порез. Боль горела, как огонь, под моей кожей.

Я закричала, мои локти уперлись в землю. Я потянулась к другой машине левой рукой и увидела, что два пальца тянутся в неправильном направлении, как ветви деревьев после шторма. Я доберусь туда.

Это шок.

Я уже слышала сирену.

Я не могла заглянуть в заднюю часть машины из-за неудобного угла наклона. Я видела только ленивые серые облака, медленно и размеренно плывущие по небу, и равнодушный дождь. Я задыхалась, мой крик превратился в громкий шепот.

– Вы в порядке? – попыталась произнести я. Конечно, нет.

Дверь со стороны водителя распахнулась, и из нее вылетела мать, зовущая своего сына.

От асфальта шел пар, обжигая мне ноги. Посреди дороги я услышала визг тормозов и еще один сигнал. Я выплюнула что-то изо рта. Обломки зубов. Кровь капала с моей нижней губы и растекалась по пятнистому асфальту. Мой взгляд сфокусировался на осколке стекла, который поймал луч солнца, когда сирена превратилась в крик, такой выразительный и громкий, что мне захотелось отвернуться от него.

– Боже мой, – сказал кто-то. – Да я никогда… – произнес еще чей-то голос.

Третий человек стащил меня с дороги.

– У нее может быть переломан позвоночник, – предупредил первый голос. – Не передвигайте ее слишком быстро.

У меня может быть переломан позвоночник. Боже мой, пожалуйста, не дай мне навредить этому ребенку. Никому не дай навредить. Пожалуйста, не дай мне причинить никому боль. Только не боль.

– Она без сознания, – сказал кто-то. – Точно без сознания.

Я помню эти слова.

Глава 8

Еще до того, как я проснулась, я поняла, что нахожусь в больнице – запахи стерильности, инфекции и мочи были безошибочно узнаваемы. Открыв глаза, я увидела поднос в ногах моей кровати, на котором стояли накрытая тарелка и чашка с изогнутой соломинкой.

Я попыталась сесть, но мешала капельница, приклеенная к руке. Я вздрогнула от укола, когда игла вонзилась в кожу. В коридоре полицейский разговаривал с медсестрой. Я не слышала, что именно он говорил, но ее глаза были прищурены. Даже злы. Когда медсестра оглянулась, я закрыла глаза. Я услышала, как щелкнула дверь, и затем раздался голос полицейского:

– Эмили? Мне показалось, вы на секунду проснулись. Вы с нами?

Я знала, почему он здесь – вовсе не для того, чтобы защитить меня. Я могла совершить нечто ужасное. Непростительное.

– Здравствуйте, – сказала я.

Мужчина улыбнулся. Он был блондином лет тридцати.

– Привет. Я офицер Чэпмен. Я из полиции.

– Что же случилось?.. – спросила я. Мой голос сорвался на последнем слове. Я сглотнула и попыталась снова. – Что случилось до того, как я… попала сюда? – Я не смотрела в его глаза, мой взгляд останавливался либо над его головой, либо где-то рядом.

Все, что я помнила, – вспышка. Скорее даже ощущение сильного толчка, а не образ.

Полицейский посмотрел на меня ласково, но пристально.

Потом я вспомнила – моя рука на руле, онемевшее обожженное водкой горло. Огонь. Моя рука сжала край простыни так сильно, что заболели сломанные ногти.

Может, ничего этого и не было. Мне хотелось так думать. Однако это случилось, ведь иначе я бы не лежала в больнице и не разговаривала с полицейским. Опять.

– Вы попали в аварию. Помните это?

– Боже! Кто-то пострадал? Кто-нибудь из них…

Полицейский покачал головой.

– Вы – единственная раненая.

Я с огромным облегчением опустилась на подушку. Мысль о том, что я могла причинить кому-то боль, была словно удар под дых. Я сейчас совсем не хотела вести себя безрассудно.

Потом я вспомнила, куда ехала. На похороны Паоло. Я закашлялась, и мне стало больно.

– Я все пропустила? Похороны?

Он скорбно кивнул.

Я откинулась на подушку. В желудке было пусто, но меня затошнило.

– Какой сегодня день?

– Сегодня среда, вечер. Вы проспали последние двадцать четыре часа.

За открытыми жалюзи виднелась бетонная сторона парковки, освещенная послеполуденным солнцем.

– Офицер на месте происшествия заподозрил, что вы употребляли алкоголь, поэтому было необходимо взять кровь на анализ.

– Да, понимаю.

– После аварии вы не смогли подписать ордер на арест, да и сейчас вы не совсем в том состоянии, чтобы получить ордер.

– Что значит получить ордер?

– Оказаться в тюрьме.

Я ощутила головокружение, какое бывает, когда стоишь на краю очень, очень высоко и смотришь на бескрайний каньон. Я подняла руки над одеялом. Два пальца на моей левой руке были сломаны.

– Вы еще немного побудете в больнице.

Полицейский выпрямился и потер шею. Похоже, он готовился, прежде чем сообщить мне настолько плохие новости. Тут он снова улыбнулся.

– Я позову вашу медсестру.

Когда он ушел, я откинула одеяло. Моя левая нога ниже колена была в гипсе.

Сердце словно окаменело. Медсестра вернулась и ничего не сказала. Я тоже практически ничего не говорила. Мне нечего было сказать.

На следующее утро, когда на телефоне высветился номер офиса, я сразу поняла, что сейчас произойдет, – еще до того, как услышала голос босса.

– Здравствуйте, Эмили. – Его голос звучал как на записи. – Я хочу пожелать вам удачи в выздоровлении и в решении всех ваших юридических вопросов. К сожалению, сейчас я должен взять на ваше место другого сотрудника.

Босс слышал об аресте. Конечно, он был в курсе – все прознал. Я сказала ему, что понимаю его. Это было действительно так. Разве у него был выбор? К тому времени моя электронная рабочая почта уже была адски перегружена, и я знала, что люди, которые и так завалены работой, вовсю разбираются и с моими делами. Конечно, я не могла держать на него зла, но внутри у меня все оборвалось.

Босс закончил разговор на оптимистичной ноте. Он сказал, что вакансии открываются все время и кто знает, что может случиться через год.

Через год… Боже.

Я закончила разговор и начала бессильно всхлипывать, перевернув телефон экраном вниз. Я снова взглянула в окно, чтобы увидеть клин голубого неба.

Мои дети. Все их истории. Я больше не буду с ними работать. Я закрыла глаза. Я не могла в это поверить. Хотя нет, потеря работы была вполне логичным исходом.

Весь этот вечер мама просидела в кресле в ногах моей кровати. Ее красные очки для чтения балансировали на кончике носа. Мама пришла, чтобы снова увидеть хаос. Чтобы с ним разобраться.

Тихо бормотал телевизор. Она убрала волосы за уши и стала читать журнал. Я притворилась, что смотрю на экран, но на самом деле смотрела на маму. Я впервые задумалась – и это было очень странно, – проживу ли я так же долго, как она. Я знала, что у пациентов с биполярным расстройством продолжительность жизни меньше. Интересно, что я унаследовала от мамы, а что от отца, имя которого я не знала?

И я почти спросила об этом. В этот момент я почувствовала прилив мужества, возможно, из-за своего плачевного состояния – в конце концов, куда уже было хуже? – и открыла рот, чтобы спросить об отце.

Но внезапно, будто она читала статью именно об этом, мама закрыла журнал и предложила мне переехать.

Я не знала, сколько еще вытерпит мой эго. Было понятно, что, с ее точки зрения, она оказывает мне услугу, поэтому я действовала осторожно.

– Я не знаю, мам. Мне тридцать лет. Тебе не кажется, что это будет немного странно выглядеть?

– Так ты сведешь к минимуму свои расходы, – практично заметила мама. Она сделала паузу, поправляя очки на переносице. – Может, тебе придется присмотреть за Энди, если мне нужно будет навестить Кэрол.

Энди – бордер-колли, которого мама взяла к себе в прошлом году. Поскольку до этого у нее не было собак, она не слишком хорошо рассчитала время, необходимое для заботы о животных, а степень ответственности она не рассчитала тем более.

– О господи, – сказала я, в шоке от всего происходящего. Последнее, что мне было сейчас нужно, так это забота об Энди. Я почувствовала укол ревности, но постаралась не замечать его.

Энди действительно нуждался в уходе, но это была не его вина. К тому же я знала – мамино предложение было сделано из самых лучших побуждений, хотя где-то в глубине души я и ощутила разочарование. Подобная договоренность казалась еще одним препятствием между мной и выяснением того, что же случилось с Паоло.

Я вышла из больницы на двух костылях и в пластиковом ботинке до колена, который по весу был как шлакоблок. Будто медсестры, услышав о том, что я вожу в нетрезвом виде, специально сделали его очень тяжелым. На дорожке, ведущей к машине, было очень холодно: больничные кондиционеры работали против осеннего солнца, льющегося в окна. Я брела к парковке, и ботинок громко стучал при каждом шаге. На моей шее выступил теплый пот. Казалось, осень больше никогда не наступит.

Мама проводила меня через гараж, где я вдохнула первую за две недели порцию свежего воздуха. Я балансировала на костылях и прыгала на одной ноге, когда она открывала дверцу своей белой «Тойоты».

– Как твоя нога? – спросила она, наблюдая за моими маневрами.

– Я словно попала в медвежий капкан, который все еще на мне.

Утром следующего дня мама высадила меня у здания суда, куда я пошла оформляться. Я просто не хотела, чтобы она стала свидетельницей столь неприятного для меня события. Наш семейный адвокат объяснил мне, чего ожидать, и процесс пошел так, как он описал: металлоискатель, длинные очереди, зона ожидания, похожая на софтбольный блиндаж. Затем, когда назвали мое имя, меня быстро сфотографировали, и я, в порядке очереди, приложила пальцы к сканеру с зеленой подсветкой. После я наконец-то вышла и ощутила странную смесь облегчения и брошенности. Костыли, казалось, были единственными, кто меня поддерживал. Мое чувственное «я» сообщало, что я вот-вот впаду в самую глубокую в своей жизни депрессию. В большой мрак. Я огляделась в поисках белой маминой машины.

Наш адвокат позвонил позже.

– С учетом обстоятельств они делают вам конкретное предложение. Вы не оспариваете опасное вождение. Один год испытательного срока, один год с алкотестером для управления вашим автомобилем плюс судебные издержки и штраф. Хорошая сделка, Эмили. Предлагаю соглашаться.

Часть меня внезапно отвратила мысль, что похороны Паоло будут рассматриваться как разменная монета. Но другая рассчитывала на некоторые преимущества, ведь надо было понимать, что происходит.

Было и облегчение – я не попаду в тюрьму.

На следующий день я пошла в Совет по психологии – обсудить мою лицензию.

Зал заседаний, яркий свет, пот, оправдания.

Думаю, из-за того, что полицейские мне сочувствовали, ограничение было легким: год испытательного срока по моей лицензии, при условии, что я смогу найти руководителя, который будет контролировать всю мою работу.

На ум приходил только один человек.

Глава 9

Я смотрела на нижний край занавески в моей спальне, трепещущий под потолочным вентилятором, как крыло ската. Комната была погружена в такой глубокий мрак, что засветившийся экран моего зазвонившего телефона был будто ночник. Я вздохнула, когда увидела, кто звонит. Некоторые люди никогда тебя не бросают. На самом деле они даже становятся ближе, когда жить становится тяжелее. Марти был одним из них.

– Привет, Марти.

– Привет, – начал он, словно это я ему звонила и этот звонок был для него приятным сюрпризом. – Я просто узнать, как ты.

Я приподнялась на локте и потерла глаза.

– Я… не в лучшем виде.

Депрессия – как дно колодца. Вы смотрите на фигуры людей наверху и понимаете, что на поверхности по-прежнему есть мир, в котором вы привыкли жить.

Смех Марти был необыкновенно певучим, словно шум ветра. Я сразу представила себе его доброе лицо, когда он произнес:

– Ты не можешь лежать в постели вечно, подруга.

Было уже утро.

– Я знаю.

– Эмили.

– Знаю, знаю.

– Я слышал, тебя уволили с работы.

Я знала, что это случится, но все равно было неприятно. О таких вещах не напоминают, когда ты лежишь в постели.

– Как ты узнал? – спросила я.

Впрочем, это не имело значения. Марти знал половину людей в Нэшвилле. Было бы удивительно, если бы он не слышал о моей ситуации с работой.

Мы обсудили мой суд. Он означал арест лицензии психолога. Страшно подумать, как прозрачна иногда твоя жизнь. Ты думаешь, что ты единственный, кто знает, что происходит.

– Ты должна предоставить комиссии какую-то стратегию, – интуитивно предложил Марти. – Дай им знать, что ты хоть что-то делаешь с собой и находишься под присмотром.

– Разве?

– Да. Вот и я здесь. Через холл у меня пустой кабинет без психолога.

Я представила себе это здание – старое, обветшалое, но величественное. Здание книжного магазина, в квартале от Вест-Энда. Оно находилось практически через дорогу от Вандербильта – больницы, где я познакомилась с Марти при совсем других обстоятельствах.

Работать в офисе в этом здании, через холл от Марти, было бы идеальным вариантом. Я захотела этого, еще даже не увидев своего рабочего места.

– Марти, ты уверен?

По телефону мне показалось, что он пожал плечами.

– Я просто не знаю, что сказать. Спасибо?

– Поблагодаришь меня, когда приедешь.

Я вытерла слезы.

Впервые за три дня я приняла душ. Я стояла на одной ноге, как журавль, под холодной водой и чувствовала, как она смывает с меня усталость.

Мне стало легче. Я собрала волосы в мокрый хвост, надела повседневное платье и попыталась влезть в ботинки. Нога распухла и пульсировала, будто я ее надула. Боль исходила из самой плоти – обломки костей будто молили о том, чтобы их оставили в покое, чтобы они срослись. Я с силой вдавливала ботинок в мокрый пол, пока боль не стала невыносимой.

Моя лодыжка была скреплена штырем. У меня и раньше были травмы из-за занятий футболом, но ничего подобного со мной не случалось. Каждый шаг причинял боль.

Постоянное напоминание.

Я взяла из больницы прогулочный ботинок, который издавал странный щелчок каждый раз, когда я наступала на ногу. В первый день мне было все равно. Я думала, что теперь вечно буду жить в своей постели, в мамином доме. Но поскольку, похоже, мне предстояло кое-что сделать, природу этого щелчка надо было как-то вычислить, прежде чем он окончательно сведет меня с ума.

На кухне Энди лизал мне руку, пока я варила кофе. Я сказала маме, что иду к Марти. Перемещаться по городу мне теперь стало интереснее из-за всех ограничений и потому, что у меня теперь не было моей машины.

Мама направилась к двери, но остановилась.

– Знаешь, ты всегда можешь воспользоваться грузовиком в домике.

Она замолчала.

– Потом. Когда все уладится…

– Ха!

Я склонила голову набок.

Я давно научилась водить этот грузовик – черный «Форд Рейнджер» начала девяностых со сломанным одометром. Когда мне было пятнадцать, я делала пончики на его капоте; однажды врезалась боком в вяз; однажды даже пыталась перепрыгнуть на нем через канаву с моим двоюродным братом, у которого было ружье. Когда мы приземлились, он сломал два зуба. В колледже я целовалась с одним парнем в кабине, и мы размазали кетчуп по внутренней подсветке, чтобы «создать настроение». Когда я в последний раз проверяла грузовик, по краям лампы все еще торчали засохшие черные кусочки.

– Я проверю грузовик, если выйду, – ответила я маме.

В кладовке я нашла трость, принадлежавшую моему дедушке. Ту самую, которой он вытащил мою бабушку из реки. Деревянная, с резной ручкой наверху. Я проверила ее на прочность, навалившись всем весом. Может, это было не очень модно, но все лучше, чем на костылях.

Рядом лежало с полдюжины холстов, которые я начинала писать акриловыми красками. Зимняя ветка на синем небе в сумерках – темные цвета, горячий пепел, серая земля.

В парикмахерском салоне я попросила коротко меня подстричь и оставить только около дюйма.

– Пикси, – сказала она.

– Да, – подтвердила я.

Женщина подняла брови. Она принялась за работу, и флуоресцентный свет отражался на ее ножницах.

Когда я вышла, сразу провела рукой по голове и мельком увидела себя в окне салона. Мои волосы выглядели светлее и торчали в разные стороны: так мне хотелось выглядеть, когда я была моложе. Именно в этот момент я оставила надежду – как иногда выражаются – на лучшее прошлое.

Я снова запустила руку в свои липкие и теперь короткие светлые волосы и сделала глубокий вдох, обжегший мне легкие. А потом я сильно ударила себя по лицу. Достаточно сильно, чтобы почувствовать – моя щека покраснела. Я положила трость на тротуар, повернулась лицом к солнцу и подумала: «Хватит. Достаточно». Мне многое предстояло сделать.

Марти проработал в этом здании более тридцати лет. Он купил его в середине девяностых, когда его выставляли на продажу. Когда-нибудь он получит за него целое состояние, но сейчас Марти просто работал в центре города.

На крыше здания краска облупилась, как белый чеддер. Живые изгороди вдоль фасада росли свободно, перестав быть декоративными. Железные ворота были теплыми, когда я дотронулась до них, и их скрип напомнил звук из старого фильма. Позади меня шумно дышало послеполуденное дорожное движение.

Я подумала, не переехать ли мне в другой город. После озера, после аварии. «Еще есть время», – подумала я. Я могла бы найти место, где никого не знаю или, говоря точнее, где никто не знает меня, и могла бы начать все сначала.

Нет, я все сделаю.

Я схватилась за деревянную ручку дедушкиной трости и толкнула ворота.

Дорожка была неровной, словно ряд кривых зубов, из-за вылезших корней и многочисленных бурь. Кирпичи в ней уже давно ни на чем не держались и совсем расшатались – и я, развернувшись, чтобы закрыть ворота, поскользнулась. Я упала и, не успев сгруппироваться, рухнула локтем в бетонную пыль.

Ничего толком не поняв, я ощутила резкую боль.

На меня легла длинная тень. Я узнала очертания безумной белобрысой прически Берни Сандерса и мягкое шлепанье его серых теннисных туфель с зелеными шнурками.

– Ты собираешься пролежать там весь день? – спросил Марти.

Я улыбнулась, и капля пота упала с моего лба. Я сомкнула колени и перекатилась, чтобы сесть, стараясь не сверкать задом. Осмотрела грязные полосы на рукавах и крошечные порезы на ладонях.

– Пожалуй, этого делать не стоит, – сказала я.

Он сел рядом со мной на дорожке.

– Ты остригла волосы.

– Похоже, ты отрастил бороду.

Он дотронулся ладонью до подбородка, как будто хотел показать, что борода настоящая или что ее, при желании, можно потрогать. Марти улыбнулся, как Санта-Клаус.

Проезжавшая мимо машина замедлила ход. Водитель с любопытством посмотрел на нас. Никто из нас даже не попытался встать с тротуара.

– Твой кандидат сильно бы призадумался, готов ли он к такому.

Я вытерла лоб тыльной стороной ладони, радуясь, что сегодня решила не пользоваться косметикой.

– Или лучше просто переехать. В Бразилию или куда-то еще.

– В Бразилию?

«Или в Аргентину», – подумала я.

– Куда-нибудь еще.

– При этом они говорят, что только тот, кто падал сам, может помочь другому подняться.

Приятно слышать такое, сидя на земле.

Я на секунду задумалась.

– Ну, войти в твою обитель я рассчитывала несколько по-другому. Ну что, может, войдем?

Благодарность может стать повинностью и даже вызывать страх, если у тебя есть сомнения в том, что ты заслуживаешь доброты. Но как еще я могла себя чувствовать? Это была самая настоящая агония – принимать на себя эту массированную атаку доброжелательностью, – и я понимала, что долго не выдержу.

Я протиснулась через парадную дверь и рассмеялась, увидев лестницу. Я подумала, не пошутить ли про подъемник для инвалидов, но решила смолчать. Эту лестницу непросто было преодолеть и на двух ногах, без трости.

– Немного тесновато, – признал Марти.

Он снова прочитал мои мысли. Я последовала за ним на второй этаж, и стук моей трости и гипса отдавался эхом в старых панелях.

В коридоре я бросила взгляд на высокие потолки и рифленые деревянные половицы – такие бывают только в очень старых или, напротив, в очень современных домах. Офис Марти, заставленный книгами и семейными фотографиями, не изменился с тех пор, как я встретилась здесь с ним в первый раз. Пахло старой бумагой, как в библиотеке. Я не могла удержаться от мысли, что именно такой кабинет должен быть у настоящего психолога.

Я опустилась на диван и положила трость между подушками.

Марти рухнул в кресло, как будто мы были в его гостиной.

– Мне очень жаль, – сказал он. – Насчет всего. Уверен, ты скучаешь по нему.

Я пожевала щеку. Я не знала, что сказать. Меня обуревали противоречивые чувства. Я испытывала вину от мысли о возвращении к нормальной жизни, когда ничего еще толком не выяснилось, однако я обязана была к ней вернуться – и по финансовым причинам, и потому, что могла сойти с ума без своей профессиональной жизни.

– Я многого не понимаю. Не могу понять. Что случилось… Паоло. – Я отчаянно пыталась не заплакать, но чувствовала, как щиплет глаза. – Прежде чем жизнь продолжится, мне нужны ответы. Но все, кажется, хотят, чтобы я забыла. Оставила то, что случилось, и своего любимого человека позади. А это невозможно.

Марти медленно вздохнул. Глубина его многолетнего опыта сияла в глазах.

– Это и есть самое трудное – идти вперед, несмотря на то, что многое еще не решено. Особенно в таком масштабе. Ты не можешь полностью сосредоточиться на нем, но и забыть его тоже не можешь. Какая-то часть жизни – может, как раз работа – должна продолжаться, даже когда ты пытаешься найти своего возлюбленного.

Я знала, Марти прав, и я не первый человек в истории, которому приходится функционировать, пока… Какое слово тут подходит? Это не горе и не одержимость. Просто какая-то часть меня навсегда осталась на том озере.

– Спасибо, – наконец, откашлявшись, произнесла я. – Обещаю, что ничего не испорчу.

– Я еще даже не предложил тебе работу. Ты еще ничего не видела.

– Но на всякий случай…

– Ладно, – сказал он ровным голосом.

– Ладно?

– Да, хорошо. Я тебе верю.

Словно для этого была причина. Я едва верила самой себе.

– Что происходит? Почему ты так добр ко мне?

– Тебе не кажется, что каждый заслуживает второй шанс? Не отвечай… Я это знаю. Мы оба знаем. Иначе мы бы не занимались такой работой.

Мы прошли через холл, и Марти открыл дверь кабинета. Солнечный свет заливал всю комнату. Деревянные полы сверкали. Пустота кабинета казалась местом для новых возможностей. Я чувствовала – труба зовет.

Все было за гранью совершенства.

Кроме моего бюджета.

Сквозь волнистое стекло виднелась красная кирпичная башня Вандербильта, похожая на фотографию с открытки. За ней можно было различить стены медицинского центра из стекла и бетона. Я представила тенистый дворик, где ждала Паоло на деревянной скамейке рядом со статуей читающей девушки. Тогда мне казалось, что его работа никогда не закончится. В четырех кварталах в противоположном направлении виднелась бледно-зеленая крыша психиатрической больницы.

Возвращаясь в коридор, я провела пальцем по книжной полке.

– Могу я себе это позволить? – спросила я. Мой голос эхом отозвался в пустоте.

Он назвал сумму, которая была более чем разумной. Мои руки дрожали от возбуждения.

– Итак, что ты думаешь?

– Марти, кто-нибудь снова доверит мне пациента? Ребенка?

– Ты со всем справишься. Просто тебе нужна небольшая помощь. Сейчас.

Хотела бы я, чтобы он был прав.

– Помнишь историю, которую ты мне рассказывала? Про помощь людям?

Глаза Марти, казалось, засияли. Я знала, что он имел в виду. Марти вспоминал об этом дюжину раз. Я знала, к чему он клонит, и это было как раз подходяще вовремя.

– Ты была в какой-то аптеке…

– В аптеке медицинского центра. – Я отчетливо помнила, потому что ждала тогда бабушку. Я расплачивалась там картой после какой-то очередной ерунды, в которую она вляпалась. – Да, – подтвердила я.

Он тепло улыбнулся и прижал пальцы к вискам.

– И краем глаза ты увидела женщину. Она шла прямо к окну, к огромному стеклу. Она куда-то смотрела, но не видела, что находится прямо перед ней. А ты видела.

– Верно.

– Она вошла прямо в стекло, и оно разбилось. Разлетелось на кусочки. Ты пожалела, что не успела вмешаться, предупредить ее. Ты не обязана быть идеальной, чтобы помочь, Эмили.

Вдруг я кое-что вспомнила. О том, что он делал раньше.

– Помнишь ту уловку, которую ты проделывал? Перерезанную веревку, которая снова становится целой?

Он кивнул, и по его глазам я поняла, что он уже давно не делал этого.

– Раньше мне это нравилось.

– Почему ты начал это делать?

– Люди хотят видеть что-то необъяснимое, чего они не понимают. Верить.

– Но пытаются ли они понять?

– Некоторые пытаются. Некоторые – нет. Дети хотят понять больше, чем взрослые. Взрослые чаще хотят забыться в фантазиях. Мир может быть жестоким. Они хотят отдохнуть от него.

– Ты мне покажешь? – попросила я, снова присев на край дивана.

Он нашел в ящике стола ножницы и шнурок, накинул его на руку. Артистично приподнял брови и потянул за него, поворачивая руку так, чтобы я могла увидеть, как он делает вторую петлю, разрезал и отпустил обратно.

Затем он потянул его.

Шнурок снова стал целым.

Потом он протянул шнурок мне, чтобы я проверила. Напряжение в моих руках и ногах ослабло, и я почувствовала желание отплатить Марти за его доброту. Он был прав: трюк был безумно прост. Никто не поверит, что он разрезал веревку и соединил обратно, если действительно этого не захочет.

Потом он вывел меня в коридор. Там я заметила еще одну лестницу. Я и не представляла, что в здании есть третий этаж. Я кивнула в ее сторону.

– Куда она ведет?

– О, это крыша. Летом я там загораю, – добавил он без тени стыда.

Я не смогла удержаться от смеха.

– Я уверена, что персонал медицинского центра ценит это.

– Это верно, – рассмеялся он, озорно приподняв бровь. – Вероятно, так оно и есть.

Глава 10

С приближением осени воздух стал свежее, а облака казались высокими и были будто тоньше, как клочья изорванного хлопка. Мама отвезла меня на ферму. Я нашла черный семейный «Форд», терпеливо ждавший меня под россыпью сосновых иголок. Я забралась на знакомое сиденье и потянула скрипучую дверь, которая закрывалась только с усилием и жутким грохотом, положила руку на треснувшую ручку коробки передач и нажала ботинком на сцепление. Я не могла поверить, что автомобиль заведется, но машина загудела; запах пыли и скошенной травы напомнил мне время, когда я училась водить. Я показала маме большой палец и увидела, что она сворачивает на дорогу. Я поскребла ногтем высохший кетчуп по углам лампы и запыхтела в сторону дома.

Три дня спустя мама вошла в мою комнату.

– Мне так жаль, дорогая. Тетя Кэрол упала. Мне нужно к ней.

Я съехала со съемной квартиры в спешке и перевезла все вещи в мамин дом. Я слышала, как люди постоянно описывают колоссальность своего имущества, так что удивилась, насколько мало вещей было у меня. Большая их часть уместилась в мамином подвале.

Мама нажала на газ, я помахала ей с крыльца. Энди устроился рядом со мной. С одной стороны, мне было жаль, что мама уехала, но с другой – я почувствовала облегчение от того, что исчез ее контроль. Как она ни старалась это скрыть, она явно хотела, чтобы я почувствовала то, чего не чувствовала, и приняла то, чего не могла принять, – что исчезновение Паоло было роковой случайностью, а его тело просто до сих пор не нашли. Наблюдая за тем, как задние фары ее машины пересекают небольшой подъем в конце улицы, я думала о том, что отъезд мамы даст мне большую свободу, чтобы как следует проанализировать то, что произошло. Даже если это не имело смысла ни для кого, кроме меня.

Звонили из лицензионной комиссии. Они одобрили Марти в качестве моего руководителя – луч света, который заполнил всю мою жизнь. Надежда вернулась. Я как будто возвратилась в родной дом после долгого отсутствия.

Я отпраздновала это с помощью моей кредитной карты – в торговом центре, в магазине подержанной мебели, потом в комиссионном магазине, где я нашла диван и журнальный столик моей мечты. Обычно, когда я покупала три или больше вещи сразу, внутри меня сразу вспыхивал сигнал тревоги: осторожно, притормози. Однако, когда я вспомнила, как тратила деньги, когда мне было около двадцати, я поняла, что сейчас это просто пустяки. Тем более эти вещи, напомнила я себе, действительно мне пригодятся.

Я ехала на переднем сиденье рядом с водителем. Ветер пел в открытое окно. Мурашки бежали по рукам. Водитель подпевал кантри-станции и флиртовал со мной. Он пошутил, что мои волосы даже короче, чем у него, но ему нравится.

Марти прислал мне несколько рекомендаций, и я разместила объявление на популярном сайте. Каким-то чудом телефон начал звонить. Мой график был совершенно свободным – я запланировала три встречи на следующую неделю.

Я открыла крышку одного из контейнеров, привезенных из дома, и провела пальцами по острым краям деталей Lego – тут была и старая добрая классика базовых цветов, и пастельные детали, которые выглядели как конфеты. Это я запихнула в багажник. В другом контейнере я нашла несколько коробок цветных карандашей. Они были потрепанные, ими много пользовались. Их специфический запах напомнил мне о той радости, которую приносила самая замечательная работа на Земле – моя. Я должна была просто играть с детьми, но в то же время делать их жизни лучше.

Даже будучи сломленной, я должна была помогать детям.

Пот выступил у меня на лбу. «Документы, соглашения о конфиденциальности, блокноты, ручки», – подумала я. Помнить. Помнить. Теперь все зависело от меня. «Лицензионная комиссия». Я сделала глубокий вдох.

Следующее утро я провела, потягивая кофе и просматривая формы, которые мне необходимо было заполнить. Это была медленная, нудная работа – мне действительно надо было все их прочесть, – но чувство ответственности дарило мне удовлетворение. В колледже я с гордостью рассказывала девочкам из футбольной команды, что до окончания средней школы не открывала ни одной книги. Оглядываясь назад, я не могла взять в толк, что меня так радовало в этом факте. Думаю, так я хотела продемонстрировать свою активность. Но в тридцать лет это стало проблемой.

Иногда я удивлялась, как мне вообще удалось закончить аспирантуру.

Я постаралась украсить свой новый офис. Я использовала как аксессуар банку с пуговицами из маминого шкафа, вытащила книги в твердом переплете, разложила их аккуратными стопками на нижних полках. Ваза с маминой кухни нашла свое место, как и корзина с любимыми деревянными игрушками. Я расстегнула молнию на футляре Паоло и аккуратно, словно священную реликвию, взяла его камеру, воображая, что гладкий пластик и стекло впитали его любовь. Я вспомнила невидимую рыбу в озере, положила футляр и фильтры в ящик стола, а камеру поставила на верхнюю полку у окна и развернула объективом на улицу, чтобы она могла наслаждаться видом.

Чувство, которое не было похоже ни на гнев, ни на отчаяние, звенело в моем сердце единственной нотой, которая задавала тон дыханию в моей груди. Я взяла камеру, включила ее и открыла сохраненные изображения. Паоло обладал поразительным умением – у него был наметанный глаз для создания идеальных снимков. Я завидовала ему с тех пор, как мы встретились.

Я замерла. Что-то в формах, в полосках солнечного света, пробивающихся сквозь полог ветвей… Я вытянула руки с камерой, чтобы посмотреть на фото издалека.

Я открыла ноутбук и нашла веб-сайт новостной станции, а затем кликнула на иконку истории, которую мама смотрела перед аварией. Когда появилось изображение Гейнер Ридж, я щелкнула на паузу, и экран застыл.

Я поставила камеру рядом с ноутбуком, и изображения оказались рядом.

Картинка на экране совпадала с картинкой на моем компьютере. Они были практически идентичными. Был ли там Паоло в те дни, когда исчез?

Возможно ли это? В Теннесси он везде фотографировал, но здесь? В тот день? Гейнер Ридж был очень далеко, никто о нем и не знал. Даже чисто технически добраться туда было непросто – нужно было иметь автомобиль и человека, хорошо знающего эти места. Паоло сохранил эту фотографию одной из последних. Я несколько раз переводила взгляд с одного изображения на другое и убедилась – я не ошибаюсь. Паоло точно снимал в Гейнер Ридж, ну или это было просто поразительное сходство. Я вспомнила слова диктора в тот день: «Возможно, это первое убийство, зафиксированное в округе за последние пять лет».

Этот случай произошел почти сразу после исчезновения Паоло.

Моя гудящая голова ничего не соображала. Я попыталась разобраться и вспомнить, упоминал ли Паоло когда-нибудь о Гейнер Ридж. Я потянулась за телефоном и позвонила Элли. Я ходила по кабинету, старый деревянный пол слегка прогибался под моими ногами. Звонок был переведен на голосовую почту, и я подумала, не решила ли она проигнорировать его из-за возникшей между нами неловкости после допроса две недели назад.

– Привет, – сказала я. Резкость и ожесточенность моего голоса точно не удивили бы Элли. – Перезвони мне, когда будет возможность.

Я выключила свет и прислонилась к дверному косяку. Я чувствовала, как внутри все переворачивается вверх дном. Стремительно опускалась ночь. Элементы мебели тихо стояли в темноте – как большие дремлющие животные, которые погружаются в сон в свете уличного фонаря.

Как только я повернулась, чтобы уйти, телефонный звонок осветил мрак.

Элли.

– Боже мой, как ты? – спросила она, когда я сняла трубку. – Ты попала в аварию?

Слишком много произошло с тех пор, как я стояла в ее кабинете в тот день, когда меня допрашивали. Я пообещала себе рассказать ей обо всем чуть позже. Тем более Элли наверняка слышала о штрафе за вождение в нетрезвом виде, поэтому этот факт можно было опустить.

– Ты могла бы рассказать поподробнее о деле Гейнер Ридж? – спросила я, закрывая дверь кабинета.

– Зачем?

– Затем, что ты моя лучшая подруга. Я бы тебе рассказала.

– Ты знаешь, официально я не имею на это права, – сказала Элли.

Я вспомнила ее на футбольном поле. Она всегда была очень аккуратна и не допускала опасной игры. Одним словом, идеальный защитник.

– Элли, секреты – это то, чем я зарабатываю на жизнь. Мы в одной лодке. Все останется между нами. Обещаю.

Может, Элли чувствовала себя виноватой за то, как со мной обошлись в участке, но, как бы то ни было, она все мне рассказала. Я закрыла глаза, пока она говорила, и в моей голове начали вспыхивать яркие образы.

Убийство произошло где-то в конце сентября, хотя никто точно не знал, когда именно. Прошло несколько дождливых дней, прежде чем обнаружили тело. В центре Теннесси в это время года редко шел дождь. Само тело очень сильно обгорело. Именно поэтому три подростка, искавшие место, чтобы выпить пива и пострелять из пистолета, которые обнаружили труп, не сразу поняли, что перед ними.

По их словам, они одновременно замолчали, когда нашли это место. Будто нечто незримое – бог или кто-то еще наверху – повлиял на них. Молодые люди также описывали некую незримую ауру вокруг этого места. Птицы и насекомые, видимо, тоже ее ощущали, поскольку на поляне лишь скрипели сосны под легким полуденным ветерком.

– В земле все еще было зло, – сказал один из мальчиков полиции.

Они пинали угли сапогами, не понимая, что уничтожают улики, и оставляли за собой полукруглые следы от ботинок. Один подумал, что туда ударила молния, но попятился и наступил на челюсть.

По-видимому, подростки не решились сразу обратиться в полицию из-за наличия в их крови алкоголя. К тому времени, когда молодые люди на следующее утро прибыли в полицейское управление, снова пошел дождь, размывший все окончательно.

Помощник шерифа – новичок, только что закончивший академию, – последовал за молодыми людьми по двухполосному шоссе туда, где они были накануне. Он припарковался на скользкой обочине позади их внедорожника и зашагал через лес вслед за парнями. Температура в тот день поднялась выше среднего, их спины и руки покрылись потом, пока они пересекали пустые поля и углублялись в лес. Когда они вышли на поляну, как позже рассказывал помощник шерифа, они одновременно остановились. В его рапорте сообщалось, что на месте преступления мальчики буквально «вытаращили глаза», а сам он, даже не являясь экспертом, присев на корточки, смог обнаружить запах катализатора возгорания – возможно, бензина.

Подростки окружили тело. Помощник шерифа велел им не подходить близко. Он позвонил кому надо.

Через полчаса позади машины сотрудника стояли еще три машины. Через час появились еще десять. Помощник шерифа проводил мальчиков до дома, а затем вернулся, чтобы помочь полицейским перекрыть дорогу в обоих направлениях оранжевыми конусами, которые они выставили на дымящемся асфальте.

К полудню место преступления стало похожим на археологический объект. Судмедэксперт и группа криминалистов прибыли с камерами и деревянными клиньями. Некоторые были в хирургических масках. Команда завязала прозрачный мешок для мусора вокруг сосны и за три часа наполнила его пустыми пластиковыми бутылками из-под воды. Иногда они недовольно посматривали на вертолет телевизионщиков, круживший над их головами. Казалось, его тень напоминала тень большой хищной птицы.

Возле места преступления не нашли следов шин – неизвестный пришел сюда пешком. В круглой куче золы блестели, как ракушки, латунные болты. Это были скобы, оставшиеся от деревянного стула, который почти полностью сгорел под жертвой. Значит, речь шла о поджоге. Температуру рассчитали.

Позже обнаружили признаки насилия. Нашли куски пластиковых застежек-молний, вероятно, затянутых вокруг запястий и лодыжек жертвы. Быть может, рот жертвы чем-то заклеивали, но все сгорело.

За обгоревшим участком нашли вмятины в земле. Они образовывали небольшой треугольник, в котором было несколько проколов примерно в двадцати дюймах друг от друга. Именно эти улики больше всего озадачили следователей. Они присели на корточки, не давая даже капелькам пота падать на землю.

К концу дня помощники шерифа примерно оценили расстояние между местом поджога и дорогой. По их докладу, оно оценивалось примерно в полмили, хотя в этом вопросе явно имелась неопределенность. Можно было допустить несколько вариантов.

СМИ узнали только половину истории, но и этого оказалось достаточно. Весь город, казалось, вопрошал: «Кто мог сотворить такое?»

Когда Элли замолчала, я поблагодарила ее и повесила трубку.

Мне показалось, я почувствовала что-то… странное в ее голосе. Я ломала над этим голову, как над рисунком царапин на столовых приборах после вечеринки.

Выходя из кабинета, я снова заметила вторую лестницу – ту, что вела на веранду Марти. Я проковыляла по коридору и повернула медную дверную ручку. Она щелкнула, я шагнула к прямоугольнику молочного ночного неба и услышала дыхание шумных улиц. Над головой у меня был прямоугольник из рубероида – как я и представляла, все это напоминало зимний сад. Я мягко ступала, словно, неосторожно шагнув, я могла проломить пол.

Прохладный воздух касался моих щек. Я поняла, почему Марти любил здесь бывать – отсюда был прекрасный вид, как будто город спроектировали вокруг этого места. Аллеи деревьев с краснеющими листьями парка Сентенниал вели к величественным кирпичным стенам Вандербильта. Пар, поднимающийся из медицинского центра, был похож на дыхание гиганта, а красные и белые огни мигали там, где крыша встречалась с небом. Указательным пальцем я считала этажи, пока не нашла угол, где работал Паоло, а затем повернулась к лестнице. Но вдруг зазвонил телефон.

Заблокированный номер. «Возможно, потенциальный новый пациент», – подумала я.

Я прижала трубку к уху.

– Алло?

– Здравствуйте! Я пытаюсь дозвониться до Эмили Файерстоун.

Знакомый голос, который я никак не могла вспомнить.

Я держалась за перила, и мой голос эхом отзывался на лестничной клетке.

– Это я.

– Я не знаю, помните ли вы меня. Сэнди Харрисон. – Женщина замолчала. – Я работала с Паоло.

Совершенно ошеломленная, я боролась с нахлынувшими на меня чувствами. Я напрягла память. Помню ли я Сэнди Харрисон?

Так много всего произошло. Иногда суматоха стирает память.

– Я сотрудница лаборатории, где… он работал. Кажется, мы даже встречались с вами несколько раз, один раз – на вечеринке.

И тут я вспомнила. Вечеринка.

Я вспомнила копну волос Сэнди, завивавшихся, будто курсивные буквы. Я завидовала ей – мои волосы даже рядом не стояли. Я вспомнила плотный шелк ее платья; как я чувствовала себя голой рядом с ней. Хорошенькая девушка, с искренними глазами, немного моложе нас. Она произнесла имя Паоло, коснулась его руки в знак приветствия, показав этим, насколько они близки. Этот жест заставил меня заскрежетать зубами.

Я хотела спросить Сэнди Харрисон, откуда у нее мой номер.

– Чем я могу… Здравствуйте. Как поживаете?

– Вы психолог, верно?

Девушка говорила торопливо, как будто быстро шла.

Интересно, почему она это помнила?

– Да, – подтвердила я. – Совершенно верно.

– Я хотела бы записаться к вам на прием. У вас есть окна в ближайшие дни?

– Секундочку.

Я закрыла дверь на крышу и уже не видела ночного неба.

Я вернулась к дивану в своем кабинете, стараясь не запыхаться.

– Извиняюсь. В принципе есть, но в основном я работаю с детьми. Если вы кратко изложите мне вашу проблему, то я смогу помочь выбрать правильное направление. В другом конце коридора от меня – лучший психолог из всех, кого я только знаю.

– Мне однозначно надо увидеть именно вас. Если вы, конечно, не против.

А я против? Я сделала паузу, чтобы подумать. Обращение к психологу требует определенного мужества, и встреча с Сэнди Харрисон не будет нарушением никаких правил. Я могла бы встретиться с ней один раз, а затем просто дать ей направление, если ничего не получится.

По телефону я отчетливо слышала ее тяжелое дыхание.

– Вы еще на связи? – обеспокоенно спросила она.

– Да, я здесь, – ответила я.

Что-то в голосе Сэнди подсказало мне: она не хочет говорить по телефону.

Глава 11

На следующий день Сэнди приехала раньше времени. Мы договорились встретиться в полдень, но уже за четверть часа на лестнице раздалось эхо ее шагов. Я стояла, разминая лодыжку, чтобы подготовиться к тому, чтобы неподвижно сидеть в течение целого часа. Иногда, мне казалось, профессия психолога – странный выбор для человека, всегда ненавидевшего сидеть на месте. Я сунула ногу в жесткий ботинок и пошла встретить Сэнди в дверях. В руках у меня была папка с материалами, которые я распечатала для нее.

Девушка поспешила к двери, но, взглянув на меня, резко остановилась. Я хотела было поздороваться, но застыла в недоумении. Сэнди Харрисон осматривала мой офис, и ее голова двигалась быстро, как у птицы, а дыхание было чаще, чем после бега трусцой в гору.

– Сэнди? – рискнула я подать голос. Уверенная в себе блондинка, с которой я познакомилась десять месяцев назад, сейчас выглядела такой потухшей, что мне нужно было удостовериться – она ли это. – Рада снова вас видеть. Все в порядке?

Звук моего голоса, казалось, привлек ее, и она посмотрела на меня. Только тогда она, кажется, вспомнила, где находится и зачем пришла.

– Сюда?..

Я кивнула и отступила в сторону, дав ей возможность пройти к дивану. Бросив быстрый взгляд в окно, она уронила сумочку на деревянный пол и на мгновение закрыла лицо руками. Щелчок закрывшейся двери заставил ее поднять голову, и тогда в глазах Сэнди скользнули усталость и испуг. Она потерла веки.

– Вы делите этот офис с кем-нибудь?

– Нет, не делю. Я здесь живу. Я арендую это место у одного хорошего друга. – Я положила блокнот рядом с ней на диван и опустилась в кресло. Я старалась не морщиться, вытягивая ногу. – Почему вы спрашиваете?

Она ничего не ответила.

– Сэнди, я не знаю, с чего начать. Я вижу, вы очень расстроены.

Было приятно, что мой профессиональный тон не изменился. Я поняла, что скучала по старой доброй продуктивности, по возможности что-то изменить. Однако новая пациентка меня озадачила. Я положила планшет на стол.

– Вы записываете эти сеансы? – спросила Сэнди.

В этом вопросе не было ничего необычного. Я покачала головой. Девушка откинулась на спинку стула и посмотрела на свои ногти, подбирая слова. До этого из коридора доносился голос Марти, но сейчас в здании воцарилась тишина. В воздухе висел слабый аромат шампуня Сэнди.

– Мне очень жаль, – произнесла девушка, прежде чем окончательно собраться. – То, что я собираюсь рассказать, возможно, станет для вас испытанием на прочность. Иначе, кажется, я сойду с ума. Я точно знаю.

Станет испытанием на прочность? Возможно, это было самое странное начало сеанса. Я подняла ладонь и опустилась в кресло напротив нее.

– Давайте будем двигаться постепенно. Вы когда-нибудь…

– Знали ли вы о вакцине H1-N24?

Сэнди сжала пальцами переносицу. Ее лицо было наполовину скрыто, когда она подняла глаза.

Я почти что поморщилась.

– Больше, чем мне бы хотелось.

– Я знаю, ваш отец заболел… Вам в последнюю очередь нужно слушать лекции об исследованиях вакцин. Вы – единственный человек вне лаборатории, который, как мне кажется, способен понять.

Понять что? Я удивилась. Я понятия не имела, к чему шла эта беседа. Но в глубине души я понимала, что что-то здесь не так. Меньше всего я ожидала, что буду говорить об отце. У меня был целый отсек в голове, где я прятала воспоминания об отце, когда мне нужно было сосредоточиться на работе. Судя по всему, мое замешательство отразилось на лице.

– На самом деле это не прием у психотерапевта, – сказала Сэнди. – Я не знаю, с кем я могу поговорить; кому можно довериться. Я не знаю, что он знает и чего не знает.

Я вспомнила заблокированный номер, который высветился, когда позвонила Сэнди Харрисон.

– Кто знает?

Я скрестила руки на груди, и Сэнди напряглась. Когда она посмотрела на дверь, я приняла более спокойную позу.

– Давайте-ка притормозим, – сказала я.

– Я о Паоло. Я думаю, его убили, – выпалила она.

Я открыла рот, но не издала ни звука, откинувшись на спинку стула, будто она меня толкнула. Я почувствовала, как у меня участился пульс, а сердце заколотилось так же, как на пристани. Полиция, пристань, запах кофе – все вернулось.

– Что… вы имеете в виду? – удалось мне в конце концов выговорить. – Я была с ним. Он исчез. Сэнди, полиция думает, что он утонул. – Последнюю фразу я проговорила почти шепотом.

Наверное, мы обе услышали сомнение в моем голосе.

– Я понимаю. – Ее брови взлетели вверх. – Очень похоже на то, но все не так просто.

– Как так? – выдавила я из себя. Мои щеки пылали. Время начало замедляться, когда мой разум ухватился за возможность разгадать тайну, мучившую меня неделями, – хотя мой внутренний клинический врач задавался вопросом, не страдает ли Сэнди паранойей.

– Он… В этом замешан наш лаборант, Мэтт. Я почти уверена, – произнесла она.

– Что? Как?

– Я не могу объяснить как. Отчасти поэтому-то я и здесь. Впрочем, я знаю, что именно я видела. – Сэнди прищурилась, опустив взгляд в пол где-то между своими туфлями. – Я кое-что нашла на скрытом диске. Данные, которые собрал Мэтт.

– Ладно, – сказала я.

Мое замешательство начинало походить на гнев, как только я вспомнила, пусть даже смутно, как Паоло рассказывал об их исследованиях.

Сэнди глубоко вздохнула.

– Попробую начать с самого начала. Исследования вакцин жестко регламентированы, поскольку прививки потенциально опасны. Сейчас лаборатория тестирует их только на животных. Это называется доклиническая стадия, и данный этап сам по себе крайне регламентирован. Каждый образец вируса тщательно каталогизируется перед его использованием и в момент уничтожения. На прошлой неделе я заметила несоответствие заказа – он всего на одну единицу отличался от предыдущего. Я подумала, что, возможно, сохранила одну запись дважды и не заметила, поэтому залогинилась в другой компьютер, чтобы проверить нашу лабораторную документацию там. Его я обычно не использовала. Но мы все имели доступ к общим записям. Если я бы ошибалась, то увидела бы правильные цифры на любом другом компьютере, но тут документы по испытаниям были на отдельном диске, и когда я открыла его, то увидела совершенно отдельные данные по исследованиям, которые были основаны на крошечных последовательностях мутаций белка из предыдущего теста.

Мое сердце билось со страшной скоростью. Я немного запуталась в рассказе коллеги Паоло, но, прежде чем я успела хоть что-то сказать, Сэнди подняла указательный палец.

– Уверена – это работа Мэтта. Он сохранил, а затем слегка изменил большинство образцов, которые должен был уничтожить. Это похоже на запуск совершенно незаконного побочного проекта по проведению собственных испытаний, без чьего-либо одобрения, с последующим сокрытием данных. – Она вздохнула. – Я думаю, он пытался продать наши разработки.

– Продать? То есть?

Сэнди подалась вперед, вцепившись пальцами в подлокотник кресла.

– Есть определенные группы людей и даже страны, желающие в подробностях выяснить, что конкретно мы делаем. Попав не в те руки, такие вирусы могут превратиться в биологическое оружие. Поскольку вход в систему каждый раз сохраняется, я смогла увидеть, что все они, начиная с лета, принадлежали Мэтту. Кроме одного. В пятницу, пятого октября, залогинился Паоло.

Она сделала паузу, чтобы я переварила ее последние слова.

– Я думаю, Паоло обнаружил результаты работы с дубликатами данных, и Мэтт узнал об этом.

«И вдруг Паоло не стало», – подумала я.

Мэтт должен был быть уверен, что Паоло никогда и никому об этом не скажет.

– О боже, – сказала я.

– Этот человек мог бы убить в стремлении сохранить тайну, – тихо сказала Сэнди. – Я просто соединила все кусочки пазла вместе три дня назад и хотела поговорить с вами, на случай, если вы знаете что-то, чего не знаю я. И потому что вы… Полиция интересовалась вами.

Я поняла, что она имела в виду.

– И вами, – сказала я.

Это был вопрос, но фраза прозвучала как утверждение. Сэнди с сожалением кивнула.

– Это просто бессмысленно. Паоло был полон жизни. Я не знаю…

Голос Сэнди задрожал, а ее глаза округлились от ужаса.

Я встала и подошла к окну, стиснув зубы. Я старалась дышать медленно и сохранять спокойствие. Ее теория возникла будто бы ниоткуда, но я знала одно: Сэнди выглядела по-настоящему напуганной, и то, как она охарактеризовала ревность Мэтта к Паоло, в точности соответствовало тому, что я наблюдала между ними на вечеринке. Я отвернулась от окна – моя тень черным пятном упала на пол. – Так почему вы сейчас разговариваете со мной? В смысле – я, конечно, рада, что вы здесь, но почему бы просто не позвонить в полицию? – Я потянулась к телефону с номером детектива Мейсона.

Сэнди стиснула зубы.

– Есть шанс, что я ошибаюсь. Возможно, я просто сошла с ума или увидела что-то, о чем не имею представления. Если это моя ошибка, то начало полицейского расследования в нашей лаборатории однозначно будет концом моей карьеры. Мне нужны доказательства, которые можно предъявить полиции.

– Доктор Сильвер знает об этом? Разве он мог этого не знать?

– Джей Сильвер – фантастический исследователь, но в некотором смысле он просто безумный профессор. Он так одержим поиском вакцины H1-N24, что может не замечать, что происходит у него под носом.

– Так почему бы просто не сказать ему?

– О, Сильвер будет первым, кому я расскажу, как только у меня появятся доказательства. Он и полиция. Однако мне надо было поговорить с кем-то вне лаборатории, с кем-то надежным.

Я глубоко вздохнула и обернулась. Ручеек пота стекал по моему боку. Мы замерли еще на секунду, прежде чем она одним жестом, с мольбой в глазах предложила мне снова сесть.

За какие-то три минуты я перешла уже в третье эмоциональное состояние. Я почувствовала, как спадает напряжение и неожиданно отдергивается занавеска, за которой прятались самые дикие, самые ужасные догадки о том, что произошло. После любой смерти люди борются с сомнениями. Глядя на Сэнди, все мои сомнения в том, что исчезновение Паоло и его предполагаемая смерть были несчастным случаем, обрели форму. Подсознательно я неделями ждала объяснения.

Объяснения, которое я отказывалась принимать. До этого момента.

– Мог ли Мэтт действительно убить кого-нибудь из-за своих исследований?

Я не очень внимательно следила за тем, как Сэнди описывала личные взаимоотношения – ту зависть, которую Мэтт испытывал к Паоло с самого начала его работы в лаборатории.

– Казалось, что Паоло был всегда прав, – сказала она. – Как будто для его разума не существовало границ. Все знали, что Паоло – любимец Сильвера, и поэтому Мэтт чувствовал себя лишним. Возможно, так оно и было. – Сэнди произнесла имя Мэтта так, словно выплюнула его. – Вы когда-нибудь встречались с ним? – спросила она.

– Один раз, да и то на секунду, – сказала я, и мои мысли вернулись к Мэтту – как он обиженно надувал губы и потягивал пиво.

– На праздничной вечеринке, да?

– Там же, где я встретила и вас.

Жгучая ревность, которую я тогда испытала, теперь казалась мне безумным помутнением. Внезапно мы оказались с Сэнди Харрисон в одной команде.

– Да, Мэтт был отстраненным, странным и грубым, но, как говорил Паоло, это были пустяки, ничего страшного. Просто что-то насчет статьи и авторства. Я права?

– Эти вещи сами по себе могут быть достаточно серьезным поводом, – возразила Сэнди. – Но речь шла не только о статье. Учитывая ход исследований, мы все были на волоске от истины. Однако Паоло решал задачи, неподвластные Мэтту, снова и снова.

Я вспомнила, как доктор Сильвер на вечеринке сиял от гордости и расточал похвалы Паоло. Аналитическая часть моего мозга пыталась охладить бурю эмоций в груди. Я тоже была доктором наук. Я знала, психология – это не микробиология, но в любом случае работа в коллективе может быть тяжким бременем, а издание публикаций – почти неподъемной задачей. Потом я вспомнила фразу, которую Паоло однажды использовал для описания лабораторной среды: как в аквариуме с акулами. Мой разум сразу же попытался сложить эти фрагменты в одну картину, словно кусочки мозаики.

– Вспомните время учебы в школе, тренировки, – настаивала Сэнди. Одна ее интонация выражала мольбу согласиться с ней. – Вы же знаете, насколько безумно бывает стремление людей любыми путями сделать карьеру. Университеты похожи на психиатрические палаты.

Я вспомнила учебу в аспирантуре и отчаяние, которое испытывала, когда мчалась через кампус на очередную встречу с преподавателем, или пыталась собрать всех членов комитета, или искала какой-нибудь непонятный бланк, который нужно немедленно подписать. Я вспомнила статистику психических заболеваний среди аспирантов. Мне довольно часто приходилось подавлять собственную манию и держать себя в руках, чтобы не началась депрессия.

В моей голове начала складываться некая картинка.

Существовала одна очевидная проблема: я была с Паоло, когда он исчез. Когда я напомнила Сэнди об этом, она развела руками. Она понизила голос. Голые ветви ежевичных деревьев, словно паучьи лапы, тянулись к окну позади нее: они были белые, как молнии, в ярком солнечном свете.

– Подумайте. Есть ли какой-то способ, благодаря которому Мэтт мог попасть на лодку до того, как вы ушли после полудня?

– Думаю, это возможно. До нашего приезда.

– Или когда вы были на воде?

Я сразу подумала: «Нет такого способа». Но было ли так на самом деле? Я ненавидела себя за то, что не могла вспомнить все детали.

– Я не понимаю, каким образом это могло бы произойти.

– Кто-нибудь поднимался на борт или плыл рядом с вами?

– На другой лодке была какая-то семья, но, думаю, они не представляли угрозы.

Сэнди, казалось, задумалась над этим.

– То, что Паоло исчез почти сразу после того, как увидел те данные, не может быть случайностью. Мэтт имеет доступ к седативным средствам для животных в лаборатории – они чрезвычайно мощные, но не всегда быстродействующие… – Она замолчала, нахмурилась, а потом продолжила: – И к составам для эвтаназии. Если бы Мэтт смог вколоть хоть что-то из этого Паоло…

Или мне. Может, именно это объясняет мой провал в памяти? Но как это могло произойти?

Словно прочитав мои мысли, Сэнди сказала:

– Я думала о той бутылке с водой, которую Паоло повсюду таскал с собой. Она из нержавеющей стали. Интересно, мог ли Мэтт что-то туда подкинуть? В ту ночь он чувствовал себя плохо? Или просто был усталым?

Сэнди напряглась. Она словно ожидала подтверждения.

Я взглянула на полку, где, словно часовой, стояла камера Паоло. Из-за стука в груди было трудно расслышать собственные мысли. Я мысленно вернулась к лодке и к поездке на озеро. Я снова и снова все вспоминала, пыталась нащупать детали, представляла себе ту бутылку, которую Паоло всегда носил с собой.

– Возможно. – Я наконец отыскала тот кусочек воспоминания, которого не хватало. – Он попросил меня не пить после него. Он сказал, что у него болело горло.

Глаза моей собеседницы сузились.

Мы нашли какую-то улику? Я вытерла ладони о джинсы. Во мне начал разгораться интерес.

Успокойся. Думай.

– И вы не пили из той бутылки?

– Я… – Я задумалась. Я понятия не имела, пила я или не пила из этой бутылки. – Во всяком случае, я…

– Что? – Сэнди нахмурила соломенные брови и понизила голос. – Что вы?

– Я спала, причем крепко. – Я виновато покачала головой. – Я ничего не помню, до сих пор. Я плохо себя чувствовала, когда проснулась.

Сэнди встрепенулась и положила руку на живот.

– Эмили, вы тоже могли умереть.

Я отступила к окну, словно меня толкнули. Тоненький голосок внутри меня настаивал на том, что идея Сэнди была чересчур надуманной и что я почувствовала бы последствия отравления гораздо раньше. Биологическое оружие? Зависть Мэтта? Впрочем, я давно перестала слушать этот голос. Появилась наиболее реальная версия из всех, что я до сих пор слышала. Я вспомнила ощущения в животе тем утром, особенно – тошноту. И теперь мне снова казалось, будто меня сейчас вырвет. Пот выступил у меня на лбу, когда я посмотрела на Сэнди. Я будто бы упала с большой высоты и ударилась о землю: я задыхалась и пыталась наполнить легкие воздухом, но его словно выкачали из комнаты. Теория Сэнди все объясняла, то есть давала надежду найти ответ. Но, если это правда, подтвердится и мой худший страх – что Паоло действительно нет, что он мертв.

Эмили, вы тоже могли умереть.

Я откашлялась и сделала достаточно глубокий вдох, чтобы спросить:

– Так что же нам делать?

– Мэтт работает на ноутбуке, который везде берет с собой. Мне придется буквально вырвать ноутбук у него из рук, чтобы туда заглянуть. Мне нужно вернуться к компьютеру, на котором я раньше работала – он находится в лаборатории, – и скачать все, что получится, на флешку. Я попробую распечатать скриншоты. Но мне придется подождать, когда Мэтта не будет. То есть самое раннее – в четверг. Они все утро будут внизу, планировать поездку на конференцию. Если не получится, то тогда на следующей неделе. И Мэтт, и доктор Сильвер едут на большую конференцию в Лондон в воскресенье утром. С другой стороны, если я права – медлить нельзя. В любом случае мне было нужно, чтобы кто-то узнал о произошедшем до того, как я доберусь до компьютера. И я подумала, что никому не могу доверять больше, чем вам, учитывая все обстоятельства.

– А потом мы пойдем в полицию, – сказала я.

«К Элли, – подумала я, – или к детективу Мейсону».

– Я позвоню вам, как только что-то узнаю, – пообещала девушка.

Я взяла со стола блокнот и передала ей. Сэнди озадаченно посмотрела на меня.

– Я даже не знаю вашего номера телефона, – объяснила я.

Сэнди поколебалась, но потом записала номер.

В груди было такое ощущение, будто ее наполнили гелием, будто сердце могло оторвать меня от земли вместе с больничным ботинком.

Сохраняй спокойствие. Пытайся сохранять спокойствие.

– До четверга? – спросила я.

Она кивнула и обняла меня.

– Все будет в порядке, – внезапно заверила я Сэнди Харрисон, вновь став похожей на доброго психолога. – Если вы правы, то полиция все выяснит.

Она изо всех сил старалась не плакать, пока шла к лестнице. Прохладный осенний воздух дошел до второго этажа. Я прислонилась к перилам еще на минуту. Я представила улыбку Паоло, вспомнила приятные минуты ожидания в машине, когда он задерживался на работе. У подножья лестницы солнечный луч прорезал пол, потому что старая дверь не закрывалась полностью. Я смотрела на острые края этого луча. Что, если все сказанное Сэнди – правда? Что, если история, а вернее, все наши истории будут переписаны?

Я навсегда запомню этот момент: порыв ветра, пахнущий опавшими листьями. Мое сердце колотилось. Неужели это действительно произошло?

Я набрала номер Сэнди, взглянула на ее адрес и сразу узнала, где она живет: в Ист-Сайде, в одном из двух домов в квартале от бара, в котором я слишком часто бывала, когда училась в колледже. Она жила в доме номер один. Я почувствовала легкий укол зависти. Я ничего не могла с собой поделать. Где же еще может жить мисс Совершенство?

Стоп.

Зависть граничит с ревностью.

Так ли это? Я разорвала бумажку и оставила Элли голосовое сообщение, спросив, можем ли мы встретиться с ней в субботу утром. Я сказала, что у меня есть новая информация. «Мы можем поймать убийцу», – добавила я.

Я повесила трубку и поняла, что немного погорячилась и ляпнула лишнее. И что если Элли еще не пожалела о том, что рассказала мне про Гейнер Ридж, то, скорее всего, пожалеет, прослушав мое сообщение. Я захотела было перезвонить, но передумала. Нет, так будет только хуже. Она сама позвонит мне. Тогда я все объясню.

Потом я поняла кое-что еще.

Ни за что на свете я не буду ждать, я хочу сразу все узнать о Мэтте. Кровь, казалось, быстрее побежала по моим венам, в ушах зазвенело. Я думала, что поняла природу рабочих отношений Паоло – кто из его коллег представлял угрозу для него и для нас, а кто был безвреден. Открыв компьютер, я поняла, как ошибалась.

Глава 12

Это произошло на праздничной вечеринке в лаборатории Паоло, почти год назад. Была зимняя ночь, какие начинаются уже в середине дня с облаков, настолько низких, что они выглядят как туманные продолжения деревьев. Обогреватель джипа грел нас, пока мы ехали через зеленый пригород босса Паоло.

– Не босс, – уточнил Паоло. – Пи Ай.

– Что, как «Пи Ай Магнум»?

Он бросил на меня непонимающий взгляд. Очевидно, этот сериал не транслировали в той части Аргентины, где рос Паоло.

– Я просто шучу. Это из телевизора.

Он с улыбкой сжал мою руку.

– Доктор Сильвер – старший исследователь. – Паоло из-за акцента так тщательно проговаривал слова, что они казались компьютерными. – Он руководит всеми нашими делами, обеспечивает финансирование, получает разрешение на исследования с двойным использованием.

– Подожди-ка, а что такое «двойное использование»?

Паоло скривил рот. Он делал так всегда, когда искал нужные слова.

– Двойное использование исследования. Наука и правительство.

– Для создания вакцин? Что-то может попасть не в те руки?

– Правильно. Вакцина должна будет защищать людей от инфекции H1-N24.

Ну да, конечно.

– Но чтобы достичь результата, нужно выяснить и конкретные изменения белка, и аминокислотные замены, необходимые для передачи вируса человеку от птиц. Эта передача – то, от чего вакцина защищает. Если бы кто-то захотел развязать войну, то, всего лишь зная последовательность мутации белка, он смог бы заразить очень много людей.

Я глубоко вздохнула.

Паоло не сводил глаз с дороги.

– Пока сибирская язва не была разослана по всей стране, люди не знали о ней. Лаборатории проводили исследования двойного назначения, даже не подозревая о том, что вскоре произойдет. Потом вмешалась политика. А теперь… угадай, каково это – находиться в статусе приезжего, работать здесь, заполнять формы для работы с вирусом. Они присматривают за мной. Они с подозрением следят за каждым моим движением.

Паоло стиснул зубы.

Он очень много работал, не спал ночами. Я положила свою руку на его.

Если б я была на месте Паоло, нервы уже бы не выдержали, однако его голос был спокойным, не ожесточенным.

– Я понимаю, – сказал он, – причина, по которой они присматривают за нами, та же, почему мы так много работаем. Одна утечка, и придется наблюдать настоящую пандемию. Благодаря сегодняшнему авиасообщению высокопатогенный вирус может в кратчайшие сроки распространиться и выйти на глобальный уровень. Итак, есть правила. Чем серьезнее вирус, тем жестче вышестоящие органы регулируют нашу работу.

Он свернул на широкую улицу, где белоснежные сугробы отражали яркий свет фонарей. Я выросла в Нэшвилле, но мы были очень далеко от моих родных краев. Высокие каменные заборы со сливными трубами и причудливая рождественская иллюминация снова возбудили во мне опасения оказаться чужой на этом празднике жизни, причем я не могла понять, как академический ученый может позволить себе жить в таком месте.

– Надо было мне заняться микробиологией, – сказала я.

Паоло прищелкнул языком и пожал плечами, весьма самоуверенно отвечая на мой комментарий.

– Это наша работа, – сказал он. – Я мечтал делать что-то важное, а вакцина будет спасать жизни и войдет в историю.

Он взглянул на меня, произнося последнее слово.

Мне захотелось засмеяться над этим. Вернее, лишь часть меня хотела смеяться, а другая была полна восхищения: как тогда, когда я замечталась о том, как представила бы Паоло моему отцу.

Дом доктора Сильвера стоял между двумя тенистыми дубами. Машины, припаркованные в три ряда на крутой подъездной дорожке, буквально вываливались на обочину. По обе стороны каменных ступеней, словно статуи, росли аккуратные, слабо освещенные живые изгороди. Я заметила силуэты на кухне. Внутри послышался смех.

Парадная дверь открылась как раз в тот момент, когда Паоло потянулся, чтобы постучать.

К дверному косяку прислонилась невысокая женщина со светлыми волосами до плеч, смотревшая прямо на моего парня.

– Долго же ты добирался, – поддразнила она, и блеск в глазах блондинки мгновенно заставил меня ревновать. – По-моему, ты говорил, что будешь к восьми, дуралей. – Женщина игриво ткнула его в плечо.

Паоло отступил на шаг назад.

– Эмили, позволь представить тебя Сэнди.

Он повернулся ко мне.

– Мы с Сэнди работаем вместе.

– Сколько уже? Целый год, кажется? – спросила она Паоло.

Я протянула руку и улыбнулась, когда он захотел было ответить.

– Привет. Я Эмили, девушка Паоло.

Она быстро пожала мне руку. Ее губы едва шевелились, когда она говорила со мной.

– О, привет, приятно познакомиться.

Затем Сэнди добавила, возможно, с долей сарказма:

– Я постоянно слышу ваше имя.

Постоянно? Стоящий рядом со мной Паоло переминался с ноги на ногу. Когда мы вошли в теплый холл, я незаметно ущипнула его за бок. Сэнди развернулась и повела нас на кухню, где полдюжины выпускников одновременно подняли головы, и меня представили всем присутствующим. Они пили сангрию; я почувствовала запах фруктов, когда Сэнди вывела нас в просторную гостиную.

– Доктор Сильвер только что спрашивал, где ты, – пожурила она Паоло. Я хотела было объяснить, что мы опоздали, потому что остановили джип, чтобы заняться сексом, но промолчала.

– Поздно выехали, – извинился Паоло.

На лице Сэнди застыла отстраненная, рассеянная улыбка.

– Сильвер хотел быть уверен, что увидит тебя завтра перед отъездом.

Она повернулась ко мне и объяснила:

– Доктор Сильвер уезжает в Польшу до конца месяца. Паоло так хорошо знает лабораторию, что в отсутствие нашего руководителя практически всем заправляет.

– Я рад помочь скоординировать работу.

– Не надо стесняться, – Сэнди снова коснулась его руки, а потом спросила меня: – Почему Паоло всегда такой застенчивый?

Я с сомнением покачала головой:

– Он не застенчивый.

Меня впечатлил внешний вид дома, но внутреннее убранство поразило еще больше: темные деревянные полы, широкая каменная каминная полка, огоньки пламени, отражающиеся в хрустальной люстре. Я заметила, что все произведения искусства были оригинальными – для каждого была сделана своя подсветка. «Как в журнале», – подумала я, вслушиваясь в перезвон столового серебра по изящным тарелкам. Такой дом мог принадлежать кому-то из родителей тех, с кем я ходила в школу.

Я скрестила руки на груди.

Через минуту Сэнди спустилась по лестнице в гостиную, лавируя между группами гостей, разворачивавших на нее головы. Лед звенел в стаканах в унисон негромкой музыке.

– Она милая, – кашлянула я, но Паоло смотрел в другую сторону.

В дальнем конце кухни темноволосый мужчина в узких джинсах и толстовке с капюшоном отделился от стойки и направился к нам. Он отпил из своей зеленой пивной бутылки и, казалось, выжидательно посмотрел на Паоло. Я изо всех сил старалась сохранять нейтральное выражение лица, но, видимо, безуспешно, потому что Паоло громко рассмеялся. Его, казалось, утомляли все эти формальности.

– Позволь мне представить тебя Мэтту.

Мэтт решительно кивнул. Он заправил волосы за уши, демонстрируя горящие голубые глаза. Они остановились на Паоло, и Мэтт нахмурился. Он слегка вздернул подбородок.

Паоло поинтересовался:

– Нравится вечеринка, дружище?

Ответа не последовало. Лишь глаза Мэтта сузились, а губы растянулись в ухмылке. Он покачал головой. Глядя вперед, мужчина молча вышел из кухни. Когда он проходил мимо, я уловила запах затхлого сигаретного дыма, который словно прилип к его рубашке.

Паоло шумно выдохнул и неодобрительно покачал головой.

– Господи, повзрослей уже! – сказал он. – Ну да, иди выкури еще одну сигарету. – Потом он прошептал себе под нос еще что-то по-испански, а потом обратился ко мне: – Ну серьезно, кто сейчас курит? У этого парня действительно что-нибудь могло бы получиться, не делай он перерывы на курение.

Мэтт еще раз оглянулся через плечо, прежде чем исчезнуть.

Я не курила уже много лет, но от напряжения мне вдруг захотелось это сделать. Я повернулась к Паоло.

– Что это было?

Паоло взял бутылку вина и принялся изучать этикетку на обороте. Он изобразил искусственное, деланое удивление.

– Что? О, Мэтт? – спросил он, как будто ничего и не случилось.

– Хм, да. Было неловко.

Паоло налил вина в бокал, повертел его в руках и поднес к носу. Его улыбка стала шире, голос звучал как тихое эхо.

– Ничего страшного. Он просто ведет себя как ребенок. Из-за права на авторство нашего последнего материала. Ерунда.

– Ты его обошел, я полагаю? – поинтересовалась я и посмотрела в ту сторону, куда ушел Мэтт.

Паоло отхлебнул вина и на полсекунды закрыл глаза, кивнул, а потом слегка рассмеялся, будто что-то вспомнил.

– Да, и раньше тоже такое бывало, вообще-то. Мэтт вроде как… – Паоло подыскивал слово. – Мудак. Так же говорят, верно?

Эта фраза прозвучала явным диссонансом. Красивый акцент Паоло каким-то образом сделал прозвучавшее ругательство еще неблагозвучнее. Когда на моем лице возникло любопытство, он просто пожал плечами. Паоло наполнил еще один бокал и вложил его мне в руку.

Я поставила его на столешницу.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– В чем дело?

– С каких это пор ты стал знатоком вин?

– Попробуй вот это, – предложил он.

Затем послышался шепот, в котором я различила, как кто-то рядом сказал: «Он сейчас заговорит».

В комнате быстро воцарилась тишина.

У Джея Сильвера был вид человека, которому, казалось, суждено было достичь расцвета в среднем возрасте. Сильвер носил круглые очки и кардиган цвета шираза, пляшущего в бокале Паоло. Его глаза выглядели теплыми и добрыми, когда он сложил руки перед собой, как священник перед проповедью, – явно совершенно спокойно чувствуя себя в центре внимания.

Прежде чем начать, Сильвер слегка наклонил голову.

– Я хочу воспользоваться этой минутой, чтобы сказать всем спасибо за то, что вы пришли сегодня вечером. Мы не так уж часто находим время в наших напряженных графиках, чтобы пообщаться друг с другом. Я знаю, что, вероятно, в этом есть моя вина.

Тихая волна мягкого смеха прокатилась по комнате, как шум отступающего прилива, Сильвер посмотрел на свои ботинки, будто бы застенчиво извиняясь.

– Однако время от времени важно отходить от наших рабочих мест и собираться вместе. Это напоминает о нашем общем интересе и о наиболее глобальной цели нашей тяжелой работы. Мы все здесь гуманисты, верно?

Склонив голову набок, он, казалось, прочел замешательство в глазах студентов, стоявших перед ним.

– Слишком сильно сказано? Надеюсь, что нет. Бубонная чума унесла жизни двух миллионов человек. В 1918 году грипп забрал пятьдесят миллионов человек за один год. Больше, чем за Первую мировую войну. Оспа? Пятьсот миллионов человек. Процесс продолжается, и мы об этом знаем. Все лишь ускоряется. Теперь – H1-N24. Центр контроля заболеваний насчитал двадцать четыре вспышки за последние тридцать четыре года. Мы знаем о вирусе с 1976 года, но современные авиаперелеты позволяют ему легко разнестись по всему миру всего лишь за несколько дней, – сказал ученый.

Я знала об этих статистических данных – Паоло почти дословно называл те же самые цифры, но на этот раз я будто увидела перед глазами, как отец обнаруживает свои первые симптомы. Я представила себе карту с кругами инфекции, распространяющейся по всем крупным городам, и все у меня внутри сжалось от ужаса. Я хотела выбежать из комнаты, но поняла, что Паоло держит меня за руку. Я сжала его ладонь, стараясь сосредоточиться на успокаивающем ощущении прикосновения его кожи к моей.

Вечеринка все еще молчала в ответ Джею Сильверу. Он сделал паузу.

– Я называю нашу работу гуманистической, потому что мы работаем для того, чтобы человечество пережило нас.

Голос Сильвера даже дрожал от волнения. Может быть, часть из того, что говорил, было заготовлено заранее, но блеск в его глазах указывал на импровизацию. В комнате было тихо. Я поняла, что грызу ноготь на мизинце. Я взяла бокал вина, который Паоло наполнил для меня минуту назад, и сделала большой глоток.

– Я хочу кратко рассказать вам о моем первом опыте с H1-N24, – продолжил Сильвер. – Я привык говорить об экономике разработки вакцины, но это история о людях, наиболее уязвимых к вспышкам заболевания. Я никогда раньше этого не рассказывал. Примерно год я работал в восточноафриканской деревне. Речь идет о самом настоящем захолустье, и люди там жили просто. Если вы никогда не были в Африке, то поезжайте и посмотрите, какие там порядки. Во многих отношениях это бесценный опыт. Я только начинал свою карьеру, и мне нужно было многое узнать о медицине. В первый месяц я каждый день ходил в клинику при галстуке, потому что думал, что важно выглядеть профессионалом. Большинство моих однокурсников по медицинской школе жили здесь, в Штатах, в более привычных условиях, и, когда я представлял себе клиники, где они работали, я задавался вопросом, во что же я ввязался. То есть, как я тогда думал, мой приезд в Африку был ошибкой. Однако в первый же мой рабочий день в дверь клиники постучала женщина и спросила, могу ли я помочь ее ребенку.

Сильвер соединил пальцы вместе.

– И всего на секунду я почувствовал укол раздражения: меня как будто атаковало назойливое насекомое. Часть меня захотела вернуться домой, уйти еще до того, как я начал, но в глазах женщины была боль. Я почувствовал ее отчаяние и с благодарностью ощутил, что освободился из этого минутного плена самомнения. Я велел привести ее дочь. Они положили девочку на смотровой стол, и я начал искать ее пульс. Я обследовал ее руки и грудь. Я ожидал, что девочка будет гореть в лихорадке, но кожа была холодной. Через некоторое время я понял, что не могу найти ее пульс, потому что она уже умерла. Я должен был объяснить это ее матери. Все было еще хуже, чем вы можете себе представить. Тогда я решил, что сделаю все, что в моих силах, чтобы бороться с бичом инфекционных заболеваний в этом мире. Я снял галстук и никогда больше не надевал его.

Сильвер быстро вытер глаза.

– Мы должны устраивать праздники. Не чтобы отмечать свои достижения, нет, а чтобы заряжать друг друга энергией. Мы ведь так близки. Честно говоря, нам очень повезло в смысле работы. Сегодня вечером мы ближе, чем когда-либо прежде, к тому, чтобы получить вакцину. Потому что мы делаем то, что делаем.

Сильвер сделал круговое движение рукой, словно помешивая что-то в котле, и по залу прокатилась волна аплодисментов. В контексте H1-N24 общий энтузиазм заставил меня вздрогнуть, и я почувствовала, что мои ноги слегка подкашиваются. Я узнала это возбуждение в голосе Сильвера – оно напомнило мне о том, как мой отец говорил о важности своей работы, когда уезжал в медицинскую миссионерскую поездку, ставшую для него последней.

Позже мы с мамой узнали, что в районе, где он работал, произошла небольшая вспышка «гриппа», хотя подробностей нам так и не разъяснили. Он пожаловался на лихорадку примерно через неделю после приезда, остановил работу, изолировал себя, видимо, понимая возможные последствия того, что с ним происходило. Через сорок восемь часов после появления первых симптомов отец впал в кому, из которой так и не вышел.

В свои десять лет я даже не знала, что такое Либерия или почему там была гражданская война, но мама объяснила мне, кто такие беженцы и что мой отец отправился им помогать. Он должен был обеспечить им базовую медицинскую помощь наряду с массовыми прививками. Много лет спустя мама рассказала, что он планировал произнести публичную речь о вооруженных нападениях на больницы и пункты питания, когда вернется.

Конечно, то, что он был моим отцом, отчасти объясняло, почему он вызвался добровольцем в одну из самых опасных миссий. Я много раз жалела, что не была тогда достаточно взрослой, чтобы спросить его, почему он это сделал. Отца одолевала грусть – светлая, но и какая-то неодолимая, – по крайней мере, так я помнила. Годы спустя я бы задалась вопросом, боролся ли отец когда-нибудь с депрессией, как боролась я.

После того как Сильвер закончил, зазвучал легкий джаз, а затем и гул разговоров. Мне казалось, что я на съемочной площадке фильма. Паоло положил руку мне на плечо, и мне стало неловко.

– Что такое? – спросил он.

– Ничего, – ответила я. Не желая обсуждать в этот момент свои мысли, я ловко сменила тему разговора. – Что случилось с Мэттом? А Сэнди? Она твоя боевая подруга или что-то в этом роде?

Паоло откинул голову назад, как будто я сказала что-то смешное.

– Я никогда не слышал о боевых подругах. Хотя да, она моя приятельница. Ладно, я просто хотел, чтобы вы поладили. Мэтт… Я не знаю, что сказать об этом парне. Прости, он тебя смутил.

Я не стала возражать, когда Паоло снова наполнил мой бокал. Как только я сделала первый глоток, появился Джей Сильвер. Положив руку на плечо Паоло, он по-отечески сжал его.

– Кто-то чувствует себя неуютно? Никому не должно быть некомфортно на этом празднике.

Сильвер ухмыльнулся, притворяясь обиженным.

Паоло вздохнул, и на его лице отразились смущение и облегчение.

Он поднял бокал.

– Доктор Сильвер. Позвольте представить вам мою девушку. Это Эмили.

Веселость на лице Сильвера сменилась искренней заинтересованностью. Он слегка наклонил голову.

– Я рад, что вы здесь, – произнес он. – Конечно, мне хорошо знакомо ваше имя. Я был рад видеть вас на благотворительном вечере.

Мои мысли вернулись к той ночи, когда я вытащила Элли из университетского клуба еще до окончания церемонии. Я вспомнила, как разноцветные огоньки в баре отразились в глазах Паоло, и он встал, чтобы поприветствовать нас, и будто наложил на меня какие-то чары.

Я прильнула к Паоло, и он сжал мою руку.

– Так это вы вытаскиваете моего лучшего исследователя из лаборатории в урочный час?

– Да, это я, – произнесла я, как прилежная ученица, что, похоже, его не смутило.

– Что ж, тогда я должен вас искренне поблагодарить. – У Сильвера был очень легкий акцент, который я не могла определить. – Когда Паоло только начинал работать в лаборатории, некоторые из его коллег думали, что ему негде жить. Он был там, когда они приезжали утром, и оставался после того, как они уходили. Однажды поздним вечером, в первый месяц его работы, я вот так положил ему руку на плечо, – доктор Сильвер снова продемонстрировал этот жест, – и он, казалось, даже не почувствовал этого. Мне пришлось назвать его по имени, прежде чем он обернулся. Вот это сосредоточение.

– Это правда, – признался Паоло.

– Ты помнишь, что мы делали потом?

Паоло смущенно рассмеялся, очевидно, уже не первый раз припоминая эту историю.

– Доктор Сильвер пригласил меня позавтракать.

– Было пять часов утра, – объяснил Сильвер. – Я хвалил себя за то, что пришел пораньше, но он провел там всю ночь. Я отвел его в закусочную, куда все медсестры ходят после работы. Потом велел Паоло заказать все, что он хочет, и он попросил три тарелки с блинами. – Сильвер наклонился ко мне, словно не хотел еще больше смущать своего подопечного, и сказал: – А затем он все их съел.

Я вспомнила, как Паоло заставлял исчезать еду где-то в своем плоском животе практически мгновенно. Было что-то американское в его ненасытности – или, может быть, в желании ассимилироваться. Быть успешным.

– Это меня не удивляет, – сказала я.

– Я хочу, чтобы этот молодой человек оставался здоров и вел гармоничную жизнь. Я не знаю, как много он рассказывает о том, что делает для нас, но он невероятный. Настоящий бриллиант. Уверен, вы им очень гордитесь.

Я не знала, что сказать. Достаточно ли я гордилась? Действительно ли я гордилась?

Сильвер улыбнулся мне.

– Я знаю, ваш отец жил здесь. У вас семья в Нэшвилле? – спросил он.

– Семья Эмили давно живет в Нэшвилле, – вставил Паоло. – У них ферма на озере, к югу отсюда.

Он обвил рукой мою талию. Мне захотелось ткнуть его локтем в ребра.

Доктор Сильвер с любопытством улыбнулся.

– Фермерский дом, на озере?

– О нет, не фермерский, да и не на озере, – ответила я. – Всего лишь маленький коттедж и меньше десяти акров земли. Вниз по грязной грунтовой дороге после съезда с Конкорда.

– Эмили получила оба диплома в Вандербильте, – совершенно неожиданно добавил Паоло. Что-то в его гордом голосе, в его стремлении произвести впечатление вызвало у меня желание вырваться из его объятий.

– Там сложные программы, – сказал Сильвер, подняв брови. – Паоло сказал мне, что вы – психолог.

– Да, – ответила я, слегка расправив плечи. – Это правда.

– Как увлекательно. Знаете, я думаю, психология в действительности самая важная из наук. Я все время это говорю. Вас всегда интересовала психология? Вы должны рассказать мне, как начали изучать ее.

Я никак не могла рассказать ему, как именно я «начала» заниматься психологией.

– Я выбрала психологию в колледже, – ответила я. – Казалось, она мне идеально подходит.

– Она идеально подходит только блестящим умам.

Вероятно, я покраснела. Я начала понимать магнетизм доктора Сильвера, который имел такое воздействие на Паоло. Я заметила, что никто не называл начальника иначе как Доктор Сильвер, что казалось мне смехотворным, но, по крайней мере, он не затеивал драку с моим парнем и не задирал его. Сильвер пристально посмотрел на меня. Казалось, его любопытству не будет конца.

– Вы занимаетесь исследованиями или практикой?

– Я работаю в социальном секторе. В основном с детьми.

– Потрясающе, – отметил доктор Сильвер, как будто совершенно серьезно. – То, что вы меняете жизни детей, просто невероятно.

– Да, спасибо. Мне нравится моя работа. Я слышала, вы уезжаете в Польшу?

Всегда легче говорить о ком-то другом, чем о себе. Психологи делают это, чтобы спрятаться у всех на виду.

– Я был в Польше в прошлом месяце. На этой неделе мне предстоит Калифорния. Не так уж экзотично.

Доктор Сильвер опустил подбородок, и у меня возникло ощущение, что я разговариваю с Джеем Гэтсби – как будто сейчас он достанет фотографию из своих студенческих времен в Оксфорде, чтобы показать мне.

– Хотя Паоло там нравится. Есть ежегодная конференция, на которую мы все ездим. Вам бы тоже было полезно ее посетить.

Эта сторона жизни Паоло была для меня совершенно новой. Все это делало его более живым, более реальным.

Мне начало нравиться, что я оказалась на этой вечеринке.

Я заметила, как Сэнди подняла глаза, отвлекшись от слишком громкого разговора, который вела, и осмотрелась, как будто ища возможности сбежать, а затем повернулась обратно.

– Вообще, заходите к нам в любое время, – сказал доктор Сильвер. – Мы бы с удовольствием приняли вас в свою компанию, и это дало бы вам шанс встретиться с остальной частью команды.

Вернувшись к кухонному столу, Мэтт наблюдал за происходящим. Его фигура четко выделялась на свету. Он снова заправил волосы за ухо и отхлебнул из слегка подсвеченной зеленой пивной бутылки.

Позже я атаковала Паоло насчет того, с чего это он так старается произвести впечатление на доктора Сильвера.

– Он явно тебя обожает, – заметила я.

Паоло нахмурился, словно его разочаровало, что я не осознаю, насколько ценно производить хорошее впечатление.

– Я серьезно, – я ткнула его пальцем. – Тебе не нужно так из кожи вон лезть.

Руки Паоло заскользили по моим плечам, и я почувствовала, как все мои мускулы расслабились.

– Прости, детка, – сказал он. – Ты права.

Остаток вечеринки походил на сон, и позже я задавалась вопросом, действительно ли все это было. Я была не уверена.

Я вспомнила свои чувства.

Я помнила, как краем глаза следила за копной волос Сэнди, слушала ее чарующий смех, не могла не замечать наигранности в ее поведении, и изо всех сил старалась быть вежливой. Сэнди чего-то хотела.

И Мэтт, утопающий в своей толстовке, окруженный дорогими вещами, с полупустой пивной бутылкой в руках, тоже чего-то хотел. Его волосы в ртутном свете кухонной лампы напоминали угольную золу.

Однажды, когда Паоло засмеялся, я заметила, что Мэтт бросил на него взгляд, но затем отвел его. Именно в этот момент мне стало интересно, о чем же он думает.

Глава 13

Было проще держать себя в руках, когда в моем кабинете находилась Сэнди. Когда она ушла, мои мысли начали разбредаться. Эхо шагов Сэнди на лестнице едва успело затихнуть, когда я уже склонилась над ноутбуком, отбирая подходящие результаты поиска. Конечно, она понимала, что я буду искать. Как я могла иначе?

Кто такой Мэтт? Всю ли правду о нем сказала Сэнди? Я не могла знать.

Мне нужна была фамилия.

Сэнди едва успела выйти, как я нашла ее номер в документах и позвонила. Автоответчик. Я позвонила снова – опять он. Я вспомнила нервозность, прозвучавшую в ее голосе, когда речь зашла о соблюдении осторожности, и решила не оставлять сообщение.

«Она хочет, чтобы я начала искать, – подумала я. – Может, она заронила в меня эту мысль, словно семя».

Теперь вы тоже можете исчезнуть.

Я заставила себя глубоко вдохнуть. Мой организм помнил, как меня тошнило тем утром, когда пропал Паоло, – жара, ленивое покачивание лодки и безумный, слепящий глаза горизонт. Это были седативные. Наверняка это были они. Я отпила совсем немного из его бутылки, может, что-то оставалось у него на губах. Он… я остановила свои мысли на полсекунды… он упал за борт, – подумала я.

Теперь вы тоже можете исчезнуть.

Я точно знала, что буду делать, как бы много времени это ни заняло. То, что в этом не было никакого смысла, значения не имело. Мои руки дрожали над холодными клавишами. Я напрягла и расслабила сломанный большой палец и вытянула вперед мою больную ногу.

Стресс вызывает манию. Стресс, мания. Надо расслабиться.

Но расслабиться было невозможно.

Она знала, что ты это сделаешь. Паоло, должно быть, рассказывал ей, какая ты. Может быть, они даже были ближе, чем… Нет. Не были.

На своем ноутбуке я открыла сайт медицинского центра Вандербильта. Там я стала искать по имени, добавляя первую букву фамилии – очевидно, начиная с «Мэттью А». Это заняло какое-то время. Третий по величине работодатель города, очевидно, нанял довольно много Мэттью. По имени и первой букве фамилии я нашла список отделов, у некоторых были собственные странички. Я знала, что у их лаборатории нет отдельного веб-сайта. В безумном приступе любопытства, который охватил меня в первую неделю знакомства с Паоло, я попыталась разузнать, где он работает.

Ничего на Мэттью А.

Мэттью Б. Два программиста. Мимо.

Удача настигла меня с Мэттью C.

Мэттью Д. Чианчиоло. Даже звучало как-то правильно. Мои дрожащие пальцы дважды ошиблись в написании, но потом я увидела специальность: «Микробиология». Докторантура, четвертый год. Четыре года, и так хочется увидеть свою публикацию. Четыре года нарастающего отчаяния. «Аквариум с акулами», как сказал в связи с Мэттом Паоло.

Вернувшись на главную страницу, я продолжила поиск, и передо мной появилась его фотография. На ней Мэтт выглядел моложе. Волосы короче и причесаны аккуратно. Загорелый. Вероятно, его сфотографировали во время какого-то инструктажа, подумала я. Вот только когда – четыре года назад?

Я всмотрелась в его темные глаза.

«Яд, – сказала Сэнди. – Чистый яд».

Я еще дважды попыталась дозвониться до Сэнди. Связи не было. Я снова не оставила сообщения. Очевидно, она не хотела разговаривать по телефону.

Я написала ей: «Можешь мне позвонить?» Я понимала, что все порчу и подрываю ее доверие ко мне, но уже не могла остановиться. Я говорила себе, что это не так, что она сама пришла ко мне. Любой бы понял.

Я набрала Мэтта Чианчиоло в поисковых системах – Google, Yahoo и Bing. Записи, где были упоминания о нем, казалось, на экране выделялись ярче. Как будто у меня срабатывала интуиция. Большая их часть напоминала замкнутые петли, в которых его имя просто связывалось с его работой. Затем список начали разбавлять случайные совпадения, возникали другие люди с тем же именем или фамилией. Был Мэтт Чианчиоло, игравший в младшей бейсбольной лиге в Аризоне с 1997 по 1999 год. И Том Чианчиоло, арендовавший недвижимость. Я скопировала то, что нашла, в файл на рабочий стол.

Потом я просмотрела Twitter, Instagram и Facebook. На первых двух даже близко ничего не было. Я предположила, что Мэтт может прятаться, заходить под фальшивым аккаунтом. Я знала детей, которые так поступали, чтобы избежать функции родительского контроля или обойти возрастные ограничения сайтов.

Мэтт Чианчиоло был зарегистрирован на Facebook. Мое сердце екнуло, когда я нашла его фотографию. Во рту пересохло, и я стиснула зубы. Фотография была сделана несколько лет назад, должно быть, примерно в то же время, что и снимок из медицинского центра. Темные очки закрывали глаза, но это определенно был Мэтт – те же волосы, тот же подбородок. Такое же выражение, что было у него в тот вечер, когда я с ним познакомилась, – злое, вызывающее. Я знала, такой взгляд бывал и у детей, с которыми я работала. Эти взгляды словно говорили – все вокруг против них и в мире царит сплошная несправедливость. Больше он ничего не разместил на свою страницу, а может, сделал ее доступной «только для друзей». Даже его список друзей не был доступен для просмотра. Как будто ему нужна была страница только для приличия. Я скопировала ее в папку и двинулась дальше.

Снаружи в старых окнах дребезжал ветер. Время от времени я слышала в коридоре шаги Марти. В остальном единственным звуком был шум от теплого воздуха, который поднимался через скрипучие вентиляционные отверстия и пытался конкурировать с первой в сезоне настоящей прохладой. Время от времени внутри стен раздавался звон металла о металл, словно гаечный ключ стучал по трубе. «Старое здание», – подумала я.

Существовали платные сайты, которые выдают некоторую дополнительную информацию о людях, – я о них знала, но никогда не заходила. Я взглянула на экран, чтобы узнать время, а затем на сумочку, где лежали мои лекарства. Я знала, что пришло время принять ламиктал, но не могла сделать паузу. Некоторые люди садятся в поезда. Я была поездом. Я была валуном, который не остановится, пока не докатится до подножия холма. Я протерла глаза, нашла кредитную карточку, покрутила запястьем, чтобы снять напряжение.

Я заплатила за вход на трех сайтах. Информация, указанная на всех трех, в значительной степени совпадала, но дала мне то, что нужно: второе имя (Дэниел), последние три адреса (в том числе две квартиры в Колледж-Парке, Пенсильвания) и список родственников, которых, как я знала, я буду до ночи «гуглить», проверять по перекрестным ссылкам, искать в социальных сетях и, вероятно, даже раздобуду их личные данные.

Я развернула карту и нашла его текущий адрес. Я знала эту улицу, она находилась меньше чем в трех милях от меня. Летом, когда я училась в колледже, футбольная команда бегала вдоль нее.

Спутниковую карту я тоже проверила, чтобы быть до конца уверенной.

Теперь я точно знала, куда иду.

Я загнала свой «Форд Рейнджер» на стоянку напротив квартиры Мэтта и выключила двигатель. Еще не было и пяти часов – он никак не мог вернуться домой из лаборатории. Паоло всегда работал до шести тридцати, пока было светло, даже до семи тридцати, если было необходимо. Но и приход домой в девять тридцать никогда не вызывал вопросов. У меня было время.

Не надо.

Но было просто невозможно не заглянуть.

Подожди.

Моя трость стучала по металлическим бетонным ступеням, пока я поднималась на второй этаж, где нашла его дверь. Ни коврика, ни украшений. Просто черная краска. Я посмотрела вниз, на задний двор, на тропинку, ведущую к открытой двери прачечной. Здесь он и жил. Убийца Паоло. С того места на лестничной площадке, где я стояла, можно было увидеть на другой стороне улицы выцветший капот «Форда». Я дотронулась до ряда серебряных почтовых ящиков, нашла ящик Мэтта, а затем спустилась вниз и стала ждать.

И я начала ждать. Шесть, семь, восемь. Я умирала с голоду. Все-таки, с трехчасовым опозданием, я приняла лекарство, которое, как я знала, не даст мне заснуть, если даже предположить, что в данных обстоятельствах сон вообще возможен. За эти годы я достигла тонкого нейрохимического равновесия – своеобразной гармонии внутри себя, – но время и дозировка были важны. Я изменила расписание приема своих лекарств, и теперь перестройка могла занять несколько дней. Я вздохнула, решив немного расслабиться.

Девять часов. Все меньше автомобильных фар проносилось мимо. Я приоткрыла окно своего грузовика, и в него со свистом ворвался ветерок. Я подняла воротник и откинулась на сиденье, глядя в темное окно.

Это безумие.

Это все было бессмысленно, я знала это. Никакой аналитической работы в том, что я здесь сидела – и в двух часах в Интернете до этого, – и в помине не было. И это я знала тоже. Но я оказалась там, где мысли, мечты и фантазии сливались воедино. Вспышки воспоминаний из прошлого года возникли перед моим взором, а потом я резко проснулась. Мои пальцы согнуты, из-под капота поднимается ярко-оранжевое пламя. Авария. Люди, которых я могла убить. Моя голова снова откинулась назад.

Я повернула ключ, чтобы посмотреть время на приборной панели. «Десять двадцать» – сообщали мне синие цифровые линии. В окне Мэтта по-прежнему не было света. Я знала – ожидание может продолжаться всю ночь и ни к чему не привести.

У меня была назначена встреча на 8.00 с новым ребенком, и мне хотелось быть отдохнувшей и готовой делать ту работу, которая у меня лучше всего получалась. Я буду на этой встрече. Без сомнений.

Я приложила губы к алкотестеру, подула и завела машину.

Я была где-то далеко. Кажется, я грезила наяву. В моей памяти всплыли картины прошлого лета, когда мы с Паоло стояли на крыльце нашего семейного домика, на дальнем конце соседнего округа. К тому времени мы знали друг друга уже месяц.

Домик – так называли его мои дяди. На самом деле это была лачуга, но мне она нравилась. Однокомнатный дом со скрипучим полом, шатким крыльцом спереди и сзади, такими же шаткими ступеньками и прудом. Моя семья владела им и прилегающей территорией в течение… даже не знаю, какого времени. Я понятия не имела. Я также не понимала, почему, даже когда у нас не было денег, никто никогда не заговаривал о продаже этого дома. Речь шла о хорошем участке земли – около двадцати акров. Я думаю, маме и дядям был приятен сам факт обладания им, это было как держать в ладони серебряный пенни. Собственный кусок земли будто указывал на то, что наша семья что-то собой представляла.

По какой-то причине в этом месте всегда останавливалось время – высокие открытые деревянные балки, на которые я в детстве пыталась посадить бумажные самолетики, деревянные панели… Грязная подъездная дорожка тянулась на четверть мили от шоссе до ворот, и белая изгородь будто прочерчивала ее тонким мазком кисти.

Однажды поздним летним вечером я выбежала из домика, чтобы забрать ужин для себя и Паоло. Когда мы были вместе, это напоминало гипноз, которому меня подвергли против моей воли. Будто я узнала, что мне подсыпали лучший наркотик, который только можно себе представить. Страх и злость постоянно скреблись где-то глубоко внутри меня, даже если мне хотелось прыгать от радости как сумасшедшей. Но это была не одержимость: любовь – это самый здоровый способ потерять контроль над собой.

– Я вернулась! – крикнула я, держа сумку с продуктами. – Чем ты там занимаешься?

Он улыбнулся своей заразительной улыбкой. И тут я увидела, на что смотрит Паоло.

– О боже, нет! – воскликнула я, смеясь. – Этот ежегодник! Раньше у меня были ужасные волосы.

Я попыталась выхватить ежегодник, но он перебросил его из одной руки в другую, потом снова, пока я не упала со смехом прямо на него. Он тоже засмеялся. Он обнял меня. Такой теплый.

Потом я рассказала Паоло, что огни на шоссе напоминали мне о масштабах мира, о том, как я смотрела на них в детстве. Я указала на пару фар, появившихся на горизонте, которые уверенно двигались вперед. Корабль в море.

– Они отсюда выглядят как светлячки, – сказала я.

Паоло обнял меня за плечи.

Издалека донесся раскат грома.

– Скоро пойдет дождь, – произнес он.

Секунду назад у меня была такая же мысль; я надеялась, что дождь будет шептать нам и стучать по окнам и крыше. Первые капли неохотно усеяли пыльные ступени крыльца, как будто могли быть последними или как будто облака знали, что не стоит сразу показывать всю свою мощь. Через минуту капли были уже размером с четвертак, и земля вокруг дома начала превращаться в грязь.

Затем последовала вспышка. Я увидела и услышала ее одновременно – жало гигантской осы, нацеленное на землю. Мы замерли, словно по команде, и капли били по нашим загорелым ногам. Я схватила Паоло за руку. Из вяза рядом с дорогой тут же взвился огонь. Языки пламени тянулись к облакам, дым взвивался к небу с такой целеустремленностью, будто шел от жертвенника.

Я смотрела как завороженная. Началось.

Паоло вбежал внутрь, за ним захлопнулась сетчатая дверь. Он крикнул через плечо:

– Было слишком сухо. Все сгорит, если мы сейчас уйдем.

Он был прав. Трава была высокая, а листья желтые, как пшеница.

Паоло ругнулся на свой телефон, на котором не было сигнала, отбросил его и нашел мой.

– Нужно подойти ближе к окну, – сказала я ему. Все происходящее меня и пугало, и веселило. Мама иногда говорила о покупке стационарного телефона. Не случилось.

В конце концов телефон Паоло поймал сигнал, и он громко заговорил: «Молния ударила в дерево, и огонь быстро распространяется».

– Детка, – заорал он, – детка, какой тут адрес?

Я даже не знала.

– Шоссе 96, к югу от съезда с Конкорда, примерно в трех милях вниз.

Тлеющие угольки плыли над прудом и исчезали в его темном зеркале. Я вытерла вспотевшие руки, когда еще одно дерево загорелось и вспыхнуло пламенем, как будто только этого и ждало. Огонь цвета заката подсветил низкий, темный край грозовых облаков, до нас долетел запах обугленной сосны. Рядом с дорогой остановились несколько фар. Тысячи пылинок заплясали в их сиянии – тлеющие угольки косым дождем сыпались справа, создавалось впечатление, словно все было под водой.

– Я надеялась, что приключения начнутся после пятого свидания, – сказала я.

Пепел осел на перилах. Паоло провел по ним рукой и смахнул его. Между нами и деревьями ветер разносил сотни белых хлопьев.

Его акцент стал резче.

– Они будут с минуты на минуту.

Я осмотрела гостиную. Все вокруг было деревянным: если огонь коснется дерева, то все сгорит через несколько минут.

Из-за холма, который поднимался на запад к городу, донеслись первые звуки сирены.

Утро среды, Хеллоуин. Еще один прием ламиктала, глоток воды.

Дышать.

Как вести себя нормально, словно ничего необычного и не происходит? У меня это выходило ужасно. У меня была тысяча вопросов. Требовалось снова встретиться с Сэнди, хотя бы для того, чтобы избавиться от ощущения нереальности происходящего. Я попыталась позвонить ей на следующий день, но повесила трубку, когда звонок был переведен на автоответчик. Я вспомнила подозрение в глазах Сэнди и ее пугливую, птичью манеру держаться. Как бы сильно я ни нуждалась в ободрении, отпугнуть Сэнди я боялась больше.

Мои мысли разбежались – черепная коробка наполнилась отзвуками. Я поймала себя на чувстве, что смотрю в никуда.

Делая бутерброд и шинкуя помидор, я обрезала указательный палец. Я не осознавала, что произошло, пока не почувствовала теплую каплю крови на босой ноге. Томатно-кровавая смесь была как пятно Роршаха на белой разделочной доске. Я вымыла лицо холодной водой.

Весь день по старому деревянному полу двигались тени от голых ветвей, колыхавшихся на ветру. Мамины ребристые окна казались мягкими стеклянными волнами. Даже при нынешних обстоятельствах я все еще не привыкла к ее отсутствию. Мамин дом казался огромным по сравнению с моей квартирой и производил бы впечатление пустого, если бы не Энди, спавший в постели рядом со мной ночью и покорно терпевший медленный темп наших утренних прогулок. Я не могла не задаться вопросом, кто жил в моей квартире к тому времени. Кто спал в моей старой спальне и готовил еду на старой кухне? Кто-то. Неясная фигура, неопределенный человеческий силуэт завладел этой, довольно важной частью моей жизни. Я провела пальцами по мягкой черной шерсти Энди. Пластырь вокруг моего указательного пальца собрал волоски черной шерсти, которая, заметила я с улыбкой, была длиннее моих волос.

Я была рада Хеллоуину. Этот день дал мне возможность сосредоточиться и что-то сделать. Как вновь оказалось, я не умела ждать. Переход с летнего времени был только на следующей неделе, но к половине шестого уже почти стемнело. Вниз по улице в обоих направлениях текли люди в костюмах и со светящимися экранами айфонов. Я наполнила деревянную миску конфетами «Херши» и привязала Энди рядом с собой на крыльце. Вечер выдался теплым, и капюшон моей толстовки тяжело ложился на шею. В мамином квартале по обеим сторонам улицы были тротуары, и, по понятным причинам, он был популярен у охотников за сладостями. Во дворе ее соседки из вечнозеленой лужайки торчали пластиковые надгробия. Из земли выкарабкивался скелет.

Мой телефон защебетал – перезванивала Элли.

– Ты оставила мне сообщение вчера вечером, после нашего разговора, – без энтузиазма напомнила она мне.

Я все переосмыслила. Говорить Элли слишком многое показалось мне ошибкой. Мне нужно было утвердиться в своих предположениях. В данном случае доверие – это не то, на что мне следовало делать ставку.

– Просто в субботу мне будет легче все тебе объяснить. История просто сумасшедшая. Я хочу убедиться, что все это правда, прежде чем втягивать тебя.

На фоне у Элли я услышала гул голосов, телефонные звонки, чей-то недовольный крик.

– Ты на работе? – спросила я с сомнением и оттенком профессиональной зависти. – Ты такая трудолюбивая?

Она слегка засмеялась.

– Я, правда, уже ухожу. Вечеринка на Хеллоуин с моим мистером.

«Супружеская жизнь», – подумала я.

– Ты не хочешь куда-нибудь выйти погулять? – ее голос звучал ободряюще.

Я водила ногой взад и вперед по бетонному крыльцу. Когда я услышала фразу со словом «выйти», то ощутила слабое возбуждение, которое напомнило мне о моих лихих временах. Я почти что ощутила сладкий привкус водки и почувствовала липкий, темный дым в горле, означавшие полную потерю контроля, уход в отрыв. Я знала, люди могут веселиться, не лазая по крышам и не уводя мальчиков, чьих имен они не хотели знать, в тень вязов на заднем дворе. Им было противно, хотя иногда и приятно следить за тем, как кто-то теряет над собой контроль. Им нравится наблюдать со стороны. Вот что раньше означало «выйти погулять».

Люди хотят узнать, что произойдет, когда чувствуют, что может произойти все что угодно.

– Нет, – сказала я. – Ночью я остаюсь здесь.

Закончив разговор, я повертела телефон в руках. Чего я действительно хотела, так это ходить по кухне и кусать свои кутикулы, наедине со своими мыслями. Я погладила Энди по спине и протянула миску с конфетами, когда первая группа поднялась по маминой лестнице. Два вампира и один персонаж, которого я не опознала.

Вверх и вниз по улице маленькие тени следовали за большими тенями и преломлялись в прямоугольниках яркого света. Тени двигались пачками. Большинство людей были в костюмах или масках. Притворялись, что они не те, кто на самом деле. Иногда группы останавливались, а затем, казалось, вспышка света из открывшейся двери снова позволяла им идти дальше. Поскольку я не жила в этом районе уже много лет, я, конечно, не знала никого из детей. У некоторых родителей появлялось озадаченное выражение лица, когда они подходили к крыльцу, ведь они ожидали увидеть мою маму. Роль мамы, подумала я, сегодня вечером будет играть ее дерганая, психическая дочь. На других лицах увидела сдержанную вежливость, даже настороженность. Это были родители, приехавшие на машинах.

Позже я позвонила маме и почти что расслышала Дестин в фоне – звон бокалов и столового серебра над ленивым накатывающим приливом. «Двадцать четыре градуса минимум», – сказала она мне.

– Почему бы тебе не привести Энди? – спросила мама, как будто я могла. Увольнение стерло из ее памяти условности рабочей недели. Потребовалось много сил, чтобы не рассказать о встрече с Сэнди. Я знала – подобное откровение только заставит ее волноваться, а может быть, даже вернуться. Поэтому я солгала, умолчав об этом. Я сказала ей, что должна сосредоточиться на своей психологической практике и что Марти о ней спрашивал. Чувство вины за эту ложь застряла тупой болью в моем горле.

Я все еще слышала мамин смех, как вдруг увидела знакомое лицо, приближающееся, тянущее за собой лицо поменьше, тоже знакомое, словно тень.

В это я с трудом могла поверить.

Неужели он искал меня?

– Я тебе перезвоню, – произнесла я.

Глава 14

Кол двигался с той же осторожностью, как и другие родители, которые рыскали по длинным тротуарам моего района в этот единственный вечер в году. А ведь Нэшвилл – не совсем мегаполис. Я даже отчасти удивилась, что не столкнулась с ним раньше.

Боже, расписание решает все.

Несколько друзей Паоло позвонили мне после его исчезновения, но не Кол, с которым он был ближе всего. Я почему-то сразу решила, что больше никогда его не увижу.

Он выглядел точно так же: его коротко подстриженные каштановые волосы были аккуратно зачесаны набок, а зеленые, выгоревшие на солнце глаза ярко выделялись на фоне кожи цвета чая. Я почувствовала запах мыла «Айриш Спринг», когда он взошел на крыльцо.

Кол остановился, когда узнал меня, и его лицо напряглось. Рука друга Паоло упала на плечо его дочери.

Оливия высвободилась и села рядом со мной. Она сразу спросила, что я наделала со своими волосами.

– Ты подстриглась! – заметила она.

– Да, именно, – подтвердила я, когда девочка потянулась к миске. Я удержалась от того, чтобы сообщить, что она стала выше, и вместо этого коснулась ее спутавшихся в радостной гонке за угощениями кудрей. Россыпь веснушек на ее носу потемнела, а зеленые глаза стали такими же, как у отца.

Кол предупредил ее:

– Оливия… Только одну штуку.

Кол никогда не отличался жизнерадостностью, но теперь был еще более сдержанным. Мне захотелось сказать Оливии, чтобы девочка не обращала внимания на ворчание отца и брала столько, сколько хотела. Или начать вытряхивать миску в ее фланелевую тыквенную сумку, пока та не переполнится. Я улыбнулась отцу девочки и щедро наполнила сумку шоколадом.

– Я не знал, что ты здесь живешь, – коротко заметил Кол. Вот и все, что он, казалось, мог сказать по этому поводу.

– Это дом моей мамы. Я проведу здесь некоторое время. Ты живешь неподалеку?

Вмешалась Оливия:

– Знаете, папин дом о-о-очень далеко. Мама осталась в городе, когда они расстались, но папа любит тишину и покой. – Она пальцами изобразила кавычки. – Значит, мы должны ехать в город, чтобы колядовать.

– О!

Кол оглянулся через плечо на улицу.

– Оливия…

Энди встал и обошел девочку, тыкаясь носом в ее локти. Оливия завизжала от радости.

– Это Энди, – сказала я. – Думаю, ты ему нравишься.

– Да, мне он нравится тоже! Эй, вы все еще любите смотреть софтбол?

– Нет, я смотрела его только в прошлом году.

– А почему только в прошлом?

Я посмотрела на Кола, который, казалось, смирился с тем, что ему надо молча перетерпеть, пока наша встреча не закончится. Он смотрел на мою трость, на мой гипс.

Мои мысли вернулись к тому, как Оливия прошлым летом хваталась за теплые металлические поручни на трибуне. Тогда я объяснила ей, что птицы, кружащие вокруг огней на поле, на самом деле – летучие мыши.

– Как Стеллалуна[1], – сказала ей я, когда Оливия поморщилась. В следующий раз, когда я вновь увидела ее, я принесла из своего кабинета знаменитую книгу, чтобы она посмотрела. Мы сблизились с дочерью Кола из-за того, что играть в софтбол было гораздо интереснее, чем смотреть его.

После пятой игры по дороге домой я положила руку на плечо Паоло и спросила, что он думает о детях. Он покачал головой и выковырял из-под ногтей грязь с поля, лукаво улыбнувшись.

– Конечно. Вот только тебе не кажется, что сначала мы должны пожениться?

– Это старомодно, – поддразнила я Паоло.

Паоло на лето снял двери со своего джипа, и, когда он нажал на газ, было похоже, словно мы попали в торнадо. Я поцеловала его в шею, пока он переключал передачу.

Казалось, это было в другой жизни.

– У меня был друг, который играл в команде твоего отца, – объяснила я Оливии.

Она удовлетворенно улыбнулась. Ее глаза загорелись новой идеей.

– Можно мне попить?

– Нет, детка, – пробормотал Кол.

– Конечно, – синхронно с ним сказала я.

Когда я обернулась, девочка уже сидела на корточках у двери рядом с Энди, который лаял, уткнувшись носом в стекло. Кол сделал еще один шаг к тротуару, избегая смотреть мне в глаза:

– Нам надо идти, – у друга Паоло был снисходительный тон родителя, стремительно теряющего контроль над ситуацией.

– Папа, я хочу пить. Она сказала, я могу попить.

– Кол, я с удовольствием что-нибудь принесу.

Его буквально загнали в угол. Он никак не мог отказать дочери в стакане воды, и он это знал. Кол покачал головой, и Оливия вошла в гостиную. Она засмеялась, когда Энди начал лизать ее руки. Я осторожно взяла Энди за ошейник, и Оливия проскользнула на кухню.

– Она уже ела конфеты, – предупредил Кол.

– Две конфеты «Растяпа», одну «Кит Кат» и одну «Поцелуй Херши», – запела девочка, – и один пакетик леденцов.

– «Кит Кат» – моя любимая конфета, – призналась я.

– Смотри, я танцую. Я умею делать пируэты! – воскликнула Оливия. – Вот!

Я налила ей воды из маминого стеклянного кувшина, пока девочка крутилась. Оливия крутанулась раз, другой, затем остановилась, чтобы избавиться от головокружения, после чего повернулась в третий раз.

– Отлично. И как давно ты берешь уроки?

Оливия посмотрела на Кола, стоявшего со скрещенными на груди руками.

– Несколько месяцев, – ответил он.

– Я обычно живу с мамой, но она была в отъезде, поэтому я оставалась с папой весь месяц.

Я протянула ей стакан и посмотрела на Кола.

– Могу я тебе что-нибудь предложить?

– Нет-нет, не надо.

Оливия вернулась к Энди. Они подружились. Молчание Кола казалось таким неловким, что я не могла его вынести. Я ждала, что он произнесет хотя бы одно предложение длиннее трех слов.

– Играешь в софтбол этой осенью? – спросила я.

– Только что кончился сезон.

Он снова сложил руки на груди, приняв позу морпеха, и оглядел мамину гостиную, как будто искал предмет, достойный занять его на следующие несколько минут.

Я встала перед ним.

– Как поживаешь, Кол? Я не видела тебя после того, что случилось.

– Мне нужно в туалет! – объявила Оливия, поднявшись. До этого она стояла на коленях и гладила Энди, позволяя ему лизать ее лицо.

Я проводила девочку вниз по коридору, а когда вернулась, губы Кола были настолько плотно сжаты, что, казалось, остатки терпения он собирает из каких-то самых дальних закромов. Он и не собирался со мной разговаривать.

Я больше не могла терпеть подобное.

– В чем проблема? – Я понизила голос, чтобы Оливия не услышала. – Ты ведешь себя как придурок.

Его голова слегка наклонилась, как будто на механических шарнирах.

– Да, – сказала я, – как мудак какой-то, придурок. Я не делала тебе ничего плохого, Кол.

– Я этого и не говорил.

Его взгляд был спокойным. Кол снова быстро посмотрел на дверь. Спокойствие может привести в бешенство.

Я продолжала говорить громким шепотом. Из глубин моей души поднимался ужас от чувства собственной вины, которое я сейчас в себе обнаружила. Только вот эти страхи я никогда не облекала в слова.

– Думаешь, я – сволочь? То есть это я несу ответственность за то, что случилось? Ну, так звони в полицию. Я не убивала твоего лучшего друга.

Кол молчал.

Встречи с детективом Мейсоном и Сэнди оставили глубокие раны. Я словно истекала кровью и не могла ее остановить.

– Я ведь тебе сразу не понравилась, но я всегда была добра к Паоло. Как, впрочем, и ты.

– Ты действительно хочешь поговорить об этом?

– Да.

Кол поднял брови.

Я отступать не собиралась. Оливия ничего не могла услышать.

– Однозначно.

Кол пожал плечами.

– Что ж. Мне неприятно такое говорить, но ты была плохим выбором, Эмили. И я действительно думал так с самого начала. Такое у меня было мнение, – Кол с облегчением вздохнул, наконец-то произнеся эти слова вслух.

– Почему это я была плохим выбором, Кол?

– Ты долбанутая.

Эти слова не произвели на меня ни малейшего впечатления. Неужели слово «долбанутая» было самым сильным в его арсенале? Я «выстрелила» в ответ.

– Коли мы проясняем ситуацию, Кол, я полагаю, что ты мне просто завидовал. Дескать, я украла твоего друга. Действительно, он проводил больше времени со мной, чем с тобой.

Кол сделал такое лицо, словно я несла полную чушь.

– Я тебя умоляю, – простонал он.

– Нет, я думаю, проблема была именно в этом. Я похитила у тебя друга, да еще в момент твоего развода, и ты разобиделся на меня.

Кол кивнул, будто он действительно принял мой довод, после чего возразил:

– Дело было не в каком-то конкретном моменте. Просто ты пристрастила Паоло к таблеткам, которые его и уничтожили.

Такого я не ожидала. В коридоре я услышала шум воды и пение Оливии. Ее голос приглушала закрытая дверь ванной.

Я подалась вперед.

– Прости, кажется, я не расслышала: что ты сейчас сказал?

– Я не пытаюсь затевать ссору с тобой в твоем доме.

– Это не мой дом, – заявила я, словно это имело хоть какое-то значение. – Тем более уже слишком поздно.

– Спасибо, что разрешила Оливии воспользоваться ванной и дала ей воды.

– М-м-м, нет. Так дело не пойдет.

– Забудь, – Кол выпрямился. – Это все уже не имеет никакого значения, Эмили.

– Не имеет значения? Да пошел ты!

Мы должны были закрыть эту тему.

Кол вновь поднял бровь, глубоко вздохнул и стиснул зубы.

– Ты же слышала, что я сказал. Я не буду повторять одно и то же.

Я встала, уперев руки в боки.

– Я слышала, что ты сказал какую-то бессмыслицу. Может, пояснишь?

Я шагнула ближе к Колу. Он был неподвижен, как ствол дерева.

Он сделал еще один вдох, и на мгновение я словно увидела, через что ему пришлось пройти. Волна сочувствия к его потере захлестнула меня. Я была настолько опустошена исчезновением Паоло, что рисковала забыть обо всем и всех на свете, сосредоточившись на своем горе.

Кол продолжал:

– Ты говоришь, той ночью… таблетки, которые принимал Паоло, попали к нему не от тебя?

Мне хотелось кричать. Мне хотелось сломать трость о колено. Я хотела рассказать ему о Сэнди.

– Да, ты чертовски ошибаешься насчет меня. Если он и принял что-то, то уж точно не по моей указке.

Голос Кола вновь стал жестким.

– Он принял ряд дурных решений после того, как встретил тебя. В этот период. Я знал его тогда уже год. Я познакомился с Паоло, когда он только приехал в эту страну. До того, как все изменилось.

Я еле сдерживала слезы.

– Дурные решения? Например?

– Он полностью изменился. Из-за наркотиков? Из-за регулярной ночной работы? Вот ты мне и скажи.

Я не понимала, о чем он говорит. Наркотики? Он имел в виду лекарство от СДВГ?

– Я принимаю только одно лекарство, – попыталась объяснить я. – Иногда два. Однако я не употребляю наркотики.

Мои слова начали звучать так, будто я оправдываюсь.

Глаза Кола сузились, как будто он регистрировал ошибки, которые обнаруживал в собственной голове.

– Он был измотанным. Постоянно усталым. Он начал везде опаздывать после того, как вы познакомились.

– Кол, он всегда и везде опаздывал. Паоло работал шестьдесят пять часов в неделю.

Кол пожал плечами и использовал против меня еще один аргумент:

– Он приходил на игры пьяным.

Я нахмурилась. Я знала, что так было всего один раз. Мы с Паоло тогда весь день валялись в саду на покрывале среди зеленых бутонов ранней весны. Это был его первый выходной за неделю, и я тогда открыла бутылку вина.

– Это было всего один раз, Кол. И я бы не стала использовать слово «пьяный».

Кол сделал странный жест руками, как будто отпускал что-то.

– И все равно.

– Что – все равно?

Я снова шагнула вперед.

– Последние два месяца перед гибелью он не являлся на встречи со мной – я уж и не помню, сколько раз. Это был уже не он. Я вызвал его на разговор, понимая, что-то не так. Знаешь, что мне сказал Паоло? «Я забочусь об Эмили».

Это было как пощечина. Оливия вышла из ванной и сделала еще один глоток из стакана с водой. Девочка вопросительно посмотрела на нас, поставила стакан на стойку и продолжила играть с Энди на полу. Мы с Колом, не сговариваясь, ушли в гостиную.

Должно быть, я выглядела столь же обескураженной, как и чувствовала.

– Что-что? – продолжила я разговор. – Заботится обо мне?

Мужчина вздохнул.

– Я просто не верю, что самый умный, самый амбициозный из всех, кого я когда-либо знал, парень, выросший возле воды, просто случайно… без чего-то химического… – Кол сделал паузу, после чего произнес слово, которого до этого избегал: – Утонул. Это так не похоже на человека, которого я знал. Мне очень жаль. Правда. Я знаю, ты через многое прошла, и мне не хотелось всего этого говорить. Однако раз уж ты завела этот разговор, если задаться вопросом, откуда могли взяться наркотики – а я им задался – …не нужно быть гением, чтобы предположить – лекарства могли принадлежать девушке Паоло, чья сумочка была похожа на аптеку.

– Это гадко так говорить. И глупо, на самом деле.

– Паоло сам так ее описывал.

Я замерла.

– Паоло говорил, что моя сумочка похожа на аптеку? Но даже если и так… Это же не имеет никакого отношения к делу.

– Никакого?

Я готова была задушить Кола. Я с огромным трудом понизила голос.

– Слушай, я творила хрень. Я столько раз творила хрень, что перестала даже считать. Я сотворила полную хрень даже после смерти Паоло – села в машину и поехала в состоянии алкогольного опьянения, но я не сижу на таблетках. Паоло никогда не брал ничего из моих лекарств.

Из кухни донесся звон бьющегося стекла. Мы с Колом бросились туда и увидели Оливию, стоящую в луже.

Ее глаза округлились от страха, а голос срывался – девочка почти плакала.

– Энди прыгнул, и я тоже…

Поборов раздражение, мы повели себя как взрослые. Тут же наши голоса изменились.

– Милая, все в порядке, – сказала я Оливии, когда та уткнулась лицом в отцовскую рубашку.

С Оливией на руках Кол двинулся к кладовке, и я кивнула ему вслед. Он вошел и взял мамину метлу и совок.

– Если ты заберешь Энди, я уберу стекло.

Я предположила, что именно такими были морские пехотинцы – каждый делал свое дело. Я схватила Энди за ошейник и вернулась на крыльцо, где осмотрела его лапы.

Когда я вернулась в дом, Оливия сидела за кухонным столом, а Кол вешал полотенце на край раковины.

– Я уже обо всем позаботился. – Тон Кола вновь стал деловым. – Возможно, стоит пройтись тряпкой еще раз, на всякий случай.

– Да, – мой голос звучал удивительно официально, когда я села рядом с Оливией. Девочка положила руки и голову на стол.

– Мне очень жаль, – сказала она.

– Все хорошо. Просто стакан, – заверила я Оливию. Тут мне в голову пришла идея. Я отодвинула Кола в сторону и нашла в кухонном ящике веревку и ножницы. – Кроме того, у меня есть волшебная пыль, которая соединяет все обратно. Я просто посыплю ею стекло, если потом найду, и все.

Оливия улыбалась в предвкушении и стала наблюдать за моими руками.

– Что ты имеешь в виду?

– Садись, – я указала на стул.

Девочка села. Энди смотрел на нее, высунув язык.

Депрессия делает людей эгоцентричными, в отличие от работы с детьми. Нужно просто полностью сосредоточиться на них. Оливия выпрямилась, улыбнулась. Волшебство уже сработало.

Я сделала, как показывал мне Марти, и скрутила петлю. Я нашла в кармане «пыль», закрыла ножницы, показала девочке разрез, сотворила чудо. Затем снова собрала веревку.

– Как ты это сделала?

– Я тебе уже сказала. – Пришла моя очередь говорить спокойно. – Магия. Работает с чем угодно.

Оливия посмотрела на отца, закатившего глаза.

– Покажи-ка мне еще раз!

Я выполнила ее просьбу.

– Нам и правда пора, – наконец сказал Кол.

Оливия вскочила на ноги, поблагодарила меня и погладила по пути Энди.

– Сейчас подойду, – крикнул ей вслед Кол.

Мужчина так долго смотрел на свои ботинки, что я чуть сама не нарушила молчание. Вдруг он произнес:

– Ты права.

Я уже готова была яростно протестовать, но замолчала.

– Ты все правильно сказала, – продолжил он. – Предписания твоих врачей меня не касаются. Я поспешил с выводами. Прошу прощения.

Теперь была удивлена я.

– О, хорошо. Спасибо.

– Эмили, я не должен был…

– Ох, лучше замолчи. Не веди себя так странно и официально. Я просто не понимаю. Паоло тебе так и сказал, что он заботится обо мне?

Кол кивнул, щурясь на меня.

– Что?

– На самом деле… – Мужчина подыскивал нужные слова. – Теперь в этом еще меньше смысла.

Я не могла не согласиться. Я до боли хотела рассказать ему о Сэнди, но какой частью ее истории можно было поделиться?

– Есть кое-что… Что может произойти…

Мужчина обернулся.

– Кое-что?

Я протянула ему свой телефон.

– Запиши сюда свой номер. Сейчас явно не лучшее время, но, может, я могу позвонить тебе на этой неделе?

Кол держал телефон так, словно это было животное, готовое его укусить.

– Я не буду донимать тебя по телефону, Кол.

Видимо, обдумав мои слова, он резко ткнул указательным пальцем в экран и вернул мне телефон.

Наблюдая, как они с Оливией спускаются по ступенькам крыльца, мне невыносимо хотелось «промотать» время до встречи с Сэнди. Желание увидеть ее, выяснить, что же она узнала, пылало, как раскаленный уголь, у меня внутри.

Глава 15

За полтора года до событий на озере я познакомилась с Колом – в тот же вечер, что и с Паоло – на благотворительном вечере по сбору средств на медицинские исследования. Я притащила с собой Элли в качестве спутницы.

– Объясни мне, зачем мы идем на благотворительный вечер? – спросила она, когда я мчалась к университетскому клубу, словно застывшему во времени, с его внушительными гардинами и увесистыми столовыми приборами.

В голосе Элли было столько скептицизма, что я даже улыбнулась – отчасти для того, чтобы скрыть обиду.

– Для исследования H1-N24. С тех пор прошло почти двадцать лет…

Все тут же изменилось, как только она поняла, вспомнив о моем покойном отце. Глаза Элли засветились теплом, даже жалостью, и она сжала губы.

– Мы неплохо проведем время, – сказала я, зная это наверняка, потому что специально спрашивала о содержании презентаций перед тем, как ответила «да» на приглашение. Я ни в коем случае не заставила бы ни одну из нас провести целый вечер за просмотром слайд-шоу, посвященных самому заболеванию – симптомам или различным формам частично эффективного лечения. Я уже многое знала о H1-N24. Первые признаки, проявляющиеся в течение трех дней после заражения: легкая лихорадка, головная боль и мышечные боли с последующей рвотой. Позже – кровотечение из носа, рта и десен. Низкое кровяное давление в итоге вызывает отказ органов и смерть.

Однажды я уже совершила ошибку, посетив подобную презентацию. На слайдах мелькали зернистые изображения микробов, а далее следовали фотографии пациентов с измученными, испуганными лицами. Не остается места для академического любопытства, если речь заходит о страданиях любимого человека. Представив себе отца, я выбежала из конференц-зала, зажав рот рукой. На этот раз все было по-другому. Проще. Там просто должны были рассказывать о самом исследовании и его финансировании.

Университетский клуб был точно таким, каким я его помнила по банкетам факультета спорта. Моя миссия состояла в том, чтобы стоять на сцене во время одной из презентаций рядом с дюжиной других людей, которые потеряли членов семьи из-за болезни. Поэтому мой бейдж был украшен звездой. Гул разговоров перемежался звоном бокалов и столовых приборов. Элли наклонилась вперед, когда выступающие заняли небольшую сцену, упершись локтями в белую скатерть. Очевидно, она скучала по университетской жизни больше, чем я.

– Ты в порядке? – спросила Элли перед тем, как я собралась на сцену. Искренность ее беспокойства заставила меня почувствовать смутную вину.

– Все, что от меня требуется – стоять прямо. Для этого я выпила идеальное количество вина.

У меня как будто немного заплетался язык. Я подмигнула подруге.

Когда пришло время, я поднялась по шаткой лестнице вместе с остальной группой и улыбнулась в тусклом свете. Спикер – исследователь по имени Джей Сильвер – начал свою страстную речь.

Мои глаза наполнились горячими слезами.

Не думай об этом, – велела я себе. – Отвлекись.

Затем раздались аплодисменты. Я уже направлялась в туалет, когда за моей спиной вдруг раздался голос: «Твой отец вдохновляет нас».

– Спасибо, – раздраженно сказала я. Мне это было не нужно. Чего бы мне хотелось, так это прожить потерянные восемнадцать лет рядом с отцом.

– Я серьезно, – произнес молодой человек и протянул мне руку. – Я – Паоло. – Его глаза тепло смотрели на меня из-под темных спутанных волос.

Коридор был плохо освещен. Мое зрение все еще было затуманено после ослепляющих огней сцены.

– Эмили, – представилась я, отвечая на рукопожатие. Я была застигнута врасплох, но по какой-то причине остановилась.

– Вы уходите?

Он будто бы слегка нервничал.

Я кивнула:

– Через минуту. Моя роль здесь исполнена. Кроме того, я привела подругу, которой, вероятно, теперь нужно выпить.

– Я знаю, это немного бесцеремонно, – начал он, – но я тоже после этой части вечера встречаюсь с другом. Почему бы вам не присоединиться к нам? Я бы с удовольствием угостил выпивкой дочь Сидни Файерстоуна.

«Тогда лучше бы ты перестал упоминать мою фамилию», – подумала я с деланым безразличием.

Позже я утащила Элли через заднюю дверь еще до подачи десерта.

– Куда ты хочешь пойти? – спросила она, ковыляя за мной. – Разве мы не должны оставаться здесь до конца?

Элли была права. Конечно, мы должны были остаться. К чему такая спешка? Может, воспоминания об отце заставили меня бежать оттуда, а может, самое странное приглашение выпить в моей жизни заинтриговало меня. Возможно, и то, и другое.

– Ты бы получала удовольствие, сидя здесь, если бы это не было ради меня?

– Эмили…

– Возможно, это станет небольшим приключением, – уверила я Элли, которая недовольно скрестила руки на груди, но не могла сдержать улыбки.

Через несколько минут мы уже были в центре города, в салуне «Красная дверь». Элли толкнула меня локтем, когда Паоло встал. Позади него его друг Кол – бородатый и серьезный парень, похожий на типичного любителя природы, с которыми я никогда не находила общий язык, – кивнул нам головой. Внезапно я будто снова оказалась в средней школе.

Бармен вложил мне в руку холодный стакан, и конденсат ледяным потоком устремился по моему предплечью. Хотя я и отказывалась, Паоло поспешил купить мне выпить – и Элли тоже, хотя он до этого ни разу ее не видел.

Коктейль показался мне вполне крепким и вообще замечательным. Я кивнула в сторону Кола.

– Похоже, твой друг отлично проводит время.

– С ним будет все в порядке. Сейчас я занят разговором с красивой девушкой.

«Боже, – подумала я, – я ведь все это проходила».

И все же – так все началось.

Позже Элли загнала меня в угол в дальнем конце патио, а Паоло сделал вид, что не смотрит на нас. В колледже девочки-футболистки дразнили Элли, что она ведет себя как курица-наседка, но она всегда умела быть одновременно милой и прямолинейной. Ее черные волосы отражали красные и розовые огни бара. Она погладила меня по плечу.

– Уходить с этими парнями – плохая идея, – сообщила мне подруга.

Я едва могла расслышать ее за шумом разговоров и грохотом басов в динамиках. Я чувствовала, как в груди отдается эхо.

Я уважала Элли за попытку защитить меня, но это не означало, что я собиралась ее слушать.

– Эмили, помнишь, как ты одна ходила в поход? С брезентовой курткой и баллончиком от медведей?

Я это помнила. Я вернулась вся в струпьях. Наш помощник тренера даже спросил, не бездомная ли я.

– Да, не знаю, о чем вообще я тогда думала.

– Или когда команда улетела в Нью-Йорк на турнир ко Дню памяти, а ты уехала на такси с людьми, которых только что встретила в самолете, с совершенно незнакомыми?

Я невольно улыбнулась, вспомнив об этом.

– Теперь-то это смешно, потому что ничего не произошло, – сказала она.

– Мы выиграли этот турнир, – напомнила я ей. Она покачала головой.

– Я и две другие девчонки весь первый день разыскивали тебя по всему городу.

Элли была права. Я могла быть занозой в заднице высшей лиги, особенно тогда. Лекарства, терапия, карьера и поддержка – только все это могло заставить меня не рисковать попусту.

Но выражение на ее лице было совершенно душераздирающее – живое свидетельство того, какой тяжелой ношей для других могут быть мои эгоизм и импульсивность. Но мне это не казалось эгоизмом – а этого будто никто не понимал. Я просто чувствовала, что делаю то, что должна. Та часть мозга, которая отделяет то, что хочется, от того, что должно, у меня не функционировала. «Не участвовала в принятии решений», – как выразился мой первый психотерапевт.

Обо мне, наверное, очень трудно было заботиться.

Элли видела по моему лицу, что я собираюсь уходить. Она убрала руку с моего плеча.

Через полчаса Элли уже ушла. У меня закружилась голова, когда мы с Паоло накинулись друг на друга, как подростки, на заднем сиденье «Вольво» Кола. Даже будучи совершенно пьяной, я заметила, насколько анахроничным казался этот автомобиль. Кол был немногословен, но, если судить по его охотничьей куртке, он представлялся человеком, который водит огромный внедорожник.

– Куда? – спрашивала я. – Еще рано. – Было не рано. Я вовсе не собиралась действительно выпивать, но, как только я начинала, остановиться уже не могла. И я знала об этом.

Я вела себя глупо, словно вернувшись в прежние времена, но это, казалось, не имело значения.

Кол смотрел прямо перед собой.

– Домой. Отвезу тебя домой.

Мы с Паоло дружно заскулили с заднего сиденья.

«Вольво» двигалась в безопасном, очень неспешном темпе. Голова Кола повернулась к центру приборной панели, где маленькие цифровые часы – похоже, прикрепленные липучкой – излучали темно-зеленое свечение. Как таймер у бомбы в боевике восьмидесятых.

– Колу пора спать, – поддразнил его Паоло. – Я даже не знаю, как уговорил его выбраться сегодня.

Он положил руку на плечо друга.

– Отбой когда? В девять тридцать?

– В десять вечера по будням, в пятницу и субботу – в десять тридцать.

У них были отношения товарищей по команде. Рука Кола схватилась за рычаг переключения передач.

Паоло прошептал:

– Он даже ест одно и то же, в одно и то же время каждый божий день.

В зеркале заднего вида я уловила едва заметную улыбку.

– Как будто это плохо, – пробормотал Кол.

– Кол – ветеран, – объяснил Паоло.

– Ветеринар? – пьяно переспросила я.

– Морская пехота, – быстро объяснил он.

Кол и Паоло казались такими разными.

– Подождите, а как же вы познакомились?

– Софтбол, – просто ответил Кол.

Я повернулась к Паоло:

– Почему-то ты не кажешься мне игроком в софтбол.

Кол показался мне игроком в софтбол.

Паоло показался мне просто игроком.

– Тебе нравится работать в лаборатории? – спросила я его.

– Я обожаю работать в лаборатории, – его голос мягко и нежно шептал мне в уши. – Ты, конечно, слышала об этом исследовании.

Я почувствовала, как напряглись мышцы живота Паоло, когда он выпрямился.

– Конечно.

– Эмили, а где ты работаешь? – спросил Кол, поворачивая руль. Двигатель зарычал, когда он быстро проехал на желтый свет. Я следила за глазами Паоло в бегущем свете уличных фонарей.

На следующий день я нарисовала пробирку с широко раскрытыми глазами и улыбающимся лицом и отправила это сообщение Паоло. «Лол, – написал он в ответ. – Что ты делаешь сегодня вечером?»

Позже тем же вечером я уже ждала, когда он освободится с работы.

На экране появилось сообщение от Паоло: «Я задержусь».

Через несколько дней я нервно расхаживала по бетонному полу между полками букинистического магазина, мои пропитавшиеся водой из луж сандалии тихо поскрипывали с каждым шагом, а весенняя гроза стучала по крыше. Мои руки дрожали, пока я ходила, вдыхая слегка сладкий и странно гипнотический запах гниющей бумаги, все ища и ища что-то. Новые отношения меня возбуждали. Мой телефон завибрировал в кармане. Кто-то звонил. Я не могла даже думать о том, чтобы с кем-то сейчас заговорить. Читать было невозможно, усидеть на месте было выше моих сил, и я знала об этом, но покупать книги я все еще могла. Мне нужно было, чтобы книга нашла меня.

Вдруг я увидела книгу, взяла ее с полки и открыла. Между страницами лежал билет на самолет, который прежний владелец использовал в качестве закладки.

Рейс был из Нэшвилла в Аргентину. Перевозчик – «Юнайтед».

«Это безумие, – подумала я. – Безумие».

Этим языком со мной говорил Бог.

Я будто парила надо всем, видела невидимые глазу вещи.

Я закрыла книгу, купила ее и со стоянки позвонила Паоло.

Его голос эхом отражался от гулких стен лаборатории.

Я спросила:

– Если бы ты родился с предупреждающим знаком, что бы на нем было написано?

Это было после того, как мы уже трижды занимались сексом. Как будто то, что он скажет, могло изменить мои чувства к нему.

Паоло тихо рассмеялся. Я представила, как он прикрывает телефон другой рукой.

– А почему ты спрашиваешь?

– Потому что хочу знать. Я хочу узнать тебя. В начале отношений люди обычно узнают, какие могут возникнуть проблемы, и пытаются минимизировать шансы на них.

– Это что-то из области психологии или биполярных расстройств? – Я почти услышала, как он усмехается. – Или из обеих?

– Видимо, ты мне не ответишь.

Я услышала звук закрывающейся двери. Голос Паоло зазвучал более спокойно из-за возникшей приватности.

– Я не понимаю. Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе, какие проблемы у тебя со мной возникнут в будущем?

– Да, именно.

На заднем плане кто-то заговорил, и Паоло затараторил так, что сразу стало понятно – ему не терпится вернуться к тому, чем он занимался.

– Возможно, мое худшее качество в то же время и самое лучшее. Но, знаешь, упрямые люди всегда добиваются своего.

– Я тебя услышала, – сказала я. – Я это знаю.

«А вот ты еще нет», – подумала я.

Глава 16

После ухода Кола я могла думать только о двух вещах. Меня сводило с ума, что время так тянется, и я еще так не скоро увижу Сэнди. И меня сводило с ума то, о чем рассказал Кол.

Наркоманка? Зависимая от лекарств? Меня называли по-разному, но это было что-то новенькое.

Я вспомнила о пузырьках с лекарствами, которые полиция нашла в джипе Паоло. О вопросах без ответа, о его праве на личную жизнь.

Все прокручивалось у меня в голове снова и снова. Я не могла заснуть, хотела принять таблетку, но не стала и лежала без сна. Я подняла трубку, чтобы позвонить Колу, остановила себя и снова перевернулась в постели.

Кол пробудил мои худшие страхи, вытащил на свет худшее время в моей жизни.

Мне – двадцать лет. Стоянка призрачно пуста, за исключением нескольких машин. Я бывала там и раньше, когда не могла заснуть. Это было недалеко от кампуса, но ночью там было пустынно; она была прикреплена к какому-то медицинскому зданию. Я не знала наверняка. Все это еще не было моим миром. Когда вам двадцать, вы только в общих чертах знаете, как устроена жизнь, и на основе этого строите свои планы.

Я чувствовала вкус водки на губах. Мой язык все еще еле ворочался. Я шла по пандусам вверх против часовой стрелки. Мои руки, засунутые в карманы джинсов, тряслись. Третий этаж, четвертый этаж. Сердце колотилось как в самый разгар тренировок, хотя футбольный сезон закончился несколько месяцев назад. Я положила ладонь на грудь, чтобы почувствовать стук, а затем вытерла тыльной стороной ладони щеку.

Внутри меня словно была большая черная клякса, которая съедала все, к чему прикасалась. Единственный способ не лежать в постели – это оставаться на улице, гулять, чтобы продолжать двигаться. Со мной это бывало и раньше, но никогда мне еще не было так всепоглощающе плохо. Я называла это Безымянным Страхом.

Когда-нибудь я засну. По крайней мере, я молилась об этом.

Было еще достаточно рано, и единственным звуком был раздававшийся откуда-то слабый звон металла, как будто заклепку вбивали во флагшток. Меня удивило, что тут были машины, приблизительно по одной на каждом пандусе. Здесь стояла помятая малолитражка цвета мятного мороженого, а еще белый пикап с пыльным бампером, покрытый наклейками с изображением оружия.

Пятый этаж, шестой. Ветер отражался от бетонных стен и толкал меня в спину. Моя голова уже три дня не касалась подушки. Я напевала под нос, как будто у меня в голове были радиофрагменты песен, рифмы, повторяющиеся мелодии.

Седьмой этаж.

Где-то внизу, на верхушках деревьев, закричала птица, и я повернула голову в ее сторону. Животный инстинкт во мне захотел снова услышать пронзительный птичий голос. Мои руки дрожали в карманах. Я зациклилась на песне, которую не слушала годами. Понятия не имею, откуда она взялась. Где же?.. Никто никогда не поймет этого чувства – как будто в груди образовалось полое тяжелое ядро. И внутри его билось мое сердце.

Может быть, я посплю… позже. Или я все-таки сделаю это. Это займет всего несколько секунд, и все будет кончено. Карусель могла остановиться.

Другая машина. Черт возьми. Красный хетчбэк, словно капля крови на асфальте. «Вообще-то забавно», – подумала я.

Забавно ли?

Я не была уверена, что смогу это сделать.

Восьмой этаж был самым высоким. Уличные фонари, словно звездная карта, раскинулись по всему городу. Я взобралась на карниз, свесила ноги. Бетон под моими ладонями был шершавым и грязным, хотя воздух пах чистотой и был теплым, приятным. Я посмотрела вниз. Вниз, с высоты. Задники моих ботинок оторвались от бетонной стены. Я стала нагибаться вперед, чтобы и дальше смотреть вниз, но тело задрожало, и я почувствовала, как мои пальцы впиваются в бетонную стену. Мои ногти выгнулись до боли.

– Прошу прощения, – мужской голос за моей спиной был крайне мягким. – Я не хотел тебя пугать, но почему бы тебе не слезть? Я просто немного нервничаю.

– Я не знала, что здесь кто-то есть. – Я ощущала себя пьяной. Я начала поворачиваться на голос, но почувствовала, что теряю равновесие, и остановилась. Мои глаза сфокусировались на мерцающем красном огоньке далекой радиовышки.

– Почему бы мне не помочь тебе спуститься оттуда?

– Нет, спасибо.

– Я действительно думаю…

Края моих ботинок подскочили вверх. Тело двинулось вперед.

– Эй, там. – Я слышала, как мужчина переминался с ноги на ногу. – Просто держись, ладно? Подожди.

Я смотрела на красные огни радиовышки. Ядро в моей груди стало похоже на шар для боулинга.

– Ты пугаешь…

Меня… Он чуть не сказал: Ты пугаешь меня. Я повернула голову через плечо и встретилась с ним взглядом, прежде чем он успел договорить. Смуглая кожа, мягкие усталые глаза. Может, сорок пять, может, пятьдесят лет. В том возрасте, в каком я представляла себе своего отца. Неужели это он? Он вернулся? Какое-то безумие, я это понимала.

Незнакомец сказал:

– Я увидел тебя из своего окна. – Он указал на здание. – Я видел, как ты шла, а потом вскарабкалась на эту штуку. Я подумал, может, тебе нужна помощь.

Я не могла произнести ни слова.

А потом: шуршание шин, полицейская рация. Никакой сирены – я обратила на это внимание. Никто не хотел меня пугать.

Призрака не спугнешь. Я уже была мертва.

Хотя и не до конца. Не настолько мертва, чтобы чьи-то руки не могли схватить меня за плечи и оттащить назад с выступа на бетон. Потом зажглись огни – синие и яркие, словно всполохи звездного света, о чем-то возвещавшие… Что же это было? Большая черная клякса, которую они не могли видеть, была арестована. Я плюнула на пол машины. Наручники холодили мои запястья. Человек с усталыми глазами исчез в лестничном пролете. За его спиной хлопнула металлическая дверь.

Моя голова была полна… чем-то. Чем-то, что делало сон неизбежным, непреодолимым. «Как говорят пришельцы, – подумала я, прежде чем закрыть глаза, – сопротивление бесполезно». Когда двери снова открылись, я оказалась в компании другого немолодого человека – Марти. Он провел меня через всю мою первую госпитализацию. У него была добрая улыбка и кусок веревки в руке. Он пытался показать мне, что все сломанное можно починить. Тогда у него еще плохо получалось. Годы спустя он отбросил все доводы разума и рекомендовал меня в аспирантуру.

В больнице я знала, каков будет мой диагноз, еще до того, как его озвучили, потому что боялась биполярного расстройства с тех пор, как себя помню. Я со страхом оглядывалась на историю своей семьи и раз за разом представляла, как моя бабушка на закате переходит ту стеклянную реку. Я видела сны, в которых бабушка поворачивалась, и ее лицо было моим лицом, и ее ужас – моим. Я представляла себе, что это расстройство еще спит, генетически обусловленное, ждущее своего часа. Так, как это делают спящие клетки. Как это делает рак.

Чем больше я старалась не обращать внимания на изменения своего настроения в средней и старшей школе, тем хуже у меня это получалось. Каждый тоскливый день казался началом конца. Каждый раз, когда я слишком долго смеялась или долго не могла заснуть, я думала, что, видимо, слетаю с катушек.

Но в больнице я уже не думала, а точно знала. Я знала о расстройстве, хоть и не была уверена, как мне его воспринимать. Если только как страшного монстра внутри себя. Это был неуправляемый и жуткий Халк, мутировавшая ДНК в моей крови, неотделимый от меня, неизлечимый, самый глубокий и личный изъян – темная половина моей личности. Кто бы не испугался? Пока я не сорвалась, это напоминало бомбу замедленного действия. Я поняла все окончательно, когда шепот моих мыслей стал громким, яростным и непреклонным – перед гаражом и режущими, холодными наручниками.

В силу профессионализма ни один медицинский работник не хотел произносить слово «биполярное», но Марти меня не обманывал. Он нарисовал линию на листе бумаги и описал мое настроение как континуум.

Он пронумеровал линию от одного до десяти. Состояние 1 – крайняя подавленность, 10 – полный выход из-под контроля, маниакальное состояние. Мы говорили о том, насколько сильными были колебания, и о частоте, с которой они происходили.

Марти научил меня одному слову: эутимия. Речь шла о состоянии между четверкой и шестеркой. Это звучало как название далекой планеты или какого-то эксклюзивного клуба, куда я не могла попасть или из которого меня могли вышвырнуть после того, как узнают, кто я такая.

Однако именно туда я хотела попасть и там же остаться. Требовались терапия и лекарства, которые сузили бы диапазон болезни и отсекли крайности. Марти объяснил, что большинство биполярных пациентов через какое-то время переставали принимать лекарства, потому что чувствовали себя опустошенными и лишенными энергии. Но те, кто оставался на семерке и восьмерке, чувствовали себя живыми и удовлетворенными.

Что мне было нужно, так это полностью устранить единицы и двойки – дни кромешной тьмы, отсутствия перспективы, когда невозможно увидеть свою вытянутую вперед руку. Люди в этом состоянии неустойчивы. Более того, их жизнь невыносима. Как говорится – никто не убивает себя, потому что ему нравится умирать. С горящих зданий прыгают, потому что от падения боли меньше, чем от огня.

С огнем трудно жить.

Но я хотела жить, а не идти за кем-то в реку.

Я ненавидела тот эгоцентризм, который был следствием любого нездорового психического состояния. Я хотела быть тем, кто бы мне нравился. Товарищем по команде, вожатой в лагере, дочерью, другом.

В ту первую неделю Марти удивленно приподнял бровь, когда я откинула голову назад и проглотила сразу три таблетки. Я сказала ему, что буду пробовать все способы, поскольку не собираюсь возвращаться на ту автостоянку.

В четверг утром на моем телефоне загорелось сообщение от Элли: «Все в порядке?»

«Спасибо, что спросила, – напечатала я, представляя ее в окружении стопок бумаг. – Мне повезло, что у меня есть такая заботливая подруга. Как поживаешь?»

Рядом с ее именем возникли точечки, когда она, очевидно, коснулась экрана, сидя за своим столом. Я представила ее себе.

«Ты хотела встретиться со мной в субботу? Не знаю, смогу ли. Мой график окончательно сбился. Весь отдел стоит на ушах. Произошло еще одно убийство – оно будет во всех новостях. Снова найдено тело».

Я почувствовала жжение в горле и откинулась на спину. Все, что я смогла себе представить, прокручивая в голове часы после ухода Сэнди, – ее испуганное выражение лица. Все эти мои сообщения и звонки… У меня свело ноги. Мне захотелось убежать. Руки дрожали.

Я набрала: «Женщина?»

В тот момент мне было все равно – задалась ли Элли вопросом, почему я спрашиваю, или нет.

Прошло немало времени, прежде чем пришло ее следующее сообщение.

«Жертва мужчина. Как они полагают – бездомный. Мы должны искать серийного убийцу».

Я положила трубку, прикрыла рот рукой, с трудом сглотнула. «Не надо, – подумала я. – Не надо расслабляться. Надо узнать новости».

Тело было найдено на рассвете накануне Хеллоуина. Его нашла местная художница. На ней был комбинезон десятилетней давности, в котором она давала бесплатные уроки. Куртка покойного мужа висела на ее плечах. В морозном утреннем воздухе облачка от ее дыхания выглядели как маленькие призраки.

Она встала пораньше, чтобы запечатлеть акриловыми красками всю красоту осеннего пейзажа.

Кисти стукались друг о дружку в ее холщовом рюкзаке. Когда она остановилась, чтобы обвязать рукавами куртки талию, кофе заплескался внутри термоса. Женщина подняла глаза и распознала в черных переплетенных лозах на небольшой поляне тело. Она поняла, что близлежащие сосны были покрыты пеплом, и сбросила все с себя на землю.

Художница, преодолевая ужас, позвонила в полицию. Они прибыли через несколько минут.

Эти останки нашлись менее чем в миле от места предыдущего убийства, которое было совершено менее четырех месяцев назад. Обстоятельства были схожи: как и в первый раз, жертва была привязана к металлическому стулу. На этот раз кресло было приковано цепью к дереву. Убийца позаботился о том, чтобы жертва никуда не делась, но, поскольку все было выжжено, причина смерти оставалась неопределенной.

В то время никто не понимал, почему жертву держали в одном и том же месте в течение нескольких дней. Или почему были ясны обстоятельства ее последних дней, а не смерти.

Как и в случае с первым убийством, к поляне вели две пары следов. Только одна пара вела обратно к дороге.

Ближе к вечеру полиция обнаружила в кустах зажигалку Zippo, которая, как предполагалось, и зажгла пламя.

Подобное убийство, если его вообще можно было объяснить, нельзя было объяснять аффектом. Убийцей должен был быть кто-то, у кого вообще отсутствовали чувства. Я все пыталась связать в голове тот факт, что Паоло, похоже, был в Гейнер Ридже до предыдущего убийства, и убежденность Сэнди насчет того, что она узнала о Мэтте. Было ли это убийство связано с предыдущим? Элли, похоже, думала так. Мог ли Мэтт быть замешан в этом?

Я снова позвонила Сэнди, а потом написала ей: «Нам нужно поговорить».

Ожидание было пыткой. Я верила, что Сэнди соберет все доказательства, какие только сможет. Я чувствовала себя беспомощной, я совершенно ни на что не могла повлиять. Чтобы избавиться от невыносимой тревоги, я решила прибегнуть к своей излюбленной стратегии – заняться спортом. После тренировок я обычно уже ничего не соображала. А это было сейчас как раз то, что нужно. Спорт был моим любимым занятием с начальной школы, когда я бежала на физкультуру с большим удовольствием, чем любая другая девчонка, которую я знала. В средней школе я начала делать успехи, в том числе в футболе. Занятия с моей командой в колледже стали для меня своего рода сладкой пыткой, постоянной проверкой любви к спорту с помощью его переизбытка.

В двадцать один год «Адвил» превратился в витамин. Мое тело стало машиной. Машиной, которая работала до тех пор, пока я не начинала чувствовать, как все перестает иметь значение. Я научила себя двигаться в неожиданных направлениях, терпеть приступы скуки, предвидеть изменения направления в пятидесяти ярдах от себя.

В тот вечер мой грузовик проскрипел по лежачим полицейским на стоянке YMCA Грин Хиллс. Парковка была почти забита, но я нашла место позади. Ткань кресла холодила мне шею. Когда капли дождя начали усеивать мое лобовое стекло, я стала смотреть, как автомобильные огни влетают на парковку и вылетают с нее, пока мое дыхание не начало затуманивать изображение. После перехода на зимнее время в Теннесси появлялось такое ощущение, что здесь все время темно.

Еще один труп.

Кошмар.

Я не могла не думать об этом деле, хотя одно только знание о нем уже причиняло мне боль.

Я поняла, что сжала руки так крепко, что ногти оставили отпечатки полумесяцев на моих ладонях.

«Давай, – подумала я, – поднимайся наверх. Ты ведь пришла сюда не просто так».

Войдя внутрь, я сняла толстовку и прислонила трость под ряд крючков. Я уселась на горизонтальный велотренажер под телевизором, который был таким большим, что это выглядело почти пародийно. Я вынула левую ногу из ботинка, надела кроссовку, такую же, как на правой ноге, и начала крутить педали.

«Это не сработает, – подумала я. – Выйдет какая-то разминка. К спринтам я не перейду, пока не освобожу ногу».

Я установила таймер на телефоне, чтобы он зазвонил через тридцать минут, а затем развернула его экраном вниз в велосипедной подставке для напитков.

В мгновение ока на моем лице выступил пот. Руки стали скользкими.

Тупая боль пронзила мой левый бок.

Продолжай.

Я представила, как болты сгибаются у меня в лодыжке. Было ощущение, что она собрана воедино, как какая-то хитрая конструкция, которая может развалиться. Я потянулась к телефону, но остановила себя.

Не думай о времени. Продолжай.

Я сосредоточилась на противоположной стене, не обращая внимания на мигающий над головой телевизор.

Потом телефон зазвонил. Взгляд метнулся обратно на стену. Я вытерла лицо передней частью рубашки, когда шок от боли, которую я заставляла себя игнорировать, обжег мой левый бок, от пятки до бедра, как будто вся эта сторона у меня была разодрана в клочья.

Мои мысли перенеслись к образу сожженного тела в лесу. Зачем? Как и все остальные в городе, должно быть, я задавалась вопросом: почему?

Я разжала челюсти.

Снова раздался звонок. Время вышло.

Я перевернула телефон и поняла, что было четыре пропущенных звонка, и все от Сэнди. С ее номера пришла голосовая почта. Я проверила сообщения. Мои пальцы оставили потные отпечатки на экране. Три сообщения от Сэнди. Их временные отметки стояли как знаки препинания между звонками. В глубине души я уже понимала, ковыляя прочь от велосипеда, что когда-нибудь их просмотрит детектив. Вот что в них говорилось:

«Я была права. Я нашла больше».

«Мне нужно идти в полицию».

«Извини».

Воздух был наэлектризован. Все еще тяжело дыша после велосипеда, я включила голосовую почту, но за шумом машин услышать сообщения было невозможно. Я сунула ногу обратно в ботинок, схватила трость и стала спускаться по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, пока не оказалась на ветреной парковке, где огни отражались от мокрого асфальта. Сидя на деревянной скамье у входа, я ощущала движение воздуха каждый раз, когда открывались двери.

Я прижала телефон к влажной щеке, чтобы послушать.

Ее голос звучал испуганно, приглушенно, но гулко, словно бегущие шаги давили, подгоняли ее речь, как метроном, раскачивающийся слишком быстро. Я представила, как она оглядывается через плечо и светлые волосы рассыпаются по ее крошечным плечам. Я представила себе красивые, идеальные зубы девушки, когда услышала ее голос:

– Это Сэнди. Надеюсь, ты получишь это сообщение сегодня вечером. Мне нужно увидеть тебя как можно скорее. Я нашла кое-что еще. Очень многое. Никому нельзя доверять, понимаешь? Однако теперь уже ничего не имеет значения. Я никогда не вернусь.

Что-то огромное, страшное и знакомое начало расти во мне.

Я прослушала сообщение еще раз. Мысли Сэнди путались, она плохо формулировала каждый раз – из-за страха все формальности были отброшены.

Я перезвонила. Ее телефон переключился на голосовую почту.

Мое сердце бешено колотилось. Я подошла к грузовику, схватила треснувший руль, алкотестер и дунула. Я знала, что еду к ней домой и ничто меня не остановит.

Я села за руль и снова позвонила. Пять гудков, затем – автоответчик. Я не оставила сообщения. Что я могла ей сказать? Перезвони мне?

Передо мной вдоль Вудмонда выстроилась вереница машин. Кто-то ждал, чтобы свернуть налево, впереди мелькали фары.

Я собиралась стучать в дверь Сэнди, пока она не ответит.

«Приняла ли я лекарства утром? Да, конечно», – подумала я.

«Это не приступ», – сказала я себе.

Единственными важными на тот момент вещами были квартира Сэнди и дорога туда. Мой разум мчался вперед, пытаясь угадать расстояние. Две мили? Может, три? Расстояние было временем. Время должно было пройти.

На автостраде движение снова замедлилось, а потом и вовсе прекратилось. Я сменила полосу движения. Сигнал поворота грузовика издал звук, похожий на треск ломающегося пластика. Впереди была какая-то конструкция или что-то еще: я не могла разобрать ничего, только пунктирную линию тормозных огней и тонкие выхлопные трубы. Где-то впереди вспыхнул оранжевый огонек.

– Черт возьми! – закричала я, колотя по рулю. Я представила себе выражение лица Джанет Ли в «Психо».

Да что уж там, я и была психом.

Дождь лил не переставая. Дворники натужно скрипели, стирая ледяные капли. Влажность и холод поползли к моим плечам. Я потянулась к телефону, но перед глазами вспыхнула картина аварии. Я вспомнила искореженную вторую машину. Нет. Мне все равно не нужен GPRS. Я поняла, где живет Сэнди, в ту же секунду, как увидела ее адрес.

Я взглянула на бардачок. Была ли Сэнди больной? Конечно нет. Я подумала, не позвонить ли Марти. Кто-то должен был все знать, и я представила себе его голос – успокаивающий и твердый.

Потом я отговорила себя от этого, зная, как странно все это прозвучит. Марти дал мне шанс. Меньше всего мне хотелось, чтобы он подумал, что я окончательно сошла с ума.

Я вытянула шею. По-прежнему ничего не было видно за линией машин, протянувшихся под низкими облаками цвета темной фотопленки, которые отражали огни города. Машина передо мной двинулась вперед, затем снова загорелись задние фары.

Сквозь заднее стекло пробивался туманный свет бледного прямоугольника – кто-то склонился над экраном.

– Давай, черт побери! Ну, давай же!

Я посигналила. Под дождем это прозвучало как жалкая просьба, словно кто-то кашлял в глубине толпы. Пара рук, поднятых вверх, – «Что ты хочешь, чтобы я сделал?» Мне было все равно. Я снова нажала на гудок.

В конце концов я пересекла реку и обнаружила, что движение на восточной стороне было не лучше. Я срезала путь через церковную парковку на пешеходном переходе. В свет моих фар попали ворота, скованные цепью и запертые посередине. Я вспомнила, как мы с кузенами стригли тут газон двадцать лет назад. Двигатель заурчал, словно пытаясь отдышаться, напоминая мне о своем возрасте, а потом неохотно зарычал, когда я повернула к просвету в кустах и рванула через канаву на боковую улицу. Воздух со свистом ворвался внутрь. Голые ветви аркой нависли над моей головой, когда я пробиралась мимо сонных домов, а ремень безопасности плотно прижимался к моей груди.

Я проехала два красных светофора, почти уверенная, что позади меня сейчас появятся ледяные синие огоньки. Я представляла себе все это как сцену из фильма: как будто была высшая цель, оправдывающая мое опасное вождение.

Я нашла дом Сэнди в дальнем конце ряда. Аккуратный дом, явно недавно построенный, газоны с обеих сторон еще накрыты соломой.

Я захлопнула дверцу грузовика. Ледяной дождь мгновенно промочил мою майку.

Наверху у Сэнди горел свет. Другие окна были темными.

В моем сознании звучал ее напряженный голос на записи. Что же она нашла? Что помешало ей об этом рассказать? Прошло мгновение, в течение которого мой мозг успел сообщить мне, что на самом-то деле я не очень хорошо знаю Сэнди, что я могу вообще замерзнуть под холодным, всхлипывающим дождем из-за какого-то недоразумения.

Однако я знала – знала, – что не ошиблась. Моя грудь словно наполнилась гелием. Что-то случилось. Что-то дьявольское.

Я потерла голые руки. Я почти не чувствовала дождя. Когда вы находитесь в состоянии мании, даже гипомании, то горите изнутри.

Я позвонила в дверь, затем постучала. В конце ряда дверные проемы оставались темными. Я положила палец на круглую кнопку рядом с ее входной дверью и снова нажала на нее. Звонок прозвучал глухо, даже иронично, как будто я уже должна была понять, что это бесполезно. Я шагнула в сад, чтобы заглянуть в окно, промокший перегной лип к ногам. Внутри его все было будто набросано углем – только нечеткие очертания. Край моего ботинка зацепился за землю, и мою лодыжку пронзила боль. Я так же травмировала ее на тренажере. Но это не имело значения.

Дождь хлестал меня по лицу, пока я хромала обратно, на улицу. Наверху все было слабо и призрачно освещено. «Может, – подумала я, – она оставила свет включенным, а может, она пошла в полицию, или уже перезвонила мне, чтобы сказать, что произошла ошибка и сейчас все в порядке». Я захромала к грузовику, нашла свой телефон и поплелась через грязный двор.

Свет над ее задней террасой был погашен, но даже снизу я видела, как дверь распахнулась. Моя лодыжка подогнулась, и занозы впились в руку, когда я схватилась за скользкие деревянные поручни и подтянулась вверх.

– Сэнди?

Когда я открыла заднюю дверь, по моей руке пробежал холодок от холодного металла. Я взглянула на крошечные занозы на ладони, на теплую струйку крови, уже смытую дождем, и сунула руку в карман пиджака.

– Привет!

Мой голос, казалось, где-то сразу исчез, как будто я кричала в пустое пространство. Вода хлынула в кухню и тускло отразилась на кафеле. Порыв ветра вырвал у меня мокрую дверную ручку, толкнул меня в спину. Я снова позвала ее по имени, с меня капал дождь, и лужи растекались вокруг моих ног. Я бросилась к ней, но уже в квартире, на лестнице, меня захлестнула волна отторжения. «Я не должна была быть здесь, – подумала я, – но в то же время и должна».

Вызвать полицию.

Во рту у меня пересохло. Дверь со скрипом захлопнулась за мной, и жалюзи заскрипели, раскачиваясь взад и вперед. Я вынула руку из кармана и пошла, смотря на нее, вверх по лестнице, к единственному источнику света.

В спальнях было темно. Из-под двери ванной комнаты выбивался длинный треугольник света. Нутром я уже чувствовала, что она там.

Я распахнула дверь. Ее светлые волосы волнами плыли под водой. Подол белой рубашки Сэнди вздулся на поверхности, а темные джинсы, словно черные цепи, обвились вокруг ног.

Глаза Сэнди были пустыми, мертвыми.

Тем не менее я кинулась к ней, издав нечто среднее между криком и воем, и попыталась поднять. Я вытащила ее на плитку, уже понимая, что это бесполезно. Я попробовала сделать ей искусственное дыхание. Вокруг пол был залит водой. Голова Сэнди упала на мои колени, когда я закрыла ей нос и вдохнула в рот.

Она ушла. Внутри тела Сэнди ничего не было.

Ее кожа казалась и не теплой, и не холодной. Она больше всего напоминала воду с температурой вашего собственного тела. Как океан, в котором ты исчезаешь или растворяешься.

Я словно парила вне собственного тела.

Я была в шоке.

Когда мой телефон выпал из кармана, я вытерла его и набрала 911.

– Боскобел 5411! – кричала я. Моя голова ударилась о раковину, когда я поскользнулась. – Моя подруга утонула.

То, что она знала, убило Сэнди. Мне нужно было выяснить, что именно. Причем немедленно.

Глава 17

– Вам нужно встать.

Грубая рука опускается на мое плечо, потом другая берет под мышку и тянет вверх. Люди в униформе позади меня. Потом помехи и голоса из маленьких динамиков.

– Как долго девушка пробыла в воде?

– Я не знаю. Она была в ванне, когда я пришла.

– Как давно это произошло?

– Может, десять минут назад… – Наконец до меня дошло. Время для меня исказилось. Я мысленно вернулась к дождю, к занозистым перилам. – Возможно, даже пятнадцать.

Кажется, меня несли, или, может, у меня просто кружилась голова. Позади меня раздавались шаги, и темно-синие рубашки заполнили комнату и коридор. Внезапно зажегся свет – в холле и в спальнях. Возник голос, раздающий указания. Еще один задавал мне вопросы. Я не могла ни на кого смотреть. Меня здесь нет. Этого не может быть.

Когда я встала, то стала ходить по коридору с дикими глазами и дрожала, поглядывая каждые несколько секунд на труп, как будто она могла сесть, извергнуть воду изо рта, как фонтанчик, и закашляться. Словно она могла положить конец этому кошмару.

Синяя рубашка появилась перед моим лицом, преграждая путь. Свет ослепил меня, и я оттолкнула руку с фонарем. Я вела себя как сумасшедшая и понимала это.

Они могли подумать, что я сошла с ума.

Или предположить, что я убила Сэнди.

Потом кто-то пробормотал: «Наркотики». Голос спросил меня прямо:

– Что вы принимали сегодня вечером?

Я сглотнула и отрицательно помотала головой. Интересно, что они уже знают обо мне? Я представила себе выражение лица Кола. Я начала подбирать слова, чтобы рассказать, что я принимала в этот день, что это всего лишь для контроля симптомов – препарат для стабилизации настроения, – но их заглушало эхо странной мысли: Сэнди утонула.

Я поняла, что пытаюсь вернуться туда, где только что произошло это страшное событие… Нет.

Я грызла ногти и ходила по узкому кругу.

Везде была вода. Под ботинками виднелись лужи.

Нужно было что-то делать. Я ощущала себя беспомощной. Делать было абсолютно нечего.

Я пока не могла думать о Паоло, однако огромная громада событий – он и я, и то, как он умер, – всплывала со дна моего сознания, как пузырь со дна океана. Когда пузырь достигнет поверхности и станет частью атмосферы? Это было вопросом времени.

Как это произошло? Имя Мэтта, его фигура в капюшоне, его табачный след на праздничной вечеринке доктора Сильвера – все эти воспоминания обострились в моем сознании. Затем появился другой голос, свет отразился от металлических значков, послышался шум и треск рации. Внезапно на мои плечи легла чья-то рука.

– Простите, мисс.

Я убедилась, что это не просьба, а приказ прекратить расхаживать по комнате. Мои ботинки со скрипом остановились. Когда мои глаза все-таки отыскали лицо человека, чей голос был так близко, я поняла, что это не медик. Это был полицейский, где-то под тридцать, с коротко стриженными светлыми волосами, мокрыми от дождя.

Он спросил:

– Вы звонили в 911?

– Да, звонила. Ой, здравствуйте! – Я, кажется, узнала его.

– Мне нужно, чтобы вы спустились вниз, за мной. Хорошо?

На кухне Сэнди он развернул стул и указал на него.

– Оставайтесь здесь. Ладно?

Я невидящими глазами смотрела на него: темно-синяя форма с еще более темными синими пятнами от дождя. У него были молодые пытливые глаза. Полицейский занял стул между мной и дверью. Я не могла вспомнить конкретно, кто он такой, но мужчина показался мне отдаленно знакомым.

Мое сердце продолжало колотиться.

«Полицейские – умные ребята, – подумала я. – Расскажу им все, что знаю, и они будут искать Мэтта. Если бы я только могла вспомнить его фамилию, они бы забрали его в участок».

Я включила телефон.

Знакомый полицейский-блондин повернулся ко мне:

– Давайте-ка попозже.

Он говорил вежливо, словно работник магазина, указывающий мне направление к товару.

Я положила телефон.

С моих волос, рук и ног капала смесь пота, дождевой воды и воды из ванны. Медик накрыл меня одеялом. Я дрожала, мои щеки горели. Я оглядела квартиру Сэнди – календарь на шкафу с записями встреч, которые уже не состоятся, керамический бык, на рог которого она повесила ключи. Его глаза были покорными и печальными. Ее семейные фотографии напоминали потерянных детей, ждущих чего-то.

Я дотронулась до серповидного шрама на запястье, борясь с чувством, что какая-то гигантская рука, казалось, решила сбить мой мир с оси.

В каждом окне мелькали огни. Офицер полиции сидел рядом со мной, в то время как остальные задержались у дверного косяка, по очереди указывая на небо. Я едва могла усидеть на месте, невольно раскачиваясь в кресле. Странное воспоминание о холодном теле Сэнди настигало меня волнами, раз за разом: когда одна волна убегала, то другая стремилась занять ее место.

Полицейский-блондин проверил что-то на своем телефоне и любезно заверил меня, что очень скоро прибудут еще люди, чтобы поговорить со мной. Он бил по коленям плоскими ладонями в быстром ритме, будто какая-то старая, истеричная песенка звучала у него в голове.

– Я слушаю. – Я старалась, чтобы мой голос не звучал дико. – Я знаю, кто… Я знаю кое-что, кое-какую важную информацию.

– Если вы подождете еще минутку…

Я встала, и блондин тоже встал. Он опустил руки. Потом мы оба сели.

Приехали еще полицейские. Каждые несколько секунд кто-то бормотал проклятия. Он поднял кулак, как будто собираясь кого-то ударить.

– Дождь все усложнит, – выразился полицейский.

– Он уничтожает улики, – тихо сказала я.

Полицейский выпрямился. Он оглянулся на дверь, потом на меня – как будто колеблясь:

– Может, и так, да.

– Мне нужно поговорить хоть с кем-то. С детективом.

Я потянулась к руке полицейского. Он отдернул ее как раз в тот момент, когда появилась полная женщина в желтом плаще. Она натянула бахилы на туфли, надела перчатки и поднялась по лестнице.

Снаружи в помещение ворвался прохладный воздух.

– Пришла судмедэксперт, – мужчина слегка кивнул и указал подбородком в ее сторону.

– Слушайте, я на вашей стороне. Я бы хотела поговорить о…

Мой мозг вспоминал конкретное имя – розовая жвачка, бритвенные порезы, словно роза на его шее.

– Детектив Мейсон! Андре Мейсон.

Я произнесла волшебные слова. По крайней мере, полуволшебные. Мужчина повернул голову. Он с сомнением посмотрел на меня, начал вставать, остановился, затем снова сделал какое-то движение.

– Останетесь здесь?

Я согласилась.

Он подошел к своим коллегам у двери. За их спинами бушевал ливень. Они по очереди поглядывали на меня. Один из них поднес к уху телефон.

На лестничной клетке вспыхнула молния – два, три, четыре раза. Они ее сфотографировали. Я представила себе тело Сэнди в откровенном свете вспышки и тряхнула головой, чтобы избавиться от образа пустоты в ее глазах и отсутствующих рефлексов, которые должны были заставить ее выплюнуть изо рта воду и волосы. Пустота смерти. Я боролась с порывом побежать наверх, снять одеяло с плеч и укрыть ее.

Я боролась и с желанием подумать о Паоло, о том, как он выглядел в воде.

Когда Мейсон вошел, его глаза сразу нашли меня. Он натянул бахилы и зашагал к знакомому блондину.

Быстро кивнув мне, мужчина повернулся и сел, бросив взгляд на спортивные часы.

– Они сказали, что вы звонили минут двадцать пять назад?

Его голос был спокойным и ясным. Ему не мешала жвачка. Не было условностей, существовавших между ним и Элли.

Я заметила, что его манера улыбаться слишком быстро исчезла.

Я заставила себя сделать глубокий вдох, чтобы задавить рыдания, которыми я чуть не разразилась.

– Все верно. Я нашла ее. Я пыталась… Я вытащила ее из воды и пыталась…

Какая-то часть меня хотела, чтобы он просто знал о том, что я порядочный человек, другая же хотела доказать свою невиновность.

Полицейский, казалось, думал совсем о другом.

– Все в порядке. Мне нужно получить довольно много информации от вас, и я собираюсь вытащить вас отсюда, чтобы они могли работать. Вам нужно домой? Переодеться?

Он подбородком указал на мокрый пол подо мной.

– Вам нужно найти парня по имени Мэтт. Мэтт Чианчиоло. Он работает в той же лаборатории, что и…

Ладони вверх, упреждающий взгляд.

– Эмили, вы бы не хотели остаться дома?

– Нет, – сказала я.

Он повернулся к блондину.

– Сможешь ее отвезти?

– Отвезти доктора Файерстоун?

Что-то в том, как он произнес мое имя, заставило Мейсона прищуриться. В его голосе звучало юношеское недоверие:

– Так вы двое знаете друг друга?

– Ну, вроде того.

Его голос звучал ужасно раздосадованно, и в ту же секунду я вспомнила, откуда его знаю.

– Эта женщина проводила психологическую оценку моего состояния, когда я выпускался из академии.

«Вот черт», – подумала я.

Я поняла, что это прозвучало не очень хорошо, когда увидела, как застыло лицо Мейсона. Это напоминало сюжетный поворот в плохом фильме: я поняла, что это умолчание заставило полицейского думать, что я что-то скрываю. Что существуют серьезные, может быть, зловещие причины, по которым я могла сейчас темнить, вводя полицию в заблуждение.

Когда же я перестану выглядеть виноватой?

Бровь Мейсона чуть приподнялась. Он еще раз взглянул на свои спортивные часы и осторожно вытащил из кармана жвачку. Его голос снова перешел на темп допроса.

– Почему бы вам не остаться здесь? Помогите им. Я сам отвезу.

Потом мужчина посмотрел на меня так, будто собирался больше не спускать с меня глаз.

– Вы собираетесь меня допрашивать? – спросила я, и мой голос сорвался.

– Да, – ответил Мейсон. Запах одеколона ударил мне в нос, когда Мейсон повел меня к задней двери.

Я забыла свою трость. Где-то рядом с квартирой Сэнди. Или внутри. Я не знала. В участке я, спотыкаясь, прошла по коридору мимо кабинета Элли, и каждый шаг причинял мне боль. Я фантазировала, как какой-нибудь полицейский, возможно, блондин из квартиры Сэнди, ворвется и скажет, что Мэтт задержан и что поиски закончились.

Тошнота пронзила мой желудок. Я прикрыла его рукой и не сводила глаз с воротника Мейсона, пока он вел меня через холл. Кабинет был такой же – стол, как в кафе, такой же кофейник, то же самое освещение, как в магазинах сети «Волмарт», тот же запах копировальной машины. Но на этот раз кабинет показался меньше и влажнее. Вокруг стола стояло еще несколько стульев, но в данный момент мы с полицейским были одни. Камера Мейсона была уже установлена, когда мы вошли, и была направлена на стул, на котором я сидела раньше. Лампа горела ярко-красным, как «HAL» из «2001: Космическая одиссея». Я задумалась, как я выгляжу.

Когда я провела пальцами по все еще влажным прядям волос, то почувствовала, что порезы от перил Сэнди все еще болели.

– Кофе? – спросил Мейсон.

Он туда что-то положил.

Не сходи с ума, Эмили.

Я положила ладони на стол.

– Нет. Спасибо. Я знаю, почему вы привели меня сюда вот так. Наверное, мне стоит позвонить адвокату прямо сейчас.

Непоколебимое спокойствие. Энергия покинула меня, но пульс Мейсона, вероятно, остановился на отметке в пятьдесят восемь ударов. Он выглянул в коридор, посмотрел на темную дверь Элли.

– Сейчас самое время. Мы начнем через секунду, но я могу и подождать.

– Послушайте, мы теряем время. Я бы позвонила только для того, чтобы не показаться глупой, но мне плевать – я не сделала ничего плохого. Если вы не будете меня слушать – я закричу.

Мейсон и глазом не моргнул. Выражение его лица говорило: «Давай, кричи».

– Как долго вы проводили эти полицейские оценки? – спросил мужчина с вызывающей невозмутимостью, бросая взгляд на видеокамеру, как будто принуждая меня вызвать адвоката.

Я демонстративно выпрямилась и уставилась на него, заставив свой голос замедлиться.

– Во время докторантуры, а потом еще около года. Раз уж вы спрашиваете – да, я немного узнала в свое время о работе полиции, но, конечно, я не полицейский. Я психолог. В основном, детектив, я работаю с детьми.

Полицейский это точно знал. Я была уверена, со времени нашего последнего интервью он узнал обо мне больше, чем я хотела бы. Мейсон читал отчет по мне, составленный после аварии, знал о содержании алкоголя в моей крови, видел мою фотографию.

Раздался стук в дверь, и еще двое – мужчина и женщина – вошли с целеустремленной деловитостью. Их явно попросили прийти специально. Мейсон представил их друг другу, мой взгляд скользнул по их пустым, вышколенным лицам. На мужчине была белая рубашка на пуговицах, а женщина несла портфель. Ее волосы были собраны в тугой пучок.

Я заерзала на стуле, поскольку появление трех детективов означало не совсем простой допрос.

– Вы понимаете, что все, что вы говорите, становится частью официального протокола этого дела? – начал Мейсон.

Это был не совсем вопрос, но я все равно кивнула.

– Да, конечно.

Та предыдущая встреча напоминала предсезонное выступление. Теперь мы попали в плей-офф.

– Очевидно, это была очень напряженная ночь. Я хочу поговорить о мисс Харрисон и о том, что произошло раньше. Вы готовы?

Я молча кивнула.

– Простите, это – «да»? – несколько агрессивно спросил он.

Мне с трудом удавалось сохранять невозмутимое выражение лица; сердце у меня билось оглушительно.

– Да.

– Как вы познакомились с мисс Харрисон?

– Она была одной из… Она была коллегой моего парня.

– Мисс Харрисон была сотрудницей мистера Феррера?

– Верно.

– И как же давно вы ее знали?

– Мы познакомились на вечеринке около десяти месяцев назад. Я хочу рассказать вам о парне по имени Мэтт Чианчиоло. Можно?

Кое-что мешало мне до конца понять юридическую коллизию, в которую я внезапно попала: человеком, который больше всего хотел узнать, что именно случилось с Паоло, а потом и с Сэнди… была я сама. Я не могла сказать, хотели ли полицейские, допрашивавшие меня, вернуть меня к какой-то актуальной реальности, или они восприняли мое рвение перенаправить их на Мэтта как уловку.

Казалось, нетерпение прожжет мою кожу насквозь.

Мужчина в белой рубашке смотрел на женщину с тугим пучком, но Мейсон смотрел прямо перед собой. Он кивнул с тем снисходительным видом, с каким люди обращаются к старикам, которые как будто бы их не понимают: медленно моргая, опустив подбородок. В груди у меня все закипело.

– Мы хотим максимально подробно услышать обо всем, что вы можете рассказать, однако хотим придать допросу легитимность. Мы точно не хотим запутаться в событиях, которые происходили раньше. Я знаю, это может быть неприятно. Так… Давайте вернемся к нашей основной теме. Расскажите мне о вечеринке, где вы познакомились с мисс Харрисон.

Я надеюсь, Элли никогда не ложилась с тобой в постель.

– Была праздничная вечеринка. – Я старалась ничем не выдать свое раздражение. – В главном помещении их лаборатории, в Белль-Мид. Там было около сорока человек. Я видела ее около трех минут. Я не видела ее после, до позавчерашнего дня. Она позвонила мне и сказала, что хочет записаться на консультацию, но…

– Вы говорили, что работаете в основном с детьми? Я все правильно понял?

В его голосе промелькнуло неподдельное недоумение.

– Она сама звонила мне. Я работаю и со взрослыми. Впрочем, это не имело никакого значения, поскольку на самом деле ей не нужна была терапия. Она хотела поговорить об одном из своих коллег. Она думала, что он убил Паоло.

Теперь людей в комнате охватило настоящее удивление. Женщина с тугим пучком сделала пометку.

Я склонилась над столом.

– Именно об этом она и хотела со мной поговорить. О Мэтте.

– Еще один коллега? – спросил Мейсон.

– Да! По имени Мэтт Чианчиоло. Сэнди думала, что он растворил… Я не знаю. Она думала, что он каким-то образом подсунул Паоло какой-то яд перед тем, как мы сели в лодку. Они работают с успокоительными, препаратами для усыпления животных. Я не принимала ничего, но все это действительно имеет смысл. Я тоже чувствовала себя плохо – я проснулась в плохом состоянии. Она сказала, что, возможно, я проглотила часть этой дряни. Мэтт живет на 1440, улица Честнат, квартира 2С. Я понимаю, это звучит…

Я точно знала, как сейчас звучат мои слова. Я говорила, как Сара Коннор в «Терминаторе – 2», пытавшаяся убедить всех в реальности роботов из будущего. Но я не могла остановиться.

– Мы ищем Мэтта Чиан…

– Чианчиоло, – я начала произносить имя по буквам. Я заметила, что женщина с тугим пучком отложила ручку на полпути.

«Этот темп, – подумала я, – меня уничтожит».

– Вы сказали, что мисс Харрисон звонила и искала психолога? Она назначала вам встречу?

– Да, то есть – нет. Она пришла ко мне в офис, однако было ясно, что с самого начала это не задумывалось как прием. Сэнди не была моей пациенткой.

– Она не заполнила никаких документов? Вроде формы приема или чего-то подобного?

– Я имею в виду, она записала лишь основные данные. Имя и номер телефона. Адрес.

– Почему же только их?

– Я уже сказала: на деле ей не нужно было лечение.

– Но ведь она приходила к вам в офис и заполняла бланки? Зачем?

Правильно. Зачем? Я задумалась на полсекунды. Они должны понять, что я не просто так появилась в доме пациента. Мои мысли крутились в голове в головокружительном ритме.

– Мне нужен был ее номер телефона. У меня его не было. Я видела ее всего один раз.

Мужчина в белой рубашке впервые заговорил, причем резко. Он прищурился, словно я светилась.

– А как мисс Харрисон связалась с вами изначально? Чтобы запланировать встречу?

– Она позвонила на мой номер.

Бровь мужчины в белой рубашке выгнулась над оправой очков с толстыми стеклами.

– Ваш мобильный? – спросил он. Голос мужчины понизился на октаву при слове «мобильный».

– Ага.

Они с Мейсоном переглянулись.

– В вашей истории звонков не был записан номер мисс Харрисон?

– Он высветился как «неизвестный абонент». Сэнди сказала, так безопаснее.

– Женщина звонила с заблокированного номера. У вас не могло быть ее контактной информации. Вы попросили ее записать все необходимое в ваших служебных бумагах.

– Бумаги лежали у меня на столе. Я ждала, когда она придет.

Мимо прошествовали двое полицейских в форме. Их любопытство было беззастенчивым. «Если бы я никогда не защищалась перед другой комиссией, – подумала я, – все было бы в порядке».

Часы тикали. Кто знает, куда делся Мэтт. Я представила себе разочарованные лица на месте происшествия и ливень, смывающий улики.

Женщина заговорила. У нее был очень строгий взгляд. Она явно хотела, чтобы все шло по правилам.

– Мисс Харрисон считала себя вашей пациенткой?

– Точно нет.

– Значит, она пришла к вам под каким-то предлогом?

Немного другой угол зрения.

– Именно так. Сэнди была напугана. Она сказала, что видела что-то на одном из компьютеров в лаборатории – на компьютере Мэтта.

Моя память пыталась найти для меня точные слова Сэнди.

– Нечто вроде заказов на химические вещества для создания яда.

– А дальше? – спросил Мейсон.

– Потом мы договорились, что она вернется в лабораторию, снова это найдет, распечатает, и мы привезем документы вам.

Мои глаза остановились на Мейсоне.

– Почему она не напечатала все в первый раз?

– Не знаю.

Мужчина в белой рубашке склонил голову набок.

– Вы упомянули о ее коллеге. – Южный акцент напоминал треск огня. Неспешный, низкий и хриплый. – Его адрес. Как вы его узнали?

– Я сама его нашла.

– Через поиск в Интернете?

Мне захотелось ответить, что в наши дни так принято, но я сказала:

– Да. Я искала в Интернете. Не так уж трудно найти базовую информацию о человеке.

Что-то в моей лаконичности заставило мужчину прищуриться еще сильнее, как будто он пытался понять, что я недоговариваю.

– Это же недалеко от вашего офиса, – заметил он. – Вы там не были?

С каждой минутой ситуация становилась все хуже и хуже. Я поочередно переводила взгляд с одного на другого.

– Да, – призналась я. – Конечно. Естественно, мне было любопытно. Я хотела знать, где он живет. Сэнди не лгала. Я ей поверила.

Детектив Мейсон перекинул жвачку во рту. Он попросил меня рассказать ему все, что я знаю о Мэтте Чианчиоло, и я рассказала. Выражения их лиц почти не менялись во время моего монолога. Они оставались такими же неподвижными и даже немигающими. Правда казалась выдумкой. Женщина нацарапала еще несколько заметок. Мейсон проверил некоторые данные на своих часах.

Наконец мужчина в белой рубашке хрустнул костяшкой большого пальца и изобразил нечто среднее между прищуром и подмигиванием.

Они с Мейсоном едва заметно переглянулись, и Мейсон снова щелкнул ручкой.

– Так что сегодня вечером, раньше…

– Подождите-ка, – оборвала я его. – Что теперь будет с Мэттом?

– Мы займемся расследованием.

Тон Мейсона был словно стоп-сигнал. Мужчина в белой рубашке, как округлый манекен, встал у него за спиной. Он сложил руки на бочкообразном животе.

Я покачала головой:

– Сэнди сказала мне, что подозревает парня, с которым работала, в убийстве. Того же парня, которого она считала убийцей Паоло. Сейчас она мертва. Сейчас… Я имею в виду – прямо сейчас – не стоит ли…

Я, наверное, выглядела одновременно наивно и возмущенно, когда подыскивала нужные слова, чтобы заставить их хоть что-то сделать.

– …пойти и допросить его?

– Ваши сведения очень полезны. Уверяю вас, в этом деле мы пройдемся по всем зацепкам.

Я уставилась на Мейсона.

– Уверяю вас, – твердо повторил он. – Я хочу вернуться к началу нашего разговора…

Бежать.

– …когда вам позвонила мисс Харрисон.

Глубокий вдох.

Мужчина в белой рубашке прищурился, словно прикидывал время.

– Я объяснила: я была в спортзале, далеко от телефона, когда она мне позвонила.

– У вас есть ее сообщение? – спросил Мейсон.

– Да!

Я потянулась за телефоном, все вытянули шеи. Затем я положила телефон на стол, и голос Сэнди, обращавшийся ко мне два часа назад, заполнил комнату.

Полная тишина, словно погас огонь, и потом ее голос. Казалось, что ужас в нем наполнил комнату и раздвинул стены. Жужжание верхних ламп звучало как вступление к ее словам.

Мужчина в белой рубашке заговорил первым:

– Что же мисс Харрисон имела в виду, когда сказала: «Никому нельзя доверять»?

– Она говорила о Мэтте.

– И вы поехали к ней, – Мейсон потер затылок, – по вашей ограниченной лицензии?

Короткое колебание.

– Все так.

– Из-за ареста за вождение в нетрезвом виде.

Я думаю, Мейсон должен был это проговорить, хотя мне показалось, что это было излишне.

– Ага.

– Вы думали, что сможете ей помочь?

Я начала отвечать на этот вопрос, но тут же услышала новый:

– Вы вспомнили адрес мисс Харрисон с первого раза?

Я заставила себя говорить со спокойной интонацией:

– Я узнала этот адрес, когда она записала его для меня.

– Вы когда-нибудь раньше бывали в доме мисс Харрисон?

– Нет.

– Вы когда-нибудь встречались с ней раньше, вне работы?

– Только на вечеринке с Паоло.

Опять записи.

– Насколько хорошо они знали друг друга? Мисс Харрисон и мистер Феррера?

Я пожала плечами.

– Они были близки?

– Нет.

– Состояли ли они в отношениях?

– Что-что?

Взгляд мужчины в белой рубашке говорил: «А ведь ты все слышала». Он терпеливо сжал челюсти.

– Нет, – произнесла я.

– Нет?

Его бровь изогнулась под очками.

О, я поняла. Я поняла это по тому, как он спросил. Они прошли через все вместе с Паоло. Они состояли в отношениях.

Я почувствовала слезы на глазах. Я подумала, что хотела бы пролететь сквозь крышу и подняться в ночное небо. И исчезнуть. Навсегда.

– Нет, – ответила я. – На самом деле… Я так не думаю.

Теперь я была в статусе ревнивой экс-девушки Паоло. И подозревалась в убийстве – я была единственным связующим звеном между двумя смертями.

Я посмотрела на Мейсона и спросила:

– Я могу идти?

Они позволили мне выйти через парадную дверь.

Границы, которые не позволяли моему миру разойтись по швам, разрушились. Обычно укрепляемые лекарствами, поддержкой близких, чувством ответственности и страха, они упали на землю, как сухой осенний лист. Эти границы уничтожила безжизненность глаз Сэнди. Они упорно смотрели вверх, в никуда, в то невидимое место, ради которого она покинула эту землю. Может, она встретила там Паоло. Интересно, его глаза под водой выглядели так же?

Раздался звук сигнализации. С нижнего Бродвея мимо военных мемориалов, сквозь призрачные вязы летели звуки музыки кантри. Была середина ночи. Моя лодыжка выла от боли, но мне было все равно. Я собиралась найти и Мэтта, и улики против него. Я хотела увидеть, как его арестовывают за те преступления, в которых сейчас обвинили меня. Я бы положила этому конец, даже если бы мне пришлось больше не доверять ни единой душе, включая саму себя. И не спать по ночам, пока все не закончится. Даже если Паоло не говорил со мной из какого-то чудесного места. Я бы все завершила.

Когда-нибудь мои глаза тоже будут мертвы, но сначала я преодолею все на пути к цели. Если это необходимо, то так тому и быть.

Несмотря ни на что, я знала, кому собираюсь позвонить.

Глава 18

Я была первым посетителем в «Вест-Энд Старбакс» после того, как он открылся в пятницу утром.

Запах крепкого кофе, обжигающего рот. Тошнота из-за ужасного недосыпа.

«Ламиктал? За день до этого. Точно? Точно. Попозже приму еще две таблетки. Будет в самый раз».

«Вольво» Кола с грохотом въехала на стоянку. Из выхлопной трубы вырвались клубы газа. Через минуту молодой мужчина сел напротив меня с такой опаской, будто стул был горячим, и оглянулся через плечо. Аккуратная борода, стальные глаза. Из-под коричневого пиджака выглядывал синий воротничок рубашки.

– Ладно, у тебя получилось, – сказал он. – Ты меня заинтересовала. Я – здесь. Так что…

– Ты знаешь Сэнди Харрисон?

Небольшое колебание.

– Да, – ответил он. – Вроде как…

– Она мертва, – сообщила я, прерывая Кола. – Я нашла ее тело вчера вечером.

Его губы слегка приоткрылись, а в глазах промелькнул страх, словно искра, упавшая на железную пластину. Руки Кола лежали на столе, будто он собирался оттолкнуться.

Я знала, что мои слова звучали противоестественно, будто сценарий, который никогда не должен был осуществиться.

– Как? – спросил он. – Как он умерла?

– Она утонула. Утонула в ванне. Сэнди позвонила мне прямо перед тем, как это случилось.

Я потерла воспаленные глаза.

– Так она тебе звонила?

В голосе Кола послышалась легкая дрожь.

Я рассказала ему то же, что и детективам, – о найденных Сэнди записях, о том, как она пришла ко мне, о наших планах.

– Мы собирались снова встретиться сегодня, – сказала я. – Этим вечером.

– Она думала, Паоло…

– Вот именно. – Мой голос дрогнул от недоверия. – Никто не планировал сообщать мне о том, что они встречались? Ну вот, мне довелось это выяснить при чертовски неприятных обстоятельствах.

Он опустил глаза.

– Я что, была единственным человеком в мире, который этого не знал? Настолько большой идиоткой я была?

Глупо было обо всем этом спрашивать, учитывая страшные обстоятельства, но я должна была знать.

Вздох Кола был едва слышен, но я заметила. Я уже поняла, что для него было невыносимо разбалтывать секреты своего лучшего друга, даже после того, как он исчез. Наконец Кол прикрыл глаза, словно смирился.

– Я не собираюсь тебя обманывать. Да, у них был роман.

Я посмотрела мимо него, мимо моей машины, вдаль. Не пытаясь обдумать сказанное, а просто чтобы куда-то смотреть. Мой желудок, который, как я думала, уже не мог стать тяжелее, превратился в огромный железный ком. Кровь закипела в моих жилах.

Как же я не догадалась? Я сразу все вспомнила. Его спокойствие на фоне наших конфликтов было просто охлаждением. Я вдруг поймала свое отражение в стекле: призрак, которого я увидела, выглядел таким же опустошенным снаружи, как и внутри. Мои ладони сжались вокруг белой чашки.

– Это было несерьезно, – сказал он. – Наверное, все уже подходило к концу, когда он встретил тебя. Возможно, там и было какое-то чувство, но не думаю, что это продолжалось долго.

Голос Кола был глубоким, размеренным и мягким.

Я это оценила.

Он откинулся на спинку стула и продолжил:

– Я видел ее всего лишь… Дважды? Может, три раза? Я не вмешиваюсь ни в чьи дела.

– Ясно.

– Однако ты сама спросила… – Кол опустил голову. – Они думают, это ты ее убила, – неожиданно сказал он. А он быстро добрался до сути дела.

Я опять заплакала. Я ненавидела себя за это, но не могла сдержаться. Куда бы я ни пошла, мне казалось, стены смыкаются вокруг меня.

– Они не сказали это точно, но я знаю: я – подозреваемая.

Внезапно в голосе Кола появилась какая-то отстраненность, граничащая с деловитостью.

– Ты… ты наняла адвоката?

Я опустила глаза.

– Нет, – призналась я.

– Гм, понятно, но нужно это сделать. Я знаю одного. Я пришлю тебе его контакты.

Дверь открылась и закрылась, в комнату ворвался холодный воздух.

Кто-то встал в очередь. Кол обернулся посмотреть через плечо.

– Я знаю много адвокатов, Кол.

– Конечно. После несчастного случая, – сказал он.

Я поняла, что он не хотел меня задеть упоминанием об аварии.

– Слушай, мне очень жаль, что все это происходит. Мне жаль, что ты не знала… – Кол имел в виду Паоло и Сэнди. Деревянный стул заскрипел по кафельному полу, когда он встал. – Я надеюсь, все получится, Эмили. Я уверен, с тобой все будет в порядке.

– Мне понадобится твоя помощь.

Губы Кола были плотно сжаты. Он засунул руки в карманы.

– Я так не думаю. Во-первых, я точно не специалист по праву, тем более…

– Кол, сядь, пожалуйста.

Он посмотрел на меня. Еще одна вспышка страха мелькнула в его стальных глазах, но также в них читалась доброта или как минимум желание повести себя порядочно. Он пристально посмотрел на меня. Может ли он помочь? Должен ли он помочь? Я, должно быть, выглядела сумасшедшей. Я прекрасно понимала, что Кол хотел стабильности, спокойной жизни простого работяги. Он не хотел в этом участвовать. Смерть Паоло стала для него настоящей катастрофой, а то, о чем я сейчас говорила, выходило далеко за рамки его понимания.

Дверь снова со свистом распахнулась. Ветерок потрепал Кола за воротник. Он посмотрел на вход, а потом снова повернулся ко мне.

– Пожалуйста… – мой голос был полон слез. – Сэнди пришла ко мне, чтобы сказать: смерть Паоло не была несчастным случаем. Его убили. Паоло утонул, поскольку был отравлен. Я знаю, это звучит безумно, но теперь Сэнди тоже мертва. – Боковым зрением я заметила, как он снова повернул голову, но я не остановилась. Не могла остановиться. – Есть детектив, который думает, что я, возможно, убила двух человек, но так как я знаю, что не делала этого, и ты… Ты ведь тоже так считаешь, верно? В глубине души ты знаешь, что это не так.

– Да, – ответил Кол.

– Мы оба знаем, что это значит.

Кол вынул руки из карманов и положил их на спинку стула. Он тоже ничего не мог с собой поделать. Кол отодвинул стул и снова сел. Несмотря на свои лучшие побуждения, на желание оставить меня саму разбираться со своей жизнью, он явно не мог просто так уйти.

– Мы оба знаем, что это значит, – повторила я, вытирая рукавом мокрые щеки. – Человек, который убил Паоло и Сэнди, все еще там, – я указала на окно, – и я знаю, где он живет.

Кол понизил голос, но его глаза смотрели ясно, даже с надеждой:

– Я уверен, ты сообщила в полицию. Они не станут терять времени.

Я лишь покачала головой, потирая озябшие руки:

– Я не знаю…

Кол задал мне точно такие же вопросы, что и детектив Мейсон: как я узнала, где живет Сэнди, о чем именно мы договорились, когда она посетила меня в качестве пациентки. Я рассказала ему всю историю, включая мою неприятную встречу с Мэттом, а также все, что касалось Сэнди. Во всяком случае, все, что я знала.

Его глаза слегка прищурились.

– Полицейские – хорошие люди, Эмили. Они точно не будут валять дурака. Они зацепятся за эту историю.

Искренняя заинтересованность Кола заставила меня почувствовать себя чуть менее безумной. Он наклонился вперед, прижавшись грудью к столу.

– Полагаю, они сейчас его допрашивают?

– Я не знаю.

– Ты все время это повторяешь.

– Кол, подумай вот о чем: у меня есть история Сэнди, но это, в общем-то, и все. Ее здесь нет, чтобы рассказать ее самой. И что это, история о завистливом коллеге? Несколько уравнений и бланков заказов на лабораторном компьютере? А у них есть место преступления, где не осталось никаких следов, кроме моих. Самая очевидная связь между этими смертями – это я.

Кол ответил так, словно не слышал последних слов.

– У них достаточно поводов, чтобы как минимум обратить внимание на Мэтта.

– Если они вообще в этом заинтересованы.

Я подняла ладони.

– Для них порезы на моих руках означают, что мы с Сэнди дрались, что я хваталась за все подряд. Я к ней прикасалась.

Пустые глаза Сэнди опять встали у меня перед глазами. Я боролась с этими воспоминаниями, вытирала новые потоки слез и с трудом заставляла себя не убежать прочь отсюда.

– У них совершенно другая версия событий.

В его дрожащем голосе, глубоком и разумном, я наконец услышала понимание.

– Они знают об их романе.

Я отрывисто кивнула. Какой-то птичий жест.

– Более очевидный мотив.

Я продолжала наседать, чтобы Колу не пришлось говорить остальное.

– Более очевидный мотив для ревнивого, сумасшедшего человека, наркомана с криминальным прошлым. Психопата, подвергавшегося госпитализации.

Кол прикусил губу, морщась от правды. Он поскреб плитку коричневым сапогом, потом посмотрел на часы.

– Нет, если ты не замешана, они быстро это обнаружат. Верно? У них нет цели засадить тебя за решетку.

– Кол, конечно, я тут ни при чем.

Я рефлекторно положила свою руку на его. Недосып сместил границы дозволенного. Кол сжал ладонь в кулак и убрал руку. Я с отчаянием продолжила:

– Но сколько это займет времени? Пока Мэтт не уничтожит все улики? Сэнди хотела действовать медленно, чтобы Мэтт не начал заметать следы тщательнее, чем раньше. А теперь он боится. Мне нужно… найти то, что уже есть на него.

Кол укусил свой ноготь и покачал головой.

– Хорошо, скажу по-другому. Мэтт уезжает из страны в воскресенье утром. Он едет на эту конференцию с Сильвером. Понимаешь? Похоже, он уезжает и больше не вернется. Два дня, Кол. Даже если полиция найдет что-то на него позже, как только он уедет, – он все равно уйдет. Уходит потенциальный двойной убийца.

– Эмили, послушай, это не…

– Два дня! Кол, помоги мне.

– Эмили, пусть работает полиция.

Он посмотрел на часы. Я пошла на отчаянные меры:

– Ты не поможешь мне поймать парня, который убил твоего лучшего друга?

Кол поднял голову и снова опустил ее:

– Я не могу. Правда, не могу. Я сейчас должен быть в своем кабинете. У меня есть Оливия. Мне отвратительно все то, что происходит, но это не мое дело. Я не могу вмешиваться.

Он вновь положил руки на стол.

Я уставилась на Кола.

– Эмили…

– Во сколько тебе надо ехать за Оливией? – спросила я.

– Эмили, я не твой врач, но тебе надо поспать. Полиция может…

– Кол, во сколько Оливия сегодня возвращается из школы?

Тяжелый взгляд, полный сомнения, – он не хотел показывать мне, что уже готов помочь.

– На этой неделе она с мамой.

Мои руки сжались в кулаки.

– Кол, пожалуйста.

Он снова посмотрел на дверь, потом расстегнул куртку и потер ладонями лоб. Когда он снова поднял глаза от своих рук, на его лице было изображено сомнение. Сомнение по поводу всего разом.

– А что мы вообще будем делать?

– Все, что тебе нужно сделать, это подстраховать меня.

– Ага. Как подстраховать? Где?

Я провела кончиком пальца по конденсату на окне, начертив линию с подтеками росы, сквозь которую стала видна часть внешнего мира. Затем стерла ее ладонью. Капли побежали вниз к плинтусам.

– Просто проследи, чтобы никто не пришел, когда я буду красть компьютер из лаборатории.

Кол согласился встретиться со мной позже.

– Пока что поспи, – сказал он.

Я солгала и сказала, что посплю.

Я написала Элли: «Мне нужно увидеться с тобой».

Ответа не последовало.

Как будто это могло меня остановить.

Я поехала к ней в офис. Буду ждать.

Можно было почти поверить, что ничего не случилось – что Сэнди все еще жива, и даже Паоло. Вокруг меня тихо проходила нормальная жизнь: мокрый гравий под подошвами ботинок, парящая дымка одеяла облаков, звуки утреннего трафика. Негаснущий свет вывески «Бургер Кинг». Все так размеренно и лениво идет своим чередом.

Такие мысли означали только одно: я устала.

Дождь очистил и охладил воздух. На скользком от дождя асфальте рябили неглубокие лужи. Я прислонилась к машине Элли на той же стоянке, что и десять часов назад. Это была четырехдверная «Хонда Аккорд». Автомобиль семейного человека – безобидно-серебристого цвета, который был довольно приятным, но совершенно невыразительным. Я положила руки на капот, размышляя, смогу ли я когда-нибудь водить что-нибудь подобное, жить так, как живет Элли.

Я смотрела на движущиеся груды облаков, постукивая ногтями по холодному металлу, пока не услышала за спиной голос Элли.

– Гм, нет, – проворчала она. – Не получится. Спрыгни с моей машины, потому что я с тобой разговаривать не буду. Не сейчас.

Голос, которым она в этот момент говорила, был совершенно новым для меня – не крик товарища по команде через яркое от солнца поле, не исповедальный шепот в едущем среди призрачных огней шоссе автобусе команды. И не профессиональный гон, полный поддержки. Эта Элли была полна осуждения – таким голосом говорят с осужденными. Или с кем-то невежественным, кого нужно направлять твердой рукой.

И снова это ощущение нереальности происходящего.

Сигнальные огни автомобиля вспыхнули желтым, когда она открыла «Аккорд» кнопкой на ключах. Она направилась к двери, как будто не собиралась останавливаться.

Мои руки были сложены на груди. Я не сдвинулась с капота, когда она потянулась через меня.

– Да ладно тебе, Элли.

– Я серьезно… нет. Не ставь меня в такое положение. Я по закону не могу говорить с тобой. Что ты вообще здесь делаешь? Ты не должна быть здесь.

Сначала я думала, что она специально говорит со мной как с человеком, находящимся под арестом, но тут я неожиданно поняла, что Элли просто перегорела. Это был тон, на который переходят люди, которые сначала чрезвычайно много помогают, а потом им становится все равно. Люди, которые выбились из сил. Я не слышала такой тон ни у кого уже много лет, но звучал он именно так. Смысл ее фраз едва ли имел значение – сама интонация говорила мне, что человек больше не будет принимать участие в моей жизни и что это была полностью моя вина.

– А где, по-твоему, я должна быть? – спросила я, отчаянно желая услышать ответ.

Она скривила губы, словно попробовав на вкус что-то горькое. Мои руки словно приклеились к ее машине.

– Скажи мне только одно: они собираются его найти? Это все, что мне нужно знать. Они собираются допросить Мэтта?

Элли оглянулась через плечо, когда офицер в свежей униформе прошелся по тротуару. Она улыбнулась, быстро помахав ему рукой. Улыбка исчезла, когда она снова повернулась ко мне. Ее голос понизился до вынужденного шепота:

– Эмили, я тебе не анонимный источник, ясно? Я не буду предоставлять тебе внутреннюю информацию. Ты ведь прекрасно все знаешь. Ты наверняка не хотела бы упоминать все оценки по найму, которые ты сделала для полиции?

Ее брови укоризненно поднялись вверх.

Судя по всему, слухи распространялись быстро.

Настала моя очередь закатить глаза, даже несмотря на то, что я была слишком взвинчена и измучена, чтобы оправдываться.

– Это было много лет назад, а сейчас этот факт раздуют до невероятных масштабов. Может, я и узнала что-то о полицейских процедурах, но…

Она подняла руку:

– Хватит. Правда, достаточно. Ты более чем достаточно знаешь о работе полиции. Узнав об этом, я почувствовала себя идиоткой, защищая тебя. Тебе не нужна моя защита.

– Мне нужно, чтобы ты меня выслушала.

– Мне нужно, чтобы ты поехала домой. Эмили, ты плохо выглядишь.

– Что уж мне на самом деле нужно, – сказала я, – так это чтобы ты мне доверяла.

– Я сейчас не в том положении, чтобы это себе позволить. – Элли отступила на шаг, уперев руки в боки. – Не сейчас.

Я знала, что не было смысла изображать негодование. Тремя месяцами ранее я постаралась бы держаться на таком же расстоянии, если бы наши роли каким-то образом поменялись: в отношении пациентов, коллег, профессионального долга.

– Да неужели… Ты действительно думаешь, что я…

– Нет, это не моя работа – думать так или иначе. Моя работа – связи с общественностью. Вот и все. Эта работа включает в себя и поддержание профессиональной дистанции с любым человеком, находящимся под следствием. Вот почему я еще раз прошу тебя слезть с моей машины!

Я встала, но осталась между ней и дверью:

– Элли…

– Нет-нет, не начинай. – Женщина покачала головой, закрыв глаза. – Нет. Больше никаких «старых-добрых времен» и «командной игры». Я уже и сказала, и сделала слишком много.

– Верно. Я ценю это. Мне просто нужно знать одну вещь. Только одну, с вариантами ответа «да» и «нет».

Элли открыла глаза. За этой маской я почувствовала борьбу в своей старой подруге. Она видела двух Эмили – ту, которую знала, и ту, которой вдруг перестала доверять. Если кто-то и понимал, каково это – подозревать всех, – так это была я.

– Только одно слово: «да» или «нет». Представь, что ты говоришь с обеспокоенным представителем общественности.

Мимо пронеслась машина. Никто из нас не пошевелился. За спиной Элли последние солнечные листья осени цеплялись за серые ветви, как ангелы на сильном ветре. Она кивнула.

– Детектив Мейсон или кто-нибудь еще будет преследовать Мэтта?

Элли глубоко вздохнула и задержала дыхание в груди. Затем наконец она подтвердила именно то, что я и подозревала.

– Провели несколько допросов. В настоящее время есть только один человек, представляющий интерес в этом деле.

Казалось, не было никакого реального пути назад к обычной жизни. Осталось стремление к справедливости, которая обязана была восторжествовать. Мое собственное падение с проторенной тропы было таким тошнотворно крутым, что я могла только гадать, что же случится дальше, что вообще может случиться?

Я была детским психологом, практически помолвлена. Теперь меня подозревали в двойном убийстве. Мой желудок болел, как какой-то вспомогательный орган, который больше не был нужен моему телу. Несмотря на то что Сэнди больше не было, крошечная часть меня все еще пыталась понять Паоло и Сэнди: то, почему они были вместе, и то, почему я этого не замечала, и то, каково ей было скрывать их отношения, когда она приходила ко мне. Насколько важно то, что было между ними? Могу ли я вообще доверять тому, что она сказала? Или это делало ее еще больше заслуживающей доверия?

Я опустила руку на запястье Элли, и она выдержала всего секунду, прежде чем отдернуть его. Я дотронулась до плеча Элли, и она резко его убрала. Задние фонари Элли подпрыгнули, когда ее «Аккорд» выехала со стоянки неизвестно куда, только бы подальше от меня.

В своем грузовике я прижалась губами к холодному пластиковому алкотестеру. Я уже знала, что-то, что я собираюсь сделать, было, вероятно, очень, очень плохой затеей. Только это осознание утонуло, словно шепот в моей голове, среди шума непрекращающихся мыслей о том, что ждет меня впереди.

Глава 19

Я включила зажигание и написала Колу: «Вышла из полицейского участка, направляюсь в лабораторию».

Понимание, что Кол считает меня сумасшедшей, придавало мне мрачную уверенность. Не нужно было беспокоиться об этом. Я представила себе, как он раздраженно щурится на мое сообщение или замирает с каменным лицом, полным безразличия. Кончик моего пальца завис над экраном, затем я набрала: «Я не собираюсь вламываться туда».

Я сделала паузу, потом добавила: «Наверное».

Многоточие появилось сразу, как будто он смотрел на свой телефон.

Кол: «Приезжай и забери меня. В тот же «Старбакс».

Неужели он что-то придумал? Еще два часа назад, казалось, он так всему этому противился. Во время стремительной поездки через весь город я поняла, что особо не ожидала его помощи, и уже смирилась с тем, что поеду одна. Из всех людей, подумала я, из всех коллег это должен был быть именно он: парень, который ненавидел меня. Ветеран морской пехоты, говорящий исключительно односложно. Вообще он совсем не походил на морского пехотинца. Потом меня захлестнула мимолетная, но острая печаль из-за того, что я толком не знала собственного отца, а вместо него жизнь подбросила мне таких неожиданных союзников. И эта мысль появилась во мне не под воздействием лекарств. Не во сне.

Кол показал себя немногословным человеком, но мне не нужно было долго объяснять, почему он ответил на мое сообщение. Я почувствовала перемену, когда пассажирская дверь со скрипом открылась. Он сел в машину, принеся с собой смесь запаха мыла «Айриш Спринг» и прохладного воздуха. Он взглянул на боезапас моего дяди позади нас.

– Осталось всего два дня до его отъезда? – резко спросил он.

– Да, два дня, – повторила я.

– Если можно что-то узнать об этом парне, то надо выяснить это довольно быстро – за сорок восемь часов.

– Вот именно.

Кол решительно сжал челюсти, словно именно в этот момент он решил, что будет мне помогать.

– Ладно, я в деле. Давай-ка приступим.

Я начала было благодарить Кола, но тот лишь покачал головой. Я видела, что никакой благодарности не требовалось. Перед ним будто лежали части головоломки, и он так же сильно хотел разгадать ее, как и я. Я решила его дополнительно не нервировать и выехала на проезжую полосу, которая двигалась в медленном темпе. Я вспомнила, как Кол сказал мне, что Оливия проводит эту неделю со своей мамой. Даже едва зная его, я поняла, что сейчас общаюсь с предыдущей версией Кола – простым воякой, преданным другом. Никакого циничного прагматизма повседневной жизни, никаких родительских обязанностей.

Кол задумчиво почесал подбородок.

– Итак, как ты планируешь войти и выйти из лаборатории так, чтобы этот парень, Мэтт, не заметил, что ты забрала его компьютер?

– Я еще не уверена.

Мне очень не хотелось в этом признаваться.

– Значит, в принципе никакого плана нет?

– Я буду импровизировать.

Мы продвинулись вперед еще на одно место на полосе. Колу не нужно было говорить очевидное: импровизация не сработает.

Его руки были сложены на коленях.

– Может, стоит провести мозговой штурм?

– Ты не хочешь кофе?

– Как давно ты не спала? – ответил Кол вопросом на вопрос.

Сон. Я все время забываю. Надо было подумать.

– Ну, позапрошлой ночью немного.

Он достал холщовый бумажник и начал расстегивать липучку. Я отмахнулась от денег Кола, заказывая в потрескивающий динамик кофе для нас обоих. Через минуту из наших бумажных стаканчиков уже поднимался пар. Я знала, что кофе обожжет мой язык, и это произошло – боль хорошенько встряхнула меня, и после нее за дело взялся кофеин.

Прохладный воздух дул в полуоткрытое окно, пока мы ехали.

– Ты ведь в IT работаешь, правильно? Нам нужен компьютер Мэтта. Как только мы его заполучим, сможешь ли ты его взломать?

Кол слегка вздохнул.

– По правде говоря, да. Я, вероятно, мог бы войти в его компьютер довольно легко, но, очевидно, мы не можем просто зайти и взять эту штуку. Ты знаешь кого-нибудь еще в этой лаборатории?

– Не думаю. – В моей памяти остались лишь обрывки воспоминаний о других лаборантах – рассказы, которые слушала вполуха, общие слова. Никто не вспомнит меня, не говоря уже о том, чтобы поверить мне или оказать крайне компрометирующую услугу. Если бы эта лаборатория была нормальным местом, я бы предположила, что там сегодня вообще никого нет: кто сможет работать, узнав о Сэнди? Однако их лаборанты совсем из другого теста. Они работают еще усерднее, если на них давит стресс.

– Ты кого-нибудь из них знаешь? – спросила я. – Скажем, по софтболу?

– Нет.

– Я видела доктора Сильвера… однажды.

Кол нахмурился.

– Пи Ай.

Перед глазами встал его образ – аккуратная седая борода и любопытные глаза. Теплый, приветливый голос.

– А. Ну да.

Кол начал просматривать веб-сайт медицинского центра на телефоне, перемещаясь по справочнику.

Во мне снова начало расти беспокойство.

– Что, если Мэтт удалил или уничтожил все, что могло бы его дискредитировать?

Кол глухо подул на кофе через пластиковую крышку. Дальше, в Вест-Энде, горизонт перекрыл облака, как черная линия на «Напиши и сотри».

– Об этом я бы не беспокоился, – сказал он. – Все можно найти, уж поверь мне.

Я посмотрела на него, продолжая управлять машиной. Порыв ветра с резким свистом сотряс грузовик. Я подняла глаза, когда впереди раздался пронзительный звук автомобильного сигнала. Задняя фара. Чуть не врезалась.

Будь внимательнее.

Кол посмотрел на меня.

– Извини, – произнесла я.

Несчастный случай был бы катастрофой, даже если бы никто не пострадал. Даже сейчас, потеряв голову, я понимала это. Палец Кола добрался до последнего имени в списке, остановившись рядом с гиперссылкой на адрес электронной почты и номер телефона. Он начал было говорить, но я выхватила телефон из руки Кола, коснулась его пальцем, и это было правильно. Мы звонили человеку, которому должна была позвонить я, даже раньше Кола. Человеку, которым Паоло больше всех восхищался и которому доверял.

Двигатель грузовика раздраженно зарычал, когда я приложила трубку к уху. Я уже придумывала, как мне представиться, когда почувствовала, что телефон вибрирует у меня в руках – звонок из медицинского центра. Я нажала зеленый.

Небольшая пауза, прежде чем в трубке раздался голос Джея Сильвера: заинтересованный, но довольно терпеливый. Я могла только представить себе хаос, творившийся там, и каково это – потерять двух коллег в течение месяца.

– Алло? – произнес Сильвер.

Я произнесла то, что собиралась оставить в качестве сообщения.

– Доктор Сильвер, это Эмили Файерстоун. Извините за беспокойство. Паоло Феррера был моим молодым человеком. Мне нужно поговорить с вами. – Я волновалась, как в шестнадцать лет. Слова текли как вода. – Я понимаю… Вернее, даже представить себе могу, что сейчас происходит.

– О, привет, – наконец сказал он. Голос у Джея Сильвера был усталый, как у измученного члена семьи, который старается вести себя вежливо. Я представила себе его круглые очки, сдвинутые на лоб; то, как профессор потирает виски. – Конечно, я помню. Файерстоун. Что ж… хорошо. Я просто не знаю, когда мы сможем с вами встретиться. Сейчас плохое время. Я планировал представить газету за городом, но кое-что случилось… – Он начал с середины декабря, называя даты, когда может быть доступен. С таким же успехом он мог бы предложить подождать десять лет. Я мельком взглянула в глаза Сэнди, будто смотрящие на меня сверху сквозь потолок. Руль скользил под моей ладонью.

Замедлить ход.

– Мы должны встретиться прямо сегодня. Это очень важно. Извините.

Я практически видела, как он смотрит на часы, но заметила, что он не говорит «нет».

– Уже почти обед, а у меня встреча в час. Я мог бы встретиться с вами буквально на несколько минут. Может, по дороге. Вы можете со мной прогуляться?

– Отлично.

Я показала большой палец Колу.

– Насколько хорошо вы знаете кампус?

– Просто скажите, куда идти, – ответила я. Кол протянул руку – раздался неуклюжий сигнал грузовика, когда мы поехали вниз по склону. Мы припарковались и пошли пешком. Прошло много лет с тех пор, как я была в центральном кампусе, но мало что изменилось. Кирпичный фасад спортивного общежития, где я прожила четыре года, привычно возвышался над деревьями. Во дворе я прислонилась к статуе бронзовой студентки, которая лениво смотрела куда-то в сторону, держа на коленях книгу. Я привела себя в порядок.

Сам двор был воплощением старинной живописности Вандербильта: это был дендрарий, как будто хранимый за завесой нереальности. Старшекурсники не зря называли кампус Вандер-пузырем. Он спасал их от внешнего мира. Внутри царило диснеевское чувство, что благополучие и красота просто не позволяют случаться здесь дурным вещам. Восковые листья магнолий трепетали, словно запрограммированные. За их пологом возвышалось бескрайнее серое небо. Даже смутные несовершенства казались продуманными элементами, усиливавшими очарование.

Я услышала шаги Сильвера еще до того, как мы его увидели. Солнечный свет сверкал в его очках, создавая впечатление, что они освещены изнутри. Энергичный, открытый мужчина, которого я встретила годом раньше, осунулся. Он спускался по каменной дорожке со скептической улыбкой. Я задумалась, насколько же я встревожила его своим срочным телефонным звонком, но потом догадалась, что Джей Сильвер привык к истеричным исследователям, работающим в сжатые сроки. Интересно, заметил ли он мое отсутствие на похоронах Паоло? Я познакомила его с Колом.

– Мне очень жаль, – произнес Сильвер. – Я расстроен. У нас прошлой ночью была ужасная трагедия. Честно говоря, меня это выбило из колеи. Я не знаю, чем все закончится. Трагедия за трагедией.

Только тогда я ощутила всю тяжесть случившегося: она отразилась в его голосе, в котором кровоточащими ранами сквозили эмоции. Мужчина дотронулся до своих наручных часов, голова его устало покачивалась, когда он развернулся, чтобы начать свой путь.

Мой ботинок постукивал по дорожке, и Сильвер явно замедлял шаг, чтобы приспособиться к моему. Вокруг нас, словно косяки рыбы, поднимались вихри листьев.

– Так вот, почему мы здесь, – сказала я ему. – Это я нашла Сэнди.

От неожиданности Джей Сильвер резко остановился. Он посмотрел на меня и заморгал.

– Мне так жаль, – заметил ученый. – Я не был в курсе того, что вы ее знаете.

– Вообще я не так уж хорошо ее знала, но…

– У нас круглосуточные дедлайны – это большое давление. – Он покачал головой. – Мы все собирались на конференцию. Первая групповая поездка за долгое время. Я умолял ее отправиться с нами. Думал, ей это нужно – перерыв, шанс собраться вместе со всеми, однако она и не подумала об этом. – Он едва не плакал. Голос Джея Сильвера затих. – Она сказала, что принимает какие-то лекарства. Я знал – так оно и было… Я мог все предвидеть. Они сказали, она была в ванной.

– Да-да, – сказала я.

– Впрочем, это не был несчастный случай, – вмешался Кол, идущий позади нас, почти напугав меня.

– Она не совершала самоубийства, доктор Сильвер, – сказала я, с трудом подбирая точные слова на профессиональном языке Сэнди. – Три дня назад ваша коллега рассказала мне о том, что видела в вашей лаборатории. Данные: тесты, которые были проведены дважды, с некоторыми незначительными изменениями.

– Прошу прощения?

Сильвер вдруг показался мне совершенно потерянным, словно его разом охватили усталость и горе.

Я потянулась к его предплечью.

– Сэнди приходила ко мне в офис в начале этой недели. Она так и сказала мне: «Я видела нечто, что заставило меня подумать, что Паоло убили». Вчера вечером девушка позвонила мне в ужасе, а теперь ее уже нет.

Ученый вздрогнул, положив руку на живот, как будто я ударила его.

Я пересказала историю визита Сэнди, понимая, что с каждым разом она звучит все более неправдоподобно – как ложь, в которую мне нужно было добавить подробностей, чтобы скрыть пробелы. Потом я произнесла имя:

– Мэтт Чианчиоло.

Сильвер слегка склонил голову набок, услышав это имя. Я рассказала ему, что увидела Сэнди, что именно она хотела скопировать из его компьютера.

– Я думаю, он убил ее, – сказала я, делая единственный вывод, который имел для меня значение. – Она нашла кое-что в работе Мэтта. Дубликаты записей. Она подумала, что он мог продавать исследование.

С часовой башни раздался перезвон. Студенты начали передвигаться между зданиями, в основном глядя в свои телефоны. Приблизилась небольшая группа, и мы освободили ей путь, ступив на мягкую, изумрудного цвета траву.

Доктор Сильвер понизил голос, словно защищаясь:

– Поверьте мне на слово, в моей лаборатории нет никаких дубликатов записей. Я в этом абсолютно уверен. – Он сделал паузу, словно вспоминая что-то, прежде чем вернуться к оборонительному тону, как будто я зашла слишком далеко с таким прямым обвинением. – Мне неприятно думать о том, что Сэнди довелось пережить до вчерашнего вечера. Возможно, она была настолько подавлена и так перегружена работой, что это даже трудно себе представить. Это обстоятельство меня жутко гнетет. Полиция также спрашивала о Мэтте. Я полагаю, вы рассказали им о нем? Чтобы они присмотрелись к Мэтту Чианчиоло?

– Да, – сказала я, с трудом сдерживая нетерпение.

– Я сказал им то же самое, что говорю вам. – Мужчина снова понизил голос, и в его глазах появился слегка укоризненный блеск. – Мэтт ни за что не причинит никому вреда. Ни при каких обстоятельствах.

Я чувствовала молчаливое присутствие Кола и была благодарна ему за это. Его тень напоминала ограждение, не дающее мне отклониться от курса. Настойчивость била во мне ключом:

– Это не совпадение, что и она, и Паоло умерли, доктор Сильвер. Сэнди думала, что Мэтт делает что-то противозаконное, – я начала заикаться от волнения.

Доктор Сильвер отшатнулся от меня:

– На этом маленьком пятачке слишком много людей. Я… может, мне не стоит больше ничего говорить. Не знаю, почему я так откровенен. – Доктор Сильвер подозрительно посмотрел на Кола, потом снова на меня. – Вы, должно быть, очень хороши в своем деле, доктор Файерстоун, но мне действительно пора идти.

Я проигнорировала этот выпад, поскольку привыкла, в каком странном и зачастую неприглядном ключе некоторые люди думают о психологах.

– Был ли Мэтт вчера вечером на работе? Просто скажите мне это.

Сильвер поджал губы.

Я поднажала:

– Кто-то ведь должен выяснить, что у Мэтта в компьютере, и передать это детективу Андре Мейсону. Он знает все. – Я уже говорила все подряд, будто делая опечатки в предложении, которое набирала слишком быстро.

Коричневые профессорские туфли доктора Сильвера слегка отодвинулись от меня. Его каблуки наткнулись на скользящую тень, отбрасываемую магнолией. Позади него колышущиеся листья пропускали лучи солнечного света, словно вспышки фотоаппаратов из старого фильма.

Я шагнула вперед, сокращая расстояние, которое он только что организовал между нами. Я практически умоляла.

– Как можно получить доступ к его компьютеру?

Доктор Сильвер опустил глаза и приподнял брови, как будто искал простой ответ:

– Единственный человек, который мог бы это сделать, – это я. У нас закрытая сеть, но я могу посмотреть на любую работу своего сотрудника. – Он остановился на секунду и коротко добавил: – Спасибо. Я все посмотрю. Я уже поговорил с детективом Мейсоном.

Я протянула руку, как будто цепляясь за него:

– Нет, послушайте, мне нужно знать, что там, в этом компьютере.

Доктор Сильвер споткнулся и едва не упал.

– Знаете, мне ведь нужно защитить свою лабораторию, – сообщил мне ученый. – Послушайте, мне жаль, что вам пришлось так много пережить. Я не знал, что вы тоже знакомы с Сэнди, но я не делаю поспешных выводов. Если на компьютере Мэтта что-то обнаружится, то я узнаю об этом.

Мне показалось, я лишилась дара речи. Кол тоже молча смотрел на доктора Сильвера.

– Мне очень жаль, – сказал ученый, – однако я даже не могу представить, чтобы ученый сделал нечто подобное тому, что вы предлагаете. Теперь еще раз прошу прощения, но мне пора идти.

Он исчез в кампусе. Даже походка доктора Сильвера выражала сожаление, что он встретился с нами.

Птицы кричали с деревьев цвета огня и абрикоса. Затем на секунду воцарилась тишина. Дорожки снова стали тихими после перерыва в занятиях.

– Все прошло отлично, – заметил Кол, робко пытаясь пошутить. – Думала, что он просто так впустит нас?

– Ой, заткнись.

– Я полагаю, мы недостаточно его напугали, хотя, в принципе, не слабо.

Я прокрутила в голове слова Сильвера и повернулась к Колу:

– Сэнди сказала мне, что Мэтт повсюду таскает с собой ноутбук.

– Окей…

– Значит, он заберет его к себе домой.

– Нет. – Кол покачал головой. – Ни за что.

– Я точно знаю, где это, – сказала я, хватая мужчину за рукав куртки и направляясь к грузовику.

Глава 20

Кол настоял, чтобы я попыталась уснуть. Когда мы возвращались к грузовику, он заглянул в мои лихорадочно горящие, как у испуганного кролика, глаза и сказал, что я без него пропаду. Кол в свое время видел, как лишаются сна в поле, как солдаты принимают полубессознательные импульсы за здравые решения, видел настоящую паранойю.

– Если ты хочешь это сделать, – сказал он мне, – ты должна остановиться. Это тебе не марафон. – Вот оно, стратегическое мышление.

Кол в этом замешан. Он отвлекает тебя.

Он прав. Я достаточно хорошо понимала это и в итоге согласилась с ним.

Я закрыла глаза, но это был ненастоящий сон – не тот, когда твой разум отключается или словно соскальзывает в пустоту, уходит куда-то. Этот сон был из тех, когда глаза закрываются, но мысли продолжают бурлить, как пузырящийся кипяток. Надо мной работал потолочный вентилятор, занавески сдерживали серый полуденный осенний свет. Оставалось лишь тупое осознание того, что я не работала больше месяца и что у меня был практически ноль на счету.

Когда я больше не могла терпеть, я написала ему. Я накормила Энди, приняла душ, быстро нырнув под обжигающе горячую воду, проглотила шесть таблеток «Адвила», чтобы облегчить боль в лодыжке, съела перезрелый банан и села, нацепив толстовку, на ступеньках крыльца, пока не появилась королевская синяя «Вольво-240» Кола – нечто среднее между танком и обувной коробкой.

– Ремень безопасности, – произнес он.

– Кол… – я покачала головой.

– Отлично. Ты готова к варианту, не предполагающему, что мы куда-то вломимся?

В его голосе звучала надежда, что несколько часов сна смогли дать мне хоть немного мудрости.

– Мы не будем вламываться, – сообщила я ему. – Только я.

– Э-э, не очень умно. Подумай, Эмили, ты ведь едва можешь ходить. Ты не готова к спецоперации сегодня вечером. Сэнди сказала, что он носит ноутбук с собой, верно? Мы ищем подходящую возможность. Может, это будет легко; может, он будет невнимателен.

Он тебе не верит. Это уловка. Он тратит твое время впустую.

И тут я поняла, что забыла свой ламиктал.

Я выбросила это из головы…

«Возьму его позже, – подумала я. – У нас есть сорок шесть часов».

Я вздохнула:

– Итак, ты хочешь просто вести слежку?

– Да, потому что, если мы… хорошо, ты просто разобьешь окно и схватишь компьютер, он просто вызовет полицию, как сделал бы любой на его месте. Если ты на самом деле хочешь это сделать, – подчеркнул Кол, – то мы должны последовать за ним от лаборатории, а потом ждать. Нужно потерпеть.

Терпение. То, чем я, как известно, не обладала.

Кол включил механическую коробку передач, и двигатель неохотно загудел, как будто опасаясь того, для чего его собираются использовать.

– Мне кажется, – рискнула я предположить, пока Кол вел машину, – или это совсем не та «Вольво», на которой ты ездил в последний раз, когда я тебя видела?

Кол, казалось, был бы рад не вдаваться в подробности, пока мы проезжали мимо припаркованных машин и аккуратных домов в мамином районе.

– Нет, ты права. У меня их несколько.

Я знала, что должна доверять Колу. Я была в свободном падении, тонула в непостижимом количестве неприятностей, но когда я подумала о маме и Марти и о том, что они скажут, если узнают о моих «подвигах», то почувствовала головокружение.

– Ладно, – сказала я. – Давай немного понаблюдаем.

Я остановила Кола в условленном месте на дороге, которая тянулась вдоль стоянки медицинского центра. Я очень хорошо знала это место. Много раз я с неутолимым нетерпением ждала, когда Паоло закончит свой рабочий день, именно тут. На полсекунды у меня потемнело в глазах от одной мысли о непостижимой роскоши спокойно ждать своего молодого человека с книжкой в мягкой обложке на коленях. Как читать при тусклом свете уличного фонаря? – вот какая была моя самая большая проблема в те дни.

В моей памяти все еще звучал голос Паоло, когда он наклонялся к машине. Он постоянно дразнил меня и спрашивал: «Вы не могли бы меня подвезти? Я живу недалеко отсюда».

«Вольво» с пыхтением остановилась. Кол выключил двигатель, достал из кармана телефон, быстро проверил сообщения и положил его на приборную панель, посмотрел направо, потом налево, потом долго смотрел в зеркало заднего вида.

– Любой, кто выходит из лаборатории, должен пройти через этот выход, – я указала на серебристый футуристический навес, изогнутый, как огромная хмурая бровь. – Это единственный известный мне путь внутрь или изнутри.

– Ты его узнаешь?

– Конечно, – ответила я. Я на это надеялась.

Разумеется.

Мы ждали. Мимо проходили люди – устремленные к своей цели тени, движущиеся между машинами, – не подозревая, что за ними наблюдают. Кол погрузился в молчание, которое, видимо, его вполне удовлетворяло. Ремень безопасности издал металлический щелчок, когда я отстегнула его и откинулась на спинку сиденья. Я огляделась вокруг. Для старой машины она была безупречно чистой. Я вспомнила осколки на полу грузовика, в котором ехала, паутинку трещины на ветровом стекле – этот грузовик, возможно, никогда не мыли. Алкотестер…

Прошло полчаса. Время от времени Кол щелкал суставами – то большим пальцем, то плечом.

Я, напротив, была слишком взвинчена, чтобы молчать. Хотелось говорить о чем угодно.

– Похоже, ты неравнодушен к машинам «Вольво», – задумчиво произнесла я.

Он спокойно ответил:

– Сначала я купил одну машину, но затем понял, что мне просто нравится возиться с ней, даже несмотря на то, что она полностью исправна. Так что я купил еще одну и припарковал рядом с первой. Одну из них я все собирался продать, но до этого так и не дошло.

Что-то подсказывало мне, что продажа автомобиля не была для Кола приоритетной задачей.

– Ты давно этим занимаешься?

– Нет, только с тех пор, как вернулся.

Кол имел в виду – с войны.

– Это расслабляет, – он пожал плечами. – И, ну, даже не знаю, как сказать… Я долго болтался среди механиков, служа в морской пехоте, и узнал много интересного. Это как решить головоломку. Ты чувствуешь удовлетворение, когда расправляешься с очередной задачей. Это то, что можно увидеть. Ты что-то починил. Кто-то садится за руль, потому что ты что-то сделал. Кроме того, это очень безопасные машины, – сообщил он мне, как будто это была очень свежая информация.

Мои глаза были прикованы к выходу из здания. Я пыталась вспомнить, удавалось ли мне когда-нибудь успешно починить что-нибудь, хотя бы близкое по сложности к автомобилю.

– Конечно, это впечатляет, – заметила я.

– Знаешь, ведь у меня не совсем обычный образ жизни – ферма, ремонт старых машин. Большинству людей это все кажется странным.

– Тебе следует побольше общаться со мной, – рассмеялась я. – Глядя на меня, люди сразу же ощущают себя вполне нормальными.

Вот так болтая, мы могли не думать о Паоло или слишком глубоко задумываться о том, что делаем. Мы снова замолчали, наблюдая за тенями. Пятнадцать минут. Двадцать.

– Извини, – сказал Кол. – Я молчун. Я не привык так часто находиться рядом с людьми.

– Но вот мы здесь. Мы можем и поговорить.

– Я мало разговариваю. Я в основном держусь особняком.

– Тогда тебе, наверное, есть о чем рассказать.

Он удивленно посмотрел на меня.

– Ну развлеки меня! Вперед, меня чудовищно выматывает любое ожидание.

Кол на секунду задумался:

– Собираешься выставить мне счет за ожидание?

– Точно, – согласилась я. – Ладно… Морская пехота. Как долго ты был морским пехотинцем?

– Где-то восемь лет. Я пошел туда, окончив среднюю школу. Нужны были деньги для оплаты колледжа. В конечном итоге я туда попал. Просто маршрут оказался не самым простым.

Только теперь я заметила прозрачный шнур, обернутый, словно леска, вокруг уха Кола: слуховой аппарат.

– А где ты служил? – неуверенно спросила я. Я могла бы поработать с ветеранами в интернатуре, но спешила попасть в детскую клинику. Так что я почти не была знакома с военным делом, да и та скудная терминология ушла из моей памяти, как забытый сон.

– В основном форт Худ, форт Кэмпбелл. Затем тренировка в Северной Каролине, в Джорджии, но ты, наверное, имеешь в виду, где я дислоцировался. В Афганистане, причем дважды.

Окно Кола было треснуто, но он опустил его ниже. Нижние края лобового стекла начали запотевать.

Я хотела, чтобы он продолжал говорить, но не знала, о чем спросить.

– На что была похожа служба в морской пехоте? – в конце концов произнесла я. Я была готова к тому, что он просто огрызнется в ответ. Я почти этого ожидала, но Кол лишь задумчиво поджал губы и щелкнул костяшкой указательного пальца. У меня было ощущение, что пульс Кола в состоянии покоя никогда не поднимался выше шестидесяти ударов в минуту.

– Никто никогда не спрашивал меня об этом раньше, – ответил он.

– Гм, что-то не верится. Ты разве не был женат?

Вопрос прозвучал невероятно наивно. Я бы его не задавала, но было уже поздно.

На губах Кола появилась легкая улыбка, похожая на полумесяц. Он едва заметно покачал головой.

– Я бы предпочел говорить об Афганистане, – сказал он. – Там царила какая-то странная смесь рутины и полного безумия. Это трудно объяснить тому, кто там не был. Я знаю, звучит странно, но в каком-то смысле я скучаю по той жизни. Не в том смысле, что я хочу вернуться. Правда, я не хотел бы… То есть у меня теперь есть Оливия, но жизнь в Афганистане простая. Ты выживаешь. Ты выполняешь приказы. Один день, затем следующий день, затем следующий. Ты просто делаешь свою работу. Это во многих отношениях намного проще, чем гражданская жизнь. Гражданские ведь в каком-то смысле еще более сумасшедшие – ведь нет никаких правил.

Мне не хотелось говорить об этом, но я не могла не думать о том, что же он делает сейчас, если смотреть с такой точки зрения. Часть меня задавалась вопросом, каково это – жить изо дня в день, не чувствуя себя по-настоящему живым. С другой стороны, я не очень сильно хотела это узнать.

– У тебя частичная потеря слуха? – спросила я.

Его глаза закрылись всего на секунду, когда воспоминания, казалось, накатили на Кола. Как будто он просто сморгнул, и все. Он повернул голову, сжав губы:

– Верно.

Я видела, ему трудно в этом признаться.

– Но ты все-таки пошел учиться, когда вернулся?

– Да, сразу решил заниматься компьютерами. Учиться было проще, чем заниматься тем, что я делал до этого, хотя было тяжело находиться в классах. Я все время следил за дверью и ни с кем не мог говорить. Однажды один из детей – они все выглядели для меня как дети, хотя тому было уже лет восемнадцать – начал говорить, что всех, кто служил в Ираке и Афганистане, должны судить за военные преступления и бросить в тюрьму.

– Ты не выдержал?

– Да, – смущенно признался Кол. – Я опрокинул стол и схватил его за шиворот. Парень выглядел испуганным. Я был в ярости. Я никогда не чувствовал себя так раньше. Преподаватель вызвал полицию. На самом деле ничего страшного не произошло. Я объяснил, что он сказал, и они не стали открывать дело, просто вынесли мне предупреждение. Я сидел в задней части комнаты до конца семестра, пытаясь закончить как можно больше дел онлайн. К тому времени мы воссоединились с мамой Оливии.

– Я не собиралась спрашивать об этом.

– Она – это совсем другой разговор. Все крутится именно вокруг нее на самом деле. Школьная любовь, связавшаяся со мной по «Фейсбуку». У нее удивительный голос певицы. И она знает об этом. Есть причина, по которой мы больше не женаты. Даже две. Первая – ей все время хочется гастролировать. Вторая причина – я. Я старался не обращать внимания на мелочи, однако иногда мне казалось, что у меня не один ребенок, а двое. Вообще говоря, я только и мог расслабиться, играя в софтбол.

Услышав это, я удивилась. Я вспомнила, как серьезно Кол относился к каждому моменту игры. Мы с Паоло смеялись над этим его прилежанием.

– Ее можно назвать хорошей мамой, когда она рядом, а не в разъездах. Я просто все время наготове, потому что она периодически отсутствует. Мы разделили наше время вместе с Оливией. Моя бывшая жена живет в квартире на Тридцать первой улице, может быть, в двух кварталах от твоего офиса.

Это было практически через переулок.

– После того как мы расстались, я вернулся туда, где вырос, – Кол махнул рукой на запад, произнеся название соседнего округа рядом с домом моей семьи.

Я даже смогла представить Кола на крыльце летним утром – теплая, залитая солнцем трава танцевала вокруг него воздушными волнами.

– Для тебя это выход?

– Меня он устраивает, – просто ответил он. – У Оливии есть лучшее из обоих миров – и маминого, и папиного. Десять акров, ручей за моим домом. По выходным дочь бегает по лесу. Когда она в городе с мамой, она общается с друзьями. Один из ощутимых плюсов жизни в Нэшвилле, – добавил Кол. – Можно на десять минут отъехать от города, и вы уже в лесу.

Когда Кол сказал, что его дом стоит на проселочной дороге, я поняла: до нашего дома от него меньше мили.

– У нас там тоже есть дом. Вернее, у моей семьи, – сказала я. Это был первый момент, когда я подумала, что мы с Колом не были такими уж полярными противоположностями. – Хикори-Роуд, на полпути между Седаром и Попларом.

– О, конечно, – вспомнил он. – Там, где прошлым летом в большой дуб ударила молния. Пламя высотой в сто футов.

– Вот, это место. Подъездная дорожка находится в ста футах от этой точки. Это наше жилище. – Я была там… с Паоло, в ночь пожара. Мы смотрели из окна, как горит дуб. Именно Паоло вызвал пожарных.

Услышав имя Паоло, Кол повернул голову. Так собака поднимает уши, реагируя на отдаленный звук.

– Я помню ту ночь. Правда? У тебя дома?

– Да.

Похоже на случайное совпадение. С другой стороны, чем дольше живешь в Нэшвилле, тем сильнее ты чувствуешь, что этот город по-настоящему крошечный. Вспоминая ту ночь шестимесячной давности, мне казалось, что я слушаю историю о ком-то другом. Я представила себе угли, ружье над камином, страх в глазах Паоло. Тогда у меня было чувство, что может случиться все что угодно.

Кол, казалось, задумался над этим воспоминанием: о том, что совсем рядом с ним был дом моей семьи, а может, упоминание имени Паоло просто успокоило его. Рядом со мной в мандариновом свете фонаря сидел задумчивый, расстроенный, встревоженный мужчина далеко за тридцать, вокруг рта которого залегли морщины, а в глазах застыло разочарование от жизни – вот и все, вот кем он был. Он сидел возле медицинского центра не из любопытства. Потом Кол сказал:

– Думаешь, он мертв?

– Хм… А ты?

Снаружи дул ветер, и тень от ветки над машиной двигалась по приборной доске. Потом все стихло.

Кол посмотрел мне в глаза и тихо проговорил:

– Я думаю.

Я почувствовала, как внутри меня что-то рухнуло, как будто смяли крошечный бумажный пакетик. Я знала, что произошло с Паоло, по мнению Сэнди, но Кол был более объективен, ведь он даже никогда с ней не встречался. Кол не сказал бы мне ничего не имеющего отношения к правде, поняла я тогда. Я доверяла ему.

– Мне очень жаль, – мягко сказал Кол. – Это то, что я думаю. Вот почему я здесь.

– Нет-нет, – я начала вытирать глаза, – ты не извиняйся. Когда я нахожусь в роли психолога, я говорю людям вещи, которые они не хотят слышать, потому что иногда им нужно это сказать. – Я вспомнила слова Марти, обращенные ко мне много лет назад. Он призывал меня быть осторожной и чуткой, даже когда я выбиваю из-под человека ложные опоры, без которых он обязан обходиться.

– Мне жаль, что я когда-то винил тебя, – сказал Кол.

Я положила руку ему на плечо, и мы молча наблюдали, как мимо проходят люди. Я понимала желание Кола избавить меня от чувства беспомощности перед лицом потери. Бессилие порождает только гнев.

– А как он выглядит? – спросил Кол, внезапно встрепенувшись. – Мэтт?

Как раз в тот момент, когда он спросил, на дальнем конце парковки появился человек. Его очертания были видны между припаркованными машинами и живыми изгородями в свете вспышек. Человек, которого я только собиралась описать – его волосы, его сутулую спину, – быстро зашагал по дорожке.

Я схватила Кола за руку:

– Это он!

Я показала пальцем:

– Он!

Верхнее освещение здания делало тень, которую Мэтт отбрасывал на четкие линии стали и стекла автомобилей, в два раза больше.

Кол устроился в кресле, повернул ключ зажигания, дал задний ход «Вольво» и подождал, пока сквозь пепельное облако выхлопных газов в дальнем конце стоянки не показались красные задние фары.

Мы последовали за ним. Кол держался на расстоянии одной машины от Мэтта, но не терял из виду хвост его американского седана, даже когда тот свернул на стоянку супермаркета, где иногда покупала продукты моя мама. Во время этой поездки наступила ночь – поздний вечер сменился темнотой. Под огнями на верхушках зданий парковка окрасилась не в синий цвет неба и не в неоновый цвет города, а в какой-то третий цвет, которому нет названия.

Кол, казалось, знал, что делает. Ему не надо было ни о чем спрашивать, когда мы припарковались. Я с трудом закрыла дверцу «Вольво», поняв, что он будет ждать, и мои трость и ботинок заскребли по безупречному асфальту перед супермаркетом. «Лучше я пойду», – подумала я. Мои глаза сосредоточились на спине Мэтта – на его серой толстовке с капюшоном. Не ту же самую толстовку я видела на нем во время вечеринки? Это показалось слишком большим совпадением, как ляп в кинофильме.

Может, потому, что я ассоциировала этот магазин со своей матерью, или потому, что он как будто бы был в той же одежде, что и почти год назад, мы оба смотрелись здесь странно. Я остановилась и присмотрелась: внутри его машины не было ничего похожего на компьютерную сумку. Может, он носил ее с собой? Я полагала, что это возможно. Я бы просто схватила ее, если бы Мэтт оставил сумку в тележке, и выбежала из магазина. Даже я понимала, что это безумие, но мне все равно нужно было проверить, с ним ли компьютер. Мне нужно было следить за каждым движением этого человека, даже знать, что он покупает. Мне нужно было наблюдать за ним, ведь он разрушил мою жизнь и покончил с двумя другими. Он убил моего любимого.

Внутри было очень светло. Мои глаза затуманились, а руки провернули холодную ручку тележки, за которую я ухватилась, как за опору. Люди проходили мимо, словно двигались по рельсам, как автоматы. Я следила за затылком Мэтта, быстро двигаясь мимо оранжевых и желтых шаров, среди пирамид из фруктов, игнорируя ощущение, что кто-то наблюдает за мной так же, как я наблюдаю за Мэттом, выглядывая из-за прилавков и картонок.

Ты – параноик. Сосредоточься.

Ощущение полного контроля над ситуацией, которое я испытывала всего несколько минут назад в компании Кола, внезапно исчезло – как будто я снова плыла по течению. Близость к Мэтту опьяняла, кружила голову. Что я буду делать, если он повернется ко мне лицом?

Я поняла, что слишком подозрительно себя веду.

Мэтт пошевелился, когда я подняла голову, наполовину скрывшись за витриной. Я проскользнула в проход, взяла коробку с каким-то печеньем и притворилась, что читаю информацию на ней. Люди текли мимо, как поток воды, но я чувствовала их любопытные взгляды. Я была на чьем-то пути, может быть, на пути всех.

Мэтт двинулся к следующему проходу, и я поспешила в том направлении, куда он повернул. Верхний свет ослепительно отражался от всех поверхностей подряд, как в кабинете стоматолога. Я снова нашла его затылок, когда кто-то двинулся за мной, как будто преследовал. Я сделала движение, и за мной тоже двинулись. Это просто твое воображение. Я хотела оглянуться, но мои глаза были прикованы к Мэтту, который бросил что-то – макароны – в тележку, а затем еще банку оливок.

Я заковыляла вперед, снова почувствовав движение за спиной. Я видела только обычных людей. Мои глаза блуждали по этикеткам, по витринам. Моя грудь практически горела, однако я не боялась. Я боялась лишь, что он уйдет. Пластиковая ручка тележки нагрелась под моими руками.

Тень следовала за мной, теперь я была уверена в этом. Где же Мэтт? Он повернул в другую сторону, туда, откуда пришел. Через его плечо я наблюдала, куда он идет. Из динамиков менеджер магазина объявил специальную акцию. Что-то продается. Что-то новое, можно попробовать.

Я подошла ближе. Когда Мэтт отошел от своей тележки, я не увидела там никакой компьютерной сумки. Никаких посторонних предметов. Просто продукты, которые можно было купить здесь. Ничего особенного, необычного. Я чувствовала себя сумасшедшей. Кто-то нырнул в проход. Я повернулась и столкнулась с подростком – служащим. Выражение его лица было заискивающим, извиняющимся. Ладони подняты вверх, словно именно он был причиной тревоги в моих глазах.

– Все в порядке, – сказала я ему. – Это я виновата.

Я вернулась ко входу в магазин. Шаги громко отдавались в моей голове. Я смотрела, как он снова уходит в глубь магазина, а потом последовала за ним. Хорошо. Я буду терпеливой. Я подожду.

Тень двигалась позади меня.

Когда я оглянулась и попыталась определить ее местонахождение, тень исчезла.

Моя тележка столкнулась с тележкой Мэтта. Его губы сжались, в глазах не было ни искорки узнавания. Пакет, который держал молодой человек, упал. Ягоды черники рассыпались по полу цвета мела, как мраморные шарики.

Я не могла отвести от него взгляда. Я не могла вздохнуть. Я вцепилась в тележку, словно собиралась на него замахнуться.

– Ах ты, сукин сын, – сказала я.

Он двинул свою тележку вперед и оттолкнул мою в сторону, покачав головой.

Я повернулась, потянулась к воротнику Мэтта, готовая вцепиться в него.

Вдруг чья-то рука оказалась на моем плече. Я обернулась, чуть ли не замахнувшись…

Менеджер в веселом зеленом поло. Аккуратный бейджик с именем.

– Тпру!

Он тихо засмеялся. Теперь было видно – сотрудник тоже нервничал.

– Все в порядке?

Работник, с которым я столкнулась минуту назад, стоял рядом с ним. Они обсуждали мое поведение, это было очевидно.

– Позвольте мне вам помочь, – молодой человек наклонился, зачерпывая ягоды одной рукой. Он был рад, что ему не пришлось оставаться со мной один на одни.

– У вас какие-то проблемы? Мы… можем чем-нибудь помочь?

Сотрудник видел, как на моих глазах наворачиваются слезы. Какая в них горит ярость.

Все тени, казалось, исчезли в ослепительном свете.

– Могу я что-нибудь для вас сделать? – спросил менеджер. Он имел в виду принести мне кофе куда-нибудь, где можно посидеть. Он явно хотел выпроводить меня из магазина.

У меня перехватило дыхание, когда я оперлась на тележку. Я все испортила… снова.

Я повернулась к двери и побежала.

Глава 21

Вернулась к «Вольво». Стоянка горела россыпью фар.

Кол распахнул дверцу машины.

– В его машине не было сумки с ноутбуком, – сказала я.

– Я знаю. Я тоже посмотрел.

– А еще я устроила сцену. Я видела его. Наткнулась на него. Мэтт видел меня.

Я стукнула кулаком по бедру и прикусила губу от злости.

– Попытка – не пытка, – ободряюще заметил Кол. – Если бы ноутбук был там, это было бы очень легко. Надо было бы просто его забрать.

– Он даже не взял его с собой. Да и весь план был глупым. Что я бы сделала – просто схватила бы ноутбук и убежала? Ведь так их воруют? Я никогда в жизни ничего не крала.

– Итак, куда теперь? – спросил Кол.

– Проедем мимо дома Мэтта?

– Понял.

Когда мы добрались до места назначения, жалюзи объекта нашего преследования были опущены, как и раньше, лишь изредка за ними мелькала случайная тень.

– А как насчет диверсии? – спросила я. – Например, инсценировать чрезвычайную ситуацию: включить пожарную сигнализацию или что-то еще, чтобы Мэтт выбежал, а я смогла вбежать в его дом.

Я знала, это звучало безумно. Кол терпеливо сморгнул, видимо, полагая, что я говорю не всерьез. Через час он отвез меня домой к маме.

Несмотря на то что я пыталась контролировать громкость своего голоса, он гулким эхом отражался от панелей из лиственницы в гостиной. Лапы Энди клацали по полу, пока он бегал между нами. Я оставила включенным телевизор на кухне, когда убегала, и ровный гул электронных голосов разносился по всему дому.

– Сильвер говорил так, будто…

– Да, понимаю, – ровным голосом произнес Кол.

– Может, мы просто предположим, что он все-таки носит ноутбук с собой каждый раз? Каждую ночь, кроме этой? Одним словом, я не понимаю.

– На месте Мэтта я бы избавлялся от улик, а не покупал содовую, чипсы или что-то еще. Я бы заметал следы. Я просто говорю вот о чем: мы мало знаем о том, как вообще проводятся эти исследования. Неужели Мэтт может заниматься всем этим дома?

– Не знаю, – призналась я. – Я знаю, что исследование занимает чертовски много времени и требует серьезного финансирования. – Энди прошелся рядом со мной, когда зазвонили часы в гостиной. – Я имею в виду, это не так, как если бы вирус был совершенно новым и неисследованным.

– Паоло рассказывал мне о твоем отце, – произнес Кол. Когда я ничего не ответила, он заерзал на стуле. – Извини. Он сказал мне о нем после той первой ночи. Первый американский случай H1-N24, верно?

«Правильно, – подумала я. – Паоло наверняка упомянул бы об этом».

– Ты помнишь своего отца?

Прямота Кола заставила меня встряхнуться.

– Да. – Секунду я молчала, но потом услышала, как продолжаю говорить. – Он был высокий, с добрыми глазами, – сказала я, обнаружив, что вовсе не против повспоминать. – У отца был спокойный голос. Рядом с ним всегда было уютно. – Мои пальцы начали теребить нижний край рубашки. – Позже он часто уезжал, путешествовал. Далеко. В Африку. Моя мама говорила мне, что он делает важную работу.

– Наверное, было приятно это знать.

– Ох… Честно говоря, меня это бесило. Когда приходили новости, я обычно говорила, что надеюсь, никогда не буду делать ничего такого же важного. Я думала, что, если ты делаешь что-то важное, это значит, ты покидаешь родной дом. А вот потом я стала встречаться с парнем, который тоже делает важную работу.

Потом и он исчез.

– С H1-N24, – сказал Кол.

– Со всем подряд, – уточнила я.

Он махнул рукой в сторону кухни:

– Возьму воды?

– Боже, конечно!

Я вытащила стакан и начала наполнять его.

– Я думаю, в холодильнике есть еда, если вдруг ты голоден.

– Я просто выпью воды, – сказал Кол. – Однако могу и поесть, если ты предложишь что-нибудь.

Я заглянула внутрь холодильника на почти пустые полки, повернув дверцу так, чтобы Кол не видел их. Осталось только то, что покупала мама, – две пачки масла, пакет сомнительного вида апельсинового сока и немного шардоне, неизвестно когда разлитого по бокалам. Гипомания превратила меня в холостячку. И вовсе не в стиле гламурного реалити-шоу. Когда я в последний раз ела? Я не могла точно вспомнить. Банан. Я совершенно точно ела сегодня банан.

«Питание, – подумала я. – То, к чему надо будет вернуться».

– Сейчас у меня так себе с едой, – сказала я и дала стакан Колу.

Я последовала за ним в гостиную, но вдруг мое внимание привлекли новости по телевизору. На экране появились виды Нэшвилла, затем пустое поле и, наконец, желтая полицейская лента. Некоторые кадры я уже видела раньше. Случай поджога. Теперь это было уже в национальных новостях. Рассуждения о горящей плоти, температуре, предположения о чьих-то немыслимых, но при этом возможных мотивах.

Я вспомнила сообщение Элли. Там было слово «серийный».

Мои мысли все еще крутились вокруг встречи с Мэттом, но я прибавила громкость, прислушиваясь. Я сосредоточилась на экране, сжав челюсти.

Тот же невозмутимый голос ведущего, который говорил о наводнениях в Азии и лесных пожарах в Калифорнии, теперь рассказывал о лесистых районах вокруг Среднего Теннесси, следах шин, Государственном бюро расследований. Мне показалось апокалиптическим зрелище того, как знаменитый ведущий новостей произносит названия близлежащих улиц и районов, говоря о возможном серийном убийце среди нас.

– Мир сошел с ума, – сказала я, не в силах оторвать взгляд от телевизионного экрана. – Парень найден сожженным в лесу – о нем говорят по кабельному.

Кол молча сидел в гостиной.

– Есть еще кое-что, о чем я тебе не сказала. Ты можешь подумать, что это безумие. Фото этого места было на камере Паоло.

Нет ответа.

– Гейнер Ридж. Ты знаешь, где это? Там было найдено тело.

Снова тишина.

Когда я вошла, то увидела, что Кол расхаживает по комнате.

– Кол?

– Извини, я не люблю смотреть эту чепуху. – Его голос звучал нервно, даже озлобленно.

– Новости? В этом дело? – поняла я.

Я нашла пульт, выключила телевизор и посмотрела на Кола, стоящего рядом с диваном. Его лицо было пепельного цвета. Нас окружил звон внезапной тишины. Я взяла его за руку. Он смотрел на дверь, как будто собирался бежать.

– Давай присядем, – предложила я.

Кол кивнул в знак согласия и вытер тыльной стороной ладони лоб.

– Извини, – сказал он. – Я в порядке.

Обстоятельства меняются, но раздражители и наши реакции на них, как правило, остаются. Те же реакции, хотя вокруг все изменилось – но отучиться трудно. Это самый костяк личности, то, что делает его живым.

Я сжала его руку, она была холодной.

– Афганистан, верно?

Кол потянулся за стаканом воды.

– Это иногда случается. Даже слово, прозвучавшее здесь или там, звук, запах, могут…

Я слышала раньше о новостных программах, даже о конкретных изображениях как о раздражителях. Я осознала, что час назад мы говорили о морской пехоте, и еще тогда я задалась вопросом, стоит ли мне всегда помнить об этом и быть более чувствительной к тому, что он рассказал.

Кол наклонился и мягко коснулся головы Энди. Его уединенная работа и хобби, его загородный дом – все стало обретать смысл.

Никаких тревог, никаких сюрпризов.

Мы сидели до тех пор, пока он не почувствовал себя спокойнее. Его голос снова зазвучал так же, как и раньше. Он отхлебнул воды, его рука слегка дрожала, когда он ставил стакан на журнальный столик.

– Не могу поверить, что говорю это психологу. Моя бывшая просила меня обратиться за помощью в течение многих лет.

– Я могу помочь тебе найти нужного человека, – предложила я. Тонкая граница, разделявшая личную и профессиональную жизнь, растворилась. – Я знаю, верь мне, я действительно знаю, как это нелегко.

– Ладно, спасибо. – Он поднял руку, чтобы остановить меня. – В другой раз. Мы должны сосредоточиться.

Он был прав.

– Что у нас со временем?

– Семь вечера.

«Тридцать шесть часов», – подумала я.

Думай.

Мой телефон чирикнул, и Кол подпрыгнул, а затем снова опустился на диван. Я перевернула телефон, сразу узнав номер звонившего. Я сжала руку Кола.

– Мне очень жаль. Мне действительно надо ответить.

– Иди.

– Ты в порядке? Я на минутку.

Он отмахнулся.

Секундой позже я дрожала на крыльце, а голос Элли звучал в моем ухе. Рядом с входной дверью перегорела лампочка. Без ее света тени расползлись у моих ног, как лужи чернил. Ночной холод окончательно разбудил меня. Когда я увидела ее номер, эта часть моей жизни снова предстала передо мной – я была под следствием. Я представила себе выражение лица Элли, которое появилось после того, как я слишком сильно надавила, слишком о многом попросила.

– Эмили? Ты можешь говорить? Есть кто-нибудь рядом сейчас? – Ее голос звучал испуганно, как будто она была сбита с толку.

Я вышла наружу босиком, и теперь мои ступни мерзли на шершавом бетоне. Через окно я видела, как Кол взъерошил шерсть Энди, как Энди потянулся к нему.

– В данный момент я на улице. Прости за то, что произошло. Я не хотела вот так объявляться.

– Эмили, послушай…

«У меня еще большие неприятности, – подумала я. – Детектив Мейсон собирается арестовать меня. Это только вопрос времени».

– Я не должна звонить тебе, но я просто обязана.

Я переступала с ноги на ногу, мои пальцы натягивали ткань джинсов на щиколотке.

– Между нами? – спросила она. – Ладно? Командная игра?

Я не совсем понимала, откуда взялось это вновь обретенное доверие. Перед лицом всего этого оно начало отчетливо казаться чем-то унизительным.

– Конечно, командная игра. Только мы.

Возникла пауза – она колебалась.

– Помнишь дело о поджоге, о котором ты меня спрашивала? На прошлой неделе?

– Да, конечно, это показывали по телевизору. Мы смотрели…

Что-то подсказало мне не продолжать, чтобы можно было еще повысить ставки, если она вдруг передумает говорить, почему звонит. Я догадалась, что она видела то же, что и мы, только что по телевизору. Я наклонилась к переднему окну, откуда был виден темный экран.

В телефоне я услышала, как щелкнула, закрываясь, ее дверь.

– Эмили, там… нечто новое. Определенно неожиданное. – Она говорила слишком быстро, как будто слова были записаны на ускоренно проигрывающейся кассете. – Час назад пострадавший от ожогов очнулся в реанимации. Он пролежал в коме две недели, поэтому медсестра не знает, что и думать о том, что он говорит. Они думали, что это был несчастный случай – много приводов с метамфетамином. Несчастные случаи, снова и снова.

Я знала это. Больничные бюджеты, этические коллизии.

– Окей…

Я понятия не имела, куда она клонит.

– Ну, они думали, что этот парень был таким же. Деревенский парень, а не обычный бездомный тип. Он не разговаривал, и у него не было удостоверения личности. Они предположили, что это все наркотики. Потом он очнулся. Эмили, он сказал, что его накачали наркотиками. Потом подожгли.

Мое сердце бешено колотилось. Позади меня по дороге со свистом проносились машины. Мой взгляд застыл на затылке Кола, а его рука – на голове моей собаки.

– Эмили, его зовут Мэтт. Он конкретно сказал: «Мэтт». Я имею в виду, это очень распространенное имя, каковы шансы? Где ты сейчас? Ты в безопасности? – Ее голос стал ниже, перешел на шепот.

Я представила себе ее лицо, отвернувшееся от двери, локти она наверняка уперла в стол, будто защищаясь. Была ли я в безопасности?

А что безопасно? И кто за кем гонится?

– Я дома, – сказала я. – Я в порядке. Элли, а как ты узнала?

– Мне позвонили из больницы, чтобы сообщить об этом… в связи с преступлением. Сказали, что не знают, в своем ли он уме, и что делать с этой информацией. Но, Эмили, волосы у меня на затылке встали дыбом.

– А как насчет детектива Мейсона? Он знает?

– Да, он будет там первым делом, завтра утром, если не сегодня вечером. Это место будет забито копами очень скоро. Эмили, просто оставайся на месте. Я хочу послать патруль, чтобы следить за твоим домом. Считай это извинением за то, как я вела себя раньше. За то, что вела себя так, будто ты сумасшедшая.

Я посмотрела на телефон, проверить время. Начало десятого.

– Где, ты говоришь, он был?

– Я не говорила. – Она закашлялась, а потом продолжила усталым голосом: – Сначала его положили в ожоговое отделение Вандербильта, потом перевели, когда он стал стабильным. Медсестра сказала, что он едва пережил эти двадцать минут в машине «Скорой помощи».

Я мысленно начертила круг, куда можно было добраться из Вандербильта в течение получаса. Она сказала: «сельский»; это значит север или запад. В других двух направлениях сельская местность начиналась дальше.

– Саммит Медикал? – догадалась я. Я слышала ее дыхание.

Ее голос прозвучал сурово.

– Эмили, – произнесла она вместо ответа.

– Поняла, – сказала я.

– Эмили, пожалуйста, пожалуйста, никуда не уходи, что бы ни случилось. Это псих, серийный убийца.

Я снова посмотрела на часы.

Мой старый друг. В глубине души я надеялась, что она на самом деле предупреждала меня, я бы сделала то же самое для нее. Моя рука нашла холодную латунную дверную ручку.

– Спасибо, – сказала я, прежде чем повесить трубку. – Элли, большое тебе спасибо.

– Эмили, нет… серьезно…

Но я повесила трубку.

Конечно, я направилась туда.

Глава 22

Кол обернулся, когда я вошла.

Все изменилось. Теперь у двери стояла я, и уже мне хотелось убежать.

– Что такое? – спросил Кол. Его взгляд был тверд, но руки все еще дрожали.

Было безумием даже просто рассказать об этом.

– Тебе это не понравится, – сказала я.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Ничего не понравится. Все не понравится. Ни то, что я только что узнала, ни то, куда я сейчас собираюсь поехать.

Я схватила пальто.

– А ты скажи.

Саммит Медикал находилась примерно в тридцати пяти минутах езды без пробок, и я ускорилась. Времени на размышления не было.

– Ну, смотри… Осталось тридцать пять часов, верно? Думаю, мне лучше просто сказать тебе.

Я передала то, что сказала Элли, пытаясь выстроить повествование настолько логично, чтобы вся эта история не звучала совершенно безумно.

Кол озадаченно посмотрел на меня, и это выражение было мне знакомо. Оно означало, что я слишком спешила и понять меня было невозможно. Я несколько раз сжала и разжала ладони, вытянув руки перед собой.

– Разреши, я повторю еще раз, – сказала я.

Кол лишь прищурился. Его разум, как и мой, усиленно выстраивал цепочку взаимосвязей.

– Ну, не знаю. Ты действительно веришь в то, что говоришь?

– Слушай, я уже не знаю, во что верить, но я знаю, что я должна туда поехать. Сейчас. Знаю, что я должна выяснить все, что только смогу.

Это была нескончаемая череда кошмаров. И теперь я погружалась в еще один.

Он попытается остановить тебя. Паническая атака была фальшивкой.

Элли солгала.

Кол встал:

– Я поеду. Я поведу машину.

Я даже не услышала, что он сказал.

– Извини, что мне приходится тебя выгонять. Ты можешь остаться.

Я старалась быть вежливой, однако не видела никакой причины, по которой он захотел бы торчать в доме моей мамы.

Кол сунул руки в карманы пальто.

– Что? Нет, я же сказал, что поеду.

– А ты не против? В смысле, это хорошая идея?

Вопрос прозвучал странно и неуместно. В своем воображении я уже дула в алкотестер и трогалась в путь. Мое сердце бешено колотилось.

– Пошли, – сказал он.

Времени для обсуждений не было.

Мы с грохотом покатили в «Вольво» по глухим улочкам к съезду на автостраду между штатами, а затем по ровной, почти безлюдной трассе I-65 на север. Звезды над горизонтом напоминали крошечные булавочные головки над светящимися белыми, желтыми и синими узорами окон. Офисы закрывались, а туристические центры оживали. Город продолжал дышать и ночью.

Кол натянул кепку ниже на глаза. Она стала выглядеть как шлем на его лице. Или шоры, которые помогали ему сосредоточиться. Я теребила кончики своих волос. Я все еще не привыкла к тому, какие они короткие. Я прислонилась к окну, и стекло холодило мне лоб. И вот снова я пытаюсь проникнуть туда, где мне не место.

– Мне нужно понять, как попасть в…

– Эмили, – Кол постучал по приборной панели. – Возвращайся.

Мне показалось, как будто меня разбудили, хотя я не спала.

– Я что-то упускаю? – спросил он.

– Не знаю, – призналась я, – но нужно поговорить с пациентом. Если я ошибаюсь насчет связи между ним и другими убийствами, это будет стоить нам лишний час, но я должна знать. Ладно?

– А ты знаешь, что он в Саммите?

– Полагаю, да, – произнесла я уверенно.

Кол кивнул.

– Значит, она назвала тебе имя пациента?

– Конечно, нет.

– Получается, мы едем в больницу, где, как тебе кажется, находится пациент, имени которого ты даже не знаешь? Так как же ты планируешь его найти?

– Многовато вопросов, Кол.

Мой сообщник переводил взгляд с меня на дорогу и обратно.

– В смысле, разве так уж это будет сложно? Я на семьдесят-восемьдесят процентов уверена, что это та больница, и знаю, что пациент в реанимации. Мне просто нужно войти. – Я знала, что мои слова опять путаются, что я не успеваю закончить одну фразу, как уже начинаю другую – и они, как волны, настигают друг друга. – У тебя есть свои идеи? – спросила я. – Насчет того, как мне все это провернуть? В это время дня это, конечно, может показаться странным. Но я что-нибудь придумаю. Я должна.

Я подумала, не представиться ли мне психологом, забывшим бейджик своего отделения в ящике стола, однако я поклялась себе, что сохраню профессиональную честность. Кроме того, у меня и так было достаточно много неприятностей из-за вождения в нетрезвом виде. У меня вообще было достаточно много неприятностей. Я не хотела даже думать о том, что произойдет, если меня поймают на нарушении границ во время испытательного срока.

– Как насчет диверсии? – спросила я снова. – Пожарная сигнализация? Тогда, может быть, мне удастся провести с ним наедине минут десять?

Кол тихо рассмеялся – было приятно это слышать.

– Эмили, этот вариант с проникновением в квартиру Мэтта – он из фильма или что-то в этом роде?

– Да просто идея.

– В больнице это все равно не сработает. Помимо того, что ты серьезно нарушишь закон и попадешь на камеру, так еще и сигнализация подаст сигнал блокировки, чтобы никто не входил и не выходил… У меня возникла мысль: а почему бы тебе просто не попробовать туда зайти?

И это говорит Мистер «Просто-хватай-ноутбук».

Впрочем, он прав.

Опять прав.

Я забарабанила пальцами по приборной панели.

– А эта штука не может ехать быстрее? – спросила я.

Доехав до больницы, Кол припарковал машину в дальнем конце стоянки. Когда я распахнула дверь, он даже не пошевелился.

– Пожелай мне удачи, – сказала я.

Шумные двери Саммит Медикал напомнили мне воздушный шлюз, когда я, хромая, очутилась в потоке теплого воздуха от кондиционера. Внутри пахло виной – виной, которую я испытывала после несчастного случая. Психиатрическая больница пахла по-другому – речь шла о страхе. Нет, этот стерильный воздух напоминал мне о пьяном вождении, о боли и ползании по асфальту, о вспышке лица мальчика на заднем сиденье машины, которую я сбила. Я знала, что этот образ никогда полностью не исчезнет из моего разума.

Тростью в вечной спешке я не пользовалась, и сюда пошла без нее. Как и любая больница, эта казалась одновременно стерильной и наполненной микробами; я засунула руки в передние карманы джинсов.

За столом полулежал охранник, скрестив руки на выпуклом животе. Массивная борода покоилась на его груди. На экране люди в зеленых халатах беззвучно врезались в людей в серебристых халатах в ослепительно-белом снегу. Скрещенные руки охранника едва заметно двинулись, когда я приблизилась к нему.

Я сглотнула и осознала, что мои подмышки вспотели. Из динамиков в коридоре доносилась музыка: Род Стюарт. Почему он?

Сосредоточься.

Так что я собиралась сказать? Верно – я собиралась импровизировать.

Охранник уже качнулся в кресле, положив руку на планшет.

– Вы сегодня уже отмечались?

Я мотнула головой.

– Ох. Боже! – Его глаза снова метнулись к экрану, увидев какую-то ошибку спортсмена.

Круглые университетские часы над ним показали девять сорок один.

– Нужно отсканировать ваши водительские права, – пробормотал охранник, раскрывая ладонь.

Снова у меня возникло ощущение, что я двигаюсь в замедленном темпе.

Если Мейсон посмотрит больничные записи, то он поймет, что я здесь была.

Тридцать пять часов. Скоро это уже не будет иметь значения.

– Куда вы направляетесь? – вспомнил о своих обязанностях охранник. Скептицизм в его голосе был как первая капля дождя из темной тучи.

В холле висела гирлянда, хотя до Дня благодарения оставалось еще несколько недель. Хромированные двери лифта были отполированы до зеркальной чистоты. Они показывали отражение коридора, словно на экране.

Если пойдешь наверх, они оставят тебя здесь. Ловушка.

Это не было ловушкой, но мне пришлось солгать.

– Т и Д, – улыбнулась я. Правда, обычно все равно все можно было прочесть на моем лице, но в этот раз «Труд и доставка», кажется, сделали свое дело.

Он кивнул и оттопырил большой палец, указывая, куда идти. Я поблагодарила его и прошагала мимо, гадая, не вызовет ли подозрение мой гипс.

В лифте этажи были расписаны по отделам. Я нашла отделение интенсивной терапии на четвертом этаже и нажала кнопку. Я представила себе детектива Мейсона, который, возможно, уже едет к больнице и уже знает, куда пойдет. Когда дверь открылась, я вышла. К счастью, отделение не отличалось большой площадью, а двери были лишь частично стеклянными.

Между лифтом и постом медсестер меня снова поразил больничный запах – характерно медицинский, полный страха и воспоминаний. Почему так? Несмотря на все достижения медицины, никто так и не смог придумать, как улучшить запах выздоровления? Моя лодыжка пульсировала. Мои пальцы сжались там, где недавно зажили порезы на ладонях.

Я двинулась по коридору, но вдруг замерла. Я увидела блондинку-медсестру. Она была одна, ни с кем не разговаривала и не сводила глаз с экрана компьютера. В моем сознании не было никакого оправдания тому, что я находилась в больнице. Приехать на лифте – это одно, а вот прогуляться по коридору и заглянуть в палату для пациентов – совсем другое.

Женщина сидела неподвижно, как статуя.

Подождать.

Когда вы останавливаетесь, вы думаете. Нет почти никакой возможности не делать этого: во время авиаперелета, на прямой автостраде, когда не работает телевизор – все ваши мысли и сомнения всплывают на поверхность и требуют к себе внимания.

Я ждала, казалось, целую вечность.

Подумай. Это безумие.

Терпение.

Капелька пота из-под мышки побежала по боку.

Стоя там, я пыталась понять, как организован этаж. Недавно поступившие пациенты, видимо, были в первых нескольких комнатах. Специальная отметка за их дверью означала, что проводится прием. Элли не назвала имени, но, судя по ее описанию, я искала мужчину в возрасте от тридцати до шестидесяти лет, и, очевидно, большая часть его тела была забинтована.

Прозвучал сигнал, и медсестра спрятала телефон, прежде чем шагнуть в коридор, уже подальше от меня. Когда женщина исчезла в какой-то комнате, я пошла по коридору, заглядывая внутрь через стекла каждой двери.

Было поздно, но не настолько, чтобы все уже спали. Свет телевизора отбрасывал на бесконечные белые одеяла голубые пятна. В первой палате сидел пожилой мужчина, во второй – женщина примерно моего возраста. У третьей двери я остановилась. Белые бинты тянулись вверх по руке от кончика пальца до плеча. Пост медсестер все еще был пуст. Я щелкнула металлическим рычагом двери и вошла внутрь.

Когда я закрыла дверь, мужчина поднял голову. В его водянистых глазах читалось удивление от того, что на мне не было белого халата. На доске под телевизором черным маркером были указаны дата, день недели и его имя: Джеймс Мендель. Элли сказала, что этот человек уже несколько месяцев не может говорить. Поэтому-то я и была уверена – разговор с незнакомцем будет очень странным. Мы обменялись беззвучными, сдержанными взглядами, как двое животных, приближающихся друг к другу. Легкий кивок, медленные движения. Я задернула занавеску вокруг кровати и села на стул рядом с ним. Я придвинулась ближе.

Его взгляд казался выжидающим, слегка испуганным. Половина лица пациента была розовой и влажной, вероятно, от крема, который нанесла медсестра. Эта часть лица зажила до такой степени, что стала снова похожей на человеческую кожу. Его волосы покрывали не всю голову. Оставшиеся серые комки волос своей толщиной напоминали парик. В середине лица находилась половина носа, вывернутая вверх и опаленная. Его дыхание было скорее как тихий трепет.

– Мистер Мендель?

Пациент нерешительно кивнул.

Аппараты отбрасывали тени на его кровать и тихо жужжали. Подоконник, на котором обычно лежат открытки от близких, был пуст. Правильно – Джеймс Мендель был нищим. Кто знает, как долго он сможет здесь пробыть.

Телевизор был приглушен, но изображения отражались в его глазах как ряд белых картинок разной степени яркости. Мужчина не спал всего сутки, но уже, казалось, был в полусне, который всегда искажает время в больнице – в месте, где Судья Джуди сливается с Мори, с приходящей медсестрой, с физиотерапевтом. Кто-то всегда стучится в вашу дверь: с таблеткой, вопросом, формой для подписи. Так вот, сейчас я и была этим «кем-то».

Шарниры инвалидного кресла заскрипели, когда я наклонилась вперед.

Я коснулась рукой своей груди:

– Меня зовут Эмили Файерстоун. Мне жаль, пришлось прийти к вам именно сейчас. Я знаю, вы хотите отдохнуть. Я даже не могу представить, через что вы прошли.

Мендель тупо уставился на меня. На мгновение мне показалось, что он не ответит. Может, он позовет медсестру или закроет глаза, обнаружив, что не может говорить.

– Хорошо, – наконец произнес мужчина с акцентом жителя Теннесси. Я будто всем нутром почувствовала весь его страх и боль. – Вы из полиции?

– Нет, – призналась я. – Я здесь, потому что мне нужна ваша помощь.

– Нет, спасибо.

Я услышала нотки гнева в его голосе.

Я наклонилась и взглянула на дверь. Пока никакого движения. В темных окнах были только наши отражения. Внизу, на стоянке, где ждал Кол, виднелись ореолы от фонарей цвета льна.

– Я просто хочу задать вам несколько вопросов. Ладно?

Джеймс с подозрением склонил голову набок. Его глаза закрылись в задумчивости, а потом открылись, почти как у куклы.

– Откуда ты?

«Ниоткуда», – подумала я.

– Я – это просто я, – предложила я в качестве объяснения. – Я бы подождала, пока вы поправитесь, но у меня мало времени.

Мендель пожал плечами.

Под дверью шевельнулась тень – мимо проходила медсестра.

Я понизила голос:

– Насколько я понимаю, вы рассказали управляющему больницы о человеке, который напал на вас. Вы можете рассказать мне, что помните?

Джеймс посмотрел в изножье кровати.

– Вы ищете человека, который все это натворил?

Его голос задрожал, словно даже краем глаза заглядывать в недавнее прошлое ему было страшно.

– Я думаю, человек, который напал на вас, также причинил немало зла моим друзьям. – Я не могла произнести слово «убил». – Я пытаюсь его остановить, чтобы он не навредил еще кому-то.

Это звучало как в детских мультиках, но было правдой.

Мужчина покачал головой. Его глаза не отрывались от моих.

– Не надо.

– Прошу прощения?

– Девочка, остановись.

Его голова откинулась на сторону. Я старалась не смотреть на ужасающий ожог на шее Менделя. Ему было слишком больно.

Мой приезд был явной ошибкой.

– Может, я вернусь в другой раз? Простите, мистер Мендель, – сказала я и начала вставать.

Джеймс потянулся и схватил меня за руку. Грубая хирургическая лента царапала мою сухую кожу. Я боролась с желанием отпрянуть. Его глаза, черные от радужки до зрачка, казалось, задрожали. Они словно вибрировали. Я снова опустилась в инвалидную коляску.

– Я имею в виду: не надо. Не ищи его.

Я ободряюще коснулась руки больного:

– Мистер Мендель, я должна его найти. У нас осталось мало времени.

– Милая, – тихо произнес мужчина, – не надо искать дьявола.

Волосы на моей шее встали дыбом. Я огляделась вокруг, как будто кто-то приближался. Воздух, казалось, выкачался из комнаты – пространство и время внезапно замерли, только тикали часы. Мне не хотелось бояться; мне не нравилось вечно ждать помощи.

Он сжал мои пальцы:

– Не надо. Ты, кажется, хорошая девочка. Впереди – прекрасная жизнь…

Джеймс пытался мне помочь, но я стояла на своем:

– Мне очень жаль. Пожалуйста, мистер Мендель… Что конкретно вы помните?

В его голосе вновь послышался гнев:

– Я же тебе говорю…

Он меня предупреждает.

– Ты должна остановиться.

– Мистер Мендель… Джеймс. Я не собираюсь останавливаться. В этом все дело. Если вы сможете рассказать мне о том, что помните, я попытаюсь помочь. Он называл вам свое имя?

– Ты не из полиции?

– Нет.

Уголок рта Джеймса Менделя скривился:

– Он назвал себя Мэттью.

Я выпрямилась, сделав вдох. Мои щеки запылали.

– Уверены?

– Он несколько раз повторил свое имя.

Голова пациента больницы слегка покачивалась взад-вперед.

– Как именно Мэтт… Мэттью… наткнулся на вас?

Его взгляд оторвался от меня и вернулся к потолку.

– Когда я впервые увидел его, то подумал, что это он – полицейский. Он был очень аккуратный. Приходил, якобы чтобы убрать наши палатки на реке. Потом уже я увидел белый халат. Я жил на полпути вверх по берегу, рядом с дорогой, чуть дальше от остальных. Вот почему этот Мэтт первым заговорил со мной. Он спросил, не хочу ли я заработать сорок долларов за пятнадцать минут работы.

Его голос словно потонул в переполнявших его эмоциях. Он явно жалел, что не мог вернуться назад и сделать другой выбор.

– Я не всегда жил на открытой улице. Просто много чего тогда случилось. Я повредил спину. Раньше работал с металлом – теперь уже не могу. Я не хотел идти в приют – слишком много сумасшедших. Я предпочитаю вот такие лагеря, на воздухе.

Я поняла его.

– Это было две недели назад?

– Да. Было жарко, даже ночью. Этот Мэттью носил белый халат, как врач, и спрашивал, может ли он сделать мне витаминный укол. Сорок долларов… Я не работал с мая.

Я сглотнула, чувствуя вину за те невероятные преимущества, которые имела перед Джеймсом Менделем. Пять месяцев безработицы отняли у мужчины абсолютно все. Внезапно я заскучала по общественной работе.

Джеймс вытер гной, который бежал по его верхней губе и смешивался с увлажняющим кремом.

– Этот человек сказал: речь идет просто о витаминах, и надо побыть под наблюдением некоторое время, чтобы он смог увидеть эффект. Я ничего тогда не понимал. Дурак. – Несчастный пожал плечами под одеялом. – Он был в белом – вот все, что я помню. Наверное, белый халат в лесу и показался мне чем-то странным, но чего только не случается, при таком-то образе жизни. Этот Мэттью вызвал у меня симпатию, он не принуждал меня ни к каким извращениям. Я спросил его, нормально ли, что я пил в тот день, и он ответил: «Да, нормально». Он почти не разговаривал, но по голосу не было похоже, что он с юга. Так все и было. Первый раз. Очень просто. Он сделал мне укол, вот сюда. В руку. – Мендель протянул руку и постучал под своим левым бицепсом, где виднелись крылья старой татуировки. – Он сказал, что вернется на следующей неделе и заплатит уже восемьдесят долларов. А еще сказал, чтобы я не болтал о нашем соглашении, потому что ему нужен только один доброволец.

Мне показалось, я услышала в голосе бродяги проблеск надежды, когда он закончил с этой частью истории. Как будто Мендель верил: обещанные деньги все еще могли откуда-то появиться, несмотря ни на что.

Мужчина откашлялся.

– На следующей неделе, с наступлением темноты, я снова пошел за этим Мэттью, к фургону. У него руки дрожали так сильно, что игла чуть не соскользнула с моей кожи. Он не смотрел на меня – только на мою руку. Помню, я его спросил, все ли хорошо.

Слезы выступили на глазах мужчины. На моих – тоже. Его голова раскачивалась взад и вперед по подушке.

– Он начал расспрашивать, как я себя чувствовал. Казалось, с искренней заботой. Он спросил меня, нет ли проблем с желудком.

Я молча кивнула.

Мужчина остановился. Похоже, ему не слишком хотелось продолжать, словно он подошел к входу в темную пещеру.

Моя рука вцепилась в рифленую пластиковую ручку сбоку его кровати.

– Наверное, я тогда заснул. Не помню, что было дальше. Проснулся весь в поту, где-то посреди этого гребаного леса. Солнце уже зашло – свет шел только от потолка в фургоне. Меня разбудил удар раздвижных дверей. Я сидел на стуле, как в школе, руки у меня за спиной были туго стянуты маленькими застежками-молниями. Я не знаю, как он поднял меня, я был словно мертвый груз. Мой локоть кровоточил. Мэттью был одет в халат, на лицо натянута медицинская маска. Он посоветовал мне расслабиться, заткнул тряпкой рот, когда я начал кричать. Я не слышал ни движения, ничего. Наверное, я потерял сознание. Должно быть, этот гад накачал меня наркотиками. – Джеймс слегка кашлянул, и слюна повисла на краю его губы. – Шла чертова запись, когда я снова пришел в себя.

– Да? Как вы догадались?

– Он сам сказал об этом. Он разговаривал не со мной, а с камерой. Назвал дату, время и еще кое-что, чего я не понял. На телефоне горел фонарь, он очень ярко светился. Я едва мог туда смотреть.

– Вам было плохо?

На его лице появилось жалобное выражение.

– Немного… Я не знаю. Не совсем. Тогда он был в маске и очках. Я не хотел ничего принимать из того, что он мне дал. Я попытался плюнуть в него – но только намочил свой кляп. Что бы он мне ни вколол, это не подействовало или уж точно должно было подействовать быстрее. Эта сволочь выключила диктофон и подошла ко мне. Он начал бормотать что-то типа молитвы, потом сказал, что ему очень жаль из-за того, что он должен сделать. Я сказал: «Чувак, просто остановись и не делай этого». Он сказал что-то о том, что весь мир мне должен отдать некий долг или какой-то подобный бред. Я думал, что смогу убежать и попытался встать, но он уже пристегнул мои ноги к стулу. Я почувствовал сильный удар по затылку.

Я кивнула, как будто все поняла. Словно все это можно было понять. У меня уже был некоторый опыт выслушивать самые дикие вещи. После работы с детьми, подвергшимися насилию, меня уже мало что шокировало, но мои руки все еще были потными, а дыхание оставалось прерывистым и горячим.

Мужчина указал подбородком в изножье кровати, и голос его дрогнул:

– Тогда он это и сделал.

Я знала, о чем идет речь.

– Брызнул на меня чем-то с расстояния. Газом. – Джеймс посмотрел на свое тело. – Наверное, он думал, я без сознания. Затем… огонь. Поднялся ветер, или ему не хватило горючего. Этот Мэттью ошибался, говоря, что мы достаточно далеко и никто ничего не услышит. Врачи сказали, что два охотника на уток нашли меня и позвонили в «Скорую помощь».

Мое сердце бешено колотилось.

– Как он выглядел? – спросила я.

Уголки рта Менделя были опущены, а брови сдвинуты:

– Была ночь. Свет шел только из фургона. Темные волосы, худощавый. Среднего роста… Да даже не знаю.

Так можно было описать почти любого человека. Я заставила себя не хмуриться.

– Сколько ему было лет?

– А сколько тебе лет?

Я поняла и молча кивнула.

Телевизионная программа переключилась, свет сменился с бледно-голубого на белый.

Его забинтованная рука коснулась подбородка.

– Не могу больше говорить.

– Вы сказали, что он может быть врачом. Молодой врач?

Я представила, как волосы Мэтта падают на его правый глаз.

– Может, лет сорок.

«Этого не может быть», – подумала я. Мое тело будто налилось свинцом. Это должен быть Мэтт, но ведь ему не сорок!

– Он сказал, что работает в больнице или медицинском центре?

– Нет. Вернее, я не помню.

– А по фотографии вы его узнаете?

– Конечно.

Я начала искать телефон и поняла, что оставила его где-то. Но где? В машине Кола? Вместе с тростью?

Затем раздался стук в дверь. Два быстрых удара, и дверь открылась. Медсестра скрестила руки на груди.

– Черт возьми, – сказала я.

Глава 23

– Подожди. – Я рывком захлопнула бронированную дверцу «Вольво». – Подожди, я думаю.

– Окей.

Кол сложил руки на коленях. Он ни о чем не спрашивал.

Внутри машины было тепло. Окна застилал тонкий белый туман, весь в пятнах, которые, как я предположила, были отпечатками пальцев Оливии.

На стоянку въехала полицейская машина и припарковалась у входа. За ней последовала еще одна.

Элли была права – мистеру Менделю предстояло провести несколько напряженных часов. Я вышла как раз вовремя.

Я не знала, сколько из этой истории стоило пересказывать. Я решила, что Кол может обойтись и без подробностей.

– Все, что он сказал, звучит правдоподобно, но смущает разница в возрасте, – сказала я. – Мне нужна фотография Мэтта.

– Насколько большая разница?

– Десять, пятнадцать лет.

Кол снова опустился в кресло.

– О, Эмили…

– Знаю, знаю…

Я страдала от туннельного зрения. Я пренебрегала очевидным. То, что я видела, всегда было сомнительно и выглядело странно. Но все же я почти никогда не ошибалась. И здесь тоже что-то было. Это не могло быть просто совпадением. Даже если ее невозможно пока было сформулировать, я знала, что связь была. Я знала. И я бы возблагодарила свое туннельное зрение, если бы смогла четко увидеть ее.

Думай, думай…

Мы вернулись на почти пустое шоссе и оба притихли. Я была вроде как измотана, а вроде как возбуждена еще сильнее, чем раньше. Если вы никогда не были подвержены маниям, то вам этого не понять. Кол что-то пробормотал.

– Что? – спросила я.

– Я спросил, не боишься ли ты. Все нормально?

– Я в порядке.

Я не была в порядке. Я не доверяла своему восприятию времени. Даже если еще не слишком поздно, так много всего произошло, что день казался одновременно и невероятно долгим, и как будто еще не начался. Мои руки дрожали в карманах.

Кол вел машину.

У маминого дома я вышла из машины. Кол последовал за мной.

– Скажи, что ты немного поспишь, – попросил он.

Я посмотрела на окно моей старой спальни, темное и пустое. Такая простая вещь, как отдых, сейчас казалась чем-то из параллельной вселенной.

– Я бы солгала.

Я поднялась по ступенькам крыльца. Он сделал то же самое.

Если бы у меня не кружилась голова, я спросила бы, о чем он думает. Как бы то ни было, я толкнула дверь.

В гостиной взад-вперед нервно расхаживал Энди. Его шерсть, казалось, встала дыбом. Неужели здесь кто-то был? Я сказала себе, что мне померещилось. Хотя я бы теперь ничему не удивилась.

Кол указал жестом на пол в центре гостиной рядом с диваном.

– Это местечко подойдет мне на несколько часов. Мне нужно отключиться.

– Хм, конечно. Но есть комната для гостей, Кол. Я приглашаю тебя туда.

Он начал расшнуровывать ботинки и стягивать их.

– Здесь будет лучше. Я сбил свой график; лежать в настоящей кровати было бы странно. Не проси. А как насчет тебя? Ты действительно должна отдохнуть.

По тому, с какой уверенностью говорил Кол, я поняла, что он сейчас действительно войдет в состояние сна всего за несколько минут.

Он снял пальто, свернул его и положил себе под голову.

– Там есть подушки.

– Все прекрасно, правда.

Мне нужно было подумать.

– Я могу приготовить чай, – предложила я.

Он закрыл глаза.

– Тебе надо лечь.

Прошло сколько, тридцать шесть часов? И все же сон казался тем, до чего мне уже никогда не добраться, чем-то непостижимо далеким.

– Я ухожу, надо выгулять Энди.

Я пристегнула поводок к его ошейнику и застучала ботинком по тротуару. Моя лодыжка пульсировала, что было неудивительно, учитывая количество прогулок, которые я совершила в этот день, и это был прекрасный пример несправедливых ограничений, которые на нас накладывает тело.

С каждым ударом я все сильнее хотела стать моложе, снова играть в футбол в колледже – раньше стандартный набор мелких травм заставлял меня только недовольно ворчать. До аварии. Я мечтала о том времени, когда я могла просто заставить свое тело делать что-то, и это получалось. Теперь мои школьные подруги возили детей в колясках, потягивали кофе – или еще более драгоценное – чай. И были замужем, для начала.

Я чувствовала себя старой.

Более того, я чувствовала себя одинокой.

Думаю, я позволила себе на мгновение задуматься о жизни, чтобы подавить в себе переживания от встречи с Джеймсом Менделем, который терпел невообразимую боль. Я сразу почувствовала себя виноватой даже за эту попытку. Когда он описал человека, который поджег его, я представила себе лицо Мэтта, но был ли Кол прав, сомневаясь в этом? Даже мне пришлось признать, что связь казалась невероятной.

Я вздрогнула, представив себе, как он плюет или пытается плюнуть в лицо нападавшего через свой кляп. Это напомнило мне статью, которую я читала лет десять назад о примитивной биологической войне. Туберкулезных больных заставляли плевать в рты захваченных вражеских солдат.

«Что за мир, – подумала я. – Что за чертов мир». Я сказала себе, что, когда я увижу у Мэтта на запястьях наручники, я высплюсь и вернусь к работе с детьми. Просто с детьми.

Когда мы вернулись в дом, Энди свернулся калачиком рядом с Колом. Я сняла обувь и некоторое время расхаживала по комнате, мои носки скользили по полу. На улице раздавался глухой шум машин, похожий на гул океана. Я выключила свет, откинулась на спинку дивана. Это было похоже на ночевку или на что-то в этом роде – Кол на полу рядом со мной. Желтые лучи света падают на пол сквозь оконные шторы.

Я закрыла глаза.

«Всего на секунду», – подумала я.

Я вижу женщину перед собой, небо вокруг нее светлое, голубое, как детское одеяло. Высокие хлопковые облака. Она идет передо мной, и я следую за ней. Ни запаха, ни текстуры, только галлюцинаторный, медленный ритм ее шагов и далекий, равнодушный щебет птиц. Она шепчет что-то, но я не слышу. Я пытаюсь подойти ближе, но из-за сводящей с ума тяжести сна не могу.

Она в лесу, а потом ступает в воду, которая одновременно является и рекой, и озером. Вброд – голени, колени. Она по пояс в воде. Когда я представляю холод, вся моя кожа покрывается мурашками. Я подумала на секунду, когда она повернулась, что это моя бабушка, но я знаю, что она только похожа на мою бабушку. На самом деле она – это я.

И я понимаю, что это не ее шепот, это голос с берега. Мы обе поворачиваемся, чтобы найти голос. Кто-то зовет меня по имени, и мы обе открываем рты, чтобы ответить. Я испытываю странное чувство приятия и благоговения, как при взгляде на просторы вселенной. Я чувствую себя частью чего-то большего.

Было темно, и я вспотела, несмотря на холод. Я посмотрела вниз, где крепко спал Кол. Его дыхание было ритмичным, автоматическим, бессознательным.

Я приняла душ, оставила Кола спать на полу, накинула куртку и поехала к квартире Мэтта. После того как я поняла, что компьютер он с собой не взял, я придумала новый план – на редкость глупый, – который состоял в том, чтобы сделать несколько снимков Мэтта на телефон и куда-нибудь скачать или даже напрямую передать их мистеру Менделю, чтобы он его идентифицировал. В глубине души я еще и надеялась сделать это так, чтобы Мэтт не увидел.

Конечно, ничего даже отдаленно похожего на самом деле не произошло. Скрючившись между двумя кустами, я встала на колени в грязь и сделала несколько размытых снимков человека, который был, скорее всего, Мэттом, но, по большому счету, мог быть кем угодно.

Я ехала домой, наблюдая за восходом солнца.

Кол не спал, Энди расхаживал у входной двери.

Я объяснила, где была.

– Не очень хорошая идея.

– Спасибо, – сказала я, слегка улыбнувшись.

Его голос звучал по-военному спокойно, но настороженно. Волосы торчали вверх под углом, созданным изгибом его плеча, когда он спал.

– Даже если держаться этого плана, то тут нужен нормальный объектив.

– Что ты сказал?

– Я сказал, забудь о том, чтобы сфотографировать Мэтта на телефон.

– Нет, насчет объектива.

– Что увеличение на твоем телефоне недостаточно мощное. Там более ста футов, тебе понадобится внешний объектив – телескопический. Нам нужно думать о другом. Государственные архивы, поиск…

Кол продолжал говорить, но я на мгновение перестала его слышать.

Мое лекарство было наверху. Я уже три дня обходилась без него. Оно усыпило бы меня, я знала это.

Но времени на то, чтобы успокаиваться, не было.

– У меня на самом деле может быть то, что нам нужно. Когда ты будешь готов?

Кол наклонился и подобрал свои ботинки.

Глава 24

Кол зашел ко мне в офис, но перед этим заехал домой. Его ботинки тяжело скрипели по деревянному полу.

– Твой офис. Мне нравится, какой-то… успокаивающий.

Я оглянулась через плечо, пока он озирался, и быстро пробормотала:

– Благодарю… Мне скоро понадобятся пациенты. Это слишком дорогое место, чтобы болтаться здесь без дела целыми днями.

Я достала камеру Паоло оттуда, куда положила ее в начале недели, и опустилась на мягкую ткань моего многострадального дивана. Камера приятной тяжестью покоилась у меня на коленях. Этот внезапный конфликт между давно знакомым и новым поразил меня – так бывает, когда ты понимаешь, что тебе нравится сидеть дома, хотя ты хотел куда-то поехать.

– Давненько я ее не видел, – улыбнулся Кол. – Вообще-то, в этом есть что-то приятное – как будто он здесь, с нами.

Эта мысль была неожиданной, но Кол был прав. Мне это тоже нравилось. Как дружелюбный призрак, как электричество в комнате. Мне стало интересно, что бы Паоло подумал о том, что мы делаем. Про нас с Колом.

Остановись. Сфокусируйся.

Я нашла штатив, с которым он ходил, и футляр, в котором хранилось все снаряжение. Я аккуратно поставила штатив и зажала между ног. Когда я наклонилась, кровь бросилась мне в голову, сильно давя на глаза. Внутри были линзы, заключенные в толстые цилиндры, похожие на артефакты. Я как будто обнаружила нечто, силу чего только начала понимать.

Чехлы, стекла. Я выбрала телескопический объектив, открыла жесткий пластиковый корпус и ощутила его вес в руке, после чего осторожно защелкнула его на передней панели камеры.

Кол о чем-то спросил меня.

Я не слышала. Я чувствовала, как просыпаюсь.

– Эмили?

Я нажала кнопку питания, и невероятно, но экран камеры загорелся, предлагая сотню функций.

В моем мозгу я слышала эхо голоса Паоло, дающего указания.

Когда я навела объектив, то смогла увидеть другой конец Столетнего парка. Как далеко, по словам Паоло, можно видеть с его помощью? Я отступила назад, прищурилась, посмотрела на окна ресторана. Ничего – только пустое отражение в окне. Я открыла еще три контейнера из футляра, прежде чем нашла то, что искала.

Фильтр. Рыбный фильтр. Я открыла контейнер, прикрепила фильтр к передней части объектива. Похоже, занавес открылся. На противоположной стороне улицы на месте пустого серебряного листа я увидела бармена, протирающего стаканы. У дальнего конца стойки в одиночестве сидел мужчина. Я увидела его зубы, белые, как фарфор, когда он начал с удовольствием поглощать свой завтрак.

Я уперлась локтями в спинку дивана и осмотрела всю улицу через цифровой дисплей камеры. Изображение было четче, чем мое зрение.

Щелчок.

– Эмили!

Щелчок.

Я заметила влажный отблеск солнечного света на желтом краю светофора. Щелчок. Я нашла трещину в тротуаре и скрипучие ворота, в которые вцепилась, когда Марти показывал мне офис. Я приглушила свет и увеличила масштаб, засняв пятна ржавчины. Щелчок.

– Ты тут?

– Я здесь.

Я просмотрела на экране два снимка, которые сделала. Я пока не была готова к выставке, но уже начала осваивать азы. Щелчок.

– У меня есть идея, – сказала я. – Сделай мне приятное. Это не займет у меня много времени.

Он посмотрел на часы.

Я покрутила объектив и снова нашла окна ресторана через дорогу. Нечеткие фигуры людей – прямые и молчаливые. Было слышно только мое дыхание.

– Я схожу за кофе, – сказал Кол.

По дороге я остановилась выпить кофе, но мне хотелось еще. Я, не повернув головы, попросила:

– Принесешь мне тоже?

Я услышала, как закрылась дверь.

Я отсоединила фильтр и положила его обратно в футляр, затем перекинула ремень футляра через плечо.

Я направилась в конец коридора, туда, где была дверь, ведущая на крышу, окаймленная солнечным светом. За мной, как призрак, следовала моя тень.

Я была сейчас в своем уме, я знала. Когда у вас мания, ничто не кажется невозможным; мир кажется огромным, но немного пугающим. Чувствуя, что мое ощущение реальности ускользает, понадеялась, что Кол не будет ходить слишком долго – мне нужно было, чтобы он был рядом со мной.

На крыше тишина коридора уступила место симфонии городских звуков. Десять дней, которые прошли с тех пор, как я была здесь, казались годом. Это было до встречи с Сэнди, до того, как ее нашли.

Я с трудом сглотнула, прогнав от себя ее образ, опустилась на рубероид, и его едкий запах был одновременно и очень едким, и совершенно не раздражающим. Я направила камеру в сторону медицинского центра, сфокусировала объектив, изменила свет. Расстояние было правильным, но отражение делало видимость нулевой, как будто смотришь на поверхность воды утром. Я извлекла фильтр из футляра и прикрепила его к объективу. Как я и рассчитывала, стекло теперь было прозрачным, и я могла видеть всю лабораторию. У меня вырвался тихий вздох.

Порыв ветра толкнул меня, и я попятилась от края крыши.

Сколько раз я пыталась представить себе лабораторию? И вот она – не очень отличается от той, что я себе представляла. Там был пустой кабинет, который, как я догадалась по размеру, принадлежал Сильверу. За стеной от него была комната с двумя рядами компьютеров. Еще там было большое открытое пространство с каким-то лабораторным оборудованием, потом еще одна стена, потом коридор, ведущий в более темное пространство, в котором, как я предполагала, размещались животные. Я сразу узнала поникшие плечи Мэтта и вытерла теплые ладони о рукава. В дальнем конце лаборатории Сильвер разговаривал с сотрудницей, одетой в белый халат. Я не знала ее, но брови женщины были напряженно сдвинуты, и она медленно кивнула, когда губы Сильвера зашевелились.

Пластик камеры нагрелся в моих руках, и индикатор зарядки батареи загорелся красным цветом – разряжена. Я покопалась в футляре, нашла зарядное устройство и подключила камеру.

Рядом с зарядным устройством я нашла свой телефон. Я набрала номер флориста, услугами которого всегда пользовалась моя семья, – именно у него пятнадцать лет назад я выбирала бело-голубую бутоньерку для выпускного вечера. Там я заказывала цветы и для службы Паоло.

Через секунду трубку взяла Бекки, хозяйка. Я сразу же узнала ее голос. На самом деле я не хотела, чтобы она поняла, кто звонит. Мне самой не верилось, что я собираюсь делать очередной заказ, да еще и так скоро. С друзьями семьи вы всегда чувствуете, что должны им что-то объяснять, хоть это и не обязательно. Интересно, слышала ли она об аварии, будет ли ее тон резким или осуждающим?

Нет. Я была уверена, что она привыкла ко всякому, и ее голос зазвучал тепло, но удивленно.

– Ну, еще раз здравствуйте. Это вы звонили две недели назад? Все в порядке с заказом?

На заднем плане гудели холодильники. Мы разговорились, она спросила о маме.

– Чем я могу вам помочь?

– Мне нужно кое-что немного необычное, Бекки.

Она рассмеялась.

– Эмили, если бы вы хотели чего-то обычного… Я бы удивилась.

«Справедливо», – подумала я, улыбаясь.

– Томми все еще осуществляет доставку?

Я вспомнила ее помощника, лет двадцати. Синяя бейсболка, высокий, тонкий как жердь. Нос как у ястреба.

– На кого же еще я могу рассчитывать изо дня в день.

– Отлично. Мне нужно отправить кое-что в медицинский центр. Но это должно быть сегодня.

– Ничего себе, сегодня. – Она слегка вздохнула. – Окей. Какой адрес?

Щелчок ручки.

Я представила себе бейдж на шее Паоло, который видела у него год назад. Адрес лаборатории я знала наизусть.

– Ему нужно найти Мэтта Чианчиоло. И открытка будет немного странная, ладно?

– Да. Скажите, когда будете готовы. – Я слышала, как она перекладывает трубку от одного уха к другому. Ничто не могло разозлить эту женщину.

«Мэтт, я знаю, что это был ты. Паоло, Сэнди. Они говорили с Джеймсом Менделем, который сейчас в больнице. Забудь о Европе».

Звук пера, царапающего бумагу.

– Ага-а-а… поняла. – Ее ручка щелкнула в последний раз. Вероятно, в то утро это была даже не самая странная открытка, которую ей довелось подписывать.

– Насколько вы заняты? Как скоро Томми сможет закончить с этим?

– Подождите, я спрошу его.

Их диалог звучал приглушенно, потому что ее ладонь легла на телефон.

– Час тридцать, – ответила она. – Подойдет?

Я знала, что организовать доставку даже за это время было огромной услугой, но даже это время казалось мучительно долгим.

– Конечно. Пожалуйста, скажите Томми, чем ближе он будет к десяти, тем лучше.

Я подавила в себе воспоминание о состоянии своего банковского счета и дала ей номер своей кредитной карты. Затем горячо поблагодарила, пообещав скоро зайти снова.

Пока я ждала – Кола, доставку, пока зарядится камера, – я услышала, как по лестнице тяжело застучали ботинки. Затем в дверях появился Кол, держа в каждой руке по белому бумажному стаканчику. Почему от него всегда пахло ирландским весенним мылом? Было похоже, будто мы жили в рекламе этого мыла. Он протянул мне кофе и жестом указал на мою куртку.

– Холодно? – спросил Кол. Его голос эхом разнесся по комнате. Я повела его по второй лестнице на крышу. От серебристых металлических арок медицинского центра поднимался пар, как будто здание дышало.

Это выглядело зловеще, белые и красные огни светились в остатках утреннего тумана.

Кол поднял штатив, водя им как в замедленной съемке, словно битой для софтбола. Прислонившись к столику, он начал стягивать с плеч куртку.

– Хочешь рассказать мне, что ты планируешь?

Кофе был горячий, вкусный.

Оставалось где-то двадцать пять часов до отъезда Мэтта.

Небо за спиной Кола было похоже на мазки серой и желтой краски. Щеки над его бородой покраснели от холода. Я рассказала ему, что задумала.

Он прикусил губу и слегка прищурился, обдумывая мой план.

– Значит, ты хочешь посмотреть, как цветы доставят Мэтту? Могу я спросить тебя, что ты хочешь увидеть?

– Что он будет выглядеть виноватым, – быстро объяснила я. – Он взбесится, когда увидит открытку, разорвет, попытается от нее избавиться.

– Эмили, любой может порвать ее. Ты бы так и сделала. Я бы тоже ее выбросил, если бы дело дошло до моего кабинета. – В его голосе некоторое сочувствие: ему казалось, что он говорит очевидные вещи.

Я отбросила сомнения, бурлящие во мне. Я вспомнила осуждение в глазах Мейсона, когда он наклонился ко мне, и настороженный взгляд молодого копа, провожавшего меня вниз по лестнице в квартире Сэнди. Элли – она вообще меня избегала. Мне было уже тошно от того, что для всех я была сумасшедшей.

Я знала, что это Мэтт.

Я вспомнила выражение его лица в супермаркете, когда между нами рассыпалась по полу черника. Меня бросило в дрожь, но это не имело значения. Все, что мучило меня много дней, наконец обрело смысл.

– Может, я хочу что-то доказать? Я просто должна сама посмотреть, – сказала я. – Мне это нужно. Мне нужно увидеть это сейчас.

И, помимо того, что мне это было нужно, я еще не до конца отмела идею показать фотографию Мэтта мистеру Менделю.

Кол посмотрел на часы.

– Слушай, дело уже сделано, – сказала я, положив руку на бедро. – Я сделала заказ и собираюсь посмотреть, что произойдет. Разве тебе не любопытно?

Кол пожал плечами и кивнул. Он поставил штатив на рубероид и улыбнулся.

– Я как-то видел такой старый фильм про что-то такое, – задумался он. – Джимми Стюарт, Грейс Келли.

– Звучит как хороший пример для подражания, – сказала я.

– Ну, да, наверное, – он покачал головой и допил свой кофе.

Пауза.

– Спасибо, – сказала я наконец.

Я проверила время на своем телефоне, и мне стало интересно, где сейчас мои цветы. Я представила себе желтый фургон доставки, несущийся по Вест-Энду.

Кол выкрутил ножки штатива, повернул крепление под углом. У него зазвонил телефон. Он поднял указательный палец и повернулся, чтобы заслонить микрофон от ветра. Спина его коричневой куртки ярким контрастом выделялась на нежном небе. Рубероид тихонько хрустнул, когда он прошел на другой конец маленькой крыши, чтобы поговорить без посторонних.

– И тебе доброе утро. Где твоя мама? – Его голос был спокойным, и я смогла сразу определить, кто звонил. Этот звонок стал своего рода зазором в плотной ткани времени, коротким перерывом, через который я увидела масштаб надвигающейся на меня усталости, но еще не почувствовала ее. Я потерла глаза и снова переключила внимание на камеру.

«Интересно, тут есть доставка кофе?» – подумала я, потому что не могла напиться.

– Послезавтра, – сказал Кол в трубку. – Да, у меня сегодня выходной. Я работаю над кое-чем с Эмили… Правильно, это ее… Нет, его здесь нет, слишком холодно. Он у нее дома.

Кол повернулся и одними губами сказал мне: «Энди». Я молча кивнула. Я невольно подслушала и улыбнулась.

– Потому что мы в ее офисе. Она не приводит его на работу. Да, в том же здании, о котором мы говорили на днях. Оливия, стоп. Где твоя мама? – Он закашлялся, потер шею. – Ну, возможно, тебе придется сказать ей, что пора вставать, дорогая. С ней все будет в порядке. Уже больше девяти часов. Все будет хорошо. Обещаю. Перезвони мне, если что будет нужно.

Он закончил разговор и положил свой телефон в карман куртки.

– Извини.

– За что?

Притворяясь, что не слушаю так уж внимательно, я закрыла один глаз и посмотрела в видоискатель вместо экрана. Из-за этого медицинский центр казался таким далеким, будто между нам пролегал океан.

Он пожал плечами.

– Я знаю, мы тут пытаемся сосредоточиться. Она просто скучает, я так понял. Это случается иногда, когда она проводит целую ночь в квартире у мамы.

– Что случилось?

Я решила, что могу спросить. Пока не появились цветы, мы в основном наблюдали за людьми. Ничего особенного. Я потерла руки, согревая их.

Мы вышли на лестничную клетку, подальше от ветра, и изредка проверяли время.

Кол сложил руки на груди и ответил:

– Ее мама встает слишком поздно, а потом поздно засыпает. Я не осуждаю, правда. Она на самом деле отличная мама, но ведет образ жизни музыканта. Похоже, что многие из них спят допоздна.

– Я не слышу в твоем голосе осуждения. По-моему, ты все прекрасно понимаешь, если тебе интересно мое мнение.

Он не ответил. Я знала, что была опасно близка к тому, чтобы полезть не в свое дело.

– Ну, мне уже не нужно беспокоиться о том, чем она сейчас занимается в свободное время. Мы не пытаемся быть вместе, мы просто родители. Если Оливия не страдает от того, что ее мама приезжает и уезжает в поздний час, какая разница – меня это устраивает.

Мы с Колом стояли рядом, скрестив руки на груди, и несколько минут смотрели в камеру. Индикатор батареи показывал, что он наполовину заряжен. Достаточно.

– Ты что, записываешь? – Кол указал на неестественно четкое изображение на экране.

– Да.

Я так сильно прикусила губу, что почувствовала вкус крови.

Кол снова посмотрел на часы.

Осталось около шестнадцати часов.

Было странно наблюдать, как Мэтт работает на компактном экране всего в несколько дюймов шириной, – происходящее было похоже на немой фильм, а Кол и я были единственными зрителями. Было как-то одиноко от того, что мы находимся на таком расстоянии от настоящей жизни, но в этом был и некий мрачный, вуайеристский восторг.

Я представила себе Паоло и Сэнди в этом кабинете. Мой взгляд скользнул по рабочим местам, которые, как я предполагала, принадлежали им. Стена отделяла место, где они работали, от части лаборатории, где располагались животные. С нашего ракурса было видно лишь несколько клеток.

– Странная работа, – прошептал Кол. Четкость картинки создавала иллюзию, что наши голоса могут услышать.

Сосредоточенность и напряжение заставили задрожать и мой голос.

– Он верил в это.

– Я просто об этих вот больных животных. Хорьки, чихающие друг на друга, и все такое…

– Нет, я понимаю, что ты имеешь в виду. Но, думаю, нужно как-то это изучать…

– А где все?

Я пожала плечами.

– Отгул из-за Сэнди? Собирают вещи, чтобы завтра ехать в Лондон?

– В этом есть смысл, – тихо сказал он. – Так почему же Мэтт не собирает вещи?

Мне тоже было интересно.

Все началось ровно в час тридцать.

Мэтт сидел ближе всех к входу в лабораторию. Вдруг выражение его лица изменилось, он повернул голову.

– Поехали! – произнесла я. – Доставщик пришел.

Я сплела свои пальцы с его, и его ладонь прижалась к моей.

Мэтт встал и направился к двери. На мгновение он замер, затем отошел и с насмешливым выражением лица вернулся с большой прозрачной вазой в руках. Оглядевшись, он решил поставить цветы на шкаф с документами.

Он поморщился, похоже, от запаха.

– Это…?

– Лилии, я ведь должна была что-то выбрать, – пояснила я.

Лаборант, сидевший за перегородкой, не поднял головы и не пошевелился. Доктор Сильвер оставался в своем кабинете за закрытой дверью.

Мэтт медленно потянулся к пластиковой подставке, на которой лежал конверт на его имя. Он взглянул поверх перегородки, когда его большой палец скользнул под клапан. Он держал открытку перед собой, наклонившись к ней, будто читал на иностранном языке. Затем его голова откинулась назад. Он бросился к двери, выглянул в коридор, который к тому времени уже наверняка был пустым. Снова закрыл дверь и перевернул открытку. Он потряс ее, как свежую полароидную фотографию, и снова окинул взглядом цветы.

– Хм, – произнес Кол.

Я почувствовала, что не дышу. Я перестала кусать нижнюю губу и позволила себе выдохнуть.

Мэтт повернул цветочную композицию, осмотрел ее. Даже поднял вазу и посмотрел на дно. Он потер заднюю часть шеи, затем сложил руки на груди, как барьер. Прошелся, подобрал свой телефон, помолчал, положил его обратно. Интересно, почему он просто не позвонил флористу и не спросил, кто прислал цветы.

У меня внутри все упало.

Мэтт бросил открытку в мусорную корзину рядом с вазой, потер лоб и, качая головой, вернулся к своему компьютеру. Затем наклонился вперед, словно стал перечитывать свой собственный текст.

– Хм, – повторил Кол.

Мой маленький фильм резко оборвался. Максимум двадцать секунд. Я отпустила руку Кола и прошлась по рубероиду.

В том, что мы увидели, были только тени вероятностей, обрывки предположений. Просто ниточки, за которые у меня не было сил цепляться. Они никуда не вели.

Это было не то.

И я это знала.

Я не знала, на что я надеялась. Я закрыла лицо руками. Мне хотелось кричать. Ощущение поражения, неудачи, необходимости начинать сначала было невыносимым.

Я чувствовала себя глупо, мой мозг скручивался в спираль от смятения.

Я подумала о мистере Менделе, который описывал мне мужчину за сорок, без южного акцента. Раньше в этом можно было отыскать хоть какой-то смысл. Теперь казалось, я просто высосала теорию из пальца. Нам не на что было опереться.

– Все нормально. Это была хорошая идея, – сказал Кол. У него уже стучали зубы от холода.

– Я зря потратила наше время. Это оказался просто пшик.

Мои мысли ходили кругами, я обдумывала новые возможности. Это было странно, но я и в самом деле чувствовала себя виновной.

Мейсон придет и арестует меня?

Может, я и виновна?

Кол не знал, что сказать, и я была рада этому.

Ветер дул так сильно, что я поморщилась.

Но тогда кто?

– Как он может не?.. – начала я.

– Эй, – Кол показал пальцем.

– Что?

– Сильвер уезжает из офиса.

Я вернулась к экрану, который все еще будто бы показывал пятичасовой фильм. Я потянулась, чтобы выключить. Батарея была заряжена примерно на четверть.

Кол схватил меня за плечо.

– Подожди секунду.

Мэтт встал, и они оба посмотрели на цветы. Доктор Сильвер дотронулся до подбородка, Мэтт жестом указал в сторону двери. Ассистентка по ту сторону перегородки либо не слышала, либо ей было все равно – ее взгляд был устремлен на экран. Мэтт взял открытку и протянул ее доктору Сильверу.

Мне показалось, что я буквально слышу их разговор. Сильвер точно знал, кто организовал эту доставку. Я живо представила себе помощника шерифа на своей лестничной клетке с судебным ордером в руке.

Я уже была на испытательном сроке. Я мысленно вернулась в приемную здания суда, вспомнила теплую, заляпанную пальцами поверхность, на которой я оставила свои отпечатки. Пустые взгляды ожидающих в очереди людей.

Я была так измотана, что от этих мыслей у меня закружилась голова. Мне было плохо. Так плохо, что я чуть не рассмеялась.

– Возможно, мне через несколько часов понадобится помощь, чтобы выбраться отсюда, так что давай я запишу номер моей мамы. Ты не мог бы позвонить ей? Она будет знать, что делать. Она, к сожалению, знакома с этим процессом.

Кол продолжал смотреть на экран, его тело было напряжено, как у Энди, когда тот заметит белку.

– Ш-ш-ш, – сказал он. – Сильвер вернулся в свой кабинет и закрыл за собой дверь.

Индикатор батареи на камере показывал низкий уровень заряда. Я снова потянулась, чтобы выключить камеру.

– Подожди, – сказал Кол. В его голосе звучало нетерпение.

Мэтт вернулся к компьютеру, снова потер глаза и начал печатать.

– Он взял открытку, – сказал Кол.

– Кто?

– Сильвер. Он сунул ее в карман.

Кол развернул камеру чуть левее и сосредоточился на докторе Сильвере, сидевшем за своим столом.

– Он забрал ее себе. Зачем ему это?

– Я не знаю. Кол. Чтобы, наверное, доложить обо мне.

Индикатор батареи начал мигать. Осталось всего несколько минут.

– Нет, я так не думаю. Он мог бы сказать Мэтту, что видел нас, но зачем идти дальше? И мне не кажется, что он собирается куда-то звонить.

Кол был прав. Доктор Сильвер покрутил головой, будто разминая шею. Потом откинулся на спинку стула. Он выглядел ошеломленным.

Это было уже интересно. Человек, который не знал, что за ним следят.

Он еще раз перечитал открытку.

Его лицо изменилось, как будто он снял маску, очень похожую на него. Он встал, потом снова сел, взъерошил волосы, поджал губы и резко ударил кулаком по столу.

Это был страх. Недовольство.

Мы с Колом одновременно вздрогнули.

– Черт возьми! – сказал Кол. – Он не будет никуда звонить. Он рад, что ты думаешь на Мэтта, но, кажется, он чертовски нервничает.

Кол был прав.

Я не могла ничего сказать. Дело приняло слишком крутой оборот. Внутри меня все перевернулось. И я запылала настоящей ненавистью. Она обжигала мою кожу, обдавала меня жаром.

– Ты думаешь, это он?.. Паоло? Сэнди?

– Я не знаю, – ответил Кол.

Он быстро пошел к выходу, повернувшись ко мне спиной. Рубероид под его ботинками слегка вибрировал.

Я вспомнила описание Джеймса Менделя – очаровательный профессор в белом халате лет сорока с небольшим. Теперь нужное лицо встало на пустое место в этой истории. Я представила, какие глубины зла таятся внутри Сильвера, когда слезы… чего? – боли, наверное, защипали мне глаза. Мысль о том, что Сильвер каким-то образом отравил Паоло, была чудовищной, ужасной.

Я вспомнила выражение лица Паоло, когда он с таким восхищением говорил об этом человеке. Он смотрел на него как на отца, в нем была такая наивность. В нас обоих. Я была на вечеринке у него дома и тоже была восхищена. У меня перехватило дыхание. Я пыталась понять, какая у Сильвера могла быть мотивация, но как будто смотрела в никуда, в пустоту – как на белую краску на белой стене. Потом в моих глазах вспыхнула ярость.

– Сильвер заставлял нас ходить кругами, подозревать кого-то еще. Он выигрывал себе время, – произнес Кол. – Нам не нужен компьютер Мэтта. – Кол дал мне пройти к двери, и глаза его сузились, как будто он что-то обдумывал.

Обострившаяся мания толкнула меня вперед. Учебники описывают это чувство как «уверенность», но это больше похоже на неспособность видеть перед собой препятствия.

– Как?.. – Я не могла говорить, спотыкалась на каждом слове. – Что ты предлагаешь?

Кол взял камеру в одну руку и штатив – в другую.

– Расскажи мне все, что рассказывала Сэнди: что она видела и где. Нам нужно зарядить батарею. Ты должна подстраховать меня, когда я туда пойду.

Глава 25

– Ты? А зачем тебе идти?

Я последовала за Колом в коридор, наши голоса отдавались эхом в его стенах. Темный кабинет Марти слева, мой – справа. Куртка Кола была холодной, когда я схватила ее, ткань под моими пальцами – шершавой.

– Потому что я могу залезть в компьютер и скачать то, что нам нужно. Что бы ты сделала? Схватила его и постаралась выбежать из медицинского центра?

Я представила себе, как меня окружает полиция Вандербильта. Он был прав.

– Это единственный выход, – сказал он.

Его речь ускорилась, и вместе с этим усилился южный акцент, смазывая границы между словами слов. Его глаза загорелись.

– Ты думаешь, я хочу этого? Мне страшно. Это чертовски плохая идея. Но это не самое страшное, что я делал в своей жизни. И это правильно, если есть шанс остановить его, рад был бы не увидеть, как отреагировал на записку Сильвер. Я хочу жить как на прошлой неделе, спать в моем доме, делать мою работу, возиться в моем дворе. Но я не могу – не сегодня. – Он указал пальцем на север, в сторону медицинского центра. – Мне надо идти туда, другого варианта нет. Я не могу допустить, чтобы ему сошло с рук все то, в чем мы сейчас пытаемся его обвинить.

Я понимала. Я тоже не могла выбросить из головы реакцию Сильвера. Я потрясла головой, чтобы мысли хоть немного прояснились. Так почему же я удерживала Кола? Он решил помочь мне, так флаг ему в руки. Он собирался рискнуть ради нас обоих. Чем объяснялось мое желание остановить его?

Я прижала пальцы к вискам, словно удерживая в голове то, что мы видели. Представляя себе выражение лица Сильвера, я чувствовала себя так, как будто на меня чуть не налетела машина – а сердце колотилось, будто я успела отпрыгнуть на обочину.

Я оперлась о стену и, шатаясь, расписала Колу каждую деталь. Я вспомнила, как Сэнди описывала нужные данные и где она их нашла.

– Но она не нашла их на компьютере Сильвера; она видела их на компьютере, который использовал Мэтт.

– Это закрытая сеть, помнишь, что сказал Сильвер? С его компьютера есть доступ ко всем остальным, – спокойно и уверенно проговорил Кол.

– Но как ты войдешь, чтобы тебя никто не увидел? – спросила я.

Кол поднял камеру.

– Просто следи за его кабинетом, как раньше. Входная дверь лаборатории открыта – люди входят и выходят. Ты же видела, как там все устроено. Мэтт сидит спиной к двери, и его глаза прикованы к экрану. Его помощники находятся за стеной с другой стороны. Они не заметят, как я проскользну за ним. Мне нужно всего около тридцати секунд. Я тебе напишу, когда подойду ближе. Ты напишешь мне, когда Сильвер выйдет.

– Мы будем ждать, пока он выйдет? Он может просидеть там весь день.

– Я не собираюсь включать пожарную сигнализацию, Эмили, – прочитал Кол мои мысли.

Думай.

Я щелкнула пальцами.

– Я позвоню ему, когда ты приедешь, и скажу, что я внизу. Где-то это в пяти минутах ходьбы. Он уже и так думает, что я сумасшедшая, особенно после цветов. Он спустится, и ты проскользнешь внутрь. Тебе просто нужна минутка, да?

Кол кивнул:

– Меньше.

У меня внутри все сжалось.

Он помолчал, прищурившись от сомнения, мелькнувшего в моих глазах.

– Эмили, нам это нужно. Сейчас у нас есть только эта его реакция.

Мы распознали зло в ту же секунду, как увидели. Но Кол был прав – ухмылка не была доказательством. Было слишком много вопросов, слишком много вероятностей. Чтобы распутать ложь, нам нужно было сделать следующий шаг.

И тут меня осенило – Сильвер действительно мог использовать результаты как оружие. Мысль о том, что это делал Мэтт, казалась притянутой за уши. Сильвер был вполне способен провернуть сделку, которую описывала Сэнди: подменять образцы, подделывать данные.

В моей голове вспыхнуло воспоминание, как Паоло описывал вспышку H1-N24. Я стукнула кулаком по стене, чтобы унять дрожь.

– Мы должны остановить его сейчас, – произнесла я.

– Я уверен, что у меня есть несколько флешек в бардачке. Я сейчас захвачу одну по пути, – сказал он. – Мне даже не нужно заходить в его электронную почту. Если он все делал на том компьютере, след должен остаться. Даже если данные были полностью удалены, я смогу найти их за минуту. Две минуты, если он как следует удостоверился, что действительно все стер. Но, честно говоря, я сомневаюсь, что он это сделал. Я их достану.

Кол нашел розетку, подключил камеру и включил ее, чтобы убедиться, что аккумулятор действительно заряжается. Его руки дрожали, металлическая пряжка на ремне стукалась о пластиковый корпус камеры.

– За то время, что мне понадобится, чтобы добраться туда, камера будет достаточно заряжена.

Кол как будто был и рядом, и где-то далеко в своих мыслях. Но, странным образом, эта сосредоточенность заставляла меня чувствовать, что он действительно со мной. Что он предельно сфокусирован.

– Это сработает, – заверил он меня. – Ты только наблюдай. Ладно? Не отвлекайся.

– Хорошо.

Кол выпрямился. Еще раз проверил кабель.

«Сработает ли это? – подумала я. И ответила сама себе: – Почему бы и нет?»

Мне вспомнилось, как однажды, много лет назад, Марти сказал: «Идеи не обязательно должны быть сложными, чтобы быть эффективными. Иногда простые стратегии работают лучше всего». Разумеется, он, наверное, говорил о чем-то вроде поведенческой терапии при недержании мочи, но все же.

– Тут, – сказал Кол, протянув руку и кивая на телефон в моем переднем кармане, – я оставлю свой адрес. После того как я выйду из лаборатории, встретимся там.

Я протянула ему телефон, и он перешел на приложение с картами.

– Мы можем посмотреть здесь? – Я махнула рукой в сторону старенького ноутбука, отдыхавшего на моем столе.

Кол покачал головой.

– Мне понадобится компьютер в моем домашнем офисе, чтобы взломать все, что у них зашифровано. Как только я получу доступ, это займет десять минут.

– Тогда мы… позвоним в полицию?

– Правильно. – Он вложил телефон обратно мне в руку. – Ладно?

– Окей.

Что он только что сделал с твоим телефоном?

Стоп. Это просто паранойя от недосыпа.

Я выдохнула и быстро кивнула.

Кол пожал мое плечо и зашагал вниз по лестнице.

Послышался звук заводящейся «Вольво».

Я была одна.

Был час сорок пять. Я отметила это про себя. Примерно через пятнадцать часов Сильвер будет в воздухе, на пути в Лондон – или еще куда-нибудь. Если он создавал оружие, как подозревала Сэнди, то кто знает, какой у него может быть конечный пункт назначения.

Когда камера достаточно зарядилась, я вернулась на крышу и на свою наблюдательную позицию на рубероиде – в локти и колени уже въелась черная пыль. Мои чувства слишком обострились, чтобы обращать внимание на легкий нефтяной запах, исходящий от нее. Я потерла глаза, мое тело напряглось, борясь с холодом. Мое сердце, которое в кабинете замедлилось до тяжелого галопа, вернулось к темпу отбойного молотка. Моя кровь била по трахее. Небо к тому времени стало ярче, синева казалась почти неестественной. Я отрегулировала свет в камере, включила питание и нацелилась на лабораторию.

Я сглотнула, написала Колу: «Никакого движения».

Секундой позже появилось его сообщение: «Я здесь, готов».

Я взглянула на часы.

«Быстро он туда добрался», – подумала я.

Было немного неловко смотреть на Мэтта; в этот момент он будто стал выглядеть моложе. Я не могла не видеть в нем человека, похожего на меня, которому просто не хватало понимания окружающих. За тридцать минут я смогла понять – Мэтт усердно работает, не подозревая о том, что происходит вокруг него, – и как долго? Годы? Находится ли он в опасности? Или остальные работники лаборатории?

Кончики моих пальцев потрескались и дрожали от холода, на ногтях запеклась кровь.

«Приготовься», – набрала я на своем телефоне.

Это должно было сработать.

Я набрала номер Сильвера.

Увидела, как он поворачивает голову и поднимает трубку.

Его голос был веселым, полным лжи.

– Алло?

– Джей, это Эмили Файерстоун. Я стою там, где мы встретились вчера, и у меня есть кое-что очень важное. Что вы определенно захотите увидеть. Это улика, Джей. Доверьтесь мне.

Прежде чем он успел заговорить, я повесила трубку и затаила дыхание, сосредоточившись на крошечном экране. Я перестала даже мигать.

Сильвер встал и потянулся, наклонился и коснулся клавиатуры, снял куртку с задней двери своего кабинета. Надевая ее, он наклонился к своему отражению в стекле в рамке, за которым красовался диплом. Пригладил волосы.

Ах ты, ублюдок.

В его кабинете стало темно. Он исчез. Пошел мне навстречу. Кол предсказал такое развитие событий. Предчувствие или все-таки знание?

В квадратных окнах коридора мелькнула его тень.

Появилось сообщение Кола: «Это был он?»

Где он стоял, чтобы видеть, но не быть увиденным? Простота того, что он делал, казалась невероятно дерзкой.

Я написала: «Иди».

Дверь лаборатории открылась, и Кол проскользнул внутрь, как киноактер, который забрел не на ту съемочную площадку. Он быстро прошел внутрь кабинета Сильвера, оставив свет выключенным. Как Кол и предсказывал, Мэтт привык игнорировать движение сзади него, он едва шевельнулся в кресле, и экран продолжал светиться в его глазах.

Экран осветил лицо Кола. Его преувеличенный силуэт, огромный на стене позади него, заставлял его лицо казаться еще более сосредоточенным. Я считала про себя. Тридцать секунд. Минута. Другая.

Мэтт оглянулся через плечо, потер шею, повернулся и вернулся к своему экрану.

Ну же.

Время шло своим чередом, одновременно упрямо и безразлично.

Еще тридцать секунд.

Кол встал, посмотрел на экран, замер в нерешительности, погрузился обратно в кресло Сильвера. В зале двигались тени – аморфные фигуры, конкретные силуэты невозможно было различить.

Кол, ну же.

Прошла еще минута, показавшаяся мне часом.

Наконец Кол снова встал и махнул флешкой в сторону окна, показывая ее мне, и быстро двинулся обратно в зал.

Мэтт даже не вздрогнул.

Я встала, выключила камеру, посмотрела на небо и поблагодарила Бога. Затем собрала камеру, засунула штатив под мышку и направилась вверх по лестнице за ключами.

Кол расскажет мне, что он нашел, а потом мы позвоним Элли, которая позвонит Андре Мейсону.

Через несколько часов все будет кончено.

У меня загорелся телефон – Кол.

– О боже, ты сделал это! – воскликнула я.

Его дыхание было частым – видимо, он быстро шел.

– Эмили, это плохо. Это плохо. Это не просто яд. Это больше, чем мы могли себе представить. Уходи, встретимся у меня дома. Иди.

– Кол? Что это?

– Эмили, иди. Сейчас. Я ухожу.

Я повесила трубку и бросила телефон в карман пальто. Подбежав к двери так быстро, как только могла с моей лодыжкой, я потянулась к выключателю.

На лестнице послышался голос:

– Папа?

Глава 26

Сначала голос был таким тихим, что я даже не могла понять, кому он принадлежит. Но где-то в глубине я уже все поняла. Булавочная головка, песчинка паники проникла в мой мозг, и я почувствовала сильнейший приступ тошноты. Я глянула вниз с высоты верхней ступеньки, и у меня скрутило живот.

Я побежала вниз, ботинок был как цементный блок на моей ноге. Я касалась кончиками пальцев стен, чтобы не упасть вперед.

«Пожалуйста, нет», – сказала я себе. Это просто слуховая галлюцинация, хотелось мне думать, порожденная крайней усталостью. Мы передадим флешку в руки Мейсону, а потом я погружусь в самый глубокий сон, который сейчас пытается ворваться в мое сознание и расшатать его границы.

Но мне это не померещилось.

– Папа? – Без сомнения, это была Оливия. Веселая, любознательная. Вполне логично, что она пришла сюда после телефонного звонка.

Она уже была на лестнице, когда я увидела ее. Ярко-желтый плащ, песочно-каштановые спутанные волосы. Ее глаза и рот светились восторженной, хотя и слегка озорной улыбкой. Ее веснушчатые щеки, покрасневшие от холода, были цвета какого-то нежного цветка.

Я провела достаточно много времени с детьми, чтобы сразу прочитать выражение ее лица. Ответственность. Гордость.

– Мисс Эмили, я пришла сюда пешком, сама, – с энтузиазмом произнесла она, прижав два больших пальца к груди, как будто только что выиграла приз.

«Черт», – подумала я.

Я старалась говорить спокойно.

– Ты шла пешком?

– Я шла пешком от мамы, это меньше чем в двух кварталах, – сказала она уверенным голосом, использовав недавно услышанную фразу. И указала пальцем назад.

Я опустилась на ступеньки и положила руки ей на плечи. Винил начал мяться под моими ладонями с неприятным звуком, когда я стала водить руками вверх-вниз по рукавам ее плаща, который она почему-то носила.

– Дорогая, ты не должна была этого делать. Где сейчас твоя мама?

«Пожалуйста, скажи просто на улице», – подумала я. Я хотела, чтобы на подъездную дорожку на бешеной скорости въехала машина и в дверь вбежала измученная мама. Но не произошло ни того, ни другого.

В выражении лица Оливии что-то изменилось. Мое беспокойство, казалось, заставило гордость от того, что она сама нашла дорогу, увянуть. Она явно надеялась на восторг в ответ на свое триумфальное появление.

– С Билли.

«Кто такой, черт возьми, Билли?» – захотелось мне закричать.

– Кто это? – спросила я.

– Партнер мамы. Обычно она уходит на час, но иногда и больше. Но не намного больше.

Она увидела неодобрение в моих глазах и переключилась в режим защиты своей мамы.

– Она поставила фильм и вернется до обеда. Там есть что поесть.

– Хорошо, дорогая.

Это было нехорошо. Слова Кола звенели у меня в ушах: «Иногда мне казалось, будто у меня не один ребенок, а два». Но времени на раздумья не было. Это случилось. Кол и она разберутся между собой позже.

– Где, м-м-м… Где мой папа? – спросила она, глядя мимо моего плеча.

Стайка золотистых листьев закружилась, как миниатюрное торнадо, у подножья лестницы. Я смахнула с ее щеки спутанную ветром прядь волос, уже сожалея о том, что собиралась ей сказать.

– Я еду ему навстречу. Я уже выходила за дверь.

Это было не совсем правдой, и звучало это нечестно.

– Ох, – в ее глазах промелькнуло разочарование.

Затем она быстро переплела свои крошечные пальчики с моими и потянула меня вверх по лестнице.

– Папа сказал, что это твой офис. Ты здесь работаешь?

– Да.

Я пыталась говорить спокойно, но адреналин поднял высоту и громкость моего голоса. И, кроме того, у меня, вероятно, были совершенно дикие глаза. Это место внезапно перестало казаться безопасным. Я заставила себя глубоко вздохнуть, чтобы успокоиться.

Мы вошли в мой кабинет, и я посильнее прижала дверь, пока не услышала внутри латунный щелчок. Мое сердце громко стучало в груди, пока я искала телефон и набирала номер Кола.

Если бы наш разговор состоялся на две минуты раньше…

«Возьми трубку, умоляю», – просила я.

Нет ответа.

На проводе снаружи сидели черные птицы – две вместе, одна отдельно.

Он за рулем. Он выключил звонок или не слышит его из-за стука старого двигателя.

Меня охватила паника.

Оливия скинула ботинки и откинулась на моем диване, вытянув пальцы рук и ног и пытаясь дотронуться до обоих его концов.

– Здесь тихо, – сказала она.

Это была правда. Отопление сейчас было выключено, и шум машин вдалеке был единственным звуком.

Я тряхнула головой, чтобы привести в порядок мысли. Три дня, три часа сна. Внутри у меня было пусто. Мой рот превратился в пустую кофейную чашку.

Если когда и стоило пугаться, то именно в этот момент.

Я написала ему: «Оливия пришла сюда. Мы в моем кабинете. Пожалуйста, что мне делать?»

– Да, здесь должно быть тихо. Это должно помочь людям расслабиться, когда они говорят.

– Они просто разговаривают, когда они здесь? Типа говорят, говорят, говорят?

– Нет, не совсем так. – Я была взвинчена, но старалась не показаться резкой. – Большинство из них дети, как и ты.

Я все думала, думала. Я не могла отвезти ее назад к маме. Оставлять ее одну в пустой квартире было безответственно, немыслимо. Да и будет ли она там в большей безопасности, чем с нами?

– О чем они говорят? – продолжила Оливия.

– Обо всем на свете.

– Например?

В тот момент я просто не могла это объяснить. Я вытащила телефон из кармана и уставилась на него, будто ожидая, что он действительно зазвонит.

– Милая, я расскажу тебе в другой раз. Ты знаешь номер своей мамы?

– Нет. – Ее кудри качнулись, когда она покачала головой.

Она приподнялась на локтях, двигая ногами, как будто крутила воображаемые педали.

Я представила себе, как детектив Мейсон подъезжает сюда в полицейской машине. Мне пришлось бы все объяснять, надевая ледяные наручники. Оливия окажется в компании полицейских – или, еще хуже, – ее передадут в социальную службу, не дай бог.

Они подумают, что ты ее похитила.

Это будет неправда.

Верно?

Ветер стучал в окно, я посмотрела вниз на улицу. Со стороны парка по обочине медленно проехала машина. Это полицейская машина? Без опознавательных знаков? Она была достаточно большая.

Может быть, какая-то другая.

У меня паранойя?

Я резко встала с дивана.

– Дорогая, нам нужно идти.

– Почему мой папа ушел? – спросила Оливия.

– Он пошел в медицинский центр на несколько минут. Ну же, я собираюсь отвезти тебя домой.

– Зачем он пошел в медицинский центр?

– Я расскажу тебе по дороге. Это займет у него больше времени, чем я думала, – объяснила я, поднимая с пола ее плащ, и открыла дверь.

На лестнице я снова написала Колу, как будто это ускорит его ответ: «Уезжаю сейчас, двигаюсь к тебе».

Что-то пошло не так.

Я закрыла за нами входную дверь.

Небо над нашими головами было таким же низким и серым, как и утром.

Оливия провела пальцами по моему пыльному грузовику, который я никогда не мыла. Мы сели в машину. Я подула в алкотестер, повернула ключ.

– Что это за пластиковая штука? Эта, – уточнила она с любопытством, ожидая разъяснений. Мы тронулись. Нам нужно было двигаться.

– А, эта? Это гарантирует, что я здорова и могу начать водить машину.

Она сморщила нос.

– Ты болеешь?

– Сейчас уже нет. Я болела, раньше, но теперь в порядке. Это просто для безопасности за рулем, – я посмотрела на нее. – А как иначе, ведь я везу тебя. – Я хотела, чтоб это прозвучало убедительно, но, очевидно, у нее создалось противоположное впечатление.

Я поймала ее взгляд на моем ботинке, ее глаза скользнули по шраму на моей руке.

Дети любят правду.

– Я приняла плохое решение, – призналась я. – И… Поехала на машине, когда это было небезопасно. Я бы не стала делать это снова, но они должны быть уверены. Так что мне дали эту штуку на некоторое время.

Она кивнула.

– Так почему же ты плачешь?

Я вытерла глаза, не желая признаваться, что напугана.

– Извини. Мне просто нужно кое-что срочно выяснить.

– Что? – Она моргнула.

«Куда, черт возьми, мы едем?» – подумала я.

– Как лучше связаться с мамой или папой, – ответила я. – Каким-то образом мы, видимо, разминулись.

Еще чуть-чуть. Если я доберусь до нужного места, окажусь подальше от опасности, то Кол появится снова.

Никто не возвращается, помнишь? Пора перестать надеяться.

В мое сердце вернулось воспоминание о качающейся яхте, о тошноте, о потере. Но, черт возьми, я собиралась отвезти эту маленькую девочку в безопасное место.

Позади нас снова проехала та же машина. Шлейф выхлопных газов поднялся вверх, когда она остановилась.

Нет, мне это показалось.

Кому я могу позвонить?

Элли.

Продолжая вести машину, я набрала номер, вытирая слезы и сопли, текущие из носа, грубым рукавом свитера.

– Ты не должна делать это и одновременно вести машину, – сообщила мне Оливия.

«Это меньшая из наших проблем», – подумала я. Элли ответила, и я почувствовала облегчение.

– Эй! Элли, это я, – наконец хотя бы на какое-то время мир перестанет разваливаться на куски. Вот он, путь к безопасности, хотя бы чтобы Оливия могла убежать от всего происходящего. – Элли, у меня неприятности. Правда, на этот раз правда, послушай. Я знаю, знаю. Но послушай…

Мертвая тишина прошла по телефонной линии. «Постарайся, чтобы это не выглядело так, будто ты слетела с катушек, – подумала я. – Просто постарайся».

– Привет, как дела? – начала она после небольшой паузы. – Здорово снова тебя услышать.

Я похолодела от ее спокойного, как будто механического голоса.

– Элли, послушай.

– Одну минутку, – оборвала она меня уверенным, сдержанным тоном, словно торопящаяся стюардесса.

Параллельно с ее голосом слышалось какое-то движение. Похоже, она стояла в коридоре и закрывала за собой дверь.

Я измотала людей. Но сейчас ситуация была другая, она отличалась от всех прочих неприятностей, из которых я постоянно просила друзей меня вытащить. Это был вопрос жизни и смерти.

Я убрала телефон от лица, чтобы посмотреть на время. Прошло почти полчаса с тех пор, как я получила весточку от Кола. Гнев поднимался во мне, но преобладал не он. На самом деле это был страх. Ужас падения в бездну.

Элли снова была на линии, но ее голос был уже совершенно другим – это был хриплый, раздраженный шепот.

– Послушай, они знают, что ты была в Саммите прошлым вечером. Я идиотка, что рассказала тебе хоть что-то, что чувствовала какую-то вину перед тобой. Теперь это касается нас обеих. Мне повезло, что меня не арестовали. Ты заставляешь свидетеля менять показания. И я тут с тобой в сговоре.

Я покачала головой.

– Остановись, Элли! Кол ушел… Я ошибалась во всем. Мэтт Чианчиоло ни при чем. Это…

Она резко оборвала меня:

– Где ты сейчас находишься? Не бери в голову. Знаешь, Эмили, Андре Мейсон арестует тебя сегодня.

– Что? Нет, Элли…

– И, честно говоря, прямо сейчас не могу сказать, плохо ли это. По крайней мере, пока все не прояснится.

Оливия дернула за козырек. Она открывала и закрывала зеркало размером с визитную карточку, чтобы отразить подсветку, которая – невероятно – все еще работала.

Меня не могли арестовать прямо сейчас. Не то чтобы для ареста вообще могло быть подходящее время, но если я окажусь в камере, то не найду Кола, не смогу защитить Оливию, полностью разрушу свою карьеру. Это будет означать, что Джей Сильвер улетит в Лондон – или куда захочет.

Элли заговорила так, словно расправила плечи. Казалось, что телефонный звонок был на завершающем этапе. Может быть, кто-то вошел.

Или, может быть, она записывает тебя.

– Мой совет? – спросила она. – Позволь ему забрать тебя. Поезжай прямо домой, позвони ему и жди. Чем дольше ты в бегах, тем хуже это будет выглядеть.

Я в бегах?

– Элли! – закричала я. – Это Сильвер! Джей Сильвер!

Но она меня не слышала.

– Я чертовски надеюсь, что они ошибаются, Эмили. Я чертовски надеюсь, что ты не имеешь никакого отношения к смертям людей и что я не помогала тебе.

– Остановись, послушай.

– Позвони Мейсону, – продолжала она. – Но сначала позвони своему адвокату. Это мой совет.

И она повесила трубку.

Шины гудели по дороге, порывы ветра злобно бились в лобовое стекло. Я бросила телефон в стакан держателя, стараясь смотреть вперед.

Не отвлекайся.

– Мисс Эмили? Вы в порядке? Куда мы едем?

– К тебе домой, дорогая. Твой отец встретит нас там.

Остановившись у знака «Стоп», я вытерла глаза, взяла телефон и начала строить маршрут до адреса, который он ввел.

– Мы очень скоро найдем твоего отца, я это знаю.

Я этого не знала. Я хотела бы поблагодарить Академию, Голливудскую ассоциацию иностранной прессы…

Карта на моем телефоне загружалась медленно: из-за перебоев сотовой связи наше местоположение исчезало в серой сетке.

– Откинься назад, – попросила я ее. – Просто на всякий случай.

Я прикоснулась к волосам похищенного мной ребенка, на мгновение представив себе, как округлятся глаза детектива Мейсона, когда начну объяснять ему, зачем скрылась с ней.

Светлая комната. Потом дисциплинарный совет. Потом тюремная камера.

Я остановила себя.

Как я до этого дошла? Бойфренд мертв, я подозреваюсь в убийстве, старый друг порвал со мной всякие отношения, и я полагаюсь на шестилетнего ребенка в выборе направления, пока мы въезжаем в сельскую местность.

Глава 27

Мы летели вниз по дороге сельского Юга. Нас окружали поля, на которых, несмотря на близкое расположение к городу, паслось большое количество скота. Сложенные камни – тени Гражданской войны. Дорога была прямая, пока ей не пришлось изогнуться из-за известняков. Над головой четыре черные птицы неслись по серому небу в свободной нисходящей спирали.

Зазвонил мой телефон, но код города распознать не удалось. Я потянулась к нему, но тут же остановилась, моя рука сжалась в кулак. Я чуть не попала в аварию, когда отвечала на телефон во время вождения. Промелькнула мысль о Коле, но я приказала себе сосредоточиться и не думать об этом.

Оливия выжидающе посмотрела на меня.

– Извини, это не твой папа звонит. Просто продавец или кто-то еще.

Оливия наклонилась вперед, ее лоб почти касался приборной доски, тусклый желтый солнечный свет придавал ее волосам карамельный цвет. Она молча смотрела на птиц.

Как давно я потеряла связь с Колом? Я посмотрела, который час. Было уже больше трех – почти час прошел с тех пор, как он покинул лабораторию Сильвера. А мы все ехали. Миля за милей. Я представила себе жар от нагретого двигателя грузовика, к счастью, выходящий сквозь вентиляционные отверстия. Мимо проносились машины. Табак поник в поле и лежал неподвижно, словно кланяясь, боясь остаться на ветру. Я посмотрела в зеркало заднего вида – дорога позади нас была пуста.

– Вот он, – наконец указала Оливия. – С белым почтовым ящиком.

Пыль закружилась позади грузовика, когда я свернула на длинную колею подъездной дорожки. Мы бросились к дому. Была видна только вершина зеленой крыши, пока я не поднялась на небольшой холм. Затем в поле зрения появилась остальная часть дома – широкое белое крыльцо.

Кол говорил, что это сельская местность. Он не шутил – место выглядело еще более буколическим, чем я себе представляла. Аккуратно в ряд вдоль стены покоились четыре «Вольво» из разных штатов. Качели из покрышки, которые он, очевидно, повесил для Оливии, раскачивались, напоминая рыбу в слишком маленьком аквариуме, которая постоянно встречается со стеклом.

Я надеялась, что мы найдем его «Вольво» на подъездной дорожке. Но его не было, и я почувствовала холод, поднимающийся по позвоночнику. Я снова набрала его номер. Тишина. Мой палец навис над телефоном, чтобы вызвать полицию, но остановился. Что я могла им сказать? Что Кол пропал? Я знала, как это работает. Двадцать четыре часа, по крайней мере, потом они поговорят со мной о его праве на частную жизнь и начнут его искать.

А кто его ищет? Ах да, я.

Человек, которого они подозревали в исчезновении, в убийстве. Они арестуют меня и отправят Оливию… куда? Под государственную опеку? Это было невозможно. Началась игра без правил.

Я сказала себе, что он будет здесь с минуты на минуту.

Корабельные сосны выстроились вдоль поляны, отбрасывая длинные тени на выжженную ветром траву. Оливия достала из кармана бисерную ключницу в форме собаки, отперла входную дверь, и теплый воздух вырвался из двери во все стороны. Внутри было соблазнительно уютно.

Порядок, царящий здесь, впечатлял. Столешницы блестели. Стулья были аккуратно задвинуты под кухонный стол. Обувь выстроилась в ряд у шкафа для одежды. Все на своих местах.

Я осмотрела коридор. Пустой.

Снаружи качели продолжали совершать свой короткий круг.

Я видела, что прежний энтузиазм Оливии начал угасать. Даже тому, кто привык доверять, этот день мог начать казаться очень странным.

Я нашла ванную и умылась. Круги под моими глазами были такими темными, что казались нарисованными. Такие сделал бы себе профессиональный игрок, если бы пытался защититься от солнечного света во время игры. Полотенце для рук, которым я вытерлась, пахло антибактериальным мылом.

Когда я вернулась в гостиную, Оливия указала на мой ботинок.

– Что происходит, когда ломается кость? – спросила она.

Я попыталась найти какой-то ответ. Я была измучена, но в то же время меня трясло от переполнявшей меня энергии.

– Надо надеть вот такую штуку, гипс, – объяснила я. – На самом деле это не так уж страшно. Тело лечит себя само.

Она обдумывала эту идею, а я смотрела на дорогу, положив руку на занавеску, будто пряталась за ней, зажав между указательным и большим пальцем плотную ткань. Я пыталась удержаться, но снова посмотрела на время. Холод проникал сквозь старые окна.

Было совсем нехорошо. Было очень плохо.

Я вспомнила, как пряталась за спинку дивана, когда мне было лет семь-восемь, глядя на улицу и ожидая увидеть автомобиль отца, – до того, как научилась перестать его ждать. Это было чувство, похожее на волнение, какое бывает в кино: я наблюдала, как он выходит из-за сверкающего капота – с полным оптимизма, мечтательным взглядом в красивых глазах. В моих грезах он выглядел как кинозвезда пятидесятых годов из черно-белых фильмов, всегда в пиджаке. И, наверное, всегда был готов извиниться за то недопонимание, от которого мы страдали так много лет, – а я теперь была готова принять эти извинения.

Этому даже не обязательно было происходить в реальности, чтобы я почувствовала себя лучше.

Оливия указала на дверь сразу за гостиной и нерешительно спросила:

– Можно, я пойду в свою комнату?

– Конечно. Я буду здесь.

«Подожди, – подумала я. – Это глупо. Если кто-то – Сильвер – нашел Кола, то он может найти здесь и нас».

Я схватила ее за капюшон плаща.

– Подожди секунду. Дорогая, оставайся на крыльце, хорошо? Мне нужно написать записку для твоего отца.

Моя голова гудела от беспокойства, как летний хор сверчков.

Сельская тишина создавала впечатление, что где-то притаился человек. Чудовище.

Он идет.

Даже те ощущения, когда ты в возрасте Оливии встаешь с постели и идешь по темному дому, могут быть действительно жуткими. Как будто нечто, затаившееся в тени, может достать тебя, убить тебя.

Это страх, а ведь есть и настоящий страх.

Стань самым большим монстром. Стресс сделает маньяка из тебя самой.

Я перевернула широкий белый конверт. Естественный свет пробивался сквозь кухонное окно над раковиной. Потянувшись за ручкой в высокой кружке рядом с телефоном, я опрокинула ее. Ручки рассыпались по потертой столешнице, несколько громко упало на пол.

– Черт, – выругалась я.

Надо было подумать, что именно написать. Кончик ручки нажал на бумагу, у меня на лбу выступила капелька пота. Я наконец открыла шариковую ручку и написала большими буквами.

Оливия со мной. Мы в порядке. Мы в домике моей семьи. – Э.

Его слова остались в моей памяти. Это лучшее, что у меня было.

Он знал где. Именно там. Где молния расколола дерево.

– Мисс Эмили?

Освещенная и обрамленная светом из дверного проема, Оливия выглядела как на картине. Как девочка, давно ждущая своего отца на дороге.

Я пыталась отдышаться, старалась не подать вида, что мной движут какие-то тайные мотивы. Я положила руки ей на плечи и прищурилась, привыкая к свету. Мне приходилось разговаривать со многими расстроенными детьми на работе, но в те моменты я не боялась. Я оглянулась на линию забора. Все еще пусто.

– Мы не можем оставаться здесь, но мы отъедем совсем недалеко. Твой отец будет знать, где мы находимся. Мы найдем его, или он найдет нас. – Я потрепала ее по плечу, мои глаза оказались на одном уровне с ее, и я присела на колено на крыльце. – Хорошо?

Вера Оливии в меня начала ослабевать. Доверие – нужно заслужить, и оно иногда исчерпывается. Мы дошли до края.

– Но когда мы его найдем?

– Скоро.

– Вы уверены?

Боже, я бы хотела.

Назад по дороге. В противоположном направлении, в самое безопасное место, которое я знала.

Интересно, было ли очевидно, что мы прячемся? Я вспомнила, как играла в прятки в детстве, может быть, в возрасте Оливии, может быть, когда была чуть младше, и смотрела через щели дверцы шкафа или из-за обструганного платана: тогда мое сердце колотилось так сильно, что сотрясалось все тело.

Не найдешь меня. Еще чуть-чуть. Не увидишь меня. Осенние листья, испещренные черными и коричневыми пятнами, хрустели под ботинками моего соседа. Мой кузен. Моя лучшая подруга Мередит. Они по очереди охотились за мной. Странная игра для детей, думала я даже в то время. Я не боюсь этих людей, я слишком хорошо их знаю.

Было всего четыре часа, но наступающая темнота уже накрывала землю неподвижным куполом. Сигнал снова появился на моем телефоне. Рядом с каждым исходящим номером было указано, сколько раз я пыталась по нему звонить. Рядом с именем Кола стояла пятерка. Я набрала шестой раз и прижала телефон к уху. Снова автоответчик.

О, Кол, где ты?

Я понимала, что больше звонить смысла не было – видит бог, к этому времени он бы уже понял, что я пытаюсь привлечь его внимание. Шесть пропущенных звонков, и еще я похитила его дочь. Чего еще надо?

Поздний осенний ветер толкал машину, свистел в окна. Мой телефон зазвонил снова. Тот же номер. Я прихлопнула его, как муху, попавшую в машину. Я не хотела, чтобы это занимало так много места у меня в голове.

– Мы уже недалеко, еще чуть-чуть, – сказала я. – Все хорошо?

У нее появилось смиренное выражение лица. Не хорошо, но хорошо.

– Мисс Эмили, вы собираетесь ответить на телефонный звонок?

Я перевернула телефон и посмотрела. В противоположном направлении промчалась машина.

«Будь внимательней», – гремело в моей голове.

– Это просто неправильный номер, – поспешно ответила я. – Или рекламщики.

Или полиция, подумала я. Кто-то, но не Кол.

Я протерла запотевшее ветровое стекло тыльной стороной рукава.

– Кто такие рекламщики? – робко спросила Оливия, заметив мое раздражение.

Я начала объяснять, но телефон снова начал играть свою примитивную мелодию, словно дверь беспрестанно распахивалась и захлопывалась от ветра.

– Это мой папа? – спросила она.

Сжатые в кулак руки лежали у Оливии на коленях.

– Нет, детка.

Мои глаза оставались на дороге, но рука зависла над телефоном.

– Могу я на него ответить? – спросила она.

– Конечно, – рассеянно ответила я.

Кончик ее пальца скользнул по экрану.

Обеими руками она взяла телефон, прижала его к щеке и замерла.

Прошло несколько секунд.

– Хорошо, – сказала она, передавая мне телефон.

Я поднесла его к уху.

– Эмили, – послышался голос. – Это я.

Глава 28

Шок. Звук исчезает. Нейроны замедляются, выстраивая защитный механизм.

На мгновение время исчезло – не существовало никакого разделения между прошлым и будущим.

Во всяком случае, разумного.

Мне снова было десять. Волосы у меня на затылке встали дыбом за мгновение до стука в дверь. Все утро в доме стояла такая тишина, что было слышно эхо от тиканья часов в коридоре. Моя мать, уже настолько раздраженная, что даже заплакала, когда стакан выскользнул из ее рук и разбился, помчалась через холл, приглаживая волосы. Она уже знала, я уверена.

Потому что я тоже знала.

Тишина была языком – затишье было многозначительным, тело испускало дух.

Двое мужчин, скрестив руки на груди, щурились от солнца. У одного хватило смелости прямо посмотреть на маму. Ни один из них не осмелился взглянуть на десятилетнюю девочку, стоящую позади нее.

– Да, – ответила мама на их вопрос. – Это дом доктора Сидни Файерстоуна.

Мужчины вошли внутрь, тот, что повыше, опустил глаза. Он объяснил, что медицинская миссия – это огромный риск. Вирус, сказал он, названный H1-N24, был смертельным и заразным и имел самый короткий инкубационный период из всех известных.

Моя мать уронила кухонное полотенце, которое отжимала.

Оно упало так тяжело, что, клянусь, еще в течение многих лет я могла видеть отметину, где оно приземлилось – скрученный, призрачный символ, вдавленный в твердую древесину, означающий быстроту перемен.

Жизнь до, жизнь после.

Оно отметило легкость, с которой люди могут исчезнуть. Но, как оказалось, иногда случалось и обратное.

Я закашлялась, не находя слов.

– Кто…

– Эмили, это Паоло. Это я. Ты должна выслушать. Ты сейчас в опасности.

Я сразу поняла, что какая-то часть меня все это время отказывалась принимать факт его смерти. Они так и не нашли его. Были похороны, но он не умирал.

Есть восприятие, есть мысль, за мыслями таятся чувства. Но за чувствами, глубже всего, находится интуиция.

И я никогда не должна была игнорировать свою интуицию.

Сейчас я была в реальности, где его слова продолжали быть частью этого мира. Невозможность его голоса сузила область моего восприятия. Справа и слева от меня все потемнело.

– Я знаю, это шок. Извини. Мне пришлось… Меня втянули в это дело, далеко за его рамки… Я хотел связаться с тобой другим способом, но сейчас ты должна меня выслушать.

Стадии горя начали двигаться вспять в моей груди. Гнев, ярость прорвались наружу. Потом недоверие.

– Кто это? – потребовала я ответа.

– Это я, – прошептал он. – Эмили, ты не в безопасности.

Нет никакой безопасности, подумала я. Безопасность – это фальшивая идея. Последние шесть недель начали проматываться в моей голове, как фильм.

Призрак, называвший себя Паоло, продолжал:

– Я читал о Сэнди, Эмили. В новостях сказали, что ее нашел местный психолог. Я знал, это означает, что ты тоже втянута. Пожалуйста. Я хочу, чтобы ты пошла со мной. По крайней мере, сейчас.

– С тобой?

Как будто я собиралась куда-то с ним пойти. Оливия уставилась на меня. Каким-то образом мне еще удавалось вести машину.

Мои мысли кружились вокруг одного, самого важного слова, как нити вокруг веретена.

– Зачем? – пробормотала я.

В его вздохе я услышала смирение. Он понимал, что нужно дать мне хоть какое-то объяснение, прежде чем он успеет сказать что-нибудь еще, что могло иметь значение.

– Меня затянуло слишком глубоко. Сильвер не позволил мне остановиться, сказал, что мы должны идти дальше.

Слева от нас начиналась грунтовая дорога к домику. Когда я с грохотом переехала ржавый почтовый ящик, колеса завязли в рыхлой грязи. Сумеречные тени паутиной переплелись над упавшими ветками и сосновыми иголками. Мы продирались к домику. В конце дороги с одной стороны виднелось крыльцо, с другой – озеро. Грузовик резко затормозил. Я выключила двигатель. Сельская тишина окружила нас своей гармонией нежных призывов и ответов. Мое сердце колотилось.

Оливия посмотрела на озеро, потом на меня.

– Можно мне посмотреть на воду? – спросила она.

Я молча кивнула.

– Держись подальше от края, ладно? Очень крутой берег.

Ее глаза улыбались точно так же, как у Кола. Она рысью побежала по свежей траве, рассекая податливый бледно-зеленый поток.

Уже темнело – небо тускнело с каждой минутой.

– Ты здесь?

– Да.

Как мне продолжать с ним говорить? Я и понятия не имела.

– Эмили, где ты сейчас? – спросил он.

– Домик, – призналась я безо всякой причины. Мое чувство реальности возвращалось ко мне волнообразно.

Сюрреалистическое объяснение Паоло продолжалось:

– Мы были близки. Он начал тестировать вакцину H1-N24 на людях. Он хотел, чтобы я записал процесс, но все пошло не так. Мужчина умер. Вакцина не дала ему никакой защиты, когда ему был введен вирус. Сильверу пришлось устроить пожар, чтобы остановить возможность заражения.

За недели отсутствия акцент его стал заметнее – парадокс. Как будто в одиночестве он вернулся к истинной версии самого себя.

Он говорил как один из моих пациентов-подростков – я уже слышала эту смесь смущения, облегчения и гордости за признание в преступлении.

– После этого я убежал. Это была первая неделя октября.

Фото.

– Ты был там, – пробормотала я.

Я вспомнила наши выходные, последовавшие сразу за этим, – тени листьев, летящие над нами в его джипе, его безразличие к сообщениям. Его полуулыбку.

– Мы в отпуске, – сказал он.

– За свободу, – сказала я.

Его голос дрогнул.

– Потом я услышал, что случилось с Сэнди. Это не должно случиться с тобой. Я приехал обратно сегодня утром. Я уже почти в Нэшвилле.

Чересчур; какой-то наплыв новой реальности.

– Я… мне пора, – сказала я, вешая трубку.

Меня волной накрыло желание срочно найти Кола.

Я подошла к Оливии, смотревшей на меня широко раскрытыми глазами. Я сглотнула, присела на корточки, потерла ее руки.

– Извини, – сказала я. – Давай пойдем внутрь, там тепло.

Мне было за что просить у нее прощения. Мне было очень, очень жаль, что она была частью того, что происходило. Море ненависти к себе всколыхнулось во мне, напомнив о том, как я заразила безумием жизнь каждого. Я взяла ее за руку.

«Я заглажу свою вину перед ней, – подумала я. – Перед ней и перед Колом. Так или иначе». Я порылась в связке ключей, нашла тот, который отпирал домик, и крепко зажала его между указательным и большим пальцем.

– Вы в порядке? – спросила Оливия и посмотрела на мою дрожащую руку.

На крыльце снова зазвонил мой телефон. Я вставила ключ в замок входной двери.

Я машинально поднесла телефон к уху.

Снова голос Паоло, теперь он уже кричал:

– Иди в полицию. Умоляю, вернись. Он знает, Эмили. Он знает, что ты знаешь…

Движение за входной дверью.

Я почувствовала жжение в затылке.

Когда я упала на колени, я услышала Оливию, но ее крик был глухим у меня в ушах, как будто мы обе были глубоко под водой.

– Здесь маленькая девочка, – запротестовала я, теряя сознание. – Девочка…

Глава 29

Сознание так и не покинуло меня полностью. Седативные будто погружали вас в сон, но не до конца; свет гас, но слабый звук слышался. Шепот, испуганные мольбы Оливии. Затем наступила тишина. Я почувствовала, что меня тащат, и ужасающую неспособность сопротивляться. У меня был поврежден череп. Боль пронзила мой левый бок.

Потом появились полоски света, как будто я смотрела сквозь темную простыню. Только движение, тени. Солнце было пятном на линии деревьев и отбрасывало тонкую розовую дымку на поверхность озера.

Я сидела на кухонном стуле. Мои плечи были неестественно выгнуты, руки связаны за спиной.

Так же, как и у жертв убийств перед сожжением.

Оливия лежала рядом со мной, свернувшись калачиком на ковре. Ее грудь сонно вздымалась и опускалась.

Сильвер прошагал мимо – совершенно другой человек в сравнении с тем, кого я встретила в университетском городке, на благотворительном вечере, на его вечеринке.

Локти его лыжной куртки были порваны, волосы взлохмачены. Теперь я поняла, что это он прятался в темноте. Он бормотал что-то насчет замены шин на своей машине, чтобы его не могли выследить. Шаги Сильвера эхом отдавались от старого пола, как тихий гром.

– Это успокоительное для животных. Она и ты ничего не почувствуете. – Он покосился на меня, как будто тем, что я была в сознании, я бросала ему вызов.

Как будто меня можно утихомирить таблетками, хотела я сказать. Мания, обычно такая разрушительная, просто прорвалась через все, что он придумал. Та же неудержимость, которая всегда угрожала всей моей жизни, теперь поддерживала меня, заставляя цепляться за каждый момент. Этого нельзя было отрицать. Моя психика пережила дюжину видов разных успокоительных, профессиональных кризисов и госпитализаций из-за срыва. Успокоительные Сильвера были небольшой помехой.

Он начал открывать кухонные шкафы, бормоча себе под нос даже не целые фразы, а их обрывки, которые были искрами какого-то бредового лихорадочного сна: «чтобы начать это… они подумают… извините… какие из этих вещей…» В тихой деревенской темноте слегка поскрипывали половицы. Тусклый свет в коридоре создавал странное ощущение пустоты, как будто нас троих тут не было.

Где же Кол? Я посмотрела в окно, в надежде увидеть свет его фар.

– Завтра в это время я буду уже в Англии, – объявил Сильвер, шлепая по коридору и прижав к груди два рулона бумажных полотенец. Его тень в форме клевера была похожа на нож, острый и смертоносный. Я стиснула зубы, представив, как он садится утром в самолет, оставив все это – пепел, смерть – позади.

Холодный воздух проник в комнату, охлаждая мою липкую левую щеку. Через потоки крови, медленно стекающие по моему лицу, я видела все как в тумане. Я заставила себя закрыть левый глаз. Правым увидела, что мой ботинок соскочил. Моя левая нога болела так сильно, что я ее не чувствовала.

– Все будет хорошо, – прошептала я Оливии, но она спала.

Мое сердце билось в невероятном темпе, как крылья колибри.

Я кашлянула, привлекая внимание Сильвера.

– Как ты нас нашел? – удалось мне произнести.

Мой голос, голос сумасшедшего, был низким, пугающе-ровным. Я поймала его взгляд, когда он посмотрел на меня, как на злобную собаку. Я знала, что если умру, то с удовлетворением, что он посмотрел мне в глаза и ему стало страшно.

– Полиция подозревает тебя, так что ты не пошла бы к ним. Я знал, что ты придешь сюда – в ваше укрытие. «Вниз по грунтовой дороге после съезда с Конкорда», – рассеянно продекламировал он.

Я мысленно вернулась на вечеринку, где Паоло хвастался землей моей семьи.

– Кол уже едет сюда – сообщила я.

– Нет, его задержали. – Сильвер открыл еще один шкаф, вглядываясь внутрь. – Он хорошо умеет прокрадываться внутрь, но не так хорошо умеет ускользать. Надо взламывать и уходить поскорее.

– Ты вызвал полицию? – Я чуть не рассмеялась. – Он взломал твой компьютер, загрузил доказательства того, что ты делал. Он рассказывает сейчас им все. Все кончено.

Сильвер смотрел прямо перед собой и бормотал, словно отвечая голосу в своей голове:

– Как будто я настолько глуп. Все, что нашел твой друг, я заложил туда, чтобы это нашли. Мы… зашли слишком далеко. Чтобы получить одобрение вакцины, требуются годы. Годы. Суд за судом, никаких денег. Надзор, но никакой помощи. Меня душат за попытку помочь миру.

Когда он повернулся, я увидела, что в его глазах чего-то не хватает. Они были плоскими, как у акулы или как поля в Западном Теннесси. Он дернулся, как многие безумцы, которых я видела в больницах, – с острым отчаянием, не в состоянии справиться с бурным обжигающим потоком собственных мыслей.

Фигура из ночного кошмара. Дьявол в моем доме.

Я ненавидела его.

Я знала, что здравомыслящий человек подчинился бы очевидной безнадежности. Но я сморгнула кровь на глазу, подалась вперед, пытаясь встать. Мой стул чуть не опрокинулся. Стяжка была неподатлива и врезалась в мои запястья.

Сильвер вышел в коридор с полными руками. Краем глаза я заметила, что загорелся еще один огонек.

– Дочь Сидни Файерстоуна, – задумчиво произнес он, и его голос эхом отразился от кафеля в ванной. – Я всегда хотел познакомиться с твоим отцом.

Токсичный запах, как от жидкости для зажигалок, добрался до меня. Я напряглась, потянулась вверх, дернулась вперед и беспомощно упала.

Когда Сильвер вернулся, он положил руку на дверную ручку и с любопытством посмотрел на меня.

– Я сделал это. – Он остановился прямо передо мной. – Это работает. Просто знай. Четвертый испытуемый продемонстрировал полный иммунитет. H1-N24 будет уничтожен как оспа, как полиомиелит. Все кончено.

Мой разум не улавливал все слова, но каким-то образом я знала, что запомню их точно. Навсегда.

– Я никогда не хотел, чтобы до такого дошло, – произнес он. – Особенно с тобой.

– Отпусти ее. – Мой голос сорвался, когда я дернула головой в сторону, где спала Оливия. – Она не имеет к этому никакого отношения.

Но Сильвер был словно в трансе, когда направился к двери.

Он ушел и спустился по ступенькам, закрыв за собой скрипящую дверь.

– Что ты делаешь? – закричала я, хотя точно знала, что он задумал.

Я находилась в деревянном строении с деревянными стенами и полами. Я знала, что горючее вряд ли понадобится.

Пожар мгновенно превратит домик в пепел. Запах жидкости для зажигалок был настолько силен, что обжег мне нос изнутри.

Я попыталась придвинуться ближе к Оливии, ножки стула скрипели, когда я скребла ими по полу.

– Оливия, ты должна проснуться.

Она едва шевельнулась, совершенно оцепенев от того, что он дал ей и мне.

Когда ветер прорвался сквозь занавески, я услышала первый всполох огня позади меня. От жара покраснела моя кожа, расширились глаза.

Я работала запястьями, пытаясь освободить их от пут, когда пламя с громким свистом поднялось за моей спиной. Загорелись занавески.

Глаза Оливии чуть приоткрылись.

– Минутку, – сказала я ей.

Я услышала тихий рокот машины Сильвера, отъезжающей от дома.

«Продолжай, – подсказало мое сердце. – Ты не должна останавливаться».

Я попыталась встать, но рухнула, попробовала снова. Моя щека грубо скользнула по пыльным доскам. После падения из основания стула выскочили ножки – еще совсем чуть-чуть. Я напрягла плечи, вдавливая пластик в кожу, скользя вниз запястьями. В футболе я научилась обращаться со своим телом как с механизмом, как будто это была просто вещь, которая могла делать невероятные и разрушительные вещи. Я узнала о неестественных способах движения. Я научилась изображать боль. Не обращать внимания на боль. Я знала, что сломаю стул, даже если это невозможно. Непобедимость не должна быть рациональной, чтобы быть реальной.

Порыв ветра отбросил мои волосы назад, пламя взметнулось вверх по стене гостиной. Через несколько секунд все превратилось в оранжево-белый свет, пульсирующий и живой. Мои предплечья и шея ощущали жуткий жар, во рту пересохло от напряжения.

Я стала свободнее работать руками. Кровь была уже на моих ладонях, в которые врезалась стяжка. Я уперлась ногой в пол, проверяя возможность на нее опереться. Я заскользила запястьями дальше вниз по планкам, втягивая живот, затем выгибая спину, пока одна, затем другая рука не освободились. Я поднялась на руки, подтянула под себя колени, встала. Голова сразу сильно закружилась: головная боль в том месте, которым я ударилась об пол, почти оглушила меня, угрожая сбить с ног.

Я оперлась о каминную полку, прижала, к счастью, все еще спящую Оливию к груди. Ее легкое дыхание успокоило меня.

Я поплелась к задней двери и остановилась. Потолок был горьким облаком, которое можно было попробовать на вкус. Часть меня чувствовала, что мои глаза жгло, а другой было все равно. Жара давила сзади, тянула через открытую заднюю дверь от темного дерева. В воздухе, как конфетти, плыл пепел.

Лучи фар разрезали темноту. Сильвер спрятал свою машину до этого, я видела, и теперь изо всех сил пытался высвободить ее. Колеса беспомощно вращались в песке на краю леса, двигатель выл в истерике, серые дуги поднимались из-под задних шин.

Я заметила свои ключи, лежащие там же, где они упали, когда вылетели из моей руки при нападении. Я быстро сгребла их с пола.

– Подожди, – сказала я, поворачиваясь, и поплелась назад к входной двери.

Пламя отражалось от темного капота моего грузовика и в ряби озера за ним.

Спускаясь по ступенькам крыльца, я услышала шелест мокрой травы и гравия под ногами. Мое сердцебиение басом стучало в ушах, мое дыхание рвалось из груди, облачко за облачком, исчезая в невидимых горячих волнах.

Дверь грузовика скрипнула, когда я распахнула ее. Я уложила Оливию внутрь, держа ключи в руке. В ушах звенело, легкие искали воздуха. Я потянулась за алкотестером. Слюна потекла по моей щеке, когда я отчаянно дула. Я повернула ключ, и двигатель с рычанием ожил. Я включила передачу, оглядываясь на берег озера, и направилась к подъездной дорожке, ведущей к дороге. Но, прежде чем я успела нажать на акселератор, в зеркале заднего вида я заметила какое-то движение.

Дверь со стороны водителя открылась, и вдруг Сильвер оказался рядом с нами. Его лицо, напряженное от бега, превратилось в маску искаженной ярости. Я протянула руку, чтобы блокировать его, но Сильвер кулаком ударил меня по левому боку, сильно ударил по плечу, а потом… по голове.

Горячее давление, боль.

Он снова опустил кулак, на этот раз схватив меня за шею. Я преградила ему путь, а когда он оттолкнул меня в сторону, схватилась за ручку переключателя. Его рука вцепилась в руль рядом с моей, потянула, развернула нас. Я нажала на акселератор.

Дверь со стороны водителя хлопала при каждом толчке. Я молилась, чтобы Сильвер ослабил хватку на руле, когда я ускорилась, направляясь навстречу забору.

Угол, под которым был виден огонь в зеркале заднего вида, начал меняться.

Левые шины потеряли сцепление на насыпи, когда грузовик, визжа, рванулся влево.

Мы покатились – мир неистово переворачивался. Я потянулась к Оливии.

Капот погрузился в озеро со звуком, похожим на удар волны о дамбу. Двигатель умоляюще зашипел и последовал за ним. Очень холодная вода, похожая на жидкую черноту, заполняла кабину машины со стороны водителя.

Девочкой я смотрела, как моя бабушка входит в реку. Мою голову держали под водой во время урока плавания. Я была подростком, сидящим на причале во время классных поездок. Я была девушкой, которая согласилась провести одну ночь на борту яхты.

И я чуть не утонула с ребенком на руках.

Это не должно было произойти. Я забила ногами, когда озерная вода заполнила мой рот. Мы все трое лежали боком на сиденьях. Пассажирская дверь была достаточно близко к поверхности, и мутный свет проникал через окно. Мои пальцы нащупали липкий руль, затем нажали кнопки, наконец ухватились и потянули за рычаг, который что-то выпустил. Послышался лязг, впереди поднялся рой крошечных пузырьков. Должно быть, распахнулся капот.

В течение нескольких секунд пространство для дыхания вверху кабины исчезло. Сильвер яростно метался подо мной, хватая сзади за рубашку, за пояс. Я пнула его, наступила на плечо и потянулась к дверной ручке с другой стороны, пытаясь обнять Оливию и толкнуть вверх, наружу, борясь с ощущением того, что я внезапно оказалась в ловушке, в окружении плотной воды.

Похоже, озеро, разбухшее от дождя, стремилось поглотить все. Кабина грузовика, казалось, ушла под землю, когда мы коснулись дна. Полосы света от пламени проникали через толщу воды, как наклонные бамбуковые стебли, уходящие в темноту. Я боролась с массой своей одежды, холодной, облепившей меня.

Я толкнула дверь, но мои легкие горели. Я теряла сознание.

Но в состоянии исступления даже потеря сознания не означает полной остановки. Ты уже не останавливаешься.

Ты действуешь, когда на это нет энергии. Ты делаешь невозможное.

Мои глаза напряглись. Очертания были едва заметны сквозь мрак. Я не могла увидеть свои руки. Поток воды подсказывал, что машина продолжала скользить глубже. Хватка Сильвера вокруг моей ноги соскользнула на лодыжку.

Мои руки шарили по краям дверей, пока я не нашла ручку, затем еще одну, мои легкие жарко пылали. Я нашла кусок пластика такой длины, какой ожидала, и почувствовала, как открылась дверь и то, что осталось от воздуха, устремилось к свету. Я оттолкнулась одной ногой от приборной панели.

Наверху появилась фигура, и Оливия поднялась из моих рук на поверхность. Боль исчезла – ее затмило полное отсутствие кислорода. В голове у меня прояснилось. Во мне больше не было дыхания.

Прошло несколько секунд. Сильвер ослабил хватку.

Затем чья-то рука сверху обхватила мое запястье и сильно дернула.

Мои глаза были закрыты, когда я поднялась навстречу лунному свету, пока я не обрела мир снова и не сделала яростный вздох.

Воздух.

Еще один вдох, потом еще один. Меня тащили, пока я не нашла опору, мои ботинки давили сначала грязь, потом известняк.

Я ползла по илу к берегу, сосредоточившись на двух силуэтах.

Ноги Оливии болтались. Ее голова безвольно болталась, волосы стали длиннее от воды и свисали, как скрученные коричневые лианы какого-то призрачного, ужасного дерева.

На дороге появились первые красные огни аварийных машин.

Я с трудом поднялась на ноги.

И как только я это сделала, Оливия дернулась, закашлялась и растерянно заморгала. Словно очнувшись ото сна, она посмотрела на человека, который только что вытащил ее из воды.

Вздрогнув, она спросила: «Паоло?»

Глава 30

Там, где подъездная дорожка пересекалась с дорогой, под странным углом стояла машина – компактная, американская, где-то двадцатилетней давности. Она, скорее, резко остановилась, а не припарковалась. В тусклом свете я увидела дымок от столкновения на ее капоте, а еще что одна из задних дверей была помята. Я повернулась и уставилась на поверхность воды, пытаясь найти признаки того, что Сильвер все еще преследует нас, но их не было – только ровное бульканье: то, что осталось от воздуха, пойманного в ловушку внутри грузовика, вырвалось наружу.

В конце подъездной дорожки вспыхнули красные огни. В секунды одетые в униформу работники «Скорой помощи» окружили Оливию, обернули ее в темно-синее одеяло. Она отвечала на их вопросы.

Я была уверена, что скоро появятся и первые синие огоньки.

Пламя окрасило крышу домика в красный цвет. Над головой плыли серые клочья облаков, словно следящие за происходящим.

Я подошла к призраку, который вытащил нас с Оливией из воды. Паоло стоял лицом к лесу. Я знала его, но… не знала. Только теперь я поняла, что никогда не знала его настоящего. Все это время он носил маску. И все же мое сердце загорелось любовью, когда я посмотрела на него, и я ненавидела себя за это. Это была меньшая любовь, но все же смерть и воскресение не стерли этого чувства.

Внутри меня открылась дверца, сквозь которую я мельком увидела все, что так долго сводило меня с ума, – как Паоло, должно быть, доплыл до берега, как нуждался во мне как свидетеле своего исчезновения, чтобы снять подозрения.

Как долго они с Сильвером были вместе.

Как чертовски долго.

Количество лжи, точнее и не назовешь, умножалось в моем сознании в геометрической прогрессии, чем дольше я думала об этом. Непостижимая, безграничная способность Сильвера двигаться вперед поражала. Он актерствовал, изображал неподдельное недоумение во время расследования смерти Паоло, а затем и Сэнди. Имел наглость выражать сочувствие. Сидел на похоронах – боже мой, – зная, что никто другой не знал, то и дело вытирая глаза дорогим носовым платком.

Мне было интересно, где он оставил другую часть себя или где она оставила его.

Паоло обхватил руками дрожащую грудь, а я изучала черты его лица и заметила, как он побледнел. Его фигура была такой же, правда, он немного похудел. Его черные как вороново крыло волосы, теперь более длинные, отражали свет огня. Его кожа была пепельной, а вместо переднего зуба торчал треугольный обломок – я уверена, что он хотел бы это исправить. Суженные глаза скорбно блестели из-под нахмуренных бровей – может быть, от того, как он жил в предыдущие месяцы, а может быть, от встречи со мной.

В мгновение ока я увидела его таким, каким он был на причале в день своего исчезновения. На вороте рубашки поло висели его солнцезащитные очки. Его смех, его дерзость и его огромные мечты. Этот человек выглядел на несколько лет старше.

Что еще сказать? Часть меня хотела рассмеяться – он жив, и это было так абсурдно.

Любовь, которую я пыталась усмирить, вернулась в мою грудь ошеломляющей волной, как инстинктивное желание дышать. Это было неправильно, не так ли? Я не должна была так себя чувствовать. Но чувства – это не мысли; вы не успеваете над ними как следует поразмыслить. Самосознание не терпит передышек.

Я вспомнила, он сказал по телефону, что слышал о Сэнди, и отправился обратно в Нэшвилл тем же утром. Что он не мог допустить, чтобы случившееся с ней случилось бы и со мной.

Мое сердце бешено колотилось.

– Эмили, я не могу оставаться здесь, – произнес он.

– Ты никуда не пойдешь, – мой подбородок задрожал. – Куда ты делся? Где ты был?

Он склонил голову.

– Я был в ужасе, я не мог поверить в то, что мы сделали. Я перестал думать, что нарушаю правила – например, некоторые виды медицинских запретов, – и стал соучастником убийства в одну секунду. Земля ушла у меня из-под ног.

Его голос был надломлен из-за пережитой боли.

– Исследования идут медленно, даже когда ставки высоки. Сильвер работал с другой скоростью. По его словам, старые правила уже не действовали. Мне казалось, что я могу сделать все – нет, даже больше. Я чувствовал, что делаю далеко не все и трачу попусту время. Когда он предложил нам в два раза сократить размеры выборки, чтобы удвоить ее, а также варианты последовательности запуска, о которых мы не объявляли, я согласился. Он сказал мне, что возьмет ответственность на себя. Это была его лаборатория. Его план состоял в том, чтобы начать с тестирования человека и сделать этот успех похожим на хоум-ран на первом замахе. Он был настоящим верующим, лидером культа, только культа своей собственной работы. – У Паоло перехватило дыхание. Он закрыл лицо руками. Когда он вновь опустил их, стало видно, как играет на радужке его глаз оранжевый отраженный свет костра. – Если бы это сработало, это было бы похоже на золотой билет. Никакой больше борьбы за грантовое финансирование. Он сказал мне, что деньги тоже придут к нам.

– Деньги? – Я не поверила своим ушам. Потом подумала о склонности Паоло к красивым вещам, и что Сильвер тоже мог заметить это в нем.

Он махнул рукой, стал рассказывать дальше.

– В той лаборатории все было регламентировано до мелочей. Сильвер заставлял меня делать для него всякое. Он заставлял меня подписывать все новые и новые образцы. Затем говорить, что я уничтожил их в автоклаве, когда я этого не делал. Мы говорим о нарушении правил ФБР.

Как много он совершил? Сколько убийств? Сколько он врал? Прятался? Мне нужно было знать, но я не хотела. Я вздрогнула от холодного воздуха, покалывающего мой позвоночник.

Меня трясло. Я все время оглядывалась через плечо на озеро, как будто оттуда мог появиться Сильвер. Мой разум достиг предела, он не мог вместить еще больше потрясений. Странное чувство спокойствия среди безумия начало овладевать мною.

Оливия, сидевшая где-то в трехстах метрах от нас, встала.

Врач «Скорой помощи» направился к нам, а затем вернулся к Оливии, когда я отмахнулась от него.

– А потом случился Гейнер Ридж, – Паоло отвернулся, прикусив нижнюю губу.

Я вспомнила снимок в камере – то, что заставило меня заподозрить связь в первую очередь.

– Сильвер не сомневался, что вакцина сработает. Он так и сказал, что будет обидно, если только он и я увидим историю. Я установил треногу в грязь для записи. Когда появились симптомы, Сильвер был опустошен. Он рыдал, что оборвал жизнь этого человека. – Паоло сглотнул, поморщился, как будто само воспоминание имело ужасный привкус. – Я думал, что удалил все, касающееся того дня. – Он продолжил: – Когда я запаниковал, Сильвер сказал мне, что он задокументировал все под логином Мэтта. Я проверил его, сам вошел в компьютер, который использовал Мэтт. Вот что мне помогло ясно увидеть, кто такой Сильвер. Я жил в кошмаре и только тогда осознал, что было безумием доверяться Сильверу.

– Сэнди думала, что Мэтт создает оружие, – сказала я.

Паоло потер глаза.

– Это разумно, учитывая фальшивые записи. Но нет, Сильвер был одержим противоположной целью. Готов ради нее на все. Он дошел до точки, где не мог видеть опасности. Я думал, что должен что-то почувствовать, прежде чем это произойдет, – отвращение к себе, может быть? Но про каждое правило, которое я нарушал по пути, я думал, что оно будет последним. С каждой ложью становилось все легче. А потом было уже слишком поздно. Я принял участие в убийстве человека. И тут же Сильвер захотел начать все сначала. Он сказал мне: «Мы не можем допустить, чтобы этот человек погиб напрасно. Мы не можем допустить, чтобы его смерть была напрасной». Я задумался всего на секунду. И тогда понял, что не могу. Поэтому и придумал план, как исчезнуть. Я купил автомобиль за наличные. Я подумал, что когда благополучно выберусь отсюда, то позвоню властям. Я хотел связаться с тобой, мне было так стыдно. Таблетки – я оставил их на улице, в джипе, на лодке. Я хотел, чтобы все выглядело так, будто я взял твои случайно и утонул. Я доплыл до другого берега, больше двух километров, поднялся по скалам, замел следы: поехал на восток, а потом на юг с полным баком бензина. У меня не было телефона, только наличные.

Он потянулся к моей руке, но я отдернула ее. Неистовое самооправдание Сильвера не должно было удивить меня: люди часто повышают ставки, когда их убеждения оказываются ложными. Когда наступает диссонанс, люди продолжают двигаться вперед, как игроки, которые знают, что их следующая рука выиграет, потому что должна.

– Но как ты мог оставить меня в таком состоянии? Под подозрением в убийстве? В двух убийствах? Ради бога, он убил Сэнди.

– Я никогда, никогда не думал, что это произойдет, – ответил Паоло. Его голос был едва громче шепота, но напряженный, хриплый. – Мне очень жаль. Я хотел сказать тебе, когда вернусь домой. Я собирался позвонить в полицию и как-нибудь связаться с тобой. Я молился, чтобы ты простила меня.

Я закрыла глаза вместо того, чтобы ответить. «Ты спасал собственную шкуру», – подумала я.

Он посмотрел на меня снизу вверх.

– Твоя новая прическа… выглядит неплохо. Мило.

Я пнула его ботинком.

– Стоп.

Лицо Паоло омрачилось выражением детской растерянности – потерянный, отчаявшийся и эгоистичный мальчик. Он не понимал, какие последствия ждут меня, когда бежал. «Я любила тебя», – подумала я, но не смогла произнести ни слова.

Справедливости ради я представила себе, как ужасно это было и для Паоло – внезапное падение: его судьба жестоко изменилась. За несколько минут он прошел путь от признанного ученого до убийцы. Это было последнее, чего бы он хотел или даже о возможности чего подозревал, даже когда отрицал очевидные риски. Он нес бремя такой страшной тайны. «Это могло бы заставить любого сбежать, – подумала я. – В целях безопасности».

На краю подъездной дорожки появились синие огни. Паоло перевел взгляд с меня на дерево. Он качнулся вперед, морщась от эха хлопающих автомобильных дверей. Его глаза, влажные и остекленевшие, смотрели вверх, в них отражались последние отблески маслянистого огня на крыльце.

– Я боялся, – произнес он. – Ты и не знаешь, каково это – начать в новой стране, в одиночестве. Все зависит от твоей работы. Я работал круглосуточно, принимал таблетки, чтобы работать дольше и дольше, усерднее и усерднее. Давление, усталость – все это заставляло меня лгать. Всюду опаздывающий и всюду задолжавший игрок. Кол заметил это и во всем обвинил тебя. Извини.

Вдалеке послышался скрип пневматического тормоза грузовика, за которым последовали отдаленные голоса людей, которые обсуждали возможности больших транспортных средств и грунтовую дорогу на въезде.

На поверхности озера над тем местом, где стоял грузовик, поднимались пузыри. Во все стороны, словно перекатывающиеся морщины, расходились по темноте концентрические круги.

Я вспомнила потрясенное, жаждущее выражение на лице Сильвера и ужас от его утонувшего тела.

Я была шокирована… У меня закружилась голова от мысли, как мы с Оливией были близки к смерти. Я знала, что случившаяся трагедия затянется, ее будут еще как минимум две недели разжевывать во время расследования.

– Сильвер рассказывал историю о том, как Эдвард Дженнер разрабатывал вакцину против оспы. Знаешь ли ты, что первые испытания он проводил на сыне своего садовника? Сильвер не мог остановиться. Все… это зашло слишком далеко.

– Слишком далеко, – сказала я срывающимся голосом. – Я любила тебя всем сердцем.

А здесь я слишком далеко зашла?

Синие огни стали ярче, трели сирен стали громче.

Паоло покачал головой, словно упрекая себя, потом потер ладонью лоб, затем глаза. Он посмотрел на меня, взгляд был мальчишеский. Мальчик, выросший в лачуге в Аргентине с двумя братьями и матерью, ворующий еду, позже очарованный Америкой. Студент-стипендиат, как и я.

– Ты и Кол?

– Прекрати, – сказала я. Миллион мыслей. Отсутствие времени. – Я оплакивала тебя. – Я снова пнула его ногой. – Ты же знал, что я не умею плавать.

Нас нашел свет фонарика. Я прикрыла глаза рукой. Из-под нее я увидела фигуру Кола, бегущего к Оливии.

У Паоло было такое выражение лица, какого я никогда раньше не видела. Это не было печалью или страхом.

– Эмили, мне надо идти, – сказал он.

Мне всегда будет интересно, что он имел в виду. Отсюда в домик, навстречу полиции? Или отсюда, из этого мира, где он жил как человек, которым я его считала?

Если бы не он, мы с Оливией были бы мертвы. Однако мы все оказались в опасности именно из-за него.

Он никогда не мыслил быть убийцей.

И Сильвер тоже.

Но что же – он может опять исчезнуть? Шок от его неожиданного появления лишил меня дара речи. Я позвала Паоло по имени, когда он двинулся в темноту, шлепая ботинками по кромке воды. Фонарик «Скорой помощи» следовал за его фигурой, пока она не превратилась в тень. Затем тень растворилась, превратившись в ничто.

И тогда его снова не стало.

Глава 31

Свет заливал ночь, пока она не перестала казаться ночью. Половина всего была красной, другая половина синей – все это мигало. Окна полицейской машины и машины «Скорой помощи» отражали все это.

Паоло сказал правду – он позвонил в полицию сразу после того, как закончился наш разговор. Темные мундиры приближались с пистолетами наготове. Голоса перекрикивали гул двигателей. Сколько их было? Я понятия не имела. Со стороны дороги казалось, что сюда вторгается армия. Руки на моих плечах, под мышками – два человека в форме уводят меня прочь от озера.

На другом конце двора фонарик осветил лицо Кола, и он прикрыл глаза рукой. Команда повела его и Оливию к открытым дверям машины «Скорой помощи», где их ожидали белый свет и стерильность. Появился детектив Мейсон и двинулся на меня, как управляемая ракета. Он обнял меня за плечи, повел в полицейскую машину и посадил меня сзади.

– Оставайтесь здесь, – сказал он и хлопнул дверью.

Затем наступила тишина. Я не могла сказать, хотел ли он защитить меня или задержать. В задней части машины пахло, как и во всех них, – наполовину раздевалкой, наполовину подгнившей резиной. Я сидела неподвижно, ошеломленная. В зеркале заднего вида я мельком увидела себя. Я выглядела как наркоманка, недавно столкнувшаяся в лесу с рысью.

Прошло немного времени, и Мейсон вернулся к машине. Когда он открыл дверь, чтобы сесть на переднее сиденье, снаружи послышались крики и шум.

И снова тишина.

«Вот мы и здесь, – хотела я сказать. – Мой старый приятель. Еще одно место преступления. Снова вместе». Но та часть моего сознания, что отвечала за юмор, съежилась и слишком устала, чтобы сыпать шутками.

Он повернулся, положив руку на спинку сиденья, прищурился на рану на моей голове, хотя озеро уже смыло большую часть крови.

– Вы в порядке?

– Я понятия не имею, что на это ответить. Вы меня арестовываете?

– Нет, – покачал он головой. Его голос звучал мягче. В нем было меньше профессиональной бравады по сравнению с прошлым разом. Он говорил серьезно, почти угрюмо. Как будто он что-то упустил или проиграл игру и пытался понять, что пошло не так. – Кол рассказал мне, чем вы занимались вдвоем. Я знаю, вы думаете, что единственные, кто может разобраться во всем. Но мы находились в процессе получения ордера на обыск в этой лаборатории. Вы, видимо, не очень хорошо…

– Я жду, – перебила я его.

– Вам нужно пройти медицинское обследование. Будет много вопросов, но вы не арестованы. Не сейчас.

Мы замолчали на некоторое время.

Мейсон повернулся вперед и стал смотреть на меня в зеркало заднего вида. Он потер шею, прямо над татуировкой с розой.

– Это не формальный допрос, но я должен спросить вас кое о чем, хорошо?

– Хорошо.

– Один из медиков сказал, что кто-то – черноволосый, шести футов ростом, очень подходящий под описание мистера Ферреры, бежал отсюда. Вы тоже его видели?

– Больше, чем видела. Я разговаривала с ним. Он спас нам жизнь. – Часть меня не хотела этого говорить, но это была правда.

Мейсон молча жевал жвачку – достаточно долго, чтобы мне стало интересно, о чем он думал: о сером ботинке, попавшем в воду, о сливной решетке или о таблетках, или о том, вру я или схожу с ума.

Затем он сказал:

– Этой девочке повезло. И вам тоже. Вы, должно быть, в шоке. – Его голос был добрым. – Наверное, не то, что вы ожидали, когда проснулись сегодня утром.

– Ну, я уже три дня не сплю, так что можно сказать, это было не то, что я ожидаю в любое утро. Но я понимаю, о чем вы.

Мы оба молча наблюдали, как пожарная команда начала разбрызгивать воду на то, что осталось от домика. Огромный взрыв пара, смешанный с белым дымом, поднялся в небо.

Мейсон повернул голову и показал пальцем:

– Он сбежал, верно? В тот лес? Вы пытались остановить его?

– Что-то вроде того.

Мейсон фыркнул, покачал головой.

– Не надо, не волнуйтесь, док. Он будет найден. Обещаю. Это не займет много времени. Возможно, он придет к нам сам.

«Он этого никогда не сделает, – подумала я. – Вы никогда его не найдете. Никто из нас больше никогда его не увидит».

Мейсон был совершенно прав – я поехала прямо в больницу. Двое полицейских в форме стояли в приемном покое по обе стороны от меня.

– Вы, ребята, мои телохранители?

Они не ответили. Прежней мне, возможно, стало бы неприятно. Но теперь – нет. Пустяки.

Тот, что был стройнее, сказал:

– Они позвонили вашей матери. Она возвращается в город.

– Спасибо.

Я надела халат. Мне посветили фонариком в глаза, сделали уколы в руку и в кожу головы.

Пять швов на левом глазу.

– Извините, если было больно, – сказала ординатор.

– Очень, – ответила я. – Но не стоит беспокоиться.

Потом было ожидание, оцепенение. Мои грязные ноги мерзли, двигались взад и вперед по больничному полу, который выглядел деревянным.

Ординатор, выглядевшая моложе меня, спросила, не нужно ли мне чего.

– Поговорить с Колом, – ответила я.

Оба копа покачали головами.

– В таком случае что-нибудь поесть. Мой ламиктал. А потом пять дней поспать.

Ординатор улыбнулась и засунула руки в карманы своего белого халата.

– Думаю, с вами все будет в порядке, – произнесла она.

Эпилог

– Энди, – сказала Оливия. – Энди. – Она бросила теннисный мяч, и Энди прыгнул и поймал его в воздухе. Мяч должен был помочь Оливии освоить основы софтбола – броски и удары. Мяч был мягче и приятнее на ощупь, чем традиционный софтбольный, но к этому времени был уже полностью покрыт слюной Энди, на которую потом налипли кусочки листьев и грязь. Энди вернул девочке мяч, и она провела рукой по густой шерсти вдоль его спины.

Кол дотронулся до кудрей дочери.

– Ливви, надень свитер и выведи Энди на задний двор. Я уверен, что он хочет побегать.

Она вскочила, схватила свои туфли: перезвон дедушкиных часов вторил ее шагам. Когда девочка повернула дверную ручку, Кол сказал:

– Свитер.

Оливия кивнула и сняла свитер со спинки стула, на который до этого его бросила.

Мы закрыли дверь.

– Мне показалось, что я уловила некое движение, намек на закатывание глаз, когда ты упомянул ее свитер, – сказала я.

– Наверное. – Он рассмеялся. – Она может закатывать глаза сколько угодно. Сейчас февраль.

Он повернулся, чтобы посмотреть на меня, его глаза были спокойными и мирными: такой земля выглядит из окна самолета. После полудня было достаточно тепло, и посидеть снаружи около часа было вполне возможно. Полчаса назад коричневый грузовик доставил заказанную Колом автозапчасть и в тоскливом тумане выехал на шоссе.

Кол прижимал пакет к груди, когда мы шли к его «Вольво». Мы легли на спину и поползли под машину. Земля была твердой. Я чувствовала холод сквозь свою пуховую куртку и одеяло, которое положил Кол. Я видела лапы Энди и ярко-голубые ковбойские сапоги Оливии, расхаживающие за задним бампером «Вольво». Во рту был вкус крепкого кофе, который я приготовила, чтобы согреться, зато холод не давал мне почувствовать запах, стоявший под машиной: может быть, и к лучшему.

В какой-то удивительный момент, несколько недель назад, на закате, под воздействием вина, выпитого на его крыльце, я попросила Кола как-нибудь рассказать мне о «Вольво». Я имела в виду весной, в мае. Или вообще никогда. Но стоило мне только сказать, что у меня нет никаких планов на день, как у него появилась такая возможность, и я не могла просто улизнуть из-за того, что было холодно. Это было бы отступлением.

Он открыл коробку и протянул мне нечто похожее на сложный электрический кубик Рубика.

– Стартерный двигатель, – уточнил он.

Порывистый ветер с пронзительным свистом дул сквозь покрышки.

– Поверни направо, – произнес Кол спокойным, выдержанным тоном. – Просто поверни. Теперь просто затяни эти болты, и это, в общем, все.

Я никогда не думала, что работа с автомобилем может расслаблять, но теперь я поняла, что он имел в виду. В информационную эпоху с современными технологиями это было похоже на возвращение к корням. Что-то, что мой дедушка мог бы делать воскресным днем.

– Это не так уж плохо, Кол.

Когда я закончила, мы встали у машины.

– Если бы ты родился с предупреждающим знаком, прикрепленным к тебе, – спросила я, – что бы на нем было? – Этот вопрос оставил во мне пустоту, легкую боль предвкушения. Какая-то часть меня хотела забрать его назад.

Кол с любопытством посмотрел на меня. Затем, глядя в направлении дороги, стянул бейсболку и почесал одну сторону бороды чуть ниже уха и на мгновение замер.

– Я должен подумать об этом, – ответил он и протянул мне тряпку, которой я вытерла руки.

– Ты думаешь о нем? – спросил он с улыбкой, одновременно и растерянной, и сосредоточенной. Возможно, это означало своего рода принятие: мы так и не узнаем то, чего никогда не знали.

– Конечно, а ты?

– Я стараюсь этого не делать, – ответил он и через мгновение добавил: – Они могли бы найти его.

Кол приподнял бровь: достаточно тонкий ход, чтобы я не могла понять, хочет он этого или нет.

– Нет, – сказала я, удивляясь тому, как уверенно я это сказала. – Я так не думаю. Он в Аргентине или в Европе.

– При всем уважении к полиции Вандербильта, у федеральных агентов есть дополнительные ресурсы в распоряжении, и они не будут ходить вокруг да около. Речь идет о двух убийствах, да к тому же все что угодно может вскрыться в связи с этими вирусными образцами. Это вопрос национальной безопасности. Держу пари на доллар, что Паоло объявится.

– Я принимаю пари, – сказала я. Мы пожали друг другу руки, хотя я понимала, что, наверное, Кол был прав – почти невозможно, чтобы Паоло снова исчез. Мейсон сказал мне, что машину, на которой приехал Паоло, отогнали и обыскали. Все, что Паоло рассказал мне о своей жизни, соответствовало найденным уликам. По сути, он где-то бегал без машины уже месяц. Я без колебаний передала все, что он мне рассказал, следователям, включая то, каким образом он сбежал раньше. Я не видела, как он ускользнул от них в тот конкретный день, но, с другой стороны, он и раньше удивлял меня. Не прошло и часа с момента побега Паоло, как ФБР взяло на себя расследование. На следующее утро они начали прочесывать лабораторию Сильвера, затем перерыли каждый дюйм квартир Паоло и Сэнди. Дом Сильвера был заперт. Они допрашивали меня дважды, каждый раз в течение целого утра, разбираясь в деталях, которые я сама никогда не стала бы принимать во внимание.

– Тебе повезло, что тебя не арестовали, – сказала я, вспоминая тактику Сильвера. В тумане того дня я особо не разбиралась, что именно рассказал Кол полиции Вандербильта. – Наверное, я не до конца продумала законность этого плана.

– Я понимал это, – Кол поднял бровь. Он не улыбнулся, но его глаза заблестели. – Я знал, что это нарушение закона, но это было правильно.

И тут меня осенило.

– Ты никогда не говорил мне, надевали ли они на тебя наручники.

– Они заперли дверь в отделении. Наручников не было. Я сказал им правду: что я вломился, потому что это была чрезвычайная ситуация. Должно быть, я говорил с ними о том, что, по нашему мнению, сделает Сильвер. Я не мог перестать думать о том, где была ты.

– Не говоря уже об Оливии, – сказала я. На другой стороне двора девочка поднялась по ступенькам крыльца.

– Если бы я знал, что она была там, я не знаю, что бы я сделал, – тихо произнес он. – Только когда полиция кампуса добралась до моего телефона, я увидел, сколько раз ты звонила, и они начали верить мне – достаточно, чтобы разрешить позвонить в городскую полицию.

Как только мы вернулись к реальности, я решила продолжить разговор.

– Знаешь, мой самый большой страх, – призналась я, – потерять рассудок. Когда я думаю о Паоло, все становится таким запутанным. Что было настоящим? Ведь что-то из этого было как будто подстроено, правда? Я не знаю. Я думаю, насколько маловероятно, что он появился как раз в тот момент, когда грузовик перевернулся на насыпи.

– Я знаю, – прошептал Кол.

Я снова перевела взгляд на Оливию.

– Ты знала его, – продолжил Кол после паузы. – Я тоже. Этот человек существовал. Мы знали его. И это было реально.

Эта мысль успокаивала, утешала.

– Мы счастливчики, потому что оба видели одно и то же. Знали одного и того же человека. А сейчас он один, где бы он ни был. Спрашивает себя, кто он на самом деле.

Это было правдой.

Свидетели переживания делают его реальным. Мы разделили это между собой.

Ближе к дому Оливия придумала какую-то игру с двумя палками в проходе между двумя «Вольво». Она хотела, чтобы Энди играл, чтобы все понял, преследовал ее.

– Знаешь, вакцина Сильвера сработала, – сказала я. – В ту ночь он сказал мне, что это так, и я ему поверила. Даже когда загорелся домик вокруг нас. Он собирался представить доклад об этом в Лондоне. Ты думаешь…

– Думаю ли я, что оно того стоило? Количество спасенных людей будет оправдывать убийство?

Моим глазам стало горячо. Я молча кивнула.

Три человека мертвы, включая Сэнди. Джеймс Мендель останется со шрамами на всю жизнь.

– Нет, – быстро ответил Кол. – Убийство – это неправильно. Всегда. Даже прорывное открытие не может достигаться такой ценой.

Я тоже понимала, что это неправильно, даже когда представляла себе одну девочку, которая никогда не услышит стук во входную дверь и не увидит, как кухонное полотенце ее матери падает на пол из-за шока и горя.

Ранее на этой неделе, когда федеральный агент сообщил мне, что Центры по контролю и профилактике заболеваний США уже взяли вакцину и приступили к анализу ее секвенирования, я почти что запрыгала от счастья.

И поблагодарила Бога.

– Мне действительно жаль Мэтта, – сказала я. – Нет, даже больше. Я чувствую себя по-настоящему плохо. Его подставляли относительно всего, что происходило вокруг. С ним творилось что-то ужасное. Должно быть, он чувствовал, что сходит с ума. Все указывало на него. Цветы, которые я послала, – вот это вау.

Кол прищурился, обдумывая услышанное.

– Просто обычный парень, в конце концов, такая же марионетка Сильвера, как и все остальные.

– Да.

Я пригладила руками волосы.

Он прижался ко мне, и я прыснула от смеха.

– Что? – спросил Кол.

– У меня возникла мысль, но она ужасная. Я не могу…

Он пожал плечами. Пауза. Легкая улыбка.

– Как хочешь.

– Я думала, как Мэтт будет проходить собеседование для своей следующей работы. Когда его спросят о конфликте с начальством и о непредвиденных осложнениях, у него будет адская история.

– О боже, Эмили, – покачал головой Кол.

– Я же говорила, что это ужасно.

Я протянула ему тряпку, только тогда заметив, что это старая футболка. Он взял мою руку в свою и продолжил чистить место, которое я пропустила.

– Это может быть трудным делом, – произнес он.

Закончив, он потянулся к другой моей руке и стал очищать ее. Я посмотрела на него.

Он вздохнул.

– Так что бы ты сказала о себе? – спросил он наконец. – Твоя табличка.

Я отлично умела задавать вопросы. Лучше спрашивать, чем отвечать. Говорят, что быть психотерапевтом – лучший способ спрятаться.

– «Предупреждение, – произнесла я. – Иногда не спит. Странные мысли время от времени. Иногда слышит голос. Трудно вырубить».

Кол задумался.

– Звучит неплохо, – сказал он и забросил тряпку на плечо.

– Ты не ответил, – заметила я.

Он прищурился.

– Я думаю, я бы сказал: «Осторожно: не любит громких звуков, избегает толпы, медленно разогревается», – произнес он.

– То есть ничего о том, что «может избегать сумасшедших женщин», или «осуждать кого-то», или «быть упрямым»?

– Да, ты права, – признал он со смехом. – О сумасшедших женщинах. Я стараюсь держаться подальше.

Я покачала головой и улыбнулась.

– У тебя не очень получается.

Довольно долго мы молчали.

– Я в этом не силен, – наконец произнес Кол.

– Ты не шутишь, – сказала я. – Но и я тоже.

– Меня хотя бы предупредили. Ярлык и все такое. – Он достал из кармана ключ с черным пластиковым прямоугольником и протянул мне. – Давай посмотрим, запустится ли она.

Мы забрались внутрь, закрыли двери. Не надо было дуть в алкотестер – приятно. Еще шесть месяцев, и все будет кончено.

– Она твоя, – сказал Кол.

– Что? – Я была потрясена. – Ты не можешь просто отдать мне машину.

– А почему бы и нет? У меня есть еще три.

Я подняла голову. У стены в линию действительно стояли еще три.

Я чувствовала себя как на «Цене удачи» или что-то в этом роде.

– Я не уверена, Кол.

– Подумай об этом, – сказал он. – Тебе никогда не нравился этот грузовик. И он никуда не денется. Кроме того, теперь, когда эта готова, мне нужно освободить место для другой, которую я уже присмотрел.

Я в «Вольво». Мы с Колом вместе.

Мое лицо запрокинулось к небу. Ощущение невесомости.

Кто бы мог подумать?

В первый теплый весенний день я вернулась к озеру, где исчез Паоло. На проселочной дороге я опустила стекло, и мои волосы, которые слегка отросли, хлестали меня по лицу и солнцезащитным очкам. Была середина дня, небо было ясное и светлое, и мир, казалось, сплошь состоял из ярких цветов. И будто светился изнутри. На пристани я остановилась на гравии, как тогда, и глубоко вздохнула. Солнце хлынуло через лобовое стекло, согревая кожу моих голых рук, шеи, лица.

За исключением пары рабочих грузовиков, здесь было пусто. Только слабый птичий крик раздавался с почти что голых деревьев. Я скинула туфли, перекинула рюкзак через плечо. Земля была мягкой после вчерашней грозы, прохладная серая грязь проходила у меня между пальцев, когда я шла вдоль берега. Без гипса на лодыжке, без сапога или трости я почувствовала свободу, как будто ветер за спиной подталкивал меня навстречу колышущимся сосновым ветвям. Я дышала полной грудью, мои шаги были легкими.

По краям тропинки ветви были колючими и безжизненными, как вспышки молний, поднимающиеся от земли и жаждущие возродиться. Но тут и там, куда проникал солнечный свет, появлялись зеленые точки – почки, признаки жизни в поднимающихся спутанных ежевичных зарослях.

Зима подходила к концу.

Пока я ехала, я думала, смогу ли справиться, но спокойствие нахлынуло на меня, когда я вышла из леса на поляну. Открытое пространство разгоняло ветер, который бил мне в грудь. От ветра у меня пошли мурашки по тыльной стороне рук, и я пошла вперед, в новой попытке достичь того, чего достичь было невозможно. Свистящая тишина необъятной открытости. Само пространство как будто дышало.

Поверхность озера покрылась миллионом дрожащих складок.

Я спрыгнула на дамбу и закатала джинсы до середины колена, затем продолжила путь вдоль кромки отлива.

Я хотела этого.

Я хотела найти именно то место.

В то утро я рассказала Колу о своих планах. Когда мы проснулись, было еще темно, и силуэт Кола выделялся на фоне разгорающегося за окном рассвета. Оливия, разумеется, еще спала в своей комнате в конце коридора. Кол медленно сел, кровать мягко скрипнула. Он пригладил бороду.

– Я пойду с тобой, – предложил он.

Его рука была теплой, когда я коснулась ее, воздух спальни вокруг нас остыл еще ночью.

– Я хочу сделать это сама, – сказала я.

Мне нужно было увидеть место, где мы с Паоло бросили якорь, где стояла подъехавшая к нам лодка с семьей. Паоло нырнул в воду и вернулся с их ключами. Мне нужно было быть там, где произошло все это, где я проснулась такой одинокой. Где мне было так страшно…

Я стояла на берегу, илистое озеро мягко плескалось, охлаждая мои босые ноги.

Холод приятно жалил.

Я вспомнила Паоло в тот день. Как ветер трепал пряди волос на его лбу. Как он прятал свою прекрасную, непосредственную улыбку под этими странными солнцезащитными очками.

Я как будто навещала его. Он не умер, но он умер. Он все еще был где-то на этой земле. Но человек, которого я знала, исчез.

Я отступила в траву, поставила рюкзак на землю, расстегнула молнию, вытащила штатив, который мы с Колом устанавливали на крыше моего офиса, и прикрепила камеру Паоло. Ножки штатива впились в мокрую землю. Я отсоединила фильтр, навела объектив на горизонт и установила нужный масштаб изображения. Оно было идеально сфокусировано.

Солнце затуманило горизонт. Вода и небо смешались.

Я вспомнила выражение лица Сильвера, когда он сказал мне, что хотел познакомиться с моим отцом. В тот миг я увидела тонкую грань между безумием и величием – я подошла к ней достаточно близко, чтобы понять. Летя слишком высоко, чувствуешь, как солнце обжигает тебе крылья.

Я наклонилась вперед и прищурила правый глаз.

Мой палец уперся в теплый пластик.

Дыхание покинуло мои легкие. «Сейчас», – подумала я.

Щелчок.

Я отстранилась, чтобы рассмотреть изображение.

Внесла небольшие изменения.

Щелчок. Проверила.

Идеально.

А теперь я пойду домой.

Шаги позади меня. Безразличный голос.

Повернувшись, я зажмурилась.

Подросток. Я узнала его. Он был тогда на причале. Белый шнур наушников спускался в карман, в руке – шланг. С тех пор он стал выше, выпрямился. На нем была рубашка с воротником, на груди красовался логотип причала.

– Эм, мисс. Мы не открыты сейчас, могу я вам помочь чем-нибудь?

Должно быть, я выглядела странно, стоя там в одиночестве. Тем не менее выражение его лица было доброжелательным. Вдалеке за его спиной покачивались деревья. Любопытная белая птица расхаживала по причалу.

– Спасибо, – ответила я. – Я уже закончила. Дело сделано.

Благодарности

Сначала я хотел бы поблагодарить свою семью – Ребекку, Генри и Харпера – за их огромное терпение и поддержку в моем творчестве. Без вашей помощи эта книга никогда бы не появилась.

Спасибо моему замечательному агенту, Рэйчел Экстром Кураж из Folio Literary Management, за очень ценные рекомендации и советы.

Большое спасибо Челси Эммельханц из Crooked Lane Books – трудно выразить словами огромную благодарность за ваше усердие и интуицию. Спасибо вам за все, что вы сделали, помогая создавать эту книгу. Вы – лучшая.

Спасибо также Джейдену Терреллу и Стивену Уомаку за доброту и поддержку на этом пути.

Примечания

1

Стеллалуна – маленькая летучая мышь из одноименной книги американки Дженел Кеннон и мультфильма.

Content

Эр Джей Джейкобс
И вдруг тебя не стало

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Эпилог

Благодарности

Примечания