Леонид Зайцев

Пожиратель сюжетов

Глава 1

Муза

Валера лежал на диване на спине, подложив обе руки себе под голову. Со стороны могло показаться, что взгляд его серых глаз устремлён куда-то в недостижимую высь, достичь которой можно лишь полётом фантазии. К подобному выводу подталкивало его блаженно-одухотворённое выражение лица, его расслабленная поза и общий «творческий» беспорядок в давно не видавшей уборки комнате.

Однако, это было не совсем так. Взгляд Валерия упирался в преграду, находившуюся значительно ниже «недостижимой выси», и эту высь от него загораживающую. Он смотрел в потолок. А размышления, так странно отражавшиеся на его лице, касались осмысления этимологии выражения «плевать в потолок». Означало ли оно, к примеру, древнюю забаву или вид спорта, при котором побеждал тот, кто мог доплюнуть до потолка?

Правда, сразу возникало множество вопросов, требовавших уточнения и даже, не побоимся этого утверждения, научно-исторических исследований. К примеру, из какого положения производился плевок? Если из положения лёжа, то на чём лежал плевавший? На полу, или, скажем, на лавке? А, какова была в то время стандартная для подобных состязаний высота потолка? А лавки? Так Валера просто уверен, что при высоте перекрытия в его комнате в два метра семьдесят сантиметров, ему с дивана ни за что не доплюнуть даже до люстры. А она свисает уж никак не меньше, чем на полметра, укорачивая, таким образом, дистанцию.

В общем, уравнение это оказалось со множеством неизвестных и решению усилиями не склонного к точным наукам молодого писателя никак не поддавалось. Выражение его лица сделалось обратно унылым, каким было ещё с утра, до расслабляющих научных размышлений. Он вздохнул и, промычав нечто неразборчиво-нецензурное, принял вертикальное положение. Но легче совсем не случилось. Напротив, стало значительно хуже. Вместе с тоской откуда-то из недр организма подступила тошнота.

Теперь перед ним оказался экран ноутбука, отображавший девственно чистый лист. Холст, на который он так и не нанёс кистью своего таланта ещё ни одного мазка-слова. Да что там мазки. Признаться по чести, так Валера пока даже не представлял себе хотя бы смутных, призрачных очертаний будущей картины. Сюжет никак не желал проявляться! Не шёл сюжет.

А ведь только вчера ещё что-то такое крутилось в мозгу. Крутилось и дрыгало ножками, порываясь скорее выпрыгнуть на страницы через резво бегающие по клавиатуре пальцы. Нечто гениальное! Нечто такое, что в миг, в секунду, в мгновение ока поставило бы молодого писателя Валерия Козорезова в один ряд с мэтрами. А то, бери выше — в один ряд с классиками! И он живо, как на яву, представил себе стоящих в шеренгу дородных сплошь бородатых классиков и среди них себя. Ради такого случая он бы и поправился и даже отрастил бы бороду. Пусть и не такую густую и длинную, как у Толстого, ибо в плане растительности на лице природа над Козорезовым потешилась. Но хоть и куцую, но непременно отрастил бы.

Надо было сразу всё бросить и усесться за работу, с тоской подумал Валера. Всё к чертям собачьим послать и работать, работать. И ведь чесались руки, распирало в груди от предвкушения чего-то необычайно высокого и неистощимо великолепного. А теперь вот нет сюжета, словно и не было его. Словно прекрасный сон, приснившийся ночью и забытый с пробуждением.

Эх, да что ж мы за народ такой, почему-то обращаясь к себе во множественном числе, мысленно воскликнул он, никогда не можем вовремя остановиться. Ведь как чувствовал, что следующая рюмка «Бехеровки» окажется уже лишней. Тут же очень тонкая грань между озарением и провалом памяти. И тем талантливее человек творческий, чем более точно способен эту грань ощутить и, главное, на ней удержаться!

Нет во мне таланта, раз способен я, даже синей птице удачи, с благой вестью, залетевшей ко мне, собственноручно отрубить голову. И чем? Рюмкой! Козорезов совсем скис, плечи опустились, голова поникла.

— Кх-кх, простите, — прозвучал над самым ухом писателя чей-то мягкий голос, — вы не будете столь любезны и не подскажете ли мне, как пройти в Рим?

— Все дороги ведут в Рим, — машинально ответил Валера, по-прежнему поглощённый самобичивательными и самолинчевательными мыслями.

— О, благодарю вас! — Воскликнул вежливый голос. — Я так вам признателен. И как только я сам не догадался?

Прозвучали торопливо удаляющиеся в сторону Рима шаги. Козорезов, недовольный тем, что его отрывают от мрачных размышлений, посмотрел в след уходящему владельцу голоса. Он успел заметить не высокую, но крепкую мужскую фигуру. Из одежды, судя по всему, на том имелись лишь короткая кожаная повязка наподобие юбочки, сандалии и короткий ни то кинжал, ни то меч на боку. Через мгновение полуголый мужчина вошёл в стену Валериной комнаты, словно там и не было полуметрового слоя силикатного кирпича, и исчез.

Несчастный писатель только вздохнул, пожал плечами и снова уставился в экран ноутбука, будто ожидая, что строки гениального сюжета вот-вот сами без всякого его участия начнут ровными рядами появляться на виртуальном листе и складываться в абзацы и главы. Он вдруг понял, что это свершится, надо только немного помочь чуду. Необходимо лишь слегка надколоть твёрдую скорлупу, а дальше сюжет вылупится сам. Он родится из яйца, сбросит оковы, глотнёт чистый городской воздух, прокашляется и нескончаемым потоком занимательной мудрости прольётся на многочисленные страницы будущего романа.

И тогда Козорезов пододвинул поближе к себе журнальный столик, на коем и располагалось его средство производства, и дрожащими пальцами пробежал по клавиатуре, выводя на экран первые слова рождающегося в муках шедевра:

«Однажды так случилось, что…» — напечатал он и стал ждать, когда придёт сюжет.

Он так уверовал в чудо, так жадно пожирал взглядом экран своего маленького компьютера, что абсолютно не обратил внимания на голову человека, заглянувшего тем временем в комнату из коридора. А зря. Голова была примечательна уже хотя бы тем, что на ней надет был древнеримский шлем, увенчанный центурионским crista transversa — поперечным гребнем. Голова повела взглядом из стороны в сторону, но, обнаружив в помещении только единственного человека, обратилась к писателю:

— Извини, друг, — простужено прохрипела она, — ты гладиатора случайно тут не видел? Невысокий, но крепкий такой парень.

Не до гладиаторов было сейчас Валере, и уж совсем не до центурионов всяких. Он ждал появления сюжета. Вот-вот, вот сию минуту, сию секунду он придёт! Вернее сказать, он вернётся из вчерашнего забвения, так неаккуратно устроенного ему, гениально-великому, «Бехеровкой» и самим Валерой.

— Друг, — однако, не отставал центурион, — видел, нет?

— Видел, — как от назойливой мухи отмахнулся Козорезов.

Это известие явно обрадовало младшего командира. На его грубом обветренном и загорелом до бронзы лице появилось нечто вроде улыбки.

— И куда этот парень направился? — Решил уточнить он.

— В Рим пошёл, — всё так же не глядя ответил писатель, махнув рукой в сторону стены и окна, справа от себя.

Проводив взглядом небрежный жест, голова перестала улыбаться. На лице появилось озабоченное, но без сомнения решительное выражение:

— Успеем ещё, — прохрипела голова, — догоним.

Голова убралась, а из коридора стали доносится короткие, как лай овчарки, команды на латыни и пронзительный звук походной трубы. В следующую минуту между Валерой, восседавшим на диване, журнальным столиком с ноутбуком и противоположной стеной гостиной колонной по двое, бряцая безукоризненно подогнанной и начищенной амуницией, в направлении предполагаемого Рима прошествовал отряд легионеров. Вслед за гладиатором, они скрылись в стене.

А сюжет всё не приходил. Да и как ему было прийти, когда вокруг царил настоящий бедлам, покачал головой писатель. Он решительно поднялся и, сделав несколько шагов, быстро закрыл дверь из коридора. Хватит, злорадно подумал он, расходились тут. Баста! Это вам не Аппиева дорога. Хотите в Рим? Покупайте билеты в Alitália и будьте здоровы. А здесь, понимаете ли, творческий процесс ожидания прихода сюжета!

Кстати о «приходе», вдруг осенило Валеру, а не вернуть ли все параметры к исходной позиции? Надо с точностью до рюмки повторить вчерашний вечер до момента озарения! И тогда заблудившийся где-то в похмельных далях сюжет непременно должен найти дорогу домой, вернуться. Он не может не вернуться! Как там в школе учили: если при повторении эксперимента в точности соблюдены все первоначальные исходные условия, то и результат повторного опыта окажется идентичен первому. Эврика!

Козорезов вихрем промчался к холодильнику на кухню, распахнул дверцу и бережно изъял с полки заветную плоскую бутылку зелёного стекла. Посмотрел на просвет. Загустевшая, одинаково крепкая и сладкая жидкость заполняла собой не более четверти тары. Этого для повтора явно было маловато. Он рысью бросился к вешалке и принялся нетерпеливо рыться в карманах куртки, безжалостно выгребая всю оставшуюся наличность. Хотя и понимал уже, что в лучшем случае наскребёт на бутылку бюджетной водки. Денег на дорогущую «Бехеровку» после вчерашнего пиршества у него просто не осталось.

Однако, надежда умирает последней, и Валера, распахнув стенной шкаф, взялся за зимнее пальто, в карманах которого, чем чёрт не шутит, с зимы могло заваляться несколько купюр и мелочи.

— Бог в помощь, — прозвучал у него за спиной тихий, и как казалось, чрезвычайно грустный голос.

Козорезов, продолжая выворачивать наизнанку все полости пальто, глухо предостерегающе зарычал, как дворовый пёс, которому внезапно помешали откапывать давно припрятанную кость. Но выяснять, кого там снова к нему в квартиру занесло, ему решительно было некогда, ибо сюжет уходил всё дальше, и надежды вернуть его таяли с каждой минутой, а то и секундой.

— Увы, — голос явно совершенно расстроился, послышался глубокий тягостный вздох, полный неизбывной внутренней муки, — но там у вас ничего нет.

— В Рим туда, — не глядя махнул писатель рукой в сторону комнаты.

— Я проверял. Ничего, — в голосе послышались слезливые нотки.

При этих словах Валера застыл в позе статуи вора-карманника. Но в следующее мгновение мысль о том, что некто рылся в его пальто, да ещё не где-то в общественном месте, а прямо у него дома, взбесила его на столько, что он вновь ожил и, резко обернулся. Его взгляд, подобно боевому лазеру, мог бы сокрушить сейчас любую броню, но упёрся в нечто совсем уж несуразное даже на фоне хрипатого центуриона.

Перед ним стоял оборванец, явно давно не бывавший не только в бане, но даже в простом душе. Одет пришелец (если это можно было именовать столь благородным словом — одежда) оказался в грязные тряпки, когда-то в далёком прошлом представлявшие из себя тунику, до совершенного непотребства разбитые сандалии, а плечи кутались в, по всей вероятности, украденную у какого-нибудь пастуха, вонючую козлиную шкуру.

Лицо незнакомца оказалось под стать его наряду. Было оно давно не бритым и не мытым, уголки губ безнадёжно опущены, как и кончик мясистого носа. Спутанные грязные волосы, не давали возможности определить ни их первоначальный цвет, ни фактуру. И только в невероятно голубых глазах ещё таился живой блеск. В общем, счастливым незваный гость никак не смотрелся, да таковым и не был.

— Я мог бы вам одолжить, — незнакомец протянул руку, на повёрнутой кверху ладони лежали несколько тёмных кружков, — только боюсь драхмы у вас здесь не в ходу.

— Серебро? — Хищно прищурился Валера, прикидывая, возьмут ли в ломбарде древние монеты.

— Серебро, — легко согласился пришелец, — только в ломбард с ним нельзя.

— Почему? — Удивился Козорезов, уже потянувшийся было за старинными кругляшами.

— Нельзя, — с грустью в голосе повторил гость, — они полицию вызовут. Те начнут разбираться, откуда, мол, артефакты. Решат, что вы курганы незаконно раскапываете. А как вы невиновность докажете? Сообщите им, что монеты вам древний грек лично вручил?

— Так и есть же, — кивнул Валера.

Оборванец безнадёжно махнул свободной рукой, покачал грязной головой и спрятал свои драхмы куда-то за пазуху.

— Тогда и вовсе нипочём не отстанут. Упекут в палату номер шесть. Говорить правду, дорогой Валерий, конечно, легко и приятно. И в этом я согласен с героем одного из ваших классиков. Но далеко не безопасно, в чём тот же герой, как известно, убедился на собственной шкуре очень скоро. А сюжет тем временем сгинет безвозвратно.

Оба замолчали. Как пишут в таких случаях и классики и начинающие — повисла звенящая тишина. Козорезов смотрел на грека, грек смотрел на Козорезова.

До Валеры медленно, учитывая всё ещё воспалённые после вчерашнего мозги, но дошло, что этот субъект как-то причастен к исчезновению его ненаписанного шедевра, или знает, куда тот подевался. И это надо было срочно разъяснить. Но гнать лошадей не стоило, а то сбежит в Рим вслед за гладиатором и ищи-свищи. Подойти к допросу следовало аккуратно и методично. Начнём с самого простого, решил он, и без нажима, даже, можно сказать, дружески спросил незнакомца:

— Слушай, мужик, а ты, собственно, кто такой?

Тут на его глазах произошло чудесное преображение. Оборванец приосанился, выпятил грудь и даже, как показалось, увеличился в размерах. Хоть он и не стал чище и опрятнее, но, вне всякого сомнения, выглядел теперь фигурой значительной, требующей к себе должного уважения. Голубые глаза оживились чудесным внутренним светом. Он упёрся левой рукой себе в бок, а полусогнутую правую поднял ладонью к себе и резко выпрямив в театральном жесте громко провозгласил:

— Я Муза! — Но вдруг, словно сам, смутившись подобного пафоса, тихо добавил: — Вот так как-то.

Наверное, он ожидал, что Валерий рассмеётся, потому что весь напрягся и неотрывно смотрел в лицо писателю. Однако, никаких признаков веселья тот не проявил. Напротив, очень серьёзно разглядывал гостя целую минуту.

— Так это, — наконец заговорил он, — музы вроде как бабы, в смысле, женщины… Нет?

— Феминистические проделки, — фыркнул грек, скорчив гримасу презрения. — Тебе-то какая разница? Думаешь, с женщиной легче сработаешься? Ага, сейчас!

— Да нет, мне, собственно, всё равно, — зачем-то начал оправдываться Валера.

Но Музу уже понесло.

— С этими женщинами мы — мужики, а особенно вы, писатели, теряем всякую работоспособность в творческом плане! Тебе, к примеру, что-нибудь грандиозно-философское творить, а ты только о её глазках распрекрасных думаешь, или о чём пониже, прости меня Зевс. С ними только поэтам хорошо работается, да и то исключительно романтикам. Обовьётся она вокруг такого рифмача, ласкает его, тут он и выдаст про «мимолётное виденье» и «гений чистой красоты»! — Он на мгновение перевёл дух и продолжил: — А вот мужик с мужиком завсегда о чём-то серьёзном поговорить могут. Мировые проблемы порешать! Спорт обсудить! Про войну там, про подвиги, про баб тех же, но уже без всяких розовых соплей!

Козорезов понял, что сам по себе этот Муз не остановится, а время идёт, как тот сам же пять минут назад и заметил. Надо было как-то прекращать этот словестный поток, пока тот ещё не превратился в потоп.

— Давай я стану звать тебя Муз, — произнёс он громко, дабы перекрыть голос разошедшегося оратора.

И это подействовало. Грек резко обмяк и как-то даже сдулся. Перед Валерием снова стоял прежний оборванец.

— Почему Муз? — поинтересовался он.

Глава 2

Надо что-то делать. Кое что о морфологии абстракции

— Почему Муз? — уже настойчивее повторил грек.

— Потому что «муза» — слово женского рода, — пожал плечами Валера, — неудобно как-то мужика так называть. Хотя, слова «судья» и «прокурор» имеют мужской род, а работают ими сплошь женщины, — добавил он поразмыслив.

— Вот же…, — тут пришелец ввернул что-то явно непристойное на греческом, — что не съедят, то, как водится, понадкусывают! И женский род их, так и мужской подмяли! Ладно, — разрешил он, — зови, как хочешь.

Оба не сговариваясь, одновременно почесали затылки. При этом Валера обнаружил, что и ему бы неплохо было помыть голову, да и вообще принять душ после вчерашнего безобразия. Сам с презрением взирал на растерзанный вид Муза, а ведь, признаться, выглядел сейчас немногим лучше него.

— Тут, кстати, какие-то гладиаторы с легионерами шастают, — ни с того ни с сего пожаловался он новому приятелю.

— Да, я знаю, — ничуть не удивившись, кивнул Муз, — встретил, когда к тебе пробирался. В Рим идут, как им кажется, — усмехнулся он.

— А почему через мою квартиру? Ближе что ли?

— Нет, случайно, — грек махнул рукой в сторону комнаты, словно отгоняя назойливую муху. — Ты их и не увидел бы, если б не твоё состояние, настрой, так сказать. Уж больно шибко ты сосредоточился на попытках вспомнить свой исчезнувший сюжет, вот их поймал ненароком. А вообще, теперь все дороги так забиты — не протолкнуться…

Муз хотел было продолжать про пробки на дорогах, однако Козорезов самым некультурным образом его перебил.

— Подожди, — он повысил голос, вытянув руку ладонью вперёд, — что значит «поймал»? Я думал, это у меня глюки после вчерашнего. У самого раньше не случалось, но знающие люди рассказывали.

Пришелец протянул свою, покрытую какими-то струпьями, руку и, ухватив писателя за большой палец, слегка вывернул его. Стало больно, и тот невольно вскрикнул.

— Я, по-твоему, тоже плод твоего воображения? — ехидно поинтересовался мучитель. — Может тебя ещё ущипнуть, как у людей водится для проверки?

— Нет, — потирая пострадавший палец, согласился Валера, — ты точно не глюк.

— То-то, — грек назидательно поднял вверх указательный палец. — А поймал ты их очень просто, как передачу в приёмнике. Вспомни, бывает, крутишь ручку настройки, ищешь нужную программу, а пока по эфиру шаришь, нет-нет, да и настроишься случайно на другую радиостанцию.

Козорезов хотя и не крутил никогда никаких ручек в магнитоле, а обходился кнопками и автоматическим поиском, но суть уловил. Выходило, что искал он со всем напряжением сил свой пропавший шедевр, а поймал… Постой, подумал он, так кого я поймал?

— Так кто они такие? — спросил он вслух.

— Римляне-то? Да тоже сюжет, только не твой, а одного паренька из соседнего подъезда. Он на исторические темы сочиняет. Обычно ерунда всякая выходит, ибо его муза — женщина — уже третий год подряд из декретов не вылезает — молоденькая совсем. Но, в этот раз он как-то и без неё справился.

— Так они же ушли эти его римляне, и гладиатор, — уже начиная кое о чём догадываться, произнёс Валерий.

— Ушли, — согласился Муз, — то-то и оно, что ушли. И не они одни. Говорю же тебе — все дороги забиты. Сюжеты покидают авторов, и как лунатики куда-то идут.

— И куда же?

— Каждый из них в отдельности думает, что знает, — пожал плечами грек, — вот гладиатор этот уверен, что идёт в Рим. А солдаты уверены, что должны догнать гладиатора. Твой тоже уверен, что знает, куда спешит. Но уже не в Рим, конечно, хотя так же в своём направлении не сомневается.

Валера с ужасом представил себе сотни и тысячи гладиаторов, солдат, космических пиратов, юных влюблённых, обманутых жён и мужей, злых гениев и добрых учёных, космонавтов и смешных зверушек из детских сказок, сюжетов, покинувших своих авторов и бредущих в неизвестность. А ещё он представил себе сотни и тысячи своих коллег по несчастью, прямо в эту минуту мучительно пытающихся вспомнить, мелькнувшую и сгоревшую, как метеор, мысль, задумку, идею, завязку. И пусть большинство из них всего лишь графоманы. Но и для графомана, и для писателя его сюжет, как родное дитя, выношенное и рождённое в муках! А в его персональном случае — едва зачатое.

— И как же теперь? — спросил он самого себя.

— Надо что-то делать, — без особой, в общем-то, решимости констатировал Муз.

Конечно, что-то делать было надо. Но что? С чего начинать? Валера вернулся в комнату, не обращая внимания, следует ли за ним Муз. Но тот следовал. Вдохнув спёртый с привкусом кислятины воздух давно непроветриваемого помещения, он, первым делом, направился к окну. Подоконник оказался завален разрозненными листами бумаги. Некоторые из них были исписаны полностью, некоторые лишь частично. Какие-то строки оказались подчёркнуты, а какие-то абзацы перечёркнуты крест-накрест, либо заштрихованы. Писатель, пусть и был молод, но предпочитал делать наброски по старинке от руки посредством обычной шариковой ручки. В результате черновики могли найти себе пристанище где угодно, но подоконник в этом хаосе занимал привилегированную позицию.

Левой рукой он сгрёб бумаги в одну кучу, а правой настежь распахнул створку окна. Прохладный ветерок, тут же ворвавшийся в помещение, решил первым делом похулиганить, не отходя от порога. Подхватив несколько черновиков, он закружил их и швырнул на диван. И только затем начал метр за метром отвоёвывать пространство, заменяя своей относительной свежестью абсолютную духоту. Да, да. Даже загазованный миллионами автомобилей московский воздух показался сейчас писателю верхом чистоты и свежести после его многодневного добровольного заточения в наглухо закупоренной квартире.

Немного постояв у раскрытого окна, и слегка провентилировав лёгкие, Козорезов повернулся к нему спиной, бросил взгляд на безмолвно наблюдавшего за ним грека, придирчиво осмотрел себя и объявил:

— А начнём мы первым делом с нас. Надо привести себя в порядок. Не то при нашем приближении и оставшиеся сюжеты со страха разбегутся! — он ещё, оказывается, способен был шутить.

— Не с нас, а с вас, — поправил его Муз. — Со мной всё в порядке.

Валера уставился на гостя, пытаясь сообразить, надо ли засмеяться, или тот говорит на полном серьёзе. Поняв через пару секунд, что его новый знакомый действительно сказал то, что думал, он даже присвистнул:

— Да ты себя в зеркало видел, чучело? Так иди, глянь! — и он указал пальцем в сторону шкафа-купе, одна из раздвижных дверей которого была выполнена в виде зеркала.

Зеркало это находилось, прямо скажем, не в идеальном состоянии. Каким-то непостижимым образом захватанное с самого низа и до самого верха, оно всё же ещё сохраняло способность выполнять свою основную функцию.

Стоявший лицом к хозяину квартиры, а значит спиной к шкафу Муз не сделал ни малейшей попытки обернуться.

— Ничего не получится, — спокойно произнёс он. — Я не отражусь в зеркале. Так какой смысл мне в него смотреть?

— Ты что — вампир? — усмехнулся Валера. — Или всё-таки глюк? — от этой мысли он посерьёзнел.

— Вампиров не существует, пора бы знать при высшем-то образовании, — съехидничал оборванец. — А на счёт глюка ты, вроде, уже проверял. Или мне тебе палец посильнее вывихнуть? А может в колено пнуть?

— Тогда почему?

— Да потому что я — абстракция! — тоном учителя, который пытается донести до двоечника элементарное правило, произнёс Муз.

— Но я же тебя вижу и даже осязаю, — писатель машинально потёр пострадавший недавно большой палец. — Выходит, в моих глазах ты отражаешься, а в зеркале нет?

— Не совсем так. Ты сам, твоё подсознание придают мне форму, которую ты и воспринимаешь. Проще говоря, ты видишь то, что сам ожидаешь увидеть. И моё отражение в зеркале ты тоже сможешь увидеть по той же причине, — с этими словами Муз направился к зеркалу и встал так, чтобы его молодой хозяин мог убедиться в сказанном. — А вот сам я для себя не отражусь никак. Не могу я сам себя воплотить в реальности.

В голове у Козорезова уже не так шумело, как час назад, однако воспринимать столь сложный теоретический материал ему всё ещё было трудновато. А если учесть, что точные науки типа физики с математикой никогда не были его сильной стороной, так и подавно. Из всего краткого экскурса в анатомию абстракций, он, в итоге, хорошо запомнил одно — этот пришелец выглядит так, как он сам того неосознанно хочет. Сей вывод совершенно неожиданно его здорово развеселил.

— Выходит, — рассмеялся Валера, — я представляю свою музу грязным оборванным греком с пригоршней серебряных драхм за пазухой!

Произнесённая вслух, эта мысль своей нелепостью ещё сильнее рассмешила его. Теперь он уже расхохотался в полный голос, невзирая на то, как в ответ больно застучали маленькие молоточки в висках. Как не крути, а с «бехеровкой» он вчера перестарался.

— Не ты, а твоё подсознание, — с обидой в голосе поправил несчастный Муз, чем только вызвал новый приступ хохота у своего автора.

— Прости, — сквозь приступы смеха, уже близкого к истерическому, выплёвывал слова Валера, — не могу… нет… ну ты даёшь! Я не той ориентации, чтобы фантазировать о полуголых немытых мужиках!

Как это бывает в подобных случаях, каждая следующая фраза лишь подливала масла в костёр, и приступ, едва начиная затухать, расходился с новой силой.

Между тем, Муз терпеливо ждал, стараясь не двигаться, дабы не создать ненароком «эффекта поднятого пальца», знакомого каждому с детства. Все помнят, как в определённой ситуации, достаточно показать палец уже уставшему хохотать приятелю, как он снова в изнеможении хватается за живот. Грек лишь с сочувствием поглядывал на раскрасневшегося хозяина и молчал.

Наконец Козорезов смог взять себя в руки и почти успокоился, хотя смешинки нет-нет, да и вылетали из его груди.

— Господи, меня чуть удар не хватил, — слегка отдышавшись, сообщил он.

— Это стало бы очень некстати, — согласился Муз.

— Нет, ну ты сам виноват, — вытирая шторой мокрое от пота лицо, пробормотал писатель, — такую чушь нёс. Если б твоя форма была плодом моего подсознания, то передо мной сейчас стояла бы сочная крутобёдрая блондинка с роскошной грудью! Пусть даже не самая сочная, пусть не блондинка, но уж точно не мужик.

— Начнём с того, что пол твоей музы не результат твоих сексуальных фантазий, — парировал гость, — твоё подсознание считает, что для работы тебе нужна не баба, а друг — советчик и соавтор. Ну и критик порой.

— И собутыльник, — усмехнулся Валера.

— Тут уж ты сам вполне справляешься.

Утвердительно кивнув, Козорезов снова принялся рассматривать своего новоиспечённого «друга» с учётом только что полученной от того информации.

— А друг и советник непременно должен быть грязным и оборванным? — поинтересовался он. — Неужто моё подсознание считает, что в соавторы мне годятся лишь бомжи и прочие обитатели городских свалок и привокзальных притонов? И почему тогда грек? От чего не какой-нибудь синюшный подвальный поросятка без имени?

— Совсем у тебя сегодня котелок не варит, — отринув последние попытки вести разговор хоть сколь-нибудь интеллигентно, посетовал Муз. — И как ты только в писатели выбился с твоими-то запоями?

— Дожил, — пробормотал Валера, — собственное подсознание мне мораль читает.

— Древняя Греция, само собой напрашивается в ассоциации при слове «муза», — не обращая внимания на бурчание автора, продолжал менторским тоном грек, — поэтому не «подвальный поросятка», не папа римский и не космический пришелец. Кстати, девяносто процентов тех, кто утверждает, что встречал инопланетян, видели материализованный плод своего подсознания. Оставшиеся десять просто врут, из желания получить свои «пятнадцать минут славы». Однако я отвлёкся.

Да уж, согласился про себя Валера, скатываться в пространные попутные рассуждения он мастер. А если он, как утверждает, представляет собой, в некотором роде, проекцию моей личности… Дальше развивать свою мысль он побоялся. Ведь тогда получалось, что он сейчас, можно сказать, смотрит на себя со стороны. Он передал абстракции свои качества. В том числе и многословие, и склонность к глубоким рассуждениям на отвлечённые темы.

— Теперь о внешней, скажем так, неопрятности, — продолжал тем временем разглагольствовать Муз. — Я не могу видеть, каким представляюсь тебе. Но из твоих слов уяснил, что зрелище это малопривлекательное.

— Уж поверь мне.

— Ты тоже не розами сейчас пахнешь.

— За себя говори, — огрызнулся Валера.

— А что я? — развёл руками грек. — Всё по той же схеме.

— Таким грязным я представляю своё вдохновение?

— Вспомни, как ещё час назад ты рассуждал об отсутствии у тебя таланта, как проклинал своё пьянство и лишнюю рюмку «бехеровки». Правда, вернее станет проклинать шесть «лишних» рюмок. А бардак в квартире? А эти макароны, пригоревшие к сковородке? Кстати, её теперь придётся выкинуть, а другой у тебя нет. А липкие пятна на ламинате? Ого! Да ты не только в себя опрокидывал, оказывается!

— Прекрати! — взмолился Козорезов.

— Но, ты же хотел знать, от чего твоя муза выглядит грязным оборванцем. Между прочим, чтоб ты знал, я у тебя не первый! Предыдущая муза по вышеупомянутым причинам от тебя сбежала.

— Как сбежала?

— Ножки отрастила и сбежала, — Муз был безжалостен. — Помнишь, как ты год не мог даже захудалого рассказика накропать?

Он помнил. Жуткий год. Бесплодные попытки написать хоть что-то, оканчивавшиеся очередной кучей смятой и изорванной бумаги, а следом очередным запоем. Чтобы хоть как-то выжить, он сочинял тогда идиотские четверостишия для одной фирмы, выпускавшей поздравительные открытки: «С Днём Рожденья поздравляем, жить тебе сто двадцать лет, и здоровья пожелаем… тра-та-та…» и полный бред. Работу эту ему из жалости подбросил редактор одного журнала, где когда-то он начинал печататься. Платили пятьдесят долларов за стишок, но заказов было немного — четыре-пять в месяц. Чтобы хватало хотя бы на заварную китайскую лапшу и дешёвую водку, он тогда перестал платить комуналку, и всё равно залез в долги по самые уши. Пришлось брать кредит в банке под кошмарные проценты, по которому, надо заметить, он выплачивал до сих пор.

А теперь ещё и сюжет, обещавший под пером Козорезова превратиться в шедевр, стать бестселлером и мгновенно вывести своего создателя из нищеты снова в люди, исчез, сбежал, как соседские римляне со своим гладиатором. Валера чуть не заплакал от обиды на судьбу, снявшую его дуплетом прямо на взлёте.

— Вопросы по внешнему виду ещё остались? — поинтересовался Муз.

— Мне бы самому в душ, — промямлил в ответ писатель, — и побриться.

— Это дело, — одобрил грек. — И не раскисай. Хватит бить себя ушами по щекам. Подумай о том, что не ты один обворован. Через день-два слезами авторов можно будет Мёртвое море заполнить обратно до уровня мирового океана. Жаль только, что они не знают, на кого им теперь надо молиться.

— На кого?

— Да на тебя!

Это прозвучало столь неожиданно, что Валера как-то даже забыл про душ. Не то, чтобы он передумал мыться, но и торопиться с этим не стал. Он уже не первый раз обратил внимание, что гость своими многословными монологами и неожиданными репликами постоянно, как говорится, выбивает его из седла, едва он снова в это самое седло забирается.

— Что, не ожидал? — подмигнул ему Муз.

— А с чего им такими глупостями заниматься? — в ожидании какого-то подвоха осторожно поинтересовался Валера.

— Ты же согласен со мной, что надо что-то делать? — вопросом на вопрос ответил несносный грек.

— Разумеется, надо. А что я могу?

— Да в том-то всё и дело, что только ты и можешь!

— Почему только я?

Муз посмотрел на своего автора с явным подозрением. Так смотрит на вас приятель, решая, а не разыгрываете ли вы его, изображая из себя идиота.

— Значит так, — решительно заявил он, придя, судя по всему, к определённому выводу на счёт мыслительного процесса писателя, — с этого дня и до победы больше ни одной рюмки! А то у тебя явное размягчение мозга наблюдается. Как ты вообще можешь индуцировать гениальные сюжетные повороты, если вокруг себя ни Аида не видишь, Персефону твою за ногу!

— Чего? Чего я не вижу? — резко переходя от полного отчаянья к гневу, почти прокричал в лицо греку Козорезов.

Тот выдержал вспышку автора совершенно спокойно, только головой покачал с нескрываемым разочарованием.

— Дело даже скорее в том, что ты видишь, но в теперешнем своём состоянии не можешь проанализировать, — он изо всех сил старался говорить помягче, как доктор с возбуждённым пациентом, — Ну, подумай, как следует, чем ты сегодня отличаешься от всех прочих писателей, лишившихся своих сюжетов?

— Чем? Тем, что и раньше был неудачником?

— Тем, что, в отличие от остальных, ты способен их видеть, дубина! — Муз выразительно постучал себя кулаком по лбу. — А раз ты видишь беглецов, то значит, можешь за ними последовать и выяснить, куда их всех разом понесло!

Глава 3

Без женщины никуда

— Но, ведь, и ты можешь. Ты же тоже их видишь, — возразил Валерий. — Сам говорил, как пробирался сквозь толпы беглецов идя ко мне.

Дело в том, что Козорезов, как и многие люди творческие, от рождения был лентяем во всём, что требовало каких-либо физических усилий. Его рабочим местом являлся диван, а средством производства — не самый новый ноутбук. А вот куда-то идти, возможно, даже с опасностью для здоровья, что-то искать — это ему было не по нраву. В молодости он никогда не ходил с друзьями в походы, не понимая удовольствия два часа ехать электричкой, затем пол дня шастать по полям-лесам, чтобы в итоге вечером, поставив на полянке палатки, элементарно напиться у костра под звуки расстроенной гитары. Выпить можно и дома, если без костра, или в овраге через дорогу, если так нужен костёр. И главное, утром с больной похмельной головой не надо проделывать столь длинный обратный путь домой. Достаточно просто войти в комнату и рухнуть на кровать.

Разумеется, Муз всё это знал. Он и сам удивлялся, по какой такой злой иронии судьбы именно его непутёвому автору досталась уникальная способность видеть и воспринимать идеальное, как объект материального мира. Однако пути зевсовы неисповедимы. Этот дар достался Козорезову, и с этим приходится смириться. Как говорят скульпторы: нет глины — ваяй из навоза. Про необходимые качественные характеристики самого навоза при этом нигде ни словом не упоминалось.

И вот теперь надо отвечать, надо объяснять этому человеку, по явному недосмотру богов ставшему избранным, элементарные истины, понятные в мире идеального любой даже самой бестолковой абстракции.

— Естественно, я их тоже вижу, — терпеливо начал Муз, — не так, как ты, но вижу. Загвоздка в том, что я принадлежу их миру, миру идеального. А значит, мне угрожают те же опасности, которые грозят им. Очень вероятно, поэтому, что та сила или злая воля, теперь притягивающая их, может завладеть и мной. Хотя, самое главное не в этом даже. Я — муза. Муза и автор — симбионты! Пока отношения симбиоза между нами не разрушены, как случилось у вас с твоей прежней музой, мы зависим друг от друга.

Не смотря на то, что Валера мало чего понял из рассуждений о всяком там идеальном-материальном, а слово «симбионт» и вовсе отнёс к изощрённым древнегреческим ругательствам, общий смысл сказанного он всё же уловил. Без всякого на то желания с его стороны, его подписывали на весьма рискованное, вне всякого сомнения, предприятие. Кстати, пусть и косвенно, но это признавал и сам грек, говоря об опасности для себя со стороны какой-то злобной силы воли.

— Проще говоря, — уже теряя терпение в поисках наиболее простых для понимания формулировок, — нам придётся отправиться вместе. Я не смогу этого сделать без тебя, а ты не справишься без меня. Так понятно?

Козорезов кивнул.

— Понятно. А может, всё-таки ещё есть кто, который пойти может? Писателей-то вон сколько! А я, к тому же, не здоров сегодня, сам знаешь.

— Нет больше никого! — уже не сдерживаясь, рявкнул Муз. — Ты, помнится, в классики метил с этим сюжетом. Так пошевели ради этого задом хоть немного!

— Я в душ.

С этими словами Валера быстрым шагом пересёк комнату и, проскочив мимо своего мучителя, юркнул в коридор. Через пару секунд стукнула щеколда в ванной комнате, а следом послышался шум воды.

Муз приблизился к самому зеркалу и уставился на стекло. Как всегда, он никого не увидел. Он изо всех сил постарался представить себя таким, каким виделся автору, но и это не помогло появиться изображению. Всякий из их племени время от времени экспериментировал с отражениями. Уж больно обидно было осознавать свою ущербность. Даже мухи с тараканами отражались в волшебном стекле. Даже древние боги, в существование которых люди давно не верили, имели свой чёткий образ и по ту и по эту стороны серебристой глади. И только музы, уж точно более достойные, чем тараканы, не могли увидеть себя ни в крошечном кругляше пудреницы, ни в огромной зеркальной витрине.

Его грустные мысли прервал звук ключа, поворачивающегося в замке.

Какое это наслаждение подставить лицо под упругие водяные струи, периодически играя температурой, делая воду то прохладной, то горячей, знает лишь тот, кто подобно Козорезову просыпался утром с опухшим лицом и больной головой после вчерашнего употребления почти литра крепкой настойки. Контрастный душ массировал кожу и оживлял тело. Ему хотелось сейчас только одного, чтобы эти мгновения продолжались вечно.

Шум льющейся воды, стук струек, ниспадающих с тела, о дно акриловой ванны, отрезали все прочие внешние звуки, создавая свой маленький мир вокруг обнажённого изнемождённого в битве с зелёным змием человека. В эти минуты не испытываешь сомнений в верности утверждения, что вода есть родная стихия любой земной твари. Включая людей, как одну из высших их разновидностей.

Чем легче становилось Валере, тем всё больше ему казались бредовым сном утренние разговоры с римлянами и общение с музой мужского пола. Нет, это не были галлюцинации, это был сон, бредовый похмельный сон, навеянный ему вчерашним сюжетом, родившимся в его голове где-то на половине бутылки. И не беда, что он не может прямо теперь вспомнить свой гениальный замысел. Сейчас он накинет халат, прошлёпает прямо босиком на балкон, захватив попутно из холодильника бутылку с остатками «бехеровки», глотнёт прямо из зелёного горлышка, вдохнёт свежего московского воздуха и всё вспомнит.

Он с сожалением выключил воду, переступил через бортик ванной, встал на коврик и, сняв с крючка ещё сравнительно чистое полотенце, слегка вытер голову. Вытирать тело он не стал, ибо процесс естественного обсыхания также имел несомненный протрезвляющий эффект. Накинув халат прямо на мокрое тело, он со стуком отодвинул щеколду и шагнул в коридор.

Коридор оказался пуст, и это лишь утвердило Валеру в выводе о природе его видений. На душе совсем полегчало. Изъяв из холодильника плоскую бутылку с остатками ликёра, он степенно прошествовал в комнату, дабы, как и было задумано, разместить себя на балконе.

Козорезов переступил порог комнаты и замер, как был, в не запахнутом халате, с бутылкой в руке и довольной улыбкой на губах. Правда улыбка тут же начала стекать с лица, подобно гриму под дождём. Ведь то, что он увидел, в одно мгновение стёрло весь положительный эффект от водных процедур.

Посреди комнаты лицом к лицу стояли двое. Спиной к вожделенному балкону находился оказавшийся вполне реальным грек, а тылом к Валере, надо признаться — весьма привлекательным, расставив ноги на ширине плеч, и уперев руки в бока, утвердилась не высокая женщина, одетая в стрейчевые джинсы и короткую кожаную куртку.

— Запахни халат, бесстыдник, — даже не обернувшись, потребовала она.

Завязывая пояс на халате, Валера успел отметить, что грек теперь выглядел несколько иначе. Его туника уже не свисала лохмотьями, а выглядела вполне целой, хотя и до первозданной белизны ей было ещё далеко. Волосы на голове, избавленные от сальной грязи, весело кудрявились. Да и с рук исчезли противные струпья.

— Ты про неё мне не рассказал, — недовольно произнёс Муз. — А у неё даже ключи от твоего дома есть.

— Да-да, — спохватился Валера, — знакомьтесь. Это Муз — он указал на грека, а это моя близкая подруга Муза…, — тут он осёкся под пристальным взглядом грека. — Это имя такое женское, — торопливо добавил он.

— Близкая подруга, говоришь, — сквозь зубы процедил грек, — ты даже не представляешь, насколько близкая.

Теперь он буквально сверлил взглядом девушку.

— Ты бы заткнулся, ковбой, — в голосе гостьи не было и тени привычной мягкости.

— Ковбой? Какой ковбой? — удивился писатель.

— Да вот этот, что держит руку на кобуре с кольтом.

— А, так тебе он видится ковбоем? — наконец сообразил Валерий. — Постой, — спохватился он. — А почему ты его вообще видишь?

— Не тупи, Козорезов. Он же тебе всё рассказал, — грубо ответила девушка.

— Не всё, — отозвался Муз, — я, к примеру, не знал, что ты осталась при нём «близкой подругой», — с ядовитым сарказмом добавил он.

Мысли, с таким трудом собранные при приёме душа, вновь разбежались по сторонам. Муза — его девушка, всегда мягкая и нежная, оказалась грубой мегерой. Кроме того, она не только видела грека, пусть и иначе, чем Валера, но и оказалась знакома с ним.

Тем временем гости продолжали пререкаться. Но тут Муз, заметив, что его автор немного пришёл в себя и снова способен воспринимать окружающий мир, громко, чтобы наверняка быть услышанным, обратился к нему.

— Позволь тебе заново представить твою подругу. Ты должен знать, что Муза — это не имя её, а профессия! — он выдержал паузу, в течение которой девушка отчётливо чертыхнулась. — Она та самая муза, что бросила тебя тогда, обрекая на целый год ужасных мучений! А сама, оказывается, втёрлась в твой близкий круг. Не иначе, как для того, чтобы вблизи наблюдать и наслаждаться твоими страданиями.

— Не правда! — девушка, наконец, повернулась лицом к Валере. — Я ушла, потому что полюбила тебя. А влюблённая в автора муза — плохой помощник. Ведь и многие люди справедливо считают, что нельзя работать вместе с друзьями и близкими.

— Но ты знала, что замена появится не скоро, — не унимался Муз. — И знала, как тяжело писателю остаться без вдохновения.

— Не знала, я ведь впервые уволилась. Я не подозревала, как закостенела наша бюрократия. Как могло место музы при таком талантливом авторе целый год оставаться вакантным?

— Ты меня спрашиваешь? Надо было поинтересоваться, прикинуть расклады, прежде чем увольняться и бросить в пучину страданий «любимого»!

Самым любопытным казалось, что, препираясь друг с другом, гости, тем не менее, обращались к Валере. Из чего следовало, что главным здесь считают всё же его. Козорезов молча переводил взгляд с одного на другую и обратно, пока это ему, в конце концов, не надоело. И тогда, набрав полные лёгкие посвежевшего от проветривания воздуха, он скомандовал:

— Стоп! Хватит. Замолчите оба. Отвечает только тот, к кому обращаюсь.

Он заметил, как грек при его словах одобрительно кивнул, а глаза засветились прежней нежностью. Это было гораздо лучше, ибо быть грубиянкой ей совсем не шло.

— У нас тут проблемы, — произнёс он, обращаясь к Музе.

— Я знаю, потому и пришла.

— Знаешь что-то конкретное?

— Какая-то сила заставляет все сюжеты, и готовые, и только ещё рождающиеся, и даже потенциальные покидать авторов.

— Что за сила такая?

— Я не знаю. Но все они стремятся к какому-то единому центру, хотя каждый считает, что идёт своей дорогой к некой собственной цели.

Валера вспомнил про гладиатора, уверенного, что спешит в Рим. А какой-нибудь волшебник, наверное, считает, что бредёт в страну Оз. А бравые спецназовцы из боевика стремятся пробраться во вражеский тыл.

— И что нам делать?

— Надо опередить их и выяснить, кто или что за всем стоит, — предложила Муза.

— Но я-то, в отличие от вас двоих, человек, — напомнил Козорезов, — я сквозь стены не хожу, летать не умею и, кроме шоссе под окном, никаких других дорог не вижу.

— Я покажу, — без спроса влез Муз. — Отправимся вдвоём — ты и я.

— Я иду с вами, — безапелляционно заявила девушка.

— У тебя нет связи с автором! К чему нам лишняя обуза?

— Есть связь, — произнесла Муза и покраснела.

— А мы не развлекаться идём!

— Опять? — грозно прикрикнул Валера. Хотя сложно выглядеть грозным босому мужчине в халате с всклокоченными влажными волосами.

Обе абстракции разом замолчали.

— Идём все вместе, — объявил своё решение писатель, — только оденусь.

— Зачем тратить драгоценное время? — удивился грек. — Посмотри на меня. Ты видишь на мне тунику и сандалии, а она, он кивнул в сторону Музы, джинсы, клетчатую рубаху и остроносые сапоги. То, как ты одет здесь, в идеальном мире не имеет никакого значения.

Живо представив себя Наполеоном, руководящим сражением, голышом восседая на полковом барабане, Валера невольно улыбнулся. И правда, чего уж было теперь стесняться, когда его любимая девушка оказалась абстракцией, а сам он собирался догонять отряд древних римлян, прошедший сквозь стену его квартиры.

— Ну, куда идти? — стараясь придать голосу побольше бодрости, поинтересовался он. — Я пока не вижу дороги.

— Сейчас увидишь, — пообещал Муз.

И он увидел.

Глава 4

На пыльных тропинках далёких миров

Дорога, скорее напоминающая широкую тропинку, выходила из коридора и, пересекая наискосок комнату, исчезала в стене справа от окна. Выглядела она так, словно была здесь всегда. Правда, пользовались ею, по всей видимости, не часто. Хоть и хорошо утоптанная когда-то, теперь была она покрыта изрядным слоем пыли. Именно поэтому очень хорошо оказались заметны свежеотпечатанные следы недавно прошедшего тут отряда солдат во главе с хрипатым центурионом.

Немного смущала стена квартиры, преграждавшая путь. Однако внимательно присмотревшись своим новым зрением к ней, Козорезов обнаружил, как словно занавеска на сквозняке колышется она над дорогой.

Муз придержал, уже было двинувшегося вперёд писателя.

— Запомни, в этом мире многое совсем не так, как в вашем материальном, — предупредил он. — Тут и время, и пространство ведут себя иначе.

— Я смотрел «Кто убил кролика Роджера», — улыбнулся Валерий.

— Кстати, я был лично знаком с музой автора сценария, — не преминул сообщить грек. — Помнишь, что произошло в конце с главным героем?

— Он навсегда застрял в Мультауне, сам став мультяшкой.

— Верно, — подтвердил Муз. — Так вот, в моём мире с человеком может произойти нечто похожее. Поэтому береги своё материальное тело.

— Перестань его запугивать, — потребовала Муза, — пошли. — И она первая шагнула в дрожащую пелену стены.

Последовав за ней, Козорезов почувствовал лёгкое сопротивление зыбкой преграды, не сдерживающее, а скорее предостерегающее. Его будто предупреждали — ты здесь чужой, будь осторожен. Однако через пару шагов всё прекратилось.

Прислушавшись к своим ощущениям, писатель пришёл к выводу, что дышится здесь легко, ибо воздух значительно чище, чем в покинутой квартире. Гравитация в норме. Дневной свет не режет глаз, так как солнце, если оно тут вообще есть, скрыто за плотной серой пеленой не то облаков, не то высоко поднявшегося над землёй тумана.

— Не останавливайся, — мы тут не ради туризма, — одновременно с лёгким толчком донёсся из-за спины голос грека. — Надо быстрее добраться до большого тракта и посмотреть, какая там ситуация складывается.

— Ты же говорил, что все дороги забиты, — Валера указал себе под ноги, — а по этой явно не до, не после легионеров никто не проходил.

— А это и не дорога, а так — тропинка, — ответила за него ушедшая уже на дюжину шагов вперёд Муза. — Таких тропок тысячи. Они то идут параллельно, то пересекаются, то объединяются, как и сюжеты разных авторов.

— В итоге, — подхватил за девушкой Муз, — все они вливаются в одну из тридцати шести дорог по количеству существующих сюжетных линий.

— И куда ведут эти дороги? — поинтересовался Валера.

— Никто не знает, — пожала плечами Муза, продолжая уверенно шагать вперёд. — Между музами ходит легенда о некой Колыбели, в которой зарождаются сюжеты и, подхваченные на дороге музами, по тропинкам отправляются к авторам.

— Вот только сейчас, — снова вступил в разговор грек, — все движутся в обратном направлении.

— Мама, роди меня обратно, — пробормотал себе под нос Козорезов.

— Ты о чём?

— Ни о чём. Забудь. Просто присказка дурацкая.

— Музы прибывают в растерянности, — пожав плечами, продолжал Муз. — Мы всегда встречали сюжеты своих авторов на дороге непосредственно у своей тропы. Никто из нас никогда не ходил по самой дороге, да ещё в обратном направлении.

— Вот и понадобился я.

— Вот и понадобился человек из материального мира, обладающий редчайшим даром — способностью проникать в мир идеальный, и не просто проникать, а влиять на происходящее в нём.

Валера уже обратил внимание, что его спутники используют известный и эффективный приём, периодически перепасовывая его внимание друг другу, поддерживая, таким образом, на максимуме уровень восприятия. Так поступают, к примеру, на телевидении в новостных и прочих информационных передачах, где участвуют, как правило, сразу двое ведущих.

И вот снова настала очередь девушки просвещать его. Увы, он так привык к ней, что не в состоянии был воспринимать иначе, как девушку, хотя и знал теперь, что скрывается за этой милой внешностью.

— Автор гораздо сильнее любой музы, — говорила она, — хотя мы и симбионты, но в этой паре мы более слабое звено. Автор — человек. Он может существовать без музы. А некоторые особо сильные могут даже творить без вдохновения, пусть и не так ярко. Писатели называют это «халтурой».

— Мы же без автора, — условный мяч перешёл опять к Музу, — как ты теперь знаешь, даже собственной формы не имеем, и создать её не в состоянии. А со временем просто хиреем, если долго остаёмся невостребованными.

Живо представив себе тающую у него на глазах Музу, Валера в полной мере осознал, на какие жертвы и риск пошла она ради любви к нему, добровольно от места. Ему этот её поступок стоил лишь года мытарств, а ей мог стоить самого существования. Но сейчас она, как ни в чём не бывало, шла по тропе на несколько шагов впереди него и продолжала говорить, в который раз перехватив инициативу.

— Муза не может как-либо повлиять на сюжет, — объясняла она. — Мы лишь помогаем ему кратчайшим путём попасть к автору и побуждаем его к работе. Вы называете это вдохновением. Но только автор при помощи своего таланта способен создать из голого сюжета полноценное произведение, оживить его, наполнить красками, напитать чувствами! Автор способен даже перекраивать его по своему желанию, что абсолютно не доступно музам.

— Поэтому с неизвестной силой, которая стоит за происходящим сейчас, может потягаться только автор, — подвёл итог Муз.

Ликбез был закончен как раз вовремя, впереди показалась дорога. То, что это именно та самая дорога Козорезов понял по толпам неясных издалека фигур различных цветов и размеров, медленно бредущих в едином направлении куда-то в туманную даль. Со стороны тракта долетали до спутников обрывки унылой мелодии и неразборчивый тысячеголосый гомон. «Этот стон у нас песней зовётся», по ассоциации всплыли в его памяти стихи Некрасова. Тут девушка резко устремилась вперёд, и им с греком пришлось тоже прибавить шаг.

Довольно приличное, как казалось на взгляд расстояние, они покрыли не более чем за минуту. Вот уж точно, пространство и время ведут себя в этом мире своеобразно, подумал Валера. Но тот же самый миг представшее его глазам зрелище, оттеснило все прочие мысли далеко на задний план.

Прямо мимо него по дороге двигалась довольно многочисленная группа рыдающих женщин. Большинство из них были хорошо, если не сказать, шикарно одеты и увешаны драгоценностями с головы до ног, хотя попадались и несчастные в простеньких платьицах и даже просто в одном белье. Временами часть группы, прервав рыдания хором восклицала: «Как он мог так со мной поступить!» и снова заливалась слезами. Теперь оживлялась другая часть, и истерично прокричав: «Вернись, я так тебя люблю!», также возвращалась к мокрым платкам. Эстафету подхватывала очередная компания: «Мой ребёнок! Где мой ребёнок? Верните мне моё дитя!» — заламывая руки, голосили они с десяток секунд и продолжали рыдать.

Отдельной стайкой шли молодые женщины с напряжёнными лицами. Они не рыдали, но как-то боязливо озирались по сторонам. Реплик никаких не произносили. И вообще имели вид затравленный и забитый.

Следом не в пример женщинам стройными рядами двигалась столь же многочисленная группа мужчин. Часть из них была в смокингах, часть в дорогих костюмах, часть в джинсах и растянутых майках. У тех, что в костюмах поголовно на руках сверкали золотом огромные Ролексы, а пальцы растопыривались от обилия перстней. Те, что в смокингах держались так прямо, словно вместо позвоночника им вставили железный лом. Зато парни в джинсах положительно выделялись чудовищной мускулатурой и обилием татуировок. Но объединяло всю эту разношёрстную публику одно — заплаканные лица.

«Ты никогда не любила меня», — время от времени констатировала одна часть «фрачников». «Прости, это было ошибкой. Я люблю только тебя!» — всхлипывая, утверждала вторая. «Ты пожалеешь! Я тебя уничтожу!», — выкрикивали некоторые обладатели Ролексов. «Ты ни копейки не получишь!», — вторили им остальные перстненосцы. «Ты променяла нашу любовь на его деньги», — хныкали качки.

И замыкала бесподобное шествие толпа разновозрастных детишек обоих полов. Вот уж где не было единодушия. Кто-то плакал, кто-то заливисто смеялся. Одни девочки, размалёванные, как куклы, с презрением смотрели на окружающих, другие, скромно, но добротно одетые, смотрели себе под ноги, стесняясь поднять глаза. Мальчишки дрались, дурачились. Те, что постарше, хором клялись отомстить за честь сестёр и матерей. А парочка совсем уже взрослых громко обещала покарать своих отцов.

Козорезов смотрел на это округлившимися от потрясения глазами и открытым ртом. И только когда его миновал последний карапуз, смог выдавить из себя:

— Что, чёрт подери, это было?

Девушка и Муз улыбались. Было видно, что они очень довольны произведённым на писателя эффектом.

— Неужели сам не догадался? — поинтересовался грек.

— Это сюжеты женских романов и сценарии мыльных опер! — объяснила Муза.

— А почему они все рыдают?

Валера никогда не читал женских романов и не смотрел сериалов, причём ни любовных, ни детективных, предпочитая старые добротные художественные картины.

— Просто, они уже давно запутались, кто с кем спал, кто от кого родил, где чей ребёнок, кто кому какой родственник и кто кому чего теперь должен! — рассмеялся Муз.

— А те девушки?

— Которые? Те пугливые? — уточнила Муза. — Это потерявшие память. В каждом сериале такая непременно есть, да и в романах хватает.

— Хорошо ещё, что Мексика в другом полушарии, — высказался грек, — там можно хоть месяц у тракта простоять, а они всё будут идти и конца не видать!

— Да, — подтвердила девушка, — среди муз мексиканский и бразильский кланы самые многочисленные, хотя и самые примитивные. Берут, как говориться, не мытьём, так катанием. У их авторов словарный запас, как у дикарей племени Тимбукту. Вот и льют воду в прямом и переносном смыслах.

— Много ли таланта и вдохновения надо, чтобы главные герои сериала за целую часовую серию, раз по десять произносили одну и ту же фразу, лишь переставляя местами слова, а оставшееся незанятым время, заливали слезами, — усмехнулся Муз.

Последние замечания Валера слушал уже в пол уха. Его взгляд приковала дорога. Ещё слышны были стенания и всхлипы героев только что прошедших мимо сюжетов, а слева уже клубилась пыль вперемешку с дымом. Частые вспышки разной яркости время от времени подсвечивали это облако, на редкость быстро приближавшееся к замешкавшимся на обочине спутникам.

Довольно сильный толчок в плечо вывел писателя из транса. Беспокойно оглядевшись вокруг, он, наконец, сфокусировал свой взгляд на имевшей весьма озабоченный вид физиономии грека. Муз явно нервничал.

— Надо спешить, — он ухватил своего автора за рукав халата и потянул за собой. — Стоя здесь, мы никого не догоним и ничего не узнаем.

— Ковбой прав, — согласилась Муза, — если прибавим шаг, быстро наверстаем часа три-четыре, ещё и римлян обгоним.

— А отсюда надо уносить ноги, — настаивал Муз, продолжая пытаться сдвинуть с места своего симбионта.

Рядом с ухом Козорезова что-то пронзительно просвистело, едва не задев мочку. И тут же земля в паре метров от его ног превратилась в долину маленьких пыльных гейзеров.

— Ложись, — заорал, падая грек.

— Ложись, дурак! — услышал он за спиной.

И в то же мгновение Муза всем телом навалилась на него сзади, и, ударив под колени, вынудила упасть. И он рухнул, едва не подмяв под себя своего античного друга.

Пылевые гейзеры снова и снова пробуждались то слева, то справа, то перед самым носом Валерия. В отдалении пару раз ухнуло. Третий раз ухнуло совсем рядом, и комья разорванной почвы забарабанили по тем частям тела, что не смогла прикрыть собой девушка. А один изрядный ком так ударил его в затылок, что зрение на несколько долгих мгновений превратилось в кино про разнообразное рождение, превращение и пересечение световых кругов. Каково было лежавшей на нём сверху спасительнице, он и представить себе не мог.

— Не двигайтесь, может пронесёт.

Валера с трудом разобрал слова грека. Немного повернув голову, он увидел причину столь невнятной речи. Челюсть Муза оказалась раздробленной, вся левая часть лица превратилась в один большой отёк. Подобное он видел только раз в жизни. Тогда хулиганы, перевернув старенький «москвич» его бывшего тестя на крышу, забросали того обломками кирпича, когда он вышел из подъезда, чтобы навести порядок. Один из обломков угодил аккурат в левую часть лица, сломав с этой стороны обе челюсти.

А, прикрывавшая его собой Муза, и вовсе молчала. Однако Валера, следуя совету раненного, решил пока не выяснять её судьбу. Он лишь пытался спиной почувствовать, бьётся ли у девушки сердце. Хотя абсолютно не представлял себе, а есть ли вообще сердце или нечто подобное у абстракций.

Когда облако поравнялось с невзрачным бугорком, в который превратились, засыпанные землёй и пылью путники, стали видны некоторые детали его содержимого. Там густой массой, сея вокруг себя огненную смерть, шли танки и бронемашины всех известных и неизвестных моделей и модификаций. Некоторые выглядели так нелепо, что описать подобный механизм мог только графоман-двоечник из пятого класса какой-нибудь глубоко провинциальной школы. Другие походили толи на блины, то ли на летающие тарелки, поставленные на три, две, или даже одну, но широкую гусеницу. Это явно подсуетились футуристы.

Следом двигались громоздкие неуклюжие конструкции, напоминающие роботов-трансформеров, но с нервно дёргающимися среди рычагов, педалей и зубчатых колёс человеками. Некоторые из них периодически вопили героическим голосом: «мой экзоскилет вышел из строя, поддержите огнём, отхожу». Другие, продолжая пытаться совладать с неработоспособным от рождения, а потому непослушным механизмом, цедили сквозь плотно сжатые зубы, но очень громко: «мы проникнем в их логово и всех уничтожим». Уничтожаемые были тут как тут. Десятки ящероподобных, кальмароподобных и прочих слизистых ползли и шагали рядом, деловито подставляя себя под удары лазерных бластеров и радостно повизгивая, горели, источая непереносимую вонь.

Девушка, прикрывшая Валеру, слегка пошевелилась. От радости он чуть было не вскочил, но очередной взрыв явно пристрелочной мины буквально в трёх метрах позади них, его мгновенно отрезвил. Он продолжил лежать и наблюдать.

Теперь по дороге, через шаг, приседая на одно колено, и обводя взглядом и автоматом окрестности, двигались парни, как две капли воды похожие на качков из когорты сюжетов женских романов. Некоторые из них оказались почему-то абсолютно голыми, только с касками на голове и оружием в руках.

— Сюжеты неопытных авторов или бесталанных графоманов, — прокомментировал появление вооружённых нудистов Муз. — «На нас надвигался отряд в касках натовского образца и с винтовками М-16 в руках», — процитировал он. — Вот и идут бедолаги в касках и с винтовками.

Огромные бицепсы, окружность которых дважды превышала окружность их бритых голов, все идущие, включая голозадых, держали в постоянном напряжении. По всей видимости, им хотелось, чтобы всем оказались видны их наплечные тату: орлы, медведи, кинжалы и особенно раскрытый парашют со страной аббревиатурой под ним — «би-ди-би».

Сказать по правде, эти «бидибишники» показались Валере самыми адекватными на фоне прочих вариантов рекламы протеинового коктейля. Они, хотя бы, не палили, бес толку вокруг себя. Наверное, берегли дефицитные патроны. Или ждали августа. Половина из них несли в руках кирпичи различных модификаций. Вторая половина тащила авоськи с бутылками толстого зелёного стекла.

Следом за амбалоподобными стрелками на дороге появилась такая процессия, что Козорезов для лучшего обзора вновь попытался привстать хотя бы на локтях. Нестройной группой — каждая сама по себе — шли амазонки всех цветов радуги, встречались и вовсе разноцветные. Некоторые бес сомнения происходили родом не с планеты Земля. Были среди них длинноволосые, коротко стриженные, лысые, пупырчатые, с костяными гребнями и даже рогатые. Объединяло дам лишь наличие большой, а то и огромной груди, тонкой талии, упругой накачанной задницы и почти полное отсутствие одежды. В виде исключения из правила, несколько особ оказались затянуты в облегающие костюмы. Хотя костюмы облегали их так, что девушки выглядели ещё более обнажёнными, чем их полуголые товарки.

— Глаза сломаешь, — подола голос Муза.

— Почти в каждом сюжете, а уж в кино в каждом без исключения, присутствует подобная фемина, — снова влез с комментарием грек, не смотря на то, что каждое слово давалось ему с трудом.

— Вот уж не подозревала, что тебя привлекает подобное обилие силикона, — проворчала девушка.

— Не беспокойся, — успокоил её Муз, — то, что его привлекает в женщинах, воплощено в тебе. Ведь это его подсознание придало тебе форму.

— Какого дьявола? — прошептал Козорезов, глядя на слезящиеся от боли глаза Муза, лежащего справа от него.

Глава 5

Ускорение

— Ради Зевса, помолчи ещё минутку, — прошамкал разбитыми челюстями Муз. — Это идут сюжеты боевиков.

— Какого хрена тогда их пули чуть не отстрелили мне ухо? Они же не матерьяльны, — не сильно веря в свои слова, произнёс Валера.

Грек вправил на место свою челюсть, что оказалось весьма неловко. Острые углы топорщились через щёки.

— Посмотри на меня, и реши, что я красавец сродни Аполлону, — приказал он, шепелявя разбитыми зубами. — Какого Аида ты вообще испугался пары тупейших мин?

— А как его накроет при ядерном взрыве, — произнесла Муза, слезая со спины своего любимого. — Я как-то горела. Неприятно, скажу я вам.

Валера посмотрел на Муза и увидел чистого красавца в белом, ещё не застиранном, хитоне. Кудряшки волос игриво ниспадали на его лоб.

— С этими шутки плохи, — просветительским тоном вещал так скоро полностью восстановившийся Муз. — Это сюжеты боевиков. Читатели и зрители так в них верят, что некоторые из персонажей умудряются проникать в материальный мир.

— Такое возможно?

— Вспомни, как несколько лет назад фермеры в Айове утверждали, что видели Рэмбо. Даже кормили его в своей кухне.

— Это был он сам?

— А то. Количество материализаций Джека Чана и вовсе счёту не поддаётся. Хотя оно и понятно, для большинства европейцев все китайцы на одно лицо.

Горячая Муза наконец сползла со спины своего автора. Раны от пуль на её теле заживали прямо на глазах.

— С тобою всё в порядке? — спросил Валера.

— В порядке, — согласилась девушка, — а вот тебе стоит надрать зад! Какого чёрта ты грудью встречал эту орду тупорылых вояк? Искал свою пулю? Им-то что. Их написали, а тебя родили! Твоя смерть абсолютна. А их относительна.

— Я же не знал.

— Незнание закона не освобождает от ответственности, — продекламировала Муза. — Хотя не знаю, как это переносится на авторов.

— Вообще-то, она больше злиться на тебя за амазонок, — захихикал Муз. — Ты чуть её с себя не сбросил, как их увидел.

Грек уже стоял на ногах и с подозрением всматривался в горизонт. Там намечалось нечто розовое и оранжевое. Похоже, прорвало затеи детских писателей. Розовые лошадки и оранжевые обезьянки уж точно не могли быть сюжетом мелодрамы.

С приличной скоростью приближались румяные бегемоты с двумя зубами. Им следовали макаки с выводком краснозадых макакёнков. Затем ползли крокодилы с гармошками, и лопоухие старухи с ридикюлями. Скакали пони в цветочек. Вприпрыжку бежали дети с такими непропорционально большими головами, что не понятно было, как их маленькие тела и тонкие шеи справляются с подобной нагрузкой. Катились, прыгали, ползли и летели квадратные, треугольные, многоугольные и просто плоские зверушки всех возможных раскрасок, о видовой принадлежности которых не догадался бы ни один профессор зоологии.

— Нам надо обогнать всех, — заявил Козорезов, — вот только я не знаю, как мы это можем сделать.

Обе его музы переглянулись и подмигнули друг другу. Валера уже давно подозревал, что эти двое знают гораздо больше, чем озвучивают.

— Обидно полагать, — рассуждал окончательно восстановившийся грек, — что столь образованный и фантастически-талантливый автор не силён в обычной топографии. Как ты только книжки пишешь?

— Рокада пересекает все дороги, — вступила Муза, вытряхнув из своего тела все пули и осколки, попавшие в него. — Движение на нашем уровне, как мы убедились, неспешное. Где-то должен быть скоростной трафик.

— А ещё рокада идёт вдоль, а не в центр, — проявил своё образование писатель. — Сколько тут дорог? Тридцать шесть? Поищем скоростное шоссе.

Оглядевшись вокруг, Валера не обнаружил ничего, кроме самой, теперь опустевшей, дороги, и тропинки, ведущей к ней, по которой они пришли сюда. Изменились лишь грек и женщина. Теперь она уже не казалась ему безнадёжно прекрасной. Видимо осознание её сущности так повлияло на абстракцию, что она налилась жирком, груди обвисли, а лицо, не смотря на десятки подтяжек, покрылось ранними морщинами.

— Прекрати, — взмолилась она. — ты не такой меня знаешь.

— А это прикольно, — вслух рассудил он, — менять твою внешность под настроение. Тебе сколько лет, кстати?

Девушка насупилась и промолчала.

— Впервые я встретил её в тысяча пятьсот тридцать первом году до новой эры, — услужливо подсказал грек. — Старая сучка.

— Заткнись! — рявкнула Муза.

— Та ещё старушенция, — с садистским наслаждением продолжал он. — Подменяла мамочку Александра, когда ту Аристотель отравил. Тот ещё гадёныш был. Весь мир, типа, завоюю. Ха-ха! Получил под зад в Индии и почил, отравленный собственным сожителем, которому надоело делить своего любовника с женщинами.

— Ты дешёвой беллетристики начитался? — поинтересовался писатель. — Или водил шашни с музой того американского сценариста? Только заметь, даже в фильме всё иначе. Не говоря уже об изысканиях историков.

— Ох уж мне эти историки. Их музы такие зануды! Вот уж с кем точно никаких шашней не захочешь. А Македонским, уверяю тебя, всё так и было — сам видел! Да ты у своей-то спроси. Говорю же, она при всём присутствовала.

— Я любила его!

— Заметь, — рассмеялся Муз, — как похожи ситуации. Тебя она тоже любит.

Вот чего, закутанный в халат голый Валерий не ожидал, так это склок между двумя своими музами. Похоже, эти двое совсем забыли за своими распрями, зачем отправились в столь, как оказалось, опасный поход.

— Кто-то говорил мне, что, прибавив шаг, мы можем обогнать даже легионеров, — как бы нехотя произнёс Козорезов.

— И в самом деле, — неожиданно бодро произнёс Муз и умчался вдаль.

— Ничего себе, присвистнул Валера ему во след.

— Лёгкая бравада, — улыбнулась Муза, уже принявшая прежний облик. — Ты и сам так можешь.

— Как?

— Просто захоти и беги.

Он просто захотел и побежал.

Если где-то таились специальные тележки для подобных скоростей, то Валера попал на одну из них. Он вмиг обогнал Муза, и ещё каких-то посланцев. Солнце стремительно заходило и восходило у него на пути. Мгновенно он миновал «би-ди-бишников», даже его не заметивших, и толпу рыдающих, которые его заметили, от чего зарыдали ещё сильнее.

Вспомнив разговор о рокаде и скоростной дороге, он резко свернул влево и понёсся через пустое пространство. Он легко пересекал многочисленные тропинки, чаще всего пустые, пока не заметил на одной из них движение.

При виде очередной плеяды он притормозил просто из интереса. Валера уже начал входить во вкус чередования всех прелестей литературы и кино. Дружно обнявшись, по дороге шли весьма довольные жизнью рогатый урод и голливудская красавица. Следом за ними дребезжа на все лады, весело пританцовывала их свита.

Однако, этим процессия не заканчивалась. Далее длинным хвостом тянулись бесконечные парочки всевозможных уродцев, карликов, калек и просто невообразимых страшилищ и их разномастных, но всегда ослепительно красивых спутниц. Начиная от классического горбатого парня под руку с блистательной цыганкой, и заканчивая совсем уже полной экзотикой. Завершала колонну огромная зелёная креветка, обнимающая одной из множества своих конечностей за плечо юную и очень загорелую девушку в одной лишь набедренной повязке. Девушка смотрела на креветку влюблёнными глазами.

Не успел Валера подивиться извращённой фантазии автора подобного сюжета, как внезапно брюхо несостоявшейся закуски к пиву лопнуло, и из него бодро выбрался хрупкий смазливый юноша. Одетый в красный парчовый камзол и жёлтые лосины паренёк, протянув руки к обалдевшей девочке, завёл речь. Суть её сводилась к тому, что в далёком далеке космические пираты похитили его, оторвав от материнской груди и планетарного трона в придачу. Мерзавцы забросили его на планету Океан, где он вынужден был скитаться в ракообразном облике до тех пор, пока…

— Дай угадаю, — улыбаясь во весь рот, произнёс Козорезов.

— Пока ты тут угадываешь, твой сюжет уже сожрут, — выдохнул запыхавшийся от погони Муз. — Давай, жми вперёд.

Сзади подоспела Муза.

— Чего он тут застрял? — поинтересовалась она у озабоченного грека.

— Первый раз увидел, — проворчал тот. — У них этот фильм не показывают что ли? Каждая муза над ним рыдает.

— Говори за себя, — огрызнулась девушка.

— Так я и поверил.

— Вилы тебе в зад!

Грек подпрыгнул, жутко заорал, пытаясь выдернуть из себя, хорошо застрявшие четырёхзубчатые вилы. Но слово музы оказалось на этот раз чрезвычайно материальным. Вилы никак не вытаскивались.

— Пока этот клоун пытается сам себя вылечить, — необычно нежным голосом произнесла Муза. — Может, пообщаемся?

— У вас что, разные цели? — удивился Валера.

— Типа того, — нехотя согласилась девушка. — Эти тупые мужики, прости меня Зевс, столь прямолинейны, что редко добираются до победы. Вот знал он про вилы?

Козорезов пожал плечами.

— Всё он знал, — Муза рассержено плюнула на песок. — Поленился даже собственную задницу спасти!

Они присели рядом. Красавица и чудовище в сопровождении говорящих чашек и канделябров, как и прочие их удачные и не слишком копии уже скрылись из виду. Теперь писателю оставалось смотреть, только на пустую тропинку или своих столь разных муз. Один из которых, от души бранясь на древнегреческом всё ещё возился с вилами, а другая, прижавшись к нему разгорячённым гонкой телом, ласково гладила его по голове.

— Давай, всё-таки, о деле, — мягко отстраняясь, предложил он. — Какие цели, по-твоему, у него? Мне до сих пор казалось, что цель у нас общая.

Девушка расстроенно вздохнула, но руку от его головы убрала.

— Мне кажется, — медленно, как бы обдумывая каждое слово, произнесла она, — лично ты для него не важен. Вернее не так, — поспешила она поправиться, — ты, как личность, ему безразличен. Ты интересуешь его только, как автор.

— А автор, выходит, не личность?

— С точки зрения музы, это большой роли не играет. Если играет вообще хоть какую-то. Без автора муза чахнет, и, если долго остаётся в таком состоянии, то и вовсе может сгинуть, раствориться в мировом эфире. А вот личность ли автор, или тряпка половая, это не важно.

— Как это может быть не важно? — удивился Валера.

— Очень просто, — кивнула Муза. — Для бактерий в твоём желудке и кишечнике, которые помогают тебе переваривать пищу, находясь, таким образом, в симбиозе с твоим организмом, без разницы, какой ты человек. Добрый ты или злой, праведник или преступник, личность или тряпка. Для них лишь важно, чтобы ты был жив. Чтобы ты был.

— Автор должен быть, — усмехнулся Валера. — Шоу должно продолжаться! А значит, сюжет необходимо вернуть.

— Только твой сюжет! До других ему нет дела.

А разве мне есть дело до других? Задумался Козорезов. Забрать своё, а остальные пусть пропадают? Стать лучшим! Более того — Единственным! А? Вот только, лучшим на фоне кого? А единственным? Получишь ли удовольствие от этого? Никакой необходимости в собственном совершенствовании, ведь все прочие едва копошатся у твоих стоп, не в силах приподняться выше. Правда, единственное дерево в поле однажды получает от Зевса молнию в самую макушку и ярким пламенем сгорает, на радость тем, на кого столь пренебрежительно взирало со своей недосягаемой высоты.

— Ты только не подумай… — спохватилась девушка.

— Что ты настраиваешь меня против него?

— Да. В смысле, нет!

Девушка стушевалась, и они вместе рассмеялись.

— А что важно для тебя? — с улыбкой спросил он.

— Для меня важен только ты, — глядя ему прямо в глаза, очень серьёзно ответила она.

— Даже если я перестану быть автором?

— Без разницы.

— Но, ведь ты же тоже муза.

Девушка продолжала в упор смотреть на Валеру. И столько нежности нёс этот взгляд, что он едва не покраснел, как неопытный школьник.

— Вот такая я ненормальная значит, — тихо произнесла она.

Глава 6

Новое препятствие

Между тем, пока они так мило беседовали, Муз успел привести себя в порядок. Израсходовав весь свой довольно богатый арсенал древнегреческих, латинских и даже вавилонских ругательств, и выпустив таким способам пар, он, в конце концов, совершенно успокоился. Теперь, что-то мелодично насвистывая, грек бродил на отдалении, всем своим видом демонстрируя воркующим голубкам, что ни капли не интересуется предметом их разговора и даже не пытается подслушивать.

Однако, его напускное безразличие и терпение всё же оказались не столь безграничными, как он пытался продемонстрировать своим спутникам. В театральном отчаянье, взмахнув руками, он приблизился к парочке и полным сарказма тоном поинтересовался:

— Разобьём лагерь прямо здесь? Или может, всё-таки прогуляемся до скоростной трассы и попробуем догнать беглецов?

Девушка с писателем виновато переглянулись. Он поднялся с песка первым и, протянув руку, помог встать ей.

— Ну, просто любовная идиллия! — не унимался Муз. — Тут один я о деле думаю? Или считаете, сюжеты сами одумаются и вернуться каяться?

— Ладно тебе, — Валера похлопал его по плечу, — минутку перекурили всего-то.

— Кто курил, а кто… — насупился тот, потирая зад.

— А нечего было! — передразнивая тон грека, сказала Муза, и показала ему язык.

— Дети, не ссорьтесь, — подытожил писатель. — Давай, Муз, показывай направление, куда нам дальше двигаться.

— Да куда угодно, — широким жестом показал тот, — лишь бы эта дорога оставалась за спиной, а Колыбель — по правую руку.

— Перпендикулярно значит? — с дурашливой серьёзностью уточнил Валера.

— А ну вас, — махнул на него грек.

И он рванул с места с такой скоростью, какую Козорезов видел только в кино про двух храбрых до беспечности галлов. Только прокашлявшись от поднятой новоявленным спринтером пыли, они с девушкой последовали его примеру.

Как и в прошлый раз, бежать было необыкновенно легко, а от скорости ветер так свистел в ушах, что заглушал любые прочие звуки. Халат на Козорезове развязался и теперь подобно знамени развевался и хлопал у него за спиной. Зрелище, если бы кто-то мог разглядеть бегущего в облаке песчаной пыли, было то ещё. Голый волосатый молодой мужик, с намечающимся, правда, уже брюшком нёсся по пустыне так, что не видно стало ног. А следом, но чуть сбоку, плотоядно уставившись на голые ягодицы ведущего, столь же стремительно, как выпущенная из арбалета стрела, летела его дама сердца. И ни обтягивающие джинсы, ни кожаная куртка ничуть не стесняли её движения.

В высоты птичьего полёта эта гонка чем-то напоминала трансляцию мотоциклетной части ралли «Париж-Дакар». Через пески неслись три разноцветные точки, плохо различимые в облаках пыли, оставляя за собой широкие шлейфы поднятого в воздух песка. Причём две отстающие точки постепенно, но неумолимо нагоняли лидера. Хотя он и стремился вперёд так, будто у финишной черты его ждали все сокровища мира сваленные в одну кучу.

И всё же лидера настигли. Теперь вся троица бежала ноздря в ноздрю, вытянув вперёд мокрые от пота шеи. Они так увлеклись этим своим занятием, что едва не смели с внезапно возникшей на их пути дороги очередное шествие сюжетов. И с большим трудом затормозили буквально в паре десятков шагов от него.

Голый, покрытый налипшей на потное тело пылью, и от того казавшийся «песочным человеком» Козорезов, с удивлением обнаружил, что совершенно не запыхался, не смотря на то, что их бешеная скачка по щиколотки в песке продолжалась никак не менее минут двадцати — двадцати пяти по его ощущениям. Обернувшись в сторону Музы, и поймав её смеющийся взгляд, он оглядел себя и поспешно запахнулся.

— Надо было всё-таки одеться, — смущённо пробормотал он. — Сами же меня тогда отговорили.

— А кого ты тут, собственно, стесняешься? — поинтересовался Муз.

— Да хоть бы и тебя, — огрызнулся Валера, — или вон тех, которые на дороге.

Грек посмотрел на дорогу и бредущие по ней фигуры, будто только теперь их увидел. Затем он окинул своего автора, напоминавшего сейчас песчаную скульптуру, на которую какой-то шутник набросил халат, оценивающим взглядом, и изрёк:

— Твоё тело, разумеется, вряд ли бы вдохновило Мирона на создание, к примеру, статуи Аполлона. Однако, и каких-либо уродств, коих можно было бы стыдиться, я у тебя не замечаю. А как считаете вы, мадам? — обратился он уже к Музе.

Та не выдержав больше, прыснула смехом, прикрывая рот ладошкой, чем окончательно смутила несчастного писателя.

— А что до тех на дороге, — подчёркнуто невозмутимо продолжал грек, — так это всего лишь образы, тени рабочего процесса автора под покровительством музы. И поверь, им до тебя уж точно нет никакого дела, стой ты хоть не просто голым, а и вовсе без кожи.

— Ну да, тем сумасшедшим воякам, чуть не пристрелившим меня, тоже не было никакого дела. Хотя на мне находилась не только кожа, но и халат поверх неё! — съязвил раздражённый смехом Музы Валера.

Девушка почувствовала себя виноватой:

— Прости, — сказала она, — я смеялась вовсе не над тобой, а над ужимками этого клоуна, — и она указала рукой на грека. — Может, лучше поглядим, на кого мы натолкнулись в этот раз? — предложила она, в надежде сменить тему.

Все трое уставились на персонажей, заполнивших всю дорогу и в ширину и, насколько хватало глаз, в длину. Муз с презрительной усмешкой, слегка приподнявшей правый уголок его губ. Муза с тревогой, совершенно не относящейся, надо отметить, к происходящему на шоссе. Валерий, сразу позабывший о своём небольшом конфузе и насмешках грека, с ненасытным любопытством ребёнка, впервые попавшего на выступление факира.

Собственно, всё происходящее с ним теперь и воспринималось Козорезовым, как путешествие в мир чудес. Он словно Алиса, преследуя Белого кролика, провалился в нору и оказался в мире, где реально оживали как самые смелые, так и самые нелепые фантазии. А уж, какие необыкновенные существа сопровождали его в этом путешествии. Девушка, любившая когда-то самого Александра Великого, чьи формы теперь контролировало его — Валерино подсознание. И язвительная абстракция, утверждающая, будто является ни много ни мало его музой.

А как любопытно, оказалось, наблюдать в этом необычном месте за сюжетами, чётко скомпонованными по объединяющим их признакам. Козорезов подумал вдруг, что любой литературный критик или литературовед с лёгкостью отдали бы год жизни, а то и больше, лишь бы хоть раз, хотя бы на час оказаться здесь.

И тут прозвучал выстрел, следом ещё один, через секунду ещё. Где-то совсем близко оглушающе завыла сирена. Наученный недавней встречей с агрессивными персонажами сюжетов боевиков, Валера, мгновенно отбросив все благостные мысли о чудесной стране, как подкошенный рухнул лицом в песок.

Он досчитал до двадцати, потом до ста, но никакого свиста пуль, никаких взрывов не услышал. Да и выстрелов больше не было. Только беспощадно насиловала слух неугомонная сирена. Чуть дальше звучала ещё одна, ещё тише и дальше третья, а за ней уже общим фоном сигналила, казалось, вся дорога. Осторожно приподняв голову и посмотрев в сторону дороги, он убедился в том, что так оно и было на самом деле. Весь путь, насколько хватало глаз, сверкал красно-синими огнями.

Повернув голову поочерёдно направо и налево, он с удивлением обнаружил своих спутников стоящими на прежних местах. Ни тот ни другая и не думали искать укрытие. А ведь в прошлый раз они буквально сами, сбив с ног, вдавили его в землю, а девушка даже закрыла своим телом. Тогда он решил посмотреть на происходящее на дороге повнимательнее, сохраняя, однако, известную осторожность.

В двадцати шагах прямо напротив него на обочине, широко раскинув руки и ноги, лежал человек. На корточках рядом с ним устроилась молодая женщина, судя по спецодежде, медик. Она что-то говорила двум стоящим рядом мужчине и женщине в штатском. Оба стоявшие слушали доктора весьма рассеянно, а лежащим, казалось, и вовсе интересовались мало. Гораздо больше их занимало взаимное общение. При этом мужчина использовал богатую мимику, то закатывал глаза, то улыбался, то строил рожицы. Женщина же отвечала односложно и была предельно собрана и серьёзна. Ни слова из разговора слышно не было, ибо всё перекрывал не смолкающий ни на минуту вой надоевших уже сирен.

Вокруг этой группы, словно вокруг центра мироздания, беспорядочно роились сателлиты-статисты. Чем они занимались все вместе, или хотя бы каждый в отдельности, понять было не возможно. Чуть в стороне стоял длинный и широкий автомобиль, судя по работающей мигалке на крыше, и являвшийся источником мерзкого воя. Рядом со скучающим видом расположились два толстых мужчины. Их форма цвета «Navy Blue» и начищенные бляхи позволяли безошибочно классифицировать их, как офицеров полиции. При чем принадлежащих к Департаменту Полиции Лос Анжелеса.

— Не наши, — заключил Козорезов.

— Разумеется, не наши, — поддержал его, незаметно подошедший грек. — Погляди внимательнее — тут больше половины чернокожих.

— И три азиата, и пара латиносов, — добавила возникшая с другой стороны Муза.

В эту секунду, откуда не возьмись, появился ещё один автомобиль. Из него легко выбралась уже не молодая, но холёная мулатка в строгом деловом костюме. При её появлении статисты засуетились ещё усерднее, полицейские, насколько смогли, подобрали животы, мужчина в штатском прекратил паясничать и вместе с серьёзной напарницей направился на встречу вновь прибывшей.

— На доклад отправились, — прокомментировал происходящее Муз.

— Откуда ты знаешь? — поинтересовался Козорезов. — Ни черта же не слышно.

— Ты меня поражаешь, Валерий! — Вступила в разговор девушка. — Это же сцена «стандарт +++»! Заметь, не просто «стандарт», в которой авторы ещё позволяют своей фантазии маневрировать, а «три креста»!

— А «три креста» — это намертво, — поддержал её Муз. — И безнадёжно, как на католическом распятии.

Слушая спутников, Козорезов упустил момент, когда и откуда у тела жертвы появились ещё двое в штатском. Одеты они были поскромнее первых двух, да и фигурами, и лицами смотрелись явно попроще. Поздоровавшись с медэкспертом и мельком взглянув на тело, они направились было в сторону своих, бес сомнения, старших товарищей. Однако, заметив, что те беседуют с мулаткой, остановились, перекинулись парой фраз, всё так же неслышимых из-за сирены, и остались ожидать окончания доклада в сторонке.

— Стопроцентные «три креста»! — с каким-то даже удовольствием констатировал грек.

Валера недовольно поморщился. Муз порой начинал его от чего-то раздражать. Толи вот этой своей безапелляционностью, толи нахальным тоном, на который всё чаще и чаще переходил. А ведь муза выглядит такой, какой я сам её создаю, вдруг вспомнил он, и расстроился.

Рядом с ним на корточки присела девушка, и нежно потрепала его запорошенные пылью волосы на голове.

— Ну что ты, чудак! — видимо иначе поняв причину его расстройства, сказала она. — Он прав. Сам посмотри. Вдоль дороги. Направо и налево.

Без особого желания он всё же последовал её совету и был поражён.

Буквально через каждые метров двадцать сцена на дороге повторялась! Снова тело на обочине и склонившийся эксперт. Снова двое в штатском. Опять машина с мигалкой, вой сирены и два толстяка-полицейских. И даже суетящихся вокруг статистов, казалось, было ровно то же количество.

— Не понимаю, — удивился Валера, — зачем столько одинаковых сюжетов? Если это создано разными авторами, то тут чистой воды плагиат.

— Авторы действительно всякий раз разные, — подтвердил грек. — Хотя я не стал бы называть их столь благородным именем.

— А как бы ты их назвал? — поинтересовалась Муза.

— Сборщики.

— Почему?

— Ну, ты же не станешь почитать автором, к примеру, нового автомобиля того, кто просто внёс в его облик некоторые изменения. Поменял на старом резину с высокого профиля на низкий, обивку сидений с велюровой на кожаную, и перекрасил кузов в другой цвет.

— Всё равно не понимаю, — упрямо повторил писатель. — Может, наконец, кто-нибудь объяснит мне толком.

— А ты присмотрись внимательнее, — посоветовала ему девушка, — это не одинаковые сюжеты, это вариации одного и того же сюжета. Видишь?

И присмотревшись, Козорезов и правда, увидел разницу. Во втором случае, главными героями-напарниками оказались не мужчина и женщина, а две женщины. Причём одна из женщин продолжала изображать сосредоточенную серьёзность, в то время как вторая буквально пародировала мужчину из первого варианта. А их начальником вместо мулатки оказался пожилой лысый негр.

Взглянув вдоль дороги в противоположную сторону, Валера вновь обнаружил некоторые перемены в персонажах, хотя сама сцена оставалась прежней, разве что труп оказался женским. Теперь напарниками были два мужчины — чёрный и белый. Чернокожий был в возрасте, подтянутый и аккуратно подстриженный и выбритый. Белый являл собой его полную противоположность. Он был молод, растрёпан, носил длинные волосы и видавший виды джинсовый костюм. И в целом выглядел не совсем психически здоровым человеком.

Дальше и вправо и влево вид уже заслоняли предыдущие сцены. Но, судя по доносящимся оттуда звукам всё той же сирены и всполохам полицейских мигалок, и там происходило всё то же самое.

— Абсолютно всё то же, — кивнула Муза.

— Но это же халтура! — возмутился Козорезов.

— Разумеется. Только они называют это кинобизнесом. Хотя цели и методы их достижения одинаковые в обоих случаях. Получить как можно больше за как можно меньшее время, сляпав на скорою руку нечто внешне напоминающее произведение.

— Сначала, — пустился в объяснения грек, — берётся действительно хороший фильм, имевший успех у зрителя, и на его основе создаётся сериал с теми же главными героями. На этом этапе ещё требуется, пусть и не самая квалифицированная, но всё же работа автора.

— Почему «не самая квалифицированная»? — не согласился Козорезов. — «Приключения Шерлока Холмса» Конана Дойла или «Пуаро» Агаты Кристи — своего рода и есть сериалы. Но никто не может назвать Кристи и Дойла слабыми писателями.

— Но и никому никогда не придёт в голову поставить этих уважаемых авторов в один ряд с Толстым, Достоевским или Гоголем, — улыбнулась девушка.

— Хорошо, — примирительно произнёс грек, — беру назад свои слова про квалификацию.

— То-то, — довольный своей маленькой победой, усмехнулся писатель.

— Правда, я и говорил, что на этом этапе превращения фильма в сериал, авторы ещё востребованы. А вот дальше, при условии, что и сериал зрители примут с энтузиазмом, и начинается то, последствия чего мы сейчас видим перед собой.

— В дело вступают сборщики, — подсказала Муза.

Снова спутники повторили свой трюк по разделению его внимания, заметил Валера. Это было даже приятно, когда попеременно сменяясь, звучали то огрубевший от сухого воздуха этого мира голос грека, то мягки с нотками нежности голосок Музы, если бы только не приходилось постоянно вертеть головой справа налево.

— Да, сборщики, как я их называю, или можно ещё — реконструкторы, — продолжил Муз. — Они берут этот удачный сериал и вносят в него небольшие изменения, не затрагивающие самой сути сюжета. Меняют имена, пол, возраст и расовую принадлежность героев. Переносят действие в другой город, переиначивают название конторы, которая, как в нашем случае, ведёт расследование и так далее.

— Чикагское бюро расследований превращается в Нью-Йоркский Центр Криминальной Экспертизы, к примеру, — подхватила Муза. — Начальница превращается в начальника. Да и всем прочим героям, и главным и второстепенным, меняют их пол и цвет кожи. Так же и со специализацией. Главный герой или героиня может быть полицейским детективом, оперативником ФБР, коронером, частным сыщиком и кем угодно ещё. При этом существует лишь несколько незыблемых правил, вызванных к жизни пресловутой политкорректностью и воинствующим феминизмом.

— В роли начальника могут выступать либо чёрный мужчина, либо женщина. Ещё лучше — чернокожая женщина.

— Белый мужчина начальник встречается только в старых лентах, снятых не позднее восьмидесятых годов прошлого века.

— Та же беда с парой главных героев. Ими не могут быть двое белых мужчин. Один должен быть негром или женщиной. Даже если это две белые женщины, то одна всё равно должна иметь какие-нибудь испанские корни и быть брюнеткой. Кроме того один из напарников всегда педантичный до упёртости слуга закона, в то время, как второй — всего лишь консультант, безбашенный анархист. Однако именно он и раскрывает все дела.

— А ещё у обоих главных героев должно быть тяжёлое детство. Например, сиротство после гибели родителей, или жестокий отец, либо отец и вовсе преступник. В общем всё что угодно, лишь бы было воспоминаниями о чём выдавить слезу из напарника и зрителя в промежутках между расследованиями.

— Вот так тяп-ляп, — подытожил грек, — и готов новый детективный сериал.

— Куда же смотрят голливудские музы? — возмутился писатель.

— А в Голливуде нет муз, — развела руками девушка, — музы призваны вдохновлять творцов. А вдохновение и, как ты выразился, халтура и близко не стояли.

В это время на дороге начало что-то меняться. Смолкли сирены, погасли мигалки и толстые полицейские с трудом втиснулись в свои машины. Вернулись по машинам начальники. Главные герои, захватив по пути, ожидающих их младших сотрудников и экспертов, скрылись в огромных чёрных фургонах. Трупы встали, отряхнулись и присоединились к статистам. Те, в свою очередь, выстроились в колоны позади автомобилей и фургонов. Ещё мгновение, и вся дорога пришла в движение.

— Концерт окончен! — провозгласил Муз и зааплодировал.

Ошарашенный Валера никак не мог оторвать взгляд от марширующего в общем строю, только что ожившего, покойника.

Глава 7

Миражи

— Какой ты всё-таки впечатлительный, — помогая подняться Козорезову, с улыбкой посетовала Муза. — Это же не живые люди, а только образы.

— Он же писатель! — подняв вверх указательный палец правой руки, изрёк грек, — А для этой породы образы зачастую кажутся более реальными, чем люди.

Он приподнялся на цыпочки и, вытянув шею, некоторое время всматривался в ту сторону, откуда нескончаемым потоком всё шли и ехали полицейские и преступники, жертвы и эксперты-криминалисты.

— Вот же, Аид их подери, плодовитые сборщики, — проворчал Муз недовольно, — и в каждом варианте серий по двести! Да мы здесь можем неделю проторчать, пока они все пройдут. А нам бы поторопиться не мешало.

— Может, подождём, пока они остановятся снова? — предложил, пришедший в себя после зрелища оживающих трупов Валера.

— Они могут больше и не остановиться. Я вообще удивлён, с чего это они решили перед нами сцену разыграть. А мы и рты разинули, вместо того, чтобы моментом воспользоваться и на ту сторону перейти.

— Плотно идут, — отметила девушка.

Козорезов некоторое время рассматривал движение на дороге. Может это и были только образы, но бесплотными они отнюдь не выглядели. Правда, о физических свойствах этого мира он по-прежнему знал весьма не много.

— Может нам пройти прямо сквозь них? — даже он сам не услышал уверенности в собственном голосе.

К его удивлению, его спутники неожиданно заинтересовались предложением, и некоторое время его увлечённо обсуждали. Но по прошествии нескольких минут пришли к общему выводу. Если кто и способен пройти, то только сам писатель, ибо он этому миру телесно не принадлежит. А вот абстракциям, коими являлись обе музы, через образы не протолкнуться. А так как продолжать путь в одиночку Валере бессмысленно, надо придумать что-то ещё.

Стали думать, продолжая наблюдать за шествием.

— Ковбой, ты заметил, — внезапно воскликнула девушка, — между отдельными вариантами есть вполне приличный зазор!

— Заметил, — поморщился грек, — но учитывая ширину дороги, проскочить всё равно не успеем даже на скорости.

— А и не надо на скорости, — на лету уловив мысль Музы, произнёс Козорезов. — Подстроимся под их скорость, внедримся в этот промежуток и, шагая вместе с ними вперёд, одновременно станем потихоньку продвигаться поперёк.

И девушка, и грек одновременно воззрились на своего автора. Только в глазах первой светилось восхищение, взгляд второго выражал удивление.

На всякий случай Муз ещё раз внимательно присмотрелся к продвижению когорт образов по дороге, оценивая возможность предложенного манёвра. Судя по плотно сжатым губам и насупленным бровям, он был явно не доволен, что столь удачная мысль не посетила его первым. А вот чего он не заметил, так это того, как внимательно в этот момент игру чувств на его лице рассматривает Муза.

Но в следующее мгновение он снова овладел контролем над своей мимикой. Физиономия его разгладилась, грозная складка между бровей над переносицей исчезла. И вот уже губы его растянулись в широкой улыбке, а в глазах появился озорной блеск.

— А что! Хорошая идея! Должно получиться! — он подмигнул девушке. — Видала, какого автора ты покинула. Умён, находчив, Изобретателен!

— Я его не покидала, — медленно выговаривая слова, произнесла она, всё ещё под впечатлением, от явившегося ей на лице Муза минутой ранее.

По виду весьма довольный больше самим собой, нежели своим симбионтом, грек подошёл к Козорезову и хлопнул его по плечу. От хлопка над обоими взвилось и зависло облачко песчаной пыли.

— Молодец, Валера! Хорошо мыслишь, писатель.

Валера, смущённый похвалой, посмотрел на девушку. Её одобрение доставило бы ему, признаться, гораздо больше удовольствие. Но Муза, глубоко задумавшись, никак не отреагировала на этот призыв.

— Ладно, — произнёс слегка расстроенный невниманием с её стороны Козорезов, — чего стоим-то? Давайте уже действовать. То сами подгоняете, то тормозите.

Не тратя более время на разговоры, все трое направились к дороге, до которой было не далее двух десятков метров. При этом грек с подозрением наблюдал за Музой, двигавшейся, будто во сне.

Приблизившись вплотную так, что идущие мимо образы едва не касались их плечами, остановились. Невзирая на фактическое отсутствие расстояния, бодро шагающие к одним им ведомой цели, абсолютно никакого внимания не обращали на трёх путешественников. Их толи игнорировали, толи просто не видели.

— Короче, так. Моя идея — мне первым и пробовать, — заявил Валера. — Тем более, если верить вам, мне там в любом случае ничего не угрожает.

Ответом ему было молчание. Грек, очевидно, уже всё сказал, и теперь его больше интересовала ушедшая в себя Муза. Девушка, и впрямь, где-то витала. И было не понятно, как в таком состоянии она собирается проделать весьма не простой трюк, дабы перебраться на противоположную сторону дороги.

— А ну вас!

Тряхнув головой, дабы взбодриться, Козорезов зашагал по обочине, стараясь подстроиться к скоростному режиму колонны. Это ему удалось довольно быстро. Тогда он намеренно слегка сбавил темп, и теперь он постоянно оглядывался через левое плечо, выискивая глазами тот самый зазор между отдельными вариантами спешащего куда-то сюжета.

Едва поравнявшись с таким зазором, он снова прибавил шаг, и некоторое время шёл рядом. Решив, наконец, что полностью свыкся с общим темпом, Валера начал постепенно смещаться влево. Получаться стало не сразу. При первом смещении он слишком ускорился и едва не налетел на спины впереди идущих. При втором, соответственно переборщив с притормаживанием, чуть не попал под ноги следующих позади. К счастью, зазор оказался достаточно широк, чтобы ошибки не стали роковыми.

А дальше стало легче. Приноровившись, Валера так ускорил своё поперечное перемещение, что остальной путь преодолел за время более короткое, чем потратил на синхронизацию шага и первые два смещения.

Наконец, оказавшись на противоположной стороне дороги и отдышавшись, он обнаружил, что его спутники всё это время сопровождали его по обочине, внимательно наблюдая (в основном грек) за его манёврами. Козорезов призывно помахал им рукой, и выразительно постучал по левому запястью, намекая на время, которое не ждёт.

К его крайнему изумлению, первым повторить его подвиг отважился не Муз. Хотя, надо заметить, он уже почти было собрался, как вдруг в очередной, поравнявшийся с ними промежуток, нырнула девушка. Да так ловко начала продвигаться по нему, будто целыми днями только в этом и упражнялась. Не удивительно, что уже через пару минут она оказалась стоящей рядом со своим любимым.

Козорезов внимательно посмотрел ей в глаза. Она не улыбнулась, но и оцепенение явно спало. По крайней мере, выглядела Муза теперь вполне адекватной.

— Я немного испугался за тебя, — произнёс Валера, взяв её маленькие ладошки в свои руки. — Что с тобой было?

— Да так, задумалась, — уклончиво ответила она.

— О чём, чёрт возьми? Ты выглядела, как зомби!

Девушка оглянулась. На той стороне Муз только-только сровнял шаг с колонной и теперь ждал подходящей прорехи в строю.

— Понимаешь, — начала Муза, — я видела его лицо, когда ты нашёл выход из положения, и предложил способ перебраться через дорогу. Он разозлился. Нет, скорее он был в ярости!

— И что? — не понял Валера.

— А то, что, когда ты смотришь на музу, то видишь то, что желаешь увидеть.

— Это я уже понял.

— А тогда ты на него не смотрел!

— Ты хочешь сказать… — Валера оторвал взгляд от девушки и посмотрел на дорогу, где грек уже преодолел почти половину пути.

— Он тебя ненавидит!

— Тогда к чему весь этот цирк? — удивился писатель.

— Он любит только себя, — будто не слыша его, продолжала Муза. — Я уверена, что он и хотел бы всё сделать сам и стяжать все лавры себе одному. Но он, почему-то, не может обойтись без тебя. Ты ему зачем-то нужен.

— Правильно, — кивнул Валера, — я же его автор.

— Не то, — отрицательно покрутила головой девушка, — хотя, — подумав, решила она, — быть может, и то. Ты нужен ему, как писатель. Вот только главным в вашем союзе, абсолютно главным, мечтает быть он.

Муз тем временем удачно завершив переход, улыбаясь во все зубы, неспешной походкой направлялся к ним.

— Я не очень понял твою тревогу, — заметив его приближение, тихо произнёс Козорезов, — но обещаю подумать.

— Опять о любви воркуем, голубки? — продолжая улыбаться, поинтересовался подошедший к ним грек.

— За тебя переживали, ковбой, — как ни в чём не бывало, улыбнулась в ответ девушка. — Но, как оказалось, напрасно. Ты здорово справился.

— Но не так лихо, как ты, — хотя Муз и продолжал при этом искриться улыбкой, в его голосе явственно звякнул металл. — Ты прошла так, словно занимаешься подобными упражнениями по несколько раз в день уже лет сто. Не поведаешь нам, как тебе это удалось?

— Просто повезло, — отмахнулась Муза.

Некоторое время грек буквально сверлил её глазами. Валера это чувствовал. А внешне обе музы просто лучились взаимной симпатией. И пока абстракции вели свой незримый бой, как казалось теперь Козорезову, за его расположение. Сам он решил немного прогуляться.

Местность по эту сторону дороги резко шла на подъём. Но на высоте метров десяти он резко заканчивался. Чтобы разглядеть местность за этим пригорком, Валера решил совершить маленькое одинокое восхождение. Спутников он оставил выяснять отношения.

Теперь, после разговора с Музой, он решил для себя, что дело тут в банальной ревности. Ведь и среди людей не редко случается, что лучший друг и любимая девушка никак не могут поделить между собой предмет своей привязанности. А тут ещё и профессиональная гордость задета, причём с обеих сторон.

Продолжая подниматься, Козорезов вдруг поймал себя на мысли, как легко он за каких-то несколько коротких часов привык к обществу воплотившихся муз. Хотя ещё вчера считал их, в лучшем случае, мифическими аллегориями вдохновения у древних греков. Да что там ожившие музы, он уже начал воспринимать художественные образы, как живые существа. От чего и испытал недавно шок при воскрешении трупа в эпизоде. Тут он вспомнил о предостережении Муза на счёт возможности застрять в этом мире, превратившись в его часть, если воспринять его слишком близко к сердцу и сродниться с ним душой. От этого воспоминания неприятный холодок пробежал по его спине.

Тем временем подъём закончился. Пригорок оказался валом, идущим вдоль всей дороги, насколько хватало взгляда. Позади внизу прямой лентой лежала трасса, по которой тёмной массой всё шли и шли образы. А вот впереди, где-то на полпути к горизонту, дрожало над вечными песками неясное марево.

Вот чего здесь Валера меньше всего ожидал увидеть, так это мираж — призрачное ведение в призрачном мире. Какая-то нереальность в нереальности. Как по матрёшкиному принципу, но с поправкой на нематериальность мира.

Присмотревшись внимательнее всем своим единичным на оба глаза пока ещё, слава богу, зрением, он смог рассмотреть некоторые детали видения. Всё, что удалось идентифицировать, вполне соответствовало стандартным представлениям обывателя о миражах в пустыне. Зелёный оазис, пальмы, а посреди него нечто большое с башнями — толи дворец, толи монастырь. Всё это колебалось и меняло формы.

При виде зелени и пальм оазиса, Козорезов решил, что сейчас должна возникнуть жажда. Ведь он не пил с самого утра, а «сушняк» после вчерашнего баловства с «Бехеровкой» уже давно должен был себя проявить. Однако, в отличие от него, организм так не решил. Пить совершенно не хотелось. И это при том, что он ещё и изрядно потел при перебежках по щиколотку в песке. Оставалось лишь ещё раз удивиться своеобразной природе этого мира.

Под ногами зашуршало. Валера посмотрел вниз и обнаружил, что часть бархана песчаным ручейком сползла к его подножью, обнажив у вершины почти правильной круглой формы валун. Но в следующее мгновение валун открыл глаза, и смачно сплюнул через возникшую несколько ниже глаз щель полную белоснежных зубов, оказавшуюся ртом. Привыкший уже, казалось, ко всему здесь Козорезов всё же довольно громко ойкнул.

Валун, в свою очередь, вздрогнул, поднял глаза и пару секунд рассматривал писателя. Затем из-под песка, напомнив фильмы про восставших мертвецов, выпросталась рука. Её пальцы ловко нащупали в промежутке между ртом и глазами нос, и звучно высморкали его. Пока первая рука вытирала сопли о бархан, появилась вторая и стряхнула песок с остальной части валуна. От этого акта очищения загадочный глазастый и рукастый валун превратился в лысый череп человека, закопанного по самый подбородок.

— Ты кто такой? — с опаской глядя снизу вверх на писателя, спросил череп.

— Валера, — представился Козорезов, сделав на всякий случай шаг назад.

Череп на пару секунд задумался.

— На слуг Того ты, Валера, вроде не похож, — сделал он, наконец, вывод.

— Кого того?

— Пожирателя!

— Кого?

Бывший валун внимательно посмотрел на писателя, прикидывая что-то.

— Думаю, что понимаю, — заключил он, — твой сюжет отъели с головы. Ты из второстепенных, или из массовки?

— Как отъели? — удивился Валера, не обратив никакого внимания на вопрос.

— Ням-ням, — и череп противно пощёлкал зубами, изображая процесс. — Совсем памяти лишился, бедолага. Давай ко мне.

— Куда? — не понял писатель.

— Сюда, — обе руки указали большими пальцами вниз.

— А что ты там делаешь?

— Прячусь, разумеется! Вот же бестолковый огрызок попался.

По всему выходило, что неожиданный собеседник вовсе не нуждался в помощи, как Саид из «Белого солнца пустыни». Напротив, он закопался сам, прячась от какого-то Пожирателя. За кого же он принял меня? Подумал Козорезов. Какой такой огрызок?

— Ты шёл-то куда? — совершенно прекратив опасаться писателя, но, не покидая своего убежища, поинтересовалась голова.

— Мы к Колыбели пробираемся! — охотно сообщил Валера в надежде, что новый знакомый подскажет им кротчайший путь.

— С ума сошёл? — глаза лысого округлились от неподдельного ужаса. — Не ходи туда!

— Почему?

— Сожрут!

— Как?

— Молча! Скрипя зубами!

— Это метафора такая? — улыбнулся Валера.

— Да какая, к чёрту, метафора! — вскипел лысый. — Такого противного скрипа вовек не забыть! Мне повезло, что сюжет затянуло сразу, едва мы покинули Колыбель. Не успели развернуться на зов, и он сожрал нас с хвоста — всех статистов, всех второстепенных и почти до меня добрался.

— Так ты — главный герой! — догадался писатель.

— Вроде того, — согласился череп. — Если б мы успели до своего автора добраться, может ещё и пронесло бы.

— А что помешало?

— Да набрался он, прошлой ночью какой-то импортной гадости, — брезгливо поморщившись, ответил лысый. — Мы притормозили до утра, как муза посоветовала, тут нас за хвост и прихватили. Теперь меня ищут. Без главного героя сюжет не сюжет, как рагу из кролика без кролика!

Козорезову поплохело. Неожиданно всплыло откуда-то в памяти, что в его гениальном исчезнувшем сюжете герой и впрямь был лыс, как коленка. Неужели и правда этот окопавшийся беглец и был всем, что осталось от его надежды на бессмертие в одном ряду с классиками? Но погодите, подумал он, этот сюжет ожидала муза. Женский род! А его грек уж точно не женщина. Значит, с алкоголем просто совпадение. Мало ли писателей периодически напиваются в зюзю импортными напитками?

— А что там? — немного успокоившись, спросил он голову, указывая в сторону, где над песками продолжал клубиться мираж.

Оборачиваться обладатель лысого черепа не стал, да и не смог бы. Но, он явно хорошо знал местность и то, что этот остаток зверски, надо понимать, съеденного сюжета, называл миражом.

— Это город Затерянных Душ. Туда лучше тоже не ходи. Пожиратель рано или поздно доберётся и до них.

Сзади послышались чертыханья, вперемешку с шорохом осыпающегося песка. На бархан лезли отставшие от своего автора музы.

— Вот чёрт, — череп снова сплюнул, — ни слова про меня! — и он так резво вновь себя закопал, что уже через минуту сама встреча показалась Козорезову миражом.

Глава 8

Город Затерянных Душ

Грек и Муза достигли гребня вала одновременно. Муз изо всех сил старался изобразить из себя запыхавшегося на подъёме путника. При этом он, как бы исподволь, рассматривал своего автора. Пока ещё такая опека Валеру забавляла.

— Ты с кем-то разговаривал? — спросил он писателя.

— Разве что с песком, — не сильно греша над истиной, мрачно ответил Козорезов.

— Что случилось? — более чуткая Муза раньше почувствовала настроение своего любимого. — Ты словно увидал…

И тут она проследила его взгляд. Мираж, как оказалось, никуда не делся. Его видели все трое. Вот только реагировали по-разному.

— Ну, кто бы мог подумать, что у этого слепого до сих пор такая мощная харизма, — пробормотал грек. Он снова казался чем-то недовольным. Правда, Валера к пессимизму Муза уже практически привык, потому и не обратил внимания на то, как шевельнулся песок у его ног.

— Это же Город Затерянных Душ! — забыв свои разногласия с Музом, благоговейно произнесла девушка и опустилась на одно колено.

Козорезов с интересом наблюдал за обоими. Сдавалось ему, что обе музы пытаются нащупать в его душе струны, на которых затем можно будет сыграть. Вот только отдавать любому из них власть над собой он ни в коей мере не собирался. А потому просто начал спускаться с бархана, старательно обойдя место, где прятался лысый.

Как он и предполагал, первым нагнавшим его оказался грек. Не то, чтобы он плохо думал о физических способностях женщин. Однако, жизненный опыт подсказывал, что циничный, лишённый всякого юношеского налёта романтики, мужской мозг в решающих ситуациях реагирует быстрее.

— Зачем мы туда идём? — стараясь слышаться совершенно безразличным, поинтересовался Муз. — Если мне память не изменяет, мы торопились отыскать скоростную трассу к Колыбели. Или я нечто упустил?

— Не каждый день бываешь в идеальном мире, — нарочито безразлично ответил писатель, — и потом, при наших скоростях мы ещё успеем.

— Разумеется, успеем, — проворчал Муз. — Вот только зачем посещать по пути сумасшедший дом? Смотрите, как бы, утешая их, не оказались вместе с ними в шестой палате!

— Они вовсе не сумасшедшие, — возразила подоспевшая Муза. — Прежде, чем очернять Приют, ковбой, объяснил бы своему автору, кто в нём обитает.

Они уже спустились с вала, и, поскольку грек никак не среагировал на предложение девушки, Козорезов резко остановился и сел прямо на песок, запахнув полы халата над коленями под поясом.

— Девочки и мальчики, слушайте, — подражая голосу ведущего «Пионерской зорьки» из прошлого его папы, заявил он, — мне надоели ваши закулисные склоки. Не надо меня делить. Меня хватит и на любовь, и на творчество. Это, во-первых…

— Э-э, о чём это ты? — вырванный из мира собственных мыслей, растерялся грек.

— Ты дурак, Козорезов! — без обиняков констатировала Муза.

Теперь Валера и впрямь себя таковым ощутил. А следом пришло остальное отнюдь не сладкое понимание. Он начинал растворяться в этом мире. Он терял волю — самое главное, что отличает автора, от его персонажа. И он внезапно понял, и ничуть не сомневался в своей догадке о том, кто обитает в Городе Затерянных Душ.

— Я иду туда, — объявил он. — Вы со мной?

Девушка не колебалась и минуты.

— Я с тобой.

Чуть дольше возился грек, продолжая ворчать что-то про неполные сюжеты и слепых гениев. Однако, в конце концов, снова обругав непотребными словами само мироздание и всех богов по очереди, что заняло у него изрядно времени, Муз присоединился к паломникам.

— Хорошо, — заявил он, — я пойду. Но только ради того, чтобы спасти моего автора от чар слепого. И снова говорю, что мне эта затея совсем не нравится.

Все трое более не пререкаясь, отправились к горизонту, не доходя которого над песками высились миражи пальм и башен. И даже Валера не обернулся, и не увидел, с какой тревогой в глазах смотрел ему вслед последний осколок его пропавшего сюжета.

Все трое остановились перед призрачными воротами. На вид те выглядели вполне прочными, хотя и парили в проёме башни подобно туману. Рядом сидел привратник — седой старик с длинной бородой, одетый в сильно поношенную хламиду и со смешной остроконечной шляпой на голове.

— Гендальф? — удивился Валера.

— Что? — приложив руку ракушкой к уху, переспросил старик.

— Козорезов, перестань нас позорить, — прошипел Муз. — Если ты не заметил, пропадают пока только нереализованные сюжеты. Если встретим по пути сюжеты фэнтази, ты таких гендальфов в остроконечных шляпах сотни увидишь.

— Как и старух с помелами, — кивнула Муза. — И мальчиков с волшебными палочками, и девочек с контрабасами.

— Вы к кому? — вновь подал голос глухой.

— К слепому, — заявила девушка.

Удивительно, но, как оказалось, на этот раз старик расслышал хорошо. Трижды постучав костлявым кулаком в створки призрачных ворот, от чего те немедленно распахнулись, он указал пальцем куда-то вдаль.

— Вам туда.

Оба Валериных спутника благодарно кивнули, хотя сам он ничего не увидел в указанном дедом направлении.

— Пошли, — подтолкнула его Муза. — Сам же хотел. Теперь уже поздно разворачиваться — ворота закрылись.

Козорезов обернулся. Ворота и впрямь оказались закрыты. Помимо двух огромных засовов размером с железнодорожную шпалу, на створках пламенел затейливый узор наложенного колдуном заклятия.

Грек неожиданно повеселел.

— А не так всё и плохо, — бодро произнёс он, — побывать в этом мире и не поручкаться с Великим слепцом — это, как побывать в московском метро и не погладить нос собаки на «Площади Революции».

Валера заметил, как девушка бросила на его партнёра взгляд полный подозрительности. Это продолжалось не более одного мгновения. Но и грек, заметив его, казалось, несколько смутился.

Неловкую ситуацию разрешил, возникший, словно из-под земли загорелый до бронзоты невысокий мужчина, одетый в козлиную, судя по запаху, шкуру.

— Разрешите представиться, — улыбаясь во весь рот, полный жемчужного блеска зубов, скороговоркой произнёс он, — Одиссей! Для друзей и туристов просто Одя! Уши и, так сказать, глаза нашего мэра!

Заметив удивление в глазах Валеры, он поспешил объясниться:

— Вы бесконечно правы! Большей частью в этом мире живут ещё не получившие своего автора сюжеты. Я — одно из исключений. Великому Слепому нужен был помощник. А так, как женщин он на дух не переносит, пришлось остаться мне. А теперь из-за этого Пожирателя работы столько, что не приведи Зевс! Скрываем недоеденные им сюжеты, ну и вот таких писателей, — Одиссей подмигнул Валере.

— Не надо спешить, — проворчал Козорезов, — я тут не задержусь.

— Как знать, — ухмыльнулся Муз. — Если станешь так тянуть время, то реально можешь заменить Одю на посылках у Гомера.

Как-то незаметно за разговором перед путниками возник дворец, выполненный в стиле Афинского Храма. У дверей скучали за игрой в кости штук десять голых стражей. Из одежды на них были только сандалии и долгогривые шлемы.

— Беда с этими писателями, — снова озорно подмигнув Валере, заявил Одиссей, — пальцы они что ли жалеют лишний раз по клавишам побарабанить? Полгорода голышом ходит!

Совершенно не стесняясь пришельцев, пара бойцов лениво встала, подошли к дверям и толкнули их внутрь. Из недр дворца дыхнуло прохладой и благовониями. Обе музы жадно втягивали эти ароматы — они оказались в своём прошлом.

А вот для обоняния Козорезова эти вонючие курительные смеси были, сравни запаху компостной кучи в огороде на даче родителей. Если так реально пахло в античности, то он бы ни за какие коврижки не согласился бы там жить.

Трон с сидящим на нём старцем возник словно ниоткуда. Сидеть на мраморе даже жарким летом, тем более во мраке дворца, прямой путь к геморрою. От этого великий пиит оказался от пяток по шею укутанным в не выбеленную шерстяную материю. Шерсть «кусалась», от чего он постоянно ёрзал.

Слепец лишь успел открыть рот, как под сводами прозвучал бас:

— Мест в городе нет!

Старик пошамкал беззубым ртом, и хотел снова что-то сказать.

— Совсем нет! — прогрохотал тот же бас.

Слегка хохотнув и шлёпнув Валеру по плечу, оживился Одиссей.

— Они не по программе эмиграции, Ясон, — выкрикнул он, — туристы!

Слепец, похоже, ничего из разговора так и не понял. Из-за его спины вышел широкоплечий атлет, опять в одном шлеме.

— Так бы сразу и говорили, — неожиданно фальцетом произнёс он. — Стал бы я деда вывозить и трубу заплёвывать.

Он нежно поднял старика на руки и пересадил в кресло-каталку, которое очень удачно оказалось рядом.

— Нечего тут рассматривать, — неожиданно проворчал Гомер, отчаянно шепелявя. — А живому писателю тут и вовсе не место.

Валера вырвался из рук, неожиданно схватившего его Муза, и шагнул навстречу Великому Слепому. В нём неожиданно вспыхнула старая — ещё со школьной скамьи — нелюбовь к авторитетам. Ещё тогда, на зло своей учительнице по литературе, он отказывался понять, отчего считается, что Пушкин писал лучше Баратынского, а длиннющие предложения Льва Толстого гениальны, тогда как его самого за тоже самое критикуют.

— Я ищу свой сюжет! — громко объявил он. — И коль уж вы тут навеки застряли призраком, может подскажите: не забредал ли он к вам?

— Призраком… — эхом отозвался старец. — И ты меня сменишь, когда Пожиратель покончит со мной. — Добавил он. — А за свой сюжет не бойся — он его не тронет.

Вспомнив окопавшегося неподалёку главного героя, Валера уныло покачал головой. Верить давно выжившему из ума деду причин не было.

— Уже тронул, — выдавил он из себя.

Рядом совершенно откровенно поперхнулся Муз. Девушка некультурно толкнула писателя в плечо, а затем начала стучать греку по спине.

— Ты рехнулся? — возмутилась она. — Он же твоя муза! Он бы уже знал.

— А ты богат, — скрипуче рассмеялся старик, — целых две музы. Правда, у меня, в своё время, было сразу три!

Отмахнувшись плечом от девушки, и убедившись в том, что Муз прокашлялся, Валера вновь вернулся к интересному старче. Всё-таки любопытно, как приобретаются сразу три музы. Хотя, слепец в молодости явно был красивым мужчиной. Как он, кстати, ослеп?

— Вот так и ослеп, — словно услышав мысли Валеры, пробормотал дед. — Думаешь, с кого я сочинил выбор среди трёх богинь Парисом?

— Так это был ты сам? — восхитилась Муза.

— Сам, — подтвердил слепец, промокая платком слезящиеся глазницы, — вот только богини не любят, когда выбирают не их.

— Разве, выбранная тобой Афродита, не могла тебе помочь? — удивился Муз. — Да кто она после этого?

Гомер грустно рассмеялся.

— Богиням нет дела до какого-то там пастуха, — произнёс он, — выбрал и выбрал. Может мне ещё и повезло. Не известно, какую бы казнь придумала Афродита, не выбери я её. А так я стал великим пиитом. Она обещала мне вечность, и я её получил!

— Здесь, в этом месте? — удивился Валера.

— Ты поймёшь, когда окажешься на моём месте.

Козорезов разозлился. Этот пророк в окружении своих собственных созданий его жутко начал раздражать.

— Я с богинями не якшался, — закричал он, — яблоки им не дарил. Своими собственными персонажами себя не окружал. И на ваше место не претендую. Некому и не за что меня вечностью ни благодарить, ни наказывать.

— Гоголя читал, писатель? — профальцетил Ясон.

— Ты о чём? — не понял Козорезов.

— Не стоит искать чёрта тому, у кого он за спиной!

И Ясон, и Одиссей рассмеялись так, будто сами читали Гоголя за три тысячи лет до его рождения.

— Тьфу на вас, — выругалась Муза.

— Я ж говорил — нечего сюда ходить, — сквозь зубы процедил грек. — Состарившийся ещё до новой эры псих, окруживший себя собственными персонажами и обрывками недосказанных сюжетов.

— Он что-то говорил про Пожирателя, — задумчиво произнёс Валера.

— Это тебе твой барханный друг подсказал? — усмехнулась Муза.

— Так вы всё время это знали! — возмутился Козорезов. — Знали и молчали? Какие же вы друзья после этого?

Валера гневно посмотрел на девушку.

— Но ты-то? — с укоризной произнёс он. — Знала про Пожирателя и молчала! Нас всех могли уничтожить.

— Ну, пока мы живы, Зевс подери, — с улыбкой произнёс Муз. — Тебе же сказали, что твой сюжет жив!

— А он жив? — Валера снова поймал подозрительный взгляд девушки.

— Разумеется, — довольно грубо ответил Муз.

— От чего ты так уверен? — Валера помнил полузакопанного куска сюжета в том вале на границе с дорогой.

— Что за пессимизм, — со вздохом произнёс грек, — я бы знал.

Одиссей тронул руку Ясона, и тот увёз старика куда-то в воняющую мглу. Сам он, где-то незаметно вооружившись медным мечом, приблизился к компании путников и, уставившись на девушку, утратив все признаки веселья, спросил:

— Узнать-то чего хотели?

— Про сюжет, — уже совсем неуверенно, глядя на внушительных размеров ножик, произнёс Козорезов.

— Тебе ответили, — продолжая внимательно рассматривать Музу, сказал герой. — Как ты стала человеком, муза? — поинтересовался он.

— Не тронь её, — посоветовал Муз, — иначе станешь иметь дело со мной.

Герой Илиады приторно улыбнулся и пошевелил мечом.

— Да, — добавил он, — и при встрече скажите Пожирателю, что тут не только я с Ясоном, но и весь состав «Арго». И мы давно уже созданные образы. Наши клинки вполне годятся даже для человека. — И он снова посмотрел на девушку. — Ему тут ничего не светит.

Началась игра в переглядки. Валера смотрел на Музу. Она смотрела на грека. А тот просто прожигал взглядом Одиссея. Так продолжалось пару минут, пока не появился освободившийся от поэта Ясон.

— Колыбель ищите? — Спросил он, как показалось Валере, совершенно равнодушно. — Это рядом. Дойдёте до дороги с историческими фантазиями, а там, чуть за холмами, трасса с космическими войнами.

— И зачем она нам? — поинтересовался Муз.

— Эти джедаи так быстро летают, — усмехнулся Ясон, — вмиг домчитесь до Колыбели. А уж там кому как повезёт.

— Спасибо, — сказал Валера.

Аргонавт как-то очень странно посмотрел на него. Толи с жалостью, толи с сочувствием. Так смотрят на щенят от случайного приплода, которых несут топить в ближайшем озере рачительные хозяева.

— Дорогу к нам не забудь, писатель, — порекомендовал он. — Гомер стар, прочие развоплотившиеся в этом мире писатели — совершенно не годятся для административной работы. Давно ждём молодого хозяина.

— Сплюнь через левое плечо, — посоветовала Муза.

Многоголосый смех был ей ответом. Из тени мрачных стен на свет вышли все древние герои. Муз попятился, а девушка заслонила собой Валеру.

— Я их провожу, — продолжая поигрывать мечом, пообещал Одиссей.

Глава 9

Тени исторических фантазий

На этот раз у ворот их провожали два эльфа. Один высокий, ростом с человека, и с луком за плечами. Второй совсем крошечный и с крылышками, как у бабочки. Крылышки не ведали покоя, от чего малыш постоянно взлетал. Такая летучая судьба ему явно не нравилась, и он с завистью посматривал на лук и стрелы своего высокорослого собрата.

— Когда уже писатели договорятся на счёт эльфов и гномов? — как бы ни к кому не обращаясь, спросил Муз.

— Эльфы остроухие, гномы бородатые, — так же тихо произнесла девушка. — Только с ростом проблема.

— И с крыльями! — пропищал постоянно подлетающий на ветру малец.

— И с крыльями, — согласился грек.

Состояние последнего начинало Козорезова реально волновать. Муз стал хмурен и неразговорчив. Раньше он болтал без умолку. Теперь же, после встречи с Гомером, его было не узнать. Перспектива встречи с Пожирателем у Колыбели его, похоже, сломала. И Муза тоже это заметила. Валера обратил внимание на то, что после выхода из города Затерянных Душ, девушка старается держаться поближе к греку.

А за воротами их вновь ждал песок. Да и самих ворот не стало, едва путники переступили их порог. Оглянувшись, Козорезов увидел только всю ту же песчаную равнину. Даже вала с окопавшимся огрызком сюжета не было на горизонте.

— От чего в вашем мире такое однообразие? — спросил Валера без надежды на ответ, от занятых собою спутников.

— Ты забыл, — неожиданно ответила Муза, — в этом мире всё так, как ты себе представляешь. Лично я сейчас иду по влажной от дождя берёзовой роще.

— Это у меня, значит, такое бедное воображение?

— Это значит, что ты так расстроен, что весь мир кажется тебе пустыней.

— Но дворец Гомера мы все увидели одинаково, — ехидно заметил писатель.

— Ты так думаешь? — хмыкнула Муза. — Каким он тебе показался? Я не про призрачные ворота и колдуна в шляпе. Сам дом?

— Что-то на вроде храма Зевса, — уже осторожно, чувствуя подвох, произнёс он. — А вы его другим видели?

Девушка покосилась на мрачного Муза. Видимо ковбой и ей внушал теперь некоторое беспокойство.

— Это из той же истории, — наконец произнесла она, — от чего ты видишь свою музу представителем античного мира. Лично мне дом слепца показался пастушьей хижиной. Собственно, ты и сам слышал — он был пастухом.

Вот и верь теперь собственному зрению, подумал Валера. Для меня пески, для неё берёзовая роща. Может я, и правда, растворяюсь здесь? Он посмотрел вниз на свои волосатые ноги. По крайней мере, его халат пока не превратился в кольчугу.

— Зря он ждёт, — внезапно очнувшись от каких-то своих мыслей, произнёс Муз. — Ты не займёшь его место.

— А его сюжет? — Как-то очень резко спросила девушка.

При этих словах грек посмотрел от чего-то не на неё, а на писателя. Потом как-то неестественно рассмеялся и сказал:

— Рукописи, как правильно сказал один персонаж, не горят! Даже не написанные, добавлю от себя. Мой автор станет самым великим писателем!

— Зевс меня возьми, — выругалась девушка.

— Мне бы твою уверенность, — прошептал Валера.

Некоторое время шли абсолютно молча. Писатель изо всех сил старался с помощью воображения обратить надоевший песок под ногами в сочную траву. Но толи Муза пошутила, толи воображения не хватало — песок оставался песком. Девушка с тревогой за ним наблюдала и хмурилась. В её абстрактную головку никак не приходило мыслей, как бы поднять настроение своему возлюбленному. О чём думал — если он вообще о чём-то думал — грек, сказать не представлялось возможным. Его лицо ничего не выражало.

— Так, — не выдержала, наконец, Муза, — давайте-ка устроим привал. Вам не кажется, что пора кое о чём поразмыслить всем вместе, — она сделала ударение на последних двух словах.

— Мы же должны торопиться, — без особого, правда, энтузиазма, произнёс Козорезов, но всё ж таки послушно остановился.

Грек тоже остановился, но ничего так и не произнёс.

— Садитесь, — предложила девушка.

Все трое сели. Девушка опустилась на колени по-японски, Валера, сложив ноги по-восточному, Муз присел на корточки. Так образовался живописный кружок — джинсово-кожаная дама, смуглый мужчина в белом хитоне и молодой человек в банном полосатом махровом халате на голое тело.

— Вам обоим не кажется, — начала Муза, заметив, что никто другой инициативу проявить не спешит, если вообще желает, — что прежде чем соваться в Колыбель к этому пресловутому Пожирателю…

— Я бы теперь назвал это место Логовом, — горько усмехнулся писатель.

— … нам надо разобраться с имеющимися на этот момент в наших руках сведениями и разработать план действий?

Поскольку оба её спутника продолжали упрямо играть в молчанку, развивать тему вновь пришлось ей же.

— Что мы теперь знаем и чего не знаем?

Она поочерёдно посмотрела вначале на ковбоя, казалось полностью ушедшего в созерцание собственного внутреннего мира, а затем на Валеру. Тот, по крайней мере, смотрел на неё, что уже было не плохо.

— Мы теперь точно знаем, куда уходят сюжеты, и что там с ними происходит.

— Но не знаем, почему они уходят, — подал голос Козорезов.

— И с чего ты решила, что мы знаем их судьбу? — неожиданно очнулся грек.

Обрадованная и вдохновлённая уже тем, что обоих, наконец, удалось привлечь к разговору, Муза принялась бодро развивать успех.

— Не думаю, что нам так важно, почему они уходят, — предположила она, — если мы знаем конечную точку пути. А то, что с ними там происходит… разве не рассказали автору тот несчастный, не дожёванный лысый, и нам всем в Городе Затерянных Душ?

К её удовольствию, спутники окончательно очнулись и всё активнее принялись обсуждать создавшееся положение. Они спорили с ней, но того девушка и добивалась. Спор воспламеняет сознание и побуждает к работе разум. Помимо всего, в споре, как общеизвестно, рождается истина.

— Э-не! Нам вовсе не безразлично, что вынуждает сюжеты бросать своих муз и авторов и отправляться на заклание, если мы сами собираемся приблизиться к логову Пожирателя! — возразил оживившийся Валера.

— И от чего мы решили, — вторил ему Муз, — вернее сказать, почём мы знаем, что сюжеты там гибнут?

— Но лысый же рассказал..

— Лысый рассказал мне только, — подхватил мысль грека Козорезов, — что он сумел сбежать. И только это объективно. А его слова про «отъели» чисто его субъективное ощущение.

— Может у них там внеочередной Вселенский Слёт Сюжетов, — выдвинул предположение грек, — или курсы повышения качества! Почём нам знать?

— Но мы хотя бы знаем о существовании некоего «Пожирателя», который за всем этим стоит, — не сдавалась Муза. — Кроме того, я думаю, все по-прежнему согласны, что сюжеты надо вернуть?

Все закивали.

— Короче, мы, как и раньше, знаем, что ничего не знаем, — весело подытожил грек, — и как те аргонавты, продолжаем идти к известной цели без всякого понятия о препятствиях и испытаниях, которые нам предстоят.

И все трое дружно рассмеялись.

Подобный исход их маленького совещания ничуть не обескуражил, и уж тем паче не расстроил Музу. Главная цель оказалась достигнутой — боевой дух и хорошее настроение вернулись, на покинутые было места.

— А далеко ли до этой дороги исторических фантазий? — поинтересовался приободрившийся Козорезов.

— Не думаю, — немедленно ответил, уже оказавшийся на ногах грек, указывая рукой куда-то вдаль.

Также поднявшись, и Валера, и девушка, обнаружили почти на горизонте вьющуюся ленту дороги. Она казалось, шевелилась. Примерно так выглядит муравьиная тропа, если смотреть на неё с некоторого расстояния.

С той огромной скоростью, с которой писатель и его музы способны оказались передвигаться в этом мире, они уже через несколько минут с интересом наблюдали это движение, располагаясь в непосредственной близости. На этот раз они облюбовали невысокий холмик метрах в десяти, на котором, совершенно неожиданно для себя, Валера обнаружил пару кустиков чахлой травки, торчащих из песка. Видимо его усилия всё же дали некоторые, так сказать, всходы. Он некоторое время любовался ими, от чего, как ему показалось, травка даже начала приподниматься и наливаться сочными красками, но тут до него донеслось невнятное ворчание грека, и вполне отчётливый полный возмущения возглас Музы:

— Ну, нет, что за чушь!

С сожалением покинув свой оазис, он присоединился к остальным наблюдателям. И принялся высматривать причину их недовольства.

Сам Козорезов очень любил историю. Он даже несколько сезонов отработал на раскопках, нанимаясь на лето рабочим в археологические партии. А в путешествиях по миру в первую очередь интересовался не стоимостью лежаков на местных пляжах, а историческими достопримечательностями и музеями тех мест. Он с удовольствием читал труды древних философов, хорошо знал основные события и даты мировой истории. А уж историю родной страны мог бы, пожалуй, сам преподавать в школе.

От этого он не любил читать художественную литературу на исторические темы. Что уж говорить о кино. Теперь, взглянув на дорогу, по которой шествовали сюжеты, он только лишний раз убедился в своей правоте.

Мимо, как раз, проплывал сюжет, описывающий досуг Александра Македонского в покорённой Персии. Царь возлежал на коврах, а перед ним извивались в танце стройные девушки в бикини, прозрачных шальварах и с прикрытыми лицами. В отличие от Валеры, Александр явно получал от танца удовольствие.

— Как тебе красотки? — усмехнулся Муз.

— Вполне, — согласился писатель. — Их автор, вероятно, проводит вечера в стриптиз барах. Только к чему тогда писать о столь далёкой истории, если все твои знания о ней ограничиваются безграмотными фильмами и представлениями в соседнем кабаке.

— От чего же так? — откровенно подначивая, спросила его Муза. — Александр и по возрасту подходит, и рабыни перед ним танцевали.

Валера взглянул на улыбающуюся Музу.

— Ну, уж ты-то была там, и должна помнить. В то время не существовало ещё нижнего белья, даже простых трусов, не говоря уж о бикини, — ответил он ей в тон. — А первое подобие бюстгальтера и вовсе изобрели только в Римской империи, да и то далеко не сразу. Так что эти девочки должны танцевать перед царём либо голыми, либо в одних набедренных повязках.

— Хочешь, я тебе потом так станцую? — девушка игриво подвигала бёдрами.

Но Козорезов никак не мог успокоиться, ибо из него, как говорится, попёрло. Вся его неприязнь к произведениям, претендующим на историческую достоверность и их создателям, вырвалась, наконец, наружу.

— А что это за прикрытые лица? — возмущался он. — С чего бы рабыням закрывать лица от своего хозяина? Не говоря уже о том, что женщины даже свободные тогда ещё не были скованными догмами, не родившейся религии, и лиц не закрывали.

— Во даёт! — восхитился грек.

Танцовщицы давно уплыли в сторону Колыбели, а Валера всё кипятился, как забытый на плите чайник. А едва он начинал остывать, как Дорога преподносила очередной повод, словно кто-то специально подбрасывал дров в топку.

Теперь мимо шли пешие и конные, в шкурах, кольчугах, латах, а то и с голыми мускулистыми торсами героические воины всех времён и народов. Лица у них всех выражали суровую решимость умереть, не посрамив чести, в ближайшем же сражении. С жёнами и возлюбленными все они, похоже, уже попрощались, а с врагами собирались встретиться в ближайшем будущем, перебив попутно десятки и сотни их приспешников.

— Кто мне ответит, — вновь взвился Козорезов, — кто из авторов первым додумался поместить меч воина у него за спиной? Это же не карабин! Ладно ещё в фэнтази фильмах ради придания большей брутальности образу героя. Но в произведениях с претензией на историческую реалистичность! Ни в одну эпоху, ни в одной стране мира меч не вешали за спину!

Спутникам разбушевавшегося писателя становилось уже не до смеха. Они с ужасом представили себе, что начнётся, если на Дороге появятся сюжеты про средневековую Европу. Чистенькие, одетые в выглаженные камзолы от кутюр хорошо пахнущие бароны, образованные на столько, что между охотами и дуэлями пишут стихи прекрасным дамам. Это при том, что в действительности абсолютное большинство из них были тогда совершенно безграмотными. Одежда, хранившаяся сложенной в сундуках, выглядела соответственно, за неимением утюгов. И даже короли мылись не чаще пары раз за всю жизнь.

— А где их щиты? — не успокаивался, тем временем, Валера. — Конечно, щит мешает разглядеть стройность и мускулистость фигуры, но верить в то, что воин, хоть древнегреческий, хоть римский, хоть европейский ходил в бой с одним мечом — абсурд!

Спутники писателя переглянулись.

— Пора его отсюда уводить, — с тревогой произнесла Муза.

— Это точно, — согласился грек. — Благо здесь сюжеты двигаются медленно, промежутки между ними значительные, а Дорога не широкая. Переправимся все вместе.

Дружно подхватив, продолжавшего разгорячённо возмущаться Козорезова под руки, они силой потащили его на противоположную сторону. Им пришлось отвести его метров на пятьдесят и усадить на подвернувшуюся кстати кочку спиной к Дороге. Только тут им удалось перевести дух. А верная Муза ещё и привела в относительный порядок своего героя, расправив на нём многострадальный халат и пригладив волосы.

— Ему бы в критики, — подумала она вслух. — Видел, как распалился!

— Критиками, как и редакторами, становятся чаще всего несостоявшиеся писатели, — ответил ей Муз, — а мой автор скоро станет Великим писателем!

— Наш автор, — поправила девушка.

— Поздно спохватилась. Ты его оставила… как автора, — быстро добавил грек, заметив недобрый блеск в глазах спутницы. — Так что к нашей грядущей славе не примазывайся. Он только мой автор.

Какая слава, какое величие, думал меж тем, остывший Валера. Сижу почти голый посреди пустыни невероятного мира в странной компании, разговариваю с миражами, и гоняюсь за сюжетом, которого даже не помню. И что самое удивительное, отметил про себя он, ни есть, ни пить до сих пор не хочется. Может и я уже стал абстракцией. Может и впрямь предстоит сменить Великого слепого на посту мэра Города Затерянных Душ. Чем не карьера для писателя-неудачника.

Тут он, наконец, обратил внимание, что пока он предавался своим невесёлым мыслям, перепалка между его спутниками дошла до стадии «да, ты кто такой?». Оба стояли боком к нему и лицом друг к другу. Девушка, уперев руки в свои джинсовые бока, а грек, гордо сложив их на груди. Ещё с минуту послушав их, Козорезов коротко произнёс:

— Брэк.

Муз тут же опустил руки и сделал шаг назад. Однако Муза, похоже, отступать не собиралась.

— Что? — переспросила она, повернувшись лицом к писателю. — Ты слышал, какую чепуху он несёт? Это, оказывается, он из тебя писателя сделал!

— Сделает, — поправил тот.

— Сделает, — поправилась Муза.

— Великого!

— Не, ну ты это слышишь!

— Стоп! — рявкнул Валера. — Прекратить. Довольно! На минуту отвлечься нельзя — сразу собачиться начинаете.

Девушка обиженно поджала губы, считая себя невинно пострадавшей за правду. Грек же, хотя и отвернулся, но на его губах играла победная улыбка. Ведь автор официально не поддержал ничью сторону, а значит, фактически, как он полагал, оказался на его стороне.

— Всё, перекур окончен, — произнёс Козорезов уже спокойным голосом. — Пора добраться уже до пресловутой скоростной магистрали. Не терпится мне с этим Пожирателем поближе познакомиться.

Глава 10

Цель — Колыбель

— А как вообще появились музы? От кого вы произошли? — удобно устроившись в кабине попутного космолёта, несущегося над Дорогой в сторону центра этой бесконечной пустыни, поинтересовался Козорезов.

— Ого! Чего это тебя, дружище, в эзотерику потянуло? — неподдельно удивился Муз.

— Время в пути скоротать, — предположила девушка, закинув ноги на резервный пульт управления нелинейными гипердрайвами гравитационного скачка.

— Для общего развития, — сообщил Валера. — Согласись, не каждый день оказываешься в идеальном мире и передвигаешься верхом на образе звездолёта к Колыбели вдохновения, где тебя ждёт Пожиратель сюжетов.

При последних словах писателя грек поморщился, словно вместо сладкого яблока ему дали откусить неспелый лимон. Муза как-то нервно рассмеялась:

— Любопытство сгубило кошку!

— И сделало из обезьяны человека, — добавил Валера.

— Труд сделал из обезьяны человека, — поправил грек.

— Ты мне тут лозунги из трудовой колонии общего режима не декламируй, — посоветовал писатель. — Труд сделал из человека лошадь. А вот когда обезьяне стало любопытно можно ли как-то достать банан раньше, чем он свалится ей на голову сам, она и сделала первый шаг к хомо сапиенсу!

— Тогда таких хомов целый зоопарк и цирк в придачу!

— Не хочешь рассказывать, так и не надо, — Валера сделал вид, что обиделся. — Тайна, понимаешь, великая.

— Не тайна, милый, — спохватилась Муза, испугавшись, что любимый обиделся, в том числе и на неё. — Просто точно этого никто не знает, ведь не ты, не мы даже, не присутствовали при начале времён. Одни легенды.

— Легенды, как правило, это описание реальных событий, обличённое в доступную свидетелям форму, — процитировал Козорезов какой-то справочник, изданный обществом уфологов на деньги самого общества уфологов. — Валяй, Муз, время есть.

Писатель подмигнул девушке. Та просительно посмотрела на Муза. Грек театрально закатил глаза, уселся поудобнее на угловатом анигиляторе углового пространства, передвинул рычаг управления турелью боевого бластера в положение «выкл.», закинул ногу на ногу, едва не задев колбу с антивеществом, и подперев кулаком подбородок, произнёс:

— Ну, ладно, расскажу.

— Только прошу тебя, — Валера сложил ладони лодочкой в молитвенном жесте, — попроще! Без заумных философиев.

— Они академиев не кончали, — не упустила случая подразниться Муза.

Вначале показалось, что грек насупился от обиды. Однако, это оказалось не так. Он просто сосредотачивался. Ведь его попросили изложить красочную тысячелетнюю легенду буквально в двух словах. А это требует не малого таланта рассказчика. Необходимо ухватить главное, но не дать повествованию стать похожим на армейскую сводку — ёмкую, но абсолютно бесцветную, как чёрно-белая фотография.

— Итак, — начал он.

А как было начать иначе? На английском это звучало бы в два раза короче. Но кто тут присутствовал из детей Альбиона или их непутёвых младших братьев из Северной Америки? Совершенно никого. Поэтому Муз начал именно так.

— Боги, сотворившие всё, что мы способны видеть, осязать и обонять, были от природы творцами. А, как я уже сообщал ранее, способность творить даётся симбиозом с музами. Нет музы — нет вдохновения. Нет вдохновения — никаких творений.

Муз внимательно оглядел свою аудиторию. Внимание, собранное началом речи, его вполне устроило. Он переменил позу, случайно нажав на катапульту экипажа. С удивлением проследив через прозрачный потолок кабины за удаляющимся по баллистической траектории креслом пилота, он продолжил.

— Учитывая, что боги, сотворившие мир, сами толком не знали, кто сотворил их самих, и отдавали первенство некоему Вселенскому Сверх разуму, то вполне будет справедливым предположить, что и нас создал он же. Об этом же свидетельствуют, говоря языком человеческой науки, наши видовые сходства.

— Сходства с кем? — не понял Козорезов.

— С богами, разумеется.

— А, ну, конечно же, — усмехнулся Валера, и аккуратно снял ногу грека со второй педали катапульты, спасая второго пилота от повторения судьбы первого. — Я тут в обществе двух божеств в абстрактном варианте.

— Кое-что общее действительно есть, — робко произнесла девушка.

— Это тайна? — поинтересовался Валера, стараясь сдержать излишний сарказм.

— Нет, — просто сказал Муз.

— Так же, как музы, лишившись автора и не найдя другого постепенно чахнут и даже могут умереть, — сообщила девушка, — так и боги, лишившись поклонения и веры, слабеют и однажды совсем исчезают, растворяясь в идеале.

— Я о богах лучше думал, — усмехнулся писатель.

Хотя, что он мог знать? Ещё вчера он и представить не мог, что его девушка, с которой он проводит отнюдь не только дни — бесформенная абстракция. И только воля его воображения придаёт ей форму.

А разве мог он ещё утром представить, что станет пререкаться с Гомером, бороться взглядами с Одиссеем, бегать почти голышом по пустыне со скоростью ветра. А теперь он ещё и летел на конструкции, которая просто не могла существовать в силу физических законов и технических неразрешимостей.

— Боги тоже лучше думали о себе, — легко согласился Муз. — Им пришлось непросто осознать истину своего не первородства. Понять, что они не первые в цепочке творений.

— Кто же был первым, и как он обошёлся без музы? — поинтересовался Валера, осторожно снимая руку Музы с клавиши самоуничтожения корабля.

Посмотрев на бортовые атомные часы и сверив их со своим, не известно, откуда взявшимся брегетом, Муз решил, что время для ответа у него ещё есть. Он поёрзал на своём месте, задел педаль, и таки отправил второго пилота куда-то в неизвестность, ибо космоса вокруг не существовало.

— Если бы ты знал про самого первого бога, и про самую первую музу? — вкрадчиво поинтересовался Муз. — Что бы это изменило?

— Ничего, — просто согласился Валера, — но интересно же знать.

На самом деле ему и правда, было любопытно. А кому бы не было? А раз уж оказался в таком месте, и с такими спутниками, то, как говорится, сам бог велел. Хотя именно с богом проблема и выходила.

— Можно я зайду издалека? — спросил Муз.

— Если коротко никак не получается, — согласился Валера, устраиваясь поудобнее на системе аварийных солнечных парашютов.

Согласно кивнув, грек пнул ногой зазевавшуюся корабельную крысу, и принялся терпеливо разъяснять.

— Все миры существовали всегда, — начал он. — Просто существовали вместе со вселенной. Они рождались с ней, с ней и умирали. И тот, кого ты называешь самым первым богом, родился вместе со вселенной, осознал себя и сразу соскучился.

— Представь себе одиночную камеру размером с бесконечность и даже без сортира, — встряла Муза.

— Он бы так и скучал, не обнаружь на теле своего разума паразита, который, видимо, родился вместе с ним. Эдакий недоразвитый близнец бога.

— Он даже хотел его отринуть, — опять влезла Муза.

— Да, хотел, — согласился грек, — но скоро понял всю пользу смешного прилипалы. С его помощью он мог творить!

Как ни странно, ничто пока Козорезова не шокировало. Нечто подобное он и сам подозревал. А кое-что ему поведали и сами спутники. Например, о том, что творчество не возможно без них, как пищеварение без кишечных бактерий. Короче, музы оказались элементарными грибами. Получая от автора пищу и необходимые для развития эмоции, они отдавали озарение и вдохновение.

— А дальше бог придумал ваш материальный мир, — сообщил Муз.

— Чем-то надо было помыкать, — усмехнулся Валера, разглядывая рычаг нивелирования субсветовой скорости.

— Нет. Ты ошибаешься. — Вздохнул грек. — Вернее, изначально так и планировалось. Однако, вышло иначе. Миры разделились, и между ними остался лишь очень узкий переход. Сквозь него не могли проникнуть даже боги.

— А я думал, что выражение «боги нас покинули» — это метафора.

— Увы, нет.

— А как ты тогда попал ко мне, а я к вам? — Валера чувствовал какой-то подвох, и желал разобраться до конца.

— Остался узкий переход, — напомнил Муз.

— Он преодолим, но только для некоторых избранных, — пояснила девушка. — Понимаешь? Это про тебя!

— А муза избранного, — продолжил Муз, — поскольку является его симбионтом, так же может проникать в материальный мир. И как мы здесь можем наблюдать, — ощерился он в сторону подруги автора, — весьма успешно.

В эту минуту очень захотелось Валере засветить в глаз собственному вдохновению. Но тот, словно что-то почувствовав, отодвинулся с линии досягаемости, опрокинув попутно ведро с солнечной плазмой, приготовленное для смазки звёздной трансмиссии. Звездолёт затроил и сбавил скорость.

Интересно, вдруг подумал Козорезов, если я могу летать на образах, то и управлять ими, пожалуй, могу. С этой мыслью, не говоря больше ни слова своим спутникам, он полез в освободившуюся кабину пилотов. Хоть там и не было теперь кресел. Зато и катапультировать его из-под разбитого колпака кабины не было никакой возможности.

— Зевс мой, какого Аида он творит! — слишком поздно спохватился грек.

— Я бы никогда и ни за что не стала бы музой и женщиной ординарного человека, — гордо объявила Муза.

В этот момент Валера добрался до рычагов управления, которые оказались ровно, как у самоходки С-1. По всей вероятности, автор служил механиком-водителем в артиллерии. Тем легче. КАМАзовская коробка, вместо руля два костыля.

Резкий рывок левого фрикциона, и космоплан легко сойдя с траектории, пошёл влево от Дороги. Распугав мелкие сюжеты, бредущие по тропинкам, образ взмыл вверх под таким углом, что в страшном сне снится ассам пилотирования. Затем, повращавшись в плоскости, пробуя управляемость, аппарат по огромной дуге начал возвращаться.

— Меня сейчас вырвет, — пожаловался Муз, прижатый перегрузкой к системе охлаждения реактора, — вернись на Дорогу. Что ты затеял?

— Думаю, что знаю, — прокричала Муза, стараясь перекрыть скрип и грохот ломающихся переборок.

— Просвети, — прокашлял Муз.

— Он не желает идти, как баран в стаде, а собирается зайти с фланга!

— Умно, хотя и бесполезно, — пробормотал грек, но девушка его не услышала.

Где-то внизу несколько раз вспыхнуло. Тонкие и длинные сигары устремились вслед космолёту. Заработало ПВО.

— Пожиратель спохватился, — перекрикивая свист ветра в разбитой кабине, сообщила девушка.

— Теплонаводящиеся боеголовки, — усмехнулся Валера, закладывая очередной вираж, — вот только у нас антиграв — никакого теплоотделения!

— Может он просто не хочет нас уничтожать, — предположил Муз.

— Зачем тогда пальба?

— Демонстрация возможностей.

— На кой чёрт?

— А какого Аида мужики, добиваясь расположения женщины, хвастаются своей мускулатурой или, за неимением её — интеллектом? Показывает нам глупым, что он достойный партнёр.

— Хотел бы он быть партнёром, не стал бы меня обкрадывать.

Козорезов легко увернулся от ракет и решил подумать о герметизации кабины. Как и следовало ожидать в этом мире, его желание тут же воплотилось в реальность. Свист ветра стих, и снова можно было общаться, не перекрикивая его.

— Ты, видно, глухой, — уже без надрыва произнёс грек, — я же говорил тебе, что твой сюжет цел и невредим.

— И где же он?

— Не знаю где, но цел. Музы при сюжетах, как овчарка при стаде. Я почувствую любое изменение.

— И что ты чувствуешь сейчас?

— Только то, что мы уже совсем близко. Тормози! Колыбель прямо перед тобой.

С высоты, на которую они забрались, это было похоже на паутину, образованную нитями Дорог и прожилками тропинок. В самом центре рисунка полусферой возвышался чёрный курган со множеством пещер, сверху напоминающий жирного огромного паука с сотней разверзнутых пастей, в которые медленно втекали разноцветные ручьи обречённых на заклание сюжетов.

В какой-то момент у Козорезова мелькнула трезвая мысль: а не расстрелять ли логово врага из бортовых бластеров. Он пошарил по приборной панели, но никаких пусковых кнопок или скоб не обнаружил.

— Это почтовик, — подсказал грек, — у него нет оружия.

Валера напряг фантазию, пожелав на крылья две мощные плазменные пушки. Он даже покраснел от напряжения мозговых мышц, но пушки не появились.

— Прости, дружище, но бабушку не сделать дедушкой даже в идеальном мире, — грустно пошутил Муз. — Из почтовика истребитель не получится. Кроме того ты подумал о судьбе сюжетов, уже прошедших врата? Уничтожив Пожирателя, ты и их уничтожишь. Так что пикирование с самоубийственным тараном тоже отпадает.

— Как же тогда быть? — растерялся писатель.

— Садимся поближе, а там поглядим, — посоветовал грек.

Глава 11

Давай познакомимся

Космолёт приземлился у самого порога Колыбели. Это было не просто, учитывая потоки сюжетов, вливающихся в неё со всех сторон. Пришлось некоторое время лавировать и примеряться, дабы кого случайно не задеть и не раздавить.

Козорезов аккуратно вылез из кабины и прислушался. Однако, ни чавканья железных челюстей Пожирателя, ни стонов и криков пожираемых он не услышал. Хотя, мимо него обречённо отправлялись в неизвестность стройными и не очень рядами многочисленные чужие сюжеты.

В то же время, как ни странно на их собственную компанию никто не обращал никакого внимания. Образы просто обтекали космолёт с обеих сторон, а сам Пожиратель, либо его приспешники никаких оборонительных или наступательных действий не предпринимали. Такое пренебрежительное отношение к их спасательной экспедиции казалось даже несколько обидным.

Теперь все трое сидели на ещё прохладной после стремительного полёта обшивке аппарата, растерянно озираясь вокруг.

— Нас даже не замечают! — удивилась Муза.

— Скорее, игнорируют, — произнёс Валера.

— И каков, в таком случае, наш план действий? — поинтересовалась девушка.

Оба посмотрели на зачинщика этой экспедиции. Грек сосредоточенно думал, или умело делал вид, что погружён в мысли. Наконец он вздохнул и поднялся на ноги.

— Пойду-ка я на разведку, — сообщил Муз. — Ждите тут и не двигайтесь.

— Нам не стоит разделяться, — возразила Муза. — Пойдём все вместе.

— Предлагаешь сунуться в неизвестность всем разом?

— Он прав, — поддержал грека писатель, — мы ведь даже не знаем, что там, в действительности происходит.

— Береги нашего автора, — посоветовал грек, — тут все игры заканчиваются. Постараюсь всё выяснить, тогда и решать станем.

И парень исчез так быстро, что никто не успел и слова произнести. Валера растерянно посмотрел на девушку.

— Он скоро вернётся, — ободряюще произнесла она.

— Конечно, вернётся, — согласился Валера.

— Не смотря на все наши с ним разногласия…

— Из-за меня? — невесело усмехнулся он.

— Разумеется, — подтвердила она. — Мы оба знали, что ты — избранный. Но, я желала стать чем-то большим, чем просто музой.

— А у него был чисто деловой подход, — подражая голосу грека, произнёс писатель. — Очень даже понимаю.

Девушка смущённо улыбнулась.

— У него имелся опыт работы с избранными авторами, понимаешь? А я просто влюбилась в тебя!

— И перед тобой встал выбор, — кивнул Валера. — Скорее, он же его и поставил.

— Пойми! — почти умоляла девушка. — Он когда-то был музой самого Шекспира! В нашем мире это дорогого стоит.

— Задавил авторитетом, — констатировал Козорезов.

— Не совсем так, — возразила она, — просто помог стать для тебя осязаемой в обмен на должность. Он знал, как это можно сделать. А я была просто влюблённой дурой!

Валера обнял Музу и долго не отпускал. Он поражался теплу, исходившему от её тела, такого реального и нежного. Он пытался сказать самому себе, что обнимает абстракцию, плод своего воображения, но из этого ничего не выходило. Тепло её оставалось реальным, а слёзы такими же солёными.

— А знаешь, — сообщил он, — есть такая поговорка…

— Всё, что ни делается — к лучшему? — сквозь уже совсем редкие слезинки поинтересовалась она. — Так говорят люди?

Он кивнул, и прижал её ещё крепче.

— Вот только не пойму, — не отпуская девушку, спросил Валера, — от чего ты всегда называла его ковбоем?

— Я так его вижу, — насколько позволяли объятия, пожала плечами Муза.

Козорезов тут же отпустил её, будто обжёгся.

— Ты не забыла, что я — автор? — немного грубо с ноткой ехидства поинтересовался он. — Иносказания и, уж тем более, прямой обман я вижу очень издалека.

— Прости, — девушка снова попыталась прижаться к нему, но наткнулась на ладонь его вытянутой в её сторону руки. — Я действительно так его вижу! Только не ковбоем, скорее бандитом с кольтами на бёдрах! Ведь он обманул и меня, и тебя!

Она упала на своевременно подставленное плечо писателя и расплакалась, чему теперь он более не препятствовал.

— Эти Великие, они во все времена такие сволочи! — причитала Муза сквозь рыдания. — Ведь он сказал тогда, что, став твоей женщиной, я ещё более стану вдохновлять тебя! А в результате, ты на целый год выпал из творчества вовсе!

Козорезов снова вспомнил тот год. Лучше б и не вспоминал. Перед глазами пронеслись дни и месяцы, обиженные им друзья и родственники, измученная прихотями и грубыми желаниями Муза. Заваленная бутылками и бумагами с отрывками прозы и стихов квартира. Смрад давно не стираных носков и вонючих тапок.

— Ему-то, зачем это было? — хмуро поинтересовался Валера, уже сильно передумав идти спасать маленького тирана. — И почему ты молчала раньше?

Удобно устроившаяся на его плече девушка, теперь отвечала почти спокойно. Подобные перепады женского настроения были Валере совсем не в новинку, от чего не произвели на него никакого впечатления.

— Откуда мне знать?

— А если подумать? — Валера погладил свою абстракцию по голове.

Как и всякая женщина, на ласку Муза ответила потоком информации. Оставалось только отловить, и отсортировать зёрна от плевел. В итоге вышло нечто наподобие этого:

— Я много раз пыталась вернуться, глядя, как ты пропадаешь. Но Он говорил, что лишь, опустившись на дно, можно затем высоко всплыть! Он говорил, что только из хорошо унавоженной почвы вырастает огромный плод!

Сволочь, конечно, подумал Валера, но как же он оказался прав!

Девушка перевела дух.

— А раньше я молчала, потому что…

— Не продолжай, — попросил Валера, — это я уже понял. Лучше побольше про грека и Шекспира.

— Как-то не вовремя, — усомнилась Муза.

— Да брось ты! Сидим — ничего не делаем. Ждём нашего разведчика. Вокруг ничего не меняется. А он велел ждать. Вот и подождём. Рассказывай.

Муза посмотрела вниз, на проходящие мимо образы и сюжеты. Среди них были и почти точные копии шекспировских страстей, по отсутствию таланта современных авторов, перешитых на нужный манер.

— Ты же мёртвого достанешь! — посетовала она.

— Вы же сами практически боги, если верить вашей легенде, — парировал он. — Недоразвитые немного, но боги!

Сравнение с богами девушке явно пришлось по сердцу. Она вся просияла, даже невзирая на окружающую тревожную обстановку. Какай же даме неприятно, когда её называют богиней. Про недоразвитость она просто пропустила мимо ушей.

— Так что там с Шекспиром? — повторил свой вопрос Козорезов.

— Шекспир, как и ты, был из числа избранных, — повторила Муза, — он мог проникать в этот мир и напрямую искать сюжеты. И тогда наш ковбой вдруг обнаружил, что муза избранного и сама становится способной перемещаться в материальный мир. Ты понимаешь, что это для нас значит?

— Что?

— Вы — люди, даже не понимаете своего счастья! Иметь тело, соприкасаться, ощущать запахи, ходить, сидеть, лежать… обнимать!

— И умирать, — добавил Валера. — Мне вот не доводилось ручкаться с Александром Македонским. А лет через сто меня даже правнуки не вспомнят.

— Именно тебя, как раз, вспомнят, — успокоила Муза, — ты же избранный!

— Ну да, — усмехнулся писатель, — Гомер, Шекспир и Козорезов!

Они помолчали.

Грека всё не было, да и вокруг ничего не менялось. И хотя причин для тревоги вроде бы не виделось, Валере стало как-то неуютно на душе. Какое-то очень неприятное предчувствие угнетало его разум. Зачем-то вспомнилось, как Гомер пророчил его в свои приемники в этом мире, в городе Затерянных Душ.

— А были избранные, которые остались здесь навсегда? — поинтересовался он. — Я как-то забыл спросить Одиссея.

Она посмотрела на него так грустно, что это и было ответом. И всё же девушка ответила и вслух:

— Про Сент-Экзюпери ты, разумеется, знаешь.

— Знаю только, что не так давно нашли его самолёт.

— А сам он исчез.

— Да, о его судьбе, его последних часах и минутах ничего не известно. Нигде не смогли найти никаких записей или донесений о воздушном бое, в котором он был сбит.

— Никакого боя и не было. Он здесь.

— В этом мире?

Перспектива пообщаться с величайшим мастером заворожила писателя. Раз уж он вхож сюда, то от чего же не воспользоваться. Разумеется, как только они разберутся с Пожирателем сюжетов.

— Ничего не выйдет, — словно прочитав его мысли, сказала Муза, — Маленький Принц оказался большим эгоистом. Он завлёк своего создателя в Город Потерянных Душ и связал бесконечными беседами на псевдо философские темы. Так что Экзюпери недоступен даже для самого Гомера.

— Сюжет завладел автором? — удивился Валера.

— Такое случается сплошь и рядом, — подтвердила девушка. — Нерон сжёг Рим, когда решил, что иначе у него не выходит правдоподобно описать это событие в своей трагедии.

Вот только мною завладевать некому, с горечью подумал Козорезов, ведь мой сюжет уже где-то там, в этой ненасытной утробе, или приближается к ней. И он бросил очень недобрый взгляд на гору, бывшую некогда Колыбелью сюжетов, а теперь, поглощавшую их.

— Да где же он? — не выдержала Муза.

— Может, его уже и нет, — грустно предположил Валера.

— Муза — это не сюжет! — парировала девушка. — Мы не выдумка. И как ты, верно, заметил, мы почти боги, а значит бессмертны!

— Тогда давай пойдём, поищем его.

— Сначала понаблюдаем.

Они с высоты своего расположения рассматривали то, что происходило вокруг.

Приближаясь к тёмным провалам, за которыми они исчезали, несчастные сюжеты теряли краски и становились сначала чёрно-белыми, а затем и вовсе прозрачными. Огромные монстры в образе Кинг-Конгов подгоняли отстающих здоровенными бамбуковыми палками. И никто не сопротивлялся. Даже полицейские с мигалками, которые так же теряли цвет, приближаясь к большим обезьянам, проявляли полное равнодушие к своей участи. Между тем, тумаки доставалось и самим стражам порядка, и их машинам.

Гориллы выполняли свою работу монотонно, и не проявляя ни малейших эмоций, от чего походили на какие-то огромные автоматические механизмы гораздо больше, чем на животных, либо их образы. Вероятнее всего, подумал Козорезов, это и были бездушные роботы, выполняющие заложенную в них программу устрашения. Поэтому их и не интересовал ни сам неподвижный космолёт, свалившийся откуда-то сверху, ни его команда.

— Жуть какая.

Валеру даже передёрнуло при мысли, что его гениальный сюжет вот также может сгинуть в ненасытной пасти неизвестного чудовища, подгоняемый немилосердными ударами. Или уже сгинул? Хотя Муз уверял, что обязательно это почувствовал бы. Вместе с разгоревшейся надеждой пришло, и непреодолимое желание немедленно начать что-то делать. Он не знал что, но какая разница! Сидеть, сложа руки, больше не оставалось сил.

Он громко хлопнул ладонью по корпусу космолёта, и принялся торопливо спускаться. Но девушка остановила его, крепко ухватив за полу халата.

— Постой, — крикнула она, — посмотри, там что-то происходит!

Валера остановился и посмотрел в сторону, куда указывала Муза.

На самом верху горы, пожирающей сюжеты, показался человек. Вот только теперь он совсем не походил ни на грека, ни на ковбоя. С его плеч мягкими складками стекала пурпурная мантия. Его голову украшал золотой венец. Его пальцы тяжелели от перстней с драгоценными камнями. На его груди покоилась тяжёлая золотая цепь.

— Кто это? — не сразу понял Козорезов.

— Я кажется поняла, — прошептала девушка.

— Что ты поняла? — спросил Козорезов.

— Сейчас увидишь, — сообщила Муза. — А скорее, услышишь.

Сам Козорезов пока понял только одно — Муз, его грек, оказался в опасности. Пожиратель захватил его, и теперь, нарядив римским цезарем, станет использовать.

— Но надо же что-то делать!

— Потерпи.

— Что ты знаешь такого, чего не знаю я?

— Смотри.

Глава 12

Король умер! Да здравствует король!

Преобразившийся неожиданным образом Муз, левой рукой поправил золотой венец, неумолимо сползавший ему на переносицу, а правую вытянул вперёд и вверх в традиционном римском приветствии.

— Аве, Избранный! — неожиданно громогласно пророкотал он, заглушая все прочие шумы. Затем откашлялся, и обратился к кому-то у себя за спиной: — Звук немного убавь, и убери эти наводки аидовы.

— Матерь Зевсова, — прошептала Муза.

— Какого хрена тут вообще сейчас происходит? — от чего-то тоже шёпотом возмутился Козорезов.

— Раз, раз, раз, — произнёс бывший грек, словно проверяя микрофон.

Звук действительно менялся, пока не стал вполне пригодным для восприятия. Хотя немного басов невидимый звукорежиссёр всё же оставил, наверное, для соответствия величественности момента.

— Раз, — повторил новоявленный император, — вот так хорошо.

Валера посмотрел на свою любимую. Девушка с глазами, распахнутыми раза в полтора шире естественного придела, взирала на вершину Колыбели. Из этого следовало, что подобная трансформация ковбоя оказалась для неё совершенно неожиданной.

И тут Он заговорил.

— Взгляни на наше величие, Автор! — прокричал бывший грек. — Теперь ты станешь единственным в мире!

— Не понял, — замотал головой Валера.

— Чего ты не понял, дуралей? — закричала Муза. — Он и есть Пожиратель!

Всё вдруг вокруг затряслось. Это хохотал Муз.

— Глупое имя! Хотя и эпатажное! — согласился тот. — Да убери ты басы! — закричал он на невидимого помощника.

— Да как ты мог? — возмутилась девушка. — Ты же муза! Мы созданы помогать созидать, а не разрушать!

— Не волнуйтесь, — усмехнулся Пожиратель, — ни один сюжет не пострадал. Я их не уничтожаю, а собираю для своего автора!

— Это он, оказывается, для тебя старается, — больно толкнув Валеру в плечо, сообщила девушка.

У Козорезова закружилась голова от переизбытка абсолютно нереальных событий, которые его мозг честно пытался перевести по курсу в реальные. Мало ему было оказаться в идеальном мире у Колыбели сюжетов, так теперь ещё одна его муза оказался зловещим Пожирателем, а вторая, пусть и бывшая, судя по всему, его же в этом и винила.

«Кругом виноватый», так это, кажется, называлось в литературе. Валера честно пытался вникнуть в ситуацию, но это действие никак у него не выходило.

— Великий Козорезов! — тем временем продолжал вещать Муз. — Звучит не так красиво, как Шекспир, но вполне сойдёт для наших целей. Про Шекспира она тебе уже рассказала?

— Что ты творишь, ковбой? — вопросила Муза. — В каком веке ты оставил свои мозги? Свой разум? Ты хочешь величия вопреки воли автора? Да ты с ума сошёл!

Бывший грек снова поправил венец, продолжавший предательски сползать ему то на уши, то на нос.

— От чего же вопреки? — делано удивился он. — Козорезов, разве ты не мечтал ещё утром встать в ряд бородатых классиков?

Девушка тревожно посмотрела на Валеру, но тот обречённо кивнул.

— Было такое.

Император ещё более воодушевился, наблюдая похвальную покорность в среде своих подданных.

— Теперь, когда я заберу все сюжеты всех авторов мира, мой писатель поднимется выше всех этих унылых бородачей! Ибо никто и строчки не сможет написать без нашего участия и внимательного контроля!

— С Шекспиром вы действовали также? — поинтересовалась Муза.

— Если честно, — почти обычным голосом произнёс бывший грек, — он меня и научил, как тырить сюжеты! Классный мужик был.

Что-то тут не так, подумал Валера. Хотя, тут всё не так! Голый писатель, завёрнутый в купальный халат, разговаривает с двумя абстракциями на фоне горы, пожирающей сюжеты и образы, а так же обезьян с дубинками.

— Мне кажется, — медленно произнёс он, — или тут дело не только в величии?

Император аж подпрыгнул от удовольствия, от чего золотой венец, помяв ему уши, сполз на шею, затормозив о плечи.

— Ты начинаешь вдохновляться, мой автор! — заявил он. — Правда, Шекспир додумался быстрее, но на то и меркантильный шестнадцатый век!

Вот так и едет крыша, решил Валера. Не стоило всё-таки пить столько «Бехеровки». Коварный оказался напиток. Прочих писателей глючит с коньяку на эльфов, гномов и разных там волкодавов. А его бредом оказались сразу две музы. Одна с сиськами, и вторая с золотым венцом на шее.

— Ты о чём? — девушка смотрела то на Козорезова, то на Пожирателя, поэтому было непонятно, к которому из них она обращается. — О чём Шекспир додумался?

— Бизнес, — вздохнул Валера, — чего ж непонятного. Он собирается торговать сюжетами. Продавать их прочим авторам.

В ответ Муза даже сказать ничего не смогла, только изумлённо охнула и как-то вся обмякла и осела.

— Поправочка, — изрёк бывший грек, — не я, а мы! В большей степени ты! — и вытянутым вперёд указательным пальцем он ткнул в сторону автора.

— Я-то тут, каким боком? — поинтересовался Валера.

— Что ты, как маленький, — Муз даже руками развёл. — В идеальном мире нет денег, да и не нужны они здесь. А вот в мире материальном на них всё и держится! Власть, благополучие, даже в некоторой степени здоровье! Имея такую монополию на сюжеты, которую я организую тебе здесь, там ты сможешь требовать с авторов любую цену! Ты станешь купаться в золоте… и ты, кстати, тоже, как его подружка, — хихикнул он, посмотрев на Музу. — Заметь, дорогая, насколько я выше нашей взаимной неприязни.

— С чего вдруг такая забота обо мне? — обретя, наконец, дар речи, поинтересовалась девушка.

Приторная улыбка растянула губы новоявленного императора, однако в следующее мгновение лицо его стало серьёзным, а взгляд даже строгим.

— Чисто деловой расчёт, — сообщил он, — моему автору будет гораздо комфортнее даже среди того великого комфорта, которым он станет окружён очень скоро, если ты продолжишь оставаться с ним. А то, что хорошо для автора, хорошо и для меня.

— Не понимаю, о чём таком хорошем для себя ты говоришь, — негромко, словно рассуждая сам с собой, произнёс Валера. — Только что сам же признал, что в твоём мире не к чему деньги и прочие материальные блага.

Обладатель пурпурной мантии вдруг, как показалось, стал выше ростом и, втянув живот и выпятив грудь торжественно изрёк:

— Величие, мой друг!

Затем, слегка повернув голову, проворчал:

— А вот сейчас басов и громкости надо было прибавить, дармоеды.

И секунду спустя уже с нужным эффектом пророкотал так, что ближайшие к Колыбели образы в ужасе попадали на колени, и даже гориллы от неожиданности выронили свои дубинки и пораскрывали рты:

— Величия жажду я! Величия и власти! И чем более велик мой автор в своём мире, тем в десять крат величественнее я здесь! — он сделал малозаметный жест рукой невидимому звукорежиссёру и добавил уже обычным голосом: — Кроме того, как уже заметила твоя дама, я, как муза великого автора, могу принимать телесный облик в материальном мире и наслаждаться там всеми его прелестями, — и он игриво подмигнул девушке.

Вот такие вот дела, подумал Козорезов, могли я предположить, что явившийся ко мне облезлый грек, на самом деле окажется будущим Наполеоном мира муз и сюжетов. И, главное, что теперь делать? Может и впрямь прав Гомер, и мне лучше остаться здесь тенью в Городе Затерянных Душ, чем разрушать собственный мир по воле маленького монстра?

— И не рассчитывай, — толи, прочитав, толи, просчитав его мысли, с гадкой ухмылкой посоветовал новоявленный император, — я не позволю твоим сомнениям и колебаниям, вызванным большей степенью похмельем, чем совестью, разрушить мои планы. Поверь, ты и сам согласишься с ними очень скоро. Уж я-то тебя хорошо изучил, прежде чем начинать эту игру. А этот гомеровский приют для неудачников мы уничтожим. Дабы кое у кого ненароком более не возникало глупых соблазнов.

Валера и Муза переглянулись. Перед ними теперь был вовсе не тот пусть и порою вредный, а чаще полный сарказма, но всё же друг. Теперь перед ними предстало нечто, потерявшее остатки разума. Вот так просто и бесповоротно уничтожить место, где пусть и тенями, но ещё обретались великие авторы со своими не менее великими сюжетами, нормальный, будь он хоть трижды император, просто не посмел бы.

И тут вдруг Козорезов заметил неожиданно появившийся блеск в глазах своей подруги. В них не просто затеплилась, а ярко засияла какая-то идея.

— Потяни время, — одними губами прошептала она, — я кажется, придумала.

Она ободряюще улыбнулась.

— Ладно, — произнёс громко писатель, обращаясь к начинающему проявлять признаки нетерпения бывшему греку, — я всё понимаю, ты старался для меня.

Его слова бальзамом на душу легли Пожирателю, и он сразу позабыл о зарождающихся подозрениях. Его лицо просияло, он утвердительно кивнул, от чего венец, водружённый было обратно на чело, съехал теперь на переносицу.

— Ты понял! Ты, наконец, это понял! — воскликнул он, не обращая внимания на конфуз. — Я же говорил, что знаю тебя.

Вытянутой рукой с поднятой вертикально ладонью, Козорезов остановил, начинающийся словесный поток. Муз замолчал.

— Тогда зачем ты мой-то сюжет утащил? Он же гениальный, ты сам говорил. Или это совсем не так? — в последнем вопросе Валера был абсолютно искренен.

— Гениальный. Гениальнейший! — Подтвердил Пожиратель.

Ласковое слово и кошке приятно. От удовольствия, полученного от услышанного, писатель чуть было не позабыл, в чём заключается сейчас его роль. Однако не сильный толчок в бок острым локотком девушки сразу вернул его в реальность.

— Значит, я и так стал бы известным и великим писателем, без всего этого, — он обвёл рукой вокруг, где по дорогам вновь продолжили свой путь в недра Колыбели сюжеты, а огромные обезьяны возобновили свою работу.

— Понимаешь ли, — принялся объяснять Муз, — отдельное гениальное произведение может, конечно, поставить своего автора со временем в один ряд с Великими. Правда, случается это, как правило, посмертно. Но богатым никогда не делает. А мы же хотим, чтобы ты стал Великим и богатым, а не Великим когда-то лет через пятьдесят. А сейчас продолжал бы ютиться в своей унылой хибаре, радуясь редкому случаю выпить что-нибудь дороже бюджетной водки.

Пожиратель понизил голос до громкого заговорщицкого шёпота:

— Кроме того, мы же хотим быть не ОДНИМ из многих Великих, а ЕДИНСТВЕННЫМ Величайшим!

Козорезов скосил взгляд на Музу. Едва заметным кивком девушка попросила его продолжать и дать ещё немного времени на обдумывание своей идеи.

— И ты украл мой сюжет, чтобы уговорить отправиться на поиски и показать мне всё это, — произнёс он.

— Разумеется! — воскликнул самозваный император. — А разве поверил бы ты мне на слово, не побывав в нашем мире? Да ты вспомни, как поначалу меня самого принял за глюк. — Он коротко хохотнул, совершенно не величественно потирая руки. — И потом, как понимать твоё «украл», — запоздало спохватился он, — это я его к тебе первоначально и привёл, а затем решил немного попридержать для наглядности.

— А также для того, чтобы я понял, от кого, собственно, зависит успех моего творчества, — усмехнулся Валера.

— Ну за чем ты так? — сделал вид, что обиделся Пожиратель. — Сюжет это ещё не произведение, и без таланта автора им никогда и не станет. Подкинь, к примеру, лишённому литературного дара человеку историю про чудака, которому однажды повезло в казино на рулетке выиграть целое состояние, а он всё его спустил на проститутку и снова стал нищим. А? В лучшем случае он станет рассказывать её, как байку друзьям под пивко. Но уж точно не напишет «Игрока».

— Ладно, без обид, — примирительным тоном произнёс Козорезов, заметив, как сигналит ему Муза, показывая, что готова поделиться своим планом, — я понял главное, что ты для моего же блага старался.

Бывший грек просто растаял от комплемента своего автора.

— Так ты согласен? — всё же спросил он.

— А какой дурак бы не согласился? — притворно удивился Валера. — Но ты помнишь то, что сам мне пообещал?

— Что именно?

— Муза остаётся со мной!

Пожиратель с облегчением вздохнул, ибо всё же ожидал какого-нибудь подвоха. А тут такая мелочь на фоне его грандиозных планов. Честно говоря, он был уверен, что она однажды просто надоест его автору и незаметно сама сойдёт со сцены. В любом случае, помешать она ему никак не была в состоянии.

— Зевс мой! — воскликнул он. — Разумеется!

— Ты слышала, любовь моя? Я устрою тебе рай на земле!

— Я тебя обожаю! — с этими словами девушка кинулась в объятия к писателю.

Они крепко обнялись, но с таки расчётом, чтобы её губы оказались почти прижатыми к его уху. Поглаживая его затылок и шею, она одновременно быстро зашептала:

— Мой Ланселот, ты же действительно хочешь победить дракона?

— Конечно хочу, — так же на ухо Музе прошептал Козорезов, продолжая одновременно страстно прижимать её к себе.

— Тогда есть один способ сделать это.

— Он недаром продемонстрировал нам свою силу, — засомневался писатель, — ты уверена, что он не предусмотрел все варианты сопротивления с нашей стороны?

Дабы избежать статичности сцены, девушка принялась осыпать лицо Валеры поцелуями, одновременно продолжая говорить.

— Он слишком самоуверен и самовлюблён, чтобы всерьёз бояться такого поворота. Иначе он бы не допустил меня сюда вместе с тобой.

Воображение Козорезова ярко нарисовало картину смертельной схватки двух муз. Нарисовало, правда, весьма оригинально, в виде знаменитого полотна Васнецова, изобразившего поединок Челубея с Пересветом. Только в роли ордынского война на коне восседал Пожиратель, а Пересветом оказалась Муза.

— Ты собираешься убить его?

Валера был так ошарашен этой мыслью, что внезапное изменение выражение его лица привлекло внимание новоиспечённого императора, и без того с возрастающей подозрительностью наблюдавшего за затянувшейся любовной идиллией.

— Эй, голубки, наворкуетесь ещё! — прокричал он с вершины Колыбели. — Пора и делами заняться.

Вовремя осознав свою, чуть не ставшую роковой для них обоих, ошибку, усилием воли писатель совладал со своим лицом. Натянув счастливую улыбку, и продолжая прижимать к себе Музу, он прокричал в сторону вершины:

— Просто она мне такое сейчас сообщила, что любой бы мужчина на моём месте обалдел бы от счастья!

— Даже так! — Пожиратель расхохотался. От его подозрений не осталось и следа. — Так это тебе, мой автор, дополнительный стимул в нашем деле!

Пальцами левой руки, чтобы было незаметно с холма, девушка больно ущипнула Козорезова за шею. Теперь приходилось торопиться.

— Слушай меня внимательно, отец-молодец, — быстро зашептала она, — я не могу его убить, да и не стала бы этого делать. Но я могу его заменить!

— На посту пожирателя? — удивился Валера. — А какой смысл? Станешь «хорошей» императрицей?

— На посту твоей музы!

— Моей музы?

— Если помнишь, я ей однажды уже была.

— И что тогда?

— Тогда он потеряет всю свою власть и величие! Муза не может быть великой сама по себе! Тебе это уже много раз объясняли.

— Я…, — растерялся писатель, — в том смысле, а это возможно?

— Да! И это единственный вариант его остановить!

— А как это сделать технически?

Высвободившись из объятий, девушка взяла руки своего любимого в свои. И глядя ему в глаза, тихо произнесла:

— Технически это так же просто, как принять религию. Трижды громко отрекись от него, затем трижды громко призови меня.

Она произнесла это с такой грустью, что Валера отчётливо почувствовал какой-то подвох в таком варианте. Недаром Муза так долго его обдумывала, пока он отвлекал Пожирателя милой дружеской беседой.

— Дьявол, как известно, в мелочах, — согласилась с его мыслями девушка. — Став снова твоей музой, я перестану быть той, кто я сейчас. Я вновь стану просто абстракцией.

— Нет! — слишком громко возразил Козорезов. — Не такой ценой.

— Эй, там, — снова, теперь уже не на шутку, всполошился Пожиратель, — что происходит? Хватит, наговорились.

— Да! — твёрдо произнесла Муза. — Поверь, мне тоже трудно это принять, но другого выхода просто нет.

Новоявленный император не слышал их, но интуитивно почувствовал опасность.

— Быстро, — скомандовал он гориллам, — взять их!

Две огромные обезьяны, оторвавшись от процесса проталкивания сюжетов и образов в тёмный зёв Колыбели, вразвалочку направились к влюблённой паре.

— Прошу, не тяни! — взмолилась девушка. — Иначе станет поздно.

— И я никогда больше тебя…, — растеряно бормотал Валера.

— Я всегда буду и останусь с тобой! Давай же!

Обезьянам оставалось сделать едва ли более полу дюжины шагов, когда Великий Козорезов, поднявшись во весь рост, грозно рявкнул на них:

— Стоять, животные!

Как ни странно, это подействовало. Обе гориллы застыли на месте.

Хотя, что тут странного, успел подумать Валера, ведь и сам грек говорил, что в связке автор-муза автор все же главнее.

— Слушай меня, Цезарь недоделанный, грек липовый, — заорал он почти во весь голос, оставляя небольшой запас мощности, дабы не сорвать связки в самый неподходящий момент, — я — автор отрекаюсь от тебя, муза!

Что-то прогрохотало там наверху. Это не был гром небесный. Последовавший за ним противный звук фонящего микрофона, позволил судить, что упал усилитель звука вместе со стерео колонками. А громкий стон — что упали они прямо на звукорежиссёра.

— Прекрати немедленно! — надрывался с вершины Муз. — Валера, ты что творишь? А! Это всё девка твоя! — без усилителей его голос на таком расстоянии не внушал абсолютно никакого почтения.

— Я — автор отрекаюсь от тебя, муза! — повторил Козорезов.

Гориллы синхронно подняли головы и посмотрели на хозяина, словно оценивая остатки его могущества. Хозяин же растерял всё наносное величие. Оно улетучилось вместе с пурпуром и венцом. Он уже более не бесновался и не угрожал. Он умолял:

— Валера, пожалуйста! Не прогоняй меня. Это же всё для тебя и ради тебя! — лебезил он. — Ну, если ты считаешь, что я ошибался, я всё исправлю. Сейчас же развернём сюжеты обратно и заживём, как прежде!

— Как прежде я тоже не хочу, — сообщил писатель.

— Только не бросай меня. Я же погибну без автора!

— Найдёшь себе какого-нибудь лопоухова конопатого графомана. Перекантуешься как-то, в общем.

Гориллы, раньше бывшего начальника осознавшие, что всё кончено и ловить здесь более нечего, развернулись и неторопливо вразвалочку направились прочь. Сюжеты на всех дорогах напротив прекратили движение и остановились в ожидании.

— Я — автор отрекаюсь от тебя, муза! — в третий раз объявил Козорезов.

Голоса бывшего Муза стало не слышно, хотя его губы по-прежнему шевелились, а руки в немой мольбе тянулись к писателю. Его фигура вдруг потеряла свой объём и сделалась плоской, как рисунок на карте, затем потеряла краски, став чёрно-белой, потускнела, стала прозрачной и, наконец, окончательно исчезла.

Тяжело вздохнув, Козорезов опустился на песок. Он вдруг почувствовал себя таким опустошённым, таким уставшим, словно целый день толкал в гору огромный камень, который теперь с грохотом унёсся обратно к подножию горы.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, — услышал он голос девушки. — Эта пустота от того, что ты только что лишился своего симбионта. Это, как лишиться части себя.

Он только молча кивнул. Сильно хотелось разрыдаться, невзирая на все предрассудки о том, что «мужчины не плачут».

— Я заполню эту пустоту, — ласковым голосом произнесла она, — через минуту тебе станет легче, а через две ты вновь будешь бодр и полон сил.

Снова молча кивнув, Валера нежно взял девушку за руки, и последний раз посмотрел в её глаза.

— Просто трижды призови меня, — грустно улыбнулась она.

Эпилог

Разбудил Козорезова некий монотонно повторяющийся стук, словно мимо шла строго в ногу рота солдат. Он, было, решил поначалу, что это стучит в висках после вчерашнего и, не открывая глаз, сжал виски пальцами. Однако это не помогло, а сделало только хуже. Стук не исчез, зато к нему добавился металлический лязг.

Вот что значит перебрать импортной Бехеровки, подумал Валера. Ничего похожего на такое похмелье у него не случалось ни с водки, ни даже с портвейна. По крайней мере, уж точно обходилось без этого лязга, словно кто-то в такт ударам встряхивал связкой металлических пластин.

Надо встать, решил он, и ожидая неминуемого всплеска головной боли, резко сел на диване и открыл глаза.

Боли, как ни странно, не последовало, но сейчас бы он её, в любом случае, просто не заметил бы. Ибо то, что происходило в комнате, отдавало приступом «белой горячки» только на писательский манер. Профессиональной, так сказать.

Появляясь из стены рядом с окном, и исчезая за дверью в коридор, колонной по двое, при полном вооружении маршировали римские легионеры. А прямо рядом с диваном стоял центурион со знакомым бронзовым лицом.

Спорить с «белочкой» занятие бесполезное и даже вредное, её просто надо пережить. А ещё лучше ей немного подыграть, решил «больной», дабы не свихнуться окончательно.

— Все дороги ведут в Рим, не так ли? — обратился он к центуриону.

— Как и все дороги исходят из него! — полным ощущения собственной важности и значимости голосом ответил тот.

Валера со стоном повалился обратно на диван. Хотя стонать причины не было никакой. Не считая галлюцинаций, чувствовал он себя в целом вполне неплохо.

А мимо всё маршировали римские солдаты. Последним, соблюдая некоторую дистанцию, неожиданно бодрым шагом протопал полуголый гладиатор. На ходу он помахал Козорезову рукой и подмигнул, как старому знакомому.

Лишь только гладиатор исчез за дверью, как всё закончилось. Валера вновь одиноко лежал на смятой простыне, положив голову на скомканную подушку в комнате с разбросанными по полу бумагами, бутылками и носками.

И вдруг, как вспышка сверхновой во мраке космоса, он вспомнил. Вспомнил, от чего так вчера набрался.

Начинал он для тонуса, ну и попробовать эту треклятую Бехеровку. Только чешский целебный ликер произвёл на его разум неожиданное действие. Ему явился новый сюжет. Явился во всей своей гениальности, со всеми подробностями! Оставалось только прояснить некоторые мелкие детали, и можно было садиться за ноутбук, и просто перенести всё на экран.

С чего он решил для прояснения деталей добавить в кровь ещё алкоголя, теперь ему и самому было не очень понятно. Бехеровка, в итоге, свалила его раньше, чем он успел напечатать хоть строчку. И вот теперь он уже не мог вспомнить не только деталей, но и самого сюжета, своего, без сомнения, гениального романа.

Резко сев, Валера подтащил поближе журнальный столик со стоящим на нём ноутом, и нажал кнопку «пуск». Может хоть какие-то наброски, хоть пара фраз, были напечатаны? Но нет. Экран оказался девственно чист.

Козорезов уже почти познал отчаянье, когда из злощастного коридора послышался звук, поворачивающегося ключа в замке входной двери. И вместе с этим звуком горной лавиной на него обрушились воспоминания.

Он вспомнил всё: и пропажу своего сюжета, и центуриона этого меднорожего, и погоню по пустыни идеального мира в сопровождении подлого грека и Музы… И то, как он простился с ней у подножия Колыбели.

А в коридоре, между тем, уже слышался цокот, словно там легко переступала копытцами по паркету быстроногая газель.

— Не может быть, — прошептал он, не в силах даже подняться на встречу той, что посетила его убогое жилище.

— Сам же мне ключи дал. Забыл? — она надула губки в притворной обиде. И осмотревшись добавила:

— Ну и бардак у тебя, Козорезов.

— Да я тут вот… — пролепетал тот. — Хотел было…

— Да, и кстати, твой сюжет прибудет с минуты на минуту, — сообщила она. — Я дала образам немного передохнуть, а то их совсем загоняли туда-обратно носиться. Что-то не так, любимый?

— Но ты же снова стала абстракцией! Там, когда я трижды призвал тебя!

— Я стала музой великого писателя! — гордо объявила девушка. — А ты, разумеется, пропустил мимо ушей, когда тебе объясняли свойства таких муз. Как ты способен посещать мой мир, так и я могу сколь угодно долго находиться в твоём, в том облике, который ты сам мне предашь. — Она улыбнулась. — А судя по твоему ошарашенному виду, твои вкусы в отношении женской красоты с нашей последней встречи совсем не изменились!

Content

Леонид Зайцев
Пожиратель сюжетов

Глава 1 Муза

Глава 2 Надо что-то делать. Кое что о морфологии абстракции

Глава 3 Без женщины никуда

Глава 4 На пыльных тропинках далёких миров

Глава 5 Ускорение

Глава 6 Новое препятствие

Глава 7 Миражи

Глава 8 Город Затерянных Душ

Глава 9 Тени исторических фантазий

Глава 10 Цель — Колыбель

Глава 11 Давай познакомимся

Глава 12 Король умер! Да здравствует король!

Эпилог